/ / Language: Русский / Genre:humor_anecdote, humor_verse, humor_prose

Одесский юмор. XXI век

Валерий Хаит

Неисчезающая художественная аура произведений Бабеля, Ильфа и Петрова, Катаева, Олеши, продолжающееся блистательное творчество Михаила Жванецкого, выходящий с 1997 года ежемесячно одесский журнал «Фонтан» благоприятствовали появлению в Одессе новых авторов, многие из которых продолжили лучшие традиции одесского литературного юмора и в XXI веке.

Словом, пока жива Одесса, жив и ее юмор!

Прочтя книгу, вы в этом легко убедитесь…


Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Валерий Хаит. Одесский юмор. XXI век Эксмо Москва 2015 978-5-699-78713-5

Валерий Хаит

Одесский юмор. XXI век

Художественное оформление Евгения Савченко

В оформлении суперобложки и переплета использовано изображение работы скульптора Михаила Ревы «12-ый стул», г. Одесса

© В. Хаит. Составление, предисловие, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Тирания вкуса. Вместо предисловия

Когда московское издательство ЭКСМО задумало многотомную «Антологию сатиры и юмора России 20-го века», то в нее, естественно, был включен и том «Одесский юмор». Так случилось, что составителем его оказался ваш покорный слуга. В предисловии к тому я писал: «Отношение к юмору, восприятие его у каждого свое. Тем более если этот юмор «одесский». Одним (как правило, не одесситам) больше нравится его, так сказать, экзотическая часть, то есть жаргон, неправильности речи, утрирование интонации, другим же – афористичность, естественность и соответствие нормам русской грамматики. Я отношу себя к последним. Словом, мое отношение к юмору, в особенности же к одесскому, крайне субъективно. Что, конечно, чревато. Поскольку я понимаю: отбирая нравящиеся тебе тексты, ты как бы навязываешь читателю свой вкус. Так вот, хочу заранее попросить прощения у читателей – как раз это я и собираюсь делать!»

В работе над томом «Одесский юмор. Век 21-й» я придерживался того же принципа. То есть включил в него то, что нравится мне лично. Думаю, кстати, что такой подход оправдывают и мои более чем сорокапятилетние занятия этим сомнительным делом. Ну, я имею в виду юмор. Пора уже вроде бы себе доверять…

И еще. Когда я работал над первым томом, охватывающим прошлое столетие, то обратил внимание, что вся юмористическая традиция в одесской литературе зародилась именно в начале 20-го века.

Начало 21-го века тоже ознаменовалось для Одессы всплеском юмора. Это было связано прежде всего с инерцией перестроечных настроений, чувством свободы и отсутствием цензуры, которые вызвали к жизни целую плеяду новых одесских авторов, пишущих в этом жанре. Тем более что век 20-й, несмотря на всякие сложности и катаклизмы, ему сопутствующие, не только создал, но и укрепил легенду Одессы как столицы юмора.

Неисчезающая художественная аура произведений Бабеля, Ильфа и Петрова, Катаева, Олеши, продолжающееся блистательное творчество Михаила Жванецкого, ставшие уже многолетней традицией одесские Юморины благоприятствовали рождению новых юмористических произведений разных жанров, многие из которых отвечают, на мой взгляд, самым высоким литературным требованиям.

Единственное, в чем начало 21-го века отличается от первых лет века 20-го, – это то, что количество появившихся юмористических изданий в Одессе на этот раз было весьма скромным. Не слишком много на страницах всякого рода периодических изданий появилось и так называемых уголков юмора. Единственный юмористический жанр, который в 21-м веке «украшает» практически все последние страницы многих газет и журналов, – это анекдот. Причем, как правило, не очень высокого пошиба.

Причины этой издательской и читательской невзыскательности разные, для нас часто непостижимые. Безусловно, они связаны с какими-то загадочными сдвигами в сознании людей, живущих на постсоветском пространстве, но осмысление этого не входит в задачу данного предисловия.

Я же, льстящий себя надеждой, что высокий литературный уровень одесского юмора удается все-таки не только сохранить, но и приумножить, имею в виду практически только одно издание – все тот же, выходящий в Одессе уже более пятнадцати лет юмористический журнал «Фонтан», главным редактором которого я имею честь быть до сих пор. Именно он, «Фонтан», как мне представляется, и собрал на своих страницах лучших из нынешних одесских (и не только!) юмористических авторов, а также многих из тех литераторов, кто, несмотря на занятия «серьезной» литературой, с охотой уделяет внимание и «веселому» жанру.

За годы существования журнала были написаны и увидели свет сотни новых рассказав и стихов, пародий и миниатюр, острот и афоризмов, карикатур и шаржей. Нет никаких сомнений в том, что, если бы не «Фонтан», 90 % из написанного, опубликованного в журнале и вышедшего потом отдельными книгами просто бы не существовало.

По счастливому стечению обстоятельств первый номер одесского юмористического журнала «Фонтан» вышел в день столетия Ильи Арнольдовича Ильфа – 15 октября 1997 года.

А напутствовал его еще один одесский классик – Михаил Михайлович Жванецкий. Вот его слова:

Низкое качество жизни вызывает высокое качество юмора.

У журнала «Фонтан» есть все шансы.

Я сам не хохотал уже сто лет.

Так хочется посмеяться.

Так надоело читать анекдоты.

И в Одессе охота видеть человека, а не тещу, торговку и делового остряка, сидящего на акценте.

Из акцента мы выжали все.

Сэкономим Одессу.

Здесь все гораздо глубже – и хуже, и лучше, чем в наших шутках.

Будем беречь Одессу.

Крохи остались.

Для семян.

Всегда неподалеку Ваш Жванецкий.

1 октября 1997 года

Удалось ли нам оправдать эти ожидания, судить, конечно, читателям. Что же касается Михал Михалыча, то к нашему 15-летнему юбилею он написал такие слова:

Ребята, фонтанируйте дальше.

Вы проехали Малый, Средний…

Теперь это – Большой Фонтан.

Не в силах конкурировать, я отошел.

Освобождаю проход.

Шутите мало, медленно и редко.

Это запоминается.

Медленная острота легче нащупывает мысль.

Кому я советую?

Зачем перебиваю сам себя?!

Мы все – профессионалы.

Кто выжил – живет!

Ваш, ваш и твой М. Жванецкий.

1 октября 2012 года

К слову, давно ставший классиком, блистательный автор и исполнитель собственных произведений Михал Михалыч Жванецкий в последние годы стал выпускать том за томом полное собрание своих сочинений. И, что интересно, пятый том этого прекрасного издания полностью состоит из текстов, написанных уже в 21-м веке. (К тому же, как я слышал, уже готовится к выходу и шестой.)

Но продолжу…

Я уже писал, что принцип, которому я следовал при отборе произведений для тома «Одесский юмор. Век 20-й», сохраняется и в этом томе. Но, в отличие от прежнего собрания, абсолютно все авторы, чьи тексты здесь представлены, – одесситы. Либо сегодняшние, либо по рождению, либо одесситы, уехавшие на постоянное жительство в другие страны.

Ну и самое последнее. Эпиграфом к вступительной статье к тому «Одесский юмор. Век 20-й» взяты слова из статьи Исаака Бабеля о Леониде Утесове: «Мы предчувствуем высоты, которых он может достигнуть: тирания вкуса должна царить на них». Надеюсь, что собранный мной том «Одесский юмор. Век 21-й» тоже соответствует этим высоким требованиям. Хотя бы по части вкуса.

На том стоим!

Валерий Хаит

Георгий Голубенко

Пожар на Слободке

Моим самым ярким детским впечатлением от Одессы был пожар. В центре Слободки. Так сказать, в самом престижном ее районе. Рядом с психбольницей. Горел дровяной сарай.

Я тут недавно видел другой пожар, примерно в том же районе. Горела какая-то контора. Или, как теперь говорят, офис. Какой разительный контраст в пользу первого возгорания! Во втором случае мы имели вялое малоинтересное зрелище: никто ничего не тушил. Хозяин офиса – бизнесмен, сидя в автомобиле, обзванивал по мобильному телефону своих друзей-бизнесменов. Те приезжали и, быстро договорившись о цене, сдавали хозяину под расписку кипы бумаг. Его помощник, как в паровозную топку, забрасывал эти бумаги в окна горящего офиса, и смысл происходящего был внятен даже такому далекому от большого бизнеса человеку, как я. Вот придут к этим бизнесменам налоговые инспекторы:

– А ну предъявите ваши финансовые документы!

– Сгорели во время пожара.

– А у вас что, был пожар?

– У нас, слава богу, нет, а вот у бизнесмена такого-то, к сожалению, был. А мы ему как раз в этот день документы свои на хранение сдали…

– А чем докажете?

– Что? То, что сдали? Пожалуйста, вот расписка. А то, что у него как раз в этот момент был пожар, так иначе оно и быть не могло. Это же у него такой бизнес…

Нет, в детстве, неподалеку от психбольницы, все было значительно интереснее!..

Посмотреть, как горит дровяной сарай, собралось пол-Слободки. Вокруг царило приподнятое настроение. Хозяева, понимая, что одним сараем дело не ограничится, выносили из рядом стоящего ветхого дома нехитрый скарб, но тут, оглашая округу воем сирены, кваканьем клаксона и звоном медного колокола, к дому подъехал пожарный автомобиль – грузовик ярко-красного цвета с лестницей на кабине и тремя пожарными в кузове.

– Внимание, товарищи бойцы! – закричал их командир, вылезая из кабины с секундомером в руках. – Вижу пожар второй степени. На боевой рубеж выходи!

Пожарные спрыгнули на землю.

– Стоп, стоп, стоп!.. – закричал главный пожарный. – Это все никуда не годится! Ну что, Причитайло, где твои восемнадцать секунд по нормативу? А кто мне на учениях говорил: «Вот будет пожар, тогда и увидите»? Ну вот, пожалуйста, пожар я вижу и вижу, что у тебя опять двадцать три! Ну что же, давайте все в кузов, выпрыгиваем еще один раз!

– А может, тушить начнете, товарищи пожарники? – робко спросил кто-то из погорельцев. – Вон уже и на дом перекинулось…

– У вас один дом на уме, – строго ответил главный пожарник, – а я за весь город ответственный! Где же мне еще подчиненных учить, как не в боевой обстановке? Внимание, товарищи бойцы! Вижу пожар теперь уже третьей степени! На боевой рубеж выхо-ди!.. Вот, уже лучше… Все-таки двадцать одна секунда. А знаешь почему, Причитайло, у тебя все-таки двадцать одна, а не восемнадцать? Потому что спрыгивать надо, а ты, извини, сползаешь, как беременная женщина! Вот посмотри, как Кузнецов спрыгивает! А ну, Кузнецов, покажи ему еще один раз, как это делается!

– Слушаюсь, товарищ командир! – лихо откозырял Кузнецов, ловко залез в кузов, ловко спрыгнул на землю, но так и остался лежать на земле.

– А, черт, нога!..

– Что «нога», Кузнецов?

– Да вот, подвернул, черт бы ее побрал!..

– Ну ничего. Это хорошо. То есть что подвернул – это, конечно, плохо, а хорошо то, что мы эту ситуацию на учениях тоже отрабатывали. Рядовой Хабибулин, вправьте ему сустав!

– А может, лучше я ему вправлю, товарищ командир?

– Э нет, Причитайло. То, что вы вправите, я не сомневаюсь. Это вы как раз делаете хорошо. Вот Хабибулин пусть вправит! А то мне докладывали, что он на занятиях по медицине каждый раз в таких случаях наш манекен по два часа уродует.

– Ну не даются мне эти переломы, товарищ командир…

– Какие еще переломы? У Кузнецова вывих!

– Так это сейчас у него вывих, а как я за лечение возьмусь, будет перелом…

– Да и не станет этот дом гореть еще два часа, – заметили из толпы, – максимум минут двадцать…

– Ладно, – сказал командир. – Ты, Кузнецов, пока отползи в сторонку, а ты, Хабибулин, бери брандспойт и подсоединяйся к гидранту. Где у вас тут гидрант?

– Какой это еще гидрант? – удивились погорельцы. – Нету у нас никакого гидранту…

– Ну кран пожарный по-нашему.

– И крана пожарного у нас нет. У нас вообще никакого крана нет. А зачем он нам нужен, тот кран, если у нас здесь и воды никогда не было?

– Так что же вы тогда технику сюда вызывали, людей? И что это за мода такая пошла – чуть дом загорится, сразу пожарников вызывать? Мы тут стараемся, понимаешь, делаем все возможное и невозможное… Вон, – командир показал на отползающего Кузнецова, – теряем личный состав! А у вас и пожарного крана нет!

– Пожарный кран есть на суконной фабрике, – сообщил какой-то мужчина в пижаме и тапочках.

– А это недалеко?

– Если ехать трамваем, получается остановки четыре.

– Ничего себе, четыре остановки трамваем! У нас на такое расстояние шланг не дотянется!

– Тогда можно не ехать трамваем. Можно идти пешком. Получается всего одна остановка.

– То есть как это?

– Очень просто. Идете себе, идете и останавливаетесь только у суконной фабрики… Но расстояние то же.

– А что, если мы, товарищ командир, трофейный брандспойт подключим, а? – с робкой надеждой предложил Хабибулин. – У него, наверное, шланг ох какой длинный!

– Отставить трофейный! Вы что, не знаете, что этот брандспойт мы бережем для особенно ответственных возгораний? Если обком, не дай бог, загорится или горком.

– Да не загорятся они, товарищ командир! Вы это нам уже сколько лет обещаете! И ничего. Так и не узнаем мы никогда, что ж оно такое, эта хваленая зарубежная техника!..

– Ну так и быть, подключайте! – сдался командир.

– Слушаемся! – обрадовались Хабибулин и Причитайло и, подхватив трофейный брандспойт, побежали в сторону суконной фабрики, всем своим видом показывая толпе, что сейчас ей будет представлено нечто необыкновенное.

– Так тогда, может, я и нашу выдвижную лестницу уже выдвину? – спросил у командира водитель пожарной машины. – Я понимаю, что оно вроде как ни к чему: и дом здесь в один этаж, да и от него уже мало чего осталось… Просто я тут приспособление изобрел для ускорения выдвижения лестницы. Так пусть наконец люди увидят, какая все-таки мощь стоит на страже их противопожарной безопасности!..

– Выдвигай! – кивнул командир.

Водитель на что-то нажал, после чего вторая половина лестницы не просто выдвинулась из первой, а вылетела из нее со страшным свистом, снесла половину крыши, а вторую ее половину обрушила прямо в горящий дом.

– Во дают! – ахнул кто-то в толпе. – Получается, это у них как «катюша»?!

– Да, – сказал водитель машины. – Чего-то я тут еще не подрассчитал…

– Это мы после поговорим, – ответил ему командир. – Надеюсь, в доме никого не оставалось? – спросил он у погорельцев.

– Да нет, – отвечали те. – Мы даже и вещи все вынесли самые ценные… Кажись, только веник забыли…

– А Коля ж мой где?! – запричитала вдруг какая-то молодуха. – Ой, люди добрые, Коля!.. Сынок… Я ж и забула тут про него… А сейчас, как за веник заговорили, так сразу и вспомнила!.. Мы когда еще из дому выходылы, я ему говорю: «Коля, сынок, ты ж смотри, чтобы веник тут нэ сгорив!» А тэпэр вот ни веника, ни его!..

– Ну знаете! – возмутился командир. – А ну быстро облейте меня чем-нибудь!

– Как вы говорите?

– Облейте меня, говорю, чем-нибудь! Что у вас там есть?

– А что у нас есть? Ничего у нас нет… Мы ж тут как раз День физкультурника отмечали, так и выпили все, что было…

– Да что я тут с вами разговариваю?! Эх, была не была!.. – И командир пожарников, сделав два гигантских прыжка, исчез в клубах огня и дыма…

– Мама, а мама, – прозвучал в наступившей тишине тоненький детский голос, – а чего это дядя в самое пекло полез? За веником, что ли?

– Та за каким еще там… А кто это сказал? Коля? Ты тут? Ой, слава тебе, Господи… Шоб тебя уже черти забрали, байстрюк! Где ж тебя носыть?!

– Я в туалет ходил за кустик.

В это время дом, вспыхнув особенно ярким пламенем, развалился на головешки, но командира пожарников там почему-то не оказалось. Толпа тихо ахнула…

– Не нужно было их вызывать, этих пожарников, – сказал какой-то моряк с «Беломором» в зубах, – дом мы бы и сами не потушили, зато у нас хотя бы не было человеческих жертв…

– Не слушай его, Николай, – обратилась к мальчику дородная женщина в пионерском галстуке – наверное, пионервожатая. – Только что, на твоих глазах, этот пожарный, спасая юного пионера, совершил героический подвиг! Конечно, если бы ты предупредил его, что идешь в туалет, он бы остался жив. Но с воспитательной точки зрения, может быть, так даже лучше. Какой вывод ты сделаешь из того, что произошло сегодня? Вот как ты будешь поступать в подобных случаях, когда станешь взрослым мужчиной?

– Ну, каждый раз, прежде чем идти в туалет, я буду предупреждать пожарных.

– Неправильно! Ты должен был сделать вывод, что в жизни всегда есть место для подвига! А этот пожарный, – обратилась она уже ко всем, – навсегда останется в наших сердцах. Ведь правильно я говорю, товарищи? И теперь, вспоминая этот день, мы всегда будем видеть перед собой его мужественное лицо, а его героический голос всегда будет звучать в наших ушах!

– Ах вы, мать вашу так! Придурки несчастные!.. – действительно раздался откуда-то из-под земли голос исчезнувшего пожарника. – Что ж вы мне не сказали, что у вас тут погреб под домом выкопан?! – И вслед за этим его лицо, правда, не столько мужественное, сколько перепачканное сажей, действительно показалось из-под земли.

– Товарищ командир! – закричал Причитайло, появившись прямо перед этим лицом с трофейным брандспойтом. – Мы подключились! Сейчас Хабибулин будет врубать!

– Та врубайте уже, черт бы вас всех побрал! – скомандовал командир. – Дом я не потушил, так хоть физиономию вымою!

И тут Хабибулин, как видно, «врубил». Бесконечный брезентовый шланг надулся, как огромный питон. Но из брандспойта ничего не потекло. Зато из миллиона прорех, образовавшихся на сгибах этого шланга от многолетнего лежания без дела, в вечернее небо Слободки брызнули миллионы фонтанов. И засверкали в лучах заходящего солнца. И покатилась от смеха Слободка аж от суконной фабрики и до психбольницы включительно. Потому что всем, в том числе и хозяевам сгоревшего дома, было абсолютно не жаль эту несчастную развалюху. Все понимали, что самое страшное в жизни, то есть война, окончившаяся совсем недавно, уже позади, а впереди только хорошее: красивые новые дома, красивая новая жизнь… И единственная беда, омрачавшая чистые сердца слободчан, состояла лишь в том, что за несколько месяцев до описанных выше событий умер великий вождь всех людей, лучший друг всех пожарников Иосиф Виссарионович Сталин.

И вот я думаю: это же как должен был перевернуться мир за какие-то там пятьдесят лет, прошедшие с той поры, если кончина такого вождя уже почти никого не печалит, а хороший пожар на Слободке – почти никого не радует…

Одна зеленая луковица и одно красное яблоко

Не знаю, что так пугает многих артистов и музыкантов, которые говорят, что всегда с особым волнением едут выступать в Одессу, но вот почему начиная с далекого тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года ни разу не приезжал в наш город знаменитый скрипач Гутников со своей пианисткой Мещерской, я знаю точно. Они боялись меня.

Впрочем, все по порядку. Я учился тогда в Одесской государственной консерватории. Красиво? А вы как думали?.. Это уже потом я стал советским драматургом, а вначале родители все же пытались сделать из меня культурного человека. Желательно скрипача. Правда, мой педагог – профессор Лео Давыдович Лембергский – сразу распознал безнадежность этих попыток, поэтому во время занятий старался научить меня хоть чему-нибудь полезному для жизни.

– Смотри сюда, мальчик, и запоминай, – говорил, бывало, мой шестидесятилетний наставник мне, восемнадцатилетнему пацану, доставая из своего скрипичного футляра луковицу и яблоко. – Мой дед съедал во время обеда одну зеленую луковицу и одно красное яблоко – и дожил до ста лет. Мой отец съедал во время обеда одну зеленую луковицу и одно красное яблоко – и дожил до ста одного года. Я тоже съедаю во время обеда одну зеленую луковицу и одно красное яблоко, и вот ты увидишь… Хотя ты, конечно же, не увидишь…

Я незаметно посмеивался, и, между прочим, совершенно напрасно. Прошло тридцать лет, а мой профессор по-прежнему съедает где-то в далеком Израиле во время обеда свою зеленую луковицу и свое красное яблоко и уже готовится побить семейный рекорд долголетия, установленный его отцом и дедом, а что касается меня… Боюсь, мне теперь уже действительно нужно сильно постараться, чтобы это увидеть…

Вообще, я любил учиться в Одесской государственной консерватории. Потому что государственной она была в последнюю очередь. В первую очередь она была одесской.

«Декан Рувимчик – редкий козел!» – было написано на стене нашего консерваторского туалета. «Сам ты козел! Декан Рувимчик», – было написано ниже. В классе контрабасов висел транспарант, который приводил в ужас всю нашу кафедру марксизма-ленинизма: «Ничего не знаю лучше контрабаса. Готов слушать его день и ночь. Удивительный, нечеловеческий инструмент!» – и подпись: «Лейбин». А какие, собственно, основания были его снимать, если Лейбин была фамилия преподавателя контрабаса?..

Мы, студенты, жили с нашими педагогами одной семьей, постоянно пытались шутить и все, как один, мечтали о славе. Слава имела конкретные очертания. И называлась она – сцена Одесской филармонии. Выступать там было пределом наших мечтаний. Поэтому все, что произошло в тот день одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, я помню очень хорошо. Или почти все…

– Ну что ж, мальчик, поздравляю тебя! – сказал мой профессор. – Сегодня ты впервые выходишь на филармоническую сцену!

– Как?.. – задохнулся я. – А что же я буду там играть?

– Ничего, – ответил профессор. – Ты будешь там ноты переворачивать. Играть будет Гутников. Нужно помочь его пианистке.

Для тех, кто не в курсе, рассказываю: скрипач обычно во время концерта играет все наизусть. Его аккомпаниатор – по нотам. Переворачивать их приглашают кого-нибудь из местных. Ну не возить же с собой на гастроли такую малозначительную фигуру…

Конечно, это было не совсем то, о чем я мечтал. Но я живо представил себе, как вечером я выхожу на сцену Одесской филармонии и одна знакомая девушка, сидящая в зале, увидит… Ну, в общем, за полчаса до концерта я уже переминался с ноги на ногу за кулисами филармонии, с тревогой прислушиваясь к шуму, доносящемуся из переполненного зрительного зала. Потом появились ослепительные Гутников и Мещерская. Она – в роскошном концертном платье, он – в строгом фраке, но с настоящим Страдивари в руках.

– Здра-а-авствуйте, – поздоровался я, заикаясь от волнения. – Я тут пе-ереворачивать…

– Знаем, знаем, – сказала пианистка. – Зачем же вы так волнуетесь, молодой человек? Ноты читать умеете? Значит, когда увидите, что я доигрываю страницу, перевернете. И еще: у меня длинное платье, поэтому, когда я буду вставать со стула, чтобы поклониться, отодвигайте, пожалуйста, стул. Вот, собственно, и все. Ваш профессор сказал, что вы человек способный. Думаю, справитесь… Да, и еще: я вас очень прошу, когда мы будем уходить со сцены, уходите, пожалуйста, первым. Потом ухожу я, и только потом уже солист. Понимаете? Чтобы все аплодисменты достались солисту. И вообще, ваша главная задача – нам не мешать.

– О чем ты, Мила? – улыбнулся маэстро. – Ну как он может нам помешать?..

Ох, не нужно ему было это говорить! Уже через несколько минут жизнь показала, что в этом смысле он явно недооценивал мои возможности.

Под бурные аплодисменты мы вышли на сцену, я, как и положено переворачивающему ноты, уселся слева от пианистки, взглянул на ноты, которые мне предстояло переворачивать, и понял, что сейчас произойдет катастрофа.

– Бетховен, – произнесла ведущая. – «Крейцерова соната».

Пианистка взяла аккорд.

– Ничего не получится… – просипел я ей прямо в ухо. – Я очки дома забыл!..

– Что? – вздрогнула пианистка.

– Очки, говорю, забыл!.. Не вижу я ничего!..

– Спокойно, – прошептала пианистка, не переставая играть. – Следите за мной. Когда нужно будет перевернуть страницу, я вам кивну…

– Головой?.. – просипел я, уже мало что соображая от волнения.

– Да, – кивнула она.

Она кивнула – я и перевернул.

– Рано! – вскрикнула она и, продолжая играть, свободной рукой перевернула страницу назад.

– Но вы же кивнули! – напомнил я ей – и перевернул страницу вперед.

– Да я не потому кивнула! Не потому! – нервно зашептала пианистка, играя какой-то сложный пассаж. – Вот теперь переворачивайте!

– Вперед?!

– Да!

Я перевернул.

– Назад!!

– Но почему? Вы же сами сказали перевернуть страницу вперед!

– Но вы же перевернули две!..

– Как это две?! – Я приподнялся и, загородив ей нотную тетрадь, стал разбираться со страницами. – Вот одна… вот… ах да, действительно!..

– Да что же вы делаете?! – взмолилась она и, изловчившись, шлепнула меня по рукам. Я автоматически шлепнул ее по рукам, как бы давая сдачи. Она вскрикнула. Скрипач вздрогнул и взял фальшивую ноту.

Так, толкаясь и переругиваясь, мы каким-то чудом доиграли наконец «Крейцерову сонату». Раздались аплодисменты.

– Стул отодвиньте! – ненавидяще глядя на меня, сказала пианистка. – Я же вам говорила. У меня длинное платье. Отодвиньте мой стул! Мне нужно встать и поклониться!

Я галантно отодвинул ей стул. Она встала и поклонилась. Потом начала садиться.

– Стул! – напомнила она, не оборачиваясь.

Поскольку слово «стул» теперь ассоциировалось в моей уже не работающей от страха голове исключительно со словом «отодвиньте», я его опять отодвинул. Она начала садиться на пол. Я автоматически подставил руки… Почувствовав их у себя на бедрах, пианистка взвизгнула и отскочила.

В зале прошел шумок. Там уже, наверное, давно обратили внимание, что, пока скрипач предается своему возвышенному искусству, какой-то молодой нахал у него за спиной сначала подрался с его аккомпаниаторшей, а теперь прямо на глазах у публики начал к ней грубо приставать. Я готов был провалиться сквозь сцену.

Дальнейшее плохо отпечаталось в моем сознании. Помню только, что, кажется, и дальше я все делал наоборот: переворачивал страницы, когда не нужно было переворачивать, и не переворачивал, когда было нужно. Двигал стул вперед, когда пианистка пыталась встать, таким образом припечатывая ее к роялю, и двигал его назад, когда она пыталась сесть, каждый раз ловя ее уже у самого пола.

Естественно, что после окончания каждого произведения музыканты, несмотря на аплодисменты, сразу же убегали за кулисы, чтобы хоть как-то перевести дух от этого кошмара. Но я оставался на сцене! Таким образом, получалось, что все аплодисменты доставались мне и я каждый раз долго и церемонно раскланивался…

Но все это были, как говорится, цветочки по сравнению с финалом нашего выступления.

– Паганини, – объявила ведущая. – «Вечное движение».

– Умоляю!.. – наклонилась ко мне пианистка. – Вы только ничего не делайте! Мы сами все сыграем. Просто сидите тихо. А еще лучше вообще отодвиньтесь!..

Музыканты начали играть, а я начал отодвигаться, естественно, вместе со стулом, издавая при этом страшный скрип. Пианистка гневно глянула на меня. Я отодвинулся еще дальше. Она опять посмотрела. Я опять отодвинулся. Потом еще и еще… Таким образом, пока они играли, я проделал довольно неблизкий путь от центра сцены в ее конец и очутился на самом краю.

В зале недоуменно перешептывались. Потом-то я понял причину. «Ну правильно, – размышляли там. – Великий Паганини, наверное, что-то имел в виду, назвав свою пьесу «Вечное движение», но зачем нужно иллюстрировать это гениальное произведение бесконечной ездой по сцене, да еще верхом на скрипучем стуле?!»

– Да когда же это наконец закончится?! – не выдержал скрипач и, прервав исполнение, сделал шаг в мою сторону, собираясь, по-видимому, оторвать мне голову.

Я в ужасе отпрянул назад… И вместе со стулом полетел со сцены в зрительный зал.

Тут началось что-то невообразимое. И продолжалось довольно долго. А поскольку ни музыканты, ни ведущая из-за кулис больше не появлялись, то я, чтобы хоть как-то прекратить весь этот смех, свист и улюлюканье, опять вскарабкался на сцену и очень торжественно произнес: «Концерт окончен!»

Потом, много лет спустя, я часто пытался смешить народ своими рассказами, выступая на разных сценах, в том числе и на сцене Одесской филармонии, но такого гомерического хохота я уже не слышал никогда. Вот уж был поистине оглушительный провал!

Наверное, в ту ночь я не умер от позора только потому, что одна знакомая девушка до самого утра утешала меня, сидя рядом на скамейке пустынного Приморского бульвара, и к утру наконец утешила…

И тогда же, к утру, с первыми лучами солнца, встающего над обожаемым мною городом, я начал смутно догадываться, что стремление к славе вообще глупейшая вещь. И единственное, чего можно добиться на этом пути, так это падения с большой высоты, да еще и вместе со стулом.

А единственное, чего можно желать для себя в этой жизни, так это собственно жизни. Причем как можно более долгой. И нужно для этого очень немного: каждое утро – такой вот рассвет, каждую ночь – такая вот девушка, ну и каждый день, конечно, одна зеленая луковица и одно красное яблоко.

Отъезд коммуниста

Давным-давно, когда никто в Одессе еще и не слышал про эту самую заграницу, а у некоторых еще даже не было вызова, Боря Брант, скромный закройщик одесского ателье «Счастье», сел однажды утром и написал сразу два заявления. Первое – в партком, с просьбой принять его в ряды Коммунистической партии Советского Союза, а второе – в дирекцию, с просьбой уволить его с работы в связи с отъездом на постоянное место жительства в государство Израиль.

– Ты что, Боря, с ума сошел? – спросила его жена, имея в виду первое заявление.

– Нет, пусть они мне объяснят!.. – упрямо ответил Боря, и жена отошла, безнадежно махнув рукой, так как знала, что если уж Боря хотел, чтобы ему что-нибудь объяснили в этой стране, то он обычно шел до конца. То есть аж до тех пор, пока ему наконец действительно не объясняли, после чего он на некоторое время успокаивался, лечился…

Собрание, на котором Борю клеймили в связи с отъездом, было обычным. Сначала его долго обзывали крысой, бегущей с тонущего корабля. Но потом представитель райкома товарищ Коноводченко сказал, что про тонущий корабль – это, пожалуй, слишком, и в протоколе записали, что Боря бежит как крыса с нашего быстроходного лайнера.

Потом выступал ветеран ВОХРа товарищ Шварц (о котором в городе ходили слухи, что в свое время он был единственным участником еврейских погромов не с той стороны) и говорил о том, что в 29-м году его родители уезжали на жительство в Палестину и на него уже был куплен билет, но он как комсомольски настроенный пионер героически спрятался… Впрочем, его выступление Боря почти не слушал. Но когда поднялся секретарь партийной ячейки старший закройщик Кац и объявил, что перед отъездом Боря просит принять его в партию, из чего следует, что их бывший товарищ не только негодяй, но и сумасшедший, Боря не выдержал и начал выяснять интересующий его момент:

– А почему, собственно, нет? – спросил он. – Нет, вы мне все-таки объясните!.. Партия у нас какая, интернациональная?

– Ну… – подтвердил товарищ Коноводченко.

– Так почему же тогда здесь я могу бороться за ее идеалы, а в Израиле уже нет? Я, между прочим, всегда сочувствовал большевикам, а сейчас так просто глубоко сочувствую!..

– Издеваетесь? – поинтересовался товарищ Коноводченко.

– Почему же? – искренне огорчился Боря. – Скажу вам больше! Здесь нас, большевиков, пока еще, слава богу, никто не притесняет… А там я же буду, так сказать, на переднем крае борьбы! Так что туда вы, по-моему, вообще должны посылать лучших из лучших!

– Та-ак… – сказал секретарь партийной ячейки Кац. – Интересно… Но тогда почему же ты думаешь, Боря, что это должен быть именно ты? В таком случае среди нас есть и более достойные кандидатуры. Про себя я уже молчу, но вот, например, товарищ Шварц. Человек столько сделал для нашей сегодняшней счастливой жизни! Так пусть он хоть пару лет в Израиле поживет по-человечески!

– Товарищи! – засуетился Шварц. – В двадцать девятом году мои родители уезжали на жительство в Палестину, и на меня уже был куплен билет…

– Да слышали мы! – закричали из зала. – Слышали! Не хочешь ехать – не надо!

– Нет, вы меня не поняли, – не унимался Шварц. – Наоборот! Я хочу спросить: как вы думаете, если я сейчас приду и скажу, что я просто опоздал на поезд?..

– Ишь, какой хитрый! – закричали из зала. – Тут, между прочим, многие хотели бы пожить на переднем крае!..

– Спокойно, товарищи! – сказал секретарь Кац. – Сейчас мы составим список. Как вы думаете, товарищ Коноводченко, или мы что-нибудь неправильно делаем?

– Да нет… – задумался представитель. – Раз уж сложилось такое мнение… – И неожиданно закончил: – Тогда уж, пожалуй, записывайте и меня.

Зал зааплодировал.

– Товарищи! – вскочила председатель профкома Нефедова. – Раз уж мы говорим о лучших, я думаю, будет неправильно, если мы не внесем в этот список секретарей нашего райкома товарищей Брыля и Сероштаненко. Молодые, растущие партработники! Уверена, что простые израильские евреи будут нам за них очень благодарны!

– Ага! – донеслось из зала. – Сильно бы они росли, если бы их в обкоме не поддерживали!

Включили и товарищей из обкома. Собрание продолжалось долго, и уже никого не удивило, когда в конце концов под единодушные аплодисменты участников в список отъезжающих на постоянное место жительства в Израиль было внесено все Политбюро ЦК КПСС во главе с верным продолжателем дела Ленина, руководителем нового типа товарищем Леонидом Ильичом Брежневым.

– Минуточку! – вспомнил вдруг кто-то. – А как же Боря? Борю-то мы и не вписали!..

– А знаете что? – сказал Боря. – Я вот тут подумал… Если все эти люди уедут… то я бы, пожалуй, остался…

Вот такое собрание, говорят, было когда-то в одесском ателье «Счастье». А было ли оно таким на самом деле или нет – спросить об этом уже некого. Потому что никого из участников этой истории в Одессе давным-давно уже не осталось…

Наметанный глаз

Если бы у Коли и Оли спросили в тот день: «Какой самый короткий месяц в году?» – они бы не задумываясь ответили: «Медовый». Только через четыре месяца после его начала, когда у Оли наконец впервые возникла потребность в платье (во всяком случае, в выходном), они с Колей вышли из своей комнаты в общежитии, держа в руках отрез крепдешина, купленный молодым на свадьбу в складчину всеми студентами и преподавателями родного техникума, и направились к дамскому портному Перельмутеру.

В тот день Коля точно знал, что его жена – самая красивая женщина в мире, Оля точно знала, что ее муж – самый благородный и умный мужчина, и оба они совершенно не знали дамского портного Перельмутера, поэтому не задумываясь нажали кнопку его дверного звонка.

– А-а!.. – закричал портной, открывая им дверь. – Ну наконец-то! – закричал этот портной, похожий на композитора Людвига ван Бетховена, каким гениального музыканта рисуют на портретах в тот период его жизни, когда он сильно постарел, немного сошел с ума и сам уже оглох от своей музыки.

– Ты видишь, Римма? – продолжал Перельмутер, обращаясь к кому-то в глубине квартиры. – Между прочим, это клиенты! И они все-таки пришли! А ты мне еще говорила, что после того, как я четыре года назад сшил домашний капот для мадам Лисогорской, ко мне уже не придет ни один здравомыслящий человек!

– Мы к вам по поводу платья, – начал Коля. – Нам сказали…

– Слышишь, Римма?! – перебил его Перельмутер. – Им сказали, что по поводу платья – это ко мне. Ну слава тебе, Господи! Значит, есть еще на земле нормальные люди. А то я уже думал, что все посходили с ума. Только и слышно вокруг: «Карден!», «Диор!», «Лагерфельд!»… Кто такой этот Лагерфельд, я вас спрашиваю? – кипятился портной, наступая на Колю. – Подумаешь, он одевает английскую королеву! Нет, пожалуйста, если вы хотите, чтобы ваша жена в ее юном возрасте выглядела так же, как выглядит сейчас английская королева, можете пойти к Лагерфельду!..

– Мы не можем пойти к Лагерфельду, – успокоил портного Коля.

– Так это ваше большое счастье! – в свою очередь успокоил его портной. – Потому что, в отличие от Лагерфельда, я таки действительно могу сделать из вашей жены королеву. И не какую-нибудь там английскую! А настоящую королеву красоты! Ну а теперь за работу… Но вначале последний вопрос: вы вообще знаете, что такое платье? Молчите! Можете не отвечать. Сейчас вы мне скажете: рюшечки, оборочки, вытачки… Ерунда! Это как раз может и Лагерфельд. Платье – это совершенно другое. Платье, молодой человек, это прежде всего кусок материи, созданный для того, чтобы закрыть у женщины все, на чем мы проигрываем, и открыть у нее все, на чем мы выигрываем. Понимаете мою мысль? Допустим, у дамы красивые ноги. Значит, мы шьем ей что-нибудь очень короткое и таким образом выигрываем на ногах. Или, допустим, у нее некрасивые ноги, но красивый бюст. Тогда мы шьем ей что-нибудь длинное. То есть закрываем ей ноги. Зато открываем бюст, подчеркиваем его и выигрываем уже на бюсте. И так до бесконечности… Ну, в данном случае, – портной внимательно посмотрел на Олю, – в данном случае, я думаю, мы вообще ничего открывать не будем, а будем, наоборот, шить что-нибудь очень строгое, абсолютно закрытое от самой шеи и до ступней ног!

– То есть как это «абсолютно закрытое»? – опешил Коля. – А… на чем же мы тогда будем выигрывать?

– На расцветке! – радостно воскликнул портной. – Эти малиновые попугайчики на зеленом фоне, которых вы мне принесли, по-моему, очень симпатичные! – И, схватив свой портняжный метр, он начал ловко обмерять Олю, что-то записывая в блокнот.

– Нет, подождите, – сказал Коля, – что-то я не совсем понимаю!.. Вы что же, считаете, что в данном случае мы уже вообще ничего не можем открыть? А вот, например, ноги… Чем они вам не нравятся? Они что, по-вашему, слишком тонкие или слишком толстые?

– При чем здесь… – ответил портной, не отрываясь от работы. – Разве тут в этом дело? Ноги могут быть тонкие, могут быть толстые. В конце концов, у разных женщин бывают разные ноги. И это хорошо! Хуже, когда они разные у одной…

– Что-что-что? – опешил Коля.

– Может, уйдем отсюда, а? – спросила у него Оля.

– Нет, подожди, – остановил ее супруг. – Что это вы такое говорите, уважаемый? Как это – разные?! Где?!

– А вы присмотритесь, – сказал портной. – Неужели вы не видите, что правая нога у вашей очаровательной жены значительно более массивная, чем левая. Она… более мускулистая…

– Действительно, – присмотрелся Коля. – Что это значит, Ольга? Почему ты мне об этом ничего не говорила?

– А что тут было говорить? – засмущалась та. – Просто в школе я много прыгала в высоту. Отстаивала спортивную честь класса. А правая нога у меня толчковая.

– Ну вот! – торжествующе вскричал портной. – А я о чем говорю! Левая нога у нее нормальная. Человеческая. А правая – это же явно видно, что она у нее толчковая. Нет! Этот дефект нужно обязательно закрывать!..

– Ну допустим, – сказал Коля. – А бюст?

– И этот дефект тоже.

– Что – тоже? Почему? Мне, наоборот, кажется, что на ее бюсте мы можем в данном случае… это… как вы там говорите, сильно выиграть… Так что я совершенно не понимаю, почему бы нам его не открыть?

– Видите ли, молодой человек, – сказал Перельмутер, – если бы на моем месте был не портной, а, например, скульптор, то на ваш вопрос он бы ответил так: прежде чем открыть какой-либо бюст, его нужно как минимум установить. Думаю, что в данном случае мы с вами имеем ту же проблему. Да вы не расстраивайтесь! Подумаешь, бюст! Верьте в силу человеческого воображения! Стоит нам правильно задрапировать тканью даже то, что мы имеем сейчас, – и воображение мужчин легко дорисует под этой тканью такое, чего мать-природа при всем своем могуществе создать не в силах. И это относится не только к бюсту. Взять, например, ее лицо. Мне, между прочим, всегда было очень обидно, что такое изобретение древних восточных модельеров, как паранджа…

– Так вы что, предлагаете надеть на нее еще и паранджу? – испугался Коля.

– Я этого не говорил…

– Коля, – сказала Оля, – давай все-таки уйдем.

– Да стой ты уже! – оборвал ее муж. – Должен же я, в конце концов, разобраться… Послушайте… э… не знаю вашего имени-отчества… ну, с бюстом вы меня убедили… Да я и сам теперь вижу… А вот что если нам попробовать выиграть ну, скажем, на ее бедрах?

– То есть как? – заинтересовался портной. – Вы что же, предлагаете их открыть?

– Ну зачем, можно же, как вы там говорите, подчеркнуть… Сделать какую-нибудь вытачку…

– Это можно, – согласился портной. – Только сначала вы мне подчеркнете, где вы видите у нее бедра, а уже потом я ей на этом месте сделаю вытачку. И вообще, молодой человек, перестаньте морочить мне голову своими дурацкими советами! Вы свое дело уже сделали. Вы женились. Значит, вы и так считаете свою жену самой главной красавицей в мире. Теперь моя задача – убедить в этом еще хотя бы нескольких человек. Да и вы, барышня, тоже – «пойдем отсюда, пойдем»! Хотите быть красивой – терпите! Все. На сегодня работа закончена. Примерка через четыре дня.

Через четыре дня портной Перельмутер встретил Колю и Олю прямо на лестнице. Глаза его сверкали.

– Поздравляю вас, молодые люди! – закричал он. – Я не спал три ночи. Но знаете, я таки понял, на чем в данном случае мы будем выигрывать. Кроме расцветки, естественно. Действительно на ногах! Да, не на всех. Правая нога у нас, конечно, толчковая, но левая-то – нормальная. Человеческая! Поэтому я предлагаю разрез. По левой стороне. От середины так называемого бедра до самого пола. Понимаете? А теперь представляете картину: солнечный день, вы с женой идете по улице. На ней новое платье с разрезом от Перельмутера. И все радуются! Окружающие – потому что они видят роскошную левую ногу вашей супруги, а вы – потому что при этом они не видят ее менее эффектную правую! По-моему, гениально!

– Наверное… – кисло согласился Коля.

– Слышишь, Римма! – закричал портной в глубину квартиры. – И он еще сомневается!..

Через несколько дней Оля пришла забирать свое платье уже без Коли.

– А где же ваш достойный супруг? – спросил Перельмутер.

– Мы расстались… – всхлипнула Оля. – Оказывается, Коля не ожидал, что у меня такое количество недостатков.

– Ах вот оно что!.. – сказал портной, приглашая ее войти. – Ну и прекрасно, – сказал этот портной, помогая ей застегнуть действительно очень красивое и очень идущее ей платье. – Между прочим, мне этот ваш бывший супруг сразу не понравился. У нас, дамских портных, на этот счет наметанный глаз. Подумаешь, недостатки! Вам же сейчас, наверное, нет восемнадцати. Так вот, не попрыгаете годик-другой в высоту – и обе ноги у вас станут совершенно одинаковыми. А бедра и бюст… При наличии в нашем городе рынка «Привоз»… В общем, поверьте мне, через какое-то время вам еще придется придумывать себе недостатки. Потому что, если говорить откровенно, мы, мужчины, женскими достоинствами только любуемся. А любим мы вас… я даже не знаю за что. Может быть, как раз за недостатки. У моей Риммы, например, их было огромное количество. Наверное, поэтому я и сейчас люблю ее так же, как и в первый день знакомства, хотя ее уже десять лет как нету на этом свете.

– Как это нету? – изумилась Оля. – А с кем же это вы тогда все время разговариваете?

– С ней, конечно! А с кем же еще? И знаете, это как раз главное, что я хотел вам сказать про вашего бывшего мужа. Если мужчина действительно любит женщину, его с ней не сможет разлучить даже такая серьезная неприятность, как смерть! Не то что какой-нибудь там полусумасшедший портной Перельмутер… А, Римма, я правильно говорю? Слышите, молчит. Не возражает… Значит, я говорю правильно…

Один день Бориса Давидовича

Дающий быстро дает дважды.

Поэт Юрий Михайлико герое этого очерка

Она просыпается всегда за несколько минут до него. Всматривается в любимое лицо. Тяжело вздыхает…

«Стареет, – думает она. – Вот опять новая морщина появилась. И длинная какая… От правого уха через щеку и подбородок… Аж до самой ноги… Ему бы отдохнуть пару дней… Но кому говорить?.. Разве они поймут? Люди… А вдруг с ним что-нибудь?! – она вздрагивает. – А у меня дети. В этом месяце их опять четверо… Кто о них позаботится?.. Кстати, взглянуть, как они там…»

Она спрыгивает на пол и направляется к картонному ящику, стоящему под столом. От этого прыжка он просыпается.

– Вот же ты сволочь, Джулька! – говорит он. – Чего расшумелась? Мог бы еще подремать. Все-таки воскресенье. Ну ладно. Раз уж поднялись – пошли на работу.

Через какое-то время оба уже сидят в маленькой комнатке на улице Пушкинской, которая громко именуется кабинетом директора детской спортивной школы, он – за столом, уставленным телефонами, она – под столом, и смотрят на дверь. Появляется первый посетитель.

«Ага, – думает Джулька, разглядывая его из-под стола. – Старые сандалии на босу ногу, штаны с бахромой… Значит, у него или крыша течет, или отопление не работает, или желудок… В общем, наши обычные воскресные дела…»

– Здравствуйте, Борис Давидович! – говорит вошедший. – Вы меня, конечно, не знаете, но ваш сосед с первого этажа должен был с вами обо мне говорить… Видите ли, дело в том…

– Ну почему же не знаю? – перебивает его Борис Давидович. – Присаживайтесь. Попробуем что-нибудь сделать.

И тут же начинает накручивать домашний телефон начальника жэка.

– Але! – говорит он в трубку. – Это гордость нашей эпохи господин Иванов Петр Максимович? Приветствую вас. Извините, что в воскресенье… Да, это Боренька… Значит, слушай сюда. У меня сейчас в кабинете сидит самый близкий мне человек. Брат. Фамилия его… Нет, почему такая же, как у меня? Ах, потому что брат!.. Ну тогда, считай, он двоюродный… И фамилия его… – Борис Давидович закрывает трубку ладонью. – Как ваша фамилия?

– Степанов Илья Ефимович, – говорит посетитель.

– Степанов его фамилия, – повторяет Борис Давидович в трубку. – Это красивый, светлый человек. Ветеран войны, ветеран труда. Пятьдесят лет проработал на одном заводе! Так может он получить у вас квартиру, в конце концов?!

– Нет-нет!.. – панически шепчет посетитель. – Я не проработал на одном заводе пятьдесят лет! Мне всего сорок два!.. Так что и в войне я не участвовал… И квартира мне, честно говоря, не нужна! То есть нужна, конечно… Но разве они…

– Спокойно! – говорит ему Борис Давидович, прикрыв трубку. – А ну сиди ровно! Боренька знает, что делает. – И продолжает уже в трубку: – Значит, квартиру он у вас получить не может. Хорошо… Ну а крышу вы ему отремонтировать способны? Ах, тоже нет?!

– Мне только батарею поменять! – умоляюще шепчет посетитель.

– Так! – как бы не слыша его, продолжает Борис Давидович. – А на что вы тогда способны там, в своем жэке? Какую-нибудь батарею несчастную он, знаете ли, и без вас поменять может. Ах, это вы как раз тоже можете? Ну и прекрасно. Тогда, значит, вы ее ему и поменяете! (Закрывает трубку.) Понял? Вот так. А что, по-твоему, Боренька уже вообще ничего не соображает? Если бы я начал с какой-нибудь там батареи, самое большее, на что бы он согласился – это покрасить тебе почтовый ящик!.. (В трубку.) Так, значит, мы договорились, Петр Максимович? При каком еще условии? Что-что-что? Если я устрою тебе встречу с Николаем Степановичем?! С самим?! Ну, знаешь ли, это… Ладно, не вешай трубку. (Крутит диск на другом телефоне.) Але! Это дача Николая Степановича? То есть как это – кто говорит? Не узнала, Наденька? А кто тебя больше всех любит? Правильно, Боренька! Узнала, узнала… А где там наш гигант мысли? Отец русской… ой, извините, украинской демократии? Спит? Да быть такого не может. Я думал, он вообще никогда не спит. Мы же тут все только и живем благодаря его неусыпному руководству! Разбудить? Нет. Пускай уже спит. Может быть, мы в этом случае, наоборот, проживем на какое-то время дольше… Шучу!.. Слушай, Надюша, тут у меня на проводе человек, дороже которого у меня никого нет в жизни. Мой отец! Это Иванов из тридцать первого жэка… Почему он не может быть мне отцом?! Потому что он в два раза младше меня? Ну и что? Просто он очень рано начал… Хорошо, тогда сын. Это неважно. Главное, что это красавец. Чистый человек. Нужно устроить ему встречу с твоим благоверным. Что-то там по бюджету… Что-что-что? Какому чистому красавцу ты уже устраивала такую встречу на прошлой неделе по моей просьбе?! Ах, этому… М-да… И что, твой супруг его принял?.. Вот это напрасно… Знаешь, оказалось, что этот красивый, чистый человек на самом деле – уродливое, грязное животное…

Здесь требуется пояснение. Кроме того, что пять дней в неделю Борис Давидович руководит детской спортивной школой, семь дней в неделю он руководит еще и реабилитационным центром для детей-инвалидов, построенным здесь же на Пушкинской исключительно благодаря его неуемной энергии. Как ему удалось без гроша в кармане построить этот центр, в котором к тому же лечат детей бесплатно, – это уже не тема для рассказа. Это тема для большого научно-фантастического романа. Во всяком случае, с тех пор как Борис Давидович загорелся этой идеей, все люди в его сознании четко разделились на две категории: красивые, светлые личности – то есть те, кто помогает центру или может ему помочь, и уродливые, грязные животные – те, кто не помогает или еще помогает, но может в любой момент отказаться…

Но к центру Бориса Давидовича мы еще вернемся. А сейчас вернемся к его телефонным разговорам.

– Наденька, лапа моя родная, – рокочет Борис Давидович в трубку своим неотразимым баритоном, – значит, я могу рассчитывать, что твой гигант русской мысли примет мою гордость нашей эпохи?.. Ну, в смысле моего отца… Или сына… В общем, ты понимаешь, о ком я говорю… Только в каком случае? Если я достану для твоих родственников, живущих в Тбилиси, два билета на спектакль Резо Габриадзе? Ничего себе… Слушай, а попроще их ничего не устроит? Например, если я достану им два билета на представление Одесского цирка?.. Приедут – посмотрят… Нет-нет, подожди! Не вешай трубочку. Хорошо, сейчас попробую… Значит, Резо… Резо… (Борис Давидович начинает крутить диск следующего телефона, на ходу вспоминая номер.) Але! Резо, дорогой! Это Боренька из Одессы. Надеюсь, ты рад меня слышать? Нет, я понимаю, что у тебя в зале помещается всего сто пятьдесят человек… Я знаю, что к тебе от меня уже приходили… Что значит – три? Три человека?.. Ах, три полных зала!.. Ну так тем более, что тебе тогда еще два билета?.. Слушай, ты же сам говорил: искусство создано для того, чтобы человеку в этом мире стало хоть немножечко теплее… Так это как раз тот случай! Благодаря твоему искусству человек получит радиатор парового отопления…

Последние фразы Борис Давидович произносит, внимательно приглядываясь к телевизору, стоящему в другом конце комнаты. По телевизору показывают баскетбольный матч. «За две минуты до конца игры, – говорит диктор, – одесситы проигрывают два очка. Удастся ли им что-нибудь сделать?..»

– Так! – кричит Борис Давидович во все телефоны одновременно. – Никто не вешает трубку! Мне нужно срочно сделать один звонок. Вопрос жизни и смерти! – И быстро накручивает диск последнего телефона: – Але! Это Дворец спорта? Срочно мне тренера Лебедовского! Я понимаю, что он руководит игрой. Я даже вижу, как у него это получается! Передайте – Литвак на проводе!.. Лебедовский, ты почему не выпускаешь Козлюка? Ты что, не видишь, что у тебя Подопригора все подборы проигрывает? Козлюка, говорю, выпускай! Я его зачем десять лет в своей школе учил? Чтобы он у тебя на скамейке трусы просиживал?..

«В команде одесситов замена, – доносится из телевизора. – Мяч у молодого Козлюка. Бросок! Одесситы сравнивают счет. Еще бросок! Они выходят вперед!..»

– Понял, Лебедовский?! – гремит Борис Давидович в трубку. – Всегда слушай Боречку! Черта с два бы вы в прошлом году чемпионами стали, если бы у меня телевизор хуже показывал! Все! Можешь повесить трубку! Остальные еще не повесили?.. Значит, делаем так. Резо, дорогой, даешь два билета родственникам Наденьки. Надюша, милая, устраиваешь Петру Максимовичу встречу с Николаем Степановичем. Петр Максимович, устанавливаешь Илье Ефимовичу радиатор парового отопления… Всем до свиданья!

– Даже не знаю, как вас благодарить… – шепчет растерянный посетитель.

– А меня-то за что? – удивляется Борис Давидович. – Кстати, вы чем занимаетесь?

– Ремонтирую слуховые аппараты.

– Так это же как раз то, что мне нужно! Значит, завтра к вам зайдет один старик. Абсолютно глухой. Отремонтируйте ему, ради бога, его аппарат, а то я уже месяц ему кричу, что я этим не занимаюсь, а он ничего не слышит!

Потом Джулька видит из-под своего стола потрепанные лакированные ботинки известного одесского артиста, у которого, по его мнению, несправедливо отобрали водительские права, и теперь ему нечем зарабатывать себе на жизнь. Потом – изящные босоножки элегантной дамы среднего возраста. Она просит Бориса Давидовича, чтоб ее осмотрели врачи его центра.

– Но он же детский! – удивляется Борис Давидович. – А вы, извините, на школьницу уже не похожи.

– Ну вот, – горестно вздыхает дама. – Я же вам говорю, что в последнее время я плохо выгляжу…

В конце концов Борис Давидович устраивает ей визит к взрослому доктору.

Потом Джулька видит еще какую-то обувь… Еще… Вечереет.

– Ко мне еще кто-нибудь есть? – спрашивает Борис Давидович у воскресной дежурной по школе Эммы Францевны.

– Двое, – говорит она. – Посол Соединенных Штатов Америки, специально из Киева приехал, и сантехник из центра.

– Пускайте обоих, – кивает Борис Давидович.

– О, господин Литвак! – появляясь в кабинете, восторженно разводит руками мужчина заграничного вида. – Я только что осмотрел ваш потрясающий центр!

– Я тоже осмотрел, – мрачно вторит ему сантехник.

– Я много слышал об этом центре, – продолжает посол, – но то, что я увидел, меня поразило!

– И меня поразило, – соглашается сантехник. – В подвале трубы полопались. На первом этаже кто-то раковину расколол…

– Думаю, что нигде в мире, – продолжает посол, – мы не найдем ничего подобного!

– Ну найти вообще-то можно, – говорит сантехник, – и трубы, и раковину. Например, на Староконном базаре. Но деньги нужны…

– Кстати, о деньгах, – подхватывает посол. – Я слышал, что у вас в центре бывали лидеры многих стран. Так что с деньгами и оборудованием, я думаю, у вас все в порядке!..

– О да! – соглашается Борис Давидович. – Тут мы идем со знаком плюс.

– То есть как? – спрашивает дипломат.

– Очень просто, – отвечает Борис Давидович. – После всех этих посещений у нас, правда, ничего не прибавилось, но, с другой стороны, ничего и не пропало!

После чего посол откланивается. А сантехник остается. И, устало глядя на него, Борис Давидович начинает в очередной раз накручивать диск телефона.

– Коля, – говорит он в трубку. – Ты же красивый, чистый человек. Честный бизнесмен!

– Это я честный бизнесмен?! – доносится из трубки удивленный голос некоего Коли. – Борис Давидович, дорогой, может быть, вы номер перепутали?

– Перестань, Коля, не скромничай, – настаивает Борис Давидович. – Я же лучше тебя знаю твою благородную душу! Просто ты своих денег тратить не умеешь. Ну кто когда-нибудь вспомнит, на каком «Мерседесе» ты ездил? А ты перечисли немного на наш центр. Мы сантехнику новую купим. Возле каждого унитаза таблички повесим с твоим именем. Тебя же люди по сто раз на день вспоминать будут с благодарностью!..

Под этот до боли знакомый текст Джулька начинает засыпать.

…Когда она просыпается, за окном уже совсем темно. А перед Борисом Давидовичем стоит и вовсе странный человек. Маленький, сухонький, в сапожках и френче, с жокейской шапочкой на голове.

– Умоляю вас! – говорит он плачущим голосом. – Поймите, эта кобыла отказывается есть тот овес, который имеется на нашем ипподроме. И мне сказали, что только вы…

– Что? Могу ее уговорить? – спрашивает Борис Давидович.

– Нет. Ну зачем же… Просто ее привезли сюда из Новой Зеландии специально для улучшения нашей породы. И вот теперь все говорят, что, если вы возьметесь за это дело…

– За какое такое дело? Вы что, с ума сошли?!

– Достать ей нужный овес…

Примерно через час Борис Давидович и Джулька покидают наконец свой директорский кабинет.

Они выходят на сказочно прекрасную ночную улицу Пушкинскую, где в окружении вечных одесских платанов сияет под луной белая громада построенного Литваком детского реабилитационного центра, и думают каждый о своем.

«Литвак построил… Литвак создал… – думает Борис Давидович, глядя на это здание и на золотого ангела, парящего над входом в него. – Да разве тут в Литваке дело?! Ее это идея была. Ее… «Что ж ты, папа, – говорила она, – самых здоровых к себе в спортивную школу отбираешь, а о больных кто подумает?» Ну вот, подумал, построил. Только она этого уже никогда не увидит, доченька моя единственная… Никогда… Господи Боже ты мой, ну как же после этого верить в твою справедливость?..»

«Нет, что ни говори, – думает Джулька, – а с хозяином мне не очень-то повезло… Хотя, понятное дело, он и о себе вспоминает не часто, разве ж ему до меня?.. А тут щенки. В этом месяце опять четверо. Кому б их пристроить?..»

– Да, Джульетта, – вдруг говорит Борис Давидович, – совсем забыл сказать. Насчет щенков твоих я еще вчера договорился. Хорошие люди. Берут всех четверых. Правда, за это я обещал поставить им телефон…

И они отправляются спать. Все. Выходной день окончен. Завтра будет трудный. Рабочий.

Биндюжник и профессор

Если бы я не знал, с кого писал Исаак Бабель своего знаменитого Фроима Грача, я был бы абсолютно уверен, что он писал его с Бени Берковича. И это несмотря на то, что Фроим Грач, как известно, был биндюжник, а Беня Беркович – профессор скрипки в нашей консерватории. Все остальное совпадало полностью. Широкоплечий, коренастый, с бычьей шеей и яростными глазами навыкате, Беня, как и Фроим, не отличался особой интеллигентностью. Да и на скрипке, честно говоря, никто не слышал, чтобы он когда-нибудь играл…

Но любая одесская мамаша, обсуждая со знатоками этого дела, кому бы отдать своего отпрыска учиться на будущего Яшу Хейфеца, всегда слышала в ответ одно и то же:

– Бене, и только Бене!.. Все остальное – выброшенные деньги!..

И так утверждали не случайно. Дело в том, что в крупной, поросшей рыжей щетиной Бениной голове постоянно вертелась какая-то странная, непонятно как попавшая туда пластинка с идеальным исполнением самых сложных скрипичных произведений. И пока Беня, прислушиваясь к ней, не добивался от своих учеников хотя бы отдаленного сходства с идеалом, он не успокаивался. Средства воздействия на учеников в данном случае он применял примерно те же, что и Фроим Грач по отношению к лошадям. То есть окрики, понукания и побои.

– Быстрее! Быстрее, я вам говорю!.. – доносилось, бывало, во время занятий из Бениного класса. – Ну кто же в таком темпе играет Чайковского?! Только такой недоношенный мерин, как вы, Рафалович!.. А ну-ка еще быстрее! Еще!.. Пошел, я тебе говорю. Пошел!.. А то как огрею смычком!.. Что, устал? Ну хорошо… Стой! Да стой ты уже, черт бы тебя побрал… Тпру!.. Вот же глупая скотина! То не разгонишь его, то не остановишь… Ладно, отдохни, так уж и быть… Попей водички…

Надо сказать, что такая методика давала совсем не плохие результаты. Почти все Бенины ученики становились приличными скрипачами. Иногда очень приличными. Но, увы, не великими. А Беня хотел воспитать именно великого. То есть такого, который обессмертил бы наконец его как педагога… Почему такой ученик не появлялся у него до сих пор, Беня знал абсолютно точно.

– Вы же бездельники! – рокотал он на своих изможденных каторжным трудом воспитанников. – Ну сколько часов в сутки вы занимаетесь на скрипке? Ну десять-двенадцать. А должны заниматься двадцать шесть! В худшем случае – двадцать пять!

– Но в сутках всего двадцать четыре! – оправдывались ученики.

– Кто вам это сказал? – ярился Беня. – Эту чушь придумали такие же ленивые обезьяны, как вы! А даже если предположить, что действительно двадцать четыре?.. Так вы бы что, занимались все это время? Вы же находите себе любые отговорки! Вам, видите ли, нужно есть, спать… Я знаю, что там еще!.. Студент Ковальчук, говорят, вчера вообще женился. А вот интересно, Ковальчук, расскажите своим товарищам, с кем вы провели эту вашу брачную ночь?

– С женой, естественно…

– Так я и думал! – торжествовал Беня. – А знаете почему? Потому что Ковальчуку было абсолютно все равно, с кем провести эту ночь, только бы не с инструментом! В общем, о чем с вами разговаривать?!

Найти ученика, который мог бы долгие годы заниматься все двадцать четыре часа в сутки, постепенно стало для Бени идеей фикс. И в конце концов счастье ему улыбнулось.

Тихий тщедушный Сенечка, в возрасте семи лет найденный Беней где-то на окраинах Кишинева, был явно одаренным мальчиком.

– Отдайте мне вашего ребенка, – заявил Беня Сенечкиным родителям, – и я сделаю из него второго Яшу Хейфеца, чего бы ему это ни стоило…

– А если из Сенечки все-таки не получится второй Яша? – засомневались родители.

– Значит, вам придется родить себе второго Сенечку! – отрезал Беня.

Короче говоря, вскоре Сенечка был переведен из своей кишиневской коммуналки в Бенину профессорскую квартиру, и великий педагогический эксперимент начался.

Конечно, сразу выйти на полных двадцать четыре часа занятий в сутки не удалось. Как и любому живому организму, какое-то время требовалось Сенечке для приема пусть даже очень скудной пищи. Да и ночью, когда профессор не мог этого контролировать, Сенечка забывался иногда коротким тревожным сном. Но каждое утро ровно в четыре часа его поднимал будильник, и дальше уже все шло по расписанию. С четырех до шести, чтобы не будить Беню с женой, Сеня играл в туалете. Затем, когда хозяева просыпались и шли в туалет, он на полчаса переходил заниматься в ванную, затем на кухню. Потом, пока профессор с женой завтракали на кухне, Сеня совершенствовался в коридоре. И только в восемь, когда все уходили на работу, в его распоряжении оставалась вся квартира, то есть кладовка, где его запирали, чтобы ничто не отвлекало от занятий. И выпускали только вечером, когда Беня возвращался из консерватории и уже лично сам занимался с Сеней по несколько часов в кабинете, проверяя сделанное ребенком за день и давая ему задание на следующую ночь.

Так прошло Сенино детство, а затем отрочество и юность. Результат был феноменальным. На выпускном экзамене в нашей консерватории, где Сеня якобы занимался на заочном отделении с целью получения официального диплома, он в таком немыслимом темпе сыграл самую виртуозную программу, что обалдевшие члены комиссии еле успели вывести в своих ведомостях пятерки с плюсом. Но дальше нужно было сдавать научный коммунизм!.. А этот предмет, столь необходимый будущему второму Хейфецу, Сеня уже сдать не мог. Поскольку не прочитал в своей жизни ни одной, даже более интересной книги. Три раза пытался он сдавать – и все безрезультатно. И тогда в дело снова вмешался Беня.

– Семен! – сказал он ученику. – Завтра ты в последний раз идешь сдавать научный коммунизм. Я уже договорился с преподавателем. Тебе зададут три вопроса. Вопрос первый, биографический: где ты родился? Ответ: в Кишиневе. Запомнил? Вопрос второй, по культуре: где находится Молдавский театр оперы и балета? Ответ: в Кишиневе. И, наконец, вопрос третий, политический (все-таки это научный коммунизм): как называется столица Молдавской Советской Социалистической Республики? Ответ – Кишинев. Тебе все ясно? Значит, экзамен завтра. То есть у тебя впереди еще целые сутки. Иди, готовься!

И Сеня сдал научный коммунизм! Он получил «четыре». Видимо, какой-то из этих вопросов все-таки вызвал у него затруднения…

Но это было еще не все. Как известно, Яша Хейфец номер один стал тем, кем он стал, только после того, как переехал из России в Америку. Этот же путь предстояло проделать и Хейфецу номер два. Конечно, в семидесятые годы отправить Сенечку в самое логово капитализма было даже для Бени сложнее, чем помочь ему сдать научный коммунизм. Но Беня решил и эту задачу. Уж как он отыскал где-то в Черновцах еще сравнительно молодую вдову, имевшую разрешение на выезд в США с целью объединения с горячо любимой двоюродной тетей, остается загадкой. Но Беня отыскал ее и представил своему ученику в качестве невесты.

– Бе-е-ениамин Моисеевич!.. – взмолился было Сеня, который при виде своей будущей жены сделался на какое-то время заикой.

– Прекрати! – строго прервал его профессор. – Да, она не Мерлин Монро. Но, по-моему, так даже лучше. Во всяком случае, ее внешний вид никогда не будет отвлекать тебя от занятий!

И молодая чета отбыла в Нью-Йорк.

А вся Одесса застыла в ожидании мирового триумфа Сени, а значит, и Бени. И ждала лет пятнадцать. Причем, как оказалось, совершенно напрасно.

Как выяснилось впоследствии, попав в Америку и оглянувшись вокруг, Сеня наотрез отказался ехать в Нью-Йорк, а, наоборот, узнав, что какой-то оркестрик в тихом провинциальном городке остро нуждается в скрипаче на последний пульт вторых скрипок, поехал прямо туда. Услыхав его игру, местный дирижер, естественно, чуть не упал в обморок и сразу же предложил Сене работу солиста. Но Сеня наотрез отказался.

– В гробу я видел так упираться! – заявил он. – Только вторые скрипки! И только последний пульт! Не возьмете – уеду!..

– Да что вы такое говорите! – испугался дирижер. – Конечно, возьмем! В конце концов, Бостонский оркестр славится тем, что у них самая лучшая в мире струнная группа. Чикагский – что духовая. Так мы теперь прославимся тем, что у нас самый лучший в мире последний пульт вторых скрипок!..

– А вот теперь все! – объявил Сеня жене, получив первую зарплату. – С этого дня я начну возвращать себе то, чего меня лишили в детстве!

И начал возвращать. На скрипке он больше не занимался. Играл только на работе. Все остальное время на протяжении нескольких лет Сеня безудержно ел. Пирожные, мороженое, конфеты. Ел и смотрел телевизор. На остальные деньги каждый день покупал себе детские игрушки: машинки, самолетики, танки… Потом начал читать. Выписал из России «Дядю Степу» и «Приключения Незнайки». Годам к сорока прочел «Тимура и его команду» и начал заглядываться на старшеклассниц…

Я встретил его недавно в Америке прямо на улице. В огромном розовощеком толстяке можно было узнать нашего Сенечку, только если предположить, что его кто-то долго и упорно накачивал автомобильным насосом.

– Ты уже сегодня обедал?! – закричал он мне вместо приветствия. – Очень хорошо. Я тоже. Значит, сейчас будем обедать опять. В этой стране вообще глупо обедать один раз в день. Ты посмотри, сколько вокруг всего наготовлено… И обязательно передай Бене, что я ему очень благодарен. Ну, действительно, как тут живет наша эмиграция? Работа, работа и еще раз работа… А я благодаря Бене все свое уже отработал в Одессе. Теперь вот здесь отдыхаю… Было бы ужасно, если б получилось наоборот…

«Не передам, – думал я, возвращаясь в Одессу. – Наверное, Бене это не понравится. Человек так мечтал воспитать второго Яшу Хейфеца – и что получилось?»

А может, он сам виноват? Может быть, в деле воспитания гениев и лошадей нужен не только кнут, но и пряник? То есть хотя бы чуточку любви и свободы? Странно, что такой профессор, как Беня, этого не знал. Вот Фроим Грач небось понимал эту простую истину. Может, поэтому Бабель и не писал своего Фроима с нашего Бени? Да, что ни говори, а хорошего биндюжника можно написать не с каждого профессора.

Пьяный переулок

Мы живем в плену предрассудков. Вот говорят: литр спирта – смертельная доза для человека. А кто проверял? Никто. Иностранцы – потому что боятся. Наши – потому что денег не хватает… Так что смертельная она или нет – еще не известно. Может, даже наоборот. Тут один пьяный человек с девятого этажа свалился. На трезвого человека. Так что бы вы думали? Трезвого в травматологию отвезли, а пьяному хоть бы хны! Так это он после пол-литра водки свалился. А если бы после литра? Да еще спирта?! Так где бы он тогда уже был, этот трезвый?..

В общем, неясно что-то с этой смертельной дозой. Может, она как раз раскрывает в человеке какие-то невероятные способности? Надо бы эксперимент провести.

Хотя что я темню… Был такой эксперимент, был! И результаты он дал просто необыкновенные!..

Все началось с того, что в гастроном на углу Мукачевского переулка завезли «Біле міцне». Помните, было такое вино когда-то? Жутковатый напиток. Тот, кто не пил, – тот помнит. А тут еще какой-то чудак на базе что-то напутал и в накладной на это вино в графе «цена» поставил прочерк не перед словом «коп.», а перед словом «руб.». А единицу – не перед словом «руб.», а перед словом «коп.». Получилось, цена бутылки – копейка.

Продавщица заподозрила было что-то, но потом махнула рукой: это что, ее магазин?..

И началось!

Жители Мукачевского, бывало, это вино и по рублю моментально расхватывали. А тут ящиками понесли! «Видимо, это у них там, наверху, или коммунизм начался, – размышляли они, – или конец света. Во всяком случае, что-то такое, что долго продолжаться не может. Так что нужно успеть…»

Целую неделю Мукачевский переулок пил не переставая. Но в конце концов у Саввы, Славы и Павы – трех алкашей, известных даже в Мукачевском переулке под прозвищем Три Поросенка, копейки кончились раньше, чем в гастрономе бутылки. Тогда Пава вспомнил, что ему на фабрике слепых, где он числился сторожем, к Международному дню солидарности трудящихся, наверное, положена премия. Вспомнив это, Пава уселся на буфер пятого трамвая и поехал на фабрику. А Савва и Слава легли под скамейку на трамвайной остановке и начали ждать.

Прошло два часа. Потом еще несколько. Пава не возвращался. Савва и Слава стали уже трезветь и даже заволновались. Но тут часы на одесском вокзале показали роковое число семь, и Павины приятели поняли, что волноваться уже бессмысленно, потому что наверняка произошло самое страшное.

Была только одна причина, способная помешать их другу вернуться до закрытия гастронома, в котором «Біле міцне» продавалось по одной копейке. И причиной этой могла быть только Павина смерть.

Весть о кончине Павла мигом разнеслась по Мукачевскому переулку. И уже через несколько минут Савва и Слава во главе такой же еле держащейся на ногах делегации от скорбящей общественности ввалились в комнату старухи Кузьминичны – единственной Павиной родственницы.

– Давай, Кузьминична, это… доставай, что ты там накопила за свою трудовую жизнь! – волновались они. – Будем поминки устраивать. А то не по-христиански получается: такого человека, можно сказать, потеряли сегодня, а пьем, как в обычный день!..

– А вот хрена вам лысого! – возразила старушка, потягивая «Біле міцне». – Поминки им устраивай до похорон! А может, Пава и не помер совсем? Подумаешь, человек к закрытию гастронома не пришел! Так чего ж сразу «помер»? Мало ли что?.. Не пришел… Может, его просто паралич разбил? Или трамваем ноги отрезало?.. Чего ж сразу плохое-то думать?!

Но тут с недопитой бутылкой «Білого міцного», торчащей из кобуры, явился местный участковый по фамилии Гвоздь, и кое-что начало проясняться.

– Бабка, – заговорил он, – у тебя, я слышал, племянник сегодня пропал. А мне в райотделе сказали, что они там три дня назад труп какой-то нашли у себя перед окнами. Так, может быть, он?

– Ну вы даете!.. – засомневалась бабка. – Сегодня пропал… Три дня как нашли… Разве ж такое бывает?

– Бывает, – подтвердили Савва и Слава. – В милиции это часто бывает… Ты же пойми: если бы они его сегодня нашли, то есть в тот день, когда его убили, то это у них называется «оперативное раскрытие преступления»… А если за несколько дней до того, как его убили, – тогда это у них называется «профилактика»…

– Понимают, ханурики! – похвалил их Гвоздь. – А тебя, бабка, начальство теперь вызывает. Посмотреть. Опознать.

– Не пойду! – испугалась Кузьминична. – Я на него и при жизни смотреть не могла. А уж в таком состоянии… Боюсь!

– И напрасно, – сказал участковый. – Чего тут бояться? Лежит он себе тихий, спокойный… Правонарушений не совершает. Любо-дорого посмотреть… Если бы у меня на участке все уже были такими, так я бы и горя не знал!.. Только он зеленый какой-то…

– Значит, Пава, – твердо сказала старушка. – Это вам и любой подтвердит. Он у нас в переулке один такого зеленого цвета был. Потому что все остальные синие. Так что ты, Гвоздь, так и передай своему начальству, что это Пава и есть. Мол, ни покойник, ни родственники не возражают. А мы тебе за это взятку дадим!

– Советские милиционеры с мертвых взяток не берут! – гаркнул участковый. – Это нам и начальник каждый день говорит. Хотя нет… Он, кажется, говорит: только с мертвых не берут… Ну хорошо, Пава так Пава. Значит, так мы и зафиксируем. Тем более и товарищи его по работе опознали. Говорят – он.

– Так они же слепые! – изумилась Кузьминична. – Как же это они могли опознать?

– А они по телефону, – объяснил участковый.

– В общем, хватит резину тянуть! – засуетились Савва и Слава. – Пора, Кузьминична, столы накрывать. Только учти, это тебе не именины какие-нибудь. Поминки – это такой праздник, который бывает у человека только один раз в жизни. Так что тут «Білим міцним» не отделаешься. Водка нужна… Значит, смотри: придет человек двести пятьдесят. То есть весь переулок. Если не считать дряхлых стариков и малых детей, получается, нужно двести бутылок.

– А если считать малых стариков и дряхлых детей? – спросила Кузьминична.

– Получается еще пятьдесят.

– Та на шо ж это я куплю такое богатство? – испугалась старушка.

– А ты Павину комнату в коммуне продай, – подсказал Савва. – Вон богатые Парасюки давно на нее зарятся.

– Заримся! Мать… перемать… – выступил вперед толстенный Парасюк. – Она аккурат к нашему санузлу примыкает, комната эта. Так мы с женой сильно мечтаем столовую в ней себе оборудовать, чтобы, значит, если приспичит, от еды недалеко отходить. Мы тебе за нее не то что двести пятьдесят – мы триста бутылок дадим! Правда, не водки, а самогону. Так что тебе не то что на поминки – вообще до конца твоих дней хватит…

Бабка быстро прикинула в уме, сколько самогону ей нужно до конца ее дней, и запросила еще четыре бутылки. Ударили по рукам.

И тут же, как по команде, еле держащиеся на ногах жители Мукачевского вытащили из своих домов такие же еле держащиеся на ногах столы и табуретки и накрыли прямо посреди улицы огромный криво стоящий стол. Немыслимых размеров Парасюк поднялся из-за него со стаканом мутной жидкости в кулаке и, обведя собравшихся еще более мутным взглядом, торжественно прокричал:

– Горько!..

Возникло недоумение.

– Горько!.. – повторил Парасюк.

Савва и Слава растерянно поцеловались.

– Э… Харитон! – одернула тамаду Парасючка. – Кого это ты тут женишь? Покойника, что ли?

– Горько осознавать… – гнул свое Парасюк.

Но мысль о свадьбе уже воспламенила Павину сожительницу Галу по прозвищу Студебеккер.

– И на кого ж ты меня покинул, голубь мой сизорыл… это… сизокрылый! – заголосила она, упадая необъятной грудью в салат «оливье». – Ой, положите ж меня немедленно до него у гроб!..

– А вот тебе дулю! – разозлились Савва и Слава. – Коза ненасытная! Ты и при жизни, бывало, каждую минуту норовила до него у койку залезть. А теперь и в гроб норовишь!.. Дай уже человеку хоть там полежать без движения!

– Действительно, Гала… – всплакнула пьяненькая Кузьминична. – При мне бы хоть постыдилась! Вот у меня горе так горе. Мне моего любимого племянника никто не вернет. А тебе я таких козлов, как он, хоть сто человек в день предоставлю, только деньги плати. Ты мою таксу знаешь…

Потом Мукачевский переулок пил, дрался, мирился и снова пил почти до рассвета. А потом появился Пава в белых одеждах.

– Мы что, уже в раю? – спросил у него кто-то из тех, кто еще мог говорить.

– Ну вы так точно в раю, – ответил Пава. – Где же еще может быть такая житуха? И солнце еще не взошло, а вы уже лыка не вяжете. А вот мне, между прочим, в медвытрезвителе никто и стакану портвейна не дал. Еле сбежал из этого страшного заведения. В одной простыне.

И, вырвав у какого-то зазевавшегося подростка початую бутылку самогона, Пава осушил ее в три глотка.

И вот тут, оказывается, все только и началось по-настоящему. Весь следующий день и всю следующую ночь бурлил в Мукачевском переулке голубоватый самогонный поток. Пили за упокой души Павы первого и за чудесное появление на свет Павы второго. За новоселье Парасюков и в знак солидарности с борющимся народом Африки…

Этой ночью была наконец преодолена та самая пресловутая норма, установленная строгой наукой для человека: литр чистого спирта на одно выпивающее лицо. Причем преодолена многократно.

И начались поразительные явления.

Открыл было рот Парасюк, чтобы в очередной раз вспомнить мать-перемать, но вместо этого полились из его рта волшебные звуки теноровой арии композитора Доницетти из оперы «Лючия ди Ламмермур».

А Савва и Слава вдруг пододвинули к себе замасленный лист бумаги из-под селедки и стали решать на нем теорему Ферма, которая, как известно, вообще не имеет решения. И тоже справились очень быстро. Хотя оба они еще в третьем классе начальной школы по состоянию здоровья были освобождены от математики.

А потом заговорил участковый Гвоздь. Причем на чистейшей латыни. И изложил на ней основы римского права. А старая сводня Кузьминична поддакивала ему: мол, правильно говоришь, Гвоздь, tantum morale legitimum est, то есть законно только то, что нравственно…

…А Парасюк все пел, наполняя Мукачевский переулок своим невероятным тенором. И, вторя ему, грянуло откуда-то с неба бессмертное доницеттиевское tutti. И волны сладостных скрипок подхватили Парасюка, а вместе с ним и других обитателей Мукачевского, и унесли куда-то в светлеющие небеса. А может, и не полностью обитателей, а только их души, в которых рачительная природа хранила за семью печатями талант, ум, любовь и честь ввиду абсолютной ненадобности этого всего в нашей обыденной жизни. И что проявляется в нас только в минуты высшей опасности. Например, если мы видим перед собой какого-нибудь агрессора. Или если выпьем литр чистого спирта.

Один среди вещей

Мы живем в окружении вещей и предметов, которые умнее нас. Ну, то, что я глупее своего телевизора, – с этим я уже как-то смирился. Я имею в виду не то, что по нему показывают, тут мы с ним соображаем примерно одинаково. Я о другом. Недавно, например, узнал, что есть в нем какой-то там «телетекст» и другие, как теперь говорят, примочки. А я и понятия не имел…

Ладно. Человек, как известно, использует в жизни четыре процента возможностей своего головного мозга. Мне этого, очевидно, хватает только на то, чтобы использовать четыре процента возможностей своего телевизора.

Ну да бог с ним, с этим телевизором. Все-таки умный прибор. Вот чувствовать себя глупее своей стиральной машины – это уже как-то обидно.

А дело как было? Привезли мы ее с женой из магазина, подключили, как смогли, и начала она себя вести в высшей степени странно. То есть сначала подпрыгнула под самый потолок, потом выскочила из ванной комнаты в коридор и поскакала в сторону входной двери. Я – за ней. Жене говорю:

– Звони в магазин! Пусть они объяснят, куда это она скачет и чего это ей у нас так не нравится!..

Жена позвонила.

– Ну, – кричу, – что они отвечают?

– Да ничего, – говорит. – Отвечают, что в режиме выкручивания у нее может быть легкое подрагивание.

– И это они называют «подрагивание»?! – кричу я, пытаясь оседлать взбесившийся агрегат. – Пусть приезжают немедленно, пока она на улицу не вырвалась! Там же дети малые, старики, еще зашибет кого-нибудь!..

Приехали они, посмотрели.

– Вы что, – говорят, – граждане?! Надо же было инструкцию прочитать! У этой машины при транспортировке барабан фиксируется четырьмя огромными хромированными болтами. Надо же было их выкрутить, прежде чем включать! Странно, что она вам тут вообще всю квартиру не развалила…

Выкрутили они эти болты, уехали. Мы с женой загрузили в машину белье, включили, и она у нас с этим бельем все режимы прошла: и стирку, и полоскание, и выкручивание…

– Ну как, – спрашиваю жену, – хорошо она стирает?

– Отлично! – говорит жена. – Вот только белье почему-то как было грязное, так и осталось.

– Все, – говорю я, – с меня достаточно. Звони им опять. Пусть приезжают – и забирают эту бракованную вещь!

Она позвонила. Рассказала, как было дело, а они ей:

– Пожалуйста. Мы, конечно, можем эту машину забрать и дать вам взамен какую-нибудь другую. Но только вы, когда надумаете стирать, попробуйте для начала подключить все-таки к машине воду!..

Нет, что ни говори, а с техникой у меня явно не складывается. Причем даже с менее замысловатой, чем стиральная машина или, скажем, утюг.

Однажды кусок обыкновенного крашеного железа величиной с ладонь чуть не довел меня до сумасшедшего дома. Рассказываю, как это было.

Несколько лет назад сбылась наконец мечта советского автолюбителя. Купил я себе из последних сил подержанную иномарку. Приехал домой, поставил ее на стоянку. Обошел несколько раз, любовно поглаживая аппетитно-округлые формы, автоматически дернул лючок, прикрывающий крышку бензобака, – и обомлел. Лючок не открывался!

«Все, – подумал я, – значит, заклинило».

Сел в автомобиль и поехал к знакомому автослесарю Вове.

– А! – радостно закричал Вова, увидев мою машину. – Это ж другой разговор! Это – нормальная тачка! Писатель, – гордо отрекомендовал он меня своим напарникам. – Можно сказать, второй Лев Толстой. В том смысле, что тот всю свою жизнь босиком проходил, а этот на «Москвиче» проездил.

Напарники уважительно заулыбались.

– Ну что там у тебя? – спросил Вова.

– Лючок не открывается, – сказал я.

Вова потянул за лючок. Лючок открылся.

– Странно… – удивился я. – А у меня почему-то не открывается. Вот посмотри…

Я тоже потянул за лючок. Лючок открылся. Вова с напарниками удивленно пожали плечами.

«И померещится же такое! – думал я, возвращаясь домой и ставя автомобиль на стоянку. – Видимо, перетрудился…»

Я снова обошел свою машину и снова автоматически дернул за лючок. Лючок не открывался. Я потянул изо всех сил. Поддел какой-то железякой. Он держался как приваренный…

– Да что же это за чертовщина?! – испугался я. Сел в автомобиль и снова поехал к Вове.

– Ну что там опять случилось? – уже менее радостно встретил меня автослесарь.

– Не открывается, – сказал я. – Лючок…

– Но он же только что открывался! И я его открывал, и ты!..

– Так в том-то и дело, – объяснял я. – Понимаешь, какая штука: у тебя в мастерской он открывается, а у меня на стоянке – нет!

Вовины напарники опять посмотрели на меня улыбаясь, но улыбки у них почему-то были уже какие-то не такие, как в первый раз.

– Послушай, – сказал Вова, отводя меня в сторону. – Что ты мне голову морочишь со своим дурацким лючком? Может быть, у тебя дело ко мне какое-нибудь есть серьезное? Номера там на двигателе перебить или врезать кому надо как следует… Так ты так и скажи. А то заезжаешь через пень-колоду…

– Да нет у меня к тебе никакого дела! – испугался я. – Вернее, есть, конечно, одно… Лючок вот не открывается…

– Ты вообще понимаешь, что говоришь?! – начал нервничать Вова. – Это же быть такого не может, чтобы он в мастерской открывался, а на стоянке не открывался!

– А ты поедь со мной на стоянку – сам убедишься, – попросил я.

– Да что я, с ума, что ли, сошел?! – отбивался Вова. – У меня тут работы по самое горло! Да ни за какие деньги!..

На этой неосторожной фразе я его и поймал.

Все время, пока мы ехали, Вова тихо ругался, обкуривая меня какими-то вонючими папиросами. Когда приехали, он сразу же выскочил из машины и бросился к лючку.

– Так что, говоришь, на стоянке не открывается?

– Нет, – твердо ответил я.

Вова потянул за лючок. Лючок открылся.

– А ну подойди сюда! – проговорил Вова.

Я подошел.

– Открывай!

Я тоже потянул. Лючок открылся.

– Еще открывай! – приказал Вова. – Еще!..

Я открыл лючок еще несколько раз.

– Ну как тебе это нравится? – спросил я у Вовы. – Ты что-нибудь понимаешь?

– Я понимаю, – ответил Вова. – Я понимаю одно: если этот лючок у тебя опять не будет открываться, так ты в мастерскую сразу не приезжай. Сначала заедь к психиатру! И на работу меня отвозить не надо! Я тебя вообще видеть больше не могу!..

– Конечно, Вова, конечно… – лепетал я, провожая его со стоянки. – Ну зачем же тебе меня видеть, если у меня теперь лючок открывается?..

Я посадил Вову в такси и уже просто так, для очистки совести, опять вернулся к своей машине. Нужно вам говорить, что произошло дальше? Правильно. Лючок не открывался.

Вот тут уже мне стало по-настоящему страшно. Я-то думал, что он не открывается только на стоянке. Или открывается только в мастерской. А оказалось, что он открывается где угодно и когда угодно, но только при Вове!

«Так, – соображал я. – Хорошо. В конце концов, открывать этот лючок нужно только тогда, когда заправляешь машину бензином. И, наверное, если я Вове хорошо заплачу, то, может быть, он согласится раз в несколько дней ездить со мной на заправку…»

Но имелось еще одно обстоятельство, которое убивало меня уже окончательно. Дело в том, что эта новая подержанная машина была куплена мною не просто так. А с совершенно определенной целью. Ну как бы это сказать?.. В общем, была некая молодая особа. Чистейшее существо! Вот уже несколько месяцев она втолковывала своему мужу, что ей предстоит длительная командировка. Я что-то мямлил своей жене о необходимости побыть в творческом одиночестве… Короче, через неделю мы с ней вдвоем уже должны были мчаться в роскошной иномарке в сказочный Крым!..

Но теперь получалось, что третьим в эту романтическую поездку я должен был брать с собой какого-то автослесаря Вову?!

Конечно, это было немыслимо.

Я сел в автомобиль и опять поехал в автомастерскую.

– Все! На сегодня шабаш! – закричал Вова при моем появлении своим напарникам. – Атас, мужики! Расходимся по одному!

– Подождите! – взмолился я. – Кажется, я наконец понял, что нужно делать! Этот лючок нужно просто отвинтить и, может быть, даже выбросить!.. А что же еще остается, если он открывается только тогда, когда рядом есть Вова, а когда Вовы нет – он не открывается?

– Слушай, – подходя очень близко ко мне, заговорил Вова, – ты что, не понимаешь, что ты меня перед товарищами позоришь? Они и так уже все говорят: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Ну, в смысле, что мы с тобой, значит, оба ничего не соображаем… А если завтра они об этом раструбят на весь город? Может, твои читатели в данном случае не откроют для себя ничего нового, но я же могу потерять клиентов!

– Ну Вовочка, – чуть ли не плакал я. – Это и вправду какая-то мистика. Хочешь, давай проверим. Если тебя не будет – лючок не откроется…

– И как же мы это проверим? – опешил Вова. – Что значит – если меня не будет? Так это мне теперь что, ради твоего лючка застрелиться, что ли?

– Ну зачем же? – успокоил я Вову. – Просто отойди куда-нибудь за угол, чтобы тебя не было видно…

– Кому? – спросил Вова. – Чтобы меня не было видно кому? Лючку или всему автомобилю?

– Лучше автомобилю, – сказал я, прекрасно отдавая себе отчет в том, как я при этом выгляжу в глазах Вовиных напарников. Те действительно смотрели на меня уже без всяких улыбок, а как-то даже испуганно.

– Слушай, Вовчик, – сказал вдруг один из них, наверное, самый рассудительный. – А может, действительно отойдешь? Проверим. Сейчас в окружающей среде такой бардак происходит… Вон у меня теща рассказывала: она на прошлой неделе какому-то черному коту дорогу перешла, так он ее, гад, так матом покрыл, что она, говорит, и от меня такого не слышала! Радиация, может быть, или еще хрен чего…

Вова пошел за угол.

– Ну?! – закричал он оттуда. – Меня не видно?

– Нет! – отвечали напарники.

– Тогда скажите ему, пусть открывает!

Я подошел к лючку и дрожащей рукой потянул его на себя.

Лючок открылся.

Я сел на землю у заднего колеса своей машины и заплакал. Никаких разумных объяснений происходящего у меня больше не было.

Спасло меня только то, что на Руси издавна с пониманием относятся ко всяким убогим и даже пытаются им помогать. Вовины напарники расселись вокруг меня, закурили и крепко задумались.

– А вот скажи, – спросил наконец Рассудительный. – Тут вроде бы Вова говорил, что ты раньше на «Москвиче» ездил. Это правда?

– Правда, – ответил я.

– Угу, – продолжал Рассудительный. – А на иномарке, значит, не ездил… А теперь скажи: ты когда ее на стоянку ставил, ты водительскую дверь запирал?

– Запирал, – кивнул я.

– А когда Вову на такси провожал?

– Тоже запирал.

– Так… Ну а здесь, в мастерской?

– Нет, конечно. Я же тут от машины не отходил. Зачем же ее запирать? Но какое это имеет значение?.. Водительская дверь впереди, лючок позади…

– Что-что-что?.. – заинтересовались напарники – и вдруг начали кататься по земле от страшного хохота. – А такое это имеет значение, – задыхались они, – что это тебе не «Москвич», парикмахер ты необразованный!.. У этой машины центральный замок! Понимаешь? Центральный! Ты когда одну дверь запираешь, он все остальное блокирует. Автоматически! В том числе и лючок! Усек наконец?!

… Ну что вам сказать, господа? Наступило третье тысячелетие. Его юные граждане, эти лобастые школьники, уже сегодня, не выходя из своих квартир, грабят через Интернет неприступные заморские банки. Что мы можем им объяснить в этой жизни? Мы, из всего арсенала могучей современной техники владеющие только канцелярским пером номер четырнадцать или в лучшем случае шариковой ручкой… Только одно: человек все равно мерило всех мерил! Он все равно совершеннее самой совершенной машины!

Почему?

А вот это уже пусть они сами себе объясняют.

Рыжий русский голубой

Ну что это мы все о людях да о людях? Как будто Господь Бог не создал на этой земле ничего более интересного или, скажем, разумного. Поговорим, например, о котах…

Вот поразительная вещь: все, что мы знаем о них, абсолютно не соответствует действительности. Считается, например, что коты не умеют плавать. Ерунда. Коты – замечательные пловцы. Просто они стесняются это показывать, поскольку не хотят, чтобы все видели, что они плавают по-собачьи.

Или взять, скажем, миф о необыкновенной кошачьей похотливости. Так ли он справедлив?

Один мой знакомый молодой кот влюбился в соседскую кошку. Та отвечала ему взаимностью. Часами, бывало, стояли они на балконах своих квартир, неотрывно глядя в глаза друг другу. Юная особа не выдержала первой. Она пошла по карнизу навстречу своему избраннику, но сорвалась и упала с пятого этажа.

Кошка, к счастью, осталась жива. Но кот с тех пор не обращает на нее никакого внимания. И вообще обходит представительниц прекрасного кошачьего пола десятой дорогой. Потому что с первого же раза понял: любовь и смерть – две вещи неразлучные, их разделяет один неосторожный шаг.

И вообще, я знавал десятки котов, чье поведение в непростых жизненных ситуациях могло послужить, как говорится, достойным примером для нашей молодежи. Расскажу только о троих.

Свой путь к вершинам материального благополучия Рома Каплун начал с того, что переселился с женой и детьми в будку для продажи газированной воды, в которой он и работал, а небольшой дом, доставшийся ему от родителей, сдал в аренду какой-то пожилой американке, приехавшей в Одессу по заданию своей заокеанской компании с целью разобраться, действительно ли в этой стране живут законченные придурки, и если да – немедленно открыть где-нибудь в центре города желательно очень дорогой магазин по продаже американского ношеного белья.

Нужно сказать, что делать с ней бизнес Роме было непросто.

– Ит из комната, – показывал он ей свой дом. – Ит из кухня. Ит из свежий воздух со всеми удобствами. Я думаю, такой хауз стоит тысячу долларов в месяц?

– О, йес! – согласилась старушка. – Конечно же, стоит! – и протянула Роме пятидесятидолларовую бумажку.

– Ит из есть задаток? – спросил Рома.

– Ит из есть полный расчет, – ответила американка. – Не подходит – верните, плиз!

Рома чуть не заплакал. Ну откуда эта капиталистическая акула могла узнать, что, взяв в руки денежную купюру любого достоинства, он уже никогда и ни при каких обстоятельствах не мог вернуть ее обратно?

– О’кей! – сказал Рома. – Так уж и быть… Но в доме есть еще мебель, посуда… За них тоже нужно платить. Тут уж, согласитесь, меньше чем сто пятьдесят долларов в месяц…

– Оф корс! – опять согласилась американка. – Конечно же, меньше, намного меньше! – и всучила ему десятку.

И тут во дворе появился кот. Рыжий бездомный бродяга, которого Рома до этого никогда и в глаза не видывал. Появление кота произвело на американку неизгладимое впечатление.

– О май гад! – запричитала она. – Вэри найс кэт! Бьютифул кэт! Это есть ваш?!

Рома понял, что теперь наконец настал и его час…

– Конечно же, мой, – сказал он. – А чей же еще? Кстати, о коте нам предстоит поговорить отдельно!

Заслышав эти слова, хитрющая рыжая зверюга посмотрела сначала на американку, потом на Рому и чинно уселась у его ног.

– Редчайший экземпляр! – отрекомендовал Рома кота. – Порода русская голубая!

– Но он же есть рыжий? – изумилась американка.

– Правильно, – подтвердил Рома. – А я вам о чем говорю? Именно рыжий! Редкий случай среди голубых! Вообще-то я думал забрать его с собой. Но, говорят, коты привыкают к дому…

– О да, – закивала пожилая леди. – Итс импасибл! Этого делать нельзя! Этим вы можете нанести коту моральную травму! Оставьте его мне. Я буду его много кормить. Я обожаю котов!..

– Но, с другой стороны, – продолжал Рома, – разлука с котом может стать для меня невыносимой. Как-никак член семьи… Впрочем, если бы вы могли компенсировать – долларов двести пятьдесят – триста…

– Хау мач?! – вытаращила глаза американка. – Сколько вы говорите?

– Четыреста, – отрезал Рома. – И ни копейки меньше. Или я нанесу ему травму…

Американка полезла за кошельком.

Через месяц ренту на кота удалось повысить.

– Очень сильно соскучился, – объявил Рома своей постоялице. – Пришел забирать члена семьи.

– Не делайте этого! – взмолилась американка. – Лук эт зе кэт! Посмотрите: за какие-то три недели этот ваш член поправился на четыре килограмма!

– А я от тоски похудел на восемь! – заявил Рома. – Так что придется раскошеливаться!

Еще через месяц, сообразив, что с этим городом каши не сваришь, более того – работая здесь, ее американская фирма не только не сможет продать старое белье, но и рискует остаться без своего собственного, американка вызвала к себе Романа.

– Ай гоу ин Америка! – сказала она, поглаживая кота, сидящего у нее на коленях. – У вас в России мне все очень не нравится. Но этого рыжего русского голубого я полюбила всей душой. Продайте его мне. Согласитесь, что в Америке коту будет лучше.

– В Америке всем будет лучше, – резонно заметил Рома. – Не продам.

– А за очень большие деньги?

– Ни за какие!

– Но почему?

– Я же вам объяснял: этот кот – член нашей семьи. А значит, без нашей семьи ни в какую Америку он не поедет!

При этих словах кот грузно спрыгнул с колен американки и демонстративно пересел на Ромины.

И что бы вы думали?! Через какое-то время американка таки прислала Роминой семье вызов и даже оплатила гарант.

Теперь они все живут в Калифорнии, где Рома за довольно большие деньги продает местным жителям русские поношенные ватники, выдавая их за подлинную одежду узников ГУЛАГа. А рассказывая историю своего переезда в Америку, нежно вспоминает кота, говоря, что лучшего партнера по бизнесу у него с тех пор никогда не было.

Следующего нашего героя звали Кузя. Небольшой, серый, ничем не примечательный, он жил за кулисами нашего консерваторского зала и был известен тем, что, в отличие от большинства котов, обитающих в зрелищных учреждениях, никогда во время концертов не выходил на сцену. Хотя первое время мы этого очень боялись. Всем известно, что самый захудалый кот, появляясь на сцене во время концерта или спектакля, моментально притягивает к себе все внимание самой взыскательной публики. В чем здесь секрет – сказать трудно. Но почему-то вопрос «Куда направляется через всю сцену эта безмозглая тварь?» мучил зрителей во все времена значительно больше, чем, например, вопрос «Быть или не быть?», который в это же время мучил на сцене какого-нибудь там Гамлета.

А может, это преувеличение. Может быть, корова или, скажем, свинья, появись они неожиданно во время исполнения шекспировского шедевра, тоже легко переиграли бы в глазах публики датского принца. Но считается, что только коты. Уж как они добились такого исключительного зрительского признания – неизвестно. Но факт остается фактом.

Так вот, Кузя никогда своими талантами не пользовался. Сидел себе за кулисами и слушал. «Какой воспитанный котик!» – думали мы. И заблуждались. Просто Кузя ждал своего часа. Ну что за интерес был ему переигрывать нас – жалких школяров! Он мечтал помериться силами с Великим Артистом. И он своего дождался.

В тот день в переполненном зале консерватории давал концерт сам Эмиль Гилельс. И вот в кульминационный момент этого концерта, как только пианист начал раздирать души собравшихся скорбными аккордами знаменитого шопеновского марша, из-за кулис появился Кузя. Он гордо прошествовал под эту торжественную музыку из одного конца сцены в другой, потом вернулся обратно, и… ничего не произошло! Привыкшая за многие годы к своему коту консерваторская братия не обратила на него никакого внимания. На сцене был Гилельс!

Кузя уселся возле рояля и растерянно уставился на публику. Что происходило в этот момент в его кошачьей голове? Может, он думал о том, что не только уходить со сцены, но и выходить на нее нужно вовремя? Или о том, что великая легенда о непобедимости котов на сцене, легенда, составлявшая, может быть, главную гордость многих поколений его кошачьих предков, рушится сейчас из-за него?.. Во всяком случае, он понимал: нужно немедленно что-то делать.

И он таки нашел выход, этот фигляр! Подлез под педаль рояля. Пианист надавил на педаль. Педаль надавила на Кузю. Кузя заорал – естественно, не человечьим, но даже и не кошачьим голосом. Пианист от неожиданности вскрикнул, смешно вскидывая руки и ноги… Публика покатилась от хохота…

Очень жаль было сорванного концерта. Но честное слово – был в этом какой-то урок. Во всяком случае, для начинающих артистов или политиков. И состоял он в том, что, если ты уже выполз на сцену, ты должен заставить всех обратить на себя внимание. Даже ценой собственного здоровья. А кот ты там уже или не кот – в данном случае значения не имеет…

Третьего героя нашего рассказа звали Васей. Уж его-то точно знала вся Одесса. В страшную зиму девяносто третьего года, когда по обледенелому и полуживому городу бродили стаи бездомных собак и одинокие фигуры полуголодных, каких-то с виду плохо побритых мужчин и таких же женщин, этот кот показал нам всем, как решить проблему, которая тогда волновала многих, а именно – как покинуть эту родную землю, на которой, казалось, жить уже невозможно, в то же время по возможности не покидая ее. Он стал жить на дереве.

Говорят, что он даже родился на крыше ларька, стоявшего когда-то под этой акацией на Греческой площади. А возмужав, тут же залез на акацию. То есть его мохнатая нога вообще никогда не ступала на грешную землю. Короче, он был поэт.

Василий не спускался с дерева ни днем, ни ночью. Окрестные жители при помощи нехитрого приспособления подавали ему туда воду в консервной банке, а пищу он добывал себе сам, грациозным движением когтистой лапы ловя на лету куски хлеба и колбасы, которые ему бросали снизу.

И он пережил эту зиму! А потом прилетели первые птицы, и все мы слышали, как он разговаривает с ними на их птичьем языке! И они понимали его!

И началась какая-никакая весна. Зазеленела акация, и на Греческую площадь, как после зимней спячки, вышли из своих дворов действительно самые красивые в мире одесские девушки. И глядя на них, уже всем стало ясно, что жизнь все-таки продолжается! И что этот город таки да будет жить вечно, потому что никогда не перестанут рождаться в нем подлинные поэты и подлинные коты.

Жора с Большой Арнаутской

Когда, как сказал поэт, вашу хладную душу терзает печаль или вы вдруг действительно поверили, что Одесса уже не та и она перестала вырабатывать юмор как противоядие от окружающего ее безумия, что спасало наш город во все времена, – купите билет на трамвай и поезжайте на Привоз. Там в рыбных рядах за прилавком, заваленным тушами толстолобиков, огромными блинами камбал, золоченой скумбрией и серебристыми карпами, священнодействует Жора. Продавец и рубщик рыбы. Худощавый пожилой человек с лицом библейского мудреца. Знаменитый на весь Привоз Жора, чей острый язык может сравниться только с острейшим разделочным ножом в его умелых руках, который сам Жора романтически называет «рыбным мачете».

– Люди, – проповедует Жора собравшимся вокруг покупателям, – если вы зададите вопрос, у кого здесь можно купить свежую рыбу, то я отвечу вам правду, какой бы горькой она ни была: у меня и только у меня. Конечно, вам тут многие скажут, что их тухлая камбала свежа, как поцелуй невинной девушки. И вы можете им поверить! – Жора указывает на стоящих за соседними прилавками рыбных торговок, одетых как огородные пугала. – Сильны чары этих сладкоголосых сирен! Но только я вам продам такую рыбу, которую действительно можно сесть и кушать, а не лечь и умереть. Свежайшую рыбу, потому что ее не только сегодня поймали, но еще и быстро вытащили.

– Мне какую-нибудь крупную и недорогую, – просит Жору очередной покупатель.

– С превеликим удовольствием, Изя! – отвечает Жора. (Почему-то всех своих покупателей он называет Изями.) – Предлагаю коропа. Свежайший. Ах, тебя это не интересует!.. Ну, тогда барабулька. Вкуснейшая! Или глоська, без единой косточки. Ах, тебе и это по барабану… Угу… Значит, тебя устраивает костлявая, невкусная и несвежая, главное – чтобы была большая и недорогая? Да? Так что же ты мне сразу не сказал, что тебе на подарок?

Толпа покатывается от хохота.

– А тебе кого порубать, Сарочка? – спрашивает он у покупательницы с явно рязанским лицом. (Всех своих покупательниц он, как вы поняли, называет Сарами.)

– Мне бы бычочков парочку на уху, – вздыхает та. – Мужу в больницу… Такой малоприятный диагноз…

– Ой, перестань! – отмахивается Жора. – Скажи своему Изе, пусть не берет в голову! Разве эти врачи что-нибудь соображают?! Даже самый умный из них, академик Филатов, и тот почему-то работал сразу в двух направлениях: улучшал людям зрение и изобретал эликсир для продления жизни. Слышишь?! Как будто бы не понятно, что в нашей стране чем человек меньше видит, тем он дольше живет…

– А ты что стоишь, Сарочка? – обращается он уже к другой покупательнице. – Тебе почистить твоего судака?

– Но это же, наверно, дорого…

– А что, твой Изя приносит тебе мало денег? Так я тебя сейчас научу, как увеличить их количество. Берешь большую эмалированную кастрюлю или ведро, кладешь туда деньги, которые у тебя есть. Запомнила? Так. А потом бросаешь туда дрожжи… Давай я почищу за полцены.

– Нет, – говорит покупательница, – я уж как-нибудь сама… Если вы не возражаете…

– Да я-то не возражаю, – говорит Жора. – Сама так сама. А вот рыба этого не любит. Она любит, чтобы шкуру с нее снимал профессионал. А готовить хоть ты умеешь, Сарочка? Или тоже как-нибудь?

Женщина смущенно молчит.

– И как вам это нравится?! – возмущается Жора. – Ни шкуру снять она не умеет, ни приготовить. Зачем же так издеваться над бедной рыбой? Ну скажи, женщина, тебе бы понравилось, если бы с тебя снимал платье какой-нибудь недотепа, который не только не умеет его снимать, но, кроме того, еще и не знает, что делать с тобой дальше?.. Хорошо. Я почищу тебе бесплатно. И еще подарю рецепт, приготовь по нему своему Изе фаршированную рыбу. Надеюсь, ему понравится. Во всяком случае, выплюнуть ее он всегда успеет.

– Боже! Какая роскошная Сара! – застывает Жора перед очередной покупательницей. – А с каким вкусом одетая: зеленые рейтузы, красная кофта, желтый берет – просто какой-то павлин, честное слово!

– Не забывайте, Жора, что вы женатый человек! – окликает его торговка с соседнего лотка.

– Но я же только смотрю, – отвечает ей Жора. – Конечно, я помню, что я женат. Но можно подумать, если человек на диете, так что, он уже не может посмотреть в меню?.. В жизни не видел такой красоты, – продолжает он любоваться клиенткой, разделывая ей огромную рыбину. – Хотя, как говорится, omnia praeclara rara et fronti nulla fides[1].

– Вы знаете латынь? – удивляется кто-то из очереди.

– А как же? – обижается Жора. – Я же учился в Ватиканском университете вместе с папой римским.

– Как разделывать камбалу? – ехидничает очередь.

– Нет, – строго отвечает Жора. – В Ватиканском университете я изучал латынь. А как разделывать камбалу – это я там преподавал. У меня, между прочим, и здесь есть ученики, – указывает он на трех молодцов, работающих рядом. – Правда, они способны только на то, чтобы отрезать рыбьи хвосты и головы. Раньше учеников было больше. Но кто ушел в украинский бизнес, кто в украинскую политику… Остались самые толковые.

– Дядя Жора, – спрашивает один из учеников, – а какая все-таки разница между глосью и камбалой? И одна плоская, и другая…

– Ну как же, – разъясняет Жора, – камбала – это большая рыба, килограммов на пять, а глось – маленькая, граммов на двести.

– А может глось вырасти до размеров камбалы? – интересуется ученик.

– Ну, если правильно настроить весы… – отвечает учитель.

Одесское солнце, устав от собственного жара, падает за корпус «Фруктового пассажа». Очередь постепенно тает. И я подхожу к Жоре, чтобы поговорить «за жизнь».

– Меня здесь считают самым умным человеком на весь Привоз! – хитро щуря свои иудейские глаза, говорит Жора и смахивает с прилавка рыбную чешую. – А знаешь, как это получилось? Ну, самыми умными на Привозе вообще всегда считались евреи. И вот несколько лет назад все они стали подходить ко мне и спрашивать: ехать им в Израиль или нет? И всем я говорил – да! Обязательно. Они и решили: раз такой неглупый еврей, как Жора, говорит нам, что надо ехать, – значит, надо ехать. И уехали. А я остался. Ну откуда же им было знать, что я албанец? Теперь я здесь самый умный.

– А сейчас к вам приходят за советами? – спрашиваю я.

– Бывает, – кивает Жора. – Вот вчера приходил один из мясных рядов. «Что мне делать, Жора? Я обидел мать, места себе не нахожу…» – «Во-первых, – говорю, – пойди и немедленно извинись. Нет такой обиды, которую бы мать не простила своему сыну. А во-вторых, перестань себя так уж сильно терзать. Смотри, Бог создавал человека целый рабочий день. Наверно, это и есть время, необходимое для создания человека. А тебя родители создавали максимум минут десять. Естественно, что ты получился немножечко недоделанным…»

– А секреты профессии перенимать ходят? – интересуюсь я.

– Стоял тут один целый день, – отвечает Жора, – смотрел, как я работаю. «Восхищаюсь, – говорит, – вашими умелыми руками. Как у вас все так ловко выходит: четыре удара – и хребет пополам. Еще четыре удара – и второй хребет пополам. У меня так не получается». «А кто вы такой?» – спрашиваю. «Массажист»… – Жора хитро подмигивает.

– А латынь вы что, действительно изучали? – пристаю я.

– Конечно, – кивает Жора, снимая свой брезентовый фартук. – Правда, не в Ватиканском университете, а, как все интеллигентные люди, в советской тюрьме. Но какое это имеет значение? Просто с моими данными в тюрьму было попасть значительно легче. Ну что ты на меня так смотришь? В пятидесятом году они меня взяли. Месяц держат, второй, а потом приходят и спрашивают: «Ну что, придумал наконец, за что ты у нас сидишь?» – «А что тут придумывать, – отвечаю, – за то, что у вас батя мой сидит уже восемь лет как албанский шпион». – «Так-то оно так, – говорят, – только это нам не подходит. Товарищ Сталин сказал, что сын за отца не отвечает». – «Ну это, – говорю, – он, наверное, про своего сына сказал». Тут они как обрадовались! «Так это же, – говорят, – совершенно другое дело». И вкатали мне сколько могли за оскорбление товарища Сталина… В общем, что теперь вспоминать! Сейчас все мои прокуроры и следователи уже давно пенсионеры, приходят ко мне за рыбой, и я им продаю, только толстолобика не рекомендую. Зачем? Если у людей и без того такие непробиваемые лбы, то куда им еще и толстолобик?

Быстро темнеет, мы с Жорой выходим с Привоза на Большую Арнаутскую улицу.

– Да, – говорю я ему, – жаль, что у вас все так нехорошо получилось. Вам бы в молодости учиться, а потом выступать на эстраде.

– Так я на Привозе выступаю уже сорок лет, – философски отвечает Жора. – Можно подумать, сильно большая разница. Особенно сейчас, когда все наши великие юмористы разъехались кто куда, и теперь, чтобы попасть на их концерт, нужно платить бешеные деньги, – так люди приходят ко мне и всего за несколько гривен имеют и свежую рыбу, и почти что свежую шутку. Ты мне другое скажи, – вдруг останавливается он, – придут когда-нибудь времена, чтобы мы жили по-человечески?

Я пожимаю плечами.

– А я вот верю. – И Жорины глаза опять загораются дурашливо-пророческим блеском. – У нас же такие люди! Вон в газете написано: «Девять месяцев донецкие шахтеры не получают зарплаты. И только теперь, на десятый месяц, они начали голодовку». А до этого что они ели, спрашивается? Да с такими людьми!.. Я тебе так скажу: чтобы в нашей стране настала хорошая жизнь, нужны две вещи – чтобы народ наконец начал работать, а правительство наконец перестало!

И, попрощавшись со мной, он уходит к своей семье.

На Большую Арнаутскую улицу опускается неописуемая майская ночь. Падают звезды. И глядя на них, я оптимистически думаю, что, сколько бы их ни упало или ни закатилось куда-нибудь за горизонт, на нашем одесском небе их всегда останется более чем достаточно.

Михаил Векслер

Стихи и миниатюры

Полиглот

Я владею пятью языками,
Но держу языки за зубами.

* * *

Чтобы летом было им не жарко
И зимою чтобы – нормалек,
Мне для денег ничего не жалко —
Вот, купил им новый кошелек.

* * *

Мы все равны перед законом,
Который был открыт Ньютоном.

* * *

Эх, стежки-дорожки,
Прыжки, перебежки —
На группу поддержки
Три группы подножки.

Скупой рыцарь

Для Сеньки деньги – что ты! —
Предмет особой страсти:
Он каждую банкноту
Закатывает в пластик.

Подставь другую…

О смиренных короткий мой стих:
По щекам их узнаете их.

Национальная идея —

Несть эллина, несть иудея.
Возможно, эллина и несть,
А иудей – и там, и здесь.

* * *

Я уважением к врагу
Проникся в дружеском кругу.

Красна девица

Студентка. Родом из села.
Звонкоголоса. Весела.
Русоволоса. Белозуба.
На коромысле кейс и туба.

Мисс «Бюст»

У этой «Мисс»
Такая грудь,
Что к сердцу мисс
Не близок путь.

* * *

Не сотвори себе кумира.

(Из афоризмов Ким Чен Ира)

Часы

Часы я на ногу надел
Не потому, что псих,
А чтобы не смотрели те,
Кто не платил за них.

* * *

Не отвернусь от нищего – как другу
Всегда пожму протянутую руку.

Без рифмы

Мы с Тамарой ходим парой,
Мы с Тамарой – понятые.

А из нашего окна

С видом на море
Оно —
В нашей камере
Окно.

Наблюдение

Чем веселее продавец,
Тем тяжелее недовес.

Славянофильский вопрос

Войдет ли в горящую избу
Рахиль Исааковна Гинзбург?

Тост

Когда б ни состоялся вынос —
За то, чтоб мы вас, а не вы нас!

Загадка

На углу стоит девица —
И товар, и продавщица.

Историйка

Старый-старый генерал
Молодого разыграл:
Тихо ядерную кнопку
Подложил ему под попку.
Тут историйке конец,
Кто остался – молодец.

Дезинфекция в посольстве

Ночью кто-то средством «Зорро»
Окропил ползданьица…
Тараканы сгинут скоро,
А «жучки» останутся.

Портрет

Красна девица, ой красна:
Глаз – отказ и глаз – согласна.

* * *

В крови не обнаружив допинг,
Герою засчитали подвиг.

О глобальном потеплении

Видимо, евреи
Целый мир нагрели.

* * *

Я, признаюсь, с трудом
Занимаюсь трудом.
Но с большою любовью
Занимаюсь любовью.

Из цикла «Времена года»

Осень. Дождик по темени.
Мне бы зонтик. От времени.

* * *

Пошла горячая вода!
Зашла на цыпочках и с тыла
Мне очи дланями прикрыла…
«Уж не Горячая ли?» – «Да…»
А через день она остыла,
Потом исчезла навсегда.

* * *

Свой путь земной, мозоли натирая,
Я прохожу, голодный и нагой,
Так безгреховно, что ворота рая —
Привет, ребята! – отворю ногой.

После вчерашнего

Печаль моя светла с утра,
Как пива светлые сорта.

* * *

Не т —
уши
свет
души!

* * *

В моем дому паукообразное живет.
Снимает верхний угол
За то, что мух жует.

Двоится

У меня есть шесть кумиров —
Пушкин, Тютчев и Немирофф.

Утро

Утро. Помните, у Гейне:
«Утро. Истина в портвейне…»
Или помните, у Гете:
«Утро. Что же вы не пьете?..»

Пьянство молодеет

Мальчик – носик аленький —
Маму огорошил.
Он хотя и маленький,
А уже хороший.

Найдена картина

Вот измена так измена,
Не сгущаю краски я:
И на Рубенса коленах
Сиживала Саския.

Из японской поэзии

Мне редактор хокку
Сократил на строку.

Абстракционизм

«Адам и Ева»
(Мужчина слева).

Трактовка

«Донна дома?» – в коридор
Не с букетом – с туей
Входит как-то Командор
Собственной статУей.
Убивает Дон-Гуана
Каменной рукой…
Просто ждать умела Анна,
Как никто другой.

Статист

Не полагаются ли мне
Правительственны льготы
За съемку в фильме о войне
В мои младые годы?

Нетрадиционная поэзия

Поэт-целитель – он глаголом
Сжигает жир на теле голом.

* * *

Нагая купальщица кролем
Плывет то вперед, то назад:
Прикроем, читатель, прикроем —
То влево, то вправо – глаза…

Сюрреализм

Искусство для
искусства, бля.

Агрессивная лирика

Тот хам, наверное, и гад,
Кто снегу первому не рад.

Искусствоведение

Если Джотто
Это что-то,
Кватроченто —
Что-то с чем-то.

* * *

Увидали Каренину – «Анна, вы?!» —
Как-то утром в раю Черепановы.

Объявление

В июльском номере «Авизо»:
«Куплю рояль под телевизор».

Литературоведение

Суровый Дант —
Большой талант,
А не могет
Писать как Гет.

Маленькие трагедии

«Ту би ор нот ту би…» —
Спешил куда-то трагик, —
И Клавдия убил,
Опережая график.

Мой девиз

С утреца
Жечь сердца!

«Фанера»

Дуэт не заметил потери певца —
И «Яблочко»-песню допел до конца.

* * *

Пошел поэт
Встречать рассвет.
Но, как назло,
Не рассвело.

* * *

Кто штиблет не носит —
Под Толстого косит!

Хичкоку

Большое спасибо
За волосы дыбом.

Из цикла «В мастерской поэта»

В полночь я восстал со стула,
Вынул вилку из розетки.
Ты к восстанию примкнула —
И, восставши с табуретки,
Возлегла. И я возлег.
Вот такой высокий слог.

* * *

Бороду даю на отсечение,
Что бессмертно Марксово учение.

Из цикла «Мы с Тамарой»

Мы с Тамарой, мы с Тамарой
У отеля ходим парой,
Потому что не по-русски
Продаваться без нагрузки.

* * *

Жил, если помните, Паша.
Был он Морозовым. Наша
Контрацептивная фабрика
Имени этого Павлика.

В городе N

В городе (название)
Соцсоревнование
Бандформирования
С бандформированием.

К празднику

На заводе надувных изделий
Людям деньги выдали шарами,
И они над нашими дворами
На зарплате к звездам полетели.

Из Гюго

«Гражданин, вот вы смеетесь, —
Видно, с прошлым расстаетесь?»
«Да пошел ты, старый хрен!..» —
Отвечает Гуинплен.

* * *

Какой конфуз, когда цвет нации
Меняет цвет ориентации.

* * *

Вот высокий кабинет,
В нем сидит авторитет.
На двери – табличка,
На табличке – кличка.

Двустишие

Нет, не пуля – дура,
А стрела Амура.

Какой-то

Мужик по селениям бродит.
Наверное, он трансвестит:
В горящие избы заходит,
Коней на скаку тормозит.

* * *

Мы сидим в столовой,
Суп едим перловый,
Слышим наших ложек
Грустный диаложек.

Осторожно: яд!

Ни зашипевшее Аи,
Ни вермут, ни другие вина
Не пей, не пей, Гертруда[2], и
Не ешь мороженое, Нина[3].

Объявление

Господа состоятельные ветераны!
Молодая блондинка подует на раны.

Занимательная геометрия

(В альбом)

С какой бы страстью целовал
Я Вашего лица овал!
А будь у Вас лица квадрат,
Я целовал бы Вас как брат.

* * *

«Разденься, – сказал я Глафире. —
Любовь – не картошка в мундире».

Индийский цветок

Восьмое марта. Ни копья.
Сажусь на коврик в лотос-позу.
Я не дарю тебе мимозу,
Но этот лотос – для тебя.

Гумберту Гумберту

Двадцать пять —
Баба ягодка опять.

Идиллическое

Нам хорошо с тобой вдвоем —
Вон улыбаемся на фото.
Но и в отсутствии твоем
Есть тоже праздничное что-то.

Объявление

Одинокая, нежная, скромная,
Тридцать с хвостиком, высшее, стройная,
Шестьдесят килограмм, синеокая
Даст уроки поволжского оканья.

Летнее кафе

Я со стула
Поднялась
После двух мороженых,
Отряхнула
Двадцать глаз,
На меня положенных.

За непредсказуемость

Любил одну даму
Мишель Нострадамус.

Политика

Что лучше – Рада или Дума?
Чума на оба ваших чума.

Молдаванка

Над парикмахерской солнце
Висит.
Одеколонцем
От солнца разит.

Южная Пальмира

Я люблю этот солнечный город…
(Дальше – семьдесят пять оговорок.)

Золотые россыпи

Премьер-министра век недолог.
(Уинстон Блэк, украинолог)

* * *

Воспитанник одесского вокала,
Я пел о Мясоедовской в Ла Скала.

* * *

В Италии все двери
Со скрипом от Гварнери.

Мечты

Отсель куда-то в город-сад бы,
В котором все бы под оркестр —
И дни рождения, и свадьбы,
И труд, и обыск, и арест…

Из песни об одесских деревьях

Я спросил у тополя: «Где моя любимая?»
Тополь не ответил мне, но спросил: «А что?»

Салли

Бьют часы. В глубоком кресле,
В том, что под часами,
Утонула Салли Пресли.
Ох уж эта Салли!
Ни «спасите», ни «тону»,
Ни записки близким.
Села в кресло – и ко дну.
Тихо. По-английски.

Закон подлости

Как случится гуманоид,
Так откажет «полароид»!

Светофор

Красный.
Желтый.
Да пошел ты!

Хокку

Режу лук.
Чтобы слезы текли не зря,
Думаю о грустном.

Загар

Солнце на пляже
Печет, а не греет.
Кто ни приляжет —
Мгновенно негреет.

Мся!

Англичанин Кристофер
Англичанке Дженифер
Вечером на пристани
Сделал предложение:
«Дорогая Дженни!
Может быть, пожени…
Может быть, пожени…»
Так, произнося
Это предложение,
Волновался Кристофер.
Улыбнулась Дженифер
И сказала: «Мся!»

* * *

Я шел вдоль берега. Скучал.
К моллюску в домик постучал.
«Добро пожаловать!» – услышал.
Но не вошел. И он не вышел.

Вокруг света

Жители Оскоминки
И, конечно, Клюквинки
Шьют и носят смокинги,
Фракинги и брюкинги.
Обожают пудинги,
Кашинги, оладинги,
Разные салатинги
И другие блюдинги.
Во какие людинги!

* * *

Никого,
Кто с того возвратился бы света.
Отчего?
Возвращаться – плохая примета.

Новогодний совет

Если зубы не на полку
Мы положим, а на елку
Их повесим вместо разных
Трюфелей и кренделей, —
Веселее будет праздник,
Будет праздник веселей.

Две таблетки

Пижаму положив на стул,
Я лег и сладко потянулся.
Приняв снотворное, заснул,
И тормошащее – проснулся.

* * *

«Да-а, – вздохнула тетя Настя, —
Человек рожден для счастья».
«Словно птица для полета», —
Согласился дядя Тихон.
«Через Днепр», – добавил тихо
Из присутствующих кто-то.

Символическая плата

Я работаю, как вол,
За фаллический симвОл.

Оптимистическое

Товарищ, верь! Придет пора
Достатка и правопорядка,
Но до нее – на наших пятках
Напишут наши номера.

Цветочный магазин

Для тех, кто небогат, —
Букеты напрокат.

Спорт и труд рядом идут

Хорошо бы к лету
Одержать победу
На чемпионате
Мира по зарплате.

Про новые русские игры

Пьедестал
Почета?
А места
Почем там?

Представление

Я из депутатской группы
«Политические трупы».

* * *

Немного о науке: ЮКОС —
Его пример другим наука-с.

Стихи о лете

На пляже Аркадия вечером
Хотел написать завещание,
Да не углядел за вещами я…
Теперь завещать больше нечего.

* * *

Мы не настолько сегодня богаты,
Чтоб получать небольшие зарплаты.

Звоните сейчас

Английский за ночь. Аудит
(По фотографии). Консалтинг.
Увеличение груди.
Реализация пенальти.

Из цикла «Времена года»

Нынче праздник цветов
И у нас, и в глубинке.
У нарядных ментов
Надувные дубинки.

Из милицейского протокола

Нападавшие сбежали —
Пострадавших задержали.

Зимние грезы

Снегом стать хорошо бы
В середине пути,
Одновременно чтобы
И лежать, и идти.

Пока горит свеча

Пяты сутки, пяты сутки
Я не просыхаю, как.
Это, братцы, вам не шутки,
Это, братцы, Ханука.

* * *

Пусть в меня гранату бросит
Кто от армии не косит.

Новости культуры

Вчера на кладбище скелет
Исполнил песни прошлых лет.

* * *

По телевизору упорно
Нам всем показывают порно,
И я считаю, что нельзя
На это закрывать глаза.

Маленькие хитрости

Дверь открывается ключом
Гораздо легче, чем плечом.

* * *

Свойство счастья —
Истощаться.

Из цикла «Рассказы о профессиях»

На глазах у Вовки кепка,
На носу его – прищепка.
Этот Вовчик, видимо,
Переводчик видео.

Белый танец

Старинный вальс
«Последний шанс».

Кошмарный сон

Зря
Спится —
Явь
Снится.

Сова и жаворонок

Не кричи
«Молоко!»
С утра,
Поставщик
Моего
Двора!

Акция

«Рок не против
Паваротти».

Литературная частушка

Полюбила я поэта,
Как Дубровского Джульетта,
Как Татьяна Ларина
Инженера Гарина.

Из японской поэзии

* * *

Укушу и Укокошу
Схватили друг друга за волосы.
В споре рождается лысина.

* * *

Осенний вечер.
На автопилоте иду домой.
Без дозаправки.

* * *

Как интересно:
Ущипнул себя – больно.
Тебя – ничего не почувствовал.

* * *

Полная луна…
Цветок, на котором гадали —
Любит – не любит.

* * *

Все реже и реже
Молчат в телефонную трубку.
Старею, наверное.

В мастерской поэта

Узрел паука
В углу потолка.
Теперь потолок —
Живой уголок.

Судьба

Один ученый муж
Наказан без вины —
Под колпаком спецслужб,
Под каблуком жены…

Лимерики

Ловелас из Ханоя в Ханое
Китаянку катал на каноэ —
Подарил ей цветы,
Перешел с ней на «ты»,
А потом и на все остальное.

* * *

Один кулинар из Тюмени —
Волшебник в седьмом поколенье.
Он лепит пельмени
Из собственной тени,
Притом без унынья и лени.

* * *

К врагам
Великодушен,
Я сам
Съедаю ужин.

Россиянам

Коль пришествия Мессии
И дождетесь вы поры,
То Единой Он России
Проиграет выборы.

* * *

Мне звонят со всех сторон —
Знают все, похоже,
Мой рабочий телефон
И крестьянский тоже.

Пересмешники

В заморских странах обитают
Такого рода попугаи,
Что, сидя на ветвях, болтают.
По-человечески – ногами.

Повезло

Я – безработный.
Выходной —
Тот праздник,
Что всегда со мной.

Знакомство на улице

Можно вас
На две минутки?
А на час?
На два? На сутки?

Измена

Не кидайся табуретом,
Не размахивай ножом, —
Я пришла к тебе с приветом,
Но ошиблась этажом.

* * *

Уважаю песни
И стихи, в натуре.
Падлой буду, если
Изменю культуре.

Старые песни о новом

«…Спущусь в переходы гитару щипать,
А может, вернусь в кочегарку.
Товарищ, не в силах я бабки считать», —
Сказал олигарх олигарху.

Старые песни о главном

Соседка по имени Дуся
Живет у меня за стеной.
Я с именем Дуся ложуся,
А хочется с ею самой.

С миру по нитке

(Лимерик)

Под буденовкой от Ямамото
Новый русский гулял по Киото,
Галифе и онучи
От Готье и от Гуччи,
И тельняшка еще от кого-то.

М

Я художнику Шагалу
Тезка по инициалу.

Веселая история

Везли как-то кони
По улице гроб,
В котором покойник
Смеялся взахлеб.

Хот-дог

Люблю бутерброды
И этой породы.

* * *

Веселое четверостишье —
О том, что становится мой
Все выше, и выше, и выше,
И выше порог болевой.

Основной инстинкт

У меня есть целе —
устремленность в теле.

Городок наш – ничего

В Петропашуткине
Дороги жуткие.
Зато прохожие
С утра хорошие.

Земной шар

Боже, куда мы,
Боже, куда
Катимся, дамы
И господа?!

Октябрь

Благие новости народу
Несла ведущая, пока
Под ней бегущая строка
Сулила теплую погоду.
Промчались радужные титры.
Где ж вы, «плюс двадцать – двадцать два»?
Ужель и цифры, цифры, цифры —
Слова, слова, слова, слова…

* * *

Если комплексов полный комплект
В сорок восемь мальчишеских лет,
То за тридцать годков до конца
Поздно раскомплексовываться.

Лимерик

Один гражданин в Шепетовке
По улицам ходит в толстовке.
Зато по квартире
Гуляет в мундире
И танк волочит на веревке.

Палиндромы

Межгород

Анна! Вас саванна.

Татуировка на спине

Кич по копчик.

Собака-водолаз

Аквашавка.

Прогноз

В двадцать первом веке люди перестанут лгать, лицемерить, красть, убивать. За них это будут делать машины.

И здесь прогресс

Прошло то время, когда из двух зол мы выбирали меньшее. Сейчас выбор зол стал гораздо шире.

Из услышанного

– Как ваша фамилия?

– Спасибо, не жалуюсь.

На вкус и цвет…

Мужчина оранжевой секс-ориентации познакомится с укладчицей асфальта.

Наблюдение

Замечено, что в минуту опасности любовник-интеллигент чаще всего пытается спрятаться в книжном шкафу.

Народная примета

Если подброшенное обручальное кольцо упадет решкой к верху, то брак будет счастливым.

Не все знают, что…

…двенадцать подвигов совершил Геракл, а вот награды пристегнуть было некуда.

…Ньютон встречал Новый год не под елкой, а под яблоней.

…Джорджа Вашингтона в детстве дразнили Баксом.

…Лжедмитрием называли человека, выдававшего себя за Менделеева.

Из учебника математики для школ с патриотическим уклоном

У Леши было одно яблоко, а у Левы – четыре. Определите национальность каждого из мальчиков.

Для вас, застенчивые

Некоторые люди испытывают непреодолимые трудности при переходе с «вы» на «ты». Да, такое испытанное средство, как брудершафт, многих выручало в подобных случаях. А что делать тем, кто не пьет? Предлагаем другой способ. Мы считаем, что перейти с «вы» на «ты» будет легче, если делать это постепенно. Скажем, вот так. Вы подходите к девушке или, допустим, к своему начальнику и говорите: «ВЫ, гы, ды, жы, зы, кы, лы, мы, ны, пы, ры, сы, ТЫ…»

Из записной книжки

Национальность: русский со словарем.

Хотел влепить негодяю пощечину, но ограничился рукопожатием.

Неточность – вежливость снайперов.

Остановись, эволюция, – человек прекрасен.

Пословицы

Аппетит все чувства победит.

На каждый хот-дог не накинешь роток.

Дорога к обеду ложка, а к инфаркту – неотложка.

Пойду дворами – вернусь с дровами.

Водка дешевая – тыква тяжелая.

Арест – к перемене мест.

Салон «Снегурочка»

Новая коллекция свадебных платьев.

Постоянным покупательницам – скидка.

Секс по телефону для мазохистов

Прежде всего – вы не сможете дозвониться.

Счет, который вы получите за несостоявшийся разговор, вас приятно удивит.

Извинение снайпера

Простите, я, кажется, не туда попал…

Объявление

Снимаю порчу по фотографии и судимость по фотороботу.

Аннотация

«Быть или не быть?» – спрашивает сын коварно умерщвленного отца у найденного на кладбище черепа.

Что ответил череп, вы узнаете, приобретя книгу У. Шекспира «Гамлет».

Маленькие хитрости

Если вы запятнали свою честь, не огорчайтесь. Позор легко смывается кровью.

Хороший тон

Китайскую лапшу едят палочками, а макароны по-флотски – веслами.

Из дневника

Желающих исполнить за тебя твой почетный долг – служить в армии – днем с огнем не сыщешь. А вот супружеский – охотников хоть отбавляй…

* * *

Телевизионная передача за одесский язык: «Спокойной ночи, падежи».

Дума про опера Саню

Саня – милиционер,
Он сидит в засаде.
Но совсем не револьвер
В кобуре у Сани…

Вор по прозвищу «Засов»,
Кела Букин он же,
До темнадцати часов
Появиться должен.

…Никого. Но вот и пре —
ступник у «Каштана».
А у Сани в кобуре…
Томик Мандельштама.

Черный ворон «кар, кар, кар!»
С неба произносит.
У преступника – «макаров»,
А у Сани – Осип…

«Гуманист, угомонись», —
Говорили Сане.
Говорили: «Не садись
Не в свои ты сани.

С Хижака бери пример —
С нашего Сталлоне:
Вот где милиционер —
Чистый Аль Капоне».

Саня спорить не хотел,
Но при всем при этом
На преступников ходил
С Тютчевым и Фетом…

Черный ворон «кар, кар, кар!»
С неба произносит.
У преступника – «макаров»,
А у Сани – Осип…

– Скройся, милиционер,
А не то угроблю!
– Море, Букин, и Гомер
Движутся любовью.

– Сэм Нуема, е-мое, —
Удивился Букин
И сказал: – Прости, Санек, —
Поднимая руки.

И заплакал Николай
Константиныч Букин:
– Ах, какой я негодяй,
Ах, какой я сукин…

И пошли по мостовой
Рядом опер с вором,
«Черный ворон, я не твой» —
Распевая хором.

Что наша жизнь? Игра!

Каждый год
В сей круговерти —
Это гол
В ворота смерти.

О вкусах не спорят

Н. Н. возбуждают путаны,
Которые носят сутаны.

Пора жениться

Я мою спину сам
На тройку с минусом.
И плохо сплю сам —
На тройку с плюсом.

Серпентарий

Какой-то гад
Какой-то гадине
Подсыпал яд
В противоядие.

Баба Аня

На бабуле
Модная
Лента пуле —
Метная.

Эротические фантазии

Как сладостно я
С замиранием сердца
Представил себя
Не охочим до секса…

Боец невидимого фронта

До старости Штирлиц скрывал от жены
Пятнадцать-семнадцать мгновений весны.

В альбом

Если «да»,
То когда?

Роман

Он двадцать лет спустя написан
Пером из шляпы Арамиса.

* * *

Во мне ничего
От поэта —
А тоже молвой
Оклеветан!

Частушка

Под ольхой стоит кровать
С алым одеялом.
Буду телом торговать,
А не чем попало.

Хокку

«А ты – рожден летать?» —
спросила меня возлюбленная.
Уполз от ответа.

Объявление

Жизнь после жизни. Звоните сейчас.

* * *

А за окном то дождь, то снег
Идут, переходя на бег…

Примета

Кто прошлое помянет,
Тот летописцем станет.

Подмосковные вечера

– Ты на «вы» опять?
– Вы на «ты» опять?
– Трудно «вы» сказать.
– И не «вы» сказать.

«А я милого узнаю…»

Мил купил бутылку водки,
Алкоголь свалил его.
По отсутствию походки
Я узнала милого.

* * *

– Тук-тук-тук! – Войдите!
– Здрасьте. Извините,
Это я от сглаза
Постучал три раза.

Занимательная орфоэпия

Расплачусь от избытка чувств —
Читай: слезами расплачу́сь.

Это пригодится

Идя к интеллигентке в гости,
Возьмите вантуз вместо трости.

Народный календарь

День Иуды Бессребреника. В этот день принято предавать своих родных, близких, друзей. Но ни в коем случае нельзя делать это за деньги.

Лучше гор могут быть только горы…

На международных соревнованиях по альпинизму мастер спорта из Одессы И. Былтаков покорил итальянскую скалолазку Люцию Корочче (1 м 73 см).

Полвека вместе

Вот уже 50 лет не дает развода своему супругу Семену Авелевичу Заку жительница нашего города Анфиса Поликарповна Купцова.

Славный юбилей

С большим размахом отметили жители города Краснодарвинска 5658035-летие происхождения человека от обезьяны.

Путем эксперимента

К интересному заключению пришли ученые петропетровского антропологического института. Они установили, что результаты опытов на добровольцах существенно отличаются от результатов опытов над теми, кто пытался вырваться.

По заслугам

По предложению активистов панталыкского патриотического общества почетным жителем города Панталыка стал И. Ф. Абакумов. На вопрос нашего корреспондента, за какие заслуги он удостоен столь высокого звания, Иван Федорович пояснил: «Если б не я, наша телефонная книга начиналась бы с фамилии Абрамзон».

Новости спорта

В Красноямске состоялся открытый чемпионат страны по гаданию. Первое место в соревнованиях по бросанию башмачка за спину заняла Тамара Ферапонтова из Уфы. Она бросила свой башмачок на 43 м 20 см, что на 20 см дальше ее же прошлогоднего результата. Жениху и на этот раз удалось увернуться.

Сюрреализм – в массы

Досконально изучив творчество Сальвадора Дали, красноямские искусствоведы пришли к выводу, что этого испанского художника-сюрреалиста можно не только понять, но и простить.

Распоясались

Как сообщил наш зимний корреспондент из Матрацка, разгул преступности в этом некогда спокойном городке достиг невероятных масштабов. Здесь на улицах средь бела дня срывают уже не только шапки с голов прохожих, но и чулки с голов грабителей.

Новости кино

Известный кинорежиссер Савелий Караваев приступил к съемкам фильма по книге Поля Брэгга «Чудо голодания». Рабочее название картины – «Унесенные ветром».

С шестом

На международных соревнованиях в Таратутино после очередной неудачной попытки преодолеть высоту 4 м 20 см местный спортсмен О. Морозов установил мировой рекорд в метании шеста.

Религия на марше

Результаты опроса, проведенного в Святоводске, показали, что 75 % жителей этого города в Бога еще верят, но Ему уже нет.

Новости террора

Совсем обнаглели террористы Пятикопытинска. 23 марта, и пальцем о палец не ударив для того, чтобы взять в заложники хотя бы одного человека, они потребовали от городских властей миллион долларов и самолет с полным баком горючего.

Надувных дел мастера

Подобно тому, как старинное российское село Пинокиево на весь мир известно своими матрешками, другое российское село – Кумирово – прославилось надувными куклами. Более двухсот лет делают их здесь местные народные умельцы. Вручную делают, из особого сорта дамасской резины, и каждой кукле имя дают. Причем Антонина никогда не будет похожа на, скажем, Евдокию, а Евдокия – на, допустим, Зинаиду.

Трудно найти в Европе порномаркет, секс-шоп, кукольный дом или притон, где бы не было изделий кумировских мастеров. Еще бы: ведь эти надувные русские красавицы традиционно пользуются большим спросом на Западе.

Сельские старожилы поговаривают, что давным-давно жил в Кумирово чудо-мастер по имени Серафим. Кукол делал – закачаешься. А одну до того искусно выкроил, склеил, надул и расписал, что в свое же творение влюбился без памяти. И вот от этой его безумной любви кукла, которую мастер Галиной назвал, ожила и ответила Серафиму взаимностью…

Так оно было или нет, сегодня сказать трудно, но то, что в 1846-м молодой кумировский помещик Анциферов из-за надувной Анастасии (90х60х90 и ноги от шеи) стрелялся с петербургским студентом Ольховским, – это, как говорится, медицинский факт.

Килограммы-близнецы

Уникальный для одесского Привоза случай произошел на этом знаменитом рынке. Здесь обнаружены две килограммовые гири одинакового веса.

Могут же, если хотят!..

Островное государство Компотжа, освоив технологию изготовления виски, сообщает о своей алкогольной независимости от Шотландии.

Оптимист

Вытирает ноги, прежде чем постучать в дверь.

Маленькие хитрости

Если в течение дня вы ничего не сделали, не огорчайтесь. Значит, этот день можно считать праздничным.

Ненавязчивый сервис

Пятизвездочная гостиница. Звездочки во дворе.

В добрый путь!

Хорошая традиция существует на петропетровском оборонном предприятии – разбивать о каждый новый танк бутылку с зажигательной смесью.

Ретропесенка

Еду-еду по Одессе
Не на форде-мерседесе —
На своем велосипеде
По Одессе еду я.
Еду на велосипеде
К декольтированной леди,
К той, что в городе Лондоне
Днем и ночью ждет меня.

Там на улице на стрите
Изумительная жите —
льница города Лондона
Свой имеет особняк.
Ей с готических балконов
Видно очень далеко, но
Ей пока меня не видно
Днем с огнем и без огня.

Но я еду по Одессе
Не на форде-мерседесе —
На своем велосипеде
По Одессе еду я.
Еду на велосипеде
К декольтированной леди,
К той, что в городе Лондоне
Днем и ночью ждет меня.

А в роду у этой леди
Лишь милорды да миледи,
Только леди не подходит
Ни один на свете сэр.
Что бедняжке делать, если
Не доедет Майкл Уэкслер,
Не приедет Майкл Уэкслер
Из страны СССР?

Я приеду непременно.
Встав на левое колено,
Крикну леди: «Где вы, леди?!» —
Под окном особняка.
Только крикну, как навстречу —
Эта грудь и эти плечи…
Обязательно приеду.
Непременно. А пока…

Еду-еду по Одессе
Не на форде-мерседесе —
На своем велосипеде
По Одессе еду я.
Еду день, четыре, месяц,
Еду год, четыре, десять
К той, что в городе Лондо́не
Лет пятнадцать ждет меня.

Борис Бурда

Из цикла «Малая энциклопедия смешного»

Эти смешные военные

В делах армейских всегда масса смешного – и не только для штатских. Ну скажите, каково содержать массу людей для того, чтоб они никогда не работали по специальности? Еще Сун-цзы, великий китайский военный теоретик времен культа личности Цинь Шихуанди, считал, что высшее искусство полководца – победить врага, не сражаясь. И это правильно – еще двести лет назад великий князь Константин Павлович справедливо заметил, что война портит солдат, пачкает мундиры и разрушает строй. Так что от войны один вред.

Правда, финансовые убытки от войн принято преувеличивать. 15 ноября 1923 года наконец-то удосужились подсчитать военные расходы Германии в Первую мировую войну. Оказалось, что война обошлась бывшей империи… в 15,4 пфеннига, поскольку вследствие инфляции рейхсмарка подешевела к этому времени ровно в триллион раз!

Ясное дело, в организацию, занятую столь ответственными вопросами, не так просто попасть. Не зря, очевидно, ехидный Бернард Шоу отмечал, что британский солдат совершенно непобедим и единственная организация, которая сможет нанести ему поражение, – это его собственное министерство обороны. А во флот офицеров набирают с такими сложностями, что Сирил Норткотт Паркинсон даже специальный способ отбора предложил – в случае равенства кандидатов задать им решающий вопрос: «Назовите номер такси, на котором вы сюда приехали». Принимается, конечно же, ответивший быстрее, что бы он ни сказал, – откуда комиссии знать этот номер?

Нужно сказать, что чины в армии – это не просто звездочки и повышение оклада. Супруга некоего французского маршала как-то даже сказала некоему духовному лицу: «Имейте в виду, мсье, что даже Богу придется дважды подумать, прежде чем проклясть человека нашего круга». Вот так… А жена одного маршала, большая демократка, в доказательство своих либеральных убеждений обычно говорила: «Представляете, я выдала свою родную дочь за сына простого генерала». Подруги ахали и хватались за сердце.

Да и добиваются чинов в армии по-разному. Полковник Ермолов, будущий герой войны 1812 года и Кавказа, настолько дерзко разговаривал со своими сослуживцами, которые были выше его чином, что они предприняли беспрецедентную меру для того, чтоб не чувствовать себя униженными этим: выпросили и ему генеральский чин – от генерала все-таки не так обидно выслушивать такое. Зря они так о генералах – как известно, Николай II только до полковника и дослужился. В полковники его папа, Александр III, произвести успел – и вскоре после этого умер. Не самому же себе чины присваивать. Тогда это еще было неудобно… Вот в тех армиях, где чины просто покупали (не так, как вы подумали, а официально: купил, скажем, патент на чин капитана – и ты уже капитан), было проще.

Между прочим, кое-где эта система дожила до наших времен. В американском штате Небраска диплом адмирала вышеупомянутого штата стоит всего 25 зеленых. Самый настоящий, дающий право на командование всеми военными кораблями в водах этого штата. Покупайте и пользуйтесь – никаких особых бед все равно не натворите, ибо этот штат находится в самом центре США, и до ближайшего моря нигде ближе пары тысяч километров никак не выходит.

Военная тайна – отдельная тема. Еще во время франко-прусской войны во французской армии были пулеметы. Почему же оружие, эффективность которого в Первую мировую войну превзошла все ожидания, не остановило пруссаков под Седаном? Да очень просто: из соображений секретности не издали инструкций для пулеметчиков, и никто не умел стрелять из пулеметов! Что называется, прячь от своих, чтобы чужие боялись… Впрочем, во французской армии это никогда и не кончалось. Французский академик Анатоль Абрагам вспоминал, как на каверзный вопрос капрала «Каков состав жидкости гидравлического тормоза полевого орудия калибром 75 мм?» он отвечал точно по уставу: «Состав жидкости гидравлического тормоза полевого орудия калибром 75 мм является военной тайной». И все были довольны.

Естественно, наша военная цензура никогда бы не позволила, чтоб ее хоть в чем-то превзошли какие-то лягушатники. В Великую Отечественную, например, в одной из газет опубликовали статью о русском патриотизме с многочисленными историческими примерами. Так вот, поскольку нельзя было употреблять названия воинских частей и соединений, в этой статье беспрерывно ссылались на никому неведомый шедевр «Слово о подразделении Игореве».

Но никто не спорит – военную тайну нужно беречь, причем не всегда даже поймешь, какую именно. Во время осады войсками Петра Великого турецкой крепости Азов, происходившей в 1695 году, голландский пушкарь Яков Янсен изменил России и бежал к туркам, чтоб сообщить им главный русский военный секрет – что после обеда вся армия спит как убитая, и делай с ней в это время что хошь. Турки послушались Янсена, напали на русских именно после обеда и нанесли им большой урон. Кстати, в свое время эта военная тайна Россию и выручила: одно из главных подозрений в самозванстве Лжедмитрий навлек на себя тем, что не спал после обеда. На войне как на войне, и знание, когда противник спит, – тоже оружие.

И не самое экзотическое. Вспомним троянского коня. Кстати, знаете, как греческий лазутчик Синон убедил троянцев внести коня в город? Наврал им, что для того-то и сделали его греки таким большим, чтоб троянцы, не дай бог, его в город не внесли. Троянцы даже часть стены разобрали, чтобы сделать врагу назло.

Достаточно необычное оружие применили в 1532 году индейцы против испанских конкистадоров на берегах Ориноко. Суровые идальго просто плакали навзрыд – а что еще делать, надышавшись паров сжигаемого горького перца? Вот такой газовый баллончик – тоже не сейчас выдумали.

Да что там растения – сколько животных призвали под знамена, это же уму непостижимо! В древнеегипетской армии сражались ручные львы; Ганнибал вторгся в Италию на единственном не замерзшем в Альпах слоне; верблюжья кавалерия применялась в русской армии еще двести лет назад и раз за разом била обычную как хотела – фигурально выражаясь, одним плевком; голубиную почту в швейцарской армии только пару лет как отменили (отменять военные вообще не любят – только в 1947 году англичане наводили порядок в бюджете и отменили должность человека, обязанного в момент вторжения Наполеона в Англию выстрелить из пушки).

А вооружение различных армий тоже было, скажем так, достаточно экзотично. Например, практически у всех прусских военных, кроме солдат, на вооружении имелась палка, которой они и били своих, чтоб чужие боялись. А один сиамский король, отступая, приказал обстреливать врага из пушек не ядрами или картечью, а серебряными монетами. Чем и остановил неприятельское наступление, полностью дезорганизовав противника, не желающего покинуть поле боя, пока не соберет все до копеечки. Далеко этим сиамцам до воинов Юлия Цезаря, которым их полководец, наоборот, приказал украшать оружие золотом и драгоценностями – чтоб бросить было жалко. Кстати, о новых вооружениях – задали как-то на одной из игр «Что? Где? Когда?» вопрос: «У греков и римлян это доходило до груди, а у скифов – аж до уха. Только в шестом веке нашей эры Велизарий добился от своих катафрактариев, чтоб у них всех это дотянулось до уха. Что же это такое?» Правильный ответ был прост: тетива лука, но никто его не дал. Прохихикали всю минуту обсуждения сами не знают над чем. Ума не приложу, чего же тут смешного…

Еще одна проблема наших доблестных защитников – как отличить своих от врагов. Форма помогает не всегда: во время войны 1812 года была масса случаев убийства русскими солдатами своих офицеров – особенно в темноте. Стреляли на французскую речь, а некоторые российские офицеры и языка-то другого толком не знали. Да еще и говорили чисто и грамотно – лучше самих французов. С печальными, разумеется, последствиями. Не то что головорезы Отто Скорцени, которые, забравшись в тыл союзников в американской форме, на первой же бензоколонке попросили залить в свои машины по самые пробки «петрол», как последние британские «томми», а не «гэс», как полагается бравым «джи-ай». На чем их рейд и закончился, слава богу. А форменная (во всех смыслах) трагедия произошла в 1948 году во время арабо-израильской войны с полковником израильской армии Давидом Маркусом. Изнывая от жары, он лежал голый в своей палатке, а когда приспичило по малой нужде – завернулся в простыню и вышел. Израильские солдаты, с ужасом увидев посреди своего лагеря самого настоящего араба в белом бурнусе, нафаршировали его свинцом из своих «узи» в мгновение ока.

Но соблюдать требования формы тоже следует неформально. В свое время кадетам Аннаполиса было приказано построиться по какому-то торжественному случаю на плацу в портупеях и при кортиках. Один из них выполнил приказ совершенно точно – кроме указанных вещей, на нем нитки лишней не было. А звали отчисленного в тот же день горе-служаку Эдгар Аллан По. Впрочем, эта история кончилась, пожалуй, совсем неплохо – и для него, и для армии. Так он за всю жизнь и не повоевал ничуточки. Чего и всем вам желаю.

И Родина щедро поила меня…

Знаменитый кулинар Похлебкин писал, что, по представлению многих языческих народов, загробный мир находился под землей. Чтобы попасть туда, надо было переплыть реку, охраняемую подземным речным божеством, его самого – задобрить, подкупить, а еще лучше – усыпить его бдительность. Именно для этого, полагает Похлебкин, люди изобрели алкоголь.

Правда, божеству доставались капли – живые распробовали тоже. Древние персы даже принимали важные политические решения исключительно мертвецки пьяными – чтоб растормозить подсознание. А чтоб оно не растормозилось совсем, выполнялось только то решение, с которым принявшие его соглашались на следующий день, хорошо проспавшись и откушав местного огуречного рассола. Завоевавшие их македонцы тоже нашли в этом обычае рациональное зерно. Александр Македонский даже конкурсы проводил – кто больше выпьет. Из 300 участников одного из таких конкурсов 152 выбыли из строя задолго до финала, 58 тяжело заболели и остались калеками на всю жизнь, 44 умерли до финала, 39 – после, 6 сошли с ума и только один остался жив-здоров. Так что победителя определили без труда.

Греки, правда, пили разбавленное вино, считая, что водичку не доливают только скифы, то есть мы с вами. Даже специально поили рабов до полной потери человеческого облика и водили по городу – вот, мол, смотрите, что бывает с неразбавляющими. Помогало это не слишком: спартанский царь Клеомен так и спился, несмотря на наглядную агитацию. Впрочем, что там пьяный раб! В Древнем Египте во время особо пышных возлияний вообще ставили на угол праздничного стола скелет, обвешанный погребальными украшениями, – вот, мол, что с тобой будет, если выпьешь больше дозволенного Осирисом. А толку-то?..

Да и римляне именно с этим элементом греческой культуры испытывали немалые затруднения. Сначала на римском пиру надо было выпить три раза – в честь трех граций, потом девять – в честь девяти муз. А потом уж начинали пить за здоровье хозяина – столько раз, сколько букв в его имени. А если его зовут Публий Корнелий Сципион Назика Коракулюс, то в кого же столько влезет? Не зря древние римляне поговорку «истина в вине» дополняли ныне забытой второй частью – «здоровье в воде».

Не отстали от римлян и наши предки – даже религию выбрали потому, что «веселие Руси есть пити», а Магомет этого не велит. Видите ли, когда Магомет перенесся на седьмое небо и предстал перед Аллахом, он получил на выбор два сосуда. Он выбрал молоко, а вино с тех пор пить мусульманам не велено (про водку и коньяк, что интересно, в Коране ни слова).

Между тем «веселие Руси» все ширилось и ширилось. Непьющих обвиняли в прямой ереси – действительно, была такая секта аквариев, которая проповедовала причастие водой вместо вина. Так что непьющего могли ненароком и сжечь. Не говоря уже о том, что русские цари сравнительно рано додумались до водочной монополии, а когда посадишь бюджет на такую иглу, соскочить довольно трудно. Во времена построже любому, кто отговаривал посетителя кабака пропивать последнюю рубаху, просто отрубали руку и ногу – по одной, не варвары, чай, но все-таки… Это быстро привело к тому, что пришлось при Петре даже утверждать специальную медаль «За пьянство»: была она из чугуна, весила 17 фунтов и носить ее полагалось, не снимая. Правда, где же логика в том, что одним из официальных наказаний чиновников за упущения было лишение казенной чарки? Не говоря уже о петровском «Всешутейшем и всепьянейшем соборе», где и сам царь, и все его приближенные вели титаническую борьбу с зеленым змием, в которой змий регулярно побеждал. Но водка в России была хороша! Екатерина II не постеснялась предложить ее в подарок и Фридриху Великому, и Густаву III Шведскому, не говоря уже о мелких итальянских и германских государях. Она посылала русскую водку в подарок Вольтеру, нисколько не опасаясь стать жертвой его убийственного сарказма. Такой же дар получили Линней, Кант, Лафатер, Гете и многие другие. Великий Линней, попробовав подарок, был столь им вдохновлен, что написал целый трактат: «Водка в руках философа, врача и простолюдина. Сочинение прелюбопытное и для всякого полезное». Умный человек и пьет с пользой для дела, а не для одной головной боли…

Кстати, водок тогда было чуть ли не больше, чем сейчас. Их перегоняли с травами и плодами, готовили наливки и настойки, и эта культура родила своих гениев. В те годы не было «Что? Где? Когда?», но была своя интеллектуальная игра – пригубить чашу со смесью разных водок и вин, поморщиться, задуматься и наконец изречь: «Медовуха, очищенная, сливянка, калганная, вишневка и абрикотин… Понятно – Москва!» И это еще не предел, ибо история сохранила память об умельцах, которые, прихлебнув более многокомпонентной смеси, без труда отгадывали слово «Навуходоносор». Любое занятие человек доводит до совершенства!

Но обвинить Европу в отсталости по этому важнейшему делу тоже язык не поворачивается. С тех пор как предтеча Билла Гейтса, создатель весьма своеобразной модели компьютера Раймунд Луллий, пытаясь изобрести лекарство от всех болезней, повторил открытие неведомого мусульманского алхимика с типично арабским названием «аль-кохоль» (во дают – сами выдумали, сами и запретили!), в Европе такое началось – на трезвую голову не выдумаешь! Уже в XV веке любой немец, встретив трезвого человека, немедленно интересовался у него: «Ду ю спик инглиш?», поскольку, по его понятиям, трезвый человек не мог не оказаться иностранцем. А через двести лет в Голландии распорядились считать недействительными все деловые бумаги, подписанные после трех часов дня, ибо в представлении законодателя любой голландец после обеда просто обязан был надраться до положения риз и за свою подпись не отвечал по определению. А знаете, кто первый в истории напился до положения риз? Что интересно – Ной. Когда на радостях по поводу благополучного исхода плавания ковчега он малость принял на грудь и валялся в пещере голый и с залитыми зенками, его почтительные старшие сыновья зашли в пещеру спиной вперед, чтобы не видеть папочку в похабном виде, и укрыли его одеждой – положили ризы.

Впрочем, это только у нас напиваются до положения риз. А вот француз нажирается, как певчий дрозд (известно, когда петь хочется!), как монах (чем строже запрещают, тем больше пьют), как тамплиер, как ломоть хлеба в бульоне (красивый образ!), а после революции – как Робеспьерова ослица (очевидно, именно этим Робеспьерова ослица отличается от Валаамовой). Немцы напиваются, как береговая пушка, как волынка, как фиалка (наверное, по цвету носа), как тысяча человек и, когда уж совсем-совсем, как семеро шведов, о фантастической емкости которых помнят с Тридцатилетней войны. Красивей напиваются англичане: о тех, кто уже совсем хорош, говорят «пьян как лорд». Наши стелька, доска и драбадан далеко не так аристократичны. Впрочем, времена меняются, и теперь английские политологи с удивлением отмечают, что пьянство является главной причиной парламентских скандалов именно для лейбористов – партии рабочей, а для аристократичных консерваторов главная причина попадания на первые страницы бульварных газеток в наши времена – все-таки секс.

Там, где пьют вино, запойных алкашей малость поменьше – недаром в советские времена гиды в городах закавказских республик первым делом сообщали туристам о том, что вытрезвителя в их городе нет. Но, провалив контрольные цифры по алкоголизму запойному, жители винодельческих краев прекрасно наверстывали на алкоголизме хроническом. В французском языке есть даже идиома «сентябрьские дети»: в сентябре молодого вина было хоть залейся, и дети, зачатые в эти дни, не всегда могли научиться считать до трех. А во французской армии, согласно интересным воспоминаниям одного академика, было принято «пить девочек по метру» – это означало хлестать молодое вино и, пока длина выставленных в ряд бутылок не достигнет метра, этого занятия не прерывать. Кстати, этот французский академик, хотя и русского происхождения, судя по всему, не знал правил дифференцирования выпивки. А правило это очень простое: производная от выпивки есть количество выпивки, купленное на сданные бутылки (опытные алконавты изящно именуют их «хрусталем»). Согласно принятым среди одесских студентов в годы моей учебы традициям, выпивка считалась достойной внимания, если ее третья производная не была равна нулю. Кстати, для любителей математики могу предложить полезную в быту математическую формулу – Q= (M×100):%, где М – вес человека в килограммах, а % – крепость напитка в градусах. Ну а Q – это количество данного напитка в граммах, которое человек может в среднем выпить, не нажив слишком больших неприятностей.

Многим приходила в голову весьма простая идея: если алкоголь так вреден, не запретить ли его к чертовой матери? Мировой опыт показывает: лучше не надо. Самый известный в истории «сухой закон» – американский «прохибишен» как раз и породил большинство тамошних гангстерских империй. Об эффективности таких запретов говорит популярный в те времена анекдот. Некий человек, приехав в незнакомый город, интересуется у портье отеля: «А где у вас можно кофе выпить… ямайского или шотландского, вы меня понимаете?» – «Видите здание напротив? Это церковь», – объясняет портье. «Как? Даже там?» – удивленно восклицает клиент. «Нет, только там нельзя, – успокаивает его портье, – во всех остальных домах можно».

И в заключение я обращаюсь к вам, о не знающие своей дозы! Не ссылайтесь на благородные вина Бургундии и Крыма, на легкое «Шабское», терпкое «Мукузани» и его высочество мускат «Ливадия», после которого любая закуска, кроме медленного танца, кажется кощунством, – спиваются не на качественных винах, а на самогоне и шмурдяке. Не бойтесь рюмки вина, как черт ладана, – уже даже ВОЗ рекомендует для сохранения упругости сосудов стакан красного вина в день. Но не забывайте слов поэта: «Пить можно всем. Необходимо только знать точно, с кем, за что, когда и сколько», – и у вас всегда будет чем закусить. А это не менее важно, чем выпить.

Шутят не только физики

Издавна образ ученого в литературе создавался людьми неучеными. Со всеми вытекающими. Анекдотически рассеянный профессор такое творит, что возникает вопрос – как человек с такими мозгами еще таблицу умножения помнит? С одной стороны, это объясняют тем, что он только о своей науке и думает, с другой – просто неученым так приятней.

Бывает, что ученый действительно несколько увлечется, как великий химик Бутлеров, и на крик слуги «В вашу библиотеку забрались воры!» полюбопытствует, что же они читают.

Кто ученых не любит – ясно. Во времена упадка Рима его как-то решили очистить от чужеземцев и проходимцев. Результаты этой кампании были поразительны: изгнаны были не певицы, не танцовщицы, не те, кто выдавал себя за певиц и танцовщиц, даже не прислужники богачей, а именно ученые. Может, издавшего сей указ императора вскоре после этого прирезали совершенно случайно. А может быть, и нет…

Есть, конечно, и у ученых свои странности. Вот ботаники не так давно выпустили книгу с образцами почерков всех известных ботаников прошлого. Чтоб хоть как-то разбирать их почерка на этикетках гербариев, а то почерк у ботаников даже хуже докторского.

Стоит нам вспомнить и профессора Симона Ньюкомба, математически доказавшего, что аппараты тяжелее воздуха летать не могут. Так что все самолеты летают неправильно и антинаучно. Собственно, птицы тоже летать не могут – это всего лишь частный случай выводов профессора Ньюкомба. Может, он никогда птиц не видел?

Зато ученые в борьбе за свои взгляды готовы на все. Во время демонстрации первого фонографа в Парижской академии ее постоянный секретарь внезапно бросился на демонстратора и схватил его за горло с воплем: «Не позволим чревовещателю нас обмануть!» Но фонограф не смогли заглушить даже хрипы его жертвы. Что делать – если факты расходятся с теорией, тем хуже для фактов! Во время дискуссии Фомы Аквинского с Альбертом Великим о том, есть ли у крота глаза, два великих ученых категорически запретили присутствующему на диспуте садовнику принести им из сада крота и разрешить их спор. «Нам не важно, есть ли у крота глаза, мы хотим знать, должны ли они у него быть», – ответили авторитеты.

Впрочем, методу научных дискуссий еще недавних времен мы не забыли. Кибернетику, например, обвиняли в ниспровержении материалистической диалектики, в подготовке порабощения людей иным разумом и даже в лишении людей возможности размножаться старым добрым способом – чтоб уже все возненавидели. А когда выяснилось, что без этой продажной девки империализма военная техника работает плохо, и специальными постановлениями соответствующих органов ей была возвращена невинность, вошли в моду байки о роботах. Одна из самых типичных приведена Стругацкими – о кибернетике, который изобрел машину – предсказатель будущего и задал ей вопрос: «Что я буду делать через час?» Машина думала сутки и изрекла: «Будешь сидеть и ждать моего ответа».

На Западе традиция розыгрышей на эту тему, естественно, постарше нашей. Когда Ферми работал в Чикаго, он всегда ел в университетском кафетерии со своим коллегой Адамсом, а обслуживал его официант-итальянец, обожающий своего великого земляка. Но каждый раз, подав Адамсу еду, он долго стоял и с удивлением и вниманием смотрел, как тот ест. Ферми не выдержал и спросил, в чем дело. Оказалось, что студенты Ферми разыграли официанта, уверив его в том, что Адамс – сделанный Ферми робот.

А вот еще одна общая черта ученого люда – одеваться во что им удобней и не очень задумываться, что по этому поводу скажут соседи. Когда Эйнштейн переехал в Принстон, жена попыталась уговорить его одеваться хотя бы так, чтоб свести к минимуму риск подачи ему милостыни и привода в полицию для выяснения личности. «Зачем? Здесь меня никто не знает!» – ответил великий физик, не желавший менять привычки. Аналогичная просьба через пару лет была встречена не лучше: «Зачем? Здесь меня знают все!»

Заблуждения великих ученых тоже на чем-то основаны. Знаменитый Джоуль, например, считал, что электродвигатели никогда не вытеснят лошадь, и весьма убедительно это доказал. Действительно, стоимость цинка, расходуемого в батареях, больше стоимости овса, который съест лошадь, выполняющая ту же работу. А что есть и другие источники электроэнергии, Джоуля не учили. Так и назвали в его честь силу той физической величины, в практическую полезность которой он не верил. Или овес нынче дорог стал?..

Однако далеко не все ученые оторваны от жизни. В 1802 году Пьер Лаплас по поручению Наполеона пытался узнать подробности одной засекреченной работы Исаака Ньютона, но это ему не удалось. Она не рассекречена и поныне. Это работа Ньютона на посту заведующего Монетным двором Англии. За короткий срок он смог в восемь раз поднять производительность труда. В наше время, когда денег печатают много, его бы до чистой физики, пожалуй, и не допустили бы.

Замечательные и нестандартные решения умел находить и Сергей Королев. Без всякого труда он смог протестировать сложнейшую установку, разработанную несколькими НИИ, которая должна была определить, есть ли на Марсе жизнь. Даже на Марс не возил – приказал вывезти в степь и включить. Установка провела тщательные исследования и доложила, что жизни на Земле нет, чем вопрос ее пригодности и решился раз и навсегда.

А как здорово продемонстрировал еще в 1748 году Бенжамен Франклин ценность и необходимость известковых удобрений в сельском хозяйстве – выложил ими на своем поле фразу «это поле удобрено», всходы там взошли гораздо быстрее и лучше, и все проезжавшие мимо могли это прочесть и запомнить. Вот это наглядная агитация! Так и сейчас: хочешь получить деньги на исследование – сумей четко и наглядно объяснить его пользу. Когда ядерный центр ЦЕРН колебался, заказывать ли европейцам некое важное оборудование в США или изготавливать самим, проблему решил бывший москвич, а ныне французский академик Анатоль Абрагам, просто рассказав анекдот об английском солдате в Австралии. Его невеста написала ему: «И что это такое есть у австралийских девиц, чего нет у меня?» Он ответил: «Ничего, дорогая, но у них это здесь». И вопрос решился в пользу старушки Европы.

Ученые вообще демонстрируют порой чудеса находчивости и предприимчивости. Великий Менделеев, к примеру, был очень практичным человеком и толковым руководителем. Вступив в должность ученого охранника депо образцовых мер и весов, он перед визитом великого князя Михаила завалил все проходы депо всевозможным хламом до полного неприличия. И выбил ассигнования на расширение.

Даже собственным студентам ученые в остроумии не уступают. В анекдотах обычно находчивый студент посрамляет глупого профессора. На самом же деле профессор и умней, и шутить ему проще – ему-то студент двойки не поставит. Лучше на экзамене не состязаться в остроумии с профессорами. А то один английский студент ответил на экзамене на сложный вопрос: «Бог знает, а я – нет». Преподаватель без труда возразил: «Бог выдержал экзамен, а вы – нет». А когда проваливший самому Боткину экзамен по анатомии студент воскликнул: «Сейчас вонжу себе нож в сердце и покончу счеты с жизнью!», Боткин ответил, что с такими знаниями анатомии студент все равно не определит, где у него сердце. И оказался прав.

Порою ученые весьма и весьма предусмотрительны. В 1927 году великий математик Гильберт должен был читать лекцию в Лоренцевском институте. Вылетая туда, он предварительно телеграфировал тему своей лекции: «Доказательство теоремы Ферма», но прочел совершенно другую лекцию. Его спросили: «Зачем вы так поступили?» – «Очень просто, – ответил Гильберт, – если бы самолет разбился, все были бы уверены, что я доказал теорему Ферма, но не успел сообщить об этом».

Что делать, ученые чувствительны к славе, хотя удостаиваются ее легко и незаметно. Когда у Альберта Швейцера спросили, как же он получил три докторские степени, он ответил, что третью он получил, потому что имел вторую, вторую – потому что уже имел первую, а первую – потому что не имел ни одной. Все совершенно логично, но почему же тогда этой степени нет у меня и у вас? Ведь вроде все совпадает… Наверное, надо что-то еще.

В США ученых ценят. Причем забота о них доходит в Штатах до совершенно животноводческого уровня: существует специальный фонд Грэма, собирающий и хранящий сперму нобелевских лауреатов для искусственного оплодотворения американок, мечтающих родить гения. Есть и более простые способы, но как внушить это тамошним феминисткам?

А вот что мне симпатично в ученом народе – способность не только к иронии (этого у всех навалом), но и к самоиронии. В вычислительном центре, обслуживающем одну из корпораций США, в центре машинного зала на специальной подставке стоит стеклянный ящик с надписью: «При аварии разбить стекло», а в нем находятся… обыкновенные конторские счеты.

А насколько ученые убедительнее и изощреннее в доказательствах очевидного, чем мы! В благой памяти 1970 году четвертинка водки стоила 1 рубль 49 копеек, а пол-литра – 2 рубля 87 копеек. Это обстоятельство в свое время использовали наши математики, чтобы доказать, что пьянство – дело нерациональное. И в самом деле, 1,49 в степени 2,87 с достаточно большой точностью равно числу «пи», иррациональному по определению. Вы представляете, кем нужно быть, чтоб такое заметить? Я – нет. Лучше я буду думать, что так заранее в Госплане и задумали, а потом кто-то проболтался.

И все же, все же, все же… Жительница Сан-Франциско Бетти Грэхем из всех передач ТВ больше всего любит сводку погоды, зарабатывая на ее просмотре до 27 долларов в месяц. Как именно? Очень просто: держит с мужем на доллар пари, что погода будет не такая, как в прогнозе. То ли простая домохозяйка Бетти Грэхем умнее всех ученых, то ли метеорология – не наука… Ученые когда-нибудь разберутся.

Скрипичный ключ под ковриком

В музыке каждый понимает по мере веса слона, в детстве наступившего ему на ухо. Президент США Улисс Симпсон Грант (тот, который с полтинника) вообще говорил, что знает только две мелодии, одна из которых – «Янки дудл». А на вопрос, какая же вторая, гордо отвечал: «Не «Янки дудл». Впрочем, лучше, когда руководитель так разбирается в музыке, чем, скажем, как Жданов, который учил композиторов, какая должна быть музыка – чтоб ему, Жданову, было приятно ее напевать. Так что лучше, чтоб руководитель своих музыкальных вкусов не демонстрировал. Разве что как Елизавета Английская, даровавшая некому доктору Джону Булю (интересное, кстати, совпадение) герб с надписью «Sol, mi, re, fa» – за сочинение английского гимна «Боже, храни королеву». А то вот Николай I не любил Глинку и разрешал заменять провинившимся офицерам гауптвахту… посещением оперы «Руслан и Людмила». Кстати, некоторое время мелодия Глинки прослужила российским гимном – не месть ли это гонителю декабристов?

А вообще-то говоря, музыка в государственной мощи дело не последнее. Еще Наполеон говорил, что в российской кампании у его войска было два главных врага – морозы и русская военная музыка. Да и генералы Великой французской революции, прося подкрепления, писали: «Пришлите два полка солдат или тысячу экземпляров «Марсельезы». Музыка – дело смертоносное, причем не только для людей. Недавно в одном старинном английском замке состоялся рок-концерт, после которого из замка начисто исчезли крысы. Ни кошки, ни отрава не смогли добиться того же, что чарующие звуки современной музыки. Это еще раз доказывает, что люди сильнее крыс и слухи о живучести последних несколько преувеличены.

Правда, и люди не всякую музыку любят. Арабы, например, никогда не насвистывали мелодий, называя свист «музыкой дьявола». А иногда не музыка, а сами музыканты виноваты в том, что добиваются не совсем того успеха, о котором мечтают. Россини как-то в опере ругал горе-певца на чем свет стоит, но уйти отказывался – не хотел пропустить третьего акта, где того по сюжету убивали. Когда один бездарный композитор предложил Равелю послушать его последнюю работу, тот радостно сказал: «Действительно последнюю? Тогда поздравляю вас от всей души!» А когда более дипломатичного Масснэ спросили, почему он хвалит композитора Рейса, который всегда его ругает, тот ответил: «Не обращайте внимания, мы оба не говорим того, что думаем!» Карузо тоже был вежлив – выслушав заявление некоего козлетона «Мой голос звучал во всех ярусах театра!», он спокойно признал: «Да, я сам видел, как публика освобождала ему место».

Несколько трудней критиковать женщин-музыкантов – надо еще и политес соблюдать. Не всякий осмелится, как Генрих Нейгауз, в ответ на слова «Посмотрите, какая красивая пианистка – вылитая Венера Милосская!» честно признаться в своей мечте о том, чтоб ей для полного сходства еще и отбили руки… Вот Леопольд Стоковский, выслушав экзерсисы дочери одного богача, всего-навсего тактично заметил, что она играет по библейским заветам, и лишь потом пояснил, что имеет в виду – «ее левая рука не знает, что делает правая». А Густав Малер, когда его спросили, как выступила на конкурсе некая безголосая певица с большими связями, сказал, что для победы ей не хватило только одного голоса – ее собственного. Вообще, женщинам не музыка важна. Стоя в кулисе Большого на «Евгении Онегине», одна хористочка сказала: «Как Татьяна могла полюбить этого пижона Онегина – Ленский гораздо лучше!» На это исполнитель роли Онегина Оленин скромно возразил: «Пушкин же не знал, что Ленского будет петь Собинов!»

Зато когда любят музыку, так уж любят. Например, пауки: заиграешь перед ним на скрипке, он и выползет, и это не легенда, а научный факт. Паутина, знаете ли, от звуков колеблется, паук и думает, что муха попалась. Так что нет смысла играть перед пауками на скрипке – им все равно аплодировать нечем. Не то что, скажем, итальянцам – в 1792 году на премьере оперы Чимароза «Тайный брак» хлопали так громко, что артисты были вынуждены исполнить на «бис»… всю оперу целиком.

Бетховена, к примеру, даже приняли в Академию, несмотря на то что не было вакансий. Председательствующий убедил пойти на формальное нарушение красивой пантомимой: налил полный стакан воды так, что капли нельзя было добавить, а потом аккуратно положил сверху лепесток розы. Ни капли не пролилось – и Бетховен был принят. Сами музыканты как раз нередко не очень-то и обращают внимания на почести. Когда Россини сообщили о том, что на прижизненный памятник ему собрали по подписке много денег, он стал уговаривать памятник не строить, а просто отдать деньги ему, обещая постоять на пьедестале сколько положено. Да и стоит ли обольщаться славой? Когда перед самым представлением оперы «Паяцы» внезапно захворал исполнитель партии Арлекина, его согласился заменить сам великий Карузо. Пел он, как всегда, блистательно, но публика хлопала сугубо из вежливости – разве что заглянув на всякий случай в программки.

Кто из музыкальных знаменитостей жил не скучно – так это великий Карузо! В его честь даже стрижка «под Карузо» появилась. Как-то раз он зашел в парикмахерскую и попросил постричь его «под Карузо», на что парикмахер ответил: «Ни в коем случае! Вас это просто изуродует!» Когда у Карузо ремонтировали дом, подрядчик специально просил его во время ремонта поменьше петь – а то рабочие заслушиваются и нарушают вовсю капиталистическую трудовую дисциплину. А вот в банке, куда Карузо явился получить по чеку без всяких документов, напротив, пришлось петь. Выслушав арию из «Тоски», кассир согласился, что это удостоверяет личность получателя лучше любой бумажки, и выплатил деньги, а Карузо потом признался, что никогда так не старался, как в этом случае.

Журналисты осаждали его, как любую звезду, спрашивая во время интервью обо всем на свете. Один даже поинтересовался перспективами итало-американских торговых отношений, о которых Карузо имел не большее представление, чем Тутанхамон об Интернете. Великий тенор не стал делиться своими домыслами, а вежливо ответил, что узнает свое мнение по этому поводу, когда завтра прочтет в газете свое интервью. Слава Карузо превосходила все, что мы можем по этому поводу заподозрить. Правда, не все поклонники певца знали его творчество – некий фермер, дом которого случайно посетил Карузо, узнав, кто он такой, был вне себя от восторга: «Неужели я действительно принимаю великого путешественника Робинзона Карузо?» Но его импресарио отлично представлял масштабы таланта своего клиента и после его смерти отвечал всем амбициозным певцам, претендующим на то, чтоб заменить покойного Энрико: «Да, вы могли бы это сделать при одном условии – если бы умерли вместо него».

Что говорить, трудно стать хорошим певцом. Я уж не говорю о певцах папской капеллы – те могли получить свою престижную работу только после маленькой операции, в результате которой их беспрепятственно допустили бы в гарем любого восточного владыки. Достаточно вспомнить о старинном способе выработки ровного дыхания – петь лежа с тазом воды на груди. Не сделал плавного вдоха – иди сушись. Да и стоит ли стараться, голос ставить? Шаляпин и Горький практически в одно и то же время пробовались в хор. Горького взяли, Шаляпина – нет. Представляете, какой у Горького был голос? Даже не ясно, почему не пошел по певческой линии. Может, потому, что профессия в принципе нестоящая. Какой-то ямщик спросил однажды у его конкурента Шаляпина: «Чем занимаешься, барин?» – «Пою», – честно ответил Федор Иванович. «Ну, это не работа, я, когда выпью, тоже пою. Занимаешься-то чем?» – упорствовал вокалист-любитель.

Но композиторам даже труднее жить, чем певцам, ибо жизнь ставит перед ними нестандартные задачи. Гайдн, например, обычные литавры использовал достаточно оригинально. Есть у него симфония, где во второй части музыка такая нежная, тихая, и вдруг на общем пиано ударник в литавры – хрясь! Так он отвел душу на гостях своего работодателя князя Эстергази, которые имели манеру засыпать на его концертах. Но Моцарт превзошел Гайдна, поспорив с маэстро, что напишет и исполнит произведение, которое Гайдн даже по нотам сыграть не сможет. «Действительно, не могу, – признался Гайдн, – чтоб такой аккорд зацепить, третью руку отрастить надо». Однако Моцарт обошелся без третьей руки, зацепив трудную ноту… кончиком носа!

Он был человек легкий, не то что Вагнер. Тот на премьере своей «Валькирии» в Вене уперся рогом: на сцену должны выезжать настоящие лошади, причем только черные, иначе спектаклю не бывать, и все тут! А дрессированные лошади придворных конюшен, от которых хотя бы не ждали прямо на императорской сцене нарушения приличий, все серые, как нарочно… Положение спас австрийский дипломат фон Ринг, предложив не спорить с композитором, а просто покрасить имеющееся конское поголовье. Почему бы нет – премьера прошла на ура, композитору приятно, а лошадям все равно.

Со временем техника начала вмешиваться в музыку. Еще в конце прошлого века скрипач Ян Стефани первым догадался вместо аккомпаниатора возить с собой валики фонографа, на которых были записаны партии фортепиано его скрипичных концертов. Никаких неприятностей по этому поводу у изобретателя первых «минусовок» не возникало. Наверное, потому, что свою партию он исполнял вживую, без записи. А пианист Гендерсон воспользовался другим благом прогресса – страхованием. Но поскольку сумма страховки рук маэстро была 650 000 долларов, ему пришлось обязаться не мыть посуду, не делать стоек на руках, не фехтовать, не выполнять тяжелых ручных работ и не подавать руки людям весом более 100 кило. Очевидно, его всегда сопровождал человек с весами…

А в советскую эпоху композиторов чтили почем зря. Даже пароходы в их честь называли – по Волге в свое время плавал теплоход, на носу которого было написано «К. Дунаевский». Но Дунаевского звали Исаак Осипович! Однако, когда это сообщали команде парохода, моряки уверяли, что все правильно. Пароход просто назывался «Композитор Дунаевский», а такое длинное название на носу не умещалось. А вот многолетнему главе Союза композиторов Тихону Хренникову Сталин загодя обещал, что улицу в его честь не переименуют. Во-первых, фамилия такая, всякое могут подумать, а во-вторых, по мнению Сталина, такая улица в Москве уже была. Неглинка.

Зато в нынешние свободные времена все поют, чего хотят. То, что в результате все слушают, чего не хотят, получается как-то само собой. Телевидение берет на вооружение опыт Тома Сойера, взимавшего плату за разрешение выполнить порученную ему работу по покраске забора, и вместо того, чтоб платить музыкантам, само требует с них денег. Продюсеры покорно платят и строго-настрого велят певцам демонстрировать указанные ими одежду, прическу, манеры и сексуальную ориентацию, а для недовольных качеством пленительных мелодий напевают строчку из современного шлягера: «Я тебя слепила из того, что было…»

Вот и духовную музыку теперь никто не преследует. Один мой знакомый ухитрялся в своем городе зарабатывать вполне приличные деньги пением. В воскресенье – в церковном хоре, в субботу – в синагогальном. Папа у него был русский, а мама еврейка, так что и ребе, и батюшка ничего против не имели. К религии, как видите, он относился спокойно, но был человек до неприличия добросовестный. И как-то пристал, как банный лист, к кантору – должен ли он в соответствующие праздники поститься, несмотря на убеждения. Кантор даже не сразу догадался, что ему ответить, а потом разразился тирадой, которую я цитирую дословно: «Слушай! Я тебе есть в посты категорически запрещаю, ты понял? Но я тебя совершенно не контролирую, ты понял?» Он понял.

День раненого таракана

Этот день издавна был особенным. Римляне, правда, предпочитали праздновать его 17 февраля, индусы – почти как мы – 31 марта. Древние германцы праздновали в этот день Новый год – и не только они. У французов, например, только в 1594 году король Карл IX издал указ о переносе начала года на 1 января. А указ об этом появился именно 1 апреля. Так что до сих пор французы в этот день в шутку отмечают Новый год.

Есть и масса других толкований этой даты. У германских народов в древности 1 апреля считалось днем низвержения злого духа с неба. В Средневековье этот праздник приурочивался к пасхальным торжествам. А вот на Кавказе этот день назывался «днем подарков»: любого кавказца можно попросить о чем угодно, хоть обо всех его наличных деньгах – и он с радостью отдаст, лишь бы вы были первым, кто в этот день обратится к нему с просьбой. Так что скорее на улицу – вдруг успеете… Поверили? Вот и я вас разыграл – так, самую малость. Такой уж это праздник – 1 апреля!

Как только не называют этот день! В Шотландии – «день кукушки», в Японии – «день куклы», в Испании – «день болванов», во Франции – «день рыбы», в США – «день дураков». Но смысл один: в этот день можно и даже рекомендуется разыграть повеселее ближнего своего и в то же время постараться не быть им разыгранным. Это не так просто – все только этого и ждут. Ожидания, впрочем, иногда и подводят. В своих интереснейших мемуарах французский академик, бывший москвич Анатоль Абрагам вспоминает, как его коллега профессор Симон с фантастическим спокойствием отнесся к сообщению о взрыве в его лаборатории, причинившем немалые разрушения. Причиной был лежащий у него на столе календарь с датой «1 апреля». Между тем взрыв действительно был…

А в России, по некоторым сведениям, все началось в 1725 году. Ранним утром жители Петербурга были подняты с постелей тревожным набатом, обычно возвещавшим о пожаре: их величество пошутили, как любили и умели. К счастью, все обошлось. И с того дня в России утвердилась традиция, которая существует и по сей день. Это достаточно типичный путь утверждения традиций на Руси. Не Норвегия, чай, где 1 апреля – праздник скорее крестьянский, и местные фермеры в этот день ходят друг к другу в гости, чтоб одолжить нож для отрезания хвостов, стеклянные ножницы, мякинный плуг, угломер для навозной кучи, комариный жир и другие столь же полезные предметы.

Не был чужд розыгрышам и великий Пушкин. Некая светская красавица буквально заставила его написать стихи в свой альбом. Ну и нарвалась: поэт посвятил ей крайне преувеличенный мадригал, и только на следующий день обнаружился подвох во внешне невинной детали – дате под стихотворением. Сами понимаете какой.

Вообще великих людей разыгрывать опасно. Ученик Кювье, нарядившийся чертом и ввалившийся к учителю с воплем: «Кювье, я тебя съем!», был мгновенно изничтожен на весьма солидной научной основе. «Копыта, рога – травоядное, ты не можешь меня съесть», – ответил великий классификатор. Так тому недоучке и надо – следовало кричать: «Забодаю!»

Легче разыграть ученого, если розыгрыш более основательно связан с его любимой наукой. Как-то раз, придя утром в лабораторию, профессор Казанского университета Александр Михайлович Бутлеров застал двух своих ассистентов за работой: стоя у вытяжного шкафа, они нагревали что-то на пламени спиртовки. На вопрос, чем они занимаются, один из них ответил: «Да вот, получаем помаленьку синильную кислоту. Если хотите, можете посмотреть, сколько уже отогнали». С этими словами он достал из шкафа колбу и так неловко протянул ее оторопевшему Бутлерову, что она выскользнула у него из рук и разбилась. Увидев разлившуюся у своих ног лужу, Бутлеров опрометью бросился вон из комнаты. Что же крикнул ему вслед ассистент? Догадаться нетрудно…

Полюбили этот праздник и многочисленные балаганщики всех времен и народов. Еще в прошлом веке один содержатель труппы факиров объявил московским жителям, что влезет в горлышко обыкновенной стеклянной бутылки. Народ валом повалил в театр, а когда подняли занавес, на сцене одиноко стояла бутылка с надписью. Два слова, из которых и состояла эта надпись, вы без труда угадаете сами. Надо было сначала посмотреть на календарь, а потом уж в театр торопиться…

Любят первоапрельские розыгрыши и средства массовой информации, причем тоже издавна. Еще 1 апреля 1835 года газета «Нью-Йорк сан» сообщила, что двое известных ученых, Гершель и Брюс, в результате совместной работы изобрели телескоп, позволяющий рассматривать людей на Луне и Марсе. Газетчиков, говорят, потом вконец задергали просьбами сообщить, как получить доступ к этому телескопу. Так им и надо! А знаменитый «Сатирикон» даже приурочил начало своего выхода к 1 апреля 1908 года. Для журнала такой тематики – решение вполне разумное.

Что обычно удивляет в современных журнальных розыгрышах – степень доверчивости читателей. По сообщению журнала «Наука и жизнь» за апрель 1977 года, в лесах Баварии обитает… рогатый заяц! Фотография зайца прилагалась – рога действительно были ничего себе. И очень многие приняли близко к сердцу семейные проблемы баварских зайцев… Впрочем, чего еще ждать от читателя, активно востребовавшего в современных СМИ колонку астрологических прогнозов?..

Кстати, с ними тоже связан забавный розыгрыш. Французские ученые предложили любому желающему бесплатный гороскоп от лучших астрологов Франции только за одну маленькую услугу – написать, насколько верно гороскоп их описал. Масса народу клюнула, прислала время рождения и получила гороскоп. Как вы думаете, сколько процентов получивших были восхищены невероятным совпадением гороскопа с их собственным мнением о своем характере? Пять, десять, двадцать, сорок? А девяносто восемь не хотите? И это при том, что гороскоп действительно был от лучших астрологов – но для всех один и тот же. Кстати, составленный для известного всей Франции зверя и садиста, серийного убийцы, этакого тамошнего Чикатило. Даже неспортивно как-то разыгрывать современного читателя после такого…

Похожая история, но с интересным продолжением, случилась со знаменитым американским популяризатором науки Мартином Гарднером. Он опубликовал в «Scientific American» пародию на псевдонаучную статью о чудесных свойствах пирамиды, где писал, что пирамидальный колпак замедляет старение, возвращает бритвенным лезвиям остроту и прочую чушь. Вскоре после выхода номера (естественно, апрельского) из печати Гарднеру позвонил издатель, специализирующийся на книгах такого рода, и предложил договор на издание книги о чудесах пирамиды. Гарднер объяснил, что это была всего лишь шутка. «Тем лучше, – ответил издатель. – Вы издадите одну книгу о таинственных свойствах пирамиды, а затем вторую – с разоблачением этой лженаучной теории». Что ж, по крайней мере прагматично.

А вообще-то розыгрыш – дело опасное. Он ведь, как и донос, есть злоупотребление доверием. Так что помните: розыгрыш, во-первых, должен вызвать у разыгрываемого не обиду, а смех, и во-вторых, должен быть построен на чертах характера разыгрываемого – бережливости, скажем, или страсти к чрезмерной информированности… в общем, лень дальше выдумывать деликатные замены, но каждый раз, готовясь кого-то разыграть, подумайте, что в итоге получится. И постарайтесь не ошибиться.

Недавно всплыла история о том, как погорел один наш разведчик. Его заложила собственная жена. Что ж, случается. Интересно другое: ей пришлось писать второй донос – первый положили под сукно, сочтя глупым розыгрышем. Вот такие бывают шуточки.

Очень любят этот праздник на службе. Традиция давняя, еще со времен ильфо-петровского «Геркулеса», когда каждый год в один и тот же день геркулесовцы фабриковали фальшивый приказ об увольнении Кукушкинда и клали его старику на стол, после чего он из года в год одним и тем же жестом хватался за сердце. Но прогресс в этой области двигался семимильными шагами. В годы моего инженерства всякое бывало: и телефонная просьба зайти в 517-ю комнату, а туда уже позвонили и попросили, если зайдет такой-то, попросить его зайти в 420-ю, а туда уже позвонили тоже и… ну, в общем, понятно.

Бывали и вещи позабавнее, например, демонстративный разговор при коллеге, обожающем всякие технические новинки, о том, что родственники передали из Израиля магнитофонную пленку, на которой записан крик раненого таракана. Достаточно прокрутить эту пленку в доме по два часа вечерами в течение недели – и тараканы уходят навсегда, да еще и другим рассказывают, чтоб обходили десятой дорогой. Пленку начали жалобно просить, я, малость покобенившись, дал (как записал – не скажу, самому теперь неудобно), после первого дня прослушивания мне радостно сообщили, что тараканов стало гораздо меньше, а на второй с сожалением вернули – взбесился горячо любимый всей семьей сиамский кот.

Еще одна принятая когда-то в научных кругах шуточка – где-нибудь в середине диссертации прервать научный текст сообщением типа: «Кто дочитает до этого места, получает ящик пива». Сам видел текст: «Выбираем вторичный прибор типа «Фокке-Вульф 190», так как пояснительную записку к диплому практически никто не читает». Кстати, не прочли. Да что говорить – я лично, поселяясь в гостиницах, только года два тому бросил писать в графе гостиничной анкеты «Цель приезда» бесхитростное признание «Террористический акт». Ни разу не арестовали, ей-богу!

Теперь уже, раз признался, буду осторожен. А то чего не вытворял по молодости… Записал как-то раз по магнитофону утренний блок радиопередач, начиная с семи часов, а 1 апреля запустил его через радиолу ровно в шесть ноль-ноль. Жена пришла на работу за час до ее начала и не сразу поняла, где все остальные.

…И все-таки насколько мы счастливей, скажем, немцев. У них выражение «Aprilgluck» (дословно «апрельское счастье»), этимология которого тоже, по ряду источников, связана с этим праздником, означает счастье переменчивое, обманчивое. А у нас 1 апреля – просто радость без границ. Так и нужно. Не забудьте подойти к кому-нибудь и сказать: «У тебя вся спина белая». Особенно это уместно летом на нудистском пляже. Впрочем, прав Дон-Аминадо – там лучше подойти и сказать: «Маска, я тебя знаю!» Так что не стесняйтесь, говорите – и какая разница, поверят или не поверят? Это же просто знак внимания. Кстати, что это у вас вся спина сзади? С праздничком!

Борис Крутиер

Крутые мысли

Женщина из двух зол выбирает умного, мужчина – красивую.

Трагическая ситуация, когда к женщине пристает только загар.

Дама непреклонного возраста.

Женская драма: не успела оглянуться, как перестали оглядываться.

Судьба улыбнулась ему, чтобы показать свои зубы.

«Остановись, мгновенье: еще один дубль!»

Старческое слабоумие, как же ты помолодело!

Мысль иногда посещала его, но это был визит вежливости.

Готов был отдать жизнь за любовь, но любовь брала только наличными.

Был настолько незаметен, что это бросалось в глаза.

Интеллигент – это человек, который думает о людях лучше, чем они о нем.

Потому и соображаем на троих, что одним умом Россию не понять.

Из братьев по крови мы все больше становимся братьями по другим анализам.

Дураков, каких мало, у нас много.

Не успеешь оглянуться – как уже не на что…

Никто нас лучше не знает, чем те, кто не желает нас знать.

Если жена утром подносит мужу опохмелиться, то она не только умница, но и красавица.

Не будь дураком! Слишком много конкурентов.

Ничто так не старит, как встреча со старой любовью.

Иуда был первым, кто знал себе цену.

Иногда так хочется помолчать, но не с кем.

Рожденный ползать – ужалить может.

Свита играла короля вторым составом.

Правда – это то, что недоговаривают, когда ее говорят.

Нельзя потерять совесть дважды.

Не стареют душой ветераны сексуальной революции.

Только начинаешь привыкать к старости, как она проходит.

Деньги создают иллюзию, что счастье не в них.

Что для святоши – грех, для грешника – святое дело.

На какие только подлости не идут некоторые, чтоб доказать свою порядочность.

Чем лучше зрение, тем на большее приходится закрывать глаза.

Ничто тебе не мешает жить в свое удовольствие, как чужое.

Пока мы стояли в очередях, нам казалось, что все еще впереди.

Все могут короли, но королевы хотят еще больше.

Любовь – это болезнь, от которой умирают в молодости и воскресают в старости.

Интеллигент за глупую шутку просит прощения, юморист – гонорар.

Пил с горя от ума.

Плоды с древа желания оказались сухофруктами.

О том, о чем раньше даже мечтать было нельзя, теперь мечтать можно.

Просил о реструктуризации супружеского долга.

Эгоист – это человек, умирающий от любви к себе, а не ко мне.

Хочется жить по средствам, но средства не позволяют.

Хватит делать прогнозы! Делайте погоду, господа!

Пиарова победа.

Нолики нацепили крестики.

Жизнь не удалась, но попытку засчитали.

Не вписался в поворот судьбы.

Сколько яблок промахнулось, упав не на те головы…

Вера в лучшее мешает насладиться хорошим.

Закон суров. Особенно к тем, кто верит в его справедливость.

Как же надо бояться власть, чтобы на людях ругать только погоду.

Нет таких временных трудностей, которые бы мы не сумели сделать постоянными.

Не так все хорошо там, где нас нет, как плохо, когда мы там появляемся.

Отважные сердца бьются, трусливые – стучат.

Все средства хороши, если они есть.

Смерть не жизнь: мимо не пройдет.

При выборе из двух зол пессимисту достаются оба.

Мужчины! Не оскорбляйте женщин своей порядочностью!

Женщины – как звезды: каждая способна светить, но не каждая согреть.

Порядочная женщина никогда не откажет себе в том, чего хочет мужчина.

Обманутых мужей утешают верные вдовы.

В омут любви ныряют с головой, а выныривают – без.

Они жили долго и счастливо, пока им не надоело притворяться.

Идеи не несут ответственности за тех, кем они овладели.

Рожденные ползать летают бизнес-классом.

Дураков теперь не меньше, просто они стали умнее.

Ничто так не вызывает охоту к перемене мест, как подписка о невыезде.

В жизни, как в шахматах: чем ближе пешка к королю, тем чаще ею жертвуют.

Скажи дураку, что он умный, и он согласится, что и ты не дурак.

Не стоит расстраиваться из-за мелких неприятностей, когда впереди еще столько крупных…

Совести не прикажешь, но договориться можно.

Те, кому даны крылья, не ждут летной погоды.

Труднее всего идти своим путем в общем строю.

Все болезни общества от болеющих за народ.

Никто так не гордится своими корнями, как пни.

Во все времена прогуливание уроков истории было любимым занятием всех народов.

У безликого много лиц.

Добиваясь правды, не добей ее.

Десять заповедей за две тысячи лет обросли миллионами поправок.

Дураков не так уж много, если не считать себя.

Если народу ничего не обещать, он чувствует себя обманутым.

Неподкупные требуют доплаты за непродажность.

Возлюбить врага своего легче, чем простить друга.

От вечно живых нет жизни смертным.

Трудно быть Человеком, имея дело с людьми.

Люди! Когда же, наконец, из братьев по крови мы снова станем братьями по разуму?

Все люди были братьями, до того как стали соседями по дому.

Чем больше нецелованных лягушек, тем меньше принцесс.

Старые холостяки не завидуют женатым. Они завидуют молодым холостякам.

Зависть толкает хорошего человека на подвиги, а плохого – на подлости.

Пусть уж лучше народ говорит что хочет, чем молчит черт знает о чем.

А и Б сидели на нефтяной трубе. Хорошо сидели.

Патриот – это человек, которому за державу обиднее, чем за себя.

Идеалисты строят воздушные замки, романтики в них живут, а материалисты взимают квартплату.

Подопытные кролики не успевают стать опытными.

Роман Карцев

Футбол и опера

Мой папа был футболистом. Вообще у него было сто десять профессий, но в Одессе он известен как футболист. Футбол в Одессе – это как в Италии опера. В Одессе тоже неплохая опера. Есть только два оперных театра в мире, которые не стыдно поставить рядом с одесским: венский и миланский. Так их и строили те же архитекторы. Наш театр – он обладает таким мощным излучением красоты, которое облагораживает все, что попадает в его поле. Я жил напротив.

Я жил напротив оперного театра, а с другой стороны была Канава. Это был райончик, куда вечером ходить я бы не советовал. Когда сгущались сумерки, оттуда к опере клином выходила канавская шпана. В голове шел главный бандит – Костя-капитан, он носил фуражку с «крабом» и тельник. Они направлялись к скверу перед театром. Его называли по-французски – Пале-Рояль. Немедленно били все лампочки. И если в Пале-Рояль забредал какой-нибудь поздний прохожий, выходил он оттуда уже в одних кальсонах. Это обязательно.

В молодости папа жил на Молдаванке – тоже, как известно, не институт благородных девиц. Мясники, биндюжники, налетчики, шулера, проститутки… Но папа и два его брата славились даже на Молдаванке. Жена старшего, Соня, такая была невероятная красавица, что не пристать к ней на улице было просто неприлично. И вот они пускали вперед Соню, а сами шли следом, три амбала. К Соне, естественно, чалились – и братья давали гастроль. Они были сущие артисты в драке, папа и его братья.

В общем, у меня был выбор: я мог стать бандитом или оперным певцом. Но для бандита я был слишком худой. К тридцати трем годам, уже женатый, я имел сорок семь килограммов живого веса. А в детстве меня практически не было видно. Но канавские меня не трогали. Не потому, что я тесно соседствовал с оперным театром и был такой исключительный красавец, а потому, конечно, что мой папа был знаменитый футболист. А футбол в Одессе – это наше все. На Брайтоне я недавно познакомился с одним сапожником: этот старик живет в Америке уже десять лет, и до сих пор у него висит футбольная таблица, где он ведет запись всех матчей «Черноморца». Он десять лет живет в Нью-Йорке, этот тип!

Мой папа играл до старости. Он имел колоссальную выдержку. Три раза он сидел в фашистских концлагерях. И все три раза бежал. В Одессе его уже вели на расстрел. Он дал конвойному обручальное кольцо, и тот отпустил его. Отцу повезло: малый оказался румын. А вообще папа никогда не рассказывал о войне и не смотрел военных фильмов. Это все вранье, говорил он. Папа терпеть не мог все эти враки про войну и играл себе в футбол. А мама у нас была коммунист. О, это таки была мама! Но папа имел колоссальную выдержку плюс слава, и я всегда понимал, что прав папа.

И я тоже, разумеется, играл в футбол. Я играл в футбол без остановки с десяти утра до десяти вечера. На выдержку. У меня была такая дикая выдержка, что я, конечно, мог стать оперным певцом – на одной силе воли. Я до безумия любил оперу. Мы пролезали на все спектакли. Мальчишкой после войны я слышал их столько, что мог быть профессором консерватории. Но был один спектакль, после которого как запоют какую-нибудь арию, особенно из «Кармен», хохочу как сумасшедший. Давали Бизе. И пели: наша украинская знаменитость, русская певица, итальянец и румынский тенор. И каждый пел на родном языке. Одесситы валились из лож, так неслыханно это было смешно. Тогда я понял, что оперу надо исполнять только на итальянском.

Мне же так была дорога наша одесская интонация, что я в конце концов сделал эту изумительную речь, этот солнечный язык, пронизанный юмором в каждом звуке, своей профессией.

Сейчас мало осталось в Одессе тех одесситов, среди которых я вырос, тех, кто населял мой город, как населяет тело его душа. Они разъехались, развезли Одессу по кусочкам, и эти кусочки ставят свои интонационные ударения на улицах Израиля, Австралии, Америки, Канады…

Где, например, рыжий, который поджидал меня каждый день по дороге в школу в подворотне на Канаве? Он делал мне пальчиком «поди сюда» – и аккуратно отбирал у меня мою котлету. Иногда мама говорила: «Я не могу, я должна его видеть, кто съедает твое питание!» – и шла со мной. И в этом случае роковая подворотня всегда оставалась необитаема. Это была такая игра. А назавтра он снова делал пальчиком… Но когда ко мне приставали пацаны побольше (а меньше меня не было в Одессе, по-моему, никого), рыжий всегда оказывался рядом и бил всякого.

Где Вадик Карузо, многоженец, игрок и незначительный певец? Каждый вечер он надевал черный костюм, бриолинил свои черные кудри, брился до синевы и выходил на Дерибасовскую с коляской. Позади гордо вышагивали его пятнадцать жен, а Вадик гулял по Дерибасовской и на ходу играл с желающими в «девятку». Проигрывались костюмы, автомобили, дачи… Потом Вадик все спускал.

Это были приметы Одессы – как пляж, где все непрерывно поедали домашние припасы в безумном количестве, или как китобойная флотилия «Слава» с ее легендарным капитаном Соляником. Ах, что творилось, когда китобойцы приходили из восьмимесячного рейса! Их голодные жены с красными губами и синими цветами давили своих моряков в объятьях, как виноград, мы прыгали прямо с причала на мелкие суда и обдирали их на сувениры, а рынок на неделю заливал заморский товар. Ой, как гуляли китобойцы, как гуляла Одесса!

Больше я не вижу ничего этого, приезжая сюда. Мой город дал сильный крен, он вот-вот опрокинется и уйдет под воду, как подбитый кит.

Но кое-что осталось. Остались блестки одесского разговора. Это неистребимо, это в генах, и по этому коду я всегда узнаю Одессу – на Приморском бульваре и на брайтонской дощатой набережной.

Поднимаюсь недавно по лестнице в гостинице «Красная». Швейцар кричит снизу: «Молодой человек! Молодой человек!» Слышу, уборщица реагирует: «Ну что орешь? Он правильно не оборачивается. Какой он молодой – погляди, сколько ему осталось!»

Встречаю на Пушкинской знакомую: «Наташа! Ты прекрасно выглядишь!» – «Это я еще плохо себя чувствую!»

Я совершенно убежден, что все это написано зря. Такие модуляции невозможно передать на бумаге. Это умеет один Миша Жванецкий. Впрочем, мне так только кажется – потому что я произношу и слышу все, что он пишет. Так же певец, вероятно, слышит оперу, читая партитуру, а футболист напрягает соответствующие группы мышц, слушая по радио репортаж с матча.

Что вовсе не означает, что можно описать оперу или футбол. Или драку. Или Одессу.

На пляж Одесса собиралась так…

Поход на пляж – это был ритуал.

Выбиралось по несколько семей. Распределялись обязанности: кто берет водку, кто рыбу, кто салаты, кто арбуз, кто воду и так далее. В пятницу утром, часов в шесть, на Привозе все это закупалось – и начиналась готовка. К вечеру трапеза была готова. Усталые хозяйки собирали детей, чтобы в субботу пораньше пойти на пляж: нужно было занять хорошие места. Детям обещали купание, мороженое, карусель…

Часов в десять вечера вся Одесса смотрела на небо – есть ли звезды. Как правило, небо было чистым, в звездах, – и, как правило, утром шел дождь…

Дети спали. Мужчины спали. Женщины звонили друг другу:

– Как твои?

– Спят! А твои?

– Спят!

– Ну завтра пойдем!..

А назавтра дождь еще больше…

Но мы возьмем ту удачную субботу, когда погода чудная – солнце, тепло! Все идут на пляж.

Одесса ходила на Ланжерон, в Аркадию (бомонд), на фонтанские пляжи – от восьмой до шестнадцатой станции. Были еще Люстдорф и Лузановка, закрытый пляж санатория Чкалова… Но мало кто знал самый лучший в Одессе пляж – Австрийский. Он находился в порту, куда мы, пацаны, могли попасть только через забор. Роскошное место: песочек чистый, вода прозрачная, а самое главное – волнорез, маяк, уходящий далеко в море. Оттуда мы прыгали в воду, ловили рыбу, наблюдали за дельфинами. Рыбы тогда было много, особенно бычков.

А с домашними мы ходили на Ланжерон: близко, через парк.

Субботние сборы заканчивались где-то к часу дня, и до пляжа добирались часам к двум. В самую жару…

Всю дорогу слышались крики мамаш:

– Илюша, иди сюда!

– Рома, не трогай кошку!

– Додик, помоги маме нести!

Женщины тащили кошелки, мужчины шли впереди, вели разговоры: о футболе, о том, кого посадили, где заработать…

Минут через двадцать на горизонте появлялась полоса моря. Оно играло блестками, манило.

Потные, мокрые, мы входили в парк. Начинались споры, куда идти: то ли здесь, в парке, сесть на траву, то ли спускаться к воде.

– К воде, к воде! – кричали дети.

Но отцы уже расстилали клеенку. А женщины выкладывали еду…

Настало время рассказать, что брали с собой. Итак, пляжное меню: помидоры, огурцы, салат «оливье», котлеты из барабульки (рыбка такая), говяжьи котлеты, жареная печенка, жареная курица, селедка с картошкой, черноморская скумбрия (тогда она еще была) – копченая, соленая, жареная, деликатесы – фаршированная рыба, фаршированная куриная шейка, малосольные огурчики, много хлеба. Напитки: водка, пиво, вода.

Пока все это выкладывалось, дети кричали:

– Хочу купаться! Мне обещали!..

Ведь по дороге на пляж детям говорили:

– Вот придем – будете купаться. Нырять, плавать! Загорать! Строить песочные замки!..

Ну а пока:

– Сиди!.. Никуда!.. Пойдешь с папой!.. Сейчас покушаем…

А мужчины уже разливают по рюмкам. А женщины уже едят…

Из репродуктора сладкоголосо поют Ободзинский, Магомаев, Бейбутов, Утесов. Громко…

Только подняли рюмки «за здоровье» – в центр еды падает мяч! Скачет по рыбе, размазывает оливье…

Зловещая пауза. Самый нервный вспарывает брюхо мячу. Крики:

– Что ты делаешь?

– Тебе жить надоело?!

В ответ:

– Сиди, а то мы встанем!..

И вдруг узнают друг друга:

– О! Гриша, привет! Как Миша?

– Ничего! Это как раз его мяч!..

Хохот.

– Ну, будем здоровы!..

Истерический крик:

– Мама! Хочу купаться!..

– Сейчас дядя Леня пойдет с вами. Да, дядя Леня?

– Почему я?!

– А кто? Пушкин? Иди! Иди!

– Ладно, пошли…

Один уходит, все продолжают есть. Ободзинский поет, подключается Радж Капур. Все едят, все подпевают: «абара я, а-а-а-а, абара я, а-а-а-а…» Никто из взрослых не идет купаться. Через час мужчины отваливаются и засыпают…

Женщины закуривают и начинают обсуждать жизнь. Вдруг одна вспоминает:

– А где дети?!

Бежит к морю и еще издалека истерически кричит:

– Миша, выйди с воды!.. Миша! Ты уже синий! Я тебе руки-ноги поломаю!.. Ты теперь у меня увидишь море!.. Паразит, выходи! Ты весь дрожишь!.. Я иду за папой!.. Не выйдешь?!! Так, теперь ты будешь купаться только под душем!..

Он неохотно выходит, получает крепкий шлепок по мокрым трусам и по затылку, жутко ревет. Она его успокаивает. Он ревет еще громче. А пляжники говорят своим детям:

– Видишь? И ты получишь!..

Мужчины просыпаются, выпивают, закусывают – и освобождают место для карт или домино.

Играют обычно на деньги. Азартно. Жены тайком следят, кто сколько проиграл. Едят – беспрерывно!

Игра продолжается часа два. И вдруг кто-то говорит:

– Пошли купаться!

– Да, да, – кричат дети, – купаться, купаться!

– Вот вы как раз и не пойдете. Вы наказаны! Купаться будете в следующую субботу…

Солнце уже почти скрылось за деревьями. А значит, наступает время сладкого стола: арбуз, груши, виноград – и торт!

Внезапно появляются соседи:

– Мы до вас. Вы не пробовали еще нашей рыбки… А? Под водочку хорошо пойдет!

– Витя! Лена! Вика! Маша! Дети! Все сюда!.. Разрешите выпить за ваше здоровье, за ваших детей, чтоб они нам были здоровенькими, и за нашу Одессу!

– Хай нам усім щастить!

И опять все закусывают – это уже вместе со сладким столом. Песни, танцы в купальниках, с полными животами, свисающими до колен…

И вдруг на тебе – дождь!.. Лихорадочные сборы, все в кучу – и бегом к трамваю. А он – битком! Кто-то животом вдавливает висящих на ступеньках. Дождь как из ведра!

Спокойно, не спеша подходит красный от выпитого Моня и говорит:

– Все в автобус! Я взял автобус, он нас развезет.

– Моня, по-моему, тебя уже развезло! – кипит его жена.

– Тихо, Зина, не позорь меня перед людьми!

– Ничего, ты у меня дома получишь! Я уже пойду с тобой на пляж!.. Ты уже меня увидишь на пляже, и ребенка, и море!..

– Зина, не порть мне вечер и жизнь, я же хотел как лучше!

Шофер:

– Так! Вы будете платить – или что?

– Кто выиграл в карты, тот пусть и платит!

– Все, поехали! Шофер, держи, только едь плавно, моего Шурика тошнит…

И вот все дома – уставшие, почти не купавшиеся, сытые.

И ложась спать, я слышу маму:

– Скоро суббота, мы пойдем на пляж, будешь купаться, загорать…

А я уже сплю…

…И когда наступала пятница, вся Одесса смотрела на небо.

В Одессе мне приснился Чаплин…

Он мне приснился – с тросточкой, в котелке и рыжие усы.

– Как вы сюда попали?

Он показал тростью в сторону порта. Там стоял огромный теплоход.

– Круиз!.. Ну, – сказал он, – что слышно у вас в Одессе?

Мы остановились. Он отдыхал, мы поднимались по Потемкинской лестнице.

– Помните «Броненосец «Потемкин»? Только они шли вниз!

Присели. Молчим…

– А что, скумбрия исчезла? – спросил Чаплин.

– Да, эмигрировала, – пошутил я. – В Турцию.

– А камбала, тюлька, барабулька, бычки?

– Пока есть, но дорого.

Мы остановились у памятника дюку де Ришелье.

– Не снесли? – пошутил Чаплин.

– Нет, снесли матросов, поставили памятник Екатерине.

– Кто это? – спросил комик.

– Царица легкого поведения, – пошутил теперь я. – Но казаки не хотят, она их не любила. Кстати, Одесса – город юмора, вас здесь уважают. Каждый год проходит Юморина, приезжают знаменитые юмористы – Сердючка, Кролики, новые русские бабки!

– Почему новые, а где старые?

– Старые были не русские!

– А как Винокур? – спросил Чаплин озабоченно.

– Он воюет с папарацци!

– О, папарацци, они меня тоже достали! Я не всегда был один…

В это время нас догнала одесситка, улыбнулась, поздоровалась.

– А как вы меня узнали со спины? – спросил Чаплин.

– А вы со всех сторон одинаковый!

Чаплин улыбнулся и послал ей воздушный поцелуй.

Женщина вернулась и попросила автограф. У меня!

– Вас все знают? Вы артист?

– Да! Юмор!

– О! – оживился Чаплин. – Ну расскажите что-нибудь смешное!

Я начал соображать, что ему рассказать. Вспомнил одну нашу убойную блиц-миниатюру. Выходит Витя Ильченко:

– Мария Ивановна, позовите ко мне Сидорова!

Я выходил.

– Товарищ Сидоров?

– Да!

– Вон отсюда!

Великий комик молчал.

– Ну-ну, дальше что? – спросил он.

Я сказал:

– Все!

– Я просил что-нибудь смешное!

– У нас смеялись!

– Так он что, – спросил Чаплин, – его уволил?

– Ну да!

– За что?

– Ну он, наверное, плохо работал, прогуливал.

– А в чем юмор?

– В неожиданности. Он не ожидал, что его так быстро уволят!

– А профсоюз? – спросил Чаплин.

– Я лучше расскажу вам одесский анекдот. Встречаются две женщины, одна спрашивает: «Где вы были вчера?» – «У Гриши!» – «Что вы делали?» – «Ой, я три часа играла им на рояле!» – «Да! Я тоже не люблю эту семью!»

С Чаплином случилась истерика, он хохотал, вытирая слезы.

Я сказал:

– Мне очень приятно, что вам понравился одесский юмор. И вообще, Одесса – необычный город, второго такого города в мире нет. Я здесь жил напротив театра оперы и балета. Кстати, мы с вами уже возле него! А вон моя квартира, там сейчас японский ресторан, называется «Суицидо». Хотите суши?

– А что это?

– Сырая рыба.

– У них что, нет времени сварить? – неудачно сострил он.

– А вот наша гордость – театр оперы и балета, первый в мире, есть еще в Вене, тех же архитекторов, но у них там не получилось! Хотите, сходим на «Паяцы»? Думаю, что будет трудно достать билеты.

Мы вошли в кассу. В окошке, как в амбразуре, за решеткой сидело лицо в очках, примерно двенадцать диоптрий, и не моргая смотрело на меня.

– Ты думаешь, я тебя не узнала? Думаешь, ты так состарился? А это кто?

– Это со мной, Чаплин.

– Не знаю. Так что тебе?

– Я бы хотел показать ему театр, послушать «Паяцы».

– Сколько билетов?

– Два.

– Два! А три! А сто! А двести! Никто в оперу не ходит. Смейся, паяц!

– Она меня не узнала! – обиделся великий клоун. Он надолго задумался.

– Чем опечалены, гений? – спросил я.

– Марсель Марсо умер, великий и неповторимый.

Он остановился у витрины, где стоял клоун, похожий на него.

– Боже, это я? Почему я такой длинный?

– Видимо, из уважения, – польстил я.

В это время ко мне подошел незнакомый пожилой одессит:

– Привет! Ну как ты?

– Ничего!

– Ты такой же, Роман! Совсем не изменился!

– Наверное, раз вы меня узнали.

– Как здоровье?

– Ничего, держусь!

– Чувствуешь себя хорошо?

– Да.

– Ну слава богу! – отошел, вернулся: – А это кто?

– Чаплин.

– С Молдаванки?

– Нет, с Голливуда!

Отошел, подошел:

– А он как себя чувствует?

– Тебя Роман зовут? Ты еврей? – спросил Чарльз.

– Да! – заплакал я и проснулся. Было часа три ночи.

Я стал вспоминать его фильмы, многие я видел за границей. Подумал: боже, какой он гениальный режиссер, композитор, сценарист, комик, трагик, лирик! Было уже четыре часа ночи. Я принял снотворное и уснул.

– Где ты был? – спросил Чаплин. – А сколько сейчас времени?

– Еще рано, а что?

– У меня часы остановились, лет пятьдесят тому назад. Это часы моего деда, и никто не может их починить.

– Вы поспите, а потом мы что-нибудь придумаем.

– Ничего вы не придумаете. Я был во многих странах, и никто не берется их чинить.

И, когда мы опять пошли гулять по городу, я зашел в первую попавшуюся часовую мастерскую. Человек пять выскочили навстречу. Ну, думаю, узнали!

– Роман! Здравствуйте! Как вы сюда попали?

– Да вот, шел с другом, у него часы не ходят!

– Сейчас не только ходить, бегать будут! Славик!

Вышел Славик:

– О-о, кого я вижу! Чему мы обязаны?

– Да вот, у друга часы, никто не может починить.

Славик зашел в будочку, вынул лупу, вскрыл часы, клизмочкой сдул пыль и ахнул:

– Это ваши часы?

– Он не говорит по-русски. Это часы его деда.

– Боже мой! Я впервые вижу такие часы, их в мире штук пятьдесят! Здесь написано: «Чаплину от Дж. Вашингтона»!!!

Он долго ахал, охал, потом сказал:

– Зайдите завтра.

– Завтра он уплывает.

– Хорошо. Зайдите в пять!

Мы пришли в четыре. Он сказал:

– Я же сказал в пять!

Мы зашли в пять. На пятачке в мастерской был накрыт стол! Тюлечка, картошечка! Водочка! Зелень! Скумбрия!

– О! – сказал Чаплин. – Где вы достали скумбрию?

– Турки прислали. Прошу к столу!

Вышли еще человек пять, красивые девушки. У них там был комбинатик – часы, обувная мастерская, портновская.

– Давайте выпьем за нашего земляка, мы вас, Роман, очень рады видеть! И за вашего друга! Кстати, вот ваши часы! Ходят как часы! И не только ваши дети, но и внуки будут сверять время по этим часам!

– У вас действительно смешной город. – Мы опять шли по Одессе. – Смотри, объявления: «Ремонт позвоночника», «Обмен валюты оптом», а вот: «Продается квартира, 5 комнат, мрамор из Бразилии, евроремонт, цветущий сад, и никаких сволочей». Мое судно будет стоять еще два дня, – продолжил Чаплин. – Я решил снять номер.

Мы вошли в гостиницу.

– Будь ласка, – сказал Чаплин на украинском языке, – прошу люкс на ніч та що-небудь поїсти.

– Фамилия?

– Чаплин.

– Только без шуток! Я серьезно спрашиваю!

– Чаплин.

– А чего усы рыжие? И один ус отклеился? Рома, где ты его нашел? Чаплин давно умер! На, приклей ему ус, а на люкс у вас не хватит денег!

В другой гостинице был только одноместный, без окна, туалет в коридоре, с мертвой мышкой в ванной. Я позвонил администратору:

– Девушка! В чем дело? Мертвая мышь в ванной!

– Да? Слава богу! Она сдохла! Пусть лежит! Не трогайте пока! Мы их травим.

– Девушка! Он комик знаменитый! Американец!

– Вот пусть там и смешит! Чмурик!

– Я проголодался, – простонал Чарльз Спенсер.

– Здесь нет ресторана, мы пойдем к маме.

Только во сне можно приготовить за двадцать минут фаршированную рыбу, холодец, селедку под шубой, чернослив с орехами внутри – сверху сметана, синенькие трех видов, фаршированные перцы, борщ, вареники с вишней.

Он ел молча, задумчиво, потом сказал:

– Помните, как я в фильме облизывал гвозди и ел подметку вилкой и ножом? Спасибо!

У дверей мама протянула ему авоську с едой:

– Покушаете на пароходе.

– Сенк ю!

Чаплин развернулся, крутанул тросточку, приподнял котелок и пошел своей походкой, подтягивая штаны.

Папа и мама рассмеялись – они не знали, кого я привел! Они знали Раджа Капура и Кадочникова!

Я привел его в номер, он сразу уснул. А я проснулся, было шесть утра. Уснуть не мог и подумал: «Господи! Если его уже не помнят, так же могут забыть и «Аншлаг»!»

Мои размышления прервал телефонный звонок:

– Это гостиница «Свежая рыба», Роман. Где твой Чаплин? Он не заплатил за телефонные разговоры! И свистнул пепельницу!

Я вспомнил, что сплю, закрыл глаза и увидел Чаплина на Привозе. Он ходил с гламурной блондинкой. Я присмотрелся – Собчачка!

– Познакомься! – сказал Чаплин.

– Чарли! Где пепельница?

Он покраснел:

– Это сувенир, вот написано «Одесса». А это Привоз. Смотри! Бычки в томате! Дунайская хамса! Бьютифул! Живая камбала! Май гад!

– Господа! Берите свежую камбалу! Сэр!

– Хау мач? – спросил Чаплин.

– Твенти долларс! – ответила без акцента продавщица.

– О! Но я не довезу ее до Голливуда, она испортится!

– Ой, довезете! Я вам выньму кишки!

Тут я во сне начал хохотать, подскочил, ударился о плафон и опять уснул.

За нами ходила по Привозу толпа.

– Кто это? Что-то знакомое! Чем он торгует?

– Это Чаплин.

– Боже ж мой! «Огни большого города»! «Диктатор»! – загудел Привоз. – Чаплин!.. Чаплин!.. Чаплин!..

И вдруг все исчезло. Он летел в сторону порта.

В следующую ночь он мне приснился только под утро. Я стоял в порту у причала, огромный теплоход медленно отходил от пирса. Чаплин стоял на корме, размахивал котелком. И уплыл!

Больше он мне не снился. Пока…

Наш юмор

Юмор в Одессе я называю разговорным джазом, потому что здесь нужен абсолютный слух: пойдешь налево – юмор угробишь, пойдешь направо – загубишь интонацию. Одесский язык требует точной интонации, чуткости к музыке слова, легкости.

Здесь…

Как-то в Одессе ко мне подошел мальчик лет восьми:

– Дядя Рома, я вас первый раз вижу живым!

– Ну и какое у тебя впечатление?

– Я думал, что вы хуже! А вы нормальный!..

На стадионе возле меня сидел мальчишка лет одиннадцати. Он увидел своего друга на противоположной трибуне и закричал:

– Придурок, иди сюда! Здесь место есть, придурок! Придурок, место для тебя есть! Придурок!..

Он кричал полтора часа, он был синий! Его били по голове, он всем мешал, но он орал:

– Придурок! Место есть!..

Так он любил своего друга.

А главное, никогда не знаешь, чем закончится разговор.

Два одессита стоят разговаривают. Подходит третий, незнакомый, слушает часа два, потом бросает:

– Ой, не морочьте голову! – и уходит.

Звоню в Одессу из Москвы:

– Алло! Алло! Это Одесса?

Какой-то старичок:

– Пока да!

Та же гостиница. Иду с пляжа в шортах. Навстречу горничные – одна молодая, другая пожилая. Молодая здоровается:

– Мы так рады вас видеть! Как здоровье?

Пожилая:

– Кто это?

Молодая:

– Да вы что, Зина, это же Карцев, что вы, он в люксе живет!

Пожилая:

– А я думала, иностранец! Я ему каждый день меняла полотенца!

Больше я ее не видел. Ни ее, ни полотенец…

На одной из одесских Юморин зашли мы с компанией в ресторан. Встретили нас возгласами:

– О! Кого мы видим!.. Чем обязаны?..

Подходит ко мне официант принять заказ.

– Не узнаешь меня? – спрашивает. – Я Миша. Мы в одной школе учились.

– В какой?

– В сто девяносто третьей.

– Я там не учился, – говорю.

– Не выдумывай! Что, я тебя не помню?!

– Но я учился в семьдесят второй!

– Не морочь голову! В сто девяносто третьей. Я же лучше знаю!..

– Романчик! По пятьдесят!

Я:

– Почему по пятьдесят, давай по сто!

Он:

– Давай!

Я:

– Что «давай»?

Он:

– Деньги давай!

Встречаю на Дерибасовской знакомого, не видел его лет двадцать, он обзавелся огромной бородой. И еще издалека:

– Ты меня узнал? А?

Я:

– Конечно!

Он:

– Не может быть! Меня никто не узнает! Ну как меня зовут?

Я:

– Гриша.

Он:

– Где я жил?

Я:

– На Преображенской.

Он:

– Как маму зовут?

Я:

– Софа.

Он:

– Ну как тебе Путин?..

Прихожу в бассейн. Молодой тренер:

– О, кого я вижу! Ну, покажите класс!

Нырнул, плыву. У него ушла одна группа, другая, третья, он пришел закрывать бассейн – смотрит, я плыву.

– Сколько вы проплыли?

– Два километра.

– Ого! Класс! А по времени?

– Не знаю, часа полтора.

– Ого! Завтра у нас соревнования, вы всех побьете! Соревнования ветеранов!

– Так я уже ветеран? – говорю.

– Ну а кто же так медленно плывет?..

Захожу в магазин.

– Что такое, девушка? Я вчера покупал эту копченку по восемь гривен за кило, ночь прошла – она уже двенадцать стоит!

Продавщица:

– А вы не ложитесь!

Моментальный ответ, без обдумывания.

Привоз – любимое место. Рыночная экономика. Стоит женщина, кричит:

– Зелень! Зелень!

Я:

– Дайте два пучка.

Она:

– Отойди!.. Зелень!

Я:

– Дайте три пучка!

Она:

– Отойди, я доллары меняю! Зелень, зелень!..

В сентябре в Одессе огромный урожай винограда. На Привозе крики: «Пробуйте виноград!», «Без косточек!», «Лечебный виноград!»… Женщина ходит, пробует у одного, у другого.

– У вас виноград лечебный?

– Лечебный, мадам, лечебный. – И снова кричит: – Покупайте лечебный виноград!

А она все пробует, пробует…

– Мадам! Вы что, здесь будете лечиться?!

В одесской филармонии в шестидесятые годы работала контролером бессмертная мадам Гризоцкая, ей было тогда лет восемьдесят. Она уже плохо видела, и когда ей давали деньги, она их рвала вместе с билетами. Возле нее на полу лежали разорванные купюры. Ей говорили:

– Мадам Гризоцкая, идите уже на пенсию!

И она отвечала:

– Я умгу на контголе!..

– Куда вы едете? – спрашивала она меня.

– В Ташкент.

– Пгивезите мне фильдепегсовые чулки!

– Зачем?

– Пусть лежат!

В той же филармонии была уборщица тетя Маня: если ей вздумалось мыть пол, она выгоняла со сцены симфонический оркестр.

– А ну выходите, мне надо убирать!

Прервали генеральную репетицию, вышли. Она убрала, кричит:

– Идите играйте себе!

От нее я услышал лучшую рецензию на свое выступление. Она подошла ко мне после спектакля и заметила:

– Вы неплохой артист, товарищ Карцев, но вы сильно пересаливаете лицом!

Прилетаю в Одессу, меня не встречают. Таксисты толпой:

– О, давай подвезу за полцены!

– Давай за четверть цены!

Один подошел, отвел в сторону:

– Я тебя везу бесплатно, но ты будешь меня слушать!

Он повез меня в роддом – показать, где он родился. Потом повез в школу, где он учился, ЗАГС, где он женился, на кладбище, где лежит его мама. Он возил меня часа два и, когда мы подъехали к гостинице, сказал:

– Знаешь, мой брат уехал в Америку лет тридцать тому назад. Он живет вот так! – и показал выше головы. – Я здесь эти тридцать лет живу вот так! – и провел по горлу. – Так из-за такого кусочка я должен уезжать?!

…и там

Одесситы на Брайтоне, как у себя дома, разговаривают через дорогу, почти все знают друг друга – кто с кем, кто куда и зачем.

Встречает меня женщина:

– О!

Я:

– Что «о»?

Она:

– Ничего!

В гастрономе «Интернешнл» на Брайтоне есть все. Бычки в томате, дунайская селедка, свекольник, соленья – ну все! Хозяин – мой друг детства Марик, в магазине работают только его родственники – дяди, тети, сестры, племянники. Мы пришли с Витей покупать продукты. Марик со второго этажа дал команду сделать нам скидку двадцать пять процентов. Сказал громко – чтоб слышали все. Мы покупаем колбасу, мясо, рыбу, берем две селедочки, и продавщица берет с нас полную стоимость. Мы говорим:

– Марик же сказал – скидка!

Она:

– Ой! Что вы его слушаете!..

Оказалось, это его теща за прилавком.

Он сказал:

– Зачем вы к ней пошли? Она даже мне не делает скидку!..

Моя тетя Поля уехала с дочкой в Америку давно. В Одессе жила плохо, в Америке тоже. И вот я прилетаю в очередной раз в Нью-Йорк – она прекрасно выглядит, в пенсне, красиво одета. Я спрашиваю:

– В чем дело, тетя Поля?

– Ой, что ты знаешь! У меня оказался талант, я открыла кабинет – маникюр, педикюр, макияж. У меня очередь, запись, ходят американки!

– Ну а как с языком? Вы уже говорите?

– И не говорю, и не хочу!

– Почему?

– Я не хочу коверкать свой!

– Ну хорошо, а люди, которые по-русски не говорят? С ними как?!

– Американки – они как лошадь: стучу по правой – дают правую, стучу по левой – дают левую!.. Еще эти, в магазине, вьетнамцы, – ни бум-бум по-русски. Я беру альбом и рисую. Рисую морковку, капусту, нарисовала яички. Он не понял. Я дорисовала все остальное – и он тут же сообразил!.. Так зачем мне их язык?!

Иду я как-то по Брайтону – ищу, где можно отремонтировать фотоаппарат (не работает вспышка), – и встречаю знакомого. А у него есть привычка: когда разговаривает, все время смотрит не на собеседника, а по сторонам.

– Ну, что слышно? Чего ты здесь?

– Иду чинить фотоаппарат.

– Покажи!

И, едва взглянув, бросает его в урну.

– Леня, ты что?! – возмущаюсь я и чуть ли не с головой ныряю в эту урну. – Что ты делаешь?!

– У нас не чинят, – отрезает он. – У нас выбрасывают.

И тут же, без паузы:

– Что слышно в Одессе? Как «Черноморец»? Где ты выступаешь?

– В школе, – отвечаю, все еще роясь в урне.

– Я приду, – говорит он, – со всей семьей. Не волнуйся, я взял билеты. Идем, мусорщик!..

Переходим мы дорогу, заходим в магазин – там висят дубленки, кожаные пальто.

– Гриша! – с порога кричит мой спутник. – Дай ему фотоаппарат!

– Леня, какой фотоаппарат? – оторопел тот. – Ты что, не видишь, чем мы торгуем?!

– Дай фотоаппарат! Не видишь, что ли, кто это!

– Вижу, ну и что?

– Дай ему фотоаппарат!

Через пару минут на прилавке лежал десяток фотоаппаратов.

– Выбирай, – приказал Леня.

Я выбрал.

– Дай ему пленку! – приказал он Грише.

– Он заряжен.

– Тогда сфотографируй нас!

А когда мы уже уходили, он обратился к хозяину:

– Гриша, позвони мне! У меня есть для тебя товар!..

Это тоже Одесса. Которая уже там, на Брайтоне.

… Да, мой город дал сильный крен, он вот-вот опрокинется и уйдет под воду, как подбитый кит. Но кое-что осталось. Остались блестки одесского разговора. Это неистребимо, это в генах, и по этому коду я всегда узнаю Одессу – что на Приморском бульваре, что на брайтонской дощатой набережной. И оттого я твердо знаю: как бы Одесса ни менялась – все равно она останется Одессой.

Мой роман с кино

Скажу сразу: кино для меня – это хобби. Никогда не пойму этого вида искусства – его прелести, его тонкостей. Да и попал я в кино случайно. Но ничуть об этом не жалею.

Я снимался в неплохих фильмах, потому что мог выбирать, и даже несколько сценариев известных режиссеров отверг, причем оказался прав – фильмы не получились. Исключение – «Из жизни отдыхающих» Николая Губенко: роль, которую он мне предлагал, блестяще сыграл Ролан Быков. Но я тогда репетировал у Михаила Левитина «Хармс! Чармс! Шардам!» и был поглощен этим трудным спектаклем, а работать на два фронта я до сих пор не умею.

В кино сценарий меняется каждые пять минут, и никто (по-моему, даже сам режиссер) не знает, чем все это кончится…

Кино – это искусство режиссера, сценариста, оператора, гримера – и чуть-чуть актера. Актеры-профессионалы знают, где опустить глаза, они видят и чувствуют камеру.

Кино – это монтаж. Здесь доделывается все, что не получилось и что получилось. Здесь колдует режиссер.

Кино – это дубляж. Самое муторное дело, между прочим: попадать в свою же речь, в свою интонацию, в тон партнеру. Просто пытка! В дубляже, кстати, можно спасти и бездарную игру. Что и делают нередко хорошие актеры.

Телефильм «Волны Черного моря» по Валентину Катаеву снимали на Киевской студии, и все же результат, по-моему, замечательный. Настоящая Одесса, точный юмор.

Я играл эпизод – администратора цирка, который совершал прыжок с пятиметровой вышки в горящую яму, чтобы заработать денег, спасти детей и семью.

Хоть когда-то я и занимался акробатикой и прыжками в воду, но прыгать в огонь отказался. И тогда пригласили дублера Мишу, который даже вблизи был похож на меня, и он согласился за гроши рисковать жизнью. Видимо, у него тоже были дети. А может, он так любил кино?..

На крутом черноморском обрыве поставили столб высотой метров в пять, соорудили на нем площадку, на которой стоял в специальном костюме прыгун Миша, то есть якобы я. Внизу вырыли яму, залили мазутом. А вдали стояла пожарная машина. Скомандовали «Начали!», подожгли мазут. Барабанная дробь… Но мазута налили больше, чем нужно. Из ямы вырвалось пламя, не то что прыгнуть – снимать было невозможно! Ветром огонь перекинуло на столб, который стал гореть, как спичка. Наверху заметался Миша. То, что он кричал, по-моему, было покрепче мата…

Все произошло в считаные секунды. Столб начал крениться и падать в яму. Закричали: «Пожарник!», «Пожарник!» Кто-то сказал, что он обедает. Да и вообще у него нет воды… Откуда ж он знал, что загорится!..

Догадались – схватили одеяло: «Прыгай, Миша!» Он прыгнул – и тут же столб бухнулся в горящую яму…

Мишу, кричавшего «Нога! Моя нога!..», отправили в больницу. «Эх, жаль, – сетовал режиссер, – что мы этого не сняли!..»

Эпилог у этой трагикомической истории примечательный.

Через много лет, гастролируя в Америке, я обедал в ресторане. Мне сказали, что меня хочет видеть один человек. Вошел тот самый Миша в халате повара со словами:

– Ну, ты меня узнал?!

Я говорю:

– Вроде что-то знакомое…

– «Что-то!» – Он нагнулся, поцеловал меня. – Если бы не ты, не твое кино, я никогда не попал бы в Америку. Я был обозлен на всех – на тебя, на пожарных, на кино, на страну… Уехал сюда. В кино не снимаюсь, не прыгаю – кручусь! Видишь, это мой ресторан. И я счастлив! Спасибо тебе, Роман! Сегодня ты у меня ужинаешь бесплатно!..

Даже не помню, как назывался тот фильм – о юном герое-партизане Володе Дубинине. Хотя снимал его не кто-нибудь, а сам Роман Виктюк – правда, тогда еще никому не известный.

Съемки велись в катакомбах. Я играл (хоть «играл» – это слишком сильно сказано) повара-партизана.

По-моему, фильма никто не видел, и слава богу, потому что порой бывает стыдно за бесцельно прожитую жизнь, даже если это киножизнь…

Зато потом мы встретились с Виктюком в нашем с Витей Ильченко спектакле «Браво, сатира!». Но это уже другой сюжет.

Следующая моя киношная неудача была в фильме «Дюма на Кавказе». Прекрасный сценарий Резо Габриадзе, но – режиссер не потянул.

Мы с Витей изображали газетчиков. Играли в красивых костюмах, в бакенбардах. Жили в Крыму. Море, солнце, жара, а мы в сюртуках и цилиндрах – кошмар!

Никогда не забуду одну сцену. Мы спали в каких-то вагончиках, и вот часов в шесть утра я услышал тихое пение. Пели на грузинском, очень красиво. Я встал, подошел к окну и в лучах восходящего солнца увидел Резо и еще одного актера, сидевших на перевернутой катушке высоковольтных проводов. Рядом были разложены помидоры, сыр, стояло несколько бутылок вина. Как они пели!

Я вышел к ним, мне налили вина, и Габриадзе сказал:

– Я хочу выпить за вашу нацию, которая дала миру Христа и Жванецкого!

Еще одна неудача – в фильме «Нечистая сила». Трое артистов изображали сказочных персонажей и творили всяческие чудеса. Что-то даже было в этом сценарии, однако фильм, к сожалению, не получился.

Но что мне нравилось – «нечистая сила», хорошо одетая, регулярно приходила в ресторан, заказывала икру, севрюгу, балык (это было еще до перестройки). Стол ломился. Мы ели, пили, затем делали несколько дублей – и снова ели, пили… Дублер мне здесь был не нужен!

Звонят мне как-то из Ленинграда с предложением сыграть Швондера в телефильме Владимира Бортко «Собачье сердце». Булгаковскую повесть я прочел много лет назад в самиздате, был потрясен и тогда уже думал, как это можно было бы сыграть, совершенно не предполагая, что когда-нибудь доведется это сделать.

И вот я в Ленинграде. Еще не знаю, кто играет. Сижу в гримуборной – и вдруг в зеркале вижу Шарикова. Боже! Какое точное попадание!..

Начались съемки. У режиссера была единственная просьба ко мне – не перебарщивать в мимике. Играть было поразительно легко. Ведь образ был мне так хорошо известен! Он сопровождал меня всю жизнь.

Я уже упоминал монолог Жванецкого, в котором маленький работник культуры долбает спектакль. Так вот, почти в каждом спектакле у меня был монолог подобного персонажа. Сколько крови попортили нам такие долбодубы, как они вредили искусству!..

Лучшей своей ролью в кино я считаю Боярского в телефильме Владимира Аленикова «Биндюжник и Король». Во-первых, Бабель, во-вторых, Одесса, в-третьих, блестящий актерский состав – Васильева, Гердт, Джигарханян, Евстигнеев, в-четвертых, мюзикл, где все поют своими голосами. Я пел, танцевал; я знал все это изнутри.

Фильм снимался на Молдаванке, во дворе, где бегали куры, стояла лошадь, висело белье. Железная лестница вела на второй этаж, там мы гримировались, ели, лежали, говорили – больше всего с Гердтом. Боже мой, как он знал Одессу, как он ее любил и понимал! Десятки знакомых, десятки историй… И Одесса его очень любила. Гердт был нам с Витей крестным отцом, потому что присутствовал на смотринах в театре Райкина. Кстати, Райкин Зиновия Ефимовича просто обожал. Да и кто его не любил?! Вокруг него всегда была толпа. Как-то в Москве он пришел на мой спектакль «Моя Одесса»: в самых тонких местах раздавался его низкий бархатный смех. Это была высшая похвала мастера.

А фантастическая Таня Васильева! А Армен Джигарханян – армянин, так блестяще сыгравший еврея! Нехаму играла замечательная киевская актриса Раиса Недашковская. А как потрясающе сыграл свою эпизодическую роль Евгений Евстигнеев! Великий актер. На съемках он был немногословен, немного замкнут, но если уж говорил, то смачно. А красавица Ирина Розанова – Марусечка! А Максим Леонидов, который пел Беню! А музыка Александра Журбина!..

Молдаванский двор сдавал нам один дядечка, лысый, как мяч. Каждые пять минут он меня спрашивал: «Ты уже кушал? Что тебе дать?.. Что слышно в Москве? Зачем ты уехал? Мы что, тебя обидели? Ты испортил себе жизнь!..»

Съемки в этом дворе шли уже много дней, как вдруг в один прекрасный вечер здесь произошло явление богини. Закончилась съемка, сидим усталые на ржавой мансарде, курим, и внезапно в лучах заходящего солнца появляется дива неземной красоты – высокая, с ногами от шеи, в полупрозрачном легком платье. Непонятно, откуда она взялась и где была раньше. Все обалдели. Съемки остановились. Дива спустилась по лестнице, проплыла меж нами, вышла из грязного двора, села в подкативший старый «жигуленок» и укатила. Больше мы ее не видели… Это тоже Одесса!

Фильм получился, по-моему, хороший, хотя и несколько затянутый. И все-таки он имел специфический успех у специфической публики. Я как-то смотрел его в круизе на теплоходе «Федор Шаляпин». Минут через пятнадцать после начала народ начал понемногу расходиться. Антисемиты! Я говорю: подождите, скоро выйду я, и я буду петь – такого пения вы еще не слышали!..

Позже, когда мы загорали на палубе, один «крутой» подошел ко мне и заявил:

– Рома, я от тебя этого не ожидал!

Что ж, как водится, великие артисты остаются не поняты современниками…

Звонок. Голос Эльдара Рязанова:

– Роман, не хотите ли сняться в моем фильме «Небеса обетованные»?

Я не задумываясь отвечаю:

– Хочу!

– Завтра вам пришлют сценарий.

– Не надо, я согласен!..

Я очень люблю рязановские фильмы. За то, что у него смех и слезы всегда рядом, как в жизни. Трагикомедия вообще мой любимый жанр.

У меня там была небольшая роль – трогательного и обаятельного еврея Соломона. Сниматься у Рязанова всегда приятно. У Эльдара Александровича – это общеизвестно – потрясающее чутье на актерский состав. Кроме того, он дает импровизировать, всегда советуется с актерами, может вырезать удачную сцену ради целого, – в общем, он настоящий профессионал.

На съемках мне много помогали партнеры – Вячеслав Невинный и Валентин Гафт. Последний, надо сказать, патологически самокритичен. Если послушать его, все плохо: и сценарий скверный, и свет нехорош, и мизансцены никуда не годятся, и грим, а уж сам он играет хуже некуда… После премьеры «Небес обетованных» я шутя сказал Гафту:

– Валя, ты был прав – все плохо!

Он нагнулся ко мне и прошипел:

– Ты что, старик? Вот такой фильм!

И после паузы:

– А я хуже всех…

У Рязанова я снимался еще в телефильме «Предсказание», и, наконец, он пригласил меня в свою новую картину «Старые клячи».

– Опять еврей? – спросил я Эльдара Александровича.

– Да! Фамилия Коган.

Я попросил упростить фамилию. Просьба была удовлетворена: мой герой стал Лозовским…

Роль эта писалась специально на меня и постепенно из эпизода превратилась в почти главную. Фильм, по-моему, очень смешной. Ну а Лия Ахеджакова, Людмила Гурченко, Ирина Купченко, Светлана Крючкова – эти имена говорят сами за себя.

За что я все-таки люблю кино? За фанатичную преданность ему тех, кто снимается, и тех, кто снимает. При нашей-то технике, при наших условиях – даже сейчас, а уж раньше!.. Зато благодаря нехватке пленки, долгим простоям (пока оператор поменяет позу, пока режиссер заново перепишет сцену) ты можешь общаться с актерами, которых обожаешь, и часами говорить, говорить…

Вот еще один эпизод моей киношной жизни (было это на съемках «Собачьего сердца»).

Съемка назначена на одиннадцать – значит, надо, как сказал нам режиссер, явиться в девять. Я человек болезненно обязательный, за что расплачиваюсь всю жизнь. Прихожу ровно в девять. На двери замок – никого.

Через полчаса прибегает околевшая от холода помреж:

– Привет! Что, еще никого?

– А я? – говорю. – Я?!

– Так, не волнуйтесь, сейчас все будут, а мы с вами бежим в буфет пить кофе, я угощаю!

И мы идем в буфет. Несмотря на ранний час, там уже очередь – все пьют кофе. Мы тоже пьем. Я тороплюсь, обжигаюсь. Помреж спокойна.

– Так, – говорит она, – побежали!

На двери замок.

Минут через пятнадцать появляется второй оператор, заспанный, и сразу ко мне:

– Роман, время есть еще, пойдем выпьем кофе.

– Да я уже пил!

– Пойдем, пойдем!..

Сидим, пьем. Снова приходит помреж:

– Пошли костюм надевать!

Идем. Костюмерша:

– Здравствуйте, Роман! Зачем ты его привела? Я еще не готова. Романчик, пойдите попейте кофе, и минут через двадцать я вас жду.

Пью кофе. Подходит оператор:

– Привет, Роман, как дела? Мы сейчас пойдем все обсудим и заодно попьем кофе!

Сидим, говорим обо всем, но только не о работе. Буфет в сигаретном дыму, и кофе, кофе, кофе…

Прибегает помреж:

– Пошли!

Костюм, грим… А на часах уже два – это с девяти, а встал я в восемь… Накапливается усталость. Подходят актеры, гримируясь, повторяют текст.

Входит наконец сам режиссер:

– Так! Стоп! Будем снимать сегодня на улице!

– А пока переставят аппаратуру, – говорю, – в буфет?

– Зачем? – отвечает. – Нам принесут кофе сюда!..

Юрий Михайлик

На рыцарских турнирах Молдаванки

На рыцарских турнирах Молдаванки
все начиналось с легкой перебранки:
воскресная терраса, тишина,
прекрасна жизнь, и все пришли с базара,
но в это время ей она сказала…
И ей она ответила сполна.

Прекрасна жизнь. Как солнышко светило,
как весело гудели примуса!
Дискуссия приобретала силу —
какие тексты, что за голоса…
Сначала все касалось сути дела,
и тетя Катя даже не глядела
на дерзкую обидчицу свою,
пока в обычном утонченном слоге
она скользила вдоль генеалогий,
исследуя соседскую семью.
Но были упомянуты и дети,
а тетя Катя никому не свете
такого не спускала, и в момент
она шипящий примус подкачала,
вдруг коротко и страшно закричала
и бросила свой первый аргумент.

Читатель, я описывать не стану
ни рубленные мелко баклажаны,
ни свежую колхозную сметану
на небольшом соседкином лице,
ни эти помидоры на халате,
ни тетю Катю в молодом салате,
и в огурце, и в сахарной пыльце.
Ревела буря. Сотрясались стены.
И зрители спешили прочь от сцены,
поскольку и театр идет ко дну.
Но всех остановил ударом грома
могучий крик соседки: «Где ты, Рома?
Ты спишь, а эта бьет твою жену!»

И в тишине раздался звон булата.
Проснувшись, рыцарь снял со стула латы,
меч пристегнул, взобрался на коня
и грянул в бой, жену свою кляня.
Он победит – инспектор Дорпрофсожа.
Его соперник пробудился тоже,
но почему-то лат не надевал.
Наоборот – вздохнув спросонья тяжко,
он снял свою воскресную рубашку
и опустил тихонько на диван.
И выкатился, круглый и упругий,
на зов своей растерзанной супруги.
Он был стратег, он смел предугадать,
предвидел он живым воображеньем,
как в предстоящем яростном сраженье
могла его рубашка пострадать, —
вот почему он вышел полуголым.
Специалист, завпед вечерней школы,
он был лингвист, язык преподавал,
он русские великие глаголы
метнул, почти не целясь, – и попал.
Мы опускаем описанье боя,
а ты, читатель, выбери любое
из классики. Ты снова будешь прав.
Ну вот, допустим, «лик его ужасен» —
как это верно! Тут же – «он прекрасен».
Ты прав, и нечто среднее избрав.
Я должен констатировать как автор:
на свете нет нетронутых метафор,
их поиск безнадежен. И к тому ж
тускнеют чувства, страсти иссякают,
и вот уже соперники стихают,
и первым утомился Катин муж.
Он плохо спал, и он не пообедал,
а враг его, учуявший победу,
нанес ему решающий укол.
А тут пришел Сережа-участковый,
красивый малый, юный, но толковый,
и вынул из планшетки протокол,
где все уже описано детально —
вторженье в геральдические тайны,
текст лозунгов и стоимость сметаны,
а также был указан день и час.
А впрочем, вас интриговать не стоит,
и объясненье самое пустое —
был протокол составлен в прошлый раз,
а экземпляр оставлен про запас.

Сергей Рядченко

В ожидании брынзы

А еще говорят – темп жизни, трудно встретиться.

Темп не темп, а зевать, конечно, не следует.

Жили-были, вам скажу, Модест Митрофанович и Василий Лукич. Ходили друг к другу в гости. Да вы их знаете.

Модест Митрофанович трезвый (ММТ) водил дружбу с Василием Лукичом выпившим (ВЛВ), а Василий Лукич при памяти души не чаял в Модесте Митрофановиче подшофе. Правда, трезвый Модест Митрофанович за милую душу ладил также и с невыпившим Василием Лукичом. А что? Выпивший же Модест Митрофанович трезвого Василия Лукича на дух не переносил и норовил якшаться исключительно с Василием Лукичом нетрезвым, но тот, увы, уже водил дружбу с трезвым Модестом Митрофановичем, а нетрезвого его откровенно недолюбливал. Путались, конечно, господа, тупиковали, но все же жить можно было, шло оно вполне своим чередом.

А потом как-то за полночь исключительно трезвый Модест Митрофанович рассорился в пух и прах с Василием Лукичом употребившим, и вознамерились они впредь не пересекаться.

И вот Модест Митрофанович как стеклышко звонит, соскучившись, своему единственному теперь другу тверезому Василию Лукичу. И, представьте, застает того дома чудесным образом. И рады оба. Сколько лет уже не получалось состыковаться, а тут на тебе. И зовет на радостях трезвый Василий Лукич в гости к себе такого же, как он, Модеста Митрофановича, и тот летит к нему на крыльях верной дружбы с тремя пересадками, но никакого друга, увы, не застает: тот убыл, не дождавшись, а встречает его в дверях Василий Лукич, на радостях принявший. А Василий Лукич, принявший на радостях, ничем не отличается от Василия Лукича, принявшего с горя или по любому иному поводу или без повода. То есть является такой Василий Лукич обыкновенным выпившим Василием Лукичом (ВЛВ), «О» можно опустить. А как мы помним, между ММТ и ВЛВ произошла размолвка, и повод ее может тут показаться притянутым за уши, за малые и большие, торчком и висячие мохнатые уши, но вряд ли все же кто-нибудь решится отказать ему, поводу, в его суровой принципиальности. А повздорили трезвый с выпившим, не сойдясь во мнении, сколько и каких именно цветов солнечного спектра различают кошки с собаками и в чем коренятся базисные различия их когнитивного восприятия. Да уж, выходит, что действительно каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Именно каждый. Согласитесь, тут и с самим собой непросто договориться, не то что с другим, пусть даже другом. Вот и побили горшки. Не удержались. И вот, значит, вместо Василия Лукича ни в одном глазу встречает в дверях своей квартиры Модеста как стеклышко Митрофановича Василий Лукич уже опрокинувший, и неловко обоим. Как быть? Хоть и поссорились, а люди-то интеллигентные, порывов простых не практикуют. С другой стороны, интеллигенты, однако ж и повздорили-то не на шутку. Потоптались вежливо в прихожей, справились, как житье-бытье, а о кошках с собаками ни полслова. Из той же вежливости предлагает Василь Лукич Модесту Митрофановичу стопку на дорожку не без намека. А Модест Митрофанович возьми да не откажись. И то правда: в такой конец смотаться – вы б тоже призадумались, прежде чем просто сгоряча от ворот поворот. Принял Модест, значит, Митрофанович стопку из рук Василия Лукича, поднял, значит, за здоровье с удачей. Чокнулись, люди вежливые. И вот вам ребус почище квантовой механики: поднимал стопку да чокался один Модест Митрофанович, а опускал уже Модест Митрофанович совсем иного рода. Мчался к другу через весь город один человек, а в гостях теперь оказался совсем другой, да еще и не у того в гостях, к кому первый-то мчался, а опять же у кого-то совершенно несопоставимого. Даже у вас голова кругом, а тут каково? Самое время бы сейчас незабвенного Нильса Бора сюда с его копенгагенской интерпретацией, но только, положа руку на сердце, кто у нас ее, интерпретацию эту, хоть разок штудировал, а? О том, что любая модель реальности есть собственно модель, а не сама реальность, ну, грубо говоря, в таком духе, кто? А я вам так скажу: а никто! У нас-то и хельсинкского соглашения днем с огнем, а Хельсинки, так понимаю, поближе будут. Что уж тут о Копенгагене. Живем по Аристотелю, даже если о нем не слыхали, в том смысле, что Греция-то под боком, и что все у нас как? А так: либо – либо; либо так и не иначе – либо не так, и тоже баста! – и третьего не дано. А оно видите как – совсем и не так бывает.

Я вам больше скажу: их, Модестов с Лукичами, на самом деле гораздо больше, чем можно себе представить. Мы на четверых указали просто для наглядности, чтоб, с одной стороны, получить представление, а с другой – чтоб у нас же с вами шарики за ролики тут же и не заехали.

А так, конечно, есть еще и радикалы по каждой линии. И не радикалы.

Из радикалов вот, например, Модест Митрофанович крайне тверезый (ММКТ). Случается такой Модест Митрофанович в нескольких фиксированных случаях, возьмем один – проверенный многократно – после чтения газет на политзанятиях в жэке. Он тогда говорит:

– Нет, ну в самом деле, Вась, коммунизм – это светлое будущее всего человечества, и Ленин – пророк его. И слава Богу, а не то не дай Бог.

И еще:

– А капитализм, Вась, – погибель наша. Да вот, сучий потрох, сам, того и гляди, дуба даст на радость всем людям доброй воли. Есть, Вась, в мире справедливость, видишь? И КПСС – ее синоним. Есть, Вася, видишь, прогресс, и мировой пролетариат – его повивальная бабка.

Понятное дело, с таким Модестом только и может справиться что Василий Лукич, выпивший одноразово, но до крайности (ВЛКВ-1). Вот вам еще один. Изъясняется он в первом часу ночи изысканно до хрустальности, не позволяя языку заплестись, а мысли обрушиться. Говорит он тому на кухне:

– Дурак ты, Модест, каких свет не видывал. И несчастные твои дети с внуками до седьмого колена. Вот меня завтра не найдешь, кто тебя слушать станет, баран заблудший? Тебя ж добрые люди с порога спровадят. И поделом. А то еще и морду надраят.

– Меня-то за что? – возмущается крайне трезвый Модест Митрофанович. – Мне-то не за что. А вот тебе, Вась, надо бы, свинья пьяная!

– Да я, сколько ни выпью, все трезвее тебя самого трезвого, трезвый мне тут сыскался, пророк с акушеркой. Синоним, говоришь? Фюрер тебе синоним.

– Я фашист?! А ну забери назад, а то, Вась, обижусь.

– А кто первый начал? Не заберу.

– Забери. Морду надраю.

– А вот хочу видеть.

– А вот и увидишь!

И так могут всю ночь напролет без особых издержек. В общем, стоят друг друга, хранят, титаны, мировое зыбкое равновесие. А вот если, не приведи Господь, на Модеста Митрофановича радикально трезвого не сыскать вдруг Василия Лукича выпившего в один присест до крайности, то тогда, конечно, неувязочка будь здоров, тогда, хлопцы, ховайся кто может, поскольку ни одному из остальных Лукичей такой Модест ну никак не по зубам.

Есть еще и крайне трезвый сам Василий Лукич (ВЛКТ), это после посещения какого-нибудь врача с доктором. Настроение у него трагичное. Охватывает оно собою все пространство Вселенной и по Евклиду, и по Лобачевскому. Оставаться крайне трезвым Лукич теперь намерен всю жизнь. Излагает он следующее:

– Человек – муравей. Живет и не знает.

Это раз.

– А помнишь, как встарь по килограмму на брата – и ни в одном глазу, и по девочкам? А ведь не ценили, Модест… Ценили? Значит, мало ценили. Где ж оно теперь, куда подевалось?

Это два.

И еще: – Паразитируют на народе. Нам с тобой дефицит, а сами икру лопатами. Всю жизнь вкалывал, как карла. И что имею? Шиш с хреном? Без хрена. Сволочи. Голый шиш!

И: – Это ж сколько лекарств удумали! А цены! Скажи, Модест, думаешь, стоит ради пилюль себя по миру пускать, или, может, само рассосется, а?

И неожиданное: – Не пью и другим не советую. Скольких, Модест, из-за змия недосчитались, знаешь? Алкоголь, скажу тебе, отрава та еще. Глупость, да и только.

С этим Лукичом почти все ладят. Ворчат, нудятся при нем, но ладят. И Модест трезвый по-обыкновенному, и Модест радикальный, и прочие Модесты в разных степенях принятости или же трезвого осатанения, а избегает его категорически лишь один Модест недобравший (ММНБ), но надо сказать, что этот Модест – чудак тот еще; он не только Лукича, а вообще всего на свете чурается, сидит дома взаперти и воет на лампочку в туалете. Это в лучшем случае. Так что погоды он не делает, и для статистики им можно пренебречь.

Остальные справляются.

Лукич супертрезвый объявляется раза два в году, перед зимой, скажем, и в конце весны, прямиком из районной поликлиники, гостит коротко, исчезает внезапно, и потом ничто не напоминает о его существовании до следующего сезонного возникновения.

– Глупость какая, – в один голос рокочут остальные Лукичи, когда его супертрезвые идеи кому-нибудь из них излагает кто-нибудь из Модестов. – И бывают же, Митрофаныч, такие люди, скажи! Хоть стой, хоть падай. Не дай бог до такого дожиться.

Одни Модесты им кивают, другие увиливают, но есть и парочка Модестов, кто близко дружен с этим радикальным абстинентом, и эти, разумеется, спорят с прочими Лукичами до такой хрипоты, что хоть и в рамках цивилизованности, а слюна все ж проскакивает.

То есть, как видим, тут гораздо больше, чем просто по Аристотелю: принял – не принял, и будь здоров. Даже при самом беглом наблюдении можно обнаружить множество Модестов Митрофановичей и Василиев Лукичей, разнящихся причиной, временем, количеством и качеством употребленного ими продукта. Тут есть выпившие водочки или коньячка обыкновенно (ВВ или ВК) и до крайности (КВВ и КВК), есть с утра (СУТР) или с вечера (СВЕЧ), есть полуденные (ПД) и полуночные (ПН), первого, второго и третьего дня созыва, обозначаемые соответственно цифрами 1, 2, 3, а свыше этого до семи дней – буквами «ЗСД» (заезд на среднюю дистанцию), а свыше семи – «ЗДД», где первое «Д» для слова «длинная»; еще есть недобравшие (НБ) и, соответственно, пере – (ПБ), коих не следует ни при каких обстоятельствах путать с буквой «К» для выражения крайнего состояния; экстремы – это никак не перехлесты и не недоборы, экстремы – это экстремы; есть еще Василий Лукич трезвеющий (ТЩ), у него аналогов среди Модестов не сыщешь, разве что в некой корреляции с ним пребывает Модест Митрофанович выпивший наскоро (ММВНС) и еще, пожалуй, Модест сильно недоспавший (СНДС) с дежурства (СД) или после рыбалки с уловом (ПРСУ) или без него (БУ); всех не перечислишь. И вот получается, что, скажем, Василий Лукич опробовавший на себе с утра коньячок с водочкой в переборе на средней дистанции (ВЛВВиКСУТРПБвЗСД) схлестнулся в полдень с Модестом Митрофановичем сильно недоспавшим и наскоро выпившим сто граммов водки после рыбалки без улова (ММПДВНСВСНДСПРБУ), и хочу видеть, как вы с этим управитесь. Чтоб за таким уследить, нужно мозгов и глаз куда больше, чем у нас с вами, всех вместе взятых.

Потом, глядите, у трезвого Модеста Митрофановича – семья, дети, внуки, а выпивший, бедолага, живет один с чужими людьми. Вот ведь. И только младшая дочь трезвого Митрофаныча имеет сострадание к этому человеку и тайком предоставляет ему посильный уход. Так-то.

А Лукичи все живут бобылями, порастерялись у них за жизнь дети с женами. Иначе говоря, как по-разному у каждого дела ни складываются, а многое у разных людей в этой жизни выходит одинаковым. Вот и жуиры все Лукичи до единого как на подбор. Однако ж соседку Клаву зазывают к себе лишь трое из них – ВЛ под циферкой 3, а также ЗСД и ЗДД. А два-три Модеста при этом (какие – не выдам) тайно воздыхают по Клаве и ревнуют ее к некоторым (до пяти) Лукичам.

Ну ладно. Всех не переберешь, как говорится, не перебреешь.

Так вот, опускает пригубивший Модест на тумбочку в прихожей Василия Лукича пустую стопку и видит перед собой любезного его сердцу ВЛВ на радостях. К нему-то он как раз и льнет и потому с порога задушевничает:

– Метро надо, Василь Лукич. А то мы эдак всю жизнь прокатаем коту под хвост.

Но выпивший Лукич дружил-то как раз с Модестом трезвым, пока не рассорился, а пригубившего его он, как прежде, так и теперь, откровенно недолюбливает и потому соглашаться с ним не намерен:

– А катакомбы? Это ж тебе не в сыре дырки. Нам метро, Модест, так все туда и уйдем. А сыщут после в Австралии. Только без толку.

– Дык ездить же людям надо. Такие концы!

– А чего ездить? – перечит Лукич и от неловкости топтания в прихожей снова разливает по стаканам. – Их что, зовет кто куда, людей этих? Сами прутся. Ну, крякнули на посошок.

Крякнули.

– Так присядем?

– Однако ж дел невпроворот.

– Однако ж гость у тебя.

– Однако ж незваный.

Конфуз, думает один. А другой зовет это Пассаж с большой буквы, и что он имеет в виду, живя в нашем городе, сказать невозможно.

– А помнится, говорил ты, Вась, что с трезвым Модестом расплевался. Было? Так со мной дружи. А то фыркать все мы умеем.

– Ты, позволь, Модест, выпивший, а я этого не переношу.

– Дык и сам же, Вась, тоже небось не младенчик с иконочки. А при запахе.

– Не понимаешь. Во мне упругость бытия, азарт, а ты хлюп да хлюп по мелководью. Сплошная лирика. Взяться не за что.

– А мне с тобой, Лукич, душевно по-всякому, – не отступает ММВ. – Друг я тебе уж во всяком случае. Не гнал бы.

– Эх, Модест, а можешь ты, к примеру, сказать, сколько собака с котом цветов различают, а? Слабо?

– Если разобраться, то не все ли равно?

– Если разобраться, то как раз разницу-то и обнаружим.

– Ну и?

– А то, что на самом деле собака видит сорок два цвета, понял? Сорок два! А кошка – всего три: черный и белый. Или наоборот. Запутал, черт.

– Говорю ж, налей.

– Налить налью. И домой заворачивай. Нам тут вдвоем с тобой нечего.

– Как прикажете. Насильно мил не будешь.

– Да уж.

– На коня.

И тут Модест Митрофанович одним махом превращается в редкую разновидность полуденного… (впишите сами), покладистей человека не сыскать днем с огнем, а Василий Лукич по накоплению трансформируется в радикала под следующими буквами… (прошу не стесняться). Эти двое – редкие экземпляры. Нам с вами откровенно повезло. Они встречаются впервые.

Василий Лукич сразу:

– Честь для меня. Прошу в дом. Чем богаты.

А Модест:

– Ну наконец. Давно ж хотел вот так, с глазу на глаз.

И сразу берут быка за рога. Сперва хвать из погреба на стол что под руку подвернулось, а потом уж всю ночь напролет до третьих петухов – о письмах Чаадаева, и как там Герцен с Огаревым на Воробьевых горах и потом в Лондоне, и что декабристы, и Чернышевский с Бакуниным, и почему, и куда подевался чудо-террорист Нечаев, сойдя с корабля на Мадагаскаре; о психиатрии при царе-батюшке и потом, после убиенного, при совдепии и нынче, и, конечно же, о принципах работы фрезерного станка и счетчика Гейгера. Под утро, благо выходной, Лукич-2 зазывает в гости Клавдию с горяченьким, а новообъявившийся Модест Митрофанович Гусь-Хрустальный невозмутим и миролюбив под стать Гаутаме с Говиндой, а при бойкой соседке умилен, как герой сериала, счастливое утро! – но в улыбке его сквозь седую щетину проступает тень несмелой догадки о том, что все, и даже это, может вдруг враз исчезнуть и больше не повториться. Однако кто это знает? И кому тот, кто это знает, уступит место в полдень или на закате, и кто ему придет на смену и завтра и потом, и будет ли знать тот, кто придет, то, что знают тот или этот? Кто знает?

Ведь всякий Модест знаком с прочими Модестами только понаслышке, равно как и всякий Лукич ведает о существовании иных Лукичей исключительно из уст всевозможных Модестов с Митрофановичами. Так тут все устроено. Пока так. Однако живут же Модест Митрофанович с Василием Лукичом, и ничего – дышат, справляются.

Оставим их всех в покое. Во избежание заворота мозгов предоставим каждого самому себе. Возникли, справили бал – и исчезли в декорациях жизни с тем, чтобы снова возродиться при сходных условиях. О, неисповедимы эксперименты Главного Лаборанта над нами, мнящими себя великими экспериментаторами!

Размышляя над этим без печали в компании близких друзей и замечательного марочного вина одиннадцатилетней выдержки, мы приходим к выводу, что при таком положении вещей правомерно допустить, что в свое время жил-был не только этот К. Маркс, но и тот, кому все это сильно не нравилось. И вообще, господа, кроме шуток, а был ли Маркс марксистом? Один из нас, кто разбирается, тут же втолковывает честному собранию, что вся наша так называемая сознательность имеет мощную химическую подоплеку, и с этим по-трезвому не особо поспоришь. Да вы сами знаете.

И вот незабвенная тетя Гера приносит нам на увитый виноградом балкон, с которого видно море, наконец тарелку с брынзой и говорит:

– Мальчики, я вам так скажу. Мы до войны думали, что Карл Маркс и Фрида Энгельс – это муж и жена. А это оказались четыре разных человека.

Лучше не скажешь.

Занавес.

Ирина Ратушинская

Тост

Тетя Песя прибавила в весе
И никак похудеть не могла.
– Ой, – сказала себе тетя Песя
И до моря топиться пошла.

И туда же спешил дядя Боря.
Он виагры три пачки купил.
И шагал он, шатаясь от горя,
Убедясь, что навеки остыл.

За причалами с жизнью прощались,
Лили слезы и он, и она.
Облака над водой улыбались.
В берег пенная била волна.

Но, поднявши глаза, дядя Боря
Вдруг увидел роскошный объем.
И он вздрогнул, как кот на заборе,
Ощутив в организме подъем.

Улыбнулась ему тетя Песя,
И решили они: таки да,
Недопето еще столько песен,
Утопиться успеем всегда.

Шли в обнимку обое от моря,
Целовались, как дети, взасос.
– Будьте счастливы, Песя и Боря! —
Поздравлял их одесский Привоз.

И забыли они за диеты,
За виагры и всех докторов.
Их любовь воспевают поэты
Из соседних и дальних дворов.

Если ночью услышите стоны,
Не спешите скандал поднимать.
Там не мочит никто Дездемону,
Это Песина стонет кровать.

Ну так выпьем, чтоб было у Бори,
Чтобы Песя пекла пироги,
Чтоб мы были здоровы, а в море
Чтоб топилися наши враги!

Владимир Гордон

Династическая хроника

Из одесских легенд

Не клевало. Полдюжины мелких бычков – вот и все, что висело у меня на кукане. У соседа по пирсу, высокого, с седой головой и орлиным «румпелем», на кукане болталось на пару «песочников» больше…

Я начал сматывать удочки, седой тоже засобирался. Снял черные очки, согнул сутулую спину над моей добычей, спросил:

– Вы это домой понесете? Для кошки?

– Не-а, нет у меня кошки. Если хотите – можете взять.

Я протянул ему жалкий свой куканишко.

– Вот-вот… Я этого и хотел. Вместе на небольшую ушицу наберется. Не для меня. Фима-Три помирает, ухи просит…

– Вы прямо как в кино «Чапаев», – улыбнулся я.

– Нет, это из жизни, – ответил он серьезно, – сам Фима-Три помирает…

– А кто это?

– Вы не знаете Фиму-Три? Вы что, приезжий? Ах, одессит… Так никому не говорите про то, что не знаете Фиму и его семейство! С вас будут смеяться! Это же такое семейство! Династия! Короли – и не меньше! Пошли, вы возьмете нам по паре пива, сядем в холодок под тот чумак, и я про них расскажу…

1. Фима-Раз, или Специалист по первому классу

Он начал еще в том веке вместе с императором Николаем II. Талантливо начал. Первым среди одесских воров сообразил применить в своем деле сложную машинерию. Делом он был занят доходным – брал чемоданы, самые дорогие, на выбор. А как красиво работал! Пижоном, одетым во все самое модное, заявлялся он на вокзал, в роскошный зал ожидания первого класса. Входил, садился на дубовый резной диван, ставил у своих ног большой дорогой чемодан из крокодиловой кожи, закуривал питерскую папиросу, сидел, смотрел на публику и ее багаж…

Спокойно вставал, с трудом поднимал свой чемоданище, шел, не торопясь, к кассам… И вот уже шум, гвалт, собирается толпа, и какой-то толстый вспотевший коммивояжер поднимает крик, требует полицию, в который раз сбивчиво рассказывает. Мол, вот только что, сейчас, сию минуту, его чемодан с дорогими образцами – новейшими парижскими жилетками и дамскими гарнитурами – стоял вот тут, туточки, рядом с его новыми лаковыми штиблетами, и что он – ну вот только что – чувствовал его коленом… И никто вроде не подходил и не отходил, а чемодана нету…

В самом центре возбужденной толпы собственников чемоданов, саквояжей и баулов стоял Фима-Раз и не меньше других возмущался одесскими и российскими беспорядками, бездеятельностью полиции, железнодорожным начальством: «И это в Одессе называется первый класс?! Тоже мне первый класс!» – солидно басил он, покидая зал ожидания.

Потом он вальяжно выходил на привокзальную площадь, нанимал извозчика и катил себе домой на Молдаванку с отменной добычей…

– Ах, вы хотите знать, в чем тут был фокус? Все просто и гениально – чемодан из крокодиловой кожи и был тем великим достижением воровской техники конца прошлого века. Это был еще тот чемодан! У него не было дна. И Фима-Раз аккуратно накрывал облюбованный чемодан своим! Нажимал на рычажок под ручкой, и под чужой чемодан выдвигались стальные штырьки…

Оставалось только поднять и нести себе куда хочешь! Или стоять рядом с обворованным, громко ему сочувствовать или брехать ему на утеху про то, как совсем недавно в Москве, на Казанском вокзале, у него самого увели два чемодана с очень дорогим и редким товаром…

На этом деле Фима-Раз не погорел ни разу. Тайна чемодана стала известна его родственникам и друзьям только после его кончины.

2. Фима-Два, или На Ришельевской снимается кино

Ефим Ефимович работал уже в нашем веке и в применении техники пошел дальше своего батьки. Его операция летом 1913 года стала легендарной.

В те июльские дни на Ланжероне снимали кино. Снимали прямо с автомобиля, на ходу и с остановок. И там, в толпе зевак, Фима-Два придумал и разработал все детали этой операции. В его честной банде налетчиков был один штымп – Леня Крац. Так этот Леня умел ехать на автомобиле. Мог запустить мотор и крутить руль.

И вот, когда киношники сделали перерыв на своих съемках и все бросились на пляж освежиться перед обедом, Леня Крац завел мотор и угнал автомобиль вместе с аппаратом и мотками толстой бельевой веревки. На малом ходу в машину вскочили налетчики, и Фима приказал ехать на Ришельевскую. Поехали, а у Коммерческого банка остановились.

Там они спокойно вылезли из машины, деловито огородили белыми веревками площадку у входной двери, с двух сторон перегородили тротуар – сразу стала скапливаться публика.

Фима-Два через жестяной, очень блестящий рупор оповестил мосье и мадам, всю уважаемую публику: не напирать, за ограждение не заходить, стоять себе и смотреть, как будет идти съемка очень важного эпизода для новой фильмы-боевика – ограбление Коммерческого банка…

Когда подошли два младших полицейских чина – городовые, то Фима им очень обрадовался и выразил уверенность, что присутствие властей благотворно скажется на съемках – будет обеспечен порядок на площадке, за что кинодеятели будут им весьма благодарны. Городовые сразу взяли власть над толпой в свои крепкие руки, а Фима со товарищи надели на лица черные маски, напялили на головы огромные серые картузы и, выхватив из карманов большие наганы марки «Смит & Вессон», с диким воем ринулись в вестибюль банка и… сорвали первые аплодисменты ценящей искусство одесской публики.

Леня Крац навел аппарат и закрутил ручку. И началось! Это было еще то кино! На это надо было посмотреть! Распахнулась дверь, огромный детина-охранник выскочил, округлил глаза, утробно завопил: «Гра-а-абя-а-ат!» Но один из налетчиков стукнул его сзади по кумполу рукояткой нагана… Очень натурально стукнул! Охранник упал тоже очень натурально… Публика неистово зааплодировала. Вот громко звякнуло, треснуло, развалилось стекло в зарешеченном окне, окровавленное лицо появилось и пропало… Леня Крац крутил ручку, а сам кричал городовым:

– Господа полицейские! Внимательно смотрите в сторону вокзала! Должна подъехать конная полиция и жандармы. Как увидите, дайте знать – я должен на них направить аппарат.

– Работайте. Положитесь на нас – упредим сразу, – покручивая ус, ответил один из младших чинов.

Леня крутил ручку…

Но вот наконец распахивается настежь дверь, налетчики выбегают с зелеными брезентовыми мешками, бросают их в автомобиль. Вот бежит с мешком и Фима-Два. Мешок у него раскрыт или разорван, со звоном падают на тротуар, на мостовую золотые монеты, разлетаются разноцветные купюры. Все налетчики уже в машине. Леня перестает крутить ручку, бросается к рулю, автомобиль затарахтел, затрясся, взял резко с места и уехал, дымя…

Публика в восторге, аплодисменты бушуют, но тут из банка, шатаясь, выходит бледный банковский служащий в мундире. Остановившимся взглядом смотрит перед собой, потом на людей, на городовых, на разбросанные деньги, потом кричит истерично: «Что же это, Господи?» – и вдруг бросается собирать деньги. Публика ахает. Кто через белые веревки, а кто под них, бросаются к золоту, к ассигнациям. Заваривается такая каша! Такая куча-мала! Фима-Два хорошо знал, что делал, когда будто бы невзначай разбросал денежки…

Полиция и жандармы, конечно же, прискакали – шестеро всадников, но тогда, когда на земле не осталось ни одной монетки, когда публика разбежалась и только белые веревки ограждения тихонько покачивались на ветру.

Автомобиль с аппаратом полиция обнаружила через два часа в проходном дворе на Херсонской…

3. Фима-Три, или Галантные кавалеры

Этот Фима трудился в новую эпоху – эпоху становления и упадка нэпа. Он раздевал нэпмановских жен и любовниц – сдирал с них самые дорогие по тем временам меха: манто из каракуля, котика, обезьяны, беличьи шубки.

Фима прощался с нэпом с печалью – женщины ответственных работников не радовали его. «Не то манто!» – говаривал он. Пришлось переключиться на деятельниц культуры и искусства – лауреатов Сталинских премий, из тех, кто приезжал в Одессу на гастроли… Следил за афишами, за карьерой. Заранее знал дни приезда и отъезда. Работал с напарником под видом встречающих «от имени и по поручению». Извозчик, букетик. «Как доехали?» «Это ваши вещи?»

Как-то встречали вокальный дуэт из Питера. А те не приехали. Досада! Замерзли и не ужинали… Что делать? Тут же толкнули одному фраеру букетик из подмерзших гвоздичек, спустились в винный подвальчик, опрокинули по стакану мадеры, пирожком с горохом закусили и злые потопали домой. И тут видят: пересекает привокзальную площадь дамочка с чемоданчиком, а на ней манто заграничное. У-у-ух какое! Пошли следом. В начале Пушкинской догнали, финки показали, попросили вежливо: манто надо снять, так нужно. А та дамочка:

– Что вы? Что вы? Такой мороз! Почти под двадцать. А ветер? Нет, мне нельзя, могу простыть, а завтра я в опере должна петь. Давайте так: дойдем до гостиницы «Красной» и у входа получите свое манто. Идет?

– Идет, – вдруг согласился Фима-Три, – только смотри, не баловаться мне!

– А я не балованная. Пошли, что ли? Чемоданчик возьмите – пальцы в перчатках мерзнут. Тоже мне кавалеры, а еще одесситы!

Идут, разговаривают за неожиданную одесскую погоду, за очень сильный мороз в Москве и про совершенное тепло в Париже и Риме. И тут, как на грех, «газик»-легковушка к самому тротуару подъезжает, останавливается. Выпрыгнул мужчина, здоровый такой, в костюме и без шапки. Перед дамочкой заюлил, заизвинялся:

– Прошу простить, что опоздал вас встретить, мадам. Садитесь, пожалуйста! В машине очень тепло…

А дамочка ему в ответ:

– Езжайте с богом, голубчик. Погода как на заказ, пройдусь, подышу, товарищи меня проводят… Интересные люди…

А что тут скажешь, когда ребрышками финку ощущаешь?

Уехал автомобиль. Дошли до гостиницы «Красной», остановилась мадам у входа, пуговицы пушистые на манто стала расстегивать. А Фима-Три вдруг руку ей пожал, чемоданчик отдал и сказал, уходя:

– Мы с товарищей не берем…

А назавтра та певица пела в оперном и поимела успех. Хлопали ей – дай боже! А под конец большой шикарный букет белых роз преподнесли. Это в январе-то! А в том букете конверт розовый, а в конверте записочка: «От товарищей!»

4. Фима-Четыре, или Новогодний спектакль

Про Фиму-Четыре я знаю больше, чем про остальных Ефимов Ефимовичей, – воевал вместе с ним в полковой разведке на Калининском фронте. Он тогда вошел в самую силу после пятилетней отсидки за неудачно взятую сберкассу на Пересыпи… Недосидел всего год. После нескольких докладных с просьбой «отправить на фронт громить ненавистных захватчиков» этой чести удостоился и осенью сорок четвертого, после прохождения курса молодого бойца, прибыл в действующую армию, а там сразу попал в разведку.

Вы спросите, почему? Так он три раза подряд поднял руку… Это когда построили молодое пополнение и комполка скомандовал:

– Кто из Одессы – поднять руку!

– Я! – ответил Фима и поднял руку.

– Кто сидел по уголовке – поднять руку!

– Я! – крикнул Фима и поднял руку.

– Кто знает немецкий язык – поднять руку!

– Их! – выкрикнул Фима и поднял руку в третий раз, добавив: – Читаю и пишу!

Комполка приказал ему выйти из строя и бросил начальнику полковой разведки:

– Этого – тебе, капитан!

Нет, нет! Фима-Четыре никаких университетов-инязов не кончал. Просто, когда в девятнадцатом году Фима-Три случайно родил себе сына, его мутерша оказалась немкой из Люстдорфа – из Черноморки, значит… Потом она увезла Фиму-Четыре в Зельцы, в немецкую колонию… Там он учился в немецкой школе. Мать умерла, и когда ему было четырнадцать лет, после семилетки, отец забрал его к себе для обучения семейной профессии…

Как солдат Фима-Четыре приносил командирам один гембель, а как разведчик был что надо. Про «коники», которые он выкидывал в разведке, писали фронтовые газеты и даже сама «Красная Звезда»… А вот про одно приключение я знаю от и до.

Под новый, сорок четвертый год на Калининском фронте, в самых болотистых местах, ожидали вражеское наступление. Будто, как ударит мороз, болота замерзнут, тогда и начнется. Надо было провести разведку, достать карту полка или батальона, а в крайнем случае добыть «языка», и желательно офицера. Перед рассветом тридцать первого декабря в немецкий тыл пошли трое, Фима за старшего. Надели немецкую форму, просочились в тыл, вышли на очень интересное место: с запада тянется лесом просека и заканчивается у болота. Болото подмерзло, и от просеки по нему в трех направлениях тянулись узкие тропки, отмеченные аккуратными вешками.

Разведчики лежали у троп, наблюдали, ждали. Они видели одну, другую, третью машину с солдатами, офицерами и какими-то грузами в мешках и ящиках. Рассвело, потом стало совсем светло, но никто больше на просеке не появлялся… Лежали в снегу, по очереди отбегали в гущу попрыгать, погреться, пожевать сухой паек, перекурить. Дождались – шла легковушка. А в ней лишь двое. Вот «Опель» остановился, открылась задняя дверь, и на снег опустился огромный чемодан, потом второй такой же, а затем появился очень крупный полный немец в блестящих сапогах и кожаном пальто с широким меховым воротником, в русской шапке с опущенными ушами. Ремень опоясывал его талию, кожа на пальто топорщилась, но кобуры на ремне не было. Зато на ремешке через плечо свисала новенькая, из блестящей клеенки, очень объемистая и пухлая полевая сумка.

– Ага, – шепнул ребятам Фима. – Вот это чин! А в сумке карты… Блеск! Не тащиться же с этим боровом через фронт… Шлепнем, а карты в штаб… Наведем шмон в чемоданах… Полковник? А может, генерал?

А «чин» пожал руку водителю, «Опель» развернулся и уехал. Немец сел на чемодан, достал портсигар, закурил, улыбнулся белке, которая сбежала вниз головой по стволу сосны. Спокойно докурил, притушил окурок, затоптал в снег и понес чемоданы к тропам. Почитал что-то на одной из вешек, пошел по тропе, ведущей влево, и вот тут-то и услыхал негромкое, но требовательное:

– Хенде хох, оберст!

Немец бросил чемоданы, неуклюже вздернул руки в наших меховых рукавицах, повернулся и увидел двух немецких солдат с русскими автоматами, с заиндевелыми бровями и бородами.

– Я не полковник, – сказал он доброжелательно.

– Майор? – спросили сзади.

– Нет, я не майор… Я – Николаус.

– Взяли его! Там разберемся, – решил Фима.

Заставили взять чемоданы, повели в глубь леса, положили пленника на снег, обыскали, отняли часы, портсигар, серебряный перстень. Фима занялся сумкой, шепча: «Карты, карты, карты…» Но в сумке только бутерброды, полотенце, бутылочка шнапса и термосок с горячим кофе. В чемоданах тоже карт не оказалось, там было много самого несуразного, не фронтового: костюм Деда Мороза из красной материи, парик, борода, коробка с гримом, крохотная гармошечка-концертино, бенгальские огни, множество картонных коробочек насыпью и еще пачки листовок. Вот и все!

Что показал допрос? Оказалось, что это артист Дрезденского театра приехал в командировку изображать Деда Мороза, по-ихнему – Николауса. Привез он два чемодана подарков: для каждого солдата батальона по упаковке с презервативами и по коробочке с часами – завалященькие такие часики, штамповка и дешевка. И еще – листовки с поздравлением солдатам батальона капитана Августа Крайса от самого фюрера.

Вот тебе и карты! Вот тебе и «язык», вот тебе и провал задания! Зря мерзли, уже темнеет, домой так идти нельзя – командир устроит «вырванные годы»… Да и начальство капитана по головке не погладит.

Разведчики подогрели себя шнапсом и кофе пленного, закусили его бутербродами с маслом, сыром и ветчиной, угостили немца своим сухим пайком: дали сухарь, кусок сахара и большую селедку…

И тут, может, от шнапса и кофе, а может, и от ветчины Фиму-Четыре осенило, и он начал репетиции. А когда до Нового года осталось чуть больше часа – начался и сам спектакль, в котором главную роль играл «Николаус». Фима на репетиции очень убедительно показал, как он умеет стрелять через карман, и немец согласился на главную роль.

По тропе к штабу немецкого батальона шли четверо. Впереди, одетый в костюм Николауса, при парике и бороде, шествовал дрезденец, чуть позади в трофейном кожане шагал сам Фима, а по бокам два разведчика попеременно несли чемодан (другой, с часами, остался пока в лесу).

Удивительно благополучно прошли две заставы боевого охранения, где их встречали с радостью, потому что каждому вручались листовка и резиновый презент… К тому же «Николаус» поздравлял солдат, читал им хорошо поставленным голосом сопливенькие стишки с отменной жестикуляцией и персональными обниманиями…

У большой землянки взвода охраны их встретили уже проводившие старый год солдаты – распахнули дверь и показали елку, всю в игрушках, блестках и свечах. Но «Николаус» им спел только одну песенку под свое концертино, высыпал на снег у входа листовки и коробочки и пообещал вернуться, как только поздравит самого командира батальона.

Им показали, как пройти к штабу. У землянки штаба стоял одинокий часовой… Он на процессию ужасно психанул – думал, что идет уже смена, проворчал, что «сменить его должны еще в этом году…» Потом злорадно заявил, что они опоздали: комбат и начштаба уже десять минут как ушли в штаб полка на офицерский ужин.

– Доннерветтер! – выругался Фима. – А зачем тогда ты тут торчишь? В такую ночь стоять у пустой землянки!

– Не пустая, – возразил часовой, – там рация, радист и сейф с документами.

Короче, через пару минут у фашистов стало на два солдата (часового и радиста), на два автомата, на две пары валенок и на одну рацию меньше… Артиста решили не обижать, но и не отпускать. Да и нужен он был: ему нагрузили на холку тяжелую железную шкатулку-сейф.

Пошли домой. И опять их останавливали бдительные солдаты охранения. Но все было хорошо отрепетировано… А вот перед нашими окопами залегший в снег «секрет», увидев красного Деда Мороза, чуть не перестрелял всех. Пришлось залечь, и Фима несколько раз подавал условный сигнал фонариком и кричал кукушкой (это зимой-то!).

А потом случилось сразу две хохмы… Когда начальнику разведки вручили шкатулку-сейф, он спросил:

– Открывали?

– Никак нет! – ответил Фима.

– Так-так… – довольно протянул капитан и стал осматривать сейф со всех сторон. – Жалко портить такую вещь, нам самим пригодится… Кто может открыть? – спрашивал всех, а сам смотрел на Фиму.

– Я могу, – отвечал Фима, – только надо подобрать кое-какой инструмент.

– Хорошо, я распоряжусь. – Капитан продолжал осматривать трофей, даже почему-то понюхал замок, потом приложил ухо к дверке, отшатнулся, побледнел, поднял шкатулку, на вытянутых руках понес к двери, выбросил и что есть мочи закричал: – Мина! Всем разбегаться! Быстро! Бегом!

Всех «выдуло» из землянки, рванул было и Фима, но немец ухватил его за плечо и сказал, улыбаясь:

– Там не мина! Там часы, будильник! Я слышал, когда нес это. В двенадцать ночи будильник звенел.

– Ага, звенел, – подтвердил Фима. – А я думал, откуда этот звон? Может, у меня в ушах?

Фима вышел из землянки, позвал народ назад, в тепло… Потом открыл сейф. Там оказался маленький будильник и целая куча карт, пакетов с сургучными печатями, линеек, цветных карандашей, немецких денег…

Вторая хохма случилась просто как чудо в новогоднюю ночь. Вдруг исчез чемодан с «урами» – часами, значит. Был тут, стоял, все видели, а тут вдруг – нет. Искали-искали – нетушки! Хоть тресни! Что за чертовщина такая? А фокус в том, что, когда началась суматоха с «миной», Фима ловко вынес чемодан, вдавил его в сугроб, снег полой кожанки разровнял…

Позже, когда сейф и «Николауса» увезли в разведотдел дивизии или корпуса, схлопотав благодарность и обещание представить к ордену, Фима пошел в свое подразделение, с опозданием отметил с друзьями Новый год. А чуть свет он откопал чемодан, пересыпал половину коробочек с часами в свой вещмешок, хорошо его спрятал и с чемоданом смылся в самоволку – перелесками добрался до ближайшей тыловой деревни. Там он обменял чемодан на две четверти самогона у местного сапожника. Тот был очень рад толстой коже, сказал, что может из этого товара выкроить с десяток моделевых дамских туфель. Потом Фима пошел по избам – делать сельскому народу новогодние подарки. Всем вручил штамповку – и старым, и малым, за что его одарили кто картофельниками, кто салом, кто рыбой, а кто и квашеной капустой…

Приволок Фима все это в разведвзвод и устроил такой выпивон, что вместо ордена его на медаль «За боевые заслуги» представили. Да и ту не дали – набедокурил опять… Так и пошло… Отличится, к награде представят, а он что-нибудь «отмочит» – и прощай, орден! Так и отвоевался без орденов…

А потом, сразу после окончания войны, Фима-Четыре исчез. И никто не знает куда. Говорили разное: будто в разбомбленном здании он откопал сейф, вскрыл, а там валюты навалом. Был разговор и про то, что видели Фиму в Западном Берлине, весь в гражданское одет, за рулем шикарной машины…

А батя его, Фима-Три, на запросы две бумаги получил. На одной писано, будто сын его «погиб смертью храбрых в боях за Родину», а на другой – «пропал без вести». А кто знает правду?

Вместо эпилога, или Игра в поддавки

Долго горевал Фима-Три. Старый он теперь. Один живет. У старика пенсии нету. Он ее и не добивался. Стаж-то у него только тюремный, за четверть века… С чего живет? А промышляет. На Привозе. Костюм отпарит, оденется прилично: шляпа, галстук-бабочка, трость, перчатки. Сумку в руку – и пошел по рядам. Ходит медленно, степенно, солидно, смотрит ястребом, а как заметит, что продавец зазевался, – хвать яблоко – и в сумку, хвать грушу – и туда же… Все по одному берет: бурачок, морковину, луковицу, редьку, картошину или еще что. Много ли ему надо? Уверен, что воровством кормится, горд этим…

А на деле все не так. Все его знают как облупленного, знает весь Привоз, что берет только по одной штучке. Увидят, что подходит Фима-Три, – для блезиру отворачиваются, дают у себя украсть, в поддавки играют. Пусть берет себе! Не жалко, живая легенда же…

Ну вот, пиво допили, домой пора. К Фиме зайду, ухи ему сварю… Просил он…

Александр Беренштейн

Химия и мы

Мы живем в пределах фоновых значений. Главное – не пропустить сообщения в газетах. Если в неблагоприятный день, при погоде четвертого медицинского типа, съесть продукт с нерекомендованным количеством нитратов – последствия могут быть непредсказуемыми, несмотря на то что содержание цементной пыли в воздухе соответствует норме.

О погоде уже не говорят – за ней следят с цифрами в руках. На человека, не знающего, что такое ПДК азота в атмосфере, смотрят как на обреченного и прощаются с ним навсегда. Природа открылась нам с новой, неожиданной стороны. Знание химии получает прикладное значение. Каплю яблочного сока можно удалить с платья лишь вместе с тканью. Под дождь попадают как под машину: ощущения разные – результат тот же. В одну и ту же реку нельзя войти дважды. Разговоры старушек похожи на заседание ученого совета. Дети играют в войну и предателей кормят вареньем из радиоактивной клубники.

Все престижней становится профессия эколога: за ней будущее, впереди – неизвестно что. При обмене жилплощади преимуществом пользуются квартиры с видом на колодец. В фильмах достоверно выглядит сцена, где молодые люди, желающие иметь потомство, не раздеваются даже при закрытых окнах. Кое-где работники науки снимают два урожая в год, и оба на пленку. Торжествуют узнавшие всю правду об овощах. Остается узнать всю правду о виновниках торжества.

Лучшее время

Петр Семенович Жупиков узнал, что за ним охотится киллер – наемный убийца. За голову Петра Семеновича давали двадцать семь долларов.

Первая реакция Жупикова была естественной – обида. Почти за так готовы угробить, бесплатно, – неужели он такое ничтожество! И почему, собственно, его в расход, зачем? Мысленно перебрав месяц за месяцем свои прошедшие года, Жупиков не обнаружил ничего особенного, имеющего отношение к последним событиям. Все как у всех, а то и того меньше.

Между тем жизнь его становилась довольно напряженной. По дороге на службу с ним пытался сблизиться самосвал. Потолок в булочной рухнул немногим позднее того, как Петр Семенович совершил покупку. Пища в столовой была отравлена сильнее обычного. «Что это он так старается за двадцать семь долларов?» – думал Жупиков, вынимая из почтового ящика пакет со взрывчаткой.

Несмотря на определенные неудобства, Петр Семенович ощутил некий смысл и динамику, которые обрело его существование. Утром он вскакивал с постели решительный и твердый. Делал зарядку, тщательно утюжил брюки, подбирал галстук, не сомневаясь: расписание впереди плотное.

Он стал заметен среди сослуживцев. А как смотрели на него женщины – это надо было видеть! С работы его отпускали пораньше.

Как-то раз Жупиков рыбачил за городом. Вернувшись домой, он поймал себя на мысли: лодка не пошла ко дну. Когда же лестница в парадном оказалась неподпиленной, Жупиков понял: что-то случилось. И хотя он по-прежнему не подходил вечерами к окну и посылки от тети вскрывал на пустыре, становилось ясно: все вернулось на круги своя.

Он так и не узнал, кто и чего ради торопился отправить его в мир иной, но с грустью отметил, что в его жизни явно стало чего-то не хватать…

Примечания к жизни

Историю, как правило, делают люди, которые не могут ничего больше.

Это был первый руководитель, который, выступая, говорил глупости, а не читал их.

Клановое ведение хозяйства.

Мы наш, мы новый миф построим.

Фанатизм – это огонь, в котором гибнут сомнения.

Сколько людей, о рождении которых можно было сообщать в сводках происшествий.

От великого до смешного – одна экранизация.

Спрос на дураков никогда не превысит предложения.

Возлюби ближнего своего – не выходи за него замуж.

Любовь – это болезнь, при которой больные ухаживают за здоровыми.

Первая женщина была создана из ребра. Вторая сказала, что это уже не модно.

Научился читать чужие мысли – и теперь на всех обижается. Никто не понимает почему.

Человек проявляет интеллигентность не надевая шляпу, а снимая ее.

Шутка – как пароль: своих узнаешь по отзыву.

Мерзавец. Но способен на большее.

Над этой книгой вздремнуло не одно поколение читателей.

Нет дамы без огня.

Земля – это то, что все время вертится у нас под ногами.

Упрямей факта только сплетня.

Хорошим поэтом надо родиться. Плохим – не надо.

Взаимности легче всего добиться ненавистью.

Бывает, опыт приходит так поздно, что не застает человека.

Не спеши радоваться, если ты пошел в гору: может, это Голгофа.

А может, Земля – это пробный шар?

Прошлое – это будущее, прошедшее испытание временем.

Претворенная в жизнь глупость уже не глупость – а свершение.

Любовь не передается половым путем.

Не нужно бояться будущего – очень скоро оно станет прошлым.

Государство часто путает себя с Родиной.

Казнь через повышение.

Государству нельзя противостоять, но можно не брать с него пример.

Прогресс – это евроремонт в пещере.

Водкой обычно разбавляют жизнь.

Александр Бирштейн

Сюрприз

Из цикла «Жуковского, 13»

Тетя Аня обиделась на тетю Марусю за то, что та ее шваброй обозвала. Кстати, не в первый раз. Ничего особенного…

Но злая на Марусю тетя Аня повстречала во дворе мадам Берсон. А мадам уже три дня ни с кем не скандалила и очень боялась потерять квалификацию.

– Стой! – скомандовала она тете Ане.

– Спешу! – отмахнулась та.

– Куда? – рыкнула мадам Берсон.

И тут тетю Аню осенило, как досадить проклятой Марусе, а заодно и мадам Берсон.

– За подарком! – ответила она.

– Подарком кому? – уточнила мадам Берсон.

– Как кому? – поразилась тетя Аня. – Марусеньке, конечно, у нее сегодня день рождения!

Даты соседей по двору мадам Берсон в голове не держала. Зачем? Будет праздник – позовут. А не позовут, так она сама придет. Делов куча…

Узнав, что можно на шару погулять на дне рождения, мадам Берсон обрадовалась. Во-первых, вкусно поест, во-вторых, можно сегодня не готовить.

– Экономия! – обрадовалась она. Но тут же помрачнела: на именины следовало нести подарок!

«Что подарить этой Марусе? – задумалась мадам. И с каждой минутой таких раздумий Маруся становилась все менее и менее симпатичной. – Духи? – размышляла она. – Можно, конечно, а какие? «Красная Москва» стоит пять пятьдесят! Перебьется Маруся! Может, «Ландыш»? И стоит всего рубль сорок… Нет, нельзя. Маруся на днях этим «Ландышем» свою кошку Сильвию надушила. Говорила, что от блох помогает… Торт?»

Но и торт в смету мадам Берсон не укладывался.

Мимо проходил сосед Герцен. Мадам его остановила:

– Герцен! Что дарють на аманины?

– Цветы! – подсказал Герцен.

– Скольки цветов?

– Любое нечетное количество!

– И одну цветок можна?

– Конечно!

Мадам Берсон повеселела. И пошла домой переодеваться. Она надела крепдешиновое платье, взяла сумку, чтоб украдкой сбрасывать туда угощение, и пошла ломиться в Марусину дверь.

Маруся ни о чем плохом не подозревала, а просто отдыхала после работы. Через две недели в театре намечалась премьера грандиозной оперы про революцию под названием «Арсенал», и надо было одеть огромное количество «наших» и «ненаших»… Так что домой тетя Маруся приходила поздно и очень усталой. А тут еще тетя Аня с идиотским вопросом, почему она, Маруся, такая зеленая…

В общем, прилегла Маруся, даже задремала, а тут мадам Берсон в дверь ломится. Открыла Маруся…

– Маруся, – начала мадам, – у тебя сегодня день рождения…

Маруся хотела опровергнуть этот неочевидный факт, но решила выслушать до конца.

– На день рождения дарют цветы, даже розы, – продолжала мадам Берсон, – вот я и решила подарить тебе розу… – Тут мадам сделала паузу. – И вот я тут!

Затем, оттеснив оторопевшую Марусю, она проникла в комнату, спеша посмотреть, какие яства ожидают ее на праздничном столе.

Но стол был пуст.

На лице мадам появилось горькое изумление.

Тем временем Маруся пришла в себя.

– Роза, а откуда ты узнала про день рождения?

– Как откуда? – поразилась мадам. – Мне Аня сказала!

– Ах, Аня… – протянула Маруся. И продолжила: – Знаешь, Роза, сейчас довольно жарко…

– И не говори… – поддакнула мадам Берсон.

– А Анина квартира самая прохладная…

– Ну! – согласилась мадам Берсон.

– Вот мы и решили накрыть праздничный стол у Ани. Часиков в десять. Когда жара совсем спадет…

– Прекрасно! – обрадовалась мадам Берсон. – Значит, в десять?

– Да-да, приходи, – ободрила ее Маруся. И добавила: – Да, Роза, кстати, не в службу, а в дружбу: пригласи еще Симу, Риву с Петей, Межбижера и… – тут она назвала имена еще пяти соседей. – Скажи, что сюрприз намечается… И еще… – Тут тетя Маруся слегка замялась. – Знаешь, Розочка, Аня так старалась, так старалась! Надо бы ее как-то отблагодарить… Я знаю, что у нее есть заветная мечта…

– Какая? – стала выяснять мадам Берсон.

– Ты будешь сильно удивляться, но Аня мечтает о новой швабре…

– Что ты говоришь! – поразилась мадам Берсон.

– Швабра у меня есть, – тут Маруся достала из угла швабру, – но надо ее как-то Ане вручить… Может, ты возьмешься? Ты ж такая деликатная…

Мадам Берсон, узнав, что она такая, как его, деликатесная, сразу согласилась, захватила швабру и ушла.

А Маруся снова легла отдыхать, думая, что кому-кому, а Ане сюрприз гарантирован. Да и мадам Берсон, пожалуй, тоже.

Дальнейшее представить несложно. А вот перо мое немеет…

Мечты

Из цикла «Жуковского, 13»

Межбижер сидел на лавочке у ворот и мечтал о Ленинской премии. Он буквально видел, как выходит в белом парусиновом костюме и в галстуке – не забыть бы занять у Герцена! – в президиум, как сам Леонид Ильич Брежнев цепляет ему на грудь медаль с красной колодкой и выдает пятьдесят, нет, лучше сто тысяч рублей. А потом Леонид Ильич подходит к трибуне и торжественно говорит:

– Межбижер, ты на всю голову идиот!

Межбижер вздрогнул. Такого он от вождя не ожидал. Скупая слеза уже готова была промыть себе дорожку на его щеке. Но тут он сообразил, что Брежнев говорит голосом мадам Берсон, и открыл глаза.

Так и есть. Вместо Кремлевского дворца, медали и денег – подлая мадам в халате шестидесятого размера на босу попу.

И Кремлевский дворец, и медаль с профилем вождя Межбижер ей бы простил, но деньги… Он же почти держал в руках эти фантастические деньги! Нет, это простить невозможно! Надо мстить, мстить и мстить! А пока…

– Чего надо? – вступил в пререкания с мадам Межбижер.

– Ничего, – успокоила его мадам. – Поговорить!

Разговаривать с какой-то мадам Берсон почти лауреату Ленинской премии? Еще чего не хватало! Но надо снисходить, надо…

– Обо што?

– За жизнь… – застеснялась мадам.

– Разве ж это жизнь, – затянул Межбижер, намекая на утерянные тысячи, – это ж грабеж!

– Где грабеж? – кинулся проходивший мимо участковый Прямосутренко, расстегивая кобуру.

– Тут! – начал настаивать Межбижер. – На этом самом месте!

– Кто? – продолжил опрос Прямосутренко, доставая из кобуры шкалик и тут же трусливо запихивая его обратно.

– Она! – охотно выдал мадам Межбижер.

– Я? – схватилась мадам за то место, где, по ее понятиям, предполагалось сердце.

– Кого? – приступил к следственным действиям Прямосутренко.

– Мине… – пожалелся Межбижер.

– Сколько? – стал уточнять, слюнявя карандаш, Прямосутренко в блокнот, который достал из голенища..

– Сто тысяч рублей! – не стал скрывать горькую правду Межбижер.

– Тю, божевольный! – взвыла подслушивавшая тетя Аня.

Услышав, какую сумму ей инкриминируют, мадам Берсон бессильно опустилась на край скамейки, отчего Межбижер взмыл примерно до второго этажа.

– Шутим? – задирая голову, грозно проговорил Прямосутренко. – Вводим в заблуждение?

Межбижер упал обратно и заплакал:

– Сто тысяч… В упаковке… Из рук Леонида Ильича…

– Ага. Это он Межбижеру взятку дал! – съехидничала тетя Маруся. – Чтоб на глаза никогда не появлялся!

За это время мадам Берсон почти пришла в себя:

– Сволочь, провокатор, мишигине… – стала перечислять она достоинства Межбижера. – Рахит, идиот, гопник!

Межбижер тоскливо съежился. Ленинская премия ускользала от него. Совсем ускользала… Он поднял голову к небу. Но и там черная огромная туча норовила закрыть диск луны, так похожий на лауреатскую медаль.

Тигры и демография

В наш город тигр приехал. Не сам, а с цирком. Он там работает. Кем? Как кем? Тигром, конечно. И, говорят, тигр в нашем цирке жить не захотел. В помещении то есть. Я его понимаю. У них там во Франции или в Италии, в общем, в Америке условия получше. А у нас душно, тесно и животными, простите, воняет. Вот тигр и поселился на улице. Прямо у входа в цирк. Живет себе в двухкомнатном фургоне и в ус не дует. Днем стенку фургона специально обученные люди откидывают, и тигр дышит себе и на виды, какие показывают, любуется. Откормленный такой, гладкий. Как полированный. На улице холодно, а ему хоть бы хны. А что удивляться? В такой-то шубе…

Ну и народ, ясное дело, собирается. На тигра посмотреть, себя ему показать. Да и обменяться мнениями всегда не мешает. Опять же, тема имеется. Животрепещущая. Пока еще. В принципе, народ у нас мирный. Но тут почему-то разговоры эти возникли. Насчет тигров. Ну, что кровожадные они, а также вообще хищники неописуемые.

– Возят сюда всяких, – одна дама пожилая серчает, – потом удивляются, что народу в стране мало!

– Как это тигры на демографию влияют? – парнишка какой-то спрашивает.

Студент небось. Или просто с повышенным образованием.

– А так, что сожрет, попадись ему только! И не подавится! – пояснила дама, но не замолкла, как ожидалось, а продолжила: – А чего это вы пожилым людям вопросы про эту демогеографию задаете? Мы институтов или, как их сегодня называют, академий не кончали, слов умных не понимаем…

– Думаю, что тигра такое меню не устроит, – теперь студент умничать начинает.

– Распоясались! – дама дальше свирепеет. – Нет чтобы перед лицом опасности в виде тигра покаяться…

– А для вас тут никакой опасности не имеется! – девушка с маникюром ввинчивается. – Ему вон свежее мясо дают, а он не доедает. Вот, смотрите.

Народ внимание обратил. И правда, разбросана свежая говядина по клетке.

– Да-а, – уставилась на мясо, а потом на даму публика, – нет у вас, женщина, шансов!

Дама сразу огорчилась и даже уйти хотела. Но как уйдешь, не поругавшись, если ее минимум несвежей обозвали.

– Тебя он тоже жрать не будет! – выпалила она девушке.

– Это еще почему? – изумилась та.

– Накрашенная больно! А тигры краску не употребляют в питание.

Тут мнения у народа разделились. Одни уверяют, что тигр девушку схарчит, другие, наоборот, что побрезгует. И до того у них спор жаркий да шумный получился, что дверь цирка отворилась и дрессировщик вышел. На всякий случай с палкой.

– Что за шум? – спрашивает. – А то тигра беспокоите.

Ну, ему все и объяснили. Не скрыли. И даму, которую предположительно тигр не съест, показали, и девушку, которую, наоборот, съесть вроде должен… В общем, дрессировщика в жюри как бы пригласили.

Выслушал он всех, никем не побрезговал. Сразу видно заморское воспитание. А потом и молвил:

– А зачем, собственно, глотки-то драть?

– Как зачем? – народ удивляется. – А чтоб правду наконец узнать!

Больно люди до правды нынче, в эпоху демократии, охочи.

– А для того, чтоб правду узнать, – дрессировщик заводит, – лучше всего эксперимент провести!

– Как это? Как это? – недопонимают люди.

– А так: пусть тигр сам решает, будет он кого из них есть или не будет!

Тут народ такой разумной мысли поразился. И озадачился, кого первой к тигру пускать. Склонялись, чтоб даму. Мол, старшим место завсегда уступают и так далее…

Но тут студент – помните его? – возражать стал:

– За что это такое преимущество старой, но скандальной особе?

– Ничего себе преимущество! – дама возмущается.

Да и народ в недоумении.

– А в том преимущество, что ежели тигр дамой не побрезгует, съест, то насытится и на девушку и внимания не обратит!

– Как это не обратит? На меня не обратит? – обиделась девушка.

– А так не обратит, – радуется дама. – Не обратит – и все! Решено, иду первой!

– Кто тебя, старую вешалку, пустит! – перешла на брудершафт девушка. – Я первой пойду!

В общем, решили они сцепиться как следует. Но не дали.

– Стойте, гражданочки, – пенсионер один говорит, который в офицерской ушанке. – Может, жребий бросим? Чтоб по-честному!

– А как это? – толпа удивляется. Забыли, наверное, как это – по-честному.

– Жребий кинем, – пенсионер говорит и монетку вытаскивает.

– Ты, милая, – это он девушке говорит, – орел будешь, а ты, старая, решкой отделаешься…

Тут народ загалдел, что честнее не монетку бросать, а в чет-нечет сыграть. Или в девятку, на худой конец…

Короче, тигра совсем обеспокоили. Поднял он голову и пасть открыл. Не то зевает, не то стоматологом хвастает. А клыки там – как крюки у подъемного крана средней грузоподъемности.

Тут споры как-то поугасли. Девушка вспомнила, что зачет по анатомии у нее. И убежала.

– Иначе, – сообщила, – без стипендии останусь!

Тут и дама пожилая засомневалась. Ну, насчет того, что теперь рисковать ей нет резона. Народ, на зрелища настроившийся, сперва возражать стал. Тогда дама предложила, что сама себе для полного интереса соперницу или соперника выберет. Все признали, что с соперниками интересней, но почему-то стали расходиться. А первым ушел этот, как его, дрессировщик. А может, и не дрессировщик. Кто их, артистов, разберет?..

Почем булыжник?

Люблю ходить на Староконку. А кто не любит? Ну неодесситы, понятно. Вернее, те, кто никогда не был в Одессе. Им-то с какого рожна любить неведомый и невиданный блошиный рынок? А те, кто на Староконке побывал, кто накупил на три копейки пятаков, кто добыл, выискал какую вещь заветную, того уже от Староконки не оторвать. Пусть даже в мечтах.

А я… А я вчера пошел на Староконку, как всегда, в выходной. Солонку какую в коллекцию прикупить, вообще что к чему глянуть. Мало ли…

Пошел не один, а с товарищем. А товарищ мой тем хорош, что понимает меня с полуслова. Что и пригодилось.

Дело в том, что глянулась мне одна вещица. Солонка. Простенькая. Такие по две-три гривны отдают. Ну просят, конечно, по пять. Это максимум.

А при солонке, мной примеченной, мужик присутствует. Разложил на газетке свое добро, а газетку, чтоб не шебуршала, с четырех углов камнем-дикарем придавил.

В общем, все к действу готово. Газетка разложена, камни давят, товар разложен, хозяин при нем на стульчике. Короче, можно подходить. Но никто не подходит.

Мужик этот было заскучал. Но тут мы подвалили.

– Почем солонка? – интересуюсь.

Мужик глянул на меня, дабы мой уровень лоховитости выяснить.

Не выяснил и пустил пробный шар:

– Это вещь очень старая, еще советская…

– Я тоже советский и тоже не молодой, – вежливо отвечаю.

– Так-то оно так, – мужик все прикидывает, – но ты же не античный!

– Вы хотели сказать – антикварный?

Мужик точно не ведает значения ни того, ни того слова, поэтому дипломатично отвечает:

– А как же!

Тогда задаю следующий вопрос:

– Так сколько солонка-то стоит?

Мужик в последний раз попытался меня оценить, опустил глаза, пошевелил губами и с таким видом, будто отрывает от себя по меньшей мере почку, изрек:

– Ладно, за десять долларов отдам!

Мой товарищ хотел было рассказать мужику, куда ему идти, причем немедленно, но я остановил его взглядом.

– Надо подумать, – изрек глубокомысленно. – Надо подумать…

И стал вертеть солонку в руках.

Мужик как завороженный следил за мной. Удача, невиданная удача крутилась подле него!

– Нет, пожалуй, дороговато, – сказал я раздумчиво и поставил солонку на место.

Испугавшись, что вот так, не купив солонку, уйду, мужик взмолился:

– А сколько даешь?

Я вновь глянул равнодушным взглядом на его товар…

И тут меня осенило!

Я начал вглядываться пристально и жадно в кусок камня-дикаря, удерживавшего левый край газеты. Потом взял его в руки. Рассмотрел. Глянул украдкой на мужика. Опять стал рассматривать камень. Мой товарищ стал заглядывать ко мне через плечо, попытался взять камень в руки. Но я не дал!

– Ск-к-к-олько? – заикаясь спросил я.

Мужик опешил. Мир рушился. За камень, грязный камень, который он только что поднял с тротуара, готовы были платить. Причем, судя по всему, немало.

Немало… Но сколько?

Видно было, что он ошарашен и ужасно боится продешевить.

– Это редкий камень! – завел он знакомую песню.

– Я знаю, – тяжело дыша, не стал скрывать я.

Увидев такое дело, мужик решился.

– Пятьдесят долларов! – зажмурив глаза, бухнул он.

– Тридцать! – мгновенно отреагировал я.

– Ты что? – обиделся мужик. – За такую вещь? Ладно, давай сорок пять!

– Больше тридцати пяти не дам! – заверил я.

– Сорок! – выпалил мужик.

– Нет! – Я положил камень и повернулся, чтоб уйти.

– Ладно, тридцать пять…

– Поздно! – отрезал я и стал уходить.

А вслед мне неслось:

– Двадцать пять, двадцать, пятнадцать…

Когда мужик окончательно потерял лицо, к нему подошел мой товарищ и спросил:

– А за три гривны солонку отдашь?

– Бери… – сокрушенно махнул мужик рукой.

Один хмурый рабочий день

Утро как утро. Хмурое и противное. Весна. Можно даже сказать, что и рабочий день хмурый. Вошел в отдел, поздоровался с сотрудниками:

– Недобрый день, господа!

– Болейте! – хором ответили сотрудники.

Я сел за стол, придвинул телефон и ежедневник. Поехали…

Первым делом я обзвонил всех просителей и, извинившись, сообщил, что их документы будут готовы не через две недели, как по закону, а гораздо раньше, буквально сегодня.

Выслушав замечания в полном неумении нормально организовать работу, я отставил телефон и взялся за документы.

На каждом заявлении я размашисто писал: «Согласовано» – и подписывался. Делов куча. Как еще я должен нынче реагировать на просьбу разрешить посадку деревьев на собственном дачном участке просителя? Вообще, я подозреваю, что они на это и так имели право, но никто им об этом не сказал. Да и не скажет…

Одно заявление я отложил в сторону. Этого типа нельзя просто так отпустить. Некий предприниматель, небедный, судя по всему, просит разрешения подарить детскому дому тридцать комплектов детской спортивной формы и столько же мячей. Конечно, я поставил и на этом заявлении разрешительную резолюцию, но с клиентом надо было поговорить.

Покончив с бумагами, откинулся на спинку кресла и на несколько минут закрыл глаза. В помещении стоял ровный гул голосов.

Начальник отдела по телефону умолял главного бухгалтера выдать ему двадцать гривен в счет аванса.

Сотрудницы жаловались друг другу на погоду. После обеда обычно солнечно и тепло. А это очень отвлекает от работы…

Сотрудники ярились на цену бензина:

– Цены падают и падают. Хоть машину покупай!

– А на какие шиши? – вступал хор несчастливых голосов.

В обед в столовой возникла давка за кабачковой икрой и салатом из капусты на горячее. Почти у всех денег явно не хватало. Еда эта досталась не всем. Счастливчики уписывали за обе щеки. Те, кому не хватило, судорожно пересчитывали мятые и мелочь, гадая, хватит ли на компот с пирожком.

После обеда я начал прием посетителей. Получив свои бумаги, они недоуменно морщились и шепотом просили:

– Возьмите конвертик! Там очень важное письмо!

В ответ на мой принципиально честный и недоуменный взгляд уходили читать свои письма сами, смущенно улыбаясь и недоверчиво пожимая плечами.

Предприниматель, возжелавший одарить детский дом, пришел последним. Он оказался тем еще фруктом. Недоверчиво глянув на мою разрешительную резолюцию, спросил ехидно:

– А если я захочу подарить дому престарелых постельное белье и одеяла?

– Пишите заявление! На месте и решим! – с готовностью ответил я.

И что вы думаете? Он тут же написал заявление, а я наложил резолюцию.

– Спасибо. Я пойду, – привстал предприниматель.

– А кофе? – обиделся я.

– В другой раз! – пообещал он.

Я выскочил в коридор и неловко сунул ему пятьдесят гривен. Он поморщился, но деньги принял.

Я вернулся на место и пригорюнился.

А потом вспомнил, что сегодня пятница, а значит, неделя борьбы с коррупцией заканчивается и эти проклятые проверяющие, торчащие над головой, уберутся с концами, и на душе стало тепло и светло.

У арабов ни шекеля!

Почти быль Ане и Яну Кагановым

Многие знают, что пуще других израильских городов я люблю Цфат. А кто не знает, так знайте.

Люблю в Цфате узкие улочки, ступени, ведущие в неизвестность…

Люблю виды, неожиданно открывающиеся за углом. Люблю старинные двери…

Люблю мастерские художников и скульпторов, свое удивление их радостным творчеством.

Люблю старые синагоги…

Люблю, люблю, люблю… Ну как можно такое не любить?

А с некоторых пор люблю я Цфат еще больше. Почему? А о том и сказка.

Приехал я с друзьями недавно в Цфат. А как же! Быть в Израиле и не посетить Цфат мне и в голову не приходит. Приехали, оставили машину наверху, а сами в старый город спустились.

Ходили, ходили…

Короче, нога у меня заболела. А тут и уезжать надобно. А как с больной ногой вверх карабкаться? Короче, попросил:

– Вы сами за машиной сходите, а я тут посижу, подожду.

– Ладно! – друзья говорят.

А самый умный и присовокупляет:

– А ты, пока ходить станем, кинь бейсболку о землю да деньжат у туристов посшибай! Может, тогда Шагала наконец купишь.

Это он (назовем его, к примеру, Ян, тем более что его и вправду так зовут) намекает, как я себе офорт Шагала никак не куплю. Дело в том, что в Цфате, в одной из галерей, действительно продаются офорты Шагала. Но…

Первый раз, когда я захотел купить такой офорт, за него просили 400 долларов. Ну не было у меня такой суммы тогда! На следующий год сумма нашлась, но просили уже 600 долларов. И… жаба задавила. Потом 11 месяцев себя грыз:

– Надо было…

Я ж пижон. А кроме того, картины очень люблю. Живопись, графика… Кое-что уже очень славное есть. Можно людям показывать. Представляете, иду мимо своей стены, рассказываю:

– Это Коваленко, это Вера Новицкая, это Дульфан, это Шагал… – И почти без паузы: – Это Соколов, это Леся Гук…

А в этом году совсем было собрался офорт купить, да цена подскочила до 1500… Так я и остался без офорта. А они еще и издеваются.

«Ладно, – думаю, – разыграю я вас, ребятушки, уж не обессудьте!»

Надо сказать, что в одной из галерей Цфата наткнулись мы на каллиграфа, который красиво писал на иврите какие-то слова. И отдавал тебе. А ты наивно брал. А даритель тут же оказывался не дарителем, а продавцом. Пролетел я, короче, на десять шекелей. Зато с листиком формата А4 оказался. А он мне очень пригодился. Ибо написал я на листе: «Арабам и их пособникам сюда деньги кидать строго воспрещается!»

Ах да, наменял я еще в кофейне 20 шекелей на мелочь. Плюс из кармана выгреб. Короче, жменя мелочи получилась. Все. Готов я к розыгрышу. Жду, когда машина на верхнем повороте покажется.

Показалась…

Я бейсболку на землю, мелочь и парочку долларов в нее, сел рядом, пристроил плакат про арабов и пригорюнился. Кстати, на этом самом крылечке подле автобуса.

«Подъедут друзья, – думаю, – ох и удивятся моему заработку!»

Ага! Тот случай! Увидели меня, притормозили невдалеке, сидят, любуются. Ждут, что дальше будет. А тут и автобус с туристами подваливает. И, как назло, русскими. Выходят они из автобуса, а тут я – с кепочкой и табличкой. Не захотел народ русский быть ни арабами, ни даже пособниками. Кидают мне монетки да промеж собой общаются.

– Вот она, судьба эмигрантов! – один выдал.

– И не говори! – жена его вторит. И монетки по десять шекелей в кепочку мне кидает. Пришлось в роль входить.

– Спасибо, – говорю и краснею, краснею.

– Так тебе и надо, предатель родины! – раздался обличающий голос.

Я поднял глаза. Рядом стоял мужик явно чукотского происхождения. Знаете, из таких, которые во все влезают, обо всем имеют мнение, вычитанное из центральных газет, и очень уважающие себя родимого. В отличие от остальных, кстати.

А мужик продолжил:

– Наверняка инженером на родине был!

– Главным… – соврал я.

– Вот что значит бросать родную землю! – поднял палец чукча.

Я промолчал.

Друзья мои тем временем вышли из машины, слушали, наблюдали и ловили кайф.

– Откуда сам-то будешь? – спросил положительный мужчина в синих шортах и в сандалетах, надетых на красные носки.

– Из Кишинева, – ответил я, вспомнив родной город товарища из машины.

– Я там был в январе 79-го! – обрадовался мужчина и кинул мне в кепку монетку.

– Тунеядцев кормим! – оскорбился чукча. – Работать не хотят!

Я снова промолчал.

Подошли две женщины.

– Давай что-то дадим, – зашептала подруге одна.

– Всем давать – поломается кровать, – громко засмеялась вторая.

– Ну смотри. Немолодой уже мужчина, а вполне справный. И христарадничает. Значит, что-то не сложилось… Скажите, пожалуйста, а семья у вас есть?

– Нет… – поделился я горем.

Вторая дама смягчилась и стала глядеть на меня пристальней.

– А сколько вам лет? – вдруг спросила она.

Я глянул на девушек. Хотели они выглядеть на «за тридцать». Стало быть…

– Сорок восемь! – резко и только для них помолодел я.

– Молодой еще… – размечталась первая.

– В самый раз! – заявила о своих правах вторая. – Смотри, милостыню просит, а одет прилично. И чистенький.

Я поджал ноги, пряча башмаки «Дольче и Габбана», и чуть отодвинулся, дабы не долетел до них запах одеколона «Арамис».

– До скольки вы тут… – она явно подбирала слово, – работаете?

– До последнего автобуса, – поделился еще одним горем я. – Места-то тут платные…

– Капитализм! – влез в разговор чукча.

Дамы огорчились. Не судьба, но, посовещавшись, кинули в бейсболку двадцать шекелей.

А чукча не унимался:

– А почему это ты у арабов не берешь? – грозно спросил он.

– Не хочу…

Как он мне осточертел!

– Вы только посмотрите на этого типа, – заголосил он, – живет на палестинской земле, питается ее соками, а народ игнорирует!

Видно, он уже порядком надоел членам своей группы, ибо они начали отходить в сторону экскурсовода, призывно махавшего флажком. Но чукча не отходил. Чуть поодаль стояли мои друзья и тихо радовались.

А чукча не унимался:

– Родина дала тебе все, а ты ее бросил!

Пора…

– Да не бросал я ее! – шепотом сообщил я чукче. – Я тут родился!

– Как тут? – растерялся он.

– Молча, – оборвал я. – А ну тихо, идиот! Задание срываешь! Ты что, не хочешь невредимым домой вернуться?

– Хочу… – опешил он.

– Спецслужба «Моссада»! – представился я. – Охрана туристов.

Мужик открыл рот и стал соображать. Что-то в башке его не укладывалось…

Надо добавлять. Да и друзей пора привлечь.

– Лейтенант, – скомандовал я в шариковую ручку, которой писал свой плакат, – подать машину!

Через минуту роскошный «Форд» остановился передо мной.

– Товарищ майор, – доложил мой друг, – ваше приказание выполнено.

Чукча настолько растерялся, поразился, испугался, что на слово «товарищ» не отреагировал.

– Вы уезжаете? А как же мы?

– Всем постам удвоить бдительность! – скомандовал я шариковой ручке. И, подняв тяжко нагруженную бейсболку, сел в машину.

А офорт я все-таки не купил. Не хватило денег. Чуть-чуть…

Евгений Мучник

Не по Гоголю

Потерять свой нос я не боюсь —
я с ним постоянно остаюсь…

Приобщаясь к заповедям

Каких кретинов, заповедь любя,
пришлось любить как самого себя!..

Сокровище мадам Петуховой

Когда «Двенадцать стульев» перечитывал,
нашел заначку. Вот уж не рассчитывал!..

Хобби

Люблю в субботу или в воскресенье
лежать и слушать, как свистят мгновенья…

Не прелюбодействуй

(Тост)

Даже в восемьдесят пять,
в девяносто и потом
вам желаю соблюдать
эту заповедь с трудом.

Из жизни юмориста

Непростые бывают порой времена:
вот опять пошутил – а в ответ тишина…

Юбилейное

Сегодня десять лет со дня
рожденья мысли у меня
прочесть творенье гения —
«Онегина Евгения».

О жизни

Жизнь, ты таишь немало бед, —
и все равно ты мне по нраву.
Ты – словно пачка сигарет
с предупреждением Минздрава…

* * *

Летит журавлиный строй —
красивых птиц вереница.
Я вслед помахал рукой.
В другой у меня синица…

Эпидемия гриппа

Вирусы в мою проникли кровь.
Веселятся. Крутят там любовь.
Скоро будет им не до эротики —
я уже купил антибиотики…

Тем, кому далеко за тридцать

Будет жизнь, как раньше, так и впредь,
всевозможных радостей источником.
Важно только сердцем не стареть,
печенью, желудком, позвоночником…

Римма

Недавно между мной и Риммой
вдруг искра вспыхнула незримо.
Я жду – быть может, между нами
из искры возгорится пламя?..

О женщинах

О, женщины!..

Из цикла «Здесь был Вася»

В стареньком шкафу у тети Аси
надпись: «Где я только не был! Вася».

* * *

Читая в «Гамлете» о смысле бытия,
засомневался Вася: «Был ли я?..»

* * *

Я сказал ей: «Факты взвесь!
Он здесь был – а я здесь есть!..»

* * *

Смотрю я на тарелку – это ж надо!
Лежало ж тут грамм двести колбасы!
А под столом – честнее нету взгляда —
облизывает Васька-кот усы…

«Что будет первым даже на Луне…»

Говорят, что Армстронг на Луне,
на какой-то серой лунной массе,
обнаружил надпись: «Здесь был Вася» —
и с тех пор в себе он не вполне…

* * *

Мы простились у вокзала.
«Извини, – она сказала, —
буду жить и буду цвесть
только там, где Вася есть…»

* * *

Она мою коллекцию украсит —
увидел надпись:
«Здесь я не был. Вася»

Признание в любви по-английски

Уже в виски мои стучится виски,
а я одно лишь вспомнил: «Ай лав ю».
Ну что ж, еще со школы по-английски
я лучше ухожу, чем говорю…

Песня дворника

Листья желтые над городом кружатся,
заставляя нецензурно выражаться…

Офтальмолог влюбился

Мне нравятся глаза твои, ресницы,
хрусталики, сетчатки, роговицы…

Из творческой жизни

Я тут с красивой мыслью переспал,
а позже с огорчением узнал:
она спала еще с двумя поэтами!
Так кто ж она такая после этого?!

После бури

М. Лермонтову и М. Горькому

Сломалась мачта, парус белый
тряпьем на палубе лежит,
и буревестник очумелый
над морем в панике кружит.

Бак для душа с электроподогревом

Любимая уж полчаса стоит
под душем, как под дождиком цветочек.
Я жду! Скорей!.. Мне голову кружит
наш бешено вращающийся счетчик…

* * *

Изменить не просто жизнь свою.
Вновь корабль уходит в дальние края.
Вновь на его палубе стою,
на прощание рукой махнув, не я.

Анна Яблонская

Первый гонорар

Знаете ли вы, что такое первая публикация в журнале?

Нет! Вы и представить себе не можете, что это за штука, когда приходишь в редакцию, а там вместо того, чтобы сказать какую-нибудь гадость по поводу очередной порции твоих стихов или рассказов, сажают на мягкий стул и приносят свежий номер. А в нем черным по белому на десятой странице – твое гениальное произведение (строчки на три), а под ним (нет, этого не может быть!) твоя же фамилия, напечатанная жирным (понимаете, жирным!) шрифтом!

Думаете, это все?! Фигушки! Нет! Праздник только начинается! Дают деньги! Деньги! Деньги! Денег примерно столько же, сколько и строчек, но краткость – сами знаете, чья сестра…

Они все теперь сломлены! То есть вся редакция натуральна сломлена! Они поняли, кто перед ними! Перед ними – я! Им невыносимо стыдно и больно за те месяцы моих мучений и унижений, когда я ходила к ним по три раза в неделю с новыми поэмами, а они так и не сумели их прочувствовать, понять глубину, увидеть их ширь, их узь, их… все!

– Так вы приносите нам что-нибудь еще… – льстивым полушепотом просят они.

– Я подумаю, – вальяжно отвечаю я. – Если в пятницу буду в ваших краях, возможно, забегу…

– Обязательно забегайте! – умоляют они, а я уже на пороге.

Прохожие завистливо смотрят на меня. Они тоже все понимают! Не могут не понимать! Я же открыла журнал на десятой странице и несу его, как флаг, в правой руке. Пусть завидуют! Пусть детям рассказывают, кого они однажды встретили на улице!

Гонорар невыносимо жжет мне правый карман. Почему-то ужасно хочется есть… Сомнения рвут душу… Деньги можно отложить, опять же – детям потом показывать… Но, кажется, если я сейчас чего-нибудь не съем, никаких детей у меня не будет…

И потом, я никогда не была в кафе одна! Конечно, меня водили всякие там… Но – одна! Это же такой шик! Одинокая, загадочная, с журналом, где на десятой странице…

Решено! Сворачиваю в кафе! Официант сначала подозрительно оглядывает меня и журнал, но, видимо, тут же все понимает, потому что тут же протягивает мне меню. Я смотрю на цены. Гуляем на все! Все равно самая низкая цена в меню соответствует сумме моего гонорара. Заказываю «Пиццу маленькую с колбасой» и кофе.

Официант приносит заказ. Я сразу же прошу счет. Пусть не думает, что я какая-нибудь там! Деньги у меня есть!

Приносит счет. Я смотрю на него – и холодею. Там указана большая сумма, чем в меню – и чем у меня в кармане.

«О боже! За что?! – шепчу я. – Меня обсчитали?!»

Нет! Это надбавка за обслуживание…

За какое обслуживание?!! Я и сама могу принести себе кофе!

С ненавистью смотрю на симпатичного голубоглазого официанта. Говорю: вы пока свободны. Он уходит.

Быстро запихиваю в себя абсолютно несъедобную резиновую пиццу и ужасный кофе, от которого пахнет керосином, оставляю на столе весь свой гонорар – естественно, без надбавки за обслуживание, и пулей вылетаю из кафе.

Журнал уже несу под мышкой, свернув его в трубочку. Пытаюсь себя успокоить. Кофе плохой? Ну и ладно! Ужасная пицца? Ничего! Весь гонорар? Ну, это, конечно…

А зато я все-таки побывала в кафе одна! Была очень загадочная – так быстро ела…

Уже повеселевшая, сворачиваю за угол, и вдруг по ушам и по бедному сердцу моему ударяет:

– Внимание! Внимание! Небывалая акция компании «Еда+Питье»! Бесплатный кофе и бесплатная пицца в любом количестве!

Я смотрю вокруг и обмираю: огромное множество людей, которые (я уверена!) ни разу не печатались в журналах и прямо здесь, прямо на улице утоляют свой голод!

Мне уже не хочется ни есть, ни пить, но я выстаиваю безумную очередь, беру еду+питье и отхожу в сторонку.

Делаю глоток. Кофе, как назло, настоящий, не пахнущий керосином. Откусываю кусочек пиццы. Она еще хуже. Горячая, съедобная, не резиновая.

И все это бесплатно!

Сажусь на корточки и тихо плачу. Слезы капают прямо в журнал на мой одинокий афоризм и глупую фамилию, напечатанную жирным шрифтом…

Юное дарование

Юная, но уже полугениальная поэтесса А., придя в полуголом виде в редакцию журнала «Ф», сумела втереться в доверие редактора В. и была напечатана в четырех номерах подряд. Выход четвертого шедевра «… Когда луна всходила над затылком, и свет звезды сиял мне прямо в глаз» совпал с сорокалетним юбилеем журнала.

Готовился грандиозный концерт, а потом еще более грандиозный фуршет. Вход – только по пригласительным, которые получили далеко не все сотрудники редакции, а только те, кто проработал в журнале не менее сорока лет. Двадцатилетняя поэтесса А. попала в их число, заявившись в кабинет редактора В. уже не в полуголом, а в… как бы сказать… на две трети голом виде. Правда, ей было поставлено условие: в конце концерта она должна выйти на сцену и подарить цветы знаменитым писателям и актерам М., Р., А. и Л., а редактор В. представит ее публике как юного автора журнала «Ф».

Все началось с того, что в конце первого действия ведущий объявил конкурс на лучшее стихотворение о журнале «Ф». Поэтесса А. с детства участвовала во всех самых идиотских конкурсах – начиная с конкурса красоты и кончая конкурсом «Кто дальше плюнет». Она была не в силах устоять и в этот раз. И, естественно, выиграла. Ее стихотворение ««Ф» – фсе для меня ф этом мире…» заняло первое место.

Поэтесса А. увидела, как глаза В. наливаются кровью, когда она выходила на сцену получать приз – три книжки редактора, которые уже имелись у поэтессы в количестве трех штук каждая. Ведь через пять минут знаменитым писателям-сатирикам надо было вручать цветы, а поэтесса А. сделать этого уже не могла, так как публика непременно начнет орать, что это подстава! Просить кого-то другого было уже поздно. Да и кого? Нужно было резво, как горный джейран, взбежать на сцену с огромной охапкой цветов, а никто из проработавших в журнале сорок лет сделать этого, как вы понимаете, уже не мог…

Короче говоря, юмористы остались без цветов.

В. долго орал на поэтессу А., но потом все-таки простил, так как на концерт она явилась уже в… на четверть голом, а точнее, на четверть одетом виде.

Потом начался фуршет. А. пошла в туалет попудрить носик и варварски порвала себе колготки.

Жутко краснея и пытаясь прикрыть гигантскую дыру малюсеньким ридикюлем, поэтесса прошла к столу. На счастье, все вели эстетские разговоры о судьбе русской литературы в двадцать втором веке, и никто не обратил внимания на колготки А.

Она пристроилась в уголочке и начала есть. Ела тихо, но много. Потом ей захотелось пить. После третьего выпитого ею бокала вина знаменитый писатель-сатирик М. произнес свой знаменитый монолог «Кто я такой, чтобы не пить?». Он был настолько убедителен, что А. перешла на коньяк.

Довольно скоро поэтесса позабыла о рваных колготках и начала приставать к богемной публике со своей юной горячей любовью. Сатирику М. она сказала, что с детства видит его в эротических снах. Актеру Р. – призналась, что на протяжении трех лет обцеловывала плакат с его фотографией, пока в бумаге не образовались дыры. Музыканту же А. тихо и страстно шепнула на ухо, что, когда его чуть толстенькие пальцы касаются рояля, она улетает в небытие…

Ей налили еще. И зря. Потому что начался совершенно новый этап.

Поэтесса А. вылезла на стол и начала орать, какая она гениальная, подтверждая свои слова отборными шедеврами, которые затем стала раздавать знаменитостям на мятых листках в клеточку. Потом остервенело бросилась давать на этих же листиках знаменитостям автографы. И когда кто-то не захотел брать, она стала кричать, что все они – и сатирик М., и актер Р., и музыкант Л. – ни черта не понимают, и им давно пора на покой.

На следующий день поэтессе А. позвонили из редакции журнала «Ф» в три часа дня (дикую рань для творческого человека!) и сообщили, что она уволена.

Но, пожалуйста, не переживайте за нее! Только бездарности пробиваются сами, гениям нужно помогать. Так что поэтессе вскоре помогли. Помогли главным образом ее юность и экстравагантная манера одеваться: уже через пару дней она заявилась в кабинет к главному редактору альманаха «П» в полуголом виде, и тот без особых колебаний признал гениальность юного дарования…

Скоро намечается тридцатипятилетие альманаха «П».

Говорят, там будет фуршет…

Она пела в подвале

Она была певица. Она пела замечательным голосом в подвале. В подвале она играла на рояле, и в подвале она репетировала с ребятами из своей группы. Самым отрепетированным номером было вручение им премии «Грэмми». Они репетировали этот номер три раза в неделю в подвале.

Она была очень пунктуальна. Она, вообще говоря, могла войти в пятерку самых пунктуальных людей мира. Но у нее не было часов. Поэтому она все время опаздывала на репетиции.

Но однажды она решила в корне изменить свою жизнь. Она начала копить деньги. На часы. И хотя деньги копились медленно, она все равно хотела изменить свою жизнь в корне. Поэтому она решила, пока не купит часы, носить с собой папин будильник.

Папин будильник был единственным прибором в доме, измеряющим время и будившим папу. Когда она начала брать папин будильник с собой, папа стал опаздывать на работу. Но и она, как ни странно, не стала отличаться точностью.

Дело в том, что определение времени было очень трудоемким процессом. Ей приходилось останавливаться, доставать из специально сшитой коричневой торбы папин будильник и внимательно изучать расположение стрелок на циферблате. Дело в том, что папин будильник был немного поломан: еще до ее рождения от большой стрелки откололся кончик и большая стрелка стала одной длины с маленькой.

В общем-то, определить время по солнцу или по звездам было бы легче, чем по папиным часам. Но у нее была несгибаемая воля и пылкое желание изменить свою жизнь в корне. По особым, только ей известным признакам она узнавала, какая же из двух совершенно одинаковых стрелок большая, а какая маленькая. Но, хотя она была лучшим специалистом в мире по определению времени с помощью папиного будильника, даже она иногда ошибалась.

Правду говоря, ошибалась она довольно часто. Из-за чего опаздывала на репетиции. Хотя она была очень пунктуальной. В душе.

Несовпадение душевной организации с организацией жизненной доставляло ей много мучений. Особенно ее мучила необязательность и ужасная непунктуальность других музыкантов группы. Несмотря на то что у всех музыкантов были собственные наручные часы, они являлись в подвал на репетиции вручения «Грэмми» с крайним опозданием. Музыканты эти, надо сказать, были талантливые. Талантливые и подлые. Они давно заметили, как она мучается с папиным будильником, из-за которого сама все время опаздывает, и решили, что им тоже не стоит приходить вовремя.

Жизнь пошла наперекосяк.

Папу уволили с работы.

Хотя дело даже не в этом.

Она понимала, что превращение группы в звезду мирового шоу-бизнеса и вручение премии «Грэмми» откладывается из-за какого-то дурацкого будильника.

Но беда, как известно, никогда не приходит одна.

Однажды, когда посреди оживленной улицы она достала из торбы папин будильник и занялась дедукцией, кто-то сильно задел ее плечом, в результате чего папин будильник упал, и от него отлетела большая стрелка.

Она никогда в жизни не плакала, хотя была чувствительной и тонкой натурой. Видимо, берегла силы – как раз для такого момента. Артистично заревев на всю улицу, она продемонстрировала прохожим великолепный потенциал своего колоратурного сопрано. Но потенциал этот никто не оценил – наоборот, все подумали, что она дура, раз стоит со сломанным будильником и коричневой торбой посреди улицы и ревет.

Никто не понял, что ревущая перед ними девушка с папиным будильником и с коричневой торбой – будущая обладательница «Грэмми».

Никто, кроме мужика в кашемировом пальто.

Он подошел к ней и, как последний дурак, спросил, который час.

В ответ она завыла так, что сомнений в том, что перед ним стоит будущая Монсеррат Кабалье, у мужика в кашемировом пальто не осталось. Он взял из ее рук папин будильник, положил его в коричневую торбу и выкинул торбу вместе с будильником в мусорный бак. В ответ на это она заревела, как медведь в зимнюю стужу.

Мужик в кашемировом пальто был в шоке от ее голоса. Он сказал ей, что она выхухоль. И тогда она завыла так, что изобретатели пожарной сигнализации сдохли бы от зависти, если б не умерли гораздо раньше естественной смертью.

Мужик в кашемировом пальто сказал ей еще какую-то мерзость, но она уже бежала в подвал.

Мужик побежал за ней.

Как ни странно, все музыканты в тот исторический момент уже собрались в подвале и даже сами начали репетировать вручение «Грэмми». Она присоединилась к ним. Еще никогда ее голос не звучал так громко и проникновенно, как в тот памятный вечер в подвале.

Мужик в кашемировом пальто был в восторге.

Теперь – главное.

Как вы, наверно, уже догадались, мужик в кашемировом пальто оказался продюсером.

Он говорил ей на улице всякие гадости только потому, что знал: по-настоящему талантливый человек может раскрыться только в экстремальных условиях. Например, когда его обзовут выхухолью.

Мужик в кашемировом пальто, понятно, влюбился в нее, женился на ней и записал диск ее группы. Диск стал платиновым. Группа получила «Грэмми». Так что репетиции не прошли зря.

В это время ее папа спал безмятежным сном на другом конце света, хотя и обещал дочери смотреть церемонию вручения наград «Грэмми» по телевизору. Но он проспал.

Был выходной день, и новый будильник от Картье почему-то не зазвонил…

Леонид Авербух

Четверостишия

* * *

Да! Под луной ничто не ново,
Стремленье к истине – бесплодно.
Тебе дана свобода слова?
Вот и молчи о чем угодно.

* * *

Я согласен с мудрецом, сказавшим:
Важно верно обозначить путь.
Человек рождается уставшим,
А потом живет… чтоб отдохнуть.

* * *

Вынести Ленина из Мавзолея
Или оставить? Что делать нам с ним?
Нет, не выносят, не могут, не смеют,
Ленин по-прежнему невыносим…

* * *

Народ смеется, с прошлым расставаясь,
Меняются привычки, моды, власть.
Смеяться не грешно, но, увлекаясь,
Расстаться можно с будущим, смеясь…

* * *

С младых ногтей мы все грешим безбожно,
Стремясь познать поглубже жизни суть.
Жену чужую увести несложно,
Попробуй-ка назад ее вернуть…

* * *

Не обладают, к сожаленью,
Ряд лиц (к чему мне быть льстецом?)
Лица необщим выраженьем
И даже вообще лицом…

* * *

Сменяются века,
Проходят годы мимо;
Я жив еще пока,
Но это поправимо…

* * *

И на свадьбе, и на тризне,
Для юнцов и старичья
Трезвость – это норма жизни,
Пьянство – форма бытия…

* * *

Дурак быть может плох или хорош,
Но вот какой досадный поворот:
Ты за бутылкой дурака пошлешь,
Так он, дурак, одну и принесет

Юрий Макаров

Это сладкое слово «обида»

Когда я звоню моему приятелю Фиме, первое, что он мне говорит: «Ну что ж ты никогда не позвонишь?» Это вместо здрасьте. Фима не сумасшедший. Просто он соблюдает эмигрантский этикет.

На знамени нашей эмиграции начертано одно гордое слово: «Обида».

Именно одно.

Именно гордое.

И именно «Обида».

Это чувство никакого отношения не имеет к тому, что в словарях толкуют как «несправедливо причиненное огорчение». Какое к черту огорчение! Упоение обидой. Всепобеждающая мощь поджатых губ. Веселое сверканье оскорбленных глаз. Обида, будоражащая кровь и побуждающая к действию.

В этой обиде нет ничего от унылого хныканья. Это захватывающая игра, в которой побеждает лишь тот, кто досконально владеет искусством быть обиженным. Вернее, тончайшим из искусств стать обиженным, то есть объявить себя обиженным раньше, чем это сделает партнер.

Разумеется, это высокое искусство не на чужой земле родилось. Оно было впитано с молоком матери и желчью отца, взлелеяно на родине и вывезено за океан непосредственно в крови, в виде ма-а-леньких таких пузырьков, затаившихся где-то между красными и белыми кровяными тельцами. Этот вирус до поры до времени дремлет в венах, чтобы однажды вырваться на простор и показать окружающим кузькину мать.

Да, быть обиженным бывало модно и до эмиграции. И многие были признанными мастерами этого дела. Моя теща Сима, например, пребывала в постоянном состязании, кто на кого первым обидится, со своей родной и любимой сестрой Раей. Правду говоря, их игра в обиду особым разнообразием не отличалась и даже была нудноватой для окружающих, но сами участницы удовольствие получали несказанное.

Они умели обижаться друг на друга в любой ситуации, даже без свидетелей, один на один, но, конечно, предпочитали публичные выступления.

Количество родственников, сослуживцев и знакомых с обеих сторон, непрерывно отмечающих знаменательные события, позволяло сестрам выступать на людях не менее раза в неделю.

Конечно, обижаться эффектнее всего было гостье. Сами понимаете, тут тебе и уход с хлопаньем дверью, и знаменитое: «Чтоб моей ноги в этом доме!..», и победный клич: «Фима (Сема), что же ты сидишь?!» Но, как и в любом другом чемпионате, количество игр на чужом поле соответствовало количеству выступлений на своем. И ровно через неделю, на очередных именинах, проигравшая дома имела все шансы отыграться в гостях и так обидеться на всю жизнь, что хватало на целую неделю.

На что обижались сестры? Так я вам и сказал… Как будто можно запомнить причину… Ну хорошо, вот вам одна.

Сима в гостях у Раи. Рая подает на стол свой коронный «наполеон». Гости волнуются, они знают, что Раин «наполеон» – это что-то с чем-то. Сима сидит настороженно: уже десерт, уже конец вечера, а повода все нет! Кто-то из гостей, просто чтобы скрыть глотание слюны, просто чтобы шевелить ртом якобы для дела, задает вопрос хозяйке:

– А что, Раечка, «наполеончик» сегодня сладкий?

– Сладкий, Ромочка, сладкий, – кремовым голосом отвечает Рая, нарезая торт. – Слава богу, чуть-чуть не подгорел…

На этих ничего не значащих словах Сима внутренне делает стойку борзой, услыхавшей хруст ветки под заячьей лапой.

А Рая, выдавив ножом из торта очередной заварной бурунчик, заканчивает еще более ничего не значащими словами:

– …но чуть-чуть ведь не считается, правда, Симца? Чуть-чуть… не считается…

Все! Курок нажат, спичка зажжена, веревка лопнула! То, что для вас невинное бормотанье, для Симы… Это ее сейчас нарезают ломтями тупым ножом! Это ее вишневую кровь разливают по стаканам вместо компота. Это у Раи чуть-чуть не подгорел, это у Раи не считается, а у Симы на прошлой неделе таки да сгорел именинный торт прямо перед приходом гостей! Сгорел до углей, так что пришлось срочно посылать Фиму в ресторан «Море» за позорными покупными пирожными. Чуть-чуть не считается? Считается! Впрочем, пылающая от восторга обиды Сима уже в дверях:

– Фима, что же ты сидишь? Ты что, не слышишь, о чем тут говорят?!

Дверь бабахает, едва удержавшись в косяке. Гости хором вздрагивают, привычно фиксируют доносящееся с лестницы: «Чтобы ноги моей в этом доме!..» – и, облегченно вздохнув, тянутся к «наполеону».

Рая, как бы извиняясь перед гостями, разводит руками, при этом роняя с ножа на лысину Семы густую сладкую каплю, и говорит с искренней любовью:

– Ну? Как вам нравится эта самашедшая?..

Вот такие бывали поводы. Но все это детский лепет по сравнению с эволюцией искусства обиды в условиях эмиграции. Поверьте мне, настоящая еврейская обида рождается все же в неволе. Я имею в виду – на свободе чужбины.

…Когда мы с женой впервые прилетели в Нью-Йорк, в аэропорту Кеннеди нас встречали близкие друзья. В разные годы мы их провожали в эмиграцию – кого из Одессы, кого из Москвы, провожали, казалось, навсегда, – и вот, надо же, они и мы опять все вместе, как ни в чем не бывало, неразлейвода, дружба навеки, ура!

Веселой гурьбой, взаимно перемазавшись губной помадой наших дам, мы поднялись на автостоянку на крыше терминала и расселись по машинам. Мы с женой естественным образом попали в машину именно той пары, которая нас официально пригласила в гости в Америку и у которой как у хозяев мы поселялись на недельку. Растроганные встречей, мы вертели головами, глядя через стекла, как наши остальные друзья рассаживаются по своим отдельным американским машинам, при ночном освещении и легком возбуждении казавшимся шикарными. Хлопнула последняя дверца, и наша кавалькада двинулась к первому в моей жизни американскому хайвею. «Вот и замечательно, – приговаривали хором наши друзья-хозяева, – стол уже накрыт, сейчас приедем, нальем, поговорим!..»

Через сорок минут мы подъехали к симпатичному двухэтажному домику. И уже осмотрев дом, восхитившись подвалом, узнав основные английские слова: «моргидж», «бэйсмент», «иншуренц» и будучи почти укушенным японским пекинесом, я очнулся и выглянул в окно. Никакая кавалькада из аэропорта не прибыла, машина наших хозяев одиноко насупилась под навесом. Наши ближайшие друзья не приехали к своим ближайшим друзьям, чтобы отметить приезд их ближайших друзей. «А где же… все?» – попытался спросить я, но тут прибыла хозяйка и потребовала идти немедленно в «ливинг».

Надо признать, что стол был действительно накрыт по-людски, и налить налили, и даже гости были. Три пары незнакомых нам людей, с которыми у нас не было ничего общего, принялись активно, наперебой расспрашивать нас о том, как именно плохо сейчас живется в России. И, не дожидаясь наших ответов, рассказывать, как именно замечательно им живется в Америке. Отчаянно захотелось соврать что-нибудь хорошее о российской жизни, но то ли от усталости, то ли от отсутствия фактажа пришлось напиться…

А наутро я узнал, что остальные наши друзья не приехали в этот дом потому, что они все уже давным-давно друг с другом даже не разговаривают. И то, что они собрались вчера вечером на территории одного аэропорта, это вообще подвиг с их стороны.

– Понимаешь, – шептала жена, – они тут все друг на друга обижены. Они мне вчера даже говорили, кто на кого и за что, но я ничего не поняла…

– Идиотизм! – возмутился я. – Что же, нам со всеми теперь по отдельности встречаться? С ума посходили в этой Америке…

– Ты не понял, – жена постучала меня пальцем по лбу. – Никто с тобой не собирается встречаться. Они на нас с тобой уже тоже обиделись.

– На нас? Когда? За что?!

– За то, что мы из аэропорта поехали к Лиле с Борей…

– А куда же нам было ехать? Мы же здесь… Они же… Мы же думали… Что мы должны были делать, черт подери?!

– Не знаю, – вздохнула жена. – Наверное, не надо было нам сюда ехать…

… Это только тот, кто Богом обижен, считается в народе дураком. А тот, кто сам умеет ловко обидеться, обычно чувствует себя куда умнее остальных. С годами я стал привыкать, что чувство обиды – это неотъемлемая часть внутреннего мира эмигранта. Обида – это его достоинство. И его гордость. Даже если вам уж совсем нечем гордиться, в кармане всегда есть возможность обиды. «Я с ней не разговариваю!»… «Мы к ним не ходим!»… «Нет, если там будут Канецкие, мы туда ни ногой!»… О, муки эмигранта, приглашающего родственников и друзей, к примеру, на свой юбилей! Самая грандиозная и невыносимая задача – рассадить гостей. Из ближайших друг к другу любезнейших ста двадцати персон ни одна персона с другой рядом не сядет. Вот вам проект успешного русского ресторана: двести столов, каждый на одного человека, все столы отделены друг от друга бронированными перегородками. Вот где хорошо и безопасно собраться большой дружной семьей…

Из полной удивительных историй народной антологии эмигрантской обиды меня восхищают многие примеры. Мать, не разговаривающая с дочерью за то, что та не добавляет тертые помидоры в икру из баклажанов… Партнер, обидевшийся на партнера за то, что тот, отдыхая в Лас-Вегасе, выиграл в рулетку двести долларов… Друзья детства, обидевшиеся на своих друзей детства за то, что у тех в доме в 94-м году обедал Жванецкий… И так далее.

Но особенно я люблю историю экскурсовода, который насмерть обиделся на всю сопровождаемую им же группу туристов. Надеюсь, полюбите эту историю и вы.

Итак, русскоговорящий экскурсовод, назовем его Абрам Вареник, повез группу русскоговорящих же туристов из Нью-Йорка, скажем, во французскую Канаду. (Для тех читателей, кто думает, что я специально придумал смешное сочетание имени и фамилии героя этого рассказа, вынужден сообщить, что ничего такого смешного у меня получиться не могло, потому что настоящее имя экскурсовода Давид Суп.)

Надо сказать, что Вареник был хорошим экскурсоводом, а может, даже и лучшим из лучших. Во всяком случае, он был человеком образованным и не мог себе позволить отправиться на экскурсию, не зная о ней буквально ни бельмеса, как это делали все остальные его коллеги. Что-то Абрам знал в силу своего ума и высшего образования, что-то черпал из туристических проспектов накануне тура. Как культурный человек он просто не мог иначе. Как ни странно, именно культура и подвела.

Экскурсовод Вареник был культурным человеком.

Его экскурсанты – нет.

В принципе, в любой экскурсии русскоговорящих туристов интересовали только две вещи: входит ли в ее стоимость питание и как захватить передние места в автобусе. И больше ничего. Ни чем отличался Ван Гог от Гогена. Ни в каком году индейцы продали Манхэттен. Ни сколько синих полос на американском флаге. Ни-че-го.

«Эта экскурсия с питанием?» – спрашивали туристы и, не слушая ответа, расталкивали друг друга локтями и коленками, штурмуя автобус, чтобы занять переднее сиденье раньше тех, кто имел на него билеты.

Это очень расстраивало Абрама. Не только жадность русскоговорящих туристов к питанию и передним местам. Вообще: отсутствие культуры.

Абрам Вареник был настоящий российский интеллигент и поэтому любил свой народ. Но случилось так, что впервые в жизни он столкнулся со своим народом только в Америке. В прежней жизни Абрам был не гидом, а инженером в проектном институте и общался соответственно с людьми своего уровня. Жил Абрам на улице Щепкина, а народ в основном проживал на Привозной. По выходным, пока народ бесновался на стадионе, Абрам отсиживался в филармонии. Разумеется, и на родине Абрам мог случайно встретиться в одном автобусе со своими будущими туристами. Но тогда ему вовсе не нужно было с ними общаться, зарабатывая на хлеб, и из того автобуса можно было легко сойти на любой остановке… Здесь же он должен был терпеть их рядом целый день, а иногда даже и два. Говорить с ними. Отвечать на их вопросы. Мирить их в борьбе за питание и передние места. О ужас, расселять их в гостинице…

И поэтому иногда Абрам Вареник не сдерживался.

– Надо быть помягче, Абрам, – говорил ему после очередной жалобы бывший комсомольский работник, позже беглый новый русский, а теперь хозяин турагентства Флоткин. – Все ж таки это люди.

– Нет, – тихо отвечал Абрам.

– Что «нет»? – удивлялся Флоткин.

– Не люди.

Начальство Вареника прощало и снова отправляло в очередную поездку, потому что он все равно был лучшим гидом.

Поездка во французскую Канаду была последней каплей.

Абрам и сам почувствовал неладное, когда еще при посадке в автобус, сразу после битвы за переднее сиденье и вопросов о питании, выяснилось, что агентство продало на один билет больше, чем следовало. А поэтому лишний турист – огромная неопрятная дама в мохеровом берете – должен был занять место непосредственно рядом с гидом, на его сиденье. Было еще свободное место в конце автобуса, но от него дама с гневом отказалась. Обычно гид располагался на двойном сиденье один, вместе со своим микрофоном и вспомогательными брошюрами, а в этот раз Абрам (к счастью, мужчина небогатырских размеров) был вынужден примоститься в оставшемся от мохеровой дамы уголке.

То есть экскурсия сразу пошла как-то наперекосяк. Они еще не доехали до французской Канады и вообще до какой-либо Канады, Абрам еще не окончил свой предварительный рассказ о поэзии провинции Квебек, когда дама в берете вынула из своей сумки толстый целлофановый пакет, набитый бутербродами с домашними котлетами, и стала их есть. Луково-чесночный заряд ударил гордого Вареника прямо в его культурное сердце.

– Прекратите немедленно, – сказал он даме. – Вы здесь не одни. Полчаса назад у нас был ланч. Как вам не стыдно устраивать такую вонь!

– Шо? – крикнула дама, но вовсе не подавилась. – Он меня еще будет учить? Када хочу, тада ем! Фры кантры!

Этот ее переход на английский, видимо, окончательно сбил Вареника с рельсов.

– Да, буду учить, – прошипел Абрам мхатовским шепотом, поражающим до шестнадцатого ряда. – Буду тебя учить, дрянь, если тебя до сих пор никто не научил быть человеком!

Он попытался вырвать у дамы пакет с бутербродами, но та, более опытная в боевой жизни, изловчилась и прижала еду к груди, одновременно двинув Абрама по щиколотке острым носком туфли.

Тогда Абрам вскочил и, стоя почти на одной ноге, обратился ко всему автобусу:

– Слушайте, вы, – сказал он срывающимся голосом человека, готового на все. – Я понимаю, что лучше обращаться к стенке. Но я заявляю вам в первый и последний раз: если это животное, – он указал перстом на мохеровую даму, все еще давящую котлеты о грудь, – если это животное сейчас же не выбросит в окно ту дрянь, которую она протащила в автобус и собирается здесь жрать, отравляя атмосферу… Не в окно, конечно, а вот в это мусорное ведро с крышкой… Если она немедленно не сделает этого, я умываю руки. Больше вы от меня не услышите ни слова! Понятно вам?

Туристам было непонятно, поэтому один из них, заспанный мужчина с проволочными кустами рыжих волос в ноздрях, спросил:

– У тебя что, псих, крыша поехала? Тоже мне напугал! Ну и заткни поддувало! Очень нам надо слушать твою трескотню… Люди тут отдыхают, а не это самое! Не в Союзе, блин… Кушайте, женщина…

И автобус радостно заржал.

– Ах так! – крикнул Абрам врагам культуры. – Тогда получайте, мерзавцы! Отдыхайте как знаете!

На этих словах он воткнул свой микрофон в ту часть мохеровой дамы, где к груди был прижат сверток с бутербродами, быстрыми шажками рванул по проходу в самый конец автобуса и уселся на пустом последнем сиденье.

С этой минуты экскурсия во французскую Канаду проходила практически без гида.

Сначала это туристам даже нравилось, но потом они слегка заскучали.

– Это что за город?.. – спрашивали туристы, вглядываясь в окошки.

– А не знаю, – равнодушно отвечал Абрам с последнего сиденья.

– А сколько еще ехать?..

– А не скажу.

– Нам бы в туалет…

– А мне наплевать!

– А мы будем жаловаться!

– Ха-ха!

Водитель привычно делал остановки в достопримечательных местах, русскоговорящие туристы выходили из автобуса и неприкаянно топтались, пялясь на непонятные соборы с памятниками. Некоторые, наиболее ушлые, пытались поначалу прибиться к чужим группам, но быстро поняли, что во французской Канаде гиды говорят даже не на английском, а вообще черт его знает на чем, и прекратили дергаться.

– Слышь, мужик, – просили они Абрама, – кончай бочку катить, скажи хоть, на каком языке они говорят в этой своей французской Канаде?

– А понятия не имею! – отвечал обиженный гид.

Лишь однажды за всю экскурсию он позволил себе более пространный комментарий. Группа застряла в музее возле огромной картины на потустороннюю тему. На картине многочисленные грешники готовились к наказанию в аду.

– Что, интересно? – весело спросил Абрам у своих туристов. – Знаете, кто тут изображен? Вы все, вот кто!

Группа в ужасе отшатнулась. А Абрам продолжал:

– Вот этого, без лба, узнали? Да вот же он среди вас, неандерталец, – и Абрам ткнул пальцем в сторону мужчины с кустами в ноздрях. – А вот этот урод – это вы, уважаемый, такое же хамло!.. А вот и наша супружеская парочка, места девять и десять, узнаете?.. А вот эти трое – вы, вы и вы, мадам. Такая же жирная свинья и такой же безмозглый взгляд!..

Туристы не догнали Абрама только потому, что тот знал в этом музее все ходы и выходы. Домой он вернулся на попутном автобусе из другого агентства.

– Знаешь, Абрам, ты меня очень обидел, – сказал ему хозяин турагентства Флоткин, которого жалобщики приходили бить. – Так что не приходи сюда больше.

– Ну и черт с тобой! – ответил бывший лучший гид.

Так обиделись друг на друга еще два эмигранта. Хотя Флоткин в данном случае был в явном выигрыше – он обиделся раньше.

Поэтому, когда звонит мой приятель Фима, я снимаю трубку и, не давая ему опомниться, спрашиваю первым: «Ну что ж ты никогда не позвонишь?» Это вместо здрасьте.

Михаил Пойзнер

Городские зарисовки

На книжном рынке

– Так сколько стоят эти воспоминания Рязанова?

– Сколько, сколько… Двадцать гривен!

– Да я мог бы вспомнить то же самое гораздо за меньше!

– Только вам даю в руки эту девочку…

– Почему девочку?!

– Она еще не читана! Ее никто не хотел читать… Кто сейчас понимает в девочках и в таких книгах? А?!

* * *

У меня аж две собаки. Во дворе «кавказец», а в самой хате – ротвейлер. И никаких решеток, сигнализации и таких штук. И главное, сплю спокойно. Еще бы, такие кадры! Вот только одно достает: а если одна собака понадеется на другую?..

Ирония судьбы

Дерибасовская. Горсад. Продают картины. Среди прочего выставлена копия с известной работы Пукирева «Неравный брак». Хозяйка полотна, зажав во рту конец папиросы, обращается к заинтересовавшемуся прохожему:

– Мужчина! Вы пришли мне делать нервы? Туда-сюда крутитесь уже второй день. Хотите взять? Так хоть что-то спросите…

– Нет-нет! Извините… Просто я тоже попал в такую ситуацию.

На вашу голову…

…Мадам Призмазанова! Вам телеграмма. Но вы не волнуйтесь! Никто не умер!!! До вас едет ваша тетя из Шаргорода. И лично я не знаю, что лучше…

* * *

Когда учишь иврит, главное – научиться листать книгу в другую сторону…

* * *

Теперь на должности выдвигают не по заслугам, а по отдаче – смотря сколько потом отдашь…

* * *

Если я его знаю на рубль, то он меня знает на копеек десять…

На десерт

– Что, все? Что, уже брать мороженое?

– Уже!!!

– Сколько? По двести грамм белого? Хорошо-хорошо! Понял! Девушка! Принесите, пожалуйста, по двести грамм каждому. Из них по 150 водочки и по 50 мороженого. Вдогонку…

Инициатива

Из рассказов старого сводника

Ты думаешь, у меня не было проколов? Были…

Как-то познакомили одного с одной. Ну, там вообще не было на что смотреть. Буквально все в нерабочем состоянии… Понимаешь?

А вот ему она подошла. Ну, а он ей как раз нет. И все!

Короче, так и так, а она – ни в какую. Билась, как в последний раз в предпоследний день. Даже моя Дуся не могла помочь. Моя Дуся не могла!!! Догоняешь?!

Короче, голый номер.

И что ты думаешь? Он взял инициативу на себя. Подошел на людях: «Я согласен. Нет так нет… Но давай на минуточку зайдем в соседнюю комнату…»

И вот, когда они уединились, он тут же снял штаны: «Дура, смотри сама, от чего ты отказываешься…»

И что? Они поженились и живут душа в душу! А сколько времени потеряли зря…

У нас на Нежинской

Первая: Ой, что я вам скажу… У нас на Нежинской в той неделе взял и повешался один сосед. Всего один!.. Ну повешался себе – и все… Нет! Так и оставил записку: «Я – агент ЦРУ. Прошу похоронить меня в Соединенных Штатах». Он просит… Еще тот дворик…

Вторая: Ой, агент не агент… Что вы знаете!.. Вот что я вам скажу – я даже согласна его туда сопровождать…

Из женской «разборки»

Первая: Отойди! А то я и тебя сейчас обматерю!..

Вторая: Стоп, дорогая! Я родилась и выросла на Преображенской, в восемьдесят седьмом номере – это прямо напротив Привоза! Не отбивай у меня кусок хлеба…

Ну уже спой…

В середине шестидесятых годов в Одесской филармонии выступал с концертами Иосиф Кобзон. Вечера проходили с неизменным успехом. Рассказывают, что на одном из концертов, когда Кобзон исполнял популярные в те годы болгарские песни из репертуара известных артистов Лили Ивановой и Эмила Димитрова, из зала ему передали записку: «Слушай, Иосиф! Что ты все время поешь этих болгарских песен?! Остановись! Спой уже хоть одну еврейскую – для жителей Болгарской улицы». И он спел, и не одну…

Одесса развернула его лицом к жизни.

В Одессе на Староконном

– Дамочка, берите, отличный зонтик! Вот, автомат работает как часики. Смотрите, щелк-щелк… Нет, раскрывать не надо! Оно что, вам сейчас печет?! Раскроете уже дома…

– Мадам! А калькулятор ваш на ходу?

– Дайте булочку! Пожалейте ребенка! С утра у него во рту побывала только зубная щетка…

Женщина в фуфайке продает… английский флаг. Ее внезапно замечает знакомая:

– Зина! Ты что, надеешься, что на фоне английского флага тебя спутают с леди?!

Елена Каракина

Мой друг Партникер

«Моего друга Партникера принимали в украинские казаки…» – сказал Боря. Я чуть не свалилась со стула: в принципе эта фраза в продолжении не нуждается, поскольку сама по себе анекдот. Но продолжение есть…

Вообще-то считается, что прерогатива устного одесского рассказа закреплена за поколением, родившимся между 1920 и 1935 годами. И что эта порода хохмачей из Одессы была вымыта волной отъездов и теперь потрясает юмором другие точки земного шара. Но всякое правило имеет исключения. И Боря Бонд, уроженец середины пятидесятых, математик и интеллигент, никогда не претендовавший на звание записного хохмача, представляет собой это редкое, но приятное исключение.

Вот один из неподражаемых Бориных рассказов. Фамилии, как вы догадываетесь, слегка изменены, да и пишу я по памяти, но его интонацию сохранить пытаюсь.

Моего друга Партникера принимали в украинские казаки… Однако стоит сказать пару слов о самом Партникере. Личность это весьма незаурядная, являющая великолепный пример единства и борьбы противоположностей. Есть люди, которым книги заменяют все на свете – жен, возлюбленных, карьеру, положение в обществе, а также завтрак, обед и ужин. Партникер из них. Сказать, что он библиофил – ничего не сказать. Он любитель книг, хранитель книг, читатель книг и охотник за книгами. Но при этом он так же походит на книжного червя, как австралийский кролик на московский метрополитен. В его заваленной книгами квартире можно повстречать кого угодно – художников в невообразимых хламидах, девушек-вамп с кровавыми губами и лиловым маникюром, тихих инженеров-алкашей, отмороженных музыкантов, длинноволосых поэтов, изобретателей вечного двигателя и прочую весьма разношерстную и разновозрастную полубогемную публику, которая базировалась раньше в «Зосе» и «Яме», а теперь потихоньку расползлась по «Сугробам», «Трактирам», «Семи ветрам» и прочим злачным местечкам.

Партникер – убежденный борец за трезвость. Он посвятил свою жизнь истреблению всех алкогольных напитков, которые когда-либо существовали в истории человечества – от приземленного «сухарика» до возвышенной «Массандры», и от мутного деревенского самогона до прозрачного, как горный хрусталь, «Довганя». Истребляет он это все, естественно, не один, а в той самой тусовке, которая толчется среди раритетов, и, надо отдать ему должное, так же легко дает книги «на прочет» (что у книжников совсем не в заводе), как и деньги на очередную бутылку, и делится своими познаниями (у него память настоящего ученого-энциклопедиста) так же просто, как и последней рюмкой водки. Можно охарактеризовать его в трех словах – книжник, душевед, пофигист. Вот его-то и принимали в украинские казаки.

Как-то к нему домой занесло VIP – Очень Важную Персону, некоего Синепупенко-Рюрикова, в одном лице являющегося, кажется, предводителем дворянства и верховным писарем украинского коша. Сидели они тихо-мирно с Партникером за бутылочкой водки или чего-то там еще, и выяснилось, что у писаря-предводителя, как говорят американцы, «есть проблема». Проблема состояла в том, что дружественные казаки Канады отправили в Одессу целый пароход штанов. Соблазнительно написать, что это были горячо любимые казаками романтические шаровары, но, увы, это были совершенно банальные, хотя тоже многими любимые, джинсы «Levis». Канадцы отдали их одесситам совершенно бесплатно, но с одним условием: вручать только пожелавшим вступить в казацкий кош. Вот дворянин-казак и предложил Партникеру пару штанов на этих условиях.

Джинсы, сами понимаете, на улице не валяются, и Партникер сразу согласился. Но сказал, что могут возникнуть некоторые препятствия, и пожелал узнать сопутствующие условия.

– Первое условие, – сказал предводитель-писарь, – выпить стакан водки.

– Ну, за этим, как ты понимаешь, дело не станет, – доверчиво глядя в глаза собеседнику, ответил Партникер.

– А второе условие, – сказала Очень Важная Персона, – перекреститься.

– Но я же не крещеный, я, как ты догадываешься, еврей, – предупредил Партникер.

– А это нам неважно. Важно, чтобы был соблюден протокол приема, – сказал предводитель, в котором окончательно проснулся главный писарь коша.

Но и в Партникере проснулась торгашеская жилка предков, и он возразил, что за одну пару штанов не станет публично осенять себя христианским символом. А вот за две – это совсем другое дело.

– Две пары штанов – это серьезно, – сказал он.

– Я не уполномочен делать такие щедрые подарки за вступление в казачество, – загрустил предводитель.

– Да, но я же при этом становлюсь если не совсем отступником, то почти отступником, – возразил Партникер.

– Ладно, – решился писарь, – вступай за две пары.

– Но этого мало, – загорячился Партникер, в котором все отчетливей стала проступать национальная страсть к торговле. – Понимаешь, моя религия на три тысячи лет древней твоей. И что же, за то, чтобы вступить в твой детский религиозный сад, я возьму всего две пары джинсов? Вот если вы к ним приложите шаблюку и бунчук – тогда я буду считать себя совершенно удовлетворенным казаком.

Тут бедный писарь-предводитель поперхнулся очередной рюмкой.

– Нет, – сказал он. – Я тебе этого обещать не могу. Я обязан собрать громаду и посоветоваться с ней.

С тем и ушел.

Так Партникер и не отказачил себе две пары штанов с саблей и бунчуком. А что до стакана водки – сами понимаете, это не проблема.

Игорь Павлов

Дельный совет

Как-то Ной и Антиной
Шли дорогою одной.
Ной спросил у Антиноя:
«Как бы век прожить, не ноя?»
И ответил Антиной:
«Антиноя, дорогой!»

Кошмар

Аквариум полон,
Но рыбок в нем нет.
Осталась записка:
«Ушли на обед».

Одиночество

– Ах, – жалобно сказала Щука, —
Карась плывет! Какая скука!
Тут не успеешь рта раскрыть —
И не с кем переговорить.

Слон и Моська

Продолжение

Слон ухватил за хвостик Моську
И посадил ее в авоську.
В авоське Моська присмирела
И говорит ему несмело:
«О господин, прошу прощенья!
Я лаяла – от восхищенья…»

Анна Мисюк

Пушкин – наше все

Дело было так. Летом Литературный музей получал заказы на лекции в санаторных клубах. «Пушкинская» тема пользовалась спросом, но в особом курортном варианте. Дабы не мучить публику, разомлевшую от моря и солнца, академизмом, я изобрела лекцию под названием «Лирические героини одесского года». Амалия Ризнич, Каролина Собаньская, графиня Воронцова, посвященные им стихи, легкие исторические анекдоты из истории одесского общества пушкинской эпохи – все вместе сплеталось, как мне казалось, в непринужденную болтовню о несомненной классике, благосклонно выслушивалось публикой в самую ужасную жару, и я радостно проводила эти часы в курортной зоне от Аркадии до Золотого Берега вместо того, чтобы изнывать в духоте центра.

И вдруг… Завершив свои речи под привычные аплодисменты, я спросила, есть ли вопросы и замечания, – ну зачем это мне понадобилось? Наверное, неохота было нырять в жару из прохладного, затененного до сумеречности зала.

И он встал в третьем ряду (всего-то было заполнено рядов пять), светловолосый худощавый человек с суровым лицом, но что была суровость этого лица по сравнению с разгневанным голосом, который обрушил на меня вопрос: «Как вы могли сказать о Пушкине такое?!»

Не побоюсь банальности – я похолодела, я не могла вообразить, что такое? Рука заведующей клубом, которая уже уверенно выводила на моей путевке привычное «лекция прочитана на высоком…», замерла… Публика, направившаяся к столовой, замерла тоже и уставилась с крайней заинтересованностью.

«Это же сам Пушкин! А вы такое о нем!» Он кипятился не на шутку, и не помню уже, как через этот каскад возмущения пробился мой вопрос о причине: «В чем дело? Ради бога, что не так?»

«Как это что?! Вы сказали, что за целый год у Пушкина было всего три женщины! Три! За год! У Пушкина! Да у меня на сколько больше бывает! За год-то! А это ведь Пушкин! Наша слава! Классик…»

«Вы понимаете, я ведь не говорила о любовных связях, их было больше, намного, но – знаете – на лекции… я только о тех, кто вдохновил на стихи, а так, конечно, больше, гораздо больше, тем более Одесса, вы же понимаете…» Народ вокруг толпился (кажется, на лекции их было меньше) – внимание, молчание…

Мой оппонент кивнул, согласился как-то неожиданно сразу: «Да, которые вдохновляют – этих меньше, да, у меня тоже намного меньше, а это тем более Пушкин. Благодарю».

Народ разочарованно потянулся к выходу вслед за мятежником, кто-то ему в спину сказал уважительно: «Инженер… из Харькова…» Заведующая клубом зачеркнула начатую строчку и написала: «Лекция вызвала повышенный интерес аудитории». А я с тех пор твердо помню, что «Пушкин» – это действительно наше «все».

Приключения борща за границей

Мы осваиваем мир и не всегда предполагаем даже, что из нашей каждодневности, из наследия родины нашей окажется самым необходимым багажом. Но не перестает удивлять меня то, как блистательно провидят повороты культурных явлений талантливые писатели. Вот, например, братья Стругацкие в повести «Пикник на обочине» как назвали «русский» ресторан в международном научном центре? «Боржч» они его назвали, а не «Шти», «Квас» или «Самовар».

Слушая рассказы «наших за границей», я не перестаю удивляться этому провидению. Борщ – «боржч» – оказался верным и надежным спутником и опорой в этих непростых скитаниях, становлении в широком мире.

Бруклин

Зять мой Котя в Кишиневе за баранкой такси лет восемь откатал и в Нью-Йорке через пару-тройку недель по прибытии уже сидел за рулем желтого «кэба». Работа непростая и с приключениями.

И все бы ничего, да вот остался у него внутри страх перед инспекторами ГАИ, а значит, и полицейский мундир в Америке одним своим видом рождал в нем бурю сложных чувств.

Можете представить себе, что испытывал наш герой, когда при каждом возвращении домой его стал останавливать патрульный полицейский и мирно, но настоятельно беседовать то о погоде, то о технических свойствах тормозов, то о новом дизайне какого-нибудь «крайслера». Так продолжалось неделями – полицейский дежурил не всегда, но часто. И когда дежурил, то останавливал.

Нервы у Коти начали сдавать; было бы это в родном Кишиневе, было бы это в Одессе, или Киеве, или Оренбурге, или Котовске, наконец, – он бы давно спросил: «Сколько?», но тут…

К счастью, не выдержали нервы у полицейского – и он спросил наконец вместо погоды: «Ты что, не русский, что ли?» Мой родственник быстро вспомнил, что гордое звание еврея мы обычно теряем, пересекая границы русскоязычных просторов, и искренне признался, что русский, конечно же, и не найти человека на Брайтон-Бич, кто оспорил бы эту очевидность. «Так почему же ты меня на борщ до сих пор не приглашаешь? – искренне удивился полицейский. – Весь мой участок знает, что я борщ люблю, все меня приглашают: и те, кто кафе и мастерские держит, и лоточники, и таксисты, конечно, а ты как не русский…»

Уже счастливый Котя пригласил, пригласил немедленно на классический борщ бессарабского образца; пригласил, конечно, не к себе домой, где моя сестрица разрывалась между работой и колледжем и убила бы за одно заикание о борще мужа вместе с полицейским или хотя бы попыталась, а… к маме, к той удивительной еврейской маме, которая сделает для сына все и всегда, даже если это борщ для бруклинского полицейского.

Полгода лакомился полисмен борщом Котиной мамы, а потом распрощался, сказав, что новые русские приехали, открывают поблизости рыбную лавку и приглашают на борщ, а с ними он дружественно расстается, так как два борща в день – это уже не есть польза здоровью…

С тех пор мой зять продолжает успешно трудиться на ниве такси, уважает полицию и… не прикасается к борщу.

Манхэттен

Ирише едва исполнилось восемнадцать лет, когда перед ней открылся Нью-Йорк и аудитории одного из многочисленных его университетов. Математика, философия, дзэн, французская литература осьмнадцатого столетия – учись да радуйся. А жить-то на что?

Помог случай: профессор французской литературы порекомендовала Ирину в качестве экономки-горничной-кухарки в семью высокопоставленной французской дамы из ооновского представительства.

Жизнь волшебно преобразилась: наша золушка жила как принцесса в комфортабельном «апартменте» – жильем или квартирой это пространство обозвать невозможно, голова уже не болела ни о квартплате, ни о пропитании, университетские пруды и корпуса прекрасно просматривались из ее окна, а к тому же сотня еженедельно… Обязанности же были необременительны: пусть хозяйский сын-недоросль и имел привычку швырять свои ждущие стирки манатки чуть не в лицо девушке, но что с дурака возьмешь – он так самоутверждается, а зато все остальное – подать легкий завтрак с тостами, включить пылесос и стиральную машину – и можешь идти на философский семинар!

Шли неделя за неделей, бдительность новоявленной кухарки усыпило мирное гудение кофеварок, миксеров и проч. Но гром грянул… «Милая, – сказала мадам-хозяйка, – вы, конечно, прелестно болтаете по-французски, но, знаете ли, русскую кухарку в Нью-Йорке нанимают для того, чтобы иногда обедать дома, причем на обед, конечно, должен быть подан борщ, так что сегодня в половине восьмого…»

Итак, впервые в жизни готовить борщ – это экзамен, достойный отличницы, во всяком случае, отступать не приходилось, а на помощь пришли бабушка и технический прогресс. Прижав к уху телефон, Ира ходила по супермаркету, а трубка диктовала бабушкиным голосом: корень белый, круглый не берем, а длинный берем, кетчуп не берем, а ищем томат-пасту, картошку длинную бразильскую не берем, а круглую итальянскую берем… В магазин пришлось возвращаться трижды: однажды бабушка, несущая вахту у телефонной трубки, вовремя поняла, что внучка описывает ей нечто, что не может происходить с капустой. Да, конечно, это оказался кочанный салат, а вы бы не перепутали? Всякий бы перепутал. Однажды писатель Сергей Довлатов перепутал, но, человек упрямый, он так свои щи и доварил. Так щи не борщ!

Ириша чистила, нарезала, натирала, солила, пробовала – все это, прижимая плечом телефонную трубку, под бабушкину неутомимую методичную диктовку: вот где бабушкина квалификация кандидата химических наук пригодилась в Новом Свете. В конце концов примчался папа – всего четыре пересадки на метро – и привез томат и сметану из кошерного магазина с «русским» уклоном. К назначенному времени волшебный запах, ностальгический запах борща овладел фешенебельным апартментом и, казалось, поплыл дальше над Манхэттеном… дальше, туда, где Мировой океан впадает в Черное море, – силен был аромат.

В половине восьмого в столовой хрустела белизной вышитая полотняная скатерть, горели свечи в серебряных шандалах, столовые приборы, серебряные же, тяжкие по-старинному и украшенные монограммами, завернуты в именные салфетки, изящные тарелки драгоценного севрского фарфора ждут прибытия борща. Он прибыл – и был съеден, по две добавки: неплохой результат!

Иришу уволили через месяц, после неудачи с фруктовым салатом…

Япония

Русоволосая Светлана, завуч одной из одесских школ, появилась в Литературном музее, чтобы заказать экскурсию для японцев – членов делегации от их муниципалитета нашему горсовету. Заседания и демонстрацию достижений горсовет брал на себя, а питание и культурную программу должны были обеспечивать учителя, так как делегация была «профильная».

Несмотря на учительскую зарплату, голодом гостей не морили, но программой приема уморили вконец. Зная, как ценят японцы интенсивную деятельность, им из уважения обеспечивали по пять мероприятий в час плюс летняя жара, и японский гость рухнул в глубокий обморок на пороге нашего гостеприимного музея…

Хлопоты, «Скорая помощь», транспортировка в гостиницу – все это нас со Светланой очень сблизило, и так я оказалась посвящена в дальнейшие ее приключения.

Следующая встреча состоялась, когда Света пришла оформлять в комиссии по контролю за вывозом культурных ценностей за рубеж сувениры для предстоящей поездки в Японию. Ее включили в ответную делегацию. Непостижимо! Она, конечно, этого никак не ожидала.

Выяснилось, что помог Светланин японец. Оказывается, когда они получили список одесской делегации и он не обнаружил там имени своей любезной одесской хозяйки, то заявил, что пока это имя там не появится, он приглашения для этой делегации не подпишет – и все. Наш японский гость занимал пост ответственный, что-то вроде завгороно, и обойти его никто не смел.

«Если бы вы знали!» – с этими словами возникла Светлана на пороге нашей рабочей комнаты через пару недель после возвращения… Мы ничего не знали, но про Японию готовы были слушать все и сколько угодно, да она говорить не могла, а только все хохотала… Наконец, отпоили чаем, из ею же врученных японских пакетиков, и, когда взрывы хохота стали реже, выслушали всю историю, а потом уже закатывались от смеха все вместе.

Оказывается, она была приглашена с особой целью: ее японский покровитель снял ресторан, чтобы там угостить своих друзей одесским домашним борщом – тем самым, который ему довелось вкушать у Светы дома и который остался самым сильным и вдохновляющим впечатлением от поездки. Он хотел одарить своих близких этим драгоценным обогащением опыта вкусовых впечатлений.

Вам не приходилось готовить постный домашний борщ на восемьдесят человек? Вам не приходилось заниматься этим на другом конце света и делать покупки на базаре, где представлен весь Тихоокеанский регион, а вам нужна петрушка (а как это по-японски?), и как их найти, ингредиенты обычного постного борща, среди тысяч корней, и трав, и капусты всех цветов, и помидорных деревьев, а то, что вы хотели бы считать луком, или в микроскоп не разглядишь, или весит полтора кило штучка? Конечно, к ней были приставлены ассистенты, которые оказывали всемерную помощь, причем отдельно было оговорено, что они не претендуют на овладение тайнами сотворения борща, а должны лишь помогать технически. Тайна же могла оставаться тайной.

Очутившись на ресторанной кухне, которая была больше всего похожа на декорацию к съемкам голливудского блокбастера из серии «Звездные войны» (Света уверяла нас, что единственным опознанным ею предметом был половник-поварешка), она осмелилась уточнить меню всего обеда. Понимаете ли, если после борща рыба, то это одно, ну а если вареники, то другое… «Что вы! – японец-хозяин был в ужасе. – После борща – ни-че-го! Борщ – это лучший, идеальный десерт! Его нужно есть на закате и хранить этот волшебный вкус в себе до встречи нового дня…»

Тень горы,

Вкус борща,

Третье ищу совершенство.

Яков Качур

Зоологическое

Семейное

Ах, клювик, перья, хвостик, глазки, ушки, – чьи?
Ни папины, ни мамины – кукушечьи.

Параллели

Спасаясь от Змеи, Воробушек скакал
И встретился с Червем, ни в чем не виноватым.
Червя он склюнул, а Змее сказал:
– Вот так мы поступаем с вашим братом!

Толстовец

Адепт гуманистических идей,
Крот даже в сильном гневе, как известно,
Не нападает первым на людей.
Да и вторым не может, если честно…

Орнитология

Еще поют, почти летают…
Увы, под небесами хмурыми
Цыплят по осени считают
Вполне законченными курами.

Родня

Комар пытался подражать Корове.
Наверное, сказался голос крови.

Жирафы

– Где ужин?! – закричал Жираф Жирафше. —
Я не могу ложиться спать не жравши!
И вообще, уйди – в глазах рябит!..
… Любовь кончалась. Начинался быт.

Заметки на полах

Перенес операцию по перемене пола. Заодно стены побелил. Вот лежу, гляжу в потолок: надо бы и его…

* * *

Нет, нравится мне маленькая соседка: боевая, ничья. Жаль, заварка кончилась – посидели бы, чайку попили.

* * *

Всю ночь два ежа топотали на чердаке. Да так деловито, шумно. То ли ремонт делали, то ли большую уборку. А может, разводятся, имущество делили. Вообще, мне ежи нравятся: спокойные такие, нешумные соседи. Только вот топочут иногда… Да я все равно не спал – не хотелось что-то.

* * *

Купил водки. Российской. А на этикетке – по-украински. Какой-то прямо Севастополь.

* * *

Под утро долго снились цифры – немного, штук шесть, – и слегка раздражали. Проснулся, записал, чтоб не забыть. Оказалось, номер моего рабочего телефона. Теперь понятно…

* * *

Что-то давно я не женился…

* * *

Раньше думал, что победа все же важнее участия. Сейчас наоборот: все чаще хочется участия – простого, человеческого. Какие уж там победы…

* * *

Соседка подарила наручный компас. Теперь всегда могу узнать курс доллара! Хотя зачем, собственно?

* * *

Принесли повестку: «Настоящим предлагаю…» Это я-то настоящий? Смешно! Перечитал «Повесть о настоящем человеке». Повестку выбросил.

* * *

Странная она, моя маленькая соседка: пригласил ее на чашечку кофе с коньяком. «Сейчас», – говорит. Через пять минут заходит с подносом таким небольшим, а там – чашечка с кофе и коньяк в малюсенькой рюмке. Утверждает, что так привыкла. И от лимона отказалась, хотя конфету для дочки вз