/ Language: Русский / Genre:sf

Пленники замкнутой бесконечности

Владимир Царицын

Действие романа происходит в изолированном мирке, ограждённом от остальной части планеты невидимым и непреодолимым барьером. Вся территория замкнутого мира — долина, окруженная кольцом гор.

Население этого мира, образованного пятьсот лет назад в результате неудачного пространственного эксперимента, разделено на два класса. Люди, имеющие существенные изъяны внешности, живут в деревнях и посёлках, расположенных в долине и занимаются сельским хозяйством и промыслами. Боги — статные красавцы — обитают в горном дворце, именуемом Раем, и ведут праздный образ жизни. В руках Богов находится оружие, при помощи которого они держат людей в повиновении (методика программирования человеческой внешности) и приборы, стабилизирующие произведённые коррекции.

В результате сбоя программы коррекции внешности на свет появляется человек с минимальными уродствами — горбун Айгур. Прожив в замкнутом мирке четверть века, он решает пройти невидимый барьер и проложить дорогу во внешний мир. Много испытаний выпадет на его долю — боль и страдания, бои и преодоление всяческих преград, потери близких и дорогих людей. Но цели своей Айгур в конце концов достигнет.


Владимир Царицын

Пленники замкнутой бесконечности

Часть I Люди и Боги

Двадцать пять лет назад

Дорога к Вратам Рая была вымощена большими плоскими валунами, добытыми в каменоломне. При строительстве, которое велось много лет назад — так давно, что никто уже не помнил, когда оно началось и когда закончилось — использовались только крупные камни любой формы. Друг к другу валуны плотно не подгонялись, пространства между ними заполнялись землёй и песком. Со временем земля вымылась дождями, а песок осел, и повозку сильно встряхивало, когда колеса проваливались в межвалунные щели. Егория стискивала зубы, чтобы не закричать от боли, и придерживала руками огромный живот. Один раз она не удержалась, и тихо охнула. Совсем тихо, но верховой Бог — его резвому вороному скакуну ужасно наскучило плестись рядом с неторопливо вышагивающими буйволами, он рвался вперед, и седоку приходилось постоянно охлаждать его пыл резким рывком уздечки, — скрипнув седлом, оглянулся и смерил роженицу строгим неприязненным взглядом. Егория сжалась в комок и, закрыв глаза, стала мысленно говорить слова молитвы:

«Боги милостивые и всемогущие, уповаю на Вас!

Помогите мне, грешной, превозмочь муки мои, телесные и духовные. Поглядите в глаза мои — в них нет ничего, кроме почитания и любви к Вам. Боги всеведающие и прозорливые, возьмите душу мою и узрите — верую. Сжальтесь над рабой Вашей страждущей. Избавьте от боли и страха, силы даруйте. До конца дней своих Вам служить буду, и чаду, что во чреве моём, наказ дам, чтоб любил и почитал Вас, как я всегда почитала и любила искренне. Будет и он, сынок мой или доченька, рабом Вашим.

Пусть сияет над долиной во веки веков, Чудо Ваше, Чудо Богов! Верую и в преданности клянусь!».

Все людские молитвы начинались и заканчивались одинаково, остальные слова придумывались теми, кто эту молитву произносил, установленного порядка не было. Слова могли быть любыми, любыми могли быть и просьбы молящихся. Разрешалось просить здоровья и сил, хорошей погоды и богатого урожая, благополучия, сытости и удачи. Нельзя было только просить красоту, красота — удел Богов.

Вдоль дороги росли яблони и абрикосовые деревья. Красные, жёлтые и нежно-оранжевые плоды, освещённые яркими лучами Чуда Богов, казались яркими разноцветными фонариками. В детстве Егория не единожды видела разноцветные фонарики. Ими был украшен цирковой шатер. Отец брал Егорию с собой на ярмарки, и там был цирк.

Егория вспомнила о цирке…

В те времена, когда она была маленькой, в долине проходили ярмарки. Они устраивались каждый год, в конце второго сезона, после сбора урожая, перед началом зимы. И на каждой такой ярмарке обязательно разбивался шатёр цирка. В цирке показывали представления с лошадями, скоморохами и силачами. Лошади были красивыми и сильными, а скоморохи смешными. Они приделывали к лицам красные носы и размалёвывали губы. Сначала скоморохи хохотали и дурачились, громко говорили всякую ерунду, а потом принимались плакать, из глаз брызгали длинные струи слез. Скоморохи ревели, а всем было весело. И всё-таки больше всего маленькой Егории нравились лошади. Они бегали по арене кругами — с седоками и просто так, — фыркали, били копытами и косили на девочку огромными и жутко умными глазами. Однажды случился лошадиный мор, и почти все лошади умерли, в долине не осталось ни одной, только у Богов, в Райских конюшнях, они выжили… Скоморохов Боги вскоре почему-то запретили, а силачи — что на них смотреть? В каждой деревне был свой кузнец, а все кузнецы — силачи. Посмотреть, как кузнецы поднимают и переворачивают повозки, чтобы снять или заменить колёса, можно и бесплатно, да и идти далеко не надо. Поэтому народ в цирк ходить перестал. А потом и ярмарки запретили…

Дорога подходила к концу. Голубые горы, видевшиеся из долины ярко-синей полоской на горизонте, медленно надвигались, росли по мере приближения повозки, тянулись к небесам и, вскоре, превратились в сплошную неприступную стену — серую и угрюмую. Буйволы, почуяв близкий отдых и корм, пошли шибче. Бог, сопровождающий повозку, пришпорил вороного и поскакал вперёд. Его ярко-алый плащ и такого же цвета плюмаж на шлеме развевался на ветру.

Фруктовые деревья кончились, уступив место крепким приземистым домам и хозяйственным постройкам слуг божьих. По дворам бродили сытые куры и утки, хозяев видно не было.

Егория никогда не видела слуг божьих, она впервые оказалась вблизи Врат Рая. В деревне говорили, что Боги берут в услужение только самых уродливых людей, чтобы те, своим видом, ещё больше подчёркивали их божественную красоту.

А еще говорили, что чем уродливее человек, тем он преданнее Богам…

Буйволы остановились почти у самых Врат. Возница спрыгнул и, не оборачиваясь, зашагал к дому, с крыльца которого спускалось двое людей.

«Вот они, слуги божьи», — подумала Егория и украдкой бросила на них любопытный взгляд.

Обычные люди. Ничего удивительного в их облике женщина не заметила — слуги божьи оказались ничуть не уродливее жителей её родной деревни. Один — вислоухий с большим и толстым, как переросшая картошка, носом. У другого, наоборот, носа почти не было — небольшой бугорок над ноздрями. Большеносый выделялся копной ярко-рыжих волос, безносый, напротив, был совершенно лыс — то ли брился наголо, то ли был таким от рождения. Зато брови у него были густыми, они напоминали оттенком клочки прелого сена.

— Снова брюхатую привёз? — спросил у возницы лысый.

— Кого наместник прикажет, того и привожу, — ответил возница и вздохнул: — Такая у меня работа.

— Третью за этот месяц, — проворчал вислоухий.

Голос у него был глухой, и говорил он невнятно, наверное, ему мешал говорить нос.

— В долине три деревни, — сообщил возница всем известный факт. — С каждой деревни по одной роженице. Вот такая… — возница задумался, почесал затылок, вспоминая услышанное когда-то слово, — статистика.

Из калитки, расположенной слева от Врат Рая, вышел пожилой Бог в белой атласной мантии, без шлема. Его седые волосы красивыми локонами спускались на прямые плечи. Увидев Бога, возница и слуги божьи замолчали и склонили головы в почтительном поклоне. Бог приблизился к повозке и жестом приказал Егории спуститься на землю. Егория, кряхтя и охая, стала выбираться из повозки. Когда она уже почти спустилась, резкая боль внизу живота вырвала из её груди крик. По ногам потекла липкая жидкость, Егория испугалась. Она ухватилась за край повозки, чтобы не упасть, и заплакала.

— Раньше не мог привезти? — услышала она злой упрёк Бога, направленный, по-видимому, вознице, и сквозь слёзы увидела, как тот втянул голову в плечи и закрыл глаза от страха. — А если бы она в дороге родила?

Возница попытался что-то ответить, но не смог, только беззвучно пошлепал губами. Но Бог уже отвернулся и от возницы и от оторопевших слуг божьих. Достав из складок мантии какую-то чёрную продолговатую вещицу, он приложил её к щеке и тихо произнёс:

— Быстро готовьте всё для экстренных родов. Ледия на месте? Это хорошо. Буду с женщиной в родильном блоке через пять минут. Настраивайте аппаратуру.

Потом внимательно посмотрел на Егорию, снова сунул руку в складку мантии, извлёк пузырёк с белыми пилюлями и, отвинтив крышку, выкатил одну на ладонь.

— Проглоти.

Женщина послушно сунула пилюлю в рот, но проглотить не смогла — во рту было совершенно сухо. Егория с грустью взглянула на повозку, в которой где-то под соломой лежала глиняная бутыль с водой, но не решилась лезть за ней. С усилием протолкнула пилюлю внутрь. Она оказалось ужасно горькой.

Седовласый Бог кивнул Егории, приказывая следовать за ним, и направился к калитке в Рай, из которой вышел. Егория, шмыгая носом и придерживая живот, переваливаясь как утка, поспешила за ним. Ей было страшно, очень страшно, её, буквально, колотило от страха перед неведомым — роды у женщины были первыми.

«Ничего страшного, — говорили ей более опытные соседки. — Не ты первая. Всё будет хорошо. Рожать — не больно. Уснёшь, и будешь спать, как убитая. А когда проснешься, тебе принесут твоего ребёночка».

«Я не боли боюсь», — возражала она.

«А чего?»

«За него боюсь, за ребёночка. Вдруг он больным родится? Или…мёртвым?»

«Не бойся этого. Всё хорошо будет, — успокаивали Егорию соседки. — Боги этого не допустят. На то они и Боги».

«А у Бьяны? У неё ведь ребёнок умер при родах», — возражала Егория.

«Бьяна — беспутная была. Во грехе жила с мужиком своим. И родить хотела не по-людски, как сука какая, без божьего участия. Вот, Боги и покарали за это. А потом и мужика её… А ты — женщина праведная, богобоязненная. И со Званом живёшь по закону. Сам Брюс запись в книге делал. И на свадьбе твоей был. А Брюс не просто посыльный. Он на следующий срок наместником Богов станет. Так его брат говорил».

Егория ковыляла за Богом и твердила про себя: «Не бойся. Всё будет хорошо. Боги всё сделают, как нужно. На то они и Боги…»

Великолепие, которое предстало перед взором изумленной Егории, когда она, вслед за Богом, вошла в Рай, казалось сном. Да, нет, пожалуй, и во сне такого не увидишь: все вокруг — и стены, и высокие сводчатые потолки, сверкали золотом. Свет лился из хрустальных шаров, подвешенных к потолку. Такие же шары были установлены на высоких витых столбах. Пол из полированного чёрного вулканического стекла был похож на зеркало. В нём отражался потолок и светящиеся хрустальные шары. Казалось, что свет идёт не только сверху, но и снизу.

Бог стоял в стороне, в нескольких метрах от Егории, повернувшись к ней спиной. Скрестив руки на груди, он смотрел в конец зала, туда, где чернел в стене полуовальный ход. Из него, как два солнечных луча, выбегали и пересекали зал две металлические колеи. До слуха Егории донёсся мерный рокот и, через мгновение, в зал въехала блестящая яйцевидная повозка, она двигалась по металлическим колеям-лучикам. Повозка остановилась и, тут же, открылась дверь в её боку. Бог поманил Егорию пальцем и сам первым вошёл в повозку.

Внутри стоял ряд кресел. Егория села на одно из них, и повозка тронулась. Егорию вжало в кресло. Она зажмурилась и стала мысленно произносить слова молитвы во славу Богов.

Запищал сигнал вызова. Ледия щёлкнула тумблером, и на экране появилось лицо Главного Акушера.

— Здравствуй Хенр, — улыбнулась Ледия, приветствуя седовласого акушера. — Что, экстренные роды?

— Здравствуй, девочка. Я дал роженице таблетку, но времени, всё равно, мало, надо поторопиться.

Ледия заметила, что Хенр, как и все остальные мужчины Рая, глядит не в глаза, а в вырез её туники. К таким взглядам она уже давно привыкла, с тех пор, как груди доросли до опредёленного размера, а случилось это лет, этак, шесть-семь назад. Ледия была ещё совсем девчонкой, а формы её соблазнительного тела уже тогда заставляли мужчин умолкать, когда она проходила мимо, останавливаться и провожать малолетнюю прелестницу жгучими плотоядными взглядами. Эти взгляды Леди нравились тогда и ничуть не меньше нравятся сейчас.

— А я всегда готова, — кокетливо проворковала Ледия и подмигнула.

— Значит, работаем, — хрипло выдавил Хенр, едва не подавившись слюной.

Ледия улыбнулась в ответ и выключила экран. «Вот, козёл старый, — подумала она о Хенре. — Наверное, уже не может ничего, а туда же… пялится. Хотя… не такой уж он и старый, года на три старше Гудзора. Они, ведь, с ним друзья всю жизнь».

Ледия занесла руки над клавиатурой компьютера и задумалась. За три с половиной года работы в родильном блоке, в отделе ввода первичных искажений, Ледия достигла немалых успехов. И дело было не только в быстром освоении техники и методике составления программ. Ледия обладала талантом в программировании будущих уродств. Новорождённые, появившиеся на свет при её участии, были не просто уродливы, они были ужасны. Глядя на этих монстров, восторгались все. И хвалили Ледию, а она упивалась гордостью за свою работу и, в следующий раз, придумывала что-то, не менее оригинальное.

«С чего начать?.. — задумалась коварная красотка, склонив голову набок и глядя на экран, на котором контурно светилось изображение человеческого тела — начальная матрица. — Давненько я горбатых не делала».

Трель по клавишам компьютерной клавиатуры, и шикарный горб новорожденному обеспечен.

Дверь в комнату, где она сидела, как, впрочем, все двери в Раю, отворялась бесшумно, но легкий ток воздуха, более прохладного, чем внутри помещения, поведал о том, что к ней кто-то вошёл. Вошедший молчал, но Ледия кожей полуобнаженной спины почувствовала— это Лей. Она оглянулась и, лукаво улыбнувшись, проворковала:

— Я работаю, не видишь? К тому же, Гудзор уже вернулся. Он может заглянуть. Лучше будет, если мы встретимся ночью, когда он уснёт. Как всегда…

— Я до ночи не доживу. — Лей стоял, опершись плечом о дверной косяк и, хитро улыбаясь, смотрел на Ледию.

Когда он так улыбался, любая женщина Рая, даже самая верная и преданная жена, не могла ему отказать. Любая, но не Ледия. Она позволяла любить себя, восхищаться собой, прикасаться к себе, только тогда, когда она сама этого хотела. Они с Леем стоили друг друга. Но именно сегодня она ждала его. Ждала давно, с самого утра. Гудзор уехал в долину, а Лей, как назло, не появлялся. Запропастился куда-то. Сволочь, наверное, тискал какую-нибудь малолетку в одном из тёмных уголков Рая. Ничего, малолеток у Лея всегда был целый гарем, а она, Ледия, одна. И она знала, что ни одна женщина Рая не соперница ей. С ними он просто развлекался, а её любил.

Лей подошёл к Леди, она позволила ему поцеловать себя в шею. Потом пылкий любовник стал покрывать поцелуями её плечи и грудь, раздвигая складки белоснежной туники.

Ледия оттолкнула его.

— Я сказала: ночью. Сейчас мне нужно закончить работу.

Лей обошёл кресло сзади и, приподняв её рыжие кудри, поцеловал в то место, где волосы начинали расти. Это был запрещённый приём. Ледия вздрогнула. Горячая волна желания пробежала по телу от того места, где Лей прикоснулся губами, и растеклась по животу и ягодицам. Она не сопротивлялась, когда Лей расстегнул жемчужную заколку на плече и обхватил руками её роскошные упругие груди с напрягшимися вмиг сосками. Ледия откинула голову назад и зарыла глаза. Думать о том, что в любую минуту может открыться дверь и в комнату зайдет ревнивый супруг, не хотелось. Лей крутанул вертящееся кресло и упал перед полуобнаженной женщиной на колени.

Звякнули латы вошедшего Гудзора. Ледия открыла глаза, в них не было испуга, только досада, что им с Леем помешали.

Мужественное лицо мужчины было искажено гримасой ненависти.

— Лучше мне стать отшельником, чем оставаться рогоносцем, — сказал он, вынимая из ножен меч.

Лей вскочил с колен и закрыл любовницу собой. Меча у него не было — зачем оружие, если идёшь к прекрасной даме?..

— Может, поговорим по-мужски? — сказал он, пытаясь изобразить на своём лице улыбку.

— Нам не о чем разговаривать. Я просто убью тебя, и всё, — Гудзор поднял меч, и Лей понял, что сказанные мужем Ледии слова — не пустая угроза. Он заворожённо смотрел на сверкающую сталь.

Только поднял левую руку вверх, прикрывая голову от удара. Клинок Гудзора рассёк воздух и отрубил поднятую руку. Еще один взмах меча, и Лей, с окровавленным лицом, упал у ног Гудзора. Настал черёд неверной жены.

Ледия с каким-то странным изумлением глядела на упавшего у её ног любовника, потом подняла глаза на мужа и поняла, что сейчас умрёт. Она истошно завизжала, но удар меча оборвал её визг. Алая горячая кровь струей брызнула на лицо Гудзора. Рыжекудрая голова покатилась по полу, в мёртвых глазах застыл ужас.

Гудзор с брезгливым выражением лица столкнул с кресла обезглавленное тело жены и сел. На пульте мигала лампочка, на мониторе компьютера светилось окошко с предложением запустить программу. Гудзор машинально нажал клавишу запуска. Он сидел в кресле, держал в руке меч и тупо смотрел, как по глубокому кровостоку кованого клинка медленно и тягуче стекает кровь, скапливается на острие и крупными каплями срывается на каменный пол. Гудзор ни о чём не думал, просто наблюдал, думать было лень.

Раздался сигнал вызова из операционной. Гудзор щелкнул тумблером: это был Хенр.

— Мальчик, — сообщил Главный Акушер и осёкся, уставившись на лоб своего друга. — Гудзор? Это что — кровь? Ты ранен?.. А где Ледия?

Гудзор разжал пальцы, выронив меч, провел рукой по лбу и посмотрел на ладонь, она была в крови.

— Я её убил, — устало ответил Гудзор. — И этого… красавчика тоже. Давно надо было это сделать…

— Что ты натворил, Гудзор! — воскликнул Хенр.

Гудзор отключил видеофон.

Глава I. Кузнец

Айгур сидел на берегу Йяки на сером шероховатом валуне, облепленном, у самого уреза воды, бурым водяным мхом. Тонкие пряди мха лениво змеились в прозрачной воде, крохотные мальки прятались в их извивах от крупной рыбы.

Захотелось пить. Айгур встал на четвереньки и склонился к воде. В водяной глади, как в зеркале, отразилось его красивое лицо: высокий лоб с падающим на него русым чубом, прямой нос, волевой подбородок, внимательные, немного грустные, глаза. Если бы не огромный горб на спине, человека можно было принять за Бога.

Он сделал глоток, вода была холодной и сладковатой, ничуть не хуже колодезной. Концентрические круги на воде исказили черты лица, сделали Айгура похожим на обычных людей — брови подскочили вверх и изогнулись, нос тоже искривился, подбородок натыкался на нос.

Если бы он был таким, каким сейчас отражала его вода Йяки, жизнь, несомненно, сложилась бы иначе. Скорей всего, у него была бы уже семья — Айгуру исполнилось двадцать пять лет, а в таком возрасте все в деревне обзаводились женами и детьми. Мама сейчас была бы жива, и отец жил бы с ними. Его дом не стоял бы на краю деревни рядом с кузницей, как теперь. Он, Айгур, был бы полноправным членом деревенской общины, выступал бы на общих сходках. Возможно, к его словам прислушивались бы односельчане. Да, неплохо сложилась бы его жизнь, имей он хоть одно из уродств, нарисованных всколыхнувшейся водой.

Но вода успокоилась, и Айгур вновь увидел свое красивое лицо — лицо Бога…

Он часто вспомнил эти мамины слова, вспомнил их и сейчас: «Это всё Боги! Они наградили меня за мою любовь к ним. За мою преданность и за веру. Они дали тебе частичку своей красоты. Эта красота всем нам принесёт счастье». Видя счастливое лицо мамы, мальчик радовался вместе с ней и верил её словам…

Мама, мама, как ты ошибалась. Вместо счастья, о котором ты мечтала, красота моего лица принесла горе и унесла твою жизнь.

Айгур ударил кулаком в свое отражение, разбив его на мелкие кривые куски, которые притягивались друг к другу, сливались, образуя нечто уродливое и бесформенное.

— Лучше бы я был таким, — вслух сказал он.

Вдруг Айгур услышал звук шагов по прибрежной гальке, у себя за спиной, и обернулся. В нескольких шагах от камня, на котором он сидел, стояла девушка. В руках она держала большую корзину с мокрым бельём. Корзина была тяжёлой, а девушка милой. У неё были большие, широко открытые глаза с длинными ресницами, маленький вздёрнутый носик и румяные щёчки с ямочками. Подбородка у незнакомки практически не было, что придавало лицу удивлённо-обиженное выражение. Вздёрнутость носика ещё более усиливала впечатление. Одета девушка была как все деревенские незамужние женщины — в длинное и широкое холщовое платье без пояса. На голове — платок, завязанный узлом на затылке.

Девушка глядела на Айгура. Глядела смело, не отводя глаз, как это делали все, кто встречался с ним, с отверженным. И это было очень странно.

— Я занял твоё место? — спросил парень.

— Я всегда полощу здесь бельё, — ответила девушка извиняющимся тоном. — Очень удобный камень.

— Я тоже часто бываю здесь. Иногда тоже полощу бельё, иногда просто так — сижу, думаю. Но почему-то раньше мы не встречались. Странно…

— Ничего странного. Мы с дедом недавно сюда переехали, месяц назад. Мы все жили там, — девушка смешно и неуклюже махнула свободной рукой в сторону, куда текла Йяка, другой рукой она прижимала к боку тяжёлую корзину, — в другой деревне.

— Кто все? — спросил Айгур.

— Все: мама, папа, дедушка, бабуля. Дед родом из этой деревни. Когда мама, папа и бабушка умерли, мы с дедом вернулись на его родину.

— Умерли?.. Прости, а почему они умерли? Заболели?

— Нет, не болели. Ты же знаешь, Боги хранят нас от болезней. Они погибли, когда загорелся наш дом. В него ударила молния, и он вспыхнул, как сухое сено. А мы с дедом спаслись.

— Как же вам это удалось? — удивился Айгур.

— Гай выл на дворе, я выбежала его успокоить, а дед следом, чтобы увести меня в дом — гроза была сильная… Тогда все это и произошло. Молния ударила, и дом вспыхнул. Дед пытался спасти кого-нибудь, но он даже не смог подойти к дому, такой был жар.

— Гай — это пёс, — догадался Айгур. — Выходит, это он спас тебя и твоего деда.

— Выходит… — согласилась девушка и замолчала.

— Тебе, наверное, нужно выполнить свою работу, — сказал Айгур, спрыгивая с камня, — а я отвлекаю тебя своими дурацкими вопросами.

— Да, уже поздно, — согласилась девушка. — Второе солнце скоро начнёт садиться.

Она поставила корзину на камень и достала скрученную простыню.

— А я знаю, как тебя зовут, — вдруг сказала она. — Тебя зовут Айгур. Ты кузнец. А живёшь там, — девушка указала на западный край деревни, — около кузницы.

— Меня все знают, — невесело усмехнулся горбун.

Взгляд незнакомки сделался грустным и нежным. На Айгура так никто и никогда не смотрел, никто, кроме мамы. На него обычно старались не смотреть вообще, а если и смотрели, то во взглядах людей Айгур замечал страх, или брезгливость, или неприязнь.

— А меня зовут Лиэна, — представилась девушка, не дожидаясь, когда её именем поинтересуется кузнец.

— Лиэна, — повторил молодой человек нараспев. — Красивое имя. Ну, вот и познакомились… — помолчав, и отчего-то смутившись, засобирался: — Пойду, наверное… — и вдруг спохватился: — А может, я тебе помогу? Вдвоём-то, оно, в два раза быстрее будет.

— Да, нет, ты лучше иди, — ответила Лиэна. — Я сама. Мне дед не велит, чтобы за меня кто-то мою работу делал. Он говорит: женскую работу должна делать женщина. Если женщина не будет делать, то, что ей положено, она станет ленивой и её никто замуж не возьмёт.

— Строгий у тебя дед, — улыбнулся Айгур.

Лиэна внимательно посмотрела на горбуна и тоже улыбнулась.

— Иди, — сказала она. — Правда, уже поздно.

— До свиданья, Лиэна…

— До свиданья, Айгур. В следующий раз увидимся — поболтаем.

Айгур согласно кивнул и, повернувшись, двинулся к своей хижине.

Первое солнце уже давно растворилось в западной части небосвода, окрасив его в бледно-пурпурный цвет. Горы, казавшиеся издали неровной тёмно-синей полоской, стали почти чёрными. Второе солнце, заканчивая своё дневное путешествие с востока долины до её западного края, уже приобрело форму растянутого по горизонтали овала, стало рыхлым и зыбким, и, вот-вот должно было превратиться в световое облако.

По мере угасания второго естественного светила, более ярким становилось третье, созданное богами, солнце, иди Чудо Богов, как называли его жители долины. Днём оно было почти незаметно — маленькая красная точка, ночью Чудо Богов становилось ярче, набирая силу. Из красной точки превращалось в яркую звезду — единственную на чёрном небе, — освещая долину белым неживым светом.

Сейчас Чудо Богов светило в левое плечо кузнеца, отбрасывая на север длинную уродливую тень.

Айгур удалился от камня всего на каких-нибудь двадцать шагов, как вдруг услышал за спиной вскрик, а за ним — громкий всплеск. Он оглянулся: девушки на камне не было, там одиноко стояла корзина с бельём. Ниже по течению из воды на мгновение показалась голова, повязанная платком, и тут же исчезла.

Кузнец бросился к берегу, на ходу скидывая суконную куртку и тяжёлые сапоги из буйволовой кожи. Подбежав, он, не раздумывая, нырнул туда, где, по его мнению, должна была находиться утопающая — немного ниже того места, где он видел её голову. Под водой было темно, но Айгур сразу увидел силуэт девушки; её волокло течением по дну, по скользким, покрытым чёрными пятнами подводного мха, камням. Айгур настиг Лиэну, обхватил за талию и двумя мощными гребками всплыл на поверхность.

Когда он выбрался на берег и положил девушку на траву, та была без сознания. Айгур разорвал платье на ее груди и приложил ухо к сердцу: оно слабо билось. Айгур принялся делать искусственное дыхание. Его старания увенчались успехом — Лиэна закашлялась, изо рта хлынула речная вода.

— Кто ты? Где я? — спрашивала Лиэна, давясь кашлем.

Она испуганно глядела на своего спасителя и комкала на груди разорванное платье.

— Я Айгур, — напомнил он ей свое имя. — Ты упала в воду, и чуть не утонула.

— Это ты вытащил меня?

— Нет, водяной, — пошутил кузнец.

— Водяной? — Она глядела на него недоверчиво, потом догадалась, что парень шутит, сказала тихо:

— Спасибо… — и схватилась рукой за голову, сморщившись от боли.

— Что, болит? — обеспокоился Айгур.

— Немножко, — ответила Лиэна. — Я увидела Большую Рыбу, испугалась и резко отпрянула от воды. А так, как стояла на самом краю, то поскользнулась и упала — там мох скользкий. Упала и головой ударилась о камень…

— Ты испугалась Большую Рыбу? — удивился Айгур. — Большая Рыба не нападает на людей. Она водорослями питается, мхом прибрежным. Большая Рыба даже мальков и головастиков не ест.

— Я знаю. Ты что, думаешь, я дурочка? — Лиэна сотворила на личике гримаску, будто обиделась. — Эта зверюга незаметно подплыла. Как высунет свою страшную морду! Неожиданно… Тут любая бы испугалась.

— Ты так закричала… Наверное, Рыба сама испугалась не меньше, чем ты. Больше она к этому камню никогда не подплывет. И подругам своим накажет.

— Шутишь опять? — спросила Лиэна.

— Какие тут шутки, — серьёзно ответил Айгур. — Давай-ка, я посмотрю, что у тебя с головой.

Узел был завязан туго; парень, помогая зубами, с трудом его развязал. Густые русые волосы Лиэны, заплетенные в тугую косу, уложенную на затылке змеёй, смягчили удар. Крови не было, только большая шишка.

— Ты посиди, — сказал Айгур, — отдохни. Я отполощу бельё, а потом провожу тебя до дома.

Когда он закончил с бельём, было уже совсем темно.

К дому, в котором жила Лиэна со своим дедом, Альбором, вела узкая, но хорошо утоптанная тропинка. Айгур в одной руке нёс корзину с бельем, на другую опиралась Лиэна. Неожиданно из темноты выскочило что-то большое и чёрное и преградило им дорогу. Молодой человек выступил вперёд, заслонив своим телом девушку. Появившееся существо грозно зарычало.

— Это Гай. — Лиэна вышла из-за широкой спины кузнеца. — Гай! ко мне, малыш.

Пёс подбежал к хозяйке, виляя хвостом. Это был очень большой и очень лохматый чёрный пёс. В полумраке он казался не просто большим — огромным, величиной с корову. Убедившись, что с хозяйкой всё в порядке, Гай зарычал ещё громче, сообщая, что порвёт любого, кто осмелится подойти к ней близко.

— Гай, это свой, — нежно сказала Лиэна псу. — Его зовут Айгур, и он — мой друг. Запомнил?

Друг?.. Друг! Впервые Айгура назвали другом. Мама называла его сыночком, мальчиком своим ненаглядным. Отец не называл никак. Люди, жители родной деревни, называли его горбуном, а за глаза — выродком.

Гай подошёл к парню, шумно обнюхал ноги и отошёл, встал рядом с Лиэной.

— Запомнил его запах? — спросила Лиэна и повторила: — Это Айгур. Айгур — мой друг. — присела, обхватила кудлатую голову Гая. — Дедушка послал тебя мне навстречу, да? Хорошие вы мои. Вы за меня испугались: где это я так долго? А со мной всё в порядке. Ну, пошли. Пошли скорее к дедушке. Бери корзину, неси.

Лиэна взяла из руки Айгура корзину с бельём и дала Гаю. Пес осторожно ухватил зубами витую ручку и чинно зашагал впереди. Казалось, тяжести корзины гигант даже не почувствовал.

— Мы редко отпускаем Гая со двора, — сообщила Лиэна Айгуру. — Люди его боятся. А он только с виду такой грозный. На самом деле, Гай добрый. И очень-очень умный. Он абсолютно всё понимает, все слова… Никогда ни на кого не нападёт. Соседские собаки подойдут к забору, и ну лаять, надрываться. А Гай лежит себе и смотрит на них, на глупых. А надоест смотреть, повернётся и уйдет в свою конуру.

— У него конура, наверное, как дом, — предположил Айгур.

— Да, большая, — согласилась Лиэна. — Только Гай её не любит. Всё больше во дворе: днём в тенёчке за домом, ночью у ворот.

Дом Лиэны был таким же, как большинство домов в деревне, кряжистый, с высокой остроконечной крышей. В нём горел свет, который пробивался сквозь узкие окна, затянутые плёнкой, сделанной из пузырей Большой Рыбы. Альбор стоял у калитки с факелом в руке, ждал припозднившуюся внучку. Увидев путников, он поднял факел выше и близоруко прищурился, приложив широкую ладонь ко лбу. Лиэна отпустила руку Айгура и бросилась к деду.

— Заждался, миленький дедушка? — защебетала Лиэна. — Не сердись. Со мной приключилась маленькая неприятность, но теперь уже всё позади. Я жива и невредима.

— Ты вся мокрая! — голос у Альбора был хриплый, надтреснутый. — Что случилось?

— Меня напугала Большая Рыба. Я упала в воду и утонула. А Айгур меня спас. Теперь он мой друг.

— Айгур, говоришь? — старик подошёл к горбуну и осветил его лицо факелом. — А, это ты…

Узнал.

Лицо Альбора показалось Айгуру сердитым. Старик смотрел на него с неприкрытым вызовом.

— Ну, что ж, пошли в дом, расскажете ладом, — Альбор резко повернулся и ушёл во двор, оставив калитку открытой.

Лиэна, прикоснувшись к плечу Айгура, тихо сказала:

— Ты не подумай, он добрый.

— Я и не думаю.

— Ты обиделся, — определила Лиэна.

— Да, нет. Я не обиделся. Ко мне все относятся, как к выродку. Так и называют.

— Дед не такой, как все. Он, правда, добрый. У него только внешность, как у злюки. И ещё… он очень любит меня и, наверное, ревнует ко всем… Ну, пошли.

Айгур не тронулся с места.

— Да я, наверное, пойду, — сказал он нерешительно. — Поздно уже.

— Тебя ждут дома?

— Никто меня не ждет. Я один живу. У меня даже животины никакой нет.

— Тогда, почему ты не хочешь зайти?

— Поздно уже. Тебе отдыхать нужно, переодеться, просохнуть…

— Пошли, — Лиэна взяла его за рукав и решительно потащила за собой.

Айгур не сопротивлялся.

Дом Альбора состоял из одной-единственной комнаты, но просторной и хорошо освещённой. В каждом углу к потолку были подвешены горящие лампады. Света добавлял и огонь в камине. Дрова весело потрескивали, наполняя комнату теплом и уютом. В левой половине комнаты стоял крепкий прямоугольный стол с толстыми ножками. Вдоль стен — грубые и массивные деревянные скамьи. Справа — лежанка, застеленная козьими шкурами. Дальняя часть комнаты была отгорожена холщовой занавеской — по-видимому, этот уголок принадлежал Лиэне. Туда она и ушла, задёрнув за собой холстину и оставив Айгура наедине с дедом.

Альбор молча стоял возле камина, сложив руки за спиной, и в упор смотрел на гостя из-под седых бровей. Этот взгляд нельзя было назвать приветливым, но старик не прятал его, и уже одно только это о многом говорило отверженному горбуну.

Айгур тоже, в свою очередь, изучал внешность Альбора. Старик был худ и сутул, но чувствовалось, что эта худоба и сутулость — меты старости, а в молодости, судя по крепкому костяку, Альбор был высоким, широкоплечим мужчиной, обладающим недюжинной силушкой. Выдающаяся вперед нижняя челюсть, тяжёлые надбровные дуги и крупный нос, изогнутый, как клюв хищной птицы, придавали его лицу угрюмое и, даже, злобное выражение. Взгляд из-под седых бровей был хмур, но внимателен.

Закончив осмотр, Альбор неопределённо хмыкнул. И совсем не понять — не то одобряюще, не то осуждающе. Хмыкнул и, открыв дверцу подпола, спустился вниз по приставной лестнице. Через минуту из подпола высунулась его худая жилистая рука с глиняным кувшином, который вмиг покрылся капельками влаги.

— Поставь на стол, — буркнул Альбор и вновь исчез в подполе.

Айгур поднял кувшин с пола, уловив приятный аромат домашнего абрикосового вина, и поставил на стол, на котором уже стояли два деревянных блюда — одно с ячменными лепёшками, второе, бóльшего размера, с фруктами.

Альбор вылез из погреба, громко стукнув крышкой. В руках он держал бурую, хорошо прокопчённую козью ляжку.

Когда Лиэна вышла из своего уголка — переодетая, с распущенными, для просушки, волосами — Альбор уже строгал мясо широким ножом.

— А мне? — Лиэна потянула носом и смешно подняла брови, изобразив на лице крайнюю степень удивления, указала пальцем на стол, где, рядом с кувшином, стояло только две кружки, взятые Альбором с полки. — А мне вина?

— Брысь, киска, — огрызнулся Альбор и, взглянув на внучку, строго спросил: — Ты почему голову не прикрыла? Как замужняя женщина ходишь. Ишь! Совсем от рук отбилась? Управы на тебя нет?

— Нет управы, — согласилась Лиэна. — Ты же у меня добрый, дедуля. — она чмокнула деда в лысину.

Альбор сокрушенно покачал седой головой:

— Что Айгур подумает?

— А ему так больше нравится, — веселилась недавняя утопленница. — Правда, Айгур?

Парень сидел за столом и широко улыбался. Он молча любовался милым лицом девушки, водопадом влажных русых волос, струящимся по её плечам.

— Ладно, садись. Ужинать будем. — всё-таки, старик взял с полки третью кружку, плеснул в неё вина на два пальца.

Лиэна сидела рядом с дедом, напротив Айгура и, изредка, бросала на него взгляды, от которых сердце кузнеца вспыхивало, как огонь в его кузнечном горне. Девушка рассказывала Альбору о том, что произошло на берегу Йяки, старик кивал головой в такт словам, и тоже поглядывал на спасителя внучки.

Лепёшки показались Айгуру восхитительными — нежными и ароматными, они, буквально, таяли во рту. Он такие ел в далёком детстве, когда была жива мама. Мясо же, напротив, было сухое и жёсткое, но крепкие зубы Айгура перемалывали его, как жернова перемалывают в муку зерно. Альбор одобрительно смотрел, как Айгур расправляется с копчёной козлятиной, сам он мясо не ел, налегал на лепешки.

— Мясо жевать — зубы уже не те, — пробурчал он.

Лиэна, и вовсе, почти ничего не ела, только немного фруктов, да, и то, вяло, через силу. Даже вино, которое ей удалось выпросить у деда, стояло нетронутым. Она устала и, по-видимому, очень хотела спать, но крепилась, как могла.

— Я пойду, лягу, — сказала она, наконец. — Голова что-то… Вы меня извините. — Лиэна встала, улыбнулась кузнецу, поцеловала деда.

Айгур озабоченным взглядом проводил девушку и тоже встал из-за стола, поблагодарив хозяина за ужин. Альбор поднялся вместе с ним. Он положил руку Айгуру на плечо и сказал, глядя ему в глаза:

— Спасибо тебе, парень, за внучку.

Он вышел с Айгуром за ворота.

— Дать тебе Гая? Он проводит.

— Зачем?

— Поздно уже. Темно.

— Я не боюсь темноты.

— А людей?

Если бы не было так темно, старик увидел бы скорбную усмешку на лице Айгура.

— Людей? Люди избегают встречи со мной, стороной обходят. Встреча с людьми мне не грозит. Да, и спят уже все.

— Ну да, ну да, — согласился Альбор, сказал непонятно: — Страсти улеглись…

Айгур не понял, но спрашивать не стал.

— Ну, иди тогда. Чего не идёшь? — проворчал старик.

— Я попросить хотел: можно я завтра приду? Узнать, как Лиэна себя чувствует. Она ведь головой о камень ударилась, не было бы чего.

— Головой, говоришь? Головы у нас, у Рэгги крепкие.

— Вы сказали: у Рэгги? Значит, вы — Альбор Рэгги!

— Да, — сказал старик. — Я — Альбор Рэгги. Тебе знакомо моё имя?

— Конечно. Вы — друг моего отца и мой спаситель.

— Бывший друг, — уточнил Альбор, — бывший. Теперь у меня нет друга по имени Зван Дигги. Давно уже. С того самого дня, когда он отрёкся от тебя, бросив на произвол судьбы. Тебя, пацана десятилетнего.

Айгур пожал плечами.

— Не считать его своим другом — ваше право, — сказал он, — а я отца не осуждаю. У него из-за меня вся жизнь кувырком. И не бросил он меня на произвол судьбы. Когда уезжал из деревни, всё мне оставил — и дом, и кузницу, всё подарил.

— Да не подарил, откупился, — в голосе Альбора звучала горечь. — От совести своей откупился… Как же ты жил, парень? Ты ж совсем мал ы м был, когда батя твой в другую деревню уехал. Десять лет всего…

Айгур пожал плечами:

— Что такого? Ремесло я знал. С ранних лет из кузни не вылезал — смотрел, как отец работает, учился…

— Смышлёный… — Альбор протянул руку для прощания. — Ну, ладно, иди уже. И знай: в этом доме для тебя дверь всегда открыта. Приходи.

Айгур ушёл в темноту, а старик ещё долго стоял у ворот своего дома. Вспоминал.

Факелы. Рёв толпы.

Много факелов, светло, как днём.

Людей к дому Звана Дигги сбежалось много — вся деревня. Не только мужики, баб не меньше. Все с факелами, с палками. У всех злоба в глазах.

Когда Альбор подбежал к дому друга, разгорячённые вином и собственной дикостью, люди уже вламывались в выставленную дверь.

Опоздал, мелькнула страшная мысль.

Разбросав по сторонам столпившихся на крыльце односельчан, Альбор вбежал в дом. Человек семь или восемь, окружив плотным кольцом кого-то лежащего на полу, молотили его изо всех сил палками и пинали. Альбор схватил одного за ворот рубахи, рванул на себя так, что затрещала крепкая холстина, и отшвырнул в сторону. Кольцо снова сомкнулось, но он был уже внутри и принял на себя град палочных ударов.

Альбор вытащил из-за пояса жезл и высоко поднял его над головой. Занесённые для удара палки зависли в воздухе. Лица тяжело дышащих людей, если можно было назвать лицами их звериные оскалы с диким огнем ненависти в глазах, застыли. Люди зачарованно глядели на мерцающий жезл — символ власти Богов. Этот жезл вручался наместнику Богов в долине. Наместник назначался Богами сроком на пять лет. Именно в этот день наместником был назначен Альбор Рэгги. Он только что вернулся из Рая, вместе с прежним наместником, чьи полномочия перешли к нему вместе с жезлом.

— Именем Богов! — хрипло выкрикнул Альбор. — Приказываю всем уйти! Вон отсюда! — и, видя, что люди стоят в нерешительности, двинулся на них с высоко поднятым над головой жезлом.

Люди попятились, в дверях возникла давка.

Посреди комнаты ничком лежало тело Егории, жены Звана. Егория была мертва. Альбор перевернул тело на спину. Под трупом лежал пятилетний горбатый мальчик. Он был без сознания, но дышал. Егория спасла сына, закрыв его своим телом. Альбор взял ребенка на руки.

За спиной раздался шорох. Альбор оглянулся: из-под лежанки вылезал пыльный и трясущийся от страха Зван. Обойдя труп жены, он приблизился к Альбору.

— Спасибо, друг. Ты всё-таки успел.

— Нет, я опоздал.

Зван косо взглянул на распростёртое посреди комнаты тело, присел на лавку, произнес сухо, бесцветно:

— Жалко… Хорошая была хозяйка, — Потом кивнул на сына, которого Альбор держал на руках. — А этот?

— Жив.

— Лучше бы его… Что я теперь буду делать с этим уродом?

— Уродом?! Да он красив, как Бог.

— Будь проклята эта красота! Она не для нас. Она хуже уродства.

Глава II. Другая жизнь

На следующий день, едва первое солнце начало своё превращение в розовое облако, а второе стояло ещё высоко и было похоже на крупный оранжевый апельсин, Айгур был у дома Рэгги. Лиэна с Альбором возвращались с поля. Гай ожидал возвращения хозяев во дворе, за забором слышалось его громкое дыхание и нетерпеливое пофыркиванье.

— Айгур! — радостно воскликнула Лиэна, увидев кузнеца.

Она побежала Айгуру навстречу и бросилась бы ему на шею, если бы сзади не шёл её строгий опекун.

Выглядела Лиэна совершенно здоровой, от вчерашнего недомогания не осталось и следа. Глаза девушки горели ярко, на щеках алел румянец. Сегодня она показалась Айгуру ещё более привлекательной и, даже, красивой.

— Я ждала встречи с тобой, — сказала она тихо, чтобы дед не услышал, и совсем тихо: — Я соскучилась.

— Я тоже, — так же тихо признался Айгур.

— Явился, не запылился, — проворчал старый Альбор, подходя к ним и открывая калитку. — Ты поосторожнее заходи. Гай к тебе не привык ещё, потрепать может.

Но пес агрессии не проявил, деловито обнюхал вчерашнего знакомца и, даже, не рыкнул, когда тот потрепал его по загривку.

— Ишь, ты! — удивился Альбор. — Видать, признал за своего, — и сказал Айгуру: — Если будешь ужинать, помоги дров наколоть. Или ты думаешь, я тебя бесплатно кормить буду?

Айгур улыбнулся. Он понимал, что ворчит старик беззлобно, просто по привычке.

— Я не голоден, — ответил Айгур, протягивая Альбору корзину с рыбой, прикрытой мокрой травой. — А помогу охотно.

— Что это у тебя там? — спросил Альбор, заглядывая в корзину и раздвигая траву. — Ух, ты! Знатный улов. С утра, верно, бездельничаешь?

— Работы нет совсем, — пожаловался Айгур. — Никто ничего не несёт, никому ничего не нужно. Да ко мне, вообще, редко обращаются. Предпочитают в соседнюю деревню заказы возить.

— Дураки! — в сердцах ругнулся старик. — Рыбку Лиэне отдай. Она приготовит. Что стоишь, как столб?

В дровнике пахло смолой. Большие чурбаки свалены в кучу, наколотых дров совсем мало, видимо, колол Альбор дрова по мере необходимости. Некогда, сейчас всё дневное время уделялось будущему урожаю.

Айгур выбрал колун потяжелее, под свою силушку. В работе мало, кто мог угнаться за Айгуром. Силы у кузнеца было немеряно. Руки, привыкшие к железу, обхватили топорище колуна плотно и жёстко, как рукоять кувалды. Хак! Толстый чурбак разлетается на две одинаковые половинки. Движения чёткие, размеренные, ни одного лишнего, ошибочного. Красиво!

Куча чурбаков уменьшалась на глазах. Айгур колол дрова, Альбор складывал их в аккуратную поленицу. Старик устал быстрее. Он присел на скамейку, вытирал лысину платком, исподлобья смотрел, как ловко орудует кузнец колуном, качал головой — восхищался. Вспоминал себя, молодого. Когда-то и он мог так же. А теперь, вот, сидит, отдыхает — замаялся.

— Здоров ты стал. А когда-то… — Альбор поднял с земли щепку, повертел в руках, отбросил в сторону. — Думал, не жилец ты, уж больно худ был, да бледен. Думал, вслед за матерью своей, за Егорией, пойдёшь.

Айгур аккуратно поставил колун на место, сложил в поленицу не собранные Альбором дрова. Присел рядом на скамейку.

— Альбор, — обратился он к старику, — почему вы спасли меня тогда, двадцать лет назад? Все нас с мамой ненавидели, хотели убить. А вы спасли.

Старик долго не отвечал. Сидел, сгорбившись, рассматривал свои большие ладони, покрытые твердыми мозолями, заскорузлые пальцы с обломанными ногтями. Начал говорить медленно, как бы, нехотя:

— Я свой долг выполнял. Наместником я тогда был, Боги меня наместником назначили. Родом-то я отсюда, из этой деревни. Мы с твоим отцом с малолетства друзьями были. За одной девицей ухаживали, за мамкой твоей. Она меня любила… Да, не Звана — меня. Но не вышло у нас ничего. Забрали меня Боги к себе в услужение, мне, только-только, двадцать стукнуло. И поженили, на ком решили. Желания нашего не спрашивал никто… А Егория меня долго помнила, не выходила замуж, ждала… Потом уговорил-таки её Зван. Только детей у них все никак не получалось. Когда ты на свет явился, Звану уже далеко за тридцать было… — Старик снова надолго замолчал, потом продолжил, проглотив комок в горле. — Если б жизнь по-другому сложилась, ты мог сыном моим быть… В ту ночь, когда Егорию убили, мне Верховный Бог жезл вручил и наместником назначил. Я, как положено, клятву прочитал и сюда. А здесь уже факела горят. Год был неурожайный, и мор на скот упал, во всех бедах Егорию обвинили. Не успел я немного, совсем чуть-чуть. Егория в живых бы осталась, жизнь твоя другой была бы… Вот, ты спрашиваешь, почему спас? Понял теперь?

— Стало быть, в том, что я в живых остался, и Божья воля есть?

Альбор поднял глаза на Айгура, посмотрел внимательно.

— Божья воля, — повторил старик и, вдруг ткнул ему в лицо свой кривой палец. — Я удивляюсь, почему они тебя с такой рожей в живых оставили, когда ты только на свет появился. Наверное, не заметили. У них в тот день, когда Егория тебя на свет производила, переполох в Раю случился. Не знаю, что произошло у них, но суеты много было. За переполохом, суетой и просмотрели. А потом… — Альбор усмехнулся: — А кто им скажет? Они же с людьми не разговаривают. Только со слугами, да с наместниками. А наместником до меня мой брат двоюродный был. Я его упросил не сказывать. Вот такая… ситуация.

— А что такое «ситуация»? — удивился Айгур незнакомому слову.

— Не знаю, как это на человеческий язык переводится. Говорят так. Боги говорят. Я, когда у Врат Рая проживал, много словечек разных запомнил.

Разговор был прерван появлением Лиэны. Она стояла на крыльце и звала мужчин ужинать.

— Пошли, — приказал Альбор. — Будет еще время, поговорим…

Жизнь Айгура круто изменилась.

Он избавился от одиночества. Отверженный горбун обрел семью.

Сил у старого Альбора оставалось немного и, поэтому, молодой человек взвалил на свои плечи всю тяжёлую работу по хозяйству. Он привел в порядок и отремонтировал дом и надворные постройки, поправил забор, вырыл новый колодец и выгребную яму. Бывал с Альбором и с Лиэной в поле. Полевая работа была для кузнеца в новинку. Работая кузнецом, Айгур получал хлеб и овощи в обмен на свой труд. Хозяйства он никогда не вёл, не имел ни скотины, ни огорода. Если простаивал без работы (такое случалось нередко), уходил в лес на охоту или ловил рыбу в Йяке. Тем и бывал сыт. Работая с Альбором в поле и на огороде, Айгур познал тяжесть крестьянского труда: он жал хлеб, вскапывал грядки, воевал с сорняками.

В свою кузницу Айгур захаживал всё реже и реже, а, вскоре, и совсем перестал там появляться. Огонь в кузнечной печи погас навсегда…

Каждый вечер, закончив работу, дед и внучка Рэгги и Айгур садились за стол, ужинали, беседовали. Говорили о многом.

Все контакты Айгура с жителями деревни ограничивались лишь тем, что изредка в кузницу приходил кто-нибудь, не глядя на кузнеца, говорил, что надо сделать, и уходил. Ещё менее разговорчивым заказчик был, когда забирал предмет, изготовленный кузнецом. Такая жизнь была скучна и невыносима. Работа не приносила Айгуру удовлетворения, несмотря на то, что ремесло свое он знал довольно хорошо и, в общем-то, любил. Предметы обихода и сельскохозяйственные инструменты, сделанные его руками, служили хозяевам долго, были прочными и красивыми. Но ни разу он не услышал слов похвалы в свой адрес, ни разу не увидел благодарности в глазах заказчиков. Никто не разговаривал с ним, и не желал его слушать.

Теперь его жизнь изменилась.

Айгур был счастлив, впервые за долгие годы одиночества после смерти матери. Он был счастлив, потому что ощущал себя нужным этим людям — Лиэне, старику Рэгги. Они считали его равным себе. Они говорили с ним, рассказывали о своей жизни, сами внимательно слушали его рассказы. Собственно, рассказывать о своей жизни Айгуру было, практически, нечего. А, вот, вопросов у него накопилось много. За те двадцать пять лет, которые он прожил почти в полной изоляции, не имея возможности общаться со своими сверстниками и с людьми старшего возраста, более опытными и мудрыми, ему ничего другого не оставалось, как самому пытаться разобраться во всём, самому ответить на мучавшие его вопросы. Но далеко не на все вопросы Айгур смог найти ответы.

Альбор стал для него первым и единственным учителем. Жизненный опыт старика был большим, если не сказать — огромным, Айгуру казалось, что тот может ответить на все его вопросы. Однако, это было не так. В основном, вопросы горбуна были лёгкими, порою, наивными, но некоторые ставили мудрого Альбора в тупик. На эти сложные вопросы сам Альбор искал ответы всю свою жизнь, и ответить не смог.

— Кто такие Боги? — спросил как-то Айгур. — Зачем они?

— Боги берегут нас от болезней и бед всяческих, — процитировал Альбор строчку из Законов Божьих. — Боги дали нам скот и живность — мелкую и крупную, землю для выращивания плодов и злаков, лес для охоты на зверя, реку для рыбной ловли. Боги научили людей ремёслам, дали в руки инструменты. Люди за то должны почитать Богов и верными быть до смерти своей…

— Так в Законах Божьих сказано, — заметил Айгур.

— В них, — согласно кивнул Альбор и вздохнул.

— А кто Законы Божьи придумал?

— Сами Боги и придумали. А нам Законы эти Учителя передают. Они их все наизусть помнят.

— А кто такие Учителя?

— Слуги Божьи, — ответил Альбор. — Их Боги из самых умных слуг подбирают, из тех, у кого память хорошая. Меня тоже хотели в Учителя определить, да передумали, наместником сделали. Да я тебе рассказывал, что пять лет с жезлом проходил.

— Выходит, что Боги свои Законы придумали, а мы должны знать и соблюдать их?

— Выходит, что так.

— И мы обязаны верить, что в жизни всё так, как сказано в Законах Божьих? Что Боги берегут нас от болезней и бед всяческих?!

— А ты не веришь? — спросил Альбор.

— Не верю! — воскликнул горбун. — Почему Боги не уберегли твою семью от беды? Почему твой сын, жена и невестка сгорели заживо в огне? Почему Боги не вмешались, когда маму мою убивали?

— В Законах Божьих сказано, что так Боги карают людей за непослушание и грехи, — спокойно ответил Альбор.

— Непослушание?.. Грехи?! — возмутился Айгур. — А в чём мать моя покойная грешна была? Я маленький был, конечно, всего не знаю. Но помню: мама всегда Богам благодарна была, молитвы читала, в верности клялась. Она верила им, а они… — Айгур сжал кулаки так, что хрустнули пальцы. Помолчав и немного успокоившись, продолжил: — Прикрылись своими законами и сидят себе в Раю, не ведают, что у нас тут и засухи бывают, и падёж скота, и несчастий всяких много. Недавно Кир Горри, староста наш, помощник наместника Богов, утонул в Йяке, а уж набожнее и праведнее его не было человека…

— На все воля Божья, — машинально ответил Альбор.

— А кто им волю эту дал? — спросил Айгур и сам же ответил на свой вопрос: — Сами себе её и дали.

Альбор задумчиво глядел на огонь, пылающий в камине. Кузнец своими вопросами всколыхнул в душе старика его прежние бунтарские мысли.

Альбор долго служил Богам у Врат Рая, был конюхом, посыльным, позже стал наместником Богов в долине. Он не стремился к такой службе, Боги выбрали его, приглянулся, видать, Альбор Богам своей угрюмой, злобной физиономией. Находиться долгое время рядом с Раем и не изучить его обитателей было невозможно. Боги были не особенно многословны со своими слугами, но, разговаривая между собой, они не остерегались, считая, по-видимому, что люди не в состоянии вникнуть в суть их разговоров. Но те обрывки фактов, понятий и знаний, что Альбору удавалось подслушать и подглядеть, объединились в его голове в нечто целое, и он кое-что — конечно, не всё, но многое — смог понять.

Все Боги принадлежали к разным кастам, каждый — к своей. Каст было пять: каста Хранителей, каста Законников, каста Воинов, каста Медиков и каста Технарей.

Главной кастой была каста Хранителей. Их еще называли «неприкасаемыми». Что охраняли Хранители, и почему к ним нельзя было прикасаться, Альбор не очень отчетливо понял, но их главенство было неоспоримым. Одевались Хранители в лиловые мантии, если же на них были латы, то плюмажи на шлемах своим цветом указывали на их принадлежность к касте Хранителей. Хранители редко покидали Рай, город, устроенный внутри южной части горного массива, ограничивающего долину, опять же, с юга. Из членов этой касты выбирался Верховный Бог. Ему подчинялись все остальные Боги, не только Хранители, но и Законники, и Воины, и Медики с Технарями.

Законники рядились в зелёное. Латы они тоже надевали, но не часто. Законники отбирали из числа слуг Божьих будущих Учителей, заставляли их заучивать наизусть параграфы Законов Божьих и варианты молитв. Потом рассылали их по деревням. Каждый год Учителя прибывали к Вратам Рая для проверки. Законники спрашивали с них строго, не забыл ли кто чего, не переврал ли. Приказывали слугам пороть нещадно тех Учителей, которые грамоту Божью забывали. А после порки их в слуг обращали, а на их место других Учителей отправляли.

Воины носили латы или лёгкие кольчуги. На шлемах — плюмажи яркие, как хвосты петушиные, на плечах — ярко-алые плащи с белой изнанкой, отороченные чёрным мехом. Все члены этой касты оружием владели виртуозно, днём и ночью доносились до слуг Божьих звон мечей с площадки над Вратами Рая. Из слуг Божьих отбирались особо крепкие мужики, их Воины обучали держать в руках оружие: боевые мечи, кинжалы, пики, топоры и булавы и тренировались на них. Таких слуг называли куклами. У каждого Воина был свой конь. На этих конях они разъезжали по долине — следили за порядком, собирали налог, карали смутьянов и воров, сопровождали повозки, идущие к Вратам Рая. Каста Воинов была самая многочисленная.

Далее шла каста Медиков. Это к ним привозили рожениц со всей долины. Медики редко выходили из Рая, только встречали рожениц. Или больных. Болели люди редко, и умирали только от старости да от несчастных случаев, но, всё же, болели иногда. Обычно, тех, кто больным приезжал, выпускали из Рая исцелившимися. Кого через недельку, кого через месяц, а то и больше. Но иногда болезный не возвращался. Редко, но бывало. Родственникам Медики сообщали, что больной исцелился, но остается работать слугой в Раю. Однако, таких исцелённых Альбор среди слуг божьих не встречал.

Остальные Боги входили в касту Технарей. Про них Альбор ничего не знал. Видел, только, изредка, одетых во все чёрное.

Все Боги были разные, по-разному одевались, разные дела делали. Функции! Альбор вспомнил это слово. Функции у Богов были разные. Объединяла их только холодная божественная красота лиц и брезгливое выражение на них, когда Богам приходилось разговаривать со слугами и другими простыми людьми.

Эта брезгливость была непонятна Альбору. Ведь они — Боги и Богини — назывались и, по сути, являлись их защитниками и благодетелями, отцами родными и матерями, и про то было сказано в Законах Божьих. Почему же отцы и матери не любят собственных детей, брезгуют ими? Альбор часто и подолгу размышлял на эту тему, вычищая конюшни, задавая корм лошадям, расчесывая их гривы, шоркая жесткой щеткой по лоснящимся бокам и спинам животных. Ответ пришёл сам собой: Боги были хозяевами людей. А заботились они о людях по совершенно простой причине — люди были Богам нужны . Хозяева должны заботиться о своих рабах, иначе рабы станут слабыми, и не смогут работать. Как лошади, за которыми ухаживал Альбор. Как быки.

Всё становилось на свои места.

Боги — хозяева, люди — слуги, независимо от того, где они живут и что делают, являются ли они слугами Божьими или простыми крестьянами. Люди работают на своих хозяев, а Боги следят за тем, чтобы их рабы хорошо работали и держат людей в повиновении при помощи Законов, которые для того и придуманы.

Старик был поражён вопросами юноши и теми выводами, которые Айгур сделал самостоятельно. Ему, Альбору Рэгги, прожившему долгую жизнь, более двадцати лет из которой он находился в непосредственной близости от Врат Рая. Пребывая рядом с Богами, наблюдая за ними, ему потребовалось очень много времени, чтобы сделать аналогичный вывод. А Айгур, ни разу не видевший Богов, которому не с кем было даже словом обмолвиться за всю свою недолгую одинокую жизнь, всё понял сам.

Альбор рассказал Айгуру всё, что он знал о Богах. Айгур слушал внимательно, не перебивал старика. Лиэна тоже слушала рассказ деда.

— Дедуля, — попросила она, когда старик закончил, — а расскажи Айгуру о Вельзевуле. Ты слышал эту легенду? — спросила она у Айгура.

Айгур отрицательно покачал головой.

— Расскажу, — пообещал Альбор. — Только не сейчас, поздно уже. Завтра вставать рано. Погода скоро портиться станет, а урожай ещё не весь собран. Вот, как снимем последний колосок, тогда и бездельничать начнём. Будет у нас много времени свободного, расскажу.

Айгур встал, собираясь уходить.

Старик усмехнулся в седую бороду, увидев, как скуксилась внучка, вот-вот расплачется. Он уже давно заметил, что молодые неравнодушны друг к другу, видел взгляды, которыми они обменивались, слышал их слова ласковые. Наблюдал, как тоскует девушка, когда Айгура долго нет, как ждёт каждое утро у калитки — не идёт ли? Замечал, как моментально меняется настроение Лиэны, когда парень приходит — щебетать начинает, словно пташка.

О внучке Альбор Рэгги думал:

«Молода ещё, весной семнадцать только исполнится. Ну, так что ж? Семнадцать лет — немного, конечно, но девицы в долине рано замуж выходят. А Айгур — парень неплохой. Работящий, сильный. Удачами и женским вниманием не избалованный. Опять же, кузнец — дело своё, всегда нужное. Такому легко будет хозяйство вести, дом в порядке содержать. Лучшего жениха Лиэне не сыскать. Через год, следующей осенью, можно будет и свадьбу справить».

Но…

Видел мудрый старик в глазах кузнеца огонь неукротимый, знал: не будет Айгуру счастья ни с Лиэной, ни с любой другой, пока не сделает он того, что судьбой предопределено. Недаром этот парень на свет таким появился, ох, недаром. Другим, не таким, как все. У Айгура не только лицо чистое, без изъянов, у него и мысли иные — свободные и дерзкие. Не дадут ему мысли эти жить тихо и покорно, как другие крестьяне живут, не дадут наслаждаться теплотой, уютом и размеренностью семейной жизни…

— Я завтра прямо на поле приду, — сказал Айгур. — К завтраку не ждите.

— А может, тебе здесь постелить? — спросил Альбор. — Места хватит.

— Нет, — отказался Айгур. — Пойду. Спасибо. Я один побыть хочу. Подумать. Много всего я сегодня узнал.

— Я провожу тебя. — Лиэна накинула на плечи тёплый платок из козьей шерсти…

День клонился к первому закату.

Айгур стоял на краю убранного поля и задумчиво глядел в розовеющую даль, куда-то за тёмную полоску скал. Он не слышал, как сзади подошёл Альбор, и вздрогнул, когда прозвучал вопрос старика:

— О чём задумался, сынок?

Айгур повернулся: Альбор глядел на него странно, испытующе.

Лиэна ушла с поля раньше, чтобы приготовить ужин. Сегодня они сжали всю пшеницу, на поле стояли золотистые снопики, ожидающие обмолота. Урожай был добрый, хватит и на Божью долю и на зиму и на следующую посевную. Ещё, и останется.

— Не знаю…

— Как так? Ты думаешь о чём-то, и не знаешь — о чём?

— Я не знаю, как сказать, как объяснить.

— А ты попробуй. Я помогу.

Айгур наклонился, поднял с земли поломанный колосок.

— Вот, — сказал он. — Вот пшеница. Весной из зёрнышка, посаженного в землю, вырастает маленький зелёный стебелёк. Он растет, вбирает в себя жизненные соки земли, а осенью, превратившись в колос с зерном, умирает, чтобы дать пищу людям. Человек, как этот колосок. Он рождается, растёт, взрослеет и тоже умирает. Зачем?

— Зачем умирает?

— Нет, — Айгур усмехнулся и с какой-то затаённой, но вдруг вырвавшейся из глубины души болью, спросил: — Зачем живёт?

Альбор задумался над вопросом юноши.

— Трудный вопрос ты задал, сынок, — промолвил он после некоторого молчания. — Зачем живёт человек? Живёт, чтобы жить. Жить и работать. Чтобы видеть это небо и эту землю. Чтобы любить и рожать детей…

— И, чтобы рождённые им дети видели небо и землю, работали, любили и рожали ему внуков?

— Да. А разве этого мало? Пока ещё много дичи в лесу, много рыбы в Йяке, плодородна земля, тучны стада. Разве тебе этого мало?

— Мало! Мы же люди, а не животные, чтобы думать только о пропитании и оставлять потомство. Моя мать и мой отец жили так. Я так живу. И мои дети, и дети моих детей будут жить так. Ничего не меняется. Всё остаётся таким, как было сто лет назад, как было всегда. Всё останется на многие века. Это неправильно. Так быть не должно!

Альбор любовался порывом юноши. Айгур был взволнован, глаза его горели, кулаки сжаты.

— Мне мало этого! Я не верю, что земля, на которой мы живем, — Айгур указал рукой на расстилающуюся под ногами долину, — это единственный мир. Мне снится по ночам, что я стою на вершине скалы и вижу, что там, за горами, живут люди. Другие люди! Я не вижу их лиц, не знаю, какие они, но это другие люди. У них большие и светлые дома, они ездят по чёрным прямым и гладким дорогам на странных повозках без быков. Кругом цветут яркие цветы, вода бьёт из-под земли. Там много детей, и все дети звонко смеются. Эти люди счастливы.

Айгур замолчал.

— Но это только сны, — сказал он позже. — Просыпаюсь и вижу: тот же лес, та же Йяка, те же хибары…

— Ты думаешь, что за голубыми горами живут другие люди? — спросил его Альбор.

— В Законах Божьих сказано, что долина, где живут люди и Рай, где живут Боги — это единственный мир. За горами хаос и смерть.

— Ты веришь Законам Божьим? — спросил старик.

Знал, что Айгур ответит, испытывал.

— Не верю.

— А что нужно сделать, чтобы проверить это?

— Что?

— Пойти и убедиться.

Айгур удивлённо посмотрел на старика.

— Вы хотите, чтобы я пересёк кольцо гор? — спросил он.

— Это не я, — покачал головой старик, — Этого ты хочешь.

— Но я…

— Пошли, — сказал Альбор. — По дороге домой я расскажу тебе легенду, которую обещал рассказать.

— Легенду о Вельзевуле?

— Или о Боге чёрном, летающем, так его ещё называют…

Шли медленно, молча. Айгур терпеливо ждал, когда старик, наконец, приступит к рассказу.

— Легенда о Вельзевуле и Слове его корнями в далекую древность уходит, — начал Альбор. — Правда в ней или это всё выдумка людская — того не знаю. На то она и легенда. Её мне мать моя рассказывала, когда я мальцом был. Один раз только рассказала, но я навсегда запомнил. А другие, думаю, и имени такого — Вельзевул — не знают.

— Почему? — удивился Айгур.

— Да потому, что им не рассказал никто. Боятся люди Божьего гнева.

— А вы не боитесь?

Старик грустно усмехнулся:

— Я уже своё давно отбоялся. Да и, сдаётся мне, время пришло… Слушай, Айгур, легенду о Вельзевуле, о Боге чёрном, летающем, и о Слове его.

Был Вельзевул Богом, жил в Раю. Всё у него было — и яства, и вина разные, одежды богатые. Только другого он хотел, чего именно — то теперь неизвестно. Неугоден он стал своим согражданам. Дерзким нравом и словами, которыми он других Богов поносил и увещевал. Хотел Вельзевул бунт устроить, против Верховного Бога пошёл. Но пойман был и заколдован. Вроде, как умер, а вроде, и нет. Исчез Вельзевул со света белого, а раз в сто лет воскресает, но живёт недолго, несколько дней и ночей всего. Воскреснет в воздухе — чёрный весь — и спускается на землю, как птица, как чёрный ворон — на крыльях. Опустится и к людям идёт, в Рай-то жить его не пускают. К людям придёт, и Слово своё говорит. Слово богопротивное. Говорит, что Боги — карлики и карлицы. Уроды, страшней которых нет. Божественные лица их — маски красивые, а тела — кривые и косые — спрятаны под искусно сделанными одеждами. Боги в Рай рожениц потому забирают, что там новорожденных калечат, уродами их делают, похожими на них настоящих. И в головы детские червей специальных запускают, чтобы те за мыслями людей следили, и не позволяли против Богов думать.

Еще говорит, что за горами другие Земли лежат и в них люди живут, все красивые, как Боги, но Богов у них нет. И жизнь у тех людей совсем другая — мудрая и интересная. Они живут в домах больших, прозрачных. Может, в таких, что ты в снах своих видел. В этих домах тысячи людей живут. Дружно, никто ни с кем не ссорится, и не делит ничего. Всем всего хватает, земли много. А, кроме земли, там реки большие есть. Очень большие, шире Йяки — противоположного берега не увидать. По тем рекам большие лодки ходят. На лодках дома построены. А путешествуют люди не только по земле и по воде, но и по воздуху. У них специальные летающие повозки есть. Вот, и летают они на них так далеко, что и не видно, куда улетели…

Айгур зачарованно слушал старика. Легенда о чёрном, летающем Боге, о его Слове, говорящем о других землях, была так похожа на его ночные видения! А рассказ о карликах, живущих в Раю и уродующих детей, рожденных людьми? Хотелось верить, что всё именно так и есть…

Альбор замолчал.

— А дальше что? — нетерпеливо спросил Айгур. — Люди когда-нибудь пытались проверить Слово Вельзевула? Искали дорогу через синие горы?

— Находились смельчаки, — ответил Альбор. — Один на моей памяти был. Давно, правда. Мне тогда лет десять было. Ходил тот человек по деревням, Слово Вельзевула повторял, товарищей в дорогу искал. Не нашёл себе товарищей, никто с ним идти не согласился. Тогда он один в горы отправился. Ушёл и сгинул. Дошёл ли до гор? Неизвестно… Может быть, его Боги ещё по дороге схватили. Наместник Богам о нём сообщил. Конный отряд в деревню прискакал, всё перевернули, того смельчака искали. Не нашли, к горам поскакали.

— А потом? А раньше?

— Потом не нашлось никого смелого. А раньше, сказывают, были. Ходили в горы, только не нашли никакой дороги. Говорят, эта дорога не каждому открывается.

Альбор надолго задумался. Ведь он сам хотел идти в горы. Хотел, но так и не решился. Всё откладывал, выбирал подходящий момент. А жизнь на месте не стояла, окутывала его своей прочной паутиной, привязывала к дому. Женили его рано, сын родился. Всё время на виду у Богов, куда уйдёшь? Потом сын вырос, молодую жену в дом привёл. Внучка родилась, второго ждали, надеялись: мальчик будет. А потом несчастье случилось: в огне погибли и жена, и сын с невесткой, и внук второй, неродившийся. Один остался с маленькой Лиэной на руках. Тут, уж, и вовсе — конец всем мечтам, жить нужно было как-то, внучку растить.

Они уже подходили к дому.

— Мне откроется, — сказал Айгур неожиданно. — Я найду дорогу через горы.

Альбор остановился и внимательно посмотрел на горбуна.

— Риск большой, — сказал он. — Понимаешь ли, на что идёшь?

— Понимаю. Но, иначе, мне жизни не будет.

— Можешь не вернуться, — пытался отговорить его Альбор, но в душе уверен и даже рад был: должен Айгур идти. Только ему дорога откроется.

— Если не вернусь, — грустно сказал юноша, — стало быть, судьба такая. А вернусь… — посмотрел на Альбора пристально: — Отдадите, уважаемый Альбор, внучку за меня? Люблю я её, давно уже люблю. Считай, сразу, как увидел…

— Знаю, что любишь, — проворчал старик. — И она тебя тоже. Старика не обманешь. Да и дед я ей — родная кровь. Чувствую… Ты возвращайся. Вернёшься — свадьбу сыграем. Ты для меня за эти дни всё равно, что сын родной стал… За Лиэну не беспокойся. Сберегу её для тебя. Я, конечно не молод уже, но помирать вскорости не собираюсь. Мне ведь шестьдесят с небольшим всего, просто выгляжу таким старым.

Глава III. Перевал

По дороге, ведущей к Вратам Рая, Айгур шёл ночью. Пробирался тихо и осторожно, придерживаясь обочины. Часто останавливался и прислушивался, вглядываясь вдаль и осматриваясь по сторонам. Гай вперёд не вырывался, следовал у левой ноги горбуна, как приклеенный. Останавливался Айгур — и Гай останавливался. И тоже прислушивался. Потом заглядывал в глаза новому хозяину, умно так, словно хотел сказать: пошли, мол, дальше, тихо всё, я же чую.

С рассветом Айгур выбрал место поукромнее, где деревья росли гуще, и кусты высокие. Огонь разводить не стал, боялся, что дым заметен будет. Откуда здесь дыму взяться — места безлюдные. Охотничьи угодья на севере и далеко на западе долины, а Йяка, хоть и текла с юга на север, в этом месте большой загиб на восток делала. Так, что, человеку без особой нужды тут делать было нечего.

Перекусили всухомятку — лепёшками и копчёной козлятиной. Айгур добавил к скудному обеду пару крупных яблок, которых здесь было полно. Гаю подобная трапеза показалась скудной, он грустно понаблюдал, как Айгур хрустит яблоками, встал, отряхнулся и исчез в кустах. Через часок вернулся, держа в зубах задушенного кролика. Положил его к ногам нового хозяина, посмотрел вопросительно.

— Спасибо, дружище, — сказал Айгур. — Это твоя добыча. Ешь сам.

Гай не стал себя упрашивать, сожрал всё до крошки, только пуха немного осталось. Сытый, завалился спать до вечера.

…Взять Гая с собой Айгура уговорила Лиэна.

— Да, пойдет ли он со мной? — спрашивал Айгур. — Как он хозяйку свою бросит?

Лиэна опустилась на корточки, обхватив пса за мощную шею. Что-то говорила ему ласково, тихо, чтобы слышал только он, что-то объясняла, доказывала, изредка кивала головой, указывая на Айгура. Гай слушал внимательно, казалось, он понимает все слова хозяйки. Когда Лиэна закончила говорить и поднялась, похлопав его по заду, Гай подошёл к Айгуру и встал рядом. И больше не отходил от нового хозяина ни на шаг. Разве, что, на охоту один раз сбегал…

Вечером снова отправились в путь.

К середине ночи Гай, не издавший доселе ни единого звука, глухо утробно зарычал. Видимо, почуял что-то. Айгур пока ничего не слышал, но знал: горы близко. Чудо Богов светило ярко, и они старались держаться в тени деревьев. Взойдя на пригорок, Айгур увидел вдалеке селение слуг Божьих, освещенное лучами Чуда, и до его слуха донесся лай собак.

Дальше их путь лежал в сторону от дороги. Подумав, Айгур свернул направо, на запад.

К утру они достигли подножья Голубых Гор. Но останавливаться не стали, пошли дальше; Айгур высматривал место, подходящее для восхождения — лощину, овраг или менее крутой склон. Перекусывали на ходу лепешками. Одну Айгур клал себе в рот, другую бросал псу. Тот ловко ловил подачку и глотал, не жуя.

К середине дня удобное место было найдено — широкое ущелье поднималось полого, уходя вглубь горного массива и теряясь в дымке.

У основания ущелья нагромождение обломков скал образовало некое укрытие наподобие пещеры, где Айгур решил провести остаток дня и ночь перед восхождением. Рядом с укрытием протекал быстрый ручеек с холодной ключевой водой.

Временное их жилище оказалось небольшим и уютным. Стены и пол, поросшие мягким ворсистым мхом, были сухими и тёплыми. Два валуна вверху, исполняющие роль крыши, лежали неплотно друг к другу, образуя длинную узкую щель, через которую пробивались лучи солнца.

Айгур сбросил с плеч дорожный мешок и занялся поклажей Гая. Собачья ноша по весу не уступала мешку Айгура и была привязана к широкой спине пса кожаными ремнями. Едва Гай освободился от ноши, он выбрался из пещеры и исчез в густых зарослях высокого кустарника. Отправился на охоту, догадался Айгур. Парень приготовил себе постель, наломав огромную охапку душистых веток, и застелив её куском холста. Сухих сучьев для костра вокруг было достаточно, и вскоре жаркие языки пламени уже лизали днище медного котелка. Воды Айгур набрал из ручья.

Гай вернулся быстро. В его зубах билась крупная птица. Как и в случае с кроликом, Гай положил охотничий трофей у ног хозяина, и вопросительно посмотрел ему в глаза. На этот раз Айгур принял добычу Гая, потрепав пса по загривку и похвалив его за усердие в вопросе пропитания. Потом принялся готовить еду.

Пообедали и поужинали одновременно. Похлебка из птицы, сдобренная крупой, взятой из припасов, и росшим у порога пещеры диким чесноком и пряными травами была наваристой, а мясо, хоть и не отличалось достаточной нежностью, но хорошо пахло и было весьма приятным на вкус. А с зубами ни у пса, ни у человека никаких не имелось. Ели из одного котелка: сначала Айгур, потом — когда похлебка остыла — Гай. Пёс вылизал котелок до блеска — мыть не надо.

После ужина Гай улегся у догорающего костра и, положив тяжёлую голову на передние лапы, задремал. Уши его чутко вздрагивали при малейшем шорохе. Четвероногий друг изредка приоткрывал глаза, и в них отражалось рыжее пламя костра. Собачий мозг безошибочно определял потревожившие его звуки: вот хрустнула ветка под хозяином, вот, глухо хлопая крыльями, пролетела над пещерой птица. Дробные торопливые шажки мелкого зверька, недалеко от входа. Зверёк остановился, постоял у входа, принюхиваясь к незнакомому запаху. Дальше побежал — из кустов выбежал, в кусты же и шмыгнул. Опасных звуков нет. Гай, успокоенный, засыпал снова.

Айгур уснул сразу. Во сне он увидел Лиэну.

Девушка стояла на вершине горы и манила его рукой, подзывая к себе.

«Как она туда забралась? — подумал Айгур, — высоко же, упасть может!..»

Гора была скользкая, вся покрыта сверкающим голубым льдом. Лиэна стояла на скользкой вершине и весело смеялась, маня его. Айгур стал карабкаться вверх. Его ноги скользили по обледеневшему камню.

Вдруг за спиной раздался хлопок.

Это раскрылись крылья. Крылья прятались там, в горбу! Оказывается, они были там всё время, а он и не знал об этом.

Крылья раскрылись, Айгур взмыл в небо.

Он подлетел к Лиэне.

Обхватив её за тонкую талию, взлетел выше.

Они летели над горной страной. Впереди светило яркое солнце.

Они летели вперед, к солнцу. Горная страна отошла назад.

Внизу расстилалась цветущая долина. Море цветов. Яркие: алые, белые, розовые и оранжевые, как солнце.

Но цветочная долина вскоре закончилась. Теперь они с Лиэной летели над большой водой. Вода сверкала, освещённая ярким солнцем. По воде плывёт лодка. Большая. И на ней люди. Сверху они кажутся маленькими, как муравьи.

Люди поднимают головы и показывают на них, летящих в небесах.

Люди внизу, их лиц не видно.

Не понять, какие они, но Айгур знает: они добрые, они не желают им зла. Они готовы принять их с Лиэной в свою компанию. Айгур начинает снижаться. Он летит к ним. Люди ждут его.

Его и Лиэну.

Айгур проснулся. Щель в потоке и вход в пещеру светлели, становились серыми. Приближалось время рассвета.

Гай спал рядом, перебравшись к Айгуру под бок. Он громко храпел, как человек, и, как собака, фыркал во сне, побрасывая выдыхаемым воздухом свои брыли. От пса шло тепло, как от печки.

Айгур немного отодвинулся и, закинув руки за голову, стал смотреть в потолочную щель. Он обдумывал свой сон, и вспоминал расставание с Лиэной.

— Я должен идти, — говорил он. — Я не могу не идти.

— Я знаю, — грустно отвечала она. — Знаю, что ты должен идти, и не хочу, чтобы уходил. Я так привыкла к тебе, Айгур. Я привыкла, что ты всегда рядом. Как я буду без этого? Без тебя?..

— Я должен идти, прости…

— Я знаю, — повторила Лиэна. — Я буду ждать тебя, Айгур. Очень сильно буду ждать. Очень-очень…

Глаза, полные слез, закрылись, и по щекам девушки потекли вытесненные веками слезинки. Айгур привлёк Лиэну к себе. Стал целовать её глаза и мокрые щёки, чувствуя на губах соль её слез.

Гай деликатно отошёл на несколько шагов, сел на землю и стал смотреть в сторону.

— Я люблю тебя, — прошептала Лиэна.

— И я очень люблю тебя! Я так счастлив, что мы встретились… Прости, что я ухожу… Но я вернусь, обещаю тебе! Я обязательно вернусь. И мы будем счастливы! Ты веришь мне?

— Верю. Я буду ждать тебя. Всегда. Всю жизнь…

Гай заворочался, вскинул голову, оглянулся через спину на Айгура. Взгляд умных карих глаз говорил: «Я не сплю. Я тебя всю ночь охранял!»

Айгур потрепал Гая по загривку.

— Ну, что, дружище, — сказал он, — пора в путь? По горам мне лазать ещё не приходилось. А тебе?

Если бы Гай был человеком, он бы сказал:

— А как насчёт завтрака, хозяин? Натощак в горы лезть как-то… не весело.

Вначале по пологому ущелью идти было легко. Дно было ровным и твердым. Гай, казалось, потерял бдительность, он забегал вперёд, возвращался, снова убегал. Пёс даже позволял себе изредка гавкать, призывая хозяина идти быстрей.

— Силы береги, — кричал ему Айгур, но пёс не слушал, ему было радостно и привольно.

Айгур понял, что Гай не чувствует близости людей и животных.

Вскоре на их пути стали встречаться языки каменных осыпей. Айгур перепрыгивал с одного большого валуна на другой. Гаю пришлось поубавить свой первоначальный пыл. Он тяжело дышал, высунув длинный розовый язык, пробираясь через каменные преграды. А дальше стало ещё труднее — подъём пошёл круче, и Гай совсем запыхался.

К середине дня они подошли к развилке. Перед тем, как принять решение, по какому рукаву ущелья идти, устроили привал.

— Ну, что? — спросил Айгур, когда они поели копченой козлятины и попили ключевой воды, взятой из ручья. — Куда направимся — направо или налево?

Гай склонил голову набок, бросив на Айгура вполне осмысленный взгляд. Потом, сделав выбор, повернулся и решительно двинулся направо. Айгур улыбнулся и пошёл следом.

В этот день они поднялись на половину высоты Голубых Гор. Вторая половина пути обещала быть трудной: горы стали круче, а на вершинах белели гигантские шапки снега. Айгур никогда не видел столько снега. В долине его выпадало мало, и лежал он недолго, раздуваемый ветром по всей поверхности земли и очень быстро превращаемый солнечными лучами в лужи. В некоторые зимы снега вообще не бывало: небо серело и на землю падали мелкие льдинки. Падали и тут же таяли.

С наступлением темноты заметно похолодало. Выбирая место для ночлега, Айгур осматривался в поисках, хоть какого-нибудь, топлива, но ничего подходящего не находил; в местах, где они оказались, практически, не было растительности — ничего, кроме мха-лишайника. Лишь изредка попадались чахлые кустики с длинными острыми шипами, прочно вцепившиеся в трещины скал. Такое топливо для костра совершенно не годилось — тонкие веточки сгорят вместе с шипами за пару мгновений, не дав тепла. Но, невзирая на ночную прохладу, разводить костер из дров захваченных у подножья гор Айгур не стал, решил поберечь скудные запасы топлива на будущее. Предстоящая ночёвка на перевале обещала быть куда более суровой, чем эта. И путь до неё виделся нелегким. Там, впереди, путников поджидали снег, холод и пронизывающий ледяной ветер.

Гаю мороз был не страшен: его густая шерсть не давала холоду добраться до тела. Пёс позволил Айгуру тесно к нему прижаться, и запустить озябшие пальцы в меховую шубу. Так, согревая друг друга, они скоротали свою первую ночь в горах.

Под утро окоченевший Айгур поднялся и принялся плясать, разминая закоченевшие руки и ноги, разгоняя кровь по телу. Он приседал и подпрыгивал, размахивал руками, крутил головой, крякал. Гай недоумённо наблюдал за движениями хозяина, потом, решив, что Айгур решил с ним поиграть, запрыгал вокруг него и весело залаял. Этот лай мог напугать кого угодно — он был глухой и басовитый, как у всех крупных собак. А Гай был не просто крупным псом, он был гигантом среди своих собратьев.

Позавтракав так же скудно, как и поужинали, но, спалив, всё же, несколько бревёшек, чтобы вскипятить чаю, они снова отправились в путь.

Айгур поражался тишине, царившей в горной стране. Тишина была полной: ни пения птиц, ни тарахтения насекомых, ни завывания ветра в скалах — ничего, полное безмолвие. Горный воздух, лишенный ароматов земли был чист и свеж. Солнце взошло, и стало теплее.

Ущелье закончилось, распавшись на множество узких извилистых расщелин. В расщелинах было темно, туда ещё не проникли лучи первого солнца. Крутые стены поросли странным бурым длинноворсным мхом, похожим на ковер, сотканный из неисчислимого множества длинных и тонких крысиных хвостов. Айгур такого мха никогда не видал. Он подошёл к стене и потрогал мох рукой: он оказался теплым и сухим.

Неожиданно крысиные хвосты вздрогнули и заструились по пальцам Айгура, закручиваясь вокруг них. Ковер ожил, зашевелился. Парень резко отдернул руку, но не тут-то было — мох держал крепко. Хвостики удлинялись, превращаясь в подобие тонких и гибких прутиков, оплетали руки и ноги Айгура, прижимали его к скале. Пальцы левой руки ещё не были оплетены мхом, Айгур попытался вытащить из-за пояса нож, но не дотянулся до ножен, он был скован по рукам и ногам. Несколько жёстких побегов обвились вокруг шеи, кузнец стал задыхаться, мысли его путались от удушья. К тому же он ощущал сильное жжение на обнаженных участках кожи — мох-убийца сосал кровь, впрыскивая в раны свой ядовитый сок.

Гай метался перед гибнущим хозяином, и надрывно лаял, не зная, как тому помочь. А прутики всё удлинялись, они пытались дотянуться и до собачьих лап.

Спасти Айгура могло только чудо, и это чудо свершилось.

Неожиданно смертоносные ростки понемногу стали ослаблять хватку и, вскоре, безвольно повисли, подрагивая и медленно втягиваясь в скалу. Освобожденный Айгур упал на дно расщелины и на четвереньках пополз к выходу из неё. Добравшись до безопасного места, он распластался на каменистой тропе и долго лежал, судорожно глотая воздух. Верный Гай стоял рядом, повизгивал и лизал руки хозяина, исполосованные ожогами и сочащиеся кровью.

Отдышавшись, Айгур сел на камень и стал осматривать себя. Крысиные хвосты обожгли не только кисти рук и шею. Они заползли за шиворот, в разрез рубахи, в рукава. Везде, где они прикасались, багровели следы ожогов-укусов. Кожа вокруг них воспалилась и опухла. Такие ожоги возникали, если порежешься ядовитой травой, которая росла в некоторых местах в пойме Йяки. Если не смазать лечебной мазью, болели они долго, гноились. К счастью для Айгура, Лиэна положила в его заплечный мешок медный пузырек с этой мазью — вдруг пригодится в дороге. Вот и пригодилось народное снадобье…

— Вот, же, недоумок, — бурчал себе под нос Айгур, смазывая ожоги мазью. — Ведь сказывали охотники, глубоко забредавшие в леса, но никогда не доходившие до предгорья Голубых скал: «В лесах много дичи и мало крупных хищников. Разве что лисицы. А вот в горах какие звери водятся, то нам неведомо. Да и на что нам горы, если в лесах всякой живности полно!». Ведь всё правильно они говорили — никто не знает, какие опасности человека в горах подстерегают. А я… давай хватать, что не попадя! Осторожным надо быть…

Закончив обработку ожогов, Айгур принялся размышлять о своём чудесном спасении. То ли насытился этот неведомый зверь его кровью, то ли не понравилась она ему… Парень хмуро взглянул на опасную расщелину. Один из её склонов, тот самый, у которого Айгур едва не расстался с жизнью, был ярко освещён лучами солнца, другой утопал в тени. Крысиные хвосты на солнечном склоне сжались до размеров мышиных хвостиков. Может быть, эти твари боятся солнечного света? Чтобы подтвердить свою догадку, он подошел к скале и поворошил ужавшиеся ростки ножом, рукой прикасаться к ним опасался. Ростки не шевелились, свисали вниз мёртвыми бурыми и совершенно не опасными на вид веревочками. Айгур опасливо приблизился к теневому склону и протянул руку с ножом ко мху — смертоносные щупальца потянулись навстречу. Все стало, более или менее, понятным.

Стены всех расщелин были покрыты этим живым хищным мхом, а другого пути вперед не было, спускаться и искать новую дорогу не хотелось. Айгур решился. Осторожно, стараясь держаться солнечной стороны, он пошёл вперед, придерживая Гая за ошейник. Впрочем, пес и сам, напуганный происшедшим, жался к бедру хозяина.

Скоро заросли мха-убийцы закончились, отвесные стены стояли голые, как речные валуны-окатыши. Дно расщелины стало расширяться, превращаясь, по мере их продвижения, в каменистое плато. Ожоги горели и чесались, Айгура слегка лихорадило, но он старался не обращать внимания на недомогание, и это у него почти получалось.

Вдруг Айгур увидел змею. Гадина лежала, свернувшись на плоском камне, и грелась на солнышке. Это была очень большая особь — наверное, не меньше трёх — трёх с половиной метров. Яркие жёлтые и оранжевые пятна по бокам длинного чешуйчатого тела змеи говорили о её ядовитости. Обойдя опасную тварь стороной, путники пошли дальше. Но вскоре встретили еще одну, а потом сразу несколько рептилий. Змеи, не мигая, глядели на непрошенных гостей и злобно шипели. Айгур не боялся змей, он знал, что они нападают, лишь защищаясь, если посчитают, что им угрожает опасность. Главное — близко не подходить и не делать резких движений. Однако змей было так много, что идти по этому маршруту дальше было бы слишком опасно. Поэтому путникам пришлось вернуться и, сделав большой крюк в сторону, опуститься на несколько метров ниже достигнутой отметки.

Дорогу часто пересекали трещины и разломы. Некоторые из трещин человек и пёс перепрыгивали, некоторые — более широкие — приходилось обходить, уклоняясь от намеченного маршрута. Иногда они поднимались, приближаясь к перевалу, иногда опускались, удаляясь от него. Порою приходилось карабкаться по практически отвесным скалам, так как иного пути попросту не было. Айгур удивлялся легкости, с которой он брал, казалось бы, непреодолимые высоты. Житель долины, никогда доселе не бывавший в горах, Айгур не испытывал страха перед кручами и бездонными пропастями, И то и другое казалось ему привычным, каким-то обыденным.

Наверное, сказывался приобретённый за небольшое время опыт пребывания в горах… Поднимаясь на очередной уступ, он, словно бы, помнил каждую трещинку, каждый выступ в монолитном камне. Айгур интуитивно понимал, благодаря некоему неведомому чувству, что вот эта трещина достаточно глубока и что в неё можно без опаски вставить пальцы и, цепко ухватившись, подтянуться. Что она не раскрошится, выдержит вес его тела. А, вот, на этот выступ можно поставить ногу, перевести дыхание и осмотреться в поисках следующей естественной ступеньки, не опасаясь сорваться с кручи.

Поднявшись на уступ, он на длинной веревке, один конец которой был привязан к его поясу, а второй к шлейке навьюченного Гая, поднимал и пса и поклажу. Пожалуй, эта часть подъёма на гору была более тяжёлой, чем само скалолазание.

Наконец, когда солнце уже садилось, они снова выбрались на более или менее пологий участок гор. Наученный горьким опытом общения с мхами-убийцами, Айгур решил пораньше определиться с ночлегом.

Небольшую сухую пещерку они нашли быстро. На стенах пещерки ничего не росло, змей поблизости тоже не было видно. Айгур развел огонь у входа, сварил похлебку. Поужинали, и Айгур уснул — как в пропасть провалился. Он спал неспокойно, стонал и что-то бормотал во сне. Гай насторожённо поглядывал на хозяина, не спал, охранял его сон.

Утром Айгур почувствовал себя совершенно разбитым и не отдохнувшим, но боль и жжение утихли. Восхождение можно было продолжать.

Айгура влекло к вершине. Страстное желание увидеть то, что скрывалось за грядой скал, придавало ему сил.

Сегодня они прошли больше, чем вчера, и добрались до снежных шапок. Сначала им попадались ямы, заполненные снегом, да сугробы с подветренной стороны скал. Потом голых каменных скал становилось всё меньше и меньше и, наконец, снег лёг сплошным ковром, заполнив белизной всё пространство. От этой белизны было больно глазам.

Айгур понимал, что перевал где-то близко, но его не было видно из-за плотного вязкого тумана, укутавшего вершины Голубых Гор.

Гай шумно радовался снегу, барахтался в нем, резвился, как щенок. Заваливался на спину, зарывался в снег с головой. Фыркал и громко лаял.

Айгур радости пса не разделял. Он понимал, что снег, спрятавший землю от его взора, таил много опасностей. Ступая на снежный наст нельзя было с точностью знать: что под ногой — скала или бездонная пропасть.

Но они шли и шли, не думая об опасности, с каждым шагом приближаясь к перевалу. Войдя в туман, чуть не потерялись в нём. Они едва не сбились с пути, но у Айгура был ориентир — он знал, что всё время должен подниматься вверх, а не спускаться вниз, и он поднимался. Ночь не наступала. Солнца не было видно — ни первого, ни второго, — они оба спрятались в тумане. А небо вдруг стало розовым. Таким же розовым был и снег под ногами. Всё вокруг стало розовым, и юноша растерялся: он уже не понимал — поднимается он или спускается. Айгур словно утонул в розовом киселе. У него кружилась голова, и тошнило.

Он, в изнеможении, опустился на снег и закрыл глаза.

Так бы и сидел тут, пока не замёрз, но выручил Гай. Обеспокоенный тем, что хозяин отстал, он громко залаял, и горбун увидел, как в розовом тумане возник тёмный силуэт друга. В отличие от человека, пёс прекрасно знал, куда нужно идти, ему для этого не нужно было видеть дорогу, он шёл в заданном направлении, положившись на свой собачий инстинкт. Айгур встал и, борясь с тошнотой и головокружением, побрёл вперед, стараясь не упустить из вида тёмное пятно.

Вскоре они вышли из розового тумана и оказались в десятке метров от гребня перевала.

Солнца на небе почему-то не наблюдалось. Ни одного. Небо же было изумительно синим. Не таким тёмным, как ночное небо долины, и не таким бледно-голубым, как дневное, а ярко-синим, как глаза Лиэны…

Прямо над головой Айгура сверкала радужная дорожка, делящая небо на две равные половины. Дорожка уходила вдаль в обе стороны, и концов её не было видно — они истончались и исчезали в бесконечной синеве неба. Внизу, под радужной дорожкой из ставшего вдруг молочно-белым тумана торчали голубые пики горных вершин, сливались с туманом белые седловины перевалов.

Айгур стоял на границе двух миров и не решался сделать первый шаг. Сзади был его мир — неправильный, несправедливый, но родной и, более-менее, понятный. В нём прошло его детство. В нём он жил, радовался, когда ему было хорошо, печалился, когда приходила беда. В нём, в его мире, ждала его Лиэна. Она любила его. Ей было всё равно, достигнет он цели своего путешествия, или вернётся ни с чем. Только бы вернулся. Пусть уставшим и покалеченным, но живым.

Он был очень нужен ей, и она была нужна Айгуру.

— Я люблю тебя, — нежно шептала Лиэна.

— И я очень люблю тебя! Я так счастлив, что мы встретились…. Прости, что я ухожу…. Но я вернусь, обещаю тебе! Я обязательно вернусь. И мы будем счастливы. Ты веришь мне?

— Верю. Я буду ждать тебя. Всегда. Всю жизнь…

Впереди был долгожданный мир его туманных грёз, снов и смутных желаний. Чужой, незнакомый мир. Но, чтобы этот мир стал знакомым, нужно пойти туда и узнать, каков он.

— Риск большой, — говорил Альбор. — Понимаешь, на что идёшь? — Понимаю, — отвечал он. — Но, иначе, мне жизни не будет.

Айгур шагнул вперёд. В неведомое.

Туман вновь стал розовым. Розовый туман. Розовое небо. Розовый снег. Только тёмный силуэт Гая впереди.

Спускаться было значительно легче, чем подниматься, и они очень быстро преодолели туманную полосу, и вышли на свет.

Но света не было.

Они вышли в ночь. Не видно ни зги. Темно и холодно. Ледяной ветер свистит в уши. Неприветливо встречал путников новый мир…

Айгур зажёг факел и принялся искать место для ночлега — пещеру или, хотя бы, скалу, за которой можно укрыться от пронизывающего ветра, бьющего в незащищенное лицо пригоршнями сухих колючих льдинок. Вскоре юноша нашёл то, что искал — небольшое углубление в скале, в котором они с Гаем могли бы разместиться.

Прижавшись друг к другу, человек и пес скоротали ночь и дождались восхода солнца.

Едва начало светать, Айгур стал выбираться из своего укрытия. Вход в каменную нишу завалило снегом, и Айгур приложил немало усилий, чтобы сделать проход. Гай активно помогал хозяину, орудуя передними лапами, как ковшами и мощной грудью проталкивая снег вперед. Выбравшись, Айгур устремился к обрыву, чтобы скорее заглянуть за край и увидеть мир, к которому он стремился.

Внизу простиралась долина, ярко освещенная лучами двух солнц.

Айгур замер. Что это? Как могло такое случиться?

Это была его долина. Долина, в которой он прожил двадцать пять лет.

Вон поблескивает узкая извилистая полоска реки. Йяка — сомнений не было. Айгур знал каждый её изгиб, каждый плёс, каждый островок. Вон Йяка резко ушла на восток, и, сделав петлю, вновь приблизилась к дороге, ведущей к Вратам Рая. Дорога — прямая серая линия. Поселений не видно: высоко, да к тому же они спрятаны за лесными массивами. Но и леса знакомы…

Айгур повернул голову направо. Чудо Богов! И оно было на своем месте. Красный глаз смотрел на человека холодно и презрительно.

Как же, когда они сбились с пути?.. Где изменили направление? Заблудиться в розовом тумане было немудрено, но Айгур помнил: они всё время шли, спускаясь вниз, ни шагу вверх. Кроме того, у него был проводник — верный Гай, — Айгур видел его тёмный силуэт в розовой мгле, и шёл за ним, спускаясь, все ниже и ниже, пока они не вышли в ночь из розового тумана. Айгур оглянулся и увидел цепочку следов у себя за спиной, когда они миновали седловину перевала, и радужную дорожку над головой. Перевал был чист, туман был внизу — спереди и сзади.

Айгур снова посмотрел на Чудо Богов.

Почему оно справа? Ведь по всему оно должно находиться слева… Но Чудо Богов находилось справа от них.

А может быть, это какое-то другое Чудо?.. Или вообще не Чудо? Но что тогда, если не Чудо?..

А может, это другая долина?

Айгур перевёл взгляд на лежащую внизу равнину.

Конечно, обманывал он себя, это другая долина! Только очень похожая на его родную. И в этой другой долине живут другие люди…

В этом нужно было убедиться.

Снова скалы, снова расщелины, осыпи, разломы — всё знакомо, всё усиливает сомнения. Может быть, это другие скалы и расщелины? Может быть, осыпи и разломы просто похожи на те, что он уже встречал? — теплилась надежда в душе юноши.

Пещера у подножья Голубых Гор, как две капли воды похожая на ту, что приютила Айгура и Гая в ночь, перед восхождением, чернела входом. При приближении человека и пса какой-то юркий зверёк выскочил из её темной глубины наружу и задал стрекача в кусты. Гай проводил его ленивым взглядом и вошёл в пещеру. Айгур, вздохнув, вошёл следом. В пещере он увидел то, что и ожидал — чёрные угли прогоревшего костра и охапку веток в углу. Всё так, как они оставили несколько дней назад, уходя в горы.

Айгур скинул мешок на землю, освободил Гая от поклажи, в изнеможении упал на душистые ещё ветки, из которых было сооружено ложе.

Завтра его ждал новый день и новое восхождение.

Глава IV. Снежная лавина

Юноша потерял счёт дням. Как одержимые поднимались они с Гаем к вершинам, преодолевали перевалы — каждый раз новые — и снова спускались в долину. Айгур менял начальную точку, из которой они начинали очередное восхождение, пробовал идти разными маршрутами. Но результат был всегда один — они возвращались назад, в свою долину. Путь через кольцо гор не открывался. Мир, в котором они родились, не выпускал их.

Но они, стиснув зубы, снова шли в горы. Карабкались по скалам, рискуя жизнью. Преодолевали бездонные пропасти. Прятались от камнепадов.

«Я всё равно найду дорогу!» — упрямо твердил Айгур.

Но дорога в другой мир не открывалась человеку и псу.

Со злостью взирая на краснеющее вдалеке Чудо Богов, Айгур сжимал кулаки. Он стал догадываться, что ищет не там. Последний раз он попытает счастье на новом перевале, а потом нужно возвращаться домой. Они с Гаем только немного отдохнут и возобновят поиски пути через кольцо гор. Но на этот раз в другом месте — на севере долины, там, где исчезает под землёй Йяка. Это место люди считали нехорошим. Гиблым местом. Йяка доносила свои воды до северных отрогов Голубых Гор и исчезала, низвергаясь в бездонную пропасть…

Путники шли вдоль границы туманной области, не заходя в туман, в направлении Чуда Богов. Высоченная вершина, покрытая снегом, заставила их сделать большой крюк и спуститься чуть ниже границы тумана. Под ногами был камень (или плотный снежный наст?), но местами попадались участки, покрытые рыхлым снегом, в который Айгур проваливался по пояс. Такие участки выматывли, отнимали у путников последние силы.

Не найдя ни одного надёжного укрытия, Айгур сделал привал возле невысокого — в рост человека — обледенелого камня. Гай вёл себя неспокойно: глухо рычал и призывно глядел на хозяина, призывая идти дальше. Но силы Айгура были на исходе, ему нужно было хоть немного отдохнуть. Кузнец привалился спиной к камню и закрыл глаза. Он не собирался спать, но едва присел, моментально провалился в тяжёлый сон без сновидений.

Проснулся Айгур оттого, что Гай опрокинул его на снег и тянул за рукав куртки. Совершенно не восстановивший силы молодой человек с трудом поднялся на ноги, но снова упал. Встал на четвереньки и встряхнул головой, как это делал Гай. Откуда-то сверху — со стороны вершины — доносился неясный тревожный гул. Пёс громко залаял, призывая хозяина поспешить. Айгур, еще не понимая, что происходит, сделал несколько шагов. Гай побежал вперед, постоянно оглядываясь на хозяина. Гул нарастал, Айгур почувствовал, что земля под его ногами трясётся. Он оглянулся, посмотрел на гору, и увидел страшное: снежная шапка сползала с вершины и быстро надвигалась на них. Айгур понял всю безвыходность положения: спрятаться от лавины негде. Впереди, на многие сотни метров — ровная поверхность снежного плато, до ближайших скал, за которыми можно было укрыться, они добежать не успеют. Во всяком случае, он, Айгур, обессиленный и почти потерявший волю, не сумеет добежать до укрытия.

«Неужели это конец? — грустно подумал кузнец. — Я погибну, вот так глупо, так и не отыскав дорогу через горы!..»

Гай, убежавший вперед, вдруг остановился.

— Беги, Гай! — хрипло крикнул горбун. — Спасайся, дружище! Ты успеешь, беги…

Но верный пёс, низко опустив голову, побрёл к Айгуру — он сделал выбор. Айгур замахал руками, гоня от себя Гая, но пёс, подойдя к хозяину, сел на задние лапы у его ног и поднял к небесам кудлатую голову.

Вой чёрного гиганта был страшен, в нём звучала обречённость. Надрывные, щемящие душу звуки, стали тонуть в реве взбесившейся стихии. Айгур зачарованно глядел на приближающийся снежный вал, поднимающий перед собой бурун снежной пыли.

Их накрыло снежное облако.

«Прощай, друг» — хотел сказать Айгур, но не успел.

Страшной силы удар выбил воздух из легких. Айгура оторвало от земли и, как пушинку, завертело, закружило в снежном водовороте. Снег сковывал движения, им забило рот, уши, глаза. Айгур задыхался. Сознание меркло.

