/ Language: Русский / Genre:sf_history, sf_social

Гонки с дьяволом

Владимир Кузьменко


Владимир Кузьменко

Гонки с дьяволом

ТРЕВОГИ ПОЛНЫЕ НАДЕЖД,

ИЛИ ПЕРМАНЕНТНОЕ СРАЖЕНИЕ СО СВОИМ ПРОШЛЫМ

(Предисловие литературного редактора)

Увидела свет вторая книга В Кузьменко. За автора можно порадоваться: трилогия «Древо жизни» пришлась по душе многим читателям. Будем справедливы, появились у новорожденного писателя-фантаста и свои противники. Но, что любопытно, и те и другие довольно эмоционально отстаивают свою точку зрения. Значит, не остались равнодушными. Поклонников больше. Об этом говорит и тот факт, что «Древо жизни» вышло 300-тысячным тиражом, а в адрес редакции «Книжного обозрения» продолжают и по сей день поступать письма читателей, желающих приобрести трехтомник. Мы же решили поступить несколько иначе: выпускаем новый роман В. Кузьменко, открывающий еще одну грань его творчества. По крайней мере, на первый взгляд это может показаться именно так. Действие происходит не где-то на иных планетах, и с внеземным разумом мы с вами не сталкиваемся. Все здесь, у нас, на земле. В нашей стране… Стоп! Не в стране, а в странах, именуемых чуждо и непривычно – СНГ. Но это – пока я пишу эти строки. Кто знает, что еще будет, когда книга выйдет в свет. Все так стремительно меняется. Увы, не только в политике, но и в природе.

Время начала катастрофы в романе обозначено четко и жутко: 1992-й год. Жутко еще и оттого, что события, происходящие в нем мало напоминают фантастику. Скорее – это репортаж с места события. События, признаки которого уже сегодня сопутствуют нашей жизни.

Да, мы сегодня листаем страницы наших растерянных газет в надежде узнать, что с нами происходит и еще больше запутываемся в вавилонском столкновении мнений и прогнозов. Достоверность фантастики В. Кузьменко в дилогии «Гонки с дьяволом» опирается на реалии нашей жизни и ей веришь не как гипотетическому взгляду ученого, а как человеку, тянущему себя за волосы из водоворота.

Взрыв эпидемии СПИДа, вирусы которого, войдя в «содружество» с вирусами других инфекционных заболеваний, порою созданных самим человеком как биологическое оружие, мутируют, становятся непобедимыми, выкашивают население планеты. Природа не щадит человека, безжалостно мстя ему за такое же безжалостное надругательство над собою. Создается впечатление, что она попро-сту избавляется от наиболее опасного для нее биологического вида.

Эпидемия сопровождается стихийными бедствиями – землетрясениями, тайфунами, разливами рек, извержениями вулканов.

Смываются плотины, взрываются атомные электростанции, вырываются из хранилищ смертоносные газы, химическая и биологическая смерть, пылают города. Рушатся зыбкие нравственные бастионы общества. Человечество агонизирует… Небольшим группам людей, волею случая оказавшимся в живых, предстоит либо начать новую жизнь на изуродованной и враждебной планете, либо погибнуть в схватках с ней, друг с другом, а, возможно, и каждому с самим собой…

Роман-катастрофа, роман-предупреждение – направление в фантастической литературе не новое. Тема мировых катаклизмов привлекала фантастов еще в прошлом веке. Родоначальник этого жанра – англичанка Мэри Шелли с ее «Последним человеком» (1826 г.), оказавшимся действительно последним на нашей планете в 2092 году (видимо писательница ошиблась на сотню лет?) из-за гибельных последствий эпидемии чумы. Даже Джек Лондон в 1915 году испил из притягательной чаши этого жанра в своей «Алой чуме».

Впрочем, это и понятно. Для большинства серьезных писателей сама фантастическая посылка, как правило, служит лишь предлогом высказать свои воззрения на окружающий мир, оценить Человека через призму дня «Д», Дня гнева, Судного дня.

Целая волна романов-катастроф хлынула в мировую фантастику после взрывов Хиросимы и Нагасаки, приоткрывших дорогу в ад, сооруженный человеческим гением. Вспомним произведения К. Воннегута, Ф. Нибела, «Обезьяну и сущность» О. Хаксли, «На берегу» Н. Шюта, «День триффидов» Д. Уиндема, конечно же классика фантастики о последствиях мировой ядерной войны Уолта Миллера-младшего с его знаменитой эпопеей «Гимн Лейбовицу» и, безусловно, «Мальвиль» Робера Мёрля.

У дилогии «Гонки с дьяволом» В. Кузьменко есть существенное преимущество перед этими западными шедеврами. Проигрывая им по художественному уровню, роман кажется понятней и ближе нам, встревоженным читателям Содружества Независимых Государств.

Взыскательного читателя многое может раздражать в книге В. Кузьменко – от стиля изложения, до рассуждений главного героя о необходимости демократического устройства общества, которые нередко кажутся ханжескими, т. е. сам он действует как самый настоящий диктатор, утверждая свои принципы «огнем и мечом», не гнушаясь расправляться с насильниками не цивилизованным способом, а самыми изощренно-зверскими методами, упорно стремится к постоянному преимуществу над окружающими, в том числе и над ближайшими друзьями. За ним всегда последний аргумент в споре, он постоянный победитель в схватках с противником и все самые красивые женщины, безусловно, влюбляются в него, безропотно обретая личное счастье в гареме своего супер-героя.

Конечно, к этому можно отнестись со снисходительной иронией, но… Но, где же он – супер-герой нашей отечественной приключенческой литературы? Не надо рыться в памяти, можно утонуть до начала века… Да, пусть он вызывает улыбку. Но такую, как ребенок, делающий свой первый в жизни шаг. К тому же на дороге, полной ям, рытвин и колдобин. Герой В. Кузьменко – сын (или продукт?) нашего беспокойного времени, когда взоры многих людей устремлены на экраны телевизоров и трибуны митингов с тревогой и надеждой: кто он, этот супер-герой, который выведет нас из правового хаоса, поднимет с колен, с гордым презрением отдернет руку от гуманитарных подачек Запада нищим бывшей великой державы – Горбачев? Ельцин? Руцкой? Назарбаев? Кравчук? Жириновский? Дудаев? Гамсахурдия? Кого еще выбросит пенная волна времени на замусоренный берег нашей истории? Поэтому разве не логично, что черты каждого из них в той или иной степени мы можем обнаружить и в супер-герое В. Кузьменко.

И есть еще одно обстоятельство, которое привлекло меня к этой книге, заставило готовить ее к печати. Это – даже не ощущение захватившей в свой поток катастрофы, о которой предупреждает автор, а скорее то, какими мы оказались в ее водовороте, сколько неожиданного и непредсказуемого обнаружили в себе,

Неужели все будет так…

Станислав ЯЦЕНКО

Книга 1

КАТАСТРОФА

Глава I

НАКАНУНЕ

– Ты – неудачник! – сообщила мне жена перед тем, как мы навсегда расстались.

В чем-то она была права.

Мне было 33 года. Лет пять назад я успешно защитил кандидатскую диссертацию, затем сравнительно легко получил доцентуру и стал работать над докторской. Прошло немало времени, а цель – получение степени доктора медицинских наук и профессорского звания удалялась в непредвиденное будущее. Вместе с моими неудачами весьма сомнительной становилась мечта моей супруги – стать женой профессора и в этом качестве уехать за рубеж. Она полагала, что профессорского звания для этого вполне достаточно.

В стране проходил процесс, широко известный под названием «утечка умов», но я в этом марафоне не участвовал. Супругу я не разуверял в ее мечтах, так как не принимал их всерьез

Мои научные неурядицы начались с выбора темы. Работая с моделями центральной нервной системы, я обнаружил интересную закономерность, которую мне хотелось проверить. Дело в том, что на моделях результат обработки сенсорной информации во многом зависел от исходной фоновой активности нейронных сетей. Я подумал, что характер принятия решений, а отсюда и поступки человека, зависят не только от того, какая информация поступает на его органы чувств и что содержит его память, но и от того типа исходной фоновой активности, на которую накладываются потоки входной информации. Моя догадка совпала с пиком кампании по борьбе с алкоголизмом и наркоманией. И тут меня осенило: ведь эти недуги рода человеческого могут извращать фоновую активность. А не исправив ее, невозможно исправить и само поведение человека. На моделях и на бумаге все получалось отлично. Но, чтобы проверить все это на человеке, необходимы были две вещи, которыми я не располагал: квантовый магнитометр и сурдокамера. Только в сурдокамере, при отсутствии всяких информационных входных сигналов, можно было надеяться на получение фоновой активности головного мозга в чистом виде. Магнитометр же позволял проводить бесконтактное снятие энцефалограмм, а в данном эксперименте это было обязательным.

Ректору моя идея понравилась. Но помочь институт ничем не мог.

– Ищи партнеров, – посоветовал он мне. – С моей стороны ты будешь иметь полную поддержку.

Поиск партнеров привел меня в одно из крупных научно-производственных объединений Москвы, которое как раз занималось выпуском магнитометров и сходными научными исследованиями. Но чисто научное сотрудничество с периферийным мединститутом москвичей не привлекало. Они соглашались построить сурдокамеру, но где-нибудь в живописной местности, с тем, чтобы на долевых началах создать там свою базу отдыха. Для этой цели как нельзя лучше подходил наш спортивный лагерь, располагавшийся в районе живописных озер Прикарпатья. Там прекрасно ловилась рыба, а в окрестных лесах водились ягоды и грибы. Однако план не вызвал особого энтузиазма в нашем институте и дело зашло в тупик.

Я уже совсем было отказался от идеи построить сурдокамеру, но совершенно случайно познакомился с интересным человеком. Он был президентом одной из ассоциаций, в которую входило несколько совместных предприятий.

– Вы напрасно пытаетесь получить помощь от государства, – сказал он. – Оно вам ничем не поможет, так как само разваливается на глазах. Тем не менее, проблема ваша интересна. Особенно, если это касается лечения алкоголизма и наркомании у подростков. Наша ассоциация могла бы вложить часть своих средств в создание образцовой детской школы-интерната. Хотите заведовать им? Но предупреждаю: дети там будут трудные! Как раз на них сможете попробовать свои методы.

Я согласился.

Учредители интерната или, как они его стали называть, стационара, купили участок земли неподалеку от нашего спортивного лагеря и за год построили два больших спальных корпуса и десяток коттеджей. Быстрота приобретения земли и строительства объяснялась просто – за все платили долларами. Эти зелененькие бумажки становились в нашей стране волшебным ключиком, открывающим многие двери. Пока шло строительство, я мог убедиться, что на них можно было купить не только оборудование и материалы, но и расположение правительственных чиновников.

На территории стационара была заложена сурдокамера с набором необходимой измерительной аппаратуры. Особую радость мне доставляла небольшая поликлиника, оборудованная по последнему слову техники. В ней работали двое врачей, согласившихся покинуть город, чтобы жить в живописной, не загрязненной промышленными отходами местности.

Мой уход из института и вызвал соответствующую реакцию жены. Когда женщина говорит вам, что вы не тот, кто ей нужен, не пытайтесь ее в этом разуверить. Она права дважды: вы не тот и она не та. Расставайтесь легко, без обиды. Поэтому я не стал возражать, а забрал свои бритвенные принадлежности, несколько рубашек, сложил все это в дорожную сумку и вышел, сказав, что за остальными личными вещами заеду позже.

Честно говоря, все эти четыре года совместной жизни были не такими, о которых можно было бы сожалеть.

Я спустился по лестнице и вдруг вспомнил, что забыл главное. Вернулся и позвонил. Елена Михайловна, так звали мою теперь уже бывшую супругу, открыла дверь и вопросительно посмотрела на меня.

Я достал бумажник и отсчитал пять сотен.

– Передашь Николаю и Юрке. На первое время им хватит, потом еще подкину.

Юрка и Николай – это мои племянники, сыновья погибшего в Афганистане брата. Они приехали ко мне в прошлом году после поступления на первый курс политехнического института. Оба перед этим прошли службу в армии. Николай был старше своего брата на год и после армии работал некоторое время механиком в гараже. Они жили со своей матерью в Одессе. Мы с Еленой два раза были у них летом и теперь настала наша очередь дать приют родственникам. Впрочем, я успел к ним сильно привязаться, хотя оба были порядочными оболтусами и больше уделяли времени юбкам, чем учебникам.

– Ты что, так мне ничего и не скажешь? – почти обиженно проговорила Елена. Она смотрела вниз, мне под ноги.

– Ты во всем права! – ответил я.

– Если бы ты захотел…

Но я уже сбегал по лестнице.

Внизу меня ждал Борис Иванович – завхоз нашего стационара. Он успел загрузить УАЗик спортивным инвентарем. Здесь были десятка три пар лыж, спортивные луки, ботинки с коньками, ящика три со школьными тетрадями. Последнее меня очень обрадовало, так как с бумагой было довольно трудно.

– Ну что, поехали? – встретил он меня, уступая место в кабине.

– Да сидите, пожалуйста. Я с удовольствием поеду в кузове.

Я уселся поудобнее на груду мягких узлов.

– Что здесь?

– Одеяла, простыни. Будете курить? Я достал ваши любимые, – он протянул мне пачку «Лигерос».

– Вот спасибо! – обрадовался я.

С куревом становилось все хуже, а что касается кубинских, которые я предпочитал всем остальным за их крепость, то их вообще невозможно было достать.

– Как там без меня? Все в порядке?

– Не совсем.

– Что такое?

– Опять мак!

– Что?! Весной? Откуда?

– Вероятно, у местных остался запас коробочек.

– И кто же?

– Все та же Светка!

Эта Светка, вернее Светлана Шевцова, восьмиклассница, была настоящим бичом нашей школы. Здоровая шестнадцатилетняя девка, сидевшая по два года в шестом и седьмом классах, была дочерью весьма почтенных родителей. Ее папа, известный конструктор и членкор, привез ее в школу прошлой осенью.

– Я уже ни на что не надеюсь! – признался он. – Попробуйте своими методами. Может что-то получится. Заприте ее в сурдокамеру хоть на месяц, хоть на год, делайте с нею что хотите, только вылечите!

Светлана начала свою жизнь в нашей школе с того, что переспала со всеми мальчиками из десятого класса. Как она ухитрилась не забеременеть – уму не постижимо. Но это – мелочь! С собою из дома она привезла изрядный запас маковой соломки. Этой соломкой была туго набита ее ковровая подушечка. Конечно, никому и в голову не пришло, что Светкина подушечка содержит в себе адское зелье. Его присутствие в школе было обнаружено лишь после того, когда Светлана и две ее подруги по комнате стали проявлять характерные признаки «балдения». Светку трижды закрывали в сурдокамеру. Кстати, я обнаружил, что процесс «ломки» в ней протекает гораздо слабее. После третьего раза, когда она просидела там целую неделю и к ней были применены методы направленного информационного воздействия, корректирующие фоновую ритмику, поведение ее значительно улучшилось и она стала проявлять интерес к учебе. Теперь вот снова произошел срыв.

– В милицию сообщили?

– Не успели.

– И не надо! Это мало что даст. Начнутся обыски, а это только поссорит нас с местными.

– Что же, мириться с тем, что какая-то сволочь торгует соломкой?

– Я переговорю с местным священником. Думаю, что он меня поймет и поможет. Светку же придется снова посадить в сурдокамеру. Она уже успела уколоться?

– Наверное нет. Ее поймали, когда она собиралась ее только варить. Перед этим ездила в Остров. – Что ей там нужно было?

– Говорила, что заказывала телефонный разговор с домом… Может подождем с сурдокамерой? Пусть хоть экзамены сдаст за восьмой класс?

– Ладно, посмотрим. Виталия Степановича придется строго предупредить, чтобы лучше следил за своими подопечными.

Виталий Степанович Копытко был завучем нашей школы. Так получилось, что среди учителей он был единственным мужчиной. Остальные учителя еще недавно числились студентками Пригорского университета. Откликнулись они на наше объявление о наборе учителей в «лесную школу». К сожалению, не пришел ни один мужчина. После того, как было отменено государственное распределение на работу выпускников высших учебных заведений, среди женщин, имеющих высшее образование, появилось много безработных. Руководители предприятий и других учреждений, в том числе и школ, охотнее принимали на работу мужчин. Единственным мужчиной, который захотел покинуть город и приступить к работе в «трудной школе», был Виталий Степанович. Согласился он, видимо, потому, что вместе с должностью завуча ему предоставлялась и квартира, которую он, несмотря на свой продолжительный педагогический стаж, так и не дождался на своей прежней работе. Ему было около сорока двух. Он так и не женился и, как всякий старый холостяк, был крайне озабочен своим здоровьем. Может быть и эта озабоченность тоже сыграла свою роль в решении переселиться в «курортную зону».

Через некоторое время мы оба начали испытывать разочарование. Он, потому что блага курортной местности и полного обеспечения (бесплатное жилье и питание) не компенсировали все неудобства и волнения, связанные с составом и характером учеников; меня уже всерьез стала раздражать его мнительность, истеричность, неумение создать атмосферу взаимного доверия с учениками и полное безразличие ко всему тому, что непосредственно не касалось его собственного здоровья.

Как-то, случайно зайдя к нему в комнату, я обнаружил работающий дистиллятор. Грешным делом я принял его за самогонный аппарат.

– Что это?!

– Это только дистиллятор! Уверяю вас! – поспешил успокоить меня Виталий Степанович. – Дело в том, что я пью только дистиллированную воду. У меня, видите ли, почки!

– Да вас наша озерная вода вылечит лучше всякого лекарства.

– Я понимаю, но так безопаснее. Потом, я привык.

Это была не единственная странность Виталия Степановича. Он был самым частым посетителем нашей поликлиники и перепробовал чуть ли не все лекарства, разве что не принимал противозачаточных пилюль. Я еще не встречал другого такого человека, который бы так любил лечиться, как Виталий Степанович Копытко.

И все-таки, надо отдать ему должное. Свой предмет, а преподавал он физику, знал он преотлично и когда читал ее, то буквально преображался. Вне физики же он был нуднейшим человеком, вздорным в своей чрезмерной мнительности, скупым до анекдотичности. Если бы мне тогда сказали, что Виталий Степанович способен совершить, если не героический, то по крайней мере, смелый поступок, я бы ни за что не поверил. И оказался бы не прав…

Ученики, как уже говорилось, были «трудные» дети, которым следовало сменить среду обитания, порвать все связи с прежним окружением.

Проблема подростков к концу 80-х годов стала одной из самых болезненных социальных проблем нашего общества. По-видимому, некая часть вины в создавшейся неблагоприятной ситуации относится и к так называемой акселерации, когда физическое развитие ребенка, как правило, опережает духовное, что и ведет к неадекватности его поведения. Основная же вина заключается в самой социальной структуре нашего общества, в том обесценивании личности, которое неизбежно вытекает из установившейся у нас приоритетности интересов государства над интересами личности. Наше социалистическое государство было вором. Оно обкрадывало народ в том, что платило мизерную плату за труд. Этой заработной платы было мало для содержания семьи. Женщина вынуждена была работать. Но, уходя на работу, она уходила из семьи и семья – это основа основ любого общества, разрушалась, а с нею разрушалось и само общество. Детей вместо матери воспитывала улица. В государстве-воре воровали все и воровали тем больше, чем выше была занимаемая социальная ступень. Воровали чиновники, воровало и само государство и стоящая во главе государства партия. Не могло не сложиться так, чтобы в таком воровском государстве не стала преобладать воровская этика, которая пронизала все институты общества: правительство, армию, торговлю, улицы. В армии процветала дедовщина, а улица стала университетом криминогенного воспитания подростка. Рабочие, крестьяне, служащие были зажаты в тиски между двумя крупнейшими в мире криминогенными образованиями – верхней и нижней уголовными мафиями. Между этими мафиями, казалось, шло «социалистическое» соревнование – кто больше нанесет вреда своей стране.

В такой социальной среде дети стали самыми беззащитными существами. Направляя своих детей в наш стационар, или, как часто говорили, в «лесную школу», родители стремились спасти их как от влияния улицы, так и от воздействия нашего неблагополучного государства с его бездумным карательным аппаратом. Среди многотысячного коллектива ассоциации – учредителя стационара было немало семей, в которых дети были источником стрессов и неприятностей. Это не только разрушало здоровье родителей, но и, как показали социологические исследования, становилось причиной снижения производительности труда, оказывало существенное влияние на производство. Нередко причиной задержек конструкторских разработок, а то и ошибок в них, были такие вот семейные неурядицы. Поэтому учредители дали мне понять, что если мой эксперимент, как они говорили, будет успешным, то в дальнейшем они будут к нам присылать побольше детишек, да и увеличат финансирование.

В школе было четыре класса, начиная с седьмого. В первый год приехали сто пятьдесят подростков, примерно равное число мальчишек и девчонок. Правда, последние больше походили на взрослых девиц. Девчонками они перестали быть еще в пятом классе. С собой они принесли массу вредных привычек, тягу к алкоголю. Первые шесть месяцев показались мне сплошным кошмаром. Иной раз начинало казаться, что вместо школы я добился организации публичного дома. Плюс наркотики, алкоголь, порнофильмы. Но работа именно с таким контингентом входила в мои планы. Проверяя свою догадку о роли фоновой активности нервных сетей головного мозга в определении поведения и поступков человека, я хотел иметь в своем распоряжении как раз такой материал для изучения и лечения. Это должны быть начинающие алкоголики и наркоманы, применение к которым новых методов лечения должно было дать стойкий и ощутимый эффект.

Мои ожидания оправдались. Постепенно новые методы лечения, да еще прекрасная природа, спорт, отсутствие контактов с привычными компаниями сделали свое дело. Конечно, помогала и культивируемая в школе атмосфера терпимости и взаимоуважения между старшими и младшими. Например, ни я, ни учителя не позволяли себе говорить «ты» даже самому младшему из учеников. Это уже потом, когда мы прожили вместе несколько лет, я позволял себе обращаться с некоторыми на «ты». Но это «ты» теперь воспринималось совсем иначе, можно сказать, как отличие, которое надо заслужить.

Итак, после шестимесячного периода неприятностей, дела в школе пошли неплохо и первый выпуск принес восторженные отзывы несчастных, потерявших надежду родителей, которые приехали в июне навестить своих чад.

Лето 1992 года протекало в трудах и заботах по подготовке новых мест в школе. Осенью мы ожидали прибытия большой группы новых детей. Занятые своими делами, мы мало следили за событиями в остальном мире. Политические баталии и межнациональные конфликты были далеко и практически нас не затрагивали. Меня больше беспокоило ускорившееся в этом году распространение СПИДа. Новые «неблагополучные» дети, которых мы ожидали к себе осенью, вполне могли занести к нам это заболевание. Еще в первый год открытия школы я настоял на обязательной проверке на инфицирование СПИДом всех новоприбывающих. Без особого труда нам удалось добыть все необходимые материалы для диагностики и соответствующую аппаратуру. В первом заезде детей-вирусоносителей не было. Теперь же ситуация резко изменилась. Все чаще появлялись сообщения о бытовом заражении вирусом СПИДа. Этот вирус быстро мутировал и открывались (или появлялись?) все новые и новые его формы. Создавалось впечатление, что он становится все более агрессивным. Надежды на то, что в ближайшем будущем будут найдены эффективные методы лечения, было мало. Может быть я и ошибаюсь, но мне представлялось, что слабость этих методов заключалась в том, что Т-лимфоциты, которые инфицируются вирусом, возможно, в большей части фиксированы в лимфатических узлах и селезенке, а не циркулируют свободно по кровяному руслу. Дело в том, что эти лимфоциты, составляющие основу иммунитета человека, не воспроизводятся в течение жизни и в таком случае, если бы они свободно циркулировали в кровяном русле, периодические кровопотери (у доноров, женщин, при ранениях) приводили бы к резкому нарушению иммунитета, но ведь этого не происходит! Значит, можно предположить их фиксированное состояние. Поэтому воздействие на кровь и не дает эффекта. Впрочем, теперь этот вопрос уже не имеет значения. Лавинообразное нарастание заболеваний СПИДом объяснялось, по-видимому, тем, что инфицирование вирусом шло значительно быстрее, чем мы предполагали и методы выявления вирусоносителей были далеки от совершенства. Вскоре выяснилось, что вирусы других болезней, пройдя через организм, ослабленный СПИДом, приобретали новые свойства, становились более агрессивными. Появились комплексы вируса СПИДа с другими вирусами. Вирус СПИДа как бы «оседлывал» вирус гриппа, холеры и проникал вместе с ними в организм через дыхательные пути и кишечник.

В конце июля пришли сообщения о вспышке эпидемии холеры в южных районах страны. Холера перебралась к нам из Ирана и Турции, в которых она бушевала с начала лета. На юге такие эпидемии случались не редко. Но их обычно удавалось локализовать. Однако на этот раз эпидемия стала приобретать черты пандемии и мора. Холерный вибрион отличался своей необычайной устойчивостью к действию антибиотиков и большей вирулентностью. Счет умерших пошел сначала на сотни, потом на тысячи и десятки тысяч. Эпидемия привела к еще большему хаосу в управлении и хозяйстве бывших союзных республик, а теперь государств Содружества. Города, области и даже целые регионы стран СНГ оставались без воды, топлива, электричества, продовольствия и медицинской помощи. Все это сопровождалось вспышками насилия, приобретающего самые отвратительные формы. Правительства России и Украины вынуждены были ввести жесткий карантин. Все пути сообщения с югом были перекрыты войсками. Однако это не помогало. Холерный вибрион вместе с зараженной рыбой проникал все дальше и дальше на север. Радиостанция «Свобода» передавала, что холера быстро распространяется и по обоим американским континентам, бушует на юге Европы. Сколько погибло людей по всему земному шару в эту первую эпидемию никто и никогда уже не скажет. Эпидемия стала было затихать с началом морозов, но зато еще больше разгорелась в южном полушарии. Зима, в свою очередь, принесла две опустошительные эпидемии гриппа. Люди гибли тысячами. Эпидемия сопровождалась авариями на ряде АЭС, а также авариями на хранилищах боевых отравляющих веществ. Это заставило, наконец, Совет Безопасности ООН принять решение о немедленном и срочном закрытии всех действующих АЭС. Что же делать с сотнями тысяч тонн смертоносных газов, которые в условиях дезорганизации общества могут вырваться наружу – никто не знал. Подготовка их ликвидации требовала длительного времени.

Природа словно ополчилась на человека. По Кавказу, Средней Азии, Ирану и некоторым районам Китая прошла волна сильнейших землетрясений. Сотни городов в течение нескольких минут превратились в горы щебня. Реки Индии вышли из берегов, начались наводнения.

Лето следующего года принесло новые эпидемии. На этот раз радио, которое еще иногда работало, сообщило о каком-то комплексе вирусов, распространяющихся капельным путем и через кишечник. Ни антибиотики, ни сульфамиды не оказывали на них никакого воздействия. Речь шла сразу о нескольких болезнях, отличающихся только продолжительностью скрытого периода от заражения до проявления первых симптомов. В одних случаях вирус поражал в течение нескольких часов, в других скрытый период тянулся месяц.

Это стало началом конца. У меня, как врача, не было сомнений в этом. Мы слишком долго издевались над Природой, отравляя ее ядерными взрывами, выхлопными газами автомобилей, ядохимикатами, выбрасывая во внешнюю среду миллионы тонн мутагенов – активных химических веществ, способных вызвать мутации генетического аппарата клетки. Что же удивительного в том, что в природе образовались новые вирусы-мутанты. А впрочем, может быть, сама Природа позаботилась о том, чтобы навсегда покончить с наиболее вредным для нее биологическим видом. Не так ли она покончила с динозаврами, когда «убедилась», что их существование несовместимо с существованием других видов. Помню, несколько лет назад я написал статью, в которой шла речь о большой вероятности бактериологической катастрофы, необходимости на этот случай иметь общий генеральный план и методы остановки и разгрузки АЭС. Иначе, предупреждал я, биологическая катастрофа превратится в ядерную. Я отослал статью в газету «Труд», но она так и не появилась. Может быть, редактора испугала описываемая перспектива, а может, виною всему был мой запальчивый тон.

Сейчас думаю, а что если бы лет семь-восемь назад был установлен жесткий международный контроль за состоянием внешней среды – разразилась бы в этом случае катастрофа? Скорее всего – да! Ее пусковые механизмы были включены давно. Трудно сказать когда. Вполне возможно, что очень давно. Ведь ни один из существующих на Земле биологических видов не подвергался такой жестокой атаке со стороны микромира как человек. Ни один вид не имеет в своем багаже столько инфекционных заболеваний как мы с вами. Более того, тысячи других видов в своей совокупности имеют меньше врагов в мире вирусов и микробов, чем человек. Вполне возможно, что Природа давно пробует различные средства, чтобы остановить рост населения Земли и спасти ее и все живущее на ней от нашей разрушительной деятельности. Она применила самое эффективное свое оружие. Собственно, это оружие и есть ее основная биомасса, основной регулятор внутреннего гомеостаза. Как ни парадоксально, но именно сам человек создал все условия для того, чтобы это оружие приобрело для него сверхразрушительную силу. Мало того, что он подбрасывал во внешнюю среду агенты, вызывающие изменчивость микробов, он еще и в своих лабораториях создавал новые вирусы и бактерии и, может быть, один или несколько из них вырвались оттуда и начали действовать.

Эфир был переполнен помехами. Сквозь треск и зловещее гудение едва пробивался голос диктора. Радио сообщало о миллионах погибших на юге Евразийского континента, в Африке и Латинской Америке, о разгаре эпидемии в Италии и на Юге Франции. Я понимал, что вскоре и наши города превратятся в гигантские свалки трупов. Странно, ловил я себя на мысли, почему-то нет ни страха, ни растерянности. Было какое-то чувство отрешенности, осознание неизбежности происходящего. Может быть, я сейчас себе это так представляю, это было следствием сознания своей полной беспомощности и того, что этому обществу уже ничто не может помочь.

Но в этом хаосе и разрушении было и мое, личное… И это личное стало единственной реальностью в этом гибнущем мире.

Потом я узнал, что такое состояние охватило многих, когда катастрофа разразилась. Наверное, сработал инстинкт самосохранения и, как следствие наступившей общественной дезорганизации, началась и дезорганизация самосознания, которое приняло более древнюю, но, возможно, более подходящую к сложившейся ситуации форму.

Вполне естественно, что в этот период родители стремились укрыть своих детей от надвигающейся опасности в нашей «лесной школе». Поэтому их стали привозить летом, не дожидаясь сентября. Однако в начале августа прием пришлось прекратить, так как началась эпидемия в Киеве и Москве. Мы успели принять пока двести человек. Я установил внутренний карантин, временно запретив встречи между прибывшими, расселив каждого в отдельной комнате. Предосторожность оказалась не лишней. Четверо мальчиков вскоре заболели. Заболевших обслуживал врач, который входил в их комнаты в костюме высшей биологической защиты.

Двадцать таких костюмов мы приобрели на одной из распродаж военного имущества. Врач остался здоровым, но дети, несмотря на введение доз антибиотиков, умерли.

К счастью, этим наши потери ограничились. Тогда я не обратил внимание на то, что заболели только мальчики. Но последующие события воскресили в памяти легенду, появившуюся в конце 80-х годов. Тогда прошел слух, что якобы методами генной инженерии был создан вирус, имеющий сродство с «Y»-хромосомой. По замыслу его создателей, вирус должен был поражать исключительно мужское население, подрывая таким образом обороноспособность враждебного государства. Такое сродство с генотипом человека в конце 80-х годов стали использовать в тайных военных бактериологических лабораториях. Я даже где-то слышал такой термин: «вирус точного наведения». Под ним подразумевался такой вирус, который имел сродство, то есть общие участки цепей генетической информации, с какими-то доминантными генами. В результате такой общности он поражал только или преимущественно носителей этого гена. Говорили, что разрабатывался вирус, поражающий только чернокожее население. Были ли это досужие выдумки обитателей или результат утечки информации, никто толком не знал.

Сейчас, много лет спустя, когда я пишу эти строки, никто не может сказать, были ли эпидемии 90-х годов следствием случайного мутирования вирусов или же следствием преступных научных экспериментов. Во всяком случае, в разразившейся эпидемии смертность среди мужчин была выше. Были ли какие-то отличия в поражении по расовым признакам, не могу сказать, так как вскоре радиопередачи прекратились вовсе, и что делалось в других странах и на иных континентах мы не знали. Хотя сам факт молчания радио и телевидения говорил о многом.

Август и сентябрь 1993 года у нас прошли относительно спокойно. Причиной была малонаселенность этого региона, да и инфекция еще не успела сюда проникнуть.

Всего на нашем попечении в стационаре, как я уже говорил, было двести детей. Из них, к сожалению, только пятьдесят мальчиков в возрасте от 15 до 17 лет. На их долю и пришлись все тяготы последующей жизни. Из мужчин, кроме меня и Бориса Ивановича, были уже известный вам учитель физики, кладовщик, шофер и несколько рабочих. Шофер и рабочие были из местного населения и не жили в стационаре. В предстоящих условиях нехватка рабочих рук создавала немалые трудности.

Введя карантин и учитывая будущие затруднения, я предложил рабочим перебраться на жительство вместе с семьями в стационар. Каждой семье предоставлялся в этом случае отдельный коттедж. На мое предложение откликнулся только шофер Василий Петрович Ярош и через день привез жену, двоих детишек – мальчиков десяти и двенадцати лет – и своего отца – Петра Федоровича, который в последующем оказал нашей колонии немалые услуги своим знанием сельского хозяйства.

То же самое я предложил и остальному персоналу.

Речь шла только о тех семьях, которые жили в зоне, не затронутой эпидемией. Несколько человек, в том числе и я, послали домой приглашения приехать близким.

Я написал, чтобы Елена Михайловна и мои племянники немедленно бросали все и приезжали ко мне. Борис Иванович, который как раз собирался ехать в Остров – городишко, расположенный на Брестской трассе, километрах в десяти от нашего стационара, обещал зайти на почту и отправить письмо заказным.

Для тех, кто к нам захочет переехать, мы поначалу освободили несколько коттеджей, но потом поразмыслив, решили, что все прибывшие побудут месяца два на карантине в помещениях пустующей базы отдыха мединститута. База эта, правда, не отапливалась, но до начала холодов оставалось еще много времени. Я был почти уверен, что через месяц, а то и раньше, ситуация примет такой характер, что брать разрешение у хозяев базы не будет необходимости.

Тем временем, ожидая прибытия членов семей, мы с Борисом Ивановичем собрали всю нашу наличность и то, что удалось снять со счетов в банке, и стали запасаться продуктами, платя за все не торгуясь. Борис Иванович предложил купить пять коров, за что я ему по сей день благодарен. Эти коровы нас здорово выручили. Мы приобрели также породистого бычка, который стал впоследствии родоначальником большого стада.

В сентябре в окрестных хозяйствах должны были копать картошку. Я решил закупить ее тонн тридцать и послал Бориса Ивановича для переговоров, отдав ему все оставшиеся деньги, строго-настрого наказав платить не скупясь, так как вскоре деньги превратятся в ненужный хлам. Борис Иванович вернулся на второй день и сообщил, что картофель будут копать через неделю. Он обо всем договорился, в том числе и о доставке его на место.

Ответа на письмо все еще не было. Я особенно не волновался, зная, что племянники не любят писать письма, и ждал их приезда со дня на день. У них был мотоцикл с коляской и я уже начал ловить себя на том, что к концу каждого дня начинаю прислушиваться, стараясь уловить треск его мотора.

Глава II

НАЧАЛО КОНЦА

Сначала исчезла телефонная связь, затем электроэнергия. Такие аварии случались часто и мы держали на этот случай мощный движок, работающий на солярке, запасы которой хранились в большой цистерне.

Вспомнив эту цистерну, я не могу не помянуть добрым словом Бориса Ивановича. Именно он «достал» ее.

Борис Иванович был незаменимым человеком по части налаживания неформальных деловых связей. При первом же знакомстве он поставил условие – один свободный финский домик, желательно на отшибе и ближе к воде. Кто там был у него, кто отдыхал? Никто этого не знал, да и не интересовался, но всегда нужные материалы для стационара, мебель, продукты питания и прочее-прочее «доставалось» им быстро и безотказно.

Эту цистерну, полную солярки, привезли солдаты. Я помню, что подписал какую-то бумажку с просьбой «оказания технической помощи» и уплатил смехотворную сумму. Иногда я спрашивал себя: «Не доведут ли меня хозяйственные операции Бориса Ивановича до суда?», утешаясь при этом, что отсутствие личной материальной выгоды будет расценено как смягчающее вину обстоятельство.

Когда я пишу эти строки, Бориса Ивановича уже нет в живых. Но в том, что мы остались живы в кошмаре последующих событий, немалая его заслуга.

Последняя телевизионная передача, еще до выключения электроэнергии, сообщала о повальной эпидемии во всех странах мира. Свободными от нее были некоторые области Сибири и Северной Канады. Затем передачи прекратились. Мы вечерами просиживали у радиоприемников, ловя немногочисленные станции, которые продолжали работать. Каждый день приносил новые трагические известия. Во многих городах начались беспорядки. Сообщалось, что полиция совершает акты насилия над населением. Затем в действие вступили армейские части. Сначала военные перебили полицейских, потом сами начали грабить, убивать, насиловать.

Больше недели мы жили в полной изоляции. Никто из вызванных родственников не приехал. Меня все больше охватывало беспокойство за моих ребят. После смерти их матери я был для них единственным близким человеком.

Утром 6 октября вернулся Вася, которого Борис Иванович зачем-то посылал в Остров.

Его грузовик влетел во двор на большой скорости и резко затормозил.

– Все! – закричал он, вывалившись из кабины и садясь на землю возле грузовика. – В Острове и Грибовичах эпидемия. На улице трупы… Их даже не убирают. Я вернулся через Грибовичи, так как трасса забита машинами. Возле «Лесной сказки» авария. Горят десятки машин.

– Что же тогда делается в Пригорске?! – вырвалось у меня.

Мне никто не ответил.

– Я должен ехать!

– Не дурите! – грубо оборвал меня Борис Иванович.

– Я вернусь через день. Я обязан забрать своих хлопцев! Если все обойдется, то пару месяцев поживу с ними на карантине. Остаетесь за меня.

– Тогда возьмите УАЗик. Он надежнее вашего «Жигуленка».

– Да, конечно. Я захвачу с собой несколько защитных костюмов. Вы мне одолжите ружье?.. Спасибо!.. Да! Вот что еще… Поставьте в УАЗик канистру с карболкой…

Миновав Грибовичи, я выехал на трассу и невольно остановился. За обочиной дороги через каждые десять-пятнадцать метров валялись перевернутые автомашины. Многие из них уже сгорели, другие догорали. В воздухе стоял смрад горящей резины. В основном это были «Жигули», хотя встречались и «Волги», «Нивы», даже грузовики. На несгоревших машинах можно было прочесть брестские номера. По-видимому, здесь ночью прошел поток беженцев из Бреста, где эпидемия началась раньше. Все машины шли на юг, к Пригорску. Я двинулся дальше.

Меня часто обгоняли идущие на предельной скорости «Лады». Я пытался сигналом остановить кого-нибудь, чтобы расспросить, но ни одна из машин даже не притормозила. Не доезжая до Грибовичей, я на всякий случай облачился в защитный костюм. Может быть, мой вид пугал водителей, а может быть, что более вероятно, никто не хотел вступать в контакт, опасаясь заражения.

Остров встретил меня тишиной. Скорее всего жители прятались по домам. Трупов на улице было немного, меньше, чем на трассе. Я тогда же обратил внимание, что некоторые из погибших были с огнестрельными ранами.

Проехав километра три, я заметил стоящих на обочине у мотоцикла с коляской двух милиционеров. Не знаю, какое чувство подсказало мне нырнуть под руль, но это спасло мне жизнь. Автоматная очередь прорезала стекло там, где должна была находиться моя голова.

Я круто вывернул руль и тотчас почувствовал удар и услышал крик. Через несколько метров я притормозил и взглянул в боковое зеркало. Мотоцикл стоял чуть сбитый в сторону. Рядом с ним лежал один из милиционеров, второй был отброшен на середину проезжей части. Я выждал немного и включил заднюю передачу. Подогнав машину ближе, осторожно выглянул. Те двое не шевелились. Один из них был в форме капитана милиции, другой – в форме, но без погон. Рядом с ним валялся автомат Калашникова. Я поискал второй и нашел его на левой обочине.

От обоих убитых сильно несло спиртным. В коляске мотоцикла лежало несколько бутылок коньяка, ящик Львовского пива и какой-то мешок. Открыв его, я обнаружил запасные магазины к автомату. Смочив тряпку карболкой, я тщательно протер оружие. Один автомат и пару запасных магазинов я положил на сидение рядом с собой, а все остальное спрятал в кузове.

Вскоре мне стали попадаться поставленные невдалеке от трассы палатки. Особенно много их было у озера. Тут же стояли автомобили, горели костры. Люди готовили пищу.

Я остановился и вылез из кабины. Возле ближайшей ярко-оранжевой палатки сидел на корточках мужчина лет сорока и пытался разжечь походный примус. Я подошел и поздоровался. Он ошалело глянул на меня. Я понял, что его поразил мой костюм, и отбросил шлем.

– Вы из Бреста?

– Бреста больше нет! Когда мы выезжали, он горел!

– Давно это у вас началось?

– Недели три назад. Многие покинули город раньше. Мы хотим укрыться в Карпатах, может, туда эпидемия не дойдет.

– Среди вас нет больных?

– Кто знает. Эта штука поражает внезапно. Вон, взгляните. – Он указал на палатку, стоящую от нас метрах в двадцати. От нее отделились двое. Они несли тело.

– Я уже привык к этому, – сообщил мне собеседник. – Ко всему человек может привыкнуть.

Я молча повернулся и пошел к машине.

Мне все чаще стали попадаться машины, стоящие на обочине. Хозяева отчаянно размахивали руками, показывая пустые канистры. Возле черной «Волги» с киевским номером стоял толстяк в сером добротном костюме. В левой руке он держал пустую канистру, а правой размахивал толстой пачкой денежных купюр. Я мысленно поблагодарил Бориса Ивановича, который не только залил бензином оба бака машины, но и предусмотрительно положил две полные канистры в кузов.

«Каждый за себя и один против всех», – вспомнил я не то услышанную, не то прочитанную где-то фразу. Человеческая сущность познается в экстремальных условиях. Героизм и самопожертвование во имя общества могут быть тогда, когда это общество существует.

Мое внимание привлекла фигура, одиноко стоящая на обочине. Я притормозил. Подъехав ближе, увидел, что это молодая женщина. Она держала на руках ребенка. Странно, что возле нее не было машины. Я остановился. Женщина подошла к кабине. Ей было не больше двадцати-двадцати двух лет.

– Я еду в Пригорск! – сообщил я, откидывая «забрало».

– Мне все равно. Если можете…

– Садитесь. – Я вылез из кабины и открыл дверь кузова. – Лучше сюда. Здесь безопасней.

Я помог ей войти и мы поехали дальше.

– Как вы очутились здесь, одна, на дороге, без машины?

– Машину у меня отобрали.

– Как это?

– Самым глупым образом. Девочка захотела… – она замялась стесняясь произнести нужное слово. – В общем, мы вышли. Тут, – продолжала она, – из-за кустов вышел мужчина, оттолкнул меня, сел в машину и уехал. Я уже три часа жду, что кто-нибудь меня подберет.

– А ваш муж?

– Умер, – просто ответила она.

– Простите.

– Ничего. Теперь это обычное дело… Да вы не бойтесь! – вдруг спохватилась она. – Мы не заразны! Муж просто не вернулся из командировки в Москву…

– Почему же вы думаете, что он умер? Может быть он жив и разыскивает вас?

– У меня в Москве родственники, они-то и сообщили о его смерти.

– Куда же вы?

– Сама не знаю. Все кинулись в Карпаты. Я тоже.

– А у вас нет никого из близких?

– Все мои близкие остались в Москве. Я москвичка.

– А жили в Бресте?

– Да, мой муж служил на таможне. Сама я кончила сельхозакадемию, но не работала по профессии, а преподавала в школе ботанику, биологию и зоологию.

– Как зовут вашу малышку?

– Наташей… так же, как и меня, – добавила она, слегка покраснев.

– Ну, а меня можете звать Владимиром. Знаете, у меня есть предложение… – Я кратко описал ей наше положение.

– Так это замечательно! – обрадовалась она. – Я, хотя и не работала агрономом, но кое-что понимаю в сельском хозяйстве и буду вам полезна. Во всяком случае, не стану есть хлеб даром.

– Вот и договорились!

Вскоре мы попали в плотную колонну машин. Особенно трудно было пробраться по мосту через реку. На выезде к машине подскочили три молодчика и стали рвать дверцу. Но, когда я показал автомат, их как ветром сдуло.

Чтобы не проезжать очередной населенный пункт, я свернул на проселочную дорогу. Помню, что ехал через какие-то села. В одном из них остановился у крайнего Дома, рассчитывая узнать, как ехать дальше, но из окна выглянул ствол ружья и по кузову шарахнуло картечью.

Начинало смеркаться, когда я снова выехал на шоссе. Теперь поток машин двигался мне навстречу. Машины были в основном с пригорскими номерами. Значит в Пригорске то же самое.

За спиной послышался плач ребенка и тихий шепот Наташи. Я обернулся:

– Дочка, видно, проголодалась?

– Да, наши продукты уехали вместе с машиной…

– Под сиденьем в сумке вы найдете все необходимое. Я просто не хочу останавливаться. Там, в сумке бутылка со спиртом. Перед тем как есть, хорошо протрите руки себе и дочке.

– А вы все предусмотрели…

– Всего не предусмотришь! – ответил я, резко сворачивая на обочину.

Навстречу на большой скорости мчался военный ЗИЛ. Еще секунду и он смял бы нашу машину как яичную скорлупу. ЗИЛ с шумом промчался мимо, едва не задев бортом мой УАЗик.

Вскоре поток машин уменьшился. В Пригорск мы въехали глубокой ночью. Фонари не горели. Темные окна домов говорили о том, что и здесь нет электроэнергии. Пришлось включить дальний свет.

Объехав «розу», я свернул на окраинную улицу, не рискуя ехать через центр. На вершине холма я остановил машину и вышел. Странно, непривычно выглядел родной город сейчас, с этой самой верхней точки. Глухая темнота. Тишина иногда прерывалась выстрелами, звоном разбиваемых стекол, криками. Временами темноту прорезали фары проезжающих автомашин.

Я снова сел в машину и спустился вниз до Люблинской. Здесь было совсем тихо. По-видимому, основные события развертывались в центре города, откуда доносились выстрелы и крики.

Мой дом, по сегодняшним меркам, находился в неприятном соседстве: рядом с мединститутом, у инфекционной больницы. Подъехав к нему, я остановился и всмотрелся в окна своей квартиры. В гостиной, сквозь занавеску слабо пробивался свет. Возможно от свечи или карманного фонаря. Я облегченно вздохнул.

Ворота во двор были открыты. Я загнал в него УАЗик и, захватив оружие, вышел из кабины, помог выйти Наташе.

Глава III

В ГОРОДЕ

Картина, представшая перед нами в моей квартире, была весьма живописная: заставленный бутылками стол, свеча, вставленная в горлышко одной из них, спящий за столом Николай с недопитым стаканом коньяка в руках, Юрка лежал на диване в объятиях какой-то полуголой девицы.

Я повернулся к Наташе и развел руками. Она только вымученно улыбнулась.

– Сейчас я вас устрою, – пообещал я. – Поскольку эти оболтусы здесь, то их комната свободна.

Однако на Юркиной кровати кто-то спал. Я подошел поближе и вздрогнул от неожиданности. Это был Фантомас, в миру Александр Иванович Паскевич, мой старинный друг и сокурсник, блестящий хирург-травматолог, трижды женатый и трижды разведенный, сложный конгломерат достоинств и пороков. Он лежал в одежде, уткнувшись носом в подушку и мелодично похрапывал. Густой запах перегара заполнил комнату. Наташа-маленькая заплакала.

– Сейчас, сейчас! – Успокоил я ее. – Сейчас ты поспишь, а завтра мы поедем смотреть лебедей.

– А где они? – спросила она, перестав плакать.

– На большом-большом озере! Там ты будешь жить с мамой в домике и к тебе приплывут лебеди.

– А они знают сказки?

– Наверное! Наташа, вам придется устроиться на диване в кабинете.

– Мне все равно. Где-нибудь… я и так уже причинила вам много хлопот…

Устроив маму с дочкой, я прошел в спальню.

Я уже понимал, что Елены нет дома, но какая-то смутная надежда оставалась. Собственно, она была неплохим человеком, если бы не это настойчивое стремление попасть за рубеж.

Огарок почти догорел. В спальне кто-то спал, развалившись поперек кроватей. Это была не Елена, скорее всего, одна из подружек моих племянников.

Я прошел на кухню, так как страшно хотелось пить. Воды в кране, конечно, не было, но я нашел целую батарею бутылок минеральной воды. На столе лежала груда копченых колбас и две головки сыра. В углу стояли три ящика с банками консервов. Грабеж торговли был в полном разгаре.

Сердиться мне или радоваться? Пожалуй, радоваться, так как племянники были живы и, надо надеяться, здоровы.

Я вернулся в спальню, бесцеремонно подвинул девицу на одну из кроватей, отодвинул другую и сбросил свой защитный костюм. Одежда была мокрой от пота.

Я порылся в шкафу, нашел чистое белье и переоделся. Затем лег и мгновенно заснул.

Проснулся я, когда уже взошло солнце. Часы показывали одиннадцать. За дверью спальни слышались голоса и шаги. Одежда моя еще не просохла. Я нашел спортивный костюм, оделся и вышел.

Мои «обормоты» встретили меня опухшими физиономиями. Я взял бутылку коньяка и протянул ее Юрке.

– Иди, слей мне на руки.

Когда я вернулся в гостиную, на столе было прибрано. Обе девицы успели привести себя в порядок и скромно сидели на диване.

– Ну что ж! Будем знакомиться! – я назвал себя.

– Мы уже знаем, – ответила высокая блондинка, бывшая моя соседка по спальне. – Простите нас, что так получилось…

Ее звали Верой, а подругу, коротко стриженную брюнетку, Ириной.

– Так, что здесь произошло? – спросил я. – Где Елена, Александр Иванович?

– Он сейчас придет, – ответил Николай, – а Елена месяца два назад уехала, не сказав куда.

– Она месяц ждала от тебя ответа на письмо, – добавил Юра. – А кто это с тобой?

– Так, случайная попутчица. Кстати, где она?

– Спят еще. Разбудить?

– Нет, пусть спят. Вы мне пока расскажите, что здесь происходит, большая в городе смертность?

– Не знаем. Скорее всего, не очень. Но дело не в ней. Знаешь, когда прекратили работать радио и телевидение, потом и электричество пропало, люди будто с ума посходили. Начали грабить магазины, склады… Мы вот тоже притащили…

– Ну, а милиция?

– Ха! Милиция и начала! – вмешался Юрка.

– Потом пришли солдаты и стали стрелять в милицию. Мы, конечно, заперлись дома. В нашем районе более или менее спокойно. Правда… – он замялся.

– Что?

– Там, – он кивнул в сторону корпусов больницы, – много мертвых.

– Мое письмо получили? Я же написал вам еще месяц назад, чтобы вы немедленно ехали ко мне.

– Письмо мы не получали, а вот вчера пришел Александр Иванович и мы вместе с ним хотели ехать, но пока не раздобыли транспорт.

В это время в дверь трижды стукнули. Юрка пошел открывать. В гостиную вошел Сашка.

– Привет! – спокойно сказал он, будто мы с ним виделись только вчера и полез, как обычно, обниматься.

– Привет! Только объятия, ввиду осадного положения, отменяются!

– Вас понял!

– Ну, что там? – вопросительно взглянул на него Юрка.

– Стоит на месте. Никого нет, но кто его знает… может быть они спрятались… Надо подождать до темноты. Жаль, что нет оружия, кроме моего ружья.

– Оружие есть! – сообщил я. – Но, может быть, вы мне объясните о чем идет речь?

– Мы тут наметили подходящую тачку, но ее трудно взять!

– Ты имеешь в виду транспорт? Я ведь приехал на УАЗе, мы там все поместимся. Сейчас, пожалуй, и поедем.

Сашка снял зачем-то очки, протер и без того чистые стекла и бросил на меня загадочный взгляд. «Сейчас будет распускать павлиний хвост», – подумал я и не ошибся. Что-что, а производить эффект Александр Иванович обожал. Он выдержал паузу, все еще продолжая пристально смотреть на меня. Наконец произнес:

– В твой УАЗ, уважаемый профессор (он всегда в торжественные минуты называл меня так, хотя профессором я так и не стал), мы может быть и поместимся, но нам надо будет кое-что прихватить с собой для будущей жизни. Кроме того, вряд ли мы доедем на твоей машине благополучно, если учитывать, что в городе, да и за городом, полагаю, стреляют.

– Что же ты предлагаешь?

– Не я! Это заслуга нашего юного друга, – Саша церемонно поклонился Юре.

– Ну и что же предлагает наш юный друг?

«Граф» Паскевич начал было выдерживать новую паузу, но его опередил Юрка:

– Бронетранспортер!

Сашка обиженно глянул на него и сокрушенно покачал головой.

– Где же ты его возьмешь? – удивился я.

– Тут, рядом.

– Ты имеешь в виду воинскую часть?

– Угу. Там во дворе стоит эта штука.

– Ведь там охрана!

– Все уже давно разбежались. Кто пьянствует, кто грабит, а кто отправился домой. Может быть с десяток солдат, а то и меньше осталось. Ночью никто мешать не будет. Ворота там такие, что можно сходу сбить.

– Рискнем?! – оживился Николай.

Я задумался. Действительно, в такой ситуации бронетранспортер являлся лучшим видом транспорта. Но риск был велик!

– Мы рискуем большим, если будем возвращаться на УАЗе, – настаивал Юра. – Любой подвыпивший солдат может насквозь прошить его автоматной очередью.

– Но я не умею его водить, – возразил я.

– Не забывай, я служил в армии.

– Тут нечего уметь, я… – открыл было рот Сашка, но я его прервал:

– Я знаю, Саша, что у тебя масса достоинств, но их надо правильно распределять! Ты отлично стреляешь, но, насколько мне известно, ездишь ты только на велосипеде, да и то с риском для жизни окружающих.

Сашка окончательно обиделся, но в это время дверь кабинета открылась и в гостиную вошли Наташа с дочкой.

– Вот мы все и в сборе, – сказал я, познакомив Наталью с собравшимися. – Девочки! Займитесь пока нашими гостями, а мы тут продолжим обсуждение.

Я заметил, что появление Натальи произвело на моего друга впечатление. Он буквально преобразился. В лице появилось что-то орлиное, значительное… Вообще он был красивым мужчиной и прозвище «Фантомас» ему явно не подходило. Скорее оно было дано ему за крайнюю самоуверенность, которую люди, не знающие его так близко, как я, принимали за надменность. Его же павлинье самолюбование меня только забавляло. Сашку надо было принимать таким, каким он был. Я даже делал вид, что верю в его графское происхождение.

Год назад мы с ним поссорились. Я был у него на дне рождения. Жил он в маленькой холостяцкой квартирке на улице Топольной. Гостей пригласил он много и за столом было тесно. Я сидел стиснутый между районным депутатом и заведующим большим гастрономом. Знакомства у Паскевича были обширные и, как он показывал всем своим видом, «значительные». Напротив меня сидел певец не то из филармонии, не то из оперного театра. Он представлялся, но я не запомнил. Вскоре певец начал петь. Пел он так громко, что у меня разболелась голова и, не дождавшись окончания «концерта», я ушел домой. Сашка страшно обиделся. С тех пор мы не виделись.

– Ну, ладно! – продолжил я прерванный разговор. – Уговорили. Сегодня ночью попробуем, но со всеми предосторожностями. План разработаем на месте. Если все пройдет удачно, то мы задержимся в городе на несколько дней. Нужно будет найти еще несколько защитных костюмов… Ну, и посмотреть, что тут и как…

– А что с нами будет?

Я повернулся. В дверях стояли «подружки» моих племянников.

– С вами? Честно говоря, не знаю!

– Возьмите нас с собой!

Я переглянулся со своими ребятами.

– У вас здесь никого нет?

– Мы не местные. Я из Белоруссии, а Ира из Молдавии. Нам теперь не добраться домой. Да и вряд ли… – она замолчала.

День прошел относительно спокойно. Со стороны центра временами доносились выстрелы. Из окна были видны столбы черного дыма. В городе начались пожары. У нас же было спокойно. Люди старались обходить это место как можно дальше. Дом стоял отделенный от больничных корпусов густым парком. Деревья уже наполовину сбросили листву. Из окна кабинета можно было разглядеть подъезд большого больничного корпуса. У его крыльца обычно целый день сновали люди в белых халатах. Теперь там было пусто. За больничными корпусами тянулся высокий кирпичный забор, отделяющий больницу от воинской части. Через этот забор нам предстояло ночью проникнуть туда и угнать, если это удастся, бронетранспортер.

По всем канонам государства и права мы готовили особо опасное государственное преступление. Но ведь государства больше не существовало! Вряд ли в обозримое время оно вообще возродится. А раз не существовало государства, то не существовали армия, милиция, суд. Более того, армия и милиция, превратившись в группы вооруженных людей и разжившись как государственные органы, представляли собой особую опасность для безоружного населения. Именно солдаты, милиция и уголовные элементы – бывшие отбросы общества – в условиях отмены социальных законов, при общем экстремальном состоянии человечества, которое можно бы назвать социальным шоком, являлись основными источниками насилия и тех ужасов, которые сейчас разыгрывались в жилых кварталах города.

Поразительно, какой неустойчивой оказалась наша цивилизация! Случись такая эпидемия где-то в XIV – XV веках, человечество имело бы реальный шанс не только выжить, но и относительно быстро справиться с последствиями катастрофы. Чем дальше мы развивались, тем более ранимой оказывалась цивилизация. Чем больше росли мегаполисы, тем чувствительнее становились они к малейшим нарушениям снабжения водой, электричеством, авариям канализации и т. п. Парижу, например, потребовалось всего четыре дня, чтобы погибнуть. Мне вспомнился телерепортаж, запечатлевший дикие сцены трагедии, разыгравшейся на улицах этой столицы мира. Английскому корреспонденту удалось записать на пленку агонию города и передать запись в эфир.

Нарушения в системе управления привели к вспышке волны насилия со стороны вооруженных групп и формирований. В тех странах, где население имело право носить оружие, как ни странно, эти вспышки не имели столь пагубных последствий. Люди сами могли оказать сопротивление бандам насильников. После спада эпидемии небольшие изоляты, образовавшиеся повсеместно, подвергались нападению вооруженных шаек и, как правило, погибали. Выжили только те, кто успел обзавестись оружием.

Встреча с пьяными милиционерами на выезде из Острова рассеяла у меня последние иллюзии. Поэтому предложение Юрия, несмотря на всю рискованность и противозаконность предприятия, казалось мне оптимальным в нашем нынешнем положении.

Дождавшись ночи, мы вышли из дома и двинулись к забору воинской части. В котельной инфекционной больницы мы захватили лестницу. Бронетранспортер стоял там, где его раньше видел Юра. Было тихо. Окна казармы были темными. Мы с Николаем выбрали удобное место для прикрытия, взяв на прицел выходы из здания и ворота. Юра осторожно перелез через забор и, упав на землю, замер. Все тихо. Извиваясь ужом, он подполз к люку кабины бронетранспортера, встал и подергал ручку. Было так темно, что я не заметил, как он исчез в кабине машины. Минуты тянулись вечно. Наконец послышался шум двигателя. Бронетранспортер двинулся и, набрав скорость, врезался в ворота. Замки не выдержали и машина стремительно вылетела на улицу. Я думал, что сейчас из казармы выбегут солдаты и начнется пальба. Но во дворе было тихо.

Выехать из города этой ночью так и не пришлось. Убедившись, что казармы покинуты, мы вернулись в часть и основательно обшарили все склады. Замки на многих из них были сбиты. В помещениях царил разгром и беспорядок. В жилых помещениях одной из казарм я обнаружил мертвых. Некоторые из них лежали на лестничной клетке, другие во дворе. Рядом валялись автоматы. Те, которым удалось уйти с этого кладбища, в которое превратилась казарма, не стали даже подбирать оружие. Хорошо, что мы предварительно надели костюмы биозащиты. Иначе эта вылазка закончилась бы для нас так же, как и для хозяев части.

В гараже мы обнаружили несколько машин, в том числе два мощных ЗИЛа с крытыми брезентом кузовами. Из нас четверо могли водить машины, если считать Наталью. Поэтому, кроме бронетранспортера, мы решили захватить и эту пару ЗИЛов.

Кузов одной из них мы загрузили канистрами, оружием, боеприпасами. Самым ценным приобретением стали три десятка костюмов высшей биологической защиты, которые мы обнаружили в глубине одного из складов.

Было уже десять часов утра, когда мы закончили грабеж воинской части. Как говорится, аппетит приходит во время еды, и поэтому мы опорожнили еще несколько продовольственных и промтоварных магазинов. Когда мы ехали по городу, картина со стороны казалась, вероятно, впечатляющей.

Впереди шел бронетранспортер, башня которого угрожающе поворачивалась из стороны в сторону. За ним следовали ЗИЛы. Увидев нас, люди прятались в подъездах и подворотнях. Мы же подъезжали к магазину, сбивали замки, брали то, что считали нужным. К слову сказать, большинство магазинов уже были разграблены. Было много убитых.

Наконец нам посчастливилось найти совсем нетронутый склад и мы в течение трех часов загружали наш караван мукой, сахаром, бочками подсолнечного масла, ящиками с консервами и банками кофе. Наши дамы довольно активно участвовали в грабеже.

Мы уже заканчивали погрузку, как вдруг раздался пронзительный крик. Из-за угла выскочила девушка, а за нею, громыхая тяжелыми ботинками по асфальту и нещадно матерясь, бежали трое мужчин. Один из них уже догонял свою жертву. Я рванул с плеча автомат, но в это время рядом прозвучала очередь. Меня опередил Александр Иванович. Бежавший впереди упал. Двое других остановились на мгновение, а потом стремительно бросились в сторону. Одного пуля настигла на углу, другой успел скрыться. Девушка тоже упала. Я подбежал к ней, думая, что она ранена. Рядом со мной просвистела пуля. Я упал и послал автоматную очередь на звук выстрела. Стреляя из автомата мимо меня пробежал Юра. Через минуту он вернулся, держа в руках пистолет.

Теперь я мог внимательно рассмотреть спасенную. Это была девочка лет шестнадцати-семнадцати. Она не была ранена, но от страха потеряла сознание. Лицо ее было выпачкано, платье впереди разорвано почти до пояса, густые светлые волосы растрепаны, глаза прикрыты длинными темными ресницами. Она была красива той редкой красотой, которая обычно называется классической и с годами не меркнет.

К нам подошла Вера с бутылкой минеральной воды. Я прислонил горлышко бутылки к губам девушки. Она вздохнула и открыла глаза. Увидев склонившуюся над ней зеленую резиновую маску, испуганно вскрикнула. Я откинул шлем:

– Вы сможете подняться?

Она встала, но едва не упала снова. Я подхватил ее на руки и понес к машине. Оставив девушку на попечение женщин, я снова занялся погрузкой. Оставалось захватить соль.

Вскоре ко мне подошла Наталья.

– Какой ужас! Бедная девочка!

– Что с ней произошло?

– К ним в квартиру ворвались бандиты. Мать и отца убили, ее пытались изнасиловать. Она чудом вырвалась. Ее нельзя здесь оставлять!

– Я не против, но…

– Ни с кем в эти дни ни она, ни ее родители не контактировали, – быстро ответила Наталья.

– Ладно! – наконец решил я. – Только вот что! На складе есть несколько ящиков водки. Пусть вымоется ею и наденет защитный костюм. Ехать она будет одна в кузове. Там надо что-нибудь постелить. Пусть поспит, ей сейчас это необходимо.

Вскоре все было готово к отъезду. Евгения, так звали нашу спасенную, одетая в неуклюжий защитный костюм, заняла свое место и я уже хотел дать команду двигаться дальше, как вдруг меня за плечо тронул Николай.

– Посмотри, – он указал стволом автомата на перекресток.

Там, где лежал убитый Александром Ивановичем бандит, собралась свора собак.

– Они лижут кровь! – Николай хотел дать очередь, но его остановил Саша.

– Оставь!

– Нет, я не могу…

Николай дал очередь. Две собаки остались на месте, остальные разбежались.

– Напрасно! – пожал плечами Паскевич. – Чем мы лучше их?

– Что ты имеешь в виду? – повернулся к нему я.

– Ну, этот грабеж магазинов. Мы фактически занимаемся мародерством.

– То есть, грабим труп государства?

– Конечно! Я не вижу особой разницы в морали между ограблением трупа и его пожиранием!

– Что же ты предлагаешь?

– Ничего! Все правильно! Только нам придется выработать новую мораль…

– Мне кажется, что этот выбор сделан! Ладно! Поехали…

Мы посетили еще несколько магазинов, на этот раз промтоварных. В одном из них мы набрали ворох спортивной одежды, в том числе около сотни отличных лыжных костюмов, которые в нашем положении должны стать самой удобной одеждой.

Затем я, несмотря на протест своей команды, зашел в республиканскую библиотеку. Там мы отобрали несколько сот книг, в том числе и художественных, и погрузили все это в кузов.

– Будет ли у нас время читать все это? – скептически бросил Александр Иванович.

– Если не у нас, то у наших внуков! Знаешь, Саша, мне кажется, что эти книги – наиболее ценный груз из всего, что мы взяли… Жаль, что нельзя захватить больше…

Рядом с библиотекой пылало здание главпочтамта. Пожаров было больше в центре города. Горело прекрасное здание университета. В самом центре догорала древняя ратуша, еще две недели назад бывшая мэрией.

Под самый вечер, уже на выезде из города, мы остановились возле большой аптеки и пополнили груз медикаментами.

Если бы меня спросили, испытывал ли я хоть на мгновение угрызения совести, совершая грабежи магазинов и складов, скажу, что нет, ни малейшего. Мораль, как известно, – продукт социального развития и соответствует его уровню. С гибелью социальной организации мораль не гибнет вообще, ибо мораль, хотя и зависит от социального устройства общества, не является все же продуктом интеллекта личности. В сложившихся условиях социальная мораль превращается в протомораль, то есть, возвращается к своей первооснове, где моральным становится все то, что помогает выживанию в новых условиях существования. Если бы наше общество перед началом катастрофы достигло высшего социального и интеллектуального развития, допустим, некоего идеального уровня, возможно, что события не сопровождались бы социальным шоком и волной насилия. К сожалению, общество не однородно, как не однороден уровень протоморали. Многие люди, освобожденные от социальной организации общества, становятся источниками насилия по отношению к другим и дают начало цепной реакции варварства и беззакония, которая завершает катастрофу.

Вспоминая те дни, скажу, что у нас не было желания убивать или совершать насилие, но мы были готовы в любую минуту открыть огонь, если бы почувствовали хоть какую-то малейшую угрозу по отношению к себе. У нас не было выбора. Опоздать на секунду – значило погибнуть. А умирать никто не хотел.

Несмотря на то, что было довольно прохладно, в воздухе ощущался трупный запах. Он задерживался фильтрами защитных костюмов, но в них было так жарко! Синтетическая прорезиненная ткань не пропускала воздуха. Время от времени мы открывали шлемы и, зажимая носы, протирали запотевшие стекла.

Людей в городе не было видно. Мы без помех выехали из города и, остановившись километров через пятьдесят у небольшого леска, впервые за этот день поели.

– Вот уже никогда не думал, что буду мыть руки водкой! – Юра откупорил бутылку «Столичной» и отдал ее Николаю, подставляя руки для умывания.

Александр Иванович тоже вымылся и держал над огнем большой круг копченой колбасы, нацепив его на прут.

– Может, выпьем?

– Я за рулем.

– Вряд ли автоинспекция тебя задержит.

– Просто не хочется. Жарко. Может можно снять эти костюмы?

– Лучше не рисковать. А я все-таки немного выпью!

Паскевич полез в кузов ЗИЛа и вскоре вернулся, держа бутылку армянского коньяка.

– Будешь? – обратился он к Николаю.

– Нет.

Александр Иванович пожал плечами, откупорил бутылку и, слив немного на ладонь, тщательно протер горлышко. Но сделал только пару глотков.

– Что это с вами? Вчера вы так лихо пили. – Коля внимательно посмотрел на Паскевича, а потом неожиданно добавил:

– Знаете, я, наверное, вообще никогда пить не буду!

– Что так?

– Просто так, – ответил тот, не вдаваясь в подробности.

Александр Иванович задумчиво посмотрел на бутылку, затем, размахнувшись, бросил ее в кусты.

– Пожалуй, ты прав.

Небо было покрыто облаками. Только кое-где в их разрыве виднелись звезды. Те же звезды, что светили вчера, месяц, тысячелетия назад. Что нас ждало в будущем? Никто не знал.

Мы потушили костер и поехали дальше.

Глава IV

ВСТРЕЧА

Продвигались мы медленно. То и дело попадались брошенные, а то и перевернутые машины. Иногда объезжать их было трудно и приходилось расчищать дорогу. Легковые автомобили сталкивали в кювет бронетранспортером. Грузовики приходилось цеплять тросом и оттаскивать в сторону. Целый час мы провозились с огромным «Икарусом», пока удалось стащить его на обочину.

Уже светало, когда мы подъехали к мосту через Буг. Здесь Пригорская область заканчивалась и начиналась Волынь. Проезд через мост оказался забит брошенным транспортом. Оставался лишь коридор. Мы двинулись в него. Я вел замыкающую машину. И, когда она выехала на мост, у идущего впереди ЗИЛа, за рулем которого сидел Николай, зажегся тормозной сигнал. Из кабины не было видно, что случилось на дороге. Я решился пройти вперед. Пройдя немного, я остановился, как вкопанный, а затем инстинктивно метнулся под защиту бронетранспортера. Там, впереди, метрах в десяти-пятнадцати стоял другой бронетранспортер, но больше нашего, к тому же оснащенный автоматической пушкой, ствол которой был нацелен на нас.

Потом оказалось, что прошло лишь несколько минут. Нам же это противостояние показалось вечным. Противник ожил первым. Люк бронетранспортера приоткрылся и из него высунулась рука с белым платком. Немного помедлив, я вышел из-под прикрытия, оставив автомат в кабине. Остановился я метрах в пяти от бронетранспортера, намеренно представляя из себя удобную мишень. Люк открылся полностью и оттуда вылез высокий парень в гражданском костюме, сплошь покрытом пятнами смазки и машинного масла.

– Как бы нам разъехаться? – довольно дружелюбно спросил он.

– Если вы сдадите немного назад. У нас сзади еще две машины с неопытными водителями.

– Вы с Пригорска?

– Да, но там то же, что и здесь! А вы откуда?

– Из Прибалтики.

– В Карпаты?

– Туда…

Он приветственно махнул рукой и захлопнул люк. Бронетранспортер стал медленно сдавать назад, освобождая проезд. Съехав с моста, он стал, ожидая, когда мы освободим дорогу.

Проезжая мимо, я просигналил своим и остановил машину. Он тоже вылез из люка и, ожидая меня, вытащил пачку сигарет. Я подошел. Он закурил и протянул пачку «Явы».

– Спасибо. Я лучше свои.

– Боитесь заразиться? – понял он меня. – Да, вы правы. Сейчас лучше избегать контактов. Но у меня есть пара вопросов, если вы не возражаете?

– Давайте.

– Знаете, – он широко улыбнулся, – чертовски приятно встретить человека, с которым можно нормально поговорить в этом кошмаре. Я еду пятые сутки, но кроме мата ничего не слышал. Кто вы по профессии?

– Врач.

– А я инженер-механик, – он нахмурился. – Так это по вашей милости началось это безобразие.

– Не понял.

– Что тут понимать! Вы, врачи, придумали эту самую генную инженерию! А теперь вирус, созданный вами, приканчивает человечество…

– Думаю, это вопрос спорный, – возразил я, – на мой взгляд ответственность за это, как вы изволили сказать, безобразие, лежит на политиках. Именно они толкали науку на путь преступлений. С таким же успехом можно обвинять инженеров в создании атомной бомбы.

– Возможно, вы правы! – Он глубоко затянулся и щелчком послал сигарету через обочину. Она описала полукруг, и упав в лужицу, погасла.

– Так вот и с нашей цивилизацией, – проговорил он, – мелькнула и погасла. А вы куда?

– У нас есть неподалеку небольшое изолированное местечко. Нечто вроде маленькой колонии.

– И вас эпидемия не затронула? – недоверчиво спросил он.

– Было несколько случаев. Но мы больных изолировали… Потом все нормализовалось. Насколько я знаю, три дня назад у нас никто не болел.

Я хотел попрощаться, но парень задержал меня. По его виду было ясно, о чем он хочет попросить, но не решался.

– Послушайте, – наконец решился он, – можно мне с вами? – Он покраснел. Видно было, что этот человек не привык просить о помощи.

Парень мне нравился. Его большие серые глаза смотрели прямо и открыто. «Такой не подведет», – подумал я.

– Кто с вами?

– Жена с дочкой и со своим младшим братом. И еще, – он замялся, – мать с отцом. Словом, вся семья.

– Вам придется пожить два месяца в карантине!

– Да хоть три, хоть год! – обрадовался он.

– Как вы раздобыли бронетранспортер?

– Наверное, как и вы! Чисто случайно!

– У вас есть оружие?

– Двустволка отца.

– Добро! Пристраивайтесь за нами.

Я крикнул Юре, который вышел из бронетранспортера и наблюдал за нами, чтобы он начал движение.

Перед железнодорожным переездом я обогнал колонну и поехал впереди. У меня возник один план.

За переездом я свернул на дорогу, ведущую к бензозаправочной станции. Остальные последовали за мной. Напротив бензозаправки было хозяйство автоколонны. Я надеялся найти там необходимые запчасти, запастись маслом и, если удастся, добыть еще бензина.

Ворота были раскрыты настежь.

Мы взяли несколько ящиков с банками жировой смазки и бочку солидола. Бензина обнаружить не удалось. Пока мы рыскали по двору среди брошенных машин в поисках бензина, Александр Иванович с Николаем отправились через дорогу к автозаправке. Через некоторое время прибежал Коля:

– Там целая автоцистерна! – еще издали кричал он.

Я повернулся к Алексею, так звали моего нового знакомого:

– У вас есть еще кто-нибудь, кто умеет водить машину?

– К сожалению! – он развел руками.

– Послушайте, зачем нам второй бронетранспортер? Давайте лучше прихватим цистерну. Вы сядете за руль, а ваших мы разместим у себя.

– А может быть я? – вмешалась в разговор подошедшая Наталья.

– Вы справитесь с грузовой машиной? – удивился я, недоверчиво оглядывая ее хрупкую фигуру, на которой большой комбинезон висел словно на вешалке.

– А почему бы нет? Ведь я хорошо водила свой автомобиль, пока его не угнали.

– Грузовик это не «Лада», но можно попробовать.

– Это было бы прекрасно! – оживился Алексей. – Я тут хотел использовать бронетранспортер для буксирования прицепа.

– Зачем вам прицеп? – не понял я.

– Здесь я обнаружил небольшую кузницу. Ее можно загрузить в прицеп.

– Кузница?!

– А как вы думаете ремонтировать свой инвентарь в будущем?

– Черт возьми, вы правы! Я и не подумал. Спасибо!

С кузницей мы провозились часа четыре. Особые хлопоты доставила тяжелая наковальня. К счастью, мы нашли автокран и с его помощью погрузили ее и все то, что нашлось полезного в ремонтных мастерских.

Здесь командовал Алексей, который больше всех понимал в механике. Его отец, несмотря на свои шестьдесят лет, оказался довольно крепким мужчиной и активно участвовал в погрузке.

Когда мы, наконец, погрузили все, то почувствовали, что валимся с ног от усталости. Это было понятно, ведь уже более суток никто не смыкал глаз. Поэтому решили заночевать тут же, во дворе автохозяйства. Машины загнали во двор, не забыв и автоцистерну, закрыли ворота и приперли их изнутри бронетранспортером. Дежурить взялись женщины, которые успели поспать, пока мы вели машины.

Мне снился мой ректор. Мы сидели в кафе и о чем-то дружески беседовали. Когда мне снится ректор, то на следующий день жди неприятностей. Особенно, когда мы ведем дружеские беседы. Проснулся я внезапно. Ночь еще не кончилась. Темнота была густой как чернила. Я зажег фонарь и посветил вокруг. Из тьмы вырвались силуэты машин. У одной из них на ступеньке сидела женщина. Она ответила мне вспышкой своего фонаря. Я подошел.

– Что, не спится? – услышал я голос Натальи.

– А, это вы… А это кто с вами? – спросил я, увидев, что кто-то спит, положив голову на ее колени.

– Евгения. Пусть спит, – тихо ответила Наталья.

Я присел рядом.

– Не холодно? Там, в кузове, есть одеяла.

– Так лучше, не уснешь.

– Идите, я подежурю.

– Меня скоро сменят. Через полчаса придут Вера с Ирой. Бедняжка, – продолжала она, глядя на спящую Евгению. – Немного успокоилась. Всю прошлую ночь кричала во сне.

– Как? Разве вы ехали вместе? Я же запретил!

– Все в порядке. Поверьте, она вполне здорова!

– Будем надеяться. Как ваша малышка?

– Все хорошо, – она вздохнула. – Если бы не вы…

– Не будем об этом!

– Я никогда… слышите, никогда не забуду…

– Вы совсем замерзли. Я пойду принесу одеяло…

– Не нужно. Посидите рядом… Так мне теплее…

Евгения зашевелилась во сне. Луч фонарика Натальи скользнул по ее лицу.

– Красивая девочка, – тихо прошептала она.

– Сколько ей?

– В сентябре исполнилось шестнадцать.

– Да? Я думал, ей лет девятнадцать.

– Акселерация! Она только перешла в девятый класс.

– У нас есть школа и учителя. Она может закончить десять классов.

– К чему теперь образование? Через год вы сможете на ней жениться!

– Вы шутите…

– Нисколько…

– Мне тридцать пять!

– Ой, не могу! – Наталья рассмеялась. – Вы, мужчины, бываете до того смешными… Мой муж был старше меня на двадцать лет, а знали бы вы, как я его любила! – голос ее сорвался и я услышал приглушенные рыдания.

– Простите…

– Сейчас пройдет…

Я молчал, не находя нужных слов утешения. Так мы сидели еще некоторое время.

– Поцелуйте меня, – вдруг услышал я. Я наклонился и почувствовал прикосновение теплых влажных губ. Лицо ее было мокрым от слез. Я провел по нему рукой. Она перехватила руку и прижала ее к щеке. Евгения снова зашевелилась во сне, застонала.

– Как все это быстро… – прошептала Наталья.

– Что? – не понял я.

– Как быстро, – повторила она, – погиб наш мир.

– Может быть, еще не все потеряно, где-нибудь же осталось организованное общество, которое сможет взять на себя… – начал было я, но она меня перебила:

– Не надо! Вы сами не верите в это!

– Если честно, то да.

– Ну, вот видите. Знаете, – продолжала она, – мне теперь кажется, что вся моя прежняя жизнь… – она говорила отрывисто, делая паузы, как бы спрашивая себя и сама отыскивая ответ, – наш прежний мир… все это в далеком прошлом и, вообще, какой-то он нереальный. Вроде бы все, что со мной происходило, происходило не со мной, а с кем-то другим… Вы не чувствуете нечто подобное?

Я не успел ответить. Евгения проснулась, разбуженная нашими голосами.

– Кто здесь? – испуганно спросила она. Я зажег фонарик.

– Как вы себя чувствуете?

– Это вы! Почему вы не спите?

– Выспался! Часа через два мы двинемся в путь. Уже недолго…

В темноте вспыхнул еще один фонарик. К нам кто-то шел.

– Ты чего не спишь? – спросил я, узнав в подходящем Александра Ивановича.

– А который час? – он с хрустом потянулся.

– Половина седьмого.

– Пора вставать. Пока суд да дело, совсем рассветет. Пойду будить остальных. Если дорога будет такая же как и вчера, мы доберемся только к вечеру.

– Давай, буди.

Вскоре все были на ногах и через полчаса мы покинули свою стоянку.

Как и предполагал Паскевич, дорога оказалась трудной. До ближайшего населенного пункта было всего километров десять, а преодолели мы их часа за три, если не больше. А до Острова оставалось еще около сотни километров. Но дорога была уже посвободнее, так что к месту, где мы собирались остановиться на карантин, мы подъехали в наступивших сумерках и остановили машины перед воротами лагеря мединститута.

Завтра, думал я, свяжусь с Борисом Ивановичем и тогда решим, что делать дальше. В общей сложности я отсутствовал пять суток. Договорившись об очередности дежурства возле машин, мы разместились в пустующих домиках и легли спать.

Я почувствовал, что меня трясут за плечо. Открыв глаза, я увидел Николая. Было уже светло.

– Что случилось?

– Пошли, узнаешь.

Я быстро вскочил и, надев лыжный костюм, вышел из домика. Первое, что бросилось мне в глаза, была толпа, стоящая на спортплощадке. От толпы отделился человек и быстро пошел к нам. Я узнал Бориса Ивановича.

– Что случилось?

– Беда! Стационар захвачен!

– Кем захвачен? Объясните толком!

Борис Иванович начал рассказывать. Вчера вечером в то самое время, когда мы были где-то километрах в тридцати от Острова, во двор стационара внезапно въехали три грузовика, полные вооруженных людей. Они быстро рассыпались по жилым помещениям, выгнали всех во двор и велели построиться на площади перед главным корпусом. Затем отделили мужчин от женщин. Всех, кто пытался оказать малейшее сопротивление, тут же убивали. Так погибли девять ребят из старших классов и совсем не героический Виталий Степанович Копытко, который бросился на бандитов с голыми руками. Затем мальчиков и мужчин вывели за ограду и приказали бежать в лес. Когда те замешкались, дали пару очередей и убили еще троих. Всю ночь Борис Иванович и несколько старшеклассников разыскивали по лесу обезумевших от страха детей. Под утро ему удалось собрать их и он повел всех к лагерю мединститута. Увидев стоящие возле его ворот бронетранспортеры и ЗИЛы, он велел ребятам спрятаться в лесу, а сам подкрался ближе. К счастью, машины охранял в это время Юра, которого Борис Иванович сразу же узнал.

– Сколько их было? – спросил я.

– Человек тридцать.

– В форме?

– Нет! – понял меня мой завхоз.

– Это уже легче. Мы имеем дело не с воинской частью, а с обычной бандой.

– Что же мы будем делать?

– Для начала покормим детей. В машинах есть продукты. А через тридцать минут всем собраться здесь.

Эти слова были адресованы моим спутникам, которые молча стояли рядом.

Глава V

СРАЖЕНИЕ В ЛЕСУ

То, что наш противник действовал по заранее намеченному плану, не вызывало сомнений. Очевидно, кто-то из них знал о нашем стационаре и хотел использовать его как базу, где можно переждать эпидемию. Чувствовалось, что бандиты были хорошо осведомлены о наших хозяйственных запасах и о том, что в стационаре нет оружия. Словно монгольские захватчики они уничтожали мужчин и оставляли себе женщин, так как изгнание в лес безоружных ребят было равносильно убийству.

По всей вероятности, они рассчитывали обосноваться в нашем доме, если не навсегда, то надолго.

Конечно, применив бронетранспортеры, один из которых имел пушку, мы могли рассчитывать на победу, но нам пришлось бы стрелять по корпусам, где засядут бандиты, а там были наши девочки.

Необходимо было принудить противника выйти наружу и заманить его в засаду, использовав фактор неожиданности. Нас было восемь человек взрослых, включая шофера Василия, который только что вернулся из лесу, разыскав, наконец, своих детей. Жена его осталась в плену вместе с остальными женщинами. Кроме этих восьми человек было еще около сорока ребят из старших классов, которым можно было дать оружие. Их предстояло наскоро обучить владеть им, чем и занялся сейчас Николай. Обучение пока проводилось без выстрелов, чтобы не выдать себя противнику.

Кроме автоматов у нас было два тяжелых пулемета и три винтовки с оптическими прицелами. Именно на снайперские винтовки я и рассчитывал в первую очередь. Кроме Александра Ивановича, который, как я не раз мог убедиться, прекрасно стрелял, обнаружился еще один снайпер. Это был отец Алексея. По уверению сына, старик, коренной сибиряк-охотник, бил белку в глаз. Он переехал на жительство к сыну всего два года назад. Третью винтовку с оптическим прицелом я отдал Николаю, который стрелял тоже неплохо.

Мы решили обложить стационар с трех сторон и ждать, пока снайперы не вынудят противника выйти наружу под пулеметный и автоматный огонь. Противник наш был вооружен только автоматами, дальность прицельного огня которых значительно уступала винтовкам. Задача облегчалась тем, что подступы к колодцу во дворе и к озеру простреливались с трех сторон. Если бандиты пошлют за водой к колодцу женщин, то, подойдя к нему, те выйдут из зоны обстрела со стороны окон стационара, так как колодец закрыт невысокой стеной. Пригнувшись за ней, можно убежать в лес.

Через оптические прицелы винтовок, находясь в укрытии зарослей, мы могли наблюдать даже за тем, что происходит в комнатах стационара. На окнах не было занавесок. Если бандитам надоест быть под непрерывным обстрелом снайперов и они попытаются сделать вылазку, то нарвутся на прикрытие и будут скошены пулеметным огнем. Если они попытаются уйти на машинах, то на лесной дороге их встретит бронетранспортер и в упор расстреляет из пушки. Два десятка снарядов, которыми мы располагали, должно хватить на это.

– Ни один не должен уйти! – подвел я итог обсуждения плана.

– Так что, пленных не брать? – спросил Борис Иванович.

Я вспомнил, что он во время войны служил в полковой разведке и не раз доставал «языков».

– Судите сами, Борис Иванович! У нас нет тюрьмы, чтобы держать пленных, нет лишних людей, чтобы их охранять. Мы будем вынуждены отпустить их на волю или расстрелять. Есть вопросы?

Вопросов не было.

– Тогда приступаем.

Мы разбились на четыре отряда. Пять человек мы оставили в лагере с женщинами, машины и бронетранспортеры загнали в лес, тщательно замаскировали и отправились занимать намеченные позиции. В это время со стороны лесной дороги послышался гул грузовиков. А еще через три минуты на тропинке, идущей в зарослях вокруг озера, показался бегущий со всех ног мальчишка. Это был один из тех ребят, кого Борис Иванович оставил следить за противником. Он сообщил, что двадцать пять человек на двух грузовиках выехали из стационара и направились по лесной дороге к трассе. В стационаре осталось пять человек. Это в корне меняло дело.

Кратко посовещавшись, мы решили направить к стационару трех снайперов под прикрытием семи человек с автоматами. План их действий оставался без изменений. Остальных я повел назад.

Мы подошли к оставленным машинам.

– Итак! Ваше мнение? – обратился я к своему отряду.

– Можно мне?

– Пожалуйста, Борис Иванович.

– Я думаю, что они где-то имеют склады продовольствия. Вероятно большие, поскольку отправились почти все. Можно ожидать, что вернутся с грузом.

– Тогда есть смысл встретить их на обратном пути…

– Да, на узкой лесной дороге…

– И расстреливать в упор с двух сторон!

– Для гарантии поставить один бронетранспортер на дороге в лесу, чтобы не дать им прорваться к стационару, а другой спрятать неподалеку от выезда с трассы. Когда колонна пройдет мимо него, он закроет им дорогу назад.

– Вот видите! Мы не зря его сохранили! – заметил Алексей.

– Выходит, не зря!

Нам понадобилось немногим более часа, чтобы выполнить свой план и устроить засаду. В это время донеслись глухие звуки выстрелов со стороны стационара. Я подсчитал: выстрелов было четыре. Три прозвучали один за другим, а четвертый – секунд пять спустя. Если наши снайперы не промазали, то четверых бандитов уже нет.

Прошли два часа томительного ожидания. Я вдруг подумал, а что, если бандиты вернутся другой дорогой, через Грибовичи? Правда, дорога там была в отвратительном состоянии. Но чем черт не шутит! Если это так, то надо немедленно кончать с пятым бандитом и готовить стационар к обороне. Я уже хотел дать соответствующее распоряжение, как показались наши снайперы, а за ними – вооруженные автоматами школьники. Они вели незнакомого человека. Голова его была повязана окровавленной тряпкой, руки связаны сзади.

– Все о'кей, шеф! Враг уничтожен, стационар наш! – Александр Иванович сиял.

– Два твои? – спросил я.

– Естественно! Одного ухандокал Николай, а другого – Петр Тихонович, – указал он на отца Алексея. – Точно в лоб!

– А этого? – я показал на забинтованную голову бандита.

– А этого? – Сашка засмеялся, – Пушкин!

– Какой Пушкин?

– Чугунный!

Я вспомнил, что у меня в кабинете стоял на столе небольшой бюст Александра Сергеевича.

– И как это?

– Я ее не знаю. Она просила передать тебе, что ее зовут Светлана!

– Светка! – не поверил я своим ушам, переглянувшись с Борисом Ивановичем.

– А что! Она может!

– Ладно! Потом узнаем подробности. А сейчас вот что! Саша, тебе придется вернуться. Бери пулемет и установи его на крыше корпуса. С собой захвати человек пятнадцать. Это на тот случай, если бандиты вернутся через Грибовичи. Встретишь их! А этого давай сюда, – я указал на пленного.

Это был мужчина лет сорока. Его худая длинная шея была сплошь покрыта рыжей щетиной.

– Я не спрашиваю вас, кто вы. Это безразлично. В любом случае вы сегодня умрете, – предупредил я его. – Вы ответите на несколько моих вопросов и вас тут повесят.

Пленный побледнел:

– Зачем же мне тогда отвечать?

– Чтобы заслужить легкую смерть. Если вы будете молчать, вас зароют в муравейник. Через пару суток они очистят ваш скелет от мяса и внутренностей.

– Вы этого не сделаете! – вскричал несчастный.

– Почему? – искренне удивился я. – Кто нам помешает?

– Это бесчеловечно!

– Ага. Человечно было перебить автоматной очередью ноги восьмилетнему ребенку и оставить его умирать посреди двора?

– Он кидал в нас камни…

– Да? Вот вы и определили соразмерность поступка и наказания.

Пленник молчал.

Я подозвал троих ребят из тех, что были свидетелями расстрела своих товарищей.

– Снимите ему брюки и посадите на муравейник.

– Может, не надо? – Алексей смотрел на меня осуждающе.

– Надо!

Через десять минут со стороны поляны, где под большим дубом стоял огромный муравейник, раздались вопли. Спустя еще пять минут мне сообщили, что пленник согласился отвечать на вопросы.

– Так-то лучше! – встретил я его. – Итак, первый вопрос: куда направились ваши товарищи и зачем?

– За продуктами, пошарить на складах.

– Когда вернутся? С ними еще кто-нибудь приедет? – наугад спросил я и, заметив как он вздрогнул, добавил, – мы сохраним вам жизнь до их возвращения.

– Да! Еще наш начальник и с ним десять человек.

Выходит, бандитов было значительно больше.

– Кто же ваш начальник?

Он назвал имя, которое заставило вздрогнуть уже меня.

– Свяжите его покрепче и отнесите подальше в лес, – приказал я ребятам.

Теперь оставалось ждать. Сколько? День? Два?

Несколько человек отправились в лагерь за едой, а мы залегли на своих местах и приготовились к встрече.

Ждать пришлось трое суток. Спали по очереди. Костров разжигать было нельзя. Мы ели холодные консервы, большинство из которых оказались рыбными. В первую ночь пошел дождь, который лил весь следующий день. Ни обсушиться, ни согреться было негде. Хорошо еще, что песчаная почва быстро впитывала влагу. Опасаясь за здоровье детей, разве можно было иначе назвать пятнадцати– и шестнадцатилетних мальчиков, я разрешил, когда дождь кончился, разжечь в чаще леса небольшой костер, куда по очереди бегали ребята сушить промокшую одежду.

Если никто не заболел, то наверное из-за неимоверного нервного напряжения. Нас ожидала схватка с тридцатью шестью вооруженными до зубов бандитами, и единственно, что мы могли им противопоставить – это неожиданность. Поэтому приходилось быть начеку и ждать. Ждать, ждать и ждать!

Несмотря на запрет, в нашем расположении появились девочки и женщины из стационара. Они пробрались со стороны чащи и принесли термосы с горячим кофе. Таких термосов у нас в стационаре было много. Мне пришлось благодарить и ругать наших помощниц.

– Мы осторожно! – оправдывались они. Что и говорить, горячий кофе нас сильно поддержал, но девушки могли нас демаскировать и их пришлось немедленно удалить. Надо отдать им должное – ушли они совсем бесшумно.

Я с наслаждением отхлебывал горячий кофе и вдруг заметил, что рядом кто-то лежит. Это была Евгения.

Она затаилась за бугорком, выставив перед собой автомат.

– Ты что здесь делаешь? Почему не ушла с остальными? Где ты взяла автомат? – зашипел я на нее.

– Позвольте мне остаться!

– Уходи немедленно! Это не женское дело!

– Я умею стрелять и я еще не рассчиталась с ними за отца и мать!

– Это совсем другие.

– Нет, те самые! – упрямо возразила она. – Это те же самые и я хочу их убивать, убивать и убивать!

Я понял ее. Да, это были те же. Те, кто использовал людскую трагедию, чтобы дать волю своим животным инстинктам. Это они врывались в квартиры и насиловали жен на глазах мужей, дочерей на глазах отцов и, испохабив юное тело, вспарывали им животы. Я вспомнил омерзительные картины, которые видел по дороге и в городах.

Я подполз к ней ближе и, обняв за шею, поцеловал в затылок.

– Милая моя девочка, – как можно ласковее сказал я. – Ты права! Это те же. Но позволь нам самим рассчитаться с ними. Если тебя убьют, – добавил я, – я не переживу этого!

– Правда? – в ее голосе послышалось такое, что заставило сжаться мое сердце.

– Правда!

– Тогда я ухожу!

Я почувствовал прикосновение ее губ.

– Ты только береги себя… не лезь под пули… – она отползла в сторону и исчезла в зарослях.

Утром третьего дня со стороны магистрали послышался гул моторов. Я прислушался, гул шел с севера. Это возвращалась группа, которая направлялась в Белоруссию.

Гул сначала приближался, но потом вдруг затих. Колонна остановилась на шоссе. Через некоторое время прибежал парнишка, которого поставили наблюдать за дорогой.

– Что там? – нетерпеливо спросил я его.

– Стоят, ждут чего-то. Вышли из машин, курят.

– Сколько машин?

– Четырнадцать. Да, вот еще… там пушки!

– Какие пушки?!

– Небольшие. Две пушки. Прицеплены сзади к машинам. К первой и ко второй, – пояснил он.

– Ладно! Отправляйся назад. В случае чего – сразу сюда.

Тишина длилась недолго. Вскоре снова послышался шум моторов. На этот раз он шел с юга. Это возвращалась вторая группа. Соединившись, они двинулись дальше по лесной дороге.

Оставалось ждать сигнала. Когда колонна дойдет до стоящего на дороге бронетранспортера, тот откроет огонь и его поддержит оставшийся в тылу врага бронетранспортер Алексея. Там за пулеметом сидел его отец. В первом бронетранспортере за рычагами был Юра, а у пулемета – Николай.

Как только раздадутся первые пулеметные очереди, мы должны будем открыть огонь с обеих сторон дороги. Мы рассчитали сектора обстрела так, чтобы не перестрелять друг друга. Хотя и в таком расположении риск попасть в своих был велик.

– Бить по кабинам, – еще раз напомнил я своим ребятам. – Нельзя дать им возможность выскочить и залечь.

Гул моторов приближался. Я вздрогнул от неожиданности. Из-за поворота показался бронетранспортер. Он был немного меньше нашего, это была амфибия. К ней была прицеплена пушка. А следом шли крытые брезентом ЗИЛы и УРАЛы. Я насчитал их десяток. Затем показался автобус. Самый настоящий автобус. «Икарус».

– Это еще что такое? – пробормотал я про себя.

Вслед за автобусом показались еще ЗИЛы с пушками на прицепе. В это время подал голос пулемет Николая. Лес взорвался автоматными очередями. Я полоснул по кабине ближайшего ЗИЛа. Он вильнул в сторону и врезался в дерево.

Нападение было настолько неожиданным, что в ответ успели раздаться только две или три автоматные очереди. Сквозь треск выстрелов мне показалось, что я услышал пронзительный женский визг. Вскоре выстрелы по всей протяженности дороги почти прекратились. Однако в голове колонны бой продолжался. Я метнулся туда.

Башня вражеского бронетранспортера бешено вращалась, поливая лес вокруг свинцовым дождем. Наш бронетранспортер безуспешно вел огонь по вражескому. Пули отскакивали от брони, не причиняя ей вреда. На мою голову посыпались срезанные пулями ветки. Я упал на землю и стал подползать ближе.

Вдруг я заметил, что наш бронетранспортер начинает медленно пятиться назад. Отойдя метров на двадцать, он ринулся вперед, набирая скорость, и врезался во вражеский, тараня его корпусом. Тот содрогнулся и стал поперек дороги. Пулемет его замолчал, но ненадолго. Наш снова отъехал назад и на этот раз нанес удар в борт. Удар был настолько сильным, что амфибия подскочила на месте, но не перевернулась, на что, очевидно, рассчитывал Юрий. Пулемет однако заглох.

Я бросился к вражеской машине, но меня опередил Борис Иванович. С неожиданной для его возраста быстротой, он взобрался на броню и стал молотить неизвестно откуда добытой кувалдой по стволу пулемета и башне.

– Эй! Вылезай! Приехали!

Завхоз приостановил свою работу и приложил ухо к броне.

– Жив! – сообщил он.

Действительно, из амфибии донеслись шорохи и легкое позвякивание металла.

– Как его оттуда выкурить? – подумал я.

– Очень просто.

Я обернулся. Сзади с канистрой в руке стоял наш шофер Вася.

– Только не здесь! – предупредил вылезший из своего бронетранспортера Юрий. – Огонь может перекинуться на другие машины. Сейчас отбуксирую к концу дороги.

Он нырнул в люк и через минуту появился, держа в руке толстый стальной трос.

Я уже догадывался, кто сидит в амфибии. Мне не хотелось с ним встречаться. Поэтому, с одной стороны, я предпочел бы, чтоб он был убит. Но, с другой… Я не мог понять, как этот человек с его умом и характером мог связать себя с бандой насильников. И не только связать, но стать ее организатором и главою. Это не укладывалось в голове. Я чувствовал, что этот вопрос будет мучить меня всю оставшуюся жизнь, если не поговорю с ним лично. Но если мы встретимся с ним, смогу ли я отдать приказ расстрелять его? Не одержит ли тогда личное перед чувством долга? Но как я смогу смотреть в лицо товарищам, если отпущу его на волю? Да и послушаются ли они меня? Допустим, что послушаются. Но в нашей ситуации отдать неразумный и несправедливый приказ, значит сделать первый шаг к подрыву нашей организации, к ее будущему развалу. Я отдавал себе в этом отчет. Сохранить организацию в условиях общей деградации можно лишь в том случае, если все твои распоряжения будут продиктованы необходимостью и разумом, не вызывая протест, пусть даже скрытый, твоих товарищей. «В нынешних условиях, – думал я, – организация может сохраниться либо в условиях абсолютной демократии, либо при абсолютном терроре. Середины между этими крайними состояниями не может быть».

Обычно местные органы могут совершать ошибки и, несмотря на это, сохранять свою власть над «вверенным им населением», так как могут апеллировать к высшим органам власти и получить поддержку. Мне, если я совершу ошибку, апеллировать не к кому. В принципе, любая государственность содержит элементы скрытого террора. И именно этот скрытый, но реальный в потенции, террор удерживает людей в рамках государственной законности. В условиях погибшей государственной организации, люди, пытающиеся восстановить власть, построенную на привычных принципах, должны будут сконцентрировать в своей организации суть государственности и в этом случае скрытый террор неизбежно превратится в явный.

Я начал понимать своего противника…

Я шел вдоль колонны машин. Бойцы собирали оружие, оттаскивали трупы бандитов в сторону. Поодаль, под охраной трех автоматчиков, пятеро пленных рыли яму. Всем этим распоряжался Алексей.

Возле «Икаруса» толпились бойцы. Я подошел ближе.

– Что здесь происходит? – обратился я, к стоящему сзади пареньку.

– Черти-что, – скороговоркой проговорил он, – черти-что!

– А все-таки?

– А вы сами загляните туда!

Я растолкал бойцов и открыл дверцу автобуса. Меня встретили вопли и визг. На полу автобуса колыхалась какая-то бесформенная масса. Окна были зашторены и там царил полумрак. После яркого полуденного солнца глаза не сразу привыкли к слабому освещению, а когда я, наконец, понял, в чем дело, заорал что было сил:

– А ну, замолчать! Тихо! – и когда вопли стихли, добавил уже спокойно. – Все свободны! Выходите! Можете отправляться домой. Вас никто не обидит!

Я вышел из автобуса, оставив дверь открытой и дал знак ребятам, чтобы они посторонились. Некоторое время из автобуса доносились приглушенный разговор и возня, затем на выходе стали появляться девушки. Они прыгали на землю, пугливо озираясь по сторонам. Некоторые держали в руках небольшие узелки. Лица их были заплаканы, глаза наполнены страхом. Самой старшей из них, пожалуй, не было и двадцати.

Сзади кто-то выругался. Я обернулся. Это был Борис Иванович.

– Какие сволочи! Какие сволочи! – повторял он, имея в виду бандитов.

– Вы еще не видели того, что делалось в городах. Нам с вами придется нарастить толстую шкуру, Борис Иванович!

– Это же дети!

– Да… Позаботьтесь, чтобы их накормили.

Борис Иванович вышел вперед и приблизился к толпе дрожащих еще от страха бывших пленниц:

– А ну, девчата! Пошли со мною. Мы сейчас что-нибудь сообразим насчет еды!

Увидев перед собой пожилого человека с добродушной улыбкой, девочки немного успокоились.

Борис Иванович послал куда-то двоих ребят. Те бросились в лес и через минуту пришли, сгибаясь под тяжестью мешков.

– Пошли, пошли! Тут неподалеку поляна. Поедите и можете идти домой!

Он пошел в глубь леса, а они гуськом потянулись за ним.

Глава VI

ЦЕЛЬ И СРЕДСТВА

– Так ты жив! – были первые его слова. Я сидел на сосновом пеньке посреди широкой поляны в стороне от дороги, куда приказал доставить его, как только узнал, что он покинул бронетранспортер. Поняв, что сейчас сгорит вместе с машиной, он открыл люк и сдался.

– Развяжите ему руки! – приказал я сопровождающим. – И оставьте нас одних.

Они выполнили мое приказание, отошли к краю поляны, не спуская с пленника глаз.

– Так ты жив! – повторил он и сделал движение рукой, как-будто хотел протянуть ее мне, но вовремя сдержался.

Я молчал.

– Я это понял уже тогда, когда моя машина уперлась в бронетранспортер. Нет, вру! Сначала я подумал, что это воинская часть. Но потом, когда стало ясно, что это засада, сообразил: твоя работа. Мне надо было… – он замолчал.

– Что же тебе надо было?

– Выслать вперед разведку.

– Да, ты совершил грубую тактическую ошибку, – согласился я, – но я это предвидел. Если бы ты выслал вдоль дороги людей, мы бы их пропустили, не обнаружив себя и дождались пока вы въедете на дорогу всей колонной. Правда, мы понесли бы тогда потери и, возможно, большие, но все равно бы вас уничтожили.

– Выходит, я бы в любом случае проиграл? Вы меня расстреляете?

– А ты как думаешь?

– Да, конечно…

Надо было отдать ему должное: ни один мускул его лица не дрогнул и голос оставался спокойным. Можно было подумать, что мы с ним мирно беседуем как в былые времена за чашкой кофе.

И все-таки он спросил. Правда, спросил спокойно:

– Другой вариант возможен?

Я молчал.

– Ладно! Не будем больше об этом. И все-таки я хотел, чтобы ты меня понял.

– Я это стараюсь сделать… Кое о чем я догадываюсь, но не уверен…

– Можно я сяду?

– Садись.

Он опустился на траву и с наслаждением вытянул ноги. Глубоко вздохнул.

– Какой, право, здесь чистый воздух. Помнишь, как мы здесь…

– Я все помню, – прервал я его.

– Да, конечно. Мало времени… Ах! Если бы мы были вместе… Но ты всегда был идеалистом… Да пойми же ты, наконец! Человечество летит в пропасть!

– А ты, что?! Помогаешь ему спастись?

– Да, помогаю. Вернее, хотел помочь, но теперь… – он махнул рукой.

– А в помощники взял себе уголовников?

– У меня не все были уголовники, – быстро возразил он, – а, впрочем, какая разница! Нужны решительные исполнители моего плана. Интеллигенты для этого не подходили.

– Естественно! Они не стали бы стрелять в восьмилетних детей.

– В каждом великом деле есть свои издержки.

– В чем же величие твоего дела?

– Не надо! Если хочешь со мной говорить, то говори на равных! Если нет – кончай и все…

– А я и не иронизирую. Напротив, даже допускаю, что твои конечные цели были направлены на благо. Конечно, в твоем понимании. Не думаю, что твоей мечтой было стать атаманом шайки бандитов.

– Постой! Помнишь, мы как-то обсуждали с тобой возможность такого варианта и ты сказал, что в случае катастрофы оставшиеся в живых организуются в небольшие изоляты?

– Ну, и?

– Так вот! Я проанализировал ситуацию и понял, что выжить смогут только крупные изоляты. Вернее, изоляты, превратившиеся в племена с основой государственного порядка. Именно они в дальнейшем смогут объединить все человечество и спасти его от вырождения.

– Почти согласен. Тем более, что мелким изолятам грозит генетическое вырождение.

– Да! Да! Ты же сам это говорил раньше!

– И что?

– Как что?! Исходя из этого, надо было создать уже сейчас ядро такого объединения. А как его создать, если кругом паника? Следовательно, единственный вариант – это создать насильственно! Кто раньше создаст ядро, тот и будет диктовать условия. Мы, живущие в индустриально развитом обществе с городской организацией, в новых условиях не только теряем наше преимущество, но и попадаем в невыгодные условия в сравнении со скотоводческими районами с негустым населением. Они будут развиваться, ибо их крах меньший, чем наш! Пройдет некоторое время и они оправятся от последствий катастрофы. Еще немного времени и сюда хлынут полчища кочевников, установится иго монголов или турков, или еще кого-то в этом роде. И снова они будут насиловать наших жен и убивать мужчин.

– Поэтому твои уголовники начали заниматься этим, чтобы успеть до прихода монголов? За этим вы набрали полный «Икарус» девушек?

– А как достичь роста численности изоляты? Ты знаешь другой способ? Да, мы действительно набрали их около полусотни и собирались еще набрать. Мы их тщательно отбирали. Это все молодые, здоровые, красивые, если хочешь знать. Они могли бы дать жизнь многочисленному и здоровому поколению. Разве лучше было оставить их погибать в городах и селах? Да, вот еще что! – Он помолчал, видимо колеблясь, но потом решительно произнес:

– После того, как вы меня расстреляете (голос его не дрогнул), пошли людей в Любомль. Там в здании райсовета сидят еще человек тридцать. Их охраняют, но я дам записку… Там же сложены еще различные припасы. Мы не могли увезти все сразу.

– Хорошо! Допустим, вам удалось создать такую большую изоляту. Что дальше?

– А дальше мы бы стали подчинять себе другие, восстанавливая таким образом государство.

– Каким же образом вы подчинили бы себе других и на какой основе строилось бы государство?

– Подчиняли бы, конечно, силой. А основа… Видишь ли, деревянная соха или даже плуг и правовое общество несовместимы. Каждая общественная формация требует определенного развития производительных сил. Скоро весь сельскохозяйственный инвентарь придет в негодность, станки работают на электричестве. Его мы лишились надолго. Придется возродить кузнечное дело. Горючее тоже иссякнет. Впрягать в плуг лошадь? Ты согласен?

– Вполне!

– И какие же социальные отношения могут развиваться при таком способе производства? Будь реалистом! Ты же хорошо знаешь историю! Только феодальные. Даже на первых порах – рабство!

– Следовательно, население соседних изолят будет превращено в рабов или крепостных?

– Но это неизбежно! Социальная организация человечества обязательно пройдет через разделение на классы. Рабов и рабовладельцев, помещиков и крепостных, потом – капиталистов и т. д… До полного возрождения.

– Возрождения к чему? К государству, к войнам, к атомным бомбам? Стоит ли вступать на путь этих страданий, чтобы прийти к тому же, чем только что кончили?

– У тебя другие предложения? Четкая программа, план?

– Четкой программы, признаюсь, нет. Но думаю, что человечеству не обязательно проходить вновь эти стадии развития. У нас есть то, чего не было у древних.

– Интересно, что же это такое?

– Информация!

– Ну, знаешь, через поколение люди разучатся читать. Им будет просто некогда учиться читать, не говоря уже о физике, математике.

– Постараюсь, чтобы они не разучились.

– Знаешь кто ты? Ты вредный идеалист. Ты отвергаешь реальный путь развития и возрождения, морочишь людям голову прожектами, не имеющими под собой научной основы. Я с тобой никогда не соглашусь!

– Я это знаю.

Он досадливо поморщился, по-видимому, пожалев о вырвавшемся у него признании. Он хотел жить и делал ставку на то, что сможет убедить меня в своей правоте, не понимая, что его жизнь нисколько от этого не зависит. Если бы я мог, то, несомненно, сохранил бы ему жизнь.

– Ты идеализируешь человека! Пойми, что основная побудительная сила, вынуждающая человека действовать – это возможность творить насилие над своими ближними. Именно это объединяло Племена и народы, побуждало творческую фантазию, стимулировало развитие науки и промышленности.

Власть, власть и власть – вот чего жаждет каждый из нас. Ибо власть дает все! Для интеллектуала – возможность действовать и претворять в жизнь свои замыслы. Для других – возможность получать от общества максимум материальных благ и самых красивых женщин. Эти бандиты, которых я сам презираю не меньше тебя, пошли за мною и приняли мой план только потому, что это давало им власть над себе подобными. Нельзя идти против законов природы. Природу можно подчинить только путем использования этих законов в своих целях!

– Я не против власти, как некоего организующего механизма. Не принимай меня за анархиста. Но я вижу власть не как результат насилия, а как результат целесообразности, признаваемой большинством. А в наших условиях – всеми входящими в общество. Ибо любой, не согласный с большинством, может уйти из данного общества, поскольку теперь освободились огромные пространства. Мне претит насилие большинства над меньшинством и даже над отдельным человеком. Безразлично, физическое оно, духовное или идеологическое.

– Толстовщина!

– Вот тут ты не прав. Лев Николаевич призывал к непротивлению злу насилием. Я же говорю совсем о другом. О неприемлемости насилия, а это значит, что оправдать насилие может только насилие по отношению к другому насилию. Здесь, я считаю, насилие должно быть применено быстро, эффективно и беспощадно.

– Но зло против зла само становится злом! Так, кажется, учили гуманисты?

– Думаю, не так. Минус на минус, как известно, дает плюс. По-моему, эту формулу, которую ты только что произнес, придумало само зло, чтобы, не встречая сопротивления, безнаказанно творить свои дела. Знаешь, какое самое отвратительное свойство было у нашего народа? Его долготерпение. Помнишь, как у Некрасова:

Люди холопского званья

Сущие псы иногда:

Чем тяжелей наказанье —

Тем им милей господа!

– Что же изменилось?

– Надеюсь, что многое.

Он некоторое время молчал. Затем продолжил, но уже не так уверенно:

– Хорошо. Пусть даже будет так, хотя я сильно сомневаюсь. Ты говорил о власти, как следствии целесообразности. А если вдруг все решат, что она нецелесообразна? Что ты, например, как носитель власти нецелесообразен. Что тогда? Ты уступишь власть тому, кто будет в глазах толпы более целесообразен?

– Во-первых, люди, которые принимают решение о целесообразности власти – уже не толпа, а демократическое общество. Во-вторых, если ты говоришь лично обо мне, то власть для меня никогда не была привлекательной. Ты это хорошо знаешь.

– Но это ты! А если другой, для которого власть – это все? И он, займет твое место?

– Вот как раз я и хочу избежать этого, заложив общество на таких основах, которые никогда не позволят прийти к власти такому типу.

– Ну-ну! Ты остаешься верен себе. Ты даже не стал писать докторскую, хотя имел для нее материал, а занялся чепухой – стационаром и какой-то сурдокамерой.

– Но, как видишь, я выиграл!

– Чисто случайно.

– Надеюсь, что и дальше так будет.

Он хотел еще что-то добавить, но его прервал звук донесшейся до нас пулеметной очереди. Это был тяжелый пулемет. Я вспомнил, что с ним ушел Саша. Выстрелы доносились со стороны расположенного в трех километрах от нас стационара.

Я вопросительно посмотрел на своего собеседника. Он взглянул на часы и успокаивающе махнул рукой:

– Сейчас все кончится.

Действительно, пулемет замолчал. Потом раздалась короткая автоматная очередь и все стихло.

– Что это значит?

– Это значит, что ты приобрел три десятка голов скота и столько же лошадей, если, конечно, их не перебили пулеметным огнем. Трое моих бандитов, как ты их справедливо называешь, должны были пригнать через Грибовичи скот для нашего будущего стада.

– Ты, я вижу, основательно все организовал.

– Кроме главного! – усмехнулся он и вытащил из кармана авторучку и записную книжку. – Придется тебе быть моим наследником.

Написав несколько строк, он вырвал из книжки листок и протянул мне:

– Пошли человек пять-шесть в Любомль. Захватите с собой пару грузовиков. В записке приказ во всем подчиняться подателю. Но будьте осторожны. Те двое, которые охраняют девушек, – отъявленные бандиты. Советую сразу их прикончить. Они это заслужили! Во дворе стоят три грузовика под брезентом. С одним из них будьте осторожны. В нем взрывчатка и несколько ящиков гранат и снарядов. Пусть за руль сядет самый опытный водитель. Девчат не гоните. Им все равно некуда податься. Их родители или убиты, или умерли. В основном, они из Польши.

– Вы что и туда забрались?

– А почему бы и нет? Границ-то больше не существует!

Я подозвал одного из бойцов и послал его за Алексеем. Алексей внимательно выслушал меня, кивнул головой, что все понял, и хотел было идти, но его окликнул мой пленник:

– Постойте, я совсем забыл! Там же, но на заднем дворе, стоят три автоцистерны с горючим, так что возьмите еще трех водителей.

Алексей отозвал меня в сторону:

– Вы его раньше знали?

– Да, он был моим другом.

Алексей присвистнул и еще раз внимательно посмотрел на пленника.

– М-да… А нельзя ли его отпустить, ведь он уже, по сути, не опасен?

Типичный русский характер. Когда враг повержен, то к нему уже не чувствуют ненависти, даже жалеют.

– В душе я с тобой согласен, но имею ли я на это право. Что скажут остальные? Особенно, когда узнают, что раньше мы с ним были друзьями.

– Они уже забыли о нем. Он же не участвовал в нападении на стационар.

– Но был его организатором.

– Не думаю, что именно он отдал приказ стрелять в детей. У него для этого слишком интеллигентное лицо.

– Люди с такими лицами часто создают такие учения и мировоззрения, которые приносят больше горя и вреда, чем тысячи отъявленных бандитов.

– Ну, это когда было! – не сдавался Алексей. – Теперь нет ни радио, ни печати! Откровенно, меня уже мутит от крови.

– Как-будто я ее жажду! – мне стало немного обидно.

– Да нет, я понимаю! Когда необходимо, то вопросов нет, но сейчас… Я бы отпустил его… А?

– Ладно, иди и делай свое дело!

Мне все больше и больше нравился этот парень. Я чувствовал, что он будет самым надежным помощникам. Именно такие люди – бесстрашные в бою, сильные в своей доброте, нужны были мне в осуществлении задуманного.

Я вернулся к пленнику.

– Послушай, ты сам участвовал в набегах?

– Нет, конечно. Я только говорил, что нам нужно, а добывали остальные. Я все эти дни был в Любомле.

– Когда ты приказал захватить стационар?

– Я узнал, что ты уехал и не возвращаешься уже четыре дня. Значит, погиб. Под рукой не было подходящей базы. Если бы я знал, что ты вернулся, я бы не пошел на это.

Он говорил искренне.

– Но ты приказал выгнать детей?

– Вот уж нет! Ты можешь спросить пленных, если их еще не расстреляли. Я как раз хотел сохранить людей, ибо это входило в мои планы создания большой изоляты. Ты посмотри, сколько я собрал продуктов! Я как раз рассчитывал, что кормить придется больше народа. Когда я узнал, что детей выгнали, я чуть не расстрелял командира группы захвата.

– Почему же ты мне об этом не сказал раньше?

– Ты бы подумал, что я изворачиваюсь, чтобы спасти себе жизнь!

– А почему сказал сейчас?

– Ты спрашиваешь – я отвечаю.

Он оставался верен себе до конца. Гордый даже перед лицом близкой смерти.

– Кроме того… – он замолчал, видимо не решаясь говорить…

– Что? Договаривай.

– Со временем, когда эти ребята подросли бы, я хотел иметь в их лице противовес своей команде, в которой, как ты верно заметил, большинство были уголовниками.

– Что же, это логично! – согласился я. «Итак, будем считать, что из уголовных преступников тебя можно перевести в политические противники», – решил я и подозвал бойца.

– Пойди, – шепнул я ему так, чтобы пленник не слышал, – к Борису Ивановичу и скажи ему, чтобы собрал в рюкзак продуктов на три дня, да не забыл положить в него флягу с водой и бутылку водки. Принеси сюда один автомат и два магазина к нему.

Боец побежал выполнять распоряжение, а я вернулся к пленнику. Он встал, истолковав мои действия по-своему.

– Я не держу на тебя зла. Уверен, что у тебя ничего не получится с твоей затеей, но все равно желаю успеха… Прощай!

– Я тоже не держу больше на тебя зла. Что вскочил? Посидим еще, мы ведь так давно не виделись.

– Вот это ты зря. Так хорошо было… Зачем издеваться на прощение?

– С чего ты это взял?

Он ничего не стал отвечать, но послушно сел. На его лице была написана полная отрешенность.

Вернулся боец и принес то, за чем его посылали.

– Это тебе. Советую идти прямо на восток. – Я достал из кармана компас и протянул ему. – Километрах в тридцати отсюда есть сторожка лесника. Запомни, его зовут Иван Акимович. Передай ему от меня привет. У него, между прочим, молодая и красивая дочь. Думаю, что эпидемия их не затронула. Можешь переждать зиму там. Это совет, не приказ. Прощай!

Я резко повернулся и пошел к дороге. За мною последовали бойцы.

Глава VII

ЗИМОВКА

После разгрома банды прошло два месяца. Стоял декабрь. Морозы в этом году ударили сразу и озеро вскоре покрылось толстым слоем льда.

Я и мои спутники, то есть, те, кто прибыл со мною из Пригорска, включая семью Алексея, жили в спальном корпусе лагеря мединститута. Собственно, после сражения с бандитами вводить длительный карантин вроде бы и не имело смысла. Однако, как говорится, береженого и Бог бережет. Мы все-таки решили выдержать трехмесячный карантин. В случае заболевания кого-нибудь из нас остальные могли надеяться, что болезнь не распространится дальше.

Плохо, что из всех врачей, которые раньше были с нами, остался один стоматолог. Остальные уехали, как только появилось первое сообщение о начавшейся эпидемии, за своими семьями, да так и не вернулись. Мария Ивановна Бунь осталась, наверное, потому, что была одинокой, ей некуда было ехать. Когда нагрянули бандиты, ее вместе с учителями захватили в плен. Это была пожилая женщина и бандиты задержали ее только потому, что она врач.

Саша был хирургом. Я, хотя и теоретик, разбирался в терапии. Самое досадное было то, что среди нас не было ни одного инфекциониста. В стационаре во время карантина жили те, кто находился там и раньше, т. е. наши школьники, Борис Иванович, учителя и шофер со своей семьей. Всем новоприбывшим предстояло прожить эти три месяца вне стационара.

Труднее всего было разместить бывших пленниц банды. Вечером Борис Иванович отвел их в находившийся рядом лагерь университета и предоставил им пока устраиваться самим. Мы все были загружены работой. Необходимо было отогнать захваченные машины в стационар и разгрузить их. Работа осложнялась тем, что у многих были пробиты пулями скаты. Это все заняло немало времени. В одной из машин были обнаружены связки теплых одеял. Борис Иванович отвез сразу же часть их и несколько ящиков продуктов в лагерь к девчатам. На второй день мы попросили собраться их на спортплощадке. Борис Иванович предложил желающим содействовать в возвращении домой.

– Мы, – сказал он, – выделим для этого транспорт и сможем развезти постепенно всех по домам. Кто пожелает, может остаться с нами. Обижать никого не будем. Но три месяца придется пожить на карантине, без особых удобств. Решайте сами!

– Что будет, если они все решат остаться? – спросил я, когда он вернулся. – Не будем же мы их выгонять?

– А хватит ли нам продуктов? Как-никак, лишних восемьдесят ртов.

– Я еще не подсчитал наши запасы. Но, если расходовать экономию, то должно хватить. Кроме того, у нас есть скот.

– А чем вы его будете кормить? Вы об этом подумали? Мы отбили около тридцати коров. У нас даже нет места, где их держать, не говоря уже о фураже.

– Я уже думал об этом. Если в Любомле не сгорел элеватор, то мы будем обеспечены кормами. Кроме того, можно пошарить на складах колхозов.

– Но там люди! Вряд ли они разрешат нам «шарить» в их хозяйстве.

– Если бы там были люди… Я начинаю подозревать, что на тридцать-сорок километров от нас мы не найдем ни одного живого человека.

– Почему здесь была такая вспышка эпидемии?

– Дело в том, что многие горожане бросились в села, рассчитывая найти приют и укрыться от эпидемии. Они и занесли заразу. Нам повезло, что мы стоим в стороне от дороги и о нашем расположении мало кто знал. А с продуктами, я думаю, выйдем из положения.

– Я вижу, вам хочется оставить этих девчат.

– Жалко ведь! Если мы отошлем их домой, они погибнут. Да и остались ли у них дом и родные?

Разговор этот происходил по дороге от лагеря мединститута к стационару.

– А вот и место для скота, – он указал на обширную площадь, огороженную сеткой. Это была учебная база лесотехнического института. Она примыкала к университетскому лагерю и шла вдоль озера почти до нашего расположения.

– Если использовать материал этих «колыб», то можно построить сараи, в которых скот проведет зиму.

– Ладно, занимайтесь. Теперь насчет зимней одежды.

– С этим все в порядке. Ее много в захваченных машинах. Видно было, что их предводитель, – он имел в виду бандитов, – был весьма предусмотрительным человеком. Кстати, где он?

Я все ему рассказал. Он выслушал внимательно и долго молчал. Я подумал, что он осуждает меня, но ошибся.

– Вы поступили правильно, – сказал он после долгого молчания. – По всему видно, что это незаурядный человек! Жаль, что он связался с бандой.

– Ему казалось, что он руководит ею. На самом же деле, он сам попал в зависимость от них и, если бы он попытался в будущем их сдерживать, они бы его просто убрали.

– Вы это ему сказали?

– Нет. Я думаю, со временем он придет к такому выводу.

– И все же, – Борис Иванович остановился и повернулся ко мне. – Ведь он фактически спас этих девчат от смерти, вырвав их из очага эпидемии.

– Постучите по дереву! Эпидемия не кончилась!

– Тем более бесчеловечно отсылать их назад.

– Да не считайте меня каким-то зверем! Я что, против?!

– Но он же говорил, что их тщательно отбирали!

– Как отбирали? По возрасту и по внешности, а не по тому, больной человек или здоровый. Да и как они могли это определить? Уже в этом он допустил просчет. Я уверен, что если бы их план и удался, то отсутствие элементарных медицинских знаний привело бы в создавшихся условиях к краху всего их предприятия. Так что карантин должен быть жестким! Входить к девчатам только в защитных костюмах. Кстати, почему вы не подобрали себе по росту?

Борис Иванович смущенно развел руками:

– Не нашел! Все слишком большие. Зато не так жарко.

Избежать эпидемии так и не удалось. Сначала заболели две девочки из вновь прибывших. Их сейчас же изолировали. Мы с Александром Ивановичем, облаченные в защитные костюмы, осмотрели их. Сомнений не оставалось – это была та же самая болезнь, которая унесла у нас пятерых. Тотчас же карантинные меры были ужесточены. Был наложен строгий запрет на встречи между здоровыми. Всех девушек удалось разместить так, что каждая жила в отдельном помещении.

Мы привезли десять костюмов для тех, в чью обязанность входила раздача пищи. Три раза в неделю возле университетского лагеря останавливался грузовик и ребята выставляли на землю ящики и бидоны с едой. Их забирали те, кто был внутри. Через неделю заболели еще десять девчат. Все они умерли в течение нескольких дней. Но на этом, к счастью, все кончилось. Декабрь прошел благополучно и в конце января карантин был снят. Мы все переехали в благоустроенные помещения стационара.

Бог мой! С какой радостью я вернулся в свою квартиру. Она у меня была небольшая: кабинет, спальня и кухня. Но главная ее прелесть была в том, что в ней тепло! После холодов в лагере медицинского института это тепло казалось чем-то божественным. Холод снаружи не так ощущается, как холод в помещении. От него никуда не спрячешься. Это какой-то сырой, изматывающий холод. Сырость тебя преследует и в постели. Простыни всегда остаются влажными. Нельзя согреться даже под двумя ватными одеялами. Тебя достает снизу, дрожь проникает в самую твою середину вместе с сыростью постельного белья. Жилье становится омерзительным. Делать ничего не хочется. Нет, уют – это, прежде всего, тепло! Если вы сомневаетесь в этом, попробуйте прожить два долгих зимних месяца в неотапливаемом помещении.

Приятно смотреть, как в камине горят, потрескивая, поленья, слышать, как на кухне звенит посуда. Это Евгения готовит ужин. Она пришла ко мне после сражения в лесу. Пришла как полноправная хозяйка, ни на минуту не сомневаясь, что ее здесь ждут. Я не мог ее прогнать, даже если бы захотел. Но я этого не хотел. Мы прожили с ней почти всю зиму в холоде и сырости, согревая друг друга долгими зимними ночами, вслушиваясь в вой диких собак. Их с каждым днем становилось все больше и больше. Они собирались в большие стаи и обступали наше жилье со всех сторон. В отличие от волков, собаки приходили не только ночью, но и днем. Иногда приходилось стрелять, посылая в темноту очередь за очередью, пока стая не разбегалась. Днем они не решались подходить слишком близко. Особенно после того, как Александр Иванович вместе с отцом Алексея устроили им побоище. Они убили тогда около сорока собак. Остальные разбежались. Среди убитых встречались самые различные породы. Огромный сенбернар лежал рядом с дворняжкой, черный доберман-пинчер – с боксером. Но больше всего было, конечно, дворняг. Лохматые, разношерстные, со следами ошейников, а то и с обрывками цепей, они собирались в стаи, резали еще уцелевший домашний скот, охотились за зайцами, устраивали облавы на лосей. А может быть, кто знает, и на человека. Человек перестал быть хозяином земли, перестал давать пищу. И собаки сделали открытие, которое их ошеломило. Человек оказался съедобным! Его можно было есть так же, как зайца или корову. Постепенно любовь и страх – эти постоянные чувства к хозяину, уступили место другим. И, может быть, самым сильным чувством оказалась ненависть. Ведь давно известно, что самый ненавистный враг – это бывший друг. Мы никогда не задумывались, сколько же живет в наших городах и селах собак. В городе они обычно сидят в квартирах своих хозяев, которые только поутру да вечером выводят своих четвероногих друзей на прогулку. На улицах днем их почти не видно. Теперь же они вышли на улицу. Они не могли вскрывать консервные банки. А есть хотелось. Сначала они попробовали трупы. Ведь голод! От него не уйдешь. Затем, когда трупы были съедены, собаки покинули города и устремились в села. Здесь они помогли местным собакам вырезать домашний скот, а заодно и прикончить его хозяев, которые уцелели после эпидемии.

Собаки стали хозяевами Земли. Сильные своим множеством, они не имели соперников среди диких зверей, которые бежали в страхе, заслышав их лай. Даже могучий зубр и тот уступал им дорогу. Только там, где человек имел оружие, собаки встречали сопротивление и вынуждены были временно отступить. Но на долго ли хватит огнестрельных зарядов? Начиная с декабря, эта мысль все чаще меня беспокоила. Мы расстреливали в день по несколько магазинов, а собаки не только не исчезали из нашего расположения, но, казалось, что их становилось все больше и больше.

Что будет, когда настанет пора сельскохозяйственных работ и нам понадобится выйти в поле, выпустить скот на пастбища? Скорее всего, они опустошили окрестности, и наш скот постоянно дразнил их и привлекал внимание.

– Экономьте заряды! – постоянно требовал я от ребят, которые жили на территории лесотехнического лагеря и ухаживали за скотом вместе с десятком девчат. – Жгите костры всю ночь!

– Но они не боятся огня!

Действительно, собаки, в отличие от своего серого собрата волка, не боялись огня. Только выстрелы пугали их, да и то ненадолго.

– А что, если применять гранаты? – предложил Николай. – У нас их почти сотня ящиков!

– А ведь верно! Надо попробовать.

С тех пор ночью нас периодически будили взрывы. Но гранаты помогли. После первого же их применения, собаки три дня не показывались в нашем расположении. Но потом появились снова.

Я не поверил своим ушам, когда мне сказали, что собаки стали применять другую тактику. Раньше они собирались в густые стаи и так шли в атаку. Теперь же они рассредоточивались небольшими группками и нападали со всех сторон.

Осенью мы не успели заготовить достаточно дров. Теперь поездка в лес напоминала военную экспедицию. Пока дровосеки делали свое дело, вокруг стояла цепь автоматчиков.

– Нет! Шансов выжить у человека становится все меньше, – заявил как-то Алексей.

Мы собрались в клубе стационара и сидели близ камина, в котором весело полыхали ольховые поленья.

– Сначала эпидемия, – продолжал он, – затем – волна насилия, то, что вы, – он повернулся ко мне, – называли социальным шоком. Теперь вот собаки…

– Может быть, есть какое-то средство против них? – Борис Иванович подбросил в камин пару поленьев и вопросительно оглядел присутствовавших.

– Какое?! – досадливо махнул рукой Саша. – Я вот все думаю, что мы будем делать весной.

– И когда у нас кончатся заряды, – продолжил его мысль Николай.

– Может быть, отрава? – вмешался в разговор Юрий.

– А что это даст? Они вскоре перестанут ее брать. Ты заметил, что они учатся!

– Как учатся?

– А история с гранатами?! Как они быстро сообразили, что нельзя скапливаться в стаи!

– Как бы там ни было, – решительно заявил Борис Иванович, – весной мы должны выйти на полевые работы. Иначе конец. Надо же что-то придумать!

– А что, если оградить поля проволокой и пропустить через нее ток? – раздался неожиданно женский голос.

Мы обернулись. В дверях стояла Наталья. В руках она держала поднос с чашками и кофейником. Александр Иванович мгновенно вскочил и взял поднос.

После той памятной ночи, последовавшей за разгромом банды, между ними быстро установилось взаимопонимание и Наталья вскоре стала женою моего друга. Саша, что на него вообще было не похоже, если вспомнить три предыдущие женитьбы, на этот раз оказался внимательным и любящим мужем. Девочке он заменил отца и она сильно к нему привязалась.

– Ничего не выйдет из этого! – ответил Алексей, – у нас нет столько проволоки. Даже если допустить, что мы ее раздобудем, то мы быстренько израсходуем все горючее на работу генератора. Нет! Это не выход!

– Тогда что же? – не унимался Борис Иванович. Все посмотрели на меня.

– Сколько у нас осталось магазинов для автоматов? – спросил я Николая, который у нас теперь ведал вооружением.

– Не больше тысячи! В последнее время мы их по-израсходовали.

– Пополнить возможно? – я взглянул на Алексея. – Ты не разузнал, откуда бандиты взяли оружие?

– Они называли мне несколько складов. Думаю, что туда можно будет съездить.

– Не будем откладывать! Бери ребят и поезжай на трех ЗИЛах. На всякий случай возьмите бронетранспортер.

Борис Иванович сделал нетерпеливое движение.

– Ты что-то хочешь сказать? – спросил я его.

– Хочу. Это тоже не выход! Сколько бы мы ни стреляли, их все равно будет с каждым днем все больше. Когда-нибудь мы истратим все заряды и что тогда?

– Я еще не все сказал! Дело в том, что нам надо выдержать два-три, от силы – четыре года. Потом число собак начнет уменьшаться с каждым годом.

– Куда же они денутся?

– Законы популяции, а, вернее, обратной связи и правила Вольтерра. Создалось противоестественное неравновесие в природе. Вернее, его создал человек. Пока человек владел положением, он кормил собак, разводил их, а также регулировал численность популяции. Теперь популяция собак возросла. Еды много. В том числе и трупы, как это ни прискорбно. Извечный страх перед человеком, естественно, пропал. Ну, и домашний скот… Тоже – пища. Значит, популяция в этом году еще больше возрастет. Но именно рост и станет камнем преткновения. Начнется голод, затем – эпидемии. Такое случается при слишком большой популяции. Потом дикие животные приспособятся к новым условиям и пища, таким образом, станет менее доступной. Тогда-то собак станет меньше.

– Следовательно, года четыре, – покачал головой Борис Иванович.

– Но я думаю, что уже этим летом собаки перестанут нам досаждать.

– Каким это образом?!

– Надо изменить тактику нам. До сих пор мы были в обороне. Перейдем в наступление. Коля напомнил нам, что они учатся. Как раз это и надо использовать в полной мере. Не мы их, а они нас должны бояться. Теперь мы сами будем нападать и охотиться на них! И так до тех пор, пока собаки не проникнутся страхом перед человеком. После твоего приезда, Алексей, мы создадим конные охотничьи бригады по пять-шесть человек, которые будут разыскивать стаи и уничтожать их. Привези только побольше боеприпасов. И так каждый день, в две смены. И не только стрелять в стаи, но и преследовать их. И еще одно! Дикие собаки, как правило, селятся так называемыми «городищами». Они находят холмы и роют в них норы, где выкармливают щенков. Скоро начнутся их свадьбы и расселения по этим городищам. Жаль, что у нас нет огнеметов.

– Мы их поищем, – пообещал Алексей.

– Поищите. Придется разыскивать эти «городища» и уничтожать.

– А они видны с воздуха? – быстро спросил Алексей.

– Конечно! Это пространство все изрыто норами.

– Тогда я задержусь на несколько дней и попытаюсь найти вертолет.

– А ты умеешь управлять им?

– Я служил в летных войсках.

– Тогда за дело!

Этот разговор происходил в начале февраля, а в конце месяца уже сказались результаты изменения нашей тактики. Ежедневно отряды или бригады охотников, вооруженные автоматами и гранатами, выезжали на патрулирование окрестностей. Сначала собаки вели себя агрессивно. Но, получив хороший ливень свинца, быстро охладели. Теперь уже охотникам приходилось гоняться за ними по полям и лесным тропам. Увидев верховых, собаки мгновенно рассеивались и исчезали. Скоро они вообще перестали попадаться вокруг стационара и наши охотники расширили зону патрулирования вплоть до Грибовичей и близлежащих озер.

Алексей, как и обещал, разыскал вертолет и теперь тот стоял посреди площади, дожидаясь своей очереди. Из первого полета Алексей вернулся мрачный.

– Пусто! – сообщил он мне. – Я специально сделал на вертолете круг в радиусе шестидесяти километров, рассчитывая увидеть хотя бы дымок из трубы. Ничего! Неужели все погибли?!

– Вряд ли. Люди должны где-то оставаться…

– Если их не сожрали собаки.

– Нас же не сожрали.

– Не забывайте, что мы заранее были подготовлены к катастрофе.

– Скажите, вы предвидели катастрофу?

– В общем, да. Но не думал, что она разразится так скоро.

– И поэтому решили организовать такой стационар?

– Да нет! Здесь были другие, тогда более существенные причины. Если бы в то время я заикнулся о такой необходимости, меня посчитали бы свихнувшимся. Хотя, должен признаться, в тайне я имел в виду такой вариант.

– Вот-вот. Если бы по стране были заранее созданы такие группы, то катастрофа не нанесла бы такого сокрушительного разгрома нашей цивилизации. Заранее подготовленные изоляторы могли в будущем стать очагами культуры и сохранить научную и техническую информацию.

– Кстати, об информации, – поддержал я его, – необходимо будет, пока еще не начались полевые работы, поездить по ближайшим городам, порыться в библиотеках. Все, что удастся найти, надо привезти сюда. Я думаю, что города уже не представляют эпидемической опасности.

– Я сейчас побывал в Волынске. Он пуст!

– Что делается в других странах? У нас есть приемник и, кажется, есть еще не вышедшая из строя батарейка. Давайте попробуем включить.

Мы разыскали радиоприемник, вставили в него батарейки. Приемник молчал. Мы обшарили все диапазоны и все безрезультатно. Я уже хотел выключить его, но Алексей взял его у меня из рук и снова стал прокручивать ручку настройки волны на диапазоне УКВ. И вдруг в комнату ворвался голос.

– Кто жив – отзовитесь… Кто жив – отзовитесь… – без конца твердил голос. – Прием! Кто жив – отзовитесь…

– Надо добыть мощную рацию, – проговорил Алексей, выключая радио. – Наверное, какой-то оставшийся в живых радиолюбитель или кто-то из военных. Наш приемник не уловит слабомощные рации. Надо более чувствительный.

Как ни странно, но именно этот голос, прозвучавший в динамике приемника, раскрыл нам всю глубину постигшей нас катастрофы. До этого сознание как-то не могло согласиться с тем, что погибли миллиарды людей и на всей планете остались небольшие группы, которые из последних сил стремятся выжить.

Весна наступила ранняя. Уже в первых числах марта установилась плюсовая температура. Видимо, с южной Атлантики пришел мощный циклон. Мокрый снег сменился дождем. В лесах появились проталины. Озеро было еще сковано льдом, но поверх него уже проступала вода. Снег сошел к первому апреля и, как по заказу, наступили теплые солнечные дни. Песчаная почва быстро впитывала влагу и трава на лесных полянах, пригретых теплым весенним солнцем, пошла в рост, набирая с каждым днем силу.

Пришла пора начинать полевые работы. У нас были уже готовы два трактора и прицепы с дисковыми плугами. Но сначала предстояло покончить с опасными соседями. Несмотря на патрулирования, время от времени появлялись бродячие стаи собак, пытались нападать на пасшийся скот. Как я и предполагал, наши враги стали селиться в свои «городища». Алексей обнаружил три таких холма, сплошь покрытых норами.

– Когда начнем? – спросил он меня.

– Надо подождать пока они выведут щенков. Иначе все разбегутся и тогда в лесу трудно будет разыскать логова.

– А ведь вы оказались правы. Мы и раньше стреляли в них, забрасывали гранатами, а они все-таки продолжали нападать. Теперь же боятся и разбегаются только при виде патрульных. Прямо, парапсихология!

– Вполне возможно. Собаки тысячелетиями жили рядом с человеком и научились читать его мысли. Вернее, не мысли, это слишком громко сказано, а чувства, т. е. отношение к себе. У животных способности к этому, по-видимому, более развиты, чем у человека. Я помню, что меня совершенно игнорировали зайцы, которых я встречал в лесу, когда ходил по грибы. Они подпускали меня на пять-шесть шагов и не спеша удалялись. Именно удалялись, а не бежали.

– Вы не охотник?

– Нет. Не могу стрелять в этих зверушек, которых и так мало.

Алексей внимательно посмотрел на меня.

– Ты что?

– А как же тот муравейник?!

– Ах, вот ты о чем. Это была жестокая необходимость. Тут не место колебаниям. Надо было действовать быстро и решительно.

– Ну этого у вас предостаточно! Я заметил, – продолжал он, все еще пристально глядя мне в лицо, – что, в принципе, вы добрый человек, но можете быть предельно жестким. Помните пленных бандитов? Вы отдали приказ расстрелять их так же спокойно, как будто речь шла о чем-то обыденном…

– Что же, я должен был орать?!

– Да нет! Меня поразило ваше спокойствие при этом и то, что вы тут же забыли о них.

– Других дел было предостаточно.

– А вы не верите, что их можно было бы исправить?

– Нет! А что до спокойствия, то… У меня тогда, да и сейчас вот стоит перед глазами мальчик с ногами, перебитыми автоматной очередью… И не будем больше об этом!

Голос мой против воли прозвучал резко и зло.

– Простите! – смутился Алексей.

Он помялся и, видимо, желая сгладить неловкость, заговорил о чем-то другом. Я его не слышал. Мысли мои вернулись к событиям недавней осени. Всю свою жизнь я ничто не ненавидел так неистово, как насилие. Я считал, что нет выбора средств и запрещенных приемов по отношению к неспровоцированному насилию. Помню, что в разговоре со своим пленником на лесной поляне я весь похолодел от возмущения и ненависти, когда он стал излагать свои планы создания рабовладельческого или крепостнического общества. Нет ничего более ценного в жизни, чем свобода. «А Родина, общество?» – шепнул мне внутренний голос. Сейчас эти понятия были почти абстрактными. Не было ни Родины, ни общества. Была небольшая группа людей, затерянная среди безмолвия Земли, пережившей только что сокрушительную катастрофу.

Но даже если так, может ли считаться Родиной страна, которая отнимает у своих сынов свободу? Мне никогда не были понятны патриотизм крепостных крестьян, преданность рабов своим господам. Подлый раб, подсыпающий яд своему господину, был мне более понятен, чем раб, спасающий ему жизнь. Может, я согласен, это чувство свободы и ненависть к насилию были гипертрофированы у меня, но я ничего не мог с собой поделать. Неспособный к насилию над ближним, я был готов на все, чтобы отстоять свою личную свободу и свободу тех, кто доверял мне в это трудное время.

Мне всегда казалось, что общество карабкается в своем развитии на ту вершину, где каждый будет свободен, где не будет отвратительного насилия над телом и душой человека. Возможно ли это вообще? Или же это несбыточная мечта? Не потому ли этот путь был так труден, что оружие зла, лжи и насилия было всегда более совершенным и жестоким, чем оружие добра и правды? А почему нельзя сделать иначе? Но не противоречу ли я сам себе? Не скатываюсь ли я к той, скомпрометировавшей себя формуле, что великая цель оправдывает любые средства?

Глава VIII

ПЕРВИЧНЫЕ НАКОПЛЕНИЯ

Дела нашей изоляты, или колонии, как ее стали называть, хотя это название мне и не нравилось, так как напоминало прошлые времена, с каждой неделей шли все лучше. Во-первых, мы, кажется, если не окончательно, то надолго избавились от своих врагов. С вертолета было обнаружено в радиусе ста километров свыше двух десятков собачьих городищ. Мы их стали планомерно и тщательно уничтожать. Кажется, что всю свою историю человек недооценивал интеллект животных. Когда мы уничтожили восемь городищ и остались только два, вдруг обнаружилось, что они пусты. Собаки исчезли.

Из предпоследней экспедиции ребята принесли трех серых пушистых щенков, тупорылых, с толстыми лапами и щенячьими, еще голубыми, глазами.

– Попытаемся снова сделать из них друзей, – сообщили они.

Их намерение осуществилось. Воспитанные человеком, псы снова стали его преданными друзьями.

В апреле начались полевые работы. Пшеницу решили пока не сеять. У нас еще хранились ее запасы, которые пополнялись с элеватора. Пока посадили картофель, овощи и овес для лошадей. Работали в поле все. Можно сказать, что этот труд, несмотря на то, что он был тяжелым, доставлял удовольствие. Это понятно, возделывая почву, мы утверждались на Земле, доказывая себе, что с нами еще не покончено, что человечество еще живо и будет жить.

Большая часть коров принесла приплод. Появилось молоко. Алексей соорудил маслобойку и вскоре на завтрак стали давать свежее сливочное масло. Хуже обстояло дело со свиньями. В нашем хозяйстве были пять свиней и два кабана. Увы, эти кабанчики были кастрированы и ожидать прироста не приходилось. Хавроньи наши жирели, но толка от них не было. Пустить их на мясо Борис Иванович решительно воспротивился.

– Посмотрим, может быть еще… – что «еще», он не договорил, но, видно, рассчитывал раздобыть где-то производителя.

Однажды он спросил:

– А нельзя ли использовать дикого кабана?

– В принципе, можно, – ответила Наталья, которая у нас теперь стояла во главе всего «агропрома». – Но где его взять? Собаки распугали всю живность, а может быть, и успели ее всю уничтожить. Потом, как его поймать?

– Как-нибудь поймаем. Хотя бы поросенка, – вздохнул Борис Иванович.

– Кстати, насчет дичи, – вмешался в разговор Николай, – звери возвращаются. Я недавно видел лосей.

– Ясно! – обрадовалась Наталья. – Возвращаются потому, что мы уничтожили вокруг нашей колонии собак и они теперь чувствуют себя в безопасности здесь.

Еще в феврале мы с Алексеем хотели побывать в Пригорске. Но потом начались полевые работы, где каждая пара мужских рук была, как говорится, на вес золота. Только 10 мая мы взяли три крытых ЗИЛа и, посадив в них двадцать ребят с автоматами, отправились в путь.

Почти все ребята научились водить машины. В Пригорске мы надеялись найти не поврежденные временем грузовики, за руль которых на обратном пути сядут наши водители. Так оно и получилось. Мы побывали в знакомой нам воинской части, в ее гараже нашли все необходимое. Там было все без изменений, разве что исчезли трупы.

Пригорск поразил меня своим видом. Все стоки воды по обочинам мостовых были забиты прошлогодней листвой. Проезжая часть и тротуары потрескались под напором растущей травы. Она росла повсюду: на тротуарах, карнизах домов. Даже стены были покрыты какой-то растительностью. Не то мхом, не то лишайником.

Въехав в жилые кварталы, Алексей включил сирену, рассчитывая, что на ее вой придет кто-нибудь из оставшихся в живых жителей. Сирена выла более получаса, но никто так и не пришел. Город был мертв. Одни только коты прохаживались по улицам. Странно, что мало было птиц. Перед катастрофой они, напротив, собирались в города. Помню, что было много сорок, которые вили гнезда в институтском саду. Теперь сороки исчезли. Остались одни воробьи. Да и тех было немного.

– Что же тут удивительного? – сказал Алексей. – Птицы в городе кормились остатками пищи человека. Теперь человека нет. Они вернулись в поля, которые уже не отравляются химией…

– Чем же здесь промышляют коты?

– А мыши? В подвалах, на складах осталось довольно много продуктов. Посмотрите! – он указал на подъезд гастронома.

Присмотревшись, я заметил серую массу. Это действительно были мыши. Они торопливо и деловито сновали туда-сюда. То появлялись, то исчезали в многочисленных норках у стен дома. Видно было, что для них еще оставалось достаточно поживы.

Как ни странно, но пожары не причинили городу большого урона. Я ожидал большего. Сгорело около сотни крупных зданий. Возможно, что проливные дожди, начавшиеся сразу же после нашего бегства из города, потушили возникшие было пожары.

Республиканская библиотека была цела. Мы провозились там до самых сумерек и заночевали тут же, в здании. Спал я плохо. Мне постоянно чудились какие-то звуки и шорохи. Кто-то ходил по комнатам, поскрипывая половицами. За окном раздавались вздохи. Казалось, мертвый город ожил и наполнился тенями умерших. Крики кошек воспринимались как плач детей. Было жутко.

Внезапно до нас донесся пронзительный крик. Это был крик тоски и ужаса. Он то затихал, то снова звучал на какой-то застывшей ноте. Что это было? Не знаю. Один из наших ребят, дежуривших у машин, не выдер-жал и пустил в воздух длинную очередь из автомата. Крик прекратился.

Так, ворочаясь с боку на бок, не в состоянии заснуть, я пролежал до утра и, как только за окнами забрезжил рассвет, встал и вышел наружу. Вскоре поднялись и мои спутники.

– Ты спал? – спросил я Алексея, когда он появился на крыльце.

– Нет, я слышал, как и вы всю ночь ворочались. Жуткое место.

– Жуткое!

– Фактически мы провели ночь на кладбище. Сколько здесь было жителей?

– Около восьмисот тысяч!

– Да-а! Люди жили здесь, спорили, работали, чего-то ждали, надеялись, любили… Как это все быстро! Вы заметили, что в городе совсем нет трупов?

– Собаки!

– И не только собаки, – вмешался в разговор один из сопровождающих нас ребят. – Вы, наверное, обратили внимание на огромные стаи ворон, которые сопровождали нас всю дорогу.

– Неужели они сожрали все трупы? – покачал головой Алексей.

– Может быть в закрытых квартирах лежат до сих пор…

– Б-р-р! Я ни за что не согласился бы зайти туда!

– Кто же это вопил ночью?

– Мне показалось, что кричит человек.

– Мне тоже, – признался я.

– Может быть, какой-то несчастный, чудом уцелевший и потерявший рассудок…

Напротив республиканской библиотеки была картинная галерея. В прошлые времена я часто бывал в ней. Здесь, наряду с современной живописью, были картины Матейки, Рембрандта, Веласкеса, Гойи, из наших мастеров – полотна Шишкина, Айвазовского, Семирадского и Верещагина. Мне хотелось сохранить для будущего хотя бы часть нашей прошлой культуры. Многие из картин уже были основательно подпорчены сыростью. Потолки галереи протекали, штукатурка осыпалась. Мы отобрали наиболее ценные полотна, несколько скульптур и загрузили их в кузов одного из ЗИЛов. Мне хотелось взять их побольше, но на этот раз нам были необходимы другие, более насущные в данной ситуации, вещи. Еще раз с сожалением посмотрев на оставшиеся полотна, мы покинули здание картинной галереи и направились на товарную станцию.

– Все-таки какое варварство! – вздохнул Алексей, садясь за руль. – Иногда мне кажется, что человек заслужил свою участь. Сколько же в нем звериного и животного!

Я молчал. Картина разгрома, которую мы застали в картинной галерее, была омерзительной. Многие полотна порезаны в клочья. Скульптуры расстреляны автоматными очередями. Освободившаяся от пут условностей культуры серость и невежество вымещали на ней злость за свое вековое рабство. Мне вспомнилась история уничтожения памятников античной культуры толпами фанатиков-христиан, разрушение древних соборов, осквернение могил. За несколько лет до катастрофы я прочитал в одной из газет, что на Московском автомобильном заводе была разрыта и осквернена могила Пересвета – героя Куликовской битвы. На ее месте был установлен компрессор. Чего же можно ожидать теперь, если тогда невежество и серость могли позволить себе уничтожать и осквернять памятники культуры и истории. Истории собственного народа! Самоутверждение невежества – вот, пожалуй, самая страшная черта человеческого характера. Герострат, сжигающий одно из чудес света – храм Артемиды, святой Кирилл, по наущению которого погибает еще одно чудо человечества – прекрасная Ипатия, подвыпивший купчик, сжигающий сторублевые ассигнации, высокопоставленный бонза, запрещающий генетику – все они чем-то похожи друг на друга и всех их объединяет чувство самоутверждающего невежества. Что же ждать от обезумевших, пьяных от сознания вседозволенности людей, потерявших человеческий облик перед лицом страшной трагедии, перечеркнувшей вмиг всю историю человечества?

На товарной станции Алексей быстро нашел то, что искал. Это были цистерны с бензином. Они стояли в тупике.

– Мы должны взять на учет все источники горючего. Если не удастся найти их на товарных станциях ближних к нам городов, то надо будет использовать эти.

– Как мы его будем доставлять? Нашими автоцистернами? Дорога из Острова до Пригорка скоро придет в негодность. Если делать запасы, то надо делать в этом году, – заметил я.

– Я сначала съезжу все-таки в Брест. Горючее для нас – это все! Хочу попытаться создать хорошую механическую мастерскую. Мотор ЗИЛа можно использовать как двигатель.

Ребята рассеялись по станции и сбивали замки с вагонов и контейнеров. Катастрофа развивалась так быстро, что станцию не успели разграбить. Мы нашли теплую одежду, меховые шубы. Здесь были норковые, каракулевые женские пальто, югославские дубленки на медвежьем меху. Все это представляло для нас немалую ценность, если учесть, что собственное производство шерсти и одежды мы освоим не скоро. Возможно, даже не в этом поколении. Поэтому мы брали все: рулоны полотна, шерсти, кожу, обувь…

– А что с этим делать? Брать или оставить? – я обернулся.

Один из ребят держал связки белоснежных песцов.

– Бери! Пусть девчата сошьют себе шапки на зиму.

– Там их несколько контейнеров.

– Тяжесть невелика.

Подошел Алексей. Он критически осмотрел мех.

– Хорош! Наверное, везли немцам. Ничего, – вдруг зло сказал он, – пусть теперь наши их поносят. Я вот не раз думал, кто же, собственно, выиграл войну? Понимаете, был я в ФРГ. У них в магазинах на прилавка наша икра, крабы.

– Что теперь об этом говорить?

– Я понимаю. Все в прошлом, но все равно обидно! Могли быть самой богатой страной в мире… Сначала одно… Потом этот дележ на удельные княжества, национальные амбиции…

– Теперь это уже не имеет значения!

– Да. Беда общая… всех уравняла. Послушайте! – он остановился. – Вы говорили, что здесь, где-то рядом, был штаб округа?

– Да.

– Так ведь там же должны быть карты с расположением воинских частей!

– Точно! Только боюсь, что в этих бумагах мы ничего не поймем. Да и найдем ли их?

– Должны найти. Знаете, я специально поеду с Александром Ивановичем. Мы побудем там несколько дней и постараемся разобраться.

– Хорошо. А почему вам вдруг пришла эта мысль? – поинтересовался я.

– Я снова подумал о рации.

– Понятно.

– Должны же, черт возьми, где-то быть люди!

– Люди, конечно, сохранились, но имеют ли они радиосвязь… Хотя, должны были выжить те, что находились на подводных лодках, на кораблях. У них должны быть и рации.

– Если, конечно, не прихватили инфекцию, высадившись на берег.

– Думаю, что нет. Во всяком случае, не все. О эпидемии широко информировало радио и телевидение.

– Сколько, вы думаете, сохранилось в живых?

– Трудно сказать. Не больше десятой доли процента…

– То-есть, что-то около пяти миллионов?!

– Пожалуй.

– Меньше, чем было в Москве!

– Я думаю, что эпидемия мало затронула горцев, скотоводческие районы, где не было скученности людей. В основном, удар пришелся по крупным городам и индустриальным, густо заселенным районам. Такие народы, как наши якуты, чукчи, киргизы, индейцы Канады, может быть совсем не пострадали.

– Так что? В будущем эти народы заселят Европу?

– Вполне возможно. Если, конечно, оставшиеся в живых европейцы не увеличат свою численность. Но на это уйдут столетия.

– Так что единственная наша надежда – дети?!

– Выходит, что так. Но это не все. Мы должны сохранить культуру и дать нашим детям образование. В этом я вижу сейчас нашу главную задачу. Сохранить! Сохранить во что бы то ни стало. Хоть часть культурного наследства, письменность, знания. Собственно, поэтому мы здесь. Мы должны не только собрать как можно больше информации в книгах, что мы и сделали, но и сделать значительные запасы материальных ресурсов, чтобы высвободить время для обучения детей. Если мы сейчас не будем иметь, скажем, одежду, то нам придется изготовлять ее самим. А это займет время и не оставит его для учебы.

– Выходит, что наш грабеж имеет под собой высокую моральную основу?

– Конечно! Тем более, что это не грабеж, а законное вступление в наследство.

– А! Теперь мне легче заниматься всем этим, а то, знаете, нет-нет, да и появляются нехорошие мысли.

Мы снова принялись за работу. Нам предстояло загрузить еще восемь больших грузовиков.

– За день не управимся, – вздохнул Алексей.

– Что ж, придется еще раз заночевать.

Ночь мы провели в пустом товарном вагоне. Ребята нанесли откуда-то ковров, постелили их на пол теплушки и, укрывшись такими же коврами, расположились на ночлег и быстро заснули.

Мне опять не спалось и я вышел покурить. Минуты через три из теплушки выпрыгнул Алексей и, чиркнув спичкой, стал раскуривать сигарету. Я подошел.

– Что, не спится?

– Я вот все думаю о нашем недавнем разговоре, – он глубоко затянулся и медленно выпустил дым. Сигарета сразу уменьшилась на треть.

– Ты очень много куришь, – упрекнул я его.

– Да, надо бросать, – согласился он, – все равно запасы табака скоро кончатся. А вы заметили, – он еще раз затянулся и выбросил окурок, – что из ребят мало кто курит?

– И никто давно не употребляет спиртного, хотя склад с ним не охраняется!

– Чем вы это объясните? Судя по тому, что мне рассказывали, публика у вас тут собралась не очень благополучная. Казалось, напротив, эта ситуация должна была бы способствовать пьянству.

– Боюсь, что мое объяснение покажется неубедительным.

– А все-таки?

– Ну, хорошо. Только учтите, я могу и ошибаться. Я бы назвал это грузом социальной зависимости. В обществе человек все больше и больше начинает зависеть от других, от их поступков, деятельности, положения и т. д. Понимаете? Меньше от себя самого, а от других. Общество давит на психику человека… Я ясно объясняю?

– Не очень, но я стараюсь понять. Продолжайте пожалуйста!

– У меня самого это еще не совсем сформулировано. Я давно обратил внимание на то, что поведение ребят, да и девочек тоже, значительно улучшилось. Мне в свое время пришлось с ними хлебнуть немало горя. Так вот, эта зависимость и невозможность точно, заранее моделировать в своем сознании результаты этой зависимости, создает большую неопределенность в принятии мозгом человека решений. Фактически, в такой неопределенности мозг производит большую работу, но работу, как правило, малопродуктивную.

– Как вычислительная машина, которой поставили некорректную задачу?

– Приблизительно, хотя мозг человека несравненно сложнее самой совершенной и мощной машины. В результате такой непродуктивной и изнуряющей работы появляется потребность и желание отключиться. Одни этого достигают тем, что читают фантастику, детективы, другие ищут для себя возможность отключиться в алкогольном или наркотическом опьянении. Причем, все это происходит подсознательно. Начинающий пить не собирается стать алкоголиком, так же как и наркоман тешит себя иллюзиями, что может в любое время бросить это занятие. Но я отвлекся. Такое состояние можно назвать скрытым массовым неврозом. В начале столетия академик Павлов получил такие неврозы у собак, ставя перед ними некорректные, как вы их назвали, задачи. Скорее, их можно назвать иначе – задачи, превышающие возможности вычислительной системы мозга. В общем, это почти одно и то же. Так вот, – продолжал я, сам не замечая, что впадаю в лекторский тон, – все это и явилось одной из главных причин роста алкоголизма и наркомании в нашем обществе. Само общество и та социальная тяжесть, которую оно создало для каждого индивидуума, породило условия для распространения этих пороков. Согласитесь, что сейчас проблем у наших мальчишек не уменьшилось, но нет той неопределенной социальной тяжести. В наших условиях человек теперь зависит главным образом от себя самого. Следовательно, может с большей точностью предвидеть результаты своей деятельности и поступков.

– Винтик!

– Не понял.

– Я говорю: человек-винтик! А человек, в принципе своем, не может быть винтиком. Он ломается. И в результате ломается машина.

– Совершенно верно. Здесь что ясно прослеживается? По мере роста организации, общества, государства происходит уменьшение степени свободы для каждой составляющей эту организацию подсистемы. Помните формулу Шеннона?

– Это насчет относительной избыточности?

– Да. Так вот, там система становится полностью детерминированной при нулевой энтропии, т. е. когда вероятность перехода из одного состояния в другое равняется 1 и 0. Но такая система уже не может развиваться и адаптироваться. Она исчерпала свои возможности и тогда должен быть создан совершено новый принцип организации.

– Стойте, стойте! Давайте на технической аналогии. Так мне будет более понятно. Скажем, в эпоху расцвета паровых двигателей решение проблемы транспорта представляли как сплошную сеть железных дорог, опоясывающих земной шар, но потом появились двигатели внутреннего сгорания, электродвигатели, ракеты. Или в начале эпохи воздухоплавания… сплошные воздушные шары… – он говорил отрывисто, как бы отыскивая нужные слова. – Так что же? Выходит, что здесь то же самое? Выходит, что общая масса, будем так называть для простоты, человечества превысила тот предел, при котором старая форма его организации уже не могла функционировать, а новую форму так и не нашла. То есть, она осталась на уровне развития «парового двигателя» и не «изобрела» двигатель внутреннего сгорания.

– Да, форма, как учит диалектика, должна соответствовать содержанию. Развитие содержания, конечно, опережает развитие формы, но потом все должно приходить в соответствие. Вначале автомобиль копировал форму пролетки. Но попробуйте поставить на такую пролетку мощный двигатель ЗИЛа и пустить его на полные обороты. Что будет с пролеткой?

– Она разлетится на части! – он вытащил пачку «Явы», я заметил, что он курил только эти сигареты, и снова зажег спичку. Пламя ее показалось ярким в густой темноте ночи. Мне захотелось тоже закурить и я взял у него одну.

– У вас еще много осталось?

– Да, пачек сто. Я их прихватил в Бресте.

– Я, к сожалению, не позаботился. Впрочем, здесь рядом, в Пригорске табачная фабрика. Если она не сгорела, то мы можем пополнить свой запас. Нам это будет просто сделать.

– Ну что, будем спать? – спросил я, кончив курить.

Он размахнулся и далеко бросил окурок. Тот описал дугу и, ударившись о шпалы, рассыпался яркими искрами.

– Пошли, пожалуй!

Глава IX

НОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Лето пришло сильными июньскими грозами. С пятого по двадцатое дождь лил беспрестанно. С утра чистое без единого облачка, вселяло надежду на хорошую погоду, но уже к одиннадцати часам покрывалось черными башнеобразными тучами, потом налетал шквальный порывистый ветер, раскатисто гремел гром и снова, в который раз, шел проливной дождь.

Дожди и грозы принесли нам немало помех в налаживании хозяйства. Дороги приходили в негодность. Асфальтовое шоссе между Островом и Пригорском было все в выбоинах, которые размывались проливными дождями.

Наша «трофейная команда», как мы ее в шутку называли, во главе с Алексеем, испытывала теперь немалые трудности. Все чаще в дороге происходили поломки, пока еще незначительные, но забиравшие много времени. Обычно эти поездки занимали три-четыре дня. Вести, которые доставляли они нам из своих экскурсий, удручали. Встретить людей, выживших после катастрофы, не удалось. Села и их окрестности пустовали. Казалось, единственными их обитателями стали собаки. Дважды их стаи появлялись и в нашем расположении. Раз они напали на стадо и загрызли двух коров и несколько телят. Километрах в десяти от нас было обнаружено новое их городище, которое мы сразу же уничтожили. Вообще в нашем расположении они предпочитали не появляться, но на расстоянии километров тридцати их было еще много.

– Совсем не мудрено, что мы не встречаем людей, – говорил мне Алексей. – Человек оказался беззащитным перед стаями голодных псов. Что-то меньше их не становится.

– Не так скоро. Я же говорил, что должно пройти три-четыре года. В этом году, напротив, численность собак должна увеличиться.

– Ну, тогда на Земле скоро не останется других животных.

В его словах была доля правды. Оставалась надежда на неисчерпаемые силы природы, на то, что пройдет время и она оправится от последовавшего за катастрофой опустошения. Но так ли неисчерпаемы ее силы? Сначала их подрывал человек. Природа уничтожила человека. Но человек сказал свое последнее «прощай!», оставив после себя полчища собак, которые прежде чем сами погибнут от голода, уничтожат на Земле большинство видов животных. До чего же прожорливы эти твари! Все живое бежит от них. Под нашу защиту собиралось все больше и больше дичи. Особенно много было лосей и косуль.

К концу июня дожди прекратились и установилась солнечная и жаркая погода. Поля дали отличные всходы. Картошка уже цвела и мы понемногу копали ее.

Борис Иванович и Наталья с головой погрузились в сельскохозяйственные хлопоты. Среди освобожденных пленниц несколько девочек были студентками сельхозтехникума. Они помогали Наталье. Часто они седлали лошадей и уезжали осматривать земли, планируя в будущем расширить свои владения.

Запасов горючего, по нашим расчетам, должно было хватить лет на пять-шесть. Дальше мы планировали перейти на конную тягу. «Трофейная команда» навезла много тракторов, комбайнов и прочих машин для запасных частей. Взявшись за обеспечение, эти ребята делали свое дело добросовестно и, как мне казалось, со слишком большим рвением. Многое из того, что они доставили, было, как мне казалось, лишним и только загромождало территорию. Зачем, например, нам три танка и десяток различных пушек? Все это произошло после того, как они, порывшись в бумагах штаба округа, разыскали расположение воинских частей и их склады.

Мы теперь могли не только вооружить, но и полностью обмундировать не меньше трех батальонов. Ну, форма – куда ни шло. В крайнем случае, ее можно было использовать как рабочую одежду. Но зачем столько оружия?

– С кем ты собираешься воевать? – спросил я Николая, когда в который раз были доставлены грузовики с оружием.

– Мало ли что? – ответил он мне. – Разве мы знаем, что нас ждет?

– И где это хранить?

– Есть место тут рядом. В санатории «Лесная сказка».

– Ну, как хотите! Только больше, по-моему, не надо. Лучше подумать о вещах, которые нужны в повседневной жизни. Словом, пора заканчивать. Тем более, что скоро уборка урожая.

Однако, как показало будущее, Николай оказался прав. Оружие нам все таки пригодилось.

В июле произошло радостное событие. Это случилось утром пятого. Дата эта стала потом нашим «государственным» праздником и была объявлена Днем возрождения. Виновником этих событий, вернее, виновницей стала первая новорожденная нашей общины, Юлия, получившая это имя в честь месяца, в котором родилась. Мать девочки, одна из старожилов стационара, и предполагаемый папа принимали поздравления и подарки. Я говорю «предполагаемый», так как брачные отношения в нашей колонии приобрели весьма своеобразную форму. Слишком много было женщин и мало мужчин. Это стало источником постоянных скрытых конфликтов, которых, к сожалению, невозможно было избежать. По этому поводу мы, взрослые, не раз спорили, но, увы, безрезультатно. Я не вмешивался, хотя понимал, что когда-нибудь эта «бомба замедленного действия» взорвется.

Борис Иванович, настроенный радикально, предлагал ввести брачную регистрацию. Его поддерживали учительницы, хотя, впрочем, не особенно активно.

– А что будет с теми, кто останется не замужем? – резонно возражал ему Александр Иванович.

– Может ты хочешь ввести полигамию? – горячился завхоз.

– А что? – с невозмутимым видом отвечал «Фантомас».

Учительницы при этом возмущались и все начиналось сызнова.

Мне это надоело. И, когда в очередной раз зашел разговор об этом, я не выдержал:

– Оставьте! Пусть разбираются сами. В нашей ситуации лучше не прибегать к каким-либо жестким правилам. Более разумно предоставить системе самой организоваться в оптимальную структуру. Я почему то уверен, что, какое бы решение мы не приняли – оно будет ошибочным. Поймите, наша система находится в необычном, я бы сказал, в экстремальном, состоянии. Она ищет решение. Предоставим ей самой найти его и адаптироваться. Не будем мешать. Нам это нужно чтобы выжить!

Сашка не выдержал и сморозил что-то насчет потребности в удовлетворении инстинктов у женщин, что меня окончательно разозлило:

– В таком случае, мы тебя назначаем дежурным! Будешь оказывать неотложную помощь!

– И выделим ему повышенное питание! – поддержал меня Борис Иванович.

В общем, все свелось к шутке, но, если честно, то положение было серьезным.

Рождение Юлии отпраздновали всей колонией. В большой столовой были накрыты столы. Повара постарались на совесть. Выпили за здоровье новорожденной и ее родителей. Александр Иванович произнес блестящий тост, который, как говорится, был выслушан с большим вниманием и прерывался аплодисментами.

За Юлией последовали другие новорожденные. К концу августа мы уже начали думать, а не организовать ли нам ясли? Тревожило одно: рождались только девочки.

Не сыграл ли здесь свою зловещую роль вирус, который, как выяснилось, поражал больше мужской организм, потому что имел, мы подозревали, сродство к Y-хромосоме. Об этом туманно говорилось в печати до катастрофы. Возможно, что некоторые женщины стали носителями такого ослабленного вируса?

Не имея ни соответствующей аппаратуры, ни достаточных знаний, мы не могли ответить на этот вопрос. Если это было действительно так, то с человечеством покончено бесповоротно. Зачем тогда разводить хозяйство, думать о каком-то будущем? Эти мысли вызывали тоску и все начинало валиться из рук.

Осенью, после уборки урожая, мы должны были начать занятия в школе и в «университете». Александр Иванович, Бунь и я должны начать читать «медицину»; Наталья и Борис Иванович – агро– и зоотехнику; Алексей вызвался подготовить группу «инженеров». Вот и все научно-педагогические кадры, которыми мы располагали.

Было отобрано всего двадцать пять слушателей из наиболее способных учеников школы и бывших пленниц – наша надежда, наша будущая интеллигенция. Со временем, конечно, их станет больше, но пока это было то, что мы могли осилить. Ведь не могли же мы остальные обязанности переложить на плечи товарищей.

Для будущего поколения, если оно появится, решено было ввести обязательное четырехклассное образование. А из тех, кто проявит хорошие способности – отбирать детей для дальнейшей учебы. Само собой, к реализации нашей «университетской» программы были привлечены и школьные учителя. Но они не были практиками, а в нашем положении нужно было давать студентам именно практические навыки.

– Нам надо будет завести виварий, – заявил Паскевич во время одного из совещаний по делам «университета».

– Виварий? – удивился Борис Иванович. – Зачем?

– А на чем же я буду учить студентов неотложной хирургии? Придется отлавливать собак! Другого выхода нет!

– Есть еще один вопрос, который надо обсудить, – заметил Алексей. – Я имею в виду создание более надежного источника электроэнергии. Запасы топлива скоро подойдут к концу.

– Построить паровую машину! – предложила Наталья.

– В принципе, это можно, но очень трудно. Я предлагаю солнечные батареи. Если их найти и привезти сюда, то мы могли бы иметь постоянный источник электричества, зависящий, правда, от погоды, но не нуждающийся в топливе.

– Насколько я знаю, их устанавливали в южных районах! – вспомнил я.

– Значит, надо организовать туда экспедицию.

– Но это в будущем! Хотя, должен признать, что вопрос поставлен своевременно! Мне известно, что их устанавливали в Краснодарском крае, но сможем ли мы, учитывая состояние дорог, добраться туда и привезти их?

– Как бы там ни было, но это потребует меньшего труда, чем превращение энергии пара в электричество, что, кстати, не снимает вопрос о топливе. Сомнительно, чтобы современные котлы могли дать пар необходимого давления на дровяном топливе.

– А зачем дрова? – возразил Борис Иванович. – в Соколе стоят несколько составов с углем.

– Да! Действительно! Я совсем забыл, что здесь угольный бассейн. И все-таки, я настаиваю на своем предложении.

– Решено! – согласился я с Алексеем. – В этом году мы не успеем, но в следующем обязательно пошлем в Краснодарский край экспедицию, если, конечно не удастся раздобыть солнечные батареи где-нибудь ближе.

– Вспомнил! – вдруг обрадовался Борис Иванович. – Под Одессой недавно была построена опреснительная станция, работающая как раз на солнечной энергии!

– Вот это уже ближе! – обрадовался Алексей. – До Одессы мы сможем добраться дней за пять, от силы – за неделю. Неделю назад и там – две, итого: не больше месяца.

– И все же мы думаем только о завтрашнем дне! – задумчиво произнес Николай, который до сих пор молчал и внимательно вслушивался в спор.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Алексей.

– Надо думать о дне послезавтрашнем! – ответил он и пояснил. – Нам надо думать о том, как создать такую технику, такие источники энергии, которыми смогут пользоваться те, кто будет жить после нас. Да и мы сами. Ну, поставим мы солнечные батареи. Сможем ли мы заменить вышедшие из строя элементы, создать новые? Нет, конечно! А без электроэнергии не будут работать станки. И станки тоже выйдут из строя! Когда будут израсходованы все запчасти, сможем ли мы отремонтировать вышедший из строя трактор, грузовик, комбайн? Уже сейчас надо думать о том, чтобы создавать примитивную технику. Обучаться самим и обучать других кузнечному мастерству, плавке металла и всему тому, чем придется заниматься нашим внукам, у которых не будет нашей техники и, возможно, наших знаний.

– А он прав! – поддержал брата Юрий, – пройдет несколько лет и вся наша техника будет годиться разве что на переплавку. Я не спорил здесь, когда вы обсуждали программу своего университета. Но нам нужно добывать хлеб! Именно хлеб! Одной охотой не прокормимся ни мы, ни те, кто придет за нами. Неизвестно, как после нашествия собак восстановится животный мир планеты. Сельское хозяйство станет едва ли не единственным источником существования. Скот мы сохраним, только если сумеем добиться приплода. Я не против этих первичных накоплений, которыми так усиленно занимается наша «трофейная команда», но надо думать и о том, чтобы самим производить необходимые вещи теми средствами, которыми мы будем располагать в будущем.

– Все это так! Только вот мальчики не рождаются. А без них…

– Борис Иванович! – рассердился я. – Мы же решили эту тему не затрагивать.

Естественно, если будут рождаться только девочки, то все наши усилия и вся наша работа теряют смысл. Это прекрасно понимал каждый. Оставалось только надеяться, что вирус не поразил всех и сохранились женщины, организм которых остался от него свободен. Поэтому мы решили пока не затрагивать эту тему, чтобы не сеять апатию и безразличие.

Но слово было сказано, и я заметил, как мои товарищи сразу как-то потускнели, потеряли интерес к дальнейшему разговору. Однако то, о чем говорил Юра, должно стать в ближайшее время нашей главной заботой.

Глава X

СОБРАНИЕ

Признаться, я сильно волновался. Задуманное могло обернуться и против меня. Но, тем не менее, это необходимо было сделать.

Небольшой актовый зал, вернее, зал кинотеатра, был переполнен. Пришли все. Я заметил, что, девчата принарядились. Почти все нацепили доставшиеся им после разгрома банды украшения. Ящик с ювелирными изделиями мы нашли в кузове одной из грузовых машин. Здесь были перстни, серьги, колье, золотые часы, браслеты. Я не очень-то разбираюсь в ювелирных изделиях, но по-моему, там были вещи и с драгоценными камнями, во всяком случае, я видел изумруды. Ценности они, конечно, теперь не представляли.

– Что с этим делать? – спросил тогда Борис Иванович.

– Раздайте девчатам, пусть носят!

Так и сделали. Теперь, по особо торжественному случаю, они цепляли эти побрякушки.

Ждали, видимо, только меня, так как, только я вошел, воцарилась тишина.

Я прошел на трибуну и оглядел собравшихся. В первом ряду сидели взрослые – то есть, мои помощники и школьные учителя. Отдельно, большой группой разместились бывшие пленницы. Ребята предпочли расположиться сзади. Левое, самое крайнее, «радикальное» крыло занимали старожилки стационара во главе со Светкой. Она что то яростно доказывала им.

– Друзья мои, – начал я, – было время, когда тяжелые обстоятельства принудили нас действовать быстро и решительно. Нам предстояло собрать запасы, развернуть хозяйство, наконец, закончить сельскохозяйственные работы. Теперь мы имеем все. Мы собрали хороший урожай и обеспечили на зиму продовольствием себя и кормами скот. Пришло время подумать об организации нашей общины. До сих пор, на правах бывшего начальника стационара, ею руководил я и назначенные мною помощники. Теперь нет стационара, нет прежнего общества. Мы должны создать новое общество, утвердить его законы в соответствии с нынешними условиями нашей жизни. От того, какие мы здесь примем решения, зависит не только наша судьба, но и судьба будущих поколений. Первое, на чем я особенно настаиваю – это то, чтобы наше общество развивалось на демократической основе, на уважении прав каждого человека и это мы должны будем закрепить и передать нашим потомкам. История человечества обагрена кровью и омрачена насилием. Я не знаю и даже не могу предполагать, как будут организованы другие общины, сохранившиеся на нашей планете. Но я хочу, чтобы наша была тем очагом свободы и демократии, который, надеюсь, сможет со временем оказать влияние на остальное общество. По крайней мере, попытаться следует. Мы сохранили какие-то источники информации и знаний. Возможно, это поможет нам не опуститься до уровня дикости, чтобы затем в течение глухих тысячелетий карабкаться вновь к цивилизации и культуре.

Перед нами нелегкая дорога. С каждым годом мы будем испытывать все больше и больше трудностей, но эти трудности легче преодолеваются, если сохранить и использовать хоть часть знаний и культуры, которые оставила нам погибшая цивилизация. Этого нельзя достичь принуждением! Здесь необходима сознательная воля всех членов общины. Поэтому первое, что мы должны установить у нас – это принцип демократической организации.

Две недели назад я поставил вас в известность, что слагаю с себя обязанности руководителя общины и предлагаю выбрать себе нового. Я думаю, что в наших условиях следует предоставить право новому руководителю самому подобрать себе помощников. Но мы должны избрать своего рода Трибунов или контролеров, как вам будет угодно их называть, которые были бы уполномочены общиной контролировать действия руководителя. Это может стать зачатком будущего парламента или совета. Не в названии дело, а в его сути. Власть не должна быть вне контроля. Полагаю, что руководство должно избираться, скажем, на четыре года. Потом должны проходить новые выборы. Нас слишком мало. Поэтому управленческий корпус должен быть небольшим. Возможно, что мы ограничимся пока выборами руководителя и четырех Трибунов.

Понимаю, что мое присутствие может помешать вам при выборе. Поэтому я пока уйду. Хочу уверить вас, что буду так же охотно подчиняться тому, на кого падет ваш выбор, как вы все это время подчинялись мне.

Благодарю за внимание…

Я вышел. За дверью некоторое время стояла тишина. Потом начался шум. Я пошел к берегу озера. Стояла тихая солнечная погода. Вода напоминала огромное зеркало. На мелководье шныряли стайки мелкой рыбешки. Справа у камышей пара белоснежных лебедей не спеша и величаво плыла во главе своего подросшего выводка. Из года в год эта пара прилетает к нам. Они совсем ручные. Иногда, когда я, урвав время, занимался своим любимым развлечением – ловлей рыбы с лодки, они приплывали ко мне на традиционное угощение. Обычно, на него шел завтрак, прихваченный из дому. Вот и сейчас, завидев меня на берегу, они подплыли ко мне, взмахивая крыльями и изгибая шеи. Я сожалеюще развел руками: не обессудьте – ничего нет и пошел дальше вдоль берега. Ноги вязли в рыхлом белом песке. Ни о чем не думалось. Величественный вид озера на меня так обычно и действовал. Может быть поэтому я так любил выезжать в лодке на рыбалку и, если позволяли обстоятельства, просиживать в одиночестве несколько часов кряду. Вдруг сзади послышались крики. Я обернулся и увидел Бориса Ивановича с группой ребят. Они звали меня.

– Далековато вы забрались! – упрекнул меня Борис Иванович, – еле нашли…

Мы вернулись в зал. За столом президиума уже сидел новоизбранный Трибунат. В него вошли двое ребят и две девушки. Одна из них была из бывших пленниц. Насколько я помню, ее звали Оксана. Она была уроженкой какого-то небольшого села и успела окончить девять классов. Это была высокая и красивая девушка с толстой русой косой и светлосерыми глазами. Второй, к моему удивлению, оказалась Светка. В последнее время она развила бурную общественную деятельность. Надо сказать, что она пользовалась большим авторитетом среди девушек – старожилов стационара. Особенно, после того случая, когда она оглушила бандита чугунным бюстом Пушкина. Светка всегда была возмутителем спокойствия и лидером всякой оппозиции. Я ее в шутку потом стал называть «главою теневого кабинета».

Мне снова пришлось выйти на трибуну и поблагодарить собравшихся за доверие. Зал ответил, как полагается в этих случаях, аплодисментами. Когда они стихли, я представил членов будущего «правительства». Ими стали все мои бывшие помощники. Между ними и были распределены «министерские портфели». Все они заняли места в президиуме. Я невольно «залюбовался» Александром Ивановичем, уж очень торжественный у него был вид, когда он величественно шествовал на сцену. При распределении обязанностей ему достался «портфель» министра внутренних дел и госбезопасности и, разумеется, – министра здравоохранения. Слово «министр» употребляется мною безусловно в ироническом смысле. Но, право, если бы к Александру Ивановичу кто-то всерьез обратился, называя его министром, он бы принял это как должное.

И все же, несмотря на некоторую комичность ситуации, назначение правительства не было игрой. Закладывались основы нашего общества и по лицам присутствующих в зале я видел, что они это понимают. Когда-нибудь, если мы выживем в этом изменчивом мире, наши потомки будут изучать на уроках истории это первое законное избрание правительства, окружая все это, как полагается, героикой и вымыслом. Ведь любому народу ужасно хочется иметь героическое прошлое! Возможно, найдется и новый Гомер. И воспоет он наш бой на лесной дороге и подвиги, которые совершали в этой битве герои. Не исключено, что сражение по его воле растянется на несколько дней. Каждый из которых будет описан отдельной главой или песней. Так рождаются мифы. И кто знает, может быть в этих мифах, будет фигурировать новая прекрасная Елена, похищенная коварными «троянцами»-бандитами, во главе с подлым Парисом-Виктором. Я вдруг поймал себя на мысли, что вновь называю его по имени. «Да, Виктор, – мысленно обратился я к нему, – то, что мы сейчас делаем, это как раз противовес тому, что ты считал неизбежным в развитии общества после катастрофы. И все, что я буду делать – будет продолжением нашего спора там, на лесной поляне. Может быть, этот спор продлится и в будущих поколениях…»

От размышлений меня оторвал голос председательствующего. Борис Иванович предоставил слово Наталье, которая должна была выступить с первыми законопроектами. Хотя я всегда был против всяких «сценариев» в подобных случаях, но на этот раз мы заранее обсудили между собой некоторые положения нашей организации и решили поручить выступить с ними Наталье. На тот случай, если пройдет моя кандидатура, в чем, впрочем, никто не сомневался.

– Предлагаемые законы, – начала Наталья, – войдут со временем в содержание конституции. Пока это первооснова. Остальные законы будут вырабатываться в соответствии с обстоятельствами нашей жизни. Первое, что нам надо решить, это то, как мы будем называть себя. Я имею в виду социальную основу нашего будущего строя.

Зал зашумел, посыпались предложения.

– Мы, – Наталья дала понять, что она сейчас говорит от имени правительства, – предлагаем считать наш строй демократическим по существу. Поэтому, назваться демократической республикой, видимо, будет правильно.

Поднялся Борис Иванович:

– Других предложений нет? Ставлю на голосование. Кто за? Против? Принято единогласно. Отныне мы уже не колония, а демократическая республика.

Наталья продолжала:

– Первый вопрос о власти. Предлагается избрать Президента республики на четыре года, и на этот же срок – Трибунат.

Возражений не было.

– Теперь, – Наталья бросила взгляд на меня, – теперь есть еще одно предложение. Каждый гражданин республики, – читала она, – имеет право в любое время покинуть ее всей семьей и со всем своим имуществом. Никто не должен чинить ему никаких препятствий.

Зал недоуменно затих, потом посыпались вопросы:

– Зачем покидать? Куда?

Наталья посмотрела на меня. Пришлось разъяснить. Дело в том, что этот законопроект вызвал поначалу сомнения и среди моих товарищей-помощников.

– Любая демократия, – обратился я к собранию, – подразумевает свободу передвижения. Эта свобода дает личности гарантию не только от тирании правительства, но и от тирании большинства. Если личность не ограждена от такой тирании, то ни о какой демократии не может быть и речи. Поэтому, несогласный с формой организации общества, с его законами и порядками, может беспрепятственно покинуть его.

– А как же армия? – послышался вопрос из зала.

– Служба в армии является долгом и привилегией граждан республики. Но, если гражданин республики считает, что республика ведет несправедливую, захватническую войну, он вправе отказаться от участия в ней и от гражданства тоже. Это должно быть предостережением будущим правительствам от различного рода авантюр.

– А если он просто трус?

– Тогда республика ничего не потеряет, лишившись такого гражданина.

– Не будет ли это подрывом всякой государственности? – спросил один из избранных Трибунов.

– Не будет, если считать, что государство существует для людей, а не люди для государства.

– А если, – продолжал Трибун, видимо еще не убежденный в правоте моего предложения, – если человек совершил преступление и, используя этот закон попытается уйти от наказания?

– Здесь я с вами согласен! Необходимо ввести поправку и после слов «…и всем своим имуществом…» добавить «если к моменту отказа от гражданства и жительства он не совершил никаких преступлений, караемых законами республики».

Трибун сел, удовлетворенно улыбаясь. Я тоже был рад. Наша демократия начинала действовать. Семнадцатилетний мальчишка внес существенную поправку в законопроект. Это было очень хорошо!

– Какие еще будут поправки? – обратился к залу Борис Иванович.

– А если семья не захочет уехать? – встрепенулась вдруг Светка. – Что тогда?

– В законе сказано: «каждый человек», следовательно, это распространяется на всех членов семьи, за исключением, конечно, несовершеннолетних.

В общем, законопроект прошел и стал отныне Законом. Пока у нас не было других предложений. Мы не хотели заниматься законотворчеством и ждали, когда сама жизнь подскажет нам, какие предложения и изменения в правила нашей жизни мы должны будем внести.

Я сел на место и уже хотел шепнуть Борису Ивановичу, чтобы он закрывал конференцию, как вдруг, неожиданно для меня, с места встал Алексей и попросил слова. Я вопросительно посмотрел на него: вроде бы обо всем договорились.

– Я вот что хочу! Нам надо четко очертить права главы правительства. Это необходимо, так как бывают случаи, когда глава правительства должен заранее знать свои полномочия. Я буду краток! Предложение такое: Президент имеет всю полноту исполнительной власти, является главнокомандующим армии и в законодательной сфере может приостановить на год принятие законопроекта.

Возражений не последовало и предложение было утверждено. Борис Иванович хотел закрыть конференцию, однако, на трибуне внезапно появилась Светка,

– Я тоже имею предложение! – заявила она, вытаскивая из кармана бумажку с текстом.

Глава XI

БУНТ

– По поручению моих избирательниц, – она поправилась, – избирателей (сзади кто-то из ребят фыркнул) предлагаю обсудить и принять следующий закон.

Я посмотрел в зал. Светкина «партия» заметно оживилась. Ребята же сидели с недоуменными лицами. По-видимому, то, что сейчас последует, обсуждалось в узком кругу Светкиных подруг, которые и протащили ее кандидатуру в Трибунат. Ну, посмотрим, что же она сейчас выдаст… И Светка «выдала»:

– Брак отменяется. Провозглашается свободная любовь. Дети этой любви считаются общими детьми и никто из мужчин не может на них претендовать. Отныне род ведется по материнской линии, – продолжала Светка. – Поскольку нас, то есть, женщин, здесь большинство, то будет справедливо, если брачные отношения будут носить характер матриархата!

Зал взорвался. Возмущенные крики смешались возгласами одобрения и аплодисментами. Я заметил, что Светку, в основном, поддерживают ее подруги по бывшему стационару. Новоприбывшие женщины, видимо, не были посвящены в «заговор» и поэтому сейчас оживленно между собою переговаривались. Ребята топали ногами, улюлюкали, смеялись и кричали Светке, видимо, что-то не совсем безобидное. Больше всего возмущались замужние и, особенно, Клава – жена нашего шофера. Ее я прекрасно понимал. Светка давно подбиралась к Васе и, кажется, не совсем безуспешно.

– Садитесь! Я лишаю вас слова! – раздался возмущенный крик Бориса Ивановича.

– Так вот она какая, ваша демократия! – окрысилась Светка. – Если вы даже мне, Трибуну, не даете возможности высказаться.

– При чем здесь демократия?! – по слогам произнес Борис Иванович. – То, что вы предлагаете, носит другое название, – он задыхался от возмущения, – это самый настоящий разврат!

Но Светку не так-то легко было сбить с толку. Она уничтожающе смерила нашего председателя с головы до ног:

– Вот как? Разврат? Скажите пожалуйста! Вы просто не знаете истории. Матриархат существовал около двухсот тысяч лет, значительно дольше чем ваш патриархат. И, если он существовал так долго, то значит тому были основания! Не так ли? – она обратилась к залу, вернее, к своим сторонницам.

– Говори, Светка! Говори! – послышались ободряющие голоса наших феминисток.

– Так вот! – продолжала ободренная ими Светка. – При матриархате не существовал брак и род велся по женской линии. Мария Федоровна! – обратилась она к сидящей в первом ряду учительнице истории, – подтвердите, пожалуйста!

Та поднялась со стула, краснея от смущения:

– Да, это, действительно так! – засвидетельствовала она и быстро села на место.

Светка хотела продолжать, но на трибуну фурией ворвалась Клава – жена шофера. Она оттолкнула Светку, которая не удержалась на ногах и упала на пол. Зал приветствовал это падение хохотом.

– Не слухайте ее! – закричала в зал Клава. – Это она курва всэ из-за мого Васыля! Бесстыжа! – обратилась она к Светке, которая уже успела подняться. – И як же тоби не соромно?! От чому вас учать в школи, – ее гнев уже был направлен на учительницу, которая имела неосторожность подтвердить историческую истинность Светкиного заявления.

– Все! – продолжала Клава, – все! Я выходжу з республики! Закону такого нэма, щоб у живой жинки чоловика выдбыраты! Все! – Она бросила негодующий взор на Светку и пошла на свое место. Там, подойдя к мужу, она схватила его за руку и попыталась вывести из зала. Она что-то ему негодующе говорила, но что, из-за хохота не было слышно.

Борис Иванович поднялся и стал призывать зал к порядку, то есть колотить по столу молотком, неизвестно как попавшим ему в руки. «Наверное припас заранее», – мысленно усмехнулся я предусмотрительности завхоза. Однако надо было что-то делать. У Светки, без сомнения, было немало сторонников. Если дело дойдет до голосования, то неизвестно, чья точка зрения одержит верх. Это надо было учитывать. В то же время я не имел права лишать слова избранного общим голосованием Трибуна. Необходимо было искать выход из положения. Но сначала пусть выскажется. Конечно, она несла чушь! Но, если ей сразу заткнуть рот, то тем самым будет создан прецедент, которого я больше всего хотел избежать. Поэтому я встал со своего места, показывая собравшимся, что хочу говорить.

Зал постепенно утих. Сторонницы Светки притихли, но по их разочарованным лицам было видно, что они не одобряют моего вмешательства. Я повернулся к Светке, которая стояла у трибуны.

– Если вы не закончили свое выступление, попрошу вас, пожалуйста, продолжайте!

Пожалуй, никто не ожидал такого и меньше всего – Светка. Поэтому, вместо того, чтобы продолжать свою речь, она громко пискнула, чем вызвала новую бурю веселья, но я снова успокоил зал и ободряюще кивнул ей, чтобы она говорила.

Сунув руку в карман за платком, я неожиданно обнаружил в нем листок бумаги. Это была записка Алексея. «Я случайно узнал, что так будет, – писал он, – поэтому протащил на собрании право „вето“. Не сердись!» Я мысленно поблагодарил его за предусмотрительность. Действительно, теперь я в полном праве смогу отложить принятие закона, не прибегая к голосованию. Но, все-таки, надо попробовать переубедить ее сторонниц.

Светка тем временем почти оправилась и продолжала свое выступление. Если быть объективным, то речь ее могла затронуть за живое.

– Я вам скажу, почему я за матриархат и против брака! – пообещала она собранию. – Семья, – это, конечно, хорошо. Папа, мама и я! Только вот я тоже хочу быть мамой! А Клавка, например, не хочет, чтобы я тоже мамой стала. Что же выходит? Одним – все, а другим – ничего! Это при нашем-то бедственном соотношении (она так и сказала – «соотношении», а не «положении»). Вон, – продолжала она, бросив укоризненный взгляд на Клаву, – Клавка держится за своего Василя. Ни на шаг не отпускает! Была я с ним! Была! Ну и что?! Чего тут стыдиться? Только что же это за удовольствие, если дрожит он мелкой дрожью от страха: «Ах! Как бы Клавочка не узнала! Ах! Как бы не увидела!» Да разве я одна?! – и снова посмотрела на Клаву, но уже с явной насмешкой и злорадством. – Гуляет твой Васенька. Ох, как гуляет! Видишь, как осунулся, как кот в марте!

Клава взвыла от обиды и выбежала из зала, увлекая за собой Васю.

– Я ведь как хочу? – проникновенно, почти ласково, растягивая каждое слово, протянула Светка. – По справедливости!

– Это как же? По карточкам? – крикнул кто-то из зала.

– Можно и по карточкам! Только вот что я скажу вам! По карточкам или купонам – не важно. Важно, чтобы не было этого страха! Ведь страх при этом деле для мужика это все равно, что серпом по этим самым…

– Не забывайтесь! – снова вмешался Борис Иванович, не выдержав Светкиной откровенности. Но Светку уже нельзя было остановить:

– Вас-то, Борис Иванович, я не трогаю, нет смысла…

Борис Иванович открыл было рот, чтобы ответить, но густо покраснел и быстро сел.

Светка, как ни в чем не бывало, собралась продолжить речь. В это время дверь приоткрылась и в зал тихонько скользнул Вася. Светка, завидев его, приветливо помахала рукой:

– Вот и Вася вернулся! Сбежал от Клавы. Значит, интересно ему послушать, чем же это кончится!

– А кончится тем, – снова крикнули из зала, – что у Васи Клава главный талон отрежет!

Зал грохнул смехом. Вася, красный, как рак, вскочил со своего места:

– Дался вам Вася! Как-будто никого другого нету! – и бросился вон из зала.

– В том-то и дело, – крикнула ему вслед Светка, – что нету! Что бы вы, мужики делали, – она критически обвела зал взглядом, – если бы все не так как сейчас, а наоборот… на тридцать мужиков – одна баба? Да вы бы передавили друг друга. А нам что прикажете делать? Или вы хотите, чтобы мы, бабы, топить друг друга в озере начали? Отвечайте! Чего молчите?! Вот вы, – она повернулась к Наталье, – вы тут очень хорошо говорили про республику, про демократию… а на хрена мне ваша демократия, если я при ней буду, как засохшая ветка? Вон у вас дочка растет и я вижу, еще кто-то скоро будет, а я? Я ведь тоже хочу ребеночка! И она хочет! – она показала пальцем на одну из своих подруг, – и она! И она! – она по очереди показывала то на одну, то на другую девушку, – Все мы хотим. И что, мы не имеем на это права? Так, чтобы по закону, без страха?!

Светка закончила выступление и села на место. В зале воцарилась тишина. Давая ей слово, я думал, что легко смогу опровергнуть ее доводы. Но сейчас мне не приходило в голову ничего кроме банальных фраз, которые никак не подходили к создавшейся обстановке. Кто мог подумать, что эта «малявка» сможет овладеть аудиторией и говорить так красноречиво, убедительно. Конечно, я принципиально не принимал ее концепцию, но и не мог не признать справедливости ее доводов.

Чтобы выиграть время, я предоставил возможность высказаться желающим. Ребята говорили осторожно и было непонятно, соглашаются ли они со Светкой или, напротив, отвергают ее предложение. Девушки почти не поддерживали Светлану, правда, не в столь решительной форме. Одна даже сказала, что матриархат не надо понимать как власть женщин. Нет! Они готовы оставить власть в руках уже избранного правительства, тем более, что в технике и оружии, сказала она, мы, женщины, совсем не разбираемся. Но, – продолжала она решительным тоном, – брачные отношения и их регулирование должно находиться исключительно в руках женщин.

Тут вдруг не выдержал Александр Иванович. Он поднялся, поправил пенсне:

– Можно мне? – солидно спросил он, как подобает министру правительства и, получив согласие, медленно направился к трибуне и уже оттуда строгим взором окинул зал.

– Извините, что значит – регулировать? Это меня? Регулировать?! – он снял пенсне и тщательно протер стекла. Затем, надев их, еще раз осмотрел зал.

– Если мне, – он сделал ударение на последнем слове, – женщина не нравится, то… – он не договорил и так же медленно и солидно прошел на место.

Мужчины встретили его заявление одобрительным смехом. Кое-где раздались хлопки. Однако Паскевичу этого было достаточно, чтобы принять их за всеобщее одобрение. Он приостановился и, повернувшись к залу, благосклонно кивнул головой.

По существу, его выступление было грубым и бестактным, но он, надо признаться, был бесподобен в своем апломбе. После краткого, но выразительного выступления Паскевича в дискуссии наступила пауза и я решил ею воспользоваться.

– Я думаю, что мы пока закончим наш разговор. Вопрос сложный, и, не спорю, существенный. Его надо спокойно обдумать, а потом уже решать.

– Но решать придется! – подала с места реплику Светка.

– Возможно! – стараясь быть спокойным, ответил я. – Но, не исключено, что все уладится само собой. Это слишком интимный вопрос, чтобы по нему принимать какие-то официальные решения.

– А без них возможны конфликты! – не сдавалась Светка.

– Хорошо, если вы так настаиваете, то давайте создадим комиссию, которая объективно изучит общественное мнение и предоставит нам свои соображения.

Это была капитуляция. В комиссию изберут, конечно, Светку и ее сторонниц. Надо было что-то придумать.

– Однако, – продолжал я, – перед тем, как создать комиссию, мы можем принять предварительные условия. Первое: в нее не должны входить сторонники крайних мер, как с той, так и с другой стороны (этим самым я сразу же исключил Светку из состава комиссии). Второе: в комиссию должны войти также мужчины и замужние женщины. И третье: решения, выработанные комиссией, ни в коем случае не должны покушаться на права человека, его достоинства и личную свободу. Согласны?

Поднялся Алексей:

– Я думаю, что последний пункт должен распространяться и на детей. А именно: в любом случае ребенок должен знать своих родителей – и мать, и отца.

Светка пыталась что-то возразить, но ее слова потонули в одобрительном гуле.

– Принято! Есть еще дополнения или поправки?

– Я против! – Светка вскочила со своего места и горячо заговорила. – Эта поправка уничтожает достоинство женщины! Выходит что? Мужчина может с кем угодно, а женщина должна быть только с одним! Это несправедливо! Я протестую!

– Интересы женщины не должны противоречить интересам ребенка!

Кто это сказал? Голос послышался сзади. Ах, это Оксана. Умница!

– Итак, – обратился я к собранию, – есть поправка и есть протест против поправки. Голосуем! Кто за то, чтобы принять предложение с поправкой? Почти единогласно. – Теперь приступим к выборам комиссии.

В комиссию избрали пятерых девчат, одного парня и Наталью, как представительницу замужних женщин.

На этом собрание закончилось.

Через два часа новоиспеченное «правительство» собралось, как обычно, «у камина». Нужно было обсудить результаты собрания и на этой основе внести поправки в свои планы.

– В общем, все получилось довольно глупо! – высказал свое мнение Александр Иванович. – Все пошло как-то по-детски! Не надо было никакого собрания, а следовало оставить все как было раньше. Ведь, фактически, ничего не изменилось. Только какая-то игра в государство.

Конечно, я сам чувствовал, что вышло как-то не так и несколько напоминало глупый камуфляж или, еще хуже, буффонаду?

– Ну, не все сразу получается так, как надо! – попыталась смягчить выводы своего мужа Наталья. – На все нужно время.

– Вот здесь я согласен! – проговорил Алексей. – Нужно время. Года через два такое собрание было бы более уместно. Но с другой стороны… – он задумался, подыскивая слова, – с другой стороны, – повторил он, – кто знает, что будет с нами через два года? Я понимаю намерение нашего Президента. Чего он хотел? Он хотел, – продолжал Алексей, как-будто меня не было с нами, – заложить основы будущего демократического устройства. Поймите! Сейчас, в нашей ситуации, весьма неустойчивой, развитие дальнейших событий может пойти непредсказуемо. Одно из таких направлений нам уже известно. Мы в прошлом году столкнулись с этим. У нас пока все было благополучно. Но это видимость благополучия. Через год-два наши ребята подрастут, многим из них исполнится по двадцать лет. Появятся свои лидеры, за которыми пойдут остальные. Этого нельзя сбрасывать со счетов. Кто знает, какие фантазии придут в головы их лидеров, если не будет заложена прочная основа будущей организации, если не будут выработаны законы, ставящие барьер на пути авантюризма, диктатуры и тирании. Тираны могут быть и в маленьких общинах. Мы все смертны. Никто не знает, когда и при каких обстоятельствах мы можем погибнуть. Вдобавок, в такой ситуации, как наша. Ты, Саша, обратил внимание только на внешние обстоятельства. Но есть и другая сторона сегодняшнего мероприятия. Там закладывался первый камень фундамента нашего будущего.

Слово взял Борис Иванович:

– Ну, что я скажу! – он обвел нас взглядом, как бы заранее извиняясь, – в общем, я согласен с Алексеем. Все правильно! Вот только финал все подпортил. Я имею в виду Светку с ее бредовыми идеями матриархата. – Он усмехнулся. – С одной стороны, конечно, в чем-то она и права. Но с другой – это же… – он замолчал, пожал плечами и, смущенно улыбаясь, сел на свое место.

– Послушай, Николай, ты ближе, подбрось пару поленьев в камин, – попросил Паскевич, – вечера что-то стали холодные.

– Пора, осень ведь, – заметил Борис Иванович. – А, действительно, похолодало. – Он поежился. – Скоро пора будет доставать зимнюю одежду. То-то девчата обрадуются шубкам.

– Им сейчас не шубки надобны, а кое-что другое, потеплее! – отпустил шутку Юрий.

– М-да! – глубокомысленно произнес Борис Иванович. – Жизнь есть жизнь. От нее никуда не денешься!

– Да что тут долго думать! – снова вскочил Паскевич. – Все решается довольно просто! Надо разделить женщин между мужчинами поровну и дело с концом!

– А может быть не поровну, а по потребности? – съязвил Алексей.

– Можно и по потребностям! А что? – Сашка высокомерно оглядел присутствующих.

– Интересно, какие же у тебя потребности? – Наталья насмешливо посмотрела на мужа. Тот сразу скис и сел на место.

– Я думаю, – продолжала Наталья, – коль скоро мы создали комиссию, то давайте не обсуждать этот вопрос до ее выводов.

– Что комиссия? – недовольно вдруг заговорил Николай. – Вам не кажется, что мы просто сняли с себя ответственность?

– Так демократия – это, прежде всего, разделение ответственности, – сказал я. – Мы и впредь будем придерживаться такого принципа. Во всех важных делах. Если нам это удастся, то мы, когда придет время, можем спокойно уйти с чувством исполненного долга.

Меня прервал осторожный стук в дверь.

– Войдите!

Дверь открылась и на пороге появилась Светка, сопровождаемая тремя другими членами Трибуната.

– У вас здесь совещание? – не то вопросительно, не то утвердительно произнесла она. – Мы, как члены Трибуната, хотим присутствовать на ваших совещаниях, если, – она запнулась, – если вы не возражаете?

Она остановилась, еще не решаясь войти в комнату. Остальные стояли за нею. Лицо каждого из них выражало один и тот же вопрос, видимо, сильно их волнующий. На лице Оксаны была написана решительность, двое же ребят были крайне смущены. Скорее всего девушки уговорили их идти к нам.

– Входите, конечно! Это ваше законное право! – я посторонился, давая пройти членам Трибуната. – Садитесь ближе. От имени всех здесь присутствующих я приношу вам извинения, что не поставили вас в известность о совещании!

Мы переглянулись с Алексеем. Демократия начинала действовать! «Вот первый ответ на твои возражения, Виктор! – мысленно обратился я к своему идеологическому противнику. Люди не хотят быть „винтиками“, не хотят по своей природе. „Винтиками“ делаете их вы! Что надо сделать, чтобы навсегда, на все грядущие поколения вытравить в людях чувство „маленького человека“? Это даже хорошо, что Светлана настроена оппозиционно. Сейчас не столь важно, чего она добивается и каковы ее взгляды. Важно то, что она может свободно их защищать. Цели и взгляды будут меняться, но останется свобода их изложения и эта свобода будет воспитывать терпимость к инакомыслию. Ибо без инакомыслия невозможна демократия, а, следовательно, невозможно сохранить цивилизацию».

Мы поговорили еще час, обсуждая текущие дела, и разошлись по домам.

– Так, джин выпущен из бутылки! – сказал на прощание Алексей.

– Это добрый джин, Алеша! – ответил я. – Надо только, чтобы никто не смог его снова загнать в бутылку.

– А помните тот мост через Буг? – спросил он, казалось, вне всякой связи с предыдущим.

– Помню, конечно.

– Я чертовски рад, что половина проезжей части была загромождена разбитыми машинами!

– Я тоже!

Глава XII

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!

Вторая зима выдалась лютой. Снег выпал еще в конце ноября, укрыв надежно поля. Мы могли не опасаться за озимые. Толщина льда в озере уже в конце декабря достигала сантиметров шестидесяти. Чтобы избежать замора рыбы, мы прорубили множество прорубей и регулярно разбивали замерзавшие за ночь полыньи.

Еще летом мы изготовили несколько саней, которые теперь очень пригодились. В январе на нашу молочную ферму вновь напали собаки. Мы потеряли трех бычков и одну телку. Пришлось возобновить патрулирование.

Ребята за лето подросли, возмужали. Многие из них «поженились». Слово «поженились» я беру в кавычки, так как комиссия наша так и не пришла к какому-то конкретному выводу и бесславно прекратила существование. «Семьи» стали образовываться спонтанно. Иногда это была парная семья, а иногда в нее входили две-три женщины. Это стало настолько привычным, что даже Борис Иванович смирился.

Последняя бурная дискуссия произошла у него с «лидером оппозиции», т. е. со Светкой, в конце декабря на одном из совещаний.

– Я понимаю! – заявила Светка, когда Борис Иванович неодобрительно отозвался о таких «множественных», как он выразился, семьях. – Вы все здесь воспитанные люди и воспитание не позволяет вам называть вещи своими именами. Но не кажется ли вам, что вы хотите принести в жертву своему воспитанию нечто более существенное? Возможно, судьбу всей нашей общины. Подумайте об этом, воспитанные люди! Вы хотите сохранить этические и моральные ценности прошлой цивилизации. Но как вы можете забывать при этом, что самой большой ценностью является жизнь и все другие остаются ими до тех пор, пока не входят в противоречие с ней!

– Но драки?!

Дело в том, что Светка добилась своего и вошла теперь уже полуофициально в семью шофера Васи. Между нею и Клавой иногда возникали «разногласия» и сейчас их последствия были запечатлены на лице Светланы в виде двух глубоких царапин. В других семьях разногласия, как правило, заканчивались более мирно. Во всяком случае, о них мы ничего не слышали. Так или иначе, сложившиеся отношения, хотя и не получили юридического признания, были приняты, «де факто». Сомневаюсь, конечно, что этот вариант был лучшим решением проблемы. Но существует ли таковой вообще?!

В том обществе, которое планировал создать Виктор, проблем такого характера не существовало бы в принципе. Женщин попросту разделили бы между собой. Причем, «верхушке» достались бы помоложе и покрасивее. Общество же, которое хотело сохранить остатки цивилизации, не могло принять такого решения, не вступая в противоречие с принципами этики и морали. Любое волевое решение этой проблемы содержало в себе эти неразрешимые противоречия. Создалась парадоксальная, даже несколько комическая ситуация. Женщины, в большинстве своем, требовали полигамии. Мужчины, которых женщины в течение столетий называли «бабниками», энергично этому сопротивлялись. Впрочем, не все. Первым сдался Паскевич. По этому поводу у него с Натальей произошел бурный разговор, но потом все вроде бы уладилось. Когда мы остались наедине, я решил поговорить с ним.

– Я, конечно, не могу тебе запретить, – начал я, но…

– Что «но»? – прервал меня Паскевич, – Что «но»?! Что ты предлагаешь взамен?

– Но все-таки!.. – попытался возразить я.

– Вот именно, что «все-таки!» Как ты не понимаешь? Отказываясь утвердить полигамию, ты тем самым толкаешь общину на установление самых примитивных брачных отношений, а именно – на групповой брак! Так лет через двадцать каждый старший сможет сказать младшему известную формулу (он произнес весьма распространенное ругательство), тем самым намекая на кровное родство! Ты этого добиваешься? В таком случае ты как раз действуешь на руку Светке, которая только об этом и мечтает.

– Зачем ты так о ней говоришь? Она просто хочет иметь ребенка и это ее право!

– Ребенка? Она никогда его не будет иметь и сама об этом прекрасно знает. Слишком много в свое время она глотала противозачаточных пилюль.

– Что ты предлагаешь?

– Ввести регистрацию брака!

– Полигамного!

– А ты доставишь сюда недостающих мужчин?

– Это так необходимо?

– Естественно, иначе наша община превратится в гигантский бардак! А так, по крайней мере, дети будут знать своих отцов!

– А, делайте, что хотите! – я отрешенно махнул рукой.

– Нет, ты не увиливай! Ишь ты какой! Хочешь остаться чистеньким. А имеешь ли ты на это право? Ты наш руководитель и должен принимать решения. Иначе, какой ты, к черту, руководитель!

– Послушай, Сашка! Честное слово, я не могу. Меня с детства воспитывали в уважении к женщине. Это – оскорбительно, в конце концов.

– Тю! Ты что? Какое же здесь оскорбление? Напротив! Все только и ждут, чтобы, наконец, как-то определиться!

– Ты меня не понял. Я не имею в виду конкретных женщин нашей общины, а женщину вообще! Впрочем, тебе этого не понять! Словом, сделаем так. Скажи Наталье, пусть снова собирает комиссию и выносят окончательное решение. Я не буду возражать и дам утверждение любого решения. Но только с одним условием: женщина имеет свободу выбора.

– Несомненно! – фыркнул Сашка, – у нее будет очень «широкий» выбор!

На этот раз Паскевич, как говорится, «глядел в воду». Приняв таким образом вынужденное решение, я почувствовал большое облегчение. Вероятно, в каждом мужчине сидит где-то под внешней оболочкой «джентльмена» рыжий. Мне почему-то представлялось, что он покрыт обязательно рыжей шерстью, «неандерталец». На этот раз «джентльмен» уступил «неандертальцу». Но уступил вынуждаемый обстоятельствами и был доволен, что сохранил этим самым видимость приличия. То есть отступил с достоинством перед неизбежным.

Занятия в школе и университете начались в сентябре. Я читал в университете основы теоретической медицины, соединяя в одном курсе анатомию, физиологию, фармакологию и основы общей патологии. Александр Иванович преподавал неотложную помощь и основы хирургии. Мы отловили десяток собак, на которых он со студентами проводил операции.

– При достаточном воображении и желании, – говорил он, удаляя червеобразный отросток у собаки, – вы сможете, при необходимости, найти его и у человека. Если у нас появятся трупы, – «обнадеживал» он учеников, – мы обязательно повторим на них эти операции.

– Если я умру, – голос его при этом становился грустным, – вы, я надеюсь, не забудете, что аппендикс справа.

Кроме апендектомии, он учил их сращивать переломы, вправлять вывихи, делать трахеотомию и трепанацию черепа, удалять пули, сшивать печень и так далее. Надо отметить, что хирург он был блестящий.

Наталья в январе родила девочку и пока не вела занятия.

Что касается Алексея, он, памятуя наш разговор о необходимости научиться вести примитивное хозяйство, соорудил с Николаем кузницу, поставил там механические меха, горн – словом, все необходимое. Первое, что они изготовили – подковы для лошадей.

Кроме кузницы мы построили небольшую плавильную печь. Я не вдавался подробно в технологию производства, но первая пробная плавка, сырьем для которой послужил металлолом, прошла вполне успешно. Несмотря на то, что мы пока еще могли использовать технику, был изготовлен опытный образец плуга. Под руководством Алексея ребята постепенно осваивали премудрости кузнечного дела и днем из кузницы доносились стук кувалды и перезвон молотков. Неподалеку от нее находилась столярная мастерская. Здесь готовились части будущей ветряной мельницы. Труднее всего оказалось сделать жернова. Еще в августе Алексей ездил за сотню километров в песчаный карьер, где с большим трудом, при помощи направленных взрывов, удалось отколоть несколько песчаных валунов. Они и пошли в дело. Мельница была кстати, так как запасы муки неуклонно истощались. Будущей осенью придется самим молоть зерно.

В Одессу за солнечными батареями мы не поехали. Во время облетов окрестностей Алексей обнаружил несколько ветряков. Их разобрали и доставили на место. Весной мы установим их на открытой местности, и они смогут давать достаточно энергии для освещения и работы токарного и фрезерного станков. Избыток энергии будет подзаряжать аккумуляторы. Мы навезли их целую кучу. Алексей после нескольких неудачных попыток все-таки смог сделать форму для изготовления пластин. Теперь, когда аккумуляторы выйдут из строя, их можно будет перебрать, заменить пластины. Серной кислоты для электролита у нас хватало.

– Не бог весть какой источник энергии, но лучше, чем ничего. Ветра здесь предостаточно. В крайнем случае, поищем еще ветряки. Они должны быть чуть ли не в каждом колхозе, – говорил Алексей.

– Когда поедете, не забудьте набрать побольше досок. Нам надо ремонтировать коровник, – заметил Борис Иванович, – кроме того, в стаде ожидается приплод, и зима на носу.

– Эх! Раздобыть где-нибудь кабанчика! – в какой раз мечтательно произнес наш завхоз.

Он категорически запретил резать свиней, все еще надеясь добыть производителя. С мясом у нас, действительно, было туго. Консервы давно кончились. Стадо наше было не настолько большим, чтобы мы могли позволить себе роскошь забивать скот. Основными источниками белка были рыба и молоко. Зимой, естественно, их было мало. Мы ощущали белковое голодание. Преотвратное, скажу вам состояние. Пища начинала внушать отвращение. В ногах появлялась противная слабость. Зимой молока хватало только кормящим и беременным женщинам. Мужчины питались, в основном, картошкой, которой было в изобилии. Запасы подсолнечного масла начинали портиться и к белковому голоданию грозило прибавиться еще и жировое с сопровождающим его авитаминозом. Пока спасали большие запасы витаминов. Дичь мы старались не трогать, прекрасно понимая, что ее надо сохранить. Придет время и популяция собак уменьшится. Тогда из нашего очага дичь начнет распространяться дальше.

– Года через три мы уже сможем забивать скот, – обещал Борис Иванович.

Больше всех без мяса страдал Паскевич.

– Я знаю, почему у нас родятся только девочки! – заявил как-то он на совещании «у камина». – Мы мало едим мяса! Энергии не хватает.

– Где я возьму сейчас мясо? – почему-то обиделся Борис Иванович.

Вообще, все наши хозяйственные неудачи он воспринимал крайне болезненно. Вставал он раньше всех и позже всех ложился. Я ни разу не видел его отдыхающим.

– Может быть… – начала было Светка, и замолкла, не решаясь продолжать.

С тех пор, как комиссия вынесла свое решение и тем самым узаконила ее семейное положение, Светлана сильно изменилась. Она как-то остепенилась, стала скромнее и ее голос уже не так часто раздавался на наших совещаниях. Я знал, что она отдает свою порцию рыбы Васе. Глядя на нее, остальные жены стали делать то же. Если не считать Бориса Ивановича, то в моногамном состоянии остались только мы вдвоем с Алексеем, хотя в «невестах» и соответствующих предложениях не было недостатка, Алексей был однолюб, а я.. я просто не хотел огорчать свою жену, которая ждала ребенка, да и не мог еще побороть своего предубеждения. В связи с этим мы с Алексеем оказались без лишних порций рыбы.

– От каждого – по способности, каждому – по труду, – назидательно заметил по этому поводу Паскевич, который получал в день три порции.

– Так что ты хотела предложить? – подозрительно спросил Светку Паскевич.

– Я хотела… может быть нам попробовать, – она сделала паузу и, наконец, выпалила: – использовать для этого мясо собак!

– Что? – возмущенный рев Паскевича потонул в общих возгласах негодования.

– А что? – окрысилась Светка. – Ведь едят же их эскимосы и даже корейцы!

– Вот и ешь со своими корейцами, а я не эскимос! – немного успокоившись, сердито проворчал Сашка.

– И не только эскимосы. Вы почитайте Джека Лондона. Там и европейцы съедали своих собак на Аляске, когда начинался голод!

– Может быть, там другие собаки? Хотя, что я говорю! – Сашка уже успокоился.

Он помолчал, а затем, как бы разговаривая сам с собой, продолжил:

– Хотя, если мясо хорошо вымочить в уксусе… то можно попробовать.

– Ты это серьезно? – спросил я.

– А что? Мясо есть мясо. А при такой собачьей жизни и собачье мясо сгодится!

– У нас нет уксуса! – приняв все всерьез, сообщил Борис Иванович.

– Что, совсем нет? – поинтересовался Паскевич.

– Бутылок десять наберется. Но это даже на одну собаку не хватит!

– Ничего! – подсказал Алексей. – Будем коптить!

Мы все так и покатились со смеху.

– Мы все пленники предрассудков! – заговорил Паскевич, когда смех умолк. – Возьмите, например, евреев и арабов. Они не едят свинины.

– Теперь едят, да еще как! Я хотел сказать, ели, когда были живы, – поправился Николай.

– Неважно! Свинины они не ели, но зато ели собак!

– Это не евреи, а финикийцы, – уточнил я.

– Какая разница! Финикийцы – это те же евреи, но в древности.

Саша любил приводить исторические примеры, но постоянно путал Юлия Цезаря с Александром Македонским, а Карла Великого с Карлом XII. Пипина Короткого он почему-то считал Римским папой, а Робеспьера – итальянским художником. Причем, переубедить его было почти невозможно. Как-то мы сильно поспорили об Аристотеле, которого он упорно считал узбеком. Потом выяснилось, что он перепутал Аристотеля с Авиценной.

С ним было невозможно спорить. Во время спора он напускал на себя такой апломб, что у его противника невольно начинало закрадываться сомнение в собственной правоте.

Саша был неподражаем! Бывало, когда нужно было «достать» дефицитный товар, он шел прямо к директору магазина и, небрежно подавая руку для пожатия, называл свою фамилию. Но как называл! Он называл ее так, что тот поспешно вскакивал с кресла и смущенно лепетал о том, что ему приятно познакомиться с Паскевичем, причем на лице директора была написана мучительная борьба мысли, пытающейся извлечь из памяти столь известную фамилию, в значительности которой не было сомнения. Товар быстро появлялся уже в упаковке. На прощание Паскевич снисходительно говорил: «Если что надо – звоните». Директор провожал его до выхода и, когда возвращался назад в свой кабинет, бросал многозначительный взгляд на продавцов, застывших в почтительных позах.

Его жены, я имею в виду жен, оставшихся в прошлой цивилизации, обязаны были беспрестанно им восхищаться. Сашка требовал восхищения и, когда оно, наконец, иссякало, а в семейной жизни это может случиться быстро, любовь к жене сменялась обидой, которую он уже не прощал. Женщин он любил потому, что они любили его. Больше всех Сашка любил себя. Любил страстно. И вместе с тем, он был весьма интересным человеком, преданным другом и, я уже не хочу повторяться, прекрасным специалистом.

– Так ты что, серьезно думаешь, что девочки у нас рождаются от белкового голодания? – вывел меня из размышления вопрос Алексея к Паскевичу.

– Точно! От крахмала! – безапеляционно подтвердил Паскевич.

– Я тебя серьезно спрашиваю!

– А я тебе серьезно отвечаю!

Сашка пустился в «глубокомысленные» рассуждения в области генетики и обмена веществ, законов популяции и сексологии. «Если его не прервать, то он будет говорить до утра», – подумал я.

– Таким образом, – тоном профессионального лектора продолжал тем временем Паскевич, – как только мы решим проблему белковой недостаточности, мы, тем самым, решим проблему нормального соотношения полов в рождаемости!

– Должен тебя огорчить! – прервал я его. – Боюсь, что мы имеем дело с более сложным и более грозным для нас явлением. Что мы можем сказать о прошедшей эпидемии? Первое: вирусы, я говорю, вирусы, потому что эпидемия носила комплексный характер и в ней были задействованы несколько вирусов, не имеют другого носителя, кроме человека. То есть, не был создан резервуар вируса. И это большое счастье! Если бы его переносили животные или насекомые, то эпидемия бы на этом не закончилась. Но второе: среди вирусов, по-видимому, был один искусственно созданный и содержащий в себе информацию близкую с информацией, закодированной в «у»-хромосоме. Поэтому смертность среди мужчин была выше.

– Но тогда, – возразил мне Алексей, – должно было остаться в живых много женщин.

– Так оно и случилось. Потери среди женщин произошли позже. Дезорганизация, волна насилия и террора, а затем – собаки. Собаки закончили уничтожение беззащитного населения. Теперь, что касается соотношения полов в рождаемости. Инфицирование вирусом «у», назовем его условно так, не вызывало смерти женского организма, но иммунизировало его по той белково-полимерной информации, которая содержится также в «у»-хромосоме. Таким образом, многие женщины, я не говорю, все, иммунизированы как против вируса, так и против мужских половых клеток. Вируса нет. Он, скорее всего, погиб. Но осталась иммунизация к нему. Если это так, то вновь рожденные девочки не иммунизированы и, следовательно, в будущем будут способны рожать младенцев мужского пола. Впрочем, можно надеяться, что и среди оставшихся женщин есть такие, которые не имели контакта с вирусом. Подождем. Я надеюсь, что в нашей общине такие есть.

– В таком случае, – вставил свое слово Борис Иванович, – жизнь на планете будет продолжаться?!

– Конечно. Ведь если бы женщины были носителями этого вируса, то они заражали бы мужчин, и те гибли бы. А у нас, с тех пор как затихла эпидемия, никто не заболел!

– Какая же сволочь придумала такой вирус!

– Вряд ли мы когда-нибудь узнаем это! Экологическое оружие, а этот вирус именно такое оружие, готовилось давно. Я не думаю, что его сознательно применили. Скорее всего, произошла утечка.

– Почему вы так думаете? – спросила Оксана. – Да потому, что применить экологическое оружие можно в том случае, если предварительно иммунизировалось против него свое население. Такая иммунизация была принципиально невозможна, так как это значило прийти к тому результату, который мы имеем сейчас – нарушению соотношения полов в рождаемости. Мы несколько десятилетий до эпидемии жили в такой ситуации, при которой не только применение, но даже разработка нового оружия представляла смертельную угрозу для человечества. Еще тогда предупреждали, что оружие может выйти из-под контроля. И это случилось.

– Все-таки я думаю, – задумчиво проговорил Николай, который до этого не проронил ни слова, но внимательно прислушивался к разговору, – что сознательное применение этого вируса не исключалось. Страна-агрессор, – пояснил он свою мысль, – могла бы избежать эпидемии без иммунизации, введя жесткий карантин.

– Это исключается, так как карантин не вводился. Кроме того, в современных условиях введение карантина чревато большими экономическими трудностями. Во всяком случае, готовилось ли применение этого вируса или нет – факты свидетельствуют о утечке его из лаборатории, которая этот вирус создала. Теперь о белковом голодании. По прогнозам Бориса Ивановича мы будем иметь достаточно мяса года через два. Поэтому нам надо компенсировать его пока рыбой. Мы создадим летом две рыболовецкие команды, снабдив их сетями и моторными катерами. Я думаю, Свитязь поддержит нас. Необходимо только подумать, как ее сохранить на зиму.

– Что ж, это мы сделаем! – заверил Борис Иванович. – Я вот только хочу вернуться к предыдущему вопросу. Что будет, если все наши женщины иммунизированы?

– Тогда надо ждать, чтобы подросли те девочки, которые родились сейчас и будут рождаться. Те мальчики, которым сейчас лет по четырнадцать, будут их мужьями и отцами будущих поколений. Мы уже не будем иметь сыновей.

– Так или иначе, но жизнь продолжается! – подвел итог Борис Иванович.

Глава XIII

БЕГЛЕЦ

Свитязь по чистоте воды не уступает Байкалу. Глубина в нем достигает пятидесяти метров. Ширина семь, а длина – пятнадцать километров. В центре его есть небольшой островок, поросший мелким кустарником и деревьями. Там лет сорок назад был построен большой благоустроенный коттедж. Он принадлежал то лесничеству, то еще какой-то организации. В былые времена туда заезжало крупное начальство, чтобы вдали от посторонних глаз предаться мирским забавам.

На берегу раскинулось большое село. Жители его промышляли рыбной ловлей. С рыбой в последние годы стало хуже. Лет тридцать назад рыболовецкий комбинат начал применять электрический трал. В конце восьмидесятых комбинат закрыли, но последствия его деятельности так опустошили озеро, что его былая слава самого рыбного озера европейской части Союза померкла. Теперь изредка рыбакам удавалось поймать десятикилограммовую щуку или вытянуть леща килограммов на пять. Чаще на удочку шла плотва да мелкий подлещик.

Когда началась эпидемия, а за эпидемией пришли полчища голодных собак, на острове укрылось несколько семей. Вода надежно защищала людей от озверелых псов и давала пищу. У каждого жителя были припасены сети, которые, несмотря на строжайшие запреты, время от времени все-таки шли в ход. Сейчас сети дали возможность выжить, так как почва на острове была скудная и почти ничего не родила.

Мы обнаружили этих людей случайно, на второй год их робинзонады. Обычно, когда мы с вертолета разыскивали «городища» собак, над островом не пролетали. На этот раз вертолет отклонился в сторону, и Алексей заметил легкий дымок над островом. Он подлетел ближе и увидел на берегу людей, сбежавшихся на шум мотора. Их было человек десять. Алексей посадил машину на прибрежный песок.

Люди были в крайне бедственном положении. Запасы муки и других продуктов у них кончились еще год назад. Спасала только рыба. Из двух десятков кур, бывших на острове, сохранилось лишь пять. Остальных потаскали ястребы. На исходе была соль.

Зимой, когда озеро покрылось льдом, собаки начали жестокую осаду жилищ. Погибли четыре человека и островитяне лишились трех коз.

Они показали Алексею оружие, с помощью которого отбивались от собак. Это были длинные тонкие жерди с насаженными на них острыми ножами. Одно-единственное ружье было без патронов. Узнав, что неподалеку от них живет большая группа людей, а близлежащая местность очищена от собак, островитяне с радостью приняли предложение переселиться к нам.

В Грибовичах сохранилось много домов в хорошем состоянии. А, главное, там была плодородная почва. Мы дали новичкам трех коров, снабдили продуктами и семенами для посевов. Борис Иванович помялся-помялся, но все-таки дал им еще и лошадь.

Один из новоприбывших, Афанасий Иванович Цыба или попросту дед Афанасий, оказался отличным пчеловодом. С ним жили сын Степан и невестка. Раньше у них было трое детей. Но мальчик погиб во время эпидемии, а двух девочек загрызли собаки. Сам же дед Афанасий, несмотря на то, что уже давно разменял седьмой десяток, был крепким, подвижным стариком. С его помощью мы разбили большую пасеку. Затем туда был перенесен дом и дед Афанасий стал пасечником. Новое предприятие обещало в будущем году заменить нам сахар, запасы которого подходили к концу.

К лету второго года после катастрофы все уцелевшие от грабежей продовольственные склады пришли в негодность из за нашествия мышей и муравьев. Если бы мне кто-то раньше сказал, что мелкие козявки могут производить такие опустошения, я ни за что бы не поверил. На одном таком складе, который, казалось, был не тронут, так как замки на дверях были в полном порядке, перед нами предстала удручающая картина. Мешки с сахаром оказались прогрызены во многих местах. Вернее, это были уже не мешки, а тряпки, лежащие на кучах сахара, покрытых кишащей черной муравьиной массой.

Борис Иванович предложил метод очистки. Мы растворяли такой сахар в воде, фильтровали и затем выпаривали в больших чанах. Но было ясно, что и этот источник вскоре иссякнет.

Поэтому пасека нам была просто необходима. Дед Афанасий знал всех окрестных пчеловодов. Их ульи мы и перевезли на свою пасеку. Поля вокруг нее засеяли клевером и гречихой, а осенью собрались посадить рядом липы и разбить большой фруктовый сад. Иногда я заезжал на пасеку во время своих верховых поездок по хозяйству. Пробовал молодой мед и слушал рассказы Афанасия Ивановича, партизанившиго в этих краях. Во время одной из таких поездок, было это в конце августа, я встретился с Виктором. Да, тем самым Виктором, моим бывшим другом, потом – врагом и пленником. Его, едва живого, дед нашел рано утром неподалеку от пасеки. Правда, узнать в нем прежнего Виктора было трудно. Грязный, обросший, в лохмотьях, с кровоточащими укусами на руках и ногах, он был едва жив. Прежний мой знакомый был всегда подтянут, подчеркнуто аккуратен. Аккуратность эта граничила с некой брезгливостью по отношению к окружающим, прикрытой подчеркнутой вежливостью. Он не курил и, насколько я знаю, никогда не употреблял спиртного. Суждения его были четкими, холодно расчетливыми, без эмоций. Когда мы сошлись поближе, он не стал скрывать от меня своего презрения к людям и, как он говорил, ко всему человеческому, погрязшему в пьянстве, наркомании и коррупции. По многим проблемам современности у нас были разные точки зрения, но мне было интересно с ним. И ему со мной, кажется, тоже.

Три дня он не приходил в сознание, бредил, пытался вскочить с постели, искал что-то подле себя и снова впадал в забытье.

Пока он был в бессознательном состоянии, мы с Александром Ивановичем тщательно осмотрели его. К счастью, признаков инфекции у него не оказалось. Скорее, он был крайне психически и физически истощен, да еще жестоко искусан собаками.

На третий день он пришел в себя, но был настолько слаб, что не мог говорить. Через неделю он вполне оправился и мне передали, что он просит меня приехать. Вот что он рассказал.

Последовав тогда моему совету, он после трехдневных блужданий по лесу, вышел к сторожке лесника. Лесник принял его настороженно, однако не прогнал, а пустил жить в сарай. Каждое утро у порога ему оставляли еду, но в контакт не вступали. Через месяц, убедившись в том, что пришелец не заразный, лесник пустил его в дом. Еще через два месяца Виктор вошел в его семью на правах зятя.

Собак в окрестности не было. По-видимому, они предпочитали обитать вблизи сел, где легче было добывать пищу. Поэтому здесь еще сохранилась дичь.

Как-то в марте Виктор ушел на охоту и заблудился. Потом выяснилось, что он отклонился на восток. После двух дней блужданий Виктор очутился на заснеженной дороге и пошел по ней. Стояла пасмурная погода. Небо заволокло тучами. Виктор, как назло, забыл дома компас и, вместо того, чтобы идти на запад, все больше углублялся в лес в противоположном направлении.

Снег подтаивал и прилипал к лыжам. Идти становилось все труднее. Скоро лес кончился, пошли поля. Он забрел в какое-то полуразрушенное безлюдное село и чуть не стал жертвой голодной собачьей стаи. К счастью, собак было немного. Отстреливаясь от них, он окончательно сбился с пути, и, что еще хуже, сломал лыжу. Продукты, взятые из дому, кончились. Дичь не попадалась. На пятый день ему удалось подстрелить белку. Мясо ее было жестким, с неприятным запахом, но он съел все в один присест.

Следующие три дня он брел мимо каких-то озер, речушек, не представляя даже, где он находится. На седьмой день в небе появились просветы и по ним уже можно было определить, где находится солнце. Ориентируясь на него он решил выйти к Припяти и по берегу дойти до истока, вблизи которого было наше расположение. По пути попадались занесенные снегом дороги, но куда они идут – он не знал. Помня встречу с собачьей стаей, он обходил деревни стороной, так как это могло кончиться для него гибелью. Осталось всего три патрона да и то два из них были заряжены мелкой дробью.

Может быть ему и удалось бы осуществить свой план, но на десятый день пути он неожиданно уловил в воздухе запах дыма. Идя навстречу ветру, Виктор вышел к небольшому хутору и остановился, пораженный увиденным.

Хутор состоял из пяти домов. Из трубы крайнего вилась струйка дыма. Но поразило другое. Возле одного из домов стояли три крытые воинские машины на гусеничном ходу. Вокруг них сновали солдаты.

Не помня себя от радости, он, собрав последние силы, кинулся к ним, крича что-то бессвязное. Его накормили и посадили в машину. В другую машину погрузили пару свиней и корову с теленком, съестные припасы.

Хозяина, здоровенного мужика, который пробовал было сопротивляться, быстро связали и бросили на пол первой машины. Здесь уже находилась его жена и трехлетний мальчуган. Виктор скоро понял, что его ожидает такая же участь, если он вдруг вздумает отказаться от приглашения следовать вместе с ними.

Когда прибыли в военный городок, Виктору объявили, что он мобилизован, выдали форму и зачислили в учебную команду. Часть эта находилась неподалеку от Энска. Высокий кирпичный забор, по углам которого стояли сторожевые вышки, окружал территорию. Потянулись дни, похожие один на другой. В шесть часов подъем, зарядка. Затем – политучеба. После политучебы – завтрак и строевая подготовка. Затем, обед и снова учения.

В учебной команде было тридцать человек, в том числе и хозяин хутора, которого звали Иван Куценко. Жену его пристроили работать на кухне. Все остальные были «мобилизованы» точно таким же образом.

Через месяц карантина, так называлось их пребывание в учебной команде, их привели к присяге, выдали оружие и стали обучать стрельбе и тактике боя. Виктор здесь проявил способности и был произведен в сержанты. В апреле он уже участвовал в «операциях».

О них стоит рассказать особо. В результате регулярной воздушной разведки военные постоянно пополняли свои сведения о сохранившихся очагах жилья. Все это наносилось на карту.

– Ты видел эту карту?

– Она хранится в штабе под большим секретом. Не все офицеры имеют к ней доступ, – ответил он и продолжил рассказ.

«Операции» мало отличались от бандитских налетов, хотя эта воинская часть носила громкое название «Армии Возрождения». Итак, когда обнаруженное жилье наносилось на карту, туда посылался взвод солдат под командованием офицера. Иногда из поселения забирали всех, но чаще – молодых мужчин. Оставшихся облагали натуральным налогом, сбор которого напоминал грабеж.

– А как поступали с семьями «мобилизованных»?

– Некоторые работали в части, как, например, жена Куценко. Других селили поблизости, давали участок земли для обработки. Половину урожая затем забирали. Кроме того, почти все они работали и в самой части.

– И много таких вокруг этой части?

– Да что-то около пятидесяти семей.

– А солдат в армии?

– Человек двести, да офицеров с полсотни…

– Разве могут пятьдесят семей прокормить такую ораву, даже если будут отдавать половину урожая?!

– Нас, в основном, кормили консервами.

– А почему забирали не всех?

– Знаешь, оставляли, в основном, те поселения, где было налажено хозяйство. Это резонно.

– На каком же основании вводился налог?

– На основании преемственности государственной власти.

– Вот как?

– Да! В тексте присяги, которую нас заставили принимать, было сказано о преданности Верховному Командованию, как преемнику государственной власти.

– Значит, командиры этой части считают себя Верховным Командованием?

– Выходит, что так. Офицеры говорили, что наше подразделение единственное в стране, не потерявшее организацию и сохранившее боеспособность. Но, думаю, они лукавят. Многие из солдат были из других частей. Похоже, что это сборище распавшихся воинских частей, которое объявило себя армией и преемником верховной государственной власти.

– Кто же эту власть избирал?

– Это самая настоящая военная диктатура. Даже на политзанятиях учили, что военная диктатура в создавшихся условиях – единственная форма организации.

– С феодальными производственными отношениями?

– Именно! Фактически поселенцы находились на положении крепостных крестьян!

Я внимательно посмотрел на него:

– Тебя это возмущает?

Виктор покраснел и опустил глаза. Видя, что он молчит, я хотел было уйти, но он остановил меня.

– Тебе нужно, чтобы я непременно высек себя? Да! Возмущает. Более того, то, что я говорил, было еще более отвратительно, так как моими солдатами, моими соратниками, были уголовники. Я много думал об этом. Но тогда… тогда мне казалось, что это единственная возможность…

– Ты так считал потому, что стоял наверху иерархической лестницы задуманного тобою общества. А здесь ты очутился в самом низу. Может быть это помогло тебе сделать правильный выбор!

– Ты можешь так думать. Но это не совсем так. Но сейчас мои слова бездоказательны…

– Напротив, у тебя есть доказательства твоей искренности! Ты ведь ничего не сказал о нашей колонии?!

– Нет, я сбежал для того, чтобы предупредить вас…

– Ладно… Скажи, как вооружена эта «Армия Возрождения»?

– В основном – стрелковое оружие. Есть вертолеты, бронетранспортеры, минометы, много грузовиков, ракетные установки, типа противотанковых. Да, вот еще – мощная радиостанция.

– А кто всем этим руководит?

– Какой-то генерал. Я его всего-то один раз и видел. И то издали. Есть несколько полковников.

– «Мобилизовывали» только молодых мужчин?

– Нет! И девушек тоже. Якобы для работы в штабе. Но многие офицеры брали их к себе в дом.

– А если девушка не хотела работать в штабе или «идти в дом»?

– Да кто их спрашивал? Один старик заступился за дочь, так его до полусмерти забили.

– Словом, как это было у тебя?

– Я лично этим не занимался. Хотя представляю, что позволяли себе уголовники…

– Ну, это ты еще сам услышишь от потерпевших.

– А это обязательно?

– Да! Ты ведь хочешь привезти сюда семью. Значит, надо будет получить согласие остальных колонистов. В том числе и твоих бывших пленниц. Так что, готовься.

– И когда же этот экзамен?

– Как только поправишься.

– Быстрее бы… Сторожка моего тестя может быть обнаружена в любой момент.

– Да! Тогда твоя жена может стать «крепостной девкой» какого-нибудь майора!

– А ты все-таки жесток!

– Иногда! Но ты не беспокойся за семью. Мы завтра же вышлем туда вертолет и человек пять для охраны. Твой тесть – мой старый приятель. Жену заберет вертолет, а тестя, вместе с хозяйством вывезем на грузовиках.

– Тогда я напишу письмо жене. Она, наверное, думает, что я погиб.

– Как? Ты не виделся со своими?

– Не пришлось. Я бежал во время одной из «операций». Она проходила к югу отсюда, километрах в ста пятидесяти.

– Они уже начинают подбираться к нам?

– Выходит, что так!

– Хорошо! Мы обдумаем, как нам встретить гостей. Так говоришь, что их около трехсот?

– Что-то около этого!

– Многовато, но что-нибудь придумаем. Кстати, как ты бежал?

– Знаешь, задумал бежать уже в первый день. Но нужен был случай…

– А что, были побеги? – перебил я его.

– В том-то и дело, что были… Еще в мае бежали двое. Один скрылся, а второго поймали и расстреляли перед строем. Совсем мальчишка. Лет восемнадцати… Через месяц я участвовал в одной операции. Еще весной с вертолета было обнаружено около десяти мелких очагов жилья. Их решили не трогать до сбора урожая, а в конце августа послали три команды, чтобы забрать жителей и урожай.

Я был за рулем второй машины. Когда мы приехали на место, то нашли две семьи – пять человек. Пока солдаты грузили мою машину, я сделал вид, что копаюсь в моторе. Второй грузовик стоял метрах в пяти впереди моей. Кабина его была свободна и ключи остались в замке зажигания. Я незаметно снял крышку трамблера на своей машине и вытащил распределитель зажигания. Затем сделал короткое замыкание аккумулятора и перерезал провода, идущие к генератору. В общем, если бы за мной хотели организовать погоню, то им, даже если бы у них оказался запасной распределитель зажигания, пришлось бы потратить не меньше часа. Спокойно закрыв капот, я подошел ко второй машине, сел в кабину и уехал. Стреляли, конечно, кто-то даже кинул гранату. Но обошлось. Правда, через час мотор стал глохнуть – бензин кончился. Хотя, когда садился в кабину, бак был почти полный. Оказывается, его пробило осколком. Кое-как загнал машину в лес и спрятал между деревьями. И это спасло меня, так как часа через четыре появился вертолет. Наверное, сообщили по рации о моем бегстве. Вертолет сделал несколько кругов над лесом и улетел на запад.

Лес кончался и я не стал рисковать. Шел ночью. Неподалеку от Волынска на меня напали собаки. Патроны скоро кончились. Я едва успел заскочить в какой-то дом. Здесь меня псы продержали в осаде трое суток, а потом куда-то исчезли.

Труднее всего было пройти расстояние от Волынска до Любомля. От собак прятался в кабинах валяющихся вдоль дороги машин. Дней через десять снова начались леса. Перед самым Островом меня атаковала большая стая. К несчастью, кабина перевернутого автобуса, куда я успел заскочить, была без стекол. Пришлось отбиваться ножом и найденной под сиденьем монтировкой. После часа такого сражения мне удалось, наконец, отбиться от нападающих. Но покусали они меня сильно. Я думал, что мне уже конец. Силы на исходе – большая потеря крови… Если бы псы повторили свое нападение, я не смог бы сопротивляться. Они и начали собираться снова, но тут неожиданно пришла помощь, Я до сих пор не знаю, чей это был вертолет. Он шел низко, поливая собак из пулемета. Они разбежались.

Я подождал еще немного. До Острова оставалось каких-нибудь два километра. Не помню, как я их прошел. Рядом с дорогой стоял магазин. Окна и двери его были разбиты. Я нашел подсобное помещение и закрылся там. На полках я обнаружил несколько банок с компотом. Отдохнул и, дождавшись следующего дня, пошел дальше. Но, видно, переоценил свои силы. Очнулся уже здесь.

Глава XIV

КАТЮША

Ба-бах, трах-тарарах… – один за другим глухо прозвучали выстрелы. Стреляли где-то неподалеку, к северу.

Я выбежал из избы, вскочил на коня и поскакал домой. Навстречу мне попался конный разъезд из пяти автоматчиков.

– Где стреляли? – крикнул я.

Они махнули рукой на северо-восток и поскакали дальше. Я хотел было двинуться за ними, но, заметив у одного из них на шее рацию, решил вернуться домой.

Стреляли явно не наши, так как на охоту был наложен строжайший запрет. Мы берегли дичь и даже подкармливали зимой стада лосей, которых в этом году стало больше. Появились и косули. Зубры не особенно пострадали от собак. Те просто не решались нападать на этих могучих зверей. Весной мы встретили в лесу семейство оленей. Они и раньше были большой редкостью, а теперь и подавно. Изредка встречались зайцы. Но больше всего было белок. Мы их не трогали. Они жили повсюду и даже забирались к нам на кухню.

Стреляли, несомненно, чужие. Но кто? Бывшие приятели Виктора из «Армии Возрождения»? Я прислушался. Выстрелов больше не было. Не успел сойти с коня, как ко мне подбежал Николай, в обязанности которого входило командование охраной и разъездами, и сообщил, что в лесу задержали четырех браконьеров и уже ведут их сюда.

Приблизительно через час показалась пароконная телега, окруженная верховыми. Правил лошадьми щупленький мужичок лет сорока пяти, а на самой телеге сидели, свесив ноги, трое молодых женщин в цветастых платках, плотно повязанных вокруг шеи. На телеге лежала туша убитого лося и три корзины с грибами.

Один из ребят протянул мне трофей – две видавшие виды двухстволки. Мужичок бросил вожжи и пугливо озирался, громко шмыгая носом. Женщины же, напротив, не высказывали никакого страха, а только с нескрываемым любопытством оглядывались вокруг и о чем то между собой перешептывались.

– Кто такие? – спросил я мужичка.

Тот продолжал шмыгать носом. То ли он, действительно, был напуган, то ли просто придуривался. Ему на помощь пришла сидевшая рядом молодуха лет двадцати, с толстой косой, упрятанной под косынку.

– Люди мы! – категорически заявила она. – Кто же еще? Разве не видно?

– Кто тебя знает, может, ты кикимора лесная?! – шутливо произнес Борис Иванович.

Он неслышно подошел к телеге и с сожалением рассматривал убитого лесного великана.

– Ох, уморил! Кикимора! Да ты сам – старый леший, если я кикимора, – она развязала платок и тряхнула головой.

На плечи упали толстые русые косы. Всем своим видом она показывала: «Смотрите, дескать, какая я кикимора!» Она спрыгнула с телеги и неожиданно оказалась довольно рослой, длинноногой, с высокой грудью и тонкой талией, перехваченной матерчатым поясом.

– Как звать-то тебя? – спросил я, невольно залюбовавшись ее сильным и стройным телом.

– Катериной, – внезапно зардевшись, ответила она и опустила глаза.

– Скажи, пожалуйста, Катюша, кто вы и откуда сюда пришли? Ты понимаешь, что теперь такие встречи большая редкость.

– Что правда, то правда! – согласилась она, – мало людей осталось. Мы живем там! – Она махнула рукой на юго-восток, – у Припяти.

– И много вас?

– Да человек пятьдесят… В основном – бабы, – пожаловалась она. – Мужиков-то – раз-два и обчелся. Да все вот такие, как Егор, квелые. Вон у вас какие орлы! Может быть, одолжите парочку для развода?

– Я бы может и дал. Да самим не хватает! – поддержал я ее шутливый тон.

– Так у вас то же самое? – поняла она.

– Как видишь! Вы-то как уцелели?

– Кто как! Мы из разных сел собрались. Из тех, кто жив остался. Вместе – оно сподручнее. Собаки житья не давали. Сейчас их меньше. А тогда! Что ироды натворили! Скотины много порезали и на людей бросались!

– Ну что, девчата, перекусите? – обратился я к остальным, решив не форсировать события и расспросить более подробно потом.

– Если угостите, – заулыбались те.

Мужичок перестал шмыгать носом, видимо, успокоился: «Бить не будут!». Соскочив с телеги, поплевал на руки, пригладил волосы, затем подтянул ремень на брюках и застыл в ожидании.

– Борис Иванович! – попросил я нашего завхоза. – Распорядитесь, чтобы покормили наших гостей, – я сделал ударение на последнем слове, определяя тем самым наше отношение к прибывшим. Затем повернулся к девушке:

– Потом, Катюша, мы с тобой еще немного побеседуем, если не возражаешь.

– Отчего же! Пожалуйста! С вежливым да ласковым отчего же не побеседовать!

Борис Иванович все не мог успокоиться.

– Эх, за такого зверя-красавца вкатить бы им по паре горячих!

Вторая молодка сожалеюще смерила нашего завхоза взглядом.

– Эх, диду! Да ты хоть помнишь, когда ты в последний раз эти горячие вкатывал?

Бедный Борис Иванович так и остался с открытым ртом.

Алексей, как бы невзначай, наклонился к нему и тихо сказал:

– Вы, Борис Иванович, с женками поосторожнее! Видите, они все теперь к одному сводят…

Борис Иванович покачал головой, усмехнулся и пошел на кухню кормить приезжих. Часа через два мы о Катериной снова встретились. Ее привел Борис Иванович.

– А где остальные? – спросил я.

– Сидят во дворе, беседуют с нашей молодежью!

– Ну, пусть сидят. А ты проходи, Катюша, садись вот сюда, – я придвинул кресло ближе к камину. Она непринужденно села, огляделась.

– Богато живете! – оценила она обстановку комнаты и, застеснявшись своих грубых ботинок, поджала ноги под кресло.

Борис Иванович потоптался у двери и, видя, что его не приглашают, тихо исчез. Я не стал сразу забрасывать ее вопросами, а сначала рассказал о том, кто мы и что собой представляем, как здесь очутились. Она слушала внимательно, не перебивала. Только, когда я дошел до сражения на лесной дороге, невольно вздрогнула, выдавая свой неподдельный интерес. Продолжая рассказывать, я всматривался в ее лицо. В ее глазах светился незаурядный ум. Это ощущалось и по тому, как она сидит, слушает, по скупым, сдержанным и, в то же время, выразительным движениям. Не умолчал я и о рассказе Виктора, опасности для всех от соседства «Армии Возрождения».

Когда я кончил свой рассказ, она некоторое время сидела молча, как бы повторяя его в памяти, затем не спеша, обстоятельно, тщательно подбирая слова, стала рассказывать о себе.

Ей было двадцать два года. До эпидемии училась на втором курсе Киевского инфиза. После сдачи экзаменов и перехода на третий курс поехала навестить деда. Здесь ее застала эпидемия. В соседних селах осталось человек пятьдесят женщин, восемь мужчин и что-то около сорока детей в возрасте от трех до четырнадцати лет. К сожалению, добавила она, большинство – девочки. Села эти находились неподалеку друг от друга. Собрала оставшихся в живых и как-то организовала их жизнь и хозяйство председатель одного из колхозов Мария Семеновна Чубарь. В селах было раньше много охотников. После них остались ружья и патроны. Это помогло им как-то сдержать нападение псиных стай. Но скота погибло много.

– А что осталось?

– Сотни полторы коров, немного птицы, свиньи.

– А у вас есть кабан?

– Даже три!

– Зачем столько?

– Да из соседних колхозов. Вначале хотели забить, но потом решили оставить на всякий случай.

Я подошел к окну, раскрыл его и выглянул наружу.

– Срочно найдите Бориса Ивановича! – крикнул я ребятам.

Пока его разыскивали, я вернулся на место и, не зная как начать интересующий меня разговор, вопросительно посмотрел на Катюшу. Она сразу поняла меня.

– Вам нужен производитель?

– Вот так! – Я провел ладонью по шее.

– Что ж, это можно. Надо поговорить с Марией Семеновной. Я думаю, она согласится.

– Мы не даром! – поспешно заверил я. – Мы можем дать в обмен… – я задумался, что мы можем дать в обмен, но Катюша помогла мне и в этом:

– Если бы что-нибудь из одежды, – вопросительно проговорила она. – Мы, знаете, не смогли запастись и сильно пообносились. Ну, хотя бы материала на платья… Немного…

– Сколько вам нужно?

– Хотя бы метров тридцать – сорок. Или это много?

– Мы дадим вам двести метров шерстяной ткани и столько же полотна.

– Вы серьезно?

– Вполне!

– Ну, тогда считайте, что кабан ваш. Кроме того, мы вам можем подбросить птицы. Ну, там, кур, гусей. У нас они есть.

– Как вы их уберегли?

– У нас птицефабрика. Она огорожена бетонной стеной и собаки туда не забрались. Правда, теперь донимают ястребы! Но с ними легче. Ружья у нас есть.

Вошел Борис Иванович.

– Вот, – я жестом указал на Катю, – нам предлагают кабана-производителя!

– Милая моя! – вскричал завхоз, мгновенно приходя в отличное расположение духа. – Да мы тебе за это! – он замолчал, почему-то оглядываясь по сторонам, – все что угодно!

– Мы уже обо всем договорились! – сообщил я завхозу.

– Да? И что же? – сразу насторожился Борис Иванович.

– Пару мужиков! – незаметно подмигнув мне, сообщила Катя.

Борис Иванович открыл рот, глотнул воздуха, поочередно посмотрел на меня, затем на Катю, стараясь определить, шутка или всерьез. Я хмуро молчал.

– Это как же? – запинаясь, наконец, выдавил из себя Борис Иванович. – Людей на свиней?! Ну и ну!

– Так вам нужен производитель или нет? – продолжала Катя разыгрывать завхоза.

– Нужен то нужен, но…

– Видите ли, Борис Иванович! – вступил я в игру, – им тоже нужны производители…

– Я знаю?.. – завхоз был совершенно ошеломлен. – Может быть, кто добровольно…

Катюша не выдержала и рассмеялась. Я тоже. Вид Бориса Ивановича, действительно, был комичен. Еще немного, и он, казалось, согласится на обмен. Кабан-производитель был его заветной мечтой уже два года.

– А-а… – протянул он, когда я объяснил ему суть дела. – А я-то думал, всерьез… Ну так что? Я пойду выдам!

Я еще раз окинул взглядом нашу гостью и у меня возникла идея.

– Успеется. Завтра… – я глянул на часы, было около восьми вечера, – а пока вот что…

Я отошел к окну и подозвал к себе завхоза.

– Возьмите с собой Катю и пройдите в свои «закрома», – я кратко проинструктировал его, что надо сделать.

– Хорошо! – чему-то обрадовался Борис Иванович. – Это мы сейчас! Пройдемся со мною! – позвал он нашу гостью.

Пока они отсутствовали, я зашел домой и предупредил Женю, что у нас будут гости и попросил ее пригласить Алексея и Паскевича с женами. У меня начал созревать план и я хотел, прежде, чем выносить его на общее обсуждение, посоветоваться в кругу друзей. Немалую роль в этом плане занимала моя новая знакомая. Мне надо было, чтобы она присутствовала при этом разговоре. Я не сомневался, что содержание его будет передано этой самой, как ее… Марье Семеновне. Это, как раз, и входило в мои намерения.

Переговорив с Женей, я вернулся в комнату «у камина». Ждать пришлось довольно долго. Наконец, дверь раскрылась и вошел Борис Иванович, за ним – она.

Я застыл пораженный. Передо мною стояла сказочная красавица. Это была Василиса Прекрасная, Марья-Моревна из прочитанных мною в детстве сказок. Именно такой я представлял их. Казалось, сейчас раздастся гром и прилетит Змей-Горыныч, чтобы унести это чудо дивное за моря и океаны в тридевятое царство.

Возможно, вид у меня был довольно глупый, потому что Катюша улыбнулась и в этой улыбке было уже нечто снисходительное, сочувствующее. Так улыбается женщина, когда она сознает свое превосходство.

Борис Иванович, видя мою растерянность, удовлетворенно фыркнул, словно старый кот, и понимающе, чуть заметно, подмигнул. По-видимому, он был удовлетворен произведенным эффектом, к которому имел отношение.

Я не буду описывать наряд, потому что ровным счетом ничего не понимаю в этом, но чувствовалось, что наш завхоз не поскупился ни в чем, предоставив ей свободный выбор. А она, видимо, хорошо знала, что выбирать. Так неотшлифованный алмаз кажется простой стекляшкой, но стоит его огранить и заключить в оправу, как он начинает сверкать неповторимой светоигрой граней.

Бог ты мой! Сколько в нашей прошлой, социально организованной жизни, оказалось таких «алмазов» вдавленными в песок и глину! И сколько «булыжников» было заключено в драгоценную оправу! Сможет ли когда-нибудь общество подняться на такую высоту своего умственного и нравственного развития, когда красивая женщина станет получать от него должное, вне зависимости от того, чья она дочь или жена, а просто потому, что она красивая? Будет ли человечество когда-нибудь достойно ценить те дары, которые дает ему природа?

– Ну, я пойду? – спросил Борис Иванович. Он положил на стул объемистый узел. – Здесь шуба и пара лыжных костюмов.

Я кивнул головой, еще не в состоянии произнести ни слова.

Когда я, наконец, пришел в себя и заговорил, голос мой предательски дрожал. Чтобы как-то справиться с этим, я вытащил трубку и набил ее табаком.

– Вы разрешите?

– Вы курите трубку? – удивилась она.

– Да, иногда…

– У меня отец тоже курил трубку. Но он был старше вас.

– Надеюсь!

Она весело улыбнулась. Затем погрустнела.

– Моему отцу сейчас было бы около семидесяти. Я пятый ребенок в семье…

– У него было так много детей? – удивился я.

– Он был геологом. Зарабатывал много. С матерью виделись по месяцу в год, ну и, каждый раз…

– Понимаю…

– Так что мы будем делать дальше? – поинтересовалась она.

– Вы погостите у нас с день. Вернее, только вы с подругами. Ваш Егор, – так, кажется, его зовут, – пусть возвращается сейчас, иначе туша лося пропадет, и предупредит ваших о том, что вы приедете позже, вместе с моим завхозом. Как, туда, к вам машины еще могут пройти? Я имею в виду состояние дорог.

– Если грузовик, то пройдет!

– Ну хорошо! Подробности потом. А сейчас пойдем ко мне. Я прошу вас быть моей гостьей, то есть, я хотел сказать, нашей гостьей. Моей и моей жены.

– Так вы женаты?

Мы шли лесной тропинкой. Почти из под ног выскочила белка, подбежала к сосне и, взобравшись по ее стволу на высоту два метра, остановилась, вопросительно посмотрев на нас, ожидая обычного угощения. Я полез в карман и вытащил орех, припасенный для такого случая. Белка перебралась на горизонтально растущую ветку и, сев на задние лапки, приготовилась принять угощение. Я отдал орех. Катя подошла ближе и как-то осторожно, несмело взяла меня под руку.

– Вот мы и пришли, сказал я, подходя к порогу дома. – Здесь я живу. Прошу вас!

Глава XV

БЕССОННАЯ НОЧЬ И СУМАСШЕДШИЙ ДЕНЬ, ИЛИ ПОПРОБУЙ ИХ ПОЙМИ.

Женя плакала. Я засыпал и сквозь сон слышал тихое всхлипывание. Я придвинулся к ней и обнял за плечи:

– Что случилось?

Она дернула плечом, освобождаясь от объятий, и заплакала громче. Наученный прежним опытом семейной жизни, я не стал допытываться причины огорчения, встал и, накинув халат, вышел на балкон. Достал трубку и закурил.

По-видимому, причиной был прошедший вечер. Странно, вроде бы все прошло хорошо. Женя и Катя будто даже понравились друг другу. Так, бывает у красивых женщин. Это дурнушки обычно ищут у других то, что хотели бы иметь сами. У красивых не бывает места зависти. Впрочем, кто их разберет? Может, я чем-то себя выдал? Кажется, нет! Мы сидели все вместе за столом и я, в основном, говорил с друзьями. Потом Женя вообще увела Катю к себе и я ее больше не видел. Женя вернулась, когда уже все стали расходиться и сказала, что поселила Катюшу в комнате на первом этаже.

Я вернулся в спальню, взял на столике часы, зажег спичку. Было около четырех. Тихонько, чтобы не разбудить жену, снова лег. Но она не спала.

– Я знала, – услышал я ее голос из темноты, – что этим все кончится!

– Чем?

– Не придуривайся! – ее голос звучал зло. – Зачем ты ее привел?

– Ах, ты вот о чем! Привел так привел. Завтра уедет…

– Никуда она не уедет. А если и уедет, то скоро вернется!

– Почему ты так думаешь?

– Ради бога, не притворяйся и не принимай меня за дуру! Я что, слепая? – Она снова начала всхлипывать. – Все вы мужики одинаковые. Только напускаете на себя вид добропорядочности…

– Да успокойся! С чего ты это взяла? И перестань плакать – молоко пропадет! Оленьку нечем кормить будет.

– Не пропадет! Выросли, как у коровы! – и она снова залилась слезами.

В таких случаях лучше не возражать. Надо дать высказаться, не подливая масла в огонь оправданиями и возражениями. Действительно, плач вскоре прекратился, но тема еще не была исчерпана. Я уже примирился с мыслью, что поспать не удастся. Завтра предстоял напряженный день. До рассвета оставалось часа четыре. «Если она уложится в час, до трех еще можно вздремнуть…» Я подумал о Кате. «Спит, наверное, и седьмой сон видит».

– Вот и сейчас ты о ней думаешь!

– Думаю! – признался я. – Думаю, что она давно уже спит, а ты мне не даешь…

– Прости, – она повернулась ко мне спиной и затихла.

Сон, однако, пропал. Я поворочался с боку на бок, стараясь принять удобную позу, но никак не получалось.

– Не спишь? – послышался шепот. Я промолчал.

– Ты не спишь?

– Нет!

– Знаешь, это я во всем виновата!

– А…

– Помнишь ту ночь после сражения? Знаешь, почему я тогда пришла к тебе?

– Ммм…

– Если бы я не пришла, то пришла бы Наталья!

– Да?

– Да! Я ведь не спала в ту ночь на автобазе… И все слышала.

– А!

– Паскевич был уже потом, а сначала… В общем, она считала, что я перебежала ей дорогу, а у нее было больше прав.

– Прав?! – возмутился я.

– Ну, да. Ты ведь подобрал ее на дороге первую…

– И что из этого?

– Как что? Она считала, что вы уже…

– Чушь! Почему любые хорошие отношения к женщине должны кончаться постелью?

– Вы многое не понимаете. Даже самих себя. Мы, женщины, вас лучше понимаем. Может быть, за это вас и любим… Вы, мужчины, иногда смотрите далеко, но часто не видите того, что у вас под самым носом! Вас надо как щенков тыкать носом в блюдечко с молоком, чтобы вы, наконец, сообразили, что вам следует делать!

– Не слишком ли?

– Может быть. А ты знаешь, что девочки из стационара считают тебя импотентом? Они говорят, что я скрываю это потому, что стыдно признаться. И еще говорят, что твоя первая жена ушла от тебя потому, что ты ее не удовлетворял как мужчина!

– Вот как?

– Ты сам знаешь!

– Но разве я один? Алексея они тоже таким считают?

– Алексей реабилитировал себя…

– Это его личное дело.

– Уже с месяц. Он только боится отца. Тот у него старомоден.

– А жена?

– Жене сообщили в первую очередь!

– И что она?

– Проплакала всю ночь и успокоилась! Куда денешься?! При таком «соотношении сил», как говорит Катюша…

– Катюша?!

– Да! Мы с ней обо всем успели поговорить! Она так и сказала – «лучше я, чем какая-то бывшая наркоманка или наложница бандитов». Я с ней согласилась.

– Без меня?

– А что тебя спрашивать? У тебя все на лице написано!

– Не понял…

– А что тут понимать? То, что я согласилась? Да? Я же не дура какая-то. Рано или поздно этим бы все кончилось. Я и так удивляюсь, что ты так долго продержался. Если я удивляюсь, то понятно, что думают другие. Мне даже стыдно было перед ними. Доказывать, что это не так! А потом… Катя, действительно, прелесть. Я думаю, что мы с ней подружимся! Во всяком случае, она лучше других…

– Чего же ты тогда плакала?

– Чтобы легче стало! Я все-таки женщина и должна быть ревнивой!

– Тебе не придется ревновать! И плевать я хотел на то, что обо мне болтают дуры!

– Ну, уж нет! Этого я допустить не могу. Мне совсем не безразлично, что говорят о моем муже!

– Не пойму я тебя!

– А что тут понимать?

Она подвинулась ближе ко мне и я почувствовал прикосновение ее губ. Было уже шесть часов.

Только сидя в вертолете, летевшем к заимке лесника, я вспомнил как заблестели глаза Натальи и жены Алексея, когда в комнату вошла Катюша. Теперь я понимал, что это был блеск удовлетворенного женского самолюбия. Я ведь ничего не знал. Ни про Наталью, ни про Алексея. Да… Наталья тоже хороша. С какой преувеличенной любезностью она стала ухаживать за Катей, как она восторгалась ее красотой и нарядом и, одновременно, расхваливала нашу жизнь, наше хозяйство, нашу обеспеченность всем необходимым. Я вспомнил, что Наталья не бывала у нас и Сашка приходил всегда один.

«Не дай бог, обо всем этом узнает Сашка», – с опасением подумал я. Откровенно, для меня расположение друга было куда важнее, чем все Натальи мира вместе взятые. Зная Сашкино самолюбие, я серьезно опасался, как бы эти женские дрязги не положили тень на наши отношения.

– Что такой квелый? Не выспался? – Услышал я в наушниках голос Алексея. «Для тебя бессонная ночь уже в прошлом», – подумал я – Святоша!», а вслух произнес:

– Нет! Все в порядке! Здесь потише, за этой большой поляной будет еще одна, а там уже и – сторожка. Алексей сбавил скорость и стал снижаться. Мы опустились метрах в сорока от дворика избушки лесника. Я выпрыгнул из кабины и направился к ней.

Вдруг ударила автоматная очередь. Я бросился на землю, откатился метров на пять и затаился в траве. Снова ударил автомат. И на месте моего падения взвились фонтанчики земли. Свой автомат я забыл в кабине. Оттуда раздалась ответная очередь, а следом вывалился Алексей и быстро отполз от вертолета, затаившись за бугорком метрах в десяти от меня.

– Лови! – услышал я.

Метрах в двух от меня упал мой автомат. И сейчас же в это место дал очередь противник. Алексей ответил короткой очередью. Этого мне хватило, чтобы дотянуться до автомата и открыть огонь. Мы не видели своего противника. Он бил откуда-то из-за деревянного сарая, постоянно меняя место.

Я подождал, когда он откроет огонь из-за сарая и взял на прицел другой угол. Автоматчик выпустил короткую очередь, затих на время. Я махнул Алексею. Он понял меня и открыл огонь по тому углу, из-за которого только что стрелял наш противник. Я замер, держа на прицеле другой. Вскоре из-за него показалась и тут же скрылась голова. Алексей усилил огонь. Снова появилась голова и ствол автомата. Я нажал на спуск. За сараем что-то рухнуло.

– Вперед!

Мы кинулись во двор. Одновременно с нами из дома выскочила простоволосая женщина и с причитаниями побежала к сараю. Это была дочь лесника. Я ее несколько раз видел, но сейчас забыл ее имя и не мог окликнуть.

За сараем вытянув ноги сидел здоровенный белобрысый увалень. Он стонал, приложив руки к лицу. Меж пальцев текла кровь. Рядом валялся автомат с раздробленным цевьем.

– Встань, дурак!

Тот послушно поднялся. Рана была пустяковой. Щепка разорвала ему щеку и впилась в нос, пробив правую ноздрю.

– