/ / Language: Русский / Genre:sf_etc

Флорентийская голова (сборник)

Владислав Кетат

В книгу вошли две повести:

«Флорентийская голова»

Италия, новогодние каникулы. Дождь, лужи и русские туристы, штурмующие памятники древней цивилизации. Одинокая девушка Саша, гуляя по Риму, оказывается втянутой в дикую по своей неправдоподобности историю. В её руки попадает… человеческая голова, которая мало того, что умеет говорить по-русски, но ещё и лично знакома с Джордано Бруно и Микеле де Караваджо. Всё бы ничего, но за головой этой давно идёт охота, и её нынешняя хозяйка сразу же попадает в поле зрения странных и отчаянных личностей.

«Вечная молодость»

Что может сделать в наше время мужчину среднего класса и возраста действительно счастливым? Деньги? Большие деньги? Секс? Конечно, нет!

То есть, да, но только на время. Тогда что? Не догадались? Это молодость! Её не купишь ни за какие деньги, да и ничего, даже самый лучший секс с ней не сравнится. Но как её вернуть, когда тебе уже почти сорок и у тебя жена, работа, машина, дача…

Вы не поверите, но у одного нашего соотечественника получилось. Кто знает, может, получится и у вас, но только, когда вы снова станете молодым, не захочется ли вам вернуть всё обратно?..


Владислав Кетат

Флорентийская голова

Сборник

Повесть первая

Флорентийская голова, или Временное нарушение законов природы

(Короткая повесть)

Всё началось, когда одна пейзанка из нашей группы заорала в телефонную трубку: «Свет! Рим — это просто отвал башки!»

Или нет, раньше, когда я сидела спиной к фонтану «Треви» и бросала правой рукой через левое плечо пятицентовые монетки. Одну, чтобы когда-нибудь ещё вернуться в Рим, вторую, чтобы найти в Риме свою любовь и третью, чтобы эту любовь потерять. Первые две бодро булькнули в зеленоватую воду, а третья, словно бы растворившись в воздухе, до цели почему-то не добралась. «Вот дура, промазала», — подумала я и стала рыться в карманах в поисках ещё одной. Но, ни в правом, ни в левом ничего не оказалось. Была у меня, конечно, где-то в сумочке монета в два еврика, но два еврика для таких целей, согласитесь, чересчур.

А, может, и ещё раньше, в военном музее замка Сант-Анджело, когда наш итальянский гид, наш прекрасный Костантино, с упоением рассказывал, про то, как во время осады какой-то крепости у римлян закончились камни для баллисты, и легионеры стали использовать в качестве снарядов отрубленные головы врагов, а когда кончились и они, в ход пошли головы их погибших товарищей. Возможно, Костантино этой историей хотел показать нам всю глубину презрения легионеров к смерти, только на нас она произвела впечатление тягостное. Некоторые дамы из группы издали долгое протяжное «фу-у-у-у».

Но, в любом случае, важно не то, с чего всё началось, а то, что произошло дальше. Об этом, собственно, и рассказ.

1. Обретение головы

В нашу последнюю ночь в Риме я шла по Виа Национале в сторону Площади Республики. Я прощалась с Вечным городом, с моими римскими каникулами, с долгожданным праздником, который не смогли испортить ни отвратительная гостиница, ни колхозницы из группы, ни мерзкая погода.

Мне было грустно. Грусть моя крутилась вокруг прощания, через пару кварталов она перетекла в раздумья над вечным вопросом русских туристов в Европе: «Почему у нас не может быть также?», потом, разумеется, я подумала, как бы было хорошо остаться здесь жить, причём так, чтобы мне было не тридцать четыре, а двадцать два и чтобы я была не экономистом второй категории, а, скажем, модным фотографом или художником, чтобы у меня была маленькая квартирка где-нибудь в районе «Трастевере», и чтобы я периодически просыпалась там в одной постели с каким-нибудь Бруно или Козимо…

Когда я спустилась с небес на землю, оказалось, что я стою у витрины магазина мужского белья «Gigolo» и пялюсь на то, что в ней представлено. Вообще-то, вот уже почти три года, как мне ничего и некому в таком магазине покупать, но видимо, поэтому я там и остановилась. И ещё, может быть, потому, что вокруг не было ни души, ни на моей стороне улицы, ни на противоположной.

Из-за грязноватого витринного стекла в меня целились прикрытые трусами пластмассовые причиндалы и задницы, за которые так и хотелось ухватиться обеими руками. Взгляд мой долго бродил по этому роскошеству, пока я, наконец, не поняла, насколько глупо сейчас выгляжу, и, хоть вокруг по-прежнему никого не было, сделала шаг в сторону и повернулась к витрине спиной. Что именно со мной произошло дальше, я поняла не сразу, а только когда мотороллер с сидящими на нём парнями с противным треском уносился от меня прочь. В правой руке того, который сидел на мотороллере вторым, была моя сумка, а в моей, соответственно, уже не было ничего. Я только успела заметить, что оба вора были в чёрных «лакированных» кожаных куртках, голубых джинсах и белых мотоциклетных шлемах.

«У них тут даже воры стильно одеваются», — подумала я, но додумать мысль не успела, потому что в следующую секунду из-за афишной тумбы выскочил маленький человек в сером плаще и с неимоверной скоростью бросился наперерез мотороллеру. Он даже не бежал, а летел, не касаясь асфальта, и через секунду его рука вцепилась в того, у которого была моя сумка.

Ах, как бы мне хотелось сейчас написать, что мотороллер вместе с гламурными ворами грохнулся на асфальт, потом перевернулся пару раз в воздухе, как в кино, и, опять же, как в кино, с грохотом взорвался. Но он только неуклюже вильнул, и с ещё более противным треском укатил в ночь.

«Человек из-за тумбы» пробежал по инерции ещё несколько шагов и остановился. Затем нагнулся, что-то поднял с земли, повертел это что-то в руках, развернулся и пошёл ко мне. Когда он был уже близко, я поняла, что в правой руке у него белый мотоциклетный шлем. На секунду я обрадовалась, но радость тут же испарилась, когда я поняла, что с этого сомнительного трофея нет совершенно никакого толку. «Лучше б ты мою сумку у него вырвал», — подумала я.

Мужчина остановился от меня шагах в трёх, чем несколько меня успокоил — терпеть не могу мужиков, которые без разрешения посягают на моё личное пространство. Я быстро осмотрела его с ног до головы: он оказался маленьким, но очень широкоплечим японцем, или китайцем, или корейцем. Короче говоря, азиатом. Как я уже говорила, он был в сером плаще с поясом и в тёмной шляпе. В вырезе плаща я заметила белую рубашку и узел синего галстука.

Японец-китаец стоял в позе космонавта, держа под мышкой шлем, и тяжело дышал. Я подумала, что он довольно хорош собой для азиата, даже, можно сказать, красив, немного отталкивал только цвет его кожи, неестественно смуглый.

— У них около этого магазина место прикормленное, вам разве не говорили? — спросил он по-русски.

— Нет, — ответила я. Удивления по тому поводу, что японец-китаец говорит по-русски, почему-то не было.

Я ещё раз пробежалась глазами по моему собеседнику и вдруг заметила, что к шлему, который он всё ещё держал в руках, что-то такое привязано чёрное и длинное, вроде толстой верёвки.

Японец-китаец перехватил мой взгляд.

— Я схватил его за косу, и вот… — Он повернул ко мне шлем и с видимым усилием открыл пластиковое забрало.

В следующий момент меня словно окатило ледяной водой с карасями. Из шлема на меня смотрели открытые тёмные живые глаза. Я отпрыгнула в сторону и, кажется, завизжала.

— Если вам страшно, я могу их закрыть, — невозмутимо сказал японец-китаец, — только не надо больше кричать, нас могут услышать.

Я ничего не смогла ему ответить. Мне казалось, что если я открою рот, то меня непременно вырвет — я уже прикидывала место, куда бы метнуть ужин.

— Дышите носом, — сказал японец-китаец, — вот так. И он шумно сделал пару вдохов — выдохов носом. Его ноздри при этом смешно раздулись. Я попробовала сделать точно также, и это действительно помогло — тошнота отступила.

— Вот видите, что я говорил, — японец-китаец подошёл ближе, — теперь нам надо её куда-то спрятать. У вас есть пластик-бэг, или что-нибудь подобное?

Я хотела ему сказать, что у русской женщины всегда есть с собой пластик-бэг или что-нибудь подобное, но просто молча достала из кармана плаща аккуратно сложенный пакет универмага «La Rinascente». Японец-китаец поблагодарив меня чуть заметным кивком, взял пакет и тряхнул им в воздухе, чтобы развернуть.

— Я сейчас выну её из шлема, — сказал он, — отвернитесь, если хотите.

Я послушно отвернулась всё к той же витрине «Gigolo», а японец-китаец приступил к работе. Машинально шаря глазами по уже родным задницам, я слышала, как он возился со шлемом, шуршал целлофаном, и, наконец, как голова упала в пакет. Мне вдруг вспомнилась гильотина, Великая французская революция, Дантон, Демулен, Робеспьер…

— Возьмите, она теперь ваша, — услышала я голос сзади.

Я повернулась. Японец-китаец стоял теперь ближе, на расстоянии вытянутой руки, и протягивал мне пакет. Пустой теперь шлем он по-прежнему держал под мышкой.

— Берите, — повторил он, — мне она ни к чему.

Я не знала, что ему ответить, поэтому промолчала и сделала шаг назад. Японец-китаец не унимался.

— Я понимаю, вас смутила коса, меня, признаться, тоже. Но это голова мужчины, или, если быть совсем точным, юноши. Поэтому её должны забрать вы. Если бы это была девушка, то, разумеется, её бы взял я.

— Но почему? — слабо пролепетала я.

Японец-китаец посмотрел на меня с некоторым сомнением.

— Вы разве не понимаете? Посмотрите, нигде нет крови — это же самая настоящая Флорентийская голова!

Теперь пришла моя очередь смотреть на него с сомнением.

— Вы что, и в правду подумали, что можно вот так просто оторвать человеку голову? — спросил он.

Я подумала, что это действительно странно: «мало того, что он руками оторвал кому-то голову, но при этом ещё и нет ни единой капли крови».

— Ну, берёте? — требовательно сказал японец-китаец.

Мало чего соображая, я протянула руку к пакету.

— Ничего не понимаю, — единственное, что смогла из себя выдавить я.

— Если хотите, я провожу вас до дома, — сказал японец-китаец. — Где вы живёте?

— Гостиница «Siracusa», рядом с вокзалом «Термини», — на автомате ответила я, — номер четыреста семь.

Японец-китаец взял меня под локоть и стал тихо, но твёрдо говорить на ухо. Странно, должно быть, мы выглядели со стороны: он — маленький и широкий, и я — длинная и бледная, как статуи фонтана «Треви».

Пока мы шли до Площади Республики, он рассказал мне, что голову надо посадить в цветочный горшок, а косу расплести и опустить в ёмкость с вином. Обязательно красным. Я слушала его в пол уха и кивала. Пакет несильно тянул мне руку, вероятно так, как бы тянул руку пакет со средних размеров капустным вилком.

Мысли мои были одна дурнее другой: поначалу я была уверена, что это чей-то масштабный розыгрыш, чуть позже — что сплю, ещё позже — что стала жертвой провокации местных спецслужб… но все эти предположения протыкались трёхгранным штыком небывальщины. Случившееся было настолько неправдоподобно, что все «реалистичные» версии рассыпались под собственной тяжестью.

— Земля подойдёт любая, только не песок и не глина, — в очередной раз повторил японец-китаец. — Если будите куда-то её везти, то заверните её вместе с горшком в какую-нибудь ткань, но ни в коем случае не в целлофан — она задохнётся.

Мой провожатый не повёл меня сквозь вокзал, а дал хорошего круголя, поэтому на дорогу у нас ушло примерно полчаса. Около входа в гостиницу он остановился и, отпустив мой локоть, по-японски раскланялся.

— Что ж, прощайте, жена Флорентийской головы, — грустно сказал он и исчез в темноте.

Я поднялась в номер и сделала всё, как мне сказал мой ночной знакомец. Поверила в небывальщину.

2. Пусконаладочные работы

Горшок для «цветов» я купила прямо в гостинице у очень похожей на торговку с какого-нибудь Чиркизовского рынка горничной.

— Scusi, signora[1]! — сказала я, не особо рассчитывая на адекватный ответ. — Do you have vase for flowers? Quanto costa[2]?

И я показала на огромных размеров горшок в холле перед лифтом, из которого торчала чахлая деффинбахия.

— Vaso per fiori[3]? — уточнила итальянка.

Я кивнула. Та удалилась в подсобку, погремела там чем-то и через минуту вернулась с коричневым керамическим горшком в руках.

— Venti euro, prego[4], — сказала горничная.

«Ни черта себе, двадцать евро за горшок», — подумала я, — но молча достала из кошелька синюю бумажку.

— Grazie, signora, — и моя купюра исчезла в смуглом кулачке.

«Похоже, итальянцы недалеко ушли от наших соотечественников, — думала я по дороге к номеру, — никогда не откажутся продать что-нибудь чужое. Горшок-то наверняка казённый».

В номере я первым делом зачем-то вымыла горшок. При этом на его донышке обнаружился ценник из IKEA, на котором, словно издевательство было: «Prezzo — 7€. Produrre in Russia[5]».

Первым желанием было пойти и надеть этот горшок на голову горничной и в таком виде спустить её с лестницы, но злость исчезла, когда я вспомнила про другую голову, которая лежала на моей кровати в пакете «La Rinascente».

Чистый горшок был поставлен на письменный стол рядом с телевизором, по которому я вчера смотрела вторую часть «Звёздных войн», разумеется, на итальянском языке. Теперь надо было достать голову и поместить её в горшок. Я приоткрыла пакет и заглянула внутрь. Увидела чёрные, зачёсанные назад волосы. Раскрыла пакет пошире, так чтобы было лучше видно голову, затем аккуратно скатала его до уровня стола. Оказалось, японец-китаец не просто бросил голову в пакет, он ещё туго обмотал косу вокруг шеи, и теперь она, словно на постаменте возвышалась над столом.

Лицо было, как и положено лицу покойника, бледным — цвета стеариновой свечи — а вот волосы густыми и чёрными, словно из рекламы шампуня. Вместе это смотрелось, как выражаются нынешние тинэйджеры, «готичненько». Глаза и рот, по счастью, были закрыты.

Землю я позаимствовала у той самой диффенбахии в холле. Копала металлической ложкой для обуви. Когда земли набралось с половину горшка, я решила, что хватит, наскоро замела следы преступления и убежала обратно в номер.

Признаюсь, я не сразу нашла в себе силы прикоснуться к голове — минут пятнадцать ходила вокруг стола и пыталась убедить себя в том, что голова мёртвая, и её совершенно нечего бояться. Наконец, я решилась. Размотала косу, (она свесилась вниз и достала до полу) взялась обеими руками за холодную шею, словно собиралась душить, быстро перенесла голову в горшок, слегка надавила на макушку и побежала в ванную драить руки.

Пристроив, таким образом, своё сомнительное приобретение, я уже хотела плюхнуться в кровать и уснуть, но неожиданно вспомнила про волосы и про вино. Полбутылки красного у меня было, а вот с ёмкостью оказалось несколько хуже. Пришлось спуститься вниз и узнать у портье, где находится ближайший ночной магазин.

— Stazione Termini, signora[6]! — ответил загорелый «чертёнок» в синем кителе со скрещёнными золотыми ключиками на лацканах и показал пальцем в сторону вокзала.

— Grazie, signor![7] — крикнула я «чертёнку» уже с улицы.

Для того чтобы добраться до вокзала, мне было нужно перейти одну улицу — Виа Марсала — но и с этим у меня сегодня образовались проблемы — меня чуть не сбила девка на мотороллере. Она бесшумно выскочила из темноты и осветила меня фарой. От неожиданности я ойкнула и замерла в позе ярмольниковского цыплёнка табака.

— Sciocca vecchio[8]! — прокричала девка, огибая меня по широкой дуге, одновременно показывая мне увенчанный длинным красным ногтем «фак».

— Сама это слово два раза, шалава! — со страху заорала я в ответ и показала ей, где пришивается рукав у моего плаща.

Девка, видимо осознав, что её «фак» в сравнении с моим жестом также беспомощен, как «Скуадра Адзурра» перед сборной СССР по хоккею, утрещала на своём мотороллере дальше. Я же широкой походкой победительницы направилась в здание вокзала.

Внутри меня ждал облом — абсолютно все торговые точки были наглухо заперты серыми жалюзи. Кроя последними словами «чертёнка», я прошла вокзал насквозь, вышла на улицу и к величайшей своей радости увидела одну единственную работающую «стекляшку». Давали там, разумеется, кофе ста восьмидесяти видов приготовления, вино, и, на моё счастье, огромные итальянские бутерброды — panino.

— Uno caffe americano, uno panino al salame, uno panino al prosciutto e uno panino al formaggio. Prego[9], — сказала я продавцу, похоже, совсем не итальянцу.

— Nove euro, signoria[10], — сказал не итальянец и скептически меня осмотрел. Затем запустил кофемашину и положил мои бутерброды в микроволновку.

Я дала ему десятку. Пояснила:

— Friends[11]

— Amici[12]? — он протянул мне еврик сдачи.

— Si, amici. Due[13].

Продавец понимающе кивнул. Тренькнула микроволновка и на прилавке появились чашка «американо» и три здоровенных бутерброда в глубокой тарелке.

Короче, говоря, эту тарелку я оттуда спёрла. Дождалась, пока продавец зацепился языком за очередного покупателя, сунула тарелку с бутербродами в пакет и с достоинством удалилась. Разумеется, меня никто не преследовал.

В номере я сделала всё, как говорил японец-китаец: налила в тарелку вина и опустила в неё расплетённый хвост косы. Не скрою, я надеялась, что голова тут же откроет глаза, но, естественно — дудки. Ничего не произошло.

О том, чтобы спать, речи быть уже не могло. К тому же, на меня напал жор, и я с удовольствием смолотила все три panino, запивая вином, оставшимся от головы. Включила телек. По каналу «Classic Movies» показали сначала «Как украсть миллион», потом «Гражданина Кейна», а после «Бангкок Хилтон», всё на английском. Так что ночь прошла быстро.

Утро наступило внезапно. Я очнулась, сидя в кресле перед телевизором со стаканом в руке. Я не спала, просто поняла, что ночь кончилась. Голова (не моя) была на месте, такая же мёртвая, как и вчера. Лицо не порозовело, глаза не открылись. Только вина в тарелке заметно поубавилось.

Я посмотрела на часы — половина седьмого — через час пейзанки во главе с Костантино будут ждать меня в холле гостиницы. С вещами. Я вылезла из нагретого кресла, щёлкнула усталый телевизор и пошла в ванную.

Мылась долго, с головой (со своей). Всегда, когда опаздываю, никуда не тороплюсь, потому что, если буду торопиться, точно никуда не успею. Потом ещё несколько минут валялась на кровати голой, глядя на секундную стрелку своих часов.

«Она же так медленно ползёт, — думала я, — времени-то ещё полно».

До автобуса во Флоренцию оставалось десять минут.

3. Легенда

В автобусе я под косые взгляды пейзанок нагло уселась рядом с Костантино и сделала вид, что у меня есть к нему множество важных вопросов. Для пущей убедительности, раскрыла перед ним карту Флоренции. Костантино, вероятно подумав, что я его кадрю, расцвёл.

— Вы не знаете легенду о Флорентийской голове? — спросил он так, будто речь шла о «Красной шапочке».

Я помотала головой и придурковато улыбнулась. Костантино отреагировал мгновенно — пододвинулся ближе и положил свою руку мне на запястье. «Сколько же ты, козёл, наших в койку затащил?» — подумала я.

— Жила была в пятнадцатом веке одна бедная флорентийка, — начал он вкрадчиво, — которая была влюблена в очень знатного господина. Разумеется, их союз был невозможен. Знатный господин был женат, у него были дети. Но случилось так, что этот знатный господин был по навету обвинён в связях с сатаной, осуждён и вскоре казнён на центральной площади города, а семья его изгнана из Флоренции…

Я слушала, думая про себя, что Костантино очень хорошо для иностранца говорит по-русски, что от него вкусно пахнет, и что у него тёплые руки; всё портили тёмные вороватые глаза, которые нагло шарили по моей груди, и ещё колючая на вид щетина — только это не давало мне растечься манной кашей по белой скатерти.

— …после казни бедная флорентийка выкрала отрубленную голову возлюбленного и спрятала её у себя дома. Там она посадила её в цветочный горшок с землёй, которую накопала у себя в саду, а волосы окунула в кувшин с красным вином. Тогда мужчины носили длинные волосы, не то, что сейчас.

Костантино улыбнулся, давая мне понять, что сказал шутку. Я благодарно хихикнула. Он ещё плотнее прижался ко мне и продолжил:

— На третий день голова ожила. С первыми лучами солнца она открыла свои глаза и сказала флорентийке, что не умрёт, пока в кувшине не кончится вино или пока флорентийка не выйдет замуж. В благодарность голова обещала каждое утро предсказывать то, что случится в городе до захода солнца. Флорентийка поклялась не выходить замуж и на рассвете подливать вина в кувшин. Вам интересно, Саша?

— Очень, — отозвалась я и подумала: «О, да ты знаешь, как меня зовут! Интересно…»

— Флорентийка десять лет исправно подливала в кувшин вино, не выходила замуж и каждое утро целовала голову в губы в знак верности. Голова, как и обещала, рассказывала всё, что произойдёт в этот день во Флоренции. Голова не ошиблась ни разу — всё случалось именно так, как она предсказывала. Флорентийка не знала, что ей делать с этими сведениями, до тех пор, пока в одно прекрасное утро голова не сказала, что самый богатый торговец шерстью в городе сегодня за час до полудня умрёт, и его сыновья не смогут мирно поделить наследство. Так и случилось. На следующий день цены на шерсть в городе выросли вдвое, а ещё через день — вчетверо. Тогда флорентийка наконец поняла, какое богатство таят в себе рассказы головы и решила подождать подобного случая, чтобы разбогатеть.

Ждать пришлось недолго. Ровно через месяц голова сказала, что за час до захода солнца дом богатого купца, врача и аптекаря по фамилии Фальсио, который снабжал город лекарственными продуктами с Востока, запылает гигантским костром. В тоже утро флорентийка на последние деньги скупила у ничего не подозревавшего Фальсио разных снадобий, и стала ждать. За час до захода солнца город облетела весть о том, что дом купца Фальсио со всеми его складами, подвалами и лабораториями, где он производил лекарства, горит, как стог соломы. На другое утро наша флорентийка проснулась богатой дамой. Она немедленно продала то, что купила вчера у Фальсио в сто раз дороже. Теперь она смогла переехать в другой дом, купить себе лучшие платья и нанять прислугу.

Теперь хитрая флорентийка не упускала своего шанса. Немедля покупала то, что подорожает, и вовремя продавала то, что подешевеет. Так она стала самой богатой женщиной Флоренции. Разумеется, она всё так же была не замужем, и каждое утро подливала в кувшин лучшего в городе красного вина.

Но, как обычно бывает в сказках, в один прекрасный день всё кончилось. Не прошло и года со времени обретения ею богатства, как её руки, руки немолодой уже дамы, стал добиваться один юный красавец (после слов «юный красавец» Костантино гордо поднял голову, а я, наоборот, стыдливо опустила глаза). Он посылал флорентийке цветы, пел под её окнами серенады и посвящал ей восторженные стихи. Поначалу флорентийка отвергала поклонника, приказывала прислуге гнать его прочь из-под её окон, выбрасывать на помойку его букеты и жечь в печи его стихи, но вскоре женское сердце дрогнуло и, как-то раз, когда над Флоренцией зашло солнце, она впустила пылкого юношу к себе в дом. В эту ночь она и этот молодой человек стали любовниками.

Следующее утро началось как обычно. Голова рассказала городские новости предстоящего дня, а флорентийка плеснула в кувшин вина и пошла готовиться к предстоящей свадьбе.

За неделю до свадьбы голова сообщила, что на следующий день гонец принесёт в город весть о гибели судов с грузом китайского шёлка, которых уже давно ждали во Флоренции. Шёлковые материи к тому время подорожали необыкновенно, но флорентийка всё же решила рискнуть и за день скупила весь шёлк, который был в городе. На это у неё ушли все деньги.

Наступил вечер, затем на Флоренцию опустилась ночь, но никаких вестей о гибели судов не приходило, а на утро по реке Арно к городу подошли три больших парусника, доверху гружёных шёлком.

Флорентийка поняла, что разорена. Голова обманула её. В бешенстве обманутая женщина вбежала в спальню, схватила горшок с головой и выбросила его в окно. А на другой день, узнав о банкротстве, от неё сбежал жених. Видимо, пошёл искать себе новую богатую невесту.

Костантино, как бы утешая, погладил меня по руке.

— А что же случилось с головой? — спросила я, аккуратно вызволяя руку, — она погибла?

— В том то и дело, что нет. Под окном был чудесный сад, и горшок с головой упал в кусты и не разбился. Его подобрала одна девушка — дочь садовника, принесла домой… Что было дальше вы, наверное, догадываетесь?

Я кивнула.

— С тех пор ходит легенда, что голова жива до сих пор, и какая-нибудь незамужняя девушка находит её, и всё повторяется снова и снова. Впрочем, есть и другая версия этой истории, мужская. Голова в этом случае женская, а вместо флорентийки — флорентиец. Но финал одинаков: золото всякий раз затмевает любовь.

— Скорее, новая любовь затмевает старую, — сказала я, — две любви не могут жить в одном сердце.

Лицо Костантино от удивления вытянулось. Вероятно, то, что я сказала, являлось для него новостью.

— А у вас, Саша, есть любовь? — спросил он тихо-тихо.

— Да, — соврала я, — спасибо за рассказ.

Встала и пошла на своё место.

4. Флоренция

Я плюхнулась на велюровое сидение с точно такой же обивкой, как и в моём «Polo», и уставилась в окно, на зимний итальянский пейзаж. Подумала: «Вот бы нам такую зиму, была б тогда в ленинградской области своя Эмилия-Романия или Тоскана…» Но всё это было лишь робкой попыткой не думать о голове. «Она ведь сейчас в моём красном чемодане на колёсиках, — думала я, — завёрнутая в украденное из гостиницы большое полотенце, а чемодан внизу, в багажном отделении автобуса, а автобус едет из Рима во Флоренцию…»

Представив эту странную матрёшку в разрезе, я улыбнулась. «Если козлоногий Костантино не наврал хотя бы половину, то от этой штуки мне будет толк», — подумала я, засыпая.

Всю дорогу до Флоренции я проспала, как сурок. Меня даже никто не удосужился разбудить во время санитарной остановки у какой-то заправки. Эту самую остановку, а вернее, цены в кафе на заправке и обсуждали мои пейзанки, пока мы все стояли в холле гостиницы «Mia Cara», ожидая, пока нас расселят.

— Суп — восемь евро! Второе — семь евро! — сокрушалась одна, — кофе — два евро! Булка — ещё три! — вторила ей другая.

— У-у-у-у-у, — одобрительно гудели остальные.

«Жрать меньше надо, — подумала я про себя, и порадовалась, что сэкономила двадцать евриков, — вот, считай горшок отбила…»

В номере я первым делом вынула здоровенный белый куль, в котором была голова, из чемодана, аккуратно его размотала и водрузила освобождённый горшок на подоконник. Голова выглядела абсолютно такой же, какой она была в Риме. Ничего не изменилось.

Немного подумав, я переставила горшок на журнальный столик; налила остатки вина в тарелку, окунула туда засохший хвост и пошла гулять по городу. У меня было два часа до экскурсии в галерею Уффици.

«Сегодня у меня в номере точно не придут убираться, а завтра посмотрим», — подумала я, закрывая за собой дверь.

Разумеется, на улице шёл дождь. Местные негры на каждом углу продавали разноцветные зонтики по два евро. Напялив на голову капюшон, я пошлёпала к Соборной площади.

Флоренция под проливным дождём, это, должно быть, самая безрадостная картина, которую я когда-либо видела, а мокрая Соборная площадь в особенности. «Здесь же всегда должно быть сухо, солнечно, все вокруг должны быть загорелыми красавцами и красавицами, — повторяла я про себя, — здесь просто не может быть столько воды под ногами…»

Там, куда я пришла, было очень много народу. Ещё издалека я заметила полчища цветных зонтиков, разукрасивших каждый уголок площади. «Странное дело, без этих зонтиков она казалась бы куда мрачнее, — подумала я, — получается, туристы сами себе делают праздник».

Первым делом, я направилась в собор «Санта Мария дель Флоре». Желающие попасть туда немцы с серьёзным видом выстроились в совершенно совковую очередь. Я только усмехнулась про себя. Спросила крайнего:

— Кто последний?

Тот улыбнулся и ответил:

— Ja!

Внутри меня обдало ощущение, испытанное почти во всех католических соборах — чёткое понимание того, что я здесь чужая. Скоренько пробежавшись по периметру, я выскочила наружу, где неожиданно окунулась в родную речь.

— Наша башня, безусловно, лучше Пизанской, — говорила длинная и мокрая экскурсоводша группе скучающих российских школьников, — она стоит прямо и никуда не падает!

Я шарахнулась от школьников и попыталась прорваться к золотым воротам баптистерия, но, не тут то было — они были перманентно облеплены туристами. На сколько мне удалось заметить, преобладали японцы. Они перемещались по площади мелкими группами по пять — шесть человек и фотографировались на фоне любой достопримечательности, делая при этом счастливые лица. Я на секунду представила себе альбом среднего японца, и мне натурально стало страшно.

Так и не прорвавшись к баптистерию, я решила залезть на ту самую башню, которая лучше Пизанской, и которая стоит и не падает. Заплатила три еврика и полезла.

Помнится, подъём на колоннаду Исаакиевского собора дался мне проще. Может, старая стала, или курить стала больше… короче говоря, за время подъёма я три раза останавливалась подышать. Вежливо пропускала вперёд тех, кто поздоровее, осматривала идиотские граффити, которыми были изуродованы все (то есть, абсолютно все) стены, как вдруг мой глаз из общей кучи выхватил странную надпись:

«Подвиг мой того стоил! Флоренция сверху — это даже лучше, чем Москва снизу. Михаил К., машинист московского метро».

«Господи, — подумала я, — куда ж мне от вас деться, дорогие сограждане».

Я проторчала на обзорной площадке башни минут двадцать. Выбрала место, откуда было видно, как на город сквозь пробоину в облаках прожектором било солнце, и стояла там до посинючки. Правда, спокойно постоять не дали, видимо сговорившись, самые разные люди постоянно просили меня их сфотографировать. Я вежливо улыбалась, брала в руки камеру, говорила: «Say: трусы-ы-ы», щёлк, и очередная пара счастливых рож на фоне песочных крыш была готова. Когда окно в облаках затянуло, я решила спуститься.

Теперь мне предстояло восполнить потери, понесённые в Риме, то есть, купить сумку. Вообще-то, у меня в планах на поездку и так значилось прикупить во Флоренции бумажник, перчатки и сумочку, так что я с чистой совестью направилась на Соломенный рынок у «Дель Порчеллино».

У бронзового хряка тоже была толпа. Снова японцы, японцы, японцы, и зонтики, зонтики, зонтики… Монетка кладётся на отполированный язык — бряк — монетка падает вниз, в решётку, люди радуются, люди фотографируются, некоторые даже от счастья хлопают.

— Итого: перчатки — тридцать евро, кошелёк — сорок, и сумочка — сто, — сказала мне крашеная Аня из Ленинграда, на которую я набрела в самом дальнем ряду, — скидок, извини делать не буду.

Я протянула Ане деньги, а та мне большой зелёный пакет с хапнутым.

— А ты, вообще, чем занимаешься? — спросила она, пересчитывая деньги.

— В банке работаю, — ответила я.

— Ха! — Аня сунула в рот тонкую сигарету. — У кого из наших ни спросишь, все в банке работают. (Я промолчала) А вообще, как там сейчас в совке? Давно не была.

— Жить можно, — ответила я и, поблагодарив соотечественницу, развернулась, чтобы уйти.

— Остерегайся цыган, — услышала я за спиной Анин голос.

Я обернулась.

— Чего?

— Я говорю, осторожней с румынами, они дикие, — пояснила Аня, — их даже карабинеры боятся.

На площади Синьории нас должен был ожидать Костантино, чтобы отвести в Уффици. Я припёрлась туда на полчаса раньше назначенного — ноги сами привели. Шла, шла и вдруг увидела знакомую башню.

Разумеется, тут тоже всё было мокрое, и народу здесь было больше, чем на Соборной. Издалека завидев бледные телеса, я потрусила к Давиду. Подойти ближе, чем на десять метров из-за толпы народа мне не удалось, поэтому пришлось довольствоваться малым.

«Нет, всё-таки хорош, сукин сын», — успела подумать я, как кто-то тронул меня за рукав. Я обернулась. На меня смотрел сияющий Костантино в чёрной кожаной куртке и белых джинсах. На руках у него были замшевые перчатки, а на шее небрежно болтался длинный полосатый шарф.

— Верно говорят, что женщины на площади Синьории стоят к статуе Давида лицом, а мужчины спиной, — сказал он. — Идите ко мне под зонт, Саша, — и, не дожидаясь моей реакции, сделал шаг в мою сторону. Над моей головой навис здоровенный прозрачный купол.

Сил сопротивляться его настойчивости не было.

— Шипящие звуки в русских женских именах придают им ни с чем не сравнимый шарм, Саша, — тихо произнёс Костантино и улыбнулся.

Я тоже улыбнулась, но не от комплемента, а оттого, что оказалась почти на голову выше моего коварного обольстителя. «Почему я раньше не замечала, что он такой мелкий», — подумала я, и мне стало ещё смешнее.

Улыбка быстро сошла с лица, так и не дождавшегося поцелуя Костантино, и он предложил прогуляться по площади, «пока все не подошли». Я согласилась, всё равно делать было нечего. Не успели мы дойти до Лоджии Ланци, как я поняла, что Костантино трудно нести надо мной зонт.

— Давайте я возьму, так будет удобнее, — сказала я и почти выхватила деревянную ручку из рук Костантино. Тот нехотя согласился.

Мы неспешно обошли по периметру всю площадь. Подходили к каждой статуе, останавливались и смотрели. Вернее, смотрела я, Костантино, глядя на меня, без умолку верещал. «Персей» Челлини, «Похищение сабинянок» Джамболоньи, его же «Геркулес и Кентавр», «Аякс с телом Патрокла» не помню кого — на всех у него нашлось что сказать. Ну, и, конечно, Костантино не был бы Костантино, если бы не закончил свой рассказ вот этим:

— Видите, у задней стены лоджии стоят шесть античных женских статуй? — спросил он.

Я кивнула.

— Крайняя слева — моя любимая — очень похожа на вас, Саша.

«Вот ведь, кобель!» — подумала я, но помолчала.

Дальше у нас по плану была галерея Уффици. Мы с Костантино «чтобы не подумали лишнего» разошлись в разные стороны и встретились уже на месте условленного заранее общего сбора, у «Давида». Только всё напрасно. Некоторые пейзанки, видимо, тоже пришли сюда раньше, и я ещё на подходе к плотно стоящей справа от «Давида» нашей группе стала ловить на себе вполне однозначные взгляды.

«Завидно? Завидуйте молча!», — попыталась я соорудить на своей физиономии.

Рассказывать об Уффици, как мне кажется, невозможно по двум причинам. Во-первых, потому что абсолютно всё увиденное пришлось бы возносить в превосходную степень, а, во-вторых, потому что про неё, Уффици, уже написано такое море разливанное всего, и мой комментарий в этом море просто утонет, не оставив даже всплеска. Скажу одно — два часа, проведённые внутри, стали для меня одним из самых ярких впечатлений за последние десять лет (чего, кстати, нельзя сказать о моих пейзанках, которые в большинстве своём зевали и периодически во всеуслышание сообщали, что Радищевский музей в Саратове во сто крат лучше).

Ближе к выходу, когда я, обалдевшая от «Рождения Венеры», «Весны», «Поклонения волхвов», уже случайным образом бродила по залам, взгляд мой вдруг зацепился за что-то знакомое. Я немедленно изменила курс, задела какую-то тётку («Scusi!», «Сама корова!») и оказалась у стеклянной витрины, за которой был круглый выпуклый предмет с изображённой на нём головой кричащей медузы Горгоны.

— Так вот ты какой, — сказала я вслух, — а я думала, ты больше…

Подошла ближе. И опять меня накрыло это странное чувство обретения настоящего шедевра, виденного раньше миллион раз на цветных вкладках в «Юном художнике». Но было что-то ещё, что не давало мне, в который уже за сегодня раз, тяжело вздохнуть и уйти от шедевра прочь. Я присела, чтобы поймать взгляд медузы, и тут до меня с такой ясностью дошло, на кого я сейчас смотрю, что я непроизвольно взвизгнула.

— Нельзя же так, девушка, — сказала мне полная женщина из нашей группы, которая оказалась слева от меня, — я всё понимаю, шедевр, но всё-таки надо как-то поспокойнее…

— Да она чокнутая, не видно разве? — сообщила ещё одна колхозница, — больная на всю голову.

Я ничего им не ответила, хотя, надо было бы. Следуя указателям, я уже бежала к выходу. Домой. В гостиницу.

5. Она начинает говорить

Слишком высокий для мужского и слишком низкий для женского голос звучал из глубины комнаты. Без единой мысли в голове я закрыла за собой дверь и сняла мокрые насквозь боты. Страшно мне не было, напротив, я ощущала приятное покалывание где-то в районе солнечного сплетения, но вот по голове, будто пыльным мешком стукнули.

— Как вы думаете, какие краски подходят к нашему времени? — спросил голос.

Я сделала неуверенный шаг внутрь комнаты. Затем ещё два. С журнального столика, на котором я утром оставила моё римское приобретение, на меня огромными чёрными глазами смотрела живая человеческая голова, торчащая из цветочного горшка. От неожиданности я села прямо на пол (наши глаза при этом оказались на одной высоте).

— Масло мы, безусловно, отдадим веку девятнадцатому и ранее, — сказала голова, — начало двадцатого — это, конечно же, акварель, его середина — гуашь, а вот окончание и начало века нынешнего для меня вопрос. Большой вопрос.

Я продолжала сидеть на полу. Голова посмотрела на меня, только теперь, как мне показалось, несколько виновато.

— Я испугал вас, простите. Вы принесли вина? Если нет, то я снова усну.

Я встала, дрожащими руками достала бутылку из сумки, которая так и висела у меня на плече, и поставила бутылку на пол рядом с собой.

— Простите, но этого недостаточно, — сказала голова, — вы бы не могли налить вино в тарелку. Мне самому этого никогда не сделать.

«Вот дура!» — подумала я про себя, пальцем пропихнула пробку в бутылку и щедро плеснула вина в тарелку. Уделала весь стол, а заодно и голову. Красные капли потекли по лбу и по левой щеке.

— Ой, простите, — я кинулась, было, её вытирать, но не смогла даже прикоснуться к ней.

— Я понимаю, вам сейчас очень страшно, — невозмутимо отозвалась голова, — но поверьте, вам совершенно нечего бояться. Я никак, абсолютно никаким образом не смогу причинить вам вред.

«А ведь, она права», — подумала я, и от этой мысли мне стало так легко, что я снова плюхнулась на пол.

Голова издала глуховатый смешок. Я тоже засмеялась.

— Чему вы смеётесь? — спросила голова.

— Вспомнила анекдот про то, как одна голова десять лет училась грести ушами, а на соревнованиях по плаванию кто-то на надел неё резиновую шапочку.

Голова на секунду задумалась, а потом захохотала в голос. Это было очень странно, наблюдать хохочущую голову в цветочном горшке.

— Очень смешно, — сказала она, отсмеявшись, — очень. А теперь, если вам не трудно, вытрите меня, пожалуйста.

Я достала из новой сумки платок и подошла к голове. Та хитро посмотрела на меня, а затем вдруг скосила глаза и неестественно далеко высунула изо рта багровый язык (м-м-м-м-м). Я с визгом отпрыгнула в сторону. Голова снова расхохоталась.

— Испугались? Простите, это единственное, чем я могу доставить вам неудобство. Обещаю, больше так делать не буду. Честно.

«Так я тебе и поверила», — подумала я, но всё-таки подошла и решительно вытерла белым махровым полотенцем лицо и стол. Через полотенце я почувствовала, что голова тёплая, даже горячая.

Превратившееся из белого в розовое полотенце полетело на пол ванной. Я посмотрела на своё отражение в зеркале и поняла, что на голове у меня черти чего и что я так и не сняла мокрый плащ. Раздевшись и наскоро причесавшись, я вернулась в комнату; села на пол рядом с журнальным столиком, взяла в руку винную бутылку, в которой оставалось чуть больше половины, и сделала большой глоток.

— Спасибо, о, русоволосая прелестница, — нараспев сказала мне голова, — чем я могу отплатить за вашу безмерную доброту ко мне? За вашу…

— Только не надо так громко петь, — прервала я, — за стенкой у меня пейзанка из группы, подумает, что я мужика привела.

Голова замолчала и задумалась. Её тонкие, почти женские брови уползли далеко вверх, кожа над ними собралась в тугие складки, а рот смешно изогнулся вниз коромыслом.

— Но ведь я не мужик, — сообщила она после долгого раздумья, за время которого я успела ещё дважды приложиться к бутылке.

Меня снова разобрал смех — уж больно наивно это было сказано — но я сдержалась.

— А кто же вы тогда?

— Ещё не знаю. Чаще всего тот, кто обретает меня, видит во мне существо противоположного пола, и это легко объяснимо, поскольку всё ваше земное существование посвящено поиску своей второй половины…

Я сидела на полу со скрещёнными по-турецки ногами в обнимку с медленно кончавшейся бутылкой и внимательно слушала мою странную собеседницу. С каждой новой сказанной ей фразой, с каждой новой гримасой на её лице, я подмечала всё больше исключительно женских черт, которые совершенно спокойно соседствовали в ней с мужскими. «Как же это может быть», — подумала я, но тут мне по очереди вспомнились: «Юноша с корзинкой», «Лютнист» и голова медузы Горгоны, на которой я так позорно подорвалась в Уффици…

— …боюсь, мою половую принадлежность сейчас однозначно определить невозможно… — закончила голова. — О чём вы так глубоко задумались?

— Мне… я вспомнила… голову медузы Горгоны, Караваджо, — пробормотала я.

— О, мятежный Микеле! — Голова мечтательно закатила глаза. — Он был горяч! Не знаю, зачем ему понадобилось изображать меня в таком виде, хотя, он всегда говорил, что взглядом можно обратить плоть в камень, а камень в живую плоть, как краски делают живым холст… Он был романтиком, мой Микеле. Мы были вместе четыре года, а в Риме, за год до наступления нового века, расстались.

— Какого, простите, века? — не без сарказма поинтересовалась я.

— Семнадцатого, — произнесла голова тихо, — за год до смерти создателя. Моего создателя.

— Кого, кого?

— Филиппо Бруно по прозвищу «Ноланец», в монашестве получившего имя Джордано, — ответила голова ещё тише.

— Джордано Бруно?! — от неожиданности закричала я. — Того самого?

Но голова ничего не ответила. Тень прошла по её лицу, и мне на миг показалось, что вместо юноши на меня смотрит глубокий старик, такой древний, что мне стало страшно. Я немного подалась вперёд, чтобы лучше рассмотреть лицо, но оно вновь приобрело прежние очертания. «Фу ты чёрт, померещилось», — подумала я.

— Что вы сказали? — спросила голова. — Я не расслышала.

— Я спросила, тот ли это Джордано Бруно, которого сожгли?

Голова моргнула в знак согласия.

— На Кампо деи Фиори, сейчас стоит памятник, только он там на себя не похож. Люди всегда так — сначала жгут, вешают, головы рубят, а потом памятники ставят.

— Это точно, — согласилась я, чувствуя обиду за всё человечество, — кстати, об отрубленных головах, расскажите, почему вы всё ещё живы, и причём тут Джордано Бруно?

Голова недоверчиво прищурилась.

— А вам зачем?

— Не знаю, так просто…

— Просто — одним местом с моста, — голова скорчила недовольную гримасу, — все так говорят, а потом…

— Кто, все?

— Кто, кто! Охотники за мной, вот кто. — Голова внезапно стала серьёзной. — Специально приезжают в Италию, толпами. Может, вы одна из них, почём мне знать.

— И чего им всем от вас нужно? — спросила я как можно наивнее, из-за чего фраза вышла фальшивой, и голова, похоже, это почувствовала.

— А то не знаете! — горько усмехнулась она. — Все всегда всё знают, только делают целомудренные глаза.

— Я, правда, ничегошеньки про это не знаю! Честно-честно!

— Не кричите так. За стеной пейзанка, забыли?

Я закрыла рот ладонью и стала хлопать глазами, стараясь всё сказанное мной свести в шутку, но голова на это никак не отреагировала.

— И потом, мы ещё мало друг друга знаем для таких рассказов, — по бабьи растягивая слова, протянула она, — я ведь даже не знаю, как вас зовут…

— Александра, — ответила я и хотела протянуть руку, но вовремя одумалась, — можно Саша. А вас?

— А меня никак не зовут. — Голова улыбнулась. — По крайней мере, сейчас. Каждый, кто жил со мной почему-то считал своим долгом меня как-то называть. Фабио, Морён, Свия, Коррэо, Бази… всех и не упомнишь. У меня было столько имён, что придумывать новое не имеет никакого смысла. Хотя, если вам захочется придумать мне имя, то силь ву пле, я не против.

— Иван Иваныч, — выпалила я.

— Иван Иваныч… — повторила за мной голова. — Так меня, кажется, ещё никто не звал.

— Теперь мы достаточно хорошо друг друга знаем?

На лице головы вдруг проступила маска ужасной усталости.

— Давайте, мы с вами завтра об этом поговорим… — прошептали яркие, едва разлепляющиеся губы, — я немного устал…

— Мне кажется, вы симулянт, — в сердцах сказала я.

Голова встрепенулась.

— Мне больше нравится слово «актёр», но если вам так будет угодно, то сойдёт и симулянт. По большому счёту, это одно и тоже.

Голова смотрела на меня хитрющими глазами, в которых было написано бессмертное калягинское: «Должна же я его хоть чуточку помучить». Стало понятно, что сегодня добиться от неё чего-то внятного будет совершенно невозможно, но я была уже достаточно под шафэ, чтобы на всё это наплевать.

— Раз вы не хотите разговаривать, я пойду спать, — сказала я голове. — Я сплю со светом, так что, если вам это помешает, могу накрыть вас полотенцем, как попугая. Хотите?

— Нет, ничего такого не надо, — ответила голова. — Если хотите, чтобы я уснула, почешите меня чуть выше того места, откуда, так сказать, растёт коса.

Слегка покачиваясь, я встала и сделала, то, что меня попросили. Запустила пятерню в чёрную шевелюру и поскребла ногтями тёплый и твёрдый затылок.

— Вот так, хорошо… — блаженно пролепетала голова, — вы прелесть, Саша…

Её глаза закрылись.

«Вероятно, у неё там та самая „кнопка“, которую безуспешно искал Караченцов у Электроника», — подумала я и пошла спать.

6. Удар, удар, ещё удар…

Я проснулась с невероятно свежей для моего вчерашнего выпивона головой. В комнате было душновато. Сквозь плотные шторы пробивалось яркое солнце.

Голова ещё спала. Глаза её были закрыты, лицо выражало полнейшее спокойствие. При естественном освещении цвет её лица оказался розовым, как у маленькой девочки. Или мальчика. Я подошла к ней поближе, убедилась, что в тарелке совершенно пусто, вылила туда остатки вина с благородным осадком, бутылку отправила в мусорное ведро. Решила, пока голова ещё спит, рассмотреть её повнимательнее.

Оказалось, что мои пьяные глаза вчера меня не повели — черты лица были абсолютно женские, но само лицо, вернее, его очертания — мужскими. Такое сочетание мне нравилось. Я поймала себя на мысли, что мне хочется провести пальцем по бровям, уж больно они были тонкие, прямо ажурные…

Встав на четвереньки, я обползла вокруг журнального столика, разглядывая голову со всех возможных ракурсов, и пришла к выводу, что она стала несколько больше возвышаться над горшком. «Наверное, показалось, — подумала я, — или это у неё за ночь так развилась корневая система…»

Я не стала будить голову, разделась и пошла в ванную. Мылась долго, минут, наверное, двадцать, а то и полчаса — не хотелось выходить из-под тёплого душа. Потом быстро высушила волосы, оделась и, осмотрев комнату, пошла в ресторан.

На завтрак я опоздала, и одетый в белый китель метрдотель скорчил недовольную физиономию. Я извинилась и прошла в зал. По дороге схватила глубокую тарелку и от души сыпанула туда кукурузных хлопьев. Залила молоком. Взяла приборы и села за крайний столик у окна. Через минуту ко мне подошёл высокий седой официант.

— Caffe, prego[14], — сказала я.

Официант поклонился и отошёл.

Пока в молоке размокали хлопья, я смотрела в окно, на прохожих, вероятно, таких же туристов, как и я. Подумала: «почему такая ерунда случилась именно со мной? Почему не вот с той тёткой в идиотской панаме, или не с вон тем толстым парнем, скорее всего, американцем? Почему опять я?»

Седой официант вернулся и поставил на мой столик металлический кофейник и пухлую булочку на блюдце.

— Gracia, — улыбнулась я.

Хлопья в моей тарелке размокли, и я принялась за еду. По большому счёту, есть мне не хотелось, но хоть что-нибудь затолкать было нужно, чтобы не заиметь к обеду дикую боль в желудке. С трудом осилив хлопья, перешла к кофе с булочкой.

Говорят, есть люди, которые чувствуют, когда на них смотрят. Я себя к таким никогда не относила, но в тот момент, когда полбулки было уже позади, я остро ощутила на себе что-то неприятное, что заставило меня повернуться. Оказалось, что через столик от меня сидит Костантино и цедит апельсиновый сок через соломинку. Увидев, что я его заметила, Костантино отдал честь двумя пальцами.

— Buon giorno, прекрасная Александра! — бодро сказал он.

— Доброе утро, Костя, — ответила я.

Костантино понял это за приглашение, встал из-за стола и подошёл ко мне.

— Вы позволите?

Я кивнула.

Он сел напротив и поставил мне под нос свой недопитый бокал. От вида ядовито-жёлтой жидкости мой рот наполнился слюной. Чтобы не захлебнуться, я отвернулась к окну.

— Как вам спалось, Саша? — Костантино соорудил на своём лице неотразимую улыбку.

Говорить на эту тему мне не хотелось, поэтому я сделала неопределённый жест рукой, мол, так себе.

— Лучшее снотворное — руки любимого мужчины, — промурлыкал Костантино и накрыл мою руку своей. — До экскурсии ещё есть время, Саша.

Вот этого я совсем не ожидала. Вероятно, от этого глаза мои округлились, а рот приоткрылся. Я отдёрнула ладонь и убрала обе руки под стол.

— Чему вы удивляетесь? — изобразил фальшивое непонимание Костантино. — Вы очень привлекательная молодая женщина… любой на моём месте поступил бы также…

Эти его слова вывели меня из равновесия. Я испытала такой прилив ненависти к этому кобелю, что чуть не выплеснула ему в морду остатки кофе, а заодно и его поганый сок.

— Положим, я совсем непривлекательная и уже немолодая женщина, — сказала я, еле сдерживаясь, — это, во-первых. Во-вторых, я не шлюха и, в-третьих — не дура. Поэтому отвечайте сейчас же, что вам от меня нужно, или проваливайте.

Костантино развёл руками.

— Ну, что же вы так, Саша! Я же к вам с дорогой душой… давайте поговорим!

«Вот козёл!» — подумала я, встала и быстро пошла на выход.

Костантино увязался следом. Я слышала, как он отодвинул свой стул, встал, слышала его гулкие шаги по плиточному полу ресторана. Мне вдруг стало не по себе, больше скажу, мне стало страшно. Костантино догнал меня у лифта. Взял рукой под локоть и прошептал мне на ухо:

— Простите меня, Саша, я вёл себя как идиот, но это всё из-за вас, поверьте, я безумно влюблён, с того самого дня, как увидел вас в аэропорту, в Римини…

Тренькнул звоночек, возвещая, что подошёл лифт. Двери открылись, и я, высвободившись из Костантиновых объятий, вошла в кабину. Костантино зашёл следом. Я нажала третий и отвернулась к двери.

— Значит, по-хорошему ты не хочешь… — услышала я сзади голос совершенно без акцента.

Я медленно повернулась.

— Что ты сказал, шкет?

— Сейчас мы пойдём к тебе в номер, сука, и ты сама мне отдашь то, что у тебя там, поняла? — сказал Костантино.

Он выглядел, как самый настоящий бандит, только ножа в руке не хватало.

— Я сейчас закричу, — тихо сказала я.

— Только попробуй, сука, — Костантино схватил меня за левую грудь и сильно сжал пальцами сосок.

От резкой боли я охнула. Попыталась высвободиться, но не тут-то было, Костантино левой рукой перехватил мою правую и зачем-то сунул колено мне между ног.

— Тихо, сука, а не то я тебе его оторву на хрен, — прошипел он.

Было больно, очень больно, но я молчала.

Из лифта Костантино меня практически выволок. От боли у меня в глазах уже плыли тёмные круги, и дёргалась нога. Ещё чуть-чуть и я бы точно грохнулась в обморок.

Костантино дотащил меня до двери номера и только тогда отпустил. От боли и от страха я сползла по стене на пол. Грудь болела неимоверно. Я подобрала ноги, боком привалилась к стене и закрыла лицо руками.

— Чего расселась, корова, давай быстро ключ! — шипел сверху Костантино. — Ключ давай!

Я достала из заднего кармана пластиковую карту и, не глядя, протянула наверх. Костантино вырвал её у меня и стал пытаться открыть дверь номера, но дверь, почему-то, не давалась. Возможно, Костантино совал карточку другой стороной.

Неожиданно со стороны лифтового холла послышались торопливые шаги. Я убрала ладони от лица и приготовилась заорать. Костантино воровато осмотрелся по сторонам и сделал ещё одну неудачную попытку открыть дверь. Через мгновение в коридоре появился человек в плаще и шляпе. Я сфокусировала взгляд на человеке и сначала не поверила своим глазам — это был мой римский знакомый, японец-китаец. В том же самом плаще, в котором был в Риме, только теперь на голове у него была ещё коричневая в мелкую клетку шляпа. Японец-китаец бросил короткий взгляд на Костантино, потом на меня, а затем снова на Костантино.

— Кто вы такой? — резко сказал он.

— Жидко насрал, убери за собой, — спокойно ответил Костантино.

Японец-китаец изменился в лице.

— Что ты сказал, козёл?

— То, что слышал, узкоглазый. Вали, откуда пришёл.

— Ватась-ва корэ-дэ мо таксан дэс![15] — прорычал японец-китаец и принял стойку, в которую обычно встают киношные каратисты (Ки-й-й-й-й-я!).

Костантино, как бы нехотя, тоже изготовился к бою, только его стойка больше походила на боксёрскую. Наступила небольшая пауза, за время которой противники пару раз перемялись с одной ноги на другую.

Стало понятно, что теперь они поглощены друг другом, и до меня им уже дела нет. Мне бы в тот момент собрать волю в кулак и уползти оттуда куда подальше, но ничего не вышло — казалось, я приросла к серому ковролину. Мне было плохо: болела грудь, сердце молотило и, в довершение ко всему, основательно подташнивало. Я только и могла, что смотреть, чем всё это закончится.

Честно говоря, своими собственными глазами настоящую драку я видела только один раз в жизни. Это было ещё при советской власти, году в восемьдесят восьмом — восемьдесят девятом, в моей родной школе. Дрались два моих одноклассника: Витя Рябов и Кира Котельников (разумеется, не из-за меня — я рылом не вышла — просто оказалась рядом).

Тогда всё было скоро и неуклюже: через секунду после того, как невысокий, но крепкий Витька заявил, что ни за что не оставит Ленку Зотову «в покое», правый кулак длинного и костлявого Киры со шлепком врезался в его левую скулу. Витька слегка покачнулся, но затем ловко нырнул под левую руку «Котелка», которой тот метил ему в ухо, и боднул головой туда, где заканчивается живот и начинается грудь, в так называемую «душу».

Уже лёжа на полу, сложенный пополам Кира издал невнятный, отдалённо напоминающий мычание звук, который и возвестил об окончании поединка. Победитель, отвесив побеждённому ритуальный «фофан», молча стоял рядом с телом, старательно растирая рукой скулу.

— Ты, главное, три сильнее, чтобы «фонаря» не было, — сказал Витьке подошедший Мишка Глебов, признанный специалист в этой области.

Драка японца-китайца с Костантино проходила совсем по-другому. Японец-китаец сделал резкий выпад (или как это у них называется), выставив вперёд ногу где-то на уровне костантинова живота. Костантино отпрыгнул в сторону и без замаха ударил японца-китайца левой рукой в голову, но тот присел, и удар пришёлся по шляпе (та мухой улетела туда, откуда появился её обладатель). Противники разошлись на несколько шагов, и всё началось снова — японец-китаец нападал, Костантино защищался.

Скажу по правде, зрелище завораживало. И тот и другой своё дело знали, и двигались как… как одетые в штатское бежаровские болеро. Да, это больше всего было похоже на танец. Дикий, но симпатишный. Я даже забыла про боль и тошноту, до того это было красиво.

Наконец, японцу-китайцу удалось лягнуть Костантино в пах. Тот как-то по-бабьи охнул и присел на одно колено, закрыв лицо и голову кулаками. «Всё, хана тебе, — подумала я, — сейчас он тебя запинает», но японец-китаец повёл себя, как мне показалось, странно. Вместо того чтобы добивать обездвиженного противника ногами, он сделал два шага назад, с короткого разбега подпрыгнул и обрушился на моего обидчика сверху. Костантино попытался вывернуться, упал на бок, но японец-китаец плотно оседлал его, ударил ладонью в ухо и, кажется, начал душить. На этом вся красота кончилась. Я отвернулась.

И ещё: мне было совсем не жаль Костантино.

7. Скажи: «а-а-а-а…»

После того как я немного отошла от боли, мы с японцем-китайцем затащили Костантино в мой номер, раздели догола и плюхнули на кровать мордой вниз. Одежду Костантино японец-китаец сложил в большой пластиковый пакет, а большой кожаный бумажник, вывалившийся из штанов, себе в карман. После шмыгнул в ванную и стал там чем-то греметь, а я осталась в комнате наедине с потерпевшим.

Голый Костантино был прекрасен. Узкий в тазу, широкий в плечищах, совершенно без «спасательного круга», то есть боков и пуза — чего я больше всего терпеть не могу в мужиках. Больше скажу, я ни разу не видала голого мужика с такой шикарной задницей. Лучше были только в магазине «Gigolo».

Японец-китаец вернулся из ванной с пластиковой бутылкой без дна. Перевернул Костантино на спину, не забыв закрыть простынёй самое интересное, и обернулся ко мне.

— Саша, у вас есть водка? — спросил он.

— Вам что, нужно выпить? — удивилась я.

— Нет, не мне. Ему! — Японец-китаец показал на Костантино. — Вы же русская, у вас должна быть.

У меня и вправду была водка. Нам всем посоветовали взять с собой на случай непредвиденных подарков. Я выудила из сумки пол-литра «Русского эталона» за горлышко и протянула её моему спасителю, как гранату.

— То, что надо, — сказал он, и наклонился над Костантино. — Пожалуйста, держите голову, а я буду лить.

Я влезла на кровать и обхватила руками неожиданно маленькую по размеру костантинову голову.

— За уши удобнее всего будет, — посоветовал мне японец-китаец.

Уши оказались маленькие и холодные. Я прижала голову Костантино к подушке, японец-китаец левой рукой ловко открыл ему рот и вставил туда импровизированную воронку из обрезанной бутылки.

— Скажи: «а-а-а-а», — протянул он, хрустнула свёрнутая крышка (резко пахнуло водярой), и тонкая струйка потекла в пластик.

Поначалу всё шло гладко, но где-то к половине бутылки у Костантино из района гортани стали доноситься неприятные булькающие звуки. Неожиданно для самой себя я испытала приступ беспокойства — не захлебнётся ли, или ещё чего — и озабоченно посмотрела на японца-китайца, на что тот сделал пару успокаивающих кивков, мол, всё нормально.

— Не волнуйтесь, — почти по слогам проговорил он, — ему ничего не угрожает. Видите, лежит спокойно и выглядит совершенно нормально.

Я посмотрела на Костантино. Действительно, для человека, в которого без его на то согласия заливают пол-литра, смотрелся он довольно неплохо, разве что шумновато дышал носом. Я немного успокоилась.

— А он, того, не скопытится с такой дозы? — поинтересовалась я после того, как пустая бутылка полетела в угол.

— Нет! — уверенно ответил японец-китаец. — Судя по документам, он тоже русский. Так что всё будет в порядке.

— Русский?! — переспросила я.

— Да, и это многое объясняет. — Японец-китаец достал откуда-то из кармана паспорт знакомого красного цвета. — Вот, смотрите, Говенько Константин Натанович, тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года рождения. Место рождения — город Херсон, военнообязанный… так, что там дальше… зарегистрирован брак с гражданкой Горшковой Валентиной Степановной тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения, ого…

Японец-китаец вскинул глаза на меня.

— А ваш обидчик, оказывается, альфонс.

— На прописке, наверное, женился, — предположила я, а сама подумала: «Константин Натанович Говенько — это ж надо…»

— Это я и хотел сказать, — отозвался японец-китаец, — а теперь, собирайте вещи.

Я немного опешила.

— Зачем?

— Мы съезжаем, точнее, вы съезжаете. Поверьте, для вас будет гораздо безопаснее пожить некоторое время у меня, — японец-китаец сложил ладони, как будто собирался молиться.

— У вас, это где? — поинтересовалась я.

— Я снял здесь квартиру в районе «Оньиссанти». Это недалеко. Прошу вас, сделайте так, как я вам сказал. Так пострадает только ваша репутация. — Он показал рукой на Костантино, который, судя по всему, находился уже в глубокой отключке. — А если останетесь, пострадаете вы сами.

Не то, чтобы он меня сильно напугал, но собралась я мгновенно, благо чемодан у меня был почти не разобран. Спящую голову я, как и в прошлый раз, завернула в полотенце, а не влезшие в чемодан вещи покидала в располневшую до неприличия сумку.

— Ну что, присядем на дорожку, — предложил японец-китаец, когда всё было собрано.

Я кивнула и села на тумбочку для чемодана. Японец-китаец по-хозяйски уселся на кровать, чуть откинув, торчавшую из простыней волосатую Костантинову ногу.

— Во, разлёгся, — пробурчал он себе под нос.

Несколько секунд мы сидели молча. Тишину нарушало только тяжёлое дыхание Костантино. Наконец, японец-китаец несколько раз хлопнул себя ладонями по коленкам и резко поднялся. Я тоже встала и пошла на выход, но японец-китаец жестом остановил меня.

— Я первый, — сказал он, приоткрыл дверь, аккуратно высунулся в коридор, осмотрелся и только потом выкатил туда мой чемодан и вышел сам.

Я покидала номер, как капитан корабля, последней. Сердце моё сжалось, когда я бросила прощальный взгляд на мирно спящего на правом боку Костантино (японец-китаец перевернул его, чтобы тот не захлебнулся рвотой, если что).

«Представляю, какой у него завтра будет бодун, — подумала я, — так ему и надо, козлу», повесила на ручку двери ярлык «Don’t disturb[16]» и поковыляла за японцем-китайцем, который, судя по звуку, уже вызвал лифт.

Благополучно миновав ресепшн, мы оказались на уже подсохшей после вчерашнего мостовой.

— Думаю, стоит пройтись немного пешком, а там уже ловить такси, — огласил план действий японец-китаец, — заодно подышим свежим воздухом. — Идите в трёх — четырёх шагах позади меня, так никто не подумает, что мы вместе.

В знак согласия я кивнула, и мы двинулись.

Японец-китаец шёл довольно быстро, изображая туриста, спешащего в аэропорт. Я шагала следом, соблюдая дистанцию — это было несложно, с моими-то ножищами. Народу на улице было полно, и, на нас никто не обращал внимания. Таких как мы — туристов с чемоданами на колёсиках и сумками — вокруг было до чёрта.

Неожиданно я снова почувствовала вполне отчётливое беспокойство. Нет, страшно мне не было. Страх мой остался лежать на ковролине рядом с лифтом (спасибо Костантино, мать его за ногу). На то, что я осталась одна, без группы, и иду непонятно куда, непонятно с кем, мне тоже было плевать с той самой башни, которая лучше пизанской. «Что же тогда? — думала я, глядя на широкую спину японца-китайца, — что меня такое гадкое гложет?»

Ответ пришёл секундой позже: оказывается, я волновалась за свой чемодан, стучавший колёсиками по тёртой брусчатке позади моего попутчика, а точнее, за то, что лежит у него внутри. Меня внезапно кольнула фантазия, что всё это хитрый план, что японец-китаец и Костантино на самом деле заодно, и им ничего в жизни не нужно, кроме как отобрать у меня чемодан. Я непроизвольно сократила дистанцию на случай возможного похищения чемодана, хотя прекрасно понимала, что ничегошеньки не смогу сделать с этим странным человеком, полчаса назад расправившимся с Костантино.

Неожиданно японец-китаец остановился на краю тротуара (я чуть не вписалась в его спину), поднял руку вверх в фашистском приветствии и коротко, но звонко свистнул. На другой стороне улицы в ту же секунду затормозил кремовый «Мерседес», и небритый мужик за рулём ладошкой поманил нас к себе.

— Via Garibaldi, sedici, prego[17], — назвал японец-китаец адрес.

Водила мотнул головой, мол, залезайте.

— Вы, это, поосторожней там, — сказала я, когда японец-китаец располагал чемодан в огромном внутреннем пространстве багажника.

Японец-китаец кивнул, а после сделал рукой жест, будто застёгивает на губах молнию. Я поняла, что лучше мне помолчать, влезла на заднее сиденье «мерса» и зачем-то заблокировала обе двери. Японец-китаец сел рядом с водителем. Через пару секунд машина тронулась.

8. Новости — слоновости

В квартире японца-китайца я первым делом оккупировала ванную. Переоделась в домашнее — не хотелось оставаться в том, в чём я валялась на полу в гостинице, да и вообще, смена места жительства, как мне кажется, предполагает смену одежды. Я влезла в свежие джинсы, выбрала огромную белую майку «GAP» и завязала волосы в два инфантильных хвоста.

Когда я сняла с себя свитер и лифчик, в зеркале моему взору предстал красновато-васильковый синяк вокруг левого соска, оставленный пальцами Костантино. «Лучшее снотворное — руки любимого мужчины…», — вспомнила я его слащавый голос.

— Мразь, — произнесла я вслух, — скотина вонючая…

Фантомы недавно испытанного страха и унижения без стука вломились ко мне в голову. Зубы сами собой стиснулись, а кулаки сжались. На глазах навернулись слёзы.

— Сволочь, как разукрасил… — уже почти плача прогнусавила я.

Чтобы взять себя в руки я срочно представила Константина Натановича Говенько, скрюченного после удара в пах, потом его же голого в постели, а потом и процесс принудительного заливания в его ротовую полость «Русского эталона». Аутотренинг своё дело сделал — злость отхлынула. Я сделала пару-тройку глубоких вдохов-выдохов и успокоилась окончательно. Надела майку прямо на голое тело, предварительно намазав синяк троксевазином (у меня он всегда с собой — варикоз, знаете ли).

Пока я переодевалась, японец-китаец хозяйничал на кухне. Я слышала, как он что-то куда-то наливал, гремел посудой и хлопал дверцей холодильника. Затем послышался стук кухонного ножа по доске, загудела микроволновка, а после из-за двери стали доноситься совершенно неидентифицируемые звуки (пышь-пышь-пы-ы-ышшшшь-дык-дык-дык). Когда печка призывно тренькнула, моё любопытство победило.

Я влетела на кухню в полной уверенности увидеть что-то феерическое; воображение нарисовало разновсяческие японские вкусности (суши, сашими, яки соба и пр.), но на столе меня ждал жестокий облом — три ущербно маленькие круглые булочки на расписном блюде и блестящий, похожий на летающую тарелку, металлический чайник. «Вот так всегда, — подумала я, подавив смешок, — много шума, и ничего».

Японец-китаец, который успел раздеться до рубашки, брюк и домашних тапочек, жестом пригласил меня к столу. В ответ я совершенно неожиданно для себя сделала что-то похожее на книксен.

Когда я уселась за маленький, совсем не кухонный, а, скорее, кафешный столик, то поняла, что дико проголодалась. Очень быстро смолотила круглые булки и выдула две большие чашки зелёного чая. Японец-китаец напротив, ничего не ел, только периодически прихлёбывал чай.

Понимание того, что я совершенно не знаю человека, с которым сижу за одним столом, пришло только после того как желудок более или менее заполнился, а, может, это зелёный чай благотворно подействовал на мою память. Японца-китайца, кстати (судя по тому, как он спокойно цедил из синей пиалушки чаёк), то, что мы не знакомы, совершенно не смущало.

«Как всегда всё приходится делать самой», — подумала я и стала судорожно кумекать, с чего бы начать.

Несмотря на то, что в пределах данной конкретной кухни уровень сложности вечной женской задачи: «Как познакомиться с мужчиной» был сведён к минимуму, её решение вызвало у меня трудности. Я потратила минут десять, придумывая первую фразу, и в результате не родила ничего лучше, чем:

— Извините, а кто вы? — спросила я.

Японец-китаец оторвался от пиалушки.

— Вы имеете в виду мою национальность?

— И это тоже. Вы — японец или китаец?

— Ни тот, ни другой. Я — айн, или как изволил выразиться ваш великий писатель Антон Чехов в своём произведении «Остров Сахалин»: «айно». — Японец-китаец посмотрел мне прямо в глаза, видимо в ожидании какой-то реакции. Не дождавшись никакой, продолжил: — Точнее, айном был мой дед по матери. Бабка, его жена, была русская из даурских казаков, а по отцу — все корейцы. Несмотря на всё это, я считаю себя айном. Я — один из немногих, кто знает айнский язык.

Японец-китаец сделал паузу.

— Если вы не в курсе, Саша, айны — это такой народ, который раньше жил у вас на Сахалине и на Курилах — продолжил он. — Сейчас остатки моего народа живут на Хоккайдо. Нас осталось очень мало, не больше двадцати тысяч человек. Большинство из нас скрывает свою национальность, потому что в Японии мы всегда были «эбису» — варварами. Японцы — очень жестокий народ.

После слов о японской жестокости мне вспомнился Сергей Лазо, а затем, вполне предсказуемо мысли мои перескочили на Джордано Бруно, и я немедленно рассказала японцу-китайцу о моём вчерашнем разговоре с головой. Тот внимательно слушал и через каждое моё слово кивал.

— Только мне кажется, что это всё враки. Не понимаю, какая связь между Джордано Бруно, и, извините… — Я мотнула головой в сторону моего чемодана, который японец-китаец оставил в прихожей.

— Почему-то считается, что Джордано Бруно казнили за распространение учения Коперника, — сказал японец-китаец после ещё одной паузы, — но труды Коперника попали в так называемый индекс запрещённых книг спустя шестнадцать лет после смерти Джордано.

— За что же его тогда?

— В этом-то и вопрос… — Японец-китаец откашлялся в кулак. — В его обвинении было восемь пунктов, но что это за восемь пунктов, не знает никто. Об одном только можно утверждать с уверенностью — один из этих пунктов лежит сейчас в вашем чемодане.

Внезапно по моей спине пробежал холодок, словно налетел сквозняк старого ночного кошмара; меня основательно передёрнуло. Японец-китаец бросил на меня короткий взгляд.

— Может, вы хотите выпить? — спросил он. — У меня есть сливовое вино. Будете?

Удивляться тому, что он опять прочитал мои мысли, сил не было. Я просто кивнула.

Японец-китаец резко поднялся и направился к широкому холодильнику цвета «холодный металлик». Несколько секунд я наблюдала его широкую, обтянутую белой рубашкой спину. «А мужик-то здоровый», — подумала я.

Японец-китаец вернулся к столу с высокой бутылкой с широким горлышком и двумя пузатыми стаканами.

— Здесь тяжело найти настоящее сливовое вино, но я знаю один магазинчик…

Он аккуратно разлил жёлто-зелёную жидкость по стаканам, поставил бутылку на центр стола, потом, немного подумав, сместил её чуть вправо. Сел, поднял свой бокал, посмотрел на меня.

— Как говорится, ваше здоровье, Саша.

— И вам не болеть. — Я сделала небольшой глоток. Вино оказалось холодным и сладким. Я сделала ещё один, побольше.

— Ну как? — осторожно поинтересовался японец-китаец.

— С пивом потянет, — ответила я и прикончила стакан.

Лицо японца-китайца изобразило смесь озабоченности и удивления.

— С пивом? Саша, вы хотите пива?

Я усмехнулась.

— Нет, это выражение такое, шуточное, означает одобрение. Отличное вино, спасибо.

Японец-китаец извинился, встал, достал из кармана пиджака небольшой блокнот с карандашом, который был пристёгнут к блокноту шнурком, вернулся к столу, сел и начал записывать.

— Так, «потянет с пивом» — ироническое выражение одобрения, — проговорил он. — Всё правильно?

Я кивнула. Японец-китаец закрыл блокнот и виновато улыбнулся.

— Знаете, Саша, я очень давно не был в России, многих словечек не знаю. Приходится записывать.

Я одобрительно закивала, мол, молодец, парень, век живи — век учись, а саму толкнула мысль, что вышеуказанная задача решена только на половину. Я собралась с духом и подняла свой, снова наполненный японцем-китайцем бокал.

— Давайте выпьем за знакомство, — сказала я, — мы ведь с вами так и не познакомились.

— Да, неудобно получилось, — японец-китаец привстал, — меня зовут Масахиро Сасаки. Это моё японское имя. Своё настоящее имя, то, которое мне дали при рождении, я вам назвать не могу, по крайней мере, сейчас. Прошу вас, не обижайтесь.

— Да ладно, в каждой избушке свои игрушки, — махнула рукой я.

— А это выражение мне известно, — обрадовался японец-китаец, или, как его, Масахиро. — Оно очень точно выражает толерантность русского народа.

«Да уж, насмешил», — подумала я.

— Что-то я заболтался… будем знакомы, Саша! — Японец-китаец поднял свой бокал.

— Будем знакомы, Масахиро! — и наши бокалы сошлись со звуком, по алкогольной классификации известным как «камушки».

Я хлебнула вина и подумала, что настоящее имя моего сотрапезника (скорее, собутыльника, конечно) мне совсем не нравится. Будь он Харуки или, скажем, Такеши, это ещё куда ни шло, но Масахиро Сасаки — явный перебор. Не звучит. Сделав ещё один глоток, я твёрдо решила, что этот человек для меня навсегда останется японцем-китайцем.

Я внимательно посмотрела в его тёмные глаза, на что он отреагировал немного странно:

— А теперь, когда половина бутылки у нас позади, настало время для главного блюда, — торжественно сообщил он и направился к холодильнику.

«Главное блюдо? — подумала я, — так вот, над чем ты тогда гремел…»

На столе появилась большая квадратная тарелка с зеленью, под которым просматривался приличный кусок мяса.

— Это терияки, — пояснил японец-китаец, — угощайтесь. Вот палочки. Извините, у меня нет вилок, зато есть нож.

Бог мой, с каким наслаждением я накинулась на еду! И не беда, что палочками, палочками тоже сойдёт! Аппетит мой к тому моменту позволял сожрать среднее по размерам стадо бегемотов, как минимум. Японец — китаец же снова к еде не притронулся, а только потягивал вино.

«Может, он отравить меня хочет? — мелькнула у меня в голове мысль, но следующий же кусочек терияки отправил её к праотцам: — Ну уж дудки, такой вкуснятиной не травят».

Квадратная тарелка опустела довольно быстро. Я даже съела сложенный в уголке имбирь, который раньше терпеть не могла. Голод, сами понимаете, не тётка…

— Так на чём мы с вами остановились? — японец-китаец взял мою пустую тарелку и вместе с палочками унёс к раковине, но мыть не стал.

— На Джордано Бруно, — ответила я, чувствуя, что произношение таких сложных слов мне даётся уже с некоторым трудом.

— Ах да, Джордано! — Японец-китаец потёр пальцами виски. Уши его при этом комично задвигались. — Мы ведь так и не выяснили, каким боком он приходится к нашей с вами находке. — Японец-китаец сделал длиннющую паузу, как заправский лектор перед новой темой. — Для начала надо сказать, что указанный персонаж был многогранной личностью и кроме открытого глумления над католической церковью занимался ещё много чем, за что в те времена можно было угодить на костёр. Одной из его страстей была мнемоника — наука о совершенствовании человеческой памяти. Говорят, он достиг в этом деле потрясающих высот: целиком запоминал прочитанные им книги и безошибочно цитировал текст с любого места по требованию; изучил большинство из имевшихся в то время научных трудов; овладел практически всеми европейскими языками… Но и это далеко не всё. Самое главное его достижение состоит в том, что он овладел тайной, как сейчас бы сказали, биологического бессмертия…

После слова «бессмертия» изгнанный было алкоголем страх вернулся, и мне стало жутко по-настоящему. Я ощутила самый настоящий холод в ногах и не нашла ничего лучше, чем снова приложиться к стакану. Мой собеседник, кажется, ничего не заметил, и выглядел совершенно спокойно. Складывалось впечатление, что он рассказывает о каких-то милых пустяках, а не о, извините, недостижимом, невозможном, невозможном в принципе, невозможном вообще… господи, даже язык с трудом поворачивается… бессмертии…

— …есть мнение, — продолжил японец-китаец, — что в 1583 году Джордано Бруно оживил и наделил бессмертием казнённого в Лондоне пирата Клинтона Аткинсона и убитую клиентом уличную проститутку, имя которой осталось неизвестным. Как вы понимаете, технология оживления утрачена — она вознеслась вместе с дымом от костра на Кампо деи Фиори в голубые римские небеса — известно лишь то, что Джордано использовал для этого ампутированные головы своих подопечных. Никто не знает, зачем он это делал. Возможно, это была одна из его шуток — так он потешался над отцами церкви.

— Ни хрена себе, шуточки, — вставила я.

— …Джордано Бруно в то время находился в Оксфорде — днём читал в университете лекции по своему труду «О бесконечности вселенной и мирах», а по ночам в анатомическом театре проделывал процедуры оживления. Говорят, немногочисленные зрители в ужасе выбегали из анатомички, а некоторые падали в обморок, когда выставленные на кафедре головы одна за другой сначала открыли глаза, а затем начали говорить…

«Могу себе представить», — подумала я и ещё хлебнула вина.

— …разумеется, долго так продолжаться не могло, и Джордано пришлось перебраться в Лондон, а потом и вообще покинуть Англию. Оживлённые головы он забрал с собой. После возвращения на материк он ещё долго путешествовал по европейским столицам, пока его ученик Джованни Мочениго не написал на него донос. Ну, а дальше вы, наверное, знаете.

— Так значит там, — я показала большим пальцем на чемодан, — кто-то из них?

— Сложно сказать, — японец-китаец пожал плечами, — не сохранилось никаких сведений о том, сколько всего, так скажем, человек он оживил. Не думаю, что он остановился всего на двоих…

«Боже мой, во что же я влипла», — подумала я, и на меня тут же вывалился целый ворох, видимо, отсиживавшихся до этого момента в самом дальнем углу моего сознания неприятных ощущений и ужасных мыслей, словно кто-то ливанул мне на мозги целое ведро эмоциональных помоев.

— Поверить не могу, — я схватилась за голову, — ужас какой-то! Бред… Мне кажется, что всё это сон…

— Я вас понимаю, — японец-китаец поднялся и подошёл ко мне, но не слишком близко, — Саша, может, распакуем чемодан, чтобы развеять ваши сомнения? Я всё сделаю сам.

Я ответила слабым кивком. Подумала: «Делай что хочешь, мне уже всё равно…»

Японец-китаец не заставил себя долго ждать. Открыл чемодан, по-хозяйски извлёк оттуда завёрнутую в полотенце голову, распеленал и осторожно поставил на стеклянный столик у окна. Голова ещё спала, во всяком случае, глаза её были закрыты, а цвет лица немного бледноват для бодрствования. Я подумала, что это намного лучше, чем если бы она сейчас начала голосить… Затем моё внимание привлекли чёрные песчинки, непонятно откуда взявшиеся на прозрачной столешнице. Сначала этих песчинок было мало, но с каждой секундой их становилось всё больше и больше, пока они не засыпали полстола. Я сощурила свои близорукие глаза и заметила на горшке трещину неширокую — в полпальца — наискосок трещину.

— Наверное, стукнули, когда везли, — вяло предположила я.

— Нет, это она растёт, — по-деловому сообщил японец-китаец, который стоял от меня справа, лицом к окну, — горшок надо срочно менять.

— Кто растёт? Голова? — переспросила я.

— Конечно, а вы как думали, — японец-китаец повернул ко мне своё удивлённое лицо, — ради этого всё и затевалось.

Очередной кульбит из мыслей тряхнул мою уставшую голову.

— И что, простите, из неё вырастет?

— Что вырастет, то вырастет, — усмехнулся японец-китаец, — ложитесь лучше спать, дальше я сам справлюсь.

9. Боевая фантастика

Я проснулась на низкой жёсткой кушетке, завёрнутая в колючий плед с плывущей в неизвестном направлении головой. Обследовав себя одной рукой, убедилась, что из одежды на мне трусы и вчерашняя майка. «Трусы на месте — это уже хорошо», подумала я; приняла положение сидя, уронила лицо в ладони и сильно зажмурила глаза.

Завершение вчерашнего дня восстановилось не сразу, но во всех подробностях. Я повернула голову к стеклянному столику и обнаружила на нём, точнее, за ним знакомую макушку. Встала. Не выходя из пледа, сделала пару шагов и увидела огромный, в сравнении с прикупленным мной в Риме, коричневый горшок, из которого торчала, также как и вчера, мирно спящая голова, только теперь у неё были шея и расходящиеся от шеи в стороны (не знаю, как называются) мышцы, которые потом должны закончиться плечами…

— А ведь она и правда, растёт, — сказала я вслух и только в этот момент поняла (скорее, ощутила), что в квартире я одна, не считая, разумеется, головы.

На всякий случай я всё-таки огляделась вокруг (хозяина, то есть, японца-китайца нигде видно не было) и спокойно освободилась от пледа. Прошлась по квартире, еле передвигая голые ноги. В голове всё по-прежнему куда-то ехало. Доковыляла до кушетки и рухнула на неё трупом.

Голову будить совершенно не хотелось. Я наконец-то призналась себе, что, начиная со вчерашнего вечера, начала её бояться. Не так, как, например, боятся дворовых хулиганов или начальства, а скорее, как внутренне трепещут перед заключёнными в металлические клетки дикими зверьми, тиграми, или, там, медведями. Понимаете, о чём я? А ещё я призналась себе в том, что совершенно не понимаю, в чём же состоит моя роль в этой истории.

Было и третье признание. Заключалось оно в том, что, несмотря на первые два, мне очень (просто очень-очень) хочется узнать, чем же всё это закончится, и это, пожалуй, единственное, что удерживает меня от того, чтобы в ту же секунду выбежать из дому и с криком: «мама!» рвануть в сторону аэропорта.

От всех этих мыслей голова перестала соображать окончательно. Я снова встала, напилась холодной воды из-под крана и решила себя чем-нибудь занять. Ещё раз осмотрелась и только теперь отметила про себя одну странность этой квартиры: тут не было ни телевизора, ни компьютера. Не было даже стереосистемы. Зато было много книг, понятно на каком языке. Они стояли на миниатюрных полочках-этажерках, которых в комнате было (я специально посчитала) семь штук. Я прошлась пальцем по корешкам книжек одной из них и неожиданно ухватила взглядом кириллицу. Книжка тут же была выдернута с полки и исследована. Исследование показало:

Книга формата «pocket size» в мягкой глянцевой обложке. Название: «Тропы Сурматора. Эпизод VII» (красными со стремительным наклоном буквами в четверть обложки). Под названием изображён крепкий мужчина в футуристической униформе — видимо, главный герой — с колена стреляющий из странного оружия, в форме которого, вероятно, воплотилась детская мечта художника о водяном пистолете и вполне взрослая о компактном японском перфораторе (вполне вероятно, что иллюстратор бацал сей шедевр во время ремонта собственной квартиры).

Из дула описанного оружия исходил ярко-синий луч, упирающийся в живот маленькой тёмной фигурки в самом углу обложки (от живота поднимался лёгкий дымок). Подстреленный враг был изображён в положении неустойчивого равновесия, за миг до падения в пропасть. Чуть поодаль от подстреленного врага находились ещё двое, испускавшие из своих «перфораторов» красные лучи, которые скрещивались в центре обложки с синим лучом героя, вызывая у меня устойчивые ассоциации со «Звёздными войнами».

Чем дольше я вглядывалась в картинку, тем более убеждалась, что лицо главного героя мне знакомо. Я повертела книжку в руках, чтобы увидеть лицо как бы под разными углами, и, наконец, поняла: оно было заимствовано с плаката времён войны «Бей насмерть!» Видимо, иллюстратор во время ремонта обнаружил у себя какую-нибудь книгу о Великой Отечественной войне.

В целом, обложка произвела на меня хорошее впечатление. Она однозначно указывала на жанр погребённой под ней книги, причём нереальной униформе и оружию главного героя здесь отводилась лишь второстепенная роль; основным было то, что все враги, включая подстреленного, были трёхногими. Но для особо тупых снизу было подписано: «Боевая фантастика».

Честно скажу, я искренне призираю произведения, написанные в этом прекрасном жанре, занимающие примерно такое же место в сознании стареющих юношей, как и сопливые романы у стареющих девушек: и те и другие придуманы для комфортной пролонгации человеческой инфантильности, разумеется, со скидкой на пол. Нет, я всё понимаю, никому не хочется взрослеть, но не таким же способом…

Я ещё раз посмотрела на обложку. Подумала: «такие книги удобнее всего читать в сортире, когда живот удобно проваливается между ляжек… без остатка отдаться печатному слову, представить себя главным героем, молодым и лёгким, с хорошей фигурой и безотказной потенцией и испытать ни с чем не сравнимое чувство ложного психологического комфорта… Кстати, от чтения будет и вполне ощутимая польза для здоровья: острые повороты сюжета поспособствуют скорейшему и безболезненному отправлению естественных потребностей. Главное тут не подумать, что у тебя лопнули глаза, если жена случайно выключит в сортире свет…»

От мыслей меня отвлёк хруст суставов, или, точнее, позвонков. Сердце моё моментально провалилось так глубоко вниз, что на обратном ходе чуть не выскочило изо рта. Чтобы взять себя в руки, я сделала глубокий вздох и медленно повернула голову в сторону окна.

— Что читаете? — спросила немного покачивающаяся над горшком голова, как бы разминая затёкшую шею.

Вместо ответа я подняла книгу так, чтобы голове было видно обложку. Голова мельком глянула на неё и тут же скроила на лице кислую мину.

— Не люблю фантастику, — сказала она.

— Я тоже.

— А почему читаете?

— Другого нет, всё остальное на японском.

Голова нахмурила брови.

— А вы, конечно, его не знаете…

— Есть грешок. Кстати, а откуда вы знаете русский?

— Русский? — Голова высокомерно выгнула левую бровь. — Русского я не знаю, как и не знаю ни какого другого, из известных вам языков, но вместе с тем, я знаю их все. Я говорю с вами на дивонике. Если владеть им, то можно общаться с человеком, говорящим на любом языке.

— Как, простите?

— Ди-во-ник, — по слогам произнесла голова, — это язык, содержащий все остальные языки на земле. Его изобрёл великий Джордано.

«Опять этот Джордано, — подумала я, — куда ни плюнь — везде он».

— Скажите, а кто ещё из великих людей, кроме Джордано Бруно и Мекеладжело де Караваджо повстречался вам на жизненном пути? — спросила я плохо скрываемой издёвкой. — Может, Томас Майн Рид? Или Александр Беляев?

— Я не буду перечислять имён, — голова закатила глаза к потолку, — но, поверьте, среди них было много достойных персонажей… и ещё, не надо ёрничать, хотя бы и уважения к моему возрасту.

Мне вдруг стало стыдно за свои слова.

— Извините, — сказала я, — а вы, правда, бессмертны?

— Фактически да, — спокойно ответила голова, будто речь шла о какой-то мелочи, — если конечно не попаду в лапы Священной конгрегации Доктрины Веры, как это называется сейчас, а проще говоря, Священной инквизиции. Кстати, вы знаете, что нынешний папа бывший инквизитор?

— Да, нам говорили во время экскурсии по Ватикану. А что они с вами сделают, если поймают?

Голова громко сглотнула.

— Сожгут. Разумеется, не при большом скоплении народа на Кампо деи Фиори, а где-нибудь в уединённом монастырском крематории в присутствии двух-трёх наблюдателей в хабитах или…

Окончание фразы повисло в воздухе. Глаза моего собеседника неожиданно выпучились, а губы образовали вытянутое «о». Я резко обернулась, ожидая увидеть за своей спиной что-то ужасное, но ничего кроме знакомого интерьера там не обнаружила.

— Как вы сказали, все остальные книги на японском? — завизжала, как резаная голова. — Отвечайте!

— Да, вот, смотрите сами. — Я достала с этажерки первую попавшуюся книжку с чёрными иероглифами на золотой обложке и поднесла к голове.

Вмиг удивление на её лице сменилось отчаянием.

— Я так и знала! — заголосила она. — Они меня нашли, они меня поймали! А вы — одна из них. Господи, за что?

Я совершенно не понимала, чем вызван этот приступ паники, и поэтому решила, что голова меня просто-напросто разыгрывает. У меня даже мелькнула мысль подыграть ей, сказать, что я действительно одна из них, и что её, головы, песенка спета, но когда я увидела капающие с ресниц слёзы, сама не на шутку перепугалась.

— Вы можете спокойно объяснить, что происходит? — как можно увереннее сказала я.

Голова на секунду замолчала и навела на меня свои огромные, мокрые глаза.

— Скажите, кто хозяин этой квартиры? Ведь мы не в гостинице, верно?

Я почесала затылок, пытаясь вспомнить имя японца-китайца.

— Это… ну, как его… — я пару раз щёлкнула пальцами, — Сасаки. Точно, Масахиро Сасаки. Помню, на харакири похоже было и ещё на сосачки…

— Сасаки? — переспросила голова.

— Ага, Сасаки, — подтвердила я, — сто процентов.

— О, горе мне, горе… они меня наши…

— Вы можете, наконец, объяснить, кто это, «они»? — выпалила я.

Голова уставилась на меня ничему не верящей двустволкой. Я стоически выдержала её взгляд, не отвела глаз и ни разу не моргнула.

— Ладно, на этот раз поверим, — произнесла голова учительским тоном, — «они» — это японцы. Гоняются за мной так же яростно, как и Ватикан, а может, и ещё яростнее. Этот ваш Сасаки — наверняка, один из них.

— На что вы им сдались? — удивилась я.

— А вы не понимаете? Хотят покопаться в моей башке, — огрызнулась голова, — это ещё хуже, чем на костёр… — И она зарыдала совершенно по-бабски. По её раскрасневшимся щекам и стройной шее побежали ручьи, исчезая в чёрном, как у брюнетки из рекламы шампуней, почвогрунте.

«Замкнутая система, — подумала я, — самоорошение».

— Увезите меня отсюда! — проревела голова. — Куда-нибудь увезите и спрячьте. Мне нужна всего одна неделя, чтобы вырасти, и тогда я убегу, и никто, никто меня не найдёт!

— Но куда, простите, я вас увезу? — поинтересовалась я.

— В первую очередь, из этой квартиры, — ответила голова гораздо спокойнее, а там я вам всё расскажу.

10. Русские не сдаются!

В то, что голова не врёт, а, если врёт, то правдоподобно, я поверила, когда не обнаружила в прихожей своей верхней одежды. Свитера и джинсов, которые должны были висеть в комнате на стуле, тоже не было, обувь, и та исчезла. Единственное, что у меня осталось — это майка «GAP», трусы и ещё перчатки, которые я купила тогда на рынке. Согласитесь, о том, чтобы выйти на улицу в таком виде, можно было даже не думать.

Но самое страшное, что кроме одежды неизвестно куда испарились чемодан и сумка, где были паспорт, обратные билеты и все деньги. То есть, абсолютно все. Пометавшись некоторое время по квартире, я устало плюхнулась на ковёр.

— Что же делать-то? — проговорила я вслух. — Всё ведь забрал, подлец.

— Бежать! — крикнула голова.

— В таком виде? — Я задрала майку, демонстрируя голове трусы.

Голова, хмыкнула, а после, словно радар, из угла в угол взглядом просканировала глазами комнату.

— Посмотрите в том шкафу. — Она указала на шифоньер в углу. — Он, наверняка, одёжный, а деньги я вам потом скажу, где взять.

Я подбежала к шкафу и распахнула скрипучие двери. Точно сторожевой пёс, меня встретил удушливый многослойный запах, в самом низу которого угадывался нафталин. От неожиданности я закашлялась.

— Это ничего, у некоторых в шкафах скелеты водятся, — прокомментировала голова.

Справившись с запахом, я заглянула внутрь. На длинной палке, проходящей поперёк шкафа на уровне моей груди, висели: два костюма мужских однобортных серых, совершенно одинаковых; два костюма мужских двубортных бежевых, также совершенно одинаковых; две синие сорочки, упакованные в полиэтиленовые чехлы и пара спортивных тапок сорок последнего размера, отдалённо напоминающих наши полукеды.

Начала я, сами понимаете, со штанов. Лучше всего на мою задницу налезли те, что от бежевого костюма, из-за разницы в росте превратившиеся в эдакие бриджи-переростки. После, повернувшись спиной к голове (до меня наконец-то дошло, что он всё-таки мужик), я рассталась с «GAP» и надела одну из сорочек, которая, заправленная в брюки, смотрелась более или менее сносно. Уже не глядя в зеркало, я нацепила серый пиджак и пошла к голове.

— Что ж, любезный, теперь с вами.

— С удовольствием, только заверните меня во что-нибудь, хотя бы вон в то одеяло, — в голосе головы уж не было никаких всхлипов, только спокойная уверенность, да и слёзы с лица куда-то исчезли.

«Вот и умница», — подумала я и аккуратно запеленала голову в плед, под которым спала. Попробовала поднять образовавшийся кулёк и непроизвольно охнула — по моим ощущениям в «младенце» было килограмм семь, если не всё десять. С третьей попытки взяв вес, я направилась в прихожую.

— Только держите меня повертикальнее, а то из горшка вывалюсь, — сообщила своё мнение голова.

— Будет тебе повертикальнее, — ответила я сквозь зубы, — если я пополам не сломаюсь.

В ответ голова что-то такое пробурчала на итальянском, судя по интонации, негодующее. Я решила пока не обращать на это внимания. Подумала: «Главное, выбраться, а там разберёмся».

Только выбраться так просто не получилось — дверь, деревянная и обшарпанная, без ручки, но с маленькой блестящей замочной скважиной, оказалась заперта.

— Закрыто, — констатировала я, — на ключ.

— Ломайте, — тут же донеслось из кулька.

— Как ломать?

— Ногой! Со всей дури!

Я отошла на пару шагов от двери и, что есть силы, долбанула в район замка правой. Мало того, что дверь даже не шелохнулась, даже грохота-то нормального не вышло, так позор один. Я поставила кулёк на пол, вернулась в исходное положение и повторила попытку, на этот раз левой.

Бить по деревянной двери ногами, обутыми в спортивные тапки, оказалось таким же удовольствием, что и проделывать это босиком. После десятой попытки я обречённо опустилась на пол рядом с кульком. Обе пятки гудели так, словно по ним прошлась палками целая рота хунвейбинов.

— Не сдаваться, — сказал кулёк, — я чувствую, победа близка.

От боли и досады я чуть не заплакала.

— А, может, мне вас подключить? — сказала я прямо в кулёк, — говорят, лобная кость у человека самая прочная…

Договорить я не успела, поскольку за дверью послышались приближающиеся шаги. Я затаила дыхание. Прислушалась: «Точно шаги, похоже, мужские. Идёт вверх по лестнице. — Я аккуратно встала и на цыпочках подошла к двери. — Может, не к нам?»

— Это он, я чувствую… — услышала я тихий, подавленный голос из кулька. — Теперь нам конец. Придётся сдаться на милость победителю.

Внутри у меня всё оборвалось, когда я услышала слова «сдаться» и «конец». Я уже была готова рухнуть на пол и зареветь, но тут совершенно неожиданно испытала невиданный по силе душевный подъём, будто в меня качнули храбрости из невидимого насоса. «Ну, уж дудки, — подумала я, распрямляя спину, — русские не сдаются…»

Вопрос о том, что делать дальше, уже не стоял — всё придумалось само собой. Я быстренько распеленала голову, поставила её туда, где она стояла раньше — на столик — рванула в ванную, включила воду «на полную», забежала на кухню, схватила доску, на которой японец-китаец готовил мне терияки, вернулась в прихожую и встала за дверью. Сделала глубокий вдох и задержала дыхание.

Замок, вопреки моим ожиданиям, не щёлкнул. Он вообще не издал никакого звука, дверь просто отворилась бесшумно и плавно. Передать не могу, как мне было страшно. Я подумала, что если через секунду это всё каким-либо образом не прекратиться, я просто завизжу и выброшу из рук доску. Но прошла секунда, прошли две, три, а я всё стояла. Задержав дыхание, с поднятой над головой разделочной доской.

Японец-китаец появился в моём поле зрения, когда воздух у меня совсем кончился. Что он так долго делал в дверях, я не знаю, может, ноги вытирал, или ещё чего, только задержись он хотя бы на десять секунд подольше, я бы точно выдала себя шумным выдохом, и ничего бы у меня не вышло. Но, к счастью, он всё-таки сделал шаг в глубину прихожей и тут же осел на пол, когда моя доска плашмя опустилась на его макушку. Жутковатый звук (б-э-э-э-у) ещё долго стоял у меня в ушах, пока я, как в последний раз, хватала ртом воздух — никак не могла надышаться.

Японец-китаец лежал поперёк прихожей на левом боку с неуклюже заведёнными за спину руками. Глаза его были приоткрыты, а на губах зафиксировалась не то улыбка, не то оскал.

«Убила, — стукнуло у меня в голове, — я человека убила».

— А вы очень храбрая женщина, Саша, — услышала я из комнаты, — если бы у меня были руки и ноги, я бы вам аплодировал стоя.

Я метнула на голову полный ненависти взгляд.

— Заткнись ты, головастик хренов! — саданула я. — А то и тебе сейчас достанется!

Голова моментально притихла, а я наоборот разошлась:

— Ты хоть понимаешь, что по твоей милости я человека убила! Убила, ты понимаешь! У-би-ла!

— Не кричите на меня, — подала голос голова, — я тут не причём, это, во-первых, а, во-вторых, наш японский друг живее всех живых, полюбуйтесь сами!

Я посмотрела на «мёртвого», и тот, словно в подтверждение слов головы, издал неприятный горловой звук и слегка пошевелил ногами.

— Е-а-а-ни-и-и се-е-ета, — произнёс он вполне отчётливо, помолчал немного и повторил последнее слово: — сета[18]

«Жив, — подумала я, — слава тебе, господи…»

— А ведь он, похоже, скоро очухается, — озабоченно сказала голова, — здоровый мужик… Может, вы его ещё разок, а?

— Лежачего не бьют, — ответила я, — пойду лучше посмотрю, что у него в холодильнике есть.

— Послушайте, не время жрать! — крикнула голова мне вдогон. — Нам надо убираться отсюда!

В холодильнике нашлась основательно початая бутылка вискаря и нетронутая джина. Немного поколебавшись, я выбрала вискарь. Сделала воронку из бутылки «Спрайта», которую также нашла в холодильнике, и приступила к работе.

Для большего удобства оттащила вяло сучившего ногами японца-китайца в зал. Перевернула на спину, нажав на щёки, раскрыла ему рот. Села задницей ему на грудь, придавив коленями руки, на всякий случай.

— Скажи: «а-а-а-а», — не без удовольствия сказала я, — пей, солнце моё взошедшее.

Вискарь, частично выплёскиваясь наружу, бодрой струёй пошёл в рот моему спасителю. Японец-китаец кряхтел и кашлял, даже пытался головой дёргать, но, несмотря на это, внутрь попадало больше, чем на ковёр. Под конец бутылки кашель и дёрганья прекратились, и завершение процедуры прошло совсем спокойно. Остатки выскаря — где-то с два пальца — я оставила себе, за труды.

Японец-китаец окончательно отключился. Я повернула его на правый бок и подложила ему под голову подушку. Затем встала и окинула взглядом поле боя. Радости от победы над сильным противником не было. Была усталость и какая-то пустота внутри.

— Ну что, теперь-то мы можем слинять отсюда? — раздражённо спросила голова.

Я кивнула.

— Тогда снимите с него плащ, наденьте на себя, посмотрите, есть ли у него бумажник, и, если есть, выньте оттуда деньги, сам бумажник бросьте, — голова на секунду замолчала, — и ноги отсюда!

Я сделала то, что мне говорят. Облачилась в измятый плащ, нашла в кармане пиджака толстый коричневый бумажник, вынула из него пачку евро, а бумажник положила обратно в карман.

Теперь оставался вопрос, как тащить голову? Я, было, хотела запеленать её в одеяло, но неожиданно обратила внимание на стоящую в прихожей немаленькую клетку-переноску для животных, которую японец-китаец, видимо, принёс с собой.

«Умно, ничего не скажешь», — подумала я. Сказала:

— Знакомьтесь, уважаемая голова, это ваш новый дом…

— Вы меня унижаете, — донеслось со стола, — вот если бы у меня были руки и ноги…

На улице на меня никто не оглядывался. Действительно, чего оглядываться, подумаешь, тётка несёт в переноске своего питомца. Правда тётка с растрёпанной головой и одета черти как, но кого это волнует.

11. Мы будем жить с тобой в маленькой студии

Я поняла, где нахожусь, как только открыла высокую и очень тяжёлую деревянную дверь, весьма древнюю на вид. Дверь подалась нехотя, но почти бесшумно. В помещении было темно, но я точно знала, где я. Запах, понимаете. Такой может быть только в художественной мастерской, причём в той, куда давно уже никто не заходил. Формулу этого запаха составляли масляные краски, пыль, мольберты и подрамники, гипсы (да, гипсы пахнут), ватманы, холсты и всё то, что ещё обычно водится в художественных мастерских. Бог мой, как же прекрасен был этот запах!

Ошалев от знакомых ароматов, я оставила переноску с головой внутри у дверей и бесстрашно вошла в благоухающую темноту.

— Выключатель слева, на уровне груди, — подсказала голова и добавила: — кажется.

— Когда кажется, креститься надо, — пробурчала я себе под нос и малюсенькими шажочками почапала по этой тьме египетской налево, выставив вперёд руки, как слепая. Нащупала рукой чей-то лысый череп (гипсовый, разумеется), налетела на стул, пнула ногой что-то мягкое и, наконец, нащупала выключатель — такой же допотопный, как и дверь — повернула его на пол оборота по часовой стрелке, и в помещении зажёгся яркий свет.

Проморгавшись после темноты, я непроизвольно ахнула — то, что я увидела, практически полностью повторяло интерьер изостудии дома пионеров, куда я ходила в школе, с поправкой на масштаб, разумеется. Вокруг всё было почти, как там: гипсы на полках (Вольтер, Александр Македонский, Сократ, Аполлон) мольберты, подрамники, софиты… даже шкаф со стеклянными дверями с гипсовыми ушами и глазами внутри, и тот показался мне знакомым. От усталости и переполнивших меня чувств я опустилась на стул, который чуть не опрокинула несколько секунд назад. Закрыла глаза, втянула ноздрями воздух, и вспомнилась мне наша изостудия, весёлый старик с серебряной шевелюрой, Иосиф Аронович Фердман, моя подружка Ленка Козак по кличке «Ёжик», единственные мальчики в нашей группе — маленький Лёша и длинный Саня, которых мы с девчонками постоянно подкалывали, а сами тайком по ним вздыхали, особенно по длинному Сане…

— Что, дежа вю? — подала голос голова.

Я нехотя открыла глаза.

— Вроде того. Так, ради интереса, а где мы находимся?

— Это мастерская одного моего… э… приятеля. Его сейчас нет в городе, и, думаю, не будет до весны.

— Улетел в тёплые края?

— Вроде того. Он сейчас в а…а…а… — вместо продолжения голова пронзительно чихнула. Вместе с чихом из переноски вылетело облачко пыли и некоторое количество, вероятно кошачьих, волос.

— Будьте здоровы, — сказала я сквозь смех, — так, где ваш приятель сейчас?

— В Алжире. Вы бы не могли достать меня из этой клетки для вонючих животных. Голова чихнула ещё, на этот раз громче.

Я встала со стула и извлекла голову из переноски, затем водрузила её на вращающуюся подставку для бюстов, предварительно свергнув оттуда Вольтера.

— Надеюсь, мсье Гудон будет не против.

Голова хмыкнула.

— Судя по блеску в ваших глазах, Саша, — сказала она, — вы учились живописи.

— Училась, да не выучилась. Бросила. Теперь жалею.

— А кто вы по профессии?

— Инженер-металлург, — ответила я, чувствуя, что овладевшая мной минуту назад эйфория постепенно уходит, — я окончила московский институт стали и сплавов. Даже по специальности успела поработать в НИИ редких металлов.

— А теперь вы где работаете? — не унималась голова.

Эйфория улетучилась окончательно.

— В банке, — сказала я, — в одном паршивеньком московском банчке.

— И вам это нравится?

— Смеётесь? Я ненавижу свою работу.

— Тогда почему бы вам ни попробовать себя в изобразительном искусстве? — с непосредственностью в голосе спросила голова.

Я усмехнулась.

— Боюсь, это невозможно.

Голова сделала большие глаза.

— Что вы сказали, невозможно? Саша, милая, посмотрите на меня, невозможно — это я! А всё остальное очень даже возможно!

И тут у меня случился приступ самого неукротимого в моей жизни — безусловно, нервного — хохота. Как дурочка я, держась за живот, минуты две дрыгала ногами, а в голове раз за разом повторялась фраза: «Невозможно — это я! Невозможно — это я!», которая казалась мне необычайно смешной. Когда я поняла, что это истерика, то вогнала ногти в ладони с такой силой, что к глазам подступили слёзы.

— Саша, вам срочно надо выпить, — сказала голова, когда я немного успокоилась, — да и мне тоже не помешает, я высох весь. Сходите за вином, только переоденьтесь и на голову что-нибудь наденьте.

Я сделала пару глубоких вдохов и подумала, что выпить — это отличная идея, тем более что деньги у меня теперь были (спонсор мероприятия — наш гость с солнечного Дальнего Востока), но перед употреблением мне захотелось осмотреть студию повнимательнее.

— Сейчас, — сказала я, поднимаясь, — только посмотрю чего тут и как.

И я, не спеша, обошла студию по периметру. Разумеется, теперь она выглядела иначе, совсем непохожей на изостудию моего детства. Это, должно быть, радость спасения сыграла со мной такую шутку, когда я вошла сюда.

При ближайшем рассмотрении многое здесь оказалось чужим, не таким, как там: стулья, шкафы, плафоны, софиты, вращающиеся подставки, полки на стенах… короче, всё кроме гипсов, которые, я подозреваю, во всех изостудиях мира одинаковы. Единственное, что точно было оттуда — это запах, но он, вероятно, также интернационален, как и гипсы.

— А где я буду спать? — спросила я у головы, — на стульях?

— Пройдите в тот угол, — голова показала глазами в сторону окна, — там диван и столик, где можно есть.

Я пошла указанным направлением и за софитами обнаружила проход в малюсенькую комнатушку, где действительно стоял уютный на вид диванчик, а подле него небольшой столик. Стены комнаты были оклеены афишами на итальянском, а пол заселён старыми ватманами, на которых, среди отпечатков ботинок просматривались карандашные наброски. Заканчивалось комната непрезентабельной низкой дощатой дверью, почти калиткой.

— А там что? — крикнула я голове, — за дверью?

— Удобства, — отозвалась она. — Может, всё-таки сходите за вином?

— Уже иду. — Я вернулась в студию. — Кстати, вы сказали мне переодеться, но во что?

— Там, откуда вы только что вышли, есть стенной шкаф. В нём вы найдёте всё, что вам нужно, только умоляю вас, не увлекайтесь.

Перспектива сменить трофейный японо-китайский гарнитур на что-то другое придала мне сил, и я козлом рванула обратно в комнату.

Вышла я оттуда где-то через полчаса, одетая в туго обтягивающее моё седалище тёмно-синее платье с вырезом, меховом жакете из неизвестного зверя и огромной чёрной шляпе-абажур.

— Браво, браво, — без энтузиазма сказала голова, — и идите уже, пожалуйста, за вином! Только, это, шляпу снимите…

Так закончился понедельник.

Вернее, он закончился после того, как я «уложила» голову, выпила вина за её здоровье и наелась на ночь panino. Легла на кушетке. В качестве одеяла употребила красную бархатную штору с кистями, которую здесь, похоже, пользовали как драпировку. Уснула мгновенно, кажется, даже до того, как легла.

Утро вторника случилось необычно солнечным, видимо то была долгожданная компенсация за мерзкие дожди. Настроение моё ещё до окончательного пробуждения было прекрасным, благодаря солнечным зайчикам, которые щекотали мне нос, пока я валялась на мягком диванчике.

После потягушенек, посещения «удобств» и завтрака всухомятку я решила привести свои мысли в порядок. Села на кушетке по-турецки и задумалась. Из одежды на мне были трусы и красная штора, под которой спала. Я попыталась восстановить картину вчерашнего дня, и из всего кошмара мне почему-то первым делом вспомнился мой вчерашний ржач по поводу «невозможно». Я посмотрела на спящую голову и подумала: «А почему, собственно, невозможно?», бодро вскочила с кушетки и в одних трусах прошлёпала в студию.

Некоторое время ушло на оборудование рабочего места и расчистку пространства вокруг. От перемещения стульев, гипсов и прочих тяжёлых предметов мне стало жарко, и я решила открыть окно. Рама долго не поддавалась, корчила из себя забитую на зиму, но после миллион первой попытки всё же с недовольным скрипом раскрылась, и в студии посвежело. Я поспешила снова завернуться в штору.

Дальше я взяла первый попавшийся ватман и чистой стороной кверху наколола его на испещрённый уколами от кнопок мольберт. Схватила карандаш… Но не успел грифель прикоснуться к ватману, как мой наступательный порыв иссяк. Нет, я не застыла в нерешительности, не зная что именно изобразить — это-то как раз было очевидно, единственная здесь живая (исключая мою, разумеется) голова просто не оставляла мне выбора — меня испугал белый лист.

Признаюсь, раньше со мной подобного никогда не случалось, не помню я за собой такого, чтобы я боялась белого листа — да никогда. Наоборот, я всегда набрасывалась на белое пространство с целью уничтожить его белизну, похоронить эту никому ненужную девственность под слоем краски, пастели, или ещё чего-нибудь, потому что белые листы создаются для того, чтобы их пачкали… И, тем не менее, теперь я сидела в совершенном ступоре, не в состоянии заставить себя прикоснуться чёрным к белому.

— Бред какой-то, — сказала я вслух, — что же мне делать-то?

Пришлось прибегнуть к неспортивной хитрости — снять с мольберта чистый ватман и наколоть на него уже кем-то пользованный — ближе к левому краю листа виднелись тонкие линии чьего-то наброска. «Надеюсь, это не Караваджо», — подумала я.

Несмотря на это, мне стоило определённых трудов провести первую линию — руки натурально не слушались. Только сделав пару штрихов по линиям глаз, рта и оси симметрии головы, я успокоилась.

Но спокойствие моё длилось недолго. Буквально через несколько минут рисования стало понятно, что делать это я разучилась, и что всё выходит похабнее некуда. С таким трудом сделанный набросок был беспощадно стёрт ластиком. Процесс повторился снова. Затем ещё раз, и ещё, пока ватман в некоторых местах не протёрся почти насквозь.

От отчаяния я развернулась к голове спиной и быстро набросала то, что было перед глазами: вид из окна. Примерно четвёртая часть небольшой piazza[19], на которую выходило окно, кусок стены дома напротив и обрывочек чистого голубого неба в правом верхнем углу поделили между собой мой ватман. Особенно я не старалась, не следила за пропорциями и прямотой проводимых мной линий; в результате получился эдакий нескладный вид из нескладного окна. Я поставила в правом нижнем углу листа дату и подпись, отколола ватман и аккуратно отложила его в сторону. К обеду к нему добавились ещё два: такой же нескладный интерьер моей студии и эскиз (на большее он не тянул) головы Вольтера, который вышел у меня похожим на актёра Владимира Басова.

После обеда меня одолела странная усталость, и я провалялась под шторой на кушетке до самых сумерек. Голова в тот день так и не проснулась. Мне, правда, показалось, что на самом деле она не спит, а наблюдает за мной сквозь опущенные ресницы, но проверять я не стала.

День закончился как обычно: небольшая вечерняя прогулка, вино и обжорство на ночь.

В среду голова была переименована в бюст. Над горшком теперь возвышались покатые, несомненно, мужские плечи, показалась грудь (так же мужская), и называть всё это головой, уже не поворачивался язык.

Бюст проснулся к обеду, когда я в очередной раз пыталась художественно испачкать белый ватман.

— Что я вижу! — сказал он. — Вы взялись за старое! Разрешите взглянуть?

Я скорчила недовольную гримасу.

— Не хотите — не надо, всё равно потом сами покажете, — бюст зевнул, — желание показать всегда побеждает стыд.

Мысленно я с ним согласилась, но промолчала.

— Знаете, Саша, лучше разверните меня правой щекой к себе, я так лучше получаюсь, — немного подумав, сказал бюст.

— Всему своё время, — ответила я строго, — а пока не вертитесь, пожалуйста.

Бюст мечтательно закатил глаза.

— Если бы вы знали, сколько раз я слышал эту фразу…

— И тем не менее.

Бюст чуть склонил голову на бок и замолчал.

Следующие несколько часов прошли в тишине. Мой натурщик был неподвижен, как окружавшие его гипсы и, даже, кажется, не моргал, так что мне оставалось только наслаждаться моментом и рисовать, рисовать, рисовать… Бюст раскрыл рот лишь когда почувствовал, что работа близится к концу.

— Хотите, я расскажу вам историю в тему, Саша? — спросил он. — Вы любите истории?

— Люблю, — ответила я, — но с некоторых пор в них не верю. Недавно мне тут рассказали одну историю — кстати, про вас — оказалась полной чушью.

Бюст сделал вид, будто он над чем-то сосредоточенно рассуждает.

— Попробую угадать… про богатую флорентийку?

— Именно.

— Ну, так это же сказка для туристов, а я хочу вам поведать трагическую историю живописца Иоахима Торпа. Будете слушать?

— Давайте, — ответила я, — люблю трагедии.

— Тогда слушайте: жил да был в семнадцатом веке во Фландрии счастливый портретист Иоахим Торп. Счастливый, потому что в отличие от большинства своих современников — живописцев ему не нужно было зарабатывать портретами себе на жизнь, напротив, он сам платил своим моделям за позирование. Отец оставил Иоахиму богатое наследство, так что его волновала только живопись.

Иоахим писал свои портреты, стремясь достичь совершенства — добиться абсолютного сходства изображения и модели. В связи с этим была у него одна странность — он никогда и никому не показывал своих работ. Всякий раз, когда Иоахим заканчивал очередной портрет, он обязательно замечал в нём какой-то изъян, срезал с подрамника холст, прятал его у себя в мастерской, и на следующий же день снова отправлялся на штурм «идеального» портрета.

Иоахим всю жизнь посвятил живописи — трудился по много часов в день и добился поразительных высот в искусстве портрета. И вот однажды, будучи уже глубоким стариком, он закончил портрет одной молодой девушки и впервые не заметил разницы между лицом девушки и его копией на холсте. Иоахим решил, что его час настал, и первый раз в своей жизни позволил модели зайти за мольберт.

Девушка посмотрела на холст и так звонко расхохоталась, что бедный Иоахим чуть не оглох.

— Кого вы, уважаемый господин Торп, здесь изобразили? — спросила девица сквозь смех. — Да она больше похожа на торговку рыбой с соседней улицы, чем на меня!

Иоахим разрыдался. Он понял, что так и не достиг идеала, а следующей ночью во дворе своего дома сжёг все свои холсты, включая последний, потом привязал к шее тяжёлый камень и бросился в колодец. Так от великого портретиста не осталось ничего, кроме этой истории.

Бюст склонил голову в небольшом поклоне, давая понять, что рассказ окончен.

— Неужели для него было так важно мнение той девки? — спросила я.

Бюст усмехнулся.

— Вы не поняли, Саша. Иоахим к тому времени был уже стар и очень плохо видел. А мораль такова: не уподобляйтесь несчастному Иоахиму. Покажите работу.

«А, была — не была!» — подумала я, отколола ватман и на вытянутых руках поднесла к бюсту. Тот бросил на мои художества быстрый и цепкий взгляд.

— Так, — сказал он серьёзно, — первое: нарушены пропорции лица — очень большое расстояние от кончика носа для линии бровей; второе: левый глаз должен быть немного меньше правого, поскольку он при повороте головы находится от вас дальше; третье: губы слишком тонкие; четвёртое: белки глаз чересчур высветлены. А в целом… — бюст сделал долгую паузу, — небезнадёжно. Да, ещё: штриховку поувереннее.

Бог мой, как мне стало легко! Мнение близко знакомого с Караваджо товарища чего-то стоило!

На радостях я купила в лавке внизу самого дорогого вина для бюста и чуть подешевле себе. Вернувшись домой, я быстро выдула свою бутылку почти без закуси и уснула прямо за столом.

На следующий день я уже рисовала торс, который оказался очень даже неплохо сложён, совершенно в моём вкусе: разумная середина между худым качком и «суповым набором». Особенно радовали узкая талия и квадратики пресса на животе.

Факту наличия у него рук я поначалу не придала особого значения, но когда торс попросил вымыть его, крепко задумалась. Проблема заключалась в том, что он теперь мог меня схватить, если бы захотел.

— Вы можете их связать, если боитесь, — сказал торс, когда я подошла к нему сзади с намыленной мочалкой в одной руке и тазиком тёплой воды в другой.

— С чего вы решили, что я вас боюсь? — подчёркнуто безразлично спросила я.

— Иначе бы вы подошли спереди.

Я про себя улыбнулась: «Угадал, зараза». Затем прижала мочалку к его спине между лопаток и чуточку надавила. Тонкий мыльный ручеёк заструился по позвоночнику вниз. Торс немного выгнул спину и издал тихий, невнятный звук, вероятно означавший, что ему приятно. Я осторожно повела мочалкой дальше к пояснице.

— О-о-о-х, как хорошо… — застонал торс, — как же мне сейчас хорошо… умоляю, Саша, трите сильнее…

«Балдеешь, плесень», — подумала я и принялась истово драить его спину, плечи и шею сзади, для устойчивости положив левую руку ему на плечо. Оно оказалось на ощупь тёплым и очень нежным, как у ребёнка. Именно в этот момент я впервые призналась себе, что он волнует меня как женщину.

После мытья торс самостоятельно вытерся полотенцем, которое я принесла ему из ванной, и мы приступили к работе. Начали с того, что торс минуты на две замирал в какой-нибудь нелепой позе (в основном хитро заламывая руки и выгибаясь), а я делала стремительные наброски. Каждый такой набросок потом рассматривался и разбирался буквально по косточкам.

Я слушала моего натурщика (и по совместительству учителя) крайне внимательно, а некоторые его фразы записывала на уголок ватмана. Поймите меня правильно, дело было не в какой-то там особой значимости этих фраз, просто с какого-то момента мне стало казаться, что его устами со мной говорит совсем другой человек (сами понимаете кто). Бред, конечно, но мне тогда так казалось.

К обеду упражнения с быстрыми набросками были закончены. Я предложила сделать перерыв, а потом продолжить. Торс согласился. Я спустилась вниз, несколько раз, словно зек, обошла по периметру ту самую piazza, которую рисовала позавчера. Настроение моё от контакта со свежим воздухом значительно улучшилось, и я поспешила назад в мастерскую.

Торс ожидал меня в несколько странной позе. Руки его были сцеплены в замок и лежали на затылке (отчего он стал несколько похож на атланта), глаза прикрыты, а на лице творилось такое глубокомысленное выражение, будто ему только что открылась самая главная на свете истина, и от осознания этого факта его не по-детски прёт. Я заняла своё место у мольберта и поспешила перенести всё это на бумагу.

За три с небольшим часа позирования торс не шелохнулся и не проронил ни слова. Молчал, будто вообще не умел говорить. Я уже заметила эту особенность его поведения, что вспышки разговорчивости у него чередуются с периодами полного безмолвия, и поэтому нисколько не удивилась.

В тишине мне работалось прекрасно. Всё практически с первого раза получалось так, как я задумывала. Единственной проблемой было выгонять из головы эрмитажных атлантов, которые слетались туда при каждом взгляде на торс. Когда работа подходила к концу, я заметила, что добилась уже основательно забытого эффекта, когда картинка на ватмане проявляется, как изображение на фотопластинке в проявителе — неравномерно, но фотографически точно.

Что до моего натурщика, то за всё это время он так и не подал признаков разумной жизни. Примерно к исходу четвёртого часа я поняла, что он спит.

«Видимо, нашёл, где кнопка», — подумала я и не стала его будить, чтобы показать законченную работу.

Причинное место показалось в пятницу. Размеров оно было самых обычных, я бы даже сказала, средних, но взор всё равно притягивало. Пару раз перехватив мой взгляд, теперь уже фигура оторвала от искусственного плюща, увивавшего полку с восковыми фруктами, лист покрупнее, сдула с него пыль и прикрылась.

— Думаю, сегодня стоит попробовать меня сангиной, — сказал она. — Вы найдёте её в шкафу.

Я послушно отыскала в шкафу картонную коробочку с потрескавшимися коричневыми мелками. Мне вспомнился мой недавний страх перед белым листом; я улыбнулась. Белый лист теперь не пугал — дёргал за какие-то ниточки, щекотал нервы, но страха или паники не было. Он снова был окном в другой мир, который можно было от начала до конца создать самой, а потом сохранить, разрушить, сжечь… поверить в него, влюбиться…

Я взяла небольшой кусочек сангины, повертела в ладони и уверенно рассекла белизну ватмана первым штрихом.

Спустя два часа, фигура вертела в руках мой ватман.

— Вы сделали то, что сделали, а сделали вы немало, — нараспев произнесла она, разглядывая собственное изображение. — Воплощённая красота!

— Вы это о себе или о работе? — уточнила я.

— И о том, и о другом, Саша, — снова нараспев сказала фигура, — ноги вот только коротковаты.

Дальше последовал уже знакомый мне приступ хохота.

Когда я ложилась спать, то уже точно знала, что это произойдёт именно сегодня, и что никакого завтра у нас уже не будет.

Я легла на кушетку лицом к стене. Думала, что ни за что не усну, но, разумеется, заснула, как сурок. Мне приснился короткий, но яркий сон, будто я гуляю по какой-то художественной выставке и с ужасом понимаю, что все выставленные картины мои. Последнее, что я запомнила — это висящий на стене среди прочих портрет головы в образе медузы Горгоны, точно такой же, как в Уффици.

Меня разбудили шаги. В первый момент я очень испугалась, но довольно скоро взяла себя в руки. «Бояться нечего, — повторяла я про себя, — он мне ничего плохого не сделает», но это не особенно помогло — меня всю трясло.

Шаги приблизились ко мне (я не нашла в себе сил отвернуться от стены, только ещё крепче зажмурила глаза) и прошлёпали мимо, в ванную. Скрипнула дверь, послышалась длинная фразу на итальянском — видимо, ругательство — и через пару секунд зашумела вода.

Скажу прямо, в тот момент со мной творилось что-то странное. Я как бы состояла из двух, нет, из трёх частей: первая была деревянной и ничего не соображающей от страха; третья — горячей, даже жаркой от (и для) того мужчины, который мылся в ванной; а вторая, та, что в середине — спокойной, как последняя в Союзе потушенная доменная печь. В связи с чем, у меня в голове приключился примерно такой диалог:

— Что же мы делаем? — завопила первая. — Надо бежать отсюда!

— Без него я никуда не уйду! — отозвалась третья.

— Лежим спокойно, бабы, — отрезала вторая. — Пока всё пучком…

Вода шумела ещё минут десять. Наконец, заскрипел кран, и на секунду всё стихло.

К этому моменту третья часть меня окончательно заборола первую. Я перевернулась на спину, немного приподнялась на локтях и в ослепительно-ярком после темноты дверном проёме увидела полностью обнажённого юношу с жирной, переброшенной через плечо чёрной чуть растрёпанной косой.

Юноша был прекрасен настолько, что мне даже было больно на него смотреть. Разумеется, я и раньше понимала, что он красив, как чёрт, но вся глубина этой его красоты стала понятна мне только сейчас, когда он, так скажем, полностью обрёл человеческий облик.

«Вот он, идеал человеческой красоты, — подумала я, — прекрасный юноша с девичьей косой через плечо».

Он не спеша подошёл ко мне. Присел на краешек кушетки. Нащупал в темноте мою ладонь (я вздрогнула) и положил между своих. Его карие, почти чёрные глаза непонятным образом светились.

— У нас осталась одна ночь, Саша, — сказал он, — вы понимаете, о чём я?

В ответ я, кажется, кивнула, но точно утверждать не берусь.

12. Бог, очень приятно, бог…

Аэропорт города Римини был похож на большой сарай или маленький ангар, это кому как нравится. Мы прилетели туда тридцатого декабря прошлого года и согласно билетам восьмого января этого должны были улетать.

До этого самого Римини из Флоренции я добиралась «Евростаром». Денег на билет второго класса (38 евро) хватило только-только (видимо, мой бюджет подточило вино). Я проштамповала билет в смешном жёлтом ящике на платформе, зашла в пахнущий мужским дезодорантом вагон, бросила на полку, позаимствованную в студии коричневую папку с моими шедеврами внутри, уселась в мягкое синее кресло у столика и потуже запахнулась в плащ.

По итальянским меркам было ещё утро. Носатый дядька в форме пронёс по вагону огромный термос, разливая всем желающим (и мне в том числе) кофе в маленькие пластиковые чашечки. Через минуту другой дядька, такой же носатый, прошёл в противоположном направлении, предлагая газеты. Ещё через минуту женский голос объявил что-то по-итальянски, поезд мягко тронулся и тихонько, словно боясь расплескать мой кофе, набрал сумасшедшую скорость. Справа, отделённая от меня чуть затемнённым стеклом, замелькала вечнозелёная Италия.

Мне было немного зябко, но очень спокойно; несмотря на весь ужас моего положения — ни паспорта, ни билетов, ни денег — я была уверена, что прощаюсь с этой прекрасной страной, и что в завершение истории меня ждёт холодная во всех смыслах родина. А ещё внутри у меня поселилась странная и необъяснимая убеждённость, что всё у меня, в конце концов, будет хорошо. Ещё вчера я дала себе слово, что по приезду домой начну новую жизнь (только не так, как обычно, «с понедельника», а по-настоящему, без оглядки и страховки), никогда больше не вернусь в свой поганый банк (только за расчётом); найду себе творческую (пока ещё не знаю, какую) работу; в широком смысле приведу себя в порядок; заведу «миллионы огромных чистых любовей» и, конечно же «миллион миллионов маленьких грязных любят»…

Неожиданно в цепочку моих мыслей вклинился тот, с кем я провела вчерашнюю ночь. Тёплой волной на меня накатила сладкая грусть; я сделала глубокий прерывистый вдох, да такой, что покосились соседи. «Должно быть, я просто не услышала тогда, у фонтана „Треви“, как упала третья монетка», — подумала я.

Дорога прошла замечательно — я немного поспала, выпила ещё кофе, полистала, брошенный кем-то при отступлении журнал мод. Два раза в мой билет заглядывали загорелые кудрявые контролёры и оба раза, как мне показалось совершенно искренне и широко улыбались.

«Как же всё-таки мало людям для счастья, — думала я, — некоторым, чтобы билет был проштампован».

Я вошла в здание аэропорта ровно за три часа до предполагаемого вылета. Внутри было неестественно пусто: по залу бродило в общей сложности человек десять, вероятно, я попала в большой перерыв между рейсами.

Японца-китайца я заметила сразу. Он, видимо, намеренно выбрал такую позицию, чтобы его было прекрасно видно из любой точки зала. На нём был абсолютно такой же плащ, который я стащила с него во Флоренции, только шляпа была другой, чёрной, отчего он издалека напоминал киношного мафиози.

Увидев его, я дёрнулась. До этого я несколько раз представляла эту нашу встречу (почему-то я была абсолютно уверена, что он на меня выйдет), но всё равно оказалась к ней не готова — меня словно тряхнуло изнутри, когда я увидела знакомую фигуру в плаще.

Японец-китаец поклонился и с улыбкой на лице направился в мою сторону. «Это он, гад, так лыбится, чтобы окружающие ничего не заподозрили», — подумала я и сгруппировалась.

— Здравствуете, Саша, — сказал японец-китаец, когда приблизился на расстояние чуть дальше вытянутой руки, и ещё раз поклонился.

— Конничива[20], Масахиро, — ответила я, скопировав его поклон.

Японец-китаец еле заметно улыбнулся.

— У вас хорошая память.

— Не жалуюсь. Например, я помню, что у вас должны находиться мои вещи, документы и билеты на самолёт.

Улыбка моментально исчезла, и лицо японца-китайца стало натурально каменным, а взгляд ледяным.

— Буду краток, — произнёс он голосом диктора, отчётливо и бесстрастно, — вы победили, но я умею достойно проигрывать.

Он сделал шаг в сторону, и я увидела родной до боли чемодан на колёсиках. От внезапно нахлынувшей радости я чуть не взвизгнула.

— Ваши документы и деньги здесь, — словно фокусник японец-китаец непонятно откуда извлёк сумку, которую я купила на Соломенном рынке у крашеной Ани из Ленинграда, и протянул мне.

Вид моей сумки совсем лишил меня чувства осторожности. Я схватилась левой рукой за её ремешок, потащила на себя, и вместе с ней совершенно неожиданно притянула к себе японца-китайца. Я сообразила, что к чему, когда тот стоял уже вплотную ко мне.

— Я состоятельный человек, Саша, — прошептал он, — могу дать вам много денег. Скажите только, где он?

Я несильно, но уверенно оттолкнула его двумя руками (сумка при этом осталась у меня). Японец-китаец мгновенно ретировался.

— Как хотите, — сказал он, отступая, — моё дело, предложить.

Его взгляд был уже не такой холодный, скорее, усталый. Я внимательно вгляделась в его глаза и вдруг вспомнила, что у меня остались к нему вопросы, и что сейчас самое время ему их задать.

— Вы можете мне сказать, зачем он вам так нужен? — задала я первый по важности вопрос, — только честно.

— Ради моего народа, — чётко ответил японец-китаец, — я должен раскрыть тайну человеческого бессмертия, только так я смогу спасти свой народ. Как это ни парадоксально звучит, но, только распотрошив его на операционном столе, можно понять, почему он бессмертен.

«Бог ты мой, — подумала я, — как же всё запущено…»

— Так, с этим разобрались, — я загнула большой палец не правой руке, — пойдём дальше: зачем вам понадобилась моя скромная персона?

Второй по важности вопрос японца-китайца, кажется, совершенно не удивил.

— Мне было необходимо, чтобы он вырос мужчиной, а для этого нужно, чтобы рядом с ним была женщина, — так же чётко ответил он.

— Почему именно мужчиной? — не унималась я, — чем плоха женщина?

— Если бы он стал женщиной, Саша, я бы обязательно влюбился в неё без памяти, и ни о каком «бессмертии» не могло бы быть и речи — я бы просто не смог тронуть её скальпелем, понимаете? Все, кто обладает ею, влюбляются в неё. Ведь так?

Я сделала вид, что не расслышала его последнюю фразу.

— Неужели вы не могли попросить это сделать какую-нибудь свою сообщницу?

Японец-китаец горько усмехнулся.

— У таких, как я, не бывает сообщниц.

— Вы будете и дальше его искать?

— Я найду его, чего бы мне это ни стоило. Можете не сомневаться.

Пальцы на руке кончились. Я подумала, что узнала достаточно и решила свернуть разговор.

— Что ж, удачной охоты, — сказала я.

— Прощайте, Саша, — ответил японец-китаец, — я буду вспоминать вас.

— Саёнара[21], товарищ, — и я зачем-то подняла вверх сжатую в кулак правую руку.

Японец-китаец поклонился, сделал несколько шагов спиной вперёд, резко развернулся на каблуках и быстрыми шагами устремился к выходу. Я подождала, пока он не скроется из виду, схватила чемодан и укатила в противоположную сторону, к свободному столику кафе.

Следующим персонажем из недавнего прошлого, появившимся на сцене аэропорта Римини, стал Костантино. Он появился во главе группы пейзанок, волочивших за собой огромные разноцветные сумищи.

Костантино шествовал во главе стада налегке. Внешне он выглядел совершенно раскованно, даже, я бы сказала беззаботно, но глаза его при этом непрерывно шарили вокруг. Я поняла, что он ищет меня. Первым моим желанием было убежать или спрятаться, но я не сделала ни того, ни другого (во-первых, стара я, чтобы от кого-то бегать, да и прятаться мне было некуда, разве что, под стол, во-вторых).

В самом центре зала Костантино остановился (пейзанки тоже встали), медленно повернулся вокруг своей оси и, наконец, его взгляд, казалось, бессистемно бродивший по залу, встретился с моим. Воспоминания о моём Флорентийском приключении сверкнули в мозгу, словно трейлер к какому-нибудь голливудскому фильму. Образы вышли настолько яркими, что у меня заболела грудь.

И всё-таки я выдержала напор чёрных глаз. С небольшой задержкой, но до меня дошло, что я не испытываю к Константину Натановичу Говенько ненависти и совершенно его не боюсь. Я прекрасно понимала, что этот человек опасен, возможно, даже способен убить, но страха перед ним у меня не было, а было тяжело доставшееся чувство превосходства над сильным противником (подобное, вероятно, ощущали москвичи при виде пленных немцев, которых гнали по Ленинскому проспекту), и, честно скажу, я не получала от этих ощущений никакого удовольствия.

Мы с Константином Натановичем играли в гляделки недолго. Видимо поняв, что проиграл, он отвёл взгляд и, обращаясь к своему стаду, громко, чтобы услышала последняя пейзанка, произнёс:

— Вот она, голубушка! Полюбуйтесь! Это из-за неё мы потеряли целый день во Флоренции и не попали в Пизу! — и указующий перст Константина Натановича упёрся в меня.

Пейзанки, словно по отмашке, разгневанно закудахтали. Некоторые махали руками, а одна даже бросила в меня скомканной бумажкой. Суть воплей сводилась к формуле: «Сука-падла-проститутка-ненавижу».

Я только горько усмехнулась: «Куры, вы и есть куры». Встала и пошла к стойке регистрации.

Мой благородный дальневосточный противник не соврал — билеты, документы и деньги действительно оказались на месте — так что с регистрацией проблем не было. После того, как у меня в руках оказался посадочный талон, и мой красный чемодан на колёсиках по резиновой ленте уехал в черноту, я поняла, что всё кончилось. От этой мысли мне стало легко и спокойно.

Перед выходом в зону паспортного контроля моё внимание привлёк сидящий на складном стульчике постриженный под горшок усатый мужик лет тридцати с лютней в руках. На мужике были рваные на коленках грязные джинсы и толстовка; на ногах жутковатого вида кроссовки. Короче говоря, бомж, только с лютней и без запаха.

Мужик наигрывал что-то очень-очень знакомое, но из-за непривычного русскому уху аккомпанемента, угадать мелодию не получалось. Я прислушалась к словам и к своему немалому удивлению разобрала:

«…вы всё на свете найдёте в коробке с карандашами…»

Разумеется, я остановилась, а мужик, как ни в чём не бывало, продолжал:

«…когда рисовать начнёте, вы это поймёте сами…»

Лицо мужика показалось мне странно знакомым, особенно его крупный, чуть нависший над верхней губой нос. Я подошла к мужику совсем близко, стараясь вспомнить, кого же он мне всё-таки напоминает, на что тот поднял на меня свои печальные миндалевидные глаза и, кажется, обращаясь персонально ко мне, пропел:

«…когда рисовать начнёте сами…»

— Вы только посмотрите на эту шлюху! Ни одного мужика не пропускает! — прошипела мне в спину одна из пейзанок, проходящая на паспортный контроль.

Меня это неожиданно задело. Я повернулась к маленькому, толстому, в розовом спортивном костюме чучелу и уже собиралась объяснить ей, кто тут на самом деле шлюха; уже даже рот открыла, но меня оборвал голос сзади:

— Саша, не обращайте на них внимания, они неизлечимы.

Я резко обернулась и бросила непонимающий взгляд на мужика. Тот перестал играть и отложил свою лютню в сторону. На его толстовке стала видна надпись: «Come on baby, light my fire[22]».

— Мы знакомы? — спросила я.

— Вообще-то нет, — ответствовал мужик, — но у нас есть один общий знакомый. Он сегодня утром сбежал от вас во Флоренции.

«Этого ещё не хватало!», — я покосилась по сторонам — нет ли рядом пейзанок, но, слава богу, вокруг никого не было. Когда я снова посмотрела на мужика, то почувствовала, что стремительно краснею.

— Этот шалопай вот уже четыреста лет носится по Италии и пугает общественность, — продолжал он, — обычно, связывается с мелкими ворами или с мелкой богемой, а чаще всего с теми и с другими. Особенно любит жить с художниками. Он любит, чтобы его рисовали, но это вы уже, вероятно, поняли… Надеюсь, он вас не обидел?

Я, наверное, была уже красная, как кремлёвская стена.

— Да кто вы вообще такой? — спросила я довольно резко.

— А вы ещё не догадались? — Мужик повернул голову вполоборота ко мне.

И тут мне в мозг упало понимание того, на кого же он на самом деле похож.

— О, господи, — только и смогла произнести я.

— Что? — спросил мужик.

— Вы тот, о ком я думаю? Вы — это он?

Мужик расплылся в улыбке.

— Милая Саша, я — это я, а вы — это вы. Двух мнений быть не может.

Я несколько раз тряхнула головой, стараясь таким образом собрать в кучу расползшиеся внутри неё мысли, но, как и следовало ожидать, из этой затеи ничего не вышло — мысли расползлись ещё сильнее.

— Извините, это вас сожгли на Кампо деи Фиори? — робко спросила я.

Улыбка на лице мужика (или, вернее, человек, похожий на Джордано Бруно) стала ещё шире.

— Меня, кого же ещё!

— Не понимаю… а почему вы живой, раз вас тогда сожгли… — сказала я и чуть не добавила: «к едрене фене».

Человек, похожий на Джордано Бруно, обречённо взмахнул руками.

— Ну, как вы не понимаете, Саша, я же бог. Мне свойственно воскресать.

После всего того, что со мной произошло за эту неделю, я уже ничему не удивлялась, но к подобному заявлению отнеслась скептически. Одно дело, выросшая в человека оторванная голова, а совсем другое — живой и здоровый Джордано Бруно, который, оказывается бог; я посмотрела на моего собеседника с некоторым сомнением. Тот взгляда не отвёл, а, напротив, с готовностью уставился на меня. Никакого сияния, или чего-то подобного, от его больших глаз не исходило, наоборот, я разглядела в них такую колодезную глубину, которая могла бы запросто напугать. Во всём остальном он выглядел, как обычный человек.

— Скажите, а что это вообще было? — спросила я, имея в виду всё то, что со мной случилось.

«Бог», похоже, понял, о чём я.

— Чудо, — ответил он серьёзно, — точнее, временное нарушение законов природы под действием высших, то есть, в данном случае, моих сил…

«А, ну тогда всё понятно, — подумала я, — так бы сразу и сказал». Поправила на плече папку с художествами и уверенно пошла на паспортный контроль.

Апрель — август 2008 г.

Повесть вторая

Вечная молодость

(Длинная повесть, почти роман)

Автор считает своим долгом сообщить, что в названии настоящей повести не содержится аллюзий на одноимённое музыкальное произведение С. Н. Чигракова. Название связано с содержанием повести и ни с чем прочим. Любые ассоциации с указанным выше музыкальным произведением и его автором неуместны.

P.S. Пользуясь случаем, автор выражает С. Н. Чигракову своё глубокое почтение.

0. Волосы, или никогда не разговаривайте с…

Когда люди собираются менять свою жизнь, они почему-то обычно начинают с волос. Они, меняющие свою жизнь люди, делятся на тех, кто волосы остригает и тех, кто, наоборот, их отращивает. Я отращивал. У людей моего поколения, вообще, какая-то болезненная страсть к длинным волосам, должно быть оттого, что нас (мальчиков, разумеется) заставляли коротко стричься в школе, а потом на военной кафедре в институте. Прямые тёмно-русые волосы до плеч, из которых при помощи резинки или шнурка можно было без труда смастерить рокерский хвост, появились после окончания института как символ перемены образа жизни и личной свободы.

Примерно в тоже время появилась и борода. Первый раз я отпустил её, будучи аспирантом (чтобы в корне отличаться от студентов) но после того как в ней застрял одноомный резистор (голубой бочонок, размером с… даже не знаю, с чем сравнить… о! с гильзу от пистолета Макарова), я её без особого сожаления сначала остриг ножницами, а потом, что осталось, сбрил.

Несколько позже, когда я уже перестал мерить свою жизнь семестрами, я отпустил бороду снова, и уже не стал от неё избавляться, а лишь иногда просил мастера укоротить её машинкой, когда заходил в парикмахерскую подравнять отросшие волосы. Я работал тогда в НИИ точной механики, создавая самому себе иллюзию принадлежности к учёной братии.

Вот в таком виде — с патлами до плеч и косматой бородищей — как-то раз весной я и ворвался в круглосуточный книжный магазин «Букбери» на Никитском бульваре и, после того как стеклянные двери подобно геркулесовым столпам расступились перед моим носом, громко спросил:

— Скажите, а где у вас тут Пелевин?

Вероятно, все слышали, что были раньше такие любители напиваться под Ерофеевские «Москва — Петушки» в электричке, которая следует описанным в книге маршрутом. А вот я любил под Пелевина Виктора Олеговича, начиная от Пушкинской площади и заканчивая, где-нибудь на Тверском бульваре или на Никольской. Я не был тогда алкоголик, просто любил выпить.

Пелевина в «Букбери» не оказалось. Точнее, было какое-то огромное, предназначенное для многозначительного стояния на полке, собрание сочинений, и ещё рассказы, которые я тогда не любил (да и сейчас не люблю).

Без «Чапаева» на «Пушке» делать совершенно нечего, решил я и купил упакованную в мягкий плебейский переплёт «Мастера и Маргариту», с которой и направился из магазина, сами знаете куда. Пешком.

Сесть на какую-нибудь из свободных скамеек, поставить между ног бутылку пива (остальные в рюкзаке), раскрыть на любом месте Книгу… Должно быть, это и не самый оптимальный способ провести выходной, но всё же лучше, чем просидеть его дома, поглощая мягкое Рентгеновское излучение из ящика с приведениями.

Свободный кусочек лавки, достаточный для нормального сидения, нашёлся в самом конце аллеи, недалеко от детской площадки. По этой причине (причине наличия этой самой площадки) бутылку пива я не выставил на всеобщее обозрение, а запихал в узкий, специально пристроченный именно для таких случаев, внутренний карман джинсовой куртки. Очень мне не хотелось быть разорённым за распитие в общественном месте.

Я раскрыл книгу (корешок при этом сразу лопнул), глаза мои побежали по строчкам, один абзац, второй, третий… и вокруг меня, словно на плавающей в кювете с проявителем фотобумаге, начала потихонечку проступать та Москва, которой уж нет и никогда, думается мне, не будет.

— Раньше я ненавидел, когда то, что вы держите в руках, называют «M&M», но теперь привык. Она тает в голове, а не в руках… — услышал я где-то над собой.

Я оторвал глаза от книги, в которую уже успел достаточно глубоко погрузиться, и увидел парня моего возраста с основательно початой винной бутылкой в руке. На парне был с виду дорогой, коричневый в тонкую серую полоску костюм и белая-белая рубашка с расстёгнутым воротом. Галстука не было.

— Разрешите присесть? — спросил парень и придурковато улыбнулся. — Все скамейки, как на грех, заняты.

Я нехотя подвинулся на ползадницы влево. Потом, когда увидел, что парень не помещается, двинул задом ещё чуть-чуть.

— Спасибо, — сказал парень и протянул мне так, как просят милостыню, свою ладонь: — Евгений, но друзья зовут меня старым школьным прозвищем — Ойген.

— Валентин, — буркнул я, пожимая его маленькую ладошку.

Раньше, я, наверное, встал бы и ушёл, потому что хорошо знаю, чем заканчиваются такие знакомства, но в тот раз не сделал этого, о чём впоследствии много раз жалел и столько же раз воздавал небесам славу.

После рукопожатия парень отвернулся к пруду и замер. Каждую секунду я ожидал от него какой-нибудь реплики, но он сидел молча и при этом совершенно неподвижно, даже ни разу не притронулся к бутылке, которую держал в левой руке.

Через минуту я поймал себя на мысли, что уже не могу сконцентрироваться на чтении. Какое-то время мои глаза ещё шарили по тексту, но он тут же, не отпечатываясь в голове, бесследно исчезал, словно уплывающие в никуда титры по окончании кинофильма. Я закрыл книгу и закурил.

— Я тоже раньше использовал такой способ для вызова духов, но потом заставил себя отказаться от этого. — Парень повернулся ко мне и сделал глоток из бутылки.

Я кивнул.

— Дайте-ка посмотреть, — сказал он и потянулся к книге.

Я отдал ему мягкий томик и отодвинулся ещё чуть-чуть.

— Азбука-кла-а-ассика, — протянул парень, — знакомая вещица, — затем открыл книгу примерно на середине и пару минут читал, а, может, делал вид, что читает.

За это время на его лице успело смениться несколько выражений от блуждающей улыбки, до несколько наигранного, как мне показалось, удивления. Наконец, он оторвался от чтения и повернулся ко мне.

— И кого именно вы хотели соткать тут из воздуха, можно спросить? Воланда?

Я ничего не ответил, только показал жестом, что книгу неплохо бы было вернуть.

— Понимаю, вы не хотите разговаривать, — продолжил парень, постепенно повышая голос, — это правильно, скажи вы хоть слово в ответ, и это будет означать, что вы приняли мои правила игры и вам придётся говорить и дальше. А что, если я начну вас оскорблять? Тогда, что? Драка? Дуэль? Катание в пыли?

— Если вы будете так кричать, вас непременно заберёт патруль, — ответил я тихо. — Вон они, у памятника дедушке Крылову маячат, видите?

Парень покосился на ментов и комично спрятал бутылку за пазуху. Я улыбнулся.

— Послушайте, что я вам скажу, Валентин, — гораздо тише сказал он, — в вашем положении только и остаётся, как вызывать духов, потому что всё интересное уже кончилось.

— Ойген, отдайте книгу, — как можно спокойнее ответил я и протянул руку.

Парень убрал руку с книгой за спину и зашипел:

— Вам придётся мне поверить, потому что я уже прошёл все стадии духовного падения, к которым вы только приближаетесь. Я уже всё поменял в своей жизни — ничегошеньки не оставил от старой. Вы понимаете, ВСЁ! Если б вы видели, какой я был раньше… Если бы только видели!

И Ойген заговорил. Говорил горячо, с четверть часа без остановки. Брызгал слюною, махал руками, корчил рожи, описывая своё ужасное прошлое, которое, если честно, не показалось мне тогда столь уж ужасным.

Он, так же как и я, когда-то был младшим научным сотрудником в каком-то НИИ, толи редких металлов, толи специальных сплавов. Работал над чудо-металлом со смешным названием «Сурьмансиль». И были у него тогда длинные волосы, и козлиная борода была, и в волосатой голове его были идеи. А потом всё кончилось, и стал он такой, как сейчас — бритый и стриженный.

При всём при этом, он менее всего походил на умалишённого. Нет, в нём было что-то от сумасшедших (в хорошем смысле этого слова) учёных, которые, как выясняется позже, часто оказываются вменяемее всех остальных вместе взятых. Я не перебивал его. Я внимательно слушал.

— Вы всё ещё цепляетесь за свою прежнюю жизнь (он ткнул пальцем мне в бороду), за прежних своих идолов и духов (тем же пальцем в книгу), но что бы вы ни делали, — тут он поднял палец вверх и сделал паузу, — вам всё равно придётся примерить короткую стрижку и выбритую до состояния полированной древесины физиономию. Вы просто до этого ещё не доросли.

Сказав это, парень припал к бутылке, и в несколько глотков её прикончил. Как только он оторвал горлышко от своих губ, его лицо, довольно приятное, кстати, исказила гримаса, от которой рот некрасиво растянулся, а шея пошла складками. Я подумал, что его сейчас вырвет, и, опасаясь быть забрызганным, убрал в сторону ноги, но опасения оказались излишними — лицо моего собеседника разгладилось и приобрело прежние очертания.

— А потом вам захочется всё вернуть назад, — выдавил из себя он, — захочется до такой степени, что вы будете готовы отдать всё, что у вас есть за возможность хотя бы на секундочку, хотя бы одним глазком…

Он закрыл лицо руками и затих. Я подумал, что это просто очередной акт пьяной истерики, и решил закончить со всем этим.

— У вас всё? — спросил я. — Книгу отдайте.

Ойген не отвечал.

— Я говорю, книгу отдайте, — повторил я. — Мне идти пора.

Ойген оторвал руки от лица, и я увидел в его глазах слёзы. Ни говоря ни слова, он махнул на меня рукой, резко поднялся и, не оглядываясь, пошёл в сторону Малой Бронной. Я провожал его взглядом, пока он не скрылся за деревьями, а потом тоже встал и медленно побрёл в противоположную сторону.

Книгу он мне так и не отдал.

Откровенно говоря, я ни слова не понял из того, что он мне тогда наговорил. Точнее, по частям всё было ясно, а вот вместе никак не складывалось. Это было похоже на чёрно-белый французский фильм шестидесятых годов, где голову зрителя морочат именно такими приёмами — непонятными фразами, внезапными истеричными выпадами, и где всё заканчивалось какой-нибудь до полоумия нелогичной выходкой главного героя.

Я бы, скорее всего, наплевал бы и забыл про всю эту историю, если бы буквально через пару недель мне ни позвонил один мой институтский приятель и ни сообщил о горящей синем пламенем вакансии в одной крупной и серьёзной компании.

— Конечно, решать тебе, старик, — сказал он, — но я бы на твоём месте ни секунды бы не раздумывал. Такие деньги на дороге не валяются.

В этот момент мне почему-то вспомнилась оставленная Евгением-Ойгеном пустая винная бутылка.

1. Пятирубашечник

— Начальство вообще не должно такими вопросами заниматься! Начальство, если хочешь знать, должно водку жрать и с бабами трахаться. Маленькому начальнику — маленькая баба и маленькая чекушка; большому — большая баба и больша-а-а-ая такая чекушка. Всё понял?

— Да.

— Иди, работай.

Прямо на меня из кабинета выскочил парень в очках, белой рубашке и синем в красную полоску галстуке. Парень не то, чтобы был испуган, просто, разобран на части, что ли, но выглядеть при этом умудрялся шикарно. Что-то в нём было такое, будто он только что выскочил не из кабинета, а из телевизора, из какого-нибудь сериала про то, как это происходит там.

Парень «из телевизора», взглядом меня не зацепив, пронёсся мимо и исчез за дверью, ведущей в общий коридор. Теперь была моя очередь зайти в кабинет. Я не боялся, нет-нет, мне совсем не было страшно, просто…

— Правило первое и основное, — сказал невысокий седой человек с лицом маленькой собачки, глядя мне в переносицу, — когда ты идёшь по зданию с документами, кожаную папку «на подпись» надо обязательно держать в левой руке. Возьмёшь в правую, ладонь быстро намокнет, и если придётся здороваться за руку с кем-нибудь из руководства, выйдет конфуз. У нас этого не любят больше всего.

Человек с лицом маленькой собачки перевёл взгляд с моей переносицы на мой живот и продолжил:

— Второе: костюмы здесь бывают только двух цветов: СЕРОГО и ЧЁРНОГО. Ровно, как и рубашки — БЕЛОГО и ГОЛУБОГО. Других цветов не было, нет, и не будет. Полоски допускаются. С галстуком можно немного повольнодумствовать, но только чтобы никакого «пожара в джунглях».

Третье: обувь — чёрная, разумеется — должна быть вычищена до блеска. Купи себе щётку и чисть ботинки три (я не шучу) раза в день. Когда по коридору идёшь, на обувь мало кто внимание обращает, но вот, когда стоишь в лифте, люди обычно смотрят именно на неё. Стоит приличный мальчик, и тут, фу-у-у-у, ботинки нечищеные. Очень портит впечатление.

Четвёртое: стрижка. Стричься надо не реже одного раза в месяц и всегда одинаково — не длинно, и уж конечно, не коротко. Никакой скинятины — бритые затылки остались в девяностых. Так, аккуратненькая стрижечка, можно недлинные бачки — ориентируйся на Америку восьмидесятых, у нас это любят. Усы и борода не приветствуются, так что вот это, — он показал пальцем на мою бороду, — сегодня же под нож.

Пятое и последнее: когда идёшь навстречу женщине, смотреть надо прямо перед собой, не косясь на её грудь, это заметно. Если идёшь за женщиной, смотреть надо поверх её головы, или, в крайнем случае, в затылок. Глаза ниже опускать нельзя. Тот, кто идёт навстречу, сразу увидит, куда ты пялишься.

Всё. Успехов в труде.

Вот так, всего пять нехитрых правил, и я, словно с улицы в прекрасный голубой бассейн, прыгнул в новую жизнь с бортика своей старой. Пять простых правил, и я, подобно многим другим людям моего возраста, сменил низкооплачиваемую, требующую значительных умственных усилий работу на работу высокооплачиваемую, но не требующую в смысле напряжения мозгов вообще ничего. Пять правил, и я, разменяв территорию на статус, переехал из подмосковной «трёшки» в московскую «двушку» с доплатой… Проще говоря, я сменил в своей жизни практически всё, от места работы и жительства до зубов, входящих в улыбку.

Сам не знаю, что меня повергло сделать эти решительные шаги. На первый взгляд кажется, будто виной всему те самые деньги (с большой буквы Д), которые не валяются на дороге, но как говорил один из моих учителей: «У самой трудной задачи всегда есть простое решение, которое лежит на поверхности. Только это неправильное решение». И был абсолютно прав. Так вот, деньги, в данном конкретном случае, решение частное, а до общего, я, можете мне поверить, не додумался до сих пор.

Дело всё в том, что мне очень нравилась моя прежняя жизнь, хоть и содержала она в себе воз и маленькую тележку неудобств и разных унизительных следствий моего низкооплачиваемого существования. Она была для меня тем, что отличает существование человека разумного от существования человека безмозглого. Я холил её, лелеял, берёг, как сокровище и настолько с ней, с моей тогдашней жизнью свыкся, что менять её на какую-либо другую мне казалось просто невозможной глупостью. Собственно поэтому и так странно то, что я стремительно променял эту мою любовь на бутерброд, пусть даже с до неприличия жирной килькой.

Подобный поворот судьбы не раз и не два приводил меня и многих моих сверстников ко вполне предсказуемому противоречию, разрешить которое не помогали ни вечера встреч одноклассников, ни литры выпитой водки. Становилось совершено непонятно, на кой чёрт было нужно сидеть пять лет в институте, а потом ещё три года в аспирантуре, чтобы потом с девяти до шести выполнять примитивные манипуляции в какой-нибудь из офисных компьютерных программ. Всё это могло легко сойти за отупляющий моё поколение заговор, если бы кто-нибудь показал мне пальцем заговорщиков. Вообще, я не склонен видеть в том немногом, что мне удаётся разглядеть с моего обывательского шеста, проявления чьего-то злого гения, поскольку, активно отрицаю существование, так сказать, наизлейшего из оных, но:

Как и многие другие, я давно заметил, что составляющие мою судьбу события отнюдь не случайны, а являются делом чьих-то не всегда хорошо замаскированных рук. Только в отличие от тех же многих других, я никогда не приделывал эти руки Создателю, Высшему разуму или ещё Чёрт Знает Чему, поскольку точно знал с самого моего счастливого пионерского детства, что за всей моей биографией стоит только один единственный персонаж — я сам, собственной персоной, и больше там нет никого, к счастью или сожалению. Вот только тот я, который творит судьбу мою и я, который эту судьбу, извините за безобразность формулировки, живёт, не одна и та же морда. И что у этого второго «я» на уме, для меня такая же загадка, как завтрашняя погода в Москве. Хотя прогнозов, хоть отбавляй.

Короче говоря, я понятия не имею, почему я так поступил. Да и будет об этом.

Как бы там ни было, в результате описанных перемен ваш покорный слуга стал проводить каждый свой день кроме субботы и воскресенья среди молодых заносчивых обалдуев, которых сюда пристроили родители; потерявших всякий страх воров среднего возраста, которые начальство; сисястых секретарш, которые с начальством спят, и предпенсионных кур на высоких должностях, которым всегда жарко, потому что у них климакс. Это, если кратко.

Есть много определений таким людям как я, но мне больше всего нравится — пятирубашечник. Во-первых, потому что, с понедельника по пятницу каждый день свежая, в субботу — химчистка, в воскресенье забираю, и всё по новой. А, во-вторых, потому что оно точнее всего характеризует цикличность всех происходящих со мной (да и не только со мной, а со всеми) процессов. У нас тут всё повторяется — ситуации, разговоры, проблемы и их решения; каждый новый день как римейк предыдущего. Поэтому понедельники, вторники, среды, четверги и пятницы практически неотличимы друг от друга. Иногда мне кажется, что если чему-то уготовано случиться здесь хоть раз, это обязательно произойдёт снова, а потом ещё и ещё…

Вот, например, сегодня мне в очередной раз пришло письмо из департамента управления персоналом с ежегодной анкетой. Я не знаю, зачем они каждый год шлют нам эти анкеты. Не думаю, что кто-то их там читает. Скорее всего, они тут же отправляются в какую-нибудь огромную папку, чтобы погибнуть под толстым слоем подобных. Хотя, я не удивлюсь, если существует специальная тётка, которая их изучает, ведёт динамику ответов каждого сотрудника, делает какие-то выводы, на основании которых руководство потом… но думать об этом, если честно, не хочется.

В любом случае, порядки у нас в конторе такие, что от заполнения этой анкеты меня могла избавить разве только деревянная вдова, да и то, вряд ли. Поэтому:

Оцените себя. Какой Вы работник: отличный; хороший, посредственный?

Конечно, я — отличный работник.

Я — столп любой компании. Я безотказен. Я всегда выполняю то, что мне поручают, а поручают мне ровно столько, сколько я могу сделать за рабочий день, потому что знают, что больше этого я всё равно не сделаю, и я, соответственно, никогда не делаю больше того, что от меня требуют. Я всегда прихожу на работу вовремя и никогда не задерживаюсь после восемнадцати ноль-ноль. Я — отличный работник.

Кем Вы себя видите в компании через пять лет?

Тем же, кто я сейчас.

Из описанного в первом пункте следует, что мне никогда не стать начальником, ни большим, ни маленьким. Чтобы им стать, надо высиживать жопочасы и делать много чего другого (сами знаете чего), а я этого всего не умею и не хочу учиться. Можете мне не верить, но мне меньше всего хочется стать маленьким фюрером, как мой начальник Витя Мельник, или проектен-фюрером, как его начальник Саша Фомин, и уж совсем не хочется стать топ-фюрером, как начальник их обоих Миша Саранский. Так что, через пять лет я буду абсолютно тем же, кем в настоящий момент.

Умеете ли Вы планировать своё время?

Да, я умею планировать своё время.

За рабочий день я успеваю несколько раз покурить с приятелями Лёшей Мацкевичем и Серёгой Калинкиным, и несколько раз надолго сходить в сортир. Я там читаю. Запираюсь в кабинке с какой-нибудь книжкой и сижу там, пока не затекут ноги. Я всегда покупаю книги pocket size[23] в мягких обложках, чтобы её можно было незаметно положить в карман пиджака. Я умею планировать своё время.

Какие отношения у Вас с другими сотрудниками?

Хм… даже не знаю, что сказать… Вообще-то, у нас все друг друга ненавидят. До такой степени, что иногда дамы, переобуваясь утром в свои сменные туфли, обнаруживают в них мелко-мелко толчёное стекло от лампочки, а женатые мужчины по приходу домой — женское нижнее бельё в своих кейсах. Или помаду на рубашке.

Сначала я не понимал, в чём тут дело, но после примерно месяца работы до меня дошло, что местная популяция homo sapiens сформировалась в условиях жёсткого и нелогичного искусственного отбора, убивающего в человеке любую, даже самую пустяковую добродетель. Как результат — хороших людей здесь просто нет, я имею в виду, как и условно хороших, так и с большой натяжкой хороших (думаю, они остались в советских фильмах про войну и ещё, может быть, в моей памяти о романтических восьмидесятых). Тут каждый сам по себе, и всякое обязательство является временным, ровно до тех пор, пока тебе выгодно его выполнять.

Исключение, как мне кажется, составляем только указанные выше мои приятели и ваш покорный слуга, но не в том смысле, что мы хорошие, а в том, что мы относимся друг к другу без ненависти. К другим же сотрудникам мы относимся ужасно. Мы тут первые в смысле вербального унижения и цинизма, и за это нас вполне обоснованно ненавидят. Но, скажу честно, в нашем отношении к окружающим нет ни грамма искренности, это всего лишь поза, способ защиты от ужасов внешнего мира.

Так что, если разобраться, отношения у меня с другими сотрудниками хорошие.

Довольны ли Вы своим заработком?

Доволен.

Я вхожу в категорию людей, про которых говорят: «от двух до пяти». Тысяч евро. В месяц. Я доволен своим заработком.

Сколько Вам сейчас полных лет? На какой возраст Вы себя ощущаете?

Мне тридцать пять лет. Переходный возраст. Возраст, когда задают вопросы.

На самый главный я уже ответил: «Затем чтобы накопить достаточно денег на старость». То есть, я живу, чтобы состариться. Но с возрастом появился другой, о котором раньше я всерьёз не задумывался. Да, наверное, никто о нём не задумывается, пока не стукнет тридцать четыре или, того хуже, тридцать пять. А мне уже стукнуло, причём давно.

Сам по себе возраст незаметен. Во всяком случае, для меня, поэтому ощущаю я себя на двадцать… нет, скорее, на двадцать пять… в крайнем случае, на тридцать… с небольшим. Говорят, что дети не замечают, как они растут, потому что это происходит с ними во сне. Должно быть, подобная штука происходит и со старением — каждый вечер, погружаясь в сон, мы по крупице теряем то, что отличает молодого человека от человека среднего возраста, а человека среднего возраста от человека пожилого, а человека пожилого от трупа.

Как я уже сказал, мне тридцать пять лет, хотя, если честно, я в это не верю. В это никто не верит. Но факты…

Недавно один мой друг сказал мне, что просит свою жену во время близости не снимать лифчик, поскольку он, друг, уже не в состоянии смотреть на её груди без оного. Это — факт. Другой мой друг рассказал, что раньше, когда он видел где-нибудь на улице красивую девушку, то начинал воображать, как занимается с этой девушкой любовью; теперь же, представляет её не с собой, а с кем-то другим и ему, моему другому другу, это нравится. Это — тоже факт. Мой третий друг признался, что уже полгода не спал со своей женой, и в ближайшее время не собирается.

Вот так, парни. У меня тоже стали происходить некоторые изменения. Не скажу какие (стыдно, ей богу), но они есть.

Заботитесь ли Вы о своём здоровье? Что Вы делаете, чтобы оставаться молодым и всегда быть в форме?

Вот так вопросы. Да, я всегда хотел победить время, и некоторое время назад, казалось, нашёл способ. Простой и безболезненный. Нужно было просто встать утром раньше жёны (чем раньше, тем лучше), принять душ, пойти на кухню, самому себе приготовить завтрак попроще и, не спеша, его съесть. Я делал так всю прошлую зиму — эмулировал своё одиночество, которое было для меня синонимом молодости.

В одних трусах я стоял на кухне и смотрел на тёмные, с редкими зажжёнными окнами дома и курил. В голову забредали странные мысли из моей прежней холостой жизни, а, может, чьей-то другой, но тоже одинокой. Будто сигналы, посланные давным-давно неизвестно кем, они бродили по пространству, пока, наконец, не достигали моей головы. И в этот вот момент мне начинало казаться, что я молод и одинок, что у меня ничего не болит, что впереди ещё целая жизнь, и проблем у меня, только у кого бы занять денег и с кем бы переспать… Вот ради этого чувства, которое посещало меня в те минуты, и затевалась вся эта чепуха.

Но потом, когда приходило время облачиться в офисную униформу — свежую белую или голубую рубашку, завязанный «полувиндзором» итальянский галстук, который подарила тёща, чёрный шерстяной в тонкую серую полоску костюм — и посмотреть на себя в зеркало — иллюзия молодости растворялась в плотном человеке с уверенным, нагловатым лицом и чуть увеличенными защёчными мешками.

Теперь мне стыдно за использование таких примитивных методов.

Что Вам больше всего нравится в Вашей работе?

Ну, хватит, надоело.

2. «Несчастный случай»

Так вышло, что перемены в моей личной жизни всегда происходили после выхода нового альбома этой замечательной команды. Эту закономерность я подметил не сразу, минуло несколько настоящих и не очень любовей, пока я, наконец, не понял, в чём дело.

Такие подробности личной жизни автора, вероятно, могут показаться читателю ненужными и даже лишними, но без них, по мнению того же автора, решительно невозможно провести даже пунктирную (я уже не говорю о жирной) сюжетную линию. И коль скоро автор решил выделить обозначенную линию куда более отчётливо, нежели пунктиром, извольте.

«Троды плудов» 1994 г.

Этот альбом переписал с компакт-диска на кассету один мой приятель, потому как слушать компакты мне тогда было не на чём. На вторую сторону тот же приятель записал какой-то сборник на свой вкус, и это была та неизбежная порция зла, которая всегда сопутствует чему-то действительно хорошему — мне приходилось каждый раз слушать этот ужас после того, как кончалась сторона с «Несчастным случаем» (перематывать кассету было непозволительной роскошью — в плеере быстро садились батарейки). Альбом так сильно меня зацепил, что я прослушал его примерно два с половиной миллиона раз. Ровно столько же раз я выдержал и упомянутый сборник.

Это было зимой девяносто четвёртого, а весной девяносто пятого от меня ушла девушка, с которой я к тому времени был уже четыре года, то есть с момента окончания средней школы. Подобное постоянство в столь раннем возрасте можно объяснить только моим несравнимым ни с чем занудством, и, может быть, её терпением. Возможно, она все эти годы была рядом, надеясь, что количество, наконец, перейдёт в качество, и я в определённый момент стану таким, каким хочет видеть меня она. Но, не вышло…

Весна в тот год получилась из не особенно морозной, но очень противной зимы, и, вероятно потому, медлила. Ничего примечательного в этом факте, разумеется, нет, бывали на моей памяти зимы и гаже и тоже заканчивались скверными вёснами, но та, тысяча девятьсот девяносто пятая от Рождества Христова весна, оказалась такой, какую мне ни до, ни после наблюдать не пришлось. Особенно гадким вышел март. Весь месяц над Москвой висело низкое серое небо, налетали заморозки, сменявшиеся немощными потеплениями, и свистел, свистел отовсюду противный, гнилой московский ветер.

Собственно, в марте всё и случилось. Примерно на восьмое, или где-то близко к этому. Объяснение было коротким. Я вышел из подъезда её дома на мороз, и мне вдруг показалось, что эта ледяная каша под ногами никогда не растает, и я навсегда останусь, словно не спасённый Гердой Кай, с ледышкой вместо сердца в вечной, в моём случае московской, зиме. От этих мыслей я так закоченел, что пока добрался до дому, чуть было не достиг состояния замороженного во второй серии Звёздных войн Харрисона Форда. Разумеется, по дороге я слушал «Троды плудов».

Потом пришёл пыльный апрель. Стало тепло, и я частично оттаял, но внутри остался не растопленный кусочек какой-то дряни, который противно брякал за грудиной до следующей зимы. Даже сейчас, когда слышу «Уголочек неба» или «Снег идёт», мне холодно.

«Межсезонье» 1996 г.

Она была старше. Она поманила меня пальчиком, и я, особо не раздумывая, пошёл. Она пустила меня в свою постель, а я пустил её в своё сердце.

Кассету с «Межсезоньем» подарила мне на день рождения старшая сестра. Её нельзя винить, она знать не знала, чем это может кончиться. Женщиной, изменившей мою жизнь, стала подруга сестры, которая совершенно случайно оказалась на том моем дне рождения. Скучавшая в то время без партнёра (вернее, у неё было целых две опции: один в отъезде, второй — просто временно отвергнут), она не нашла ничего лучшего, чем озаботиться третьей, то есть мной, а не делать мучительный выбор из первых двух.

И вот что я вам скажу, молодые и красивые: никогда, ни при каких обстоятельствах не поддавайтесь на лесть и уговоры женщин, которые старше. Возраст — это не только морщины, растяжки на жопе и отвислые груди; возраст — это ещё и опыт, который у них есть, а у вас — нет.

Как бы там ни было, на следующий день после того памятного дня рождения мы с ней без особых затей стали любовниками, что и стало выстрелом стартового пистолета для начала нового романа. Сравнение с выстрелом здесь вполне оправдано, поскольку для наших отношений были характерны две вещи: моё постоянное напряжение, и достаточно много секса за одно свидание при довольно больших перерывах между.

Если коротко, то она делала со мной, что хотела. Часто не являлась на назначенные ей же свидания, а на те, что приходила, всегда опаздывала; постоянно врала (подозреваю, что она вообще не сказала мне ни слова правды за всё время нашего знакомства); могла не объявляться неделями, а потом вдруг позвонить в час ночи и вытащить меня куда-нибудь к чёрту на рога. Я переживал, я страдал, я злился, я чувствовал себя дурачком, Буратино, ракетой на боевом дежурстве, но почему-то продолжал с ней общаться и безумно радовался, когда у нас с ней получалось побыть вместе хотя бы пару часов.

Раньше, то есть сразу после того, как она меня бросила, я думал, что меня использовали как средство от скуки; теперь я понимаю — ничего подобного. Бороться со скукой было не в традициях этой дамы, она боролась со временем.

Как я уже сказал, она меня бросила, когда вернулся откуда-то там её первый, и когда она поняла бесперспективность второго. Я был уязвлён и очень сильно переживал.

«Это любовь» 1997-98 г.

Эта, с любой стороны прекрасная вещь появилась, когда на моём любовном фронте установилось капитальное затишье. Я как раз только что окончил институт, и прежние мои знакомые и знакомицы, вильнув на прощанье хвостами, сгинули в свои собственные жизни, а новыми, взрослыми знакомствами я к тому времени ещё не обзавёлся. Это было время непонятное и очень, очень счастливое. Эдакий перерыв между большими кусками моей молодой жизни.

Была зима девяносто восьмого года. Я полгода как работал на одной, как мне тогда казалось, временной работе, учился в заочной аспирантуре и числился на родной кафедре в должности ассистента. Думаю, это был способ наименее болезненного отрыва от сиськи альма-матер, к которой я, сказать по правде, к тому времени очень сильно привык.

Кассету с альбомом «Это любовь» я купил на Новом Арбате в палатке звукозаписи, неподалёку от магазина «Центр Ювелир». В этой палатке я как-то раз купил себе всего БГ. Замечательное было место.

После того как я первый раз прослушал кассету, мне захотелось что-то сделать. Глобально. Например, начать таки новый кусок жизни, который без наличия в нём новой любви, сами понимаете, ни какой не кусок, а так. О, как я возжелал совершить виртуальное аутодафе над прошлым, спалить на сырых дровах воспоминания о моих бывших и бесплотные грёзы о будущих и без промедления броситься на поиски новой любви!

«Вот она — волшебная сила искусства, — думал я, пробегая вприпрыжку вестибюль станции „Арбатская“, — вот оно, чувство, которого мне так не хватало в последние годы; вот он, выход из метро и из моего настоящего положения».

Но вскоре выяснилось, что никуда не надо было бежать — моя новая любовь ждала меня в моей альма-матер, рядом с моим рабочим столом, с зачёткой наперевес. «Знаю, знаю — это нехорошо…», неэтично, даже, можно сказать, аморально… но я ничего собой поделать не мог. После того как зачётка, утяжелённая моей подписью, исчезла со сцены, я сделал всё, чтобы студентка третьего курса с пышными тёмными волосами Алёна Елец задержалась в моей жизни подольше. И мне это, в конце концов, удалось.

* * *

Увидев в витрине музыкальной палатки в подземном переходе у станции метро «Китай-Город» новый альбом «Несчастного случая», я остановился. Правая рука сама собой полезла во внутренний карман пальто за бумажником, а вот ноги почему-то не поспешили преодолеть расстояние (метра полтора — два), отделявшее меня от амбразуры, из которой за мной наблюдало женское лицо непонятной национальности.

Странное что-то мне тогда подумалось. Вроде того, что диск, несомненно (из любви к искусству), купить бы надо, но стоит ли мне его слушать… вдруг ещё чего, не дай бог, случиться. Получалась ситуация, как в том еврейском анекдоте, когда стругать доски нужно, но класть при этом обратной стороной.

Пока я был занят рассуждениями, между мной и амбразурой возникла спина в коричневой болоньевой куртке, какие носили лет, эдак, пятнадцать назад. На голове у обладателя этого антиквариата была вязаная шапка «петушок», а с правого плеча свисала сильно потёртая красно-синяя сумка с надписью «USSR».

«Ничего себе», — подумал я и сделал шаг в сторону, чтобы разглядеть его лицо, но тот протиснул голову почти в самое окошко, и я не увидел ничего, кроме его малиновой с мороза щеки.

— Новый альбом «Несчастного случая» есть? — спросил человек в «петушке» (когда я услышал «Несчастный случай» у меня внутри натурально ёкнуло).

— Последний остался, — ответила продавщица, — с витрины возьмёте?

Мужик хмыкнул.

— Не пиво же, конечно возьму. Что стоит?

— Триста.

— Чё так дорого-то?

— Лицензия, — выговорила продавщица обиженно.

Человек в «петушке» просунул в амбразуру деньги. Женщина быстро их посчитала (две сотенные бумажки и две пятидесятирублёвые, все мятые) и дала взамен блестящий серый компакт-диск, с изображённым на нём А. Кортневым в образе ведущего программы «Спортлото». Человек в «петушке» ловко сунул диск в упомянутую сумку и пошёл от ларька прочь.

Все мои сомнения относительно того, надо ли покупать диск, отпали сами собой.

— А ещё есть? — спросил я продавщицу, когда мой взгляд, проводивший спину человека в «петушке», вернулся к амбразуре.

— Я же сказала: последний, — ответила девица с характерной для продавцов интонацией.

— Может, всё-таки поищите, очень надо, — аккуратно поинтересовался я.

Девушка скривилась:

— Нету, я сказала.

После этих её слов моё желание обладать диском из просто сильного превратилось в непреодолимое. Я понял, что обязательно должен его заполучить, чего бы мне это ни стоило, и, лучше всего, прямо сейчас…

— …но что же мне делать? — озвучил я финальную часть своей мысли.

— Бегите тогда вон за тем, — сказала, видимо, не сводившая с меня глаз, продавщица и мотнула головой в сторону, куда ушёл человек в «петушке». — Раз вам так надо. Может, продаст.

И я побежал, сам не знаю, зачем. Бежал тяжёлой, неуклюжей трусцой и думал, сколько я ему смогу предложить за диск. Пятьсот? Шестьсот? Добежав до очередных расходящихся в стороны рукавов перехода, я остановился — закололо в боку. Огляделся по сторонам. Народу в переходе было немного, вперёд и назад всё просматривалось, но «петушка» нигде не было. Теперь шансов найти его было совсем мало — переход на «Китай-городе» длинный и ветвистый, пойти он мог куда угодно. В метро, например.

Недолго думая, я решил выйти из перехода наугад, в первый попавшийся выход, который оказался на Солянку, к памятнику Кириллу и Мефодию. Подъём по лестнице бегом окончательно сбил дыхание, и к последней ступеньке я чувствовал себя тем спартанцем, бок которого грызла спрятанная под одеждой лисица. Проклиная всё на свете, в том числе и «Несчастный случай», я остановился и сделал несколько вдохов и выдохов. Когда боль утихла, а дыхание немного успокоилось, порылся в карманах пальто, нашёл сигареты с зажигалкой и закурил. Медленно, по плавной дуге, как нас учили на военной кафедре, обвёл я взглядом прилегающую местность сначала в сторону Лубянского проезда, затем в сторону Солянки, но ничего похожего на искомого персонажа не обнаружил.

Минуты через полторы, когда от моей сигареты осталась примерно треть, которую якобы не рекомендуют докуривать, сзади справа неожиданно появилась чья-то фигура. Я обернулся. На расстоянии вытянутой руки от меня стоял довольно высокий подросток в вязаной шапочке с нацболовской символикой.

— Закурить не будет? — спросил он таким поганеньким голоском, что меня всего передёрнуло.

Я машинально кивнул и полез в карман за сигаретами, попутно изучая просителя, а проситель, похоже, изучал меня. Со стороны мы, должно быть, были похожи на двух псов, которые ещё принялись друг на друга гавкать, но вот-вот начнут.

По мне, так выглядел парень мерзко: плоское скуластое лицо, маленькие, широко расставленные серые глазки, что-то пережёвывающий рот с обветренной верхней губой; чёрная куртка с красной звездой на сердце, безразмерные, непонятно на чём держащиеся чёрные джинсы, вязаные перчатки без пальцев на руках, под нестриженными ногтями — грязь. Кроме того, поза, в которой он ожидал угощения, несколько настораживала. Левая его рука была протянута вперёд, в готовности принять от меня сигарету, а правая (в которой могло быть что угодно) спрятана за спиной.

«Вот гадость-то, — подумал я, — young generation, hope of Russia[24]…»

— А две можно? — спросила надежда России, запуская руку в пачку, и, не дожидаясь ответа, вытащила оттуда две сигареты. Первая сразу отправилась в рот, вторая — в карман куртки. — И, ещё это, прикурить…

Я протянул ему зажигалку. Парень прикурил, (при этом выяснилось, что за спиной он прятал всего лишь початую бутылку пива) затянулся, противно надул щёки и выпустил тонкой струйкой дым. Вернул зажигалку и медленно отдалился от меня метра на два.

Только тогда я заметил, что он стоит на роликах. «Вот почему ему удалось так внезапно появиться рядом со мной», — подумал я.

— Ты это, кого-то потерял? — вдруг спросил он.

— Не понял? — насторожился я.

Парень опять подкатился.

— Я смотрю, стоишь тут, шакалишь… подумал, может, потерял кого?

Изумлению моему не было предела. Оказывается, пока я тут по всем правилам военной науки высматривал человека в «петушке», этот паршивец за мной наблюдал!

— А… парень тут был… — стараясь не показать удивления, сказал я, — мужик, скорее, в коричневой куртке…

Глаза парня удивлённо расширились.

— В дурацкой шапке, с сумкой USSR?

— Он.

— Вон туда пошёл, — парень показал сигаретой на открытую дверь продуктового магазина.

— В магазин, что ли? — уточнил я.

— Не, в кабак. Следующая дверь.

— Понял, спасибо.

Я бросил окурок в урну и пошёл указанным направлением.

— Эй, дядя, спасибо в стакан не нальёшь, — окликнул меня парень. — Справка платная.

Я остановился, нехотя достал бумажник и протянул ему червонец.

— Ещё столько же, — сказал вымогатель и, получив своё, покатил прочь, дымя моей сигаретой.

3. Кафетерий «Аист»

С 10.00 до 21.00

Внутри в несколько рядов стояли высокие круглые столы, у которых разномастные мужики в верхней одежде пили пиво из пузатых стеклянных кружек. Свободное от кружек и меховых шапок пространство столов было застелено газетами, на которые мужики потрошили воблу.

Барной стойки не было, а был прилавок, над которым, словно носовое украшение парусника, нависала грудастая тётка в тугом несвежем халате. Справа к прилавку примыкал давно немытый стеклянный холодильник.

К тётке то и дело подходили страждущие; та с проворством манипулятора брала у них деньги, ополаскивала пузатую кружку на вмонтированном в прилавок фонтанчике, подставляла её под латунный кран, сворачивала вправо до упора деревянную ручку, пока кружка наполнялась светло-жёлтой жидкостью без пены отсчитывала сдачу, и, наконец, ставила недолитую пальца на два кружку на прилавок, после чего всё повторялось сначала. Я засёк по часам, что от момента подхода очередного мужика и до его отхода с кружкой проходит не более двадцати секунд.

Заходить внутрь я не стал — местная атмосфера показалась мне сколь ностальгической, столь и враждебной; стоя в дверях, я раз, наверное, в двадцатый прошёлся глазами по головам и спинам мужиков, но тщетно — парня в «петушке», похоже, здесь не было.

— Обманул, сука, — заключил я и собрался уходить.

— А чего музыка-то кончилась? — вдруг крикнул кто-то из-за дальних столиков.

Тётка, которая в этот момент обслуживала очередного клиента, ни слова не говоря, шлёпнула мокрой ручищей по кассетному магнитофону, стоявшему прямо на прилавке, и тот, затянув пару первых тактов, запел женским голосом с прибалтийским акцентом: «Радоваться жизни с тобой, радоваться вместе с тобой…»

— Весна двести двенадцать, — сказал, обращаясь явно ко мне, невысокий щекастый мужик у ближнего к входу столика, — аппарат, что надо.

— Что, простите? — переспросил я.

— Я говорю: «Весна двести двенадцать», — громко повторил мужик, — ты что, глухой?

Я посмотрел на магнитофон и прочитал:

— Весна. Магнитофон кассетный, стереофонический, двести двенадцать цэ четыре… надо же…

Потом повернулся к собеседнику, чтобы сказать, что этот «гроб» древнее, чем дерьмо мамонта, или что-то в этом роде, но увидел на его столе, рядом с кружкой сложенный вдвое «петушок», и осёкся.

— Чего смотришь? — сказал мужик, — бери пиво и подходи, я место подержу.

Я, несколько ошалев, пошёл к прилавку.

— Будьте добры, пива… — обратился я к только что освободившемуся «носовому украшению».

— Че ж ещё-то, — хмыкнула тётка, — одну, две?

— Одну, пожалуйста.

— Ишь ты, пожалуйста… девять писят с вас.

— Сколько?

— Девять рублей пятьдесят копеек, мужчина.

Я достал из бумажника червонец (тут я вспомнил вымогателя) и положил на блюдо с отколотым краем.

— У меня сдачи нет, — бросила тётка, сгребая деньги.

Через двадцать секунд на прилавке появилась на два пальца недолитая жёлтым кружка. Я взялся за мокрую ручку и приподнял. Кружка заскользила по ладони, но я вовремя подхватил её левой рукой за дно.

— Ты, это, аккуратнее, — сказал мужик, когда я приземлил кружку на стол, — разобьёшь — штраф тридцать рэ.

Я молча кивнул.

— Толик, — сказал мужик.

— Валентин, — ответил я.

Рукопожатие вышло неудачным, Толик сильно сдавил мне пальцы.

— С прицепом? — спросил он.

— Чего? — переспросил я, занятый разминанием под столом особенно пострадавших мизинца и безымянного.

— Не, ну ты, правда, глухой. С прицепом будешь?

Толик показал из-за пазухи горлышко водочной бутылки.

— А… с прицепом, — сообразил я. — Я, тут недавно болел… воспаление среднего уха, отит, понимаешь, вот правое ухо и того… но это временно…

Толик выжидающе смотрел на меня, держа бутылку наготове.

— Давай, — сказал я и для верности махнул рукой.

— Только, чур, по два «булька» на кружку, а то у меня всего полбутылки, — деловито сообщил Толик и принялся разливать.

После того, как рвотный позыв после первого большого глотка «ерша» отступил, мне стало абсолютно всё равно, что происходит вокруг. Мне стало хорошо. Уже не помню, когда мне в последний раз вот так молниеносно давало по мозгам.

Потом мы ещё три или четыре раза ходили к прилавку за пивом, потом кафетерий закрылся, и мы пошли немного проветриться, но где мы проветривались, и что при этом пили, я, увы, не помню. Воспоминания закончились на том моменте, когда уже на улице, где-то в районе Покровки, Толя сказал:

— Поехали, Валя, за орехами…

Окончательно в себя я пришёл только в кино. Мы сидели близко к экрану, ряду на третьем, четвёртом, в самой середине. Людей в зале было мало, в общей сложности человек, наверное, десять. На нашем ряду кроме нас с Толиком вообще никого не было.

Толик сидел (скорее, полулежал) слева от меня и с интересом взирал в экран, на котором сквозь чёрно-белый дождь одна за другой проносились старые спортивные тачки. Какое-то время я не мог сообразить, что это за фильм, но довольно скоро узнал в одном из гонщиков Тринтиньяна.

«Un Homme et une Femme[25]», — подумал я и, приняв примерно такое же положение, что и Толик, отдался просмотру.

То, что мы находимся в «Иллюзионе», я понял сразу, как только идентифицировал фильм — ни в каком другом кинотеатре Москвы такое старьё просто не стали бы крутить. Оставался, правда, крохотный шанс, что нас занесло на какой-нибудь тематический сеанс в Киноцентр на Красной Пресне, но обшарпанные стулья и отвратительное качество копии не оставили никаких сомнений: в этом смысле с «Иллюзионом» в новые времена мало кто мог соперничать.

Полтора часа фильма пролетели незаметно. Сказать по правде, я ни разу не смотрел этот фильм до конца и всеобщих восторгов по его поводу не разделял, но когда экран погас, и в зале зажёгся свет, мне совершенно искренне захотелось крикнуть: «Браво!», а затем долго аплодировать стоя.

«Вот она, волшебная сила искусства», — подумал я, но ни того, ни другого делать не стал.

От кинотеатра мы с Толиком направились пешком к метро «Таганская». Шли медленно. Хмель прошёл, не оставив от себя обычной в таких случаях памяти, чему я был искренне рад. Толик молчал, у него был подавленный вид. Я пытался быть тактичным и потому тоже молчал. Ведь мало ли, от чего человеку может стать грустно. Тем более, мужчине. Возможно, у Толи с этим фильмом связаны определённые воспоминания, или…

— Тебе, вообще, куда? — неожиданно нарушил молчание Толик.

— Вообще, в Беляево, — ответил я, — а тебе?

— На Ярославский вокзал.

— А куда дальше?

— Остановка «Сорок седьмой километр». Город Котлогорск.

Услышав знакомое название, я обрадовался.

— Вот это да! А я там до двадцати семи лет жил, на «Военке», рядом с овощным магазином…

— Мне на последнюю электричку бежать надо, — перебил меня Толик, — двадцать три, пятьдесят семь. Ты быстрее ходить можешь?

После его слов я, должно быть, первый раз за вечер посмотрел на часы и с огромным удивлением обнаружил, что уже половина двенадцатого. Мысленно оценив, сколько нам добираться до «Таганской», прибавил шагу. Толя (он был существенно ниже меня) засеменил рядом.

— Тебя дома-то не ждут, что ли? — спросил Толя, когда мы стояли в центре абсолютно пустого вестибюля станции «Таганская — кольцевая».

— Да не особенно, — ответил я и почувствовал в груди тяжесть от сказанного вранья, словно эти мои слова весили, как швейная машинка «Зингер» — дома меня, несомненно, ждали.

— Тогда на, держи. — Толик протянул мне пластиковую коробку, с которой на меня смотрел чёрно-белый А. Кортнев.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но от неожиданности не смог произнести ничего кроме:

— Большое тебе, Толя, спасибо.

Толя посмотрел на меня с недоверием.

— Если не уверен, не бери.

На секунду я задумался: «Почему это он так интересовался, ждут ли меня дома? Может, я проболтался ему про „Несчастный случай“ по пьяни и добросовестно забыл об этом? Или это всё просто дурацкое совпадение?»

В любом случае, диск был у меня в руках, оставалось только принять окончательное решение. Мне вспомнились мои метания «купить — не купить» у палатки на «Китай-городе»; мысленно пометавшись ещё чуть-чуть, я всё же убрал диск в карман пальто. Толя еле заметно улыбнулся. Я улыбнулся ему в ответ.

С правой стороны вестибюля послышался нарастающий гул.

— Это мой, — покрутив головой, сказал Толик, — проводишь?

Я кивнул, и мы пошли к платформе, куда приближался пока ещё невидимый поезд.

Прощание вышло смазанным. Толя, как тогда в «Аисте», крепко сдавил мне руку и, ни слова не говоря, зашёл в вагон.

— Откуда ты узнал, что он мне нужен? — сказал я ему в спину.

Не оборачиваясь, Толя как-то неопределённо повёл в воздухе рукой. Грохнули двери, и поезд медленно тронулся.

4. Решено, решено, покупаю себе кимоно

После того как шуршание пластикового пакета над ухом выдавило меня из какого-то мрачного урбанистического сна, я, с трудом разлепив глаза, увидел сначала будильник (8.32, 24-е, суббота), затем одевающуюся Алёну и невольно скорчил на своём мятом лице вопросительное выражение.

«А тебе не пофигу?» — читалось в Алёниных карих глазах, когда она, на секунду замерев, застёгивала фиолетовый в жёлтых бабочках лифчик. «Обиделась за вчерашнее», — подумал я и отвернулся к стене.

Сон не вернулся. Я проворочался ещё минут двадцать, после уверенного хлопка входной двери, затем встал и побрёл на кухню.

В холодильнике обнаружился непочатый пакет кефира и двухдневной давности суп, разогревать который мне было лень. Я вскрыл пакет и, периодически прихлёбывая из картонного носика, уставился в окно, на пустую и заваленную снегом улицу Коштоянца, по которой лениво плёлся, чуть заваливающийся на левый бок, «Икарус». Когда «Икарус» исчез из моего поля зрения, я стал наблюдать за одиноким желтожилетником, вяло развозившим лопатой по тротуару серый комкастый снег.

Настроение моё было паршивым. Даже чёткое понимание того, что сегодня только суббота, а завтра ещё целое воскресенье, его не поднимало. И дело было не в похмелье, а в той проклятой безысходности, которая одолевает, когда вот так вот смотришь на пасмурный зимний пейзаж и понимаешь, что ещё одни выходные проведёшь дома, у ящика, или же в компании бутылки и одного (или двух, без разницы) стаканов. Мне стало до того грустно, что я отвернулся от окна и попытался представить, будто сейчас лето, или, в крайнем случае, весна… но ничего не вышло — тусклый, какой только бывает зимой, свет из окна махом смял мою ещё не успевшую как следует сформироваться фантазию. Я опять подошёл к окну и подумал, что в зимнее время выходные вообще можно было бы отменить по той причине, что их просто нечем занять. Зато потом можно было бы гулять всё лето, ну или хотя бы месяца два. Я налил остатки кефира в стакан и вернулся в комнату.

Диск «Несчастного случая» лежал на моём компьютерном столе поверх других, сваленных в неустойчивую кучу. Я осторожно взял его и покрутил в руках. Лысый, чёрно-белый, с чуть приоткрытым ртом Кортнев, теперь нравился мне ещё больше, чем когда я увидел диск в витрине музыкальной палатки. В таком виде он действительно был похож на ведущего программы «Спортлото» образца какого-нибудь восемьдесят второго года; несколько смущал лишь сжатый в его правой руке микрофон — не припомню, чтобы у ведущих «Спортлото» были микрофоны. Я достал из коробки блестящий диск и поставил его в проигрыватель.

Альбом мне скорее понравился, чем нет. Были там очень хорошие вещи, и я прослушал их раза по два — по три, но были и откровенно слабые, слушать которые второй раз не хотелось. А вот чего мне захотелось, так это выйти на воздух. Я и сам не заметил, как случилось это чудо — дурное настроение неизвестно куда-то улетучилось, и почувствовал я себя невероятно бодрым и молодым. Я подмигнул Алексею Анатольевичу, и прицелился в него указательным пальцем, как это делают в американских фильмах, когда хотят показать тому, в кого целятся, своё расположение.

И всё-таки для того, чтобы выйти, мне был нужен весомый повод, поскольку выкатываться на улицу в пасмурный февральский день без особой на то причины, представлялось мне нелогичным; непоследовательным, неестественным казалось это мне.

В поисках повода, я стал прыгать по квартире, то на правой ноге, то на левой, и напевать:

— Наверно вы хотите со мною танцевать… у-уап, шуба-дуба, у-уап шуба-дуба…

Доскакав таким макаром до ванной, я залез под душ…

— …давайте потанцуем, но, чур, не забывать… у-уап, шуба-дуба, у-уап шуба-дуба…

…выпрыгнул из душа и голый, втянув живот, пробежал мимо зеркала на кухню…

— …что к этому моменту во мне уже внутри…

И тут я ощутил самый настоящий мальчишеский голод. Да такой сильный и такой настоящий, что у меня подвело живот и закружилась голова. Я кое-как вытерся, слегка посушил волосы жениным феном и полез в одёжный шкаф. Не знаю зачем, но оделся я, как на работу — в костюм и пальто. Даже побрился перед выходом. Только галстук не стал завязывать.

Повод был найден, и я побежал за продуктами, в смысле, пошёл пешком, чего не делал уже довольно давно. Обычно я каким-нибудь свободным вечером заезжал в какой-нибудь огромный торговый центр за кольцевой автодорогой, и заполнял багажник фирменными пакетами со жратвой и ещё чем-нибудь, на что, поддавшись очередной маркетинговой уловке, падал мой глаз.

Теперь же я и ключей от машины не стал брать, чтобы не вводить себя в искус сеть за руль. Решено пешком — значит, пешком. Вниз я спустился по лестнице, а не на лифте, привычно поздоровался с консьержем, заплатил ему за что-то там сто рублей, осмотрел оставленные на обмен жителями моего подъезда книги и видеокассеты и пошёл через двор, мимо заваленной снегом собственной машины по направлению в местный пантеон греко-римских богов, на улицу Санникова, где на небольшом друг от друга удалении расположились продовольственные магазины «Гермес», «Геркулес», прачечная «Диана» и автосалон «Меркурий».

Я купил всё, что мне было нужно и даже больше, в «Геркулесе». Заняло это у меня, должно быть, минут двадцать — двадцать пять. С оттягивающими руки рыжими пакетами вышел я на невероятно свежий после магазина воздух, ещё раз оглядел «пантеон» и замер.

К тому, что окружающий меня городской ландшафт перманентно меняется, я, как и все остальные москвичи, уже давно привык и больших глаз на это не делал. Стоит не появляться где-нибудь хотя бы месяца два — три, как всё там сорок раз успеет измениться, и останется только говорить: «Посмотрите направо, здесь в прошлом веке был книжный магазин…»

Именно так и случилось: «пантеон» лишился одного из своих богов, а именно Гермеса, вместо которого, если судить по вывеске, был:

«Секонд-хэнд.

Проверенная одежда из Европы и Америки»

Но замер я не потому, что меня так расстроила безвременная кончина «Гермеса» — ничуть не бывало — удивила и несколько шокировала сама возможность существования «секонд-хэнда» в Москве 2009-го года. Честно говоря, я думал, что все они, эти магазины, вымерли на научной основе ещё в жутковатые девяностые, как, скажем, пятидюймовые дискеты и дисководы к ним.

«Ведь это всё равно, как если бы где-нибудь, например, в Третьяковском проезде увидеть работающий автомат газированной воды», — подумал я и решил зайти внутрь и проверить, не померещилось ли, действительно ли это магазин «секонд-хэнд» (может, последний в Москве). И зашёл.

До этого в «секонд-хэнде» я был всего раз в жизни, году в девяносто первом — девяносто втором, когда у меня не было денег, а в других, обычных, магазинах не было одежды. Помню, я купил там стильное, как мне тогда показалось, и почти новое чёрное пальто с дыркой на рукаве. Дыру мать зашила в тот же вечер, и потом я все свои студенческие годы проходил в этом ужасном, длиннополом, с рукавами «реглан», чёрном кошмаре (естественно, ни одна живая душа, кроме меня, матери, продавщицы и нескольких свидетелей — покупателей, не знала, где я его прикупил).

Интерьер магазина «Проверенной одежды из Европы и Америки» разочаровал меня совершенно. Не было ни расползающихся по швам картонных коробок с продававшимися на вес мятыми шмотками внутри, ни озабоченного народа, который в этих коробках рылся, а были, наоборот, ряды вешалок с куртками, плащами, платьями и пальто; зеркала и примерочные кабинки, а со стен смотрели одетые от кутюр костлявые красотки. Короче говоря, ни дать, ни взять — обычный магазин одежды, но: стоило только подойти ближе, и становилось видно, что любая вещь имеет какой-нибудь дефект — маленький или не очень. И чем дальше я углублялся в зал, тем больше мне бросались в глаза затёртые до блеска рукава пиджаков, аккуратно заштопанные, видимо прожжённые сигаретами, дырочки на платьях, оттянутые карманы кожаных курток…

Не спеша я сделал по магазину круг и вернулся обратно ко входу.

— Что вы, вся одежда очень хорошего качества, — пела в телефонную трубку южная дама на кассе, — да потому что это европейцы, как вы не понимаете! Они же не носят одну и ту же вещь всю жизнь, как мы. Чуть-чуть поносят и привет. А выбрасывать жалко, вот и продают… и американцы такие же… конечно приезжайте… да, до восьми, без перерыва…

Дама положила трубку и, не глядя в мою сторону, произнесла:

— На вас ничего нет, мужчина, не ищите…

— Простите?

— Были вчера на вас куртки, но всё расхватали.

— Да я, собственно…

Дама повернулась ко мне вместе со стулом (тот при этом жалобно скрипнул) и смерила долгим взглядом своих больших грязно-синих глаз.

«Линзы, — подумал я, — синие линзы, а глаза, небось, карие, потому и такой мерзкий цвет».

— А что вы вообще здесь забыли, мужчина? — спросила она после паузы. — Что-то не похоже, чтобы вы одевались в «секонд-хенде».

— Да, вы правы, одеваюсь я в… в другом месте, — ответил я, отчего-то смутившись.

Глаза дамы сузились в две грязно-синие щёлочки.

— Поглумиться зашли?

— Не понял…

— Все вы прекрасно поняли.

Дама отвернулась и стала сосредоточенно копаться у себя в сумочке — видимо я уже перестал для неё существовать и как потенциальный покупатель и как человек вообще. Мне же от её слов стало обидно, как если бы меня уличили в каком-то непотребстве, которого я и не думал даже совершать; или оттоптали только что почищенные ботинки; или пиджак уделали белыми кляксами… Надо было в этот момент плюнуть на даму и уйти оттуда к чертой матери, но я зачем-то пустился в объяснения.

— А чем я вам, женщина, собственно, не угодил? — спросил я, медленно надвигаясь на кассу. — Я что-то не заметил при входе табличку «Только для бомжей».

— Табличка есть, — лениво ответила дама, — большая такая, над дверью висит.

— Вы имеете в виду вывеску?

— А-ха.

— Хорошо. Я не собираюсь у вас ничего покупать, что с того? Я зашёл, потому что… просто… я давно не был в таких магазинах и…

— Ностальгия замучила?

Дама раскрыла что-то вроде пудреницы. Презрение её ко мне было столь высоко, что она начала чем-то протирать свою физиономию в моём присутствии.

— Мне что-то непонятен ваш тон, женщина, — сказал я, стараясь поизносить слова как можно спокойнее, прекрасно понимая, что с каждым сказанным словом мне это удаётся всё меньше. — В чём, собственно, дело?

Дама с резким щелчком захлопнула пудреницу (я вздрогнул) и бросила её в сумочку.

— Дело в том, мужчина, что здесь не музей и не выставочный зал. Здесь магазин, а типы, вроде вас, которые ничего не покупают, а только прикалываются, своими визитами распугивают покупателей.

— Я не прикалывался, я просто смотрел, — сказал я.

— Любите смотреть на ношеные вещи? — дама оживилась. — Вы — фетишист?

— Я не…

— Неужели вуайерист?

— А если я скажу, что хочу поговорить с хозяином? — сказал я, зверея.

— А если я скажу, что хозяин — я?

Тяжёлыми шагами я подошёл к кассе. Вид у меня был, должно быть, воинственный, поскольку дама отъехала на своём стуле чуть назад, но, судя по всему, присутствия духа не потеряла. В каждой выпуклости жирной, рыхловатой её физиономии читалось: «Видала я тебя в гробу в белых тапках».

— Тогда вам придётся извиниться, — произнёс я медленно.

Дама высоко вскинула брови.

— Это за что это?

— За ваше хамское поведение…

— Купите здесь что-нибудь, тогда извинюсь.

Тут ярость моя меня покинула, и стало мне кристально ясно, что зря я ввязался в этот дурацкий спектакль. Ведь коню же было понятно с самого начала, что ничего хорошего из этого всего не выйдет. Как никогда не выходило у меня в подобных случаях, ни в магазинах, ни в общественном транспорте, ни в государственных учреждениях, этих оплотах мизантропии и невероятного, беспредельного нашего хамства…

— Ладно, — сказал я устало, но твёрдо, — я возьму… вот… вот это кимоно, — и показал на белый балахон, украшенный, как мне показалось, чёрными сердечками, — сколько оно стоит?

— Сто.

— Сто чего?

— Рублей, мужчина! Что, забыли, где находитесь?

Я бросил сторублёвую бумажку в тарелку для денег и вопросительно посмотрел на оппонентку.

— Вот только не надо деньгами швыряться, — сказала она, — они мне слишком тяжело достаются.

Затем убрала деньги в кассу и пробила чек, который тут же отправила в мусорное ведро.

— Товар обмену и возврату не подлежит. Пакет нужен?

— Я жду, — устало сказал я.

Дама обнажила золотую — от клыка до клыка — улыбку.

— Извините.

Когда я, громко хлопнув железной дверью, вышел из магазина на улицу, то хотел выкинуть только что купленную «вещь» в ближайшую урну, но урны по дороге не оказалось, и я прошагал почти полпути до дома, сжимая белую скользкую тряпку. Одному богу известно, на кого в тот миг я был похож — с бешеным лицом и белой тряпкой в руке. Только перед самым подъездом, ловя на себе косые взгляды, я догадался запихать приобретение в пакет.

Остаток субботы и всё воскресенье я провёл у ящика.

5. Midnight Niggers Club

Так у нас на работе называется ежемесячное ночное бдение по понедельникам в малом конференц-зале. Так повелось, что туда направляют по одному человеку от подразделения, поэтому каждый сотрудник, особенно если тот не вышел должностью, рано или поздно попадает в компанию таких же, как и он счастливчиков. Такова расплата за то, что земля круглая, а не плоская, что, кстати, здорово бы упростило нашу жизнь.

Не поняли? Сейчас объясню. В Союзе Советских Социалистических Штатов Америки, как у нас принято называть Штаты (мы все искренне верим в то, что Штаты в конце концов постигнет участь СССР), а конкретно в городе-герое Бостоне, разница с Москвой восемь часов, из чего следует, что для организации онлайновой видеоконференции с нашими американскими хозяевами, нужно чтобы кто-нибудь из нас не поспал ночь. Угадайте, кто именно? Правильно — мы (это не потому, что американцы не считают нас за людей, просто, как мне кажется, они не подозревают ни о какой разнице во времени).

Когда я в первый раз пришёл на работу не как обычно к девяти утра, а к девяти вечера, сидящие в конференц-зале мужики встали и дружно крикнули: «Welcome to the Midnight Niggers Club![26]», что было вроде посвящения. Потом я сам ни раз и не два говорил это новеньким, но в этот понедельник слова эти буквально застряли у меня в горле, когда во всё тот же конференц-зал зашла стройная молодая женщина с причёской «Джеки»[27]. Я успел только сказать «Welcome to…» и замолк, до того она была красива.

— Thanks, — сказала девушка и протянула руку: — Hi! I’m Jenny.

Я вскочил и подержался за маленькую ладошку.

— Это… I’m Valentine. Hi!

Девушка хмыкнула.

— Я думала, ты американец. Мне сказали, что они тут будут.

— В каком-то смысле, они действительно здесь будут, только вон там, — я показал на большой, пока ещё синий экран, натянутый на стене, — скоро пожалуют. Женя, я правильно понял?

— Правильно. А ты, значит, Валя? — Я кивнул, и не без удовольствия для меня, мы снова пожали друг другу руки.

Девушка села на стул рядом с моим, положила перед собой папку. Я тоже сел.

— Слушай, Валь, — спросила она тихо, но так, будто в следующую среду исполнится ровно сто лет нашему с ней знакомству, — мне толком не объяснили, что мне тут вообще делать?

— Скорее всего, ничего, — ответил я с некоторым апломбом, за что мысленно стукнул себя по лбу. — Мы тут для мебели. Такой порядок: от каждого департамента нужен один сотрудник. Я вот от автоматизации, ты, видимо, от финансового (Женя дважды утвердительно хлопнула глазами), Олег Рыбин, — я показал на плотного парня в очках, — от комплектации, Сергей Панченко, — я качнул головой в сторону высокого седого мужчины в самом углу комнаты, — от юридического… но докладываться всё равно будет Юра Котельников, потому что он тут единственный, кто по-англицки шпрехает, а все остальные, в том числе и мы с тобой (от «мы с тобой» мне стало странно тепло), будут три часа сидеть и делать умные лица. Так что наша основная задача, Жень — не заснуть.

Женя потёрла пальцами виски.

— Господи, куда я попала…

— Welcome to the Midnight Niggers Club! — громко сказал подошедший сзади Лёша Мацкевич, который, как потом оказалось, поругался с женой и решил не ночевать дома.

Пока шла видеоконференция, и похожий на Колина Пауэлла человек на экране сначала внимательно слушал Юрин скрипучий голос, потом задавал ему какие-то дурацкие вопросы, потом снова внимательно слушал Юру, и так далее, я не сводил глаз с отражения в выключенном мониторе лица моей новой знакомой.

Она мне понравилась, как бы это сказать, всецело. То есть, целиком, от причёски до туфель. Как-то всё в ней совпало с тем, что я люблю в женщинах, что мне стало даже немного страшно, не является ли это обманом зрения, свойственным по уши влюблённым мальчикам в период полового созревания.

Женя стоически перенесла первое в её жизни заседание клуба. За все четыре часа прямого эфира она только единожды оторвалась от экрана и обратилась ко мне с вопросом:

— А почему все называют его скрипучим головастиком? — и показала взглядом на Юру Котельникова.

— Ну, во-первых, — прошептал я, — у него большая голова… а во-вторых, он… скрипит.

Женя прыснула в вовремя подставленный кулачок и пихнула меня под столом ногой.

— Дурак ты, Валька!

Я чуть не лопнул от радости с такого панибратства.

Когда конференция закончилась, и все пошли пить кофе в переговорную, я чуть замешкался в дверях, и к Жене тут же приклеился один из молодых «упырей», то есть сотрудник УПР — управления проектных работ. На меня это подействовало, как хороший щелчок по носу. Я замер с чашкой кофе в одной руке и печеньем в другой, а затем спиной вперёд отошёл к рюмкообразному аквариуму, в котором жила единственная рыба — усатый сом Макар — и стал наблюдать. Безусловно, то была поза, и не более. Мне бы, наверное, стоило втиснуться между Женей и «упырём», или просто стоять рядом, изображая вооружённый нейтралитет, или ещё чего-нибудь выкинуть, но не безвольно прятаться за аквариумом…

— Хочешь, я его отвлеку? — услышал я сзади.

От неожиданности я чуть не выронил чашку. Позади меня, оказывается, тоже с чашкой и печеньем стоял Мацкевич и так же, как и я, наблюдал за развитием событий в другом конце переговорной.

— Идиот, ты меня напугал, — я топнул на него ногой.

— Тише, ты! — Мацкевич приложил печенье к губам. — Всё просто: я беру на себя «упыря», а ты уводишь девушку.

Такое развитие сюжета застало меня врасплох.

— Но куда? — поинтересовался я. Довольно беспомощно, как мне самому показалось.

— Ко мне в кабинет, или нет, лучше курить на улицу…

— Она, что, курит?

— Курит, не курит, какая разница! Главное, её отсюда выманить. Приготовься, соберись, придумай фразу…

Я закрыл глаза, задержал дыхание, представил, как всё это будет, и…

— Готов? — Мацкевич смотрел на меня так, как перед боем на боксёров смотрят их тренеры (на миг я даже ощутил на руках тяжесть перчаток).

— Готов, — сказал я и сделал пару вдохов — выдохов носом.

Мацкевич действительно поставил «упырю» заслон, аккуратно оттеснил к стене и отвлёк разговором. Тот, правда, поначалу делал робкие попытки заглянуть через его плечо: что там делает «его» дама, но потом перестал. Я же подошёл к Жене и предложил пойти покурить. Она в ответ улыбнулась, как будто знала, что так и произойдёт, и молча пошла к лифтам, а я козлоногим фавном поскакал следом.

В квадратной кабине, рассчитанной на восемь человек, мы были одни — Женя в одном углу, я в противоположном. На меня опять напали боксёрские ассоциации, но я, помотав головой, от них быстро избавился. И пока семисегментный индикатор над зеркальными дверьми в обратном порядке отсчитывал этажи, я смотрел на Женины туфли, потому что смотреть на то, что выше, я не мог.

Туфли меня озадачили. Они меня удивили, и я даже не сразу понял, чем именно. Только проехав этажей семь, а может и все восемь, я, наконец, понял, в чём дело: таких туфель у нас никто не носил. Будто в пику нашим тёткам, которые все, как одна, ходили в гипертрофированно длинноносых, всех цветов радуги и даже иногда в цветочек, «кораблях» на шпильках, на Жене были маленькие с круглым носочком, бархатные чёрные «лодочки» на чуть толстоватом, я бы сказал, каблуке. Когда мы вышли из лифта в холл, я заметил, что при ходьбе они издают благородный глуховатый стук, а не это жуткое штиблетное цоканье, по которому за версту слышно нашу «кавалерию»… Нет, наши люди таких туфель не носят, это точно. Я знаю, о чём говорю. Насмотрелся, знаете ли, в лифтах. Да чего там, сам за последний год купил целую эскадру таких вот «крейсеров» жене…

Охранник из ночной смены, который был за гардеробщика, сначала подал мне моё пальто, а затем Женину шубку. Я помог Жене одеться, а следом, видимо от избытка чувств, пожал охраннику руку. Когда Женя переобувала туфли на сапоги, я тактично отвернулся к окну и увидел в свете фонарей самый настоящий дождь. Мелкий и косой, какой бывает поздней осенью.

— Признавайся, твоя работа? — спросила Женя.

Я не понял, о чём она, но ответил утвердительно.

Мы вышли под навес у парадного входа. Дождь теперь стал вертикальный и, как мне показалось, усилился. Я достал пачку «Sobranie» и предложил Жене, но она отказалась. У неё были свои — советские сигареты «Космос» в фиолетовой пачке.

— Ты где такие достала? — удивился я.

— Места знать надо, — ответила Женя, но развивать тему не стала.

Интима не получалось — то и дело к нам подходили мои коллеги, знакомились с Женей, сокрушались по поводу дождя и бездарно проведённой ночи и, наспех перекурив, убегали обратно в здание. Появился и Мацкевич в чёрном пальто и зажжённой сигаретой в зубах. Я его представил. Женя пробежала по нему быстрым взглядом и удостоила лишь кивка головы. Надо ли говорить, что наш с ней, ни шатко, ни валко развивавшийся диалог, с момента его появления и вовсе увял. Но самое страшное ждало меня впереди: когда моя вторая сигарета была уже на излёте, я заметил приближающегося к нам мягкой походкой одного из двух местных секс символов, тупого, как болт, красавчика нашего Сашеньку Романова. Проблема заключалась в том, что этот гад обладал удивительной способностью приковывать к себе женское внимание, благодаря эффектной внешности, в первую очередь, и хорошо подвешенному языку, во вторую. Так что его компания не сулила мне сейчас ничего хорошего.

— Недоброе всем утро, — заявил Сашенька.

— Недоброе, недоброе, — отозвался я, — иди в здание, Сашенька, простудишься.

Но Сашенька не спешил уходить, его целью было познакомиться с Женей — это было понятно по слащавой улыбке и козлиному блеску в глазах.

— Мы не знакомы, — замурлыкал он, устремляя влажный взгляд на Женю, — разрешите представиться, Александр Романов.

— Евгения Виндзор, — ответила Женя и затянулась.

— Валентин Валуа, — тут же подхватил я.

— В общем, Рюриковичи мы, — подытожил Мацкевич.

Как я уже говорил, Сашенька наш был сколь же красив, столь и туп, поэтому нашей шутки не понял и несколько напрягся. Я заметил, что при этом весь его шарм куда-то испарился.

— Какой ещё Валуа, — неуверенно проговорил он, — ты же, вроде, Силантьев…

— Это я по отцу Силантьев, а по матери Валуа, — ответил я, краем глаза видя, как Женя уже начинает давиться со смеху.

— А мы, вот, Рюриковичи, — повторил Мацкевич и развёл руками.

Понимая, что над ним издеваются, Романов решил отвалить.

— Ладно, клоуны, адиос, — с кривой улыбочкой бросил он нам и, обращаясь к Жене, пропел: — До встречи, Евгения.

— Прощайте, Сашенька, — добродушно сказала она, — прощайте.

Через секунду Сашенька исчез в здании, а мы с Мацкевичем с довольными рожами победителей смотрели на Женю в ожидании какой-нибудь её реакции на произошедшее, но она почему-то медлила.

— Многие девушки весьма падки на красивые, но абсолютно ненужные вещи, — наконец довольно серьёзно и чуть более протяжно, чем следовало бы, сказала она, — но я, пожалуй, отношусь к меньшинству.

Её заявление привело нас (по крайней мере, меня) в небольшой ступор, из которого я был выведен заявлением Мацкевича, о том, что:

— Все красивые молодые люди имеют разные по тяжести гомосексуальные наклонности, поскольку эти несчастные (он сделал ударение на слове «несчастные») вынуждены с детства смотреться на себя в зеркало и привыкать самим себе нравиться, то есть, приучать себя к мужской красоте, что создаёт благодатную почву для развития в них гомосексуального склада ума. Все же остальные, то есть некрасивые молодые люди, относящиеся к своему отражению равнодушно и даже с некоторым отвращением, вполне предсказуемо выбирают впоследствии красоту женскую и, таким образом, спасают наш вид от вымирания.

Понятное дело, Мацкевич некрасив. У него выразительное, запоминающееся лицо, но красоты там никакой нет, и, подозреваю, никогда не было. По мне, так он даже несколько уродлив, и тем более было странно наблюдать ореол мужественности, образовавшийся вокруг него после сказанного, который, однако, просуществовал очень непродолжительное время и исчез. Видимо, с широких покатых плеч рядового спасителя человечества его сдул сырой московский ветер.

Я одобрительно замычал, хоть мне это и несвойственно, а Женя несколько раз хлопнула в ладоши. Звук рассеялся её мохнатыми перчатками и получился глухим и отчего-то навёл меня на мысли о том, что она вообще не может создавать резкие, режущие ухо звуки. Визг, например.

Мацкевич, отправив свой окурок по настильной траектории в урну, откланялся.

— Что один, что другой, порисовались и исчезли. Как это похоже на современных мужчин! — сказала Женя.

Я, тоже, кстати, современный мужчина, молча кивнул.

После этого мы долго молчали. Было не слишком холодно, но, не знаю из кого сделанная, Женина шубка не спасала — моя спутница положительно мёрзла. Мне же, напротив, было жарко и хотелось расстегнуть пальто, а лучше вообще его снять и стоять так вот, в одном костюмчике, пока холод не залезет под рубашку и не заколючит самое дорогое.

Я предложил Жене вернуться, когда заметил, что её колотит мелкий бес. Но ей захотелось где-нибудь посидеть и выпить кофе.

— Не б-бурду растворимую, а настоящего к-кофе, — сквозь стук собственных зубов выговорила она.

Было уже около четырёх часов, а в такое время это можно было сделать только в «Чайной таун» — круглосуточном кафе на углу проспекта Вернадского и улицы Удальцова, о чём я тут же доложил Жене.

— Да хоть к ч-чёрту на р-рога, — сказала она, — только скорее.

Я забежал в здание, нашёл охранника-гардеробщика, выпросил у него зонт, и также бегом вернулся обратно. Я почему-то очень боялся, что выбегу и не застану Женю у входа, но она стояла там, где я оставил её минуту или две назад. Радость моя была велика, а стыд, того, что все видят мою довольную физиономию, ещё больше. Я закрыл, разъехавшийся в улыбке рот ладонью и сделал вид, что кашляю.

А Женя, определённо, меня ждала. Она стояла не просто так, глядя в темноту, на дождь, думая о своём, она смотрела на меня, и на её губах тоже была улыбка, только она не думала её скрывать. Она была мне рада, и это все видели. Когда я подошёл, Женя ловко, по-борцовски, ухватила меня под левую руку так, что я на секунду подумал, не собирается ли она мне её выкрутить.

— Ну что, поехали за орехами! — весело сказала она.

— Э-э-э, что? — удивился я.

— Я говорю, пошли быстрей, — ответила Женя, и мы пошли.

6. Ирландский кофе

Раскрытый зонт оказался для двоих преступно мал. Кое-как сгруппировавшись под чёрной кляксой, мы шлёпали в «Чайную таун» напрямик, через стоянку.

— Должно быть, этот зонт модели «эгоист», — заметила Женя.

— Это, смотря с какой стороны посмотреть, — ответил я, чувствуя, как тяжелеет от воды правый рукав пальто.

Несмотря на ранний час, в кафе было уже приличное количество посетителей: трое упитанных милиционеров с короткими автоматами, пять или шесть, судя по припаркованным у входа жёлтым «Волгам», таксистов, и несколько ярко одетых дам без спутников. Были там и двое наших, с которыми я перекинулся ничего не значащими подмигиваниями.

Сели у окна. Тут же подскочил не по времени свежий официант Борис, высокий и лысый. Женя заказала себе «Американо» и пончик, а мне вдруг захотелось пива, хотя пять минут назад я о нём и не думал, и я попросил «Францисканера», но его не оказалось, и мне пришлось взять какое-то местное, разливное. Женя удивлённо подняла на меня брови. Видимо, ей было не очень понятно, как можно пить пиво в четыре утра. Я виновато улыбнулся.

Заказ принесли быстро. Я сделал большой глоток, но ожидаемой радости он не принёс. Глотнул ещё — эффекта по-прежнему не было. Что-то было не так.

«Дело не в пиве, — подумал я, — просто пиво не очень подходит к погоде, времени года и суток…»

— Хочется лета? — прервала мою мысль Женя.

Я кивнул.

— Я тоже очень люблю лето, — сказала она. — В смысле, лето вообще, но я ненавижу лето московское, короткое и дождливое. Уж лучше бы его вообще не было, а была бы всё время зима, снег и мороз. Потому что лето должно быть всегда, круглый год, только тогда оно имеет какой-то смысл.

Я посмотрел на неё с удивлением.

— Забудь, — Женя неопределённо махнула рукой, — возьми лучше ирландского кофе. Думаю, он лучше всего подойдёт к дождю.

Я отодвинул бокал с пивом и сделал так, как сказала Женя — заказал ирландского кофе, то есть обычный кофе, в который добавили виски, сахар и сливки и подали в высоком стакане на ножке и с круглой ручкой для пальца.

— Что-то не так с пивом? — спросил Борис, забирая недопитый бокал.

— Ошибся сезоном, — ответил я, — просто принесите поскорее заказ.

— Сию секунду, — и Борис исчез за стойкой.

Через минуту он вернулся и у меня на столе оказался тёмный фужер с нахлобученной сверху сливочной шапкой.

— По-моему, многовато сливок, — сказала Женя тихо, чтобы не услышал удаляющийся Борис.

— Так даже лучше — рождает правильные климатические ассоциации, — ответил я и аккуратно отхлебнул из фужера.

И вот тут всё встало на свои места. Всё вдруг стало хорошо, всё стало как надо. Видимо, перемены к лучшему отразились на моём лице слишком явно, поскольку Женя одобрительно закивала:

— Вот видишь, главное выбрать правильный напиток.

Я хотел её поблагодарить, сделать комплемент, сказать что-нибудь приятное, но вместо этого из меня полился такой поток откровений, какого я за собой не замечал уже давно, наверное, со времён больших и безобразных студенческих попоек. Вообще, я не склонен рассказывать девушкам, путь и красивым, пусть и неглупым про свою боевую молодость. Точнее, склонен, но не в таких подробностях и не так близко к настоящему положению вещей, как я это сделал в то утро практически незнакомой мне Жене.

За те два часа, которые мы провели в кафе, я наговорил ей ужас, сколько всего, прекрасно понимая, что говорить этого не стоит, и что потом мне будет очень за это стыдно. В памяти всплывали дела давние и чаще срамные, тут же оказывались на языке, и меня всё несло и несло неукротимым словесным поносом. «Про войну и про бомбёжку, про большой линкор „Марат“», про друзей и родителей, про институт, старую работу, про моих бывших, про всё-всё-всё рассказал я тогда Жене, на что она не реагировала почти никак, и это только подстёгивало меня говорить, говорить, говорить…

Женя прервала меня только один раз:

— Тебе бы пошла борода, — задумчиво сказала она.

— Была у меня борода, и были усы, — ответил я, не сбавляя оборотов, — и борода была без усов, и были усы без бороды…

Когда время подходило к шести, я дошёл до одного из самых дальних эпизодов моего детства.

— У меня была одна очень несчастная детская любовь, — сказал я, глядя на оседающую пену сливок в очередном фужере с «кофе». — Я был влюблён в одну девочку, которая была старше и меня не то, чтобы не замечала, она просто не знала о моём существовании… а я настолько сильно её любил, что твёрдо решил: когда вырасту, женюсь только на ней, чего бы мне это ни стоило. Помню, меня часто, особенно по ночам, мучила одна и та же фантазия, будто я вдруг стал взрослым, лежу в постели с женой и спрашиваю её: «Как тебя зовут?»

Женя улыбнулась.

— Понимаешь, я был ещё маленький и не знал, что за такие вопросы можно получить по голове… короче говоря, лежим мы в постели, темно, кто рядом не видно, и тут я спрашиваю: — «Как тебя зовут?» а она отвечает, допустим, Марина, или, там, Наташа, и тут мне становится грустно, потому что девочку, в которую я был влюблён, звали не Марина и не Наташа, а Лена…

— И чем дело кончилось?

— Тем, что мою жену действительно зовут Лена, вернее, Алёна. Но это не та Лена.

Женя опять улыбнулась.

— С тобой хорошо…

Она отвернулась к окну и близоруко прищурилась. Там, будто в огромном телевизоре с выключенным звуком показывали не категорированные гонки автомобилей в сложных погодных условиях. Скользкие тачки, таща за собой грязевые хвосты, неслись в сторону центра — проспект Вернадского просыпался.

— У меня тоже была в школе несчастная любовь, — сказала, наконец, Женя.

— Вот уж не понимаю, какая может быть несчастная любовь у красивой девочки? — спросил я, но тут же пожалел об этом.

— Это одно из самых гнусных мужских заблуждений, — медленно проговорила Женя в ответ, — мол, что кукла не может страдать, так?

— Я же не сказал: «кукла», — начал оправдываться я, — просто считается, что у красивых девочек всегда всё хорошо, в отличие от некрасивых.

— Вот именно, что считается, — Женя полезла в пачку за сигаретой, — а ты никогда не думал, что девочки, какие бы они ни были, красивые или уродины, переживают так называемую любовь гораздо болезненней, чем мальчики, поскольку эта самая любовь в том возрасте для них составляет смысл жизни. Они так устроены, понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, хотя смыслом моей жизни в том возрасте тоже была, извините за выражение, любовь.

— Ну вот, и я не была исключением.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Вместо этого Женя спросила, отчего люди всегда вспоминают прошлое, а не, например, мечтают о будущем.

— Будущее же гораздо интереснее, особенно если оно есть, — сказала она. — Меня, моё прошлое занимает мало, в основном потому, что оно уже прошло. Что сделано — то сделано. Гораздо сильнее меня интересует то, что произойдёт дальше. А тебя?

Я не знал, как отвечать. Такой переход заставил меня задуматься, нет ли в её словах упрёка в мой адрес? Может, ей не понравились мои, обросшие бородой, как у Карла Маркса, байки, и она таким вот образом пытается мне это показать? Как бы там ни было, Женин вопрос требовал ответа, надо было что-то говорить, и я сказал:

— Знаешь, я не то, что мечтать, думать-то о будущем перестал году в девяносто втором, когда стало понятно, что дальше будет только хуже. Помню, курсе на четвёртом моя тогдашняя девушка пыталась спрогнозировать наше с ней будущее после окончания института, и просто изводила меня расспросами: «Как ты думаешь, что с нами будет дальше?» и тому подобное. Возможно, она, таким образом, просто маскировала вопрос, собираюсь ли я на ней жениться… Я, конечно, сколько мог, увиливал, а потом сказал: «Не знаю», потому что, честно, не мог представить ни её, ни себя в будущем… ни в каком. Она тогда на меня очень сильно обиделась. А прошлое… прошлое — это то место, куда хочется вернуться, поэтому люди постоянно о нём говорят. И я не исключение. Все бы отдал, чтобы туда попасть.

— Правда, так хочется вернуться? — уточнила Женя.

— Хочется… а что тут такого? — подтвердил я.

Женя вдруг резко посерьёзнела, да так, что доброе и спокойное лицо её, которое я наблюдал пару секунд назад, просто перестало существовать. Вместо него явилось холодное и строгое.

«На такое можно спокойно смотреть, только будучи для неё незаметным», — подумал я и отвёл глаза.

— Ну, всё, харэ, — сказала Женя и резко встала из-за стола.

— В смысле? — недоуменно спросил я и тоже встал.

— В смысле, что мне пора.

Я спросил, что я сделал не так, но Женя, рассматривая свои ногти, ответила, что всё хорошо, но ей действительно пора. Я расплатился, помог Жене одеться, прямо у кафе взял для неё такси, посадил на заднее сидение подвернувшейся нам «Волги», захлопнул дверцу, помахал вслед и пошёл отдавать зонт охраннику-гардеробщику. Только потом я сообразил, что за время всех этих манипуляций мы ни разу не посмотрели друг другу в глаза.

Дождь перестал, и вместо него из чёрного неба сыпала мелкая колючая крупа. Пешеходная дорожка вдоль проспекта покрылась грязным льдом, и я, чтобы не упасть, жался к ближе к сугробам. Идти было тяжело, подошвы скользили, снежная крупа летела за шиворот, а в голове звучал низкий голос Виктора Робертовича: «Белый снег, серый лёд…»

«Боже ж ты мой, что же я такого сделал не так?» — в сто пятьдесят первый раз спрашивал я себя.

Свет на первом этаже не горел. «Может, отключили электричество?» — подумал я и дёрнул ручку двери на себя, но она не поддалась. Я дёрнул сильнее. Постучал ладонью по стеклу. Крикнул. Постучал ещё. Посмотрел на двери и отдёрнул руку, будто от горячего утюга.

Двери были другие. Их было много, и сделаны они были из дюралюминия с большими вставками из плексигласа посредине, а некоторые вообще были забиты фанерой. Первое, о чём я тогда подумал, было: «Ошибся зданием». Отошёл на пару шагом назад, обернулся… да нет, всё правильно — дом тот и соседние дома тоже те, только двери другие, не наши. Наши были большие и стеклянные сверху донизу, безо всякого дюраля. Мой взгляд зацепился за еле различимую в темноте табличку на стене слева от двери. Я подошёл поближе и прочитал: «НИИ ГИПРО Медтехника».

В этот момент мне захотелось, чтобы рядом со мной кто-нибудь был. Прохожий, милиционер, таджик с лопатой, неважно. Я почувствовал острую необходимость с кем-то обсудить увиденное, чтобы мне этот кто-то подтвердил, что он видит то же, что и я. В поисках свидетеля, я, должно быть, слишком резко повернулся на сто восемьдесят градусов, и, изобразив немощное фуэте, ахнулся на левый локоть. Завопил.

Матюги мои давно потонули в чёрном московском небе, а я всё лежал в своей неестественной позе неподвижно. Мне был виден просевший сугроб, забор и часть пустой стоянки перед зданием, и отчего-то пришла ко мне уверенность, что руку я себе сломал. Мне представилась лангета, а может даже и титановая спица, поддерживающая повязка, моя будущая беспомощность в завязывании шнурков и мытье… Через минуту боль немного утихла, и я перевернулся на спину. Ещё через минуту сел и покрутил ушибленной рукой. Посмеялся над собственной мнительностью. Посмотрел наверх…

Ни одно окно в здании не горело. На меня смотрели чёрные прямоугольные рты, изредка утыканные зубами-кондиционерами, которые выбросили во время ремонта два года назад… Я вспомнил про табличку, про двери и про всё остальное, вскочил и, забыв про локоть, лангету и гололёд, побежал обратно на проспект. Уж очень мне захотелось как можно быстрее убраться отсюда, поймать тачку и усвистеть домой, прыгнуть в постель, забиться под одеяло…

На проспекте ни одной машины не было, ни на моей, ни другой стороне. Разогнавшись, я выбежал почти на середину проезжей части, яростно размахивая руками. Посмотрел направо и, словно пойманный фотопластинкой в момент незавершённого движения, замер: красных высотных домов с остроконечными крышами, которые здесь называют «карандашами», не было, вместо них толкались спящие хрущёвки и какое-то приплюснутое длинное белое здание. КаГэБэшные высотки на другой стороне проспекта были, а «карандашей» не было! Не-бы-ло! Я аккуратно посмотрел налево — кинотеатр «Звёздный» и маленький Гагарин рядом стояли на своих местах; повернулся кругом — ни магазинов, ни того кафе, где мы с Женей сидели, у входа в метро не наблюдалось, только тёмная, без единого светлого окна ЦНИИ «Электроника», куда мы иногда ходим обедать, торчала чуть в глубине…

В ужасе, в суеверном страхе, в безобразной, недостойной молодого мужчины панике я забежал в ближайшую автобусную остановку и решил больше никуда не смотреть. Мне стало по-настоящему жутко. Сердце билось о грудину с такой силой, что я малодушно принялся соображать, где здесь ближайшая больница. Так продолжалось недолго, минуты, может, две, или три, пока, наконец, со стороны улицы Лобачевского ни показались медленно приближающиеся фары. Я вышел из остановки, поднял руку, но тут же её опустил и забежал обратно. Мимо меня проехала сначала грязная синяя «Шестёрка» со старыми номерами, потом один за другим два четыреста двенадцатых «Москвича», затем серая, с просевшей задней подвеской «Волга», а за ней, узнаваемо дребезжа, к остановке неуклюже подкатил рыжий скособоченный «ЛиАЗик». Ды-дыщ — передние и задние двери открылись, и из автобуса буквально посыпались пассажиры — мужчины в пальто и меховых шапках, женщины в длинных пальто с меховыми воротниками и меховых шапках… все злые и румяные. Мне показалось, будто это сон. Видение, вымысел, постановка… Я сделал несколько шагов в сторону, чтобы быть подальше от. Спрятался за столб. С передней площадки сошла девушка в светлой дутой куртке, обтягивающих ляжки тёмных рейтузах и неправдоподобно толстых сапогах «луноходах» серебряного цвета. На девушкину голову был надет (скорее, натянут) вязаный головной убор типа «труба». Я закрыл глаза и больно ущипнул себя за щёку. Открыл глаза… Последними из автобуса вылезли двое военных в шинелях и шапках с кокардами — один капитан, другой майор. Оба лётчики. Капитан сразу закурил — как я понял из цвета пачки, «Яву» — предложил майору, но тот отказался.

— Это что! — со значением произнёс майор. — Тут у нас одного мужика по суду разводили, так он знаешь, чего народному судье сказал?

— Чего? — спросил капитан, выдыхая дым.

— Она, говорит, противно чихала!

Офицеры заржали в унисон и потрусили к метро.

Пока бежал до дома, я вспомнил, что на дверце серой «Волги», в которую я посадил Женю, были чёрные шашечки, а на афише «Звёздного» жирным ломаным шрифтом: «Кин-дза-дза!»

7. Утро туманное

Я таскал в себе память о том, что произошло утром после дежурства целых три дня и три ночи. Правда, это было не сложно — я сидел дома. Оказалось, что локоть я всё-таки нешуточно ушиб и спину ушиб тоже. Ко мне домой пришёл страховой врач и сказал, что ушиб, это очень серьёзно, что могут быть осложнения, и что обязательно рентген, но больше трёх дней больничного он всё равно не выпишет. Я безвольно кивнул и, взяв здоровой рукой квиток с его каракулями, закрыл за ним дверь.

Три дня внутри у меня всё клокотало. Бурлило. Вырывалось наружу. Оно представлялось мне большим неудобным корытом конической, как пожарное ведро формы, с гадостью, как в «Через тернии к звёздам» внутри, которое поставить на пол нельзя, а таскать на вытянутых руках неудобно. Все три дня я слонялся по квартире в трусах и в майке с этим корытом в руках. На улицу не выходил, даже за почтой, а по вечерам, когда возвращалась жена, изображал умирающего. Грустно мне было и пакостно. Тяжестью непонятной давил мне на грудную клетку вопрос: «Что же всё-таки случилось со мной в то утро в районе станции метро „Проспект Вернадского“? И со мной ли одним?»

Вариантов ответа, по большому счёту, было всего два, один другого гаже: мне представлялся незавидный ни с какого бока выбор между разрушением материалистических представлений об окружающем меня мире (в объёме муниципального округа «Проспект Вернадского», разумеется) и глубоких сомнениях в собственном ментальном здоровье. Предпочтение моё, словно маятник шарахалось от одного к другому, пока, опять же, словно маятник, ни застыло в положении среднем, то есть «где-то между». Случилось это на третий день, вечером. На меня, сидевшего в тот момент перед телевизором, вдруг снизошло озарение — я понял, что вот так, с наскока это всё дело не решить, не расхлебать, не разложить по полочкам и не разлить по баночкам.

«Всё только начинается», — подумал я, и от слова «начинается» почувствовал приятную лёгкую дрожь.

А ещё я понял, что стал обладателем тайны, причём такой, с которой жить веселее, чем без. Она, тайна, перестала меня пугать, наоборот, мне захотелось снова, хоть одним глазком, хоть в щёлочку, посмотреть туда, откуда я сбежал тем утром. Таз из моих рук моментально куда-то исчез, и я, по-старинке, с кнопки выключив проклятый ящик, пошёл спать счастливым человеком.

Немного поворочавшись, измяв простыню, выслушав мнение Алёны на этот счёт, я уснул, и стало мне хорошо, легко и беззаботно. То был, пожалуй, первый случай, когда я точно отметил про себя границу сна и бодрствования: вот я просто лежу с закрытыми глазами, а вот — крэкс-фэкс-пэкс — и я уже сплю. Мне всё запомнилось очень чётко: сначала головокружение, затем полёт и какие-то цветные круги, и вот я уже чувствую задницей жёсткую и плоскую поверхность сидушки школьного стула, а локтями парту.

В то, что я очутился в кабинете русского языка и литературы средней школы № 5 города Котлогорска Московской области, я поверил сразу. Потому что всё было то самое: и свет из окон, и запах, который ни с чем в мире не спутаешь, и унылые хлорофитумы в пластмассовых горшках, и Александр Сергеевич с Михаилом Юрьевичем, Львом Николаевичем и Алексеем Максимовичем на стене, и одноклассники мои — мальчики в синих штанах и куртках с шевроном с раскрытой книгой и восходящим солнцем на рукаве, девочки — в коричневых платьях с белыми воротничками и чёрными фартуками, и классная наша — Валентина Григорьевна — со своим огромным шиньоном на голове, в кремовой блузке с жабо, из которого выглядывал круглый кулон с кварцевыми часами внутри и в ужасной, видимо сшитой из старых штор, макси.

И главное, я — комсомолец Валя Силантьев — сижу на четвёртой парте во втором ряду рядом с Машкой Шевардиной, маленькой и толстой. Весу во мне килограмм пятьдесят, на мне школьная форма, голубая однотонная рубашка, чёрный галстук, на левой руке часы «Слава», подаренные родителями на тринадцать лет, на ногах коричневые полуботинки, потому что в кроссовках и, тем более, в кедах по школе ходить было нельзя. На моём носу ещё нет очков, я коротко пострижен, волосы зачёсаны на правый бок с пробором; на парте передо мной лежит раскрытая «общая тетрадь» и шариковая ручка «Bic», а рядом с партой на полу стоит чёрный пластиковый «дипломат».

Валентина Григорьевна поправила очки.

— Ансамбль «Кисс», США, — произнесла она так, будто объявляет их выступление, и вожделенные расписные уродцы через минуту пожалуют прямо к нам в тридцать девятый кабинет, — пропагандирует насилие, неофашизм, панк и употребление наркотиков. Название ансамбля расшифровывается как «Киндер Эс Эс». Перевод, я думаю, излишен. Их истерические вопли, которые за океаном называют музыкой, приводят к нервным болезням и даже сумасшествию. Но американским подросткам только этого и надо — одурманенные наркотиками они готовы слушать какофонию всю ночь на пролёт.

Валентина Григорьевна оторвалась от листа и обвела нас глазами.

— Советские учёные провели простой опыт, — продолжила она, — поставили магнитофон рядом с клеткой с лабораторными мышами и включили на полную громкость запись «хэви метал». Ровно через час…

— Мыши превратились в бегемотов, — шепнул мне на ухо мой сосед сзади, Мишка Миронов по прозвищу «Майрон».

Я прикусил губу, чтобы не заржать.

— …все мыши умерли! — победоносно закончила Валентина Григорьевна.

Я повернулся назад. Все, кто услышал Мишку, беззвучно тряслись. Сам Мишка и его соседка, девочка с самыми крупными формами в классе, Рая Хусаинова, были уже практически под партой от хохота. Я не без удовольствия посмотрел на Раю и вспомнил, что вместо выпускного вечера у неё и у некого Сани Терентьева по кличке «Стакан» была свадьба, потому что дальше тянуть было некуда, и так уже пальцем показывали.

— Силантьев, чего вылупился? — Рая справилась со смехом и смотрела на меня, как четырнадцатилетние девочки обычно смотрят на четырнадцатилетних мальчиков. С презрением.

Я отвернулся. А Валентина Григорьевна, между тем, не унималась:

— Ансамбль «Блек Саббат» — пропагандирует насилие и порнографию. «Джудас Прист» — антикоммунизм и расизм. «Пинк Флойд» — извращение внешней политики СССР…

Мишка, услышав знакомые названия, сделал правой рукой «козу», а головой стал совершать резкие кивательные движения. У Раи и ещё нескольких девчонок на других партах, которые это видели, снова случился приступ хохота.

— Я не понимаю, что здесь может быть смешного? — Валентина Григорьевна положила лист, с которого читала себе на стол. — Опять ты, Миронов что-нибудь отчебучил?

Но Мишка был уже само смирение — сидел со сложенными на парте руками и внимал Валентине Григорьевне. Девочки тоже успокоились. Только по их красным физиономиям можно было догадаться, что секунду назад они были готовы лопнуть со смеху.

Валентина Григорьевна вернулась к чтению. От вражеской музыки она перешла к проблеме наркомании. Слово это она произносила с ударением на предпоследнюю «и», что тоже вызывало смех. А вот мне было не до смеха. Я задумался над тем, насколько реально то, что я вижу вокруг себя. Это, должно быть, довольно странно, задуматься во сне, но я ничего такого, отличающего процесс от аналогичного в состоянии бодрствования, не заметил. Просто думал себе и всё.

Неожиданно, словно мне кто-то шепнул об этом на ухо, я вспомнил про свою первую любовь, Светку Гончарову, которая сидела (и, по идее, должна сидеть сейчас) на второй парте в третьем ряду, так что с моего места мне была видна её спина или профиль. Я немедленно посмотрел туда, но её там не было. «Может, заболела? — подумал я, — или её пересадили куда?» Забыв о том, где нахожусь, я привстал, оглядел весь класс (Светки нигде не было) и неожиданно обнаружил, что надо мной, оказывается, нависла туша Валентины Григорьевны.

«Слона-то я и не приметил», — подумал я и обречённо плюхнулся на стул.

— Что, Силантьев, шило в одном месте? — издевательским тоном заявила «классная», — до конца урока уже досидеть не можешь?

Предательские смешки послышались со всех сторон, в том числе и сзади. «Вот, сволочи, — подумал я, — никакой солидарности, только бы поржать», и почувствовал острую детскую обиду, возможно результирующую всех школьных обид, которые довелось мне испытать вот здесь, вот от них, всех, кто сидит сейчас вокруг и надо мной насмехается. Мне захотелось встать и высказать всё, что думаю о каждом, а заодно и поведать, что их ждёт в ближайшем будущем, но тут в классе стало темно. Я подумал, что выключили свет, но темно стало настолько, что не было видно ничего вообще, даже собственных рук.

— Что это такое, я тебя спрашиваю? — услышал я откуда-то сверху.

Я открыл глаза и с некоторым усилием сфокусировал взгляд на Алёне, которая держала на вытянутых руках что-то белое. Мятый белый халат, на правой стороне которого был какой-то замысловатый логотипчик, а слева, примерно на уровне сердца — чёрное сердечко с хвостиком, я узнал не сразу.

— Нет, я спрашиваю, что это?

Вид у Алёны был очень агрессивный, обычно предшествующий утренней ругани. Кажется, она еле-еле держала себя в руках.

— Это кимоно, — сказал я и совсем некстати фальшиво кашлянул.

— Что-о-о-о?

— Кимоно из… «секонд-хенда».

Алёна швырнула «кимоно» в направлении моей физиономии, и, громко хлопнув дверью, вышла из комнаты. «Кимоно» до цели не дотянуло и упало мне в ноги.

Я поднялся с кровати, но тут же, потеряв равновесие, сел обратно. Голова от резкого пробуждения немного кружилась.

«Видимо, оно так и осталось лежать в пакете, а сегодня Алёна случайно его обнаружила, — сообразил я, — что ж я, дурак, его домой-то приволок!»

Я взял «кимоно» в руки, тряхнул им в воздухе и понял, что оно скорее напоминает короткий женский халат без рукавов, чем кимоно. «Попал, — подумал я. — Разумеется, она никогда не поверит в истинное происхождение кимоно-халата. Они же никогда не верят в правду, а вот в вымысел верят охотно».

Я поднёс причину сцены ревности к лицу. Кимоно — халат ничем подозрительным не пах. Вдоль и поперёк я прошёлся по нему носом, что есть силы втягивая в себя воздух — ничего, никакого намёка на женский пот или духи. Настроение моё несколько улучшилось, но лишь временно — из того, что эта вещь неношеная, или прошедшая химчистку, ещё ничего не следовало.

Пораскинув мозгами, я решил, что единственным доказательством моей невиновности может послужить то, что эта вещь мужская. Для верности я встал и надел его на себя прямо поверх майки, в которой спал. Размер был, конечно, несколько великоват для женского, но я вспомнил, что женщины бывают разных размеров. Затем я долго возился с поясом (это утвердило меня в том, что вещь всё-таки женская) и, наконец, завязав его сзади, подошёл к большому, в человеческий рост, зеркалу в платяном шкафу.

Образ, увиденный мной в зеркале смутно кого-то напоминал. Было в нём (то есть во мне, облачённом в кимоно) что-то очень знакомое, много раз виденное, но давно и добросовестно забытое. Словно барышня в попытках оглядеть свои тылы, крутился я перед зеркалом. От головы до пояса всё было хорошо, в смысле, я себе нравился, а от пояса и ниже — нет. Всё портили мои голые ноги, и я поспешил надеть серые кальсоны, которые иногда, в самый мороз надевал под брюки. Теперь со всем остальным диссонировала взъерошенная голова и очки. Очки я снял, а на голову приспособил старый Алёнин берет, который она давно собиралась выбросить.

Теперь в моём облике почти всё встало на свои места; про Алёнину ревность я уже позабыл, меня беспокоило другое — стоит ли надеть ещё свитер или кофту с длинными рукавами, или сойдёт и так. Поборов лень — ведь предстояло снимать кимоно-халат с его ужасным поясом — я надел таки неопределённого цвета старый свитер с горлом. Взял в руки мою старую рейсшину, которая почему-то оказалась в платяном шкафу, повернул одну из планок поперечной перекладины на девяносто градусов, взялся за неё, как за рукоять меча, взглянул в зеркало на то, что получилось, и…

Ну да, вот так (ну, или почти так) я и выглядел в образе валета пик, министра без портфеля, Кривелло в школьном спектакле по мотивам пьесы Михалкова «Смех и слёзы». Тогда мама сшила мне такой балахон из двух своих старых медицинских халатов. Под низ я надел чёрную «водолазку», а на ноги натянул сестрины колготки. Сердце с хвостиком я сам вырезал из чёрной «бархатной» бумаги и потом приклеил «моментом» на грудь. У меня была и вторая «пикушка», на правом бедре, но она быстро отвалилось.

«Боже мой, когда же это было? — подумал я, любуясь собой, — классе в шестом, наверное… нет, скорее, в пятом. Главного героя, мальчика Андрюшу, играл лидер нашего класса — Паша Зайков, принца Чихалью — Вася Мельников, шахматного короля — Игорь Потапов, Патисоне, министра с портфелем — Мишка Миронов, Двуличе, даму треф — любовь моя незабвенная, Светка Гончарова…»

При мысли о Светке я замер. Что-то было не так, или, не совсем так.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить сцену актового зала, на которой разворачивалось действие. Сначала я увидел дощатый пол и занавес изнутри, а после один за другим стали появляться маленькие актёры: Пашка, Андрюха, Светка… С этим, слава богу, всё было хорошо, а вот с вызыванием из памяти того, что было у нас со Светкой года через четыре и далее, возникли проблемы. Нет, память мне не отшибло, просто я с удивлением, переходящим в ужас, осознал, что воспоминания о моём романе с ней не то что бы стёрлись, но как-то полиняли до прозрачности, будто случилось это не со мной, а обо всём об этом давным-давно рассказали мне добрые люди, или я это в кино увидел, или, хуже того, сам себе напридумывал. Зато образовались новые, яркие воспоминания, моих отношений с Настей Морозовой из «Б» класса, да с такими подробностями…

Дверь в комнату открылась, и я увидел в зеркале отражение удивлённого лица моей жены.

— Издеваешься, да? — крикнула Алёна и снова убежала на кухню.

8. Вам письмо

Есть такой закон: стоит на каких-то три рабочих дня выпасть из производственного процесса, как в конторе за это время обязательно произойдут самые невероятные, самые запоминающиеся и самые пикантные события, о которых потом только и будут говорить, говорить, говорить…

Именно так и произошло, пока я в компании головных тараканов отдыхал дома после падения на лёд перед «Электроникой».

В хронологическом порядке:

— Света Воробьёва из управления договоров объявила о том, что выходит замуж за Лёшу Стифутина из ПДУ, и соответственно, не выходит за Сашу Кокарева из УТС — это всё были слухи;

— у Дениса Егорова из нашего отдела со служебной стоянки угнали новенькую Тайоту «Авенсис», и он, Егоров, потом громко и прилюдно ругался на охрану матом;

— Валя Бабынина застукала безымянную молодую уборщицу сидящей с задранным до пояса халатом на столе у начальника департамента комплектации, обвивая ногами туловище самого начальника департамента комплектации, что вызвало шок и непонимание всех сотрудников компании;

— и, наконец, на моём служебном столе обнаружилось очень странное письмо, адресованное лично мне.

Я обозвал это письмо «очень странным», поскольку странностей в нём было несколько. Первая и самая главная заключалась, прежде всего, в самом факте его существования, поскольку за всё время работы в компании мне ни разу не приходило никаких писем. Второй было то, что на нём отсутствовал обратный адрес, а в графе «куда» название нашей компании было написано с двумя грамматическими ошибками. Ну, и третья состояла в том, что название компании и моя фамилия с инициалами были написаны почерком, которым пишут девочки в старших классах, таким, знаете, с завитушками. Короче говоря, единственное, что в письме было не странным — это конверт с Терешковой, который можно купить в любом киоске союзпечати (или как они там сейчас называются).

Внутри обнаружился сложенный пополам лист из тетради «в клеточку». Текста было мало, всего две фразы, но зато какие: «Валя, привет! Последний раз спрашиваю, ты, правда, хочешь туда вернуться?» Всё остальное пространство листа занимало довольно умело нарисованное подмигивающее левым глазом женское лицо.

Мне стало несколько не по себе. Первым делом, я огляделся по сторонам, не смотрит ли кто ко мне через плечо, но нет, все мои коллеги, уткнувшись в свои компьютеры, делали вид, что работают. Тогда я чуть отъехал от стола на кресле и снова взглянул на лист. Женское лицо теперь не только подмигивало, но, кажется, ещё и улыбалось уголками рта.

Кто именно был изображён на рисунке, сомнений не вызывало. Те же глаза, и улыбка та же. Только причёска была другой — такой, какие в восьмидесятые называли: «взрыв на макаронной фабрике». Я смотрел на Женин портрет долго, минут пять, а, может и больше, пока за моей спиной ни возник тот самый Денис Егоров, у которого, как было указано выше, со служебной стоянки угнали машину.

— Валь, кто это? — спросил он.

— Так, один знакомый пошутил, — ответил я и свернул лист пополам.

Когда Денис ушёл, я опять развернул письмо. Женя теперь смотрела на меня с добродушной улыбкой, мол, знаю, знаю, дорогой, что с тобой такое происходит. Я и сам знал, что, только боялся себе в этом признаться.

Все эти дни я почти не думал о Жене, должно быть, потому, что воспоминания о ней были вытеснены последствиями моего утреннего приключения. И вот теперь её образ предстал перед моими глазами настолько яркой, полноцветной картинкой, что я испытал лёгкое головокружение. Затем мне вспомнился дождь, тёмный проспект Вернадского и на нём мы с Женей под одним зонтом. Сладко накрыло ощущение того самого момента, когда ещё ничего неизвестно, когда может выйти и так и эдак, и хорошо и плохо — главное не торопить время, не думать о том, как всё это закончится… Просто идти и наслаждаться каждым шагом рядом с ней, каждой секундой… И мы идём сквозь дождь, я держу её под руку… Я почувствовал холодный воздух, мокрые ботинки, Женину руку.

Телефон зазвонил громко и подло. В тот самый момент, когда я был менее всего к этому готов, по моей фантазии полосонула длинная телефонная очередь. Д-р-р-р-з-и-н-нь, и тот я, что был с Женей под одним зонтом, упал замертво на тротуар, а я второй, то есть, сидящий сейчас за рабочим столом, наоборот, вышел из комы. От неожиданности я даже подскочил в своём кресле. Коллеги повернули свои головы в мою сторону и озабоченно ими покачали.

Звонила Алёна, узнать, как я себя чувствую. Я сказал, что удовлетворительно, но спина ещё побаливает. Алёна сказала, что это хондроз, и надо непременно ещё раз сходить ко врачу. Я согласился. Потом она спросила, не забыл ли я, что у Сорокиных скоро годовщина свадьбы, и я ответил, что прекрасно всё помню, хотя, разумеется, давно обо всём забыл. Дальше Алёна сказала, что уже присмотрела в «Панораме» для них подарок, японскую фарфоровую менажницу, и что в пятницу собирается за ней поехать, и если я захочу, то могу составить ей компанию, потому что Сорокины, в первую очередь, мои родственники, а уже во вторую, её друзья. Я согласился и записал в ежедневнике на пятницу поездку в «Панораму».

Я слушал Алёну в пол-уха. Под её мелодичный голос я размышлял, как же мне удалось так глубоко погрузиться в фантазию, и кто из нас двоих был настоящим, я с Женей или я здесь…

— Ты меня слушаешь? — спросила Алёна. — По-моему, нет.

Я ответил, что внимательно слушаю. Алёна надиктовала мне, что купить по дороге с работы — я прилежно записал — ещё раз спросила, не забыл ли я про пятницу — я ответил, что не забыл — попрощалась и положила трубку.

В это время по экрану моего монитора поплыли разноцветные рыбки. Какое-то время я наблюдал за ними, но, осознав, насколько глупо выгляжу со стороны, дёрнул мышкой, и рыбки, кораллы, губки и прочая прелесть мгновенно исчезли, а на их месте появилось открытое окно почтовой программы.

Несколько секунд я просто сидел. Потом размышлял над тем, как могло попасть ко мне это письмо, и в это момент меня осенило. Я открыл электронный телефонный справочник компании, прокрутил его до финансового департамента и выбрал первый попавшийся в нём номер. Набрал.

— Ало, будьте добры, Женю, — сказал я, когда на том конце подняли трубку.

— Какую Женю? — спросил женский голос.

— Женю, которая была от вашего департамента на видеоконференции с Бостоном в прошлый понедельник.

В трубке повисло молчание.

— Подождите, я сейчас спрошу, — наконец ответил голос.

Раздался характерный звук падающей на стол телефонной трубки и удаляющиеся шаги. Минуты две не было слышно ничего, кроме далёкой тихой музыки, затем снова послышались шаги, на этот раз приближающиеся.

— Вы знаете, от нас никто не ходил на ту видеоконференцию, — сказал голос в трубке, — более того, у нас в департаменте нет никакой Жени. Была одна — Кобзева, но она сейчас в декрете. Может, вы что-то путаете?

— Ничего я не путаю, — сказал я, должно быть, несколько повысив голос, — там была девушка по имени Женя от финансового департамента…

— И чего вы от меня хотите? — перебил меня голос. — Я же вам сказала, что у нас никакой Жени нет.

— Но я же точно помню…

На том конце бросили трубку.

Я почувствовал, что на меня снова накатывает то странное чувство, смесь страха, неуверенности и внутреннего зуда, предвещающего обычно резкие виражи судьбы или же просто крупные неприятности. Пальцы сами собою сжались в кулаки, а правая нога беспокойно задёргалась. Я понял, что вхожу в резонанс, осторожно сложил Женино письмо, сунул его во внутренний карман пиджака, встал и вышел в коридор. Чтобы унять дрожь, мне пришлось с четверть часа бродить по этажам здания, изображая на лице немыслимую занятость.

К одиннадцати, немного раскидав самые неотложные дела, я решил, что заработал себе на утреннюю сигарету и сбежал в курилку. Я очень надеялся, что случится чудо, и там никого не будет, но, разумеется, вышло наоборот.

Народ распределился по широкому вестибюлю на четвёртом этаже, который служил курилкой, кучками по три, по четыре персоны. От каждой кучки к потолку поднимался дым, как от хорошего костра, и исходило негромкое бормотание. Отдельно от всех, у окна, подперев плечом серую стену из керамзитобетона, дымил Лёша Мацкевич. Мне показалось, что он думает о чём-то очень важном, настолько низко были сведены его брови и плотно сжаты, держащие сигарету губы. Мне даже захотелось уйти и не мешать ему думать, но желание узнать, в чём дело, одолело такт. Я подошёл.

— Валь, как ты думаешь, можно ли считать изменой однократный половой акт с бывшей одноклассницей? — вместо приветствия сказал Мацкевич.

Я удивлённо выпучил глаза.

— Понимаешь, десять лет назад мы с Натой совершили добрую сотню, а то и пять половых актов, от которых всё равно никуда не деться, поскольку они имели место быть. Улавливаешь?

Я кивнул.

— Так вот, вчерашний, — Мацкевич на секунду замолк, — в смысле, позавчерашний автоматически плюсуется к тем, старым пяти сотням, и всё… измены нет. Согласен?

Я был против, но дипломатично согласился. Сказал, что, если девушка одна и та же, то разницы никакой нет.

— Во-во! Точно так! Ты рассуждаешь, прямо как я! — оживился Мацкевич, затем подошёл ко мне поближе и прямо на ухо пробурчал: — Ты представляешь, Ната влезла в свою старую школьную форму, ну, помнишь, синюю такую; я врубил «Депеш», и понеслось! — Он блаженно закатил глаза. — короче, сначала «Policy of truth», потом «World in my eyes», а на «Enjoy the silence» мы вместе кончили.

Мацкевич весь светился. Толи от приятных воспоминаний, толи оттого, что нашёл во мне единомышленника. Но из-за этой его внешней радостности проступала какая-то непонятная нервозность. «Возможно, он сильно переживает эту свою измену, — подумал я, — это не первая его измена, и далеко не последняя, но он всё равно переживает, это заметно».

Я докурил сигарету и отправил бычок в огромную напольную пепельницу.

— Смотри, будь осторожен, — сказал я Мацкевичу на прощание.

— Благодарю вас, я всегда осторожен, — отозвался он и подмигнул мне.

Пока я поднимался обратно к себе на лифте, вспомнил, как впервые изменил Алёне. Это случилось совершенно неожиданно с одной её институтской подругой, Катей, месяца через три после нашей свадьбы.

Я вновь почувствовал ту необыкновенную лёгкость, которая пришла сразу после, появившийся пару минут спустя, испуг, чувство вины перед Алёной… Меня даже в дрожь бросило.

Помню, как я тогда быстро собрался, почти что бегом покинул место преступления (в Катиных глазах читалось: «Неужели в первый раз?»), сел в личный автомобиль, завёлся и, не прогреваясь, поехал. И только когда я остановился на первом красном светофоре и закурил, меня накрыло чувство полного удовлетворения, ради которого всё предшествующее действо и затевалось.

«Или не ради этого? — подумал я. — Тогда, ради чего?»

На пятом этаже лифт остановился. Мои мысли об измене улетучились раньше, чем раздвинулись зеркальные двери — я вспомнил, кто я и где я. Ко мне в лифт не спеша зашли двое сотрудников из управления энергетики. Мы поздоровались.

9. «Доктор, у меня это…»

Шутки шутками, а вторую возможность, то есть проблемы с ментальным здоровьем, исключать было уже нельзя. Прошли, давно прошли те времена, когда добровольный поход ко врачу считался делом ненужным и даже в каком-то смысле постыдным. После тридцати на такие вещи, как неожиданные боли в каких бы то ни было местах организма, я (да и не только я, но и почти все мои знакомые) стал реагировать вполне однозначно: записью к страховому врачу по телефону с последующим посещением оного в рабочее время. Уверяю вас, я не трус и не неврастеник, просто с возрастом что-то такое приходит, как бы это сказать… осторожность, вот.

Сразу после обеда я позвонил в поликлинику и сказал, что у меня сильные головные боли (не мог же я, в самом деле, рассказать про галлюцинации). Совершенно легально смывшись с работы, я направился к терапевту, который ничего не найдя, направил меня к невропатологу, который, в свою очередь, также ничего не обнаружив, отфутболил к психиатру.

Кандидат медицинских наук Славуцкий А. Г. принимал по вторникам и четвергам исключительно во второй половине дня. Была как раз вторая половина дня, а, точнее, три часа, так что на работу я мог уже не возвращаться, поэтому в кабинет к Славуцкому я зашёл в приподнятом настроении.

— Что-то вы, мил человек, слишком бодро выглядите для измученного головными болями, — сказал мне худой мужчина семитской внешности, лет, так, сорока — сорока пяти, после того как я сформулировал симптомы.

— Про головные боли я несколько преувеличил… — неуверенно проговорил я, — у меня проблема несколько другого характера… я бы сказал…

— Галлюцинации?

— Как вы догадались?

Вместо ответа Славуцкий встал из-за стола и подошёл ко мне почти вплотную.

— Все так начинают, — сказал он. — Я понимаю, непросто в этом признаться. Посмотрите на мой палец.

Моё приподнятое настроение вмиг испарилось, а его место заняло предчувствие чего-то нехорошего.

Как и было велено, я сфокусировал взгляд на желтоватом указательном пальце, который несколько раз переместился относительно моих глаз справа налево и обратно. Из цвета пальца я заключил, что Славуцкий, вероятно, много курит, но сопутствующего запаха не почувствовал. Этот факт меня поначалу несколько озадачил, и тогда я про себя выдвинул предположение, что Славуцкий недавно бросил. От рассуждений меня оторвал хозяин пальца, который, оказывается, пристально смотрел мне прямо в правый глаз. Взгляд у него оказался тяжёлым до такой степени, что мне стало неприятно. Я поморщился.

— Не буду, не буду, — сказал он и отвёл взгляд, — вам МРТ головного мозга когда-нибудь делали?

— Да, — ответил я, — осенью. Всё чисто.

— Тогда вы точно мой клиент, — Славуцкий сел обратно за стол и достал откуда-то небольшой блестящий предмет, похожий на электробритву. — Рассказывайте.

От этих его слов предчувствие нехорошего во мне усилилось, и я, сделав глубокий вздох, начал.

Славуцкий снова навёл на меня свои чёрные глазищи, но теперь они совсем не жгли, а излучали живой интерес к моим словам и казались даже красивыми, хотя мне никогда не внушали доверия люди с такими тёмными глазами.

Как только мне удалось совладать с волненьем и осилить первые две — три фразы, я перестал стесняться Славуцкого совершенно. Рассказ мой, хотя и не совсем, наверное, складный, занял со всеми отступлениями минут десять, и закончился дурацкой фразой: «Не помню, как я оказался дома». Славуцкий слушал молча и еле-еле кивал головой, словно в такт какому-то сложному ритму.

— Скверно, — выговорил он, когда я развёл руками, мол, всё, и интерес исчез из его глаз, будто сработал какой-то невидимый выключатель.

У меня внутри всё опустилось.

— В смысле? — тихо спросил я.

— В том смысле, что вы, — Славуцкий заглянул в мою карту, — Валентин Сергеевич, в ментальном смысле здоровы, как ломовая лошадь. Вы просто стареете, а это скверно.

Я не знал, что на это ответить, поскольку не понимал, это он серьёзно или шутит, и, если шутит, то обижаться мне на него или нет.

Славуцкий захлопнул мою карту так, как школьники со звонком с урока захлопывают учебники.

— Нет у вас ничего, — сказал он, — не волнуйтесь. Если интересуют подробности, то это называется «Синдром ложной памяти». Попросту говоря, это когда человек вспоминает то, чего с ним никогда не было. Обычно так мы помним своё детство, с рассказов родителей. Бывает ложная беременность, ложные позывы на стул, а вас, Валентин Сергеевич, ложная память. На самом деле не было этого. Не-бы-ло. Понимаете? Вы всё себе сами придумали. Повторяю, са-ми.

Хотя я и почувствовал значительное облегчение, недоверие к его словам не давало насладиться этим ощущением на полную. Сделать полноценный «фу-у-у-х» не получалось.

— Про детей я понимаю, но…

Славуцкий откинулся на спинку кресла и спрятал в карман халата диктофон, который я ранее идентифицировал как электробритву.

— У вас просто возраст такой, Валентин Сергеевич. Молодость подходит к своему логическому завершению, а ваш мозг этому активно сопротивляется. Да ещё алкоголь. Сколько вы выпили?

— Не помню точно, бокалов семь или восемь… а может и десять… не помню…

— Вот видите, сколько бокалов «ирландского кофе» выпили, вы не помните, а то, что в «Звёздном» крутили «Кин-дза-дзу» помните. Как такое возможно, а?

Я кивнул.

— Всё из-за стресса, из-за вашего эмоционального потрясения. Вам же было обидно, когда девушка уехала? — продолжал Славуцкий (я опять кивнул), — вам же, наверное, хотелось почувствовать себя молодым, и, если бы вечер, пардон, утро, закончилось бы как надо, то есть, в её постели, то, уверяю вас, никаких галлюцинаций бы не было.

Кажется, я опять кивнул.

— Вы мне не верите, — Славуцкий снова встал, — ваше право. Если хотите, можете пойти к другому врачу, только обещаю вам, это закончится для вас постановкой на учёт в психоневрологическом диспансере и курсом успокаивающей терапии. Опять же, если хотите, я могу вам прописать пару препаратов на выбор, от которых вам станет всё равно, кто вы сейчас…

— …кто знает меня и откроет мне двери домой… — машинально проговорил я.

Славуцкий подавил смешок.

— Что я говорил… успокойтесь, Валентин Сергеевич, старение — это стресс, такой же, как и взросление, а может и хуже. Это надо просто пережить.

И вот тут я заметил одну странность. Мне вдруг показалось, что в глазах у Славуцкого написано совсем не то, в чём он пытался меня убедить. Понимаю, как это звучит: «написано в глазах», меня самого это выражение всегда коробило, но в данном случае то, что я наблюдал, описать по-другому просто нельзя. Именно, что в глазах, и именно написано.

Я вгляделся в его чёрные пуговицы внимательнее, и у меня отпали все сомнения — Славуцкий положительно делал мне утвердительные знаки, мол, да, всё так и было, тебе не показалось, но говорил при этом прямо противоположное:

— Сейчас главное, не переутомляться. Побольше активного отдыха, поменьше алкоголя и телевизора. Главное не зацикливаться на этом маленьком происшествии, я уверен, оно не повторится…

А в глазах читалось: «Ещё как повторится и не раз…»

Я смотрел на него, не понимая, почему он не может мне всё сказать прямо, как есть, и зачем нужна эта непонятная конспирация. Первое, что пришло в голову — это подслушивающие и подсматривающие устройства, которые, теоретически могли быть установлены в его кабинете. Мысль эту я сразу же отмёл как параноидальную, и подумал, что раз он прибегает к такой форме общения, то на это имеются какие-то веские причины, пока мне не известные. Но, какие?

Неожиданно Славуцкий замолчал. Глаза его перестали посылать мне какие бы то ни было сигналы. Я понял, что на этом приём закончен, сказал: «Спасибо», встал и направился к выходу. В голове моей всё мелькало, словно разноцветное бельё в стиральной машине, но всё-таки я нашёл в себе силы выяснить ещё вот что:

— Доктор, можно последний вопрос? — стоя на пороге, спросил я.

— Я вас слушаю, — ответил Славуцкий, как мне показалось, готовясь к очередному раунду убеждения.

— Вы курите?

Такого он явно не ожидал и потому не сразу понял, что я от него хочу. Затем похлопал себя по карманам и виновато улыбнулся:

— Всё никак не могу привыкнуть… видите ли, я бросил недавно. Можно спросить у хирурга, в девятнадцатом кабинете, у него должны быть…

— Да нет, не надо, спасибо.

И я вышел из его кабинета совсем не тем человеком, который туда входил. Из разговора с этим, должно быть, хорошо разбирающимся в своём предмете доктором, я сделал два серьёзных вывода:

1. Я здоров, фу-у-у-х.

2. Славуцкий знает обо мне что-то, чего не знаю я, но молчит, сволочь.

10. Феликс, я в Париже…

Домой я вернулся рано, часов в шесть. Принял душ, немного посмотрел телевизор, проверил с домашнего компьютера почту, опять посмотрел телевизор. В семь пришла Алёна, и мы поужинали. Очередной бездарный зимний вечер начинался: грязная посуда перекочевала со стола в посудомоечную машину, Алёна оседлала телефон, а я стал слоняться по квартире, ломая голову, чем бы себя занять.

О Женином письме я вспомнил случайно и в первый момент очень испугался, что забыл его на работе, но, оказалось, что оно так и лежит у меня во внутреннем кармане пиджака, сложенное вчетверо. Я достал его, бережно развернул и ещё раз, как тогда, на работе, вгляделся в Женино лицо.

«Да, я влюбился, и нетрудно догадаться, в кого, — признался я себе, и от этой мысли мне стало легко. Влюбился, как допризывник, и соответственным образом себя ощущаю».

Если коротко, то моё состояние можно было определить любимой фразой главаря белорусского анклава нашего отдела, Лёши Мацкевича: «Агульная абыяковасть и млявость да життя», что в вольном переводе на русский означает: «Полнейшее безразличие к окружающей действительности» (хотя, согласитесь, по-белорусски звучит гораздо выразительнее).

Я понимал, что буквально с каждой минутой всё глубже увязаю в этой липкой и тягучей сладости, как она обволакивает меня, как налипает на сердце, наматывается на мысли, застилает глаза… Но пик кошмара ещё не наступил. Я, словно опытный сёрфер, чувствовал приближающуюся волну и, как всё тот же опытный сёрфер, не пытался от неё уклониться, напротив, я искал с ней встречи.

Чтобы разом покончить с бездарным вечером, я решил лечь спать. Разложил диван, выключил свет, плотно закрыл дверь в комнату и заполз под одеяло.

«Да, я хочу вернуться туда, — представляя себе Женино лицо, проговорил я про себя, — очень хочу. Чего бы мне это ни стоило».

Через мгновение я оказался в школе.

Я стоял в остеклённом переходе из старого здания школы в новое, одна сторона которого выходила во внутренний двор, на так называемые «столбы», а вторая на школьную спортплощадку. Судя по весёлому, шпарящему сквозь грязные окна, солнцу, была уже совсем весна — конец апреля или вообще май. Переход, в перемены запруженный школьниками, был совершенно пуст, из чего я заключил, что сейчас идёт урок, а я, как тогда говорили, его «опускаю». В здании висела плотная тишина, какая обычно наступает через минуту после звонка с перемены; лишь со спортплощадки слышались крики школьников и беспомощные трели физрука по кличке Геббельс.

Неожиданно где-то в новом здании грохнула стеклянная дверь, и послышались приближающиеся шаги. Я, было, напрягся, но тут же расслабился — судя по лёгкости походки, это мог быть только школьник.

Через секунду из конца перехода показался абсолютно расхлёстанный Майрон. Рукава его школьного пиджака были засучены до локтей, воротник поднят, рубашка расстёгнута почти до ремня, галстук отсутствовал. Я невольно улыбнулся.

— Дежурные совсем озверели, из столовой ничего вынести нельзя — сказал он, — уже по карманам шарят. Будешь?

Не дожидаясь ответа, Майрон разломал то, что осталось от его булки пополам, и одну половину протянул мне. Я вспомнил, что такие «трёхпалые» булки с посыпкой стоили по восемь копеек.

— Ещё не пробегали? — спросил Майрон.

— Кто? — удивился я, отправляя в рот жестковатую сдобу.

— Сам знаешь… а, вот, пошли, пошли… — и Майрон прилип к стеклу.

Я проследил за его взглядом и увидел бегущих по размеченной под стометровку асфальтной дорожке старшеклассниц. Дорожка эта проходила параллельно переходу, в котором стояли мы с Майроном, так что нам был виден весь забег от старта до финиша.

Девушки выходили на дистанцию парами. Старт давал флажком какой-то парень в школьной форме, видимо, освобождённый от физкультуры; бегуньи устремлялись к финишу, где их ожидал Геббельс с секундомером. Скажу прямо, двигались девушки с разной степенью грациозности: некоторые свободно, с выносом бедра, другие — тяжело, еле отрывая от асфальта ноги, но в целом зрелище завораживало. На девушках были белые футболки и синие обтягивающие треники. Груди, у кого оные имелись, под футболками эффектно раскачивались, что и вызывало неподдельный интерес Майрона. Он провожал каждую сформировавшуюся бегунью таким голодным взглядом, что меня начал распирать смех. Чтобы не выдать себя, я сделал вид, что вытираю нос рукавом.

Когда на дорожку вышла первая школьная красавица Маша Шубская из десятого «А», с Майроном произошло и вовсе странное. Он вцепился руками в раму и жалобно заскулил.

— Зырь, Сила, какие буфера-а-а-а-а, у наших такого не увидишь, — горячим шёпотом произнёс он, хотя рядом кроме меня никого не было, — кто её, интересно, лапает?

Маша действительно была хороша и фигурой и лицом. Высокая, складная брюнетка, с тонкой талией, стройными ногами и крупной для девочки её возраста грудью. Красавица, одно слово. Я постарался вспомнить, что с ней стало в новейшую историю, но не смог — она дольно давно выпала из моего поля зрения. Зато я вспомнил, кто её, как выразился Майрон, в то время лапал. Это был некто Вадик Сыров по кличке «Сыр», который в то время ходил в местных авторитетах, а потом, в девяностые, кажется, сел. Маша стала открыто с ним гулять уже после окончания школы, поэтому я об этом знал, а Майрон ещё нет. Пару секунд я раздумывал, стоит ли озвучить данную информацию, но потом решил, что никому от этого хуже не будет.

— Сыр, — небрежно сказал я.

— Чего, Сыр? — не отрываясь от стекла, переспросил Майрон.

— Чего, чего… Шубскую лапает, вот чего.

Майрон повернул ко мне своё одуревшее от возбуждения лицо.

— Отвечаешь?

— Зуб на козла даю. — Я провёл по передним зубам отогнутым большим пальцем правой руки, а потом чиркнул им по горлу.

То был жест, означавший, что я добровольно стану вонючим козлом, в том случае, если меня уличат во лжи, но Майрона, похоже, это не удовлетворило.

— Тебе кто сказал? — спросил он.

— Никто не сказал, — уверенно соврал я, — сам видел их вчера вместе. У дома офицеров.

Майрон приоткрыл рот и выпучил глаза, видимо, переваривая услышанное.

— Вот, сучара, — неизвестно в чей адрес сказал он и отвернулся обратно к окну.

Просмотр оставшихся девиц прошёл в тишине.

— Ну, всё, пацаны пошли, — резюмировал Майрон, когда на дорожке появились костлявые допризывники, — ладно, Сила, пойдём-ка отсюда, а то не ровен час…

Закончить фразу Майрон не успел. Из тех же самых дверей, откуда десять минут назад появился он сам, бесшумно выплыла плотная коренастая фигура в чёрном, в которой я узнал завуча по воспитательной работе Жанну Ивановну Коневу. Увидев нас, «Жаба Ивановна» остановилась, будто налетела на невидимое глазом препятствие, и, набирая воздух для крика, открыла рот.

— Шуба! — прошипел Майрон и рванул к дверям.

После секундного осмысления ситуации я тем же манером последовал за ним.

— А ну, назад! — послышался сзади знакомый женский бас. — Я сказала, ко мне!

Раньше, услышав это, я бы, скорее всего, остановился и с повинной головой пошёл к «Жабе» на расправу, но теперь её голос придал моему невесомому по прежним моим меркам телу такое ускорение, что Майрона я обогнал на первом же повороте. Тот только и успел крикнуть мне в спину: «В „Комитет!“» Это означало, что бежать надо в Комитетский лес, который начинался практически сразу за школьным забором.

Мне было всё равно, куда бежать. Я парил над светло-коричневым кафелем, словно крылатые сандалии непонятным образом достались не Тесею, а мне. Где-то в районе солнечного сплетения пульсировало счастье. Ноги сами вынесли меня по пустым коридорам к чёрному ходу, из которого я вывалился в тёплую и прекрасную весну. В нескольких метрах сзади нёсся Майрон.

Он догнал меня уже на школьном дворе, когда я стал задыхаться и слегка замедлил бег.

— Ты куда так втопил? — на бегу крикнул он. — Озверел совсем?

Я не ответил и снова прибавил ходу.

— Совсем озверел! — послышалось сзади.

После школьного забора, который я перемахнул, как это делали советские десантники в передаче «Служу Советскому Союзу», начался редкий сосновый лес. Лавируя, словно горнолыжник между рыжими стволами, я, не сбавляя скорости, влетел в заросли. Сзади донеслось:

— Сила, ты куда? Дорога справа!

Я знал, что дорога справа, просто мне в тот момент было не до дороги. Я был опьянён этой своей лёгкостью, весной, лесными запахами и вообще всем, что творилось вокруг. Впервые за многие годы я был абсолютно счастлив.

Отмахав таким макаром метров двести, я сбавил темп. С каждым виражом бежать становилось всё тяжелее. Тропинки там, где мне вздумалось пробежать, разумеется, не было, поэтому иногда приходилось перепрыгивать через невысокие кусты, или, если те были существенно выше колена, прорываться сквозь.

Внезапно растительность кончилась, и я увидел перед собой небольшую светлую поляну, в центре которой лежало огромное, потолще того, что несли Никулин с Шуйдиным, вросшее в землю «брёвнышко». В два прыжка добравшись до цели, я со всего маху я плюхнулся на отшлифованную многими поколениями ученических задниц тёплую древесину. Следом за мной на бревно упал обессиленный Майрон.

— Всё, — прошептал я, — не могу больше.

— Ну ты даёшь… — отозвался Майрон, и два тяжело дышащих трупа в школьной форме развалились на огромном бревне.

Как только дыхание чуть-чуть наладилось, я поднял голову и осмотрелся. Оказалось, что мы с Майроном домахали до «круглой» поляны, куда на переменах ребята постарше бегали курить, а иногда и «выходили» выяснять отношения. Круглой поляна называлась из-за формы — она на самом деле была идеально круглая, диаметром метров тридцать, будто кто-то специально размечал.

— Как думаешь, она нас узнала? — спросил я Майрона, когда совсем отдышался.

— Вряд ли, — пыхтя, как паровоз, ответил тот, — она без очков была.

И тут меня разобрал такой смех, что я чуть не свалился с бревна. Смех вышел звонким, но быстро иссяк — хохот отобрал у меня последний воздух. Я опасно качнулся назад, но Майрон ухватил меня за куртку и привёл в вертикальное положение.

— Слышь, Сила, чего это с тобой сегодня? — спросил он. — То носишься, как лось, то ржёшь, как лошадь… чего случилось-то?

— Не обращай внимания, ладно, — сказал я и улыбнулся.

Майрона, похоже, это удивило ещё больше.

Минуты две-три прошли в молчании. Говорить не то чтобы не хотелось, просто не особенно моглось. Вдруг Майрон торопливо зашарил по карманам куртки, словно потерял что-то важное, а затем с облегчением выудил из внутреннего две немного мятые сигареты без фильтра. Одну он тут же сунул себе в рот, а вторую протянул мне.

— Утром стрельнул, — пояснил он.

Курить после беготни абсолютно не хотелось, но я взял предложенную штуку «Примы» и, немного размяв её пальцами, прикурил от Майроновской спички. Затянулся. Рот заполнился давно забытой кислятиной. Захотелось сплюнуть.

Майрон тоже затянулся и неумело выпустил дым.

— Хочешь, политический анекдот расскажу? — сказал он.

— Политический? — переспросил я.

— Ну да. Вчера от сестры услышал. Рассказать?

— Давай.

— Короче, — Майрон оседлал бревно верхом, лицом ко мне, — остановился поезд перестройки. Что делать, никто не знает. Ну, решили оживить Ленина. Оживили, короче, привели к Горбачёву. Горбачёв ему и говорит: «Вот, мол, остановился поезд перестройки, что делать, не знаем, выручайте, Владимир Ильич». А Ленин отвечает: «Принеси-ка мне, батенька, свежих газет, а сам за дверью подожди». Ну, делать нечего, принёс Горбачёв газеты, стоит под дверью ждёт. Час ждёт, два ждёт — ничего. Не выдержал, заходит в комнату, а там никого нет, только раскрытая «Правда» на столе лежит. Решили тогда оживить Дзержинского. То-сё, оживили, привели в ту же самую комнату. Походил он, посмотрел и говорит: «Принесите мне, пожалуйста, сюда свечку». Принесли, короче, ему свечку. Взял он, так, «Правдой» над свечкой поводил, а там между строй проявились слова: «Феликс, я в Париже. Надо всё начинать сначала».

Майрон выдержал паузу и испытующе посмотрел на меня.

— Дошло? — не дождавшись никакой реакции, спросил он.

— Дошло, — ответил я, а сам подумал: «Надо же, Ленин ещё положительный персонаж».

— А ещё, слышал, японцы ручку изобрели, — не сбавляя темпа, продолжил Майрон, — которая, когда пишешь, сама ошибки проверяет. Ошибёшься — пищит. Там такое маленькое окошечко есть, где слово правильно высвечивается. И запятые тоже проверяет. Прикинь, такую к экзаменам заиметь?

— Японская ручка, а ошибки по-русски проверяет? — без задней мысли уточнил я.

— Ты че, мне не веришь, что ли? — Майрон угрожающе широко раскрыл глаза. — Мне сестра рассказала, у неё подруга есть одна в институте, у которой отец в загранку плавает… я тебе отвечаю, есть такая ручка…

— А карандаша, который сам голых баб рисует, у отца подруги твоей сестры случайно нету?

Майрон сверкнул глазами.

— Спорим?

— Кто спорит, тот говна не стоит, — вяло ответил я.

— Зассал, да?

— Иди ты…

— Сам иди туда…

Майрон сплюнул в траву и демонстративно повернулся ко мне спиной. Я проделал аналогичный манёвр, хотя в этом не было никакой необходимости.

Мне стало стыдно: Майрону — четырнадцать, а мне-то тридцать пять… а вели мы себя оба, как маленькие. Стыда головушки… Майрон, понятное дело, обиделся, а мне это сейчас было совершенно не нужно. Надо было срочно что-то такое рассказать ему, чтобы исправить ситуацию. Это можно было сделать умело рассказанным анекдотом или какой-нибудь забавной историей. Я начал судорожно перебирать в голове анекдоты, но они все были, как это ни пафосно звучит, из следующего века, и на Майрона вряд ли бы произвели какое-то впечатление. Отчаявшись вспомнить что-нибудь приличное, я уже собрался отвесить первую попавшуюся похабень про поручика Ржевского, как вдруг память моя изрыгнула на поверхность совершенно забытый шедевр горбачёвской эпохи. Я повернулся к Майрону и слегка дёрнул его за рукав. Тот нехотя оглянулся.

— Короче, Майрон, — начал я, — цени анекдот: подходит сын к отцу и спрашивает: «Папа, папа, а правда, есть такая конфета „Мишка в Кремле“?» Отец ему отвечает: «Тише, сынок, а то будет конфета „Папа на севере“».

Не прошло и пяти секунд, как Майрон беззвучно катался по бревну, сотрясаемый конвульсиями. Сил на хохот у него не было.

— Ну, ты даёшь, Сила… — наконец выдавил он, — ну, умора… Мишка в Кремле!

Я посмотрел в его широко раскрытые детские глаза, и вдруг понял, что именно сейчас надо рассказать ему обо всём том, что же на самом деле в ближайшее время случится со страной и со всеми нами. Поверит он или нет, мне было наплевать, главное было срочно поделиться с ним всем тем, что я знаю, а он — нет. Но сказать я успел только: «Знаешь, Миш…»; лицо Майрона неожиданно вытянулось, выражая крайнюю степень озабоченности, а проще говоря, страх. Я обернулся.

Со стороны, противоположной той, откуда мы прибежали, на поляну одна за другой выползли длинные тени. Я поднял голову и увидел их хозяев — разновеликих личностей в синих куртках и брюках. Личности быстро приближались к нам, обходя с двух сторон.

Сначала я принял их за школьников, но быстро сообразил, что это не школьная форма, а синие рабочие робы, и мозг прошила страшная мысль: «Пэтэушники». Я обернулся к Майрону, но его рядом уже не было, только за спиной слышался треск ломающихся веток. «Сыкло», — подумал я и поднялся с бревна навстречу наступающим, чувствуя, что ноги мои вполне осязаемо дрожат.

— Всё, что в карманах, давай, — ломающимся голосом сказал выступивший вперёд невысокий косоглазый персонаж с мордой «тазиком» и жёстким на вид «ёжиком» на голове.

Вместо ответа я внимательно на него посмотрел. Он был где-то на голову меня ниже, но значительно шире в плечах. Судя по странной позе, которую он принял для разговора со мной, персонаж отождествлял себя с героями фильма про монахов Шаолиня, отрывки из которого тогда крутили по телеку. За это же говорила и застёгнутая на все пуговицы роба, и закатанные до середины предплечий рукава, и какие-то тряпочные тапочки на ногах. Перемещался наш герой, как я успел заметить, тоже по-шаолиньски — сложным приставным шагом. Немного портила имидж только его кривоногость, проступавшая даже через свободные штаны.

— Ты че, вылупился, глухой? Деньги гони, сказал, а то «Буратино» сделаем, — повторил своё требование пэтэушник и сделал несколько характерных пассов руками, окончательно убедив меня, что крыша у него давно и навсегда уехала в Шаолинь.

«А, ну его к чёрту, — подумал я, — это же сон. Чего бояться-то?» — и от этой мысли мне стало гораздо спокойнее.

— Да пошёл ты, татарин долбанный, — ответил я и плюнул ему под ноги. После «Примы» плевок вышел обильный и смачный.

У моего оппонента глаза расширились практически до европеоидных, а брови присоединились к «ёжику».

— Ты че, тут самый борзый? — только и смог выговорить он.

— А по ху-ху не хо-хо? — подал голос длинный, стриженый наголо битюг с невероятно вытянутой и абсолютно тупой рожей, стоявший справа от «татарина».

— Имбецилов не спрашивали, — ответил я.

Услышав незнакомое слово, битюг напрягся.

— Че сказал?

— Я говорю, имбецил — это такая стадия слабоумия — умнее идиота, но глупее дебила. Ты как раз под неё подходишь…

«Имбецил» не стал дослушивать, шагнул мне навстречу, одновременно делая «рублёвый» замах правой. Ожидая чего-то подобного, я упредил его коротким и точным «пыром» в пах. Носок моего полуботинка встретился с мягким препятствием, раздался специфический шлепок, и «Имбицил», постояв секунду в нелепой полусогнутой позе, изобразил на лице не человечьи страдания и буквально опал на траву.

— У-у-о-о-о-о-о, бл-я-я-я, — донеслось уже с земли.

Ошалевшие от увиденного, пэтэушники как один замерли. Я понял, что это мой шанс; ещё мгновение, и они бросятся на меня кучей и… Бежать назад к школе смысла не было — всё равно бы догнали — оставалось только переть напролом, через лес к пешеходной дорожке, где всегда было полно прохожих, и где пэтэушники меня бы вряд ли тронули. Я рванул прямо на «татарина», толчком сбил его с ног, попутно пнув его куда-то коленом, затем двумя руками оттолкнул следующего, не снижая темпа, двинул кому-то костяшками кулака по физиономии, увернулся от чьей-то, пытавшейся меня ухватить за куртку, пятерни…

Парня, который вырос передо мной, я не знал. Он появился неожиданно, когда я, словно крейсер «Изумруд» прорвался сквозь кольцо врагов и на всех порах уходил от погони. Парень этот, видимо, пэтэушником не был, поскольку на нём не было синей робы, да и годиков ему, судя по заросшей физиономии, было побольше, чем длинномордому и татарину. Так как намерения у парня были явно враждебные, я решил его просто обойти.

Как это делается в баскетболе, я качнул корпус сначала влево (парень потянулся за мной), затем резко вправо, и, сам того не желая, хорошо влепил ему по лицу слева «открытой» рукой. Точно не скажу, как это у меня вышло, но эффект получился потрясающий: пойманного на «противоходе» парня буквально снесло.

Пробежав примерно полпути до спасительной дорожки, я обернулся, чтобы оценить обстановку. Оказалось, что меня преследуют трое, и до ближайшего метров десять — пятнадцать. Я только успел подумать, что прорвался, как моя правая нога зацепилась за что-то твёрдое, видимо, за корень, и я распластанной синей птицей спланировал в сосну, которая совершенно неожиданно появилась на моём пути.

После чудовищного удара я плавно опустился во что-то мягкое, то ли в молодую майскую траву, то ли в собственную постель…

11. «Воздействовать на будущее, путём изменения прошлого!»

Я подскочил на кровати, до смерти напугав Алёну. Принял положение «сидя», медленно въезжая, где и, главное, когда я нахожусь. Переход из сна в бодрствование произошёл так быстро и незаметно, что я был ещё весь в погоне — удивляюсь, как я не взял с кровати низкий старт.

— Тебе что-то приснилось? — Алёна обняла меня сзади за плечи.

Я сделал глубокий вдох, отгоняя последние ошмётки сна.

— Да чушь какая-то…

— Господи, да ты мокрый весь, — Алёна прижалась ко мне, и я почувствовал спиной её тёплые мягкие груди, — ложись, рано ещё.

«Дома… — наконец-то дошло до меня, — я дома… чёрт, как хорошо…»

Я осторожно лёг на бок, Алёна натянула на меня одеяло, и я снова, но на этот раз без сновидений, заснул.

Будильник запищал ровно через секунду после того, как закрылись мои глаза — так, по крайней мере, мне показалось. Я поднял голову, но тут же безвольно опустил её обратно на подушку. Сил, не то что подняться с постели, а просто повернуться на другой бок не было. Я ощущал только дикую, непомерную усталость, какая бывает после долгой физической работы у тёщи на даче. «Не пойду на работу, — подумал я, закрывая глаза, — врача вызову. Скажу, опять упал».

Уже сквозь сон я услышал приближающиеся откуда-то издалека лёгкие шаги.

— Вставай, соня, — сверху сообщил несколько изменённый Алёнин голос, — вст-а-в-а-й!

Я приоткрыл один глаз и увидел озорные глаза своей жены.

— Алёнушка, ещё пять минуточек… — попытался торговаться я, но Алёна на уступки не пошла, а, напротив, применила запрещённый приём: принялась щекотать кончиком своего локона у меня под носом. Я сунул нос под одеяло.

— Сержант Силантьев, подъём! — крикнула Алёна басом прямо мне в ухо, чем и разбудила окончательно.

До работы я добирался на «автомате». На «автомате» же я парковался на служебной стоянке, раздевался в гардеробе, поднимался на лифте, получал у охраны «бочку» с ключами от комнаты, здоровался с коллегами. Только сидя в своём кресле и, делая вид, что работаю, я пришёл в себя и всё вспомнил. Всё, до мельчайших подробностей, но так, будто это случилось не сегодня ночью во сне, а двадцать лет назад, весной 1989 года, наяву. Вспомнил, как шваркнулся о сосну головой, как лежал на траве и не мог подняться, вспомнил склонившиеся надо мной злые пэтэушные рожи, и как потом как эти рожи исчезли, а вместо них показались две головы в лётных фуражках. Вспомнил зелёную «буханку» с красным крестом на боку, лазарет, пожилого усатого хирурга и вызванную с работы, до смерти перепуганную мать… А дальше, словно бусины с порванной нити, в голову мою начали падать воспоминания, одно другого страшнее: как после встречи с сосной я все выходные просидел дома и носу не казал на улицу, потому как там меня могла поджидать группа товарищей; как в понедельник, «классная» объявила нам, что Миша Миронов больше не придёт в школу, потому что в субботу, после школьной дискотеки бывший выпускник нашей школы, некто Глущенко по кличке «Глущ», убил его кастетом…

Совершенно отчётливо увидел я, как плакали девчонки, особенно Ленка Мальцева, которая, оказывается, была тайно влюблена в Мишку; и его портрет в траурной рамке в рекреации на первом этаже; и, как стоял рядом с этим портретом в почётном карауле; и похороны, и его несчастных родителей…

Всё это, если честно, не очень-то укладывалось в голове. Точнее, вообще никак не укладывалось.

«Мы же с ним напились на прошлом вечере встреч выпускников, — подумал я, вороша пальцами то, что осталась от волос на макушке, — он ещё рассказывал, что его вторая жена родилась в один день с первой».

— Это настоящая удача, — говорил мне он тогда слегка заплетающимся языком, — не надо ничего запоминать, всё уже запомнено.

Помню, я долго смеялся над этим его «запомнено».

Первое, что я сделал, когда осознал весь этот ужас — полез в мобилу и стал искать Мишку в списке контактов. Ничего. Открыл визитницу, поскольку точно помнил, что мы на вечере встреч обменивались визитками. Опять ничего. Ежедневник и записная книжка-органайзер тоже ничего не дали. Совсем отчаявшись, я решил прибегнуть к русскому народному средству: слазить в Интернет. Сделать это можно было только с компьютера начальника отдела, поскольку машины простых смертных отключены от внешней сети нашей службой безопасности, доброго ей здоровья.

— Алексей, можно я в сеть залезу? — попросил я Мацкевича, когда заметил, что он уже давно смотрит не в монитор, а в окно.

— А, что? — отозвался Мацкевич.

— Я говорю, можно я в Интернете посижу? — повторил я свою просьбу.

— Садись, — как-то отрешённо сказал Мацкевич, — а я пойду гвоздя в лёгкие забью.

С этими словами он поднялся со стула и, не надев пиджак, поплёлся из комнаты.

«Похоже, ещё одна незащитанная измена», — подумал я и полез на «Odnokashniki.ru».

Вообще, я не очень люблю всякие социальные сети и бываю там довольно редко, но теперь, что называется, приспичило. Удалив накопившиеся сообщения от неизвестных мне красоток и молодых политиков, учившихся со мной в одной школе, я открыл сообщество выпуска 1991 года средней школы № 5 города Котлогорска Московской области. На экране появилось десятка два маленьких фотографий моих бывших одноклассников и ребят из параллельных классов, которые в девяти случаях из десяти были запечатлены где-нибудь за границей, и, в одном, на рабочем месте. Пощёлкав по нескольким знакомым рожам, я наткнулся на выпускную фотографию, которую отсканировал и выложил на свою страницу мой одноклассник Витя Лиманов. Открыл.

Майрона на фотографии не было.

Я встал и медленно побрёл на рабочее место.

«Значит, всё это действительно со мной было, — не переставала бить в висок одна и та же мысль, — значит, всё, что мне снилось, было на самом деле… на самом деле… на самом деле…»

В таком вот состоянии — с одной мыслью в голове — я досидел до обеда, ни разу не сходив покурить, и не выпив ни одной чашки кофе. Сослуживцы стали на меня косо поглядывать, когда я не отреагировал на призывный клич к приёму пищи.

— Валя, ты плохо выглядишь, — сказал мне доверительным тоном Мацкевич, вернувшийся с очередного перекура. — Заболел?

— Похоже, грипп… — прокашлял я, — голова раскалывается.

Мацкевич сделал два шага назад.

— Иди-ка ты, Валя, ко врачу, — сказал он, ещё дальше отдаляясь, — не хрена тут геройствовать.

Я подумал, что сходить ко врачу — это очень хорошая мысль, особенно в свете произошедшего ночью. По телефону, чтобы все слышали, я записался к терапевту, а по дороге в поликлинику с мобилы запись отменил и переписался к Славуцкому.

Дорога по относительно свободной в эти часы Москве заняла не больше пятнадцати минут, но мне они показались вечностью — настолько я был возбуждён. Когда я парковался у поликлиники, то заметил, что внутри у меня что-то нехорошо вибрирует. Прислушавшись к ощущениям, я с ужасом понял, что это сердце. Чтобы успокоиться, я закрыл глаза и досчитал до десяти. Потом ещё раз. Потом ещё. Только после этого вылез из машины и медленно пошёл к высоким стеклянным дверям, у которых курили две девицы в коротких медицинских халатах.

Пока лифт невообразимо медленно волок меня на четвёртый этаж, я думал, что надо непременно рассказать Славуцкому всё, потому что, во-первых, он был в некотором роде свидетелем начала истории, во-вторых, потому что он очень странно смотрел мне тогда в глаза, а, в-третьих, потому что критическая масса в корыте, которое, кстати, никуда не делось, а просто на время скрылось из виду, превысила к этому времени все разумные границы.

Как я уже говорил, жить с тайной весело. Можно загадочно улыбаться и хихикать про себя на людях. Но всё имеет свои временные и пространственные рамки, и по прошествии нескольких дней (недель, месяцев — у всех по разному) хочется кому-нибудь, по секрету, естественно, рассказать обо всём; да и история, в которую я угодил, уже перестала казаться просто забавной.

Напротив двести четырнадцатого кабинета в светлых, с виду кожаных, креслах сидели двое: женщина с крючковатым носом, теребившая носовой платок, и полный мужчина в тёмных очках. Всего кресел было четыре. Женщина и мужчина занимали два крайних.

— Кто в двести четырнадцатый последний? — обратился я к обоим.

Женщина резко повернула ко мне голову, и смерила острым взглядом. Я подумал, что она сейчас пронзительно каркнет и расправит крылья, настолько по-вороньи она выглядела.

— Последний к Александру Григорьевичу вот этот молодой человек, — отрывисто произнесла женщина.

Полный мужчина встрепенулся.

— За вами буду, — сказал я и плюхнулся на кресло рядом с ним.

— Не могли бы вы пересесть, — жалобно сказал мужчина, — я не могу, когда так близко… извините.

— Да, пожалуйста, — я выковырял себя из кресла и уже занёс задницу над соседним, как услышал:

— Только не сюда, молодой человек. Здесь занято.

В подтверждение своих слов женщина метнула на свободное кресло свою сумочку, похожую на боксёрскую перчатку.

«Куда я попал», — подумал я и подпёр стенку со стороны мужчины, метров в трёх от него.

Женщина зашла в кабинет к Славуцкому минут через десять, но даже после этого я не сел в кресло — от него веяло неприятным. Ещё через минут двадцать она вышла и, не закрыв за собой дверь, стремительно удалилась. Полный мужчина проводил её взглядом, тяжело поднялся и поплёлся в кабинет. На его расширяющейся книзу спине виднелось крупное влажное пятно.

— Можно? — пропищал он с порога.

— Пожалуйста, — услышал я знакомый баритон, — и дверку за собой…

Дверь закрылась.

Толстый сидел у Славуцкого ровно час. Я устал стоять и сел на то самое кресло, куда метил в первый раз. Оно оказалось неудобным и жёстким, и я снова встал.

Думалось мне с трудом. Вернее, думать не хотелось, потому что все мысли сводились к тому, что я пришёл по адресу. И это пугало. На ум пришло Пушкинское: «Не дай мне бог сойти с ума, уж лучше посох и сума…».

По истечении первых пятнадцати минут стояния, я начал припоминать своих родственников, тронувшихся рассудком, и, не вспомнив никого, кроме двоюродного брата матери — алкоголика и раздолбая дяди Валеры — перешёл на известных людей. Сравнение с Шуманом, Ницше, Ван Гогом и Гоголем самолюбие потешило, но ненадолго…

«Они, известные люди, — подумал я, — сходили с ума уже будучи известными, и это в какой-то мере даже ставилось им в заслуги; мне же, если так пойдёт и дальше, придётся сходить с ума обычным, нисколько не выдающимся человеком, и ничего, кроме отвращения у окружающих, это не вызовет».

Так прошли первые полчаса.

Потом я стал склоняться к мысли о том, что действительно совершил путешествие во времени и своими действиями там что-то там изменил, наступил на бабочку, так сказать. Я начал вспоминать всё, что читал и смотрел на эту тему, от чего в голове моей образовалась каша из «И грянул гром», «Назад в будущее», «Зеркала для героя», а поверх всей этой кучи громоздилась написанная золотыми буквами фраза из какого-то советского мультика: «Воздействовать на будущее путём изменения прошлого».

Я закрыл глаза руками и постарался ни о чём не думать.

Наконец, дверь кабинета медленно приоткрылась, и в проёме показалась знакомая спина. Я заметил, что пятно на ней стало больше. То, что толстый покидал Славуцкого спиной вперёд, говорило о многом, но не обо всём…

— До свидания, Михаил Матвеевич, — послышался требовательный голос Славуцкого, — до-сви-да-ния.

Толстый торопливо закивал и аккуратненько прикрыл за собой дверь, повернулся ко мне лицом. На него было больно смотреть. С такой рожей обычно покидают помещение приёмной комиссии института после оглашения приговора, или врача соответствующего профиля. Мне показалось, ещё мгновение и толстый закроет лицо руками, тело его начнут сотрясать волны судорог, послышатся несовместимые с его возрастом и полом визги… но он, не снимая с себя предистеричного лица, пошаркал к лифтам. «Видать, не впервой», — решил я.

— Здравствуйте, Александр Григорьевич, — сказал я с порога, — разрешите?

— Пожалуйста, проходите, — ответил Славуцкий, — садитесь.

Я послушно прошёл внутрь кабинета и сел.

Славуцкий что-то писал в невероятно пухлой карте. «Наверное, толстого, — подумал я, — какой сам, такая и карта».

Через минуту Славуцкий закрыл карту и отложил её в сторону. Взял из стопки другую, совсем тонкую, на которой фломастером было написано: «Силантьев В. С.» Раскрыл. Навёл на меня свои чёрные глазищи.

— Так вы же у меня были… вчера.

Я кивнул.

— Что-то случилось?

— Вы знаете, я видел сон… — начал я, — вернее, это был уже второй сон…

— Не торопитесь, Валентин Сергеевич, — прервал меня Славуцкий, — спешить нам некуда. В его руках появился блестящий диктофон. Клацнула кнопка.

12. Чего боится доктор Славуцкий

— Короче, вот так, — сказал в заключение, — ещё вчера он был жив, а сегодня его уже нет.

Славуцкий улыбнулся. Ещё раз клацнул диктофоном.

— Вы что, фантастики на ночь перечитали? Извините, конечно.

Я медленно выдохнул.

— Ничего я не перечитывал. И нечего надо мной смеяться, Александр Георгиевич, я вам чистую правду говорю, а вы… вы не верите.

Славуцкий улыбнулся шире.

— Правильно, не верю. Кто в такое поверит, сами подумайте.

— Но ведь это правда!

— Пусть, правда. Но что вы от меня хотите? Я же вам ещё в прошлый раз сказал, что вы абсолютно здоровы.

— В том-то и дело, что мне так не кажется! — Я приподнялся на своём стуле. — А кажется мне совершенно обратное: я болен, а вы просто не желаете со мной возиться!

Славуцкий неожиданно стал серьёзным, как надгробный памятник.

— Знаете, что я вам скажу, Валентин Сергеевич, вы заболеете, если не перестанете себя убеждать в том, что больны. Это раз. — Славуцкий отогнул мизинец на правой руке. — Как выглядят по-настоящему больные люди, вы могли убедиться у меня в очереди. Видели толстяка? — Я кивнул. — Вот он болен — у него антропофобия, он боится людей. Женщина тоже больна — она боится мужчин, у неё андрофобия. Это два. — Славуцкий отогнул безымянный. — Далее, если вам не с кем обсудить ваши странности, найдите себе психоаналитика подороже, сейчас их в Москве пруд пруди. Они такие истории любят. Это три. — Славуцкий отогнул средний палец. — Вы просто тратите своё и моё время.

Славуцкий сидел у себя в кресле, недвижимый, только лёгкий сквозняк колыхал седой вихор на его макушке. А глазищи жгли.

— Извините, что потратил ваше время, — сделав ударение на слове «ваше», медленно проговорил я. — Прощайте.

— Прощайте, Валентин Сергеевич, — бесцветно отозвался Славуцкий.

Когда я оторвал задницу от стула, меня уже всего трясло. Примерно на середине эскулапьего монолога я начал закипать, и вот теперь готов был взорваться. «Главное, в его морду жидовскую не смотреть, — думал я, — а то точно влеплю…»

Хлопок двери вышел отличный, даже громче, чем я рассчитывал. Стало немного легче. Всё ещё сжимая кулаки, я дошагал до лифтового холла. Остановился. Думал спуститься по лестнице, но потом всё же нажал на кнопку вызова, и где-то вверху характерно загудело. Звук приближался до того неспешно, что я снова решил пойти пешком, но потом снова раздумал. «Что ж так медленно-то, — подумал я, — мне что, до утра тут стоять?» На месте мне, разумеется, не стоялось, поэтому, пока я совершил несколько ходок взад вперёд на пятачке перед лифтом.

Тут в глубине коридора заскрипела дверь, и послышались осторожные шаги. Я почему-то подумал, что это уборщица, и приготовился увидеть женщину в синем халате со шваброй, но спустя несколько секунд в лифтовом холле появилась не женщина в синем, а Славуцкий в штатском. От неожиданности я вздрогнул, а в голове промелькнула совершенно дикая мысль, что он меня сейчас будет бить.

— Дверь-то, зачем ломать? — тихо сказал он. — Я её, межу прочим, изнутри еле открыл.

Я раскрыл рот, чтобы извиниться, но Славуцкий меня опередил:

— Сразу прошу прощения за то, что вас вытурил, но у меня в кабинете такие вещи обсуждать нельзя — камеры. А в чём дело, я вам объясню по дороге. Составите компанию?

— Составлю, конечно, — ответил я. — А что, собственно…

Славуцкий приложил указательный палец к губам и так широко раскрыл глаза, что я испугался и замолчал.

— Потом, всё потом, — сказал он.

В это мгновение открылись двери лифта. Из кабины вышли две медсестрички в халатиках и игриво поздоровались со Славуцким.

— Здравствуйте, девушки. И до свидания, — на той же ноте ответил им эскулап.

Пока я заводился и прогревался, Славуцкий долго стоял в нерешительности у пассажирской двери, будто ждал особого приглашения. Потом также долго устраивался на сидении, двигал кресло, регулировал спинку и совершенно неуклюже пристегнулся, дважды перекрутив ремень. Я решил не обращать на это внимания, списав это на допустимый уровень криворукости.

Тронулись. Я вырулил с переполненной больничной стоянки, едва не задев синюю «Микру» с плюшевой игрушкой на «торпеде», которая как раз выезжала задом.

— Точно, баба, — сказал я, но Славуцкий никак на моё заявление не отреагировал, после чего я решил, что он вообще не понимает автомобильного юмора, и решил помолчать.

Выехали на полупустой Мичуринский. Я сразу ушёл в левый ряд и хорошенько разогнался. «Скоро уже начнутся пробки, — подумал я, — успеть бы».

— Давайте только поедем небыстро, — тихо попросил Славуцкий.

— Как скажите, — ответил я, чуть сбавляя. — Вы не уверены в моей водительской квалификации?

— Нет, — ещё тише отозвался Славуцкий, — просто я боюсь ездить. Я болен. У меня амаксофобия.

Я думал, что Славуцкий меня так разыгрывает, и уже хотел поддержать шутку одобрительным смешком но, покосившись на него, понял, что ни фига тот не шутит. Славуцкий сидел, вжавшись в сильно откинутую назад спинку сиденья, воздевши глаза, полные тоски всего еврейского народа, в потолок.

— Так чего ж вы в машину-то полезли? — искренне удивился я.

— Поговорить с вами хотел без свидетелей, — умирающим лебедем пропел Славуцкий.

— Ох, горе, мне горе… до метро-то дотяните?

Славуцкий ответил вялым кивком. Я ещё больше сбавил и ушёл в правый ряд.

На Университетском проспекте мы аккуратно влились в медленно движущийся поток. Проплыли мимо бетонных скал элитного жилья, мимо старых корпусов и главного здания МГУ. Напротив нового здания библиотеки поток остановился, ну, и мы, соответственно.

— Всё, приехали, — сказал я.

Славуцкий, между тем, постепенно начал оживать. Зашевелился на своём ложе, немного порозовел лицом.

— Живой? — спросил я.

— Скорее да, чем нет, — простонал он, — клянусь мамой, больше никогда в драндулет не сяду.

«Зарекалась ворона говна не клевать», — подумал я, а вслух сказал:

— Говорите быстрее, что вы хотели мне сказать, а то, может быть, сейчас снова поедем.

Славуцкий глубоко вдохнул.

— Как я уже вам говорил, по моему профилю вы действительно совершенно здоровы, — начал он, — с чем вас и поздравляю…

— Спасибо, и на этом, — вставил я.

— …а сказать вам я хотел вот что. В моей практике был всего один случай, когда ко мне обращались с подобными жалобами. Это был мой родной дядя, профессор МГУ, Леонид Семёнович Славуцкий, который утверждал, будто во сне он очутился в сорок первом году, в горящей Киевской квартире его родителей и, перед тем как быть вытащенным буквально из огня отцом, схватил свою детскую игрушку, зайца с барабаном. С этой игрушкой он и пришёл ко мне в кабинет. Разумеется, я его обследовал, и, не найдя ничего, сказал: «Дядя Лёня, но у тебя всегда был этот заяц. Ты просто переутомился». Он тогда очень на меня обиделся и ушёл. А через неделю вернулся и сказал, что снова видел сон, где он оказался уже в Москве, в эвакуации, в той квартире на Преображенке, где они с семьёй жили подселёнными до сорок второго года. Он мне долго рассказывал, какая красивая была в молодости его мама, моя бабушка, как было холодно в квартире зимой, какие были несносные хозяйские дети и так далее. А потом сказал, что когда он остался один в зале, спрятал за батареей любимую книжку старшего хозяйкиного сына, «Приключения Гулливера».

Этой истории я от него раньше не слышал, поэтому решил всё проверить. Три месяца потратил, чтобы найти адрес — наши архивы, сами понимаете. Слава богу, дом не снесли и, похоже, капитально не ремонтировали. В один из выходных мы с дядей туда отправились, нашли ту квартиру, долго торговались с нынешними жильцами, и, когда нас, наконец, пустили, за одной из батарей в зале обнаружили ту самую книжку. Кстати, чтобы её взять с собой, нам пришлось заплатить.

Всю дорогу домой дядя плакал. Когда я спросил его, в чём дело, он ответил, что в прошлый раз ему надо было спасать не зайца с барабаном, а маленького Яшу, его брата, который во время пожара спрятался где-то в квартире и сгорел заживо.

— А больше ему ничего не снилось? — спросил я.

— Нет, больше ничего.

— А поговорить с вашим дядей на эту тему можно?

— Увы, уже полгода как нельзя.

— Соболезную.

— Спасибо. Сразу скажу, как это работает, я не знаю, но, думается мне, отсюда берутся все сбывшиеся пророчества, предсказания и гениальные открытия… и феномен «дежа вю», когда человек вспоминает то, чего, по идее, видеть никак не мог, тоже из этой же серии. Кстати, объяснения ему современная наука так и не дала. — Славуцкий прокашлялся. — Так что, вам это не кажется, что вы вернулись в своё прошлое. Вы действительно в него вернулись, доказательством чего являются ваши воспоминания, — желтоватый палец указал на мою голову.

Я поставил машину на «ручник» и убрал ногу с тормоза. Повернулся к Славуцкому.

— Допустим, что всё так, как вы говорите, Александр Григорьевич, допустим, — медленно проговорил я, поскольку ещё сам не очень-то осознавал услышанное, — но, что же мне теперь со всем этим делать?

Славуцкий сделал удивлённые глаза:

— Как что? Жить, конечно! Наслаждаться молодостью. И ещё, если мы с вами, конечно, ещё раз встретимся… обо всех своих похождениях сообщайте, пожалуйста, мне.

Я кивнул в знак согласия.

— Александр Григорьевич, почему вы мне этого сразу не сказали? — спросил я.

— Как вам это объяснить… я не был до конца уверен, что вы говорили правду. Я вам поверил только сегодня.

— Понятно. А как вы думаете, смогу ли я там что-то изменить?

Славуцкий пожал плечами.

— Почём мне знать, это же вы — путешественник во времени, а не я. Единственное, могу сказать со всей серьёзностью, — он приподнялся на своём ложе, — если решите там чего-то курочить, будьте осторожны: возможно, это кому-то может не понравиться…

После этих его слов я впал в какое-то оцепенение. А если ещё честнее, то я испугался. До меня внезапно дошло, что мои попытки «курочить», то есть рассказать Майрону о том, что его и всех остальных ждёт в ближайшем будущем, безжалостно пресекались: в первый раз меня просто разбудили, а во второй наслали пэтэушников. Присутствие неведомой третьей силы пустило мне холодок под рубашку. «Уж лучше бы ты сказал, что у меня не все дома», — малодушно подумал я.

Сзади раздался требовательный прерывистый гудок. Вернувшись в реальность, я обнаружил, что поток ушёл далеко вперёд. С обеих сторон, как заглохшего дачника на гнилой «шахе», корча страшные рожи, меня объезжали другие участники дорожного движения. Гудок повторился.

— В ухо себе подуди! — крикнул я, снялся с ручника, толкнул ручку в положение «Drive», переставил ногу с тормоза на гашетку. От души надавил. Машина рванула с места. Славуцкий жалобно застонал.

13. Кси

Ночью я не спал. Заперся на кухне и смотрел телевизор, всё подряд. Алёна пару раз заходила, звала в постель, но потом, видимо, плюнула, и уснула.

Часам к двум ночи я понял, что абсолютно не знаю, как мне вести себя дальше. А ещё я признался себе, что боюсь возвращаться туда, боюсь пэтэушников, боюсь, что ничего не смогу с ними сделать, боюсь того, что я уже натворил, короче говоря, боюсь всего…

Я сварил себе самого крепкого кофе, который только смог сварить, и выпил подряд три чашки. Покурил. После третьей сигареты я понял, что не в силах этого выносить, и что нужно срочно сменить тему для размышлений, хотя бы на время забыть о том, что случилось и провалиться в какой-нибудь другой мир. Разумеется, можно было бы просто напиться, но я не стал искать лёгких путей, а пошёл в большую комнату и притащил оттуда DVD-проигрыватель и кучку дисков. Ничего конкретного я не подбирал, просто сгрёб то, что лежало сверху. Подцепил проигрыватель к телевизору, засунул первый попавшийся диск и сосредоточился на действии.

— Что с тобой? — спросила вошедшая в шесть часов ко мне на кухню сонная Алёна. — Ты что, ночь не спал?

Я кивнул.

— Почему? Что-то случилось?

Я помотал головой из стороны в сторону — сил объясняться не было.

— Не хочешь говорить — не надо, — сказала Алёна, — только я, если помнишь, твоя жена, мог бы и нормально ответить.

— Просто мне не спалось, — выдавил из себя я, — бессонница.

Алёна села на табуретку напротив меня.

— Валя, бессонница просто так не бывает. Ты и вчера среди ночи вскакивал. У тебя что, на работе проблемы? Или, может, ещё чего?

— Что, чего? — поинтересовался я.

— Того самого, — Алёна прищурила глаза, — ты ведь так и не объяснил мне, откуда у тебя тот блядский халат.

Алёна встала с табуретки и подошла к полке, на которую я приспособил DVD-проигрыватель.

— А что это ты тут смотрел? Так, «Настоящая любовь», «Любовное настроение», «Вам и не снилось»…

Вероятно, крику было бы меньше, если бы я всю ночь пил где-нибудь с друзьями. Просто некоторые женщины отчего-то полагают влюблённость мужа таким же грехом, что и измену, а влюблённость вычисляется именно по таким милым пустякам, как пересматривание старых романтических фильмов.

Мне не хотелось ни оправдываться, ни выяснять отношения, но и уходить от разговора и, таким образом, разжигать ещё большие Алёнины подозрения тоже было нельзя.

Как вы, наверное, уже догадались, я решил соврать. Это ведь практически всегда помогает; умелой ложью можно быстро исправить любую ситуацию (а вот неумелой ещё быстрее довести её до катастрофы). Короче говоря, я на ходу придумал историю про то, что у меня сейчас кризис, что это всё возраст и лишний вес и облысение и что я не хочу стареть. На самом деле, никаких комплексов я по этим поводам не испытывал (разве что самую капельку). Песен про кризис я наслушался от моего коллеги и соседа по рабочему месту Серёжи Калинкина, который не стеснялся обсуждать свои личные проблемы с женой по служебному телефону. Я использовал его терминологию, чуть подогнав её под мой размер. Все эти его словечки: «личностный кризис», «ощущение неполноты проживания жизни», «постоянно чувство вины пред самим собой», «боязнь будущего» и прочую бурду — с некоторыми оговорками я и транслировал Алёне.

Алёна слушала, Алёна бродила по кухне, Алёна курила сигарету за сигаретой. В какой-то момент мне показалось, что она, хоть и не сразу, и, возможно, не до конца, но всё-таки мне поверила. Первым признаком этого стало то, что она сразу же после объяснения потащила меня в ванну и инициировала там примирительный секс, а после предложила свою помощь. Она перевела мой рассказ на более понятный ей язык и высказалась в том смысле, что подобные проблемы у женщин решаются а) фитнессом, б) шопингом и в) общением с подругами. Можно ещё пойти на какие-нибудь курсы. А уж если и это не помогает, то тогда практикуется смена мужа и (или) любовника.

— Но это, в крайнем случае, — оговорилась Алёна, — обычно хватает первых трёх.

На работу я ехал с тяжёлым чувством лёгкой, но совершенно бессовестно добытой победы. Так, если бы я ударил противника в пах, пока не видел судья, или забил мяч рукой, или вообще, сбежал с поля боя, но всем раззвонил о том, что победил. Мне было так противно от самого себя, что я решил срочно сделать какое-нибудь доброе дело.

Немного не доезжая до перекрёстка улиц Обручева и Волгина, я остановился около двух, как мне показалось, совершенно закоченевших девиц. Одна из них тут же подскочила к пассажирской двери моей «Мазды». Я опустил боковое стекло.

— До метро «Проспект Вернадского»! Двести! — выпалила просунувшаяся в салон симпатичная мордочка.

Я кивнул и разблокировал двери.

Их оказалось четверо. Одна, та, что спрашивала, села рядом, трое других разместились сзади. Я дождался зелёной стрелки, выехал на «Волгина» и сразу перестроился в левый ряд.

— В машине курить можно? — спросила одна из задних, когда мы остановились на светофоре перед поворотом на «Лобачевского».

— А у вас «Мазда» шестая? — спросила вторая.

— Музычку включите, — попросила третья.

— Курить можно, в дверце есть пепельница, «Мазда» шестая рестайлинговая, музыка моя вам не понравится, так что выбирайте радио, — ответил я скороговоркой.

— Шансон! — крикнули девицы хором.

Я чуть не въехал в оттормозившуюся передо мной в пол тонированную «классику».

— У меня «Шансон» не настроен, так что, пожалуйста, — я указал той, что сидела рядом со мной на магнитолу, — дерзайте.

Она шустро потыкала пальчиками по кнопкам, и по салону разлилась хриплая блатная гадость. Я непроизвольно поморщился. Девушка удивлённо подняла брови. Вероятно, в её понимании я совершенно не соответствовал образу мужчины за рулём.

Насколько я успел разглядеть до момента попадания в пробку перед «Ленинским», эта девушка была самая симпатичная из всех четырёх. Заметив, что я на неё посматриваю, она вытянула вперёд ноги, вероятно, для более удобного обозрения. Сзади три раза щёлкнула зажигалка — девушки закурили.

До входа в метро «Проспект Вернадского» доехали без приключений. Правда, пару раз я несколько откровеннее, чем это позволено приличиями, высказался по поводу водительских навыков других участников дорожного движения, но это, похоже, никого не смутило. Остановились. Денег я с девиц брать не хотел, о чём и сообщил, но настроенные «по понятиям» попутчицы молча побросали на пассажирское сиденье четыре мятых полтинника, оставив после себя в салоне смесь запаха ядрёных духов и сигаретного дыма. Я опустил все стёкла, чтобы проветрить машину, и немедленно стёр из памяти магнитолы радио «Шансон».

На работу я явился в совершенно расстроенных чувствах. В голову лезли унижающие достоинство воспоминания. Для начала — утренний разговор с женой, то есть, бездарное моё враньё, и на закуску — надменные утренние девицы. Оба эти, никак не связанные между собой события, в очередной раз убедили меня в неспособности общаться со слабым полом. Чтобы выкинуть всё это из головы, я начал разбирать вчерашнюю почту.

Обычно мой обеденный перерыв обычно проходит так: в 12.15 я встаю с нагретого собственной задницей кожаного кресла на колёсиках и, какая бы погода за окном ни была, иду в «Чайную таун». Дождь, снег, жара — всё равно иду и ем там бизнес-ланч № 4 за двести девяносто девять рублей. Понимаю, дорого, но ничего лучшего в округе просто нет. Одни тошнилки. Там, разумеется, дешевле, можно поесть рублей за двести, и даже за сто пятьдесят можно, вот только качество съеденного будет, увы…

После еды я обязательно иду в книжный. Он находится на втором этаже павильона, который недавно возвели рядом со входом в метро. На первом там ювелирный магазин и салон связи, а весь второй занимает уютный, но и ничем особенным невыдающийся (дорого, и выбор маленький), книжный магазин «Буквица». Я редко там чего покупаю, просто брожу, иногда беру с полок какие-нибудь книжки, обычно уже прочитанные, и листаю. За остаток обеденного перерыва, разумеется, много не прочтёшь, но кое-как отвлекает.

Итак, в 13.00 следующего после общения со Славуцким дня я неспешно бродил по пустому залу, пока не был остановлен молоденькой служащей магазина в разделе «Фантастика». Мысли мои, само собой, разумеется, кружили вокруг рассказанного не выносящим ездить в машинах эскулапом.

— Здравствуйте, ищете что-нибудь конкретное? Может быть вам подсказать? — изобразив на лице озабоченность, спросила она.

На девушке был полосатый свитер, джинсы и фирменный сине-белый галстук, завязанный на манер пионерского. Именно в такой униформе слонялись между полками и другие продавцы-консультанты, периодически приставая к покупателям.

Обычно на подобные вопросы я отвечаю: «Спасибо, нет» или: «Спасибо, справлюсь сам» и иду своей дорогой, но в этот раз что-то заставило меня остановиться и сказать:

— Меня интересуют путешествия во времени.

На девушку мой запрос подействовал странно: она аж рот раскрыла от удивления.

— Вы зна-а-а-аете, — протянула она, — путешествия во времени это, наверное…

— В «Фантастике»? — предположил я.

— В «Фантастике», безусловно, — сказала девушка так, будто разговаривала сама с собой, — но должно быть ещё что-то, может, в «Науке и технике», или… извините, а зачем это вам?

«Она, ведь совсем ещё девчонка, — подумал я, когда девушка подняла на меня свои полные раздумий серые глаза. — Должно быть, не поступила с первого раза в институт, и родители решили, что неплохо бы ей годик поработать, прежде чем попробовать ещё раз. А книжный магазин был выбран, чтобы не дай бог, не официанткой в ресторане и не в каком-нибудь поганом офисе в должности подай-принеси…»

— Что вы на меня так смотрите, я что-то не так сказала? — Девушка смотрела на меня также озабоченно, как и вначале. — Просто я подумала, зачем это вам?

— В смысле, зачем?

— Как вам сказать, путешествия во времени… — девушка развела руками, — это же для мальчиков, да? А вы ведь уже взрослый…

После этих слов моё отношение к девушке изменилось на противоположное. Так у меня всегда бывает, когда суют нос, куда не следует. Свойство характера, знаете ли.

— Спасибо, — сказал я максимально неласково, — пожалуй, я пойду. Извините за хлопоты. А сам подумал: «Набрали по объявлению…», — развернулся и пошёл к выходу.

— Вы только не уходите, пожалуйста! — Девушка вдруг возникла справа от меня. — Я сейчас вам что-нибудь подберу, только, пожалуйста, остановитесь…

Я продолжал идти.

— Спасибо, ничего не надо.

— Понимаете, нас очень сильно ругают, если посетители вот так вот уходят. — Девушка перемещалась параллельно мне приставным шагом. — Нас учили задерживать покупателей, чтобы они покупали что-нибудь. Только у меня ещё ни разу не получилось. А уже целых три месяца работаю… Понимаете, она всё видит, если вы сейчас уйдёте, меня опять лишат премии.

Я остановился.

— Кто это, она?

— Фу-ф! Вы так быстро ходите. — Девушка глубоко выдохнула. — Я про нашу медженериссу — Ларису, мать её, Ивановну. Вон она за моей спиной стоит. У стойки, видите?

Я посмотрел в указанном направлении и увидел за стойкой информации молодую женщину с непомерно большим носом и причёской «Лошадка хочет какать». Женщина делала вид, что работает за компьютером, но при этом поминутно косилась в нашу сторону. Я попытался представить её с другой причёской, скажем, с каре, и подумал, что лошадиный хвост, сооружённый ради уравновешивания её огромного носа, был большой ошибкой, поскольку эффект получился обратный — нос, хоть и казался благодаря противовесу более органично, визуально несколько увеличивался в размере.

— Она же так окосеет, — с деланным беспокойством сказал я. — Мало того, что носатая, как черти что… семерым нёс, одной приставил… так ещё и косая будет.

Девушка прыснула.

— Не смешите меня.

— Не буду. Так что я должен сделать, чтобы вас не лишили премии?

Девушка моментально стала серьёзной.

— Купить у нас что-нибудь.

Мне вспомнилась тётка из «Секонд хенда».

— Вообще-то, девушка, это называется вымогательство, статья сто шестьдесят третья УК РФ, — начал было я, но осёкся, протянул руку к ближайшему вращающемуся стеллажу с книгами «покет сайз» и вытащил оттуда за корешок первую попавшуюся.

— Бунин. Тёмные аллеи, — прочитала девушка. — Очень романтично. Пойдёмте к кассе, я сама пробью.

Мы подошли к деревянному барьеру, за которым помещался кассовый аппарат. Девушка зашла за барьер, шустро запрыгнула на высокое кресло и протянула руку к Бунину. Пискнуло считывающее устройство, и девушка огласила приговор:

— Сто один рубль с вас, о, мой спаситель.

Я достал из бумажника стольник и десятку, но девушка изобразила на лице страдальческое выражение.

— Рубль не поищите?

Я вспомнил, что у меня как раз должен был остаться рубль после обеда, поскольку бизнес-ланч стоит двести девяносто девять рублей, и официанты практически насильно всовывают этот самый рубль сдачи. Я порылся в карманах брюк и в самой глубине левого нашёл то, что искал.

— Вот, — я протянул ей монету.

— О, спаситель! — сказала девушка и пробила чек. После этого критически осмотрела мой рубль и, видимо, не найдя в нём ничего интересного, бросила в кассу.

— Думали, фальшивый? — спросил я.

Девушка усмехнулась.

— Вы, наверное, не знаете, что один рубль две тысячи третьего года стоит пятьсот пятьдесят долларов?

Мои глаза, должно быть, вылезли из орбит.

— Что, правда?

— И ничего кроме правды. А рубль две тысячи первого, московского монетного двора — вообще раритет и может стоить сколько угодно. Сечёте?

Я совершенно искренне удивился.

— Вот, никогда бы не подумал… и что, много вы таких насобирали?

— Не-а, — девушка скорчила смешную гримасу, — самая крупная моя удача — это два рубля девяносто девятого года питерского монетного двора.

— И сколько они стоят?

— Пятьдесят рублей. Но это сейчас, потом больше будет. Я их не продаю. Жду, пока подорожают.

— Ну, что ж, удачи вам на нумизматическом поприще, маленькая вымогательница. — Я приложил два пальца к виску и повернулся к выходу.

— Стойте-стойте-стойте! — Девушка выбежала из-за кассы и снова оказалась передо мной.

— Что, надо купить ещё что-нибудь?

— Нет, что вы… просто… просто, я хотела спросить…

— Ну?

— Чем я могу вас отблагодарить?

Скорее, повинуясь привычке над всеми подтрунивать, чем устраивать тут флирт, я чуть наклонился к ней и тихо-тихо сказал, почти прошептал:

— Есть тысячи способов, дорогая…

У девушки начали краснеть щёки. Я немедленно выпрямился.

— Если серьёзно, то от вас мне ничего не нужно, — сказал я уже нормальным голосом. — Кроме того, мне надо идти на работу.

— Просто… я бы могла подобрать вам то, что вы с самого начала искали, — с заметным усилием выдавила девушка.

Она теперь была вся красная, как болгарский помидор, и смотрела не на меня, а куда-то в бок. Я подумал, что она, наверное, неплохая девчонка, и что обижу её, если откажусь и просто уйду.

— Если вам нетрудно, — сказал я, — подберите, пожалуйста, что-нибудь по моему вопросу, а я завтра в это же время зайду. Идёт?

Девушка кивнула. Я взглядом поискал на её форме «бейджик», и, не найдя его, спросил:

— А вас, простите, как зовут?

— Ксения.

— Значит, Ксю…

Девушка резко выставила перед собой ладонь.

— Только никаких Ксюш!

— Как же тогда вас называть?

— Кси. — Глаза девушки хитровато прищурились. — А вас как зовут?

— Вот, держите! — Я достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вынул оттуда визитку и протянул ей.

В этот момент словно Годзилла среди небоскрёбов, меж книжных полок появилась та самая носатая медженерисса, если не ошибаюсь, Лариса, мать её, Ивановна.

— Ксения, что опять проблемы с клиентами? — сказала она фальшиво ласково, почти приторно. И, обращаясь ко мне: — Извините её, она у нас плохо обучаемая, вечно с ней проблемы. Может, я смогу вам чем-нибудь помочь?

— Не беспокойтесь, прошу вас, — ответил я также ласково, — Ксения мне очень помогла, — я помахал в воздухе Буниным, — думаю, вам стоит как-нибудь её поощрить.

Лариса, мать её, Ивановна изобразила на лице слабое подобие улыбки. Я тоже улыбнулся, только от души и широко, что называется, в тридцать шесть зубов, и, раскланявшись с обеими женщинами, пошёл на выход.

14. Сеанс практического омоложения

Не спать вторую ночь подряд оказалось куда легче, чем я предполагал. Алёна вопросов задавать не стала и просто ушла спать, чему я был очень рад. На этот раз я не смотрел старые фильмы, а слушал старый, конца восьмидесятых годов, музон, который вечером скачал из Интернета.

Должно быть, сложный для переваривания в какой-нибудь другой обстановке винегрет из «Кино», «Depesh Mode», «Наутилуса», «Браво», «Крематория» и… до утра валился ко мне в наушники. Разумеется, вместе с музыкой ко мне голову без стука пожаловали воспоминания. Хорошие и плохие, настоящие и выдуманные. Я специально не стал их фильтровать, а наоборот умышленно погрузился в них на столько глубоко, насколько это было возможно, но при этом был как никогда далёк от него. Так я опробовал в действии старинный способ избегания чего-либо, известный в народе как: «Чтоб избежать удара ножом, надо идти прямо на нож».

Часов в пять, когда уже воспринимать музыку стало невозможно физически, со мной приключилась странная штука: мне захотелось совершить утреннюю пробежку. Повинуясь этому странному во всех смыслах желанию, я, соблюдая строгую звукомаскировку, отыскал рассредоточенную по всей квартире спортивную форму, также тихо оделся и выкатился на улицу.

Оказалось, что сумасшедших в моём районе гораздо больше, чем я предполагал. Не успел я добежать до угла собственного дома, как был обогнан сразу тремя бегунами в характерных шапочках с помпонами.

Сразу скажу, хватило меня не на много — всего-то до «Пантеона» и обратно, но ощущения были такие, будто я добежал из Марафона в Москву через Афины.

Дома я первым делом ринулся в душ, а после плотно позавтракал. Так мне удалось ещё на одну ночь оттянуть момент развязки, что странным образом меня позабавило.

На работу я явился неестественно бодрым, и все коллеги это заметили. Одна сотрудница даже поинтересовалась, какие именно мультивитамины я принимаю. Я ответил, что принимаю я исключительно героин, причём струйно в вену, после чего от меня все отстали. Окинув коллег взглядом победителя, я принялся за работу.

Работа в то утро у меня неимоверно спорилась. До обеда я успел перелопатить столько документов, сколько раньше не смог бы разобрать за неделю. Коллеги решили, что я действительно употребляю тяжёлые наркотики, и с расспросами не лезли, только иногда косо посматривали в мою сторону.

Где-то в полдвенадцатого на моём столе запиликал телефон.

— Да, Силантьев, — сказал я бодро в трубку.

— Валентин Сергеевич? — спросил неизвестный мне женский голос.

— Он самый, с кем имею честь?

— Это Кси.

— Здравствуй.

— Вы стесняетесь сказать: «Здравствуй, Кси»?

— Здравствуй, Кси, — повторил я, убедившись сначала, что вокруг никого нет.

— Здрасьте. Я тут кое-что для вас нашла. Оказалось, у нас целый стеллаж в разделе «Фантастика» этому, м-м-м, вопросу посвящён: Вельтман, Уэллс, Хайнлайн, Муркок, Азимов и ещё этот, Нивен. Ещё есть статья в «Мирах науки», называется: «Путешествия во времени? Нет ничего проще!», но я вам честно скажу, там полный бред написан. Полёты со скоростью света, Эйнштейн какой-то, парадокс убитого дедушки… в общем, чушь собачья. Зато есть прикольное стихотворение. Вот послушайте:

«Шустрая мисс Антуанетт,
Носилась по свету быстрее, чем свет,
Ей в завтра хотелось попасть, да всё втуне:
Умчится теперь, прилетит накануне!»[28]

Классно, правда?

— Классно, — подтвердил я. — Сам почитаю. Что ещё?

— Ещё есть одна статья из журнала «Мужчина будущего», две страницы всего.

— Что, есть такой журнал?

— Выходит, что есть. Вы зайдёте сегодня, да? Когда, в час? Ой, не могу больше говорить, носатая идёт… ну, всё, пока, то есть, до свидания.

И в трубке послышались короткие гудки. Я представил себе Кси, которая, поспешно бросив трубку, изображает бурную деятельность, а носатая Лариса, мать её, Ивановна в высоких чёрных сапогах и со стеком в руке прохаживается вокруг.

Я зашёл в книжный магазин ровно в час, но Кси там не оказалось. Потратив пару минут на поиски, я решил обратиться за помощью.

— Ксения сегодня занимается приёмом товара, — сказала, стоявшая за стойкой, Лариса, мать её, Ивановна, — но она оставила для вас вот это. — И она со снисходительной улыбкой протянула мне довольно толстый, формата А4 журнал с накачанным парнем на обложке и тоненькую, похоже, напечатанную на туалетной бумаге брошюру.

Я взял в руки журнал, и тот немедленно раскрылся на цветной вкладке, с которой на меня посмотрел ещё один мясистый.

— Будете брать? — кривясь спросила Лариса, мать её, Ивановна.

— Возьму, раз пришёл, — ответил я, понимая, насколько глупо сейчас выгляжу.

— С вас триста тридцать рублей за всё, мужчина будущего.

Придя обратно на службу, я тут же открыл добытую в «Буквице» брошюру и прочитал аннотацию:

«…на самом деле, путешествовать во времени очень просто, надо только придать пространственно-временной структуре форму концентрической воронки. Перемещаясь по такой концентрической структуре, человек с каждым новым витком будет всё глубже погружаться в толщу прошедшего времени…»

Через полчаса я закрыл «Миры науки» и тихо выругался. В брошюре было целых четыре статьи, посвящённых интересующему меня вопросу, и все четыре (ох, и права была Кси) — полный бред. Точнее, сплошное прожектёрство при полном отсутствии здравого смысла.

Меня всегда покоряли такие статейки, где автор вначале предполагает возможным что-нибудь, мягко говоря, труднореализуемое, а потом красочно расписывает, как с помощью этого чего-нибудь устроить путешествие во времени, проще которого, если верить названию брошюры, нет ничего.

Вот, полюбуйтесь: «…для создания тоннельной машины времени необходимо построить пространственно-временной тоннель, соединяющий две далеко разнесённые в пространстве точки. После того, как тоннель будут построен, перемещение во времени станет легкодоступным…» Волшебно. Дело за малым — построить тоннель. Или вот ещё: «…перед тем, как отправлять в тоннель исследователя, его необходимо преобразовать в цифровой формат. На выходе из тоннеля исследователь обратным преобразованием возвращается в свой первоначальный вид». А вы у исследователя спросили, хочет ли он, чтобы его в цифровой формат преобразовывали? И, вообще, задумывались, КАК это сделать? Или: «…для локального искривления пространства нам понадобится небольшая чёрная дыра…»

Но не это разозлило меня, убивала собственная беспомощность. Вот он, я — путешественник во времени безо всяких пространственно-временных тоннелей и чёрных дыр, сижу на рабочем месте и совершенно не понимаю, что мне делать дальше. И ни одна учёная собака мне помочь не может, судя по тому, что я только что прочитал.

Я отправил «Миры науки» в «Шрёдер», предварительно раскрепив листы, а сам направился в сортир и стал там изучать журнал «Мужчина будущего», который оказался иллюстрированным пособием по наращиванию мышечной массы на разных участках мужского тела.

Нужная мне статья под названием «Работа — от слова „раб“» была любезно заложена цветным листочком, на котором детским почерком было написано: «Это оно?» Я поудобнее устроился на унитазе и углубился в чтение.

Написанную довольно живым языком статью я пробежал быстро. Потом ещё раз. Собственно, к интересующему меня вопросу можно было отнести только последние полстраницы, да и то с огромной натяжкой, всё же остальное относилось к так называемому дауншифтингу. Эти полстраницы я и перечитал раз, наверное, двадцать, пока до меня не дошло, что ровным счётом ничего из того, о чём там говорилось, я не могу применить к себе, хотя сама идея показалась мне весьма здравой. А было там вот что:

…Победить время пробовали многие, но не у всех получалось. Чаще всего над этим вопросом начинают задумываться те, кому за тридцать, когда кончается молодость. Для нашего, советского, человека она заканчивается, когда он начинает работать летом. Имеется в виду не просто переход от студенческой вольницы к восьмичасовому рабочему дню, а сдвиг в сознании, порождаемый необходимостью тратить жалкие наши чуть тёплые месяцы на дядю. Отсюда следует, что оставаться молодым можно, проводя все три (или хотя бы два) летних месяца где-нибудь на юге, где по-настоящему тепло. Это — первое и самое главное условие обретения молодости. Идеальным вариантом, разумеется, является не работать вообще. Этот вариант был описан выше, и, поэтому, мы его здесь не рассматриваем.

Второе условие: как ни грустно звучит, но это — лишний вес. Молодость и живот несовместимы. Нельзя быть одновременно молодым и толстым, по моему глубокому убеждению, жирдяи вообще рождаются стариками.

Ну, и третье: молодой человек должен быть всегда влюблён, и желательно в молодую красивую девушку. Без этого — никак, но прошу вас, поосторожнее, любовь — очень сильное средство от старости, и его передозировка сможет привести к печальным последствиям.

Так что, други, отдыхайте летом, сбрасывайте вес и влюбляйтесь в молодых девиц. И будет вам молодость!

Я аккуратно, чтобы не услышали из соседней кабинки, вырвал страницы со статьёй, положил журнал на сливной бачок и проследовал на рабочее место.

Кси позвонила часа через полтора.

— Здрасьте, — сказала она, — почитали?

— Привет, почитал, — ответил я.

— И как?

— Ты была права, чушь собачья и ерунда при том.

— Ну, извиняйте, чем богаты…

— Ничего, спасибо за хлопоты. Я только не понял, зачем ты мне этот журнал подсунула?

В трубке повисло непродолжительное молчание.

— Я подумала, может, вы захотите применить на практике приведённые там советы.

— Какие советы?

— Ну, там, в самом конце.

Я достал из кармана сложенный вчетверо лист, развернул его на столе и вслух прочитал:

— Влюбляйтесь в молодых девиц. И будет вам молодость!

Такого поворота событий я не ожидал, поэтому тоже закатил мхатовскую паузу.

— Алё, Валентин Сергеевич, вы ещё здесь? — не дожидаясь её окончания, спросила Кси.

— Я-то здесь, — сказал я, — а вот где ты. Ты хоть представляешь, сколько мне лет?

— Под сорок, наверное.

— Спасибо, тридцать четыре. А тебе, восемнадцать-то есть?

— Спасибо, мне через месяц уже девятнадцать.

— Вот видишь, уже большая, понимать должна, — сказал я, а сам подумал: «Тебе уже восемнадцать, мне ещё тридцать семь».

Кси взяла ещё одну паузу.

— Вы мне просто понравились, Валентин Сергеевич… — грустным голосом сказала она, — и я подумала, что я вам тоже понравилась. Просто, понимаете, я бы никогда не решилась сказать вам это в глаза… по телефону это гораздо проще.

— Понимаю, — ответил я тихо. — Ты мне тоже понравилась, Кси, но, во-первых, я женат, а, во-вторых, мне сейчас не до этого.

— Я думала, что мужикам всегда «до этого»…

— В этом ты, конечно, права.

— …подумайте, такого шанса может больше и не представиться…

— И в этом ты тоже права, может и не представиться.

Кси оживилась.

— Тогда, значит, сегодня в восемь в «Иллюзионе». Билеты я сама куплю. Идёт?

— Что с тобой делать…

— Ну, всё, пока, чмоки-чмоки.

— Пока, Кси.

Я положил трубку и в очередной раз подумал, что я ничего вообще не понимаю в женщинах.

Ровно в восемнадцать ноль три я, попрощавшись с коллегами, направился в сторону, противоположную служебной стоянке — к метро. Об этом я решил сразу после того как согласился на свидание с Кси — ехать к «Иллюзиону» на машине мне показалось большой пошлостью. Хотя, возможно, на прогулку меня подвигло тоже, что выгнало сегодня чуть свет на пробежку.

В приемлемой толкотне я доехал до «Лубянки», вышел в город к «Библио глобусу» и побрёл по направлению к метро «Китай-город». Времени у меня было ещё много, я шёл медленно, чувствуя себя айсбергом, о который разбиваются волны спешащих гостей столицы. Все вокруг почти бежали, а я почти стоял, и быть айсбергом мне нравилось.

— Чего встал поперёк дороги, баран! — крикнул мне в затылок, секунду назад задевший меня плечом гость столицы, когда я уже двигался по узкому тротуару улицы Маросейка.

Я даже не обернулся. Было и так понятно, что баран — это гость столицы, а я — влюблённый айсберг, и мне сегодня всё можно.

С Маросейки я свернул направо, в какой-то кривой переулок, который плавно перетёк в другой, тот в третий, и так ещё несколько раз, пока я ни вышел к Яузским воротам. Немного постояв на набережной, я перешёл через мост и оказался у входа в кинотеатр «Иллюзион».

На повестке дня было: «Всё о Еве» в пять и «Мужчина и женщина» в восемь. Я зашёл в фойе, покрутил головой и за одним из столиков кафе увидел знакомую фигуру.

Фигура поднялась мне навстречу.

— Готова поспорить, что все они про себя сейчас напевают: «Табада-бада… табада — бада… та-да-да…», — сказала Кси, имея в виду людей, которые только что вышли из зала и, ещё не успев рассредоточиться, цепочкой двигались от «Иллюзиона» в сторону «Таганской».

Замыкающий, мужик среднего возраста в мохнатой шапке, видимо, услышав наш разговор, повернул к нам голову и, как мне показалось, совершенно искренне улыбнулся.

— Я же говорила! — Кси ткнула меня локтем в бок.

— У меня тоже в голове сплошная «Табада-бада», — признался я, — от неё не так просто избавиться.

— Это не просто «Табада-бада», это любовь, записанная при помощи нотной грамоты…

«А, ведь, верно», — подумал я и посмотрел на мою собеседницу с удивлением.

— …поэтому этот фильм смотрят те, кто хочет вспомнить свою любовь, вернее, реанимировать комплекс ощущений, возникающий при её появлении.

— Та ты за этим меня сюда позвала?

— Ну да, вы же хотели переместиться во времени и стать молодым, — серьёзно заявила Кси, — а для обретения молодости совершенно необходимо если ни в кого-нибудь, кроме родины, влюбиться, то хоть подсмотреть за другими. Хотя, думается мне, простой реанимацией ощущений здесь не обойтись, всё должно было по-настоящему, понимаете?

— А, может, я влюблён? — спросил я. — По-настоящему?

— Не-е-а, — Кси смешно замотала головой из стороны в сторону, — вы не похожи на влюблённого. Я заметила в ваших глазах только грусть, а это только один из многих признаков влюблённости, и может быть следствием чего угодно, например, тоски по прошлому.

— А какие же остальные, позволь тебя спросить?

— Ну, это же всем известно. — Кси начала загибать пальчики. — Кроме грусти в глазах должна быть блуждающая улыбка, пританцовывающая походка, небольшая небрежность в одежде, скованность в движениях…

— По описанию у тебя получился сбежавший из дурдома псих, — отметил я.

— Так оно и есть, — как ни в чём не бывало, парировала Кси, — влюблённые и есть сумасшедшие. Или вы не согласны?

— Согласен, согласен, — примирительно сказал я, — хватит обо мне, давай о тебе.

Кси махнула рукой.

— А что обо мне? Я разведена, у меня двое детей, они сейчас с бабушкой, а я рыщу по городу в поисках нового отца для моих очаровательных двойняшек.

Я напрягся.

— Ты серьёзно?

— Какой же вы, Валентин Сергеевич, легковерный! — произнесла Кси упавшим голосом. — Нельзя так.

— Хорошо, больше не буду, обещаю. Если не хочешь про себя ничего говорить, так и говори…

— Дело не в этом, — перебила Кси.

— В этом, в этом. Скажи лучше, куда мы идём.

— Вы провожаете меня домой. Тут недалеко, вот сюда, направо, — и Кси рукой показала направление движения.

Пока мы петляли между сугробами и заваленными снегом «ракушками», я пытался объяснить себе, на кой чёрт я, взрослый дядька, связался с молодой девчонкой? На что я надеюсь, и зачем я здесь, вообще?

За раздумьями я и не заметил, как мы оказались у металлической поездной двери. Естественно, закрытой. Кси уверенно набрала на домофоне какие-то цифры. После нескольких «пи-ли-ли, пи-ли-ли» домофон ожил.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Свои, — ответила Кси.

В следующее мгновение дверь противно запищала и открылась.

Кси хозяйским жестом пригласила меня войти. Мы поднялись пешком на площадку между третьим и четвёртым этажами и встали рядом с мусоропроводом с заваренной крышкой.

— Вот тут я и живу, — сказала Кси, — не прямо здесь, конечно, а вон там… — Она показала на обитую ещё в прошлом веке коричневым дерматином дверь в левом углу лестничной площадки, и добавила: — С мамой.

— Понятно, — сказал я, про себя решив, что пора отваливать, — ну что, спасибо тебе за приятный вечер…

Не успел я договорить, как Кси ухватилась за пуговицу моего пальто и потянула на себя. Я непроизвольно шагнул к ней и через мгновение почувствовал на губах забытый вкус девичьих губ. И тут исчезло всё: и подъезд, и мусоропровод, и обитая дерматином дверь.

Обнимаясь с Кси, я думал о том, что вот она — молодость, в моих руках, на моих губах, и что мне больше от жизни ничего не надо; что я миллион лет не целовался в подъездах; что пальто Кси слишком плотное, и через него совершенно ничего не прощупывается…

Ружейным затвором щёлкнул дверной замок. Мы с Кси, словно ошпаренные коты, отпрыгнули в разные стороны и приняли благообразные позы. Я оглянулся. Дверь на втором этаже, что была справа от нас, начала медленно и со скрипом открываться, и из тёмного дверного проёма показалась замотанная в серый паток бабка, и следом до нас докатился кислый запах бабкиного логова. Бормоча что-то себе под нос, бабка медленно пошлёпала к лифту.

— Ну, мне пора, — сказала Кси, — когда лифт с характерным грохотом поглотил бабку и утащил вниз.

— Да. Иди. Спасибо тебе, — ответил я.

Кси, пряча от меня глаза, бочком-бочком отошла к лестнице. Остановилась.

— Мы ещё увидимся? — спросила она.

— Не знаю, Кси, — совершенно искренне ответил я.

Кси махнула рукой.

— Я позвоню?

— Позвони, — сказал я.

15. А теперь… дискотека!

Дома я, ни секунды не сомневаясь, прыгнул в постель, закрыл глаза, а через секунду раздался требовательный звонок в дверь.

Я с усилием поднялся с кровати и поплёлся в прихожую. От резкого подъёма меня немного повело, и я чуть было не поцеловался с сервантом, но в последний момент, ухватившись за спинку стула, выровнялся.

Чувствовал я себя в целом нормально, только левая половина головы была словно бы искусственно приставленной, не моей. Я осторожно потрогал висок и нащупал что-то мягкое и шершавое. Подошёл к зеркалу в прихожей и увидел там свою хмурую физиономию образца 1989 года, увенчанную залихватской повязкой, над которой торчали тёмные вихры.

«Ну вот, опять, — пронеслось в голове, — приехали…»

Взгляд мой опустился вниз, прошёлся по растянутому тельнику и тёмным, возможно батиным, треникам; вернулся обратно к лицу. В общей сложности, я смахивал абстрактного раненого матроса где-нибудь на допросе у немцев. Для полноты образа не хватало только красного пятна на повязке и связанных рук.

Звонок прозвучал снова. Я оторвался от самосозерцания и пошёл открывать. Мыслей о том, кто бы это мог быть, у меня не было, поэтому я, перед тем как открыть, долго всматривался в глазок, пытаясь идентифицировать тёмный силуэт на лестничной площадке. Так и не распознав, кто это, спросил: «Кто там?»

— Сто грамм, — послышалось в ответ.

Я до щелчка повернул рифлёное колёсико замка и приоткрыл дверь. За ней оказался поникший Майрон с целлофановым пакетом в руке.

«Живой, — подумал я, — значит, ещё не всё потеряно».

— Вот, — Майрон протянул пакет через порог, — мать велела передать.

Я принял у него пакет с нагретыми ручками и сделал шаг в сторону, пропуская внутрь.

— Заходи.

Майрон как бы нехотя переступил порог.

— Мне вообще-то в школу надо…

Я усмехнулся.

— Когда это тебя останавливало?

Майрон прикрыл за собой дверь, щёлкнул замком, и только тогда поднял на меня полные печали глаза.

— Здорово они тебя… там чего, фингал?

— Наложили пару швов, — небрежно ответил я, трогая повязку, — наверное, шрам останется. Это я в сосну вписался. Эти-то меня ни разу не достали, а вот я их.

Я показал Майрону ободранные костяшки пальцев, так называемые «кентуса». Печаль в глазах Майрона сменилась завистью.

— А ты, правда, длинномордого с татарином вырубил? — голосом, полным надежды на то, что это неправда, произнёс он.

Я решил играть роль до конца. Подпёр плечом стенку, сложил руки на груди, подавил зевок.

— Ну… длинномордого пыром по яйцам — на! Татарину правой в торец — на! Ещё одного левой — на! А потом я за корень ногой зацепился и в башкой в сосну, ды-ы-щ!.. — и я в замедленном повторе показал, как это было.

Зависть в майроновых глазах перешла в стадию чёрной. Я подумал, насколько хреново он, должно быть, сейчас себя ощущает: мало того, что совесть загрызла, так ещё и охотничьи рассказы слушать приходится.

— Длинномордый вчера в школу заходил. Велел передать, что если тебя ещё раз встретит — уроет, — упавшим голосом сообщил Майрон, — а татарин, говорят, вообще…

— Это ещё кто кого уроет, — перебил я, а сам почувствовал, как у меня холодеет под трениками, — я с ними потом по одному разберусь.

Майрон замолчал и погрустнел совсем. Я понял, что если он сейчас что-то не скажет, то расплачется.

— Слушай, Валь, — выдавил он, — ты меня, это, прости, я думал, ты за мной рванёшь, а ты остался. Я вернуться хотел, честно…

Майрон точно был готов расплакаться в любой момент. Я ещё раз представил, что он сейчас чувствует, и мне стало его по-человечески жалко.

— Ладно, не бери в голову. Пойдём на кухню, у меня там чай, — сказал я примирительно и добавил: — наверное…

Майрон моментально расцвёл, да так, что ни малейших следов его прежнего состояния не осталось.

«Как же в детстве всё просто!» — подумал я.

Майрон растёр по лбу капельки пота, с выдохом отодвинулся от стола и прислонился спиной к стене. Три чашки чая и с полкило овсяного печенья остались позади. Я принял схожую с ним дозу, сытая истома разлилась по телу, и наш с Майроном трёп ни о чём довольно предсказуемо свернул на девчонок. По очереди мы обсудили всех, по нашему мнению достойных внимания одноклассниц, а потом, как бы между прочим, Майрон спросил:

— Слушай, Сила, а как тебе новенькая?

— Какая новенькая? — удивился я. — У нас в классе новенькая?

Майрон сделал большие глаза.

— Тебе что, память отшибло? Тут помню, тут не помню? У нас в классе уже неделю новенькая. С Федотовой за одной партой сидит. Зовут Женя. Кострова, кажется.

Меня будто током ударило.

— Женя? Новенькая? — заорал я. — Как выглядит?

Майрон от такого напора буквально вжался в стену.

— Сила, ты что, сдурел? Чего орёшь-то?

Я взял себя в руки.

— Больше не буду. Рассказывай.

Майрон с недоверием посмотрел на меня и начал:

— Как выглядит, как выглядит… да обычно выглядит, — он поднял глаза к потолку, видимо, подбирая слова, — ничего особенного, сиськи, как у Мальцевой, не больше.

Тут до меня дошло, что раньше с Мариной Федотовой сидела моя большая школьная любовь Светка Гончарова.

— Погоди, как с Федотовой сидит? — спросил я. — А куда Гончарова делась?

Майрон покрутил пальцем у виска.

— Ну, тебе точно память отшибло… Гончарову в третью школу перевели. У неё родители развелись и квартиру разменяли. Она с матерью теперь живёт в «Завокзалке».

— Чего, правда, что ли? — только и смог произнести я.

Майрон теперь пальцем у виска крутить не стал, а красноречиво постучал кулаком по лбу.

Я виновато пожал плечами, мол, не помню, а сам подумал: «Вот, значит, как вы, товарищи из третьей силы. Мне сделать ничего не даёте, а сами всё, как хотите, меняете».

На этот раз страха никакого не было. «Ну, дошло до меня, что со мной кто-то играет, ну и что с того? — продолжал рассуждать я. — И, главное, чего тут страшного? Гораздо страшнее то, что меня где-нибудь могут подкараулить длинномордый с татарином. Вот где страшно, так страшно…»

Дальше мне пришла мысль о том, что страхи мои во сне и, так скажем, наяву существенно различаются по содержанию; во втором случае я боюсь сверхъестественного, какой-то непонятной силы, а в первом — вполне реального, возможного избиения. Мысль эта показалась мне настолько здравой, что я решил её как можно глубже обдумать, забыв при этом, где нахожусь и что при этом делаю.

— Ладно, пойду я, — сказал заскучавший Майрон и встал из-за стола. — Мне ещё переодеться надо.

— Переодеться для чего? — не понял я.

Майрон хмыкнул.

— Я уже ничему не удивляюсь. Сегодня в шесть «А ну-ка парни», а после, в восемь, дискотня. Вся школа будет.

Слово «дискотня» привело меня в чувство.

— Я тоже пойду, — сказал я и решительно поднялся, — пять минут подожди, переоденусь.

Майрон только рукой махнул.

Новые чёрные джинсы, чёрная рубашка с белыми пуговицами, белая кожаная «селёдка», и кроссовки на «липучках» были словно специально приготовлены для моего выхода в свет. У меня не было полной уверенности в том, что это модно, поэтому я некоторое время мялся в комнате, боялся выйти. Но больше всего смущала повязка — чтобы её скрыть, я, было, хотел завязать на голове как бандану материн платок, но вспомнил, в каком времени нахожусь, и раздумал. Оставалось одно: идти прямо так.

Когда я появился в коридоре перед уже обувшимся Майроном, моя самооценка по десятибалльной шкале приближалась к минус двум. Я думал, что Майрон, увидев меня, схватится на живот и начнёт кататься по полу в прихожей, пока я его ни забью ногами до смерти. Но Майрон совершенно неожиданно отогнул вверх большой палец.

— Кафельно выглядишь, — с уважением в каждой букве произнёс он.

«Кафельно, — повторил я про себя, — ну и жаргон».

Дальше мы погребли к Майрону домой. Посмотрели там по цветному телевизору повтор первой серии «Противостояния» (Ка-ка-ка-ротов), выпили ещё чаю с бутербродами, полистали каталог «ОТТО» (в основном фотографии крепкозадых немок в прозрачном нижнем белье) и, когда подошло время возвращаться с работы майроновым родителям, тёте Свете и дяде Лёне, двинули в школу.

Чтобы не мозолить глаза учителям — я всё-таки официально болел — решили пойти через чёрный ход, тот самый, через который мы в «прошлый» раз смывались от Жабы Ивановны. На случай совсем уж непредвиденных встреч обошли по периметру школьный двор и в половине седьмого были у заплёванной лестницы с одной единственной перилиной, на которой раскачивался здоровенный рыжий хмырь в школьной форме. На самих ступеньках, подложив под задницы газеты, сидели ещё двое: один маленький и плотный, довольно коротко для тех времён стриженный а, второй, наоборот, высокий и худой с длинными до плеч светлыми волосами и боцманскими баками. Все трое курили.

Это была знаменитая на всю школу троица: Кузин — Гузенко — Бондаренко, или «КГБ». Встреча с ними при других обстоятельствах для нас с Майроном могла бы быть опасной, но сейчас они все излучали благожелательность, вероятно, из-за только что распитого флакона портвяги (пустой стоял на первой ступеньке).

Увидев меня, высокий с длинными волосами (Кузин) поднялся мне навстречу:

— Это ты, что ли Сила?

В нос ударил резкий портвейный дух.

— Ну, — ответил я.

— Мужик! — Кузин протянул мне руку. — Могешь!

Я аккуратно сжал мощную пятерню.

— Растёт смена, — подошедший рыжий (Бондаренко) хлопнул меня по плечу.

— Где махаться научился? — спросил маленький и плотный (Гузенко).

— Ну, я, это… — начал я.

— Моя школа! — деловито вставил Майрон.

Все трое заржали и расступились, пропуская нас в школу.

Из чёрного хода мы попали в неосвещённый коридор, прошли по нему до конца, свернули налево и оказались у пожарного выхода из спортивного зала. У двери толпился какой-то народ, в основном малышня, которой вход на «А ну-ка, парней», а, тем более, на дискотеку был заказан. Майрон беспардонно растолкав галдящую мелюзгу, исчез за дверью; я, стараясь не отстать, шмыгнул за ним.

Пригнувшись, мы проскочили просматриваемый участок спортзала и смешались с толпой под баскетбольным щитом. Майрон потащил меня дальше, сквозь толпу, согнал кого-то из младших с «коня», который стоял у стены, залез на него сам и подал руку мне. Я присел на чёрный кожаный краешек и осмотрелся. Довольно скоро меня заметили, и по толпе тут же прокатилось: «Сила, Сила, Сила…» С разных сторон я стал ловить на своей повязке восхищённые девчоночьи взгляды. Не в силах это вынести, я слез обратно и переключился на конкурс.

В центре облепленного по периметру школьниками и школьницами спортзала находились три сдвинутые парты, перед которыми стояли три парня в надетых задом наперёд офицерских ушанках с опущенными ушами. В руках у каждого было по автомату Калашникова с примкнутым магазином. Все трое держали автоматы одинаково: левой рукой за цевьё, правой за магазин. Приклады упирались в парты. Немного поодаль от вооружённой троицы стоял военрук Геннадий Петрович Мочалов по кличке «ГП» (аббревиатура расшифровывалась как «гражданский противогаз»).

В левой руке военрука блеснул циферблат секундомера (бурчащий зал, словно по команде, затих), правая взмыла вверх, а затем невероятно резко опустилась вниз (мне даже показалось, что я услышал свист рассекаемого рукой воздуха).

— Марш-марш! — гаркнул ГП.

«Интересно, в каких войсках он служил?» — подумал я.

Школьники синхронно отомкнули магазины и грохнули ими о парты. Зал взревел. Автоматы в руках разбирающих начали стремительно таять. У каждого рядом с магазином будто из воздуха появились: пенал, шомпол, крышка ствольной коробки, возвратный механизм, затворная рама, затвор…

Мой одноклассник Витька Лиманов, который стоял по середине, между Майком Цветовым из девятого «Б» и Олегом Соколовым из девятого «А», первое время не отставал от старших, и даже, как мне показалось, лидировал, но случилось страшное — подлый пенал в какой-то момент скатился с его парты и упал на пол. Витька сразу понял, в чём дело, наклонился и стал шарить одной рукой по полу (другой он держал автомат), но без толку — найти такой маленький предмет на полу с надвинутой на глаза шапкой было невозможно. Витьке пытались помочь, орали во всю глотку, что надо искать справа, у Цветова под ногами, но в общем гомоне он, конечно, не мог ничего разобрать. Когда ГП дал отмашку, и все трое сняли ушанки, стало видно, что Витьки в глазах стояли слёзы.

— В этом конкурсе победил ученик девятого «Б» класса Михаил Цветов, — объявил ГП, и, дождавшись, пока стихнут радостные вопли, добавил: — с результатом: разборка — семнадцать секунд, сборка — двадцать две секунды! Это, товарищи, оценка пять! — ГП потряс Цветова за руку. — Второе место занял Соколов Олег, девятый «А».

Про Витьку ГП даже не упомянул.

Дальше были: стрельба из «воздушек» по спичечным коробкам с тридцати метров, подтягивание на перекладине, жим восьмикилограммовых гирь (только старшеклассники), бег по залу с «раненым» на закорках и ориентирование в пределах спортзала по компасу. Наконец, наступила кульминация вечера, упражнение, развивающее силу и интеллект — перетягивание каната. Этим действом руководил наш физрук — беззлобный алкоголик Геббельс.

От каждого класса пригласили четверых ребят. Мой восьмой «В» был представлен следующими, равными, как на подбор, товарищами: Пашей Зайковым, Костей Дзюбой, Андреем Коломийцем и Саней Варнавским. Так вышло, что эти мои одноклассники по габаритам не уступали ребятам из девятых классов, и, по очереди расправившись с одногодками (восьмыми «А» и «Б»), принялись за девятые. Одна за другой вражеские четвёрки, часто уже лёжа на полу, вытягивались за благословенную черту.

— Вот это кабаны! — восхищённо крикнул Геббельс, — что же будет через год…

После объявления победителей, вручения грамот и ценных подарков (ручек и записных книжек) в зале погасили свет, и искажённый усилителем голос школьного диск жокея, Димона Крылова, сообщил:

— А теперь… (щелчок подтяжек) дискотека!

В ту же секунду зажглись огни цветомузыки и зазвучали первые аккорды (там-там-там-тара-дара-дам-там-там) «Эскадрона» Газманова. Я передать не могу, какой в зале начался вой. Застоявшиеся зрители ринулись в центр зала и, как по команде начали истово дёргаться.

Поначалу мне было смешно, и я то и дело кусал губу, чтобы не заржать, но когда массовое дёрганье кончилось, и начались «медляки», к горлу подкатил ком. Сердце моё сжалось в чудовищной тоске по навсегда ушедшим годам.

«Почему же навсегда? — неожиданно пришло мне в голову, — вот оно, прошлое, бери, не хочу».

И вот тут я увидел Женю. Она шла вдоль низких скамеек, на которых сидели те, кого не пригласили (или те, кто не нашёл в себе смелости пригласить кого-нибудь на танец). На ней был аккуратный, наверняка импортный, брючный костюмчик, что сильно отличало её от остальных девиц — наши, все, как одна, пришли в коротких кожаных юбках, свободных блузках, и блядских колготках «в сеточку», и от каждой немилосердно веяло «Красной Москвой».

Увидев меня, Женя улыбнулась. Я поднялся ей навстречу.

— Привет Валь, — сказала она, — вот мы и встретились.

— Привет, — выдавил из себя я, — встретились.

«Это хорошо, что в зале темно, — подумал я, — а то бы все увидели, какой я красный».

— Потанцуем? — спросила Женя и, не дожидаясь ответа, также ловко, как и тогда, схватила меня под руку и поволокла в зал.

Мы остановились примерно в том месте, откуда в баскетболе выполняют штрафные броски. Женя положила мне руки на плечи, я взял её за талию, и, соблюдая «пионерское» расстояние, мы стали раскачиваться в такт «Wonderful Life».

И тут, глядя на неё, я понял, что мне показалось странным и притягательным в её лице, когда я увидел её в первый раз — оно было детским. То есть, я хочу сказать, что это не было лицо ребёнка — это было лицо тридцатилетней женщины — просто было в нём что-то такое, что бывает только у детей.

— Зачем ты так на меня смотришь? — услышал я сквозь музыку.

Я чуть наклонился к ней и почувствовал запах её волос.

— Как, так? — спросил я.

— Сам знаешь, как, — ответила она и улыбнулась.

Я попытался немного прижать её к себе, но Женя только ещё больше отстранилась.

— Валя, не надо, — прошептала она, — давай потом.

От этих слов меня окатила волна давно забытых юношеских чувств. От чресл к солнечному сплетению и обратно прокатилась приятная судорога.

«Господи, как же хорошо стать снова молодым! — подумал я. — Вот же оно, счастье, а всё остальное — обман трудящихся!»

Блаженная волна по позвоночнику добралась до головы, и мне вдруг больше всего на свете захотелось, вскинув руки вверх, подпрыгнуть на месте и заорать в голос что-нибудь вроде: «Боже мой, как же я счастлив!» Как я от этого удержался, понятия не имею.

Женя, похоже, решила, что со мной творится что-то неладное; подняла голову и посмотрела на меня с некоторым сомнением.

— Что с тобой? — спросила она.

— Я самый счастливый в мире человек, — признался я.

— А, понятно, — ответила Женя и снова улыбнулась.

Через несколько секунд «медляк» кончился, и загрохотал какой-то знакомый, но добросовестно забытый мной музон.

— Пойдём, погуляем, — практически прокричала Женя мне на ухо.

Я кивнул, и мы двинулись сквозь дрыгающиеся тела к выходу.

Потеряв всякую осторожность, я повёл Женю через главный выход из спортзала, и, разумеется, прямо за дверью мы налетели на нашу «классную».

— Силантьев, ты, почему здесь? — загудела она, — ты же болеешь!

— Уже ухожу, Валентина Григорьевна, — ответил я.

— Он только меня проводит, и сразу домой, — поддакнула Женя.

От подобной наглости у Валентины Григорьевны искривилось лицо. Пока та пребывала в лёгком шоке, мы гуськом просочились между ней и стеной и рванули к выходу.

Уже у самых дверей, там, где обычно стояли дежурные и проверяли наличие у школьников сменной обуви, я чуть не врезался головой в фантастические по размерам буфера Жанны Ивановны Коневой.

— Та-а-а-ак, — закладывая руки за спину и расставляя ноги на ширину плеч, протянула Жаба Ивановна, — Кострова, Силантьев.

— Здрасьте, Жанна Ивановна, — синхронно сказали мы.

— Здравствуйте, здравствуйте, куда торопимся?

— Домой, — снова синхронно ответили мы.

— К кому? — насторожилась Жаба Ивановна.

Мы с Женей переглянулись.

— Ко мне, — сказала она.

Жаба Ивановна остолбенела.

— Как это, к тебе? А твои родители знают?

— Знают, знают, — закивала головой Женя, — и Валькины тоже знают и ничего против не имеют. У нас очень демократичные родители. А теперь, извините, нам пора.

Мы обогнули окаменевшую Жабу Ивановну, также как минуту назад «классную».

— Кострова! — раздалось сзади. — Почему в брюках?!

На улице уже основательно потемнело. Выходить на освещённую фонарями улицу Ломоносова, желания не было — хотелось темноты, которая, как известно, друг молодёжи — поэтому мы свернули налево, пересекли школьный двор и оказались в небольшом закутке, закрытом от школы трансформаторной будкой, и кустами густой сирени от ближайшей пятиэтажки.

Женя достала откуда-то из-за пазухи пачку «Космоса» и щелчком вышибла оттуда две сигареты. Одна тут же оказалась у неё во рту, а вторая у меня.

— Угостите даму спичкой, — попросила Женя, — я зажигалку где-то посеяла.

Сплюснутый коробок Балабановской спичечной фабрики обнаружился у меня в левом кармане джинсов. Я чиркнул спичкой, и, закрывая грозящий потухнуть синеватый огонёк ладонями, поднёс его к Жениному лицу. Она потянулась сигаретой к огню, и её лицо, словно венчальной свечой, мягко подсветилось снизу. Я взгляд не мог от неё оторвать, так она была прекрасна. Кончик Жениной сигареты заиграл рыжими искорками, она затянулась, выпустила тонкой струйкой дым, а я всё держал ладони, закрывая подбирающийся к моим пальцам огонь.

— Ты чего? — удивилась Женя.

— Просто, ты очень красивая, — вырвалось у меня.

Женя бросила на меня скептический взгляд.

— Не слишком ли смело для четырнадцатилетнего юноши?

«А ведь верно, — подумал я, — у меня бы духу не хватило такое сказать девушке в четырнадцать лет».

Неожиданно спичка потухла, и Женино лицо погрузилось в полумрак. Я чиркнул другой и прикурил сам.

— Как ты себя чувствуешь? Как голова? — спросила Женя.

— Нормально. Иногда побаливает, но, в целом, нормально, — ответил я, а сам подумал: «Господи, о чём мы говорим!»

Женя сделала пару глубоких затяжек и первой подняла неудобную тему.

— Ты, наверное, хочешь знать, как это всё вышло?

Я кивнул.

— И что будет дальше?

Я снова кивнул.

— Если коротко, то ты в своём прошлом, — сказала Женя, — в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году.

— Спасибо, я понял, — сказал я.

— Нет, ты не понял. — Женя сделала серьёзное лицо. — Я тебе сейчас скажу одну вещь, ты только не пугайся, ладно? Дело в том, что твоё прошлое давно умерло, так что можешь для простоты считать, что ты на том свете. Или в царстве мёртвых, если тебе так больше нравится.

Я всё, что угодно ожидал от неё услышать, только не это.

— Не понял, где? — переспросил я.

— В царстве мёртвых, — повторила Женя, — помнишь, как в мифах древней Греции.

— И как же я сюда попал? Умер? — чувствуя, как стремительно ухудшается настроение, спросил я. — Что-то не припомню.

— Нет, ты пока не умер. Ты просто очень хотел попасть сюда, помнишь? Вот и попал. Считай, что ты на экскурсии.

— А ты? — вырвалось у меня. — Ты тоже хотела?

— Не-е-е-ет, — усмехнулась Женя, — я тут постоянно.

Я попытался, что называется, собрать мысли в кучу.

— Так, ты что — мёртвая?

— Ну, наконец-то! — Женя несколько раз хлопнула в ладоши. — Конечно, мёртвая уже двадцать лет как. Самоубийство, если тебе интересно.

— Но как… — ошарашено произнёс я.

Женя удивлённо подняла брови.

— Хочешь знать, как именно? Из всего многообразия средств я выбрала бритву и ванну.

— Бритву? Ты, это… вены резала? — Я непроизвольно провёл указательным пальцем правой руки по запястью левой.

Женя снова покачала головой.

— Если режешь вены, то гораздо эффективнее вскрыть продольным разрезом одну, чем полосовать всё поперёк, — сказала она. — Я выбрала самую крупную, ту, что посередине.

Я не знал, что сказать, поэтому молча смотрел на Женю, которая в это момент красиво затягивалась: рука с сигаретой расслаблена, глаза немного прищурены. Я подумал, что она смотрит не на меня, а куда-то сквозь.

— Горячая ванна — это не сказки, — продолжила она. — Вода должна быть горячей, иначе кровь свернётся и ничего не выйдет. Горячая вода нужна ещё и для того, чтобы было приятно. Чтобы подавить нервную дрожь и избавиться от последних сомнений.

— Всё равно, не понимаю…

— Что тут непонятного? Способ же имеет значение! Весь вопрос в том, будет ли больно, и как ты будешь выглядеть в гробу. Петля, окно и электричка отпадают сразу. Так что, самый хороший вариант для девочек — обожраться снотворного, поэтому большинство выбирают таблетки. Девицы надевают свои лучшие платья, туфли на шпильках, красятся, некоторые даже ходят перед этим в парикмахерскую, а потом — вскрывают упаковку димедрола, кладут в ладошку десять маленьких белых таблеток, закидывают их в рот, запивают «Тархуном» или «Дюшесом» и пытаются проглотить. Но димедрол, он, сволочь, такой горький, что не помогают ни остатки газировки, ни недопитый чай, ни вода из-под крана — легче не становится. Девицы подходят к зеркалу, девицы смотрят на себя и видят там мымр с перекошенными физиономиями и выпученными слезящимися глазами. И вот тут девицам становится страшно. Им начинает хотеться, чтобы всё это закончилось, в том смысле, чтобы всё стало, как пару минут назад…

Сначала они пробуют выплюнуть эту гадость, но поздно, маленькие белые друзья уже в пищеводе, они уже на пути в желудок. Тогда те, кто поумнее, бегут в сортир и суют себе два пальца в рот. Если им везёт и после некоторых усилий они наблюдают на дне унитаза или раковины маленькие, плавающие в газировке, белые колёсики; девицы судорожно начинают их считать — одна… две… три… пять… десять… И тогда девицы плюхаются на кафельный пол и начинают реветь. Некоторые делают под себя, прямо в своё лучшее платье. А на следующий день они рассказывают своим подружкам, как вчера, когда родичей не было дома, они пытались покончить с собой, потому что трындец, жить надоело, но в последний момент родичи вернулись и их спасли. В качестве доказательства подружкам демонстрируются слегка переваренные десять таблеток димедрола. Подружки одна за другой лопаются от зависти…

— Я не об этом, Жень. Мне непонятно, как это всё вообще возможно, — сказал я, делая ударение на слове «это».

Женя пожала плечами.

— Вот бы знать. Просто есть и всё. Ты же не задумываешься над тем, почему возможно то, где ты каждое утро просыпаешься?

— Ты имеешь в виду моё «настоящее»?

— Называй, как хочешь. Ты просто живёшь там, а я здесь.

— А как же мы с тобой там встречались?

Женя махнула рукой.

— Это мне дали посмотреть на то, как там всё у вас, — Женя запнулась, — чтобы я тебя сюда затащила.

— Затащила?

— Ну, привела. Ты же очень хотел в прошлое вернуться. Так?

— Хотел, конечно, но…

— Теперь уже никаких, Валя, «но», теперь…

Женя не успела договорить. Справа от нас, у трансформаторной будки, началась возня. Что там происходило, мы не видели, но, судя по звукам, несколько человек тащили одного, а тот, кого тащили, упирался.

— Где он? — спросил хрипловатый голос из-за кустов. — Говори, где, иначе мы тебя отмудохаем так, что мать родная не узнает!

— Я не знаю, — ответил ему второй голос, жалобный и высокий.

Послышался характерный звук, который получается после встречи кулака с лицом.

— Я же говорю, не знаю! — ещё выше завизжал второй голос.

Только что услышанный мной звук повторился.

— Он в зале был, а потом куда-то ушёл! — срываясь, прокричал голос.

С ужасом до меня дошло, что я знаю, кого пытают у трансформаторной будки. «Господи, про него-то я совсем забыл! — подумал я. — Что ж теперь делать-то…»

— Что там происходит? — тихо спросила Женя.

— Майрона мочат, — также тихо ответил я.

— А… чего они от него хотят?

— Узнать, где я. Они же за мной пришли.

Женя сделала большие глаза.

— Зачем?

— Это я с ними в «Комитете» подрался. Отмстить хотят.

— Что делать будешь?

А что мне было делать? Тихо уйти? Должно быть, каждый мужик, родившийся и выросший в Советском Союзе, знает, что именно я тогда чувствовал. Сказать, что мне было страшно, значит не сказать ничего. Меня всего просто трясло. Буквально в пяти метрах от меня избивали моего друга, а я стоял, как вкопанный.

— Беги в школу, приведи кого-нибудь, — сказал я, глядя себе под ноги, — а я пошёл.

— Господи, Валька, да ты герой, — Женя положила мне руки на плечи, встала на цыпочки и мягко поцеловала меня в щёку.

Я обнял её за талию, совсем так, как во время танца, и потянулся губами к её губам, но вместо них наткнулся на указательный палец.

— Погоди, — сказала она, — рано.

«Твою же мать!» — чуть не сорвалось у меня.

— Говорю же, не знаю! — в очередной раз сквозь слёзы проорал Майрон, и в очередной раз послышался глухой удар.

— Ма-ма! — раздалось в ответ.

Я выдохнул из себя весь воздух, который во мне был, после глубоко вдохнул и зачем-то отвесил Жене короткий поклон. В ответ она сильно (для девушки сильно, разумеется) сжала мою руку.

— Ну, иди, — сказала она, — бог с тобой.

— Я здесь! — сказал я не громко, но твёрдо и, с трудом передвигая негнущимися со страху ногами, сделал шаг прямо сквозь кусты.

16. Спасение утопающих…

Вокруг лежащего в позе эмбриона Майрона стояли трое. Двоих я знал, это были татарин и длинномордый; лица третьего было не разглядеть, потому что он стоял немного поодаль, в темноте.

— Этот, что ли? — спросил неизвестный мне персонаж татарина.

— Он, — и татарин запустил непогашенным «бычком» мне в лицо.

Каким-то чудом я увернулся от прочертившего в темноте рыжий трек окурка.

— Реакция есть — дети будут, — сообщил неизвестный.

Длинномордый с татарином подобострастно хохотнули. Странное дело, но именно этот окурок привёл меня в чувство — скованность прошла, и я ощутил упругость в негнущихся десять секунд назад ногах.

— Короче, чего от меня надо? — как можно спокойнее сказал я, — Майрона отпустите.

Все трое перевели взгляды на всё ещё лежащего в позе эмбриона Майрона.

— Так, этот свободен, — неизвестный подошёл к Майрону и слегка пнул его в филейную часть, — а с тобой (взгляд на меня) сейчас разбираться будем.

Теперь мне стало видно его лицо. Какие-то доли секунды потребовались мне на то, чтобы вспомнить, где я его раньше видел — это был тот самый чувак, который выскочил на меня в лесу, и которого я, сам не знаю как, сшиб одной левой.

В тот раз я не ошибся — это был уже сформировавшийся мужик, правда, невысокий, но довольно плечистый. Внешность у него была самая обычная: круглая физиономия, светлые прямые волосы, мелкие черты лица. Возраст определить было сложно, должно быть, где-то между двадцатью и двадцатью пятью. Из одежды мне больше всего запомнилась спортивная куртка «Adidas» — такие были в то время огромным дефицитом.

Между тем, Майрон вскочил на ноги и, не глядя по сторонам, рванул к школе, а «три товарища» — татарин, длинномордый и неизвестный — медленно двинулись на меня.

— А чего втроём? Один на один, слабо? — схватился я за последнюю соломину.

Неизвестный остановил остальных жестом.

— Ну, давай, один на один, — лениво сказал он и сплюнул себе под ноги.

Я встал в боксёрскую стойку, но тут же опустил руки. «Чего ради, — подумал я, — всё равно не поможет». То, что мне предстояло драться не с одногодком, а со взрослым мужиком, сводило мои шансы практически к нулю; единственное, на чём я мог попытаться сыграть, была скорость — в настоящем моем состоянии я был, несомненно, подвижнее.

«Главное двигаться, — сказал я сам себе, — главное двигаться».

Первая же атака противника подтвердила мою правоту: неизвестный, видимо, решив кончить дело одним ударом, широко махнул правой, но я без труда ушёл в сторону, и тот, что называется, провалился. Через секунду атака повторилась, и я снова ушёл. Потом ещё раз.

Настроение моё несколько улучшилось. Я заметил, что ни левой рукой, ни ногами неизвестный не работает, будто не знает об их существовании, и решил его наказать. Когда он снова размахнулся, я шагнул в сторону и резко ударил левой ногой под его левую коленку. Неизвестный такой наглости от меня, похоже, не ожидал — даже в полумраке я увидел, как вытянулось его лицо.

— Сучок, я тебя всё равно достану, — прорычал он, но снова промазал.

Не помню, сколько это всё продолжалось. Неизвестный нападал, я уворачивался и бил его по коленке. Пару раз он пытался поймать мою ногу, но безуспешно. «Москва бьёт с носка, — повторял я про себя, — жалко, что я в кроссовках, а не в ботинках».

Наконец, устав за мной гоняться, неизвестный остановился.

— Ладно, поигрались, и будет, — тяжело дыша, сказал он, — ну-ка дайте его сюда.

Длинномордый с татарином тут же бросились на меня с двух сторон. Длинномордый оказался ближе, и я хотел сунуть ему как в прошлый раз ногой в пах, но тот выставил вперёд согнутую левую ногу, и вместо ожидаемого я довольно чувствительно треснулся подъёмом о его колено. Дальше я, кажется, хотел двинуть ему кулаком справа, но получил встречный в челюсть, и почти сразу же хлёсткий удар по уху — это был татарин, про которого я на секунду забыл. От боли я, кажется, крикнул, попытался закрыться, но не успел, и тут же нахватал ещё два или три удара в голову с обеих сторон.

— Харэ! — крикнул неизвестный, — мне оставьте!

Спустя мгновение, я уже стоял с заломленными назад руками перед неизвестным. Правое моё ухо горело, будто ошпаренное, из носа по верхней губе текло горячее, а в голове гудело, как в трансформаторной будке.

— Ну, сучок, смотри, что у меня для тебя есть, — сказал неизвестный и достал из кармана куртки что-то, похожее на… КАСТЕТ.

— Глущ, смотри аккуратней… — осторожно сказал Татарин.

— Не учи отца детей делать, — ответил неизвестный, — не первый раз.

«Глущ! — пронеслось у меня в мозгу, а потом эхом ещё раз: — Глущ! Это же он убил Майрона, а теперь, значит, убьёт меня!» В попытке вырваться я дёрнулся всем телом и даже лягнул ногой Татарина, но всё тщетно — глущовы холуи держали меня очень крепко.

— Не дёргайся, — процедил Глущ, — сейчас я тебя на всю жизнь отмечу, сучок. Будешь знать, как пиписку на пацанов задирать. Башку ему поднимите.

Кто-то из моих палачей, скорее всего, длинномордый, схватил меня сзади за волосы и с силой потянул вниз. Лицо моё поднялось вверх, и я увидел верхушки деревьев, верхние этажи девятиэтажек и тёмное вечернее небо. Неожиданно я вспомнил, что римские легионеры выбривали волосы на затылке, чтобы враг не смог схватить их за волосы.

«Боже мой, — подумал я, — меня сейчас убьют, а я о древних римлянах думаю. Бред какой-то…»

Я закрыл глаза. В голове замелькали несвязанные друг с другом картинки: лица людей, какие-то пейзажи, сцены из детства и кадры из популярных кинофильмов (точно помню, что видел Монику Белуччи топлесс). С ужасом я понял, что это и есть интерпретация известного выражения: «Вся жизнь промелькнула перед глазами». На самом деле, как мне кажется, перед глазами мелькала не совсем жизнь, и лишь случайные образы, которые память стохастически выкидывала на поверхность.

Пауза затягивалась — я так и продолжал стоять с заломленными назад руками и задранной кверху физиономией. Не знаю, чего ждал Глущ. Возможно, он просто подражал кинозлодеям, которые всегда тянут с расправой. Ожидание казалось вечным, и это было невыносимо. Признаюсь, если бы мне пришлось дожидаться развязки чуть дольше, я бы, наверное, пустил струю в штаны.

Но тут в моей голове раздался тихий стеклянный звон, и вокруг стало невыносимо светло. Я открыл глаза, но это ничего не изменило, видимо свет, который я видел, был внутри меня. Со звуком ситуация была схожей, в том смысле, что я ощущал монотонный без переливов гул, подобный звучанию предупредительного сигнала далёкой электрички.

«И что, это и есть „всё“? — подумал я, — это и есть „она“? Или, точнее сказать, „оно“? А где же товарищ народный судья? Где, вообще, все?»

Мои мысли в таком состоянии виделись мне отпечатанными крупными, слегка прыгающими буквами, на цветных пузырях. Пузыри эти выплывали откуда-то снизу, равномерно поднимались вверх и исчезали потом где-то за границами видимости. Откуда и куда плывут мысли-пузыри, я отчего-то не задумывался. Их было много, иногда они даже налезали друг на друга, и я не успевал их читать. Точно помню, что одной из последних было: «…раз я мыслю, значит не всё так плохо».

Сложно сказать, сколько я пребывал в нокауте. Может, это заняло доли секунды, а может и несколько минут, не знаю, но в какой-то момент пузыри исчезли, и вместо них постепенно сквозь световую и звуковую завесу начала проступать окружающая реальность. Первое, что я увидел, были обутые в кроссовки с тремя белыми полосками ноги Глуща, а первое, что услышал — его голос:

— Он, сука, в последний момент дёрнулся, надо бы ещё разок.

— А, может, и так сойдёт? — осторожно поинтересовались сзади.

— Надо, Керя, надо, — ответил Глущ.

«Значит, кого-то из этих уродов зовут Кирилл, — пришла ко мне в голову дурацкая мысль я, — скорее всего, Длинномордого, сложно представить, чтобы так звали татарина…»

Второй удар я почти не почувствовал, видимо, после первого порог чувствительности сильно ускакал вверх. Мне показалось, что меня просто сильно, но совершенно не больно толкнули. От удара моя голова мотнулась в сторону, я потерял равновесие, и, если бы ни Длинномордый с Татарином, которые всё ещё держали меня за руки, наверняка бы упал. Когда меня привели в вертикальное положение, я чувствовал себя совершенно нормально, единственное, что настораживало, во всём теле ощущалась подозрительная лёгкость.

«А ведь мне не больно, — подумал я, — совершенно не больно».

С этой мыслью я и провалился в чёрную пустоту. На этот раз ни мыслей, ни пузырей не было — я просто уснул.

Проснулся я через какое-то время от чёткого ощущения того, что нахожусь в воде. От части так оно и было — я лежал лицом в