— Просыпайся! Хватит дрыхнуть! Вставай!

Слова, произносимые шёпотом, звучали требовательно.

— Просыпайся! Ты забыл о том, что должен сделать? Просыпайся, ты должен идти, — продолжал требовать голос.

— Но я не хочу никуда идти. Мне хорошо здесь.

— Тебе нельзя здесь оставаться.

— Почему?

— Я уже говорил тебе…

— Что ты говорил?

— Ты должен идти, чтобы кое-что сделать.

— Но что? Я не помню. Скажи мне…

— Ты должен вспомнить сам.

— Я ничего не помню. Я даже себя не помню. Кто я?

— Ты — это я.

— Так не бывает.

— Бывает, бывает, еще как бывает. Я это точно знаю: я знаю, что я — это ты. А я себя обманывать не стану. Зачем?

— Но куда всё-таки я должен идти? Помоги мне вспомнить.

— Я же уже сказал: ты это должен вспомнить сам. Не буду я тебе помогать. Не буду, и всё.

Шёпот почему-то обиделся. Его долго не было слышно. Потом снова:

— Проснись! Просыпайся, я сказал!

— Как тебя звать?

— Так же, как и тебя.

— А как звать меня?

— Вспоминай…

Темнота стала редеть. Она стала похожа на ветхую тряпку, которую натянули на костяные пяльцы. Сквозь редкие нити пробивался свет, его становилось больше. Вместе со светом появились мысли.

Кто я?

Мысли медленные, тягучие, как патока.

Я — человек. Как меня зовут? Не помню… Не могу вспомнить… Нужно постараться. Я вспомню. Обязательно. Я чувствую, что должен вспомнить. Пока не могу…

Где я?

Мысли быстрые, мечущиеся, пугливые, как зайцы.

Я куда-то шёл. Я искал что-то. Что я искал?.. Какую-то дорогу…

— Вот. Уже лучше! — снова этот шёпот. Теперь в нём удовлетворение.

— Если бы света побольше… я бы тогда быстрее вспомнил.

— Света? Чего проще? Глаза открой — будет тебе свет.

Нити ветхой тряпицы расползлись. Света стало так много, что резануло глаза. Юноша закрыл их, но тут же снова открыл. Больно, но приятно. Мрак напоминает о смерти, свет — это жизнь.

Меня зовут Айгур, вспомнил он.

Что-то чёрное и лохматое возникло перед его глазами. Оно не было страшным, напротив — близким и знакомым. Гай… Верный дружище, Гай!

— Гай, — прошептал Айгур.

Пёс радостно заскулил. Парень с трудом поднял руку и вплел пальцы в лохматую гриву.

— Ну-ка лежать, животное, — раздался голос за головой Айгура. — Твои кости еще не срослись.

Голос был низкий и принадлежал, явно, старику. Айгур не понял, к кому обращались — к нему, или к Гаю, кого назвали животным?

— Лежать, я сказал, — повторил старик. — Вот же упрямая псина! Никуда твой хозяин не убежит. Ему ещё рано бегать. Так же, как и тебе, между прочим.

Старик приблизился к Айгуру, склонился над ним. Горбун увидел тёмное обветренное лицо в окаймлении белых, как снег, волос. Лицо было иссечено морщинами и шрамами, и тех и других было предостаточно. Однако коррективы, внесенные временем и стихиями — солнцем и ветром — не стёрли с этого лица печать благородства, не исказили божественную красоту и строгость черт. Мудрые тёмно-серые глаза смотрели на Айгура внимательно, но без какого-либо сострадания. Холодные глаза Бога.

— Так-то лучше, — произнёс Бог ровным спокойным голосом. Выпрямился, ещё немного постоял над парнем, изучая его лицо, отвёл глаза в сторону, задумчиво кивнув своим собственным мыслям, и отошёл в сторону.

Айгур огляделся. Гай так и не лёг, как ему велел седой Бог, сидел рядом с низким ложем, на котором лежал его очнувшийся ото сна хозяин, и преданно смотрел ему в глаза. К правой передней лапе пса были прилажены две дощечки и обмотаны тряпицей. Туловище тоже было перевязано белой тряпкой, сквозь которую проступали пятна крови и жёлтой, остро пахнущей, мази.

Ложе было застелено мохнатой шкурой какого-то большого зверя. На стенах висели две точно такие же шкуры — одна шкура прикрывала дверь, вторая, по-видимому, окно. Комната освещалась огнём, пылающим в камине, и двумя лампадами, подвешенными к потолочной балке. С этой же балки свешивались гирлянды чеснока, пучки трав и кореньев. Убранство жилища отличалось аскетизмом, граничащим с бедностью. Кроме ложа, на котором лежал Айгур, в комнате стоял стол, скамья у стены и кресло, сплетённое из чёрных прутьев. Над камином — широкая полка с глиняной посудой. Пол комнаты застелен циновкой, также сплетенной из прутьев. Никакой роскошью, о которой говорили роженицы, побывавшие в Раю, здесь даже не пахло. Пахло дымом и пряными травами.

Нет, эта комната на жилище Бога была совершенно не похожа. Все, как у людей, подумал Айгур, может быть, даже немного беднее. Но куда же он тогда попал? Где он? И что делает седой Бог в этой лачуге?..

Айгур попробовал встать, приподнялся на локтях. Тело слабо слушалось своего владельца, оно было каким-то ватным, но болело. Закружилась голова, потемнело в глазах и сильно закололо в груди. Айгур со стоном упал на подушку.

— Лежи, не вставай, — раздался строгий голос Бога от камина. — Будешь лежать спокойно — завтра встанешь. Будешь дёргаться и ворочаться — неделю проваляешься.

Старик что-то размешивал в котелке, стоящем на каминной решётке. Сняв котелок с огня, перелил содержимое в глиняную чашку. Подул на варево, остужая, отхлебнул. Сморщился, но удовлетворенно качнул головой.

— Ты должен это выпить, — сказал седой, подойдя к ложу.

Приподняв голову больного, он приблизил к его губам чашку с отвратительно пахнущим варевом. Айгур обжег язык, сделав первый глоток, и хотел отстраниться, но Бог крепко держал его голову.

— Это нужно пить горячим, — строго сказал старик. — Именно таким горячим — не горячее и не холоднее.

Айгур стал отхлебывать из чашки мелкими глотками. После третьего-четвёртого глотка жидкость уже не казалась такой горячей и противной. Она была горька, но, кроме горечи, там ощущались и кислота и сладость. И еще что-то резкое, похожее на забродившее вино. Выпив чашку до дна, Айгур даже чуть-чуть захмелел. Веки его стали тяжёлыми, захотелось спать. Сквозь дрёму слышал тихое бормотание старика:

— У тебя, видать, давно ни крошки в животе не было. И пёс твой голодный, как бездомная собака. Был голодный, сейчас уже отъелся, сожрал все мои мясные запасы, всю солонину. Надо на охоту идти. Тебе, парень, теперь мяса свежего надо, бульону горячего…

По телу Айгура медленно разливалось тепло. Боль в груди прошла, появилось ощущение удивительной лёгкости. Он снова летел на своих сильных крыльях над цветущей долиной, над большой водой, над прозрачными крышами человеческих поселений. Рядом с ним летела Лиэна. У нее тоже были крылья, белые, как снег, лежащий на вершинах голубых скал. Девушка улыбалась Айгуру…

Спал Айгур не долго, так ему показалось. Проснувшись и увидев над собой деревянную балку с висящими гирляндами чеснока, сразу вспомнил, где он и что с ним произошло. У двери, за головой юноши, раздавалось громкое чавканье Гая — пес расправлялся с очередной порцией еды. Айгур вдруг понял, что очень голоден. Он попробовал подняться. Сел на кровати, спустил ноги вниз. Голова закружилась, комната поплыла перед глазами, но парень ложиться не стал, посидел, дожидаясь, когда головокружение пройдёт. Потом встал на ноги и опёрся рукой о спинку кровати.

Гай косо поглядывал на него, не в силах оторваться от своей миски, вылизывал. Когда слизнул последнюю крошку, хромая, подошёл к Айгуру и гавкнул, приглашая на прогулку. Айгур оторвался от спинки кровати и сделал несколько неуверенных шагов. Гай первым подошёл к стене, на которой висела лохматая шкура, он уже хорошо ориентировался в жилище Бога. Откинув край шкуры, Айгур обнаружил тяжёлую дверь, навешанную на большие медные петли. Ставшие темно-зелёными от времени, петли были хорошо смазаны салом. Айгур толкнул дверь — она открылась легко, без малейшего скрипа.

Свет хлестнул по глазам. Белый снег искрился на солнце. Парень зажмурился, прикрылся рукой. Глотнул холодного и чистого горного воздуха, закашлявшись, прислонился к дверному косяку. Так он стоял несколько минут: зрение привыкало к яркому свету, дыхание потихоньку восстанавливалось.

Гай, ковыляя, убежал делать свои дела.

Айгур прошёлся по хрустящему снегу и огляделся. Был уже вечер, но второе солнце светило ярко, а Чудо Богов ещё было красным. Дом седого Бога, срубленный из толстых, посеревших от времени, брёвен, стоял на дне неглубокой котловины, окруженной пологими холмами, покрытыми снегом. Одной стеной дома служил камень, вздымающийся вертикально из земли. Этот камень защищал жилище Бога от господствующих ветров. Вершина утёса была острой, как пика, и снег на ней не держался. На коньке двухскатной крыши было установлено странное сооружение, напоминающее расправленные крылья птицы. От дома за ближайший холм тянулась по снегу дорожка в две полоски.

«Странные следы, — подумал Айгур. На что же это похоже?»

Но вот из-за холма, куда вели эти странные следы, послышался скрип снега, а вскоре появился седой Бог. К его ногам были привязаны ремнями две деревянные дощечки с загнутыми кверху концами. Благодаря им Бог не проваливался в рыхлый снег, шёл легко и быстро, несмотря на ношу, лежащую на его плечах.

Смотри-ка, подумал Айгур, вспоминая свои блуждания в снегах, просто-то как! Почему я не додумался?..

В долине снег выпадал редко, и его было мало, потому то и не было необходимости в подобном приспособлении. Знай Айгур побольше о снеге, он бы, наверняка, дошёл своим умом до этого изобретения.

Бог подошёл к дому, на его плечах лежала козлиная туша. Старик сбросил её у ног Айгура. Разглядывая мёртвого козла, Айгур размышлял над способом, которым он был убит — в чёрном боку зияла дыра, величиной с кулак, шерсть по краям раны обгорела.

— Я гляжу, ты идёшь на поправку, человек, — одобрительно заметил старик. — Отведаешь козлятины — будешь совсем здоровым!.. Фу! — Старик прикрикнул на Гая, обнюхивающего охотничий трофей.

— Вы были на охоте? — спросил Айгур.

Бог кивнул головой:

— Для тебя свежее мясо сейчас — лучшее лекарство.

— Я считал, что в горах очень мало животных, — сказал Айгур. — Мне только змеи встречались, да мох, который хотел меня сожрать.

— Мох? Это не мох. Это… — Бог произнес слово, которое Айгур не смог бы выговорить, как ни старался. Странное слово, не человеческое. — Он активен только ночью, на солнце втягивает щупальца в скалу, где живет его мозг. По сути, он — часть скалы, гибрид животного, растения и камня… Говоришь, чуть не съел тебя?

— Да. Если бы солнце не выглянуло… А чем же эта тварь питается? Путники в горах не часто встречаются, ведь так?

— Ест он всё, до чего могут дотянуться его щупальца. Мышей, жуков, бабочек, мотыльков. Тех же змей. Но иногда и более крупные животные оказываются в его смертоносных объятьях. Если, конечно, зазеваются… Горы полны жизни, парень, — Бог замолчал, добавил задумчиво: — Но для того, чтобы убедиться в этом, нужно прожить здесь столько, сколько я прожил…

Айгуру показалось, что он никогда в жизни не ел ничего вкуснее, чем эта сваренная Богом козлятина. Правда, он выпил только чашку наваристого, ароматно пахнущего пряными травами, бульона и съел маленький кусочек мяса — Бог запретил есть больше, сказал: позже, когда изголодавшийся желудок придёт в норму. Сам же уплетал варёную дичь за обе щеки. Гай сидел у ног хозяина и ожидал подачки.

— Что ты делал в горах, человек? — Бог закончил трапезу и вытер губы платком.

Айгур молчал — размышлял над тем, что и как ответить. Ведь его спрашивал Бог. Айгур и человеку-то не всякому ответил бы, а тут Бог! Правда, этот Бог был странным: разговаривал с ним без неприязни, не гнушался. Лечил его, уступил свое ложе, сам ходил охотиться, сам варил ему похлёбку. Странный Бог! Неправильный. Не такими описывал их мудрый и бывалый Альбор.

Старик заметил жадный собачий взгляд, взял со своей тарелки наполовину обглоданную кость и протянул псу. Гай не взял, посмотрел на Айгура, спрашивая разрешения.

— Возьми, — разрешил Айгур.

Гай аккуратно взял кость из руки Бога, лёг с ней на пол и захрустел, тихо, словно старался не мешать разговору.

— Ишь ты, — удивился Бог, — не берет без разрешения. А когда хозяин без памяти валялся, брал, хитрец, из чужой руки.

Старик откинулся на спинку кресла. Снова спросил:

— Так что ты делал в горах?

— Дорогу искал, — решил не врать Айгур.

— Какую дорогу? Куда?

— Скорее, откуда.

— Понимаю… Хотел сбежать из долины? Укрыться от Божьей кары?

Старик произносил эти слова ровным голосом, Айгур не мог понять, что стоит за словами Бога — гнев или насмешка?

— Я не хотел убегать, — ответил Айгур хмуро, проигнорировав слова о Божьей каре. — Я просто искал дорогу.

— А разве не сказано в Законах Божьих, что мир, в котором ты живёшь, един? Что за кольцом Голубых Гор — хаос и пустота? Ты не поверил в это утверждение?

— Не поверил.

— Теперь убедился?

Айгур отрицательно покачал головой.

Бог внимательно поглядел в глаза юноши.

— Ты упрям, — сказал он. — С чего ты вдруг решил искать дорогу, которой не существует? Кто тебя надоумил?

— Никто. Я сам.

— Сам?.. Как тебя звать, человек?

— Айгур.

— А сколько тебе лет, Айгур?

— Двадцать пять.

— Хороший возраст, — с грустью в голосе произнёс седой Бог. По-видимому, сейчас он вспоминал те далекие времена, когда тоже был двадцатипятилетним парнем. — Ты уже крепок, полон сил и с надеждой глядишь в будущее. Ты абсолютно уверен, что оно прекрасно, что все твои чаяния обязательно сбудутся, и что впереди тебя ждет длинная счастливая жизнь. Ты не ведаешь и не думаешь, что она может сложиться не лучшим образом. Но ты не ошибаешься, по большому счету. Во всяком случае, в ней, в твоей жизни, будет достаточно радостных и приятных мгновений. Будут и печальные, но… — Он вдруг осёкся, прервав поток красноречия, и пристально посмотрел на горбуна. — Двадцать пять, говоришь?.. Из какой ты деревни, юноша?

Айгур назвал деревню и пояснил, где она расположена.

— Ты родился зимой? — зачем-то спросил Бог.

— Зимой, — кивнул Айгур. — Двадцать первого дня последнего месяца четыреста семьдесят шестого года от сотворения Мира.

— Вот как… — Седой Бог задумался, забормотал невнятно: — Тот самый день… Двадцать пять лет назад… Что это — совпадение? Случайность? Или — судьба?.. То-то я смотрю: минимальные искажения… Только горб, а в остальном… Видать, не успела Ледия завершить составление программы… Именно так… Всё это не случайно… Вот и пришло время перемен, настал час истины… Вечно обман длиться не может…

— Вы о чём? — недоуменно спросил Айгур.

Старик поднял глаза и строго сказал:

— Уже поздно. Давай спать.

Айгур расстелил у догорающего камина лохматую шкуру, которую Бог достал из-под лежанки.

Огонь в камине бросал блики на лицо Бога, и Айгур видел, что тот не спит, лежит с открытыми глазами, заложив руки за голову, и что-то бормочет, разговаривая с самим собой. О чём думал седой Бог? Что вспоминал? Почему старика так взволновало сообщение о возрасте Айгура. Наверное, с тем временем этого странного Бога что-то связывало… О какой истине и каком обмане говорил он? Странный Бог! Почему он не живет в Раю, как другие Боги, его соплеменники? Почему он прозябает в бедности, в этой лачуге? Почему один? Зачем терпит лишения, рискует быть съеденным мхом-убийцей с труднопроизносимым названием или засыпанным снежной лавиной? Размышляя так, Айгур не заметил, как уснул.

Глава V. Тайна богов

Проснувшись, Айгур увидел, что седой Бог лежит в той же позе.

«Уж не помер ли он, часом?» — подумал кузнец и приподнялся на локте.

Услышав лёгкий шорох, седой Бог резко повернул голову и посмотрел на горбуна. По набрякшим векам и углубившимся морщинам Айгур догадался, что старик этой ночью спал очень мало или не спал вовсе.

— Ты спишь, как младенец, — сказал Бог. — Завидую. А вот пёс твой всю ночь стонал и повизгивал. Наверное, снилось, как вы под лавину попали. Повезло вам, что я рядом оказался…

Бог, кряхтя, поднялся с ложа и подошёл к котлу с водой, стоящему у двери. Плеснув пригоршню холодной воды себе в лицо, обернулся и сказал:

— Пошли, прогуляемся перед завтраком.

Айгур так же быстро умылся и поспешил за Богом, накинув на плечи куртку. Гай, естественно, вызвался его сопровождать. Пёс почти не хромал, он выглядел весёлым и вполне довольным жизнью. И Айгур чувствовал себя великолепно; лечение Бога пошло им обоим на пользу.

Старик протянул Айгуру вторую пару снегоходов.

— Одень, так удобней, — посоветовал он.

Тропинка, по которой вчера прошёл старый Бог, вывела на широкую террасу, покрытую плотным снегом. Они подошли к самому её краю. Айгур посмотрел вниз, и у него защемило сердце — в утренней дымке расстилалась долина, покрытая зелёными и жёлтыми пятнами осенних лесов, сверкала серебром Йяка. Долина была рядом, казалось, руку протянуть — достанешь. Родная долина Айгура. Там ждала его Лиэна, там стоял его дом.

Гай бегал по краю обрыва и гулко отрывисто лаял.

— Тропа, по которой мы сюда пришли, на этой террасе не заканчивается, — сказал Бог, испытующе глядя на юношу, и махнул рукой на бурую скалу. — Вон там, огибая утес, она продолжается и пологим серпантином спускается в долину. Это легкий путь. Его не пересекают трещины и разломы. Шагов через триста область снегов заканчивается и начинается твердая каменистая почва. К концу этого дня ты можешь достигнуть подножья гор. И вернуться домой… Чтобы продолжать жить, как все… Пойдешь? Можешь идти прямо сейчас, а можешь сначала позавтракать…

Айгур долго не отвечал. Он стоял на краю обрыва и, глядя вдаль, думал. Наконец, он повернул голову к Богу и твёрдо сказал:

— Нет, это не мой путь. Он слишком лёгок. Я не знаю, какие трудности и опасности встретятся на моём пути, но я должен пройти его. До конца.

— Ты прав, мальчик, — согласился Бог. — Это не твой путь.

Тихо и лениво потрескивают дрова в камине. Бог молчит, глядя на огонь. Молчит и Айгур, ожидая, когда Бог заговорит. Айгур чувствует, что сегодня он узнает нечто особенное, то, что поможет ему найти правильную дорогу. Ведь сказал же Бог: «Ты прав, мальчик. Это не твой путь». Значит, есть другой путь. Значит, всё-таки, существует путь через кольцо гор! И он, Айгур, обязательно по нему пройдёт. Чего бы это ему не стоило.

— Мое имя — Гудзор, — наконец заговорил седой Бог медленно и задумчиво. — Я рожден Богом и жил в Раю достаточно долго. Но однажды, двадцать пять лет назад, произошло событие, в результате которого я был изгнан из Рая и оказался здесь — среди диких безлюдных скал, продуваемых ледяными ветрами. Не имея крыши над головой… Это жилище я построил сам. Долго строил. Каждое бревно доставлял сюда из предгорья, таща волоком, поднимая верёвками, сплетёнными собственноручно и пропущенными через систему блоков… Четверть века… Четверть века я живу отшельником, не встречаясь ни с людьми, ни с Богами. Двадцать пять тяжёлых лет я терплю всяческие лишения — физические и душевные. Я подвергаю свою плоть опасностям, а душу — одиночеству. Одиночество… Это самое страшное, что может быть избрано в качестве наказания… Ты отвержен, ты совершенно один. Твой единственный собеседник — это ты сам, а если кто-то приходит к тебе составить компанию, то лишь в твоих воспоминаниях и снах… — Гудзор тряхнул головой, отгоняя горькие мысли. — Тебе трудно это понять, парень. Ты жил среди людей…

Айгур горько усмехнулся, но промолчал.

— От жуткого одиночества и от бесед с призраками, призванными воспаленным воображением, можно легко сойти с ума. А иногда вдруг накатывает, и хочется разом покончить со всем этим… Однажды я едва не решился на самоубийство. Приблизился к существу, которое ты назвал мохом-убийцей… Мне оставалось сделать один единственный шаг, но… я не смог. Не хватило воли?.. Не знаю. Слаб человек!

«Человек? — удивился Айгур. — Почему — человек? Ведь Гудзор — Бог. Или он не себя имеет в виду?..»

Горбун вспомнил…

…Ему тогда исполнилось шестнадцать. Чем тот зимний вечер отличался от остальных бесконечно тянувшихся и однообразных вечеров, проведённых им в полном одиночестве? Да ничем, вроде бы… Но именно в этот вечер ему захотелось умереть. Именно в тот вечер тоска одиночества достигла своего апогея. Айгур зашёл в кузницу, встал на табурет, просунул прочную верёвку в зазор между потолочной балкой и досками настила, крепко затянул узел, сделал петлю на конце. Долго смотрел на смертельную удавку и… не стал совать в неё голову. Он тогда так же, как Гудзор, не решился уйти из жизни. Распустил петлю, отвязал верёвку.

Почему он не стал убивать себя?.. Потому что слаб человек?..

— Я не стал себя убивать, — продолжал Гудзор. — И теперь не жалею об этом… Но вернёмся всё-таки к теме нашего разговора. Не буду рассказывать, за какое прегрешение я был отвергнут своими соплеменниками… — он опустил глаза, — это не важно теперь. Важно другое: тогда — четверть века назад — своим проступком я неосознанно положил начало грядущим переменам в нашем маленьком обособленном мирке. И этим началом стало твоё появление на свет… Да, да, — кивнул старый Бог, заметив недоверие в глазах горбуна, и повторил: — Твое появление на свет, Айгур… Ты — избранный. Избранный судьбой, временем, неизбежностью. Ты родился другим, не таким, как остальные люди, почти не изуродованный внешне а, потому — свободный в душе. Свободный от догм, внушаемых людям их мнимыми благодетелями, то есть нами, Богами… Ты, наверняка, заметил совпадение: тебе двадцать пять лет, и я живу отшельником в горах те же самые двадцать пять лет. Так получилось, что наши с тобой жизни тесно переплелись. Из-за моего вмешательства программа, которая должна была сделать твоё лицо уродливым, осталась недописанной.

— Какая программа? — удивился Айгур.

— Чтобы ответить на твой вопрос нужно начинать издалека… Многое, из того, что я сейчас расскажу, будет для тебя непонятным. Знания, которые даются людям, ограничены Божьими Законами и Кодексом Запретов. Считается, что знания, как таковые, для людей опасны, они могут заставить людей думать и сомневаться, а Богам этого не нужно… Богам нужно одно: как можно дольше оставлять всё неизменным. Иначе, благополучие Мира, то есть, их собственное благополучие, рухнет…

Гудзор прервался, разливая по стаканам терпкое самодельное вино.

— Итак, поговорим о прошлом, — продолжил он, сделав глоток. — Я думал, что умру и унесу с собой в могилу великую тайну — тайну Богов, — но появился ты, человек, который ищет дорогу в Большой Мир…

— Так он, всё-таки, существует! — воскликнул Айгур, перебивая Гудзора. — Он не выдумка — Большой Мир?!

— Существует, — кивнул Гудзор. — Теперь о том, что существует большой, внешний Мир даже обитатели Рая не знают. Безделье и леность мысли всегда ведут к забвению. И я бы ничего не знал о нём, если бы мой отец, не получил в свои руки вот это…

Гудзор встал и подошёл к стене, которая примыкала к остроконечной скале. На стене висела шкура, которую Айгур принял сначала за оконную занавесь. Старик откинул край шкуры, которая скрывала нишу в каменной стене. Он вытащил из ниши плоский прямоугольный предмет, обтянутый блестящей кожей, и вернулся к столу.

— Что это? — спросил Айгур заинтересованно.

— Это тетрадь… Ты когда-нибудь видел бумагу?

Айгур отрицательно качнул головой.

— Ну да, о чем это я?.. Конечно, ты не мог её видеть. Бумагу в качестве носителя информации люди использовали на протяжении многих веков. Процесс её изготовления не так уж сложен, однако здесь, в нашем изолированном мире Боги посчитали нецелесообразным производство бумаги. У них существовали иные носители, а люди, решили они, и без бумаги обойдутся. Более того, безграмотность людей на руку Богам. Но… не суть. Так вот, в этой, чудом сохранившейся, тетради содержатся очень важные и интересные сведения. В ней имеются записи о том, с чего всё начиналось, а также расчёты, позволяющие указать тебе путь в Большой Мир.

— Записи? Расчёты?.. — таких слов Айгуру слышать не доводилось.

— Информацию можно передавать не только из уст в уста, — пояснил Гудзор. — Существует набор знаков и символов, изображаемых на бумаге или на любом другом носителе, которые можно понять, если знаешь, что они означают. Я научу тебя понимать эти знаки, но без меня тебе дорога, всё равно, не откроется. Чтобы научить тебя всему, что знаю я, у меня мало времени. Мне уже восемьдесят четыре года, и жизнь я прожил не лёгкую. А ты тёмен и неграмотен… Прости, это не твоя вина. Коротко говоря, нам с тобой надо торопиться.

— А откуда взялась эта… тетрадь? Как она оказалась у вашего отца?

— От человека из прошлого. Ты когда-нибудь слышал легенду о Чёрном Летающем Боге?

— О Вельзевуле?

Гудзор усмехнулся:

— Люди исковеркали его имя и придумали много разных небылиц. Что поделаешь: легенда — есть легенда. Но многое в ней — правда. Например, то, что он появляется раз в сто лет. Как раз в одно из таких появлений они с моим отцом и встретились. Эту тетрадь Летающий Бог Вэлз Вулли выронил, когда Воины хотели сжечь его квантерами. Не сожгли — улетел, к счастью. А тетрадь отец подобрал. Хорошо, что она именно в его руки попала. Если бы к кому-то другому, её бы, скорей всего, уничтожили. А отец сохранил и передал её мне перед своей смертью.

— А вы разобрались в знаках, которые там начертаны?

— Любой обитатель Рая владеет грамотой. А в расчётах я разобрался, у меня для этого было предостаточно времени. Многое, естественно, мне было известно и без этой тетради, ведь я, как и мой отец, был Хранителем. Ты знаешь, кто такие Хранители?

— Это самые главные Боги, — ответил Айгур. — Они что-то охраняют и к ним нельзя прикасаться.

Гудзор рассмеялся:

— В целом — правильно. Только они не охраняют, а хранят. И прикасаться к ним другим Богам можно, но, вот, причинить вред нельзя, потому, что они хранят знания, которые достались Богам из прошлого… Итак, многое я знал. Многое, но не всё. Тетрадь помогла мне заполнить пробелы в истории Замкнутой Бесконечности и ответить на некоторые вопросы, долгие годы мучившие меня. Теперь я один знаю, что нужно сделать, чтобы всё вернуть на круги своя. Но об этом позже. Сначала я расскажу о том, с чего всё началось, и почему именно так устроен наш Мир. Слушай.

Гудзор стал рассказывать, а Айгур слушал не перебивая, несмотря на то, что многого не понимал.

— …Замкнутая Бесконечность, или просто Мир, как её называют люди, образовалась более пятисот лет назад. Если точно — пятьсот один год. Именно с того момента ведётся летоисчисление в нашем Мире. В то время не было никаких Богов, были только люди. До образования Замкнутой Бесконечности все люди жили на одной, большой и прекрасной, планете, называющейся Риэлой. Мир не был ограничен кольцом гор, долиной и отрезком реки, как теперь.

За кольцом гор лежали другие многочисленные долины, широкие реки, безбрежные моря и океаны. Люди жили в больших городах и маленьких посёлках. Всю поверхность планеты покрывала сеть дорог. Люди передвигались по этим дорогам на умных машинах, плавали по морям и под водой, летали по воздуху в летательных аппаратах и даже поднимались так высоко, что их родная планета казалась маленькой сверкающей точкой. Люди были счастливы и веселы. Каждый человек работал для себя и для других. Кто-то работал на земле — выращивал хлеб, овощи, фрукты. Кто-то делал умные машины. Кто-то занимался наукой. Кто-то искусством. Кто-то создавал удивительные и прекрасные вещи, о которых никто из живущих здесь не имеет ни малейшего представления. Знать, уметь и применять это на своё благо и на благо общества — вот, что являлось главным предназначением каждого жителя планеты Риэла.

Богов, как я уже сказал, не было. Были люди. Разные — и красивые, и уродливые, и обыкновенные. Лучи двух наших солнц для каждого светили одинаково. Каждый имел свои достоинства и свои недостатки. И Бога внутри себя — в своих мыслях, в своей душе. Они, эти Боги, и сейчас живут в каждом из нас. Твой Бог заставляет тебя искать правду, мой — поведать тебе о ней.

В те далекие времена жили на нашей планете двое ученых — Ольм и Гнюйс. Оба они занимались одной очень интересной наукой — наукой, изучающей вопросы многомерности пространства. Ольм был уже не молод. Он всю свою жизнь посвятил топологии — так называется эта наука. У Ольма были ученики и последователи. Самым талантливым из них был Гнюйс. Природа сыграла с этим умнейшим человеком злую шутку: Гнюйс был карликом с огромной головой и короткими ножками и ручками. Позже выяснилось, что человеком Гнюйс был злобным и коварным, способным не только на подлость, но и на преступление. Но в те далёкие годы они были единомышленниками, Ольм доверял Гнюйсу, как самому себе…

В своей работе этот тандем достиг впечатляющих результатов. Но все эти результаты должны были остаться лишь теоретическими изысканиями, так как Всемирный Совет учёных признал разработки в области нарушения пространственной целостности вредными и опасными, и запретил проведение опытов по сворачиванию и разворачиванию участков пространства. Ольм, отдавший всю свою жизнь этой теме, разработавший теоретическую базу, но так и не осуществивший задуманное, не проверивший свои расчёты на практике, был возмущён принятым коллегами решением. Гнюйс тоже воспринял решение старших коллег как пощёчину; ведь у них с Ольмом, практически, всё было готово к эксперименту, удачное проведение которого могло продвинуть риэльскую науку далеко вперёд.

Не смирившись с запретом, эти двое сплотили вокруг себя группу фанатиков, состоящую из нескольких десятков человек, столь же преданных экспериментальной науке, как и они сами, и втайне вывезли в облюбованную ими долину необходимое для эксперимента оборудование. Местность эта была малонаселенной. Лишь несколько горных племён, практически, отрезанных от внешнего мира и мало с ним контактирующих, жили здесь. Кстати, ты, Айгур, являешься потомком этих горцев.

Во время проведения эксперимента случилась беда, которую предполагали учёные, установившие запрет на проведение подобных опытов. Ситуация вышла из-под контроля. Эксперимент мог уничтожить всю планету, но Ольму удалось остановить цепную реакцию. Планета была спасена, но небольшая её часть, включающая в себя горы, внутреннюю долину и часть реки, навсегда исчезла с лица Риэлы. Эта часть сжалась в точку, развернувшись в другом измерении в бесконечность. В Замкнутую Бесконечность. Ольм со своими единомышленниками, а также небольшая часть местного населения, проживающего в долине, стали пленниками этой Замкнутой Бесконечности…

Гудзор прервал рассказ о прошлом и сделал глоток вина. Увидев смятение и непонимание на лице горбуна, он взял в руки висевший на стене широкий кожаный ремень и соединил его концы, получилось кольцо.

— Представь, что по этой плоскости ползёт муравей, — сказал Гудзор, проведя пальцем по внешней стороне ременного кольца. — Чтобы муравью перебраться на внутреннюю сторону ремня ему нужно переползти здесь, — Бог постучал пальцем по ребру кольца, — надо преодолеть толщину ремня. Так? Ты — муравей. Толщина ремня — перевал, который ты собирался перейти. Если бы не произошло того несчастного случая пятисотлетней давности, то, перейдя перевал, ты оказался бы в другой долине. Теперь следи, — Гудзор разъединил концы ремня и, перекрутив ремень один раз, снова соединил их. — Теперь муравей может ползать по этому ремню вдоль и поперек, перелезать через край хоть сотню раз, он всегда будет на одной и той же поверхности.

Горбун, как зачарованный, следил за пальцем Гудзора. Потом взял ремень в свои руки и повторил опыт.

— Это простейший пример, — вздохнул Бог, — по сути — простой фокус. Но он неплохо иллюстрирует принцип топологии. Однако, на самом деле всё намного сложнее.

— Значит я… как муравей ползал в этих горах напрасно. Преодолевал перевал и попадал туда, откуда пришёл?

— Да, — Гудзор кивнул головой.

— Значит, выхода нет?

— Выход есть, — ответил старик. — Нужно разъединить концы ремня и соединить их правильно.

— Но горы не ремень. Как это сделать?

— Я знаю как. И мы это сделаем. Я был один, теперь нас двое. У меня есть знания и опыт, у тебя — сила и ловкость.

Айгур увидел во взгляде Гудзора уверенность, и, возникшее, было, в душе кузнеца уныние исчезло.

— А что случилось потом, — спросил он, — после того, как Бесконечность замкнулась? Что стало с Ольмом, с Гнюйсом, с остальными?

— Ольм был стар. Кроме того, во время эксперимента, который чуть не обернулся всемирной катастрофой, Ольм получил большую дозу неизвестного излучения и тяжело заболел. Я не знаю, что стало причиной молниеносного угасания его жизненных сил — предельный возраст или заражение неизвестной болезнью, — но вскоре он умер. Учёный был близок к решению вопроса по разворачиванию пространственного кокона, но смерть помешала ему осуществить задуманное.

После смерти Ольма, колонию возглавил Гнюйс. Колонисты сами выбрали его старшим над собой, так как он был самым талантливым из учеников Ольма, и они верили, что только Гнюйс способен продолжить работы по выходу из Замкнутой Бесконечности. Кроме того, Гнюйс оказался хорошим хозяином и отличным практическим организатором, не растерявшимся в сложных условиях. Продукты, которыми колонисты запаслись перед своим отъездом в долину, давно закончились, а местное население не могло полностью удовлетворить нужды научной группы. Нужно было самим позаботиться о пропитании. Главной целью теперь стало выживание. Поэтому подготовка к проведению нового эксперимента велась ни шатко, ни валко, люди отвлекались на хозяйственные работы. И, вообще… — Гудзор сделал паузу.

— Что?

— …Гнюйсу этого было не нужно. Его вполне устраивала ситуация оторванности от внешнего мира. Внутри Замкнутой Бесконечности он мог построить то общество, которое, возможно, грезилось ему всю его жизнь — двухклассовое общество господ и рабов. Он приближал к себе некоторых сотрудников научной группы Ольма, тех, которые были ближе к нему по духу и падки до роскоши. Неугодных удалял из лаборатории, и делал это решительно и жестоко. В его руках оказалась большая власть, ставшая впоследствии неограниченной, оружие и кучка приспешников. Гнюйс приостановил подготовку к эксперименту по разворачиванию пространства, и занялся проблемами внутренними. Надо отдать ему должное — это была сильная личность. Проблем было немало. На пустом месте нужно было создать прочную самодостаточную структуру. Связи с внешним миром, откуда могли бы поступать продукты, материалы и механизмы, не было. Все приходилось делать своими руками. Люди научились выращивать хлеб, разводить скот, изготавливать всё, без чего невозможно обойтись.

После того, как хозяйственные вопросы стали понемногу решаться, Гнюйс вернулся к научной работе, но это была уже не наука Ольма. Это была наука Гнюйса. Её результатом должно было стать укрепление, и без того, огромной власти карлика. Взяв за основу учение о многомерности пространства, Гнюйс стал работать в ином направлении — искажение пространства в локальных, замкнутых объёмах. Например, в объёме человеческого тела. Вскоре он достиг определенных результатов.

Гнюйс не стал проводить опыты над животными, для этой цели у него были люди из долины, которых ему доставляли его подчиненные под дулами излучателей — квантеров. Гнюйс превращал людей — как представителей местного населения, так и своих бывших коллег — в уродов. Вначале искажения были нестабильными, через некоторое время тела восстанавливали первоначальную форму и пропорции. Гнюйс долго трудился над этим вопросом, заставляя также усердно работать своих помощников, и решил его. Был создан СТАЛК — стабилизатор локальных коррекций. Впоследствии у СТАЛКа появилось другое название, его стали называть Чудом Богов. Но это было позже…

Натренировавшись на людях из долины, Гнюйс произвёл изменения в своей внешности: он увеличил свой рост, изменил форму головы, выправил черты лица. Из уродливого карлика Гнюйс превратился в статного красавца. По просьбам тех, кто жил в лаборатории, которая к тому времени расширилась, превратившись в подземный замок, Гнюйс вносил коррективы и в их внешность. По сути, то, что он делал, являлось пластической хирургией без скальпеля. Разделение людей на два класса еще более усилилось с рождением уродов и красавцев. Рожениц из долины привозили рожать в лабораторию. Младенцы появлялись на свет запрограммированными ещё в утробе матери. Некоторые матери скрывались, но их находили люди Гнюйса и силой доставляли в лабораторию.

Люди, живущие в долине, превратились в уродливых рабов, трудящихся на благо своих красавцев-господ. Обитатели лаборатории стали величать себя Богами. Лаборатория стала Раем. Возникла религия. Появились Законы Божьи и Кодекс Запретов. Люди стали жить, руководствуясь этими устными постулатами. Не обошлось без бунтов и мятежей в стане людей, но всех бунтовщиков и недовольных новоявленные Боги жестоко карали. Устрашившись и успокоившись, люди снова принимались за свою работу. Изысканные кушанья и вина, тонкие ткани и роскошные одеяния, изумительные украшения и предметы обихода нескончаемым потоком доставлялись к Райским Вратам. Боги, переставшие трудиться и заниматься наукой, заботящиеся только о своей внешности и жаждущие удовольствий и развлечений, стали деградировать. Возникла угроза страшной болезни — эпидемии застоя. Знание стало медленно гибнуть. Чтобы хоть как-то предотвратить развал созданного им мира, Гнюйс учредил среди Богов касты и распределил обязанности.

Воины должны были охранять интересы жителей Рая при помощи оружия и выучки и держать в строгом повиновении людей из долины. Излучателей было мало, и Воины овладели холодным оружием — мечами, кинжалами, пиками, топорами. Они постоянно тренировались и совершенствовали свое мастерство. В первые годы, когда люди ещё изредка возмущались навязанными им порядками, Воины применяли свои навыки на практике. Потом, когда страсти улеглись, они стали использовать для своих тренировок специально подготовленных бойцов из числа слуг. Эти бойцы назывались куклами. Жили куклы недолго.

Каста Медиков, помимо своего главного дела — производство на свет красавцев-Богов и уродов-людей — следила за здоровьем Богов и, как это тебе не покажется странным — за здоровьем людей.

— Мне не кажется это странным, — подал голос Айгур. — Ведь люди заботятся о здоровье своего скота. Так же и Боги должны заботиться о людях, чтобы те не болели, и хорошо работали.

— Всё правильно, — согласился Гудзор. — Ты сам это понял?

— Кое до чего додумался сам. Что-то объяснил один человек.

— Кто такой? Неужели люди снова стали сомневаться в религиозных догмах?

— Далеко не все, — ответил Айгур с горечью в голосе. — Только некоторые из нас. Мне многое о Богах рассказал ваш бывший наместник, некий Альбор Рэгги.

— Наместник?.. — Гудзор поморщил лоб, вспоминая. — Нет, что-то не вспоминается мне человек с таким именем. Может быть, ты расскажешь, как он выглядит?

— Ну… он такой… высокий, сухощавый. Сейчас Альбор седой и лысый, а тогда, наверное, его волосы были чёрными… А нос, — Айгур очертил полукружье перед своим носом, — как у хищной птицы. Он долго служил Богам. Вначале был конюхом, потом посыльным…

— Как, ты говоришь, его звали?

— Альбор Рэгги.

— А, припоминаю этого парня. Но наместником он тогда ещё не был.

— Да, он стал им позже. Мне в то время было пять лет.

— А я уже пять лет жил здесь… И что же он тебе рассказал?

— Только то, что смог узнать о Богах. О Воинах, о Медиках, о Законниках и Технарях, о Хранителях немного.

— Так, может быть, я рассказываю тебе то, что ты уже знаешь?

— Нет, нет. Альбор наблюдал за Богами осторожно, исподтишка. А много ли так увидишь? Разве что внешние признаки — кто во что одет, и что делает за стенами Рая. Чем занимаются Технари и что хранят Хранители, он не знал. Продолжайте, пожалуйста, я хочу всё знать о Богах.

— Хорошо, — Гудзор продолжил свой рассказ…

Айгур узнал, что в обязанности Технарей входит решение двух основных задач — обслуживание аппаратуры, которая обеспечивает постоянную работу СТАЛКа и контроль над работой систем жизнеобеспечения Рая. Гудзору пришлось долго объяснять юноше, что такое подземная железная дорога, канализационная и вентиляционная системы.

О Законниках Айгур не узнал ничего нового, а вот о Хранителях Гудзор рассказал много интересного. Хранителями, как правило, становились по наследству. Знания, которые еще не были утеряны, передавались от отца к сыну, и должны были сберегаться вечно. Редко Хранителями становились отпрыски представителей других каст. Их очень тщательно отбирали из числа наиболее одарённых юношей и девушек после того, когда они проходили главное испытание по всем дисциплинам. Преподавателями этих дисциплин были, естественно, Хранители.

Дети Хранителей проходили испытание наряду с остальными. Если кто-то из детей Хранителей не очень уверенно проходил испытание, что случалось крайне редко, он не мог быть отнесён к главной касте Рая и принимался в другую. Попасть в касту Хранителей хотелось каждому. Нахождение в ней давало значительные привилегии и предоставляло возможность стать Верховным Богом. Одной из главных привилегий была неприкосновенность. За любой проступок Хранитель не наказывался, лишь за убийство его могли изгнать из Рая — либо, изуродовав лицо, отправить его к людям, либо, оставив внешность без изменений, сделать его отшельником. К людям не уходил никто, впрочем, таких преступлений Хранителями почти никогда не совершалось.

При этих словах Гудзор надолго замолчал. Айгур тоже тактично молчал, понимая, что, рассказывая ему о наказаниях Хранителей, Гудзор признавался в совершённом им убийстве.

— Такое разделение функций среди жителей Рая, — продолжил Гудзор, — было разумным и позволяло долго сохранять систему государственного устройства Замкнутой Бесконечности в состоянии покоя и стабильности. Оно, разделение, просуществовало пятьсот с лишним лет и, думаю, не изменилось до сего дня… Гнюйс прожил долгую жизнь, наслаждаясь своей неограниченной властью и божественной красотой. Перед смертью он уничтожил все письменные и графические разработки Ольма, удалил из памяти компьютеров любое напоминание о возможности разворачивания внутреннего пространства и выхода во внешний мир. Все, живущие во внутреннем мире, стали вечными пленниками — пленниками Замкнутой Бесконечности.

Правители, которые властвовали после Гнюйса, руководствовались его законами и правилами, не нарушая их. Хранители берегли доверенные им знания. Технари следили за работой оборудования, Законники — за исполнением Законов Божьих. Медики контролировали чистоту божеской расы, и фабриковали новых уродцев. Воины следили за порядком, и осуществляли охрану Райских устоев. А люди работали, и читали молитвы, которые сами же и придумывали.

Но не бывает ничего вечного. Правители и их свита погрязли в пьянстве и разврате. Хранители понемногу стали утрачивать научную базу и забывать о том, что существует внешний мир. Технари потеряли навыки в восстановлении вышедших из строя систем жизнеобеспечения. Воины обленились. Законники ослабили контроль над умами людей. А в головах людей стали возникать мысли о поисках дороги через горы. Об этом я могу судить по тому, что ты сидишь передо мной. И ты не один. Есть Альбор Рэгги, есть, наверняка, и другие. Система начала разваливаться.

Но, несмотря на трещины и разрывы, она ещё очень сильна. Медики и та часть Технарей, которые обслуживают СТАЛК, чётко выполняют свою работу, Хранители строго следят за этим. Если не будет уродства, то спадет пелена с глаз людей. Люди поймут, что они не рабы. Власти Богов придёт конец.

— Выходит, что главное — уничтожить Чудо Богов? — спросил Айгур.

— На первом этапе, да. Для того, чтобы получить возможность порвать замкнутую петлю пространства, мы должны лишить жителей Рая их власти. Мы должны сделать людей своими союзниками.

— Это будет непросто, — вздохнул Айгур. — Я жил среди людей, я знаю их. Они не только верят Богам. Они любят их.

— Всё изменится, когда люди поймут, кто есть кто, — возразил Гудзор. — У нас всё получится, мой мальчик. Только мы должны очень сильно постараться. Мы сорвем с Богов маски.

Часть II Вторжение в Рай

Пятьсот лет назад…

Осень! Это первая осень в блокадном кольце изменённого пространства. Первая, но последняя ли?..

Ольм Лэнни стоял на террасе и глядел вниз на долину, расстилающуюся под ногами. Вид был красивый, но он не радовал глаз учёного. Его раздражали яркие краски осени, природа словно насмехалась над ним и говорила: смотри, это всё, что тебе досталось от огромной и прекрасной Риэлы, наслаждайся тем, что тебе, пока ещё, доступно. Я подумаю, а потом, возможно, заберу и это…

Ольм перевёл взгляд на горы справа от него. Там клубилось тёмное, похожее на грозовое облако пятно — след от недавнего всплеска энтропийной бури. Фронт изменения пространства, который им, с таким трудом, удалось замкнуть в кольцо, ещё не стабилизировался окончательно, выбросы энтропии случались, правда, всё реже и реже. До полной стабилизации начинать новый этап эксперимента было нельзя. Когда же наступит полная стабилизация? Расчёты показывали, что всплески активности могут продолжаться от одного месяца до полугода. У Ольма не было столько времени, он знал, что умрёт раньше.

Он знал всё о результатах проведённого обследования. Гурий хотел скрыть правду, но Ольм настоял на своем. Он должен точно знать, сколько времени ему осталось. В других обстоятельствах — возможно, лучше и не знать. Но в ситуации, когда каждый день может стать последним… Нет, не для него — он, Ольм, всё равно, обречён, — а для всех тех, кто пошёл за ним и попал в пространственную ловушку, для невинных горцев, разрешения у которых на проведение эксперимента он спросить не удосужился. А может быть, и для всего населения планеты. В такой ситуации он обязан знать, сколько дней и ночей ему дано, чтобы исправить ошибку. Или попытаться исправить…

Пятно не уменьшалось уже несколько часов — три или, даже, больше. Но было видно, что оно светлеет и рвётся, а в образующиеся отверстия проглядывает чистое, нетронутое рябью флуктуаций, пространство. Ольм обвёл взглядом пространственное кольцо, горизонт был чист, только на юго-востоке распласталась тёмная бесформенная амёба энтропийного следа.

На юго-востоке ли?.. Это раньше в том направлении был юго-восток. А что там теперь? Может быть, северо-запад. Кто знает, как их развернуло во время катастрофы?.. Если судить по движению солнц, то там, где пятно — по-прежнему юго-восток. Но так полагать следовало, если бы солнца были солнцами, а не их отражением, необъяснимым фотоэффектом. А, может, и каким-то другим явлением. Вон как они распухли и стали ярко-жёлтыми, почти оранжевыми, словно два апельсина, но плоскими, как блины. Первое скоро приблизится к западному краю горного щита. Приблизится и начнет расплываться, превращаясь в световое облако. А когда спрячется второе, всё погрузится в полный мрак. Куда делись четыре искусственных ночных светила, поднятых и зажжённых над Риэлой? Куда делись далекие звезды?

Над этим стоило бы поразмышлять, если бы не было других проблем.

Ольм зябко поёжился. Холодный осенний воздух пробрался через толстый стёганый халат к измождённому недугом телу. Учёный покинул террасу, плотно закрыв за собой дверь.

Огонь, пылающий в камине, не сразу согрел старика, холод не желал убираться прочь. Ольм долго стоял у камина, глядя на языки пламени и потирая озябшие руки.

Ему было совершенно ясно: дождаться стабилизации фронта искажений, выждать ещё немного, чтобы убедиться, что энтропия подавлена окончательно, и провести операцию по разворачиванию пространства ему не удастся. Кто-то должен сменить его на посту руководителя группы. Но кто? Гнюйс Петти или Вэлз Вулли? Кого выбрать их этих двоих?

В Гнюйсе Ольм, с некоторых пор, стал сомневаться…

Пора принимать лекарство. Ольм подошёл к столу, вытащил из выдвижного ящика таблетки, проглотил сразу четыре штуки. Потом сел в кресло и, ожидая начала действия пилюль, изготовленных Гурием, некоторое время сидел неподвижно. Вскоре он ощутил небольшой прилив сил; ему стало немного теплее — ни то от пилюль, ни то от каминного огня… Для того, чтобы чувствовать себя более или менее сносно, дозу лекарства приходилось постоянно увеличивать. Скоро пилюли перестанут оказывать на его больной организм какое-либо существенное действие. Нет лекарства против его болезни. Да и болезни-то такой нет! В обычном мире…

Так, кого всё-таки назвать приемником и продолжателем? Гнюйса?..

Карлик рассудителен и донельзя основателен — прежде, чем сделать что-то, принять решение, всё обдумает и взвесит десятки раз. Потому никогда не ошибается. Потому и является его, Ольма, заместителем. Не только здесь и сейчас, практически — всю жизнь. Человек, бесспорно, талантливый, но себе на уме. Порой высказывает суждения необычные и дерзкие. Такие мысли он выдаёт, вроде бы, спонтанно, они выглядят, как вспышка молнии, как озарение. Но потом оказывается, что всё это им давно осмыслено и проработано в мелочах. А ведь ничего никому не рассказывал, сначала всё сам спланировал, а обстоятельства сложились как надо — выдал в виде гениального экспромта. Вот и сейчас. По всему видно, что Гнюйс что-то задумал… Что? Гнюйс — одиночка. Он опасен. Карлик, страдающий от своей ущербности…

Ольм подозревал, что Гнюйс ненавидит всех, кто хоть на сантиметр выше его ростом, то есть — вообще всех. А особенно Вэлза Вулли.

Вэлз…

Парень прекрасно работает в команде. Хороший исполнитель. Талантливый физик и технарь до мозга костей. Одержим работой. Трудоголик. Поработай Ольм с ним подольше, из Вэлза вышел бы настоящий учёный. Способен ли Вэлз возглавить группу?.. Скорее, нет. Рано ему еще руководить большим количеством людей — молод и слишком горяч… Можно ли доверить Вэлзу такое ответственное дело, как операция по разворачиванию пространственного кокона? Ошибка руководителя может привести к фатальному результату. Риск огромен, ответственность неизмерима…

Вэлз или Гнюйс? Кто из них? У каждого есть как плюсы, так и минусы.

Ответа пока не было…

Ольм щелкнул тумблером устройства внутренней связи и набрал код руководителя технической службы. На экране появилось крутолобое бородатое лицо заместителя.

— Как дела, Гнюйс? — спросил Ольм, опустив приветствие. — Как идёт стабилизация защитного барьера?

— Как обычно, — сухо ответил Гнюйс, пожав плечами.

— Я наблюдал с террасы, как редеет след. Часа через два, думаю, заг о ните энтропию в нору.

— Постараемся, — Гнюйс прищурил и без того маленькие колючие глазки и растянул толстые губы в притворной улыбке.

— Постарайся, — Ольм помолчал, потом спросил резко и требовательно: — Почему затормозились работы по подготовке всех систем к разворачиванию пространства? Почему в лаборатории ни души? Где Вэлз? Где остальные пространственники?

Гнюйс отвернул голову в сторону, пожевал губами.

— Большинство людей, в том числе и пространственники, — начал он, — в настоящий момент находятся в долине, на заготовках. Совет по быту утвердил график…

— Какой, к чёрту, график утвердил твой Совет? — перебил его Ольм. — Кто составлял этот дурацкий график?

— График составлял я. Этот график определяет очередность колонистов в заготовках продуктов питания для того, чтобы мы все не сдохли от голода предстоящей зимой. При его составлении я исходил из количества продуктов на складе и числа голодных ртов. В график включены все колонисты, способные к физическим нагрузкам. В нём нет только урода Гнюйса с его короткими ручками и ножками и старой развалины Ольма, которому сподручней и гораздо безопасней руководить нами всеми из собственной постели.

Гнюйс, наконец-то, показал зубы. Они были гораздо острее, чем казалось Ольму. Учёный даже опешил от неприкрытой агрессии.

— А Совет по быту не мой, — продолжал Гнюйс с ни меньшим сарказмом в голосе. — Мы вместе с тобой принимали решение о создании органа, который должен заниматься проблемами жизнеобеспечения. Неужели ты об этом забыл?

— Нет, не забыл, — ответил Ольм. — Принимали. Помню также, что в силу своей занятости, я поручил тебе его сформировать. И ты сформировал его. Из своих прихлебателей. А теперь — что ты скажешь, то они и утверждают.

Гнюйс хмыкнул, не то соглашаясь со словами Ольма, не то возмущаясь ими.

— Совет по быту нужен, я не спорю, — продолжал Ольм. — Но он создавался не для того, чтобы тормозить работы по выходу во внешний мир. Он должен был освободить нас с тобой от административной работы, а пространственников — не всех, а только тех, кто был в нашем списке — от бытовых проблем. А что происходит теперь? Советом руководишь ты лично, а все научные работы свёрнуты. Совет по быту стал тормозом научной работы. Ты стал тормозом, Гнюйс Пети!

— Погоди, Ольм, не горячись. — Гнюйс сбавил обороты, поняв, что переборщил. — Научные работы никто не сворачивал. Они идут, как и шли, только чуть медленнее. Часть пространственников, помимо утвержденного списка, я, действительно, использую на заготовках, но иначе нельзя — народа, как всегда, не хватает. Кроме того, ты забываешь о дежурствах в центре наблюдения за барьером. А если случится неожиданная активизация в зоне энтропии? Я же один не справлюсь. Мне помогают те же пространственники… А Совет? Ну, что Совет! — быстро заговорил он. — Да они, как дети малые. С каждой ерундой ко мне бегут. Сами ничего не могут решить. Вот и приходится на два фронта…

Ольм недоверчиво глядел на своего зама. Лжёт Гнюйс. Ольм чувствовал — лжёт. Не нужно ему разворачивать пространство. Не хочет Гнюйс связи с внешним миром. Кто он там, на Риэле? Рядовой учёный, талантливый и уже заслуженный, но таких, как он, на планете много. А здесь, в маленьком, изолированном мирке Гнюйс — один из вершителей судеб. А что будет после его, Ольма, смерти? Гнюйс станет самым главным и превратится в царька, в маленького диктатора. И будет править людьми. Уже сейчас он прибрал к своим рукам многих…

Нет. Этого не должно случиться!

Ольм сделал выбор.

— Подготовь отчёт о проделанной в лаборатории работе, — сухо приказал он. — И составь план дальнейших действий. Надеюсь, ты меня понимаешь — речь идет о плане подготовки всего оборудования к операции по разворачиванию пространственного кокона. Отчёт и план распечатай на бумагу…

— Зачем? — хмыкнул Гнюйс. — Я сброшу информацию на твою персоналку…

— Распечатай, — с нажимом повторил Ольм.

— Без причуд не можешь, — съязвил карлик.

— Передашь мне распечатку через Вэлза, — не обращая внимания на иронию Гнюйса, продолжал Ольм, — когда он вернется из экспедиции. Кстати, когда он возвращается?

— Вечером, как обычно…

— Пусть зайдет ко мне. Обязательно сегодня! Хоть ночью.

Ольм отключил связь и бессильно откинулся на спинку кресла. Неприятный разговор с Гнюйсом отнял много сил. Рука потянулась за пилюлями. Он положил на ладонь три штуки, но проглотить не успел, руки затряслись и пилюли выпали, раскатились по столешнице. Собирать их старик не стал.

Всё началось, как обычно — с дрожи в руках. Ольм бросил взгляд на входную дверь — никто не должен видеть того, что сейчас произойдёт. Особенно Альгатора, в её памяти он хотел остаться человеком. Учёный с трудом поднялся, вышел из-за стола и, подойдя к двери, повернул ключ. Потом подошёл к зеркалу, включил запись, и стал наблюдать за мутациями, которые, вот-вот, должны были начаться. Он чувствовал приближение ЭТОГО…

Суставы и сухожилия в руках стали потрескивать, деформируясь. Тремор усилился, возник зуд, но боли не было. Ольм видел, как стали вытягиваться фаланги пальцев и разбухать пальцевые суставы, ногти превращались в бугристые костяные наросты темно-коричневого цвета. Кисти рук стали похожи на выкопанные из земли корневища причудливой формы. Зуд охватил руки; то, что с ними происходило, скрывали рукава халата. Ольм почувствовал, что кости и локтевые суставы стали мягкими и гибкими, словно резина.

Следом за руками стал меняться весь облик Ольма. Его тело расширилось так, что затрещал халат на спине. Голова втянулась в плечи. Челюсти стали удлиняться, вытягиваясь вперед и превращаясь в пасть диковинного зверя. Верхние концы ушей заострились и встали торчком, как у сторожевого пса. Лицо приобрело пунцовыё цвет, на лбу вздулись голубоватые жилы. Глаза налились кровью.

Таких тотальных мутаций ещё никогда не было.

Ольм заворожено глядел на своё новое обличие, отражённое в зеркале и тяжело дышал. Во рту ощущался привкус меди. Всё его, ставшее большим, тело горело огнем.

Мутация держалась дольше обычного, не менее десяти минут.

Все прежние превращения человека в монстра и назад, к первоначальной внешности, проходили значительно быстрее и были менее сильными.

Что будет в следующий раз?..

Когда тело Ольма приняло, практически, прежние очертания, в дверь постучали.

— Ольм, — прозвучал снаружи женский голос, в котором слышалось беспокойство.

Уже не монстр, но ещё не человек хотел крикнуть, что занят, но слова застряли в горле. Вместо слов он смог издать только хриплый стон. В дверь постучали настойчивее.

— Милый открой! Тебе плохо?

Ольм ещё раз взглянул в зеркало и, убедившись, что к нему полностью вернулся прежний облик, направился к двери. Каждый шаг давался с трудом. Сердце, казалось, не бьется, внутри был холод и пустота. Кое-как добравшись до двери, Ольм отпер её: на пороге стояла взволнованная Альгатора. Она бросилась к мужу и подхватила его под локти, поняв, что он вот-вот упадёт. Отвела Ольма к дивану и, усадив, спросила:

— Что, дорогой, опять был приступ?

Ольм устало кивнул.

— Может, позвать Гурия?

Ольм безмолвно покачал головой. Гурий ему не поможет. Ему теперь никто не поможет…

Гнюйс спрыгнул с высокого табурета, на котором сидел и наблюдал за происходящим в апартаментах Ольма.

Камеру в кабинете шефа установил Гурий, его давний и преданный агент ещё со времен их бытия во внешнем мире. Гурий был падок до роскоши и удовольствий и у него имелись основания ненавидеть Ольма. Именно от него, от Гурия, и именно к нему, к Ольму, ушла Альгатора. Вот же глупая шлюха! Променяла молодого и сильного на старого и немощного! Такого Гурий простить не мог. Ни Альгаторе, ни этому старому козлу.

Гнюйс заходил по комнате. В его голове уже давно созрел план захвата власти над контингентом, живущим в блокадном кольце замкнутого пространства. Решать проблему выхода во внешний мир Гнюйс, естественно, не собирался. Именно по этой причине он тормозил подготовку к планируемой Ольмом операции по разворачиванию пространства. Именно по этой причине он следил за всем, что происходит с умирающим стариком. Именно по этой причине он сформировал Совет по быту, включив в него преданных людей, а пространственников Ольма старался постоянно держать подальше от лаборатории. Многое уже было в его руках: склады с провиантом и медикаментами, оборудование, а самое главное, арсенал — охотничьи вакуумные ружья и квантеры для разработки скальных грунтов. Квантеры вполне можно было использовать в качестве оружия.

Приблизить часть сотрудников, которые прибыли сюда — в горную область Риэлы, — наслушавшись зажигательных и весьма убедительных речей Ольма, Гнюйсу удалось благодаря общему недовольству случившимся. Фанатично веря в то, что делают великое дело, они хотели стать первопроходцами, покорителями пространства! А ничего не вышло, едва сами не погибли! Вот и приуныли ребята, озлобились… Надо, конечно, отдать должное Ольму — эксперимент не превратился во вселенскую катастрофу только благодаря его самоотверженности. Но кто об этом знает? Гнюйс, воспользовавшись тем, что Ольм почти неделю находился в коме после случившегося, повернул ситуацию в свою пользу. Многие, да что там многие? — практически все — были уверены, что только благодаря умелым и героическим действиям Гнюйса удалось спасти Риэлу.

Итак, размышлял Гнюйс, у меня полно козырей, но в руках Ольма — джокер. Джокер — это Вэлз Вулли. Этого выскочку надо срочно нейтрализовать. Но как?.. Вэлз пользуется огромным авторитетом у пространственников. Случись что, именно Вэлз, а не он, Гнюйс, невзирая на все его заслуги перед наукой о многомерности пространства станет их лидером. Вэлз Займет место Ольма в лаборатории, и, возможно, в его постели. Вэлз и Альгатора — друзья с детства, и Вэлз уже давно сохнет по ней — возможно, с того самого детства. Называет сестрёнкой (они и впрямь какие-то родственники, но дальние — седьмая вода на киселе), а сам не по братски мечтает затащить Альгатору в постель… Если бы не Ольм со своей гениальностью и колдовским обаянием, они бы давно были вместе. До Ольма Альгатора была женой Гурия. Гурий… — Гнюйс презрительно хмыкнул. — Гурий — ошибка Альгаторы. Случайно оказался там, где должен был быть другой. Где были глаза красотки и умницы Альгаторы, когда она стала женой этого плебея и потенциального предателя?..

Гнюйс снова вскарабкался на табурет и вызвал Гурия.

— Мне нужно с тобой поговорить кое о чём, — заявил он, когда на экране появилось красивое и самодовольное, как у кота, налакавшегося сливок, лицо врача. — Приходи прямо сейчас.

Гурий скорчил недовольную гримасу, но спорить не стал, молча пожал плечами и отключил экран интеркома.

Гнюйс не стал спускаться с табурета, так он был выше нормального человека, сидящего в низком кресле.

Гурий явился через минуту. Гнюйс со злорадством, смешанным с некоторой завистью, наблюдал, как его приспешник размещает своё долговязое тело в неудобном, изготовленном специально для карлика, кресле.

Гурий встряхнул длинными, до плеч, русыми волосами и спросил:

— Наблюдал сегодняшнее представление?

— Ты имеешь в виду превращение нашего любимого шефа в монстра? Наблюдал. Ты, как я понимаю, тоже.

— Угу. И каковы впечатления?

— Я тебя вызвал не для того, чтобы отвечать на твои вопросы. Напротив — я хочу, чтобы ты ответил на мои . Что ты, как врач, обо всём этом думаешь?

Гурий нахмурил брови, изображая всем своим видом мудрого профессора от медицины и показывая свою значимость. Гнюйсу было смешно и противно глядеть на этого недоумка, но он молчал, ожидая ответа.

— Как врач, — важно начал Гурий, — могу с уверенностью сказать, что подобные мутации, тем более — носящие временный характер — современной медицине не известны… Простой обыватель, не мудрствуя, заявил бы, что сей феномен — нечто инфернальное, и здесь явно попахивает серой. Но я, будучи человеком здравомыслящим и далеким от всяческой мистики, считаю, что заболевание Ольма явилось следствием неизвестного облучения, возникшего при проведении опыта по пространственным изменениям.

— А откуда это облучение взялось? Из другого измерения?

— Этого я не знаю, — пожал плечами Гурий. — Я врач, а не пространственник, как ты. Тут уж тебе карты в руки. Хотя… — Гурий замялся.

— Говори, не стесняйся, — подбодрил его Гнюйс.

— Думаю, что здесь замешана внереэльская цивилизация, и в этой истории, явно, не обошлось без зелёного кристалла.

Гнюйс поскреб бороду кукольными пальчиками.

— Я тоже так считаю, — сказал он, и на лице Гурия расцвела довольная улыбка: его мнение было одобрено.

— И всё-таки, — продолжил Гнюйс, — что ты думаешь по поводу Ольма? Я не о этиологии неизвестного заболевания, я банально о его состоянии здоровья? Мой вопрос конкретен и обращен к врачу, коим ты являешься: сколько старик протянет?

— Думаю, недолго, — живо ответил Гурий. — Мутации, частота которых увеличивается с каждым днем, отнимают у Ольма много сил. А организм и без этих превращений сильно изношен. Сердце, печень, почки, сосуды, нервная система, всё — полный хлам.

— И всё же — сколько конкретно?

— Думаю, срок определён неделями. Максимум — месяц. Если только…

— Что, если?

— Ольм может мутировать окончательно, без возврата к первоначальному виду. Он останется в обличии монстра, и какой тогда станет структура его организма — неизвестно.

— Этого допустить нельзя! — карлик не смотрел на Гурия. Он поднял голову и, уставившись в потолок, стал тихо рассуждать сам с собой: — А почему, собственно, нельзя? Если старик не умрёт в человеческом облике, его можно будет ликвидировать… прикончить, как оборотня… Так, Ольма можно в расчет не принимать. Остается джокер. Джокер — потенциальный лидер, а лидеры мне не нужны. Джокера нужно выбросить из колоды, если он не желает становиться шестёркой.

Гнюйс оторвал взгляд от созерцания потолка и в упор посмотрел на Гурия. Врач напустил на лицо скучающее выражение, даже зевнул для убедительности, тем самым показывая, что устал ждать, когда Гнюйс закончит размышлять и что его жутких коварных мыслей, высказанных вслух, он не слышал.

— Кто станет здесь главным, когда старик уйдёт в мир иной? — вдруг спросил Гнюйс.

— Ты, естественно, — удивлённо ответил Гурий.

— А кто будет валяться на опустевшем супружеском ложе старого маразматика? — гаденько ухмыльнулся Гнюйс.

Гурий насупился.

— Вэлз Вулли, — ответил за доктора Гнюйс. — Он уже давно дожидается своей очереди. На этот раз он добьётся взаимности со стороны будущей вдовушки. Вернее… скажем так: вполне может добиться, — Гнюйс помолчал, испытующе глядя на Гурия. — мне кажется, что он мешает не только мне. Сейчас мы с тобой, док, должны решить, что будем делать…

Вэлз, зажав под мышкой пластиковую папку с отпиской Гнюйса, легко взбежал по ступенькам, ведущим в апартаменты Ольма, и, пройдя через анфиладу комнат, вошёл в круглую гостиную. Альгатора, облаченная в длинное серебристое платье, обтягивающее ее точёную фигуру, стояла, прислонившись спиной к двери кабинета мужа.

— Привет, сестрёнка! — весело сказал Вэлз. — Как здоровье гения?

Альгатора подняла глаза, и Вэлз увидел в них боль. Он согнал с лица беспечную улыбку и озабоченно спросил:

— Что, совсем плохо?

Альгатора кивнула.

— Плохо… Он хочет умереть. — И заплакала, уткнувшись носом в плечо Вэлза.

Вэлз гладил её пепельные волосы и молчал. Говорить что-то обнадёживающее, утешать, было бессмысленно. Все знали, что Ольм умирал. Гурий не скрывал информацию о состоянии здоровья руководителя, напротив — показывал всем желающим результаты тестов и анализов. Ольма могла бы спасти только прямая пересадка практически всех внутренних органов, но донорские органы взять было негде, да и условий для проведения подобной операции изначально не предусматривалось.

Альгатора отстранилась.

— Иди к нему, — сказала она, глотая слезы. — Он тебя ждёт…

И, не оглядываясь, вышла из гостиной.

Ольм сидел, сгорбившись, за рабочим столом, и что-то писал обыкновенной ручкой в обыкновенной тетради.

— Проходи, собиратель кореньев, — сказал он, не поднимая головы и не прекращая писать. — Я сейчас закончу.

Вэлз смотрел на согбенного старца и с трудом узнавал в нём энергичного, жизнерадостного и остроумного человека, каким он был всего каких-то пару месяцев назад. Тогда ничто не предвещало такого молниеносного угасания. Учёный был полон сил и, несмотря на свои семьдесят два года, ежедневно ходил в спортзал, где полчаса занимался на тренажерах, а потом становился в стойку — Ольм был постоянным спарринг-партнёром Вэлза по древнериэльской борьбе харай-такки.

Кроме борьбы, было у Ольма еще одно увлечение — планеризм. Частенько вечерами его видели летящим высоко над долиной. Ольм пытался и Вэлза приобщить к полетам на аэрокрыле, но Вэлзу было всё время некогда. Теперь-то уж точно, полетать не придётся долгое время…

— Ты принёс отчёт Гнюйса?

Вопрос Ольма оторвал Вэлза от воспоминаний.

— Да, вот он, — сказал Вэлз, протягивая Ольму пластик.

Ольм вытащил из папки несколько печатных листков, быстро пробежал их глазами и со вздохом отбросил в сторону.

— Как я и предполагал, — сказал он. — Это не отчёт, это — его признание.

— Признание? — удивился Вэлз. — Признание в чём?

— Гнюйс не намерен продолжать работы по подготовке к операции по разворачиванию пространства. Это следует из тех мероприятий, которые он, якобы, запланировал. Гнюйс желает всё оставить так, как оно существует в настоящий момент. Выход во внешний мир ему не нужен.

— Но почему?

— Возможно, он сошёл с ума… впрочем, это маловероятно. Я склоняюсь к мысли, что здесь сыграл роль комплекс его неполноценности. Скорее всего, Гнюйс желает стать диктатором затерянного мира… У меня вся надежда на тебя, Вэлз. — Ольм подвинул к нему тетрадь, в которой делал записи перед его приходом. Постучал пальцем по кожаной обложке тетради. — Здесь мои соображения обо всём случившемся, анализ ошибок, а также инструкция по проведению операции, которую я хотел провести сам, но которой придётся руководить тебе. Я обобщил все наши разработки, ещё раз всё просчитал и выверил. Теоретически обратный процесс должен произойти так, как я запланировал. Но если, всё же, где-то есть ошибка, то ты сам должен искать новый путь, возможно, совершенно иной.

— Постой, Ольм, — горячо воскликнул Вэлз. — Мне кажется, что ты рано себя хоронишь, как учёного.

Ольм горько усмехнулся.

— Я хороню себя, как человека, — спокойно произнёс Ольм и, заметив, что Вэлз собирается возражать, поднял руку, приказывая молчать. — Не спорь и не говори того, во что сам не веришь. Я умру очень скоро, Вэлз, возможно, уже сегодня. Я обречён. Организм мой изношен до предела. Нет ни одного здорового органа…

— Ты веришь Гурию?.. Он может ошибаться, — возразил Вэлз. — Или нарочно наговаривать. Ведь Гурий тебя ненавидит… Из-за Альгаторы.

— Ты прав, Вэлз, Гурий может ошибаться, Гурий может наговаривать. Но я-то — учёный. Я и без Гурия знаю, что, практически, труп. Но дело даже не в этом…

Ольм пристально посмотрел в глаза молодого учёного.

— Я не имею права жить, — сказал он.

— Ты, по-прежнему, не можешь простить себе того, что произошло, — догадался Вэлз Вулли.

Ольм отрицательно покачал головой.

— Этот грех несмываем, но я сейчас не о нём… Вспомни тот день, когда мы чуть не погубили Риэлу.

— Я помню его во всех деталях, — вздохнув, произнёс Вэлз.

— В каком состоянии вы нашли меня на центральном пульте управления экспериментом?

— Ты был в коме и сжимал в руке кристалл зелёного хрусталя. Правда, хрусталь не был уже зелёным, он был мутно-серым, как перегоревшая лампа.

— Зелёный хрусталь… — задумчиво произнёс Ольм. — В нём-то всё и дело… Ты знаешь, что зелёный хрусталь бы завезён на Риэлу ещё из первой межпланетной экспедиции. Учёные Риэлы всесторонне обследовали его и пришли к выводу, что это самый обычный углерод с примесями меди. Зелёный хрусталь сначала не применялся ни в электронике, ни в каких-либо других отраслях науки. Его отдали ювелирам. Но позже, совсем недавно, была открыта способность зелёного хрусталя стабилизировать некоторые поля. Кстати, Гнюйс Петти открыл эту способность…

— Вот как? Я считал, что это открытие принадлежит тебе.

— Гнюйс работал в моей группе. Мы занимались зелёным хрусталем — и я, и Гнюйс, и ряд других ученых. Но пальма первенства принадлежит ему… Так, вот: теперь мне совершенно ясно, что свойства зелёного хрусталя надо изучать, и изучать крайне осторожно. Этот внериэльский минерал таит в себе много загадок… В тот день, когда в лаборатории творилось что-то невообразимое, когда взрывались конденсаторы и мониторы, когда плавились и выходили из строя электронные платы и горели провода, когда стрелки приборов плясали, как сумасшедшие, когда казалось, что катастрофа неминуема, а вы — мои ученики и коллеги — подверглись панике, я всех выгнал из лаборатории. Ты помнишь… я остался один в лаборатории. Признаюсь, я растерялся, и сам не знал — что предпринять. Лихорадочно соображая, я вдруг заметил, что кристалл зелёного хрусталя, установленный в стабилизаторе внешнего контура изменил свой цвет и стал туманно-серым. Я решил заменить его и достал дубль-кристалл… — Ольм замолчал.

— И ты вынул сгоревший кристалл из гнезда и поставил на его место новый, — продолжил за него Вэлз.

— Нет. Я не смог заменить его. Я взял дубль-кристалл в левую руку, а правой прикоснулся к сгоревшему, намереваясь вытащить его из гнезда. И в ту же секунду моё тело прошил разряд тока… Когда вы нашли меня, в какой руке я держал кристалл?

Вэлз на мгновение задумался, вспоминая.

— В левой… кажется, — неуверенно произнёс он, и более уверенно: — В левой руке, точно. Я вспомнил: я еще никак не мог разогнуть твои пальцы, ты был уже как окоченевший труп… Извини.

— Все правильно, — кивнул Ольм, не обратив внимания на смущение своего ученика и помощника. — Я не смог заменить кристалл, но дубль-кристалл передал свою энергию сгоревшему. Я стал проводником, я подвергся неизвестному облучению… После того, как через меня пробежал разряд, я не впал в кому. Это было что-то другое. Тогда я решил, что произошло что-то с пространством. Я был заперт в глыбу зелёного хрусталя, я был частью этой глыбы.

Я не видел и не ощущал своего тела, только мысли метались, как сумасшедшие. Но вскоре мысли угомонились. Мне стало легко и спокойно. Мне было приятно осознавать себя частью зелёного прозрачного камня. Это было странным ощущением. Мне ничего не было нужно, казалось, что я знаю всё. Абсолютно всё. Меня нисколько не волновала судьба людей, я просто не думал о них. Я не был человеком. Какое дело камню до людей? Не знаю, сколько времени прошло, может быть, целая вечность. Потом камень начал таять и испаряться, а я стал понемногу ощущать своё тело и увидел свет. Сначала свет был зелёным, а потом зелень исчезла и я увидел лицо Альгаторы…

— Ты был в коме пять с половиной дней, — напомнил Вэлз. — Альгатора находилась возле тебя постоянно.

— Знаю… Позаботься о ней, когда меня не станет, хорошо, Вэлз? Ты обещаешь?..

Вэлз молча кивнул.

— Первые несколько дней после того, как очнулся, — продолжил Ольм, — я не ощущал в себе никаких изменений. Я был в прекрасной физической форме, работал, как прежде… А потом начались временные мутации. Это было похоже на галлюцинации. За короткое время мои руки превращались в звериные конечности, через две минуты всё становилось на свои места. Вначале мутации происходили редко — одна, две в неделю. Затем стали учащаться и увеличиваться по времени действия. Каждая такая мутация отнимала у меня очень много энергии. Я был вынужден передать часть своих обязанностей Гнюйсу, и обратился за врачебной помощью к Гурию. Я ничего и никому не рассказывал о своих… превращениях, даже Альгатора не знает, что со мной происходит.

— А может быть, это, и правда, галлюцинации? — с надеждой в голосе спросил Вэлз.

Ольм подошёл к зеркалу и включил просмотр последней записи. Вэлз, округлив глаза, наблюдал за тем, как его учитель превращается в монстра.

— Я думаю, — сказал Ольм, — так могли выглядеть обитатели Юллы, той планеты, откуда был вывезен зелёый хрусталь. Во всяком случае, это явление хорошо бы было изучить. Но в другой ситуации. Сейчас, превратившись в чудовище, я могу стать опасным… Скоро начнёся очередная мутация. Я чувствую её приближение, уже начинается дрожь в руках. Если я не вернусь в прежнее состояние спустя десять минут после начала перерождения, — Ольм достал из ящика стола квантер и пододвинул его Вэлзу, — прикончи меня.

— Нет, — воскликнул Вэлз. — Я этого не сделаю.

— Ты учёный, и не хуже меня можешь логически просчитать последствия моего превращения в монстра. — Голос Ольма вибрировал, некоторые звуки он не мог произнести. — Закрой дверь, немедленно…

Гнюйс вызвал по интеркому Гурия…

Вэлз с ужасом глядел на чудовище, стоящее перед ним. Его рука непроизвольно потянулась к квантеру, указательный палец нащупал спусковой крючок.

Всё, что он наблюдал минуту назад в зеркальной голограмме, повторялось, но в более жутком варианте. Из плеч и спины Ольма, с треском разрывая ткань халата, вылезали острые костяные шипы. Глаза, превратившиеся в две глубокие ямы, на дне которых посверкивали жёлтые огоньки, глядели на Вэлза недобро, по-звериному. Из уголков страшной пасти вытекала и тянулась к полу липкая зеленоватая слюна. Монстр, покачиваясь из стороны в сторону, стал медленно приближаться. О его намерениях можно было догадаться по глухому злобному рычанию. Вэлз стал пятиться, и пятился до тех пор, пока не упёрся спиной в стену. Оглядевшись, молодой мужчина понял, что попал в ловушку: дверь, которую он, сам же, запер, осталась справа за спиной чудовища. В кабинете Ольма была еще одна дверь, но и о ней нужно было забыть: она была установлена в дальней стене кабинета и открывалась на террасу, с которой не было выхода — только в пропасть.

Монстр приближался. На Вэлза пахнуло жаром и резким запахом зверя. Пространственник, защищая свою жизнь, машинально нажал на спусковой крючок квантера. Ярко блеснула вспышка, точечный заряд квантового излучателя ударил в грудь монстра. Смертельно раненое существо издало громкий вой и стало оседать, быстро превращаясь в человека.

Квантер выпал из руки Вэлза. Он видел перед собой уже не монстра, жаждущего его смерти, а своего умирающего учителя. Лишь изорванный в клочья халат напоминал о том, что еще несколько секунд назад этот человек был ужасным чудовищем.

Ольм лежал на полу, сипло и судорожно вдыхая воздух. Он не мог произнести ни слова, его палец указывал на стол, где лежала, предназначенная Вэлзу, тетрадь. Вэлз кинулся к Ольму, приподнял его голову. Учитель смотрел на него с благодарностью. Он хотел что-то сказать, но не смог. Через минуту или меньше Ольм умер.

В дверь громко и настойчиво стучались.

Вэлз перенёс тело Ольма на диван и, пошел отпирать дверь. Проходя мимо стола, он взял тетрадь и сунул её в широкий внутренний карман куртки. Поворачивая ключ в замке, Вэлз увидел свои руки обагренные кровью.

В кабинет ворвался Гурий в сопровождении трёх человек одетых в чёрные комбинезоны техперсонала — подразделения, подчиненного Гнюйсу. Карлик был тут же, прячась за спинами ещё двоих, стоявших в прихожей. Альгатора тоже вошла в кабинет мужа вслед за Гурием и людьми Гнюйса. Увидев лежащего на диване Ольма и сразу поняв, что он мёртв, Альгатора коротко вскрикнула, схватилась руками за сердце и упала.

— Прости, сестрёнка, — прошептал Вэлз.

Гурий первым заметил валявшийся квантер и поднял его. Потом подошёл к телу Ольма, приложил руку к шейной артерии и удовлетворенно кивнул. Повернувшись к Вэлзу, указал на него пальцем и театрально воскликнул:

— Убийца! Ты убил нашего Учителя! Ты сам умрешь за это! — Гурий вскинул квантер, нацеливая его на Вэлза.

Вэлз взглянул в бледное лицо Гурия, покрытое бисером пота, и, увидев в его глазах ненависть и решимость, понял — Гурий не будет ждать его оправданий, он хладнокровно нажмёт на спусковой крючок. Медлить было нельзя.

Вэлз Вулли пригнул голову и бросился вперед, на Гурия. Тепловая волна прошла над ним. Кувырок, удар ногой в пах. Перехватить в воздухе квантер, выпавший из руки Гурия, Вэлзу не удалось — оружие, кувыркаясь, отлетело за диван. Обескураженные молниеносным броском Вэлза, подручные Гнюйса опешили, что позволило молодому человеку подняться на ноги и мгновенно оценить обстановку. Гурий сидел на полу и выл, зажав руками зашибленные гениталии — не боец. Трое в кабинете, не вооружены — с ними Вэлз справится в два счета. Двое и с ними Гнюйс загораживают выход из кабинета. Вэлз Вулли заметил, что карлик передал одному из технарей квантер и тихо сказал:

— Убей его.

Оставался свободным выход на террасу. Надеяться на то, что его оставят в живых, было глупо. Вэлз в два прыжка оказался возле двери. Выскочив на террасу, он завалил вход какими-то ящиками, к счастью оказавшимися здесь, и стал лихорадочно соображать, что делать дальше.

Впереди за парапетом обрыв, метров девяносто, не меньше. Сзади и по бокам — отвесные скалы. Отсюда можно только улететь. Улететь! Решение пришло само собой. Вэлз принялся открывать одну за другой дверцы шкафа, встроенного в скалу, где-то должно храниться аэрокрыло Ольма.

В дверь ломились.

Найдя то, что искал, Вэлз облегченно вздохнул, но в тут же вздохнул вторично — теперь удручённо. Летать при помощи аэрокрыла ему ещё ни разу не приходилось.

«И что я не воспользовался предложением, которое не единожды делал мне учитель! — подумал он и стал ругать себя последними словами: — Идиот! Баран! Лентяй! Трус! Ведь, говорил Ольм: учись, Вэлз. Пригодиться. Мы не знаем, что и когда в нашей жизни может оказаться полезным. А поэтому нужно пытаться узнать и научиться, как можно большему. Кроме того, полёт на аэрокрыле — огромное удовольствие. Научишься, и будем летать вместе. Летать просто, сынок. Проще, чем езда на велосипеде…»

Теоретически Вэлз знал, на чём основан принцип полетов, но только теоретически. А потому понимал, что осуществить задуманное будет не так просто.

Он забросил крыло за спину и стал защёлкивать многочисленные фиксаторы и зажимы на грудных и поясных ремнях. Надевая обруч с мнемодатчиками на голову, Вэлз дал себе команду успокоиться.

«Хладнокровие и способность контролировать душевное равновесие — главное качество, которым должен обладать аэропланерист. Если ты нервозен, взвинчен, чем-то опечален, или, наоборот, душу твою переполняют ликование и радость, — рассказывал ему Ольм, — лучше не думай о полете. Мнемодатчики — очень чувствительные приборы. Метания мыслей человека, поднявшегося в воздух, передаются аэрокрылу, и управление становится чрезвычайно тяжёлым. Если ты сильно взволнован и никак не можешь привести свои мысли в порядок, мнемодатчики могут отказать, заблокировать сервомоторы. И тогда твоя жизнь будет зависеть только от высоты, на которую ты успел подняться».

Вэлз встал на парапет и посмотрел вниз. Дна пропасти видно не было, взгляд пространственника увяз в густой темноте. Оно и к лучшему, подумал он, не так страшно будет прыгать. А может и наоборот, сейчас проверю…

Вэлз оглянулся назад: дверь сотрясалась под мощными ударами, ящики, которыми она была придавлена, медленно отъезжали в сторону. В образовавшуюся щель просунулась рука, сжимающая квантер. Блеснула вспышка, и плечо Вэлза обожгло жаром. Завоняло жженым пластиком. Морально Вэлз еще не совсем был готов к прыжку, но выстрел подтолкнул его.

Холодный воздух упруго толкнул в грудь. Вэлз дёрнул стартовое кольцо, но тросик оказался зажатым и не имел свободного хода: либо Вэлз в спешке неправильно надел на себя аппарат, либо он был повреждён выстрелом из квантера. Вэлз продолжал дёргать кольцо, со смертельной скоростью приближаясь к земле. Наконец тросик подался, за спиной раздался хлопок, возвестивший о том, что аэрокрыло раскрылось, крепёжные ремни впились в грудь. Одновременно с хлопком зашуршали сервомоторы, обруч с мнемодатчиками плотнее обхватил голову новичка-планериста.

Аэрокрыло управлялось командами, поступающими из мозга, мускульной силы не требовалось. Вэлз дал команду «вверх» и по крутой ветви параболы взмыл в чёрное ночное небо. Подъём был столь резок, что у мужчины потемнело в глазах. Дальнейшие минут пять Вэлз, как беспомощный котенок, брошенный в воду, барахтался в воздухе, приноравливаясь к новому для него способу передвижения. Любое движение мысли откликалось в аэрокрыле резким рывком в ту или другую сторону, вверх или вниз. Управлять мыслями для него оказалось неожиданно гораздо сложнее, чем своим тренированным телом. Летел он быстро, очень быстро — желание спастись подстегивало мысли, они передавались умной летательной машине, а та понимала их по своему.

На ночном небе блокадного кольца не сияло не единой звездочки, и Вэлз был лишен, каких бы то ни было, ориентиров. Немного освоившись в управлении аэрокрылом, он вдруг увидел прямо перед собой нечто огромное, жуткое и ещё более чёрное, чем абсолютная темнота вокруг. Сначала молодой учёный решил, что это скала и попытался отвернуть в сторону. Ничего не произошло. Он попробовал остановиться, но и этого не получилось — мнемодатчики не передали команду его мозга летательному аппарату. Они либо не услышали её, либо не поняли. Вышли из строя?!..

И тут пространственник понял, что перед ним не скала, а то, что намного страшней твердого камня — пустота! Или точнее — хаос. Это был след недавней энтропийной бури. Не контролируя свой полёт, он фатально приблизился к зоне, где любая материя стремительно неслась к саморазрушению. С ужасом Вэлз смотрел в гибельную пустоту. Пятно было бы незаметным, если бы внутри него не происходило хаотичного движения более светлых и абсолютно чёрных пятен и языков, то закручивающихся в спираль, то, вдруг, дробящихся на мелкие осколки. Осколки вспыхивали чернотой и исчезали в небытие. А может, пространственник и не видел ничего этого, а только представлял себе…

В душе Вэлза появилось ощущение пронзительной тоски и — как следствие — желание нырнуть в чёрную кляксу активной пустоты, раствориться в ней, исчезнуть навсегда, избавиться от этой тоски, забыть обо всём.

Вэлз летел навстречу неминуемой гибели. Через несколько мгновений его тело распадётся на атомы, и эти бесконечно малые частички разлетятся в разные стороны, сталкиваясь и соединяясь с другими атомами, образуя неведомые связи и соединения, которые, впрочем, тут же будут распадаться и двигаться дальше, руководствуясь законами, неподвластными человеческому разуму. Часть сознания Вэлза стремилась скорее бросить его тело в чёрную глубину и раствориться во всеобщем хаосе материи и времени, часть противилась опрометчивому поступку. Последним усилием воли летящий человек, заложив крутой вираж, скользнул по размытой границе между жизнью и смертью и повернул к жизни.

Улетая прочь от энтропийного следа, он ощущал удивительную лёгкость во всём теле. Лёгкость в теле и тяжесть в сознании. Мысли ворочались в мозгу лениво, как бы нехотя. Вскоре и вовсе остановились. Все, кроме одной: «Я умер?..»

Вэлз не умер. Он перестал существовать в этом мире.

Его тело не распалось на атомы. Оно просто исчезло.

Его мысли не остановились. Они исчезли вместе с телом.

Жизненный ритм Вэлза стал иным, разбившись на циклы.

Он исчез, чтобы материализоваться через некоторое время — через сто лет…

Сто лет! Время, в течение которого Вэлза Вулли не было нигде.

Он ничего не чувствовал, ни о чем не думал, он не знал, где он был сто лет. Он не знал, что его не было целых сто лет! Для него эти годы были лишь мигом.

Прошло сто лет.

Он материализовался.

Он снова видел свет. Он видел людей. Но Вэлз не понимал, где находится и что это за люди. Они странно выглядели, они говорили непонятно, они испугались его.

Он прожил всего один день, и исчез, так и не разобравшись ни в чём. Исчез, чтобы снова появиться через сто лет.

Материализовавшись снова, он прожил дольше — три дня. За эти три дня он понял многое: о себе, о том, что прошло уже двести лет, о том, что произошло с людьми, о том, кто такие Боги.

Он всё понял и пошел к людям, но люди по-прежнему, а, может быть, даже больше, чем в первый раз, боялись его.

Он так ничего и не добился.

Вэлз опять исчез, но люди не забыли о нём, они сложили легенду. Легенду о Вэлзе Вулли.

В следующую материализацию он направил свои стопы к Богам и едва не погиб: Боги хотели его убить. Вэлзу удалось улететь на аэрокрыле, с управлением которым он уже освоился полностью. В этот раз он прожил девять суток и исчез, так и не успев ничего предпринять.

В четвертый раз он прожил двадцать семь дней. Он пришёл к людям в долину. Вэлз жил с ними, рассказывал им ПРАВДУ, но все его слова натыкались на стену непонимания, безграмотности и дикого фанатизма. Люди сообщили Богам о Вельзевуле. Боги нагрянули в деревню, где находился Вэлз, хотели убить его, но он снова улетел, спасся. Улетая, Вэлз Вулли обронил тетрадь Ольма…

Глава I. Лабиринты Рая

Из вентиляционной шахты тянуло влажным теплом и плесенью. Воздух, струящийся через прутья решётки, искажал лицо Гудзора, стоящего на противоположной стороне шахты, делал весь его облик размытым и призрачным.

Перед тем, как прийти сюда, Айгур с Гудзором, а вместе с ними и верный Гай, более суток провели в зарослях колючего кустарника у второго, чёрного выхода из Рая. Отважные разведчики наблюдали за тем, кто и как его охраняет, насколько часто и для каких целей открываются ворота. Узнав достаточно, они поняли, что вариант проникновения в Рай через чёрный выход придётся отбросить. Ночью решётчатые ворота запирались, а внутри выставлялся караул, состоящий из двух молодых Богов-Воинов, меняющихся каждые три часа. Воины были закованы в латы и вооружены короткими мечами. У каждого караульного имелось переговорное устройство — при возникновении опасной ситуации караульные могли вызвать подкрепление. В дневное время у чёрного выхода толпилось народа больше, чем у парадных Врат Рая. С утра до вечера слуги божьи — когда на плечах, а чаще на тачках и даже повозками — заносили и завозили в Рай корзины с продуктами и короба с вещами, изготовленными людьми. А вывозили из чрева города Богов кучи мусора и всевозможных отходов.

Айгур предложил другой, наиболее лёгкий, как ему казалось, вариант: не проникать в Рай, а попробовать обрушить башню, на которой установлено Чудо Богов. Издали башня казалась лёгкой ажурной конструкцией, свернуть которую со скалы казалось делом пустяковым.

Гудзор покачал головой:

— Не всегда самый легкий путь является таковым на самом деле. Дело в том, юноша, что СТАЛК — это святая святых Рая, гарантия божеского благополучия. Выйди из строя Чудо Богов, вся их власть над людьми рухнет в тот же момент. Боги знают это, и потому приняли соответствующие меры предосторожности. Башня стабилизатора установлена на плоском плато, хорошо просматривающимся через бойницы специальных помещений Рая, в которых ведётся неустанное круглосуточное дежурство. Стальная конструкция башни окружена высоким забором, приблизиться к которому ближе, чем на два десятка шагов, невозможно — всё живое сгорает, поражаемое энергетическими лучами квантеров-автоматов, установленными по всему периметру забора. Даже если допустить, что нам удастся преодолеть энергетический барьер, то повредить СТАЛК мы всё равно не сможем. До лестниц, ведущих наверх, нам не дотянуться, они опускаются сверху при помощи автоматики, управляемой из Рая и только во время технического обслуживания, а опоры башни настолько прочны, что мощности моего квантера не хватит даже на одну… Нет Айгур, нам нужно действовать изнутри.

— А разве там, внутри, Чудо Богов охраняется слабее? — усомнился горбун.

— Внутри каменной крепости Богов у нас больше шансов. Я помню расположение всех помещений Рая, знаю тайные ходы. Думаю, нам удастся подобраться к главному пульту незамеченными. Перед залом, где он находится, и внутри его охрана, конечно же, имеется, но я рассчитываю на внезапность нашего появления и на твою силу и реакцию. Кроме того, я думаю, что за толстыми каменными стенами Рая Боги чувствуют себя в полной безопасности, а потому менее бдительны…

Айгур подошёл к обрыву, лёг на живот и посмотрел вниз. Место, куда они пришли, находилось прямехонько над центральным, парадным входом в Рай. По дороге, ведущей к Вратам, тянулась цепочка повозок, следующих из долины. Айгур насчитал шесть повозок. Латы Воинов, сопровождающих караван, блестели на солнце. У Врат копошились слуги божьи, ожидающие прибытие каравана с Божьей долей. Они были похожи на муравьёв, потревоженных ногой человека, их хаотические передвижения казались сверху лишёнными какого-либо смысла.

Гудзор что-то помечал в начертанном им плане, и беззвучно шевелил губами. Гай со скучающим видом сидел поодаль, ожидая момента, когда ему представится возможность спасти своего хозяина. Или, хотя бы, защитить. Но врагов поблизости не было, и пёс скучал.

Гудзор удовлетворённо кивнул своим мыслям и, сложив план и убрав его в карман, сказал:

— Я думаю, что нам нужно пройти метров пятьсот на запад. Так дальше от пультового зала, но надёжнее, есть возможность спуститься в Рай по заброшенной лифтовой шахте. Этот участок Рая необитаем. Дело в том, что численность Богов медленно, но верно уменьшается, многие помещения становятся попросту ненужными. Вот и той шахтой перестали пользоваться ещё в мою бытность Хранителем. Не думаю, что её восстановили. Незачем.

— А почему численность Богов уменьшается? — удивленно спросил Айгур.

— Это неизбежно должно было произойти. Я уже рассказывал тебе, что с Ольмом и Гнюйсом в эту горную долину пришли только несколько десятков человек. Сколько их было точно — не знаю, но думаю, человек тридцать, может, сорок… Какая-то часть из них была изгнана Гнюйсом и его приспешниками из лаборатории, названной впоследствии Раем, в долину к горцам, где они смешались с местным населением и произвели на свет полноценное потомство…

— Значит, мои предки были горцами, — задумчиво произнес Айгур. — Так, вот, почему, когда я карабкался по скалам, мне эти упражнения не казались такими уж необычными. Знаете, Гудзор, я даже, грешным делом, подумал, что моя родина не долина, а горы. Это что — память предков?

— Я не устаю удивляться, Айгур, твоей природной сообразительности, — покачал головой Гудзор. — Ничего не зная о генетике, ты сейчас высказал то, до чего долгие годы не могли додуматься учёные Большого Мира. Да, это память предков, или, говоря по-научному — генная память. Твои предки, Айгур, горцы, для которых скалолазание — дело вполне привычное. Но и научные работники среди них были. От них ты получил светлую голову, то есть — способность легко усваивать новые знания… Иное произошло с потомками тех, кто остался жить в Раю. Изначально Богов было много меньше, чем людей. Определённое количество мужчин, определённое количество женщин… Вначале образование семейных пар контролировалось, но, со временем, потихоньку забылось — кто кому приходится близким родственником. Думаю, что, всё же, поступали кое от кого предложения обновить кровь за счёт местного населения, естественно, сделав вновь принятых в сообщество Богов равными себе по статусу. Во всяком случае, это было бы логичным, но… Скорей всего, пренебрежение к людям уже вошло в привычку у жителей Рая, а их непомерные амбиции способствовали поголовному оглуплению, и всё продолжалось, как и было. Мужчины брали себе в жёны двоюродных сестёр, а иногда и родных. У таких супружеских пар потомство появлялось на свет неполноценным. Наука Гнюйса пыталась как-то решать эту проблему, но и она оказалась бессильна против деградации. Дети в Раю рождаются редко, многие умирают в младенческом возрасте. А те, что всё-таки выживают, остаются, в подавляющем большинстве, слабоумными или, по крайней мере, инфантильными. Ещё пара сотен лет и Боги выродятся окончательно. Но у нас с тобой нет времени ждать этого дня…

Лифтовая шахта, и впрямь, оказалось заброшенной. Дверь в надстройку открылась с трудом — петли заржавели, их скрип был таким громким, что, казалось, его могут услышать жители всей долины. Механизм подъёма и опускания кабины не работал уже много лет, да и самой кабины не было — на блоки были намотаны оборванные концы ржавых, ощетинившихся острыми шипами проволоки, тросов.

— Как я и предполагал, — проворчал Гудзор, доставая из мешка скрученную в кольцо верёвку и привязывая один её конец к горизонтальному валу, установленному над шахтой. — Длина верёвки сорок метров. Спускаться будем по очереди, ты первый, я за тобой. Спускайся только на один уровень, он метрах в тридцати пяти ниже этого места. Выйдешь на площадку, если всё тихо, дёрни за верёвку — я спущусь. Если кого-нибудь увидишь, затаись. Нас не должны обнаружить раньше, чем мы доберёмся до главного компьютера. Но я думаю, что в этой части Рая никого не должно быть.

Айгур кивнул. Потом он подошёл к Гаю и, присев на корточки рядом с ним, взъерошил его чёрную гриву.

— Тебе дружище, придётся подождать меня здесь, — сказал он. — Если не дождёшься, уходи домой, к Лиэне.

Услыхав имя хозяйки, Гай дёрнул ухом и внимательно посмотрел на Айгура. Горбун развязал вещевой мешок и положил перед Гаем весь свой провиант. Пес понюхал еду, но есть не стал.

— Поешь, когда проголодаешься, — сказал Айгур и повторил: — Если не дождёшься, уходи домой, к Лиэне. Ты меня понял?

Гай, не мигая, глядел в глаза и прерывисто дышал. Понял ли он Айгура? Кузнец надеялся, что понял.

В лифтовой шахте гудел поднимающийся вверх воздух. Пахло плесенью, пылью и ржавым железом. Спускаться по довольно толстой верёвке было, в общем-то, не особенно трудно, но это для него, сильного и молодого. А как этот путь преодолеет пожилой, да что там пожилой — старый Гудзор?..

Темнота внизу редела. Айгур понял, что выход на первый уровень близок. Он перестал опускаться и завис над пропастью, затаив дыхание и прислушиваясь. Вроде, всё тихо, только гул поднимающегося воздуха. Значит, можно спускаться ниже. Поравнявшись с выходом, Айгур, прежде чем оттолкнуться от стены шахты и выскочить в проём на площадку, ещё раз прислушался и осмотрелся. Было видно, что здесь никто не появлялся длительное время: пол площадки был покрыт таким толстым слоем пыли, что в ней можно было утонуть по щиколотку. Свет сюда проникал через полупрозрачные стены. Его было немного, но глаза Айгура уже привыкли к полумраку.

Горбун ступил на мягкий ковер пыли и подошёл к стене, через которую шел свет. Стена оказалась вовсе не полупрозрачной, как вначале решил юноша, а обычной каменной. Но вся она была покрыта влажной липкой плесенью, и эта плесень светилась. Стали светиться и пальцы, которыми Айгур касался стены.

Молодой человек вернулся, дёрнул за веревку и остался ждать, держась за неё, собираясь помочь старику, когда тот поравняется с площадкой. Однако его сомнения в силах Бога-отшельника оказались напрасными: Гудзор легко и проворно, словно всю жизнь только тем и занимался, что лазал по верёвкам, соскользнул вниз и, качнувшись маятником, встал рядом с Айгуром.

У старика даже не сбилось дыхание.

— В это крыло подземного дворца перестали захаживать лет сорок назад, — сказал он тихим ровным голосом. — После того, как произошло частичное обрушение западной части свода. Под каменными обломками погибли два Воина, один Медик, один Технарь и три Хранителя. Завал не разбирали и тела не вытаскивали из-под обломков, боялись новых разрушений.

— Стало быть, они где-то здесь? — спросил Айгур и поежился.

— Ты боишься покойников?

— Не знаю…

— Бояться надо не покойников, а живых, — философски заметил Гудзор. — Мёртвым не нужно уже ничего, им всё равно — кто ты и зачем сюда пришёл… Идем. Теперь я пойду первым. Иди следом и не отставай, старайся не терять меня из виду — заблудишься. И еще: идти нужно очень тихо — в Раю хорошая акустика.

— А что такое акустика?

— Это когда тебя обнаружат раньше, чем ты это поймёшь.

Пыль делала их шаги неслышными. В левую и правую стороны от площадки шёл узкий коридор с высоким сводчатым потолком; концы коридора терялись в темноте. Они свернули в правый рукав. Долго шли по прямой, по ровному полу. Гудзор считал шаги. Вдруг он остановился: путь преграждал каменный завал.

— Чёрт! — выругался Гудзор. — Не дошли до лестницы каких-то несколько метров. Зажги факел, попробую определиться — куда идти дальше.

Айгур запалил смоляную палку.

— Подними выше, — попросил Гудзор. Он долго смотрел на потолок, ощупывал стены. — Где-то здесь, в двух метрах по правой стене, должен быть выход на лестничную клетку. Вон, и воздухом свежим потянуло, даже пламя сносит. Ну, что, попробуем разобрать завал?..

Айгур принялся за работу. Гудзор стоял рядом, держа факел над головой. Айгур вытаскивал из кучи камни и осторожно укладывал их за своей спиной. Завал очищался, куча за спиной кузнеца росла. Один круглый камень оказался слишком лёгким. Он поднёс его ближе к свету и тут же выронил из рук. Серого цвета проломленный в нескольких местах череп с сухим стуком упал у ног Гудзора.

— Один нашёлся, — обыденным голосом произнёс отшельник и поднял череп с пола. — Кто ты? Воин, не принявший участия ни в одной военной компании? Медик, фабрикующий уродов и считающий, что именно это и должен делать врач? А, может быть, ты Хранитель, унесший с собой в царство мёртвых крупицу знаний? Зачем знания мёртвым?..

— Посмотрите, что это? — прервал Айгур монолог Гудзора и поднял с пола костяной футляр, в футляре что-то гремело.

— Э, да ты, оказывается, Технарь, — сказал Гудзор, обращаясь к мертвой голове. — Причем, не рядовой. — отшельник положил череп сверху на кучу камней, сложенную Айгуром, взял из рук кузнеца извлеченную из завала вещицу и радостно сообщил: — Нам с тобой везёт, приятель. Это универсальный электронный ключ; им можно открыть любую дверь Рая, в том числе и дверь в пультовой зал…

— Хорошо бы еще до неё добраться, — пошутил Айгур, продолжая расчистку завала.

Сверху обнажилась часть арки. Убрав ещё несколько больших камней, Айгур попросил у Гудзора факел и посветил им в образовавшийся грот.

— Что там? — нетерпеливо спросил Гудзор.

— Свод обрушился только справа, как раз на лестницу. Видны первые ступени, всё остальное завалено. Но в дальней стене я вижу дверь, она слегка приоткрыта и внизу зажата камнями. Камней немного, можно расчистить.

— Лезь, — скомандовал Гудзор, — я за тобой.

— Эта дверь в технический коридор, — сообщил он Айгуру, когда, вслед за ним, пролез в узкую щель и оказался в небольшом наполовину засыпанном каменным крошевом зале. — Коридор узкий, но у нас с тобой животов нет, пролезем.

Коридор был, действительно, узковат, имел множество поворотов и боковых ответвлений. Шагая за Гудзором, Айгур сбился со счёта, считая повороты, подъёмы и спуски. Окажись здесь один, Айгур давно бы уже заблудился, но его провожатый ориентировался в лабиринте коридоров прекрасно: Гудзор словно шёл по маршруту, которым проходил не раз в своей жизни в Раю. Это было, конечно, не так. Хранители — каста привилегированная, лазать по технологическим коридорам и колодцам — удел Технарей. Просто Гудзор хорошо представлял себе план коммуникаций, который существовал здесь долгие годы и нисколько не сомневался в том, что за последние двадцать пять лет ничего нового в Раю не было придумано, построено или заменено.

Неожиданно он остановился и присел на корточки.

— Посвети-ка здесь, — попросил он Айгура.

Под ногами находился люк, закрытый тяжёлой металлической крышкой. Из толстых труб, идущих справа вдоль коридора выходили отростки, которые исчезали в полу рядом с люком. Гудзор смахнул пыль с крышки, на ней были начертаны какие-то знаки.

— Мы правильно шли, — сообщил Гудзор Айгуру. — Сейчас мы находимся в самой крайней южной точке подземной лаборатории, построенной некогда людьми Ольма. Или Рая, как её стали величать после смерти учёного. Главный пульт находится в северо-восточном секторе, на первом уровне, то есть — в самом низу. Над пультом, на втором уровне — резиденция Верховного Бога. Мы должны спуститься на нижний уровень именно здесь, где мало жилых помещений и далеко от покоев Правителя, и понизу подобраться к тому месту, куда мы направляемся. Конечно, мы можем продолжать двигаться по этому коридору, но спускаться там опасно, слишком много охраны.

Гудзор принялся отодвигать тяжёлую крышку, Айгур помог ему.

В стенки вертикального лаза были вмонтированы прочные стальные скобы, цепляясь за которые, путники успешно достигли первого этажа, и очутились в широком тоннеле, по полу которого были проложены две блестящие металлические полосы. Тоннель был слабо освещён редкими лампами, подвешенными к потолку. Большая часть ламп не горела, но даже и этого скудного освещения было вполне достаточно, чтобы увидеть, что тоннель совершенно пуст.

— Это подземная железная дорога, — пояснил Гудзор. — Металлические полосы называются рельсами. По рельсам двигаются специальные самоходные повозки. Они передвигаются очень быстро, поэтому держись от рельсов подальше, прижимайся к стене. Здесь через каждые пятьдесят шагов в стенах есть ниши. Если услышишь шум приближающейся повозки, ныряй в нишу и не шевелись. Хотя… — Гудзор замолчал, оглядываясь. — Пока нам не грозит быть раздавленными. Это, скорее всего, тупик. По нему не движутся повозки, тупики предназначены для дорожных развязок.

Пройдя шагов сто, путники увидели, стоящую на рельсах, пустую повозку. Она была яйцевидной, но, при этом, чуть удлинённой формы — именно такая, как её описывали роженицы, побывавшие в Раю, только старая и ржавая.

— Здесь-то мы и отдохнём, — сказал Гудзор, забираясь в повозку. — Всё равно, пока идти опасно, нужно дождаться ночи. Перекусить и отдохнуть. Доставай еду.

— У меня ничего нет, — растеряно сказал Айгур.

— Вот, как? — удивился Гудзор. — Ах, да. Ты же всё отдал своему псу. Зря ты это сделал. Он бы смог найти на поверхности еду для себя, а вот тебе нужны силы, чтобы осуществить задуманное… Так и быть, поделим мою часть провианта.

Старик развязал мешок и извлёк из него добрый кусок козлятины и несколько лепёшек, разрезал мясо ножом на две неравные части. Большую протянул Айгуру.

— Я не… — попытался возразить Айгур, но Гудзор так грозно взглянул на него, что слова возражения застряли в горле юноши.

— Прожорливая у тебя псина, — ворчал старик, тщательно пережевывая жёсткое мясо. — Лежит себе сейчас на солнышке, пузо греет. И мясо с лепёшками жрёт.

— Гай — друг, — возразил Айгур. — Он меня спасал не раз, пока мы в горах плутали… — произнёс задумчиво с грустью в голосе: — Как он там сейчас? Один…

Гай лежал на камнях и грустно смотрел на дверь, за которой исчез его хозяин и тот, другой, с виду строгий и недобрый, но, на деле — тоже ничего. Он давал ему похлёбку и кости с остатками мяса. Мяса было много. На костях, которые обгладывал Айгур, мяса оставалось всего ничего, а после того, другого, много. И похлёбка была вкусной, наваристой. И в похлёбке тоже было мясо. А еще этот, который только с виду недобрый, лечил его, когда ему было больно. Он привязал палки к лапе и дал что-то полакать. И боль прошла.

Гаю стало тревожно на душе. Хозяина нет. Айгур ушёл с тем, другим, который кормил его наваристой похлёбкой. Они не просто ушли на какое-то время, они могут не вернуться. Гай знал, там, куда они ушли — опасно. Айгур в опасности, его хозяин может пострадать! Или даже погибнуть!..

Хозяин ушел и приказал ждать.

Сколько ждать? День? Или больше, чем день?

Хозяин в опасности, а он, его верный друг и слуга, должен лежать тут и ждать. Разве это правильно? Разве это справедливо?..

Гай встал, отряхнулся и вошёл в будку. Принюхался. Из тёмного лаза доносился едва различимый запах хозяина. Он смешивался с другими запахами — уже хорошо определяемым запахом того, другого, который ушёл вслед за хозяином; а еще из лаза несло пылью, от которой хотелось чихать, сладковатым запахом плесени, резким и чужим запахом ржавого железа. Но был и ещё один запах, тот, который ни один пёс не спутает ни с каким другим — запах опасности.

Гай едва слышно заскулил.

Хозяин приказал ждать. И ещё хозяин говорил, что если он, Гай, его не дождётся, то может возвращаться к Лиэне. Но как он вернется к Лиэне? Лиэна спросит: «Где Айгур?». Лиэна скажет: «Айгур погиб!». И заплачет, разрывая тихими всхлипами собачье сердце. Как жить после таких слов? Как жить, видя её слезы?

Гай вышел из будки и решительно зашагал прочь. Потом вдруг остановился; в собачью голову пришла здравая мысль о том, что еду оставлять здесь совершенно ни к чему…

Закончив вечернюю трапезу и научив Айгура — как надо раскладывать кресло, Гудзор приказал ложиться спать.

— Надо отдохнуть и набраться сил перед решающей схваткой, — пояснил он.

Сам тоже лёг. И мигом уснул, так думал Айгур. Во всяком случае, на протяжении двух-трёх часов глаза Бога оставались закрытыми, дыхание было ровным и спокойным, руки свободно лежали вдоль неподвижного тела. Но вдруг, не открывая глаз и не меняя расслабленной позы, старик, неожиданно для Айгура тихо произнёс:

— Думаю, уже за полночь. Ещё немного выждем и пойдём.

Айгур, не сомкнувший за все время отдыха глаз, вздрогнул и удивлённо посмотрел на Бога.

— Я думал, вы спите…

— Призн а юсь, немного вздремнул. А, вот, ты почему не спишь?

— Не спится, — пожал плечами Айгур. — А вы, что, наблюдали за мной?

Старый Бог поднялся и привёл спинку кресла, на котором лежал, в вертикальное положение, после чего пристально посмотрел в глаза горбуна.

— Мне не нравится твоё настроение, парень. Там, наверху, ты рвался в бой, ты был полон энергии. Твои глаза горели бунтарским огнём, и я видел в них желание совершить предначертанное. Что случилось? Ты задумчив, я бы даже сказал: опечален чем-то. Уж не передумал ли ты свергать власть Богов?

Айгур отрицательно покачал головой.

— Может, ты испугался предстоящей схватки? Того, что её исход окажется вовсе не таким, как мы планируем? Того, что мы с тобой можем погибнуть?

— Я не боюсь смерти.

— Тогда что с тобой? О чем ты думал всё это время, которое я отвел для сна?

— Я думал о людях.

— О людях?..

— Да, Гудзор, о людях, о жителях долины. Раньше я не думал о них, я думал только о себе. Я хотел перемен, стремился к ним, рисковал жизнью. И сейчас я могу погибнуть в предстоящей схватке… Но это всего лишь моя жизнь и моя смерть…

— Но ты и теперь не рискуешь жизнями своих соплеменников, — возразил Гудзор. — Ты рискуешь только своей жизнью, а я своей.

— Я не об этом, Гудзор. Просто я не знаю, нужно ли им то, что мы с вами хотим сделать.

— То есть, ты хочешь сказать, что сомневаешься в том, что люди будут рады переменам, которые неизбежно наступят, когда мы совершим задуманное?

— Возможно, кто-то обрадуется, но таких, думаю, будет не так много, — печально ответил юноша.

— Интересно… Разве быть уродом лучше, чем нормальным человеком? Разве считать себя рабом приятней, чем быть свободным?.. Я не понимаю. К стыду своему должен признаться, Айгур, я совершенно не знаю людей. Не знаю, чем и как они живут, о чём думают. Ты жил среди них, знаком с их обычаями и привычками. Объясни мне: почему ты вдруг засомневался в своих соплеменниках?

Айгур снова надолго задумался.

Люди… Как объяснить Богу жизнь простых людей, как рассказать ему о том, в чем и сам-то он, Айгур, не уверен? Разве знает он, отверженный горбун с нечеловеческим, но божеским лицом, что-нибудь о мыслях и чаяньях своих односельчан, а, тем более — всех жителей долины? Да, он жил среди людей, и, в то же время, был далёк от них. Не по собственной воле отдалялся Айгур от людей, они сами избегали встреч с ним. С кем он был близок? Только с мамой… Потом появились Альбор и Лиэна.

У Айгура не было обиды ни на одного из тех, с кем ему приходилось когда-либо встречаться. Взрослые люди, даже те, что были старше его, казались Айгуру детьми — несмышлеными, запуганными, наивными. Люди жили той жизнью, которой до них жили их родители и вообще — многие поколения. Люди свято верили в покровительство Богов, не ведая, что рядом с ними существует другой мир — большой, мудрый и справедливый. Из года в год, и из поколения в поколение люди трудились и жили, в общем-то, безбедно. Они выращивали богатые урожаи, разводили скот, брали от природы всё, что она щедро им дарила. Боги не так уж жестоко к ним относились — живи по Законам Божьим, отдавай с каждого прибытка Божью долю, не особо обременительную, не мечтай о несбыточном, знай своё место, и будешь счастливым и сытым. До самой своей смерти… Презрение? Брезгливость? Да, этого, пожалуй, у Богов хватало с избытком. Ну, так что ж такого? От презрения никто не похудеет…

Айгур неожиданно поймал себя на мысли, что жалеет людей, но… не понимает их. За кусок мяса, за лепёшку, за крынку молока, за круг овечьего сыра люди благодарны Богам. Они читают наизусть Законы Божьи, и придумывают молитвы во славу Богов. Они с радостью отдают часть своего урожая, куют им мечи и латы, ткут холсты и шьют одежды. А если появится, вдруг, среди людей человек, недовольный таким укладом — сомневающийся или вообще неверующий — люди сами отдают такого отщепенца на расправу своим господам. Чтобы не мешал жить так, как они привыкли и так, как им нравится. А могут и сами расправиться, как расправились с мамой, как едва не разорвали на части его, пятилетнего мальца…

А, может быть, всё-таки, живёт в его сердце давняя обида на людей?

За маму! За их отношение к нему. За их презрение и брезгливость, которая, практически, не отличается от презрения и брезгливости Богов к ним самим.

Что ж выходит? Люди ничем не отличаются от Богов? Было бы кого презирать и кем брезговать!

Айгур совершенно запутался. Выходило — он совершенно не знает людей. И тем, кого он не знает, но кто ненавидит его, он вознамерился подарить Большой Мир?! А зачем он им?.. Может быть, и вовсе ни к чему…

Да, Айгур не был уверен, что свержение власти Богов станет благом для людей. Но и остановиться на полпути к свободе он тоже не мог.

А Бог ждал ответа человека. Понимая, что молчание затянулось, горбун медленно поднял голову и сказал:

— Люди не замечают, что они уроды. Они рождаются уродливыми, такими живут и умирают. Они привыкли к своему уродству, как к одежде, которую носят. Они не знают, что их уродство искусственное. А если бы даже и узнали… Думаю, их бы это не сильно огорчило, во всяком случае, не сразу и не всех… А по поводу свободы?.. Люди не страдают от своего рабства, не осознают его. Они сыты и этого им вполне достаточно…

— Ты хочешь вернуться? — Гудзор хмуро взглянул на парня из-под седых кустистых бровей.

— Нет! — резко встряхнул головой кузнец. — Я вернусь к людям только тогда, когда доведу до конца задуманное.

— Значит, ты берёшь на себя ответственность за судьбы людей, несмотря на то, что такими полномочиями тебя никто не наделял, — удовлетворенно сказал старик.

— Да, я беру на себя эту ответственность, потому что считаю свержение Богов делом справедливым.

В словах, произнесённых юношей, звучала уверенность. Гудзор удовлетворенно кивнул и едва слышно пробормотал:

— Не массы творят историю, а личности.

Глава II. Маски сорваны

Гай неслышно подкрался к тому месту, где они с хозяином и с тем, другим, который его первого откопал из-под снега, и на своих плечах принёс в свой дом, сидели накануне в кустах и наблюдали за входом в скалу. Он занял своё вчерашнее место и стал ждать. Пёс не знал пока, что и как будет делать, его привело сюда звериное чутье и стремление выполнить своё жизненное предназначение — прийти на помощь хозяину в трудную минуту. А то, что эта минута скоро наступит, Гай не сомневался, он чувствовал её приближение.

…Гай сразу принял Айгура. Не раздумывая.

Во-первых, Лиэна назвала этого парня своим другом, а раз он её друг, то с этим надо считаться.

Во-вторых, Гай обнюхал Айгура, и этот запах ему понравился — от Айгура пахло уверенностью, надёжностью и силой. Слабаков Гай не любил, это касалось, естественно, мужчин.

И, в-третьих, Гай видел доброту, которая лучилась в глазах горбатого гиганта даже тогда, когда они не улыбались. Та же доброта исходила из его рук. Пес почувствовал её, когда Айгур без позволения потрепал его по загривку. Гай почему-то даже не рыкнул для порядка. Почему? Да, просто понял, что ему нравятся прикосновения этого нового человека. Гаю даже стало немного стыдно: Лиэна и Альбор стояли рядом и удивлённо смотрели, как он позволяет Айгуру трепать себя по загривку. Это могло быть воспринято ими как измена…

Он сам и старик Альбор были рядовыми членами стаи. Лидером являлась Лиэна. Гай по собственной воле стал её слугой и телохранителем. Альбора, как тот не хорохорился, пёс считал почти равным себе по значимости в собачьей Табели о рангах. Почти… Себя он ставил чуть-чуть выше — ведь на нём, на Гае, лежит основная ответственность за жизнь и безопасность хозяйки, а дедушка Альбор… что с него взять, со старика!

И вдруг в их небольшой стае появился ещё один участник. Гай долго не мог определиться. Принимать или не принимать этого человека в стаю — вопрос не стоял, это было решено хозяйкой. А вот на какую ступеньку поставить вновь прибывшего? Быть ли Айгуру рядовым членом? Или?..

Вначале, когда Лиэна приказала ему сопровождать Айгура в походе, Гай пошёл лишь потому, что так хотела госпожа. Пёс не мог ослушаться её слова, да, к тому же, сам был не против хорошей и продолжительной прогулки. Тогда он не предполагал, что прогулка будет столь продолжительной. Он стал Айгуру верным помощником, чётко выполняющим свой собачий долг и наказ хозяйки. Почти сразу наступили тяжёлые дни, полные испытаний и смертельной опасности. Не раз они спасали друг друга, делились последней едой, согревали друг друга в морозные ночи.

Трудности и лишения сблизили их. Гай признал в человеке нового хозяина. Он не забыл Лиэну, она по-прежнему оставалась его госпожой, но в отношениях с Айгуром было что-то иное. Они словно сковались одной цепью, стали чем-то единым и неделимым. Смерть одного из них означала смерть для другого…

…Мимо Гая, буквально под носом, пробежал быстрый зверёк с полосатой спинкой и нагло задранным вверх хвостом. Гай проводил его ленивым взглядом и снова повернулся к чернеющему входу в скалу, закрытому железной решёткой. Уже стало темнеть, и люди, находящиеся внутри скалы, зажгли свет…

Рельсы, проложенные по полу тупика, встретились и слились с рельсами кольцевого тоннеля. Седой мудрый Бог долго прислушивался, прежде чем выйти из тупикового тоннеля. Всё было тихо, и Гудзор с Айгуром продолжили свой опасный путь к пульту стабилизатора локальных коррекций.

Несмотря на царящую в тоннеле тишину, Гудзор призывал юношу к осторожности. Он знал нравы обитателей Рая и мог предположить неожиданное появление подгулявших молодёжных компаний или ночного гостя какой-нибудь весёлой бабёнки. Женщины Рая сходили с ума от безделья и праздности и нередко вступали в связь с чужими мужьями и неженатыми мужчинами, когда их собственные мужья находились в отлучках или на дежурствах.

Да и о караулах и ночных патрулях забывать не следовало. Переполох, который мог возникнуть, если бы их заметили, был ни к чему.

В конце тёмного тоннеля забрезжил свет. Осторожно ступая по перекладинам, на которые были уложены рельсы (Гудзор назвал их шпалами), путники приблизились к ярко освещённому залу.

Айгур был поражён его великолепием, несмотря на то, что не раз слышал мамины, похожие на сказку, рассказы о Рае. Стены и колонны зала были покрыты мелкой блестящей крошкой; она искрилась и переливалась в свете шести огромных лампад, подвешенных к потолку и похожих на солнца. В зал с двух сторон спускались широкие лестницы с мраморными ступенями и коваными бронзовыми перилами. На одной из стен были изображено пять Богов. Каждый из богов представлял свою касту, и одежды на них были — у каждого своего цвета: Бог-Хранитель в лиловом, Бог-Законник в зелёном, Бог-Медик в белом, Бог-Технарь в чёрном и Бог-Воин в сверкающих латах и в шлеме с ярко-алым плюмажем. Боги были так искусно изображены, что казались живыми. Айгур даже вздрогнул и нащупал рукоятку своего ножа.

Перрон был пуст.

Гудзор знаком приказал Айгуру перебежать к другому концу тоннеля, уходящего дальше в скалу. Юноша легко и быстро пересёк открытое пространство, через минуту к нему присоединился старик и они пошли дальше.

— Следующий зал — наш, — сказал Гудзор. — Из него пойдём по внутренним коридорам. Там вероятность встречи с Богами возрастёт. Ты готов к схватке, если такая произойдёт?

Айгур наполовину вытащил нож из ножен. Гудзор усмехнулся:

— Не забыл, как пользоваться квантером?

Айгур отрицательно качнул головой.

— Тогда возьми его, — сказал Гудзор, доставая из-за пояса лучевой пистолет. — У тебя реакция лучше моей, пусть наше главное оружие находится у тебя.

Следующий зал был не менее красив и величественен, чем тот, в котором они уже побывали. Гудзор долго стоял, не решаясь ступить на перрон, прислушивался, пытаясь уловить отдалённые голоса. Айгур глазел по сторонам, любуясь красотами Рая.

— За мной, — скомандовал, наконец, Гудзор. — И очень тихо!

Они вылезли на перрон и поднялись по одной из лестниц на площадку, от которой лучами расходились в три стороны широкие, ярко освещённые коридоры. В стенах коридоров через каждые два десятка шагов были устроены глубокие ниши, внутри которых находились прочные деревянные двери, закрывающие входы в Божьи апартаменты. Гудзор безошибочно выбрал средний коридор и двинулся по нему, останавливаясь возле каждой ниши и прислушиваясь к тому, что происходило за дверями. В большинстве апартаментов было тихо, но за некоторыми были слышны голоса, звон бокалов и взрывы смеха.

Дверь, к которой они добирались, находилась в самом конце коридора…

Стало совсем темно и караульные, сидящие в освещённой комнате внутри скалы, были хорошо видны Гаю. Пёс наблюдал за людьми и дивился тому, каким бесполезным делом они заняты. Люди сидели друг напротив друга и бросали на стол камешки, о чём-то оживленно переговариваясь. Вот же глупое занятие — камешки бросать!.. Изредка эти двое наполняли стоящие перед ними бокалы рубиновой жидкостью из глиняного кувшина и, чокнувшись, одновременно опрокидывали содержимое в себя.

Гай ждал подходящего момента, и, наконец, дождался. Один из стражников в очередной раз приподнял кувшин, желая наполнить бокалы, и обнаружил, что кувшин пуст. Тогда он встал и, сказав что-то товарищу, ушёл вглубь скалы. Отправился за питьем, правильно решил пес.

Гай осторожно подкрался к решетке, за которой сидел оставшийся стражник и, ударив лапой о железный прут, тут же юркнул за выступ скалы справа от входа. Стражник не стал открывать калитку ворот, только подошёл к выходу и посветил, просунув факел сквозь прутья решётки. Решив, по-видимому, что ему померещилось, он вернулся на место. Выждав немного, Гай снова подкрался к воротам и ещё раз, уже сильнее, ударил по решетке. Стражник проворчал что-то непонятное и, подойдя к воротам, открыл калитку.

— Кто здесь? — спросил он громко, выйдя наружу.

Гай тенью прошмыгнул у него за спиной и в два прыжка пересёк освещённую комнату. Оказавшись в темноте примыкающего к сторожке помещения, заставленного какими-то мешками и пустыми корзинами, отважный пёс остановился и прислушался. Уловив чутким ухом приближение второго стражника, он спрятался за большим тюком. Стражник, посвистывая, беспечно проследовал мимо и вошёл в комнату, где его уже с нетерпением ожидал товарищ. Они о чем-то поговорили, и вскоре послышалось журчание наливаемого питья, звон бокалов и стук камешков о поверхность стола.

Гай тронулся в путь по тёмным лабиринтам Рая. Он знал, куда надо идти — чутьё и преданность подсказывали псу дорогу.

Гудзор остановился перед дверью, за которой находилось то, к чему они пробирались через каменные завалы, петляли по коридорам Рая, прячась от Богов, рисковали жизнями, спускаясь в тёмные провалы шахт и колодцев. Стоит сделать только шаг и уже ничего нельзя будет изменить. Сейчас произойдёт то, о чём он мечтал и чего боялся — закончится эра Богов и начнется новая неизвестная жизнь для всех обитателей Замкнутой Бесконечности. Старик не сомневался в правильности принятого решения и в справедливости будущих перемен, но страх перед тем, что произойдёт лично с ним, предательски заполз в душу холодной змейкой. В кого превратится он, седовласый старец с благородным лицом и прямой осанкой, каким уродом он может оказаться — эти мысли заставили Гудзора остановиться в нерешительности перед дверью.

Айгур заметил, как напрягся Гудзор, как побледнели его губы и побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак, как заходили желваки на скулах.

Айгур ждал. Ждал терпеливо, по-своему объяснив причину нерешительности старого Бога, прожившего в Раю большую часть жизни. Ведь Гудзор, невзирая на свое изгнание, был одним из них. А теперь он предавал соплеменников. И ради кого? Ради людей! Ради того, чтобы они перестали быть уродами и рабами.

— Приготовься к бою, — наконец пересилил свои страхи и сомнения Гудзор, доставая из-за пазухи электронный ключ, найденный ими в каменном завале подземного коридора. — Сними квантер с предохранителя. Нож тоже достань, возьми его в левую руку. Если заметишь или даже почувствуешь какую-нибудь опасность, рази врага без всяких сомнений. Готов? Тогда вперёд!

С этими словами Гудзор прикоснулся ключом к плоскому кругляку, похожему на шляпку большого кованого гвоздя, вбитого в дверной косяк. Створки двери с легким шипением разъехались.

Айгур первым ворвался в пультовой зал, Гудзор вбежал следом.

В зале находилось двое дежурных. Они оба сидели спиной к вошедшим и глядели на экраны обозрения площадки СТАЛКа и на приборы, отмечающие параметры работы стабилизатора. Отреагировав на шум за своими спинами, молоденькие Технари, повернулись, и в их взглядах Айгур увидел удивление, смешанное с испугом.

— Не шевелиться или будете уничтожены! — хрипло выкрикнул Айгур.

Он направил ствол квантера на Технарей и, держа их на мушке, огляделся.

Два меча, по-видимому, принадлежащие дежурным, стояли у стены, закрепленные в специальном приспособлении. Дотянуться до оружия Технари не могли — для этого им нужно было встать и сделать несколько шагов. Айгур едва не допустил фатальную ошибку, не заметив кобуру, пристегнутую к поясу одного из Технарей.

«Это что, все их вооружение?» — хотел спросить он у Гудзора.

Старый Бог оказался более наблюдательным.

— Айгур! — крикнул он, заметив, что рука вооружённого Бога потянулась к кобуре. — Квантер!

Молодой Бог был проворен: ему удалось выхватить из кобуры лучевой пистолет и даже вскинуть руку, но выстрелить он не успел — энергетический луч квантера Айгура превратил оружие противника в раскаленный кусок металла. Технарь вскрикнул, обжёгшись, и выронил его.

Второй Технарь геройства проявлять не стал, даже не посмотрел в сторону сиротливо стоящих у стены мечей.

— Руки за голову, — скомандовал Гудзор. — Я не хочу вашей смерти, парни, так что, давайте без глупостей.

Через минуту оба дежурных Технаря были привязаны к креслам, на которых несли своё дежурство, тонкой, но прочной бечёвкой, которую Гудзор, явно предвидя, что она понадобится, захватил с собой.

— Что теперь? — спросил Айгур, с недоумением взирая на приборы, о назначении которых он даже не догадывался. — Сжечь всё это квантером?

— Все сжигать не надо, — ответил Гудзор. — Многое из этого оборудования понадобится, когда будем разрывать кольцо. — старик подошёл к пульту. — Есть одна деталь, без которой Чудо Богов работать не может. Совсем небольшая деталь…

— Как мило! — незнакомый голос заставил их вздрогнуть. — Руки за голову, уроды! Живо, и без глупостей.

— Лей?! — воскликнул Гудзор, обернувшись.

— Гудзор?! — ничуть не меньше удивился вошедший. — Вот так встреча! Значит, ты ещё жив…

Вошедший был высок и плечист, но слегка полноват. Косой шрам пересекал лицо Бога, тянул внутренний уголок правого глаза книзу, выворачивая нижнее веко, а уголок губ наоборот, задирал вверх, превращая лицо в жуткую, злобно усмехающуюся маску.

Бог со шрамом, которого Гудзор назвал Леем, направил квантер на Айгура, как на наиболее опасного противника, молодого и сильного, к тому же, вооружённого — за поясом горбуна он увидел лучевой пистолет. Айгур с досадой вспомнил, что засунул смертоносное оружие Богов за пояс, помогая Гудзору привязывать пленённых дежурных. Теперь ему не удастся воспользоваться им — вне всяких сомнений: Бог со шрамом выстрелит в него сразу, как только он сделает попытку достать квантер.

Лей сделал два шага к горбуну и, приставив дуло квантера к его виску, разоружил его, вытащив левой рукой излучатель, а потом и нож из ножен. Квантер сунул себе за пояс, нож швырнул за спину.

Левая рука Лея оказалась железной, но орудовал он ей ловко, как настоящей, пальцы сгибались и разгибались, словно живые.

Айгур вспомнил эту руку, он сам изготавливал ее по приказу Кира Горюна, бывшего старосты, принесшего однажды в его кузницу поломанный железный протез. Кир тогда не удосужился рассказать Айгуру, чей заказ ему предстоит выполнить, только сказал: «Сделать новый нужно быстро и качественно. Все остальные заказы отложи на потом. Всё на потом. А это — в первую очередь… Смотри у меня: сделаешь плохо — семь шкур спущу». Запугивание было излишним, Айгур всё, что ему заказывали, делал быстро и качественно.

Вот он и встретился с заказчиком, который, впрочем, понятия не имеет, чьим изделием пользуется.

И впервые Айгур пожалел, что отлично выполнил свою работу.

— Развяжите их, — Лей отошёл на два шага и стволом квантера указал на привязанных к креслам молодых Богов.

Ситуация изменилась, теперь Гудзор и Айгур стали пленниками и им грозила смерть. Айгур под прицелом квантера развязал веревки и, тут же, получил удар в лицо, которым его наградил один из освобожденных. Второй, тот, что пытался в него выстрелить, кинулся к мечам и, схватив один из них, занёс сверкающий клинок над головой Айгура.

— Не торопись, Дон, — остановил его Лей. — Они оба умрут, но прежде мы должны выяснить причину их ночного визита. Сначала отвечать будешь ты, Гудзор. Ты пришёл отомстить?

— Кому? — хрипло спросил Гудзор. — Тебе? Я думал, что убил тебя ещё тогда, двадцать пять лет назад.

— Тогда зачем ты вернулся? И зачем привёл с собой этого уродца? Может, вы вдвоём хотели совершить переворот и захватить власть в Раю?

— Я не буду объяснять тебе ничего. Тебе не понять, ты мёртвый. Все вы мертвы, только еще не знаете об этом.

— А! Ты, видимо, сошёл с ума в изгнании, — предположил Лей.

Гудзор промолчал, а Лей повернулся к Айгуру.

— Ну, что ж, если этот безумный старец не желает разговаривать, всё расскажешь ты. Держите горбуна покрепче, ребята. А лучше, привяжите его к креслу.

Юные Боги схватили Айгура за руки, но тут произошло то, чего никто не ожидал.

Оставленный на минуту без внимания Гудзор, шагнул за спину Лея и, подобрав нож Айгура, бросился на своего заклятого врага. Но заколоть Лея старику не удалось, луч квантера ударил его в грудь и отбросил в угол зала. Айгур, воспользовавшись временным замешательством Технарей, вырвался из ослабевших захватов и, легко завладев мечом, рукоять которого нетвердо сжимала обожженная рука молодого Бога, взмахнул им дважды, отсекая голову одному и смертельно раня другого. Потом, тяжело дыша, горбун повернулся к третьему врагу. Лей глядел на него удивлённо, он, явно, был удивлён подобным поворотом событий, но рукоять квантера сжимал крепко, а палец держал на спусковом крючке.

— А ты оказался сильным противником, — сказал Лей, усмехнувшись, и выражение удивления на его лице сменилось привычной гримасой презрения. — Мне доставит удовольствие тебя убить, человечек.

В голове Айгура пронеслось:

«Это конец! Мне не удалось выполнить задуманное. Я не стал освободителем людей, и они ещё долго не увидят Большой Мир».

Вдруг что-то чёрное и огромное возникло в дверном проёме.

Гай!

Пес совершил гигантский прыжок, и его мощные челюсти сомкнулись на руке Лея, сжимающей квантер, перекусывая её, как хрупкую птичью шейку. Лей дико заорал от боли и лишился чувств. А, вместе с чувствами, и второй руки.

— Гай, — радостно прошептал Айгур, обнимая тяжело дышащего пса. — Дружище, Гай. Ты пришёл, чтобы спасти меня. Молодчина, Гай.

Айгур встал и окинул взглядом поле битвы: всё забрызгано кровью, на полу четыре тела. Гудзор был еще жив. Айгур бросился к старику и поднял его голову.

— Деталь… — прошептал Гудзор. — Деталь СТАЛКа, о которой я говорил… Это кристалл… Кристалл зелёного хрусталя… Вытащи его из гнезда… и сохрани. Он последний… других нет… Не потеряй… не дай завладеть им… кому-нибудь из тех, кто живёт в Раю…

— Зачем? Зачем он мне?

— Он нужен для выхода из Замкнутой Бесконечности…

Голос Гудзора становился почти неслышным.

— Тетрадь… она… в мешке… у меня за спиной. Возьми ее…

«Зачем мне эта тетрадь? — отрешённо думал Айгур. — Зачем, если я не понимаю того, что в ней. Зачем мне кристалл, которым я никогда не смогу воспользоваться? Зачем мне это теперь? На что я годен без Гудзора!..»

— Возьми и сохрани… Он поможет…

— Кто?! Кто он?

— Он… скоро…

Гудзор хотел ещё что-то сказать, но глаза его закатились, и он перестал дышать.

Айгур осторожно перевернул мёртвое тело на бок и развязал заплечный мешок. Тетрадь лежала сверху, завернутая в плотную холстину. Айгур сунул её за пазуху и поднялся с пола, осматривая пульт в поисках кристалла зелёного хрусталя.

Кристалл на панели пульта располагался где-то сбоку, в самом неприметном месте и казался, на фоне стальных поверхностей, деталью чуждой и даже лишней, словно яблоко, растущее на березе. Айгур подошёл ближе и прикоснулся к ярко-зелёному столбику, кристалл оказался холодным, как лед. Айгур попытался его вынуть, но с первой попытки это ему не удалось, кристалл прочно сидел в гнезде. Потягивая его кверху и слегка раскачивая, Айгур с усилием вытащил деталь, которую Гудзор считал такой важной. Гай внимательно следил за действиями хозяина, не упуская из виду лежащего без чувств безрукого Лея.

Айгур держал зелёный кристалл в руке и чувствовал, как он становится всё теплее и теплее. Айгур аккуратно завернул его в холстину и убрал за пазуху, где уже лежала тетрадь Ольма.

Прошло несколько минут с того момента, как Айгур вытащил кристалл из гнезда, но ничто не изменилось вокруг, словно кристалл не являлся главной деталью этой дьявольской установки. Но вдруг лампочки пульта, ранее не горевшие, прерывисто замигали, из недр приборов раздалось тихое многократное и разноголосое попискивание. А потом что-то взвыло — резко, неприятно и громко, — заглушив все остальные звуки. Этот вой должен был разбудить всех обитателей Рая, а может быть, его было слышно и во всей долине. У Айгура от воя заложило уши.

Потом стало происходить и вовсе нечто странное и страшное. Трупы, находящиеся в зале, зашевелились, будто их разбудил громкий вой тревожной сирены. Гай взвыл и попятился к двери. Айгур с удивлением глядел, как мертвые тела меняют форму. Руки и ноги мертвецов стали менять длину. У кого-то они укорачивались, у кого-то удлинялись. Искривлялись позвоночники, лица быстро теряли божественную красоту, превращаясь в уродливые маски.

«Они становятся теми, кем были бы без своего проклятого Чуда, — подумал Айгур, — теми, кем и должны были быть».

Тело Лея безобразно укоротилось, превратилось в шар из которого торчали две коротенькие кривые ножки и два обрубка рук, голова практически вросла в круглые плечи. Мало изменилось лишь тело Гудзора, оно только как-то ссохлось, став еще худее, черты лица заострились.

Изменения коснулись и самого Айгура. Он ощутил тепло и лёгкое покалывание в шее и спине, а через несколько мгновений почувствовал, что лишился, пожалуй, единственного изъяна в своей внешности — горба. Он закидывал руки за плечи, ощупывая спину и не находил его. Горб исчез.

Вой резко оборвался и Айгур услышал, что из коридора доносятся крики ужаса и истерический хохот, хлопают двери и раздаются проклятия.

Он поднял с пола квантер, лежащий рядом с шарообразным телом Лея и с трудом вытащил из-за его натянувшегося ремня свой собственный. Потом разжал сведённые смертельной судорогой пальцы Гудзора, высвобождая нож, и вложил его в свои ножны.

Гай вопросительно глядел на Айгура.

«Куда дальше, хозяин? — словно бы спрашивал он его. — Искать новые приключения? Или домой?..»

Айгур ещё раз оглядел поле битвы. Нет, решил он, Гудзора я здесь не оставлю, его надо похоронить по-человечески. Он взвалил лёгонькое тело на плечо и сказал Гаю:

— Пошли, дружище. Лиэна с Альбором нас уже заждались.

Глава III. Перемены

Лиэна проснулась и резко села в кровати.

Отчего она проснулась? Что потревожило её сон?..

На дворе было тихо. Раньше, когда Гай жил во дворе, оттуда изредка доносились его тяжкие вздохи и сонное пофыркиванье. Лиэна привыкла к этим звукам, и не обращала на них внимания, так же, как теперь привыкла к тишине.

Нет, не шум и не звенящая тишина разбудили девушку, в её душе творилось что-то непонятное. Тревога? Нет не тревога что-то другое, какое-то неизвестное ощущение, раньше Лиэна ничего подобного не испытывала. Она поняла, сейчас что-то произойдёт, что-то обязательно случится, непонятно — хорошее или плохое? Но явно то, чего ещё никогда не было.

Это ощущение называлось просто — предчувствие перемен. Но, о каких переменах могла думать девушка, которая всю жизнь прожила в долине, и никогда не видела ничего другого, кроме гор на горизонте, лесов, окружающих деревню, ржаных и пшеничных полей, голубой Йяки? Сменяли друг друга времена года, менялась погода: лил дождь, ненадолго выпадал снег… Созревали плоды, люди медленно взрослели, старели, умирали, но всё вокруг было бесконечно повторяющимся и раз навсегда данным.

Девушка вдруг с радостью поняла, почувствовала, что скоро увидит своего суженного. Скоро, очень скоро. «Нужно только еще чуть-чуть подождать, немного, самую капельку» — говорила она себе.

Лиэна отдёрнула штору, отгораживающую её ложе от комнаты. Плёнка, сделанная из пузыря Большой Рыбы и вставленная в оконную раму, неплохо пропускала солнечный свет, и теперь окно, выходившее на восток, серело в темноте помещения. Это было явным признаком раннего рассвета. Первое солнце должно было вот-вот выглянуть из-за гор.

Лиэна спустила ноги с кровати, чтобы встать, но вдруг в лицо ударил невесть откуда взявшийся порыв ветра. Он был теплый и приятный, этот ветер, он трепал её волосы и щекотал ноздри. Девушка чуть не чихнула и вскинула руку к лицу потереть нос. Неожиданно её рука коснулась того, чего раньше у нее не было. Подбородок!.. Лиэна принялась ощупывать его — он был маленький и круглый и, кажется, с ямочкой посредине. Ветер исчез, он словно впитался в поры её кожи. Потом Лиэна почувствовала, что её немного изогнутая в пояснице спина вдруг распрямилась. Она попыталась вернуть своему телу привычнуое положение, но поняла, что этого ей совсем не нужно, новое положение было куда удобней.

Неужели…

Лиэна соскочила с кровати и босыми ногами прошлёпала к лежанке, где спал её дед. Альбор тоже проснулся и, приподнявшись на локтях, смотрел на серый прямоугольник окна.

— Деда, со мной что-то… — пролепетала Лиэна и замолчала, не умея описать свои ощущения.

— Ветер?

Лиэна закивала.

— Да, ветер… Дед, у меня спина распрямилась и здесь что-то… — она дотронулась до подбородка. — Мне кажется, у меня вырос подбородок. Откуда он взялся? Почему?..

Альбор провёл рукой по лицу внучки.

— Да-а-а, дела, — покачал головой он. — Ну-ка, давай зажжем лампадку, хочу рассмотреть тебя получше.

— Может, лучше выйдем на крыльцо?..

Они вышли из дома. На дворе было почти светло.

Альбор, обхватив заскорузлыми ладонями голову девушки, повернул её лицо к свету, потом отстранился, снова приблизился и произнес восхищённо:

— А ты у меня, оказывается, красавица. И раньше-то уродиной не была, а теперь… одно слово — Богиня! — Альбор отошел на шаг, окинул взглядом стройную девичью фигурку, покачал седой головой и, поцокав языком, повторил: — Богиня!

— И ты у меня красавец! — воскликнула девушка. — Ты такой, как был, и не такой. У тебя лицо доброе… Ой, что это? Почему? — Лиэна показывала рукой за спину Альбора.

Альбор оглянулся.

Чудо Богов, оно померкло!

— Это Айгур сделал? — спросила Лиэна, округлив глаза и понизив голос, словно боялась, что кто-то может подслушать их тихий разговор.

— А кто же ещё? — довольно произнёс Альбор. — Конечно, это дело рук нашего Айгура. Я знал, что этот парень своего добьётся, — и добавил задумчиво: — Что-то сейчас будет?..

Такого переполоха, который случился в это утро в поселке слуг божьих, не было, пожалуй, никогда за всю историю Замкнутой Бесконечности. Люди просыпались и не могли поверить тому, что видели их глаза — они становились похожими… Об этом было даже страшно подумать: они становились похожими на своих хозяев, на Богов. Если бы люди превратились в свиней или в коров, или хотя бы в лошадей — это и то перенести было бы легче. Но в Богов… Нет, люди отказывались этому верить. Особенно, мужчины. Как ни странно, женщины освоились с переменами в их облике гораздо быстрее своих мужей.

Едва прошёл первый испуг, новоявленные красавицы потянулись к зеркалам (Боги всегда были более милостивы к слугам, нежели к другим людям долины и зеркала, вернее, обломки зеркал в поселке слуг божьих не были такой уж редкостью) и впились взглядами в свои отражения. И почти сразу принялись прихорашиваться, хотя раньше никогда ничего подобного не делали, им это было просто ни к чему. Причёсывайся или не причёсывайся, приглаживай всклокоченные брови или оставляй как есть — всё равно лучше не будет.

Мужчины, вытаращив глаза, следили за манипуляциями своих жен с гребешками, за их потешными гримасками и твердили: «Не к добру всё это! Ох, не к добру…». Но в глубине души каждый мужчина радовался превращению своей супруги из косой и кривой образины в писаную красавицу. А, спустя некоторое время мужчины стали смотреть на жен вожделённо, впервые в жизни осознавая, что женским лицом и телом можно любоваться.

Потом женщины опомнились и, оставив обломки зеркал, кинулись к ребятишкам, которые ещё спали в своих кроватках в столь раннее утро. Женщины принялись осматривать их и ощупывать, тормошить, дёргать за волосы и целовать. Кто-то плакал от умиления, кто-то весело смеялся.

Вдоволь налюбовавшись собой и своими чадами, люди схватились за одежду. Им не терпелось поскорее выйти на улицу и взглянуть на других жителей поселка слуг божьих — на своих соседей, — узнать, произошли ли изменения только в их облике или эти перемены коснулись всех поголовно. Натягивая на себя штаны и платья, люди вдруг обнаружили, что одежда большей частью стала негодной. Либо она была им тесной и трещала по швам, либо великоватой и висела мешком. Обувь кому-то стала маленькой, у кого-то хлябала на ногах… Кое-как оделись.

А, когда все вышли из своих дворов на улицу и, по обыкновению, опустились на колени, собираясь прочесть молитву во славу Богам, то увидели, что Чудо Богов больше не светит. Слуги божьи опешили и растерялись. Многие впали в уныние, со страхом ожидая, что вот-вот случится что-то недоброе, а может быть, даже ужасное.

— Конец света! — истошным голосом кричала старая Гульда, бегая от двора к двору, — Боги наказали нас за дурные мысли, за неверие и малое почитание! За незнание Законов Божьих! Молитесь, люди! Просите прощения у наших благодетелей. Кайтесь!

Люди поднялись с колен и стояли молча, смотрели на Гульду. Кое-кто недоумённо чесал затылок. Односельчане Гульды не могли решить, что им делать. Внять ли воплям выжившей из ума старухи — снова опуститься на колени и начать молиться? Или побить её палками и забросать камнями, как они это всегда делали? Тот факт, что перед ними именно Гульда, был неоспорим, хотя изменения коснулись и её внешности. Из сгорбленной крючконосой старухи Гульда превратилась в осанистую даму средне-преклонного возраста с мягкими и довольно приятными чертами лица, правда, не причёсанную. Но голос остался таким же противным — визгливым и дребезжащим. Да и лохмотья, мало напоминающие одежду, на Гульде были всё те же.

Гульда являлась местной поселковой достопримечательностью. Казалось, она жила в посёлке слуг божьих всегда. Во всяком случае, молодежь думала именно так. Только люди старшего поколения, каких в посёлке насчитывалось всего-то человек пять, знали, что эта женщина очень долго — дольше любого из слуг божьих — проработала на Богов у Врат Рая и в самом Раю. Как говорится: с младых ногтей и до преклонного возраста находилась она в услужении у семьи верховного Бога. Своей верой и послушанием Гульда добилась небывалой божьей милости — став немощной, она не была удалена из поселка в долину, как того предписывали правила.

За свою неистовую веру в Законы Божьи, трудолюбие и преданность семье Верховного Бога была Гульда поставлена на пожизненное довольствие и хатёнка ее — полусарай-полуземлянка, расположенная на краю поселка — оставлена была старой Гульде в пользование до конца её дней. Живи да радуйся! И не мешай жить другим. Поначалу она так и жила: получала свою невеликую долю продуктов, дров для очага да холстов немного и из землянки выползала не часто — молилась там денно и нощно, клялась в молитвах Богам в верности своей и признательности за благодеяния. А потом вдруг решила всех слуг божьих уму-разуму учить. Ходила по дворам и совестила каждого, кого встречала. Говорила-говорила, учила-учила, а вскоре и вовсе заговариваться стала, порой полный бред несла. Потом начала различные посты устанавливать, да не только себя голодом морила, всех к воздержаниям призывала. Так и свихнулась.

Сегодня пробил звёздный час полоумной Гульды.

— Не хотели посты соблюдать! — кричала она растерянным людям, ещё больше вгоняя их в расстройство духа. — Всё бы вам мясо жрать, да вино глотать! А молитвы-то, небось, не больше двух раз в день произносите!! И благодетелей наших не почитаете! Вот вам и наказание. Боги Чудо своё потушили и покинули нас. Живите теперь сами, как знаете!

«Сами?.. Как это — сами?» — пугались многие.

«А может, это и к лучшему?!» — мелькали дерзкие мысли в некоторых молодых умах.

— Ты бы, старая, помолчала чуток, — решил урезонить Гульду огненно-рыжий Тонда, главный конюх Райских конюшен, детина двухметрового роста. — Может, они и не ушли никуда, Боги-то… Вон, глянь, кто-то из Врат Рая выходит, — и приложил руку ко лбу козырьком.

Гульда, а вместе с ней и все другие, повернули головы к Вратам Рая.

К посёлку приближался человек, а рядом с ним важно шагал чёрный пес, огромный, как телёнок.

— Смотри-ка, несёт что-то на плече, — заметил кто-то из толпы.

— Вроде как с виду Бог, а одет… как человек.

— Да мы теперь все как… — тихо начал смуглый паренёк с красивым лицом, прижимающий к себе очень красивую белокурую девушку. Едва не произнеся богохульство, он обеими руками зажал себе рот. Впрочем, никто не услышал этой его реплики. Только белокурая девушка посмотрела на своего парня с нежностью и восхищением во взгляде.

— А собака-то! Гляньте! — крикнул кто-то. — Такая пополам перекусит и не подавится.

— Нет, это не Бог. С чего бы это Богам тяжести таскать? Не божеское это дело, для этого люди есть.

— Так ведь он, сдаётся, мертвяка несёт!!

— Не к добру все это! Ох, не к добру…

Айгур приближался к сгрудившимся в кучу слугам божьим, и ловил на себе настороженные и не очень дружелюбные взгляды. Подойдя вплотную, он положил тело Гудзора на землю у своих ног, и хотел произнести слова, которые не раз обдумывал за время своих странствий. Слов было много, и вариантов обращения к людям много. И, вдруг, все слова, все варианты вылетели у него из головы, Айгур стоял и молчал. Молчали и слуги божьи, молчали и выжидающе глядели то на незнакомца, то на его грозного пса.

Так продолжалось минуту или больше. Наконец из толпы слуг божьих заметно припадая на левую ногу, вышел высокий жилистый человек. Мужественное суровое лицо его было иссечено множеством застарелых шрамов. Копна курчавых волос изрядно побитых сединой и совершенно седая борода, говорили о далеко не юном возрасте.

Вышедший по обычаю людей долины поднял левую руку для приветствия, и Айгур заметил, что на ней не достает двух пальцев — большого и указательного.

— Я Унк, — представился бородатый, — староста посёлка слуг божьих. А кто ты? Бог или человек?

Айгур тоже поднял руку для приветствия.

— Я — Человек! — сказал он гордо. — Меня зовут Айгуром. Я живу в долине, в деревне, что на левом берегу Йяки.

— Но мы видели, как ты выходил из Врат Рая. Ты был там, и может быть, сможешь объяснить, что всё это значит? — Унк указал на потухший СТАЛК. — Почему погасло Чудо Богов, и почему мы все стали такими… — Унк оглядел толпу соплеменников, — другими?..

— Да, я могу всё объяснить, — ответил Айгур. — Затем я и пришёл к вам, — он перевел взгляд с Унка на людей, стоящих за его спиной и стал говорить сиплым от волнения голосом: — Я пришёл к вам, люди, чтобы сказать, что с властью Богов покончено! Они никогда больше не будут заставлять вас работать на себя. Отныне вы свободны! Вы можете делать всё, что захотите. Можете оставаться здесь в посёлке, а можете возвращаться в родные деревни к своим родным и близким. Вам не нужно больше читать молитвы и учить эти нелепые Божьи Законы. И всё, что вы сделаете своими руками, будет принадлежать вам. Вам и больше никому.

— Почему померкло Чудо Богов? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Я погасил его, — ответил Айгур. — Чудо Богов — никакое не Чудо. Это дьявольская машина, придуманная и сделанная много веков назад для того, чтобы жители Рая, изуродовав наши тела и лица, держали всех в повиновении. Они сделали нас своими рабами… — Айгур перевел дух. — Я вывел из строя эту дьявольскую машину и тем лишил Богов власти над людьми. Поглядите друг на друга. Ваши лица стали такими, потому что машина больше не работает.

— Выходит, что теперь мы — Боги? — спросил кто-то.

— Нет, — возразил Айгур. — Мы Люди. Наши тела и лица стали такими, какими и должны были быть. А вот Боги превратились в карликов и уродов. Каждый получил то, что он заслуживает. Отныне Богов нет, и я надеюсь, что больше никогда не будет.

— А куда делись Боги… ну, то есть те, которые жили в Раю?

— Они остались там, в подземном городе. Наверное, очень напуганы и ещё долго не отважатся покинуть своё убежище. Но, рано или поздно, они выползут на белый свет, и тогда… — Айгур пожал плечами, — делайте с ними, что хотите.

— Если Богов больше нет, — растерянно произнесла симпатичная юная особа женского пола одетая в очень короткое и широкое платье, — как же мы будем дальше жить? Где мы возьмем пищу и одежду?

— Вы будете жить так же, как живут все жители долины, — с улыбкой ответил Айгур. — Будете выращивать хлеб, разводить скот, заниматься охотой и рыболовством, ткать холсты и строить дома, дороги. Но всё это вы будете делать для себя.

— Но мы не умеем всего этого делать! — загудела толпа.

— Что ж, придётся научиться, — ответил Айгур.

— А мы не хотим учиться! Мы никогда не сеяли и не пахали! Мы служили Богам, и нам было хорошо! — Толпа напирала на Айгура. Из задних рядов протолкалась крупная бойкая бабёнка, встала перед Айгуром. Выпятив могучую грудь, и уперев красные натруженные руки в крутые бока, басовито сказала:

— Я была прачкой у Богов. Я была очень хорошей прачкой. Я умею стирать. Я стираю всю свою жизнь, и больше ничего не умею. Но, стирая и утюжа одежду Богов, я всегда имела к обеду кусок мяса и краюху хлеба. Кто теперь накормит меня и моих четверых детей? Уж не ты ли?!

Айгур хотел ответить женщине, но не успел — рядом с ней встал мужчина с орлиным взором.

— Боги заботились о нас, — хрипло сказал он. — Я не только о слугах божьих говорю. Мы-то, понятно, получали свою долю и в ус не дули, как говориться… Но Боги и о крестьянах заботились, и об охотниках и об рыболовах. Чтобы всегда, значится, и урожай был, и рыба ловилась, и…

— И дичь сама в силки прыгала, — с иронией в голосе продолжил за слугу божьего Айгур. — Ты ошибаешься, милейший. И все вы ошибаетесь! Вы просто не знаете всего. Боги ничего не делали. Они предавались пьянству и разврату у себя в Раю, а на людей им было наплевать! Крестьяне пахали, сеяли пшеницу и рожь, выращивали фрукты и овощи. Рыбаки и охотники добывали свои трофеи. И за всё это люди должны быть благодарны только нашей богатой земле, а славу петь должны не Богам, а собственным умелым рукам и самоотверженному труду. Боги лгали вам, люди! А вы верили. Боги очень долго вам лгали…

— Боги лгали? А может быть не Боги, а ты сейчас стоишь перед нами и нагло врёшь? Чем ты можешь доказать, что говоришь правду?

— Я не буду вам ничего доказывать. Вы сами всё увидите и поймёте. Нужно только немного времени. Оно — время — покажет, что я не лгу вам… Но и сейчас должно быть понятно, что Богам было выгодно обманывать вас. Они уродовали ваши тела и лица с единственной целью — показать вам своё превосходство и заставить служить. Они и души ваши изуродовали. Потому-то вы и не можете расстаться со своей верой. Но вы сами убедитесь: пройдёт время, и эта вера уйдёт из ваших душ, как исчезло уродство с ваших лиц.

— А как быть со мной? — перед Айгуром стоял мальчишка лет двенадцати. Всё его курносое толстогубое лицо было усеяно яркими крупными веснушками, а большие оттопыренные уши казались двумя мятными пряниками, специально приклеенными к круглой голове. Прямые и жёсткие как солома волосы ярко рыжего цвета колюче торчали во все стороны. В чистых, прозрачно-голубых глазах стояли слёзы обиды на весь мир. — Все стали красивыми. А я? Я так и остался уродом. Почему? — мальчишка шмыгнул носом. — Вот, только пальцев стало по пять на каждой руке. — И с гордостью добавил: — А было по шесть!

— А зачем тебе эти лишние два пальца? — Айгур не мог скрыть улыбки, глядя на веснушчатое лицо паренька.

Мальчишка пожал плечами.

— Удобно…

Все вокруг дружно рассмеялись. Мальчик, сам того не желая, своими словами разрядил напряженную до предела обстановку. Айгур взял пацана за плечи и, глядя ему в глаза, ласково сказал:

— Ты вовсе не урод. С чего ты взял? Ты не похож на других, потому, что таким тебя задумала природа. И нельзя никого винить в этом. — Айгур видел, что его слова не сильно убедили мальчугана. Нужно было сказать еще что-то. Он на мгновение задумался, подыскивая новые слова, и вдруг вспомнил, что видел в толпе людей яркое пятно знакомого оттенка. Он посмотрел на стоящих рядом людей и быстро отыскал того, кто был ему нужен. Отец мальчика — в этом можно было не сомневаться — заметно выделялся в толпе высоким ростом, богатырским телосложением огненной шевелюрой. — Ты вырастешь, — продолжил Айгур, — и станешь похожим на своего отца. Ты ведь не будешь против — стать таким, как он?

Мальчик повернул голову, увидел, что отец весело подмигивает, и его веснушчатое лицо озарилось радостной улыбкой.

— Я тоже буду конюхом! — гордо заявил мальчик и подбежал к отцу.

Тот легко, словно пушинку, подхватил его и высоко поднял над головами людей.

— Оставайся таким, Сол, — сказал рыжий гигант густым басом. — Ты будешь светить нам вместо Чуда Богов!

Бывшие слуги, в одночасье потерявшие хозяев, но уже избавившиеся от растерянности и первоначального испуга, быстро осваивались в новом для себя качестве свободных людей. Многие оживленно разговаривали, строя планы дальнейшей жизни.

— А кто это? — спросил Унк, указывая на труп Гудзора.

— Его звали Гудзором… Когда-то он был Богом, но всегда оставался человеком. Он видел несправедливость и хотел, чтобы всё встало на свои места. Мы вместе, плечом к плечу, сражались с врагами и победили. Он отдал свою жизнь за то, чтобы люди стали Людьми. Я не мог оставить его там… Нужно похоронить Гудзора по нашим обычаям.

Унк молча кивнул, соглашаясь. Потом повернулся к жителям поселка.

— Айгуру нужно отдохнуть, ему много чего довелось испытать. А нам всем надо крепко подумать — как жить дальше, что делать? Думайте вы, и я подумаю. Вечером соберемся снова, все обсудим, решим. — Унк вызвал из толпы двоих молодцов и дал указание насчет гроба и могилы для Гудзора. Айгура он увел с собой, сказав: — Горячая пища и кружка вина — это то, что тебе сейчас необходимо. В моём доме ты можешь поесть и отдохнуть. У меня нет хозяйки, но яичницу я и сам могу приготовить. А как отдохнешь, можешь попрощаться со своим другом, его похоронят на краю посёлка, на кладбище кукол. Идём, — и он заковылял через опустевшую площадь. Айгур не дожидаясь повторного приглашения, двинулся следом. Гай вышагивал рядом.

На пыльной площади осталась одна лишь полоумная Гульда. Она стояла, жертвенно сложив руки на груди, и с тоской смотрела на мёртвое Чудо Богов, по лицу женщины текли слёзы.

— Откуда у тебя эти увечья? — спросил Айгур, догнав Унка. — Ты попал в лапы дикого зверя?

Хромой староста остановился, и задумчиво посмотрел кузнецу в глаза.

— Я бы сказал: диких зверей, — усмехнулся он.

Айгур ждал какого-то рассказа, но Унк продолжил путь молча.

Дом, к которому они подошли через пару минут, был старым на вид, но не ветхим, а ещё дольно прочным. Внутри царили безупречный порядок и чистота. Женских и детских вещей в доме не было видно, здесь, вообще, было очень мало предметов домашнего обихода. Зато одна из стен была сплошь увешана оружием разного рода. Посредине стены был закреплён длинный и широкий двуручный меч. Налево и направо от него веером расходились клинки всех видов и размеров, пики, секиры и алебарды. Сверху колючим частоколом ощетинились ножи, кинжалы и стилеты, по углам висели цепи с железными шарами и крючьями на концах. Здесь было много такого, с чем Айгур за двадцать лет общения с металлом, никогда не сталкивался. Впрочем, он был кузнецом, хорошим кузнецом, но не оружейником. Иногда, правда, и он выполнял заказы охотников на изготовление добротных охотничьих ножей, арбалетов и пик, но здесь образцов, похожих на его изделия, не наблюдалось.

— Любуешься? — услышал он за спиной голос Унка.

Айгур пожал плечами.

— Зачем тебе столько оружия?

— Сам не знаю, — пожал плечами Унк. — Наверное, в память о моей бывшей службе.

— Ты был оружейником?

— Нет, я был куклой… Ты знаешь, что такое кукла?

Айгур кивнул, вспомнив рассказ Гудзора.

— С куклами играют дети, — в голосе Унка прозвучала горькая ирония. — Со мной играли взрослые.

— Да, я знаю. Мне об этих забавах Богов-Воинов рассказывал тот человек, которого мы похороним сегодня.

Унк протянул Айгуру кусок чёрного мыла и белоснежное полотенце.

— Вода во дворе, найдёшь. А я пока яичницу пожарю.

Айгур вышел из дома. Гай терпеливо ожидал хозяина у двери — лежал, положив голову на лапы, и лениво наблюдал за суетящимися во дворе пёстрыми курами, среди которых чинно вышагивал рослый белый петух с мясистым ярко-алым гребнем на горделиво поднятой голове. Петух справедливо считал себя хозяином здешнего «бабьего» (Куринного) царства. Он искоса поглядывал на непрошенного гостя, увалившегося у самого порога, но близко не подходил, и объяснять этому наглецу — кто есть кто во дворе старосты, а, по большому счёту, в его собственном дворе, пока не решался. Опасался. Уж слишком грозен был чёрный лохматый гигант.

Айгур, напоив Гая, долго и с наслаждением умывался холодной колодезной водой. Из дома вышел хозяин, неся в руках миску с густой овсяной похлебкой, в которой можно было заметить и несколько кусков мяса довольно приличных размеров. Гай повёл носом и облизнулся.

— Сначала нужно твоего друга накормить. Он ведь тоже, небось, голодный?

Гай заинтересованно поднял голову, и проводил человека, несущего еду взглядом. Ункк поставил миску у забора и позвал:

— Эй, псина! Иди, поешь.

Гай вопросительно посмотрел на Айгура. Тот подмигнул ему и кивнул, разрешая. Пес подошёл к миске, осторожно обнюхал предложенную еду и, ещё раз взглянув на хозяина и получив ещё один разрешающий кивок, принялся деликатно лакать из миски, но, едва Айгур с Унком зашли в дом, пёс набросился на похлебку с жадностью. Сначала он выудил из тарелки куски мяса и, не жуя, проглотил их, а затем за несколько секунд расправился со всем остальным. До блеска вылезав миску, Гай нехотя вернулся на своё прежнее место. Устраиваясь на крыльце он тяжело вздохнул, подумав, наверное, о том, что всё хорошее очень быстро заканчивается.

Унк оказался намного моложе, чем вначале показалось Айгуру. Выяснилось, что старосте всего тридцать восемь лет, двадцать из которых он прослужил Богам в качестве куклы для тренировок.

— Слуги моей профессии долго не живут, — говорил Унк, откинувшись на спинку стула и поигрывая кинжалом, который использовался им в качестве кухонного ножа. Его сильные ловкие пальцы крутили, вертели, подкидывали и ловили тяжёлый, остро отточенный боевой клинок, как легкий ножик для чистки картофеля. Фокусы с кинжалом он проделывал машинально, задумчиво глядя куда-то в видимую только им самим даль, сквозь сидящего напротив него Айгура. — Кукла сам выбирает себе замену из числа юношей, достигших шестнадцати лет, привезённых из деревень для пополнения рядов слуг божьих — юношей бойких и физически крепких. Потом он начинает тренировать выбранного бойца, обучая всему тому, что сам умеет и знает. Обучение длится пять-семь лет, ровно столько, сколько живёт кукла. Сначала Боги щадят свою игрушку, награждая его лишь лёгкими уколами и порезами, а потом, когда замечают, что новая кукла показывает успехи в фехтовании, а старая уже порядком поизносилась, их тренировки приобретают всё более жёсткий характер. Количество серьёзных ран и увечий растёт…

Я продержался двадцать лет. Боги просто не могли меня убить, я оказался сильнее любого из Богов-Воинов, более ловким, и способным отразить любой удар, даже самый коварный. У меня быстрая реакция и сильное тренированное тело. Я владею всеми видами оружия одинаково хорошо, а за двадцать лет ежедневных боёв приобрёл огромный опыт защиты. Иногда во время поединков Боги свирепели от того, что их удары не достигали цели, и тогда мне приходилось нарочно раскрываться. Конечно, я старался делать так, чтобы это не казалось явной уступкой. Боги пускали мне кровь и успокаивались. Раны на моём теле затягиваются очень быстро, заражений не бывает. Я не знаю — что это… Организм у меня особенный, или мазь, рецепт которой мне передала матушка, такая хорошая?.. Ты видишь шрамы на моем лице? На теле их не меньше. Я могу рассказать тебе о каждом — когда, от какого оружия получил его.

— И знаешь, парень… — Унк придвинулся к Айгуру и посмотрел ему в глаза. — Я помню выражение лиц этих сумасшедших убийц в моменты, когда сталь кромсала мою плоть. Я помню ликование и злорадство в их взглядах… Однажды меня чуть было не убили, но я отделался лишь этим, — Унк поднял перед собой трёхпалую руку. — Моего противника звали Мрак. Не знаю, имя у него такое было или прозвище… Вот с кем бы я хотел поквитаться!.. Я заигрался с Мраком. Здоровенный детина, наверное, на голову выше меня и в плечах много шире, но слишком неповоротливый. Я был много проворней. Мраку никак не удавалось меня поразить, он свирепел. Я понимал, что мне давно пора раскрыться, но тянул… какой-то дурацкий азарт овладел мною… Я подставился слишком поздно и получил удар булавой по голове. Этот удар немного смягчил мой кожаный шлем, но он был так силён, что поверг меня на камень тренировочной площадки.

Мой соперник держал булаву в левой руке, а меч — в правой. Когда я упал, Мрак отбросил булаву в сторону и, перехватив меч обеими руками, занес его надо мной. Сквозь пелену крови, заливающей глаза, я увидел его дикий взгляд и стал прощаться с жизнью… К счастью, правилами фехтования определен момент когда поединок должен быть остановлен — любое учебное сражение длится до первой крови. Боги, контролирующие поединок, остановили Мрака… Но он, всё-таки, напоследок нанёс мне удар, хотя и не вкладывал в него всю свою силу. Он отсек два пальца на моей левой руке. Думаю, Мрак сделал это в отместку за моё долгое сопротивление и непокорство… — Унк замолчал, наливая в кружки вино. — Выпьем, парень, за бесславную кончину Богов.

— Лучше за начало жизни без них, — Айгур поднял кружку, наполненную до верху.

— Ты останешься на какое-то время? — спросил Унк.

Айгур отрицательно покачал головой.

— Я должен идти, Унк. Меня ждут люди моей деревни.

— Небось, невеста заждалась?

Айгур смущённо улыбнулся и кивнул.

Глава IV. Возвращение

Дорога, по которой ты возвращаешься, кажется вдвое легче и короче того же самого пути, когда ты покидаешь родной дом.

Короткий отдых в доме Унка не мог полностью восстановить затраченные в схватке с бывшими Богами силы Айгура, но он не замечал усталости. Душа его ликовала. Свобода! Жизнь! Будущее! Эти простые слова вдруг обрели для парня какой-то иной волнующий смысл…

Вороной конь, которого рыжий конюх Тонда, по указанию старосты, привёл под уздцы к его дому — взнузданного и осёдланного под верховую езду — громко цокал копытами по широким валунам дорожного полотна. Айгуру никогда прежде не доводилось ездить верхом, он и лошадей-то видел всего лишь пару-тройку раз за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь. Однако, оказалось, что это не такое уж мудрёное дело — управлять конем. Да и коня Тонда подобрал спокойного, послушного, не норовистого.

Верный Гай тяжелой рысью бежал рядом, с левой стороны от Айгура и на полкорпуса впереди коня. Пёс изредка взбрасывал кудлатую голову и искоса поглядывал на друга. Айгур весело подмигивал и непроизвольно ускорял шаг коня. Тогда Гай оборачивался и бросал на хозяина укоризненный взгляд явно говоривший: «Ты что делаешь? Я же не конь! У меня лапы не такие длинные, как у твоего скакуна». Айгур нехотя притормаживал. Его душа рвалась в родную деревню, к людям долины, к Лиэне, к его любимой Лиэне! Он нёс весть об окончании власти Богов над людьми и о начале новой эры — эры Человека.

Но будет ли эта весть радостной? Как воспримут односельчане то, что Богов больше нет?.. Из опыта общения с людьми, живущими в посёлке у Врат Рая, Айгур уяснил, что далеко не все они и не сразу поверили в возможность дальнейшего существования без Богов. Собственно, Айгур и не рассчитывал на что-то другое. Веру в Богов, которая жила и развивалась на протяжении полутысячи лет, не так-то просто победить. И привычный уклад жизни поменять не легко.

Но то были слуги божьи. Они никогда не сеяли, не пахали и не ходили на охоту, а всё, что им было нужно, они получали от Богов и не задавались вопросом, откуда берется хлеб и мясо. Они занимались совершенно другими делами, а теперь все их знания и умения стали в одночасье невостребованными, никому не нужными. Естественно, многие люди были растеряны, а некоторые даже недовольны происшедшим. В душах каждого из них жил страх перед будущим.

Другое дело крестьяне. Скоро весна, она уже почти наступила. У крестьян будет много работы и мало времени на думы и переживания. Время… Оно должно всё расставить по своим местам. В этом Айгур не сомневался…

…Айгур ответил отказом на предложение Унка переночевать в поселке. День клонился к вечеру, когда они похоронили Гудзора. Постояв у могилы и простившись со своим старшим товарищем, отдавшим жизнь за правое дело, Айгур отправился в путь, сопровождаемый Гаем. Жители посёлка вышли его провожать. Сегодня вечером, сразу после его отъезда, они должны будут решить свою судьбу. Айгур не сомневался, что Унк будет для них хорошим советчиком и примет на себя бремя ответственности за жизни односельчан.

…В долине стало темнеть. Второе солнце неумолимо приближалось к западному краю каменного кольца гор. Айгур решил не делать остановки на ночь, а двигаться вперед. К утру они с Гаем должны были добраться до дома.

Забежавший вперед Гай вдруг остановился и рыкнул. Тревоги в рычании пса не прозвучало, но Айгур машинально ощупал рукоятку квантера, засунутого за пояс и внимательно вгляделся в белёсую пелену вечерних сумерек. За поворотом дороги темнело что-то бесформенное — ни то каменная глыба (хотя, откуда ей здесь взяться?), ни то копна сена… Подъехав ближе, Айгур разобрал очертание повозки, съехавшей с дороги на обочину. Повозку стащили с полотна дороги два запряжённых в неё буйвола, которые уже выщипали всю траву под собой и теперь пытались дотянуться до новых участков, однако им не позволяли этого сделать зацепившиеся за ветви фруктовых деревьев и намертво застрявшие оглобли.

Айгур спешился и, подойдя к повозке, заглянул внутрь. На дне, скорчившись на охапке соломы и обхватив руками живот, лежала молодая беременная женщина. Она не двигалась и казалась мёртвой, глаза её были закрыты. Айгур дотронулся до руки женщины, рука оказалась тёплой.

Жива! Почувствовав его прикосновение, роженица слабо застонала и приоткрыла глаза.

— Кто бы ты ни был, Бог или человек, помоги мне, — прошептала она. — Отвези меня в Рай.

— Рая нет больше, — сказал Айгур так же шепотом. — И Богов тоже нет.

— Как это нет Богов? — удивилась роженица и заплакала. — Почему?.. Я должна рожать… Кто мне поможет? Ведь я умру…

Айгур растерянно огляделся, словно искал кого-то, кто сможет прийти на помощь и взять инициативу в свои руки. Но вокруг не было ни души.

— А где возница? — спросил он.

— Я не знаю! — рыдала женщина. — Я ничего не знаю. Мы выехали из деревни прошлой ночью, чтобы уже утром этого дня попасть в Рай. Я заснула, а когда проснулась, то никого не было — ни возницы, ни Богов. Никого. Попыталась сама управлять буйволами, но как видишь… у меня ничего не вышло. Тогда я хотела вылезть из повозки и идти пешком да побоялась… Что же теперь делать? Кто мне поможет родить?

— Не реви, — немного грубовато оборвал Айгур ее стенания. — Успокойся. Все хорошо будет. Я тебе помогу. Ты только скажи, что надо делать.

— Я не знаю…

Правильно, подумал Айгур, откуда ей знать!.. Дети всегда рождались в Раю, и только Боги принимали роды. Женщины, вернувшись после родов в родные деревни, не помнили ничего кроме райского великолепия и длинной выматывающей дороги.

— Не знаешь… — Айгур почесал затылок. — Тогда хотя бы не реви.

Он отцепил от седла заплечный мешок и вывалил всё его содержимое на траву. Из того минимума, который Айгур брал с собой в дорогу, многое могло стать необходимым в этой ситуации — вязанка коротких смолистых факелов, чистые холстины, котелок. Всё остальное вряд ли пригодится.

— Тебя как зовут-то? — спросил он у женщины.

Та приподняла голову над бортиком повозки. Айгур улыбнулся — всё лицо женщины, довольно симпатичное личико, было перепачкано дорожной пылью, в которой слёзы проделали две белые дорожки.

— Кайя, — она часто заморгала длинными ресницами. — А ты похож на нашего кузнеца, Айгура Дигги. Но у того горб был. А у тебя нет…

— И всё-таки я Айгур. Горб у меня исчез, когда погасло Чудо Богов. — Айгур улыбнулся еще шире. — Да и ты, Кайя изменилась, наверное. — Он пошарил у себя за пазухой и извлёк маленькое зеркальце, прихваченное им в Раю в одной из опустевших комнат в качестве подарка Лиэне. — На-ка, взгляни на себя.

Женщина с опаской взяла из руки Айгура зеркало с красивой костяной ручкой и посмотрелась в него.

— Ой! — Кайя от неожиданности едва не выронила зеркальце. — Кто это?

— Ты, кто же еще?

Кайя широко раскрыла глаза и уставилась в свое отражение с каким-то суеверным ужасом. И вдруг, вскрикнув от неожиданной боли, откинулась на солому.

Айгур участливо посмотрел на Кайю.

— Что? Скоро уже?

— Ой, ой, ой, — ойкала Кайя. — Не знаю. Ой, ой, ой! Больно!

Айгур выпряг буйволов, чтобы они, не дай бог, не дёрнули повозку и не причинили Кайе дополнительных страданий, установил и зажег по углам повозки факелы, разжёг костёр. Потом сбегал к ручью, который протекал рядом с дорогой, тщательно вымыл руки, набрал в котелок воды и поставил его на огонь.

Гай сначала бестолково бегал за хозяином, путаясь у него под ногами и не понимая, что происходит. Потом, уразумев, что своей суетой он только мешает Айгуру, пес с тяжёлым вздохом увалился на траву возле переднего колеса повозки и, положив голову на лапы, стал молча наблюдать за происходящим.

Во время приготовлений Айгур лихорадочно соображал, пытаясь вспомнить всё, что когда-либо слышал и знал о рождении детей, но, естественно, вспомнить ничего не мог. Женщины его деревни никогда не говорили об этом таинстве. А не говорили потому, что сами ничего толком не помнили. Их на повозках привозили в Рай, затем везли (уже на других повозках, без буйволов) где-то под землей, потом вводили в белую комнату, потом… Что с ними происходило потом, они не знали. Наверное, Боги-Медики усыпляли рожениц или каким-то другим способом лишали памяти.

Но Айгур, к своему счастью и счастью Кайи, вспомнил некий эпизод из своего детства. Однажды, когда он был еще совсем маленьким, ему удалось подсмотреть, как родители помогали разродиться их корове — рыжей Зорьке. Айгур с ужасом наблюдал за странным и жутким действом, жалел Зорьку, думая, что у неё порвался живот, и что она умирает. И очень удивлялся, что родители нисколько не опечалены этим событием, а наоборот, радуются и весело переговариваются меж собой. А потом в хлеву, где рожала Зорька, появился маленький телёночек. Он не мог стоять на тонких ножках и всё время падал. Из его животика в Зорькино нутро тянулась какая-то веревка. Сверкнула сталь в руке отца… папа перерезал эту веревку и перетянул обрезок суровой ниткой…

Женщина конечно не корова, и родиться у неё должен не теленок, а маленький человечек, но всё же что-то общее в этом процессе должно быть, резонно рассудил Айгур. Он стал вспоминать все детали того давнего случая, и память не подвела его.

— Ой, мамочка! — стонала Кайя. — Ой, больно! А-а-а-а!!!

Айгур забрался в повозку.

— Сейчас будешь рожать, — сказал он Кайе.

— Я не умею, — жалобно пролепетала Кайя, размазывая слезы по щекам. — Я боюсь. Я еще ни разу не рожала.

«Ты думаешь, я когда-нибудь принимал роды?» — едва не огрызнулся Айгур, но, решив, что не стоит пугать Кайю, у которой и так душа в эти минуты находилась где-нибудь в пятках, уверенно произнёс:

— Ничего не бойся. Всё будет хорошо. Скоро ты станешь мамой. Тебе будет больно, но ты должна немножко потерпеть.

Айгур поднял подол холщевого платья и мягко, но решительно раздвинул сжатые колени. Кайя с ужасом, смешанным со стыдом, глядела на Айгура, потом крепко зажмурила глаза, целиком положившись на этого странного человека и на свой природный женский инстинкт, впечатанный в подсознание многими поколениями матерей.

Гай, как и положено умудрённому богатым жизненным опытом псу, молча ожидал развязки событий. Прикрыв тяжёлые веки, не спеша, плёл ленивую вязкую паутину грустных собачьих дум. Одновременно Гай прислушивался к ночным шорохам и звукам — шелесту листвы, редким вскрикам ночных птиц, возне насекомых и шажкам мелких зверьков. Из повозки доносились стоны женщины, иногда она резко вскрикивала, и тогда был слышен спокойный и уверенный голос Айгура:

— Давай, давай, напрягайся. Тужься. Еще чуть-чуть…

И вдруг раздался какой-то новый, странный звук, не похожий ни на один из слышанных Гаем раньше. Пёс вскинул уши. Звук был жалобный, но вместе с тем, требовательный и капризный. Гай поднялся, сел на задние лапы и поднял голову. Он увидел счастливого улыбающегося Айгура. Хозяин держал в руках розовый копошащийся комочек, который и издавал этот странный звук. Что-то необычайно нежное и щемящее тёплой тревожной волной вошло в собачью душу вместе с этим криком-писком. Гай, неожиданно для себя, заскулил и по-щенячьи завилял хвостом. Ему страшно захотелось облизать этот комочек, согреть его и на всякий случай защитить от какой-нибудь опасности.

Айгур поднял ребенка повыше, чтобы мать смогла рассмотреть своё чадо в свете факелов.

— Смотри! У тебя родился сын, — сказал он, протягивая ей ребёнка.

Кайя взяла сына на руки, прижала к груди, потом отстранила его от себя и внимательно осмотрела маленькое тщедушное тельце и тёмное от плача, искажённое гримасой обиды личико.

— Да ведь это Бог! — Кайя счастливо и удивлённо смотрела то на Айгура, то на сына.

— Нет! — возразил Айгур. — Это Человек! Это первый человек в долине, который родился свободным!

Айгур не стал устраивать ночёвки, его сердце рвалось к любимой. Нарвав побольше травы, чтобы молодой матери с сыном было мягче, он снова запряг повозку (буйволы не ушли далеко от людей), привязал к повозке коня и, щёлкая бичом, погнал буйволов в противоположную от Рая сторону. Гай бежал рядом, грозно осматриваясь по сторонам. Теперь, помимо хозяина, появились и другие, кто нуждался в его защите. Буйволы плелись очень медленно, они вообще были ленивыми от природы, а на хлесткие удары бича не обращали никакого внимания. Видя тщетные усилия хозяина, Гай старался помочь, как мог. Он подбегал к быкам сзади, рычал и покусывал их за мясистые бедра. Зубов Гая быки опасались больше, чем бича возницы. Они слегка ускоряли ход, но, пройдя сотню метров, снова замедляли его. Айгур опять щёлкал бичом, а пес опять подгонял их рычанием и покусыванием. С грехом пополам, путники достигли того места, откуда видна была их родная деревня.

— Айгур! — обратилась к нему проснувшаяся Кайя. — А то, что произошло со мной, с тобой и с моим сыном, я имею в виду наше превращение в Богов, это же самое случилось со всеми?

— Мы ни в кого не превращались, — ответил Айгур. — Мы стали такими, какими должны были быть от рождения. Боги делали нас уродами, искривляли наши спины, руки и ноги, превращали наши лица в страшные маски. А себя они делали красавцами, хотя на самом деле, выглядели внешне гораздо отвратительнее нас, людей. Теперь всё стало на свои места. Я сорвал красивые маски с их уродливых лиц, а наши страшные маски упали сами. Теперь мы — люди — всегда будем такими. Мы будем влюбляться, жениться и рожать красивых детей. Таких, каким родился твой сын. Кстати, как ты хочешь его назвать?

Кайя мечтательно подняла глаза к небу. Она шевелила губами, перебирая в памяти различные имена. Потом вдруг перевела взгляд на молодого человека и сказала:

— Я назову его Айгуром, в честь того, кто помог ему появиться на свет. Ты не возражаешь?

— Возражаю… Ты лучше посоветуйся со своим мужем, когда мы приедем. Может быть, он уже придумал ему имя. А в мою честь не надо…

— Почему? Тебе жалко?

— Видишь ли, Кайя… я всегда был отверженным. Люди не любили меня и гнали от себя. Они даже разговаривать со мной не желали. Мое имя произносили с какой-то брезгливостью. Не думаю, что ты сделаешь правильно, если назовешь сына Айгуром.

— Но такое отношение у людей к тебе было тогда, когда они были уродами, а ты красавцем, хоть и с горбом… А теперь, когда все стали Богами…

— Опять ты за своё! Я же объяснял!

— Всё равно, — упрямилась Кайя. — Теперь люди стали другими и они будут благодарны тебе за то, что ты для них сделал.

— Не знаю, не знаю… — покачал головой Айгур.

Вдруг заплакал ребёнок, наверное, проголодался. Счастливая мать поднесла сына к груди, он нашёл сосок, зачмокал. Айгур деликатно отвернулся и звонко щёлкнул бичом над спинами быков.

Не знаю, не уверен, снова подумал Айгур, будут ли благодарны мне люди? Как они встретят меня? Может, уже приготовили камни, чтобы забросать меня ими и забить палками насмерть? Однажды они так расправились с моей мамой. И если бы не Альбор…

Деревня приближалась. Уже видны были дома, прижавшиеся к берегу Йяки. А вон его кузница — стоит, одна-одинёшенька, на отшибе. Из трубы не поднимается к небу дым. Горн потушен, ждёт, когда вернётся хозяин и разожжёт его. Вон камень, тот самый, на котором он частенько сидел и мечтал об иной жизни, счастливой и справедливой. На камне кто-то сидит, заняв его место. Кто бы это мог быть? Человек поднялся с камня, выпрямился, смотрит в его сторону. Это девушка. На ней длинное холщевое платье. У девушки стройная фигура, распущенные волосы развеваются на ветру.

Лиэна?!

Девушка увидела повозку. Она догадалась, что это едет он, её суженный. Она побежала ему навстречу. В этом месте дорога шла по вершине холма и слегка изгибалась, повторяя изгиб Йяки. Лиэна бежала по весеннему, еще не вспаханному, полю наперерез повозке.

Айгур остановил быков и спрыгнул на землю.

Гай тоже увидел свою хозяйку. Айгур и Гай бросились навстречу Лиэне одновременно, но пёс бежал быстрее. Он радостно лаял и нёсся, смешно закидывая задние лапы, которые у него были чуть длиннее передних, немного вбок. Гай едва не повалил девушку. Он встал на задние лапы и облизал её лицо. А потом они вместе побежали к Айгуру, причём Гай умудрялся делать круги вокруг бегущей хозяйки. Айгур и Лиэна встретились на середине поля.

— Лиэна!

— Айгур!

— Любимая!

— Любимый!

Земля ушла из-под ног девушки, Айгур подхватил её на руки и закружился по полю. Гай радостно лаял и бегал вокруг них. Комья чёрной земли разлетались из-под его лап в разные стороны.

Часть III Риэла

Глава I. Найти утраченное

«Сенсация!»

«Часть планеты украдена?!!!»

«Узелки на меридианах и параллелях!»

«Сколько нулевых точек находится на Риэле?»

«Учёным Советом планеты назначена премия в десять миллионов риэлов тому, кто разгадает тайну топографических странностей Риэлы!»

Рэнд лишь пробежался взглядом по заголовкам статей, но слушать ничего не стал. Зачем? Всё уже знакомо. А экстренное сообщение об учреждении Учёным Советом планеты премии в десять миллионов риэлов, плюс грант на исследования по этому таинственному вопросу он прослушал ещё вчера в вечернем блоке глобальных новостей по межпланетному телевидению. Вряд ли в этой статейке содержится какая-то новая для него информация. Скорей всего там более подробное изложение сути учреждения гранта с кучей совершенно ненужных и скучных комментариев.

Молодой человек выбрался из удобного кресла, хрустнув суставами, потянулся и прошёлся по кабинету.

«Десять миллионов риэлов! Как бы они мне пригодились!.. В том, что я потрачу эту сумму где-нибудь эдак за полгода — сомнений никаких. Что-что, а тратить я мастак! Но зато, сколько удовольствий получу, транжиря десять миллионов! А если и грант на исследования мне достанется?.. Да ведь это определит всю мою дальнейшую жизнь…»

Рэнд мечтательно закрыл глаза.

Из угла бесшумно выкатился электронный помощник и весело замигал зелёными и голубыми огоньками. Помощника звали ЭЧ-99 или, если с расшифровкой — электронный человек, 99-я модификация. Рэнд звал его просто Эчем. Собственно, так звали своих незаменимых электронных помощников все их владельцы.

— Еще кофе, Рэнд? — «Р» прозвучало как «Г».

— Ты же знаешь, Эч, — ответил Рэнд, — почему спрашиваешь? — и подумал: — «Надо подрегулировать речевую функцию», — и мысленно посетовал: — «Ни до чего руки не доходят!..»

— Я и сам запгосто смогу осуществить гегулиговку, — уловив мысли Рэнда, ответил андроид. — Я же понимаю: гению некогда заниматься такими мелочами.

Рэнд расхохотался. Его рассмешило не то, как прозвучало из силиконовых уст слово «регулировка», а ирония, с которой иногда разговаривал Эч.

— Так почему до сих пор не отгегулиговал ? — отсмеявшись, спросил Рэнд.

— Ждал, когда ты заметишь… А шутку твою считаю неуместной. И даже обидной. Стыдно смеяться над бедным гоботом, о существовании котогого вспоминают лишь тогда, когда возжелают погцию кофе или чего-нибудь пегекусить.

— Ну ладно, прости, Эч, — повинился Рэнд. — У меня в последнее время ни до чего руки не доходят. Сегодня вечером… нет, завтра. Обещаю: завтра с утра отрегулирую.

— Ты это уже говогил, точнее — думал.

Не хотел Рэнд, но мелькнула досадная мысль: может, зря он снабдил электронный мозг своего робота мыслеулавливающей функцией? Ведь невозможно ничего утаить. Даже если он, Рэнд, находится вне дома, правда, не более чем в двух-трёх кварталах от него, Эч легко сканирует мысли хозяина.

Эч естественно прочитал его мысли.

— Между пгочим, я тебя об этом не пгосил, — обиженным тоном сказал он.

— Ну, прости, прости и за это, — принялся извиняться Рэнд. — Ну, глупая мысль пришла, с кем не бывает. Вовсе не собираюсь я ничего менять. Поставил сканер и не жалею об этом. Иногда просто… ну, в общем, не сердись, дружище. А речь сегодня поправлю.

— Значит, не будешь на завтга откладывать? Благодетель ты мой… — Незаменимый помощник Эч выкатился из кабинета, прихватив с собой чашку с кофейной гущей. — На пороге обернулся: — Ладно, Гэнд, не напгягайся. Заметил, а это — главное. Я сам себя починю.

Рэнд с улыбкой посмотрел вслед удаляющемуся андроиду, потом вдруг посерьёзнел и перевел взгляд на монитор персоналки. На экране сочнее других слов мерцало слово «СЕНСАЦИЯ». С жирным восклицательным знаком!

Сенсации, о которой сейчас взахлеб вещали все средства массовой информации, как таковой, не существовало уже по крайне мере лет сорок. Именно тогда научный мир Риэлы впервые узнал, что расчётная площадь поверхности планеты отличается от реальной (досконально измеренной) на некоторую величину, которую до недавнего времени считали допустимой погрешностью. Менее года назад открытый Рэндом новый революционный метод расчетов поверхностей, имеющих сложную пространственную форму, позволил еще раз, уже используя иной математический алгоритм, определить расчётную величину площади поверхности Риэлы. Вновь рассчитанная площадь оказалась больше реальной площади планеты на ту же самую величину. С точностью до второго знака после запятой! Этот факт говорил уже не о погрешности в расчётах! Если бы расхождение в двух независимых расчётах исчислялось не дробными, а даже целыми единицами, если бы оно просто подтвердило порядок этого числа, то и тогда становилось очевидным, что некая область Риэлы исчезла бесследно. Вот, только, вследствие чего это произошло? И куда подевалась часть территории? Провалилась в тартарары? И где эта территория находилась раньше, в каком месте? На каком-то из полюсов? Или в области мирового океана?..

Вопросов возникало много. Но ни одного более-менее здравого, чёткого и однозначного ответа пока не было. Вместо ответов учёными — специалистами различных наук — и просто рядовыми гражданами выдвигалось множество гипотез — одна невероятнее другой. По одним гипотезам предполагалось, что любое небесное тело имеет на своей поверхности некие места, где возможен переход в иные миры, что такие места — это своеобразные входы в межгалактические коммуникационные каналы.

Некоторые теософы радостно поддакивали: «Да, конечно! Данные области — не что иное, как входы в иной мир, то бишь загробный». Другие гипотезы говорили о пространственных узлах, благодаря которым Риэла удерживается на орбите, двигаясь по сложной траектории вокруг двух солнц. Кое-кто из теософов соглашался: «Подобная гипотеза не противоречит теории возникновения Мира. Бог, создавая его, предусмотрел бразды управления им». Третьи гипотезы всё объясняли преклонным возрастом Риэлы и предвещали начало её разрушения и, как следствие — скорую гибель человечества. Вот тут все теософы были едины: «Наступает конец света, о котором сказано в Книге Создателя!». Четвёртые…

Географы и топографы, математики и физики, астрономы и гравитологи — многие известные учёные и практики принялись рассуждать о будущем Риэлы. Рэнд же углубился в её прошлое.

А надоумило молодого математика совершить этот экскурс его давнее увлечение историей науки…

История науки — предмет, который входит в перечень обязательных и слушается студентами на первом курсе любого университета. Юные и нетерпеливые парни и девушки, мечтающие как можно скорей приступить к постижению специальных дисциплин по выбранным профессиям, как правило, не придают истории науки большого значения, изучают её спустя рукава. Прослушали и забыли. А вот Рэнда эта «необязательная», как считали многие его сокурсники, дисциплина заинтересовала, и он, помимо основного курса, самостоятельно проштудировал ряд электронных фолиантов по этой теме.

Собственно, интерес Рэнда к истории науки, а конкретно — к истории математики, был вполне объясним. Увлекшись, практически с самого детства, точными науками, особенно математическим анализом и теорией чисел, Рэнд, обладавший изрядной долей здорового честолюбия, вознамерился стать лучшим из лучших на выбранном поприще и, в конце концов, сделать открытие, которое прославит его имя. А потому, решил он, необходимо знать о математике не просто много, а абсолютно всё. О том, как зарождалась эта точная наука, какие имела направления, что впоследствии стало считаться лженаукой или перешло в разряд фокусов и головоломок. И почему. Ведь правильно говорится: всё новое — это хорошо забытое старое. Или, перефразируя народную мудрость, можно сказать: нечто неправомерно отвергнутое и забытое может оказаться в современных условиях вновь востребованным, на чём можно построить карьеру, а заодно и двинуть вперёд науку.

В этих фолиантах Рэнд и наткнулся на такие понятия как практическая топология и теория многомерности пространства. Топология в теоретической форме существовала и поныне, но вот её практическое применение считалось бесперспективным. И вообще, этот раздел математики часто давался в учебных заведениях (в том числе и в специализированных, с математическим уклоном) факультативно и воспринимался слушателями этих заведений как некая забавная игрушка.

Осенённый в одночасье пришедшей идеей, Рэнд неделю не вылезал из архивов и, наконец, нашёл, что искал. Оказалось, что не всегда практическая топология считалась бесперспективным направлением в математике, и что существовали очень интересные разработки учёных древности, которые именовали себя пространственниками.

Наиболее часто встречающихся имен было четыре: Ольм, Лэнни, Гнюйс и Петти. Рэнд не сразу уяснил — кто из этих четверых что изобрёл и что открыл. Тем более что о самих открытиях в доступных ему архивах содержалось мало информации, да и та была разрозненной, несистематизированной. Имена мелькали то там, то сям. Однако, вспомнив, что в те далекие времена люди предпочитали иметь двойные имена, и еще раз просмотрев архивные материалы, Рэнд понял, что этих прославленных в тогдашней науке пространственников было не четверо, а всего лишь двое — Ольм Лэнни и Гнюйс Петти. Естественно у них были какие-то ученики, но имена этих учеников звучали редко. А самым интересным оказалось то, что последователей у Ольма и Гнюйса не было ни одного. Почему? Ответ лежал на поверхности. Практическая топология попала под запрет.

Рэнд выбрался из-за компьютера, «отряхнулся от архивной пыли» и обнаружил, что: во-первых — он потратил все свои интеллектуальные сбережения, то есть сумма на его личном счете приблизилась к абсолютному нулю. А во-вторых — он, Рэнд, вполне может стать претендентом на объявленную премию аж в десять миллионов риэлов, кругленьких и сочных десять миллионов!

Однако для подачи заявки в Ученый Совет Риэлы многого не хватало. В голове молодого математика появилась лишь гениальная догадка, которую ещё нужно было подкрепить неоспоримыми фактами.

Рэнд подошёл к компьютеру и набрал личный номер ответственного секретаря Учёного Совета, Марандоля.

— Привет, Марандоль, — весело поздоровался он, едва на мониторе появилось заспанное лицо приятеля. — Ты спишь, что ли?

— А, Рэнд… — Марандоль тёр покрасневшие от напряжённой работы с компьютером глаза. — Я уже забыл, что такое — нормальный сон. Эти претенденты вот где! — Марандоль резанул ребром ладони по острому щетинистому кадыку. — Совершенно не думают о часовых поясах, вызывают в любое время. Все хотят получить десять миллионов…

— Ты будешь удивлён, дружище, но я по тому же самому вопросу.

— О, черт! И ты туда же?

— А чем я хуже? — удивился Рэнд. — Если ты забыл, напоминаю: сыр-бор с утраченным куском Риэлы поднялся из-за меня. Именно я, просчитав заново площадь поверхности планеты, подтвердил расхождение. Почему бы мне, истинному виновнику всего этого ажиотажа…

— Да не забыл, — прервал красноречие товарища Марандоль. — Ты прости, иногда такую глупость приходится выслушивать… А ведь не откажешь.

— Конечно, отказать ты не можешь. Ведь ты — ответственный секретарь. В прямом и переносном смысле этого слова.

— Излагай, — чиновнику похвала пришлась по душе.

— По сети не могу, боюсь конкурентов. Если ты не против, я могу быть у тебя в Совете через двадцать-тридцать минут. Мне нужна твоя помощь, готов выплатить комиссионные с премии. Я не жадный, ты меня знаешь.

— Ты так уверен в своей правоте? — усомнился Марандоль.

— Уверен, но не на сто процентов. Нужно немного покопаться в архивах группы «Z».

— Именно в этом заключается моя помощь тебе? А что, твоего интеллектуального состояния недостаточно?

— Уже нет.

— Как это нет? Ведь ты, Рэнд, человек, вроде, не бедный. Ты же кучу риэлов за свой метод расчёта получил…

Рэнд пожал плечами:

— Уже всё истратил. Информация нынче стоит дорого. Тебе ли этого не знать?

— Возьми кредит, — посоветовал Марандоль.

— Такой кредит я не смогу получить, — вздохнул Рэнд. — Речь идет о научных патентах… — Рэнд немного замялся, — полутысячелетней давности. Эту информацию для меня только ты способен добыть бесплатно, используя свое положение и учитывая важность задачи… А также твое пристрастие к экономии интеллектуальных грандов, — добавил Рэнд, подмигнув.

— Какой, какой давности? Я не ослышался?

— Судя по реакции, не ослышался. Пятисотлетней.

Марандоль закатил глаза к потолку и откинулся на спинку кресла, изображая обморок. Рэнд ожидал, что сейчас он узнает о себе что-то новое, чего не знал раньше, и, возможно, даже получит категорический отказ, но вдруг ответственный секретарь Учёного Совета Риэлы перестал кривляться и сухо сказал:

— Жди, — и отключился.

Рэнд удовлетворенно потёр руки, потом сыграл пальцами на столешнице бравурный, хотя и не особенно стройный марш. Но этого ему показалось мало. Он вскочил с кресла и изобразил несколько па дикого импровизированного танца посреди кабинета.

— Эч! — крикнул Рэнд, но, обернувшись, увидел, что его помощник молча стоит в дверном проёме. Электронный человек, снабжённый сканером мыслей хозяина, уже давно понял, что должен поспешить и выслушать то, что и так уже знал.

— Я весь — внимание, — доложил робот.

— Дружище! Я сейчас слетаю к Марандолю, надо мне с ним кое-что обсудить. А потом… немного погуляю, подышу свежим воздухом.

— Н,у естественно! Ведь Лауга сегодня должна пгилететь. А завтга твоя ныгяльщица снова отбывает на побегежье.

— Всё ты знаешь! Всё-то ты знаешь…

— Не тгатил бы ты на неё свое дгагоценное вгемя, Гэнд. Все гавно никакого толку не будет.

— А вот это уже не твое дело, — излишне резко заметил Рэнд, но тут же решил смягчить сказанное — ведь Эч для него был не только помощником и слугой, но и как это ни странно звучало — другом: — Не начинай, Эч, ладно. Твоя позиция в отношении Лауры мне давно известна. А с «драгоценным» временем и со своей личной жизнью я разберусь сам, договорились?

— Ужинать, как я понимаю, ты сегодня не будешь, — сухо произнёс Эч.

Он все-таки обиделся.

Рэнд пожал плечами:

— Не знаю. Как сложится…

Глава II. Лаура

Для встречи с девушкой Рэнд выбрал открытое кафе, в котором он бывал не единожды — здешние кухня и сервис его вполне устраивали.

Кафе, расположенное на верхнем этаже стошестнадцатиэтажного дома, стоящего в самом центре мегаполиса, несмотря на удобный для подобного времяпровождения час, было заполнено посетителями едва ли наполовину. На столике, за которым сидел Рэнд, стоял узкий прозрачный кувшин со слабоалкогольным напитком приятного янтарного цвета, два бокала, большое блюдо с фруктами и, естественно, ваза с роскошными белыми цветами.

Лаура опаздывала. Рэнд дважды доставал из кармана телевидеофон, но звонить не решался, не хотел показаться Лауре излишне заинтересованным в свидании с ней. Он не сводил глаз с дверей лифтовой надстройки, ожидая, что девушка появится в зале, поднявшись в кафе на лифте. Кроме нетерпения, у Рэнда имелась и другая причина не пропустить момент появления Лауры — ему нравилось глядеть, как она идёт, грациозно лавируя между столиками, и как, по мере приближения, на её милом личике расцветает улыбка. Но оказалось, что зря он пялится на двери лифта; Лаура неслышно подошла сзади, со стороны посадочной площадки.

— Привет.

Рэнд вздрогнул от неожиданности.

— Ты прилетела на глайдере?..

Глупее вопроса нельзя было придумать, разве что: «Тебя подняли на сто шестнадцатый этаж ангелы?». Тем более что на Лауре был лётный комбинезон, который, впрочем, сидел на высокой и стройной девушке ничуть не хуже более уместного для посещения подобного заведения вечернего платья. Собственно, в любой одежде Лаура выглядела неотразимой. Залюбовавшись, Рэнд едва не забыл о приличиях. Но быстро опомнился, вскочил и, взявшись за спинку кресла, галантно помог своей даме сесть.

— Возникли проблемы на базе, — устало произнесла Лаура, устроившись в кресле. — Требовалось моё присутствие, пришлось срочно слетать. Вот и опоздала чуть-чуть. Извини.

— Ты уже слетала на побережье?! — немало удивился Рэнд.

— Пришлось, — повторила Лаура.

— Ну, ты… — Рэнд покачал головой.

— Что заказал?

— Пока ничего. Ждал тебя.

— Вот и хорошо, я не голодна, — посмотрев в расстроенное лицо друга, Лаура поспешно добавила: — Но фруктов, пожалуй, отведаю. О! Из экваториальных садов!

— Какие ты любишь. — Рэнд налил в бокалы вина.

В винах Рэнд знал толк. Да и о вкусах Лауры был в курсе дела, заказал именно то вино, которое она предпочитала всем остальным. Подняв бокал, Рэнд посмотрел на девушку, и невольно залюбовался её красотой. Тонкие черты лица, нежный его овал, глаза… Глаза у Лауры синие, как её любимый океан. И такие же загадочные.

Они чокнулись и выпили — Рэнд осушил бокал наполовину, Лаура же едва пригубила и отставила любимый напиток в сторону.

— Извини, не могу сегодня позволить себе больше одного глотка. Я ведь на глайдере, а личного пилота у меня нет.

— Ну и что? Оставишь аппарат на площадке кафе, его потом отгонят, куда скажешь.

Лаура покачала головой.

— Я тебе ещё не сказала… Мне сегодня надо вернуться на базу.

— Ты же говорила, что завтра туда отправляешься!

— Обстоятельства изменились.

Взяв с блюда большой плод медовой экваториальной груши, Лаура осторожно откусила кусочек сочной мякоти, замерла, прислушиваясь к своим вкусовым ощущениям, и принялась с удовольствием его уплетать. Рэнд тупо наблюдал за тем, как она ест грушу, и молчал.

— Как дела? — спросила Лаура.

Рэнду стало понятно, что спросила она о его делах лишь для того, чтобы прервать тягостное для обоих молчание.

— Дела… Ты знаешь, а я, возможно, смогу победить в объявленном конкурсе.

— В каком конкурсе?

— Как это, в каком? В конкурсе, за победу в котором Ученый Совет выделил десять миллионов риэлов.

— Да? — удивилась Лаура. — Десять миллионов? Такие средства на решение рядовых вопросов не выделяют, наверняка, что-то необычное… А в чем суть конкурса? Тема-то какая?

— Ты что, ничего не знаешь? Глобальные средства массовой информации только об этом и говорят вот уже неделю. А ты спрашиваешь — в чем суть.

Лаура пожала плечами.

— Ничего удивительного. Во всяком случае, для меня. У меня в последнее время, а особенно в прошедшую неделю, было очень много работы в океане.

— Понятно. Головастики совсем заморочили тебе голову и не дают жить нормальной жизнью… Ты постоянно находишься в океанских глубинах и тебе невдомек — что происходит на суше. А то, что наша планета…

— Да, это так! — резко оборвала Лаура разглагольствования Рэнда. — И вот что: я тебя уже неоднократно просила не называть аквариэлей головастиками!

— Хорошо, хорошо! — Рэнд поднял руки вверх, сдаваясь. — Не будем ссориться… Если хочешь, я расскажу тебе о том, что произошло после того, когда я повторил расчёты площади поверхности Риэлы и подтвердил ими расхождение.

— Ах, да, ты же вроде бы изобрёл какой-то новый метод расчётов…

— Ты совершенно не интересуешься тем, чем я живу, — сердито буркнул Рэнд, — Тебя интересуют только твои… аквариэли. — Он опять чуть не назвал этих разумных представителей океанской фауны головастиками.

— Нет, мы всё-таки ссоримся. — Лаура положила свою руку поверх руки Рэнда. От этого прикосновения Рэнду стало тепло, и обида, которая чуть было не овладела им, улетучилась моментально. — Ладно, не дуйся. Расскажи мне лучше, что произошло с планетой, что Учёный Совет решил раздобриться и отвалить такую огромную сумму.

Рэнд сначала монотонно и скупо, но, постепенно увлекаясь, принялся рассказывать девушке о событиях последних дней и о своей смелой гипотезе. Лаура слушала, но не забывала о фруктах, лежащих перед ней на блюде. Глядя с каким аппетитом синеглазая красавица поглощает экзотические плоды, Рэнд почувствовал, что ужасно голоден.

Покончив с рассказом, он решил перекусить. Но делать заказ и ждать, когда подадут еду, Рэнд не стал. Исполнялись заказы в этом кафе достаточно быстро, но он не мог ждать ни минуты — уж больно хотелось есть. Извинившись перед Лаурой, Рэнд сбегал к столу готовых блюд и, взяв порцию паровой рыбы, вернулся за свой столик. Ставя блюдо перед собой и улыбаясь в предвкушении удовольствия от вкусной еды, Рэнд хотел было рассказать Лауре что-то весёленькое, но, натолкнувшись на взгляд синих, ставших вдруг холодными, глаз, поперхнулся первым же вылетевшим словом. Он сразу понял причину перемен, происшедших с девушкой — совершенно не подумав, он взял рыбное блюдо. А рыба для Лауры была чем-то неприкосновенным. Она смотрела на него как на каннибала.

— Ой, прости… — Рэнд попятился, намереваясь отнести блюдо назад.

— Нет, нет, — мотнула головой Лаура, — ты кушай, кушай, не обращай на меня внимания… Это все… — она постучала пальцем по своему виску, — это все мои причуды.

— Нет, Лаура, я не буду это есть. Я возьму что-то другое.

— Да брось ты. — Лаура взглянула на миниатюрные часики на золотом браслете, плотно охватывающем узкое запястье. — Кстати, мне уже пора. Я пойду. Прости, Рэнд…

— Может…

— Нет, Рэнд, мне действительно пора.

— Что, вот так и расстанемся?

— Я же не на другую планету улетаю. А нашу, я уверена, ты спасёшь.

— Когда увидимся в следующий раз?

— Будет желание, прилетай ко мне на побережье.

Лаура решительно встала и, не оглядываясь, направилась к посадочной площадке. Рэнд глядел ей вслед и в голове его боролись две противоречивые мысли, первой из которых была — догнать Лауру и сказать ей то, что он и намеревался сказать сегодня, расставив все точки над i в их непростых отношениях. Вторая его мысль понравилась бы Эчу.

«Вот это свидание!.. А может всё, что происходит — к лучшему? Может, следует один раз перебороть себя и… порвать отношения, забыть Лауру, выбросить её из головы? Может, прав Эч — не будет толку и незачем время терять? Никогда два самодостаточных человека, увлечённых совершенно разными, непересекающимися ни в чём, делами не будут счастливы вдвоём. Стихия Лауры — океан. А скоро она вообще станет его жительницей и навсегда покинет сушу…»

Рэнд видел, как Лаура легко поднялась по приставной лесенке, как забралась в кабину глайдера, задвинула прозрачную створку колпака.

Повернется? Посмотрит ли на него? Взмахнет ли рукой, прощаясь?..

Не повернулась, не помахала…

Глайдер бесшумно поднялся в воздух, развернулся и умчался в вечернее небо.

Рэнд вздохнул и с отвращением посмотрел на блюдо с остывающей рыбой. Есть уже не хотелось. Он потянулся за чёрным экваториальным яблоком, взял в руки, подержал, ощущая кожей ладони непривычную пупырчатость экзотического плода, и положил на место.

«Всё, что делается — все к лучшему, — снова подумал молодой чекловек. — Делом надо заниматься, вот что!»

Неожиданно прозвучал вызов телевидеофона. Это был Марандоль.

Глава III. Учёный Совет

— Старина! — радостно прокричал ответственный секретарь. — Я тут кое-что отыскал! В аудио и видиодубликатах газет того времени я нашёл некоторые косвенные данные, указывающие на то, что Ольм Лэнни и его соратник Гнюйс Петти всё-таки провели свой эксперимент.

— Что еще за косвенные данные?

— Как мы уже выяснили с тобой, — стал излагать Марандоль, — Ольм, уйдя со всех постов, отправился в некие неведомые края, сообщив всем, что удаляется на покой и что там, куда уезжает, он построит себе замок (хм… гигантомания, одно слово!), в коем и проживет оставшиеся дни своей жизни. Вдали, так сказать, от суеты и шума цивилизации. Куда конкретно он задумал уехать, Ольм никому не сказал, да и никаких вестей о себе после своего внезапного и таинственного исчезновения не подавал, а так как возраста он был преклонного, то, как водится, об учёном довольно скоро забыли. А о Гнюйсе вообще никаких сведений. Тоже исчез бесследно…

— Слушай, Марандоль, ты зачем мне это всё рассказываешь? — перебил Рэнд словоохотливого приятеля. — Ведь не далее как час назад мы расстались с тобой, прошерстив архивы группы Z. К тому же, моя гипотеза и основывалась на том, что Ольм удалился в неизвестном направлении не дни свои доживать, а с пространством экспериментировать.

— Погоди, не перебивай. Я просто напомнил, входя в тему, так сказать… Так вот, после твоего ухода пришла в мою голову мысль, что следы исчезнувших пространственников нужно искать на восточном полушарии Риэлы. Ну, сам посуди: что мы имеем в восточном полушарии? Семьдесят процентов территории — океанские просторы, а оставшиеся тридцать — пустыни, степи да горный массив. Короче говоря, места мало пригодные для жизни. А пятьсот лет назад там вообще практически никто не жил. В какие ещё дали надо уехать, чтобы никто не мешал проводить запрещённые эксперименты? Лучше места не придумаешь…

— Твоя мысль не отличается особой оригинальностью, — заметил Рэнд. — Я и сам…

— Снова ты меня перебиваешь! — в свою очередь, перебил Рэнда Марандоль. — Ты только предположил, а я просмотрел кучу газетных материалов, относящихся к тому времени. Слушай и не перебивай больше… Пятьсот лет назад в восточном полушарии населённых пунктов было мало — только пара десятков малых городков и посёлков, расположенных в степной зоне и предгорьях да ещё несколько селений в горных долинах. Жили эти горцы обособлено, со своими собратьями из низин почти не общались. Почти! Слышишь меня — почти! Родственники в низинах у горцев всё-таки были и порою они к ним со своих вершин спускались. А однажды в горах случилось то ли извержение вулкана, то ли землетрясение, то ли какой-то другой катаклизм, и вылазки горцев к родичам резко прекратились.

— По этому факту проводилось расследование? — заинтересовался Рэнд.

— А как же, проводилось. Была создана специальная комиссия, и в район бедствия направилась экспедиция, состоящая, в первую очередь, из спасателей. Ну, и учёного люда в той экспедиции немало было. Но они ничего не нашли. Представляешь! Абсолютно ничего — ни разрушений по причине землетрясения, ни следов вулканической активности. Ничего. И спасателям некого было там спасать…

— Ну, а жители предгорья, они-то что рассказывали?

— Говорили, что наблюдали в небе над горным массивом Говорили, что наблюдали нечто, похожую на бурюи?азал да и нники — Ольм ______________________________________________________нечто, похожее на бурю. С громом, с молниями. Рассказы этих людей стали единственным свидетельством того, что в горах что-то произошло, дальнейшего расследования не проводилось, экспедиция была отозвана…

— Почему?

— Возникли иные, довольно серьёзные проблемы.

— Ты имеешь в виду метеоритную атаку?

— Ну а что же ещё! По-видимому, тот случай впоследствии и списали на первую волну метеоритного дождя. Позже всё вообще забылось.

— Да-а-а, — Рэнд задумчиво почесал макушку. — Вполне вероятно, что в горах поработали наши пространственники…

— Это еще не всё! Я бегло просмотрел всё, что касается этого таинственного участка планеты, и обнаружил еще четыре интересных сообщения. С определенной периодичностью в этих краях возникает странное свечение, напоминающее люминесценцию верхних слоёв атмосферы Риэлы, возникающую при взаимодействии с заряженными частицами солнечного ветра.

— Ну, как вы, чиновники, любите говорить сложно и заумно! Сказал бы просто: возникает что-то похожее на полярное сияние, — невольно поморщился Рэнд.

— А вы, представители точных наук любите всё упрощать, а порой вообще — скатываетесь в лирику, — парировал Марандоль и передразнил Рэнда: — Сияние!..

— Ну ладно, покусали друг друга, отвели душу, теперь по существу: какова периодичность этого явления?

— Говорю просто и конкретно, как представителю точной науки: один раз в сто лет. Причем в одно и тоже время, точнее — в одни и те же числа года.

— И эти числа соответствуют дате того самого странного катаклизма, — догадался Рэнд.

— В точку!

— Ну и что из этого следует?

— Как что?! — удивился Марандоль. — Ты же сам только что сказал, что уверен в том, что дело там не обошлось без участия пространственников.

— Я сказал: вполне вероятно… В общем, надо подумать. Ты мне сбрось на персоналку выжимки из газетных статей.

— Уже сбросил. Ты думай, Рэнд, но думай быстро. Тебе ещё пояснительную записку составлять… Я взял на себя смелость и подал в Учёный Совет заявку от твоего имени.

— Спасибо. Когда заседание?

— Через три дня.

Рэнд с нетерпением ожидал момента, когда его пригласят в конференц-зал, где с утра заседал Учёный Совет Риэлы. Молодой математик расхаживал по пустой приёмной, в которой даже электронного секретаря не было и мерил её шагами. Назначено ему было на двенадцать часов дня, Рэнд прибыл чуть раньше, за десять минут до начала аудиенции, а теперь шла одиннадцатая минута первого. Учёный недоумевал: не в обычаях Совета такое вопиющее нарушение пунктуальности. Где-где, а здесь, в главном Храме Знания умели ценить время… И экономить риэлы.

Наконец дверь открылась, и через приёмную важно прошествовал человек, показавшийся математику смутно знакомым. Кто-то из моих конкурентов, решил Рэнд, соискатель премии в десять миллионов риэлов. Человек был ещё не стар, но уже далеко не молод. Он шёл, задрав кверху острый хрящеватый нос, смешно подпрыгивая при каждом шаге. Проходя мимо Рэнда, потенциальный конкурент медленно повернул в его сторону голову и кивнул. Рэнд, поклонившись в ответ, постарался вспомнить, когда и где он встречался с этим человеком. Но вспомнить не успел — в проёме двери возникла долговязая фигура Марандоля. Ответственный секретарь заговорщицки подмигнул и кивком пригласил Рэнда в конференц-зал.

Рэнду уже приходилось бывать здесь. Нельзя сказать, что он был завсегдатаем такого серьёзного учёного собрания, но и новичком не являлся. Молодой учёный зашел в зал без робости с видом человека, уверенного в правильности своей теории, поклонился академикам с должным почтением, но и с чувством собственного достоинства. Подняв голову, окинул взглядом собравшихся учёных, мэтров риэльской научной элиты — почтенных старцев и обладателей миллиардных интеллектуальных состояний. «Денежные мешки», так некоторые молодые ученые за глаза называли престарелых академиков. Несмотря на то, что первоначальная, материальная сущность риэлов была уже давно забыта, слова: деньги, сумма, богатство, состояние сохранились в разговорном языке риэлян хотя и приобрели иное значение — интеллектуальное. В прозвище «денежные мешки» не было намёка на жадность богачей-академиков, уж в чём, в чём, а в скупердяйстве их обвинять было бы глупо. Каждым великим старцем из своих личных накоплений был учреждён фонд, который расходовался на нужды молодых учёных и слушателей высших учебных заведений Риэлы, подающих надежды в профильных дисциплинах. И расходовались эти личные фонды весьма активно.

Все академики были знакомы Рэнду ещё с университетской скамьи. У многих из присутствующих он набирался ума-разума в университете, с некоторыми его связывали совместные научные работы и изыскания. Имена этих учёных были вписаны в Книгу Знаний Риэлы золотыми буквами.

Возглавлял Учёный Совет его постоянный председатель мэтр Саган. Миллиардеры сидели в креслах, расположенных полукругом на кафедральном возвышении. Над их головами нависали балдахины мнемопереговорных устройств. Старцы взирали на Рэнда мудрыми уставшими глазами.

— Займите место соискателя, уважаемый Рэнд, — официальным тоном произнёс Марандоль.

Рэнд сел в кресло одиноко стоящее посреди зала и надел на голову обруч мнемопереговорного устройства.

«Не будем тратить время, уважаемый Рэнд, на изложение сути вашей гипотезы, — услышал Рэнд мысли мэтра Сагана. — Мы с коллегами… — почтительный кивок в обе стороны от себя, — ознакомились с вашей заявкой и очень внимательно изучили представленную пояснительную записку. Не скрою, у всех у нас сложилось единогласное мнение, что ваша гипотеза весьма логична и правдоподобна. Более того, мы удивлены и даже… — легкая улыбка скользнула по сухим старческим губам, — слегка опечалены тем обстоятельством, что такая простая идея не пришла в чью-то из наших умудренных многими знаниями голов. Видимо, груз ответственности за будущее Риэлы отвлёк наши мысли от её прошлого. Но вместе с печалью в душах наших присутствует радость и глубокое удовлетворение от осознания того, что новое поколение учёных готово к серьезным делам, направленным на благо планеты. Вы молодец, Рэнд. Умеете мыслить масштабно».

Рэнд довольно улыбнулся. Ему не особенно импонировали пафос и напыщенность в словах, но… не часто ведь приходится выслушать похвалу из уст самого мэтра Сагана.

«Впрочем, — продолжал Саган, — дело не только в логичности вашей теории, уважаемый Рэнд. Параллельно с вами над проблемой исчезнувшего пространства работали многие. И кое-кто добился успеха. Топографом Луцем, например, найдена та самая нулевая точка, где топографические линии поверхности Риэлы, начертанные в современных картах не соответствуют топографическим линиям карт пятисотлетней давности».

«Ну, конечно… — вспомнил Рэнд, впадая в уныние. — Луц, самый известный на Риэле топограф. Именно его я видел в приемной выходящим из конференц-зала. Встречаться с ним прежде мне не приходилось, но фото видел неоднократно… Опередил-таки. Плакали мои миллионы…»

Рэнд совершенно забыл о том, что любая мысль, мелькнувшая в его голове, тут же становится достоянием всех присутствующих. Он услышал шум, напоминающий шелест или тихую трель, и поправил на голове обруч, посчитав, что причина помех в нём. Лишь спустя несколько мгновений молодой математик по лицам учёных мужей понял, что странное акустической явление — это простой человеческий смех. Так воспринимается он мнемопереговорным устройством. Над ним смеялись. Вернее не над ним самим, а над его меркантильными мыслями о гонораре в десять миллионов риэлов.

«По поводу премии можете не беспокоиться, Рэнд, — отсмеявшись, успокоил его Саган. — Вы получите то, что нами было обещано, то есть десять миллионов риэлов. При условии, конечно, что ваша гипотеза подтвердится».

Последняя мысль Сагана насторожила Рэнда, он снова вспомнил о гранде.

«Что же касается Луца, он тоже получит определенное вознаграждение, — продолжал заслуженный академик. — Но не главную премию, ведь он лишь указал место, а вы в своей пояснительной записке логично обрисовали причину возникновения пространственного кокона».

«У меня вопрос, уважаемый мэтр, — мысленно обратился к Сагану Рэнд. — А почему это несоответствие в картах не было замечено раньше?»

«Потеря части пространства произошла половину тысячелетия назад, — вместо Сагана напомнил Рэнду один из старцев, мэтр Андэр, курирующий историю. — За это время географические, топографические, а так же политические карты Риэлы претерпели множество уточнений и доработок. Видимо, на каком-то этапе была допущена ошибка. Да и метеоритная атака изрядно изменила ландшафт планеты. Об этом забывать не стоит…»

«Кроме того, — добавил мэтр Лорас, сидящий справа от Сагана — известный во всем мире эколог и климатолог, — эта область находится в труднодоступной и малообжитой части планеты. Там нет месторождений полезных ископаемых, небогата флора и фауна, да и место для жилья не особенно комфортное — скалы, большей частью абсолютно голые, и более ничего. Только двадцать с небольшим лет назад началось серьёзное освоение этого района, да и то лишь для целей горного туризма и строительства ряда горно-лыжных курортов».

Снова вмешался Саган:

«По нашему распоряжению все работы в горном районе восточного полушария будут немедленно прекращены, а люди, проживающие в предгорьях — эвакуированы. Причина такого распоряжения вполне понятна. Во-первых, нахождение людей в проблемной зоне кажется нам небезопасным. Особенно, учитывая приближение указанных в вашей пояснительной записке атмосферных (или каких-то иных) явлений. А во-вторых, мы не намерены оставлять проблему потери Риэлой части своей поверхности открытой. Поэтому нами утверждён гранд на всестороннее изучение этого вопроса и, в дальнейшем, на его решение».

«Вернуть Риэле её целостность и первоначальный облик — это дело нашей чести!» — согласно кивнул Рэнд.

«Я рад, — удовлетворенно улыбнулся мэтр Саган, — что вы, Рэнд, считаете возврат утраченного делом чести, которое, как мы надеемся, станет темой вашей будущей интересной работы».

«Я не совсем понял вашего… дополнения, уважаемый мэтр Саган…» — Рэнд изобразил на лице растерянность.

«Что в моих словах вам непонятно? Отныне решением вопроса по возврату утраченной части Риэлы займётесь именно вы».

«Я?!» — Рэнд попытался скрыть свое ликование, выдав его за удивление. Кажется, это у него получилось.

«Это вас удивляет, молодой человек? В самом начале нашей беседы я сказал несколько слов о новом поколении учёных, о том, что они готовы к серьёзным делам, направленным на благо Риэлы. И вас, Рэнд, я причислил к ним. Я в вас ошибся?..»

«Нет, я готов, конечно, но… предложение прозвучало несколько неожиданно, потому я и растерялся… Если я правильно вас понял, уважаемый мэтр Саган, задача, которую мне предстоит решить заключается в том, чтобы развернуть свёрнутое Ольмом и Гнюйсом пространство, вернув Риэле её первоначальную площадь и рельеф?»

«Вы совершенно правильно поняли нашу общую цель, Рэнд. Я подчеркиваю: нашу общую цель . Да, мы решили, — Саган окинул взглядом коллег-миллиардеров, которые одобрительно закивали, — назначить вас руководителем этого проекта».

«Со всем уважением к почтенному собранию я всё-таки должен предупредить, что могу не справиться с поставленной задачей. Боюсь, мне не удастся развернуть пространственный кокон, — грустно сообщил Рэнд, но тут же поспешно добавил: — Во всяком случае, в ближайшее время я не решу проблему. Да что там в ближайшее, мне и жизни для этого не хватит».

Потупив взгляд, молодой учёный старательно пытался скрыть мысли, которые уже давно поселились и основательно обжились в его голове — мысли о помощи со стороны землян. Они появились сразу, как только Рэнд впервые подумал о возможности прокрутить назад эксперимент Ольма-Гнюйса. Науки о многомерности пространства на Риэле не существовало как таковой — это факт. Начинать всё с нуля? Конечно, это интересная работа, даже крайне интересная.

Создавая эту науку заново можно прославиться, приобрести огромное интеллектуальное состояние, получить звание академика и со временем занять место на кафедральном возвышении в конференц-зале Ученого Совета, стать одним из вершителей судеб. Но когда это произойдёт? Когда он станет таким же дряхлым старцем, как те, что сейчас решают его судьбу? Нетерпеливая натура Рэнда противилась такому развитию событий… А при научной поддержке землян, решить вопрос о возвращении замкнутой территории планете будет проще, а главное — быстрее. Рэнд был в этом уверен. Но просить почтенных старцев о визите в миссию землян надо было осторожно. Вначале следовало их подготовить.

«Почему? — удивился председатель Ученого Совета. — Откуда такой пессимизм? Если Ольму удалось свернуть пространство пятьсот лет назад, то развернуть его сейчас, когда наука и технологии шагнули далеко вперёд, думаю, не составит больших проблем. Вы — хороший математик, Рэнд. В этом можно не сомневаться, зная об уже совершенных вами открытиях, и разработанных методах расчётов. Топология — часть математики, и вы знаете о ней не понаслышке. Вам и карты в руки».

«Простите мне мои сомнения, но я всё-таки вынужден поделиться ими. Да, топология — это раздел математики, но практическая топология — мёртвая наука. Я пытался найти хоть что-то из разработок Ольма, но тщетно. Информация скорей всего утеряна, и мне придётся все начинать с нуля».

«Не совсем так, уважаемый Рэнд. Конечно, некоторые из своих разработок Ольм утаил, не сделав их достоянием официальной науки. Но кое-что сохранилось. Данная информация засекречена и находится в специальном архиве. Вы наверняка слышали легенды о пресловутом Нулевом архиве… Сообщу вам, что этот архив существует в действительности и в нём хранится информация, которая по различным причинам не может присутствовать в архивах групп X, Y и Z и быть доступной для всех и каждого. Но для вас, Рэнд, учитывая значимость проблемы и необходимость её быстрейшего решения, будет установлен допуск ко всем секретным материалам. Так что, долой сомнения, юноша! Принимайтесь за дело, к которому вы, в принципе, готовы. Набирайте группу по своему усмотрению, используйте любые мощности для создания установок по разворачиванию пространства».

Рэнд попытался вспомнить о новых аргументах, говорящих о сложности в решении задачи и приготовленных им заранее, ещё до начала обсуждения его гипотезы Учёным Советом. Но все эти надуманные аргументы угнетались мыслями о землянах. По-видимому, эти мысли вырвались наружу и старцы их услышали. Рэнд понял это по их помрачневшим вдруг лицам.

«То, о чем вы подумали сейчас, мы уже обсуждали в узком кругу, — вздохнул мэтр Саган. — Не хотелось бы привлекать для решения этого вопроса наших братьев по разуму — землян. Их цивилизация ничуть не старше нашей. Не думаю, что они уж больно опередили нас в науках. Кроме того, считаю… и со мной согласны мои коллеги, свои проблемы мы должны решать самостоятельно».

«А я так не думаю!» — не выдержал Рэнд.

По-видимому, стены Храма Науки никогда не слышали подобной дерзости. Со всех сторон на Рэнда посыпались мысленные импульсы:

«Однако…»

«Каков наглец!»

«Удалить нахала из зала!»

«Мальчишка…»

«Не давать ему премию!»

Рэнд попытался оправдаться:

«Простите, дайте мне высказаться! Я так же, как и вы, уважаемые господа академики, считаю, что никто не должен за нас решать наши внутренние проблемы. И я готов приложить максимум усилий и, если нужно, отдать жизнь для решения этой непростой задачи. Но… земляне предлагают нам свои знания во всех отраслях науки. Зачем отказываться? К тому же я сомневаюсь, что их наука о пространстве находится на том же уровне что и наша…»

Ни мимикой, ни жестом не выразив своего недовольства дерзостью молодого математика, мэтр Саган мысленно предложил Рэнду обосновать свои сомнения.

«Я не думаю, — начал Рэнд, — что на Земле эта наука была запрещена на каком-то этапе, как это случилось у нас на Риэле. Напротив, скорей всего, она получила колоссальное развитие. Аргументы? Они прилетели к нам со своей планеты, покорив такие огромные пространства, которые наша наука считает непреодолимыми. Как им это удалось?.. Мы лишь свою солнечную систему освоили, а дотянуться до других звезд, даже до самых ближних пока не можем. И, думаю, не скоро еще это у нас получится. Хотя… я далек от космонавтики. Простите, если что-то сказал по незнанию. Устройство звездолетов землян, по-видимому, основано на иных принципах. Вполне возможно, что без теории пространств здесь дело не обошлось… Если бы мы приняли помощь землян, наша космонавтика… вся наша наука сделала бы такой рывок…»

«Достаточно, — прервал речь Рэнда мэтр Саган, — Я должен посоветоваться с коллегами».

Он кивнул ответственному секретарю Марандолю. Тот произвёл какие-то манипуляции на своем персональном пульте, и Рэнду показалось, что его голову облили мгновенно затвердевшим латексом или обернули несколькими слоями ваты.

Его мнемопереговорное устройство отключили.

Академики приступили к мысленному обмену мнениями, а Рэнд сидел как оплеванный и думал:

«Плакали мои миллионы… Сейчас меня выгонят из конференц-зала, сказав, что решили обойтись без моей помощи и пожелав на прощание удачи…»

Совещание длилось минут десять. Лица старцев были непроницаемы, как и их мысли. Но Рэнду казалось, что говорят они сейчас о нём. Что, мол, такого наглеца, как этот меркантильный выскочка и попрошайка-неумеха Рэнд надо ещё поискать. И что теперь требуется другая кандидатура на должность руководителя проекта по разворачиванию пространства.

Рэнд хотел встать и, не спросив разрешения, покинуть конференц-зал, но тут его снова подключили к сети.

«Члены высокого собрания сочли ваши доводы, уважаемый Рэнд… — мэтр Саган сделал паузу и пристально посмотрел Рэнду в глаза, — убедительными. Однако… — (ещё одна длинная пауза), — прежде чем обращаться к землянам с просьбой о помощи, — (болезненная гримаса), — мы должны более детально ознакомиться с архивными материалами разработок Ольма Лэнни и Гнюйса Пети, содержащимися в Первом архиве. Ознакомление начнётся завтра. Научную комиссию возглавлю я лично, а в её состав войдут следующие специалисты: мэтр Калтэн, курирующий Физику, Оптику и Гравитологию; мэтр Джонан, курирующий все отрасли Математики; профессор Луц… и вы, уважаемый Рэнд, как человек, которому поручено возглавить проект по разворачиванию пространственного кокона. Если данных для самостоятельного и быстрого решения этого вопроса окажется недостаточно, мы согласуем ваш визит в миссию землян с их руководством».

Саган перестал слать Рэнду мысленные импульсы, и Рэнд понял, что аудиенция закончена. Он встал с кресла соискателя, снял с головы обруч мнемопереговорного устройства и, поклонившись, вышел.

Глава IV. Земляне

Высадив пассажира, пилот глайдера тут же поднял машину в воздух и, развернувшись, полетел в сторону родной авиабазы, расположенной в двух десятках километрах западнее миссии землян. Оставаться на небольшой аэроплощадке, переданной во временное пользование братьям по разуму, и стоять рядом с их посадочным модулем Учёный Совет счёл неэтичным. Однако, Рэнд в любую минуту может вызвать глайдер, и тот вернётся за ним в течение пяти-шести минут.

Рэнд с интересом взглянул на космический аппарат гостей Риэлы. Познания молодого математика в части космической техники были не столь глубоки, чтобы заметить какое-либо существенное отличие чужого модуля от риэльских ботов орбитального типа. Разве что, космический бот землян имел меньшие размеры и был не чёрного цвета, как у них, а белого. Собственно, минимум отличий внешних ничего не говорил об отличиях в системах навигации и управления летательного аппарата, скрытых за обшивкой. Чуть поодаль от модуля стояло три привычных взгляду риэлянина глайдера — одноместный и два двухместных.

Рэнд оторвал взгляд от летательных аппаратов и посмотрел в сторону коттеджного посёлка, где жили земляне. Посёлок был построен полгода назад специально для землян. Он компактно располагался в сотне метров от посадочной площадки.

— Однако, меня не спешат встречать, — вслух сказал он, но в ту же секунду увидел, что от посёлка в его сторону направляется лёгкий двухместный электромобиль. Самый обыкновенный риэльский электромобиль-кабриолет ярко-оранжевого цвета. Но ехал он очень быстро, не по-риэльски быстро.

Жители Риэлы позволяли себе скоростные передвижения только в воздушном пространстве и под землёй, по поверхности же планеты они перемещались медленно, упреждая возможные дорожно-транспортные происшествия. Потому и скорость наземного транспорта ограничивалась принудительно. Однако, это не шло вразрез с мнениями жителей планеты и с их темпераментом — риэляне, вообще, предпочитали медленную размеренную жизнь.

Спустя пару секунд модифицированный электромобиль резко затормозил рядом с прибывшим в миссию посетителем; из-за руля легко выбрался человек, как показалось Рэнду, примерно одного с ним возраста.

— Здравствуйте, Рэнд, — дружелюбно улыбнулся он. — Добро пожаловать в миссию землян. Мне известно ваше имя, его сообщил мне мэтр Саган. Я назначен вашим консультантом, а зовут меня Юрий.

— Вы землянин? — удивился Рэнд.

— Конечно. А кого вы здесь хотели увидеть?

Рэнд видел землян по телевидению, знал, что пришельцы внешне очень похожи на людей, но чтобы до такой степени… Землянин Юрий совершенно не отличался от обычного риэлянина. Если бы Рэнд встретил его где-нибудь в кафе, в каком-либо учреждении или просто на улице, то никогда бы не догадался что перед ним не человек. И говорил Юрий по-риэльски легко и без каких-либо запинок.

— Простите, я просто… первый раз вижу перед собой представителя иной цивилизации, — растерянно пробормотал Рэнд. — И я слегка удивлен… нет, даже поражен…

— Сходством нашей внешности? Вы, наверное, полагали, что у меня сзади должен болтаться хвост, а на голове торчать рога, — засмеялся землянин. — Я вас не особенно разочаровал?

Рэнд отрицательно помотал головой.

— Наши расы оказались очень близкими, и не только по внешнему облику. Различий в наших организмах практически никаких. Это и понятно, наши планеты — Земля и Риэла — очень похожи одна на другую. И по массе и по составу атмосферы. Внутренние органы землян, — Юрий хохотнул, — любой патологоанатом не отличит от органов риэлянина. Вот только создать счастливые семейные пары с вашими красавицами землянам, пожалуй, не удастся — потомства не будет. Набор хромосом немного другой. Но мы, собственно, и не стремимся до такой степени с вами породниться.

— А язык? — задал Рэнд мучивший его вопрос. — У нас и языки схожи? Вы говорите так, словно родились на Риэле.

— Родился я на Земле, а языки у нас, естественно, разные. Смешно было бы предположить, что развитие языков на наших планетах шло по одному сценарию. Такое уже говорило бы о том, что некогда ваши далекие прародители были неведомым образом перенесены на Риэлу с Земли. Или наоборот. На Земле, в отличие от Риэлы с её единым языком, существует множество языков и диалектов. Вам незачем иметь такие науки, как лингвистика и семиотика. А нас, землян, к их развитию сама жизнь подвигла — общаться-то надо как-то меж собой.

Вот, и придумали наши лингвисты методики по ускоренному методу освоения незнакомых языков. А акцент… тут тоже определённые методики имеются. Хотя, попрактиковаться не помешало бы, пообщаться, что называется, вживую. Не скажу, что ваш язык сложен. Фонетика на английскую немного похожа… Но, вижу, заговорил я вас, Рэнд. Прошу, — Юрий распахнул дверцу перед пассажирским сидением, сам сел за руль и, лихо развернувшись, помчался в сторону посёлка. — Сейчас мы прямиком направимся к моему коттеджу. Вы мой гость, Рэнд, кстати сказать — гость долгожданный. Почему-то не радуют нас риэляне своими посещениями… И, как положено на Земле, я угощу вас на славу.

— Я не голоден, — поспешил отказаться Рэнд. — Перелёт из западного полушария сюда занял всего лишь пару часов.

— Это вам только кажется, что не голодны, — усмехнулся Юрий, — когда увидите и попробуете то, чем я вас буду угощать, тут же поймёте, что готовы съесть целого быка. Правда, у этого быка я позаимствовал лишь малую толику… Однако, несмотря на то, что один из нас чертовски голоден — время-то обеденное! — нам должно хватить.

— И что это за деликатес землян, которым вы собираетесь меня накормить?

— Пельмени.

— Что это? — поинтересовался Рэнд, услышав незнакомое слово.

— Увидите… — Юрий резко затормозил у высокого крыльца одного из коттеджей и, выбравшись из электромобиля, пригласил Рэнда в дом.

Пельмени риэлянину понравились.

Зацепив вилкой первый белый комочек, Рэнд с опаской положил его в рот, пожевал, прислушался к своему организму, улыбнулся и нацелился на следующий.

— Ну, как? — осведомился землянин.

— Оригинальный вкус. — Риэлянин достал из кармана миниперсоналку. — Юрий, надеюсь, в памяти вашего компьютера имеется файл с рецептом… как вы сказали?.. пельменей? Я бы хотел изредка побаловать себя этим земным блюдом. Мой Эч прекрасно готовит. Думаю, у него получится так же вкусно.

Юрий расхохотался.

— Чему вы смеетесь? — Рэнд не понял причину веселья землянина.

— Какой файл? Какой компьютер? Вы о чем, Рэнд?!.. Рецепт пельменей известен каждому жителю Земли с детства! — отсмеявшись, Юрий вдруг спросил: — А у вас что, слуги имеются?

— Эч — андроид, — пояснил Рэнд. — И он не слуга, а помощник. Помогает производить расчёты, находит в глобальной сети необходимую мне информацию, ну и… кофе заваривает иногда, обеды-ужины готовит… А разве земляне сами готовят себе пищу?

— Всякое бывает. Чаще всего, когда мы голодны, посещаем специализированные предприятия общественного питания. Иногда, если время поджимает, перекусываем, чем придётся. Но если есть время и желание отведать чего-нибудь домашнего, тогда сами, вот этими самыми ручками… — Юрий предъявил Рэнду свои сильные руки с длинными, немного узловатыми, пальцами. — Например, эти пельмени я лепил лично. И фарш сам делал и тесто месил. Я и опоздал немного к посадке глайдера, потому что спешил долепить пельмени.

— Поразительно, — покачал головой Рэнд. — Тратить своё время на приготовление пищи…

— Я не так чтобы очень загружен, — усмехнулся Юрий. — И вина тому — ваш Учёный Совет, который как я понял, является правящим органом Риэлы. Кстати, Рэнд, — землянин лукаво улыбнулся, задавая провокационный вопрос, — вы не могли бы объяснить мне причину такого, мягко говоря, нежелания ваших руководителей знакомиться с научными достижениями землян.

— Почему вы решили, что я должен про это что-то знать?

— За полгода, что существует наша миссия, вы первый, кого Учёный Совет отправил к нам за помощью.

Рэнд пожал плечами.

— Истинная причина мне неизвестна, — начал он. — Но, честно признаться, я задумывался над этим вопросом. Вначале я нашёл для себя самый простой ответ. Академики, решил я, опасаются, что наша отечественная наука если и не претерпит полного поражения, то некоторые её направления могут исчезнуть за ненадобностью. Это десятки и сотни тысяч учёных-трудяг, посвятивших всю свою жизнь, как может оказаться, неизвестно чему, и в одночасье оставшихся без работы, а по большому счету — без смысла в жизни. А те ученые, труд которых останется востребованным, на какое-то время утратят сущность творцов прогресса и превратятся в обычных студиозусов, постигающих азы чужой науки. Да и сами великие старцы станут рядовыми школярами… — немного помолчав, Рэнд продолжил: — Но, поразмыслив, я понял, что плохо думаю о великих ученых мужах…

— Совершенно верно, — кивнул Юрий. — Хотя эта догадка и вполне логична, но в качестве единственного объяснения поведения ваших руководителей её маловато.

— Вот и я понял, что в решении Академиков сократить общение с представителями земной цивилизации до минимума есть и иные резоны. Возможно, они считают, что знания землян могут оказаться опасными для нашей планеты. Наука легко может стать злом. Ведь так, Юрий?

— Это определяет уровень разумности всех граждан планеты, ну и… степень её взрослости. Вам, жителям Риэлы, здорово повезло, Рэнд. Вашу планету заселяет единый народ, говорящий на одном языке. Вам не с кем соревноваться и соперничать. У вас никогда не было войн. Ваша наука развивается неспешными темпами, зато все её достижения направлены на благо, а не на разрушение… У нас всё было иначе. На Земле множество стран и народов, которые не всегда жили меж собой в дружбе и согласии. История Земли имеет в наличии три мировые войны и множество локальных войн и военных конфликтов. Мы развивали свою науку в угоду войнам. Все научные открытия в первую очередь использовались военными, а уж затем применялись в мирной жизни…

Существует мнение, что соперничество и противостояние наиболее эффективно обеспечивает высокие темпы научного познания, но лично я с ним не согласен… В настоящее время на Земле нет границ между государствами, с войнами давно покончено. Поверьте, Рэнд, земляне сделали вывод из своей Истории. Отлично понимая, что наука может стать злом, мы никогда не дадим братьям по разуму знания, до которых они ещё интеллектуально и морально не доросли и которые могут быть использованы ими себе во вред.

— Кто знает, как мы можем распорядиться новыми знаниями? — усмехнулся Рэнд.

— Вы достаточно разумны, — возразил землянин, — иначе мы бы не стали предлагать вам их. Кроме того, существует понятие — этика учёного.

— Видимо, когда-то одним из наших учёных эта этика была нарушена, несмотря на запрет Учёного Совета на проведение некоторых экспериментов… — задумчиво пробормотал Рэнд.

— И эти эксперименты были проведены, — продолжил за Рэнда Юрий. — Ну, вот мы, собственно, и перешли к обсуждению цели вашего визита.

— Значит, мэтр Саган не только назвал вам мое имя, но и обрисовал возникшую проблему?

— Он лишь сказал, что требуется консультация по очень важному вопросу, и намекнул, что речь пойдёт о разделе математики по ряду причин не получившему на Риэле должного развития. Сопоставив неожиданность обращения риэлян в нашу миссию с непрекращающимися сообщениями в вашей прессе об учреждении премии и гранде на исследования, я пришел к определённым выводам. Ведь речь пойдет о так называемой нулевой точке Риэлы, я прав?

— Да, — кивнул Рэнд.

— Собственно, эту аномалию мы обнаружили давно, ещё во время нашего первого посещения Риэлы. При сканировании поверхности планеты с орбиты подобные нюансы пространства легко определяются.

— То есть… — опешил Рэнд, — вы знали об этом еще два года назад?.. И ничего нам не сказали…

— Сначала мы посчитали, что риэляне в курсе того, что некая область планеты находится в иных пространственных координатах. Что здесь особенного? На Земле тоже некогда создавались искусственные замкнутые пространства. Это делалось для проведения научных изысканий, требующих полной изоляции от внешних факторов или для локализации очагов распространения каких-либо инфекций… Мы и решили, что эта часть пространства Риэлы — банальный технологический кокон. Потом мы улетели и вернулись только через полтора года, получив ваше разрешение на основание нашей миссии на Риэле.

Сканирования поверхности нами больше не проводилось. Мы и думать забыли об этом кусочке замкнутого пространства вашей планеты. Когда началась возня в прессе, мы хотели сразу сделать заявление, но потом, из соображений этики, решили подождать, думая, что вы и сами разберетесь. Не так уж велика проблема, а средства массовой информации везде одинаковы — любят делать из мухи слона. Мы ведь и предположить не могли, что наука о пространстве находится у вас в загоне, что её, как таковой, вообще не существует. Ведь кто-то же умудрился поэкспериментировать с пространством — самостоятельно природа таких фокусов не выкидывает.

— Это случилось пятьсот лет назад, — сказал Рэнд.

— Вот как? Выходит, не всегда на Риэле эта наука находилась в столь плачевном состоянии. А коли так, должны сохраниться научные работы, изыскания ваших древних учёных в этой области, описания и схемы приборов.

— Подобной информации мало, и она крайне скудна. Тот самый учёный — его звали Ольм Лэнни, — который пятьсот лет назад вместе со своим подручным, Гнюйсом Петти, провёл эксперимент, сохранил в секрете свои разработки. Так что увы, — Рэнд развёл руками, — у нас практически ничего нет. Потому-то мы и обратились за помощью к братьям по разуму. К вам, к землянам.

Юрий задумчиво кивнул. Было непонятно — то ли он соглашается помочь, то ли одобряет решение Учёного Совета обратиться наконец-таки к ним за помощью, то ли просто подтверждает, что принял информацию к сведению. Рэнд решил навести резкость в этом вопросе чуть позже.

— Вам известно местонахождение нулевой точки? — спросил он Юрия и снова достал персоналку, намереваясь сверить координаты, которые назовет землянин с теми, что рассчитал топограф Луц.

— Да, конечно, — пожал плечами Юрий. — Более того, я уже там побывал. Хотите, слетаем вместе прямо сейчас? Можно сказать, это рядом, минут пятнадцать полета на глайдере. Строго на север.

— Конечно, хочу, — радостно согласился Рэнд.

Место, в котором исчезла часть планеты, оказалось похожим на потухший вулкан. Склоны конуса круто поднимались, смыкаясь и образуя по верху подобие замкнутого кольца, и опускались вниз внутри его, спирально извиваясь острыми серыми гранями и сходясь в глубине в одну точку.

Глайдер завис над центром искусственного кратера.

— Точка перехода в иной пространственный континуум прямо под нами, — весело сообщил Юрий. — Гляди, (во время полета они решили перейти на «ты»), — Юрий протянул Рэнду прибор, стрелка на экране билась об ограничитель красного сектора. — Сканер выдает аномалию.

Рэнд пожал плечами и посмотрел вниз.

— Похоже на кратер потухшего вулкана…

Юрий утвердительно кивнул, но ответил отрицательно:

— Совершенно не похоже. Сразу понятно, что вулканологией ты не увлекался в юности.

— А ты увлекался?

— Однажды был в экспедиции — так, для общего развития. Ну и интересно было… Нет, Рэнд, на кратер вулкана это совершенно не похоже. Но очень похоже на точку изменения пространственных координат. И сканер это фиксирует. Но и без приборов всё чётко видно. Типичная картина. Острые грани скал сходятся в точку. Слишком острые, несмотря на пятьсот лет естественного выветривания. А тогда были как бритвы. А вон видишь, на юго-востоке?.. Довольно большой участок, изъеденный кавернами.

— Вижу… Гроты какие-то, наплывы, глубокие трещины…

— Похоже, там энтропия бушевала. Сдается мне, эксперимент не очень гладко проходил. Боюсь…

— Возникнут проблемы? — настороженно спросил Рэнд.

— Я не об этом. Боюсь, экспериментаторы погибли.

— Они бы и так и эдак полутысячелетней изоляции от внешнего мира не выдержали. Печально, конечно, но… А развернуть пространство возможно?..

— Да легко. Вон на том пике, — Юрий указал на одну из заснеженных вершин к востоку от нулевой точки, — и на этом, — он кивнул на другую вершину скалы, возвышающуюся на западе, — выставить по одному пространственному преобразователю и, как говориться, помолясь и с песней… Ну, что, полетели назад? Мы же пельмени еще не доели. За столом всё и обсудим.

— Значит, ты считаешь, что для вас не составит большого труда развернуть пространственный кокон? — спросил Рэнд.

— Абсолютно никакого.

— И вы сделаете это?

Юрий улыбнулся и отрицательно качнул головой.

— Почему?! — Рэнд, было, возмутился, но тут же взял себя в руки. — Мне показалось, что земляне горят желанием поделиться с риэлянами своими знаниями, и даже весьма опечалены тем, что этого желания не разделяют с вами наши Академики. Или твоё личное мнение отличается от мнения вашего руководства?

— Погоди, не кипятись, — широко улыбнулся землянин. — Во-первых, я и есть — руководство миссии. Что, не похож? Считаешь, слишком молод?

— Да нет… — замялся Рэнд.

— Раньше начнешь — больше успеешь. Так считаю не только я, но и те, кто наделил меня определенными полномочиями и поручил возглавить миссию землян на Риэле…

Рэнд подумал о старцах, возглавляющих Учёный Совет. Ведь и они решили поручить ему, молодому, в общем-то, человеку, возглавить проект по разворачиванию пространства.

— Во-вторых, — продолжал Юрий, — поделиться знаниями и сделать работу за вас — это не одно и то же. — (Рэнд снова вспомнил о старцах, о словах мэтра Сагана: «свои проблемы мы должны решать самостоятельно»). — Знаешь, существует у землян такая притча. Смысл её в следующем. Можно накормить голодного рыбой досыта. Он останется довольным, но завтра снова захочет есть. А можно поступить иначе — дать ему удочку и научить ею пользоваться. И тогда этот человек навсегда забудет о голоде.

— Хорошая притча, правильная. Кстати, и у нас есть подобная. — Рэнд внял словам Юрия и расцвел довольной улыбкой. — Все-таки, до чего мы похожи друг на друга!

— К тому же, — продолжил землянин, — думаю, ваш Учёный Совет останется недовольным таким банальным решением вопроса.

— Да, это так, — кивнул Рэнд. — Это было — в-третьих. Я полагаю, есть и в-четвёртых?

— Есть, — улыбнулся Юрий. — Ты мне симпатичен, парень, и я хочу, чтобы ты, вооружившись приобретёнными знаниями, сделал карьеру в научном мире своей планеты. А технологии для изготовления необходимого оборудования, судя по всему, на Риэле имеются… Итак, вернёмся к нашим баранам, как говорят у нас… Мэтр Саган просил проконсультировать тебя. Я проконсультировал, теперь приступим к передаче знаний.

— Прямо сейчас?! — удивился Рэнд.

— А чего тянуть? — Юрий перехватил взгляд Рэнда, брошенный на часы. — Не переживай по поводу задержки, весь процесс обучения займёт не более получаса. Да и то основное время будет затрачено на получение осциллограммы и адаптацию программы экспресс-обучения к особенностям твоего мозга. Человеческий мозг — штука весьма индивидуальная, а уж мозг инопланетянина… Кстати, это совершенно не больно, — улыбнулся землянин.

Глава V. Неучтенная проблема

Рэнд, уставший, но довольный, отряхнув ботинки от снега, вошёл в свой временный дом, построенный в центре небольшого лагеря, расположившегося на высокогорном плато.

Плато являло собой довольно большую — немногим менее километра в диаметре — полукруглую площадку, словно специально вырубленную в гранитном склоне высокой скалы, одной из двух самых высоких в горном массиве, находящемся на тридцатой широте восточного полушария Риэлы. На склоне другой скалы, находящейся прямо напротив, также имелось полукруглое плато чуть меньшего диаметра. На краю обеих площадок возвышались постаменты, выполненные из особо прочного пластика, на которых вскоре будут смонтированы установки для разворачивания пространственного кокона. Сами установки изготавливались на заводе, построенном в кротчайшие сроки у подножья гор и оснащённом новейшим оборудованием. Собственно, сейчас там дорабатывались мониторы-излучатели. Электроника, силовые установки, коммуникации, пульт управления — всё уже находилось здесь, и работы по монтажу общей системы близились к завершению.

Скалы сплошь были покрыты снегом. И на плато лежал снег, превратившийся за многие тысячелетия в плотный глетчер. У постаментов он был выплавлен до скального основания; анкера прочно сидели в граните. И у самого края плато глетчер также срезали плазменными резаками и поставили по периметру ограждения, дабы кто-нибудь из монтажников, работавших в опасной близости от обрыва, по неосторожности не сорвался в бездонную пропасть. Смены монтажников, оборудование, материалы и инструменты доставлялись сюда летательными аппаратами типа «Колибри», более тяжёлые вертолеты использовать опасались — боялись, что вибрация от винтов и моторов может вызвать снежный обвал.

Рэнд скинул тёплую куртку с подогревом и переобулся — снял тяжёлые меховые ботинки с толстыми и острыми шипами в подошвах и надел легкие тапочки. Подойдя к универсальной кухне, он ткнул пальцем в изображение дымящейся кофейной чашки.

— Сожалею, что не могу приготовить тебе настоящий кофе, такой, как ты любишь, — раздался голос из динамиков компьютера.

— Ничего Эч, обойдусь, — ответил Рэнд своему бессменному электронному помощнику, сменившему силиконовое тело на электронную плату, вмонтированную в системный блок компьютера. Рэнд сократил до минимума количество необходимых для жизни и работы вещей и рабочих инструментов, но менять свой любимый стационарный компьютер на что-либо более компактное не стал — уж больно он привык к нему. — Вернёмся домой, — пообещал он, взглянув через плечо на доброе лицо Эча, с преданностью глядевшее на него с монитора, — верну тебе твоё обычное тело — тогда и приготовишь. А знаешь что? Я перенесу твою электронную душу в то тело, которое ты сам выберешь из каталога или придумаешь.

— Я уже думал на эту тему, Рэнд, — отозвался Эч.

— И что, выбрал?

— Я решил остаться в прежнем теле, я привык к нему, мне в нём комфортно. Если, конечно, его вид не вызывает у тебя неприязни, — добавил бывший андроид.

— Ну, что ты! — опроверг сомнения своего помощника Рэнд. — Между прочим, я, как и ты, тоже не люблю менять своих привычек.

— Я знаю это… Надеюсь, моё тело не погрызут мыши до нашего возвращения.

— Мышей в нашем доме никогда не было, — заметил Рэнд. Услышав звонок, он потянулся к окошечку выдачи блюд. Взял чашечку с дымящимся кофе, сжал её в ладонях, зябко передёрнул плечами.

— Насчет мышей я пошутил… Замерз? — осведомился Эч.

— Есть маленько. — Рэнд взглянул на показания климт-контроля, слегка подкрутил ручку, прибавив пару градусов. — Скоро всё закончится, Эч. Мы снова окажемся дома — в тепле и уюте. И с десятью миллионами риэлов на счету!

Рэнд отхлебнул кофе и сел за компьютер. Но начинать работу, убрав изображение Эча, не спешил. Сегодня они с Эчем практически не общались, лишь утром перебросились парой фраз.

— Надеюсь, к концу недели мониторы пространственной установки будут готовы к началу эксперимента. Медики-инфекционисты и экологи должны прибыть по моему сигналу, они готовятся у себя в лагере внизу. Работы у них хватает. Нужно предусмотреть возможное проникновение во вновь открывшееся пространство наших мутированных за пятьсот лет микробов, а также выброс на поверхность Риэлы любой дряни.

— А ты не боишься, Рэнд? — перед тем, как извлекать мозг робота из силиконового тела и устанавливать его в компьютер, Рэнд отрегулировал речевую функцию, и теперь Эч говорил чётко, хорошо поставленным баритоном.

— Чего? Пандемии? Этого пусть вышеназванные спецы опасаются. Но они в один голос уверяют, что готовы ко всем неожиданностям… Или ты имеешь в виду, что эксперимент может закончиться неудачей?.. Нет, не думаю. Мы на десять раз проверили все расчёты, и очень качественно изготовили приборы и установки. И мой приятель, землянин Юрий, остался доволен проделанной работой. Всё должно получиться.

— Я не о том, Рэнд, я не о технической стороне вопроса. И не о санитарно-эпидемиологической.

— А о чём? — удивился Рэнд.

Эч смешно выпятил нижнюю эластичную губу. Так он делал всегда, когда спорил с Рэндом. Такая мимика была собственным изобретением робота, и она всегда веселила Рэнда.

— Правильно ли ты поступаешь, собираясь развернуть пространство? Нужно ли это делать? Ведь…

— Постой! Решение принято Учёным Советом. Риэле нужно вернуть утраченное. Белые пятна на планете, цивилизация которой насчитывает четырнадцать тысяч лет! Такое трудно представить. Глупо рассуждать о правильности и целесообразности!

— А если оставить в покое целесообразность? Если руководствоваться не амбициями, а здравым смыслом и вспомнить о заповеди: прежде чем принять решение, спроси у меньшинства?

— У большинства, — поправил помощника Рэнд.

— Нет, Рэнд, у меньшинства, — упрямо повторил Эч. — В данном случае — у меньшинства. Прошло пятьсот лет… А что, если внутри пространственного кокона остались люди? Остались и выжили.

— Думаю, такая возможность исключена, — без особой убеждённости в своей правоте возразил Рэнд.

— А если всё же предположить?.. Как эти люди жили всё это время? Какими они стали? На протяжении пятисот лет тот мир был для них единственным! Они вправе считать его своим. Возможно, жители пространственного кокона не хотят никакого другого мира, он им элементарно не нужен. Может быть, нас они воспримут как агрессоров, покусившихся на их независимость. Так ты не ставил вопрос?

— И что отсюда вытекает?

Рэнд был слегка уязвлён тем, что его тычет в грязь носом не мудрый мэтр от науки, а обыкновенный электронный человек. Рэнд внёс в электронный мозг ту информацию, которую считал нужным внести, разработал для Эча методики самостоятельного познания. Это было первым этапом. Далее Эч стал планомерно познавать и запоминать всё знание, накопленное многими поколениями риэлян, но узнавал и запоминал он то, что узнал и запомнил в свое время сам Рэнд, в той же самой последовательности и с теми же самыми акцентами. Эч стал интеллектуальной копией Рэнда, если бы можно было сравнивать интеллектуальный потенциал человека с ограниченной интеллектуальной способностью робота. По сути дела, сейчас Рэнд спорил и общался с самим собой.

— Нужна консультация с социологами, эстетами, ксенологами, — безапелляционно завил Эч. — Я даже думаю, что необходимо их непосредственное участие в эксперименте. Возможно, потребуется разработка некой доктрины, которая предусматривала бы все варианты взаимоотношений людей внешнего и внутреннего миров. Ты же помнишь, что произошло с подводной цивилизацией Риэлы, пока люди не разработали подобную доктрину?

— Подводные обитатели не люди, — вяло возразил Рэнд, — они — амфибии.

— А какая разница? Они разумны, — опроверг Эч его возражения. — Так что, помнишь?..

Рэнд кивнул и хмуро ответил:

— Они стали терять численность и вымерли бы окончательно, если бы в одностороннем порядке не отказались от предложенных им новшеств.

Он встал и прошёлся по комнате. Чашку с остывшим кофе бросил в утилизатор.

«Эч прав, — думал он, — Эч абсолютно прав! А я?.. Разве я не думал точно так же? И в мою голову забредали мысли о тех, кто мог выжить в совершенно диких условиях. Это невероятно, но… всё-таки возможно. И о том, что чуть было не произошло с цивилизацией аквариэлей я вспоминал. Лаура говорила об этом с такой горечью и с таким укором! И так при этом глядела на меня, будто именно я главный виновник бед этих головастиков… — Рэнд тряхнул головой и одёрнул себя, свои мысли: — Плохо, Рэнд! Очень плохо… Ты опять мысленно называешь любимцев твоей девушки головастиками. Почему? Всё просто: ты ревнуешь Лауру к ним. Но… оставим в покое аквариэлей… Те люди… если выжили, они могли мутировать, могли превратиться в диких животных! А могли остаться людьми, но стать другими… Мир, который я хочу открыть для них, покажется жителям кокона чужим, странным и страшным. Выдержит ли их психика? О физическом здоровье позаботятся медики. А вот готовы ли наши психологи к решению непростых задач?.. Это вопрос».

Да, Рэнду и прежде приходили в голову подобные мысли, но он отбрасывал их в сторону, они мешали ему думать над решением главной задачи — вернуть планете её утраченную часть. А теперь, когда подготовка к эксперименту вот-вот должна была закончиться, и он так близко подошёл к решающему моменту, за которым — всемирная слава и десять миллионов риэлов, они, эти мысли вновь появились. Ну, Эч! Ну, сукин сын! Взял и помог провокационным мыслям занять свое место в его голове, вытеснив решимость и уверенность в победе.

«Может, стоит посоветоваться с Юрием?.. Нет, правы Академики: существуют вопросы, которые мы должны решать сами».

— Хорошо. — Рэнд вернулся к компьютеру. — Поскучай пока, а я пообщаюсь с Марандолем. Загружу его своими и твоими сомнениями. Возможно, начало эксперимента придётся отсрочить.

Рэнд вышел из конференц-зала не то, чтобы расстроенным, а каким-то разбитым.

Мэтры молча и, как показалось Рэнду, без особого интереса выслушали сбивчивый и сумбурный доклад, составленный на основании его сомнений и опасений по поводу того, что гипотетически уцелевшему контингенту замкнутого пространства может прийтись не по душе предстоящее объединение с большой Риэлой. Выслушали и, отключив его коммуникационное устройство, стали мысленно совещаться.

Уже одно это могло вывести его из равновесия. Обидно: его, словно нерадивого школяра выдворили из класса, пока взрослые дяди-учителя примут решение о судьбе проекта. Рэнд наблюдал за мэтрами, но не мог понять по выражениям их лиц — согласны ли с его доводами учёные мужи или считают доклад бредом и демагогией. Мэтр Саган сидел в своём кресле с закрытыми глазами и был похож на немощного старичка, дремлющего на солнышке. Остальные выглядели примерно так же.

Мозговой штурм старцев длился около четверти часа. Наконец, Саган открыл глаза, включил мнемопереговорное устройство Рэнда и послал ему мысленный импульс:

«Для полного осмысления данного вопроса и для принятия решения требуется дополнительное время. Спасибо за ваше выступление. Эксперимент по разворачиванию пространства временно приостанавливается. Ответственный секретарь Марандоль сообщит дату возобновления работ».

Рэнд понял, что ему велено покинуть конференц-зал.

Марандоль догнал его, когда он уже выходил из Храма Науки.

— Постой, дружище!

— Что ещё? — чересчур резко и раздраженно откликнулся Рэнд. — Хочешь мне по секрету рассказать, о чем совещались великие ученые мужи?

Марандоль с удивлением посмотрел на товарища.

— Хочу… Когда ты изложил свои сомнения и Саган тебя отключил… А, я понял! Вот почему у тебя такая кислая мина… Иногда они так поступают. Нужно с уважением и пониманием относится к старикам и не принимать близко к сердцу некоторые их выходки. Они таким образом банально экономят время. Ведь у них его не так много осталось, а кое-что каждый из них еще хочет успеть сделать.

— Не понимаю: каким образом я отнял бы их время, если бы послушал обсуждение своего доклада?

Марандоль пожал плечами:

— Зная тебя, могу ответить на этот вопрос. Ты не утерпел бы, Рэнд, стал бы вмешиваться в обсуждение, задавать вопросы…

— Хорошо. В следующий раз я отнесусь к такому, мягко говоря, пренебрежительному отношению с пониманием. — было заметно, что Рэнд сказал это лишь затем, чтобы закрыть тему.

— Собственно говоря, обсуждения никакого и не было, — с энтузиазмом продолжил Марандоль. — Пласт проблем, который ты обнажил, оказался столь мощным, что члены Совета решили, что не готовы к немедленному ответу. Когда тебя отключили, они сразу же принялись составлять список специалистов, которых следует пригласить для составления доктрины взаимодействия цивилизаций и формирования группы контакта. Та доктрина, которая составлялась для взаимодействия с подводной цивилизацией Риэлы, устарела, да и специфика совсем другая…

— Обо мне что-нибудь говорили? — поинтересовался Рэнд.

— Говорили. Саган, тот вообще пел дифирамбы твоему благоразумию и глубине мышления.

— Он даже глаз не открывал, — покраснев, заметил Рэнд.

— И тем ни менее! Мэтр Саган поставил тебя в пример своим коллегам. Упрекал их в том, что молодой ученый обратил внимание на моральный аспект предстоящего эксперимента, а они, маститые ученые, увлекшись технической стороной вопроса, совершенно забыли учесть возможные последствия контакта с иной цивилизацией.

— Да они и технической стороной не очень-то… — тихо пробормотал Рэнд и наклонил голову, пряча от Марандоля самодовольную улыбку. Настроение его изменилось кардинально.

— Так что, тебе дан отпуск на неделю, — немного помолчав, сказал ответственный секретарь. — Как думаешь его использовать?

— С пользой для дела, — весело подмигнул товарищу Рэнд, — и не без удовольствия для себя лично!

— Поедешь к Лауре? — догадался Марандоль.

— Сначала в горы. Надо убедиться, что все работы идут строго в соответствии с графиком. Ну а потом… к морю, к аквариэлям и к Лауре! На недельку! Может, удастся… — Рэнд не договорил и вприпрыжку побежал к площадке, где его ожидал скоростной глайдер, предназначенный для перелётов на большие расстояния.

Глава VI. Аквариэли

Утром следующего дня Рэнд прилетел на базу маринистов-ихтиологов, работающих в рамках существующей доктрины по контактам цивилизаций — наземной и подводной — двух таких разных, но обитающих на одной планете цивилизаций. Разных не только по образу жизни и по среде обитания, не только внешне, но и ментально. Некоторые вопросы, задаваемые аквариэлям людьми, ставили подводных жителей в тупик, и наоборот — некоторые мысленные вопросы аквариэлей были непонятны наземным обитателям Риэлы. Например, на вопрос — из чего сделаны дома подводных городов аквариэлей, они отвечали: из воды. Но как? Каким образом жидкое становилось твёрдым, аквариэли объяснить не могли, вернее, объясняли, но люди их не понимали. Оставался тайной вопрос о появлении на свет новых особей разумных подводных обитателей. На него аквариэли отвечали весьма странно: «мы думаем и у нас появляются дети». Однако глагол «думать» и глагол «делать» у аквариэлей имел одинаковое значение. Также неясна была их численность и продолжительность жизни, а самым непонятным было то, куда исчезают аквариэли, выработав свой жизненный ресурс. Сами аквариэли говорили, что они становятся рыбами, зверями — морскими и сухопутными — и… людьми. Что они имели в виду? Реинкарнацию? Переселение душ? Или что-то иное?.. Ответа не было. Либо разумные обитатели океана не могли ответить на эти вопросы доступными для людей понятиями, либо не желали. А может, причиной молчания являлась их религия? Однако на вопросы, связанные с наличием или отсутствием у подводной цивилизации религиозных учений, аквариэли отвечать отказывались.

Совместной с аквариэлями программой, разработанной в дополнение к доктрине, предусматривалось, помимо всего прочего, и генетическое изменение человеческого организма. Добровольцы среди людей нашлись. В числе добровольцев — Лаура, женщина, которая предпочла карьере на суше и… ему, Рэнду, океанские глубины, любимую ихтиологию и дорогих её сердцу аквариэлей. Первый этап генетических корректировок, которые вызовут необратимые мутации, должен был начаться уже скоро, однако у Рэнда оставалось время, чтобы отговорить Лауру от задуманного. Рэнд слабо надеялся, что ему это удастся сделать, но попытаться ещё раз стоило.

Вроде бы, всё уже сказано, все его весомые и сверхпрочные аргументы разрушены о ещё более прочную стену фанатизма и нездоровой (как думалось Рэнду) страсти Лауры к этим странным существам, живущим в огромных прозрачных и призрачных городах, устроенных на дне морском. Вроде бы и он, Рэнд, почти смирился с потерей дорогой ему женщины. Вроде бы, и претендентки на Лаурино место появились… А одна, так, в буквальном смысле проходу не давала, даже Эча на свою сторону склонила. Тот тоже стал Рэнду на мозги капать. Ему, Эчу, видите ли, в отсутствие хозяина будет с кем общаться, а с ней, с этой девицей, контакт уже установлен — друзья, не разлей вода.

И всё-таки щемило сердце. Снилась Рэнду Лаура по ночам.

Иногда сны были кошмарными: будто бы он с Лаурой на дне океана в городе аквариэлей. И выглядит он не по-человечески — круглая лысая голова, многосуставные руки с перепонками между пальцами, вместо ног — широкий и плоский горизонтальный плавник. А рядом с ним — Лаура, такое же чудище. И больно было Рэнду не за себя, не за свой отвратный вид. За неё! Больно и страшно…

Прибыв на базу, Рэнд сразу направился в коттедж Лауры. Коттедж оказался пустым, но, судя по сытому урчанию утилизатора и не успевшему выветриться запаху кофе, Лаура покинула своё жилье недавно. Рэнд догнал девушку по дороге в аквалабораторию.

— Привет!

Лаура оглянулась и удивлённо взглянула на Рэнда.

— Привет… Честно признаюсь, не ждала.

— У меня незапланированный отпуск на неделю. Вот, решил повидаться. Ты не рада?

— Ну почему? Я всегда рада тебя видеть. Только давай договоримся: мы не будем возвращаться к нашему спору. Я всё решила. И с каждым днем, вместо сомнений, я нахожу всё больше и больше аргументов в пользу этого решения.

— Хорошо, не будем, — соврал Рэнд. — Хотел тебя увидеть. Просто хотел тебя увидеть.

Лаура улыбнулась и погладила его по щеке.

— Хочешь погрузиться со мной сегодня? — спросила она.

Рэнд пожал плечами. Улыбка Лауры ему понравилась, улыбались не только её губы, глаза были добрыми и ласковыми, и тоже улыбались, и всё же, вместо поглаживания по щеке он рассчитывал на поцелуй, хотя бы дружеский.

Лаура поняла пожатие плечами как отказ и, повернувшись, медленно продолжила путь. Рэнд поплёлся рядом.

— Я хочу погрузиться с тобой сегодня, — сказал он.

Его слова выглядели как ненужная Лауре уступка.

Лаура молча кивнула, продолжая медленно идти. Рэнд забежал вперёд и взял ее за плечи.

— Нет, правда, я хочу побывать там, где ты собираешься провести всю оставшуюся жизнь. Мне интересно знать, на что ты променяла это небо, это солнце, этот песок, эти деревья…

Лаура подняла на него глаза, ставшие вдруг чужими.

— Ты снова начинаешь?

— Прости. Это происходит помимо моей воли. Я… — Рэнд запнулся. — Я люблю тебя! И я не хочу тебя терять! Как подумаю, что больше никогда тебя не увижу… — он не замечал, что очень сильно сжимает хрупкие плечи Лауры.

— Пусти, ты делаешь мне больно, — она попыталась высвободиться.

Рэнд разжал пальцы. Лаура обошла его сбоку и, не оглядываясь, быстрым шагом поспешила в аквалабораторию.

«Не то! Не то я делаю, не те слова говорю. Что же мне делать?! — спрашивал себя Рэнд, глядя на удаляющуюся от него фигурку. — Как мне найти правильные слова? Как убедить Лауру остаться?..»

Он снова догнал её и пошёл рядом. Здание аквалаборатории было уже близко, а он всё никак не мог найти подходящих слов. Вдруг Лаура остановилась.

— Ты никогда раньше не говорил мне, что любишь меня, — сказала она, глядя в глаза Рэнду. — Почему?

— Не знаю. Боялся. Дураком был. Не знаю, что ответить… А если бы я раньше сказал, что люблю, ты бы не приняла решение навсегда покинуть сушу?

Лаура долго не отвечала, смотрела вдаль на тёмно-синюю рябь моря, за горизонт, думала. Потом стала говорить, не поворачивая к Рэнду головы:

— Наверное, всё равно поступила бы так… Может быть, потому, что очень сильно люблю море… Сильнее, чем сушу. Сильнее, чем тебя. Не обижайся, Рэнд. Видимо, я не та женщина, которая тебе нужна. Я — одержимая. Я — ненормальная. Я — не от мира сего. Если бы я и осталась, то всё равно не смогла бы сделать тебя счастливым. Ни тебя, ни кого-либо другого… И сама бы была несчастна. Моя душа, — Лаура вскинула голову и как-то странно на него посмотрела. — Моя душа там, — девушка указала на море. — Я не могу тебе объяснить… Мне кажется, что я родилась в океане, а потом почему-то вышла на сушу. Теперь я снова хочу уйти туда, в морские глубины, к своим… Аквариэли — мои соплеменники, я чувствую это… Нет, я знаю, что это так. Наверное, это то, что они не могут нам объяснить, стараются, но не могут.

«Бред! Ну, бред же!.. — в отчаянье думал Рэнд, — какая-то дикая, чудовищная фантазия!..»

— И тебя я не зову с собой, — продолжала Лаура. — Если бы ты даже сказал, что готов уйти вместе со мной навсегда, если бы даже на самом деле готов был пойти на это, я бы сделала все, чтобы этого не произошло. Ты — обычный человек. К тому же… ты не любишь аквариэлей.

— Почему ты так решила? — спросил Рэнд. — Я, кажется, никогда не говорил тебе о своей нелюбви к этим… — он замолчал.

— Головастикам, — продолжила за него Лаура и усмехнулась уголками губ.

Больше они не говорили на эту тему. Но в тот день Рэнд всё же погрузился вместе с Лаурой в морские глубины, и побывал в одном из городов аквариэлей.

Он не мог бы сказать, что эта прогулка доставила ему огромное удовольствие.

Рэнд сидел на белом, похожем на ледяную глыбу, камне, и у его ног разбивались морские волны. Лаура с утра погрузилась в море, и появиться должна была только к обеду. Запаса специальной концентрированной дыхательной смеси хватило бы и до вечера, именно столько — весь световой день — Лаура обычно проводила в морских глубинах. Но она обещала Рэнду остаток сегодняшнего дня, вечер и ночь, провести с ним.

Таких ночей оставалось только шесть…

Уговорить Лауру отказаться от её решения у Рэнда не нашлось убедительных аргументов. Девушка окончательно и бесповоротно решила покинуть сушу и жить в море. Генетические изменения не должны были коснуться её внешнего облика. Она не превратится в чудище, она останется той же Лаурой с тонкой талией, длинными стройными ногами и удивительными синими глазами. Вот только жить на поверхности Риэлы она уже не сможет никогда. Лаура станет существом, так же далёким от человека, как и от аквариэля.

Зачем?!.. Рэнд не мог и не желал этого понимать. Кому нужна такая жертва? Человечеству? Возможно. Ради прогресса, ради извечного стремления человека к познанию. А аквариэлям? Им это нужно?.. Сомнительно. Среди людей добровольцы сменить среду обитания имелись, а вот среди аквариэлей не нашлось ни одного. И это не удивительно, если подольше у них погостить, познакомиться с их бытом и образом жизни и хотя бы попытаться понять этих морских разумных существ. Аквариэли — обособленная самодостаточная цивилизация, не стремящаяся к контактам с другими разумными существами ради получения какой-либо материальной или интеллектуальной выгоды. Сотрудничать? Пожалуйста, если вы просите. А не просите, так и не надо — живите себе на суше, глотайте пыль, подвергайтесь воздействию ультрафиолета и прочей дряни, если это вам нравится. А мы будем жить так, как жили без вас. У нас имеется всё, что нам нужно, а чего нет, без этого мы обойдёмся. Логика железная. Конечно, аквариэли так не рассуждали, это Рэнд в сердцах за них домысливал, но аквариэльское равнодушие удивляло, а порой раздражало даже специалистов…

Мимо Рэнда пробежали трое ихтиологов и скрылись в дайвинг-блоке, расположенном у самого уреза воды. Следом за ними к блоку спешил долговязый и сухой, как щепка, руководитель группы ихтиологов, Март. Под мышками он сжимал продолговатые чёрные предметы. На лице Марта было смятение. Рэнд спрыгнул с камня и двинулся ему наперерез.

— Что случилось? — обеспокоено спросил он, когда они с Мартом встретились.

Март остановился, пристально поглядел на Рэнда и почесал макушку, видимо решая — говорить или не ст о ит.

— Что случилось, Март?! — повторил Рэнд свой вопрос.

— Лаура подала сигнал бедствия, — решился, наконец, Март. — Она не объяснила, что там у неё произошло. Я отправляю на помощь вооруженную группу. Вот… — Март выдвинул вперед чёрные штуковины. — Это парализаторы… Извини, Рэнд, я должен спешить.

— Ты думаешь, что аквариэли… — начал Рэнд.

— Нет, вот этого я не думаю! — перебил его Март и взглянул дико, Рэнду показалось — со злостью.

«Все вы тут — психи» — подумал математик, и сказал решительно:

— Я тоже должен там быть. Надеюсь, у вас найдется для меня лишний гидрокостюм.

Март пожал плечами. Дело твоё, означал этот жест. Рэнд не был в его подчинении, он вообще на базе значился, как гость Лауры, а погружаться в океан не запрещалось никому. Предъяви удостоверение дайвера-любителя, бери гидрокостюм и ныряй, сколько пожелаешь.

Ихтиологи, естественно, оказались более опытными подводными ныряльщиками, чем Рэнд, и поэтому он тут же от них отстал. Погружаться пришлось по пеленгу. Погружение заняло у Рэнда минут пятнадцать, а когда он подплыл к месту, от которого исходил сигнал, то увидел жуткую картину. То, что открылось его взору, любого, даже менее впечатлительного чем Рэнд человека могло легко ввергнуть в шок. На илистом дне, вяло шевеля гигантскими щупальцами, лежало страшное чудовище. Этот морской обитатель наверняка был знаком специалистам-ихтиологам и имел название, но Рэнд, не являясь таковым, названия этого не знал, да и не видел никогда этого монстра. Чудовище имело бледно-лиловую окраску и трудноописуемую форму тела — бугорки, гребни, присоски, пучки длинных не то волос, не то хвостов с зазубринами на концах. Жёлтые глаза, наполовину прикрытые складчатыми веками, были мутными. Наверное, животное находилось под воздействием разрядов парализаторов. Вокруг монстра плавали люди и аквариэли. Аквариэлей было особей семь или восемь, людей — четверо: трое ихтиологов, посланных Мартом и Лаура.

Живая, слава богу! Но невредимая ли…

Рэнд подплыл к Лауре и вопросительно через маску взглянул ей в глаза. Лаура подняла большой палец, показывая, что с ней всё в порядке. Рэнд постучал себя по маске и выразительно пошевелил губами. Лаура улыбнулась и, включив переговорное устройство, сказала:

— Все в порядке, Рэнд.

— Вот это, — Рэнд указал на чудище, — хотело тебя съесть?

— Мне помогли мои друзья.

— Ихтиологи? Слава богу, что они успели!!

— Мне помогли аквариэли, — качнула головой Лаура.

— Аквариэли?.. Они его убили? — поинтересовался Рэнд.

— Нет. Просто обездвижили на время. Аквариэли не убивают живых существ. А с Пургами у аквариэлей что-то наподобие договора о ненападении.

— Эта гадость называется Пургом? Они что, тоже разумны? Как аквариэли?

— Нет, Пурги обычные морские животные. Они не живут в экваториальных водах, их места обитания немного севернее. Этот сюда забрался совершенно случайно…

— И напал на тебя, — закончил за Лауру Рэнд.

— Я была неосторожна. Сама виновата.

По телу Пурга прошла судорога, щупальца стали втягиваться. Он открыл глаза и уставился на окружающих его людей и аквариэлей. Аквариэли подплыли ближе к морскому животному, оттеснив за свои спины ихтиологов, и замерли, наклонив вперед свои круглые лысые головы. Со стороны казалось, будто аквариэли что-то объясняют Пургу. А может, они просили у него прощения за причинённые страдания?.. Пург тоже замер, даже щупальца его перестали сокращаться. Потом резко поднялся со дна и, превратив свое тело в узкую торпеду, стремительно двинулся на север. Видимо инцидент был исчерпан. Люди, в том числе и Рэнд, скрестили над головами руки, прощаясь с аквариэлями, и поплыли в сторону берега. Аквариэли ещё какое-то время оставались на месте, потом и они уплыли по своим делам.

Странно, думал Рэнд, плывя рядом с Лаурой. Внешне безразличные к людской жизни аквариэли, бросились на помощь Лауре, когда она оказалась в беде. Ради неё они рискнули испортить свои отношения с другими представителями подводного мира, пусть неразумными его представителями, но с теми с кем у них существовали своеобразные договоренности о невмешательстве в личные дела друг друга. Они, не раздумывая, решили нарушить эти договоренности. Ради чего? Или ради кого? Ради Лауры, которую признали своей?.. Или ради Человека?..

Нет, оказывается, гуманизм им не чужд. Рэнд вдруг понял, что его отношение к аквариэлям немного изменилось, стало теплее…

Они уже почти всплыли на поверхность моря, когда Лаура тронула его за руку и указала головой куда-то вбок. Рэнд посмотрел в указанном направлении и увидел, как в свете солнца, пронизывающего лучами поверхностные слои воды плывет аквариэль, а на его груди лежит детёныш. Увидеть аквариэля-младенца было практически невозможно.

Аквариэль-мамаша нежно прижимала дитя к груди, и они оба купались в растворенном в воде солнце. Вообще-то, мамашей этого аквариэля можно было назвать чисто условно, так как разделения по половому признаку у разумных амфибий не было. Но как тогда появлялись младенцы?.. Может быть, Лаура сможет ответить на этот вопрос, когда станет одной из них? Вот только захочет ли тогда она рассказывать?..

Рэнд и Лаура замерли, поражённые небывалым зрелищем, а аквариэли, не замечая их, продолжали нежиться на солнышке. Рэнд смотрел на угловатые, полупрозрачные, с перепонками между длинными пальцами руки взрослого аквариэля, и они казались ему мягкими и тёплыми руками человеческой матери, нежно ласкающими своего любимого и родного, плоть от плоти, ребёнка. И глядя на аквариэлей, Рэнд неожиданно понял, что они — люди и аквариэли — мало чем отличаются друг от друга. Они одинаково разумны. Они строят города. Разные по архитектуре и устройству, из разного строительного материала, но они строят эти города, чтобы в них жить. Они — и люди и аквариэли — могут пожертвовать чем-то важным, чтобы прийти на помощь ближнему. Они красивы, каждый по-своему. Они одинаково любят своих детей. Они могут наслаждаться жизнью и наслаждаются ею. Они готовы делиться тем, что имеют и делятся. Аквариэли хотят быть независимыми, а что в этом плохого? Разве люди хотят от кого-нибудь зависеть? Мы пока еще плохо знаем и мало понимаем друг друга. Но пройдёт время, и мы поймём, что быть вместе лучше, чем жить каждый сам по себе.

Только нужно захотеть быть вместе!

Часть IV Из плена замкнутой бесконечности

Глава I. Ошибки, которые нужно исправлять

— Ну и как мы будем их оттуда выкуривать? — Унк ударил булавой в забаррикадированные изнутри ворота, которые ещё совсем недавно назывались Вратами Рая.

— Есть два способа, — ответил Айгур. — Первый самый простой: нужно выставить круглосуточную охрану у обоих выходов — у этого и у чёрного. Судя по всему, продукты, завезённые в Рай до Дня Перемен, уже закончились или на исходе. Иначе они бы не стали предпринимать эти вылазки. Рано или поздно обитатели подземного города вынуждены будут сдаться, они выйдут из своего укрытия с поднятыми руками… Или начнут поедать друг друга…

— Ты считаешь, что они будут человечиной питаться?!

— Люди не стали бы, а они — нелюди… Я удивлён, Унк, почему до сих пор ты не выставил посты?

— Ты же знаешь, что многие жители покинули посёлок и расселились по деревням, — возразил Унк. — И таких оказалось большинство. Кто остался? Я, Тонда, да еще шестеро ребят, способных держать оружие. Не Гульду же мне ставить в караул, в самом-то деле? А посёлок на кого я оставлю?

— Извини, Унк, — покаялся Айгур. — Я не думал, что у тебя так мало людей осталось. Извини…

— Люди-то есть. Но кто? — сетовал староста. — Восемь мужиков, десяток подростков от четырнадцати до шестнадцати лет, два старика, которых Боги не успели спровадить в долину, да женщины… Есть, конечно, и среди баб такие, что любому мужику фору дадут, но не могу я их просить за оружие браться. Не бабское это дело — воевать…

— Я же сказал: извини, не подумал.

— Только вчера в посёлок ремесленников шесть семей ушло, — горестно вздохнул Унк. — Среди них крепкие ребята были. Антас, кукла бывшая, не успели его Боги прикончить. И ученик Антаса, Брега, считай член семьи. Я Брегу упрашивал остаться, да Антас упёрся. Хочу, мол, из него хорошего оружейника сделать. Я ему: «Зачем нам теперь оружие? С кем биться собрался?» А он мне: «Авось найдётся с кем»… Как в воду глядел… Нет, я не осуждаю тех, кто ушёл. Все они отцы, им своих детей кормить нужно.

— Я так думаю… — начал Айгур, но закончить фразу ему не удалось — сверху, со свистом рассекая воздух, полетело и воткнулось в землю между ним и Унком длинное копье. Мужчины вскинули щиты, которые беспечно опустили во время разговора, и, прикрывая головы, отбежали подальше от ворот. Копьё Унк всё же из земли вытащил, прихватил с собой.

— Оружием разбрасываются, уроды, — сказал он. — Чего-чего, а воевать им есть чем.

Айгур кивнул и мысленно, в который раз, укорил себя за беспечность, которую он позволил себе после Дня Перемен…

Тогда всё казалось простым и понятным. Боги низвергнуты, их власть над людьми закончилась. Каждый получил то, чего заслуживал. Небо было безоблачным и чистым, такими же были мысли Айгура. Весеннее солнце горело ярко, такой же огонь он видел в глазах многих своих соплеменников.

Конечно, не сразу и не все люди с радостью приняли известие о том, что им придётся жить без Богов. Многих пришлось убеждать, что жить без Богов совсем не страшно. Айгур устал повторять одни и те же слова, отвечая на многочисленные вопросы односельчан.

— Как мы жить-то теперь будем? Боязно…

— Да как жили, так и будете, — спокойно отвечал Айгур на крики, раздающиеся в толпе. — Будете, как прежде, сеять и жать пшеницу. Мельник будет молоть муку, а вы будете печь из неё лепешки. Скотники будут разводить скот, охотники добывать дичь, а рыбаки ловить рыбу. Вы будете обмениваться своей продукцией, как это делали раньше, и при этом не надо будет отдавать часть её на божью долю. Вы станете ещё богаче, люди!

— Ты говоришь: сеять, — выступил вперёд кто-то из крестьян. — А если неурожай?

— А если мор упадёт на скотину? — подал голос человек, по-видимому, скотник.

— Ага! Правильно Чур с Тоном говорят! — поддержали этих двоих остальные, загалдели наперебой: — Боги добро творили, нашу жизнь облегчали. Всё делали! Чтобы рыба в Йяке была, чтобы в лесах всякая живность водилась. Коли дождик нужен был, так он шёл. Коли тепло надобно было, так и было оно! Пшеница да ячмень росли — любо-дорого. А теперь что же?..

— Как росла пшеница, так и будет впредь расти, — начинал терять терпение Айгур. — При условии, конечно, что вы её посеете. Не митинговать надо сейчас, а привычным делом заниматься. Время пришло! Вот соберём урожай, тогда и намитингуемся вволю… А что касается участия Богов в нашей счастливой жизни, так не было его никогда. Боги в Раю жили и на нас, людей, свысока поглядывали. Да и не смотрели они на нас даже. Зрелище не самое приятное — урод на уроде. А погода… Климатические условия в нашей долине благоприятные, — вспомнил Айгур объяснения старого Гудзора. Не Боги дождь вызывали, не Боги столько тёплых дней давали, сколько для выращивания фруктов, овощей и злаков требуется. Это всё природа нам давала. И давать впредь будет.

— А рожать-то мы как станем? — выкрикнула симпатичная смуглянка с намечающимся животиком. — Кто у нас роды принимать будет. Сами мы про это ничего не знаем.

— Найдутся среди вас женщины, которые младенцев принимать будут, — широко улыбнулся Айгур. — Не такое уж это хитрое дело. Я же помог одной из вас родить сына. А я кузнец, а не акушер.

— Так может, ты у нас в деревне акушером и станешь? — захихикали девицы и молодые женщины.

— Я?! — растерялся Айгур.

— Сам говоришь — дело нехитрое. А что?.. Был кузнецом, станешь акушером.

— Я могу попробовать… — раздался в толпе тихий женский голос. Айгур поискал глазами ту, что добровольно вызвалась стать акушеркой, и встретился взглядом с Кайей. Толпа заволновалась — женщины стали потихоньку перемещаться поближе к ней чтобы поговорить о своих секретах.

— Уф-ф-ф, — облегченно выдохнул Айгур, утерев рукавом со лба испарину, выступившую от неожиданного предложения сменить профессию, и подумал: — «Слава богу, вроде решился вопрос».

— А со мной чего теперь? — смущаясь, вышел из толпы староста Кутень Ялли.

— А с вами-то что… — опять растерялся Айгур.

— Ну, то есть… меня наместник Богов, Яан Туки, старостой назначил после того, как прежний наш староста Кир Горри в Йяке утонул. Яан у меня моего согласия не спрашивал, просто назначил и приказал служить Богам верой и правдой. А теперь Богов нет. Кому служить-то?..

— Людям, — нашёлся Альбор. Он стоял рядом с Айгуром и готов был в любую минуту прийти будущему зятю на помощь. Многое испытавший в своей жизни, а потому — мудрый и рассудительный, он умел говорить убедительно. — За работами следить надо, за правильностью обменов продуктами и добычей, за порядком, в конце концов. Делай то, чем и занимался при Богах. От сбора божьей доли разве что освобождаешься, а так…

— Нет, — помотал головой Кутень. — Новые времена настали, новые люди должны деревнями править. А я лучше пахать стану. Всегда меня к земле тянуло…

— Да где взять новых людей-то! — рассердился Айгур. — Все мы здесь — кто был, тот и остался!

— А может, ты теперь старостой станешь?.. А что? Кому, как ни тебе им быть! Ты Чудо Богов потушил, ты Богов в карликов обратил! Ты один знаешь, как нам жить дальше…

— Правильно! — все дружно поддержали Кутеня. — Айгура в старосты!

Айгур бросил растерянный взгляд на Альбора. Тот незаметно подмигнул и тихо сказал:

— А ты чего ждал?.. Сделал один шаг, так будь готов сделать следующий. Иначе, незачем было всё затевать. Ты на битву с Богами пошёл, у людей их согласия не спросив. Но ты победил. А теперь народ, простив тебе твоё своеволие, тебя же старшим над собой поставить желает! Гордись, сынок, доверием людей. А непривычной работы не бойся. Любая работа, если к ней с ответственностью и любовью относиться, легко привычной станет. Да и я тебе помогу, — и, повернувшись, старик обратился к людям: — Кто желает, чтобы Айгур старостой в нашей деревне стал?

Желали все. Шумно выражали люди своё согласие.

Айгур поднял руку, призывая к тишине.

— Я готов, — сказал он, — быть временно исполняющим обязанности старосты. Но только до осени. Соберём урожай, снова здесь сойдёмся. Посмотрим: справился ли… И тогда решим окончательно.

На том и порешили. С тем и разошлись.

Вскоре в деревню потянулись люди из других деревень. И у них были такие же и другие вопросы. Но теперь на них в основном отвечал помощник старосты Альбор Регги, так как Айгур, отказавшийся от положенной доли старосты, большую часть дня проводил в поле. Но и ему часто приходилось вмешиваться в споры жителей деревни, давать советы. В общем, дел хватало… К счастью, ходоков из других деревень постепенно становилось меньше. Разговоры разговорами, вопросы вопросами, а пахать и сеять надо — время пришло. Земля ждала своего хозяина — крестьянина.

Лиэна помогала Айгуру в поле, но основными её обязанностями остались: огород, уход за домашней скотиной и приготовление пищи. Иногда выдавались у Айгура с Лиэной свободные вечера, и тогда они гуляли по берегу Йяки, обнявшись или взявшись за руки, разговаривали обо всём и ни о чём, мечтали, планировали свою свадьбу, сыграть которую решили этой осенью. Всегда в долине свадьбы играли после окончания сельскохозяйственных работ.

Неожиданно, примерно через две недели со Дня Перемен (так люди окрестили день, когда был отключен СТАЛК), в деревню прискакал верхом на гнедой кобыле рыжий паренёк, назвавшийся Солом. Он потребовал отвести его к самому главному. Сперва его отвели к Альбору, но тут выяснилось, что Солу нужен Айгур и ни кто другой. Сбегали за Айгуром в поле.

Сын конюха поведал Айгуру, что в поселке бывших слуг божьих неладно. Пять дней назад Боги, превратившиеся в ужасных страшилищ, вышли из Врат Рая и ворвались в посёлок. Их было десять или двенадцать, и все они были вооружены мечами и топорами. Люди испугались, а Боги взяли то, за чем пришли — еду и вино — и спокойно вернулись в Рай. Это была та самая еда, которую собрали и отправили в посёлок односельчане Айгура по его просьбе.

— И никто не воспрепятствовал этому? — удивился Айгур.

— В посёлке оставались только женщины и дети, — ответил Сол. — Унк и другие мужчины ушли в лес, на охоту. Боги вели себя как хозяева, они никуда не торопились. Видать, всё время сверху за нами наблюдали и знали, что мужики ушли в лес и вернутся не скоро. А двое из них зашли в землянку к Гульде и о чём-то с ней долго разговаривали…

Айгур нахмурился, осознав, что фактически бросил бывших слуг Божьих на произвол судьбы. Ведь он уже не был простым кузнецом, он стал героем, освободителем людей от тирании Богов, а значит, должен был заботиться о них, думать за них, думать за всех…

— А сегодня поутру был бой, — продолжал Сол. — Унк решил, что Боги обязательно придут снова, и устроил засаду. Когда Боги явились, наши мужики наподдавали им так, что те убежали без оглядки в лес.

— В лес? — насторожился Айгур. — Ты не ошибся, Сол?

— А куда им было бежать? Унк с мужиками отрезали им путь к Раю, вот они в лесу и скрылись.

— Ваши мужчины их преследовали?

— Поначалу вслед за ними побежали, но потом назад вернулись. У страшилищ была штуковина, бьющая огненными стрелами. Когда наши мужики их уже настигать стали, те из неё как пальнут! Жуть!..

— Странно, — покачал головой Айгур. — Иметь квантер и не попытаться прорваться к Раю…

— После всего случившегося Унк решил кого-то послать к тебе с известием о том, что у нас там происходит и попросить помощи. Я вызвался быть гонцом, — добавил Сол с гордостью. — Никто не умеет скакать на коне лучше, чем я. Даже отец.

— Ты молодец, Сол, — похвалил его Айгур.

Нужно было что-то предпринимать, причём очень быстро. Был уже вечер, и крестьяне возвращались с полей. Айгур попросил собраться всех на площади. Односельчане выслушали Айгура внимательно, но отнеслись к его просьбе без особого энтузиазма, проще говоря, ответили отказом.

— Ты просил помочь продуктами, — говорили одни, — мы помогли.

— Посевная идёт! День год кормит, — вторили им другие.

— Мы крестьяне, а не воины… — ворчливо возмущались третьи.

— Никто их не держит у Врат Рая. Пусть уходят!

— Пусть к нам идут! Земли на всех хватит. Дома сами себе построят, а пока в землянках поживут, в шалашах. Ничего, тепло сейчас. Или пускай в свои родные деревни возвращаются…

Айгур растерялся. Он не ожидал от крестьян таких слов, думал, что бездушие и непонимание остались в прошлом. Сразу вспомнилось их чёрствое и жестокое отношение к нему самому в те времена, когда все они были уродами и молились Богам, а он был изгоем… Но ведь крестьян можно понять: надо пахать сеять, сажать. Надо вести хозяйство — ухаживать за скотом, курами. Кому охота бросить родное подворье и идти куда-то, рисковать жизнью?..

В разговор вступил мудрый Альбор.

— Хорошо, — сказал он. — Бывшие слуги божьи покинут свой посёлок, и он опустеет. Вы думаете, что после этого останетесь в безопасности?..

— Рай далеко! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Не так далеко, как хотелось бы, — возразил Альбор. — Всего-то за полдня на коне доскакать можно… Хорошо, допустим, коней слуги божьи с собой уведут. Так Боги пешком сюда припожалуют. Они ведь не умеют добывать пропитание, они привыкли брать продукты, которые мы им поставляли. Не встретив у Врат Рая сопротивления, они пойдут дальше и придут к нам. У них есть оружие, и они умеют им пользоваться. И это не только мечи и пики. Вы видели огнемёт, который Айгур привёз с собой из своего путешествия. Вы видели, какие разрушения он может сделать. Кто знает, сколько такого оружия находится в руках бывших Богов? Или вы думаете, что они не станут нападать на вас? Все мы были уродами и подчинялись красавцам. А теперь вы, став красавцами, хотите попасть под власть уродов?..

Люди молчали. Айгур слушал слова Альбора, смотрел на молчавших односельчан, отмечая их упорное нежелание выходить на бой с Богами, и мысленно ругал себя:

«Дурак! Какой же я дурак! Не додумался до таких простых вещей!.. Нет, какое бы решение не приняли мои односельчане, я должен быть у Врат Рая. Я должен довести до конца начатое дело. Даже ценой собственной жизни…»

— А каков второй способ? — спросил Унк у Айгура, когда они отошли на безопасное расстояние.

— Выбить их изнутри, — ответил Айгур. — Оба входа в Рай забаррикадированы, но есть третий, тот, которым воспользовались мы с Гудзором — через вентиляционную шахту. Правда, я не совсем уверен, что смогу самостоятельно вспомнить дорогу… Там много всяких закоулков, тьма поворотов и развилок, можно легко заблудиться…

— И всё же мне по душе штурм, — высказал Унк своё мнение. — Чем сидеть и ждать, лучше действовать. Брать на измор — это как-то…

— Что рассуждать? — сказал Айгур. — Как для первого, так и для второго варианта у нас нет ни людей, ни оружия. К тому же меня очень беспокоят наши тылы. Ведь в лес удалилась группа, вооружённая квантерами.

— Чем-чем? Ты имеешь в виду…

Айгур вытащил из-за пояса два излучателя — один, некогда принадлежащий Гудзору, второй, взятый им у поверженного Лея. Протянул один квантер Унку. Тот с робостью принял его.

— Да, — кивнул Унк, — именно такая штуковина была в руках одного из них. Похож на арбалет, и стреляет так же беззвучно… Только огненными стрелами. Хорошо, этот урод не попал ни в кого из нас, но страху нагнал!..

— Это квантер — оружие Богов. Ты обратил внимание на рану в груди Гудзора?

— Обратил. Хотел у тебя спросить, чем это его так прошило, но постеснялся. Ты был так удручён его смертью…

— Гудзор был настоящим человеком… Его убили из этой самой штуки лучом, который вылетает из её дула, если нажать спусковой крючок. Я дарю тебе этот квантер. Обращаться с ним проще, чем с арбалетом. И заряжать не нужно. Вот только не знаю, сколько там осталось зарядов… Как ты считаешь: почему отряд Богов ушёл в лес? Они же легко могли всех вас перебить и беспрепятственно вернуться в Рай.

— Странная была вылазка, — согласился Унк и принялся рассказывать: — Вышли они из Рая под утро, темно ещё было. Я засаду у поворота на посёлок выставил, а они подошли к развилке, но в посёлок идти не спешили. Стояли и разговаривали меж собой, спорили. Кто на лес руками показывал, кто на большую дорогу… Ну, я ждать не стал, когда они спор закончат, и команду атаковать мужикам дал. Выскочили мы, значит, из укрытия с поднятыми мечами и полукольцом на уродов пошли! От Рая я их сразу отсёк, чтобы, значит, не одна сволочь…

— Они бой приняли?

— Да нет… Сразу в лес побежали. Я поначалу думал — испугались. Но потом понял — другая у них цель была. Хотели, видать, тебя найти и отомстить. Я разговаривал с Гульдой. Она призналась, что Боги, те, что в первый раз в посёлок приходили, расспрашивали её о тебе. Как зовут, откуда родом… Узнали, что тебя нет в нашем посёлке, что ты вернулся в свою деревню. Вот только в какую, Гульда им не сказала, потому что не знала.

— Нет, — покачал головой Айгур, — думаю, дело здесь не в мести. Они хотят найти меня, чтобы забрать одну вещь…

Неожиданно на дороге, ведущей к Вратам, показались четверо неизвестных — седой как лунь старик, две женщины и мальчишка, на вид лет десяти. Они вышли на дорогу, ведущую к Вратам Рая с тропы к посёлку ткачей.

Глава II. Схватка

— Кто вы и с чем пришли, люди? — спросил Унк пришедших, внимательно их разглядывая; на старике, на обеих женщинах и на мальце были длинные в пол выбеленные холщёвые одеяния с вышитыми узорами на подолах и на рукавах. — Судя по одежде и по тому, откуда пришли, вы ткачи…

— Совершенно верно, — подтвердил догадку Унка старик, — мы пришли из посёлка ткачей, чтобы сообщить о нашей беде.

— Что с вами случилось? — спросил Айгур, уже предполагая, что поведает им сейчас седовласый ткач.

— Нет больше нашего посёлка, — всхлипнув, начал старик. — Все ткачи мертвы, в живых только мы четверо и остались… Сегодня утром нагрянули к нам страшные Боги в алых одеждах. Десять свирепых воинов в алых одеждах и в латах. Все с мечами да с кистенями. А у предводителя ихнего — огнедышащий арбалет. Многих, походя, порубили, дома наши пожгли, а людей, в живых оставшихся, на площадь согнали и допрос учинили. Где, мол, мятежник по имени Айгур проживает? В какой деревне скрывается?..

Мальчик подергал старика за подол рубахи и, когда тот наклонился к нему, что-то тихо сказал.

— А… ты, стало быть, и есть тот самый Айгур? — выпрямился старик.

— Да, я Айгур-мятежник… — Айгур внимательно посмотрел на жмущегося к бедру старика мальчонку и вспомнил, что видел его не так давно среди ходоков. — Про мою деревню вы, конечно, сказали…

— А как не скажешь, — потупил взгляд старый ткач, — когда такая жестокость… А как сказали, так и принялись эти ироды всех мечами рубить без пощады. Кто попытался в леса убежать, тех предводитель Богов из огнедышащего арбалета поубивал…

— Как же вам-то уцелеть удалось? — участливо спросил Унк.

— Кое-кому до леса все ж добежать удалось. Мальва да Ульсана спаслись, — Старик указал на женщин. — Да Коста, внучок мой, проворен оказался. А меня телами сограждан моих завалило. Я лежал, не шевелился, вот и приняли меня за мёртвого Боги. Потом ушли… Ты прости нас, Айгур, — старик горестно склонил голову, — что указали мои односельчане иродам родную деревню твою…

— Это вы меня простите, что невольно навлёк беду на ваш поселок!.. А я себя никогда за это не прощу, — добавил Айгур еле слышно и повернулся к Унку: — Я не могу более здесь оставаться, мне к своим надо спешить. Иначе…

— Я понимаю, но одного тебя не пущу, с тобой пойду И еще, думаю, трех мужиков с собой взять надо.

— А как же… — Айгур кивнул на Врата Рая.

— Тонду за себя оставлю. Ничего, Тонда — мужик сильный и не глупый, справится. Орудие это… квантер, ему отдам, у тебя же ещё один есть. Ещё трое наших с Тондой будут. Среди старших подростков, опять же, добровольцы сыщутся, давно в бой рвутся. Да и бабы у нас в посёлке бойкие, я тебе уже говорил… Сола к ремесленникам отправлю — расскажет, что да как. Авось на подмогу пошлют кого. Ты, Айгур, правильно сказал: прежде чем Рай штурмовать, о тылах позаботиться надобно…

— Боги идут! — кричали мальчишки.

— Какие Боги?.. Боги в Раю…

— Где?!

— Может, это наш староста возвращается?..

Люди, вышедшие из дворов, насторожено глядели на дорогу, по которой, бряцая оружием и латами, в деревню входил отряд из десяти пеших Богов.

— Неужели…

— Говорили же нам Айгур с Альбором…

— Что-то сейчас будет?..

Люди поспешно уходили с улицы и прятались в домах. Потом одумались и огородами стали убегать в сторону леса. Убегали молодые, старики оставались…

Шедший впереди Бог, углядев за кустом сирени спрятавшегося пацана, выволок дрожащего ребёнка из его укрытия, поднял за ворот и о чём-то спросил. Тот указал на дом Альбора Рэгги. Отшвырнув мальчика как котёнка, Бог-предводитель приказал отряду двигаться в указанном направлении.

Лиэна с дедом, наблюдая за происходящим, тоже решили было убегать, но Альбор вдруг остановился.

— Ты беги, родная! Возьми Гая и убегайте.

— Куда, деда?! Зачем?!

— В лес беги! Спасайся!!

— Они не пришли бы, если б Айгур был жив. Мой любимый не допустил бы этого… Они убили его!.. Мне теперь всё равно. Я останусь.

— Глупая… Айгур жив.

— Почему ты так думаешь?

— Они пришли за ним, разве не понимаешь?.. А разве сердце не подсказывает тебе, что твой суженый жив? Беги, внучка! Я задержу их! — Альбор бросился к дровнику за топором.

— Не надо, деда! Я всё равно не оставлю тебя. Не нужно браться за оружие. Боги просто зарубят тебя своими мечами. Ты один, а их вон сколько!

— Вот упрямая!.. А… — Альбор в сердцах махнул рукой. — Всё равно уже поздно, они совсем рядом… Ну, что ж, будем надеяться на чудо… Запри Гая в сарае и посади на цепь. Да покрепче цепь к столбу примотай. Не ровен час, сорвётся — и нам не поможет и сам погибнет зазря…

Не доскакав трёх сотен метров до деревни, пятеро конников спешились. Привязав коней к деревьям, Айгур с товарищами прилегли за пригорок и стали наблюдать из укрытия за происходящим в селении.

Айгура настораживали тишина и безлюдье, царящее на улице и во дворах. И на полях не было видно ни единого человека, ни одного буйвола. «Неужели опоздали?!..» — билась в голове парня страшная мысль, не оставляющая его с момента встречи с ткачами, чудом уцелевшими в кровавой разборке Богов. Он неотрывно смотрел в сторону дома Альбора Рэгги, но ни Лиэны ни старика во дворе не замечал. Даже Гая не было на его любимом месте у сеновала.

Вдруг из двери дома вышел человек в красном плаще, латы сверкнули на солнце.

— Всё-таки опоздали! — стиснув зубы, сказал Айгур. — Воины в деревне.

— Будем атаковать? — повернул к нему голову Унк; он тоже заметил алый плащ Бога. — А что?.. Ворвёмся на конях в деревню. Их десять, нас пятеро — нормальный расклад! На одного человека по два урода…

Бывший кузнец внимательно посмотрел в глаза бывшей куклы:

— Они нас ждут, и встретят огнём квантера. Мы и до дома, где они устроили засаду, доскакать не успеем… А если Лиэна с Альбором ещё живы, их убьют первыми. Я не могу рисковать ни вами, ни своими близкими.

— И что ты предлагаешь?..

Айгур ответить не успел, сзади послышался звонкий цокот копыт. Отважные бойцы малочисленного отряда тут же схватились за оружие, но вскоре опустили мечи и арбалеты, разглядев в подъезжающих — бывших слуг божьих.

— Да это, никак, Антас с Брегой! — обрадовался Унк. — А вот третьего не знаю…

— Это Лагрэн, — подъехав и спрыгнув с коня, Антас представил третьего конника Унку и остальным. — Он живёт в поселке ремесленников. Отличный охотник, из арбалета может голубя налету сбить… В посёлке ткачей у Лагрэна невеста жила, так что у него к Богам свои счеты… Нам лопоухий Сол обо всём рассказал, вот мы и решили… Троих я у Врат Рая оставил, Тонде, стало быть, в подмогу, а мы втроём за вами поскакали… Ну, что, где эти ублюдки?! Мне просто не терпится надрать им задницы!

— Ну вот, — повернулся Унк к Айгуру, — теперь нас уже восемь крепких мужиков. И среди нас два закалённых в поединках воина и Брега — тоже не новичок в ратном деле. Да плюс стрелок-охотник. У тебя квантер за поясом, да и все мы не дубинами вооружены. Неужто не справимся со злодеями?!..

— У меня есть план, — подумав, сказал Айгур.

Староста шёл по родной деревне открыто, не таясь и не прячась — прямо по середине главной улицы. Парень бросал взгляды в окна домов, мимо которых проходил. Из окон в связи с наступлением жарких дней были вытащены рамы, затянутые плёнкой рыбьих пузырей. Прятавшиеся в домах люди, встретившись с ним взглядом, опускали глаза, но Айгур улыбался и приветливо кивал односельчанам.

«Вам стыдно? — мысленно обращался он к ним. — Не стыдитесь, люди… Я не сержусь на вас. Вы не солдаты. У вас и оружия-то нет никакого. Разве смогли бы вы, похватав топоры да вилы, противостоять вооружённым до зубов Воинам, натренированным в поединках с живыми куклами… Вы сделали самое главное — сохранили себе жизни!..»

Вот и калитка в заборе, ставшего родным двора… Гай, запертый в сарае, почуяв приближение Айгура, протяжно взвыл.

«Гай жив! — улыбнулся Айгур. — Наверняка Лиэна заперла пса, чтобы он не бросился на непрошеных гостей и не погиб от вражьего меча или разряда квантера. А это значит… Да ничего это не значит!..»

Он решительно толкнул калитку и вошёл во двор. Двор был пуст, если не считать кур занятых своим обычным делом — бестолково сновать туда-сюда и копаться в песке. Гай выл не умолкая. Айгур медленно направился к дому. Остановившись посреди двора, громко крикнул:

— Эй!.. Я один и не вооружён. Девушка и старик живы?..

Уловив движение за спиной, он остался стоять, как стоял, решив не оказывать бессмысленного сопротивления. Его схватили за руки двое рослых Воинов, по-видимому, прятавшихся до этого момента в дровнике. На крыльце появился низкорослый, но крепкий на вид Бог-Воин в латах. Лицо его было уродливо: плоский нос с вывернутыми наружу ноздрями; лоб настолько узкий, что, казалось, волосы начинают расти прямо от широких бровей; рот, похожий на свежий шрам: узкие щелки колючих глаз. В руке уродец сжимал квантер. Скорее всего, это и был старший отряда.

— Твоя девка и её дед живы. Пока… — хохотнул он.

— Отпустите их! Ведь вам нужен я. — У Айгура отлегло от сердца, и тут же в его душе появилась уверенность в том, что задуманный им план исполнится.

— Ты прав, но не совсем. Ты, конечно, нам нужен, но нам важнее получить то, что ты украл в Раю.

— Зелёный кристалл?

— Совершенно верно! Ты отдашь его нам, а мы не тронем заложников. Но вот по поводу твоей жизни… Единственное, что могу твёрдо пообещать: сразу мы с тобой не разделаемся. Тебе ещё посчастливится прогуляться до Рая. Кое-кто просто мечтает с тобой пообщаться. Ха-ха-ха!.. Обыщите его! — приказал старший Бог подручным.