/ / Language: Русский / Genre:russian_contemporary

Дети иллюзий

Владислав Кетат

Это роман о Москве девяностых, но тут нет ни «ментов», ни бандитов. Есть молодые романтики – художники и поэты, скульпторы и писатели. Ещё есть любовь и творчество, надежды и разочарования, верность и предательство. Это роман о тех, на чью молодость выпало то непростое время, которым сейчас пугают детвору. Было ли оно таким? И было ли вообще?..

Дети иллюзий Аэлита Екатеринбург 2014

Владислав Кетат

Дети иллюзий

© ЭИ «@элита» 2014

* * *

Часть первая

Очки за бабки

1

– Чей гомункулюс? – слышится из-за перегородки высокий голос Востокова.

В ответ раздаётся громкое молчание находящихся в шоу-руме молодых мужчин: коммерческого директора Игоря Климова, технического директора Олега Розова, и заместителя генерального директора по международным отношениям Валерия Сурова, то есть меня.

– Последний раз спрашиваю: чей? – повторяет Востоков.

Снова молчание. Мы удивлённо переглядываемся, и у каждого в глазах: «да чтобы я, да никогда!»

Поясняю: гомункулюсом у нас называют то, что вырастает в оставленной на неделю-другую недопитой чашке с чаем, или кофе. Плесень, короче.

– В самый последний раз спрашиваю…

На самом деле гомункулюс – мой. Это мою кружку нашёл Игорь Востоков, наш генеральный директор, когда лично полез разбирать чайный угол – место, отделённое от шоу-рума не очень устойчивой перегородкой, где мы пьём чай и питаемся. Вернее, одну из моих. У меня их несколько – не буду же я, в самом деле, пить кофе, чай и вино из одной и той же ёмкости! А молчу потому, что уличённый в выращивании гомункулюса сотрудник однозначно приговаривается к мытью чашек остальных сотрудников, а мне этого делать, сами понимаете, не хочется.

Востоков выходит из-за перегородки с моей чашкой в одной руке и сигаретой в другой.

– А гомункулюс уже, между прочим, почти созрел, – говорит он, проводя длинным, с небольшой горбинкой, носом над зеленовато-коричневатой жижей, – скоро будет шлёпать ластами и кричать: «Папа, папа!»

Мы молчим. Востоков обводит нас троих недобрым взглядом:

– Внимание, вопрос: «Кто у нас папа?» Минута на обсуждение.

Я понимаю, что отвертеться не удастся, поднимаюсь с рабочего места, подхожу к Игорю и с деланым любопытством заглядываю в чашку.

– А ведь как похож, засранец! – восхищённо говорю я. – Но, гражданин судья, при вынесении приговора прошу учесть факт добровольной явки с повинной.

– Хрена лысого! – заявляет Востоков. – Марш в сортир!

Держа в руках четыре самые грязные чашки во всем юго-западном округе Москвы, разделочную доску и два ножа, я поднимаюсь на пятый этаж. На четвёртом, нашем, мужской туалет закрыт – завхоз приспособила его под кладовку. Вот такой половой шовинизм.

Примерно в центре коридора мне попадается девушка Зоя, которую за длинные золотистые волосы и крупное туловище мы прозвали «Забавой». Общаться с нею не хочется, поэтому ускоряю шаг, чтобы успеть проскочить в заветную дверь.

– Привет, очкарикам! – кричит Зоя, перехватывая меня почти у входа в. – У вас что, опять пьянка? Готовишься?

– Нет, – отвечаю я, открывая спиной дверь, – внеочередной ПХД.

Зоя делает непонимающее лицо:

– Пэ-хэ-что?

– Парко-хозяйственный день, – говорю я оттуда, куда Зое вход запрещён, – уборка, в общем.

– А то, если пьянка, позвали бы! – кричит она вслед, но я включаю воду и делаю вид, что не слышу. Понимаю, не очень-то вежливо, но что поделать: от Зои не так-то просто отделаться.

Хотя по-человечески её понять можно. Зоя сидит на телефоне в небольшой фирмёхе, толкающей в регионы прибалтийскую косметику. Работы у Зои мало, свободного времени много. Зоя перманентно скучает, Зое хочется праздника. Кроме того, Зоя не замужем, а у нас в фирме из четырёх мужиков только один по-настоящему женатый, один женатый условно и двое не женаты вовсе. Так что Зоин интерес к нам вполне обоснован. А очкариками она нас назвала потому, что Фирма, в которой мы все работаем, занимается оптовой продажей изделий очковой оптики иностранного производства, проще говоря, очков, линз и оправ, на территории Российской Федерации. Оправы и всё остальное мы возим в основном из Испании, там у нас для этого есть специальный человек, родственник Востокова со стороны жены, кажется. Короче говоря, несём народу, как удачно выразился один наш клиент из Махачкалы: «Очки за бабки».

Сейчас январь девяносто восьмого года, доллар стоит шесть рублей ноль-ноль копеек. Мне двадцать четыре года, в фирме я работаю с лета, то есть с момента окончания института, и пока всё идёт нормально. В мои обязанности входит деловая переписка на иностранном (английском, разумеется) языке с нашими иностранными коллегами, телефонные переговоры с оными, поддержание в рабочем состоянии оргтехники – компьютера, принтера и факса, ведение складского учёта, и, кроме всего этого, замещение любого из директоров фирмы в их отсутствие. За всё про всё мне не всегда регулярно, но причитается триста долларов США ежемесячно, плюс премии, которые, впрочем, случаются нечасто. Да, забыл сказать: фирма наша называется: «Регейн[1]», убей бог, не знаю почему.

Я выхожу из сортира с вымытыми до характерного скрипа чашками коллег и спускаюсь обратно в офис. Зои в коридоре уже нет, зато есть сладковатый запах её духов, видимо, позаимствованных из ассортимента фирмы. Из-под собственной коровы, так сказать. Странно, но фактом отсутствия Зои я даже несколько разочарован.

Пока меня не было, к нам в шоу-рум пожаловали гости – две бизнес-девушки под тридцать. Обе брюнетки с короткими стрижками, в одной весовой категории, возможно, ровесницы. Из того, что очки наблюдаются на носу только у одной, можно заключить, что вторую она взяла за компанию. Девушки часто так делают, и совершенно, на мой взгляд, неоправданно. Но об этом чуть позже.

Судя по всему, Востоков только что начал процесс их «окучивания». Я захожу на том месте, когда он с лёгким апломбом сообщает, что оправа, которую держит в руках, была покрыта сначала слоем палладия, затем слоем пятнадцатикаратного золота, и только потом слоем двадцатидвухкаратного золота. Не уверен, что девушки запомнят такие подробности, но упоминание о золоте, судя по блеску в глазах, действует на них благотворно.

– И сколько такая стоит? – спрашивает одна.

– Пятьдесят пять условных единиц, – отвечает Игорь.

– А какой у вас курс? – спрашивает другая.

– Шесть двадцать, – объявляет Игорь и тут же оговаривается: – мы не бандиты, мы благородные пираты.

Девушки вяловато хихикают.

Я бочком пробираюсь в чайный угол, избавляюсь там от вымытого и усаживаюсь на рабочее место. С него мне видно всё, что происходит в шоу-руме.

Я люблю наблюдать, как Игорь «окучивает» клиентов, особенно девушек. Есть в его болтовне что-то такое, что заставляет их широко раскрывать рот, глаза и кошельки. Я, например, так не умею. Вообще-то наша фирма занимается оптовой продажей очков и оправ, но если кто-нибудь приходит в офис и просит продать одну или две пары в розницу, мы обычно не отказываем. Что, собственно, в данный момент и происходит.

Игорь, словно экскурсовод, водит клиенток по шоу-руму, ненадолго задерживаясь у каждой выставочной стойки с оправами. Они у нас развешаны тематически – по фирмам-производителям. С чуть прикрытых пшеничными усами губ Игоря то и дело слетают названия европейских и мировых брендов, раззадоривая того самого маленького хищного зверька, который живёт в каждой женщине. Попутно Игорь выведывает, что же на самом деле хочет клиентка, и после того, как принципиальный выбор оправы сделан – «металл», «пластик», «на леске», «флекс» и пр. – происходит процедура примерки. Девушку сажают в кресло, ставят перед ней большое зеркало и раскладывают на столе десятка два разных оправ. От такого разнообразия у девушки обычно начинают разбегаться глаза, но на помощь тут же приходит Игорь.

– Вот, смотрите, эта оправа вам немного маловата, – говорит он тоном доброго учителя, – происходит эффект «много лица». Видите?

– Много лица… – как зачарованная повторяет девушка.

– А вот эта оправа, наоборот, велика, – продолжает Игорь, – происходит обратный эффект…

– Много очков? – спрашивает озадаченная девушка.

– Нет, «мало лица», – поправляет Игорь.

Девушка откладывает очередную оправу в сторону и берётся за следующую.

– А как мне вот эта? Какой у неё эффект?

– Никакого, – мягко произносит Игорь, – вам она просто не идёт. Надо, чтобы форма окуляров снизу примерно соответствовала форме нижней части лица, а сверху – форме бровей.

– Боже мой, как всё сложно! – сокрушается девушка.

Наконец из первоначальной кучи остаётся всего три оправы, которые по всем Игоревым правилам одинаково подходят клиентке, и вот тут на сцену вызывается вторая девушка. Теоретически она должна помочь подруге выбрать из трёх самую подходящую, но на практике такого никогда не происходит – одна девушка никогда не посоветует другой то, что ей по-настоящему идёт. Так работает тысячелетиями формировавшийся механизм женской ненависти.

И действительно: вторая девушка однозначно выбирает ту, которая меньше всего подходит первой. Первая же, несколько одуревшая от примерки, ничего не замечает. Только Игорь чуть заметно улыбается.

– Отличный выбор, – заключает он, – к этой оправе у нас идёт вот такой очечник, – у Игоря в руках из ниоткуда появляется продолговатый светло-коричневый предмет, – снаружи натуральная кожа, внутри замша.

Игорь раскрывает створки, демонстрируя замшевые внутренности, кладёт внутрь выбранную оправу и со щелчком захлопывает очечник. От неожиданности девушки ойкают.

– Рояльная петля, – сообщает он, – пройдёмте, расплатимся.

Кассовый аппарат у нас стоит на самом видном месте, прямо на столе генерального директора, рядом с факсом. Это сделано, чтобы никто не сомневался в наших честных намерениях, хотя чеки при его помощи выбиваются далеко не всегда.

Игорь с девушками подходят к аппарату.

– С вас пятьдесят пять долларов, – говорит Игорь, – как будете платить?

Девушка молча достаёт из сумочки стопку «зелени» и ловко отсчитывает обозначенную сумму.

– Может, это и не вполне законно… – Игорь берёт у неё купюры и обмахивается ими, словно веером, – зато чертовски приятно!

Девушки неискренне улыбаются в ответ. Продолжая обмахиваться денежным веером, Игорь поворачивается ко мне:

– Валера, будь ласка, выпиши дамам приходничек. Модель «Passion», цвет «Habana Oro»

– Будет исполнено, ваша честь! – бодро отзываюсь я с рабочего места.

Достаю из ящика пачку пропечатанных приходных ордеров, отрываю один и быстро заполняю нужные графы чертёжным шрифтом. Игорь в это время своими длинными пальцами исполняет соло на кассовом аппарате. Тот трещит, как брошенный в Чернобыле счётчик Гейгера. Игорь отрывает нехотя выползший из чёрной щели кургузый чек и прикрепляет степлером к «приходничку», который в этот момент я вкладываю ему в руку. На всё у нас уходит не более тридцати секунд.

– Вуаля! – Игорь передаёт девушкам платёжные документы. – Гарантия на оправу двенадцать месяцев, только не рекомендую вставлять линзы «на улице» – могут оправу запороть. Идите в приличную оптику.

– Спасибо, я знаю, – кивает девушка, – у нас как раз рядом с работой есть, только там оправы в три раза дороже, чем у вас.

– Тем и живём, – усмехается Игорь, и как бы невзначай переводит взгляд на её подругу:

– А вы не хотите себе приобрести что-нибудь?

– Спасибо, у меня стопроцентное зрение, – отвечает та.

Правая бровь Игоря саркастически ползёт вверх:

– Понимаете, очки – не только оптический прибор, но и составляющая имиджа. Грамотно подобранные очки – это почти как сумочка. Или туфли…

– Туфли! – хмыкает девушка. – Сравнили тоже!

– Не скажите, – качает головой Игорь, – к нам как-то пришла одна дама со стопроцентным зрением, и заявила, что хочет выглядеть, как стерва.

– И что?

– Мы подобрали ей оправу, у которой на заушниках была имитация кожи гадюки, и дама стала выглядеть как десять стерв. Заметьте: превращение было достигнуто исключительно выбором оправы.

У девушки слегка вытягивается лицо, и широко открываются глаза. Видимо, рассказ Игоря задел её за живое.

– А бывают очки специально для соблазнения, – развивает успех генеральный директор.

– Это как, простите? – не понимает девушка.

– Как украшения. Ведь украшения, на самом деле, предназначены для ношения исключительно на обнажённом теле. Я имею в виду, конечно, тело женское. Золото подходит только для смуглой кожи, а серебро и платина – для светлой. Только представьте: золотое ожерелье на мягко загорелой шее, золотые браслеты на запястьях, тонкая цепочка на бёдрах и ещё один браслет на левой ноге, который нельзя снять, не расклепав… Так и аккуратная золотая оправа на обнажённой девушке… очень возбуждает.

Даже с моего места видно, как у девушки от удивления приоткрылся рот, и уехали далеко вверх выщипанные полоски бровей.

– Это я к тому, что очки могут носить самые разные функции, – заканчивает мысль Игорь.

Неожиданно в разговор вмешивается отоваренная девушка, которая только что закончила любоваться хапнутым и уже затолкала оное в сумочку.

– Марина, нам пора, – с деланым нетерпением дёргает она подругу за рукав, – пойдём, Марин.

Марина делает неуверенный шаг в сторону подруги.

– Не смею задерживать, – с лёгким поклоном говорит Игорь. – Выход там.

Девушки прощаются. Игорь провожает их до двери, продолжая что-то рассказывать на ходу. Хлопает железная дверь, и образовавшийся сквозняк доносит до нас запах двухкомпонентной смеси женских духов, заставляя каждого глубоко вдохнуть носом, а потом глубоко задуматься. Через пару секунд возвращается Игорь с долларами в руках и непонятной улыбкой на лице.

– Гарри, зачем ты её отпустил? – поднимаясь со стула, спрашивает Игоря коммерческий директор нашей фирмы Игорь Климов, он же Игорь номер два.

– Понимаешь, Гарри, сейчас всё равно бы ничего не вышло, – отвечает Востоков, он же Игорь номер один, – но я заронил в её душу сомнение. Готов поспорить, она к нам ещё придёт. Одна.

Игорь номер два протягивает Игорю номер один руку:

– Пари?

– Бутылка «Smirnoff» на то, что она в течение этой недели появится, и две бутылки, если придёт в понедельник, – и Востоков, словно в ножны, вкладывает свою узкую ладонь в красную растопыренную пятерню Климова.

– Валер, разбей, – через плечо бросает мне Климов.

Встаю и ребром ладони символически разбиваю их рукопожатие, после чего возвращаюсь на рабочее место.

Мой рабочий день официально заканчивается в восемнадцать тридцать, но ухожу я домой, разумеется, позже – всегда найдутся какие-нибудь дела, которые, как известно, невозможно переделать до конца. Сегодня это письмо к нашим японским друзьям, которое нужно обязательно отправить до конца дня, поскольку японцы любят, чтобы на их письма отвечали день в день, или, в крайнем случае, на следующий.

В офисе я один – шефья давным-давно смылись. Первый – домой, второй, надо понимать, к любовнице, а третий – технический директор Олег Розов – чинить служебную, т. е. генерального директора, машину. Я совершенно не расстроен тем фактом, что они там, а я здесь. Во-первых, идти мне, по большому счёту, некуда, а во-вторых, эта работа мне скорее нравится, чем нет. Писать деловые письма нашим партнёрам – японцам, испанцам, немцам, итальянцам, без разницы – на самом деле, просто: в девяти из десяти случаев это набор стандартных фраз, кочующих из письма в письмо. Бывают, конечно, исключения, но нечасто. Никаких особенных языковых навыков сие занятие не требует, главное – внимательность, ну и элементарное владение терминологией, разумеется.

Но есть и третье обстоятельство, по которому мне не грустно остаться после работы в офисе: дело в том, что я имею наглость писать. В смысле, художественные произведения, и такие вот вечера – идеальное для этого занятия время. Поэтому у меня на компьютере сейчас открыто два окна: в одном – письмо японским товарищам, во втором – недописанный роман. Рабочее название: «Мультфильмы для взрослых».

Роман, понятное дело, обо мне, любимом. Я выведен главным героем в истории, странно похожей на историю моей жизни – никакой другой я, к сожалению, пока описать не в силах. В историю эту подвёрстаны мои друзья, подруги, учителя, враги, короче говоря, все, кто попались мне на моём недлинном жизненном пути.

Пишется роман плохо. Медленно. Я крепко застрял – уже неделю топчусь на сто двадцатой странице. Для того, чтобы хоть как-то продвигаться вперёд, я вставил в повествование совершенно не относящуюся к описываемым событиям подслушанную в транспорте байку, и вот теперь мучаюсь: байка хороша, да только на черта она мне в романе сдалась…

Возвращаюсь к письму господину Ямомото. Тут, наоборот, всё хорошо и понятно, хотя оно и есть то самое исключение, о котором я говорил выше. В письме от имени генерального директора мне приходится упрашивать японцев разрешить нам быть их дилерами на территории России. Это уже второе наше письмо с таким содержанием. На первое пришёл элегантно-уничижительный отказ: мол, вы, ребята, молодцы, да только малы ещё, чтобы нашими очками торговать.

Прочитав перевод письма, Игорь понимающе улыбнулся и высказался в том смысле, что это ничего не значит, потому что японцы никогда не соглашаются на первое предложение, и надо срочно писать второе, что я, собственно, и делаю:

Дорогой господин Ямомото.

Мы очень благодарны Вам за Ваше письмо от…

Мы понимаем Ваши опасения, и отдаём себе отчёт, насколько почётно представлять на российском рынке продукцию Вашей компании…

Наша фирма хоть и молода, но уже зарекомендовала себя как серьёзный и надёжный деловой партнёр. Мы являемся дилерами таких известных европейских фирм-производителей изделий очковой оптики, как…

Мы имеем дилерскую сеть в таких городах России, как…

В прошлом году годовой оборот нашей фирмы составил более…

Обобщая изложенное, мы гарантируем высокий уровень представления продукции Вашей фирмы в России, что позволит Вашей фирме в ближайшем будущем занять достойное место в оптическом сегменте российского рынка.

Искренне надеюсь, Вы примете взаимовыгодное решение о предоставлении нашей фирме права представлять Вашу продукцию на территории Российской Федерации.

Искренне Ваш,Director General Igor B. Vostokow

«Было бы так просто и понятно в написании художественного произведения, – думаю я, – стандартное вступление, стандартные персонажи, набор стандартных диалогов и поворотов сюжета через каждые десять страниц, и, наконец, стандартный финал-апофеоз, только…»

– …такое никто не будет читать, – неожиданно для себя произношу вслух окончание моей мысли.

– Что читать?

Голос из глубины шоу-рума заставляет меня подпрыгнуть вместе со стулом. Оборачиваюсь. Это Зоя с каким-то пакетом в руке.

– Как же ты меня напугала, – на протяжном выдохе говорю я, – будь добра, стучись в следующий раз, а то найдёшь вместо меня мой ещё тёплый труп.

– Какие мы нежные, – фыркает Зоя, – я, между прочим, стучалась.

– Не слышал…

Зоя, от которой пахнет спиртным, плюхается на свободный стул и ставит рядом с клавиатурой пакет, с которым вошла. В пакете однозначно угадывается бутылка.

– Я подумала, может, у вас всё-таки пьянка, – Зоя медленно стягивает пакет вниз, обнажая завёрнутое в серебристую плёнку горлышко.

– Зой, мне работать надо… – пытаюсь сопротивляться я, только на Зою это не действует: пакет продолжает ползти вниз, расшевеливая срамные ассоциации. Становится видна жёлтая этикетка, а потом и надпись на ней: «Монастырская изба».

– Пусть трактор работает, – говорит Зоя.

– Мне ещё целое письмо писать…

– Потом напишешь.

Скомканный пакет летит в ведро.

– …а завтра вставать рано.

– На том свете отоспишься.

У Зои в руке, словно кинжал, сверкает штопор.

– На, открывай, – она протягивает мне его рукояткой вперёд, – а где у вас бокалы?

Беру бутылку в левую руку, штопор – в правую.

– Бокалов нет, есть кружки. Вон там, – показываю на поднос в углу, на котором стоят вымытые мной наши кружки, – все чистые.

Зоя встаёт и, якобы ненароком касаясь бедром моей руки, проходит в угол; берёт с подноса две кружки – мою и Игоря – и возвращается на стул. За это время я успеваю справиться с пробкой.

– Наливай.

Рывками покидая горлышко, бледно-жёлтая жидкость наполняет до половины Зоину кружку, а затем, также до половины, мою.

– За любовь, – говорит Зоя, но в голосе её почему-то слышится: «За родину!»

– За неё, – подтверждаю я и тихонько чокаюсь своей кружкой с Зоиной.

Делаю большой глоток. Холодное вино падает в пустой желудок, и через секунду мне становится тепло. «Парадокс», – думаю я, делая ещё один.

Зоя с грохотом ставит пустую кружку на стол:

– Ещё по одной?

– Закусить бы, с обеда ничего не ел, – пытаюсь отмазаться я, но Зоя достаёт откуда-то плитку шоколада «Алёнка».

– Пойдёт?

Обречённо киваю. Это лучше, чем ничего.

Своими пухлыми, на которых я насчитал семь колец, пальцами Зоя через обёртку ломает «Алёнке» кости. Потом поднимает глаза на меня:

– Чего замер, разливай.

Пока я наполняю кружки, Зоя разрывает обёртку и вываливает на стол увечные Алёнкины внутренности:

– Кушать подано.

– Мерси.

Зоя снова тостует:

– За любовь!

– Так вроде за любовь уже пили?

– За неё, сколько ни пей, всё равно мало.

И Зоя махом опрокидывает в себя кружку.

«Э-ге, – думаю я, – эдак она накушается раньше времени. Что тогда?»

– Валер, я давно хотела тебя спросить, – сквозь хруст шоколада, говорит Зоя, – у тебя девушка есть?

Понимая, к чему она клонит, решаю отвечать так, как обычно делает Израиль, когда у него спрашивают о наличии атомной бомбы:

– Зой, это сложный вопрос…

– Красивая?

– Как тебе сказать…

– Моложе меня?

– Знаешь, возраст – такое дело…

– Блондинка? Брюнетка?

Мне надоедает отпираться, и я сообщаю то, что Зоя хочет услышать:

– У меня была девушка: брюнетка, двадцать два года, на мой вкус, очень даже ничего, но мы расстались. Сейчас у меня никого нет.

Зоя удовлетворённо кивает:

– Тогда наливай.

Наливаю, и мы снова пьём за любовь.

– А я тебе нравлюсь? – спрашивает Зоя уже чуть заплетающимся языком.

Я не нахожу, что ответить: Зоин вопрос застаёт меня врасплох.

– Ну, хоть немно-о-ожечко? – повторяет она.

Моё красноречивое молчание продолжается. Зоя наливает себе сама и, не чокаясь со мной, выпивает залпом. Поставив на стол кружку, она проводит в воздухе указательными пальцами, изображая контур женской фигуры.

– Валера, пойми, всё это – рекламный ролик, – говорит она грудным голосом, – когда выключают свет, длина ног и цвет волос перестают быть важны, остаются груди, рот, задница, и то, что между ног. Да, у меня лишний вес, короткие ноги и прыщи по всей морде, но всё, что я только что перечислила, у меня такое же, как и у всех остальных баб, а кое-что и получше.

Зоя сжимает крупными, почти мужскими ладонями свои немаленькие груди, отчего у меня теплеет в паху.

– И потом, важно не содержание, а форма.

Зоя делает паузу, пристально глядя мне в глаза. Я выдерживаю её взгляд.

– Возьмём тачку, поедем ко мне, – горячо шепчет она, – тут недалеко. Если совсем противно, можно выпить коньяку, у меня дома всегда есть. Или, хочешь, я тебе глаза завяжу? А утром ты просто встанешь и уйдёшь…

Ошарашенный, я буквально теряю дар речи, а Зоя, видимо, приняв моё молчание за согласие, идёт в наступление: поднимается со стула, обходит меня с правого фланга и мягко наваливается грудью на плечо:

– Валер, перестань ломаться, я никому не скажу…

– Зоя, не надо… – только и могу выдавить из себя я.

Горячие и влажные, с кислинкой от «Монастырской избы», Зоины губы тазом накрывают мой рот, руки заплетаются вокруг шеи, а сама Зоя медленно сползает ко мне на колени. Её грудь теперь подпирает мой подбородок. Зоя тяжело дышит, я слышу, как гулко бьётся её сердце, и воображение тут же рисует перспективу, которую десять секунд назад озвучила Зоя.

Вот, мы у неё дома, уже пьяные… вот, с неё падает одна тряпка, затем вторая, третья… вот она голая лежит на кровати, груди в потолок, а я с отяжелевшей от алкоголя челюстью стою напротив, не в состоянии понять, как мне захотеть этот распластанный на кровати труп…

Видение покидает меня. Чтобы меня не заподозрили в попытке обнять Зоино туловище, демонстративно опускаю руки и отворачиваюсь в сторону. Знаю, это нехорошо, не по-мужски: не отвечать взаимностью женщине, но ничего не могу с собой поделать – Зоя мне совершенно безразлична, а в пьяном виде даже противна, – поэтому я холоден и неподвижен, как фараон при входе в Карнакский храм. До Зои, похоже, потихоньку доходит моё настроение. Некоторое время она ещё елозит по мне задом и давит крупом, но, так и не дождавшись ответной реакции, постепенно затихает.

– Ты что… – прерывистым шёпотом спрашивает она, – совсем меня не хочешь?

– Извини, – отвечаю я, отводя глаза в сторону, – чего-то никак.

Зоя медленно встаёт с моих колен.

– Сволочь ты, Суров, – говорит она с обидой в каждой букве, – все вы, мужики, сволочи!

– Зой, не обижайся… – совершенно искренне начинаю я.

Зоя резко разворачивается в мою сторону на каблуках – платье перекошено, на голове кошмар, в глазах слёзы.

– Расскажешь кому – убью! – кричит она и, напоследок вильнув задом, широким шагом покидает комнату.

Откидываюсь на спинку стула. Пустая Зоина бутылка летит в ведро для бумаг, вслед за ней – скомканная Алёнкина обёртка. На душе противно: такое чувство, будто только что сделал кому-то гадость, хотя на самом деле никакой гадости никому не делал. И от понимания этого становится ещё противнее.

Время – двадцать один час двадцать минут. Пора домой. Встаю, выключаю компьютер, выдёргиваю из розетки нашу гордость – электрический чайник с антипригарным покрытием спирали, проверяю, не осталось ли в пепельнице тлеющих окурков, и только после этого иду одеваться. Зима в этом году не особенно холодная, поэтому чтобы не замёрзнуть, мне вполне достаточно тёмно-синего демисезонного пальто, клетчатого шарфа и чёрного декадентского берета. Одетый, подхожу к большому зеркалу в коридоре. В таком прикиде, да ещё с длинными волосами и бородкой, я похож то ли на молодого батюшку, то ли на художника, по неизвестной причине сбежавшего из Монпарнаса в Черёмушки. Хватаюсь за циклопических размеров тумблер электроавтомата, что есть сил жму его вверх – х-дыщ! – и шоу-рум погружается во тьму.

– Спите спокойно, изделия очковой оптики, – говорю я поблёскивающим в свете уличных фонарей очкам и оправам, – завтра вас снова будут разглядывать, щупать, тереть тряпочками, надевать на чьи-то носы, засовывать в маленькие, обитые изнутри замшей гробики-очечники.

Ничего не отвечают мне изделия очковой оптики. Молчат: видно, уже уснули. Подхожу к самой дальней стойке, на которой покоится артефакт, который ещё никому не удалось продать. Эту ужасающую по дизайну оправу из коллекции «Гауди» с дикими попугайного цвета заушниками, тремя сменными накладками на окуляры и керамическим очечником Востоков привёз из последней поездки в Испанию со словами: «Это не оправа, а произведение искусства». Не знаю, как насчёт искусства, а клиенты от неё шарахаются. Возможно, их отталкивает цена – целых сто пятьдесят условных единиц – а может, они просто не доросли до высокого эстетического уровня нашего генерального директора… Так или иначе, Востоков обещал тому, кто её продаст, премию в размере оклада единовременно.

«Вот забрёл бы к нам какой-нибудь сумасшедший «новый русский, – мечтательно думаю я, – и влюбился бы в неё с первого взгляда. Я бы, конечно, наврал с три короба про то, как сам Гауди носил такие очки, когда строил «Саграда Фамилиа», или ещё что-нибудь в стиле Востокова, и впарил бы ему это произведение искусства, пока тот ещё тёпленький, причём не за сто пятьдесят, а за целых двести условных единиц, неимоверно бы вырос в глазах начальства и получил вдобавок триста долларов оклада единовременно…»

Закрываю дверь офиса на все три замка и, сдав ключи на охрану, выхожу из здания под мягкий январский снег. Кривенькая улочка с гордым названием «Научный проезд», на которую чёрными окнами смотрит здание института «Гипромедтехника», где мы снимаем офис, не по-московски пуста. На другой её стороне толкаются угрюмые металлические гаражи, а за ними в заснеженной темноте Александрийским маяком светит серая скала «Газпрома». Некоторое время смотрю на несгибаемый газовый фаллос, машу рукой сторожу Саше и его собаке по кличке Тумбочка, и, разгребая ногами успевшие вырасти за день сугробы, иду к метро.

Идти недолго – бывшая когда-то конечной, станция «Калужская» находится в десяти минутах неспешного променада от «Гипромедтехники». По дороге я обычно захожу в магазин «Калужская застава», чтобы купить там плюшку или пирожок. В магазине меня уже знают, и время от времени беззлобно подкалывают.

– Вас что, жена дома не кормит? – с искринкой в голосе спрашивает полная молодая продавщица с кольцом не на том пальце, когда я подхожу к кассе со сдобой в руках.

– Кормит, – говорю я, протягивая ей пригоршню мелочи, – только мало.

– Может, другую завести? – смеётся она.

– Не знаю, надо с ней посоветоваться, – как можно серьёзнее отвечаю я, и под её звонкий смех выхожу из магазина.

Морозец даёт о себе знать – винный хмель из головы почти выветрился. Жуя на ходу, спускаюсь по скользким ступенькам перехода метро, толкаю плечом стеклянные двери-убийцы и, показав сонной «красной шапочке» добытый контрабандой студенческий проездной, попадаю на станцию. Снимаю запотевшие с мороза очки и вытираю о шарф. Мои близорукие глаза видят вестибюль уходящим в пелену и слегка размытым по краям. Немного фантазии – и он превращается в колоннаду храма Ирода Великого, а усталые личности, слоняющиеся между колоннами – в жрецов или воинов. Самому себе я вижусь начальником тайной службы, который следует на встречу с прокуратором. Я даже знаю, что скажу ему: «Прокуратору здравствовать и радоваться…»

Грохот цвета морской волны превращает мою хрупкую иллюзию в развалины. Жрецы и воины возвращаются в усталые личины офисных служащих. Надеваю очки и захожу в вагон.

Вот что я вам скажу: андеграунд хорош только тем, что здесь можно читать. Поглощение печатного слова помогает убивать время и наполняет образами одуревший после рабочего дня мозг. Проезд же на личном авто, наоборот, позволяет ощутить всю продолжительность пути во времени и напрочь его опустошает. Даже в плотной метрошной толчее можно почерпнуть свою порцию печатного слова, а в пробке, извините, нет. Только автомобильный невроз. Все мои друзья автолюбители – неврастеники. Они и в жизни ведут себя, как на дороге: пытаются всех обогнать с нарушением правил, и орут, как потерпевшие. Разумеется, «консервы» нервов тоже не успокаивают, но здесь есть звуковая завеса и книга. И если книга хорошая, можно улететь так далеко, что иногда трудно бывает вернуться обратно. Хотя, будь у меня личный автомобиль, я бы, наверное, рассуждал по-иному.

У меня в руках «Чапаев и пустота» – чёрный «Вагриусовский» томик неделю назад забыл у меня приятель. На самом деле, книгу я прочитал уже два раза, сейчас читаю третий. Не с начала до конца, а выборочно, самые чудесные куски.

Ну почему, ответьте мне, почему эту книгу, эту прелесть, этот отрыв башки без наркоза написал не я? Чем таким отличается от меня В. О. Пелевин, родившийся, кстати, со мной в один день? Почему, блин, он, а не, блин, я? Ну, почему? Что нужно с собой такого сделать, чтобы писать так же?

Понятное дело, это зависть. Самая обычная зависть писателя-неудачника писателю настоящему. Я знаю, что научиться писать так же, как он, нельзя. Never. No way. Единственное, что в моих силах – научиться писать так, чтобы написанное было не стыдно показать друзьям или отослать в издательство. Но для этого, товарищи, надо работать, как папа Карло, привязав себя к стулу, до одури сидеть за письменным столом, тысячу раз переписывать одну и ту же фразу, пока не выползет из-под пера одна единственно верная…

«И другого пути, вероятно, не-е-ет…» – блеет в моей голове ехидный Борис Борисович.

Отрываюсь от невесёлых мыслей и снова ныряю в книгу. Не закрывая глаз, вижу перед собой заснеженную Москву, монгольскую степь, высокого красного командира с перебинтованным мизинцем, коротко стриженую барышню холодной красоты, взрывающийся над моей головой стеклянный шар…

– Станция «ВДНХ», – слышится откуда-то сверху, – Следующая «Ботанический сад».

Еле успеваю выскочить из вагона.

Чтобы добраться до дома, мне теперь нужно, выстояв очередь, сесть в автобус № 392, или маршрутку аналогичного номера, доехать до города Королёва Московской области и выйти на остановке у библиотеки имени Н. К. Крупской, так называемой «Крупы». Время в пути в зависимости от пробок занимает от тридцати минут до часу, так что дома я буду, в лучшем случае, в половине двенадцатого. Есть и другой вариант исхода: доехать на метро до Ярославского вокзала и сесть там на электричку Монинского или Фрязинского направления, но много таким образом не выиграешь, можно даже серьёзно проиграть: маршрутки ходят гораздо чаще электричек. Вообще, дорога из дома на работу и с работы домой – это проклятье всех, кто живёт за МКАДом, а всё потому, что за этим самым МКАДом, то есть в области, нормальной работы нет, а Москве – есть, но до неё ещё надо доехать.

Очередь оказывается короткой, и я удачно впихиваюсь в первую же подошедшую маршрутку. Сажусь спиной к водителю. Место не особенно завидное – придётся передавать деньги за проезд, – но зато тут есть, куда девать ноги. Читать в маршрутке из-за тряски тяжело, поэтому в дороге обычно я слушаю плеер. Сегодня у меня там кассета «Несчастного случая» – «Это любовь». Сильная вещь. Слушаю её всю неделю, и она мне никак не надоест. Ярославское шоссе сейчас, скорее всего, свободно, так что одной стороны кассеты до дома должно хватить. Давлю на «Play» и, словно по моей команде, набитая под завязку «Газель» тяжело отваливает от остановки, а ко мне начинают тянуться руки, сжимающие по две десятки новыми.

Я живу отдельно от родителей совсем недавно, с тех пор, как окончил институт. Снимаю однокомнатную квартиру с мебелью, стиральной машиной «Эврика» и телефоном – за сто десять долларов в месяц. Обретя долгожданную свободу, я, тем не менее, далеко от них не ушёл – дом, в котором я обитаю, находится через дорогу от родительского. Думаю, это не самый плохой вариант отделения от родственников: вроде бы сам по себе, но всегда можно прийти к ним пообедать или отдать в стирку белье. И при этом довольны все: и я, и предки – а больше всего младший брат, занявший мою комнату.

Захожу в успевший стать родным слабо освещённый подъезд, по щербатым ступенькам поднимаюсь к лифту – и вдруг замечаю торчащий из-под перекошенной дверки почтового ящика с номером 89 белый уголок. Открываю ящик, и мне в руки падает тощий на ощупь конверт. Мой прежний, то есть родительский адрес в графе «Куда» выведен немного расхлябанным, но однозначно женским почерком. В графе «От кого» – заковыристая подпись. Светка, будь она неладна. Третье письмо за месяц.

Его, по-видимому, принёс кто-то из родителей, скорее всего, мать, добрая женщина. Странное дело: Светка ей никогда не нравилась, но после того, как мы разбежались, у матери проявилась в Светкином отношении малопонятная нежность: то она собрала все её фотографии в альбом и как бы невзначай подсунула мне, теперь вот носит её письма. Чудеса. Должно быть, схожий механизм заставляет любить почивших тиранов. Подавив в себе желание прочитать письмо прямо в подъезде, сую конверт в карман и пешком поднимаюсь на второй этаж.

Здравствуй, Лерик.

Можешь мне не верить, но я понятия не имею, зачем строчу тебе письма. Просто сажусь и пишу. Прямо мания какая-то.

Как ты там без меня, бедный Лерик? Говорят, квартиру снял. Один? Вообще-то я почти уверена, что один. Не могу представить, что ты сможешь с кем-нибудь жить, кроме своей мамы. Извини, конечно.

Что у меня? Сегодня год, как мы с Сержиком официально живём вместе, а праздновать не хочется, потому что нечего. Я где-то прочитала, что супружеская близость проходит три основных этапа: первый, когда супруги начинают друг перед другом без стеснения переодеваться, второй – ругаться матом, и третий, извини, пукать. Мы с Сержиком пока на втором.

Честно тебе признаюсь: основным приобретением от моей семейной жизни оказалось вовсе не так страстно желаемая «до» регулярная порция здорового секса, а ничем неконтролируемый поток мужских неудобств. Я хотела мужчину, а получила ребёнка, которого можно трахать. Кстати о трахе: раньше, сразу после свадьбы, мы делали «это» два раза в день, потом как-то незаметно перешли на один, потом на три в неделю, а сейчас совокупляемся (ненавижу это слово, но именно оно в полной мере отражает то, чем мы занимаемся) один – два раза в неделю, обычно по выходным. И чаще, честно тебе скажу, не хочется.

Что ещё? Сержик толстеет. Недавно загнала его на весы – сто пять кэгэ. Он аж присвистнул. Сказал: «Ни хрена себе», слез с весов и пошёл жрать. Времени было полдвенадцатого…

Вообще, чем дольше я с ним живу, тем чаще вспоминаю тебя. Ты только не подумай, что я хочу к тебе вернуться – не дождёшься – просто ты всплываешь в моей памяти как прямая его противоположность. Недавно я даже назвала Сержика твоим именем. Слава богу, тот ничего не заметил. Он последнее время вообще меня не очень замечает.

Ну, всё, писать больше не о чем. Ответа от тебя, я так понимаю, не дождусь никогда.

Не твоя Света.P.S. Надеюсь, у тебя всё так же плохо, как у меня.

Ещё раз перечитав две последние строчки, не спеша складываю из письма самолётик и иду с ним на кухню. Запускать лучше всего оттуда. Примёрзшая форточка открывается с костным хрустом. Морозный воздух врывается внутрь, попутно занося с собой эскадрилью снежинок-самоубийц. Беру самолётик в правую руку, зажигалку в левую; щелкаю колёсиком и подношу синий язычок к хвосту. Прикрываю пламя ладонью, пока оно медленно и нехотя перебирается на бумагу. Когда хвост основательно пылает и гарантированно не потухнет, плавно отпускаю самолётик в холодный прямоугольник, за которым чернота. Маленький факел почти сразу входит в штопор и после двух широких витков падает в снег. Какое-то время бумага горит, освещая кусочек сугроба вокруг, затем резко тухнет – от факела остаётся лишь одна ярко-красная точка. Через секунду гаснет и она.

Задраиваю форточку и сажусь на подоконник. Сигарета сама собой оказывается во рту, пальцы ещё раз щелкают колёсиком зажигалки. Сладковатый дым наполняет лёгкие, налетевшие мысли хватают меня под локти и волокут из кухни прочь, в моё не слишком-то давнее, но, надо полагать, навсегда ушедшее прошлое…

Я понял, что влюбился, когда в первый раз увидел её в домашней одежде: синей полосатой кофточке с коротким рукавом и облегающих трениках. Это было зимой девяносто первого. Не помню, зачем, мы зашли к ней домой с одной нашей одноклассницей, Танькой Васильевой. Я был посажен на диван в большой комнате перед телевизором, а Светка будто бы случайно прошла мимо, на секунду замерев, как раз на линии, соединяющей мои глаза и экран. Этой самой секунды оказалось достаточно, чтобы я зафиксировал её тонкую талию, обтянутые кофточкой острые груди и стройные ножки. Помню, в тот момент я подумал: «Какая же она тоненькая». Следующей мыслью было: «Хана, влюбился».

Со Светкой у нас развивалось так: мы начали встречаться в последнем классе школы, вскоре после описанного выше случая. Я ходил к ней домой, якобы для занятий английским. Мы запирались в её комнате и, ловя каждый шорох за дверью, обжимались на диване. На втором курсе института я её бросил (уже не помню, почему), на третьем вернулся (это было непросто), на четвёртом она бросила меня, потом мы на непродолжительное время сошлись на пятом, потом опять разошлись, потом, на шестом, она сделала робкую попытку начать всё сначала, но я тогда уже был с другой, поэтому взаимностью не ответил, а потом она как-то стремительно вышла замуж. И всё бы, как говориться, ничего, но только после окончательного разрыва стало понятно, что любил я её по-настоящему.

Как я ни старался, забыть Светку совсем или же вспоминать о ней редко, с лёгким апломбом первого владельца, не получалось. Я думал о ней постоянно и совсем в другом контексте. Есть такой кинематографический приём, когда необходимо одновременно показать, что происходит с героями ленты, находящимися в разных местах. В этом случае кадр делится пополам, и в каждой половине совершается некое действие: слева, например, едят, а слева, наоборот, пьют. Вот так мне и представлялась наша с ней несовместная жизнь. Слева она с кем-то спит, а справа с кем-то сплю я. Слева она одна, справа я сплю ещё с кем-то. Справа я один, слева она… ну, понятно. Я часами смотрел такое кино. Только не подумайте, что я специально наводил о ней справки или, прости господи, шпионил. Ни в коем случае. За меня всё делали общие знакомые. Эти добрые люди почему-то очень любят сообщать новости о бывших. Видимо, считают, что от таких рассказов становится легче. Встретишь такого, а он тебе: «Видел вчера Светку с мужем. Загорелые, с югов вернулись» – и стоит, довольный. Придурок. Или: «Светка недавно звонила, они с мужем квартиру сняли…» или: «Встретили в мебельном магазине Светку с Сержиком, мы там гардины выбирали, а они – кровать…» Короче, лучше любой разведки. А с недавних пор стали приходить ещё и письма.

Разумеется, я знаю, как от этого избавиться. Главное – определить проблему, а она в том, что я глобально и совершенно бесперспективно одинок, и ничего не могу с этим поделать. За последние четыре месяца у меня не было ни одного, даже самого пустякового романа. И, соответственно, секса. Вот если бы с головой окунуться в отношения, да так, чтобы разом забыть обо всём на свете: работе, курсе доллара, недописанном романе, Светке с её письмами, идиоте Сержике, Борисе Николаевиче, мать его за ногу… Но где раздобыть такие? Или вообще какие-нибудь…

Неожиданно мне вспоминается Зоя, её жаркие объятия и влажный, благоухающий «Монастырской избой» рот. Повинуясь мимолётному желанию, встаю, открываю скрипучие дверцы кухонного шкафа, где хранится всякий хозяйский хлам, и достаю оттуда оставшуюся с выходных недопитую бутылку «Каберне».

2

Считается, что творческих личностей тянет друг к другу. Правда, тянет. Но только когда личности молоды и ничего не достигли на творческой ниве. Это происходит оттого, что каждому нужна аудитория, а найти её проще всего в себе подобных. И ещё потому, что вместе всё-таки веселее. Позже такие союзы обычно распадаются, поскольку любая творческая личность по определению эгоистична.

Ваш покорный слуга в данном вопросе не исключение. Вот уже много лет мой круг общения состоит из поэта Коли Комарова по прозвищу «Дон Москито», актёра Серёжи Четверикова по прозвищу «Че» и сумасшедшего скульптора Олега Петрова, к фамилии которого, словно немецкое «фон», из-за того, что он на одном новом году пил шампанское из вантуза, приклеилось слово «Панк». Разумеется, у каждого из обозначенных товарищей есть и другие, вполне человеческие профессии, посредством которых те зарабатывают на жизнь, я лишь обозначил их направления в творчестве.

Дона Москито я знаю дольше всех, мы познакомились ещё в институте. Это произошло в курилке – небольшом помещении рядом со столовой – и, хотя там всегда толкалось с десятка два студентов, мы как-то вычислили друг друга среди толпы, и уже после первой раскуренной на двоих сигареты обменялись работами – я дал ему почитать свой рассказ «Локоть судьбы», а он мне – свою поэму «Муза», из которой я запомнил только начало: «Моя печальная муза – рыжая стерва в синих рейтузах»; с Че – самым старшим и самым мудрым из нас – мы сошлись на пьянке у общих знакомых; Панк Петров оказался соседом Че по подъезду и влился в коллектив последним.

Нас действительно тянет друг к другу. Мы довольно часто собираемся, не только чтобы обсудить произведения друг друга, но и ради самого дорогого – того, что в нашем возрасте ещё совершенно не ценится – ради общения. С приходом новых времён и некоторым улучшением материального благосостояния всех четверых места встреч постепенно перекочевали из подъездов (зимой и осенью) и скверов (весной и летом) в клубы и рестораны, коих в столице нашей родины к этим самым новым временам развелось до чёрта. Конечно, здесь нет той романтики и достаточно дорого, но зато тепло, сухо и почти всегда есть чем закусить.

Сегодня …-ое января, четверг. Мы сидим в клубе «Жёлтая кофта», что недалеко от театра имени Маяковского. Это поэтический клуб и одновременно ресторан с демократичными ценами на водку, где ошиваются не очень известные московские поэты и поэтессы, а также люди, не имеющие никакого отношения к поэзии, коих большинство. Разумеется, нам всем бы очень хотелось коротать вечера не здесь, а в «Ротонде[2]» или «Хромой собаке[3]», но так как существование подобных заведений в ельцинской Москве невозможно даже теоретически, приходится довольствоваться тем, что есть.

Хотя, если быть откровенным, «Жёлтая кофта» – не самый плохой вариант. Здесь гораздо приличнее, чем, скажем, в «Балаганчике», где есть шанс отравиться водкой, а за плохие стихи из зала может запросто прилететь пустая бутылка. Неверное по этому «Кофта» пустует редко. По четвергам здесь особенно многолюдно, поскольку по этим дням работает режим свободного микрофона. На практике это означает, что любой желающий, заранее предупредив конферансье, может выйти на сцену и в течение пяти минут насиловать слух всех присутствующих, включая официантов и гардеробщика, своими виршами. Собственно, поэтому мы сегодня здесь – Дон Москито на выходных накарябал, как он только что выразился, мини-поэму «Ушла!», и теперь ему необходимо зачитать её перед независимой аудиторией. На поэтической фене это называется приступом лирического эксгибиционизма. Время от времени все мы страдаем такими приступами (понятное дело, у каждого эксгибиционизм свой), поэтому с радостью откликнулись на приглашение друга прийти сегодня вечером к «Маяку».

Есть только одна проблема: Дон Москито от природы очень стеснителен, и выступать перед незнакомыми людьми для него сродни пытке, поэтому, чтобы набраться уверенности, ему необходимо прилично набраться, уж простите за каламбур. Так что наша задача – не только составить компанию нашему поэту в распитии спиртных напитков (что, в общем-то, несложно), но ещё и следить за тем, чтобы он к моменту выхода на сцену был во вменяемом состоянии. А вот с этим дело обстоит несколько тяжелее, поскольку Дон Москито после определённой дозы выпитого может стремительно отключиться. Однажды мы упустили этот момент и последствия были плачевны – наш поэт просто не смог подняться из-за стола, чтобы дойти до сцены. Это произошло месяц назад в «Балаганчике», куда нам теперь стыдно показываться. Но сегодня всё идёт хорошо, по крайней мере, пока; мы выпили по две кружки пива каждый и заказали ещё. Дон Москито умеренно навеселе, и по выражению его лица можно понять, что требуемое состояние им ещё не достигнуто, но приближение оного уже не за горами.

На сцене сейчас его коллега по цеху, который громко и отчётливо, словно выплёвывая, швыряет в зал строку за строкой. На коллеге надет длинный красный пиджак с фантастических размеров золотыми пуговицами и штаны от спортивного костюма «Adidas». Под пиджаком, видимо, ничего нет, поскольку из глубокого выреза торчат кудрявые рыжие волосы поэта, а в просвете между пуговицами угадывается пупок. Поэт стоит в позе самого известного обладателя жёлтой кофты – широко расставив не слишком длинные ноги и чуть наклонив вперёд квадратную голову; правая его рука душит микрофон, а левая – совершает загадочные ритмические пассы, будто бы её хозяин безуспешно пытается стряхнуть с рукава грязь.

Насколько мне удаётся понять по первым строфам, поэтическое произведение, которое поэт несёт со сцены, представляет собой зарифмованное описание неудачной коммерческой сделки, а его основная мысль умещается в одной фразе, которую поэт, будто песенный припев, повторяет после каждой строфы:

…бабло упало,
упало мало,
и то, безналом…

Мне известна эта колоритная личность на сцене, я даже коротко с ней, точнее, с ним, знаком. Это некто Пётр Тарасов, довольно известный в узких кругах рекламщик, и по совместительству поэт-самоучка. Он знаменит тем, что по несколько раз в год публично меняет псевдоним заодно со стилем, в котором творит. Давным-давно, когда мы только с ним познакомились, он был футуристом и представлялся: «Питирим Тарантасов, поэт будущего», потом его качнуло в символизм и он стал Петром Дебелым, затем на короткое время примкнул к новым имажинистам под личиной Тарзана Нарзанова, и вот теперь, если верить объявившему его конферансье, он: «Просто Петька, поэт – универсал».

– Хорошо хоть имя осталось, – легонько толкает меня в бок Дон Москито, – интересно, куда его дальше шарахнет?

– Думаю, этого никто не знает, даже он сам, – сквозь на мгновенье закрывший его лицо табачный дым, отвечает Че, – но в каком стиле он сейчас творит? И что это вообще такое, поэт-универсал?

– Возможно, это означает его способность одинаково хорошо зарифмовывать муки истосковавшегося по женскому телу молодого самца и, например, детали финансовых операций, – предполагаю я.

Че смотрит на меня с подозрением, Дон Москито сосредоточенно трёт виски, а Панк Петров расплывается в непонятной по характеру улыбке.

– Ты считаешь, что это хорошо? – спрашивает Дон Москито, мотнув кудрявой головой в сторону сцены.

Я понимаю, что сморозил глупость, похвалив в его присутствии другого стихоложца.

– Ну, я же не сказал, что он пишет хорошие стихи, – оправдываюсь я, – я сказал, что он хорошо рифмует…

– Это одно и то же, – перебивает меня Панк Петров, – рифмовать и писать стихи, это синонимы.

– Ну, началось… – сокрушается Че.

Поясняю: Панк Петров публично презирает литературу вообще и поэзию в частности, а также тех, кто их обеих создаёт, то есть писателей и поэтов. Он, видите ли, воспринимает только осязаемые виды искусства, то есть живопись, ваяние и архитектуру. Не знаю, с чем связана его странная позиция, в которой, кстати, нет ни капли искренности: Олег много читает, и дома у него прекрасная библиотека. Дону Москито это хорошо известно, но он в сотый раз ведётся на дешёвые провокации.

– Нет, не синонимы! – резко заявляет он, раскрасневшийся от пива и клубной духоты. – «Спасибо нашим поварам – варили свиньям, дали нам» – это зарифмовка, а «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» – это стихи. В них есть душа.

– Не вижу разницы, – отрывая ото рта пустую кружку, небрежно бросает Панк Петров, – а души, между прочим, не существует.

– Души не существует в беременных штангистках, которыми уставлена, не будем говорить чья, мастерская, – наносит ответный удар Дон Москито.

Я еле сдерживаю улыбку: уж больно точно Дон Москито определил внешний вид творений нашего скульптора. А вот Олегу не до смеха, он, похоже, тоже завёлся.

– Да что ты понимаешь в скульптуре, стихоплёт! – шипит он.

Услышав страшное для любого поэта слово, Дон Москито буквально взрывается:

– Ты кого стихоплётом назвал, скульптурщик?

Резкий хлопок ладони об стол заставляет спорщиков замолчать.

– Последний раз говорю вам, придурки, хватит валять дурака! – рявкает Че так, что мы втроём вздрагиваем. – Если не прекратите, оба будете лишены следующей кружки. Миритесь, несчастные!

Противники привстают и церемонно пожимают друг другу руки, но у самих в глазах пляшут костры и скачет монгольская конница. Или мне это просто кажется?

В это время поэт-универсал заканчивает выступление, вставляет микрофон в стойку, и под редкие хлопки, широкой пошатывающейся походкой удаляется со сцены. Проходя мимо нашего столика, он приподнимает руку в вялом приветствии, мы отвечаем ему точно такими же.

– Поаплодируем Просто Петьке, – гнусавит подскочивший к оставленному микрофону конферансье, одетый по моде начала прошлого века, – а теперь перед вами выступит мадемуазель Анна из поэтической коммуны «Убийцы Маяковского». Да-с, господа! Именно так-с! Прошу вас, мадемуазель!

Из-за спины конферансье появляется высокая худая девушка, стриженная под Ахматову. Она выше конферансье на полголовы и в два раза тоньше, потому рядом они выглядят весьма комично. У девушки вытянутое лицо с довольно широкими скулами и пронзительные карие глаза; нос с благородной горбинкой, длинные худые руки, и длинные, должно быть, также худые ноги. Обтягивающее чёрное платье без рукавов выдаёт почти полное отсутствие женских выпуклостей.

Откуда-то сзади слышится:

– Красота страшна…

После смешков с соседнего столика:

– Нос маловат, а так, ничего, похожа…

А девушка, которая, к своему счастью, всего этого не слышит, истерически заломив руки и выпятив вперёд острый подбородок, начинает:

По улице Газгольдерной,
Он к девушке совсем одной,
Идёт…

В его глазах расстёгнутых,
Её портрет издёрганный,
Стоит…

А сердце серной горною,
По улице Газгольдерной,
Летит…

Где девушка совсем одна,
Любви своей, испив до дна,
Лежит…[4]

Отступив от микрофона на шаг, поэтесса делает паузу, давая понять, что стихотворение окончено. На этот раз из зала не доносятся аплодисментов вообще, только редкие смешки. Девушка, кажется, не обратив на это никакого внимания, вновь подходит к микрофону и принимает позу «для чтения».

Теперь слова вырываются из неё с большим остервенением, чем в первый. Видимо, поэтесса вошла в образ, и не собирается его покидать. Меня всегда восхищали люди, способные вот так преображаться на публике, поэтому я испытываю мгновенный прилив уважения к странной девушке на сцене, который, впрочем, испаряется после фразы: «Офелия ли я…» – больно уж пафосно и ненатурально это звучит. Отворачиваюсь от сцены. Оказывается, друзья это уже сделали, и преспокойно общаются. Из разговора я понимаю, что они вернулись к первоначальной теме, от которой нас отвлёк знакомый нам многоимённый поэт. А обсуждали мы внешний вид Панка Петрова, а точнее, отцветающий «бланш» под его левым глазом, из-за которого, кстати, Олега не хотели пускать в клуб; его спасло лишь дипломатичное вмешательство Че и небольшая взятка администратору.

На резонный вопрос: «Откуда «фонарь»?» наш раненный друг поведал леденящую душу историю о том, как в понедельник на них с Марго напали хулиганы в количестве трёх рыл, и как он всех троих бесстрашно раскидал, получив при этом по репе лишь единожды.

– Один раз раскрылся – и на тебе! Пропустил! – сокрушался он. – Правый прямой. Хорошо, что я удар отлично держу, а то бы кранты…

Немного погодя, то есть после первой, Панк Петров пересказал ту же историю, но в существенно более точных подробностях, чем в первый раз. Неизвестные злодеи теперь обрели вполне ясные очертания: нам стали известны их возраст, черты лиц, детали одежды и даже имена и клички. Единственное, в чём не был уверен рассказчик, так это в цвете глаз нападавших. Панк Петров также продемонстрировал нам, как кричала Марго, чтобы он пожалел поверженных врагов, отчего соседи справа испуганно вздрогнули. Сейчас, после третьей, Панк Петров рассказывает нам всё сначала:

– А этот четвёртый, видно, боксёр был. Я от него и так, и так, – рассказчик показывает, как именно он ставил «блоки» и уворачивался, задевает при этом локтем свою кружку, но Че подхватывает её в последний момент и приводит в вертикальное положение.

– Четвёртый? – переспрашивает он, вытирая салфеткой руки. – Ты же сказал, что их трое было.

От неожиданности Панк Петров икает баритональным тенором, но быстро приходит в себя и, якобы не заметив, что его застукали, продолжает:

– Слава богу, я в детстве карате занимался, а то бы кранты…

Видимо, для большей убедительности рассказчик, воздев очи к люстре, размашисто крестится.

– Это очень убедительно, осенять себя крестным знамением, когда ни хрена в бога веришь, – меланхолично язвит Че.

Я улыбаюсь про себя: что верно, то верно – большего безбожника, чем Олег, ещё поискать.

Вообще-то Панк Петров – враль, каких мало. Мы это прекрасно знаем, и потому ничему не удивляемся. Наоборот, киваем, задаём наводящие вопросы, а сами терпеливо ждём, когда у него развяжется язык и он поведает нам, как же всё было на самом деле. Возможно, это не совсем по-товарищески, зато весело. Тем более что сам рассказчик на это не обижается. По большому счёту, его басни – не вранье вовсе, в привычном понимании слова, а неукротимый полёт фантазии, с которым он просто не в состоянии справиться. Ну не может человек просто сказать, что сходил, например, за хлебом – он непременно поведает, что в магазине произошло ограбление со стрельбой, или что продавщица ни с того ни с сего устроила стриптиз, или что перед ним в очереди стоял сильно постаревший Элвис Пресли в спецовке дорожного рабочего. С такими данными, как говориться, прямая дорога в писатели, но Панк Петров почему-то выбрал скульптуру. Он даже где-то этому делу учился, кажется, в Суриковке или Строгановке, но по какой-то причине бросил. Чтобы не попасть в армию, наш герой пошёл в Московский Лесотехнический институт, с горем пополам его закончил, и теперь работает озеленителем. Скульптура же осталась у него в ранге хобби, благо жилищные условия позволяют – от дослужившегося до красных лампасов деда ему досталась дача в подмосковной Валентиновке, с примыкающей к дому оранжереей, которую внук приспособил под мастерскую. Там он, собственно, и творит в свободное от основного занятия время. Основным мотивом его творчества, как было сказано, является женское тело. Полностью или частями воссоздаёт он его из доступных материалов: дерева, алебастра, гипса и какого-то сероватого камня. Моделью чаще всего служит его нынешняя девушка, вышеупомянутая Марго, которую он почему-то скрывает от родителей. Однажды, когда те в очередной раз попросили её им показать, Панк Петров немного подумав, сказал: «Сейчас», удалился в мастерскую, вынес оттуда скульптуру обнажённой размером с пенный огнетушитель и взгромоздил на стол.

Вот такой он у нас, Панк Петров. Единственный и неповторимый.

– Ну, так что там с четвертым? – осведомляется Че.

– С каким четвертым? – с деланым непониманием спрашивает Панк Петров и фальшиво кашляет.

– Ну, с тем, что был боксёром, – не без яда уточняет Дон Москито.

– Ах, четвёртый…

– Да, да, четвёртый!

– Тот, что боксёр?

– Он самый, Олеж, он самый!

Панк Петров озадаченно чешет сивый затылок. Долго чешет.

– Ну ладно, чёрт с вами, слушайте, – сдаётся он, наконец, – только, чур, не смеяться. И никому ни слова!

Мы показываем жестами, что скорее умрём, чем у нас развяжутся языки. И только после этого Панк Петров рассказывает, что же на самом деле случилось.

А всё, оказывается, было просто. Действительно, в понедельник он провожал Марго домой, но по дороге на них никто и не думал нападать. Панк Петров остался у её на ночь со всеми вытекающими, и когда доставлял ей оральное удовольствие (он так и сказал: «оральное удовольствие»), Марго лягнула его коленом. В самый кульминационный момент. Случайно.

– Прямо в глаз, представляете! – громким шёпотом сообщает нам Панк Петров. – Думал, рассосётся… утром глянул в зеркало, а там – капитанский фонарь…

Приступ хохота буквально валит нас под стол.

– Кончайте ржать, сволочи! – рычит на нас потерпевший.

Только мы и не думаем заканчивать. Слишком уж смешно вышло.

– Пива раненому на эротических фронтах! – сквозь смех кричит Че.

– Два пива! – поддерживает Дон Москито.

– Три! – кричу я.

– Гады, я же просил! – чуть не плачет Панк Петров.

Привлечённая криками, из другого конца зала к нам спешит полная, но весьма подвижная официантка.

Тем временем запас хохота во мне иссякает, и я замолкаю. В голову приходит неприятная мысль о том, что при всей комичности ситуации, Олег всё равно оказался на высоте, по крайней мере, относительно меня, поскольку у него есть кому доставлять оральное удовольствие, хотя бы и с такими последствиями. Внезапно мне становится грустно, как бывает, когда ты слегка пьян, и чтобы разбавить эту грусть, я припадаю к недопитой кружке.

– Клиент созрел, – тихо говорит мне Че, мотнув головой в сторону Дона Москито.

Смотрю на нашего друга, и действительно: клиент, то есть Дон Москито, и правда созрел – судя по блуждающей по его физиономии странноватой улыбке, он уже прилично пьян. «Как же мало ему надо, – думаю я, – три кружки всего».

– Коль, – обращаюсь я к Дону Москито, – а не пора ли нам прикоснуться к истинной поэзии?

Панк Петров снова громко икает, затем открывает рот, чтобы что-то сказать, но Че так выразительно на него зыркает, что тот захлопывает рот ладонями и зачем-то зажмуривает глаза.

– Я ещё не готов, – после паузы отвечает Дон Москито, – я бы выпил ещё… чего-нибудь покрепче… и в бой…

Я поворачиваюсь к Че, но тот делает успокаивающий жест рукой: мол, всё в порядке.

– Девушка! – щёлкает пальцами он. – А водочки можно нам?

Услышав заветное слово, официантка, которая до этого скучала у барной стойки, срывается с места и спешит к нам с подносом в руке, на котором стоит пузатый графинчик о четырёх рюмках. Вообще-то я не собирался сегодня пить водку, поскольку не очень приветствую так называемое «смешение жанров», короче говоря, не люблю ершить, но чего не сделаешь ради друзей.

Графинчик перекочёвывает с подноса на стол. Че, отблагодарив официантку улыбкой, начинает разливать.

– Что-то как-то очень быстро принесли, тебе не кажется? – спрашивает Панк Петров.

– Чему ты удивляешься, они на водке самые большие деньги делают, – отвечает Че, – графинчик-то, небось, о-го-го сколько стоит!

Я прикладываю ладонь к графину:

– Ледяной. И рюмки, видимо, тоже.

– Да, их в морозилке держат, я видел, – кивает Че, – это чтобы не заметили сивухи. Водка-то наверняка палёная.

Его слова заставляют меня поморщиться:

– Давайте не будем о грустном, вечер только начался. За что, кстати, пьём?

– За нас в искусстве! – бодро заявляет Панк Петров.

– Может, лучше за искусство в нас? – несмело предлагает Дон Москито.

– Давайте, просто за нас, – Че поднимается, держа на вытянутой руке рюмку, – мы лучшее, что есть за этим столом!

– Принимается, – говорю я, вставая.

– Не люблю пить стоя, вы же знаете, – ворчит Панк Петров, но тоже встаёт.

– Нескромно, ну и ладно… – Дон Москито присоединяется к компании, возвышаясь над нами, он среди нас самый длинный. – Сам себя не похвалишь…

Мы дружно чокаемся, и хотя желаемого звона наши рюмки не производят, на мгновение в окрестности нашего стола образуется атмосфера праздника, ради которой и затеваются все новые годы, дни рождения, юбилеи и просто рядовые пьянки. Ледяная водка пьётся легко, хотя в ней чувствуется нехороший привкус – Че был прав, она действительно палёная.

– Ну, я готов, – говорит Дон Москито, с характерным звуком ставя на стол пустую рюмку.

– Тогда иди, поэт! – хором отвечаем ему мы. Это уже своего рода традиция.

Дон Москито делает знак рукой подзаснувшему на сцене конферансье. Получив от того подтверждение в виде утвердительных кивков, он выходит из-за стола и направляется к сцене бодрым, почти строевым шагом, что внушает нам некоторую уверенность в том, что в этот раз всё обойдётся. На ходу Дон Москито извлекает из одного кармана листок с текстом и очки из другого.

– А теперь-с, – переходя на фальцет, объявляет подскочивший к микрофону конферансье, – вы будете иметь удовольствие прослушать новое сочинение нашего дорогого гостя, поэта, чьи произведения не раз и не два звучали в этом зале. Поприветствуем знаменитого Николая Комарова!

Из зала, а точнее, из-за нашего столика, доносятся энергичные аплодисменты и одобрительные возгласы. Объявленный подходит к микрофону и жестом просит нас помолчать. Мы подчиняемся и принимаем, наконец, сидячее положение. Лично я с удовольствием плюхаюсь на стул и вытягиваю под столом ноги. Дон Москито в это время безо всякого вступления начинает:

Мне тут моя закатила истерику:
«Мол, всё надоело, хочу в Америку!»
«На кой ляд, – говорю, – ты там сдалась?»
А она мне с размаху по морде – хрясь!

Я ей: «Давай лучше в Питер на майские!»
Она ни в какую, коза валдайская!
«Тогда, может, с друзьями на дачу?»
«Гопники, – говорит, – твои друзья, и алкаши в придачу!»

«Что бы это могло значить?» – думаю я, переваривая смысл услышанного. Додумать мысль мне не удаётся, поскольку мой взгляд, который был прикован к читающему Дону Москито, вдруг сам собой фокусируется на девушке, сидящей за столиком между нами и сценой. Оказывается, она смотрит, и, вероятно, смотрела раньше, в мою сторону. Наши взгляды встречаются, но девушка не отводит глаз, напротив, продолжает смотреть, чуть повернув голову влево, видимо, демонстрируя свой самый выгодный ракурс.

Честно скажу, в таких случаях я всегда чувствую себя неловко – не могу спокойно выдержать женский взгляд, особенно такой. Может, какие наглые красавцы на это и способны, но только не я. Поэтому после нескольких секунд гляделок я отвожу взгляд в сторону, то есть на Дона Москито.

Со сцены доносится:

Вот так и живём – ни друзья, ни враги,
Я ей: «Люблю!»; Она: «Купи сапоги!»
Ведь женщина – очень капризный предмет:
Кончились деньги – её сразу нет.

– Последнюю фразу я бы приказал высечь в камне, – шепчет мне на ухо Че.

Машинально киваю в ответ, а у самого не выходит из головы та, что с полминуты назад активно на меня таращилась. Бросаю якобы случайный взгляд в её сторону, но она занята разговором с тем, кто сидит рядом, и мне виден сейчас только её затылок.

«Может, она меня с кем-то спутала? – думаю я. – Или с одеждой что-нибудь не так?»

Критически осматриваю себя, и, ничего странного не обнаружив, снова смотрю на девушку, теперь всем телом повернувшуюся к сцене. В это время Дона Москито, сделав довольно длинную для декламации стихов паузу, неожиданно резко повышает тон:

Без неё не могу, а с нею – никак!
На сердце камень, в душе – бардак!
Я знаю, есть средство, как мир простое:
В петлю тот камень, на шею и в море…

«Что же ей всё-таки от меня было нужно? – вертится в голове. – И с чего это Коля так разорался?»

– Серёж, тебе никого не напоминает вон та девушка в сером свитере? – спрашиваю я Че, взглядом показав, кого я имею в виду.

– За тем столиком? – уточняет он, мотнув головой в её сторону.

– Угу, – подтверждаю я.

Че близоруко щурится и смешно вытягивает тощую шею из воротника рубашки в направлении объекта исследования.

– Не-а, – заключает он, – первый раз вижу. Только, знаешь, это ни фига не свитер, а вязаное платье. А почему ты, собственно…

Нас прерывают аплодисменты. Не жидкие хлопочки, сделанные из вежливости, а самые настоящие рукоплескания со свистом и топотом. Бросаю взгляд на сцену и – о ужас! – там, всё ещё сжимая в правой руке микрофон, а в левой – листок с бессмертными стихами, с опешившего конферансье мокрым комбинезоном свисает наш поэт.

Мы с Че вскакиваем с мест и что есть сил рвём на сцену. В три прыжка достигаем места крушения, хватаем нашего опавшего друга под руки и, словно раненого, уносим со сцены. К счастью, Дон Москито не сопротивляется, он лишь вяло сучит ногами по полу и что-то бормочет – видимо, ту часть своей мини-поэмы, которую не успел дочитать. Шум в зале, между тем, не утихает, напротив, становится громче.

– Уважаемый, успокойте народ! – шипит Че в сторону конферансье, который увязался за нами.

– Не могу-с! – отзывается из-за моей спины тот. – Не в силах-с! Вот сюда, пожалуйста, в уборную-с!

Проблема в том, что уборная-с находится в противоположном конце помещения, и чтобы в неё попасть, нам нужно протащить Дона Москито через весь зал.

Трудно передать, что творится за столиками. Издевательские аплодисменты – это полбеды, каждый, то есть, абсолютно каждый считает своим долгом крикнуть в наш адрес что-нибудь обидное. «Не вынесла душа поэта», «Сгорел на работе», «Опал, как озимый», «Обожратушки – перепрятушки» и тому подобное – всё это приходится нам выслушивать, пока мы совершаем проход по залу.

– Вот ведь гады, – говорю я на ходу, – ничего святого нет. Ну, напился человек, ну вырубился, чего орать-то?

– Они хотели зрелища, – бурчит Че, – они его получили, теперь наслаждаются. Подобные случаи лучше всего обнажают зловонные стороны гнилых душ.

– Да, вы, батенька, тоже поэт! – пытаюсь острить я, как всегда неуместно.

– Ты-то хоть помолчи! – огрызается он. – Без тебя тошно. Это я во всём виноват, не надо было водки ему давать! Теперь нас и сюда перестанут пускать…

– На сцену – это уж точно-с! – снова подаёт голос конферансье. – А в зал, пожалуйста! Бухайте-с!

– Вот ведь козёл, – говорю я негромко, но так, чтобы тот расслышал.

Наконец добираемся до вожделенного сортира. К счастью, он свободен – об этом позаботился Панк Петров, убедивший мужика в очереди пропустить нас вперёд.

– Только давайте, недолго, – говорит тот, – а то я ноги ошпарю.

Заносим тело в небольшую квадратную комнату с узким оконцем, из которого виден освещённый фонарём кусочек улицы Герцена, в смысле Большой Никитской. Че наклоняет поэта над раковиной, Панк Петров открывает кран, из которого после серии неприличных звуков на склонённую голову обрушивается ледяной водопад, и пшеничные кудри Дона Москито, которыми тот так гордится, мигом превращаются в мокрые крысиные хвостики.

Реанимация протекает успешно. Не проходит и минуты, как Николай начинает оживать – мотать головой и вяло материться, ещё через минуту он уже пытается вырваться и брыкается правой ногой, но друзья крепко удерживают его голову под краном. Неожиданно я замечаю, что в туалете оказывается невероятно тесно, он явно не рассчитан на единовременное присутствие четверых крупных мужчин.

– Думаю, я тут лишний, – говорю я.

– Да, иди за стол, последи за вещами, – не оборачиваясь, бросает мне Че, – не хватало ещё, чтобы у кого-нибудь шапку спёрли.

Выхожу из туалета с перекошенным от злости лицом, но, сделав всего пару шагов, меняю его на беззаботное – пусть думают, что мне тоже весело. Пробираюсь между столиками на место, но никто не смотрит в мою сторону – видимо, уже забыли. Около нашего нос к носу сталкиваюсь с девушкой, которой несколько минут назад проиграл в гляделки. Она, оказывается, почти с меня ростом и довольно широка в плечах, для девушки, разумеется. На её лице озабоченность.

– С вашим другом всё в порядке? – спрашивает она.

– Да, спасибо, – отвечаю я, – он просто перебрал.

– Видимо, не просто, раз так упал?

– Ну, не так уж он сильно и упал… и потом, быстро поднятый поэт упавшим не считается…

Улыбаюсь, чтобы обозначить шутку, но девушка не реагирует. Наступает неловкая пауза.

– Татьяна, – девушка довольно резко протягивает мне руку.

Слегка пожимаю прохладную ладонь:

– Валерий, можно Лерик.

– Лерик, как мило. А это, – Татьяна показывает отогнутым большим пальцем себе за спину, – Аня.

Из-за её спины появляется девица с густо накрашенным, но совершенно детским личиком, в которой я узнаю ту самую «Ахматову», то есть мадемуазель Анну. Она тоже подаёт мне руку, только, скорее, для поцелуя, нежели для рукопожатия. Мне не остаётся ничего другого, как, слегка нагнувшись, приложиться к ней губами.

– Так это вы – убийца Маяковского? – спрашиваю я, выпрямившись.

– Одна из, – отвечает мадемуазель Анна, – нас много.

– И чем же, простите, вам не угодил Владимир Владимирович?

– Он убил русскую поэзию, и за это мы должны убить его.

– Но он ведь уже, – быстро произвожу расчёт в уме, – шестьдесят восемь лет как мёртв.

На Анином скуластом лице появляется странное выражение – смесь гнева и удивления.

– Это, безусловно, делает вам честь, – медленно и отчётливо произносит она, – что вы знаете официальную дату кончины Маяковского, но на самом деле он ещё жив.

Трудно описать то, что происходит в моей голове.

– И сколько ему стукнуло? – должно быть, несколько эмоционально осведомляюсь я. – Пардон, запамятовал, когда Владимир Владимирович уродился.

– Не в прямом смысле, конечно, жив, – оговаривается Аня, – физически он, разумеется, мёртв. Его застрелила Вероника Полонская, но дух его мечется над нашей родиной, находя пристанища в неокрепших поэтических душах, например, в душе вашего друга. Наша задача – изгнать его оттуда…

– Ладно тебе, перестань, – перебивает её Татьяна, – может, лучше сядем?

Бегло осмотрев наши шмотки на предмет пропажи чего-либо, я принимаю приглашение, и вместе со стулом и недопитой кружкой перемещаюсь за столик к девушкам, на котором вижу два конусообразных бокала и тарелочку с орешками. Перехватив мой взгляд, Аня выдаёт:

– Абсент здесь не наливают. Наверное, поэтому тут читают такие дерьмовые стихи.

– Абсент? – не понимаю я.

– Напиток поэтов, – поясняет Татьяна.

– Ах да, «Зелёная фея»! Читали, читали… Только мне как-то ближе напиток не поэтов, а варваров.

– От абсента – стихи, а от пива – бодун и очередь в сортир, – презрительно роняет Анна.

И хотя её слова мне не особенно приятны, по сути, она права – очередь туда, откуда я только что вернулся, вызвана именно им.

– Как бы там ни было, – говорю я, поднимая кружку, – за наше случайное знакомство!

Девушки тоже поднимают бокалы и благосклонно со мной чокаются.

– А вы, Валерий, имеете какое-нибудь отношение к литературе? – спрашивает Аня, ловко закидывая в рот пару орешков.

– В некотором роде, – отвечаю я, – аз есмь писатель. Пишу роман.

– Тогда вам надо пить водку.

– А лучше всего, кальвадос, – поддакивает Татьяна, – без закуси.

– Не, кальвадос нельзя, – мотаю я головой из стороны в сторону, – «Триумфальная арка» получится.

Моя фраза почему-то вызывает у девушек необъяснимый восторг. Обе, как по команде, заливаются звонким, таким школьным смехом.

– Не получится! – сквозь него говорит Татьяна.

Я киваю в ответ: мол, понятное дело, не получится – какой из меня Ремарк. Наши с Татьяной взгляды встречаются, и в этот момент в моей голове проносится мысль о том, что передо мной сейчас не просто девушка, а «та самая», о которой я думал вчера на кухне.

«Так вот же она, – стучит у меня в голове, – вот она! Она! Она! Она…»

А девушка эта смотрит на меня с любопытством и хитринкой, которая так привлекает; во взгляде её – смесь кокетства, задора и интереса, будто она меня дразнит и одновременно изучает. Но я держусь, не отвожу взгляда от её серых, самую капельку раскосых глаз, в которых отражается огонёк коптящей на столе свечи, словно кто-то невидимый могучей пятерней держит меня за затылок, не давая малодушно уронить глаза в стол или отвернуться.

Откуда-то извне до меня доносится высокий Анин голос:

– Эй, про меня не забыли?

– Ну как про тебя забудешь! – на выдохе произносит Татьяна, и второй раунд гляделок заканчивается. Вничью.

Я прикладываюсь к кружке и делаю большой, должно быть, самый большой за сегодня, глоток. Затем ставлю кружку на стол и закуриваю. В голове творится что-то странное.

Появляется реанимационная бригада, мои друзья. Первым идёт Че, за ним, чуть пошатываясь, прилизанный мокрой пятерней Дон Москито, замыкает процессию чему-то улыбающийся Панк Петров. Все трое подходят к нашему столику.

– Я смотрю, ты времени даром не терял! – воодушевлённо произносит Че. – Не представишь нас дамам?

– Разумеется. – Я встаю. – Так, по порядку: Сергей, Николай, Олег. Они же: Че, Дон Москито и Панк Петров. А это, – показываю на девушек, – Анна и Татьяна.

Девушки синхронно кланяются, что выходит у них очень мило.

– Ну, с Анной мы все знакомы, – льстиво говорит Че, – прекрасные стихи.

– Спасибо, – кивает Анна, – не искренне, но, всё равно, спасибо.

Че пропускает её слова мимо ушей и делает небольшой шажок в сторону Татьяны.

– А вас я вижу впервые. Тоже пишете?

– Н-е-ет, – отвечает Татьяна с ухмылкой, – упаси бог. Моё отношение к поэзии ограничивается дружбой с поэтессами.

– И поэтами, – вставляет Аня.

– Ну, не без этого, – пожимает плечами Татьяна, – мне нравятся мужчины со странностями.

– Со странностями? Это ко мне! – восклицает Че, хватает свой стул и оказывается между нашими новыми знакомицами, причём ближе к Татьяне, от чего я испытываю несильный, но достаточно чувствительный укол ревности.

– Так, и в чём же странность? – по-медицински интересуется Татьяна, – Сергей, правильно?

– Да, в общем-то… – начинает Че.

– Серёжа у нас актёр, – встреваю я, – играет в театре.

– Надеюсь, не в анатомическом? – уточняет Анна.

– Нет, он лицедействует на четверть ставки в театре в прошлом красной, а теперь трёхцветной армии.

– Разрешите представиться: король массовки, – Че привстаёт и, махая русой чёлкой, словно поп кропилом, картинно кланяется по очереди вправо и влево, Татьяне и Анне. Девушки хихикают, а я переживаю второй, гораздо более ощутимый укол ревности.

– А вот этот молодой человек с боевой раскраской, которую заработал, защищая свою барышню от хулиганов – скульптор, – не давая девушкам сосредоточиться на Че, – говорю я, – ваяет, в основном, обнажённых дам, так что если хотите быть увековечены в мраморе или граните, милости прошу в натурщицы.

– Ну, насчёт мрамора ты загнул, и, тем более, насчёт гранита, – отзывается, закуривший одну из своих длиннющих сигарилл, Панк Петров, – я работаю в основном с песчаником, туфом, иногда с гипсом… а насчёт натуры, это да, всегда, пожалуйста. Моя студия к вашим услугам.

Девушки молча переглядываются. Че смотрит на меня с плохо скрываемым удивлением, я же отвечаю на его взгляд страшными глазами, в которых аршинными буквами написано: «Уйди, я её первый увидел!»

– Что же до нашего четвёртого друга, – показываю рукой на Дона Москито, – то, как вы уже догадались, он – поэт.

– Да, мы догадались, – кивает головой Татьяна.

– Слышали, – подтверждает Анна, – и видели.

– От лица компании прошу его извинить, – мёртвым голосом произносит Че, – он сегодня немного не в форме. Перебрал-с. Обычно Коля себе такого не позволяет, но сегодня, видимо, что-то не так на небосводе.

Услышав своё имя, Дон Москито поднимает на нас мутный, полный страданий взгляд, но уже через пару секунд его мокрая голова поникшим бутоном снова свисает с плеч. Девушки, чуть скривив лица, отворачиваются.

– Судя по содержанию его стихов, – на вдохе сообщает Анна, – у него личная драма. Возможно, в этом причина.

– Очень даже может быть, – соглашается Че, – он у нас нежный. Не мужчина, а облако в штанах.

Анна мечет на него негодующий взгляд, на что мы с Татьяной, предварительно переглянувшись, реагируем улыбами.

– Не вижу ничего смешного! – фыркает Анна.

– Я что-то не так сказал? – удивляется Че.

– Анна считает, что Маяковский убил русскую поэзию, – поясняю я, – и поэтому ненавидит всё, что с ним связано.

– Не совсем так, – чуть успокоившись, произносит Анна, – но, по сути, верно.

– Простите великодушно. – Че прикладывает сложенные руки к груди. – Не знал, что это для вас так важно. Чем я могу искупить свою бестактность?

– Разве что смертью, – сощурив глаза до щёлочек, сообщает Анна после секундного раздумья. – Скажите, а в театре, где вы служите, ставят Маяковского?

– Это «Клопа», что ли? – уточняет Че. – Или эту, как её, «Баню»?

– Не только, – кивает Анна, – ещё бывают спектакли по мотивам его поэм.

Че сосредоточенно трёт лоб.

– Нет, ничего такого у нас не ставят. Раньше, может быть, но не теперь. Сейчас идут: «Мария Стюарт», «Гамлет», «На бойком месте» и «Мастер и Маргарита». Я в нём, кстати, задействован…

– «Мастер и Маргарита»? – в унисон спрашивают девушки.

Видимо, почувствовав интерес к себе, Че принимает академическую позу.

– Да, да, я знаю, спектакль очень сложный, – с апломбом вещает он, – но в нашем театре ставили и не такое. Может быть, вы слышали, в восьмидесятые был такой спектакль…

Анна перебивает его.

– А кто играет Маргариту?

– Воробьёва, – удивлённо отвечает Че, – Гиена, в смысле, Елена Львовна. А что?

– Эта та, которая в «Гусар-девице», что ли играла? – спрашивает Татьяна.

– Она, – кивает головой Че.

– Так ей же сто лет в среду! – кричит Анна. – Какая из неё Маргарита?

Че разводит руками:

– Какая есть. У нас говорят: «Возраст для актрисы не главное, главное, чтобы её муж был директором театра».

Девушки задорно смеются, а вот мне не до смеха. Ревность тонюсенькой, но чертовски острой шпажкой колет меня под ребра слева после каждой удачной реплики Че, который подводит свой спич про театр к логическому завершению.

– Кстати, если у вас есть желание лицезреть госпожу Титову в образе Маргариты Николаевны, – вкрадчиво начинает он, – а заодно и вашего покорного слугу в роли третьего легионера в пятом ряду, буду счастлив устроить вам контрамарки.

Девушки снова переглядываются. По выражению их лиц я пытаюсь понять, какова будет реакция на предложение Че, что у меня, разумеется, не получается.

– Мы на секундочку вас покинем, – объявляет Татьяна, делая глазами знак Анне.

– Да, надо припудрить носик, – откликается та. – Мы быстро.

Девушки встают и, взяв сумочки, направляются в сторону уборной. Мы провожаем взглядами их удаляющиеся тылы. Девушки движутся строем «пеленг», давая нам возможность всё внимательно рассмотреть и сравнить. После того, как они выходят из нашего поля зрения, Панк Петров также отбывает в, как он выразился: «тронный зал», оставляя нас с Че наедине. Чуть тёплый Дон Москито не в счёт.

– Ну и чего ты завёлся? – вопрошает Че после долгого и неудобного молчания.

– Ревность, – отвечаю я, чувствуя приливающую к лицу кровь.

– Понятно, – кивает головой он, – запал, что ли?

– Ещё не знаю, – честно признаюсь я, – просто, понимаешь…

Че делает снисходительный жест рукой:

– Валер, это называется: «чувство собственника».

Он абсолютно прав, и от понимания этого мне становится ещё гаже.

– Называй, как знаешь, – бурчу я в ответ.

Че только пожимает плечами: мол, всё равно.

Напряжённое молчание продолжается. Смотрю на дверь женской уборной, в надежде, что та распахнётся и явит наших новых знакомиц, но та остаётся закрытой. Проходит ещё некоторое время в молчании.

– Интересно, чего они так долго? – наконец, не выдерживаю я.

– Надо полагать, общаются, – невозмутимо отвечает Че.

– Интересно, о чём?

– О нас, скорее всего. Распределяют цели.

– Может, и мы с тобой распределим?

Че смотрит на меня с неподдельным удивлением.

– Да не нужна она мне тысячу лет! И прекрати вести себя, как идиот, ладно?

Киваю в знак согласия. Я не верю тому, что он говорит, но правду выяснять не хочется. Через минуту возвращается помрачневший Панк Петров.

– Где бабы? – спрашивает он, зевая.

– Ещё не вернулись, – отвечает Че.

– Понятно, а вы чего такие кислые?

– Цели распределяли, – поясняю я.

Лицо Петрова вытягивается:

– А мне-е-е-е?

– У тебя рука в этом самом… – говорит Че совершенно серьёзно, – давайте решать, что будем делать с Колей.

Смотрю на Дона Москито, и понимаю, что он совсем плох, и с ним действительно надо что-то делать. Раньше он достаточно уверенно держался в седле, то есть на стуле, теперь же это получается у него совсем плохо – он вот-вот завалится на бок. Только поддержка подошедшего Панка Петрова спасает его от второго за сегодняшний день падения.

– Да, надо бы его на воздух, – заключает Че.

– Может, лучше сразу домой? – предлагает Панк Петров, с трудом удерживающий Дона Москито в состоянии неустойчивого равновесия.

– Согласен, – говорю я, – кто его повезёт?

– Один не справлюсь, – стонет Панк Петров, – он тяж-ж-жёлый.

– Если уходить, то всем, – подытоживает Че, – возьмём вскладчину мотор.

Я соглашаюсь, хотя такой исход дела для меня не особо выгоден – Татьяна будет для меня наверняка безвозвратно потеряна, хоть и не достанется никому из нас. В смысле, нас с Че. «Бесприданница», блин.

– Тогда давайте расплатимся, – говорю я, сжигая, таким образом, за собой мосты.

Че высоко поднятой рукой подзывает официантку. Та появляется довольно быстро с кислой миной на лице и какой-то тряпкой в руках.

– Девушка, посчитайте нас, пожалуйста, – произносит он, улыбаясь. – И, если можно, побыстрее.

– Оба столика вместе? – уточняет подобревшая «девушка».

Мы переглядываемся.

– Да, сделайте общий счёт, – уверено заявляет Че, и, обращаясь к нам: – Сделаем девушкам приятное.

– Ты уверен? – осторожно интересуется Панк Петров, когда официантка, лихо вильнув кормой прямо перед нашими физиономиями, уходит. – Может, они до этого «Курвуазье» пили?

– Честно говоря, я ни в чём не уверен, но, как говорится, кто не рискует… да и «Курвуазье» тут не подают.

Возвращается официантка со счётом. Че берет небольшую кожаную книжечку и с умным видом изучает содержимое. Мы с Панком Петровым замираем в ожидании.

– А девушки, оказывается, на диете, – объявляет Че, – два Мартини и пакетик арахиса.

Панк Петров облегчённо выдыхает.

– Джентльмены, с нас тысяча сто рупий за всё, из чего следует, что с носа примерно по триста. За Колю, так и быть, плачу я.

Мы лезем за бумажниками и отсчитываем требуемую сумму. Че вкладывает всё вместе в книжечку, и, подумав немного, добавляет ещё.

– На чай, – поясняет он.

Официантка забирает счёт ровно за секунду до того, как на горизонте появляются девушки. Татьяна идёт впереди, Анна следом. Мы поднимаемся.

– Дамы, ваше общество прекрасно, но долг зовёт, – говорит Че, когда те подходят.

– Что-то случилось? – спрашивает Анна.

– Ничего страшного, – отвечает он, – просто Колю нужно везти домой.

– Благородно, – говорит Татьяна.

– Да, очень, – поддакивает Анна, – нажравшихся друзей надо выручать.

Мы пожимаем плечами, мол, ничего не поделаешь.

– Тогда, до свидания, Лерик, – с грустью в голосе говорит Татьяна и протягивает мне ладонь.

Во второй раз за вечер прикасаюсь к её руке и вдруг чувствую, как мне в ладонь ложится что-то плоское и квадратное. Смотрю на Татьяну и вижу в её глазах знакомый лукавый блеск.

– До свидания, мадемуазель, – картинно раскланиваюсь я и сую то, что получил, в карман.

«Хач-мобиль» подъезжает к тому месту, где мы стоим, кажется, даже раньше, чем Че поднимает руку.

– Новогвинеево[5], двести, – заявляет он голове лица кавказской национальности, высунувшейся из опущенного окна.

– Куда в Новогвинэево? – уточняет голова.

– Улица Молостовых.

– Двэсти пэтдэсят.

Че утвердительно машет рукой, и с сарайным скрипом открывает пассажирскую дверь «Хач-мобиля». Мы втроём садимся сзади. Первым залазит Панк Петров, затем мы общими усилиями заносим внутрь Дона Москито, а уже после залезаю я.

В машине жарко. Пахнет табачным дымом и освежителем воздуха. Дон Москито почти сразу роняет голову мне на плечо и, кажется, засыпает.

– Пеэрэбрал да? – спрашивает повернувшаяся к нам голова лица.

– Есть немного, – отвечаю я, с трудом поборов желание скопировать акцент.

– Блэвать нэ будэт?

– Не должен, – заверяет Панк Петров, предварительно осмотрев Дона Москито, – но мы проследим.

Удовлетворённая ответом, голова отворачивается.

Сделав разворот на пятачке, «Хач-мобиль» выруливает на улицу Герцена, которая теперь Большая Никитская, затем на Моховую, где сразу же уходит в левый ряд.

За окном начинает мелькать замёрзшая и грязная Москва.

– Курить можно? – опережает меня вопросом Панк Петров.

– Курыте, пацаны, – отвечает голова.

Закуриваем. В машине становится совершенно нечем дышать, и Панк Петров опускает стекло со своей стороны, а я со своей. Холодный ветер хлещет меня по щёкам, немного отрезвляя.

Терпение лопается, когда мы выезжаем на шоссе Энтузиастов. Запускаю руку в карман и достаю оттуда то, что мне всучила Татьяна – сложенный вчетверо листок. Аккуратно, чтобы никто не видел, разворачиваю: семизначный номер и подпись «Т. А.»

Смотрю в окно на ночную Москву, которая, оказывается, так прекрасна.

3

Утро понедельника. Весь наличный состав фирмы «Регейн» стоит перед большим зеркалом, в которое обычно смотрятся клиенты. На каждом из нас надеты оправы из недавно полученной детской коллекции нашего любимого испанского поставщика. Маленькие и разноцветные, они выглядят на наших широких лицах до того комично, что выдержать такое зрелище, не рассмеявшись, под силу не каждому.

Это развлечение, которое по аналогии с известной японской игрой называется «Каменное лицо», придумал сам Востоков, когда мы однажды всей фирмой примеряли свежеполученные оправы. Правила просты: можно вытворять всё, что угодно, чтобы рассмешить соперника, единственное условие – делать это молча. Проигравшим считается тот, кто первый «расколется»: засмеётся или просто не сможет сдержать улыбки. В качестве наказания несчастный покупает всей фирме обед.

Идёт вторая или третья минута поединка, но победитель не только не выявлен, нет даже ярко выраженного лидера. Все, включая вашего покорного слугу, держат невероятный серьёз. И тогда Востоков пускает в ход до сего момента никем не применённое оружие: для отвлечения нашего внимания он закладывает на лице страдальческую мину, а в это время сам тихонько расстёгивает штаны. Щелкает застёжка ремня, и его брюки стремительно падают на пол, обнажая тощие кривоватые ноги, местами покрытые пегой растительностью. От неожиданности мы втроём – Климов, Розов и я – синхронно «раскалываемся». Нас складывает пополам и начинает трясти. В этот момент дверь в шоу-рум приоткрывается и внутрь просовывается удивлённая Зоина физиономия. На ней сменяется несколько совершенно разных выражений, пока Зоя, кажется, совершенно искренне ни произносит следующее:

– Господи, Игорь, какой ты худой!

Всю эту сцену я наблюдаю уже с пола, поскольку находиться в вертикальном положении невозможно. Хохот, который уложил меня на пол, теперь заставляет биться в конвульсиях. Примерно то же творится с коммерческим и техническим директорами, которые корчатся по обе стороны от меня. Один Востоков на коне. Как ни в чём не бывало, он продолжает беседовать с Зоей.

– Видишь ли, Зоя, – продолжает он, не снимая очков и не подтянув брюк, – я искренне полагаю, что именно смех сделал из обезьяны человека, а не труд, как считал Энгельс. Поэтому то, что ты сейчас наблюдаешь, есть не что иное, как болезненное превращение офисных павианов в homo sapiens.

Зоя недовольно фыркает:

– И для этого ты снял штаны?

Игорь расплывается в улыбке:

– Эволюция, Зоя, требует жертв.

Так и не поняв юмора, и, видимо, забыв, зачем приходила, Зоя задним ходом покидает шоу-рум.

К этому моменту нас потихонечку отпускает. Помогая друг другу, мы с трудом поднимаемся с пола. Тяжелее всего пришлось, по-видимому, Игорю номер два – его ещё потряхивает; лицо, как помидор, красное, в глазах слёзы. Мы с Олегом тоже хороши, но до Игоря нам далеко.

– Вот ведь засранец! – только и может выговорить тот, имея в виду Востокова.

А надменный победитель с сигаретой в одной руке и зажигалкой в другой уже сидит, нога на ногу, на краешке своего стола.

– Ну что, несчастные, – победоносно объявляет он, закуривая, – я бы с удовольствием отобедал. Разумеется, если вы не против.

– Что предпочитает в это время суток ваше генеральское директорство? – спрашивает, подскочивший к нему Розов, принимая лакейскую позу.

Игорь начинает загибать пальцы.

– На первое – суп из Галапагосской черепахи, на второе – слоновьи уши с трюфелями, на третье – кофе «Лювак» и печёные Гесперидовы яблоки на десерт.

– К сожалению, могу предложить только быстрорастворимую лапшу «Китайский мальчик», пирожки с мясом инопланетянина и чай «Липкий», – не меняя позы, произносит Розов, – да, и ватрушка на десерт, от которой меня вчера пронесло.

– Меня тоже, – из-за угла подтверждает Климов.

Востоков делает презрительный жест рукой:

– Подите прочь, болваны! Несите, что есть!

Идти за едой приходится мне, поскольку я самый младший. Меня просто снаряжают деньгами и задают направляющий косинус.

Еду в нашем здании можно купить только в одном месте – в стеклянном ларьке на первом этаже, рядом с будкой охраны. Там-то и продаётся чудесная и необыкновенно полезная быстрорастворимая лапша, на упаковке которой изображён маленький улыбающийся китаец, из-за чего, собственно, она и получила своё название. Ещё в ларьке можно купить нехитрую и не всегда свежую выпечку, чай в пакетиках, растворимый кофе и сахар. Несмотря на ущербность ассортимента, ларёк процветает – в обеденный час туда всегда выстраивается очередь. Причина проста: у данного предприятия нет конкурентов, ни в нашем здании, ни в соседних. Невидимая рука рынка по какой-то причине ещё не дотянулась до «Гипромедтехники» и окрестностей. Так что у нас нет выбора, а идти по морозу до «Калужской заставы» или в какой-нибудь ресторан на улице Намёткина, откровенно говоря, лень.

Сегодняшний день – не исключение. От ларька тянется приличный хвост из голодных офисных служащих. Некоторых из них я знаю, в основном, по этой очереди, с некоторыми знаком по работе. А вот продавщица новенькая, я её ещё не видел. Из вежливости спросив, кто последний, пристраиваюсь в конец.

От нечего делать смотрю на продавщицу, рассчитывающую парня с третьего этажа, кажется, Сергея. В профиль она похожа на Изабеллу Росселин из «Синего бархата». Приятная женщина. Не красавица, но приятная. Вот и продавщицу красавицей не назовёшь, но что-то в ней такое есть… и тут я вспоминаю, что так не позвонил по телефону, который мне дала Татьяна.

«Неужели потерял?» – с ужасом думаю я, запуская руки в карманы.

К счастью, поиски длятся недолго – сложенный вчетверо листок довольно скоро обнаруживается в заднем кармане брюк. Достаю его, и, чтобы убедиться, что это тот самый, а не какой-то ещё, раскрываю…

– Чего, деньги забыл? – слышу из-за спины.

Машинально прячу листок обратно в карман и оборачиваюсь. Оказывается, за мной стоит наш конкурент, хозяин фирмы «Оптика Тайдзо», некто Эдуард, которого у нас почему-то называют «похотливым». На нём фиолетовый пиджак, белая с отливом рубашка, и жёлтый галстук, покрытый замысловатым орнаментом.

– Нет, – медленно приходя в себя от увиденного, отвечаю я, – показалось, что потерял список того, что надо купить.

– По-ня-т-но, – нараспев говорит Эдуард, – а то могу одолжить, для конкурентов ничего не жалко.

С этими словами он выуживает из кармана перехваченную резинкой пачку «зелёных».

– Спасибо, не надо, – вложив всё имеющееся у меня безразличие во взгляд на пачку, отвечаю я, а сам думаю: «Вот ведь козел! Хлебом не корми – дай повыпендриваться».

Но Эдуард, к счастью, мысли читать не умеет. Довольный собой, он улыбается.

– О’кей, мистер, – говорит он с нижегородским прононсом, – тогда привет Игорям.

Кивнув в знак понимания, отворачиваюсь от щедрого конкурента и снова достаю листок. Открываю.

Почерк аккуратный, не то, что у Светки: цифры написаны с небольшим одинаковым наклоном, подпись – «Т. А.» – имеет разумное количество женских завитушек. «Т» – это, понятное дело, Татьяна, «А» – соответственно, фамилия. У Светки тоже фамилия на «А» – Аннушкина. Может, это что-то значит?

«А ведь странное дело, – оторвавшись от графологии, думаю я, – одна девушка навела меня на мысли о другой, а другая о третьей…»

Незаметно подходит моя очередь. Спина в сером свитере, которую я наблюдал последние десять минут, с пакетом наперевес отваливает прочь, и вместо неё передо мной утомлённое личико «Изабеллы Росселини».

– Что будете брать, молодой человек? – устало спрашивает она.

– А пирожки с кем? – вместо ответа говорю я, окончательно вернувшись из забытья.

– Сложно сказать, – пожимает плечами девушка, – по накладной с говядиной, по вкусу, вроде, с курицей, а по запаху…

– С инопланетянином, – вставляю я.

Девушка улыбается:

– Может быть…

– Тогда, будьте добры, четыре «Китайских мальчика», четыре вот этих пирожка и четыре рогалика. И ещё ваш пакетик.

Девушка собирает заказ, не снимая улыбки.

– Ой, а рогаликов всего два осталось, – виновато произносит она. – Может, возьмёте ватрушки? Они, правда, вчерашние, но вкусные.

Я поднимаю руки:

– Нет, только не ватрушки! Давайте лучше ещё два с инопланетянином!

Девушка непонимающе раскрывает глаза.

– Ватрушки мы ели вчера, – поясняю я, – и не всем, так сказать, понравилось…

– Хорошо, возьмите тогда булочки с джемом, их только что привезли.

– Давайте с джемом, – соглашаюсь я.

Девушка ловко цокает пальчиками по клавишам видавшего виды калькулятора.

– С вас сто пятьдесят рублей сорок копеек за всё.

Расплачиваюсь под расчёт и получаю в знак благодарности приятную улыбку, надо полагать, искреннюю. Сделав несколько шагов от ларька, оборачиваюсь. Эдуард, по пояс просунувшийся в ларёк, уже о чём-то воркует с продавщицей.

«Теперь понятно, откуда взялось прозвище», – думаю я и иду к лифту.

С поклажей возвращаюсь в офис. Голодные коллеги, словно коршуны, набрасываются на мой пакет, и скоро по шоу-руму расползается запах свежезаваренного «Китайского мальчика». Я тоже заливаю кипяток в пенопластовый стакан с лапшей, беру булки и сажусь на один из свободных «гостевых» стульев рядом с окном. Не знаю, почему, но мне нравится есть и одновременно смотреть в окно. Хотя, если честно, смотреть особо не на что: скала «Газпрома» на заднем плане, свалка и гаражи на переднем. Сверху усталое московское небо.

– На что уставился? – спрашивает меня подошедший сзади Климов.

– На «Газпром», – отвечаю я. – В те три минуты, пока заваривается китайская лапша, я всегда смотрю на это сооружение. Оно напоминает мне наивного титана Атласа, который на своих плечах держал небо.

Климов понимающе кивает:

– А мне оно напоминает хрен, которым сношают всю страну и ближнее зарубежье.

– Да вы, батенька, фрейдист! – усмехаюсь я.

– Я – реалист, Валер, – немного высокомерно отвечает Климов, – а вот ты, кажется, ещё не избавился от романтического бреда.

– А ты, надо полагать, уже избавился?

Игорь снова кивает:

– Ещё в армии. Я даже помню, когда именно.

– И когда же?

– Когда трое нетрезвых военнослужащих второго года службы сначала пытались склонить меня к минету, а потом изнасиловать.

Его слова заставляют меня широко открыть глаза и рот:

– Что, серьёзно?

– Абсолютно. Я тогда, понимаешь, «молодой» был. Худенький, маленький.

– И чем, извини, закончилось?

Игорь не по-доброму улыбается:

– Отбился. А потом одному из этих трёх ночью по башке табуреткой вмазал. Чтобы спалось лучше.

Мне ничего не остаётся, кроме как многозначительно покачать головой:

– Да уж, непобедимая и легендарная. Слава богу, сия чаша меня миновала.

– В мирное время не годен, в военное время опасен? – уточняет Игорь.

Приставляю два пальца к стёклам очков:

– Да, по глазам.

– На самом деле не всё так плохо. Армия, конечно, может сломать, а может и человека сделать. Это как повезёт. Мне, например, повезло.

– Скажи, а когда ты сам стал военнослужащим второго года службы, ты склонял к чему-нибудь «молодых»?

Игорь усмехается:

– Я знал, что ты об этом спросишь. Нет, не склонял. «Дедовал» помаленьку, но ничего такого. Угрызения совести не мучают, кровавые мальчики в погонах по ночам не посещают.

Смотрю на Игоря, и вдруг понимаю, как я на самом деле далёк от этого человека. Во всех смыслах. А ведь ему, как и остальным моим шефьям, всего-то тридцать.

«Неужели, и я скоро таким буду? – думаю я. – Избавлюсь ли от романтического бреда в пользу капиталистического реализма?»

Игорь начинает нетерпеливо потирать руки:

– Ладно, хватит трепаться, давай жрать, а то остынет.

– И то верно, – говорю я и, тщательно протерев салфеткой вилку и ложку, принимаюсь за еду.

Дверь открывается, когда с трапезой практически покончено. Первой в шоу-рум уверенной походкой входит Зоя, а за ней лёгкой рысцой забегает какая-то женщина в длинном пальто и с кошмаром на голове.

– Фу-у-у, китайское зловоние! – морщится Зоя, помахивая ладонью перед носом, и, обращаясь к женщине, говорит: – Вот, это и есть фирма «Регейн».

Женщина кивком головы благодарит Зою и обводит шоу-рум цепким взглядом чуть прищуренных глаз. По очереди проходится она по всем нам, на долю секунды задерживаясь на каждом.

– Вы, наверное, директор, – с недобрыми нотками в голосе произносит она, остановившись на Востокове.

– Да, это я, – говорит он, поднимаясь со стула и закрывая собой разбросанные по столу объедки, – чем могу служить?

Женщина делает несколько быстрых шагов в его сторону.

– На прошлой неделе к вам приходил инспектор пожарной охраны? – отрывисто спрашивает она.

– Да, было дело, – почти сразу отвечает Игорь, – а в чём, собственно…

– Вы дали ему это! – не даёт ему закончить женщина и резким движением выхватывает из кармана пальто продолговатый предмет, в котором я не сразу, но узнаю очечник.

От неожиданности Игорь вздрагивает, но вовремя берёт себя в руки.

– Действительно, мы преподнесли инспектору солнцезащитные очки в качестве подарка ко дню пожарной охраны, – соглашается он, – но я положительно не понимаю, в чём дело?

– А дело в том, что моему мужу не нужны эти очки! – взвизгивает женщина. И, после паузы: – Очки нужны мне!

В шоу-руме повисает молчание. Мы, ошарашенные напором пожарницы, молчим; она сама, видимо, испугавшись собственной наглости, тоже.

– Нельзя ли их обменять? – наконец произносит она почти извиняющимся голосом.

Игорь моментально оценивает ситуацию и расплывается в кошачьей улыбке:

– Разумеется, можно. Пальто вот сюда повесьте…

Пока Игорь помогает гостье раздеться, мы с Олегом быстро убираем со столов стаканы из-под лапши и прочий мусор, оставшийся после приёма пищи.

Я вспоминаю, что на прошлой неделе, кажется, во вторник, у нас действительно был с официальным визитом местный инспектор пожарной охраны, высокий седой мужик с военной выправкой. В процессе осмотра нашего офиса у него, естественно, возникли некоторые вопросы, и, чтобы они не так бросались в глаза, Игорь подарил ему тёмные очки из коллекции «Lois», в которых тот стал похож на героя боевика. Фактически, это была взятка, но другого выхода у нас не было – устранить то, что обнаружил у нас пожарный, в разумные сроки и за разумные деньги не представлялось возможным. Наш гость, кстати, остался весьма доволен подарком, видимо, ему до смерти надоел «Белый аист», который ему совали в других конторах.

– А когда этот день пожарной охраны? – тихо, чтобы не услышала гостья, спрашиваю я Олега.

– Тридцатого апреля, кажется, – отвечает тот и, немного подумав, добавляет: – рановато подарили…

В это время Игорь подводит разоблачившуюся пожарницу к самой крайней выставочной стойке, где висят недорогие оправы, но та, ведомая женским чутьём проходит мимо и устремляется к другой, с оправами «побогаче».

– Мне нравятся вот эти, – показывает она пальцем на искрящуюся в электрическом свете оправу коллекции «Pertegas», золотую со стразами «Swarovski» на заушниках. Ну, и, соответственно, дорогущую – целых сто десять у.е.

– Боюсь, она слишком вызывающая, – Игорь мягко уводит пожарницу в глубь шоу-рума, – такие у нас только торговки с рынка берут. Попробуйте лучше эту.

Пожарнице на голову водружается оправа попроще, из коллекции «Oh!» всего за пятьдесят условных единиц. Подведя не успевшую опомниться клиентку к зеркалу, Игорь давит на самую главную кнопку.

– Эта модель имеет замечательное свойство, – вкрадчиво произносит он, – женщины в ней выглядят моложе.

Пожарница тает на глазах. Готовность к отражению хамских выпадов, ровно как и к совершению оных, с которой она вошла в шоу-рум, уже не просматривается. Во всём её поведении чувствуется предвкушение маленького женского счастья. Теперь она ведёт себя, как любая другая тётка – вертится перед зеркалом, нацепив на голову оправу, которая, со слов Игоря, делает её моложе. Кажется, она уже и сама в это верит.

– Дизайн модели разработан в Париже специально для женщин, которым немного за тридцать, – мурлычет ей на ухо Игорь, – она идеально подходит к такому типу лица, как у вас. Эффект омоложения достигается в первую очередь за счёт использования так называемых экологических, то есть естественных цветов. Видите, оправа очень органично вписывается в контуры лица и почти незаметна на коже?

– Да… – еле слышно отвечает пожарница.

– И ещё, в Москве таких оправ всего две, – Игорь делает долгую паузу и поправляется: – нет, одна. Валерия Мацца уже уехала.

– А кто это, Валерия Ма…?

– Это та блондинка, которая снималась с Бандерасом в рекламе колготок «Сан Пелегрино». «Нашу любовь не разорвать никогда», помните? Вот она у нас здесь, в красном углу.

Игорь указывает рукой на постер, с которого на нас поверх маленьких очёчков взирает обозначенная модель, насколько мне известно, никогда не бывавшая в Москве. Да и очки на ней совсем не те, которые впаривает пожарнице Игорь.

– Ах, да, точно, – шепчет жертва, – похожа…

Игорь аккуратно снимает с её головы оправу и укладывает в очечник.

– К этому очечнику у нас идёт салфетка с микрофиброй, – говорит он, – лучшая на сегодняшний день защита линз от пыли мегаполиса.

Пожарница, которая уже в одной трамвайной остановке от оргазма, смотрит на Игоря полными подросткового тумана глазами; Игорь отвечает ей спокойным взглядом профессионального вруна. Пока та не опомнилась, он помогает ей одеться и, не дав положить глаз на что-нибудь ещё, плавно выпроваживает из офиса.

– Разработан в Париже специально для женщин немного за тридцать, говоришь? – спрашивает его Климов, когда тот возвращается на рабочее место. – И что это за экологические цвета?

– Врать надо поэтично, Гарри, особенно женщинам, – отвечает тот, закуривая. – Разве ты не понимаешь, что враньё – это искусство?

– Ещё один романтик, – вздыхает Климов, – Гарри, почему ты её просто не выставил?

– Ты что, сдурел? – удивляется Востоков. – Хочешь навсегда испортить отношения с пожарным? Кроме того, мы остались в выигрыше. Солнцезащитные очки стоят дороже, чем тот «Oh!», что я ей впарил.

– И этого человека ты только что назвал романтиком? – вырывается у меня.

Климов открывает рот, чтобы что-то мне ответить, но Востоков его опережает:

– Валера, романтика, – говорит он, подавив улыбку, – всего лишь идеализация ужасающей действительности, и никто не запрещает с её помощью зарабатывать деньги. А женщины, как тебе должно быть известно, наиболее падки на романтическую белиберду, и нам, мужчинам, сам бог велел этим пользоваться. Так что романтика – обратная сторона прагматики.

– То есть ты – прагматик?

Востоков теперь улыбается во весь рот:

– Нет, Валера, я именно романтик, поскольку, пусть на короткое время, но создаю для женщин идеальный мир, в котором они красивы и желанны. Я дарю им счастье, понимаешь?

– Продаёшь, – уточняю я.

Игорь отрицательно мотает головой:

– Именно что даю. Счастье невозможно продать. Полученные от них деньги – это гонорар за спектакль.

Наш разговор прерывается резким щелчком открывающейся входной двери. Поворачиваем головы на звук и видим вошедшую девушку, лицо которой кажется мне знакомым. Приглядевшись, я соображаю, что это та самая девушка, насчёт которой поспорили мои шефья.

– Я пришла, – прямо с порога заявляет она. – Мне нужны одни очки, чтобы выглядеть как стерва, и вторые, чтобы я была похожа на маленькую девочку.

Игорь принимает задумчивую позу.

– Другими словами, вы хотите, как и все женщины, иметь в своём арсенале образ херувима и дьяволицы? – уточняет он.

– Ну да, – пожимает плечами девушка. – А что тут такого… Это можно сделать?

Востоков разводит руками, словно радушный хозяин:

– Ну, разумеется! Для этого мы тут и сидим, добро пожаловать в сказку!

Девушка уверенно проходит вглубь шоу-рума. Игорь принимает у неё дублёнку, и, когда гостья поворачивается к нам спиной, делает в отношении Климова жест, который в новые времена стал означать намерение кого-либо позвонить кому-либо по телефону, а в старые означал предложение выпить. На что Климов отвечает жестом, которым по слухам японские проститутки заманивают клиентов, проще говоря, кукиш.

– Как свидетель пари, могу засвидетельствовать ваш проигрыш, сэр, – говорю я ему тихо, чтобы не было слышно в зале, – поэтому считаю ваш жест неуместным.

– Да иди ты! – отмахивается он от меня. – Это же не ты бутылку Смирновки проиграл.

– Две бутылки, – поправляю я, – сегодня понедельник.

– Вот непруха, – сквозь зубы цедит Климов, – целых две бутылки…

Будто услышав нас, Востоков поворачивается и высовывает на полную длину розовый язык.

– Во всём нужно видеть хорошую сторону, – говорю я, не меняя тона, – будет лишний повод выпить хорошей водки. Вряд ли господин генеральный директор выжрет целый литр в одно лицо.

– Тоже верно, – вздыхает Климов, – хотя, как знать…

Игорь в это время трудится над гостьей. Первую пару очков он подобрал ей без труда, так что дьявольский лик той уже обеспечен, осталось только решить вопрос с ангельским. А с этим возникают некоторые проблемы, поскольку девушкино личико давно и навсегда растеряло все ангельские атрибуты, если таковые вообще присутствовали. По мне так она похожа на повидавшую виды кошку, что и обусловило лёгкость подбора ей «инфернальной» оправы.

– Думаю, вам стоит поменять причёску, – предлагает Игорь, – как вы на это смотрите?

– Забрать всё назад, или вообще сделать хвост, – отзывается девушка. – Вот так?

Она показывает, как примерно это будет выглядеть.

– Нет, назад не надо, – задумчиво произносит Игорь, – у ангелов хвоста быть не может, это аксессуар совсем других персонажей. Давайте лучше волосы совсем распустим и немного распушим.

Девушка делает, что ей говорят. Заколка, которая держала её причёску, ложится рядом с оправами. Волнистые светло-русые локоны рассыпаются по плечам. Девушка достаёт из сумочки расчёску и в несколько взмахов приводит волосы в распушённое состояние.

– Теперь сотрите помаду, – Игорь протягивает ей оставшуюся с обеда салфетку.

Девушка повинуется.

– А теперь попробуем вот эту оправу. – Игорь протягивает девушке тот же самый «Oh!», который несколько минут назад втюхал пожарнице.

– Ну как? – спрашивает он.

– Охренеть, – только и может сказать девушка, – нет, правда охренеть!

Преображение действительно потрясающее. Правда, я не совсем уверен, что достигнуто оно исключительно оправой, но факт остаётся фактом: девушка из инфернального персонажа превратилась в практически небесный. Мы с Климовым и Розовым в восхищении аплодируем. Востоков картинно кланяется:

– Некоторые называют это чудом, а я называю это работой.

Какое-то время девушка любуется собой в зеркале, потом, будто опомнившись, спрашивает:

– Сколько с меня?

– Два раза по пятьдесят пять за всё, – чётко отвечает Игорь, – по курсу – шесть двадцать.

– Спасибо, я помню. – Девушка достаёт из сумочки новенькие доллары. – Вот как раз без сдачи, сто десять.

Игорь берёт из её рук деньги.

– Вы что, там у себя их печатаете?

– Храним, – отвечает девушка, – я в банке работаю.

– В каком, если не секрет?

– «СБС-Агро».

– Подумать только, какое совпадение! – Игорь складывает ладони, будто собирается молиться. – Мы держим у вас наши капиталы.

– Приятно слышать, – улыбается девушка, – а можно получить какой-нибудь платёжный документ?

– Валера, приходничек! – командует Востоков.

Я выписываю приходный ордер и отношу девушке. Та пробегает по нему глазами, попутно смерив меня оценивающим взглядом.

– Спасибо, вы очень любезны, – говорит она.

– Не за что, – отвечаю я, – некоторые называют это чудом, я называю это работой.

Девушка смеётся, как мне кажется, немножко ненатурально. После того как она успокаивается, мы раскланиваемся.

– Только не ходите с демонстрационными линзами, – на прощание говорит ей Игорь, – обязательно пойдите в оптику и вставьте «нулёвки».

Девушка кивает:

– Обязательно вставлю.

Игорь помогает ей одеться, после чего провожает до двери. Насколько мне видно со своего места, девушка покидает нас со счастливой улыбкой на лице.

– Ещё одна жертва обмана, – говорю я Климову, – сколько их ещё будет…

Тот отмахивается от меня: мол, отвали, без тебя тошно. Возвращается Востоков. Закурив сигарету, начинает расхаживать по шоу-руму с видом триумфатора.

– Ну что, бездари-охламоны-двоечники, поняли, как надо работать? – ковыряя указательным пальцем воздух, вещает он. – Вот это я и называю классикой! Высший пилотаж! Две цели за двадцать минут! И, я вам скажу, цели нетривиальные. Чего стоит одна моя идея с причёской… это было, как озарение… должно быть, так поэту приходит рифма, а писателю – единственно верная метафора…

Не в силах это терпеть, встаю, подхожу к нему и тихонько говорю на ухо:

– Игорь, ты человек…

Он моментально замолкает и становится серьёзным:

– Спасибо, что сломал кайф.

– Пожалуйста, – отвечаю я, – если что, обращайся.

– Ладно, хватит разводить ля-ля, – встревает в нашу беседу Климов, – Гарри, поехали в «Ломо-оптик» на Смоленскую. Олег, приготовь машину, а тебе, Валера, кажется, надо переводить инвойс.

– Ой, точно, совсем забыл! – мысленно стучу себя по лбу. – Сейчас переведу, там работы на семь минут.

Поездки в оптики, расположенные в центре, то есть в пределах Садового кольца, являются обязательными мероприятиями для такой фирмы, как наша. Как я уже говорил, «Регейн» – фирма оптовая, и своей розничной сети не имеет, поэтому для поддержания штанов моим шефьям приходится самим предлагать себя оптикам или аптекам с соответствующими отделами. Заниматься этим, понятное дело, лучше всего в центре, поскольку там самая торговля, и делать это нужно регулярно, иначе о тебе просто забудут. Поэтому после каждой новой поставки оба Игоря надевают свои лучшие костюмы, садятся в машину и объезжают по очереди все центральные оптики, демонстрируя тамошним директорам новинки европейского очкового рынка. Для таких поездок у нас даже имеется специальный чемодан, внутри которого есть выдвижные ящики с ложементами под оправы. С виду он как обычный дорожный, крупноватый, правда, а раскроешь, и можно прямо с него торговать. За это мы называем его: «Мечта спекулянта».

Сборы занимают у Игорей примерно полчаса. В «Мечту» кладутся все новые оправы, какие у нас есть, в том числе и те детские, в которых мы играли в «Каменное лицо». Ещё пятнадцать минут уходит на приведение себя в порядок и завязывание Климову моего галстука, поскольку тот почему-то явился сегодня без оного. Наконец, к двум часам всё готово к отъезду. Чемодан собран, шефья приведены в порядок, машина с Розовым внутри ждёт у главного входа «Гипромедтехники».

– Не вздумай смыться раньше, – говорит мне на прощанье Востоков, – мне было видение, что к концу рабочего к нам нагрянут клиенты.

Я беру под козырёк:

– Не извольте сомневаться, ваше генеральское директорство! От звонка до звонка!

– Гляди, проверю, – скептически прищуривает глаза Игорь.

– А мы ему из оптики позвоним, – предлагает Климов, – без пяти шесть.

– Меня оскорбляет ваше недоверие, господа директоры, – обиженным тоном заявляю я, – разве за мной водилось что-нибудь подобное?

Востоков многозначительно поднимает палец:

– Капитализм, Валера, есть учёт и контроль.

– Мне кажется, вы не очень верно цитируете классиков… – начинаю я, но в ответ слышу только хлопок входной двери. Шефья, наконец, отбыли.

«Контролёры хреновы, – устало думаю я – кто только вас будет контролировать…»

Обозначенный выше инвойс я перевожу, конечно, не за семь, а примерно минут за сорок. У меня уже раз десятый возникает желание позвонить Татьяне, но я дал себе слово, что позвоню только после того, как последнее английское слово в документе станет русским.

И вот, наконец, наступает момент, когда на экране не остаётся ни одной латинской буквы. Я отправляю документ на печать, и пока наш видавший виды «Epson» хлюпает дюзами, набираю номер, который успел запомнить. На том конце трубку поднимают мгновенно, будто сидящий там знал, что я позвоню именно в этот момент.

– Агентство «Идея – дисконт»! – слышу я бодрый женский голос. – Добрый день!

– Здравствуйте! – столь же бодро говорю я. – Будьте добры Татьяну!

– А вам какую? – уже не так бодро интересуются на том конце.

– Честно говоря, не знаю… – говорю я, мысленно разводя руками, – у неё фамилия на «А»…

– На «А» у нас только Аннушкина, – отвечает голос, и после паузы добавляет: – Это я.

Еле сдерживаюсь, чтобы не прыснуть в трубку.

– Привет, это Валерий, – сообщаю я настолько серьёзно, насколько могу.

– Валерий? Какой Валерий? – переспрашивает трубка.

– Ну, Лерик. Мы познакомились в «Жёлтой кофте», в пятницу. Тогда ещё Дон Москито, ну, мой товарищ, со сцены упал… а потом мы к вам подсели… Нас трое было, то есть с Доном Москито четверо, – достаточно сбивчиво поясняю я, и от глупости сказанного мне становится очень неловко.

В трубке слышится сначала молчание, а затем издевательский смешок.

– На самом деле, я сразу поняла, с кем говорю – у тебя голос очень необычный. Здравствуй, Лерик.

Камень, размером с вагон метро, всё время болтавшийся у меня в районе солнечного сплетения, отрывается и отчаливает в небытие.

– Привет, Тань – говорю я с облегчением, – как дела?

– Нормально. А у тебя?

– Тоже ничего. Я, это, звонил в выходные, только никто трубку не брал, – в порыве вдохновения вру я.

– Понятное дело, никто не брал, – хмыкает Татьяна, – это же рабочий телефон.

– Я думал, ты дала мне домашний.

– У меня почти нет домашнего телефона.

– Что значит, почти нет? – не понимаю я.

– Это значит, что телефон есть, но он спаренный, а соседка по нему постоянно треплется.

– Понятно. Тяжкое наследие советского режима.

– Можно и так сказать. – Татьяна делает долгую паузу, словно готовится сказать что-то очень важное, но произносит следующее: – Скажи мне, милый ребёнок, у тебя на сегодня какой план?

– Честно говоря, никакого, – отвечаю я, а сам быстро соображаю, сколько у меня наличных денег, – может, просто…

– Тогда, есть предложение, – обрывает меня она, – мне тут сказали, что в «Третьяковке» после реставрации открыли Врубелевский зал. Ты как насчёт Врубеля?

Избавляюсь ещё от одного вагона – билеты в Третьяковку я себе точно смогу позволить.

– «Демон», Врубель. Я бы дал больше, – говорю я голосом дорогого Леонида Ильича.

– Старо, – отрезает Татьяна, – так как?

– Я не против, даже за, но туда, небось, только часов до пяти пускают.

– Кассы работают до половины седьмого, я узнавала. Ты вообще где работаешь, и до скольких?

– На «Калужской» до шести. А ты?

– О! А я на «Ленинском», тоже до шести. Раньше смыться можешь?

В моей голове мгновенно прокручивается разговор с шефьями, точнее, та его часть, где они обещали меня проконтролировать.

– В принципе, могу… – не особо уверенно говорю я.

– Тогда так, – подытоживает Татьяна, – на «Третьяковской», которая на нашей ветке, у эскалаторов, в шесть пятнадцать. Идёт?

– Идёт, – отвечаю я, – только…

Короткие гудки не дают мне высказать сомнения в том, что мы не успеем.

«Странный, однако, получился разговор, – думаю я, аккуратно укладывая трубку на рычаг, – такое впечатление, будто Татьяна знала, что я позвоню. У неё в голове был чёткий план действий на вечер, да и то, что она работает со мной на одной ветке метро, тоже неспроста…»

Встаю и направляюсь к вешалке, где рядом с пальто на плечиках болтается мой коричневый «зимний» пиджак. Извлекаю из его внутреннего кармана бумажник и, о ужас! обнаруживаю в нем всего сорок рублей.

– Этого даже на Третьяковку не хватит… – произношу я вслух.

Некоторое время бессистемно перемещаюсь по офису в растерянности, пока ни соображаю, что занять денег можно у Зои. Разумеется, делать мне этого совсем не хочется, но другого выхода, похоже, нету. Надеваю пиджак и направляюсь к выходу. Проходя мимо зеркала, обнаруживаю, что на мне нет галстука.

«Ну всё одно к одному! – думаю я. – Не хватало ещё, чтобы Зоя куда-нибудь смылась».

К счастью, дверь с небрежно приклеенной на ней табличкой: «Косметика Балтии» оказывается незапертой. На радостях с силой дёргаю ручку на себя, и мой взгляд упирается в гостевой диванчик, на котором сидит Зоя в объятиях Эдуарда или, если быть более точным, Эдуард в объятиях Зои. Моя челюсть отвисает до мечевидного отростка, а застуканные мной любовники замирают в нелепых позах. Эдуард при этом делает такое глупое лицо, что мне становится одновременно смешно и страшно; Зоя сдавленно взвизгивает.

– Привет, – говорю я, даваясь со смеху, – давно не виделись.

– Ты. Это. Чего? – отрывисто спрашивает Эдуард, лихорадочно высвобождаясь от Зоиного захвата.

Я не выдерживаю и прыскаю в кулак. В это время Зоя с невероятной ловкостью для своих габаритов буквально выстреливает с дивана и, поправляя на бегу блузку и одёргивая юбку, исчезает в соседней комнате.

– Тебе чего? – повторяет свой вопрос, пришедший в себя Эдуард.

– Помнишь, ты мне в обед денег одолжить предлагал?

У Эдуарда расширяются глаза.

– Помню…

– Ну, я, типа, созрел.

Эдуард лезет в задний карман за бумажником, не глядя, вынимает оттуда несколько разномастных банкнот и протягивает мне.

– Надеюсь, увиденное не покинет пределов… – начинает он.

– Не бойся, не покинет, – подтверждаю я, – только можно у тебя ещё кое-что попросить?

– Что? – с тревогой в голосе спрашивает Эдуард.

– Галстук.

На станцию метро «Третьяковская» я прибываю ровно в шесть часов пятнадцать минут московского времени, для чего мне приходится отчалить с работы в половину шестого. Я не особенно беспокоюсь по этому поводу, хотя неприятный осадок присутствует. Даже не знаю, что мне будет, если Игорь выполнит своё обещание и проконтролирует меня. Оштрафует? Лишит премии?

К платформе с воем подползает переполненный поезд, облепленные изнутри расплющенными пассажирами двери распахиваются и практически пустовавшая до этого платформа наполняется людьми. Часть из них идёт на пересадку, другая – большая – на выход, то есть на меня. Мой взгляд мечется между лиц, идущих к эскалатору. В подавляющем большинстве лица молодые, людей в возрасте почему-то совсем мало. Всматриваюсь в каждую проходящую мимо девушку, и неожиданно соображаю, что не помню Татьяниного лица. Отчаянно пытаясь его вспомнить, закрываю глаза, но не тут-то было: как назло из памяти лезут другие, совершенно не относящиеся к делу женские лица. На переднем плане, конечно же, Светка, за ней по очереди ещё несколько персонажей из прошлого, а совсем сзади проплывает растрёпанная Зоя.

«Да что же со мной такое! – думаю я, мысленно возвращаясь на станцию. – Неужели так сложно вспомнить лицо девушки, которую видел всего три дня назад!»

Снова закрываю глаза, но опять ничего не выходит – образ Татьяны по-прежнему остаётся мутным или скрывается за другими; максимум, что удаётся – вспомнить её в профиль, так, как я её наблюдал в «Жёлтой кофте» до падения Дона Москито.

К платформе прибывает уже третий состав, но Татьяны всё нет. Мне начинает казаться, что она уже прошла мимо, а я её не узнал.

«Как же так можно! – сокрушаюсь я про себя. – Наверное, она тоже забыла, как я выгляжу, и прошла мимо. Надо было ей по телефону сказать, во что я буду одет…»

Четвёртый по счёту поезд подкатывает к платформе невероятно медленно, словно в намерении извести меня окончательно. Со знакомым с детства грохотом раскрываются двери, и из первого вагона в мою сторону выбегает высокая девушка в чёрном пальто и пёстром палантине на плечах. Полы её пальто на бегу весело развеваются, демонстрируя всем вокруг, и мне в том числе, серую выше колен юбку, высокие черные сапоги и кроваво-красную подкладку пальто. Девушка стремительно приближается, я вглядываюсь в её лицо, и не сразу, но узнаю знакомые глаза и улыбку. Не снижая темпа, Татьяна хватает меня за рукав и тащит на эскалатор.

– Извини, шеф задержал, – скороговоркой произносит она, когда мы занимаем место на ступеньках, – у нас есть семь минут. Придётся бежать.

– Здравствуй, – говорю я, – я очень рад, что ты пришла.

Татьяна улыбается глазами:

– А ты милый.

– Стараюсь…

Она приподнимается на носочки и целует меня в щеку. Касание её губ и лёгкий запах духов даёт странный эффект, сравнимый с ударом надувным молотком по голове. Сначала ощущается лёгкое головокружение, а затем пробежавший по позвоночнику холодок.

«Как молодой, ей богу», – усмехаюсь я про себя.

Должно быть, переживания отражаются на моём лице, поскольку Татьяна, сдвинув брови, интересуется:

– Что-то не так?

– Всё так, – отвечаю я и, чуть нагнувшись, целую её маленькую холодную ладошку.

Из метро мы выбегаем, держась за руки, словно два прилипших к палочке эстафетных бегуна. Бежим в ногу. Татьяна чуть впереди, я, отягощённый сумкой и тяжёлыми скользкими ботинками, сзади.

«Наверное, лёгкой атлетикой занималась, – думаю я, стараясь выровнять дыхание, – а может, лыжница…»

– Не отставай, – подгоняет меня Татьяна, – шире шаг!

– Куда уж шире… – отзываюсь я, теряя последний воздух.

Сворачиваем в Лаврушинский. Не встретив ни души, пробегаем мимо Инженерного корпуса галереи, затем вдоль кирпичной ограды, из-за которой виднеется знаменитое трёхшатровое крыльцо и засыпанный снегом памятник отцу-основателю. Наконец, ворота. Поддерживая друг друга, тормозим на скользком пятачке, синхронно хватаемся за ручку, дёргаем, но ворота не поддаются.

– Чёрт, опоздали! – упавшим голосом говорит Татьяна, ещё раз дёрнув холоднющую железяку.

Смотрю на часы, согласно которым у нас ещё есть целая минута, потом на закрытые ворота, потом на Татьяну. У той на лице выражение Пьеро из небезызвестного фильма, которое неожиданно меняется на крайне удивлённое.

– Ах, вот оно что! – вскрикивает она, пальцем показывая на небольшую табличку на воротах. – Выходной день – понедельник!

И вот тут, непонятно с чего, меня разбирает, что называется, нервический смех, но, так как смеяться мне уже нечем, я складываюсь пополам и в полусогнутом состоянии беззвучно вибрирую.

– Ты чего? – озабоченно спрашивает Татьяна. – Тебе что, плохо?

Делаю ей знак, что всё в порядке, а когда меня немного отпускает, говорю:

– Наоборот, хорошо. Это я к тому, что сегодняшний дурацкий день по-другому просто закончиться не мог.

– День ещё не закончился. Кстати, чем он такой дурацкий?

– Знаешь, бывают дни, – в перерывах между вздохами отвечаю я, – когда кажется, что мир действительно создал Котовский, давно перешедший с кокаина на тяжёлые наркотики. Вот сегодня именно такой.

Татьяна смотрит на меня с плохо скрываемым подозрением. Я понимаю, что брякнул лишнего, и спешу оправдаться:

– Просто, чтобы оказаться здесь, перед этими закрытыми воротами, мне пришлось раньше смыться с работы, доскакать от офиса до метро и от метро досюда…

Лицо моей спутницы становится серьёзным:

– Да, человек быстрее всего бежит к давно закрытым дверям…

«Вот это да, – думаю я, – она ещё и философствует. За двоих».

Скорее по привычке, достаю из кармана сигареты, и, прежде чем закурить, предлагаю Татьяне. Она жестом отказывается:

– На морозе не хочется.

Закуриваю в одиночестве. После пробежки сигаретный дым жжёт горло. Чтобы не затягивать паузу, спрашиваю:

– Стесняюсь спросить, а что мы будем делать дальше?

Татьяна разводит руками:

– Собственно, вариантов у нас немного. Точнее, всего два. Первый – пойти дальше, перейти по Лужкову мосту на другую сторону, покидаться снежками в памятник Репину, насладиться вечерним видом на Кремль, окончательно замёрзнуть и спастись от обморожения в каком-нибудь метро.

– А второй?

– Вернуться обратно к «Третьяку» и пожрать в «Маке». Честно говоря, у меня живот сейчас к спине прилипнет. Пардон, конечно.

– Тогда и думать нечего, – говорю я, подставляя ей локоть, – ведь путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

Татьяна с силой шлёпает меня перчаткой по заду:

– Зараза…

– Ой, – вырывается у меня, – за что?

Вместо ответа она берётся за мой локоть двумя руками, и мы идём обратно к метро.

Лаврушинский живописно заметает. Ветер вьюжит по переулку миллионами, а может, и миллиардами снежинок, которые в фонарном сиянии кажутся цветными. Татьяна пытается поймать одну из них рукой.

– Ты посмотри, какая красота! – кричит она. – Знаешь, в детстве я думала, что облако, из которого идёт снег – это огромная пуховая подушка, проткнутая самолётом.

– А я думал, что там висит гигантский холодильник «Саратов‑2» открытой дверцей вниз, – отвечаю я.

Татьяна поворачивает голову в мою сторону:

– Врёшь.

– Вру, – соглашаюсь я, – честно сказать, я слишком рано понял физику процесса снего и дождеобразования. Как-то раз мы с родителями в Крыму ходили в горы, и попали там в облако. Очутившись внутри него, я мигом избавился от романтических представлений об облаках вообще. Изнутри оно выглядело, как среднестатистический туман, причём не очень плотный.

– Ещё один материалист-прагматик, – морщится Татьяна.

Я улыбаюсь.

– Ты чего? – спрашивает Татьяна.

– Понимаешь какое дело: не далее чем три часа назад один из моих шефьёв назвал меня романтиком за то, что я сравнил здание «Газпрома» с держащим небо титаном Атласом, а ты заклеймила прагматиком из-за того, что я не смог поддержать твоей фантазии о проткнутой самолётом подушке. Вот теперь я думаю, что же является критерием романтизма, а что нет?

– Одно только слово «критерий» убивает весь романтизм, – улыбается Татьяна.

– То есть, по-твоему, я всё-таки прагматик?

– Получается, – пожимает плечами Татьяна.

– Это плохо?

– Чего ж хорошего…

От такого поворота в разговоре мне становится грустно, что, должно быть, отражается на моём лице.

– Ладно, ладно, – примирительно гладит меня по рукаву Татьяна, – ты способен на образное мышление, и это в нашем деле главное.

– И на том спасибо, – кланяюсь я в пояс.

– Всегда пожалуйста, – отвечает она мне шутовским книксеном.

Остальную часть пути мы проделываем молча, но меня это нисколько не смущает, да и Татьяну, кажется, тоже.

«Макдоналдс» на «Третьяковской» примечателен тем, что он очень маленький. Народу здесь вечерами всегда полно, мест на всех не хватает, да и очереди к кассам, кажется, длиннее, чем в других «Маках».

Основательно подмёрзшие, заваливаемся в тёплый, кишащий людьми предбанник. Я сразу занимаю очередь в кассу, а Татьяна идёт в зал с целью захватить столик или хотя бы половину оного. Мне велено взять стандартную картошку с кисло-сладким соусом, «филе-о-хек» и маленький чай. Что я буду брать для себя, я ещё не решил. Очередь небольшая – передо мной человек пять-шесть, судя по всему, студентов. Двое основательно навеселе.

«Пришли закусить, – думаю я, – мы тоже так раньше делали».

Очередь движется медленно. По другую сторону прилавка, поминутно сталкиваясь друг с другом, мечутся одетые в красные полосатые рубашки и черные брюки ветераны Броуновского движения, так называемые «крушники[6]». На их лицах странная смесь отрешённости и оптимизма.

Проходит достаточно много времени, пока двое первых из очереди отходят от кассы со счастливыми физиономиями и гружёными подносами в руках. У меня рождается надежда, что теперь-то дела пойдут быстрее, но на сцену выходят поддатые студенты, которые, оказывается, не в состоянии быстро сформулировать свои требования. Возможно, это вызвано дозой выпитого, а может, банальной нехваткой денежных средств.

Проходит ещё минуты три, ситуация не меняется.

– Я не понял, это ресторан быстрого или медленного обслуживания? – кричит кто-то сзади.

– Мы тут сейчас с голоду подохнем! – подхватывают слева.

С разных сторон слышатся смешки и ругань. Кто-то пытается не особенно умело свистеть.

Переговоры между тем продолжаются. Один из студентов, маленький и плотный, что-то горячо втолковывает «крушнику» на кассе; второй, высокий и тощий, молча кивает. Что делает «крушник», не видно. Наконец, студиозусы разворачиваются спиной к кассе и, соответственно, к очереди лицом. В руках у маленького поднос, на котором лежит один единственный гамбургер.

– Свободная касса! – хрипит простуженная девушка в чёрной фирменной кепке с козырьком.

Делаю шаг вперёд, озвучиваю заказ и протягиваю деньги.

– Возьмёте пирожок с вишней? – словно робот спрашивает девушка.

– Возьму, – отвечаю я.

– С вас семьдесят шесть рублей восемьдесят пять копеек, – гнусавит девушка.

Протягиваю ей два мятых полтинника.

– Ваша сдача, – говорит она, отсчитывая деньги на вытянутых руках прямо перед моим носом, и удаляется в толкотню.

За то время, пока мне собирают заказ, я со всех ракурсов успеваю рассмотреть её, а также всех достойных внимания девушек, и в очередной раз делаю неутешительный вывод об асексуальности фирменной маковской одежды.

«А ведь они смотрелись бы куда более привлекательно в коротких юбках и футболках с глубокими вырезами, – думаю я. – Не понимаю, почему эта мысль не пришла никому из руководства «Макдональдса», это же наверняка прибавило бы заведению популярности…»

На секунду я представляю, как это бы это могло выглядеть. В моём воображении появляются улыбающиеся девушки в стиле pin-up; задорно развеваются плиссированные юбочки, цокают каблучки, мелькают стройные ножки и глубокие декольте. Красота! Не успеваю я как следует размечтаться, как в мою фантазию из реального мира тяжёлым танком вламывается, судя по форме, какая-то мелкая командирша, живого веса в которой приблизительно центнер.

– Так, улыбаться не забываем, – басит она в адрес «крушников», – и руки вытирать тряпочкой.

«Нет, лучше уж так, как сейчас», – думаю я, отводя от неё взгляд.

Мой поднос медленно, но верно заполняется. Сначала на нём появляются стаканы с кипятком – маленький и большой – затем один за другим «бутеры», и после длинной паузы девушка кладёт на поднос последнее – два красных картонных стакана с торчащим из каждого ворохом ядовито-жёлтой картошки.

– Спасибо за заказ, ждём вас снова! – скороговоркой гнусавит она и вскидывает руку вверх: – Свободная касса!

С подносом отчаливаю от прилавка и, словно ледокол, пробираюсь сквозь строй покрытых зимней росой людей. Те медленно и нехотя расступаются, внимательно рассматривая содержимое моего подноса.

Татьяне удаётся захватить не столик, а такой прилавочек у окна, к которому приставлены высокие «барные» табуреты. На одном из них она и восседает, изящно закинув ногу на ногу, другой «забит» для меня её пальто. Ещё раз отметив про себя стройность Татьяниных ножек, подхожу и ставлю поднос на стол.

– Ну, наконец-то! – вздыхает Татьяна. – Я уж думала, ты с деньгами сбежал. Чего так долго-то?

– Сегодня у них профессиональный праздник, – объясняю я, раздеваясь, – день медленного работника. Они тут тормозные, не то, что на «Пушке».

Чуть отодвинув Татьянино пальто, взбираюсь на табурет. Татьяна в это время ловко открывает крышки, которыми закрыты стаканы с кипятком и закидывает в них пакетики с чаем. Мне и себе.

– Можно я возьму у тебя сахар? – спрашивает она. – Чертовски хочется глюкозы.

– Бери, сколько влезет, – отвечаю я, – хоть два.

Выражение лица Татьяны внезапно меняется. В её глазах ужас.

– Где ты взял эту пошлятину? – кричит она.

– Какую именно? – не понимаю я.

– Я про твой галстук. Сними его сейчас же!

– Да что в нём такого?

– Снимай, говорю!

Я вижу, что Татьяна рассердилась всерьёз, и потому повинуюсь: быстро развязав узел, стягиваю с шеи объект раздражения и убираю под стол.

– Вот так гораздо лучше, – намного спокойнее говорит Татьяна, – пуговку только расстегни.

Расстёгиваю. Дышать становится во всех смыслах легче. Но перед тем, как свернуть и отправить в карман пиджака злосчастный галстук, как бы невзначай бросаю взгляд под стол, пытаясь понять, что же такого страшного нашла Татьяна в узкой пёстрой тряпке, и с ужасом для себя обнаруживаю, что узор, которым эта тряпка декорирована, представляет собой хитроумное переплетение обнажённых женских тел.

– Вот, чёрт! – вырывается у меня. – Удружил, называется!

– Кто удружил?

– Ну, хозяин галстука, – поясняю я. – Эдуард похотливый.

Татьянины глаза сужаются:

– Ты хочешь сказать, что пришёл на свидание с девушкой в чужом галстуке?

– Понимаешь, свой галстук мне пришлось отдать коммерческому директору, потому что тот забыл дома свой…

Моя спутница изображает на лице гримасу крайней заинтересованности.

– Продолжай, продолжай, очень люблю слушать, как мужчины оправдываются.

– …а потом я пошёл в дружественную фирму, чтобы занять денег, потому что у меня оных не оказалось, и застукал там менеджериссу Зою по кличке «Забава» с вышеупомянутым Эдуардом. В результате я занял денег у него, поскольку Зоя убежала в глубину офиса, а заодно попросил заимообразно галстук… Это, если коротко.

Татьяна громко хлопает в ладоши, чем заставляет соседей справа обернуться в нашу сторону:

– Браво! Качественное враньё возвращает тебя на вершину моего Олимпа.

– Но я сказал правду…

Татьяна меняется в лице.

– Ну вот, опять все испортил… – упавшим голосом говорит она. – Давай-ка, Лерик, лучше поедим.

Мало чего понимая, принимаюсь за еду.

Татьяна тоже начинает есть. Делает она это грациозно, я бы сказал, красиво: кончиками пальцев берет соломинку картошки, макает её в соус, потом медленно отправляет в рот, откусывает немного и снова макает. Да и бутерброд она кушает как-то по особенному, отламывая от него маленькие кусочки.

Наблюдая за всем этим, я замечаю, что на Татьяне то же вязаное платье, что и в тот раз в «Жёлтой кофте», а вот причёска, кажется, другая.

– Что-то не так? – озадаченно спрашивает она, перехватив мой взгляд.

– Я заметил, что у тебя новая причёска.

Глаза моей спутницы заметно увеличиваются в размере.

– Зач-ё-ё-ёт. – Татьяна несколько раз хлопает в ладоши. – В качестве награды можешь задать мне какой-нибудь нескромный вопрос. Обещаю, что не обижусь.

– Лучше расскажи о себе, – говорю я, – вопросы будут потом.

Татьяна морщится:

– Удар ниже пейджера.

Я пожимаю плечами:

– Не хочешь – не говори.

– Ладно, – Татьяна вытирает о салфетку руки, – уговор дороже денег. Слушай: мне двадцать четыре года, я правша, мой естественный цвет волос – тёмно-русый, у меня вторая группа крови, резус-фактор положительный, рост – сто семьдесят пять сантиметров, вес – шестьдесят один килограмм, размер лифчика – второй. Я окончила Московский институт стали и сплавов, потому что там учились мои родители, учусь там же в аспирантуре, потому что дура, каких мало, работаю в рекламном агентстве, чтобы хоть в чём-то быть независимой, работу свою ненавижу. Девственность потеряла на втором курсе. Серьёзные отношения с молодыми людьми у меня случились дважды. Инициатором разрыва оба раза была я. Замужем никогда не была, хотя один раз собиралась. Что ещё… – Татьяна смешно трёт переносицу, – живу с родителями, чего очень стыжусь, но пока никакой разумной альтернативы не вижу. Всё. Теперь ты.

Откашлявшись, начинаю. Оказывается, не так-то это просто, коротко и ясно поведать о себе незнакомому, в общем-то, человеку, да так, чтобы человек этот не заскучал, а наоборот, загорелся желанием узнать тебя лучше. Проблема ещё и в том, что всегда есть соблазн приврать, насвистеть слушателю в лапоть… Примерно в середине повествования я ловлю себя именно на такой на мысли. Очень уж хочется приукрасить ужасающую реальность, но я сдерживаюсь и выкладываю всё так, как оно есть. Может, оно и к лучшему, время покажет.

– …последние мои серьёзные отношения, – заканчиваю я свой рассказ, – завершились не по моей инициативе примерно четыре месяца назад (делаю паузу). С тех пор и до того момента, когда я прочитал твою записку, никаких связей у меня не было.

Татьяна будто не замечает моего намёка, но почему-то отводит глаза.

– Кстати, ты заработал мне бутылку «Мартини», – говорит она рассеянно.

– Каким образом?

– Мы с Анькой поспорили, кто из вас нам раньше позвонит.

– В смысле, кто из нас?

– Анька дала телефон твоему дружку.

– Кому? Че? – спрашиваю я громче, чем требует ситуация.

Татьяна мотает головой отрицательно:

– Нет, тому, который напился. Николаю, правильно?

– Да, Николаю, – подтверждаю я.

– Ну, мы и поспорили, кто из вас позвонит первым, ты или твой друг. Я выиграла. Кстати, я так поняла, у него сейчас никого нет? Или есть?

Такой поворот разговора меня совершенно не радует – терпеть не могу обсуждать чужую личную жизнь. В подобных случаях я обычно отнекиваюсь или ухожу в тину, мол, не моего ума это дело.

– Честно говоря, не уверен, – осторожно говорю я. – Коля действительно недавно поссорился со своей девушкой, Катрин, но он с ней уже раз десять ссорился и столько же раз мирился, так что его нынешний статус мне неизвестен.

Татьяна смотрит на меня удивлённо:

– А ты его об этом спрашивал?

– Нет, а зачем?

– Зачем, зачем, – передразнивает она, – неужели самому не интересно?

– Вообще-то, нет, – совершенно искренне отвечаю я. – Вызывает интерес другое: что в нём нашла твоя Аня? Она что, падка на алкоголиков? Или Колины вирши на неё так подействовали?

Татьяна ёрзает на стуле, будто ей неудобно сидеть:

– Не совсем так. Она всё ищет своего Гумми.

– Кого, кого?

– Ну, Гумилёва, – говорит она так, будто за незнание Гумилёвской кликухи расстреливают. – Если ты не понял, Аня, которая, кстати, по паспорту совсем не Аня, а Алёна, самоидентифицирует себя с Анной Ахматовой, и для полноты образа ей не хватает соответствующего спутника жизни. Оный должен зваться Николаем, и непременно писать стихи. Короче, твой друг подходит.

– Но он же ведь совсем не похож… – начинаю рассуждать я, вытаскивая из памяти и попутно сравнивая образы обоих, – у того морда длинная, взгляд полудурошный…

Татьяна грозит мне острым кулачком:

– Ты только при ней этого смотри, не ляпни, а то она тебе глаза выцарапает, – и, немного подумав, серьёзно добавляет: – Хотя, ты прав, взгляд у него, действительно, не приведи господи.

Я улыбаюсь:

– Странно, если она сама не Анна, на кой чёрт ей непременно нужен Николай?

– Понимаешь, она по фамилии подходит, – дирижируя в воздухе кусочком картошки, отвечает Татьяна, – в этом, собственно, всё дело.

Я чувствую, как мои глаза начинать вылезать из орбит:

– Она что, Ахматова?

– Хуже, она – Горенко.

– Горенко?

– Настоящая фамилия Ахматовой.

Понимающе киваю, хотя на самом деле не понимаю ни капельки.

– Извини, а ненависть к Владимиру Владимировичу из того же источника?

Татьяна отправляет в рот очередной кусочек картошки:

– Из того же. У неё всё из одного источника. Понимаешь, человеку не нравится ни тело, в котором он, то есть она, находится, ни время, в котором это тело живёт, ни то, чем в этой жизни занимается. – Татьяна поднимает на меня чуть прищуренные магнитные глаза, заставляя моё сердце пару раз стукнуть сильнее. – Вот и придумал человек себе другое имя и другое время…

Монолог спутницы внезапно прерывается. Взгляд её сощуренных глаз фокусируется на точке, расположенной где-то справа за моей спиной. Поворачиваю туда голову, но не замечаю там ничего достойного внимания, только голую стену.

«Зависла, – думаю я, – со мной такое тоже бывает…»

– …но больше всего Аньку оскорбляет, – заканчивает свою мысль, неожиданно пришедшая в себя Татьяна, – что она – дама с университетским дипломом – вынуждена работать секретаршей.

– Ну, тут я бы на её месте не особенно беспокоился, – вставляю я, – Иосиф Виссарионович тоже был секретарём.

Наш столик освещает Татьянина улыбка:

– Зачё-ё-ёт…

– А вообще, в её возрасте такие закидоны простительны, – говорю я после паузы, чтобы закрыть тему. – Она же ведь нас с тобой младше?

Татьяна морщится, будто ей в стакан с картошкой какой-то шутник положил чёрного перца, и она только что его нашла.

– Анька косит под девочку, поэтому и пользуется нездоровой популярностью среди мужчин среднего и очень среднего возраста. На самом деле она старше меня почти на год.

«Почти на год» Татьяна произносит так, что слышится: «почти на десять».

– Да, девушки любят поиграть на педофильских струнах мужских душ, – неосторожно замечаю я, о чём сразу жалею.

Татьяна усмехается:

– Нечего до пенсии таскать в себе образ девочки, отказавшей в детском саду, тогда играть будет не на чем. А то вас на нормальных баб силком не затянешь.

Эта её фраза меня задевает. Мне хочется заступиться за весь мужской род, сказать что-нибудь женофобское, но в результате вступаюсь только за себя:

– Спешу напомнить, что я пришёл на свидание с тобой, а не с Аней, а единственная девочка, которую я помню по детскому саду, была выше меня на голову и похожа на Брежнева. И это я отказал ей, а не она мне.

На мою спутницу это признание действует странно. Она мерит меня хитрющим взглядом, будто секунду назад ей открылась какая-то страшная тайна относительно меня.

– Ладно, не обижайся, – говорит она примирительным тоном. – Раз уж мы заговорили об Анькиной шизе, скажи, как ты относишься ко всей этой серебряновековой шушере?

– К сифилитичным неврастеникам, накокаиненным альфонсам, педикам и их экзальтированным шлюхам? – уточняю я.

– Именно.

– Я им завидую.

Татьяна внимательно смотрит мне в глаза, потом накрывает мою ладонь своей:

– Это я и хотела от тебя услышать.

Остаток вечера проходит спокойно. Мы, не спеша, заканчиваем трапезу, одеваемся и выходим на воздух, где из-за снега не видно входа в метро, а сугроб вдоль тротуара стал таким огромным, что его смело можно использовать в качестве бруствера.

– Вот это да! – говорю я. – Видно подушка-то была ого-го!

– Проводи меня, пожалуйста, до дома, – не обращая внимания на мою плоскую остроту, просит Татьяна, – так будет романтичнее. Только дальше порога я тебя не пущу, идёт?

– Идёт, – соглашаюсь я. – Честно говоря, я и не рассчитывал.

– А зря, – говорит Татьяна тоном учительницы, – надо всегда замахиваться на невозможное.

– Учту. Как тебе сегодняшний вечер?

– Как тебе сказать, – вздыхает она, – мы же хотели приобщиться к русскому искусству, а получили американский фаст-фуд.

– Чему ты удивляешься, – также на выдохе говорю я, – мы с тобой живём в стране, по большому счёту, променявшей вообще всё на американский фаст-фуд, в том числе и искусство.

Татьяна невесело улыбается:

– Принеси мне в следующий раз то, что ты пишешь. Хорошо?

Я машинально киваю и зачем-то спрашиваю:

– А следующий раз будет?

– Будет, дурачок, конечно, будет, – смеётся Татьяна и за грудки притягивает меня к себе.

Я наклоняюсь, и наши губы, хранящие ароматы того самого фаст-фуда, встречаются. Аккуратно беру Татьяну за плечи и прижимаю к себе. Поцелуй длится, пока меня ни толкает в спину случайный прохожий.

– Нашли место… – слышу я сзади раздражённый голос.

Я отрываюсь, чтобы ответить, но Татьяна возвращает меня в исходное положение.

– Не связывайся, – тихо шепчет она, – здесь интереснее.

Прерванный поцелуй продолжается. По-женски закрыв глаза, я крепко обнимаю мою спутницу и буквально впиваюсь в неё губами. Татьяна не сопротивляется, напротив, прижимается ко мне всем телом, обвивая руками мою шею. Неожиданно я начинаю понимать, что нахожусь совсем в другом месте, возможно, на другой планете, или в другом измерении. Вокруг нет ничего, кроме меня, её и того, что высшие приматы называют…

– Ну ладно, для первого раза достаточно, – слышу я извне прерывистый Татьянин голос.

Открываю глаза и вновь оказываюсь в зиме, под снегом, стоя между «Макдональдсом» и входом в метро «Третьяковская».

– Пойдём, – говорит Татьяна с улыбкой, – а то нас тут снегом завалит, как полярников.

Нехотя размыкаю объятия. В голове шумит почти как после двух-трёх бутылок пива.

– Тань, ты знаешь, я, кажется…

– Потом расскажешь, – прерывает меня она, настойчиво дёргая за рукав, – идём…

Не в силах продолжить то, что начал, киваю, и беру Татьяну под руку.

Кое-как форсировав сугроб и прорвавшись сквозь завесу летящего абсолютно со всех сторон снега, мы спускаемся по скользким ступеням в тёплые объятья московского метрополитена.

4

Раньше, то есть когда я жил с родителями, мне очень хотелось жить так, чтобы не знать, что такое утро. Просыпаться к обеду, завтракать в кафе, заниматься чем-нибудь (типа, работать) до вечера, а с наступлением темноты валить куда-нибудь, где потно и пьяно, душно и шумно или темно и тихо. Без разницы.

Когда я съехал, мечта трансформировалась в прямо противоположную. Я понял, что, на самом деле, утро – самое прекрасное время дня, когда ты, ровно, как и вечером, предоставлен самому себе, и сознательно вычёркивать его из своей жизни есть страшное преступление, расплата за которое – сама жизнь. Поэтому теперь я встаю как можно раньше, варю себе кофе, и потом долго сижу на кухне, размышляя о том, о сём, пописывая или почитывая что-нибудь. Есть ещё такой вариант: выйти из дома на час раньше и засесть в каком-нибудь кафе обязательно у окна и, попивая кофе с вроде как круассаном, глазеть на бегущих снаружи прохожих, попутно занося гениальные мысли в записную книжку.

Сегодня я выбираю вариант с кафе. И хотя сильно заранее из дома выйти не удаётся, и свободного времени образуется не так много, из метро «Калужская» я выхожу в противоположную, относительно работы, сторону. Дело в том, что подходящих кафешек в районе метро просто нет, зато чуть подальше в центр по «Профсоюзной» есть советского образца гастроном с бакалейным отделом, где под видом кофе по гранёным стаканам разливают что-то коричневое из алюминиевого чайника. Не бог весть что, конечно, но обозначенное выше действо здесь провернуть можно, особенно если принести круассан с собой.

По невероятно скользкому тротуару минут за пять добираюсь до гастронома. Беру у необъятной тётки с золотой фиксой горяченный стакан с «кофе» и встаю за ближний к окну столик. Достаю блокнот для гениальных мыслей, ручку, на которой красуется логотип нашей фирмы – мы раздаём такие на выставках – и купленный заранее круассан.

За мутноватым окном-витриной мне виден тротуар и улица Профсоюзная, по которой в камуфляже из дорожной химии и грязи катятся разномастные авто со счастливыми обладателями оных внутри. Обросший же ледяными торосами тротуар практически пуст. Редкие прохожие (за минуту я насчитал четырёх), балансируя, словно канатоходцы, пробираются мимо, к метро. На лице у каждого выражение, которое можно определить одним словом: «неприятности».

Так как за окном смотреть не на что, начинаю вертеть головой по сторонам, и моё внимание привлекает мужчина у соседнего столика – лохматый и седой, с длинным некрасивым лицом. Упёршись локтями о стол, тот гипнотизирует стоящий на столе стакан, в котором, похоже, совсем не кофе. На мужике, с виду тяжёлое длинное пальто без воротника и высокие грязные валенки, на руках – дырявые перчатки. Заменяя утраченный воротник, вокруг шеи обмотан грязно-зелёный шарф.

«Пропил, – доходит до меня, – воротник отпорол и пропил».

Продолжая рассматривать соседа, замечаю, что под его столом, оказывается, лежит собака с ошейником, от которого к ноге хозяина тянется грязная бельевая верёвка. Собака, свернувшись калачиком вокруг ножки стола, спит.

«Интересно, кто тут к кому привязан? – думаю я. – И кто кому хозяин?»

Эта мысль кажется мне занятной, и я незамедлительно записываю её в блокнот.

Мужик делает попытку выпить то, чем до половины наполнен стакан. В смысле, донести до ротового отверстия. Сжимая стакан обеими руками, он резким движением подносит его к губам, но в последний момент несчастного начинает бешено колотить, и, видимо, поняв, что ничего не выйдет, ставит стакан обратно на стол и обречённо разводит в стороны трясущиеся руки. Похоже, это уже не первая его попытка, поскольку стол покрывают небольшие лужицы, а в воздухе улавливается запах спиртного.

Неожиданно я проникаюсь сочувствием к этому человеку.

– Вам помочь? – спрашиваю я.

Мужик медленно поворачивает ко мне торчащую из шарфа голову.

– Сделайте одолжение, – произносит он таким голосом, от которого хочется раз и навсегда завязать со спиртным.

Оставив на столе недоеденный круассан, беру со стола стакан и аккуратно подношу к трясущимся губам страждущего. Тот открывает рот, немного выпятив вперёд нижнюю губу. Досчитав до трёх, резко опрокидываю стакан.

То, как мужик глотает эту отраву (я даже боюсь представить, что это), показывает, насколько ему хреново. В какой-то момент едва не происходит помпаж, но мужик, для верности зажав рот ладонями, глотками загоняет-таки жидкость внутрь. Мучительные спазмы ещё какое-то время сотрясают его переломленное где-то чуть повыше пояса тело. Наконец он успокаивается, убирает руки ото рта и, навалившись грудью на стол, затихает.

Бросив взгляд на тётку у прилавка, которая, занятая собой, кажется, ничего не заметила, возвращаюсь к кофе и круассану. На душе неспокойно – вроде бы доброе дело сделал, а вроде…

– Эвтаназия… – еле слышно произносит спасённый мужик.

– Что, простите? – переспрашиваю я.

– Я говорю, в этом есть что-то общее с эвтаназией, – немного погодя поясняет он. – Вы мне помогли, избавили от мучений, но приблизили неизбежное…

– Я думал, вы скажете мне спасибо.

– Спасибо, – стонет мужик, – и простите за ненужную болтовню – язык мой, враг мой.

Я киваю и отворачиваюсь обратно к окну, за которым всё то же: грязные авто и редкие прохожие.

«Наверное, стоит отложить утренние посещения кафе до весны, а то и до лета, – думаю я, – зимой тут делать нечего».

Закрываю глаза и пытаюсь представить, как должен выглядеть вид из окна, чтобы пробудить во мне вдохновение. В моей фантазии голая и ледяная улица Профсоюзная оттаивает и одевается в зелёное и шелестящее; на широких тротуарах появляются девушки в коротких платьях с маленькими собачками на длинных поводках, мужчины в белых шляпах и летних костюмах; авто, все как одно дорогущие и блестящие, деловито урча, шуршат в сторону области; не по-московски голубое небо наискосок пересекает белый спортивный самолёт с молодой авиатриссой внутри. На моём столе сама собой образуется клетчатая скатерть, бутылка красного вина и пузатый бокал, а на мне самом – тёмно-синий пиджак с золотым гербом на нагрудном кармане, белые штучные брюки, итальянская рубашка с запонками и часы «Petek Filip» на левом запястье… Картинка выходит приторной и яркой; люди и предметы видятся чуть размытыми, как делается в кино, когда необходимо показать, что герой замечтался.

«Штампы… – с отвращением к себе думаю я, – интересно, у всех так, или у меня одного?»

– Говорят, Высоцкого мог бы спасти всего один стакан, но тот от него отказался, – слышу я бодрый голос слева. – А вот я никогда не отказываюсь!

Оборачиваюсь. Ба! Мужик-то, оказывается, преобразился. Руки его теперь совсем не трясутся – правой он поигрывает чем-то вроде брелока для ключей – а его лицо, до этого сморщенное, стало практически гладким и даже несколько симпатичным, хотя прочие атрибуты его опустившегося состояния, разумеется, остались.

– Как же вам удалось так быстро прийти в себя? – удивляюсь я.

– Долгие годы упорных тренировок, молодой человек! Кстати, Михаил, – мужик протягивает мне руку, предварительно стянув с неё перчатку, – БИЧ – бывший интеллигентный человек.

– Валерий, – отвечаю я и не без опаски пожимаю грязноватую ладонь.

Мужик достаёт из кармана сушку, ломает пополам и отправляет одну половинку в рот, а вторую – под стол, откуда сразу начинает раздаваться бодрый хруст.

– Я заметил, вы что-то записывали в блокнот, – говорит он, пытаясь справиться со своей половиной. – Вы пишете? В смысле, вы писатель?

Немного ошарашенный, молчу, совершенно не зная, как ответить. Кровь приливает к лицу, и мне вдруг становится так стыдно, будто меня только что уличили не в графомании, а в публичном онанизме.

– Вижу, я вас смутил, – расплывается жутковатой, из-за состояния зубов, улыбке мужик, – простите великодушно. На самом деле я вас прекрасно понимаю. Сам, знаете ли, писал в молодости, и даже печатался. В «Литературной газете», в «Молодой гвардии», в «Юности», но до издания книги дело не дошло.

– Почему? – аккуратно интересуюсь я.

Мужик делает непонятный жест рукой, устремив глаза в потолок:

– Видимо, так было угодно высшим силам. Рукопись прошла все круги ада, была включена в план издательства на счастливый восемьдесят второй год, но после смерти дорогого Леонида Ильича её почему-то передвинули на восемьдесят третий, потом на восемьдесят четвёртый, а при Горбачёве из плана исключили и вообще признали неактуальной, а потом я запил…

Мужик отрешённо и расслабленно роняет руку вниз, будто навсегда прощается с кем-то или с чем-то.

– А в каком издательстве вы пытались печататься? – спрашиваю я.

– В «Детской литературе», больше никуда не приняли.

– А что за книга?

– Роман… – мечтательно произносит мужик. – «Одна восьмая истины» – о маленьких детях со взрослыми чувствами. Пятнадцать авторских листов, не хухры-мухры. Два года писал с перекурами. В смысле, с перерывами.

– И где она теперь? – не унимаюсь я.

– Рукопись-то? – удивляется мужик. – Дома где-то валяется. А что?

– Может, сейчас попробуете издать?

Мужик заходится беззвучным смехом:

– Сейчас-то? Точно не получится.

– Почему?

– Потому что сейчас это уже никому не ин-те-ре-сно, – произносит он по слогам. – Да и мне, если честно, тоже. Есть такая болезнь, когда очень хочешь, чтобы тебя издали, и я ей уже переболел.

– А я вот нет, – признаюсь я.

На лице у моего собеседника проявляется странная гримаса – страдальческая и насмешливая одновременно.

– Проблема в системе ценностей, – говорит он почти ласково. – Согласитесь, то, что раньше было важным, сейчас кажется смешным. Вспомните своё детство, и вам всё станет кристально ясно. Лет десять-пятнадцать назад я только и думал о том, чтобы меня издали, теперь же просто не могу понять, как я мог быть таким дураком, и насколько это было глупо.

– А что же важно для вас сейчас? – спрашиваю я, хотя прекрасно знаю ответ.

– Для меня-то? Вот это, – мужик показывает пальцем на стакан.

– То есть, писательская стезя вас больше не интересует?

Мужик по-лошадиному мотает головой:

– Понимаете, мой юный друг, людьми движет вполне нормальное стремление оставить после себя потомство, в данном случае, творческое, или же самое обычное тщеславие. Я же давным-давно от того и от другого избавился, чего и вам желаю. А всё потому, что в этом нет ни грамма смысла!

– Не могу с вами согласиться, – уверенно говорю я, – смысл есть.

На лице у моего собеседника возникает ленинский прищур:

– А вы уже ответили себе на вопрос, почему вы хотите напечататься? Вы сами-то знаете, зачем вам это нужно?

Ненадолго задумываюсь. Вопрос не то чтобы ставит меня в тупик, просто он один из тех, на которые вроде бы знаешь сразу несколько ответов, но если тебе его вдруг задают, быстро выясняется, что, на самом деле, не можешь выдавить из себя ни одного. Разумеется, я не раз и не два отвечал себе на него, и в разное время по-разному. Когда-то мне хотелось вписать своё имя в историю отечественной, а может и мировой литературы. Стыдно в этом признаваться, но так оно и было. Теперь же, понимая всю невыполнимость поставленных задач, я объясняю себе собственное стремление быть напечатанным исключительно желанием подтвердить наличие у себя писательских способностей. Ну, и ещё, может быть, доказать кое-кому кое-что…

«Вот так вот и девальвируют мечты юности, – с горечью думаю я, – ещё год, два, и я, возможно, тоже приму сторону моего безымянного собеседника…»

– Что молчите? – отрывает меня от размышлений мой собеседник. – Никак не придумаете, что бы такое соврать?

Откашливаюсь для важности:

– Отчего же, знаю. Мне это нужно для того, чтобы реализовать свой творческий потенциал, который, как мне кажется, у меня имеется.

– Для этого совсем не обязательно печататься! – хохочет мужик. – Достаточно писать «в стол».

– Нет, не достаточно! – протестую я. – Реализация творческого потенциала подразумевает под собой результат, которым и является изданная на бумаге книга.

– Понимаю, – кивает мужик, – техническое образование не пропьёшь.

– Причём здесь моё образование? – не понимаю я.

Вместо ответа мужик вяло машет на меня рукой:

– Вот представьте: ну, будет стоять у вас на полке «кирпич» с вашей фамилией на обложке. Представили? (я киваю) Что изменится?

– Да, по большому счёту, ничего.

Мужик негромко мне аплодирует:

– Вот и я о том же. Ни-че-го!

Его самоуверенность начинает меня доставать. Тоже мне, умник нашёлся.

– Тогда, следую вашей логике практически всё можно подвести под категорию «ничего», – говорю я медленно, чтобы не дать воли эмоциям, – а есть хоть что-то, что им не является?

– Я вам уже сказал – вот это! – мужик снова показывает пальцем на стакан и противно улыбается. – In vino veritas! Истина в вине!

Неожиданно мне становится грустно. Настроение, ещё пять минут назад бывшее приподнятым, неизвестно куда испаряется, а вместо него приходит знакомое с детства и мало контролируемое раздражение. Мужик, видимо, уловив моё расположение духа, снимает с лица бесящую меня (и, почти уверен, всех остальных, кто когда-либо с ним общался) улыбку и заговорщицки мне подмигивает:

– Ладно, хватит о грустном. У меня с собой кое-что есть (из-за пазухи показывается горлышко с пластмассовой крышкой) может, составите компанию?

– Нет уж, спасибо. Мне на работу надо.

– Как знаете, а я всё-таки приму.

С этими словами собеседник достаёт бутылку, зубами срывает с неё крышку и, совершенно не соблюдая конспирации, выливает примерно треть содержимого в тот самый стакан, из которого я его поил.

– Тогда за ваше счастливое литературное будущее! – говорит он голосом диктора и, легко донеся стакан до рта, опрокидывает содержимое в себя.

Не успевает опустошённая тара коснуться поверхности стола, как универсам оглашается басовитым вокалом, заставляющим любого советского мужчину прижать уши.

– А ну-ка, алкаши, – летит из-за прилавка, – пошли отсюда!

Мы с мужиком чуть приседаем, как при близком разрыве, а разбуженная шумом собака отвечает задорным лаем.

– Ещё и кобеля с собой притащили! – громче прежнего голосит тётка. – А ну, пошли вон, не то я милицию вызову!

– Пойдёмте лучше на воздух, – говорит мужик, пряча бутылку обратно за пазуху, – если она выполнит своё обещание, то нам с вами несдобровать.

Поспешно выходим. Тётка, почему-то окрестив меня и моего случайного спутника вдогонку лишенцами, провожает нас тяжёлым и всё понимающим взглядом. Мне очень хочется думать, что она не запомнит меня в лицо, и я как-нибудь ещё зайду сюда без приключений выпить «кофе», но что-то подсказывает мне обратное. От таких мыслей я ещё больше злюсь на своего утреннего знакомца, которого меня чёрт дёрнул «спасти».

– Что ж, прощайте, мой нечаянный спаситель, – нараспев говорит он, выписывая в воздухе рукой замысловатую фигуру, – быть может, мы ещё встретимся.

– Обязательно встретимся, – без энтузиазма отвечаю я и поспешно отчаливаю в направлении работы. Слава богу, он меня не преследует.

– И выбросьте эту блажь из головы, – слышу я за спиной его голос, – всё это пустое! Слышите, пус-то-е!

В унисон хозяину подаёт голос собака. Громко и, как мне кажется, достаточно зло, гавкает она мне в спину, расталкивая до этой минуты мирно спящий где-то в глубине меня первобытный страх. Гонимый этим страхом, ускоряю шаг.

«Только не оборачиваться! – говорю я себе. – Нельзя показать, что я испугался».

Собака продолжает лаять. Ускоряюсь ещё больше, оскальзываюсь на льду и падаю на правое колено. Жгучая боль умножает обиду раз в двадцать. Помогая себе матюгами, встаю и всё же поворачиваюсь назад.

Мужик с собакой стоят, где мы с ним расстались; на лице у него та же мерзкая улыбочка.

«На самом деле я испугался не собаки, а того, что на секунду поверил в то, что мне наплёл этот алкаш, – соображаю я. – Но на самом-то деле его слова недорогого стоят, просто всякий неудачник пытается окрестить любого встречного в свою веру», – вспоминаю я чьи-то умные слова, и от этого становится намного легче. Улыбаюсь «в тридцать шесть зубов» и посылаю в адрес моего несостоявшегося собутыльника жест из одного пальца. Мужик на мою выходку не реагирует, но улыбки на лице уже не видно.

Разворачиваюсь и, не спеша, даже медленно, шагаю в сторону Научного проезда. Не из гордости – просто болит ушибленное колено. Какое-то время за спиной ещё слышится хриплый собачий лай, но очень скоро он растворяется в уличном шуме.

Разумеется, Востоков позвонил вчера в офис без пяти шесть и, как и следовало ожидать, никто ему не ответил. Так что утро рабочего вторника начинается для меня с неприятного разговора.

– Ты понимаешь, что ты не просто оставил пост, но и подорвал наше к тебе доверие? – вещает Игорь тоном проповедника. – Что ты можешь сказать в своё оправдание?

– Моим оправданием может служить лишь то, что я пошёл на служебное преступление ради девушки, – неожиданно для самого себя говорю я.

Выражение лица Игоря мгновенно меняется с укоризненного на хитрющее.

– Я требую подробностей! – заявляет он, взгромоздившись на собственный стол.

– Мне как-то неловко, Игорь… – пытаюсь я отвертеться, но господин генеральный директор непреклонен:

– Значит, уйти с работы раньше времени тебе было ловко, а рассказать старшему товарищу о том, куда ты направился в рабочее время, и что ты там делал, НЕловко. Так?

– Так, – соглашаюсь я.

– Ну и что же прикажешь с тобой делать? Я же не могу просто спустить это на тормозах. Может, наказать для профилактики… премии, например, лишить…

– А что, будет премия?

– Кому-то, может, и будет, а кому-то хрен по всей морде…

Несмотря на серьёзность темы – деньги это всегда серьёзно – в словах Игоря не слышится злобы или чего-то подобного, из чего я делаю вывод, что наказывать он меня не собирается.

«Ему, видимо, просто хочется с утра немного развлечься, – думаю я, – и развлекать его, похоже, придётся мне».

– Хорошо, я расскажу, – соглашаюсь я, – только прошу ваше генеральское директорство сохранить сказанное мной в тайне.

– О чём разговор! – Востоков кладёт свою узкую ладонь на нагрудный карман бежевого в тонкую синюю полоску пиджака. – Скорее небеса упадут на землю, и Дунай потечёт в обратную сторону, чем с моих губ сорвётся хоть что-то из того, что я сейчас услышу.

С недоверием смотрю на Игоря, но тот уже сама честность: губы поджаты, бровки «домиком», а голубенько-сероватенькие глазки широко раскрыты и буквально светятся правдой.

– Не, на меня такие штуки не действуют, – отмахиваюсь я, – ошиблись полом, ваше генеральское директорство.

Игорь без труда расстаётся с маской невинности и возвращается в своё обычное естество – нагловатого хлыща.

– Ладно, не будь жлобом, расскажи, – просит он, – и потом, чем больше ты мне расскажешь, тем меньше я растреплю.

Кажется, я понимаю, о чём он, и поэтому рассказываю. Не всё, конечно. Эпизод с Зоей и Эдуардом я опускаю, как и не было, во всём же остальном мой рассказ полностью соответствует произошедшему. Ну, и ещё меняю имя девушки – вместо Татьяны она у меня становится Аней. Закончив спич, закуриваю.

Рассказ мой выходит не слишком длинным, но Востоков, кажется, доволен. Он сидит на краешке своего стола, сложив руки на груди, и качает ногой в кожаном ботинке, не помню какой испанской фирмы. Где-то с минуту, не говоря ни слова, смотрит мне прямо в глаза, будто пытается прочитать мысли и узнать ещё что-нибудь.

– Интересно, – не меняя позы, говорит он, – правда, интересно. Больше всего мне понравилось то, как твоя девушка поспорила с подругой о том, кто из вас позвонит первым.

– Да, мне тоже понравилось, – отвечаю я, – это был нестандартный ход.

– А ты не задумывался над тем, почему ты, а не твой друг позвонил первым?

– Должно быть, у него на тот момент была более выгодная альтернатива, или же он просто…

– Испугался? – заканчивает Игорь мою мысль.

– Вы как всегда правы, ваше…

Дверь офиса тихо открывается, и в шоу-рум буквально вваливается Эдуард.

– Доброе утро, коллеги, – быстро говорит он, выглядывая обратно в коридор перед тем, как закрыть за собой дверь.

– Тамбовский волк тебе коллега, – отвечает Игорь, – за тобой гнались, что ли?

Эдуард неловко улыбается:

– Это я просто так… привычка.

Игорь меряет его с ног до головы долгим взглядом и только после этого произносит:

– Зачем пожаловали, Эдуард? Если насчёт рекламы в твоём известном на весь мир издании, то ничего не выйдет: слишком дорого, я тебе тысячу раз говорил.

– Нет, что ты, – качает головой Эдуард и снова улыбается. – Я бы хотел с Валерой поговорить.

Игорь вопросительно смотрит на меня, потом на гостя:

– Говори, кто тебе мешает.

Эдуард смущённо опускает взгляд на ковровое покрытие:

– Я бы хотел наедине…

– Боже ж ты мой! – Игорь хлопает себя по коленям, а я получаю ещё один вопросительный взгляд.

Мотаю головой из стороны в сторону, поскольку сам не понимаю, зачем понадобился Эдуарду.

– Если тебя не затруднит… – не отрывая взгляда от ковролина, произносит незваный гость.

Игорь легко спрыгивает со стола и направляется к двери.

– Не затруднит, – на ходу бросает он, – мне всё равно надо в комнату для маленьких мальчиков. Так что, голубки, у вас есть пара минут на всё про всё.

Дождавшись, пока хлопнет дверь, Эдуард подходит ко мне почти вплотную. По напряжённому выражению его лица я понимаю, что ему нужны не только деньги и галстук, но и ещё что-то.

– Я насчёт вчерашнего, – начинает Эдуард.

Достаю из сумки сложенный галстук.

– Ой, оставь себе, – ненатурально морщится гость, – и про деньги тоже забудь, я за другое хотел спросить.

– О чём же? – также ненатурально интересуюсь я, попутно всё же вкладывая ему в руку злосчастный галстук.

Эдуард выдерживает паузу.

– Ты, это, Зою, тоже… того? – существенно понизив голос и подмигивая после каждого слова, спрашивает он.

– Чего? Того? – так же тихо переспрашиваю я.

У Эдуарда расширяются глаза.

– Чего, чего! – яростно шепчет он. – Ты маленький что ли? Не понимаешь? Ну, того, трахнул!

– А, трахнул! – кошу я под дурачка. – Так бы сразу и сказал.

Эдуард, похоже, теряет терпение:

– Ну?

– Нет, я её не того, в смысле, не трахал. Не мой тип. А тебе зачем?

Эдуард ожесточённо чешет обеими руками затылок:

– Просто вчера, понимаешь, мы с ней без глушителя…

– И чего?

– Чего, чего… как думаешь, был ли у меня шанс намотать на винт?

Теперь до меня, наконец, доходит, что именно его беспокоит.

– Всё может быть… – серьёзно начинаю я, – Зоя девушка популярная, к ней многие ходят… думаю, ты у неё, как Боинг – семьсот сорок седьмой.

– Да-а-а? – удивляется Эдуард.

– Да-а-а! – подтверждаю я. – Так что я бы на твоём месте в целях личной и общественной санитарной безопасности срочно обратился бы к врачу.

Вселенская тоска и скорбь всех до единого христианских мучеников умещается во взгляде моего визави. В ответ я многозначительно качаю головой – один отец небесный знает, каких сил мне стоит сохранять серьёз. Видимо, регулярная игра в «Каменное лицо» не прошла для меня даром.

– Понимаешь, у меня есть девушка, – гнусавит Эдуард, – у нас, вроде, всё серьёзно, и если я её… ну, ты понимаешь?

Я снова киваю, чувствуя, что запасы стойкости во мне иссякают с каждой секундой. На моё счастье заходит Востоков.

– Ну что, девушки, поговорили? – спрашивает он.

– Да, Эдуард хотел предложить мне небольшую халтурку, – сочиняю я на ходу, – но я отказался.

Эдуард, неуверенно принимая мою подачу, глупо улыбается.

– Что за халтура? – вяло интересуется Игорь.

– Ерунда, инструкция к фотоаппарату… – отмахиваюсь я, чувствуя, как во мне просыпается желание ещё как-нибудь подколоть нашего похотливого друга. Не в силах с этим бороться, выдаю: – А ещё он расспрашивал меня о том, не знаю ли я, где здесь поблизости можно познакомиться с девушками.

Игорь моментально оживляется:

– Неужели? И что же ты ему ответил?

– Я ответил, что не знаю.

Игорь переводит полный изумления взгляд с меня на ошалевшего Эдуарда.

– Так что же ты меня об этом не спросил? Я же крупный специалист в этом вопросе!

– Да, как-то не догадался… – кривится Эдуард.

– Ты один пойдёшь, или с товарищами? – набрасывается на него Игорь.

– Ещё не знаю, я просто… – мямлит тот.

– Короче, в любом случае тебе прямая дорога в «Коко Джамбо», там девушки входят в счёт. Он тут, недалеко, на Херсонской, во дворах. Ты на какую сумму рассчитываешь?

– Ну, не знаю…

– Там недорого! – хлопает его по плечу Игорь. – И сауна есть. Ты как насчёт сауны?

– Да не особо… – мнётся Эдуард.

– Жаль. А какие там коктейли! Там смешивают отличные коктейли, почти как в «Дикой утке»!

Игорь продолжает перечислять достоинства ночного клуба, а на самом деле публичного дома «Коко Джамбо», в котором я лично не был, но много чего о нём слышал. Изрядно покрасневший Эдуард под его напором медленно пятится к выходу задом. Дойдя таким Макаром до двери, он прощается и, немного поборовшись с несговорчивой дверной ручкой, вываливается в коридор.

Игорь возвращается в шоу-рум, обтряхивая руки, словно после грязной работы.

– Во всех смыслах противный субъект, – заключает он, подождав, пока удаляющиеся шаги нашего гостя перестают быть слышны, – не люблю таких.

– За что, если не совсекретно? – спрашиваю я.

Игорь подходит к своему креслу и принимает, что называется, «англосаксонскую» позу.

– Во-первых, Эдуард глуп, – констатирует он, – во-вторых, он глуп, и он глуп, в-третьих.

– И только поэтому ты его выставил? Это же дискриминация по интеллектуальному признаку! Я иду звонить в Страсбургский суд.

Игорь улыбается:

– Нет, не поэтому.

– Тогда почему? – не понимаю я.

Добрая улыбка на лице моего начальника медленно мутирует в саркастическую.

– Ты же мне не скажешь, о чём вы с ним действительно говорили? – отчётливо, будто я слабослышащий и понимаю только по артикуляции, произносит он. – Вот и я тебе ничего не скажу.

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут раздаётся длинная трель телефонного звонка. Игорь прикладывает указательный палец к усам и подходит к телефону.

– Алло, «Регейн»! – говорит он в трубку с интонацией автоответчика, некоторое время молчит, а затем протягивает её мне:

– Это тебя.

Беру из его руки тёплую шершавую трубку.

– Привет, – слышу я в потрескивающей глубине голос Дона Москито.

– Хай, – отвечаю я. – Как сам?

– Ничего. А ты?

– Нормально.

Шум в трубке усиливается, и мне кажется, что связь вот-вот оборвётся.

– Надо бы поговорить, – слышу я где-то совсем далеко голос моего друга.

– Давай, после работы встретимся, – ору я в ответ, хотя прекрасно понимаю, что в этом нет никакого смысла.

– Нет, я сейчас хотел, – отвечает Дон Москито, – прямо сейчас.

– Ну, давай сейчас… что-то случилось?

– Случи-и-илось… – эхом повторяет за мной Дон Москито, и мне в душу закрадывается сомнение: уж больно хорошо мне знакомы эти его затягивания букв.

– Коль, ты в порядке? – аккуратно интересуюсь я, одновременно поглядывая на Игоря, который бродит по шоу-руму и делает вид, что рассматривает оправы, а у самого уши по-кошачьи развёрнуты в мою сторону.

– Нет, не в поря-я-ядке, – отвечает упавший голос, окончательно утверждая меня в предположении, что Дон Москито пьян.

– Ну, давай, рассказывай.

– Понима-а-аешь, Вале-е-ер, – тянет каждое слово Дон Москито, – ничего не происходит, время встало… двигаться некуда… мы топчемся на месте… на месте, понимаешь?

– Стоп, стоп, стоп, – останавливаю я его, – объясни нормально, что у тебя случилось?

– Всё случилось… – отвратительно блеет Дон Москито, – всё уже случилось, понимаешь? Больше уже ничего не будет! Ни-че-го!

Разговор начинает надоедать, но бросить просто так трубку я не могу – товарищ всё-таки.

– Слушай, – говорю я доверительным тоном, – извини, конечно: у тебя что-то не так с Катрин?

Некоторое время я слушаю треск, а затем долгий протяжный вздох, стоящий тысячи слов.

– Я не знаю, что мне теперь делать… за что хвататься… – рыдает Дон Москито. – Катрин ушла… навсегда…

Значит, Татьяна была права, и в этом всё дело. Я уже собираюсь сказать что-то вроде «Жизнь продолжается» или «На ней что, свет клином сошёлся?» и повесить трубку, как в мою голову падает совершенно невозможная мысль.

– Коль, а ты сейчас в каком пиджаке? – спрашиваю я.

– Что значит, в каком? – от неожиданности трезвым голосом отвечает Дон Москито. – Ни в каком… я в трусах на кухне сижу, а за окном снег…

– Почему дома? – удивляюсь я. – Почему не на работе?

– Отгул взял, – поясняет он, – чтобы напиться…

– Понятно… а в каком ты был в «Жёлтой кофте»?

– В каком, в каком… у меня он, вообще-то, один.

– Тогда пойди, найди его и поищи в карманах.

– Поискать что?

– Сложенный вчетверо листок.

– Сложенный вчетверо листок, – как попугай повторяет за мной Дон Москито, – ну, хорошо, подожди…

Я слышу, как трубка на том конце грохается на что-то твёрдое.

Долго, очень долго длятся секунды, пока Дон Москито изучает содержимое карманов своего единственного пиджака. Я вслушиваюсь в телефонный треск, сквозь который еле-еле пробивается далёкая тихая музыка.

– Нашёл, – наконец, слышу я, – что дальше?

– Разворачивай.

Снова пауза, на этот раз не такая продолжительная, но всё равно достаточная для развёртывания десятка сложенных вчетверо листков.

– Слушай, тут телефон какой-то, – донельзя удивлённо сообщает Дон Москито, – и подпись есть: «Анна».

Я радостно выдыхаю:

– Звони по нему, и будут тебе перемены в жизни.

Дон Москито долго молчит.

– Просто представь, что это твой пропуск в новую жизнь, – говорю я.

Снова молчание, изредка прерываемое вяловатым шмыганьем.

– Катрин уже не вернёшь, – использую я последний аргумент, – просто позвони.

– Спасибо, – произносит Дон Москито голосом, в котором уже больше надежды, чем отчаяния, – позвоню.

– Только прямо сейчас не звони…

– Не буду, нажравшийся в любви несовершенен…

Неимоверным усилием подавляю смешок:

– Вот и молодец, не пей больше.

– Да у меня и нечего… – упавшим голосом говорит Дон Москито, – пойду спать.

– Ну, тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Лерик. Пока.

– Пока, – говорю я уже в короткие гудки.

«Странно, – думаю я, положив трубку, – первый раз кто-то из моих друзей таким вот образом излил мне душу. Раньше я ничего подобного ни от кого из них не слышал, да и сам никому в жилетку не плакался. Может, это возраст? Конечно, доверие ко мне со стороны Дона Москито радует, но на него принято отвечать ответственностью…»

– Значит, твой друг не испугался позвонить, а просто не нашёл бумажку с телефоном? – подаёт голос Востоков, который, разумеется, внимательно слушал наш разговор от начала и до конца и теперь стоит рядом.

– Это некультурно, – назидательным тоном отвечаю я, – подслушивать чужие разговоры.

Игорь подходит ко мне и садится на соседний стул. В его глазах – вся хитрость мира.

– Ладно, не сердись, – улыбается он, – можешь считать, что у меня сильно развито женское начало. Очень люблю погреть уши.

– Всё равно это тебя не красит.

– Если тебе станет легче, то я считаю, что самые интересные истории не придумываются, а случаются. Надо только их замечать.

– Подслушивать, Игорь, – поправляю я, – подслушивать.

Востоков пропускает мои слова мимо ушей.

– У твоего друга, я так понял, запой? – как бы невзначай осведомляется он.

– Я бы не сказал, – отвечаю я хмуро, – просто напился с утра.

– Так это и есть – запой! – хохочет Игорь.

Снова звонит телефон. На этот раз поднимаю трубку я.

– Игоря дай, – слышу я тихий с присвистом голос, в котором с удивлением узнаю Игоря номер два, то есть Климова.

Передаю трубку Востокову.

– Там Игорь, – говорю я тихо, чтобы тот не услышал, – и он, похоже, заболел.

Востоков прикладывает трубку к уху и делает добренькое лицо.

– Да, Гарри, – говорит он ласково, – я тебя внимательно слушаю.

Что говорит Климов, мне, естественно, не слышно, но из того, как стремительно сползает фирменная улыбка с лица моего генерального директора, а вместо неё проявляется гримаса отвращения, я делаю вывод, что дело там пахнет скипидаром. У Востокова чрезвычайно выразительная мимика, любое изменение в настроении моментально отражается на лице, поэтому, скорее всего, я прав.

Между тем Игорь продолжает кривиться и мрачнеть. Делает он это молча, что придаёт сцене лёгкий антураж немого кино, где лишённые голоса актёры могли уповать только на корчение рож и заламывание рук. «Разговор» длится долго, минуты три, а может, и все пять, а Игорь всё молчит.

«Что же там такое? – думаю я. – Уж не случилось ли чего?»

Окончательно превратившись в усатую тучу и так ничего не сказав, Востоков кладёт трубку на рычаг.

– Климов сегодня не придёт, – сообщает он, вырывая сигарету из пачки, – так что тебе придётся выполнить кое-что из его обязанностей. Да и мне тоже.

– Он заболел, да? – спрашиваю я.

– Да, той же болезнью, что и твой друг! – резко отвечает Востоков. – Алкаш хренов!

Игорь садится в кресло и закуривает. Прежде чем задымиться, сигарета выписывает несколько пируэтов в пшеничных усах. Глубоко затянувшись и выпустив дым «горынычем», то есть из обеих ноздрей, он начинает:

– Как ты помнишь, – произносит так, словно он мой отец, а я, соответственно, его сын, – вчера господин коммерческий директор проиграл мне две бутылки водки.

– Конечно, помню, – отвечаю я учтиво, совсем как примерный сын.

– Так вот, по просьбе проигравшей стороны мной было принято решение, не откладывая дело в долгий ящик, распить выигрыш прямо вчера вечером. – Игорь делает многозначительную паузу. – Но так как мы, по независящим от нас причинам, так и не смогли вчера друг до друга дойти, опять же мной было предложено призвать на помощь современные технологии общения.

Делаю вид, что заинтригован:

– Это, простите, какие?

– Всего лишь телефон, – небрежно бросает Игорь, – Гарри на одном конце, я на другом. Бутылка у каждого своя.

– И как?

– Знаешь, нормально. Сначала непривычно, но после пятой – в самый раз. Ставишь телефон на громкую связь, и, гуляй, рванина…

– Тогда почему же столь разный эффект?

Востоков делает растерянно-виноватое лицо.

– Я-то свою выпил только до половины, – говорит он, потупившись, – а вот господин коммерческий директор, похоже, полностью. А может, потом и ещё за одной сбегал…

Меня разбирает смех, но я сдерживаюсь.

– Только вам могла прийти в голову гениальная идея нажраться по телефону! – говорю я с восхищением в голосе. – Обещаю, что обязательно применю полученные знания на практике!

Востоков, похоже, принимает мой восторг за чистую монету – разваливается в кресле и начинает разглагольствовать:

– У этого способа есть свои плюсы, но, к сожалению, есть и минусы. Бездушный телефонный провод не заменит небольшого воздушного зазора между тобой и собутыльником; ты не видишь выражения его лица, его глаз… – Игорь на секунду задумывается, глядя мимо меня и покусывая губу, – хотя это смотря с кем пьёшь… иногда лучше не видеть пьяную рожу визави, да и ему, возможно, не особо приятно наблюдать твою, опухающую с каждой рюмкой харю. И потом, можно завершить посиделки одним нажатием на кнопку. Если надоест.

Явно довольный собой, Игорь поднимается из кресла и начинает расхаживать по шоу-руму, продолжая рассуждать:

– В любом случае, будущее пьянства за подобными технологиями. В наши дни, когда люди всё больше общаются посредством всевозможных средств связи, только телефон, или то, что придёт ему на смену, сможет соединить удалённых собутыльников. Только представь: в самом недалёком будущем станут возможны междугородние, международные и даже межконтинентальные пьянки… а ещё через какое-то время и…

– …межпланетные, – ехидно вставляю я.

Игорь осекается, вмиг становясь серьёзным:

– Вот зачем ты это сделал?

– Мерзость характера, ваше генеральское директорство, – отвечаю я откровенно, – простите, если опять сломал вам кайф.

Игорь снисходительно машет рукой:

– Прощаю, только в следующий раз будь осторожен – могу и врезать.

В знак согласия и примирения замираю в театральном поклоне. Внезапно меня накрывает желанием сказать ему что-нибудь приятное или же просто увести разговор в другое, более нейтральное русло.

– Игорь, можно тебя спросить, а ты сам бывал там, куда послал Эдуарда? – спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне на каблуках:

– Думаешь, я бы послал человека в непроверенное место? Бывал, и не раз! Израненная мужская душа иногда требует похода по таким местам… Только тебе, надменный азиат, я не расскажу ровным счётом ничего! Изволь придумывать всё сам… И вообще, мы что-то слишком много болтаем. За работу!

Вновь замираю в поклоне, а затем удаляюсь на рабочее место.

Рабочий день докатывается до своего астрономического окончания спокойно. Генеральный директор не вылезает из начальственного угла, я же, лишённый контроля с его стороны, бессовестно использую принадлежащий фирме компьютер в личных целях: пишу роман. Мне, конечно, велено делать совсем другое: выписывать какие-то счета-фактуры – но мне сейчас совершенно не до этого, у меня появилась мысль, в какую сторону бросить повествование и, главное, к чему, в конце концов, привести главного героя. Возможно, на неё натолкнул разговор с Востоковым, а может, и нет. Мне сейчас не до выяснения причин – поскорее бы записать придуманное.

Незаметно подкрадывается так вожделенная ещё полчаса назад половина седьмого, но восторгов по этому поводу почему-то нет. Игорь встаёт с места и молча выходит из офиса, надо полагать, в сортир. Я тоже встаю, но, побродив немного по шоу-руму, снова сажусь за компьютер.

Надвигающийся вечер рождает массу проблем, особенно когда тебе ещё нет двадцати пяти: ты не можешь просто так поехать домой, потому что дома тебе, по большому счёту, делать нечего, надо чем-то обязательно заняться.

«Ну, куда? – думаю я. – К Татьяне нельзя – к ней я поеду только послезавтра; ходить-бродить по улицам – холодно, да и неохота; кого-нибудь вызвонить уже не получится, потому что поздно; остаётся сидеть здесь и писать, писать, писать…»

Возвращается Игорь. На голове у него – творческий беспорядок, а на лице – малопонятная улыбка.

– Ты ещё здесь? – похоже, искренне удивляется он. – Решил отработать за вчерашнее?

– Как вы могли меня в этом заподозрить! Просто мне сегодня некуда пойти.

– Понимаю, – Игорь по-отечески улыбается, – мой тебе совет: если не знаешь, куда деть вечер, потрать его на что-нибудь совсем бесполезное.

– На что, например?

Игорь медленно облачается в бежевую дублёнку с капюшоном, становясь похожим на гнома-переростка:

– Тут я тебе не советчик, придумай что-нибудь, ты же умный.

– Вы мне льстите, – говорю я, делая корявый книксен, – а можно ли уточнить, насколько бесполезным должно быть дело?

– Чем бесполезнее, тем лучше, – отвечает он, нахлобучивая на голову подозрительно пушистую светло-рыжую шапку, – бесполезные дела хорошо убивают время, но после них не бывает угрызений совести, как от телевизора. Ну всё, до завтра, не забудь закрыть дверь.

Пожав мне на прощанье руку, Игорь быстрым шагом исчезает из офиса. Хлопает дверь, и я снова остаюсь один в обществе очков, оправ и компьютера.

«Что может быть бесполезнее, чем вечер, проведённый в таком приятном обществе!» – думаю я и утыкаюсь в четырнадцатидюймовое пиксельное бездонье.

Родничок творческой мысли окончательно пересыхает в девять часов пятнадцать минут московского времени. Без удовольствия пролистываю свеженаписанные страницы и выключаю наш четыреста восемьдесят шестой компьютер, которому давно пора если не на свалку, то уж точно на покой. Ещё полчаса уходит на выпивание большой кружки чая и выкуривание двух подряд сигарет. Без четверти десять с немного затуманенной головой я выкатываюсь на улицу, на мороз.

Из неизвестных соображений решаю ехать на электричке. Без приключений доезжаю до «Комсомольской». Выхожу на переполненную людьми площадь перед Ярославским вокзалом, пытаясь сквозь летящий снег рассмотреть то, что высвечивается на табло. Взгляд мой с трудом выхватывает на чёрном фоне слово «Болшево», затем время – 22.35, а потом номер пути. Воздав хвалу родителям за то, что у меня длинные ноги, прыжками устремляюсь к платформе.

Судя по вокзальным часам (своих у меня нет), до отправления остаётся всего пять минут. Подавляя в себе желание запрыгнуть в последний вагон, бегу до самой «головы» электрички – только там есть надежда, хоть и призрачная, сесть, в других же вагонах совершенно точно придётся ехать стоя.

Добегаю до второго вагона и, чуть не свалив мирно курящего у дверей мужика, вламываюсь в тамбур. Извиняюсь и прохожу внутрь. Свободное место обнаруживается сразу, прямо у тамбура – между двух похожих на колокола тёток в шубах. С трудом протиснувшись меж мохнатых глыб и выслушав с обеих сторон недовольное ворчание, наконец-то усаживаюсь.

Не успеваю перевести дух после пробежки, как дверь с характерным грохотом распахивается, и передо мной вырастает высокий седой субъект с полуприкрытыми глазами и скрипучим голосом. Подняв вверх газету, которую собирается предложить общественности, субъект начинает кричать так, чтобы услышали люди в другом конце вагона:

– Уважаемые граждане пассажиры! Вашему вниманию предлагается газета «УФО»! Читайте в сегодняшнем номере! Смертельный укус таракана-мутанта! Школьница родила тройню прямо на уроке домоводства! Чтобы выйти замуж за Киркорова, Пугачёва развелась с инопланетянином! Тело Ленина голышом разгуливает по ГУМу! Это и многое другое в свежем номере газеты «УФО»!

Продолжая пороть ересь, мужчина быстро проходит по вагону, на ходу обменивая газеты на деньги. Правда, желающих ознакомиться с бредятиной находится немного – всего трое, но даже наличие в вагоне этих троих заставляет меня задуматься об умственной деградации нашего народа. Не успевает первый «коробейник» покинуть вагон, как его сменяет другой, немного на него похожий, только заметно ниже ростом. Этот предлагает купить «элемент западной культуры» – пластиковые мешки для мусора на десять, двадцать и пятьдесят литров. У этого торговля идёт бойчее – «элементы западной культуры» приобретают человек пять-шесть. Этих понять можно: мешки для мусора, в принципе, вещь полезная, я тоже их покупаю и тоже в электричках. И вот тут появляется третий – маленький взъерошенный мужичок с огромной сумкой через плечо.

– Вашему вниманию предлагается новый роман американской писательницы Марии Ремарк «Жизнь взаймы»! – хрипит он. – В этом романе есть всё: погони и перестрелки, тонкие интриги и восточная эротика! Роман читается на одном дыхании и не отпускает до последней страницы! Книга издана в прошитом коленкоровом переплёте и станет прекрасным подарком или украшением вашей домашней библиотеки! Цена – всего двадцать рублей! За эти деньги вы можете купить бутылку пива, а можете – эту замечательную книгу…

Давясь со смеху, останавливаю продавца. Действительно, Ремарк, «Жизнь взаймы».

– Извините, – спрашиваю я, – почему так дёшево?

– Мы работаем напрямую от издательства, – отвечает тот.

– А что за издательство?

– Да какая вам разница! Вы берёте или нет? – торопит продавец. – Электричка сейчас отходит!

– Беру, – я протягиваю ему как раз оказавшиеся в кармане две десятки.

– Спасибо за покупку, – бурчит он и быстрым шагом удаляется в сторону тамбура, буквально расталкивая попадающихся ему на пути пассажиров.

– Это продавцы самой высокой касты, – слышу я голос напротив.

Отрываю глаза от только что приобретённой книги и вижу перед собой средних лет мужчину, лицо которого кажется мне отдалённо знакомым.

– Не понял, что вы говорите?

– Я говорю, это продавцы самой высокой касты, – отвечает тот, чуть подавшись ко мне, – они никуда не ездят и ходят по электричкам до их отправления. Те, что работают на ходу – каста низшая. В смысле, чем дальше от Москвы, тем ниже.

– Откуда вы знаете?

Вместо ответа мой сосед набирает побольше воздуха в лёгкие и выдаёт:

– Граждане пассажиры, обратите внимание на вашу обувь. Не сегодня, так завтра ей понадобиться чистка. Вашему вниманию предлагаются кремы для обуви «Радуга плюс», разработанные специально для наших климатических условий…

– Теперь понятно, – прерываю его я, – покупал я ваши кремы – дерьмо редкостное, уж, простите за откровенность.

– Совершенно с вами согласна, – вставляет женщина в шубе, сидящая справа от меня, – один раз так перемазалась, что аж кошмар!

– Я вообще-то знаю, – как ни в чём не бывало, отвечает попутчик, – что поделать: «не обманешь, не продашь» – первый и единственный закон рынка.

– Я думал, что первый закон рынка звучит несколько по-другому, – говорю я без особой охоты вступать в дискуссию и тем более в спор.

– Неужели «спрос рождает предложение»? – смеётся он. – Нет, молодой человек, только не в нашей стране. У нас наоборот, ненавязчивое, но настойчивое предложение рождает спрос.

– И оно, по-вашему, и заставляет людей покупать заведомо дерьмовые вещи?

– Именно! И ещё лень человеческая! Вот вы, – делая ударение на слове «вы», говорит он, – зачем вы купили эту книгу?

– Скажем так, мне вдруг захотелось её прочитать… – вру я.

– Нет, просто вам её принесли в руки. Раньше люди сами бегали, как савраски, за любой ерундой, а теперь им эту ерунду на блюдечке приносят. В этом всё дело.

– Просто у людей нет времени ходить по магазинам за всякой ерундой! – ворчит женщина слева. – А вы бессовестно этим пользуетесь!

– Вот именно! – мужчина поднимает вверх чуть кривоватый указательный палец. – Прошу не обижаться, но на фене «коробейников», пассажиры – это бараны, а сам процесс торговли называется: «доить электричку».

– Несколько унизительно, вам не кажется? – спрашиваю я.

Глаза собеседника вырождаются в две узенькие щёлочки.

– Кажется. Но и вы тоже смотрите на них свысока, да? Вы же считаете, что находитесь на более высокой ступени социальной лестницы, чем те, кто предлагает вам купить у них крем для обуви?

– Ну, да… – неуверенно отвечаю я, понимая, к чему он клонит.

– Вот, они это прекрасно чувствуют и таким образом вам мстят…

– Или просто завидуют, понимая, что действительно находятся на более низкой ступени социальной лестницы, – вставляю я. – Думаю, каждому из них хочется оказаться на месте пассажиров – не бегать по электричкам с баулами, а спокойно ехать домой, от безделья покупая всякий хлам у туземцев.

В глазах бывшего продавца кремов для обуви на мгновение вспыхивает нехороший огонёк.

– Возможно, вы правы, молодой человек, – произносит он напряжённо, – всем нам свойственно завидовать. Как, например, пассажиры набитой электрички с завистью смотрят в окно на проезжающие мимо авто.

Непроизвольно бросаю взгляд в окно и понимаю, что мы уже едем.

– Ух ты, я и не заметил, что мы тронулись! Кстати, а что вас повергло расстаться с вашим прибыльным бизнесом?

Мой собеседник тяжело вздыхает:

– В первую очередь, отсутствие перспектив. Максимум чего можно добиться – это нанять несколько дураков, чтобы ходили вместо тебя, но выше никак – в этом, как вы изволили выразиться «прибыльном бизнесе» всё уже давно и надёжно схвачено.

– И чем вы теперь занимаетесь?

Мужчина наклоняется ко мне:

– Фирму открыл на пару с приятелем, – говорит он тихо, – торгуем обувной косметикой.

– Какой косметикой? – переспрашиваю я.

– Обувной! – повторяет он громче. – Ну, кремами для обуви, только нормальными.

Обе женщины – та, что справа, и та, что слева – начинают одновременно хихикать.

– Вот моя визитка, – не обращая на них внимания, продолжает мужчина, – может, понадобиться.

Беру из его рук глянцевую коричневую карточку, на которой изображена золотая обувная щётка, под которой золотом же выведено:

ООО «Чистильщик» Леонов Сергей Сергеевич Генеральный директор

– Это, конечно, громко сказано: «генеральный директор», – будто оправдываясь, говорит мой новый знакомый, – в фирме, кроме меня, ещё три человека всего.

– Попробую угадать, все трое – тоже какие-нибудь директора?

– Точно, – смеётся он, – коммерческий, технический и исполнительный.

Я тоже улыбаюсь: фантазии ступивших на коммерческий путь соотечественников на большее не хватает, в кого ни плюнь – обязательно в директора попадёшь.

– Это потому, что всем хочется руководить, – будто читает мои мысли Леонов, – или, по крайней мере, чтобы другие думали, что ты – руководитель. И я тут, к сожалению, не исключение.

– Самокритично. Говорят, это и называется «понты», хотя я могу ошибаться.

На лице собеседника появляется выражение чрезвычайной задумчивости.

– Я под этим словом понимал публичную демонстрацию показателей некого статуса… – проговаривает он медленно, – собственно, что я только что и сделал!

Мой собеседник смеётся совершенно искренне, как ребёнок. Глядя на него сложно поверить, что передо мной представитель наиболее циничного сегмента российской коммерции – мельчайшего бизнеса.

– У меня с собой пиво, – неожиданно говорит он, – составите компанию?

Так как я никогда ничего не имею против вечернего пива, у меня в руках тут же оказывается зелёная бутылка с золотой этикеткой.

– О, «Золотой фазан»! Поохотимся…

Я открываю свою бутылку зажигалкой, а генеральный директор Леонов С. С. для этой цели достаёт из чемодана предмет, в котором я узнаю металлический футляр печати. Ребром футляра он ловко подцепляет крышку и – пшик! – бутылка открыта. Женщина справа, та, что когда-то покупала у него крем для обуви, саркастически хмыкает.

– За что пьём? – спрашивает Леонов, слегка поклонившись даме.

– За смычку спроса с предложением, – предлагаю я.

– Принимается! – хохочет тот.

Делаю маленький глоток – пиво в бутылке, скорее всего, совершившей продолжительное путешествие по морозу, холоднющее. Леонов, напротив, употребляет своё богатырскими порциями.

– Я давно заметил, – говорит он, причмокнув от удовольствия, – что дорога домой покажется вдвое короче, если пьёшь пиво, и вчетверо, если при этом ещё и разговариваешь.

– Это если пива хватит, – замечаю я.

Согласительно кивнув, Леонов внимательно смотрит на ватерлинию своей бутылки.

Беседа начинает утомлять, когда мы подъезжаем к станции Лосиноостровская. Мой собеседник, для которого бутылка «Золотого фазана» совершенно точно была не первой и, скорее всего, не второй, пускается в пространные рассуждения об устройстве российского бизнеса. Наш разговор быстро превращается в монолог, из которого я заключаю, что Леонова сильнее всего гложет зависть к более успешным конкурентам.

– Всё дело в том, что на коммерческой ниве нет, и никогда не будет равных возможностей, – вещает он, прихлёбывая из горлышка, – одни, как я – с серпом, а другие на комбайнах…

Чтобы хоть как-то участвовать в беседе, я киваю.

– …а комбайны эти они, разумеется, не купили, а украли! А что делать тем, у кого не было такой возможности? Правильно, ничего! Они неминуемо окажутся в аутсайдерах…

– Да, тем, кто прощёлкал этап первоначального накопления капитала, на вашем поле делать нечего, – подтверждаю я.

– Вот-вот! – радостно восклицает Леонов. – Потому-то я и в жопе!

Пиво заканчивается в Мытищах. Беседа к этому времени иссякает совсем, и до следующей станции – «Подлипки – Дачные» – мы едем молча. Когда за окном показываются освещённая площадь у магазина «Заря», Леонов начинает спешно собираться. После нескольких безуспешных попыток подбить меня выйти с ним и продолжить, новый знакомец, попрощавшись и зачем-то прихватив с собой мою и свою пустые бутылки, покидает вагон. Сжимавшие меня с флангов женщины тоже выходят, и я остаюсь на целом сидении один, чему, если честно, несказанно рад. Хоть одну остановку проеду, как человек.

До дома от станции я иду пешком. Мой путь лежит по так называемой «Аллее фаллоимитаторов» – улице, с обеих сторон обрамлённой поставленными ещё в восьмидесятые бетонными столбами, на которые новая власть так и не удосужилась водрузить фонари. Совершенно безлюдная, с накатанной ледяной колеёй, циклопическими сугробами по берегам, и, по вышеописанным причинам абсолютно неосвещённая, она сошла бы за иллюстрацию к Пушкинской «Метели», если бы не глухие пятиэтажки и огни проспекта Королёва, светящиеся вдали.

По дороге мне попадаются трое замёрзших до дрожи в конечностях бомжей, впряжённых в заваленную каким-то хламом волокушу. Медленно, с остановками, движутся они в сторону станции – там есть пункт приёма лома цветных металлов, работающий круглосуточно. Один из них – коренной – на секунду останавливает на мне неласковый взгляд, пристяжные не удосуживают и этим.

Даже сквозь мороз я чувствую их жуткий удушливый запах; всматриваюсь в изуродованные пьянкой и побоями лица – и мне становится противно и стыдно разом, будто я чем-то виноват в их бедственном положении, противно, что я живу этой стране, стыдно, что я – русский…

Одолеваемый невесёлыми мыслями, захожу в свой подъезд. По привычке бросаю взгляд на почтовый ящик – и сквозь круглые отверстия вижу, что там что-то есть. Открываю: пухлый конверт без адреса, с одной лишь однозначно узнаваемой подписью в графе «От кого». Любопытство побеждает, и я раскрываю конверт прямо тут, в подъезде.

Здравствуй, Лерик.

Я сама не знаю, зачем написала тебе в прошлый раз всякого. Точнее, знаю – была пьяна. Прости.

На самом деле, не всё так плохо. Мне кажется, я всё-таки люблю Сержика, потому что иногда его ненавижу. Помнишь, ты говорил, что по-настоящему ненавидеть можно только любимого человека? Вот так у нас и выходит. Я люблю его. Когда его нет рядом, люблю; люблю, когда он спит, когда бреется в ванной, когда ест… И ровно столько же раз ненавижу: когда он пропадает непонятно где, когда храпит, как трактор, когда утром занимает ванную, когда жрёт, как свинья… Он нужен мне, а я, кажется, нужна ему. И плевать, сколько он сейчас весит. Я тоже, знаешь, не тростиночка.

Ладно, с Сержиком разобрались. Теперь с тобой.

Ты, конечно, в курсе, какое место в моей жизни занимаешь, и что никто тебя с этого места уже не спихнёт. Поэтому я и пишу тебе – пойми, я хочу тебя забыть, выбросить тебя и всё, что с тобой связано, из головы навсегда, но не получается. Никак. Нет-нет, да всплывает что-нибудь в памяти, плохое или хорошее. Иногда я даже говорю с тобой, когда сижу дома одна, жду Сержика с какой-нибудь гулянки. Было бы у меня побольше мужиков, я бы, наверное, вспоминала вместо тебя кого-то другого, а так выходит, что вспоминать-то мне больше и некого. И вот сажусь я, как дура, за письмо и думаю: вот напишу ещё раз, последний-препоследний, запечатаю конверт, брошу его в почтовый ящик и забуду тебя навсегда. Но не выходит…

Так что, скорее всего, это моё письмо не последнее.

Не твоя Света.P.S. Шлю тебе фотографии, где есть ты. Делай с ними, что хочешь – я бы всё равно когда-нибудь их сожгла…

– Что пишут, сынок? – слышу я сзади голос скрытно подобравшейся ко мне соседки снизу – незлобливой замшелой бабки, которой я иногда по вечерам отдаю оставшуюся в карманах мелочь.

– Пишут, что ненавидят, но на самом деле, похоже, ещё любят, – отвечаю я, запихивая набитый фотографиями конверт в карман.

– А так оно всегда, сынок, и бывает, – кивает бабка. – Мелочишкой-то не поделишься?

Часть вторая

Волшебная сила искусства

1

Мы лежим с Татьяной в постели голые. Она – кверху попой, читает «Вальсирующих» Бертрана Блие; я – на спине, изучаю трещины на потолке. Они напоминают мне зубцы крепостной стены, строители которой злоупотребляли джазом.

За окном только март, но солнце бьёт сквозь незашторенные окна так, что в комнате по-настоящему жарко.

– Если ты хочешь стать писателем, тебе в первую очередь надо отрастить нормальную бороду, – говорит Татьяна, не отрываясь от чтения.

Я молчу. Татьяна мне это уже говорила.

– И ещё курить трубку, а не твои дурацкие сигареты. Кстати, что ты куришь?

– «Золотую Яву».

– Брось сейчас же! Я имею в виду не курить, а «Золотую Яву».

– Чем тебе не угодила «Золотая Ява»? Хорошие сигареты…

На Татьянином лице появляются признаки подступающего раздражения:

– Пойми, писатель не может курить ни «Золотую Яву», ни «Приму», ни даже «Космос» с ментолом. Он может курить только трубку, или, на худой конец, сигары, причём чем вонючее, тем лучше. – Татьяна перелистывает страницу. – В писателе очень важен экстерьер. Это же очень существенно: что он курит, что ест, во что одевается, какую носит бороду, с кем спит…

Татьяна на секунду замирает, словно её отключили от основного источника питания, а резервный ещё не включился. Такое состояние длится не дольше секунды, но мне становится понятно, что за эту секунду в Татьяниной голове произошла тысяча-другая мыслительных построений, сомкнулись и рассыпались миллион логических цепочек, выстроились и смешались в хаос миллиард ассоциативных рядов. И всё для того, чтобы явить в эфир вот это:

– И ещё, тебе просто необходимо заиметь гомосексуальный опыт.

Разумеется, это уже слишком, но я не подаю вида, что удивлён. Уточняю:

– Заиметь или поиметь?

– Валера, фи! – мне в правую бровь мягко ударяет ватный шарик, который она разминала между пальцами, – неужели это так важно!

– Это важно!

Жёлтый кирпичик Бертрана Блие летит на пол. Татьяна поворачивается ко мне всем телом.

– Если у тебя есть гомосексуальный опыт, то неважно, заимел ты его или, как ты изволил выразиться: «поимел». Всё равно он у тебя есть.

Убойный аргумент. Действительно, разницы никакой. Мне не остаётся ничего другого, кроме как молча поднять руки. Татьяна явно довольна: это у неё называется «вербальный оргазм».

– Почаще так делай, дурачок, – мурлычет она, обнимая меня за шею.

Наш диалог прерывается на долгий влажный, как его называет Татьяна «кинематографический», поцелуй. Окружающая меня вселенная сужается до размеров Татьяниного рта.

– Хорошо, с писательским экстерьером худо-бедно разобрались, – говорю я, отдышавшись, – хотя это отнюдь не означает моё согласие с последним его штрихом. Ответь, что тогда не важно в писателе?

– То, что он пишет, разумеется! – отвечает Татьяна удивлённо. – С того момента, как на пишущего человека стараниями средств массовой информации приклеивается ярлык «писатель», обществу становится наплевать на то, что он написал и, тем более, на то, что напишет в будущем. Он переходит в категорию публичных фигур, и на передний план выступает его личная жизнь, внешний вид, привычки и фобии, а также прочая, не относящаяся к писательскому труду, шелуха. Поэтому, чтобы стать «писателем» тебе необходимо обзавестись соответствующими атрибутами заранее. Согласен?

– Согласен, – обречённо подтверждаю я, – так как ты всегда права.

– Вот и умница, – грудным голосом произносит Татьяна, – иди сюда, дурачок, я ещё не закончила.

Через десять минут, пять из которых заняло выкуривание ритуальной сигареты:

– Скажи, почему мужики так не любят пользоваться презервативами? – спрашивает Татьяна, которая лежит на боку, используя мою грудь в качестве подушки.

– У меня есть два варианта ответа, – говорю я, предварительно выпустив упругую струю дыма в потолок, – первый: им просто лень, и второй: они боятся, что пока будут натягивать презерватив, у них упадёт.

Татьяна откидывается на подушку:

– И какой из двух относится к тебе?

– Ни тот и ни другой. Мне просто не нравится вид моего органа любви, завёрнутого в плёнку. Поверь, с эстетической точки зрения это безобразно. Кроме того, рождает неправильные ассоциации.

Татьяна смотрит на меня с подозрением. Я прекрасно понимаю, что мой ответ её не удовлетворил, но другого у меня нет. Кроме того, я всегда следую правилу, которому меня научили на военной кафедре в институте: «Ближе к положительной оценке тот, кто озвучил неправильный ответ, чем тот, кто промолчал правильный».

– Теперь твоя очередь, – говорит Татьяна, – только давай быстрее, а то мне становится скучно.

Быстренько отыскиваю в памяти подходящий вопрос:

– Почему женщины в постели закрывают грудь простыней даже после того, как провели с мужчиной ночь?

Татьяна косится на свою прикрытую простыней грудь, при этом у неё образуется сразу три подбородка, но она это вовремя замечает и задирает голову как можно выше, отчего создаётся впечатление, что она неожиданно решила изучить те самые трещины на потолке.

Меня очень забавляют эти эволюции, но я не подаю вида.

– Так что там с грудями? – напоминаю я о вопросе.

– Здесь тоже два варианта, – отвечает Татьяна. – Первый: банальный стыд. Очень редко бывает, чтобы женщина была абсолютно уверена в безупречности своей груди. И второй: привычка слегка прикрываться с целью совращения. В этом случае над краем простыни обязательно будут видны соблазнительные округлости, вот так, – и Татьяна левой рукой чуть приподнимает снизу грудь, и над простыней появляются два полушария и край ареолы левого соска, – понял, дурачок?

Я киваю. Действительно, всё понятно: женщиной, как обычно, движет стыд и желание соблазнить мужчину. А чем движет мужчиной, то есть мной? Не то же ли самое? Стыд – тот же страх – и желание овладеть женщиной. Неужели у нас нет ничего другого? Если так, то всем родом человеческим руководит желание прикрыться и справить физиологические потребности. А как же тогда…

– Э-ге-й, – Татьяна теребит меня за плечо, – ну-ка выходим из посткоитальной прострации.

Медленно возвращаюсь в реальность.

– О чём задумались, молодой человек?

– О чём ещё может задуматься молодой человек? – вздыхаю я. – Разумеется, о женщинах.

Татьяна смеётся:

– Обычно мужики в постели думают о чём угодно, только не о женщинах.

Я поднимаюсь с кровати и начинаю слоняться по комнате в поисках трусов.

– Честно говоря, я думал о женщинах в контексте мужчин. Точнее, я думал, насколько же мы – мужчины и женщины – на самом деле друг на друга похожи.

– Уже начал себя морально готовить к приобретению гомосексуального опыта?

Швыряю в неё только что найденными трусами, но Татьяна ловко прячется под одеялом и мой снаряд с большим перелётом приземляется на кровать.

– Тебе, как писателю, такие мысли полезны, – вещает она из-под одеяла. – Я бы даже сказала, необходимы.

Залезаю обратно на кровать и хлопаю по тому месту, где предположительно находится Татьянина попа.

– Мимо, – слышится из-под одеяла.

Хлопаю ещё раз – в ответ доносится подтверждающий прямое попадание визг.

– Ладно, вылезай, – говорю я, приподнимая одеяло, – а то я тебя защекочу.

Татьяна аккуратно высовывается из укрытия.

– Щекотка запрещена Женевской конвенцией наряду с химическим оружием и кассетными бомбами. Тебя будут судить как военного преступника!

Обнимаю её через одеяло и сильно прижимаю к себе.

«Я люблю эту женщину, – говорю я себе, – люблю, люблю, люблю…»

– Задавишь, дурак! – пищит Татьяна. – Отпусти.

Разжимаю объятья и валюсь рядом.

– Мне хорошо с тобой, – говорю я и целую её в торчащую из-под одеяла макушку, – очень.

Татьяна покидает свой кокон и всем телом поворачивается ко мне. Её волосы взъерошены, а в глазах – знакомые искорки. Такой она была в «Жёлтой кофте», и совсем не похожа на ту серьёзную даму, которая полчаса назад читала «Вальсирующих».

– Как мне кажется, ты ждёшь от меня ответного признания, – говорит она, – так?

В знак согласия я ещё раз целую её, на этот раз в губы. Татьяна принимает поцелуй, но затем слегка отстраняется:

– А ты не боишься, что я тебе совру?

– А ты соврёшь?

На Татьянином лице образуется гримаса удивления:

– Конечно совру, я же женщина!

Эти её слова повергают меня к действиям. Запахнувшись в одеяло, словно в тогу, я поднимаюсь на одно колено, и делаю театральный жест рукой.

– Тогда не отвечай ничего! Пусть лучше я умру в незнании, чем буду ложью одурачен!

Татьяна громко хлопает в ладоши:

– Браво, Лерик! Всё или ничего, как это по-мужски!

Устало ложусь обратно:

– А как будет по-женски?

– По-женски? – переспрашивает Татьяна. – А женщину совершенно не смущает незнание чего-либо. Она спокойно может себе придумать то, чего не знает, проще говоря, «накрутить», а потом убедить в своей правоте мужчину, для чего ей, чаще всего, приходится устраивать скандал.

– И всё равно, мне хочется знать…

Татьяна прикладывает палец к моим губам, не давая договорить:

– Глупенький, если я лежу с тобой в постели, то, значит, мне с тобой тоже хорошо. Если бы мне было с тобой плохо – меня бы тут и близко не было.

«Где-то я это уже слышал, – думаю я, – или читал…»

– Положим, я тебе поверю, – говорю я вслух, – расскажи мне, для общего развития, о чём женщины врут мужчинам чаще всего?

Татьяна очаровательно морщит лоб:

– Основное женское вранье мужчинам старо, как мир. Разумеется, от возраста оно меняется по форме, оставаясь одинаковым по сути. Сначала женщина, смущаясь и краснея, говорит мужчине, что он у неё первый, потом, когда приходит определённый возраст, она говорит уже другому мужчине, что он первый, с кем она испытала оргазм, ещё через несколько лет, что он первый, с кем она испытала вагинальный оргазм…

– Это, извините, что за зверь?

Татьяна обвивает мою шею руками:

– Какой же ты у меня ещё дурачок…

Мы сливаемся в ещё одном «кинематографическом» поцелуе. Татьяна прижимается ко мне, и я чувствую на себе её всю – теперь мы нашедшие друг друга и скреплённые воедино половинки одного целого; обнимаю её, провожу ладонями по гладкой спине, спускаюсь к ягодицам и ниже, на сколько хватает рук, затем снова поднимаюсь вверх и запускаю руки в её мягкие пахнущие цветами волосы. Татьяна отвечает на ласку, ещё сильнее прижимаясь ко мне, я чувствую, как стучит её сердце – чаще и легче моего, с силой бьющего о грудину. Когда в лёгких кончается воздух, мы отрываемся друг от друга, но не размыкаем объятий.

– Мне хорошо с тобой, – шепчет мне Татьяна, тяжело дыша.

Молчу – слова тут ни к чему. По-кошачьи зарываюсь в её волосы носом, что есть силы, вдыхая сказочный аромат.

Не знаю, сколько мы лежим так – друг на друге, молча, слушая стук сердец. Может, минуту, а может и час – время в такие моменты перебирается в будильники к соседям. Наконец обоим становится жарко. Татьяна не спеша высвобождается из моих рук, и медленно, словно нехотя усаживается на меня верхом.

Смотрю на неё, красивую молодую женщину, которую я, совершенно точно, люблю, на её очаровательно растрёпанные волосы, будто бы изнутри освещённое лицо, небольшую, но очень красивую грудь, плоский живот с маленьким каплевидным пупком…

– Я хочу тебя, – говорит она, – прямо сейчас.

– Определённо, мне понадобится твоя помощь.

У Татьяны на лице появляется улыбка, за которую мужчины иногда готовы отдать полжизни.

– Так? – спрашивает она, плавно двигая бёдрами вперёд-назад.

Чувствую на своём паху влажный жар.

– Ты меня с ума сведёшь… – выдыхаю я.

За окном слышится звук подъезжающего автомобиля. С характерным для старой «классики» скрипом открываются двери, и к нам в комнату врывается «Люсия» Литл Ричарда, а вместе с ней в моё воображение – набриолиненные парни в узких брюках, кожаных куртках и длинноносых шузах, которые яростно подбрасывают в воздух кудрявых девиц в широченных юбках. Не успевает моя фантазия как следует развернуться, как двери машины захлопывается и Литл Ричард со своей Люсией под раскаты дырявого глушителя отбывает из нашей комнаты вместе с парнями и девахами пятидесятых.

– Интересно, а что останется от нашего времени? – спрашиваю я в пространство.

Татьяна отрывает немного затуманенный взгляд от книги.

– Что, не поняла?

Я поворачиваюсь на правый бок, лицом к ней.

– Ну, от пятидесятых остались битники и рок-н-ролл, от шестидесятых – хиппи, от семидесятых – хард-рок, от восьмидесятых – попса, а что останется от девяностых? Ведь должно от них что-то остаться, кроме того кошмара, что творится в стране.

Татьяна откладывает книгу в сторону.

– Хороший вопрос, ты сегодня в ударе, – говорит она серьёзно, – но ответить на него сейчас, боюсь, проблематично, поскольку девяностые ещё не кончились. Одно можно сказать совершенно определённо: период времени, который мы с тобой определяем как девяностые, у нашего с тобой поколения будет ассоциироваться исключительно с развалом Союза и последующей деградацией всего, что с ним связано, в том числе и искусства. Ты согласен со мной?

Я киваю – она, безусловно, права.

– Но всё дело в том, – продолжает Татьяна, – что параллельно с деградацией в нашей стране могут и должны протекать и другие процессы, которые мы с тобой, в силу нашего воспитания, образования и образа мышления пока просто не замечаем…

Я снова киваю, а у самого мысли уходят в другом направлении. Дело в том, что Татьяна – не совсем обычная в смысле общения девушка: она любит, чтобы ей задавали вопросы. О чём угодно. Поэтому я стараюсь иметь про запас парочку-троечку. Это для неё, как она выразилась: «гимнастика мозгов и языка». Слушать её рассуждения на всевозможные темы чаще интересно, чем скучно. Иногда, правда, это напрягает – надо постоянно думать о том, что бы такого ещё у неё спросить, но иногда очень даже весело. Вчера, например, я спросил у неё, как можно адаптировать старинные сказки для того, чтобы они стали интересны современным российским школьникам, и новый сюжет «Золушки», согласно Татьяной версии, был таков: героиня отправляется на бал, соблазняет принца, делает ему миньет в отдельном кабинете, за что получает определённую сумму денег; роняя туфельки, бежит на ближайший строительный рынок, покупает там бензопилу, возвращается на бал и кончает мачеху и сводных сестёр. Кровища. Занавес.

– …поэтому мы с тобой сейчас ни за что не угадаем, чем же на самом деле человечеству запомнятся девяностые, – заканчивает мысль Татьяна, – когда они закончатся, нам по телевизору скажут.

Успеваю вернуться реальность и снова киваю.

Короткий зимний день умирает. Бледный, как покойник, свет пробирается к нам в комнату, но уже понятно, что его часы, скорее даже минуты, сочтены. Не знаю, как другим, а мне в такие моменты становится невыносимо грустно.

– Может, винца? – предлагаю я. – Помянём световой день…

Татьяна делает отрицательный жест ладонью:

– Не-а. Я голосую за духовную пищу. Ты, кажется, говорил, что твой друг-скульптор звал нас в гости.

– Говорил… – бормочу я.

Наши взгляды встречаются, и я замечаю в её серых с карими прожилками глазах непонятного сорта энтузиазм.

– Я бы с удовольствием посетила его мастерскую, – мягко, но уверенно произносит Татьяна, – если ты, конечно, не против.

Ну как я могу быть против! Панк Петров действительно позвал нас к себе в прошлые выходные. У него там что-то такое случилось: то ли появилось что-то новое, то ли он продал что-то старое, точно не помню.

– Тогда нам пора, – говорю я, глянув на часы.

На сборы уходит совсем мало времени. Татьяна не из тех девушек, которые собираются часами, что меня, если честно, очень радует. Не проходит и пяти минут, как ей для полной боевой готовности остаётся только привести в порядок волосы, а мне – надеть носки.

Должно быть, я – извращенец, но мне нравится наблюдать за ней, когда она одевается – уж больно грациозно и соблазнительно у неё получается. Выходит эдакий стриптиз наоборот.

– Обычно мужчинам нравится обратный процесс, – бросает через плечо Татьяна, замечая мой интерес.

Поднимаюсь с кровати и подхожу к ней сзади.

– Может, я – необычный мужчина, – говорю я, обнимая её за плечи, – и мне нравится всё необычное…

Татьяна ловко выскальзывает из моих объятий.

– Пойдём, необычный мужчина, – говорит она с улыбкой, – поздно уже…

Мы решаем дойти до дачи Панка Петрова пешком, это не так далеко – она находится между платформами «Валентиновка» и «Болшево», ближе к последней.

Совсем стемнело. Из лишённой звёзд темноты еле сыплет мелкой крупой снег. Мы с Татьяной идём под ручку вдоль железнодорожных путей по слабо освещённой заваленной снегом улице, по обеим сторонам которой из-за покосившихся заборов просматриваются черные дачи с белыми шапками на крышах.

Татьяна выглядит задумчивой, видимо, темнота и лёгкий мороз повергли её в меланхолию. Мне, напротив, моцион придал сил и энергии.

– Эта улица раньше была улицей Свердлова, – озвучиваю я неожиданно всплывшее воспоминание, – а в конце восьмидесятых после долгих дебатов в местной прессе она стала улицей Цветаевой.

– Причём здесь Цветаева? – рассеянно спрашивает Татьяна.

– Она жила здесь в войну, кажется, – поясняю я. – Дальше по улице её дом-музей, правда, я там ни разу не был.

– Да? Интересно…

– Помню, наша училка по литературе, по кличке «Синяя», очень за это переименование ратовала. Она, видите ли, считала страшным кощунством тот факт, что дом, где жила Цветаева, находится на улице Свердлова, потому что его сын, якобы бывший следователем НКВД, вёл дело сына Цветаевой, которого впоследствии расстреляли…

Татьяна, до этого момента спокойно внимавшая моим россказням, отрывается от неизвестных мне, всецело занимающих её мыслей.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно. Вообще, это была ужасно политизированная и, как мне кажется, весьма недалёкая дама. Вместо знакомства с шедеврами русской литературы рассказывала нам об ужасах большевизма.

– А вы, что?

– Спорили с ней до хрипоты, идиоты. А надо было послать подальше…

Татьяна поддевает носком сапога ледышку размером с кирпич и проворно отшвыривает в сугроб.

– У нас такая флюгерша-историчка была, Анна Павловна Костылева. Мы её звали: Анна Напалмовна. Была членом партии и председателем парткома школы, кажется. А после перестройки у неё вдруг прорезались дворянские корни, она поставила в кабинет икону вместо портрета Ленина, стала носить огромный крест на впалой груди и при каждой удобной возможности крыть матом советскую власть, которая, между прочим, её вырастила, выучила и выкормила. А может, ещё и квартиру дала.

С удивлением гляжу на спутницу. Татьяна отводит глаза:

– Не смотри на меня так, я не верующая коммунистка. Я, между прочим, из семьи репрессированных, и у меня масса претензий к советской власти, просто я ненавижу таких сук беспринципных. Если служишь дьяволу, то делать это надо беззаветно и преданно, иначе не стоит и пытаться. Дай сигаретку, пожалуйста.

Достаю из кармана пачку «Золотой Явы», в которой обнаруживается всего две сигареты.

– Хороший знак, – говорю я, – доставая обе.

– Хороший, хороший, – соглашается Татьяна, – прикури, будь другом.

Делаю то, что меня просят. Татьяна берёт зажжённую сигарету губами и шумно затягивается.

– Далеко ещё? – элегантно выпустив дым, как умеют делать только симпатичные девушки, спрашивает она.

– Не очень, – отвечаю я, – ты что, замёрзла?

Татьяна отрицательно болтает головой и снова глубоко затягивается.

Дальше, до самой дачи, мы идём быстро и почти не разговариваем.

В мастерской Панка Петрова прохладно. Помещение, бывшее когда-то оранжереей генеральской дачи, теплотой не отличается – из огромных окон, призванных давать как можно больше света растениям, ощутимо сквозит. Немного спасает положение стоящий по центру исполинских размеров калорифер, похожий на футуристическое надгробие. Панк Петров рассказывал, что лет двадцать назад его бабка-генеральша выращивала здесь всяческую экзотику: манго, авокадо, разные пальмы и фикусы, и ещё много всякого разного, косточки чего его дед-генерал привозил в Союз с колониальных войн. После бабкиной смерти весь этот ботанический сад без должного ухода довольно скоро захирел, а в память о былой роскоши остались эти самые окна и неимоверное количество горшков, некоторые из которых внучок приспособил под свои нужды, но многим так и не нашлось должного применения, и они, словно художественно оформленные урны, расставлены теперь по дому и во дворе.

Собственно мастерская, или «пространство для творчества» – как его называет нынешний хозяин дачи – занимает приблизительно половину бывшей оранжереи, остальное завалено всевозможным дачным хламом – старой мебелью, одеждой, фантастических размеров чемоданами и перевязанными шпагатом пачками книг. В центре того, что осталось, находится деревянный поворотный круг, сделанный когда-то самим Панком Петровым из половины кабельного барабана. Этот круг, служащий постаментом для модели, с трудом, но может поворачиваться вокруг своей оси, предоставляя на обозрение скульптору любой интересующий его ракурс. Метрах в трёх от круга прямо на полу располагается глыба из неизвестного мне материала высотой с человеческий рост, от которой, надо полагать, скульптор в ближайшее время собирается отсечь всё лишнее. Остатки свободной площади занимают продукты творчества – разновеликие изваяния, в которых не всегда однозначно, но всё же угадываются женские фигуры, почему-то все как одна приземистые и пузатые.

В момент, когда мы, щурящиеся от непривычно яркого света, заходим в мастерскую, на кругу, широко раскинув руки, стоит обнажённый по пояс незнакомый мне молодой человек. Напротив него – Панк Петров в грязном халате с засученными по пояс рукавами, а чуть поодаль, меж двух статуй, плотный молодой мужчина с круглым розовым лицом и маленькими влажными глазками. На мужчине надето не застёгнутое длинное чёрное пальто, из-под которого выглядывает огромный усыпанный каменьями крест, чей вид воскрешает в памяти Татьянину историчку.

При нашем появлении молодой человек на кругу принимает обычную позу и проворно облачается в висевшую до этого на стуле длинную белую рубаху без пуговиц. Когда он, уже одетый, покидает место, на котором стоял, становится видна торчащая примерно из середины круга Т-образная деревянная конструкция. Мужчина в пальто, складывая пальцы в замок на выпирающем из пальто брюхе, молча поворачивается в нашу сторону всем телом.

– Это мои друзья, – представляет нас Панк Петров, – Валерий и Татьяна.

Делаю приветственный жест рукой (Pies!). Обозначенный мужчина реагирует на него странно: продолжая молчать, смотрит на нас, словно посетитель зверинца на экзотических тварей – с нескрываемым детским любопытством в глазах.

– Добрый вечер, – говорю я, протягивая руку.

– Отец Матвей, – будто очнувшись, отзывается он, – а это, – он показывает рукой на парня на кругу, который успел поверх рубахи надеть ещё и какой-то несуразный пиджак, – Серафим. Наш служка.

Пожимаю по очереди сначала пухлую мягонькую ладошку отца Матвея, которая с мороза кажется горячей, а затем узкую и холодную Серафима. Татьяна ограничивается пожеланием доброго вечера обоим и кивком головы.

Как обычно бывает в случаях, когда рядом оказываются незнакомые люди, повисает неудобное молчание.

– Мы обсуждали мою новую работу, – нарушает его Панк Петров, – для церкви.

– Для чего, не понял? – переспрашиваю я.

– Для церкви… – отвечает тот и отводит глаза.

– В Пушкино строится храм Вознесения Господня, – берёт слово отец Матвей, – я курирую внутренне убранство. Нам удалось кое на чём сэкономить, поэтому принято решение украсить южный неф скульптурной композицией. Мы с Олегом как раз обсуждали её состав.

Всё ещё не понимая, что происходит, смотрю на вчерашнего безбожника и не могу сдержать удивления. На моём лице, должно быть, даже ничего не смыслящий в физиономистике мог бы с лёгкостью прочитать: «И как же всё это понимать, дорогой товарищ?» Но дорогой товарищ будто бы ослеп – стараясь не встречаться со мной взглядом, делает вид, что всё в порядке.

– В центре будет, естественно, распятие, – не обращая внимания на наши гляделки, продолжает отец Матвей, – по обе стороны от которого будут стоять коленопреклонённые фигуры Иосифа и Марии. Возможно, за ними будут стоять святые, также приклонившие колени перед сыном божьим, но это ещё под большим вопросом, смета у нас не резиновая. Осталось решить, как быть со святым духом…

На полуслове он замолкает. Похоже, в его расширяющуюся книзу голову залетела какая-то важная мысль. Упёршись взглядом в Серафима, который, пользуясь моментом, слез со стола и придвинулся вплотную к калориферу, стоит он молча и недвижимо, подобно окружающим его статуям.

«Завис, – думаю я, – плохо дело…»

– Прошу прощения, – неожиданно подаёт голос Татьяна, – можно попросить чего-нибудь горячего попить, а ещё лучше выпить. Я замёрзла очень.

Услышав заветное слово, Панк Петров удаляется куда-то за статуи. Через секунду оттуда, куда он скрылся, раздаётся звук падающего на пол тяжёлого предмета и негромкие матюги.

– Это не очень-то вежливо, девушка, перебивать старших, – с укоризной произносит спустившийся с небес ОТЕЦ Матвей, – особенно когда те духовного звания…

– Я думала, вы закончили, – отвечает Татьяна спокойно.

– Нет, я не закончил, я сделал паузу, задумался… – хмурится отец Матвей, – а вы меня с мысли сбили…

Я вижу, что они с отцом Матвеем встречаются взглядами, и что в глазах у обоих ни капли уважения друг к другу.

– Ну, извините, – примирительно говорит Татьяна, – в следующий раз дождусь, пока вы кончите, обещаю.

Появляется Панк Петров с парящей эмалированной кружкой, на ручку которой намотан непрезентабельного вида носовой платок. Не снимая перчаток, Татьяна принимает из его рук дымящий источник тепла.

– У меня он уже был готов, – виновато поясняет Панк Петров, – я просто забыл про него, чёрт…

– Не ругайтесь, Олег, – одёргивает его отец Матвей.

– Прошу прощения, – отвечает тот с неестественным поклоном в его сторону и, обращаясь к нам: – давайте тоже чаю попьём, я сейчас табуретки принесу.

Не дожидаясь нашей реакции, он снова скрывается в статуях.

– Ну, чаю, так чаю! – бросаю я ему вслед, но он не обращает ни малейшего внимания на мой сарказм.

Всё дело в том, что здесь, в подвале, хранятся буквально тонны самодельного вина, различных настоек и наливок, некоторые из которых остались ещё с генеральских времён. Распитие какого-нибудь сливового или грушевого, или даже рябинового вина до сегодняшнего дня было обязательным пунктом посещения мастерской, а теперь вот, на тебе – чай.

Когда мы шли сюда по заснеженной улице Марины Цветаевой, одной из моих мыслей было, что мы непременно выпьем сейчас красного из высоких, больше похожих на мензурки, стаканов, потом Панк покажет нам что-нибудь новенькое, и мы это новенькое будем долго и восторженно обсуждать, потом, когда винный хмель захватит мозг, станем говорить об искусстве в нас и наоборот, потом об искусстве вообще, пока хозяин не станет предлагать Татьяне ему попозировать, разумеется, в первородном состоянии… Но всё выходит по-другому.

Мы рассаживаемся на принесённые Панком Петровым табуретки вокруг постамента, на котором недавно стоял Серафим. Усилиями хозяина на «столе» появляется чайник и кружки, такие же убогие, что и та, которую он принёс Татьяне. В качестве закуски нам предлагается нечто среднее между бубликами и сушками. Я выкладываю на наш с Татьяной вклад в общий стол – вафельный тортик, приобретённый в ларьке у станции Болшево. Слуги божьи, как и полагается, принесли в гости только свои тела.

– Я думаю, вопрос со святым духом достаточно понятен, – неуклюже разливая кипяток по кружкам, говорит хозяин, – обычно его изображают в виде голубя, как, например, а Исаакиевском соборе.

Отец Матвей, который в этот момент только-только пригубил божественный напиток, кивает в ответ, но как-то неуверенно.

– Но у нас не к чему его крепить, – кривясь от горячего, сообщает он, – разве что между стен на растяжках…

– Может, лучше, на длинную такую спицу нанизать, – предлагает Панк Петров, – с резьбовым концом. Спицу в цвет стен покрасим – незаметно будет – а сверху навертим птицу.

– А что, это мысль! – оживляется заскучавший было отец Матвей. – Палку, то есть, спицу только надо потоньше…

– А центр тяжести сместить птице в зад, для устойчивости… в смысле, в гузку…

Мне представляется голубь со смещённым в гузку центром тяжести, и этой же частью насаженный на длинную металлическую спицу. Пернатый в моей фантазии выходит с растопыренными в стороны крыльями, открытым клювом и донельзя выпученными глазами. Непроизвольно улыбаюсь – хорош святой дух, ничего не скажешь.

– Мне кажется, лучшая аллегория для изображения святого духа – это луч света во тьме, – слышу я голос моей спутницы, – почему бы вам не придумать что-нибудь подобное, а?

Воцаряется молчание. Отец Матвей переводит на источник звука, то есть на Татьяну, недобрый взгляд. Панк Петров шмыгает носом и отворачивается.

– Вот вы опять нас перебили, девушка, – с напускной укоризной произносит первый, – простите, как вас?

– Татьяна, Матвей, – отвечает моя спутница ровно, но твёрдо, – Тать-я-на. Легко запомнить.

– Отец Матвей, – поправляет её помрачневший священник, – потрудитесь и вы запомнить.

Татьяна ставит кружку на «стол», отряхивает ладошки и скрещивает руки под грудью.

– Мой отец, – не спеша, с деланной ленцой в голосе произносит она, – крупный седой мужчина пятидесяти шести лет, на которого вы совсем не похожи. Других отцов у меня, извините, нет.

Отец Матвей также ставит кружку, только с более громким звуком.

– Да будет вам известно, девушка, что к лицам духовного звания следует обращаться соответственно. Ко мне, например, отец…

– Возможно, – перебивает его Татьяна, – если бы мы с вами были на вашей территории, я бы так и сделала: с волками жить, как говориться, по-волчьи выть. Но так как мы находимся на территории светской, я имею полное право обращаться к вам так, как это принято в светском обществе – по имени и отчеству. Но так как по возрасту до отчества вы не дотягиваете, я буду обращаться к вам только по имени.

Взгляды всех присутствующих за столом, кроме Серафима, которому, похоже, вообще всё фиолетово, скрещиваются на моей спутнице. Отец Матвей за время её тирады собравший кожу на лбу в одну тугую складку, глядит на Татьяну так, будто пытается усилием мысли раздеть её догола, но только не с целью совершения развратных действий, а чтобы запороть до смерти.

– Мрачные времена атеизма, голубушка, прошли, – проговаривает он столь же напряжённо, сколь и выглядит, – наступили времена новые. Богоугодные, правильные. Государство и церковь находится сейчас совсем в иных отношениях, нежели десять лет назад. Думаю, говорить о каком-то светском обществе в нашей стране уже нельзя – в чистом виде его не существует, и нечего на него ссылаться. Есть установленная форма обращения к священнослужителям, так что будьте добры, девушка, её придерживаться.

Татьяна кивает, но это совершенно не означает согласие, скорее она даёт понять, что просто поняла собеседника.

– Нынешняя власть тяготеет к церкви, – говорит она, – поскольку испытывает острую потребность в замаливании грешков, коих за ней накопилось немало. Известно, что многие преступники жертвуют церкви средства, порой значительные, исключительно с этой целью. Наше коррумпированное правительство – не исключение. Кроме этого, при помощи религии оно хочет сделать народ тупым и послушным, хотя куда ещё тупее и послушнее, непонятно. Но, как бы там ни было, согласно конституции Российской Федерации, которую никто не отменял, церковь в нашей стране отделена от государства, так что ваши претензии не обоснованы: я буду обращаться к вам так, как принято в цивилизованном светском обществе – по имени.

Отец Матвей отвечает громким молчанием, его лицо начинает приобретать нехороший багровый оттенок, а белки глаз розоветь. Будто не замечая перемен в образе собеседника, Татьяна спокойно продолжает:

– Кстати, вы совершенно зря обозвали социалистические времена мрачными. Несмотря на то, что в СССР церковь действительно была отделена от государства, советская мораль куда ближе к морали христианской, нежели мораль, понимаешь, россейская, когда, как вы совершенно верно заметили, церковь остаётся де-юре отделённой от государства, а де-факто уже проникла во все сферы общества.

– С чего это вы взяли? – удивлённо-озлобленным голосом осведомляется отец Матвей.

Татьяна снова кивает:

– Объясню. В СССР не приветствовался, а иногда и был вовсе запрещён добрачный секс, пестовались семейные, читай: христианские ценности, в средствах массовой информации была запрещена пропаганда секса и насилия. А кодекс строителя коммунизма – это же десять заповедей в чистом виде! Вопрос: так ли был плох Советский Союз, и стоило ли его менять на общество, где секс и насилие пропагандируются открыто, а проституция и воровство стали практически нормой поведения?

Окончательно залившийся краской отец Матвей инстинктивно поднимает вверх правую руку.

– Главное, что времена воинствующего атеизма и богоборчества канули в лету, – видимо, от напряжения хрипит он, – страна возвращается к своим православным истокам, восстанавливаются разрушенные и строятся новые храмы. Люди пошли в церковь, а церковь пришла к людям – это главное!

Татьяна подаётся всем телом вперёд, будто собираясь броситься на оппонента через стол:

– То есть церкви глубоко наплевать, по каким законам живёт общество? Её интересует только власть над ним? Так?

– Власть у нас, голубушка, одна – небесная… – немного спокойнее произносит отпрянувший отец Матвей.

– А вы, разумеется, полноправные её представители здесь, на земле русской! – восклицает Татьяна, звонко хлопнув себя по коленям. – У вас на это монополия! А все, кто против – враги?

– Православная вера потому и называется православной, что является правой, то есть единственно верной! И чем больше людей примут нашу веру, тем мир станет лучше!

– Знаем, знаем! Нам нужен мир и желательно весь!

Сказав это, Татьяна бросает в мою сторону вопросительный взгляд, который выводит меня из мысленного ступора. Я понимаю, что просто обязан принять какую-либо из сторон – нейтралитета, пусть и насупившегося, мне не простят.

– На мой взгляд, всё проще, – уверенно заявляю я, – любая церковь, это прежде всего организация, всеми способами рвущаяся к власти не только в отдельно взятой стране, но и во всём мире. А религия – средство завоевания этой власти. Она учит бояться жрецов и ненавидеть инаковерующих. Думаю, высшее духовенство вообще не верит ни во что – ни в бога, ни в чёрта – а только в собственный гешефт, наивно полагая, что его можно будет утащить за самый дальний кордон.

В мастерской становится тихо. Слышно только, как за окном вдалеке шумит электричка, и как Серафим – первая православная супермодель – ковыряется в ухе пальцем.

– Давайте, может, не будем ссориться, – подаёт голос хозяин дачи, только его робкий призыв мало действует на нашего оппонента.

– Во всей этой истории меня радует только то, что вы всё равно когда-нибудь придёте в церковь, – медленно, видимо, из всех сил стараясь держать себя в руках, проговаривает тот, – точнее, приползёте, когда припрёт.

В ответ Татьяна начинает несколько наигранно аплодировать:

– Ну, наконец-то! А я-то думала: когда же вы пустите в ход свой последний и единственный аргумент, и вот дождалась. Только я вам скажу вот что: это не мы, а вы приползёте к нам.

Сквозь гнев на лице отца Матвея проступает крайнее удивление:

– Это к кому это, «к нам»?

– К нам – это к людям, не разделяющим средневековых взглядов на устройство мира и общества, которые исповедуете вы. Проще говоря, к здравомыслящим людям – людям науки.

Теперь отец Матвей подаётся всем своим мощным телом вперёд, на стол.

– К кому, к кому? – вопрошает он.

– К людям науки, – спокойно повторяет Татьяна. – В данном конкретном случае, к медицинским работникам, ко врачам…

– И откуда у вас, голубушка, такая уверенность?

Татьяна саркастически кривится:

– От верблюда. У вас лишний вес, судя по всему, вы мало двигаетесь, употребляете спиртное, пьёте чай с тремя ложками сахара… Матвей, поверьте мне на слово, вы, с очень большой долей вероятности, поимеете огромные проблемы после сорока. Моя родная тётка работает в «Каширке», я знаю, о чём говорю…

Молнии, которые мечет священник в Татьяну, теперь ярче, чем лампочка, висящая над «столом». Меня даже на секунду посещает мысль, что он собирается её задушить, настолько много ненависти в его маленьких глазках.

– То есть, когда вы поймёте, – размеренно продолжает Татьяна, – что стояние раком перед расписными досками при лечении болезни столь же эффективно, сколь и танцы с бубном вокруг костра, вы явитесь в ближайшее медицинское учреждение соответствующего профиля с просьбой хоть немного продлить вашу жизнь. Думаю, там вы не будете против, если к вам будут обращаться по имени и отчеству.

– В прошлые времена вас бы сожгли на костре, молодые люди, – словно сквозь засорившийся фильтр процеживает отец Матвей, – живьём.

– Может, в будущие? – не без язвы интересуется Татьяна.

– Искренне на это надеюсь!

– Вот вы и показали своё истинное лицо, – заключаю я, – большое вам за это человеческое спасибо!

Теперь о примирении не может быть и речи. Должно быть, понимая это, отец Матвей, тяжело вздохнув и, не то перекрестив, не то просто фигурно махнув на нас рукой, поднимается из-за стола.

– Нам, наверное, пора, – обращаясь исключительно к Панку Петрову, устало произносит он. – Благодарствую за чай.

Панк Петров тоже поднимается. На его лице растерянность. Отец Матвей не спеша подходит к моему другу и покровительственно кладёт пухлую ладонь ему на плечо.

– Олег, не сочтите за труд, проводите меня до калитки, – говорит он ласково, но в каждой ноте его голоса чувствуется дичайшее раздражение.

– Конечно, конечно, отец Матвей, – торопливо ответствует Панк Петров, чем вызывает у меня кратковременный приступ ненависти к нему.

Слуга божий между тем не спеша уносит свои телеса в направлении входной двери.

– Матвей, в приличном обществе полагается прощаться, – назидательно замечает Татьяна.

– Прощайте, – без выражения бросает он ей через плечо, одновременно хамовато поманив к себе Серафима – не хватает только команды «К ноге!»

Серафим, как подорванный, вскакивает со стула и трусит за ним, словно собачонка. Думаю, если бы природа наделила его хотя бы маленьким хвостиком, он бы им обязательно повилял.

– До свидания! – кричит им Татьяна. – Приятно было познакомиться!

Но отец Матвей и ухом не ведёт. Его широкая туго стянутая пальто спина скрывается в статуях. А вот Серафим, напротив, поворачивается к нам и отвешивает поясной поклон, улыбаясь при этом, мягко говоря, придурковато: глаза чуть навыкате, рот перекошен. Удивлённо взираю на это дело и вдруг соображаю, что он вовсе не паясничает. В его позе и выражении лица нет ни капли фальши или наигрыша: он совершенно искренен; абсолютно, на сто процентов натурален.

– А у парня-то, по всей вероятности, не все дома, – шепчет мне Татьяна. – Это, кстати, прекрасно объясняет то, как он странно держался за столом – не проронив ни слова и всё время глядя куда-то в сторону, а точнее, в себя.

Мне становится жалко этого маленького обиженного природой человечка, которым холёный мошенник духовного звания помыкает, будто собакой, и одновременно стыдно оттого, что я о нём совсем недавно плохо подумал.

«Странно, почему люди в чёрном решили распять именно его, путь понарошку, но всё же распять? – спрашиваю я себя. И сам себе отвечаю: – Да потому что только такой, как он – беззащитный человек с неподдельными чувствами – может сгодиться для этого».

От мыслей о Серафиме меня отвлекает Панк Петров, который, на ходу надевая куртку, проходит мимо. Выставленный в мою строну кулак и страшная рожа говорят о том, что он не очень-то доволен моим, вернее, нашим с Татьяной поведением. Отвечаю ухмылкой – пошёл он к чёрту! Он и уходит.

Мы с Татьяной остаёмся за «столом» одни. Наши с ней взгляды встречаются, и мы синхронно начинаем хихикать, точно, как нашкодившие школяры.

– Чего ты на него набросилась? – спрашиваю я.

– Он первый, – с трудом проговаривает Татьяна, продолжая трястись.

Хозяин дачи возвращается, когда нас уже отпустило, но по нашим раскрасневшимся физиономиям можно однозначно понять, чем мы только что занимались.

– Вот вы тут ржёте, а я чуть заказчика не потерял, – с порога выпаливает он, – вы чего, с ума посходили? В кой-то веки подвернулся стоящий заказ, а вы взяли и устроили чёрт знает что!

– Олег, не ругайтесь! – стараясь скопировать выговор отца Матвея, говорит Татьяна.

Меня снова скрючивает хохот. Панк Петров звереет на глазах:

– Ну, какого хрена? Что, сложно было сделать то, что он просит?

Татьяна поднимается с места и походит к нему настолько близко, насколько позволяют неписаные правила поведения не спящих друг с другом разнополых человеков.

– Олежек, прости нас, – говорит она тихо, глядя ему в глаза, – я понимаю, что это невежливо, устраивать разборки в гостях, просто у людей бывают свои убеждения.

Панк Петров обмякает на глазах – былой ярости на его лице и след простыл. Вот она – женская сила убеждения.

– Давайте лучше посмотрим твои новые работы, – продолжает Татьяна тем же тихим голосом, – а потом выпьем вина.

Окончательно замирённый Панк Петров медленно сползает на табурет.

– Давайте, – говорит он, – только лучше наоборот…

2

В помещении фирмы «Регейн» темно. Генеральный директор восседает в кресле лицом к окну и спиной к нам. За окном валит стеной мокрый снег. Не видно даже «Газпрома». Вот такая в этом году весна.

Приблизительно с периодом в тридцать секунд в офисе раздаётся характерный звук, ассоциирующийся у всех, кто вырос в Советском Союзе, с чукчами, чумами и творчеством Кола Бельды. Звуки эти при помощи хомуса издаёт сам генеральный директор, который после работы должен куда-то ехать и таким образом пытается заговорить снег. До конца рабочего дня остаётся сорок минут.

Рядом с Востоковым директор коммерческий пытается отправить счёт-фактуру по факсу в соседнее здание. Получается это у него это, мягко говоря, не очень – пока прошла только половина.

– Какая половина прошла? – кричит он в трубку. – Правая? Хорошо, я сейчас её другим концом вставлю. Стартуйте!

Чуть дальше сидит ваш покорный слуга и занимается самой интеллектуальной в мире работой – вставляет в пластиковые оправы тёмные стекла, предварительно нагрев первые на зажатом между ног фене.

Заходит Зоя:

– Вы чего в темноте-то сидите?

– Игорь Борисович опять снег заговаривает, – отвечаю я, – при помощи передовых северо-восточных технологий.

– Победа близка, – не прерывая игру, сообщает Игорь. – Если бы Валерка не шумел, давно бы уже всё разогнал.

Зоя переводит слегка ошалелый взгляд с него на меня.

– А ты-то чем занимаешься?

– Делаю из оправ медицинских корригирующих и цветных светофильтров очки солнцезащитные. Вот, видишь, уже сорок штук сделал, осталось ещё столько же.

На глуповатом от природы лице Зои происходят странные преобразования, делающие его ещё глупее.

– А их, что, на заводе не могли вставить? – спрашивает она, подходя ко мне ближе.

– Разумеется, могли! – подаёт голос, оторвавшийся от факса Климов. – Просто в этом случае они бы сразу стали солнцезащитными очками, которые облагаются двадцатипроцентным налогом при ввозе на территорию нашей ушибленной родины, в отличие от оправ медицинских корригирующих, налог на которые составляет всего пять процентов от стоимости.

С Зоиным лицом снова происходит что-то непонятное.

– Вы чего, от налогов уклоняетесь, что ли? – зачем-то понизив голос, спрашивает она.

– Ну что ты! – поднимает вверх руки Климов. – Как ты могла о нас так подумать! Мы просто не платим лишнего!

Раздаётся цифровая телефонная трель. Климов привычным жестом хватает трубку, где-то с секунду, нахмурившись, ей внимает, а затем кричит дурным голосом:

– Как не прошла? Вообще не прошла? Или всё-таки что-то прошло? Как мне вставить?

И вот на этом месте входит она. Женщина с деньгами. В расстёгнутой короткой белой шубке, под которой виднеется ещё более короткое платье с глубоким, как Марианская впадина, декольте, высоких сапогах, надетых на длинные загорелые ноги, она буквально вплывает к нам, гоня перед собой ароматную волну.

Зоя, сметённая всем этим великолепием, исчезает из офиса сама собой, Востоков перестаёт насиловать хомус, Климов – орать в трубку, я – вставлять стекла в оправы.

Женщина с деньгами останавливается в центре шоу-рума и обводит нас уверенным взглядом.

– Мальчики, мне нужны солнечные очки, – говорит она, чуть затягивая окончания слов, – что-нибудь подоро-о-оже.

Востоков приходит в себя первым – вскакивает из кресла и, одёрнув пиджак, направляется к ней.

– Да выключи же ты чёртов фен! – на ходу пихает он меня в бок. – И включи уже свет!

Щелкаю выключателями по очереди. В шоу-руме становится светло и тихо, слышно лишь негромкую музыку улицы.

– Добрый день, – говорит гостье подошедший Востоков, – меня зовут Игорь, чем я могу вам помочь?

– Жанна, – без выражения отвечает женщина. – Мы сегодня летим в Андорру на лыжах кататься, а мне подруга сказала, что там без очков нельзя, а у меня ничего нет, одно старье.

– Умница – ваша подруга! – соглашается Востоков. – В горах совершенно нельзя без тёмных очков!

Жанна ненатурально морщится:

– Вообще-то, Машка дура, каких мало. Это ей тренер по фитнесу напел, с которым она спит.

Востоков делает вид, что ничего не слышал.

– У нас есть то, что вы ищете, – говорит он, снимая со стойки очки, которые Жанна тут же надевает себе на голову.

Некоторое время она по-всякому смотрится в зеркало, потом спрашивает:

– А почему так темно?

– Это специальная модель, для занятий горнолыжным спортом, – объясняет Востоков, – линзы полностью закрывают глаз и поглощают сто процентов ультрафиолетового излучения. Понимаете, в горах сверху солнце, а снизу снег, который это солнце отражает, поэтому в обычных очках там делать нечего – катаракта не дремлет.

Его объяснения на Жанну не действуют, она явно недовольна. То снимая с себя, то надевая очки, она вертится перед зеркалом. Мы с Климовым с удовольствием следим за её эволюциями, поскольку теперь можем как следует разглядеть достоинства гостьи, и в первую очередь её выдающуюся вперёд грудь. Мне она, кстати, кажется несколько крупноватой, а вот Климову, судя по его негромким, но выразительным вздохам, в самый раз.

– Так они мне нравятся, – говорит Жанна, разглядывая очки, – но я себя в них не вижу ваще!

Тут до Игоря доходит, что надо сделать.

– Валера, принеси, пожалуйста, лампу со стола, – просит он, – и удлинитель.

Приношу то, что просили, втыкаю удлинитель в ближайшую розетку и ставлю на столик у зеркала мою видавшую виды лампу, которую я, между прочим, ещё летом принёс из дома.

Игорь направляет плафон прямо на гостью, которая в потоке яркого света становится похожей на какую-то голливудскую звёздочку.

– Вот, примерно так там светит солнце, – говорит Игорь с такой уверенностью, будто всю жизнь только и делал, что катался на горных лыжах в Андорре.

– Су-у-у-пер! – шепчет, наконец увидевшая себя в зеркале Жанна. – Беру. Сколько?

– Семьдесят у.е. А вы подумали, в чём вы будете ходить в ресторан или в клуб?

– Действительно, в чём? – повторяет за ним Жанна.

Игорь мягко улыбается:

– Обычно люди берут с собой на горнолыжные курорты две пары всего: одну для спорта, а вторую для вечеринок. Это называется: «Сент-Мориц комплект». То есть, всё в двойном комплекте, в том числе и очки.

Снявшая с себя очки Жанна, удивлённо хлопает ресницами:

– А что такое Сент-Мориц?

– Это горнолыжный курорт в Швейцарии, – ответствует Игорь. – Очень дорогой.

Гостья кивает. Мне кажется, она уже знает, куда поедет отдыхать в следующий раз.

– Так вот, – продолжает Игорь, не давая ей опомниться, – для вечеринок у нас есть очки «Элизабет Арденн», коллекция «Лето девяносто восемь».

– Как лето? – удивляется Жанна. – Сейчас же ещё зима.

– Летнюю коллекцию выпускают всегда зимой, – поясняет Игорь, – а зимнюю – летом. Иначе не успеть. Примерьте.

Жанна с готовностью надевает предложенные очки и становится похожа на какую-то другую голливудскую знаменитость.

– Чума-пылесос… – вздыхает она, – я валяюсь… вот что значит красота…

Дверь открывается резко и бесшумно. Широким уверенным шагом в шоу-рум входит низкорослый бритый налысо крепыш в чёрной обливной дублёнке. Быстро обшарив глазами офис, видимо, на предмет опасности, он выдаёт:

– Жанна, ну ты, блин, в натуре, где была? Еле тебя нашёл.

– Ой, Макс, смотри, что я себе приглядела! – верещит девушка и по очереди надевает на себя обновки.

– Ну как?

– Класс, – быстро отвечает крепыш, даже не взглянув на неё, – пошли, опаздываем.

– Ну, я ещё не расплатилась! – пищит Жанна. – Кстати, тебе тоже нужны очки! Там без них нельзя!

У крепыша на лице происходит перераспределение мускулов, свидетельствующее о некой умственной деятельности:

– Точно, Милка что-то болтала. Вот эти, сколько?

Крепыш снимает с дисплея ближайшие к нему очки и одной рукой надевает их себе на лысую голову, делаясь примерно в два раза страшнее, чем был.

– Супер! – искусственно ахает Жанна. – Это тебе для спорта, а надо ещё для вечеринок…

– Обойдусь, – отмахивается крепыш. – Сколько?

– Двести двадцать за всё, – быстро отвечает Игорь.

Гость снимает очки и подозрительно прищуривается.

– Чё так дёшево? Палёные, что ли?

Игорь становится очень серьёзным.

– Никакого палева, всё из Европы, – медленно произносит он. – Просто мы оптовая фирма, но иногда делаем исключения…

– Понятно, – обрывает его крепыш, протягивая «капусту», – проверяй.

Игорь пересчитывает купюры.

– Всё точно. Спасибо за покупку, прекрасный выбор…

Крепыш качает лысым шаром в знак согласия и тащит свою спутницу к выходу. Прежде чем быть аккуратно выпихнутой из офиса, Жанна успевает сделать нам на прощанье ручкой.

– Пока, мальчики! – кричит она из коридора.

– Пока, Жанна, – отвечает ей Климов грустно. – Приходите ещё!

Счастливый обладатель шикарной дамы на секунду замирает в дверях, оборачивается и обводит шоу-рум взглядом непонятного содержания.

– Как-нибудь зайду к вам, – произносит он медленно, – поболтаем…

– Милости просим, – с улыбкой отвечает Игорь, тихо добавив: – Догадываюсь, о чём.

Дверь закрывается так же резко, как и открылась.

Востоков, заработавший для фирмы двести двадцать долларов США за несколько минут, сидит в своём кресле, уставившись в потолок. В правой руке у него дымящаяся сигарета, в левой – привезённая из Испании сувенирная тарелочка, которая служит нам пепельницей. Хомус отброшен в сторону – снег перестал.

– Знаешь, Гарри, – говорит он Климову, – этот бандит навёл меня на мысль о том, что нам надо срочно повысить цены на некоторые позиции из нашего ассортимента. Народ отказывается верить в подлинность вещей, если они дёшевы.

– Полностью согласен с тобой, Гарри, – отвечает Климов из-за факса, – «Мерседес», предлагаемый по стоимости «Москвича», наводит только на одну мысль.

– Вот именно! – щелкает пальцами Востоков. – Надо выделить из нашего модельного ряда группу оправ и задрать на них цену до неприличия, специально для таких вот клиентов. Думаю, тогда спрос именно на эти оправы непременно возрастёт.

– А вам не кажется, что ситуация несколько абсурдна, – встреваю я. – Вы же собираетесь поднять цены на товар, чтобы он лучше продавался, если я правильно понял.

Востоков выпускает дым и тушит окурок в пепельнице.

– Ты, Валера, всё правильно понял. Ситуация была бы абсурдной где-нибудь в просвещённой Европе, а у нас она близка к нормальной: чем дороже товар, тем на него выше спрос. И пока деньги в этой стране находятся у людей, подобных нашим сегодняшним гостям, ситуация не изменится.

– А что тебе не понравилось в наших сегодняшних гостях? – интересуется Климов. – Скажи ещё, что ты на Жанну глаз не положил?

Игорь вновь возносит очи к потолку.

– Жанна мне, разумеется, понравилась, но лишь в антропологическом контексте.

– В каком? – в унисон спрашиваем мы с Климовым.

– В антропологическом, дурни. Сейчас объясню.

Игорь встаёт, но только за тем, чтобы приземлиться на краешек стола. Так ему, наверное, удобнее с нами, немытыми, говорить.

– Сейчас под влиянием самых разных факторов, – начинает он менторским тоном, – формируется совершенно обособленная от всех остальных женских особей популяция, отличительными особенностями которой являются прямые или слегка вьющиеся бледно-золотистые волосы, кожа цвета равномерно прожаренной сосиски, длинные эпилированные ноги, высокая колышущаяся при ходьбе грудь и пухлые розовые губы. В некоторых кругах это не просто стандарт красоты и даже не униформа, это – нечто большее. Это – показатель статуса. Кстати, обладание такой женщиной тоже показатель и тоже статуса.

– Высокая колышущаяся при ходьбе грудь, – задумчиво повторяет за ним Климов.

– Спешу тебя разочаровать, Гарри, – хлопает его по плечу Востоков, – скорее всего, это доступные теперь и нашим женщинам чудеса маммопластики.

– Чего? – снова в унисон спрашиваем мы.

– Блин, ну вы дремучие… – кривится Востоков, – ну, груди у не нашей Жанны ненастоящие.

Глаза Климова слегка выкатываются из орбит:

– А какие?

– Силиконовые, Гарри, силиконовые.

Обдумывая услышанное, Климов неестественно громко чешет себе затылок.

– А что, есть разница? – наконец интересуется он.

Востоков поднимает вверх указательный палец:

– Есть! Я тебе больше скажу: искусственные груди – это верх обмана. Они настолько эффектно смотрятся под одеждой, так призывно выглядывают из выреза на платье, так задорно прыгают при ходьбе, что кажется – просто не могут быть неприятны, и даже противны на ощупь. Но, к сожалению, это так. В наши дни практически каждый мужчина, который пользуется услугами очень дорогих проституток, или женатый по расчёту, знает, что это такое.

– Расскажи! – вырывается у меня.

Лицо Востокова из нормального превращается в маску под кодовым названием: «Братец лис».

– Э, не-е-е-т, – тянет он, – ты, Лерик, у нас ещё маленький. Тебе ещё рано.

– Игорь, ну я тебя прошу… – канючу я, – мне это необходимо знать…

Телефонный звонок прерывает моё нытьё. Климов, предварительно взглянув на часы (без пяти минут конец рабочего дня), снимает трубку.

– Аль-лё, – с притворной усталостью говорит он, – фирма «Регейн»…

Следует небольшая пауза, следом за которой лицо коммерческого директора приобретает демонический вид.

– Как не прошла? – рычит он. – Вообще не прошла? Совсем не прошла?

Следует ещё одна пауза, несколько длиннее предыдущей.

– Я понимаю, что уже конец рабочего дня, – говорит он гораздо спокойнее, – я понимаю, что вам нужна она сегодня и что вам завтра в банк, тоже понимаю…

Взгляд его при этом мечется по офису, пока не останавливается на мне.

– Всё, придумал! Высылаю к вам делегата связи. Да, нарочного. Как выглядит? – Оценивающий взгляд в мою сторону. – Мальчик молодой, брюнет в очках, с козлиной бородкой, на молодого Троцкого похож… через десять минут будет у вас… ну, хорошо, через пять…

Игорь на выдохе кладёт трубку.

– Лерик, собирайся, – резко говорит он мне, – вот тебе счёт-фактура, дуй мухой в «Волгу», отдашь её ихнему бухгалтеру, заодно заберёшь у них свежий каталог. Куда идти, знаешь?

– Знаю, – отвечаю я, – только, правильно надо говорить «ихову».

Климов мечет в мою сторону взгляд, способный в засушливое лето поджечь саванну. Не в силах это выдержать, отступаю к одёжному шкафу, для страховки выставив вперёд ладони:

– Ухожу, ухожу, ухожу…

– У тебя пять минут, – завершает он дискуссию, а сам поворачивается к Востокову. – Гарри, рассказывай, что там с искусственными сиськами…

Вышеупомянутый платёжный документ мне необходимо доставить в соседнее по Научному проезду здание, в котором тоже когда-то размещался какой-то научный или проектный институт, а теперь, сами понимаете, офис. Точнее, много офисов, хороших и разных. Вот в один из таких мне и надо занести счёт-фактуру, который Игорь так и не смог отправить по факсу.

Про пять минут Игорь, конечно, загнул – идти тут гораздо дольше, в основном из-за того, что приходится обходить забор это самого НИИ, или чем он там был до развала великого и ужасного.

Захожу внутрь, говорю вахтерше, в какую фирму мне надо, поднимаюсь пешком на третий этаж и попадаю в длиннющий-предлиннющий коридор с мерцающей лампой дневного света в конце. Проходя быстрым шагом по его фарватеру, успеваю заметить, что далеко не все двери здесь отмечены печатью нового времени – вывесками с оригинальными названиями, а‑ля ООО «Алёна и К°» – на некоторых ещё красуются старые добрые: «Отдел технического нормирования», «Метрологическая лаборатория», «Конструкторское бюро»… Не знаю, как другим, а мне в таких местах всегда грустно, потому что ни первого, ни второго, ни третьего за этими дверьми нет, и, думается мне, никогда уже не будет.

«Любой бывший НИИ теперь подобен кладбищу, – приходит мне в голову, – а двери – просто вертикально установленные надгробия».

Вот, наконец, искомая, с номером 342 и черно-красно-рыжей вывеской: «Туристическая фирма «Волга». Дверь открыта, изнутри слышится музыка и женские голоса. Из вежливости стучу о косяк. Захожу.

– Добрый вечер, – успеваю сказать я, но меня прерывают:

– Ну, наконец-то! – баском вступает крупная женщина в шубе и с «халой» на голове. – Вы на локтях, что ли ползли, молодой человек?

– Прошу прощения, – отвечаю я, как можно спокойнее, – руководство переоценило мои скоростные характеристики.

Лицо женщины добреет. В мою сторону протягивается пухлая рука:

– Давайте!

Передаю ей счёт-фактуру. Женщина берёт документ, пробегает по нему глазами.

– Слава богу, хоть правильно заполнили, – бормочет она под нос.

Счёт-фактура исчезает в огромной сумке. Женщина встаёт со стула и, обойдя меня, выходит в коридор.

– Кстати, на Троцкого вы совсем не похожи, – бросает она мне, выходя, – можете так и передать Игорю.

– Хорошо, передам, – отвечаю я. – Мне ещё надо каталог у вас забрать.

– У девушки возьмите, – слышится из коридора.

– У какой девушки…

Поворачиваю голову и вижу сидящую у огромного фикуса улыбающуюся девушку, которую я до этого просто не замечал – весь кадр занимала покинувшая нас мадам.

– Ой, здравствуйте, – кланяюсь я, – я вас не заметил.

Девушка улыбается ещё шире, но это её не портит.

– Меня никто тут не замечает, – говорит она, поднимаясь, – такая моя доля. Во всём виноват Николай Гаврилович.

– Кто? – не понимаю я.

– Мы так зовём наш фикус. Марии Карловне Альтшуль, по чьему авторитетному мнению вы совсем не похожи на Льва Давидовича Троцкого, он напоминает памятник Николаю Гавриловичу Чернышевскому в её родном Саратове.

– Чем, простите, напоминает? Цветом или формой?

– Ни тем, ни другим, – отвечает девушка. – Настроением.

Внимательно смотрю на фикус и совершенно точно понимаю, что этот, высотой в человеческий рост, чуть склонённый в мою сторону цветок (скорее, уже дерево), передаёт только одно настроение:

– Печаль, – говорю я, – печаль или скорбь.

Девушка кивает.

– «И лишь печальный Чернышевский глядит на город с видом шефским…» – декламирует она басом, видимо, стараясь скопировать голос Марии Карловны.

Я улыбаюсь:

– Сами сочинили?

– Нет, что вы, – машет она рукой, – это Мария Карловна… вот, возьмите наш каталог.

Она с улыбкой протягивает мне яркий буклет формата А4, который я с некоторым трудом запихиваю в сумку. Когда я вновь поднимаю глаза на мою собеседницу, до меня вдруг доходит, что предо мной та самая «Изабелла Росселини» из нашей «стекляшки».

– Ой, а я вас знаю! – вырывается у меня. – Вы Иза… в смысле, торговали в ларьке, в нашем здании, на первом этаже. Да?

Улыбка сходит с лица девушки. Моя собеседница поднимает брови и отводит взгляд – явный признак того, что я ляпнул лишнего.

– Да, это была я, – говорит она, изучая Николая Гавриловича.

Спешу извиниться:

– Простите, вырвалось. Я не хотел вас обидеть, честно.

– Ничего страшного. – Девушка меняет гнев на милость, и наши взгляды вновь встречаются. – Я всего неделю там торговала – заменяла заболевшую подругу Марии Карловны – а вы уже седьмой человек, который меня узнал.

– Седьмой, значит счастливый, – улыбаюсь я.

– Возможно. Я, кстати, вас тоже узнала. Пирожок с инопланетянином?

– Вот это память! – совершенно искренне удивляюсь я.

– Настя, – протягивает мне руку она.

Жму маленькую, почти детскую ладошку:

– Валерий, можно Лерик…

Предложение проводить Настю до метро выскакивает из меня само собою, безо всякого намёка с её стороны, или мне это только кажется. На «Калужской» я вызываюсь проводить её до той станции, куда ей нужно (Маяковская), а уже там – до самого её дома. С одной стороны, всё идёт более чем отлично, смущает лишь то, что моя новая знакомая не то, чтобы совсем безразлично воспринимает мою решимость, но и без огонька в глазах.

«Женское кокетство, – успокаиваю я себя, – игра в холодность».

Мысль о том, что я изменяю Татьяне, возникает лишь однажды, когда на перегоне между «Новыми Черёмушками» и «Профсоюзной» вагон сильно болтает, и мы с Настей прижимаемся друг к другу. Я чувствую некоторую неловкость пополам с действительно неповторимым ощущением, когда в первый раз касаешься незнакомой девушки, пусть сквозь одежду, пусть на секунду, но всё же по-настоящему, а не во сне. Вот она, совсем рядом, ближе, чем того позволяют нормы морали. По сути, нас разделяют только одежда; её лицо рядом с моим, её дыхание, запах её духов… Поезд набирает ход, и мы отстраняемся друг от друга, но лишь затем, чтобы снова прижаться при следующем удобном случае, (по крайней мере, мне это так видится). А что до Татьяны, то пока всё невинно… ну, почти.

Вываливаемся из метро на «Маяке» и сразу попадаем в разномастную толпу галдящих, матерящихся и чем-то торгующих людей.

«Боже мой, как давно я не был в центре! – думаю я. – И откуда взялись все эти люди?»

Толпа выносит нас на Тверскую. Здесь становится немного свободнее, хотя и не настолько, чтобы праздно и беззаботно хилять. Кругом люди, люди, люди… Около здания булочной в моё поле зрения попадает какая-то телевизионная знаменитость, но она скрывается за дверцей чёрного «членовоза» быстрее, чем я успеваю сообразить, кого именно я только что видел.

С развесёлой гудящей клаксонами Тверской мы сворачиваем на какую-то тихую плохо освещённую улицу, где становимся свидетелями «смотрин», то есть демонстрации потенциальным клиентам человеческого товара лицом, в смысле, телом. В свете фар грязного, как вся Москва, авто стоят штук пятнадцать разнокалиберных девушек в позе «стреляйте в мою комсомольскую грудь», а рядом, у фонарного столба, делая вид, что просто курят, трутся двое мордоворотов в дублёнках. Пассажирское стекло автомобиля с противным скрипом опускается, и нам становится виден клиент – заросший бородой по самые глаза кавказец в меховой шапке. Высунув из окна смуглую руку, он манит к себе одного из сутенёров. Оглядевшись по сторонам, тот не спеша подходит к машине, наклоняется; второй, оставшийся на стрёме, недвусмысленно поворачивает голову в нашу сторону. Стараясь на него не смотреть, пробегаем мимо.

– Как они надоели тут! – злобно шипит Настя. – Каждый божий вечер свои игрища здесь устраивают. Другого места, что ли, найти не могут?

– Видимо, в этом виноваты ищущие продажной любви гости столицы, – отвечаю я, – должно быть, им по кайфу купить человека в центре Москвы.

– Это ты хорошо сказал: «Купить человека», – говорит Настя очень серьёзно и, как мне кажется, сильнее сжимает мой локоть. – Я не ханжа и не против проституции как таковой, просто есть в этом непонятно кем изобретённом обряде что-то от невольничьих рынков, работорговли, и прочей древней дикости, о которой нам, как о чём-то давно канувшем в лету, рассказывали на уроках истории. Оказывается, нет, никуда эта дикость не делась, она живёт в нас – людях двадцатого, почти двадцать первого века – и при каждом удобном случае вылезает наружу. Получается, вся теория общественно-экономических формаций на фиг!

«Вот это речуга! – думаю я. – С такими способностями бы в горком комсомола, а то и куда повыше…»

– Я что-то не так сказала? – обрывает мою мысль Настя.

– Нет, нет, ты абсолютно права, – спешу согласиться я, – нельзя прыгнуть из рабовладельческого строя в коммунизм с короткой пересадкой в социализме. Всё равно придётся остаться на второй год в феодализме.

Настя одобрительно гладит меня по рукаву варежкой:

– Молодец, именно это я хотела сказать.

Через два квартала улица заканчивается, и мы сквозь полукруглую арку попадаем в заваленный грязным весенним снегом двор огромного сталинского дома.

От выхода из метро и до встречи с «древним миром» мы с моей новой (старой) знакомой говорили, а точнее, спорили, об искусстве. К этой теме нас подтолкнули Дейнековские мозаики станции «Маяковская». Во дворе прерванный разговор возобновляется.

– Когда я слышу словосочетание «современное искусство», – уверенно говорит Настя, – у меня в памяти всплывает карикатура Бидструпа про то, как маленький мальчик опознал в собачьей какашке скульптуру, увиденную им в музее этого самого искусства.

– Помню, помню, прекрасная карикатура! – соглашаюсь я. – Вообще, Бидструп мне в детстве очень нравился, да и сейчас нравится.

– Мне тоже, – кивает Настя. – Так вот, эта самая какашка и есть собирательный образ современного искусства в глазах обывателя. Когда я оказываюсь на какой-нибудь выставке, всегда об этом вспоминаю, и всегда срабатывает.

Мне становится весело, но я не показываю вида.

– Но больше всего меня радуют эти дикие измы! – продолжает Настя. – Это же надо было додуматься! Я половины названий в трезвом виде выговорить-то не могу: систематизм, орфизм, неопластицизм, районизм…

– Ещё этот, как его, суперматизм, – вставляю я.

– Супрематизм, – поправляет меня Настя. – А всё на самом деле просто. Кучка непонятно откуда взявшихся энергичных молодых людей от нечего делать или же от неспособности добиться чего-либо известными способами, сооружает из того, что оказывается под рукой, некую хрень, и объявляет эту хрень искусством. Какое-то время этих людей игнорируют, высмеивают и даже преследуют, но потом, обычно после безвременной кончины одного из них, возносят до небес. Искусствоведы придумывают для этой хрени заумные названия, и теперь любая куча дерьма, к которой изволил прикасаться ушедший и его соратники, на законных основаниях становится произведением искусства, а тот, кто не понимает, почему – совок и ретроград… Ничего не напоминает? Это же религия! Идолопоклонничество! Чёртов культ! – Настя почему-то морщится. – Весь вопрос только, как долго он будет привлекать свежих адептов. На мой взгляд, не очень. В этом смысле современное искусство правильнее было бы называть сиюминутным.

Мне хочется возразить собеседнице в том смысле, что те, кого она назвала энергичными молодыми людьми, хотели, ни много ни мало, запечатлеть на холсте собственные обострённые алкоголем и женщинами чувства, но не делаю этого. Опыт научил меня не спорить с девушками, а соглашаться с ними, если, конечно, хочешь чего-то от них добиться.

– Да, ты права, – вздыхаю я, – в наше время, что модно, то и искусство, а мода меняется стремительно. Только успевай гардероб обновлять.

– А вот я не хочу обновлять свой художественный гардероб! – топает ножкой Настя, чем меня немного пугает. – Мне вот, например, более всех ныне востребованных художников милее так называемые гиганты соцреализма – Корин, Пименов, Дейнека, Пластов, Бродский. Даже Налбандян – и тот мне гораздо ближе, и я не боюсь в этом признаваться.

– Это кто портреты Сталина, что ли, писал?

Настя кивает.

– Ты смелая женщина…

– Скорее, с ног до головы облитая помоями. Знал бы ты, сколько лохматых снобов подозрительной сексуальной ориентации глумились над моими взглядами на изобразительное искусство!

Я принимаю героическую позу:

– Только прикажите, мадемуазель, и я их всех до одного насажу на свою шпагу, как жуков!

– Боюсь, им это только понравится! – хохочет Настя. – С другой стороны, по данному вопросу просто не может быть какого-то объективного мнения. На вкус и на цвет, сам понимаешь…

– Далеко не все так думают, многие слишком уверены в своей правоте. Их ещё называют критиками.

Настя кивает:

– О да! У меня есть одна такая знакомая, которая всё и всегда знает, кроме точного времени, поскольку у неё нет часов.

– Так подарите ей.

– Пробовали, не берёт…

Настя пожимает плечами и отводит взгляд в сторону. Я понимаю, что надвигается момент прощания, и этим бестолковым разговором мы просто пытаемся его хоть немного оттянуть, но долго так продолжаться не может.

– Ну, что ж… – приближаю я неизбежное.

– Кстати, о Сталине, – перебивает меня Настя, – вот тут я и живу.

Рукой в мохнатой варежке она обводит заснеженный двор, окружённый темным каре высокого дома, явно построенного при генералиссимусе.

– Понятно, откуда такая любовь к соцреализму, – пытаюсь шутить я.

Настя на шутку не реагирует, вместо этого выдаёт то, чего я ожидаю меньше всего:

– У нас сегодня гости, не хочешь зайти? Я тебя приглашаю.

Сказать, что её приглашение меня ошарашивает, значит вообще промолчать. Смотрю ей в глаза и понимаю, что она не шутит.

– У тебя что, сегодня день рождения?

– Ага, – смешно хлопает глазами Настя, – двадцать четыре земных года.

– Поздравляю, но меня нет подарка… – бурчу я.

– Потом подаришь, пойдём.

Ухватившись за локоть, она тащит меня по кривенькой тропинке меж просевшими сугробами к угловому подъезду, рядом с которым я замечаю две пары светящихся глаз.

«Весна, – думаю я, – так почему бы и нет…»

За огромным столом, на который, как мне сообщила хозяйка – Настина бабушка – облокачивал локти сам маршал Малиновский, я чувствую себя неуютно. Дело не в том, что я неподобающе одет, и не в отсутствии у меня подарка, а в большом количестве незнакомых людей вокруг, которые делают вид, будто им до меня нет никакого дела, а на самом деле пристально за мной наблюдают.

Публика, кстати сказать, на день рождения фанатки Налбандяна собралась соответствующая. Нет, в мундире припёрся только один – капитан первого ранга, подводник с колодкой до пояса, – но остальные и в штатском выглядят не лучше. Того и гляди начнут строем ходить, или скакать вокруг стола на стульях, как немцы в «Большой прогулке».

Видимо, чувствуя моё настроение, Настя успокоительно пихает меня в бок.

– Расслабься, представь, что мы в кафе, – говорит она тихо.

– В «Ротонде»? – уточняю я.

– Пускай, в «Ротонде». У нас же был разговор о живописи…

«Хороша «Ротонда», один Малиновский чего стоит», – думаю я, но говорю другое:

– А кто у нас будет Пикассо?

Настя улыбается:

– Боюсь, с Пикассо, Модильяни и прочими здесь напряжёнка.

– Я заметил.

– Предлагаю выпить за именинницу! – слышится справа красивый, что называется, бархатный, голос. – Прошу всех наполнить.

Не успеваю я и глазом моргнуть, а в мою рюмку уже льётся, направляемая уверенной рукой соседа слева, янтарного цвета жидкость. А рюмка немаленькая.

– Всё-всё-всё… – пытаюсь остановить его я.

– Всё не влезет, – басит тот.

– Не наливай так много мальчику, Тёмсик, – просит его через стол Настина бабушка, – а то я тебя знаю.

– Всё под контролем, бабушка, – отзывается Тёмсик – здоровенный мужик лет тридцати пяти с «сябровскими» усами, – Тёмсик меру знает.

– Здоровье изменницы, ура! – грохочет он, поднимая свою рюмку.

Над столом прокатывается дружное «Ура!»

«Солдафоны», – следующее после осознания того, что я выпил «рябины на коньяке», приходит ко мне в голову.

Вторую мы пьём за Настиных родителей. Из них на празднике присутствует только отец, высокий худой мужчина с серьёзным волевым лицом. Он сидит практически напротив нас с Настей, рядом с бабушкой. Из того, что другой женщины подходящего возраста возле него нет, а обручальное кольцо он носит на левой руке, я заключаю, что Настины родители находятся в разводе. Не меняя выражения лица, отец моей спутницы опрокидывает в себя рюмку, потом также без выражения ставит её на стол.

«Каменное лицо, – думаю я, – наш человек».

Вторая, как ей и положено, пьётся легко. Спустя полминуты мне становится гораздо спокойнее. Скованность постепенно проходит, по телу расползается тепло и благость.

– Закусывать не забываем, – наставительно шепчет Настя, подкладывая мне в тарелку салат «Мимоза».

Поблагодарив её, закусываю. Салат тоже отменный, даже не знаю, с чем сравнить.

– Это Настёна утром готовила, – читает мои мысли бабушка, – она у нас мастерица.

Поворачиваюсь к имениннице с целью выяснить, так ли это, но та встречает мой вопросительный взгляд сведёнными к переносице глазами, вызывая у меня приступ беззвучного смеха.

– Это недобросовестная реклама, – поясняет она, – я не умею готовить.

Тёмсик снова наливает мне до краёв. Теперь я не против – хмель окончательно успокоил нервы и притупил бдительность.

– Ну что, с вас тост, молодой человек, – обращается ко мне через стол подводник, – дерзайте!

– За прекрасных дам! – говорю я, вставая.

Под одобрительное мычание поднимаются остальные.

– Не подкачали, – хвалебно кивает мне подводник, – не подкачали…

Звенят бокалы. Я замечаю, что, чокаясь, Настин отец избегает встречаться со мной взглядом. В каком-нибудь другом случае меня бы это, наверное, обеспокоило, но сейчас я даже рад. Отвесив поклон сначала в сторону бабушки, а затем Насти, выпиваю залпом.

«Это даже лучше, что меня не воспринимают тут серьёзно, – думаю я про себя, – теперь главное – не напиться».

– Валерий, расскажите нам о себе, – просит меня бабушка после того, как я закусил и расслаблено откинулся на спинку дивана.

Рассказываю. Сначала про себя, потом про родителей, потом про их родителей и так вплоть до моего прапрадеда, участника Русско-японской войны – самого дальнего моего предка, о котором я имею какие-то сведения. Я понимаю, что для женщины возраста Настиной бабушки рассказ о чьей-то семье – это самое интересное, что она может от кого-то услышать, поэтому моё повествование получается подробным, может быть, даже слишком. Я ещё недостаточно пьян, моя речь, как мне кажется, складна, предложения закончены, слов-паразитов практически не наблюдается. Меня никто не перебивает, лишь иногда бабушка и подводник задают наводящие вопросы. Остальные, в том числе и Настя, молчат.

– Ну, спасибо молодому человеку за столь детальный рассказ, – тяжёлым низким голосом заключает Настин отец, когда я иссякаю, – а теперь давайте вспомним, по какому поводу мне здесь сегодня собрались.

Моя рюмка вновь полна. Тёмсик смотрит на меня выжидающе. Отворачиваюсь от него и встречаюсь глазами с Настей.

– Твоё здоровье, Настя, – говорю я, как мне кажется, с наивозможнейшей искренностью в голосе, – всего тебе хорошего… здоровья, денег, любви…

Чуть покрасневшая именинница чокается со мной высоким фужером с шампанским.

– Горько, бля, – слышу я сзади издевательский голосок Тёмсика.

«А почему бы и нет», – думаю я, слегка наклоняюсь к Насте и под звон бокалов целую её в щеку. Кровь приливает к моему лицу; кажется, я даже слышу звон в ушах.

– Ну, ты и нахал, – восхищённо шепчет Настя мне на ухо.

Её слова вгоняют меня в краску ещё больше. Чтобы никто не заметил моего смущения, устремляю взор в свою тарелку, на которой, откуда ни возьмись, появилось горячее – огромная отбивная, в окружении замаскированной зеленью рассыпчатой парящей картошки.

«Это, наверное, повкуснее «Мимозы» будет», – думаю я, начиная все это великолепие энергично уплетать.

– Ну-ка посмотри мне в глаза, – говорит Настя мне чуть погодя.

Смотрю, предварительно сведя глаза к переносице.

– Так, по-моему, тебе уже харэ, – заключает она после тщательного изучения моих зрачков.

– Я в порядке, – отвечаю я, возвращая глаза в нормальное положение.

– Ну да, я вижу, – кивает Настя, – у меня лучшая подруга анестезиолог, она меня научила по глазам определять дозу.

– Валера, вы не рассказали нам самого главного, – неожиданно произносит бабушка, – как вы познакомились с Настёной?

Вопрос ставит меня в тупик. Рассказать ей правду? Про ларёк, пирожки и платёжку? Или соврать… вопросительно смотрю на именинницу, но та уже, похоже, все придумала.

– Я покажу Валере свою комнату, – говорит она, поднимаясь, – мы ненадолго.

Встаю и пробираюсь вслед за Настей к выходу, чувствуя спиной взгляды гостей.

Настина комната огромна. Кажется, она больше, чем вся моя квартира, включая балкон и общую прихожую. Я серьёзно. Настолько огромна, что в ней спокойно помещаются: книжный шкаф, пианино, диван, двухтумбовый письменный стол, платяной шкаф, антикварная этажерка, и ещё остаётся достаточно пространства по центру для ковра. Но самое интересное находится у окна: мольберт, такой, как его принято представлять – деревянный, массивный, и слегка заляпанный краской. На мольберте – натянутый на раму холст, с которого на меня смотрит девушка с короткой стрижкой и озорными глазами. Рядом, в изящном старинном кресле, положив ногу на ногу, сидит оригинал: правая рука ласкает подлокотник, левая поигрывает длинной ниткой жемчужных бус, которые очень идут к чёрному бархатному платью с прямоугольным вырезом, достаточно короткому для того, чтобы мне были видны коленки и часть бедра.

Я открываю рот, чтобы спросить, кто автор, но Настя не даёт мне этого сделать.

– Ну, Цицерон, ты рассказал о себе всё, кроме своего знака Зодиака и размера противогаза.

– Размер противогаза – три, – бодро отвечаю я, – а по гороскопу я – ёж.

Настя издаёт сдержанный смешок.

– Значит ты у нас волжанин из купцов-староверов, – то ли спрашивает, то ли утверждает она.

– Есть немного. А что в этом такого?

– Разумеется, ничего. А по отцовской линии у тебя крестьяне-тверичи.

– Ты же всё слышала, зачем спрашиваешь?

– Жаль, дворян нигде не завалялось. Сейчас это модно.

Её тон меня задевает.

– Тебе что-то не понравилось? – довольно резко спрашиваю я. – Я что-то не так сказал?

– Успокойся, – смеётся Настя, – всё в порядке. Главное, бабушка в восторге. Её основной претензией к моим молодым людям всегда было то, что те не могли связать и двух слов.

– Встречалась с футболистами?

Короткий смешок и непонятный пас свободной рукой говорит о том, что моё предложение недалеко от истины. А может, и нет.

Выдерживаю паузу:

– Можешь внятно объяснить, зачем ты это сделала?

– А, сама не знаю. – Настя качает туфлей, которая вот-вот свалится с ноги. – Просто захотелось чего-то эдакого выкинуть в день рождения.

– И выкинула.

Настя удовлетворённо кивает, роняя на лоб тёмную чёлку.

– Знаешь, я очень рад, что понравился твоей бабушке, что оправдал надежды подводника, что выпил с Тёмсиком, а теперь мне пора, – говорю я, вставая с дивана, на краешке которого сидел.

– Не горячись, – останавливает она меня, – пожалуйста, останься.

Нехотя приземляюсь обратно.

– Есть и ещё одна причина…

– Какая, интересно? Поспорила с анестезиологиней на банку эфира, что сможешь притащить на день рожденья первого встречного?

– Просто ты мне понравился, – продолжает Настя, опустив глаза, – ещё когда пирожки покупал…

Не зная, как поступить, встаю с дивана и подхожу к ней. Настя сидит, потупив взор. С бусами она больше не играет, её руки теперь сложены под грудью. Подойдя ближе, различаю в вырезе её платья соблазнительную ложбинку. Настя поднимает на меня глаза, и я вижу в каждом из них по тёмно-карему чертёнку.

– …но это не значит, что я прямо сейчас готова отдаться тебе на этом диване!

– Тогда я лучше пойду, накачу с Тёмсиком!

– Сидеть! – указывает мне Настя на стоящий рядом стул.

Снова сажусь. У моей визави в руках появляется что-то блестящее.

– Сначала конфета, потом поцелуй, – говорит она шёпотом. – Открой рот, закрой глаза.

Ожидая подвоха, слегка размыкаю челюсти и опускаю веки, но через мгновение ощущаю во рту вкус карамели. После сытного обеда и выпивки сладкое нарушает мой кислотно-щелочной баланс, но карамелька вкусная – прямо как я люблю.

– Что за конфета?

– Ты жуй, глотай, – вместо ответа слышу я Настин голос, которая, судя по звуку, никуда не сбежала и сидит там, где сидела.

Пытаюсь тихонько приоткрыть глаза, чтобы понаблюдать за ней, но моя попытка мгновенно пресекается.

– Эй, с конфетой во рту, не подсматривать!

– И в мыслях не было, Анастасия… извини, запамятовал, как тебя по батюшке?

– Фёдоровна.

– Очень приятно, я меня – Валерий Михайлович. Так вот, у меня и в мыслях не было за тобой подсматривать. Во всём виноват страх темноты – первейший из человеческих. Можешь мне не верить, но в детстве я настолько сильно её боялся, что не мог спать один, и часто наведывался к родителям в постель. Даже теперь, когда мне стукнуло двадцать четыре, я так же неуютно чувствую себя один во мраке ночи, и мне часто бывает невыносимо…

– Доел? – перебивает меня Настя.

– Почти…

– Тогда, иди сюда. Только глаза не открывай, и давай-ка без рук.

Для верности заложив руки за спину, подаюсь вперёд, ориентируясь, скорее, по запаху Настиных духов, нежели по звуку её голоса. Первое, на что я натыкаюсь – её ладони. Мягкие и тёплые, они скользят сначала по моим щекам, потом по лбу, затем Настя запускает пальцы в мои волосы у висков. Когда они смыкаются у меня на затылке, по моей спине проходит ощутимая дрожь. Заметив это, Настя негромко усмехается:

– Во, кудри-то отрастил…

Молчу. Хмель и получаемые приятные ощущения не располагают к беседе. Настя оставляет в покое мои волосы и проводит подушечками пальцев по всему лицу ото лба до подбородка, как слепая, пытающаяся определить форму лица на ощупь. Её прикосновения мне не просто приятны, есть в этом что-то для меня новое и очень волнительное. Я ведь ей не соврал, что боялся темноты, и что сейчас боюсь тоже…

– Не открывай глаза, хорошо? – шепчет она.

– Хорошо, – шепчу я в ответ, – всё, что захочешь…

Наконец наши губы находят друг друга. Поцелуй выходит сладким, но не из-за карамели, а от долгого ожидания.

Осмелев, расцепляю слегка затёкшие руки и кладу их на узкие Настины плечи. Сквозь тонкую ткань чувствую их остроту и теплоту её тела. Пытаюсь аккуратно притянуть Настю к себе, но у меня ничего не выходит – Настя в прямом смысле непреклонна. Тогда я решаю приблизиться к ней сам, но Настя, разгадав мой манёвр, чуть-чуть отклоняется в сторону, и я, словно неопытный боксёр «проваливаюсь» мимо неё. Невероятных усилий мне стоит удержать равновесие и не свалиться со стула, на пол падает только Настина туфля. Издевательский смех становится завершающим аккордом моего позора.

«Смейся, паяц, над разбитой любовью», – думаю я, не в силах взглянуть Насте в глаза.

– Молодёжь! Идёмте пить чай! – слышится за дверью спасительный бабушкин голос.

За чаем ничего интересного не происходит. Гости обсуждают сначала очередное покушение на Шеварднадзе, а затем Чеченскую войну. Стол по обыкновению разделяется на два лагеря: тех, кто считает приемлемым настоящий порядок вещей, и тех, кто за войну до победного конца. Особенно горячими сторонниками последнего оказываются Настин отец и подводник с примкнувшим к ним Тёмсиком; бабушка и ещё двое гостей против. Я храню нейтралитет и помалкиваю – не люблю говорить о том, в чём сам не участвовал и участвовать не собираюсь.

Грозящая перерасти в мордобой, дискуссия заканчивается, когда Настя приносит с кухни огромный чайник с дополнительной ручкой в районе носика. Всем, начиная с бабушки, она разливает из него в синие с золотом чашки невиданный мной доселе красный чай, потом под аплодисменты задувает торт с двадцатью четырьмя свечами, уверенно режет его, и так же начиная с бабушки, раскладывает отрезанные кусочки по блюдцам.

– Это тоже ты испекла? – спрашиваю её я, когда она, слегка офигевшая от всего, приземляется на своё место. – Кстати, очень вкусно, как, впрочем, всё, что ты приготовила…

В ответ получаю испепеляющий взгляд и лёгкий пинок туфлей под столом.

К десяти часам гости начинают расходиться. Первым отчаливает подводник. «Пора в базу, – говорит он, медленно, по-стариковски вставая, – засиделся». Вслед за ним, церемонно со всеми, кроме меня, попрощавшись, уходит Тёмсик. Я тоже порываюсь уйти, но Настя меня удерживает. Не понимаю, зачем ей это нужно, но не сопротивляюсь. В конце концов, в квартире остаются четверо: Настя, её отец, бабушка и я.

– Вот теперь иди, – говорит мне Настя.

Говорю: «до свидания» бабушке, жму руку отцу. Попрощавшись со мной, они оба тактично покидают прихожую, оставляя нас с Настей одних. Мне кажется, они очень милые люди, или это просто я пьяный.

– Тебе, вообще, куда? – спрашивает Настя тихо.

– Город Королёв Московской области, – отвечаю я, подавив зевок.

Настя делает большие глаза:

– Куда-куда?

– Раньше это место гордо именовалось Калининградом Московской области в честь дедушки Калинина, а теперь Королёвым той же области, не трудно догадаться, в честь кого. По Ярославской ветке. Сорок минут кошмара, и ты дома.

– Прости, я думала, ты москвич… мне так стыдно, но я не хотела, чтобы ты уходил раньше…

– Тёмсика? – осеняет меня.

Из уверенной в себе девицы Настя вдруг превращается в виноватого в чём-то ребёнка.

– Угадал, – тихо произносит она.

– Династический брак?

– Вроде того…

– Отцов протеже?

– Угу…

Мне становится тоскливо. Так, будто меня только что бесстыдно обвесили и обсчитали в магазине. Нет, я не злюсь, просто на душе как-то гадко.

– Теперь мне стала понятна моя роль в этой странной пьесе, – говорю я спокойно, – спасибо.

– Ничего тебе не понятно…

Настя смотрит на меня в упор. В её глазах никаких чертят, она серьёзна, как училка ботаники.

– В женском поведении есть вещи, – говорит она, – которые мужчины, в принципе, понять не в силах. Как бы ни старались. То, что я пригласила тебя на день рождения – одна из них. А теперь иди.

Открываю старый, если не сказать, древний, замок с ребристым колёсиком.

– Прощай.

Настя провожает меня странным взглядом.

– До свидания. И смотри, аккуратнее, не прощу себе, если с тобой что-нибудь по дороге случится.

Машу рукой в знак понимания и выхожу на громадную лестничную площадку, заставленную всяким соседским хламом. Дверь за мной закрывается мягко и почти бесшумно, слышен только негромкий щелчок антикварного замка.

«Почему под словом «случиться» в плохом его значении обычно понимается физический, а не душевный ущерб? – думаю я, спускаясь вниз пешком. – Почему на прощанье перед дальней дорогой не говорят: «Смотри не влюбись!», «Не повстречай ту, что разобьёт тебе сердце!» или: «Пусть судьба разминёт тебя с той, которая одурманит тебя ложными надеждами!» Может, оттого, что физический ущерб всегда ставится выше ущерба душевного? То есть, поскользнуться в переходе и сломать руку или получить в электричке от хулигана по морде хуже, чем быть обманутым в лучших чувствах? Бред какой-то…»

За размышлениями выхожу из парадного. Двор, показавшийся мне ранее огромным, оказывается маленьким и кургузым. Занесённые снегом машины и горбатые «ракушки», стохастически по нему разбросанные, рождают у меня в мозгу ассоциацию с брошенной при отступлении вражеской военной техникой. Вокруг ни души, давешних котов и след простыл.

Осторожно спускаюсь по скользким ступенькам. Впереди меж сугробов темнеет дорожка, по которой мы лавировали с Настей, взявшись за руки. Господи, как же давно это было! Неожиданно вспыхнувший огонёк справа заставляет меня вглядеться в темноту. Курильщик, секунду назад совершенно неразличимый в тени одинокой «ракушки», делает шаг в сторону и оказывается моим недавним собутыльником и, как выяснилось, соперником. Раздаётся характерный щелчок, и окурок, роняя искры, по настильной траектории уходит в сугроб.

– Тебе до метро? – спрашивает Тёмсик и, не дождавшись ответа, предлагает: – Пройдёмся?

Немного оправившись от испуга, отвечаю утвердительно.

Человек, идущий справа от меня по улице, на которой мы с Настей стали свидетелями безобразного торга, меня немного ниже, но разница в росте с лихвой компенсируется шириной плеч и, думается, массой. По моим прикидкам, веса в Тёмсике килограмм девяносто пять – сто, если не больше. Короче говоря, в рукопашной схватке, если таковая случится, шансов у меня будет, как у глиста супротив паровоза. Мало, короче.

– Ты, вообще, откуда взялся? – не поворачивая головы, спрашивает меня попутчик.

– Вам с какого места начать? – язвительно уточняю я.

Тёмсик сплёвывает в снег:

– Остряк…

– Скажем так: мы с Настей коллеги по работе, если вас это интересует.

– Коллеги по работе? – переспрашивает Тёмсик. – В одной фирме, что ли, работаете?

– В разных, – поясняю я, – но в дружеских. У руководства общие интересы.

Тёмсик кивает и снова закуривает:

– И давно вы знакомы?

Пытаюсь вспомнить, когда покупал у Насти пирожки, но ничего не выходит.

– Месяца два, примерно. Точнее сказать не могу.

Мой собеседник вновь многозначительно кивает головой, будто из моих слов ему что-то такое открылось, чего неизвестно даже мне самому.

– А вы-то сами, откуда взялись, позвольте спросить? – обнаглев, спрашиваю я.

Тёмсик всё-таки поворачивает в мою сторону взлохмаченную ветром голову. На его лице неподдельное удивление.

– Я-то? – усмехается он. – Я не взялся, я всегда был.

– Вы – бог?

– Не совсем, но близко. Я – друг семьи, бывший сослуживец Настиного отца. С сопливого возраста её знаю.

– А сколько вам, простите?

Тёмсик мрачнеет:

– Да уж побольше, чем тебе. В отцы я Насте вряд ли гожусь, но в дядья-то точно.

Выходим на Тверскую. Главная панель страны встречает нас неласковым ветром, который дует, что характерно, от Кремля, но иронизировать на эту тему не хочется.

– Скажите, а Тёмсик – это Тимур или Тимофей? – спрашиваю я.

– Артём, – нехотя отвечает мой попутчик, – но для тебя Артём Иванович.

– Учту, Артём Иванович, а теперь нельзя ли узнать о цели настоящей беседы?

Тёмсик, он же Артём Иванович, долго молчит. Его взгляд не выражает абсолютно ничего, и направлен сквозь меня, в район площади Маяковского. Со стороны он похож на атлета, готовящегося совершить некое спортивное действо, к которому давно и тщательно готовился. Поднять, например, штангу.

– Настоятельно рекомендую тебе как можно скорее прекратить с Настей всяческие контакты, – наконец произносит он.

Я понимаю, что слова эти дались ему с трудом, и потому не ощущаю в них угрозы:

– А если я этого не сделаю, тогда что?

Тёмсик потирает, видимо, подмёрзшие руки:

– Тогда я попрошу тебя ещё раз. По-хорошему. А потом, если над тобой не возобладает разум, по-плохому.

– Я не собираюсь прерывать отношения с Настей, тем более что они только что начались, – говорю я спокойно. – И ещё: я не боюсь ваших угроз.

Тёмсик хохочет нехорошим ухающим смехом, от которого у меня по спине пробегает примерно батальон конных мурашек:

– Тебя, мальчик, ещё никто не пугал…

Дух противоречия, самый стойкий и нерушимый из человеческих, неугомонный демон, заставляющий делать всё назло и вопреки, вечный двигатель любого молодёжного движения, поднимается во мне бутылочным джином.

– А может, стоит попробовать прямо сейчас? – почти кричу я. – А то я устал слушать подростковую чушь от сорокалетнего мужика!

Мой визави делает в мою сторону уверенный шаг, но вместо логически обоснованного в этом случае удара в голову, за ним следует панибратское похлопывание по моему левому плечу. При этом Тёмсиков лик слегка добреет, приобретая более или менее человеческие черты.

– Ты глянь, не испугался! – удивлённо, но, кажется, вполне искренне, говорит он. – Молодец, уважаю.

– Весьма польщён, но…

Тёмсик прерывает меня жестом:

– Бить я тебя, Валера, не буду, хотя и очень хочется. Лучше я расскажу тебе про Настю кое-что, а ты дальше сам решай, чего, да как.

Сбросить внутреннее напряжение, облегчённо выдохнуть, не получается. Ожидая услышать о Насте килограмм-другой каких-нибудь гадостей, я напрягаюсь ещё сильнее. Тёмсик же, будто не замечая этого, спокойно (раз, наверное, пятый или шестой) закуривает что-то вонючее.

– Понимаешь, какая петрушка, – начинает он, воздев очи к черным московским небесам, – она каждый раз притаскивает на свой день рождения типов, вроде тебя, и каждый раз мне приходится с ними потом беседовать. Это уже своего рода традиция. В прошлом году, помню, был некто Петя, географ из МГУ. Тоже высокий и худой, как ты. Видимо, ей близок этот тип. Если бы ты видел, как сверкали его пятки при полной луне!

Лицо моего собеседника озаряет нехорошая плотоядная улыбка.

– Может, на то есть причина? – спрашиваю я, стараясь не обращать на это внимание. – Может, дело в вас?

Тёмсик моментально становится серьёзным, если не сказать мрачным, чем меня несколько пугает.

– Причина в том, Валера, что у Насти ни с кем не получается долго поддерживать отношения. Молодые люди бегут от неё, как чёрт от ладана. Я же не зря спросил тебя, как долго вы с ней знакомы. Про два месяца ты загнул, да?

– Загнул, – признаюсь я.

– Вот видишь.

Мой собеседник по-отечески разводит руками, приобретая совсем уж медвежий вид.

– Можешь мне не верить, – продолжает он, – но я хочу тебе помочь. Совершенно, причём, искренне. Дело в том, что Настя – не совсем обычная девушка. И эта её необычность отталкивает. Про таких говорят: «девушка со странностями» или «у неё не все дома», или «не от мира сего». Понимаешь?

Пытаюсь переварить услышанное, перевести на понятный мне язык, но ничего не выходит:

– А можно поподробнее…

– К сожалению, нельзя. Просто поверь: общение с Настей не даст тебе ничего, кроме головной боли. Повторяю: ничего не даст.

Тёмсик делает ударение на «не даст», но я пропускаю это мимо ушей.

– И всё-таки, мне бы хотелось услышать какие-нибудь подробности, – настаиваю я, – а то как-то неконкретно…

Тёмсик смотрит на меня изумлённо:

– Неконкретно? Ладно, слушай: Настя очень рано потеряла мать. Мария Яковлевна – очень красивая женщина, кстати – по неизвестной причине покончила с собой, когда Насте было десять лет. Повесилась. Настю тогда к бабушке отвезли, от греха подальше. Сам понимаешь, как вся эта история отразилась на Настиной психике…

Тёмсик неожиданно замолкает и начинает старательно изучать снежную кашу под ногами. Жлобоватый видон, которым он пытался меня напугать, исчезает, словно и не было. Видимо, его сдул тот самый Кремлёвский ветер. По его теперешнему состоянию можно сказать, что он очень сожалеет о том, что сболтнул лишнего. Неудобное положение, в которое он сам себя поставил, растрепав незнакомому человеку чужую семейную тайну, заставляет его снова закурить, пошмыгать носом, сплюнуть в снег и несколько раз прочистить горло. Тем временем пауза затягивается.

– Я думал, её отец разведён, – говорю я, чтобы вывести его из ступора.

– Вдовец, – отвечает Тёмсик, глядя себе под ноги. – Он так сильно любил жену, что чуть было сам в петлю не слазил. Еле удержали. Приходилось руки за спиной вязать и водку в рот через силу лить…

«Вот так история, – думаю я, – лучше бы я ни о чём не спрашивал…»

– …я тогда ещё молодой был, но всё прекрасно помню, и Марию Яковлевну и Фёдора Алексеевича… и Настёну помню девчонкой совсем…

Мой собеседник, в конце концов, преодолевает смущение. Он больше не смотрит себе под ноги, хотя прежней бравады в нём нет. Осматриваю его внимательно и понимаю, что он, оказывается, нешуточно пьян. Я – тоже не образец трезвости, но Тёмсик впереди с большим отрывом – видимо в ожидании меня он успел догнаться пивом или ещё чем покрепче.

– Это, разумеется, многое объясняет, – дипломатично начинаю я с целью как можно скорее свернуть разговор и смыться в метро, – но при чём здесь я и, тем более, при чём здесь вы?

Мой поддатый собеседник снова затихает. Приготавливаюсь к очередной порции пьяных откровений, но совершенно неожиданно для себя замечаю в его глазах то, возникновение чего ещё пару минут назад я и теоретически представить себе не мог. Слёзы.

– Я люблю её, что тут непонятного, – гнусавит Тёмсик, разворачивается на месте и уходит.

Секундный порыв догнать его и продолжить разговор накрывает меня, когда широкая спина в «Аляске» исчезает за ближайшим углом. Я даже делаю несколько шагов вслед, но порыв иссякает столь же внезапно, сколь и появился.

– Бог мой, – говорю я сам себе, – во что я ввязался…

Площадь перед Ярославским вокзалом непривычно пуста. Торговки сигаретами, пирожками, чипсами и прочей отравой уже разбрелись по домам. На боевом посту лишь местная ветеранша Люда – мужеобразная торговка с длинным коричневым лицом, хрипловато зазывающая покупателей:

– Картошечка, мальчики, картошечка…

Прохожу мимо – есть совершенно не хочется. А вот чего мне действительно хочется, так это пива. Взяв в каким-то чудом не закрывшемся ларьке ледяную бутылку, сажусь в последний вагон последней электрички из Москвы. В таких традиционно ездит много пьяных и неадекватных персонажей, кроме того, есть шанс нарваться на гопников, но сегодня мне пофигу. Во-первых, я сам пьяный, а, во-вторых, голова не тем занята. Я ещё мыслями там, на дне рождения странной девушки из странной семьи.

Сажусь у окна. Открываю бутылку зажигалкой – примёрзшая крышка сползает с горлышка медленно, без энтузиазма. Не успеваю сделать и пары глотков, как рядом образуется весёлая компания студентов, у которых одна бутылка «Хванчкары» на всех. Обременённые тубусами двое юношей и три девушки шумно обсуждают какого-то общего знакомого. На лицах у всех счастье, только у одного, самого пьяного, печаль.

«Если верно то, что счастье возможно только в молодости, – думаю я, отхлебнув ещё, – то жизнь есть не что иное, как движение от счастья к несчастью. А если так, то не является ли это доказательством бесцельности жизни как таковой?»

Мои соседи пускают бутылку вкруговую. Деликатно отклоняю предложение поучаствовать в совместном распитии в общественном месте. Одна из девушек, та, что уселась напротив (и у которой, видимо, нет кавалера), бросает на меня исполненный интереса взгляд, на который я отвечаю выражением лица, которое можно перевести как: «не сегодня». Едва заметно двинув бровью, девушка отворачивается.

«Вряд ли это было проявление искренней заинтересованности к моей персоне, – успокаиваю я сам себя, – скорее, девушку под влиянием выпитого накрыло генетически заложенное в ней женское кокетство. Ровно как и мной несколько часов назад двигало также заложенное генетически желание обрюхатить всё, что шевелится, и, понятное дело, под тем же самым влиянием…»

Достаю блокнот, предназначенный для записи поручений начальства и свалившихся с небес на мою голову гениальных фраз, и случайно оказавшийся у меня в портфеле карандаш. Делю чистый лист вертикальной чертой пополам. Вверху левой половины пишу: «Татьяна», вверху правой – «Настя». Проезжаю целых четыре остановки, прежде чем в обеих колонках появляется первая запись: «Кто-нибудь может объяснить, зачем мне всё это нужно?»

3

Сходить в «Бубновый валет» мы с Доном Москито собирались ещё в феврале, но выбраться удалось только в канун дня мужской солидарности, то есть восьмого марта. Так как наши эмансипированные дамы указанный праздник грязно саботируют, считая его чудовищно совковым и немодным, нам с Колей сам бог велел провести его вдвоём, чему я, как ни странно, рад – иногда ведь надо выбираться в свет поодиночке. В общем, как удачно спел Александр Николаевич голосом Бориса Борисовича: «Как хорошо без женщин и без фраз…»

Место, куда мы решили пойти, открыто относительно недавно, но уже довольно знаменито – вечерами тут всегда аншлаг. Секрет популярности заведения, прежде всего, в его месторасположении: оно находится на цокольном этаже одного из помещений Третьяковской галереи. Попасть сюда можно как с улицы, так и из самой галереи, поэтому кроме праздно шатающихся по Лаврушинскому сюда стекаются ещё и окультуренные, но голодные посетители, которые и делают основную кассу.

Я прихожу раньше назначенного времени и захватываю самый дальний от входа столик. Небольшой зал практически пуст – кроме моего, занят всего один, у полукруглого, выходящего на Лаврушинский, оконца. Мужчина и женщина, сидящие за ним, одеты по моде прошлого века – мужчина в бордовую «визитку» и широкие чёрные брюки, заправленные в сапоги; женщина – в изящный костюмчик а‑ля Ия Савина из «Дамы с собачкой», не хватает только шляпки. Ну, и собачки.

«Должно быть, экскурсоводы, которые водят тут по утрам детишек на тематические экскурсии, – догадываюсь я, – видимо, отдыхают после встречи с малолетними чудовищами».

– Чего изволите-с? – обращается ко мне стилизованный под «человека» из того же времени, что и парочка у окна, официант, которого я, как только увидел, окрестил «половым».

– Принеси-ка мне, голубчик, кофею, – манерно, в качестве реакции на «изволите-с», говорю я, – по-турецки.

– По-турецки не варим-с, – не моргнув, ответствует «половой», на котором красная косоворотка, белый фартук до полу, и лихо закрученные, но явно фальшивые усы. – Могу предложить экспрессо, двойной экспрессо, американо, мокко, латэ…

– Пусть будет лате, – прерываю я, – и можно зажигалку попросить…

– Разумеется, – с поклоном отвечает «половой», и, порывшись в кармане фартука, протягивает мне коробку спичек.

– Шведские? – пытаюсь поддеть я, но тот подачи не принимает:

– Нет-с, Балабановской спичечной фабрики.

Закуриваю. Помахав в воздухе потухшей спичкой, «половой» уходит, оставив меня с коробком и в приподнятом расположении духа.

Я не сразу опознаю моего друга в высоком подтянутом человеке в пальто, который заходит в полузатенённый со сводчатым потолком зал спустя сорок минут после назначенного времени. Перемены в его облике настолько разительны, что я забываю о том, что тот опоздал, и что я десять минут назад решил за это задушить его галстуком.

Во-первых, волосы: в сравнении с тем, что было раньше, их, считай, что нету вовсе. Голову Николая теперь венчает прилизанная стрижка первоклассника, столь же маловыразительная на фоне прежних русых, торчащих во все стороны, кудрей, как дореволюционная плюгавая фуражечка против латиноамериканского «аэродрома» Паши Мерседеса. Во-вторых, прикид: полосатый пиджак, штучные брюки, рубашка с воротником-стойкой и завязанный крупным узлом бордовый атласный галстук. Ну, и, в-третьих, тонюсенькие водевильные усишки вразлёт, поселившиеся над его верхней губой.

– Здравствуй, Валера, – говорит мне обновлённый Дон Москито, бросая пальто на свободный стул, – извини, что опоздал. Анюта задержала.

После формального рукопожатия он приземляется на стул и закуривает. Длиннющая папироса (где только достал!) прикуривается от обычной «Биговской» зажигалки. Это, пожалуй, единственный прокол в имидже. Во всем остальном мой друг полностью соответствует уровню дамы без собачки и её спутника. Сизоватый дым папиросы, обволакивающий его после каждого выдоха, накидывает к выбранному образу ещё пару-тройку очков.

Увиденное меня шокирует настолько сильно, что я не могу внятно прокомментировать увиденное – язык совершенно не слушается. Нет, дело не в зависти, просто всё слишком неожиданно. Дабы не обнаружить смятение, лезу за сигаретами. Разумеется, штука «Золотой Явы» ни в какое сравнение не идёт с Колиной папиросиной, и чтобы хоть как-то соответствовать обстановке, я тихонько отламываю от своей фильтр. И прикуриваю от «шведских» спичек.

«Надо будет узнать, где он такие покупает, – думаю я, – наверняка, гадость редкостная, но выглядят отпадно…»

Дон Москито пододвигает ближе ко мне пепельницу, и замечаю на безымянном пальце его левой руки серебряный перстень с каким-то рыжим камнем.

– Анюта подарила, – сообщает он, проследив за моим взглядом, – это сердолик, любимый камень поэтов серебряного века.

Восхищённо киваю:

– Круто…

Довольный произведённым эффектом, Дон Москито немного засучивает рукав пиджака, показывая мне квадратную запонку на белоснежном манжете.

– Гарнитур.

– Реально круто, чувак.

Неожиданно и бесшумно со стороны окна появляется «половой» с классическим полотенцем наперевес:

– Чего изволите-с?

– Бутылку красного, – бросает ему мой друг, – и два бокала.

«Половой», выполнив команду «кругом» с поклоном, отваливает, а ко мне, наконец, в полной мере возвращается способность говорить.

– Что с тобой, Коля? – вопрошаю я. – Что с тобой случилось?

Мой вопрос, кажется, его совершенно не удивляет. Вероятно, Дон Москито к подобному уже привык.

– Теперь я буду выглядеть так всегда, – отвечает он гордо, – надоело чучелом ходить.

– Кому надоело? – уточняю я.

Дон Москито смеётся дымом:

– Скажем так: мне тоже надоело ходить чучелом…

Неожиданно его взгляд фиксируется в одной точке, Дон Москито на мгновение замирает, затем запускает руку во внутренний карман пиджака, судорожно извлекает оттуда записную книжку, а из другого кармана карандаш. За время совершения указанных эволюций в моей голове успевает родиться и умереть три-четыре версии происходящего, пока, наконец, я не соображаю, что моему другу в голову свалилась рифма, и что он просто собирается срочно её увековечить.

– Ну, ты меня напугал… – только и могу выговорить я.

– Извини, – не сразу отзывается Дон Москито, поглощённый записью, – подожди секунду…

Терпеливо жду. В таких вопросах я весьма щепетилен – терпеть не могу, когда мне мешают писать, и не люблю мешать сам. Я не раз и не два наблюдал за тем, как кто-нибудь из друзей впадал вот в такой вот творческий раж, и более всего меня радовал диапазон выражений их лиц – от придурковатого с полуоткрытым ртом, до задумчивого с блуждающей на губах улыбкой.

«Интересно, а как выгляжу я сам, когда делаю вид, что творю? – думаю я. – Надо будет как-нибудь глянуть на себя в зеркало, что ли…»

В этот момент, снова перепугав меня до смерти, Дон Москито громко плашмя приземляет карандаш на стол и облегчённо выдыхает.

– Готово!

Взяв раскрытую записную книжку в левую руку, а воображаемый веер в правую, он начинает декларировать:

Человека потерять, сердце рифмой бинтовать,
И страдать, страдать, страдать…
Долго чучелом ходить, сердце голодом морить,
И творить, творить, творить…

Человека отыскать, сердцем до небес достать,
И летать, летать, летать…

Прыгнуть в омут и поплыть, самого себя забыть,
И любить, любить, любить…

– Сильно, – говорю я. – Только вместо «страдать» я бы поставил «бухать».

Дон Москито гогочет детским натуральным смехом.

– Сволочь ты, Лера! Но мне всё равно, главное, на сегодня я свободен!

– Что значит, свободен?

Вместо ответа Дон Москито показывает мне несколько исписанных его мелким «бесящим» почерком листов записной книжки.

– И чего? – не понимаю я.

– Как это, чего. Норму я на сегодня выполнил, теперь можно и отдохнуть.

– Какую, извини, норму?

Мой друг не без труда засовывает орудия поэтического труда обратно в карманы.

– Понимаешь ли, Валера, – говорит он, понизив голос, – я тут заделался Саддамом Хусейном от поэзии.

– Это как?

– Ну, у него «Нефть в обмен на продовольствие», а у меня – «Поэзия в обмен на секс».

Он придвигается ко мне ближе и шепчет:

– Понимаешь, у Анюты есть один пунктик… пока я не напишу чего-нибудь, она мне… ну ты понимаешь…

– Не даёт? – так же шёпотом спрашиваю я.

Дон Москито морщится.

– Зачем же так грубо! Ну да, не даёт…

Смеюсь – как же иногда странно бывают устроены отношения полов! Одни девушки отдаются за деньги, другие из жалости, а третьи, как я только что узнал, за стихи.

Приносят вино и два бокала. Бутылку, перед собой, словно икону, несёт «половой», а высокие, больше подходящие для шампанского, бокалы – какой-то молоденький пацанчик в косоворотке.

– Каберне, – сообщает «половой».

– О! Весьма кстати. – Дон Москито буквально выхватывает у него из рук обёрнутую в салфетку тёмную бутыль и не особенно аккуратно разливает по высоким бокалам бордовое вино.

– За что пьём? – спрашиваю я.

Прежде чем ответить, Дон Москито берётся двумя пальцами за «талию» своего бокала и поднимает его на уровень глаз.

– Прекрасен страшный мир при взгляде сквозь вино! – нараспев произносит он. – Да будет же вот так всегда! In vino veritas! Ура!

– Воистину, veritas! – подхватываю я, вставая. – Ура!

Позади нас раздаются негромкие хлопки – это ряженые экскурсоводы. Прежде чем приземлиться, раскланиваемся с ними.

– А как у тебя с Татьяной? – прищурив один глаз и выгнув дугой бровь над другим, спрашивает меня чуть захмелевший Дон Москито. – Только не врать!

Вообще, я не люблю обсуждать такие вопросы даже с близкими друзьями, но, как говорил один симпатичный до оторопи кинематографический людоед: «Qwi pro qwo», что на язык родных осин можно перевести как: «Откровенность за откровенность». Кроме того, терпкое лекарство от меланхолии уже начало делать своё чёрное дело. По этим двум причинам я почти с лёгкостью выдаю то, что портило мне настроение весь вчерашний день и сегодняшнее утро.

– Мы позавчера первый раз за время нашего знакомства поругались, – говорю я. – вернее, не поругались, а поссорились.

У друга на лице появляется озабоченность:

– Из-за чего?

– Не поверишь, из-за литературы. Мы собирались в гости к её друзьям, и она попросила меня купить подарки: бутылку вина на стол и книгу некого писателя Акунина, о котором я до этого момента ни разу не слышал.

Дон Москито поднимает к сводчатому потолку худые длинные руки, ещё раз демонстрируя мне «поэтические» запонки.

– Ты не слышал, кто такой Акунин?

– Представь себе, не слышал!

Руки с грохотом обрушиваются на стол.

– Как такое возможно! Его же сейчас вся Москва читает!

– Ты будешь корчить из себя Веру Холодную, или слушать?

Дон Москито принимает нормальный вид:

– Извини. Что было дальше?

Я продолжаю:

– Ну, прихожу я в «Библио Глобус», спрашиваю: «Где тут у вас модный писатель Акунин?» А продавщица мне и говорит: «Никакого Акунина у нас нет. Может, вам нужен Кунин, это он самый модный писатель»

– И чего ты? – сдерживая смех, спрашивает Дон Москито.

– Чего, чего… Купил я этого Кунина целых две книги, для верности. Названий не помню. В переходе у «Китая[7]», взял бутылку «Киндзмараули» и «Балтику» четвертую, себе для разгона. Стою у метро, курю, пиво хлебаю. Типа, жду. Не успел допить, приходит Татьяна. Говорит: «Покажи, что купил». Я показал.

Теперь смеётся Дон Москито. Громко, как говорила моя бабушка, «по-кобылячьи».

– Вот тебе смешно, – продолжаю я, когда он замолкает, – а меня чуть не убили, ещё и за пиво досталось. Потом, конечно, всё устаканилось: прямо в переходе в книжной палатке мы с ней купили этого самого Акунина, а треклятый Кунин очень пришёлся ко двору Татьяниной матушке. Оказалось, она его тайная фанатка.

Дон Москито хлопает меня по плечу:

– А что ты переживаешь, это же смешно! Сами потом будете вспоминать с удовольствием.

Снимаю его руку с плеча:

– Может, ты и прав. Только, понимаешь, мы с ней до этого ещё ни разу не сорились, а тут она меня натурально оборала. И это при том, что вопрос-то плёвый. Ну, подумаешь, не ту книгу купил! И, знаешь, сразу всё изменилось. Понимаешь, о чём я?

Глаза моего друга перестают смеяться:

– Понимаю. Будто порвалась тонюсенькая плёночка, отделявшая вас от остального мира, разрушилась безупречность отношений, рухнула пирамида совершенства…

– Только не надо глумиться, ладно?

– Ни в коем случае! – серьёзно заявляет Дон Москито. – Но во всём надо видеть свои плюсы. Если она на тебя наорала, значит, ты перешёл для неё из разряда чужих в разряд своих.

Он разводит руками в стороны и вновь широко улыбается:

– Поздравляю, вы стали ближе!

Сперва мне хочется врезать этому сбежавшему из заснеженного Петрограда психологу-любителю между глаз, но спустя мгновение порыв иссякает. По сути дела он прав, да и винить тут некого. Чтоб разрядить обстановку, наполняю бокалы. Вино теперь не кажется мне терпким – я ощущаю совсем другой вкус – возможно, это и называется «букет».

– Знаешь, у нас с Анютой тоже не всё идеально, – сообщает Дон Москито, ставя на стол пустой бокал. – Так, вроде, всё в порядке, но…

– Что, «но»?

Мой друг резковатыми движениями ослабляет узел галстука:

– …мне иногда кажется, что кроме Гумми, то есть меня, она завела себе ещё и Моди. Для полного комплекта.

– Моди? Что ещё, на хрен, за Моди? А, Модильяни! – соображаю я. – В смысле, художника?

Дон Москито грустно кивает.

– А откуда такая уверенность?

– В том-то и дело, что никакой уверенности нет, есть туманная неопределённость. Понимаешь, у неё дома с недавних пор появился очень подозрительный портрет…

– Чей портрет?

– Её, разумеется! Если бы был мой, я бы, наверное, так не дёргался!

«Мести час настал для нас!» – проносится у меня в голове.

– Во всём надо видеть свои плюсы, Коля, – начинаю я с умным видом, – твоя девушка сделала ещё один шажок к осуществлению своей мечты, и ты ей в этом помог.

Дон Москито стреляет в меня дуплетом серых глаз.

– Скотина ты, Валера, редкая. Больше ничего тебе не скажу, а растреплешь кому – придушу чем-нибудь в тёмном парадном.

От сказанного мне почему-то становится немного неуютно. Хочется извиниться.

– Ну, ладно, ладно. Может, ты зря волнуешься, – пытаюсь успокоить его я, – портрет ещё ничего не значит.

Дон Москито разливает остатки вина, оставив в бутылке лишь «благородный» осадок.

– Валера, если мужчина рисует женщину, то портрет всегда что-то да значит, – говорит он устало, – особенно если та, кто на нём, в костюме Евы.

– Голая?

Дон Москито без тоста допивает свой бокал.

– Ну, почти. Простынкой кое-что прикрыто.

– Дашь посмотреть? – без задней мысли спрашиваю я.

Ладонь Дона Москито проносится в опасной близости от моей макушки.

Инстинктивно пригибаюсь:

– Сдурел, что ли? Я же пошутил!

Дон Москито плюхается на свой стул. И когда только успел вскочить!

– За такие шутки, Валера…

Немного отодвигаюсь от стола и аккуратно осматриваюсь по сторонам: вроде бы никто не обратил на нас никакого внимания, ряженые экскурсоводы сидят, как сидели, а «полового» с подавальщиком вообще не наблюдаются.

– Успокойся, ладно, – говорю я тихо. – Я ничего такого не имел в виду.

Дон Москито закрывает лицо руками:

– Извини, Валер. Я просто зверею, когда об этом думаю…

«Да он, оказывается, нешуточный ревнивец! Хотя, я бы на его месте вёл себя так же. Или нет? В любом случае, его надо срочно как-то отвлечь…»

– Коль скоро речь зашла о живописи, – говорю я, – может, приобщимся к великому русскому искусству, благо оно у нас под боком.

Дон Москито улыбается уголками губ:

– Скорее, сверху.

– Искусство всегда сверху, Коля.

Улыбка становится шире:

– Ты прав, самое время приобщиться к русскому искусству! Я знаю, оно спасёт нас!

Я поднимаюсь и делаю характерный указующий жест рукой в сторону выхода:

– Вперёд, товарищи! На Врубеля!

– Врубель ещё жив? – подхватывает Дон Москито. – Добей его без пощады!

– Половой, счёт! – кричу я.

Экскурсоводы вновь нам аплодируют, на этот раз громче.

Несмотря на выходной день, в Третьяковке немноголюдно. Посетители – либо мамаши с детьми, либо молодые парочки, которым надо где-то скоротать время до похода в кино. Иногда попадаются туристы. Организованными стайками движутся они вслед за экскурсоводами, время от времени щёлкая шедевры русской живописи одноразовыми «Кодаками». От нечего делать смешиваемся с группой немцев. Пожилая экскурсовод с фиолетовыми волосами и огромной перламутровой брошью на груди произносит длинные фразы по-немецки, в конце каждой, добавляя: «Russische Kunst[8]». В ответ немцы одобрительно гудят. Продолжается это недолго – нас быстро вычисляют и начинают бросать в нашу сторону косые взгляды. Чтобы избежать международного скандала, отчаливаем.

Ходить по полупустому музею, да ещё в лёгком подпитии, приятно. Картины навсегда ушедшей русской жизни, лица с недоступной ныне глубиной взглядов, сжимающие сердце пейзажи… Мало того, что всё это до последнего мазка родное и с детства знакомое, буквально от каждого полотна исходит нечто, отличающее настоящее искусство от… ну, сами знаете, от чего. Нет, что ни говори, а русскому здесь хорошо. Не знаю, правда, как немцу…

У Тропининской «Златошвейки» мне вдруг вспоминается Настя. Портретным сходством тут и не пахнет, просто срабатывает какая-то ассоциативная связь, даже лень думать, какая именно. Одна за другой всплывают в памяти сценки нашего с ней странноватого знакомства, будто эпизоды старого, давно не смотренного фильма. Мне становится весело и грустно одновременно.

«Может, стоит к ней наведаться? – думаю я. – Просто так, узнать, как у неё дела… посмотреть, как там Тёмсик…»

– Ты чего тут застрял? – спрашивает свесивший голову через моё плечо Дон Москито. – Кого-то напоминает?

– Не совсем, – отвечаю я, отходя от портрета подальше, – просто память как мутная вода из фильмов ужасов: никогда не знаешь, кто и когда оттуда выскочит…

Дон Москито смеётся:

– Для того, чтобы ничего не выскакивало, человечество и придумало алкоголь.

Идём дальше. Из зала в зал, от эпохи к эпохе, из прошлого практически в современность. Тропинин, Боровиковский, Брюллов, Кипренский… Меняется век, меняется стиль. Чем ближе к нашему времени, тем острее я начинаю чувствовать безусловный максимум понимания и приятия того, что вижу. Репин, Верещагин, Серов, Саврасов… Вот он, мой идеал живописи. Вот что я понимаю под этим словом. Вершина, абсолют, совершенство…

В зале Крамского нам попадается интересная парочка: высокий немного нескладный молодой человек с длинными волосами и маленькая девушка с острым профилем. Девушка перемещается от картины к картине лёгкой рысцой; её спутник следует за ней медленной широкой поступью большого человека.

У «Христоса в пустыне» пара делает короткую остановку.

– Вот видишь, пустыня автору не удалась, и сразу Христос пропал! – констатирует девушка.

– Люд, ты уверена? – вопросом отвечает молодой человек. – А я ничего такого не замечаю.

Девушка делает оскорблённо-удивлённое лицо.

– Конечно, уверена! Мне же читали этику с эстетикой, я точно знаю, что красиво, а что нет!

Озадаченный молодой человек остаётся у «пропавшего» Христоса, видимо, в надежде понять, что там не так с пустыней, а девушка устремляется дальше. Неожиданно мне в голову приходит совершенно сумасшедшая догадка. Буквально долю секунды борюсь с нерешительностью, побеждаю по очкам и быстрым шагом устремляюсь за девушкой.

– Извините, – говорю я, догнав её у двери в следующий зал, – вы не подскажете, который час?

Девушка резко разворачивается на месте и впивается в меня тёмными, близко посаженными глазками.

– У меня нет часов, – отвечает она после быстрого осмотра моей физиономии, – не ношу.

– Отлично! – вырывается у меня. – Убеждён, что у нас с вами есть общие знакомые!

Девушка делает шажок в мою сторону и пристально вглядывается в моё лицо, видимо, стараясь разглядеть знакомые черты.

– Какие? – спрашивает она.

– Настя…

– Настя? – переспрашивает девушка. – Какая Настя? Рогачевская?

– Возможно, я фамилии не знаю, – говорю я, постепенно теряя уверенность, – она работает в турфирме «Волга»… на Изабеллу Росселини похожа.

Лицо девушки добреет:

– Точно, Настя Рогачевская. Мы где-то встречались? Я вас что-то не помню.

Облегчённо выдыхаю:

– Нет, мы не встречались, просто она мне вас очень точно описала.

Появляется её отставший кавалер. Покосившимся фонарным столбом нависает он надо мной справа.

– Какие-то вопросы, Люд? – спрашивает он девушку, недобро глядя на меня.

– Всё в порядке, Слав, – успокаивает она. – Молодой человек спросил меня, сколько сейчас времени, а оказался знакомым Насти Рогачевской.

– Половина второго, – невозмутимо сообщает кавалер, – ещё вопросы?

– Спасибо огромное, – кланяюсь я, отступая обратно к «Христосу», – не буду вас более задерживать. До свидания.

Люда делает мне на прощание ручкой:

– Привет Насте, сто лет её не видела.

Ещё раз кланяюсь в знак согласия.

Молодой человек, тоже кивнув в мою сторону, только небрежно, берёт свою всезнающую подругу под руку, и парочка удаляется в следующий зал. Через пару секунд оттуда доносится:

– …ой, Слав, не говори, у неё знакомые такие же чудные, как и она сама…

«На себя бы посмотрели, – думаю я, – а к Насте я теперь совершенно точно зайду – то был знак. Рогачевская, значит…»

– Чего замер? – вклинивается в мои рассуждения подошедший Дон Москито, – опять что-то всплыло?

– Всплыло, Коль, всплыло.

И вот, наконец, Врубелевский зал. Устало опускаюсь на стоящую в самом центре банкетку. Лёгкий винный хмель, создававший в голове иллюзию праздника, практически испарился. Но вот в чём фокус: окружающая меня красота блеска не потеряла. Видимо, на изобразительное искусство закон повышения женской привлекательности от дозы выпитого не распространяется.

– Тебе не кажется, что всё, что мы сейчас вокруг себя видим, написано буквально вчера? – спрашивает меня Дон Москито, присаживаясь рядом.

– Кажется, – отвечаю я, – но тут всё просто: этот зал недавно открыли после реставрации.

– Я не об этом. Не кажется ли тебе, что в его картинах много современного? Или, точнее, в картинах современных художников много из того, что мы видим вокруг?

Удивлённый, поворачиваюсь к другу:

– С каких пор ты стал разбираться в современной живописи?

– С недавних.

Дон Москито встаёт и делает несколько шагов в сторону, но тут же возвращается.

– Это Анюта с недавних пор стала разбираться в живописи, – нервно говорит он, – это она мне про Врубеля напела…

Я тоже встаю:

– Слушай, хватит себя изводить… ты ещё ничего не знаешь. Подумаешь, какой-то портрет! Она-то сама что о нём говорит?

– Говорит, что подарок… чёрт, как курить хочется!

– Чей?

– А вот чей, не говорит!

Дон Москито начинает прохаживаться взад-вперёд. В своём нынешнем прикиде он ужасно стильно смотрится на фоне «Принцессы Грёзы», но я не решаюсь ему об этом сообщить. Пусть лучше сначала остынет. Он не на шутку завёлся, это видно. Чувство собственника, будь оно неладно!

– Дорого бы я отдал за то, чтобы узнать, кто этот художник от слова ху… – говорит он, и я верю каждому его слову.

Тут мне в голову приходит, кажется, весьма здравая мысль:

– Слушай, Коль, художники же обычно подписывают свои картины, – говорю я, должно быть, громче, чем следовало. – Посмотри внимательно в правом нижнем углу, может, там есть чего. Тогда мы узнаем, кто автор.

Неожиданно из-за перегородки появляется пожилая дама с огромным шиньоном на голове.

– Тише, молодые люди, не надо никуда смотреть! – говорит она назидательно. – Здесь все картины Врубеля!

Из музея нас выставляют мягко, но настойчиво. Маленькая и круглая женщина-милиционер с закреплённой сзади рацией, антенна которой задорно виляет при ходьбе, словно хвост, молча провожает нас до выхода. Мы с Доном Москито совершенно не сопротивляемся – нам весело. Хохот отпускает нас только на улице.

– Какой дальше план? – спрашиваю я.

Вместо ответа Дон Москито извлекает из кармана какой-то листок.

– Что это? – спрашиваю я.

– Контрамарка на две персоны. Че дал мне ещё в ту субботу, чтобы я с Анютой сходил.

– А что там сегодня дают?

– «Мастера и Маргариту».

Поднимаю правую руку вверх:

– Голосую за вечернюю чертовщину! Только надо доба-а-вить…

– …ещё, чтобы стало светлей, – подхватывает Дон Москито низким голосом.

И уже дуэтом:

– …хотя бы на ми-и-и-иг!

Мы добавляем ещё дважды: один раз у метро «Третьяковская», и второй – в непосредственной близости от Кремля, на Никольской. Мой выбор приходится на баночную «Баварию», в основном из-за её демократичной стоимости, а выбор Дона Москито – на бутылочное «Останкинское», дизайн этикетки которого подходит к его имиджу. И хотя пиво на вино сами знаете что, нам хорошо. Мир снова становится прекрасным, Москва – красивой и чистой, люди вокруг – симпатичными. Раскрывающая тайну русской души формула Довлатова: «Утром выпил – весь день свободен» работает. Лишь однажды мне вспоминается тот алкаш из гастронома, но я отметаю воспоминание: мне-то такое не грозит, я-то себя держу в руках, в любой момент могу бросить…

Мне снова весело. Моя походка легка, как и мысли. Дон Москито не отстаёт – он также весел и невесом. Словно гонимый лёгким ветерком подсдутый воздушный шарик парит он, почти не касаясь тротуара.

Мы бессистемно бродим по улицам и переулкам выбирающейся из зимних окопов столицы. Чего тут только не встретишь: кургузые допожарные особнячки и пышные дома-дворцы девятнадцатого века сменяются модерном начала века нынешнего, те – шедеврами конструктивизма, последние, в свою очередь, дают место сталинскому барокко и блочным ужасам поздней советской архитектуры. Вот за это я и люблю центр – тут всего полно, и всё рядом. К сожалению, большинство зданий, особенно тех, что не выходят на крупные улицы, имеют запущенный и даже жалкий вид. Но более всего меня бесит попадающиеся то здесь, то там следы лужковского вандализма – старинные дома, от которых остались только стены, а то и один фасад.

– Ждут очередной реинкарнации в банки или офисы, – комментирует Дон Москито.

– Хорошо, что вообще не снесли, – отвечаю я, – а то могли. Это сейчас называется: «точечная застройка». Говорят, скоро в центре ничего старого не останется – всё снесут или перестроят.

– Это характерная черта нашего времени: не делать ничего нового, а только переделывать старое. Что поделаешь – постмодерн!

– А когда старое кончится, что тогда будет?

Дон Москито останавливается посреди тротуара и крайне задумчиво всматривается в обшарпанную стену дома напротив, будто сквозь неё ему видно будущее.

– Возможны два варианта, – произносит он, икнув, – либо совсем ничего, либо что-то революционно новое настолько, что… что… ну, чтобы всё вверх дном… наизнанку… как бы это сказать…

Не в силах подобрать нужных слов, он замолкает.

– Не трудись, – обрываю его я, – всё понятно. Непонятно другое: что из этих двух зол лучше.

– А почему ты считаешь второе злом?

Мои руки сами собой производят семитские эволюции в воздухе.

– Николай, странно слышать такое от рождённого в СССР! Неужели события восьмидесятилетней давности тебя ничему не научили?

Дон Москито обгоняет меня и заглядывает прямо в глаза:

– Знаешь, я часто думаю, может, ещё разок, а? Последний?

– Думаю, не стоит, – отвечаю я твёрдо, – хватит с нас предыдущих трёх. До сих пор расхлебать не можем. Коню ведь понятно, что ничего хорошего из этого не выйдет. Надо найти какой-то другой способ, понимаешь, пойти…

– Другим путём? – с ухмылочкой вставляет до этого серьёзно внимавший мне Дон Москито.

– И кто из нас после этого сволочь? – огрызаюсь я. – Я лишь хотел сказать, что и одного раза должно быть достаточно. Вот, возьмём в качестве примера меня. В возрасте двух с половиной лет я случайно схватился за горячий утюг и нешуточно обжёг руку. С тех пор я не хватаюсь за включённые утюги, так как знаю, что можно обжечься. Поэтому мне становится до боли странно, когда я слышу призывы ко всякого рода революциям. А в последнее время я их слышу от самых разных людей. Сегодня вот от тебя услышал.

– А есть, что предложить взамен? – вопрошает Дон Москито. – Чего делать-то?

Совершенно искренне развожу руками:

– Не знаю, Коля, не знаю.

– Вот то-то, что не знаешь! Я тоже не знаю, и никто не знает, кроме того, чтобы «до основанья, а затем…»

Видимо, чтобы притупить охватившее его волнение, Дон Москито закуривает.

– Кстати, – говорит он, выпустив почти ровное кольцо, – ты тоже не чужд революционной пропаганды.

От неожиданности делаю большие глаза:

– Я!?

Дон Москито энергично кивает:

– Да, да! Именно ты! Кто намедни предлагал разобрать «Колумба с газетой[9]», потом переплавить его в огромное ядро, привязать к нему за одно место Церетели и бросить в Марианскую впадину? А? Пушкин?

– Да, но это же совсем другое… Это борьба со злом, святое дело…

– Да всё то же, не отмазывайся! Получается, твой утюг ничему тебя не научил!

Ещё что-то ему возразить мне не удаётся, поскольку следующий мой шаг приходится в глубокую лужу, которую я сослепу не заметил, и вместо аргументированного ответа в эфир вырывается поток нецензурной брани.

Дон Москито реагирует на случившееся достаточно странно. Вместо того чтобы позлорадствовать, он останавливается, принимает «пушкинскую» позу и нараспев произносит:

И в сотый раз рукой измерив,
Температуру утюга,
По лужам бегает Валерий,
Совсем не зная ни фига…

– Поэт останется поэтом, хоть ты его осыпь мозгами, – отзываюсь я.

В благодарность за сомнительный комплемент получаю от Дона Москито кривую рожу и комбинацию из одного пальца. Отвечаю ему тем же, только с двух рук.

К счастью, мы оба люди отходчивые, и инцидент продолжения не получает. Мы следуем дальше по неизвестному обоим маршруту.

– Послушай, а действительно: почему мы не учимся? – вдруг спрашивает долго молчавший Дон Москито. – Почему мы обречены на совершение одних и тех же ошибок? Я не только про то, о чём мы с тобой только что говорили. Например, почему мы всякий раз связываемся с женщинами одного и того же типа, который заложен в нас господом богом или же генами, и из года в год изводим себя и их одними и теми же проблемами?

«Интересный поворот разговора, – думаю я, – так вот что на самом деле его тревожит!»

– Что же ты предлагаешь, мой юный друг? – спрашиваю я. – Или ты так же не знаешь ответа на свой вопрос?

Дон Москито допивает бутылку и аккуратно ставит её на краешек тротуара – на радость бомжам.

– Я предлагаю идти против природы! – заявляет он, махнув правой рукой, словно Бендеровский сеятель. – Я предлагаю знакомиться с девушками, к которым не испытываешь необъяснимого влечения! Наоборот, нужно искать встречи с теми, которые нисколько не трогают при первой встрече, при виде которых не перехватывает дыхания, от чьих имён не бросают в дрожь…

– Но в этом случае не будет любви, – вставляю я. – Ты способен жить без любви?

– К чёрту любовь! – кричит Дон Москито. – Зачем она вообще нужна?

Мне смешно это слышать, но я не подаю вида:

– Нужна, Коля, ой, как нужна! Особенно в нашем с тобой возрасте. Но твоя проблема разрешима, и очень даже просто.

На меня наставляются удивлённые пьяноватые глаза:

– Да, и как?

– Элементарно. Кто тебе сказал, что надо обязательно поддерживать отношения только с одной женщиной? Ты что, не в состоянии быть одновременно с двумя или тремя? Тогда можно сравнить и сделать правильный выбор, а если одна изменит или уйдёт, то потеря выйдет не столь горькой – другие-то останутся. Главное, чтобы кто-то постоянно был рядом.

После недолгого раздумья Дон Москито морщится:

– Предлагаешь стать хиппи? Очень привлекательно, только, боюсь, я на это не способен.

– Хиппи, Коля, просто физически не могут выжить в нашей стране по одной простой причине. Они у нас замёрзнут. Подобные молодёжные течения даже теоретически невозможны в странах с низкой среднегодовой температурой.

Дон Москито грустно улыбается:

– Я не о том. У меня вряд ли такое выйдет, но всё равно, спасибо за совет.

Не знаю почему, но мне вдруг становится его очень-очень жалко.

Ещё полчаса променада, и мы оказываемся в Газетном переулке. Он полностью заставлен машинами и невероятно грязен – даже не верится, что Кремль в двух шагах. Негатив усугубляет нависающая сверху стеклянная громада «Макдональдса», совершенно чуждая городу своим инопланетным дизайном.

– Какой кошмар! – вырывается у меня.

– А, ты про мужской туалет? – уточняет Дон Москито, кивая на жёлтую букву «М». – Да, это худшее из того, что мы с тобой сегодня видели. Кстати, тебе туда не надо?

Отрицательно мотаю головой. Заходить внутрь не хочется.

– А я схожу. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Дон Москито уходит. Я остаюсь один, и на меня немедленно накатывает вал из мыслей, как часто бывает по-пьяни. Нехорошее чувство, которое возникает после того, как наврёшь кому-нибудь – и тот поверит – поддавливает горло. Проблема в том, что я сам не верю в то, что только что сказал. У меня никогда не получалось, да, наверное, и не получится сделать то, что я посоветовал несчастному Дону Москито, полностью растворившемуся в своей Анне, и от этого становится мерзко на душе. Единственное, что меня несколько извиняет – искреннее желание так жить. Честно. Иметь нескольких любовниц, каждая из которых являет собой противоположность другим, легко, без сожаления с ними расставаться, не испытывать никаких чувств от их измен, не избегать их при встрече после, вспоминать о прошлом всегда с улыбкой…

«Нет, не могу я так, – признаюсь я самому себе, – не способен, как и Дон Москито. Хотя, единственный способ это проверить – попробовать, благо кандидатура имеется…»

По Газетному начинает гулять притихший было холодный мартовский ветер. Становится зябко. В тщетной попытке от него укрыться, разворачиваюсь спиной к Тверской и поднимаю воротник пальто. Руки сами собой заползают в карманы, и левая вдруг натыкается на что-то бумажное.

Достаю. Разворачиваю и с огромным удивлением узнаю в том, что только что извлёк из кармана, очередное Светкино письмо, которое я вчера нашёл в почтовом ящике, но так и не удосужился прочитать.

Здравствуй, Лерик.

Это опять я. Хочу поделиться с тобой новостью: я завела любовника. Дурацкое слово «завела», да? Будто я собаку завела, или кошк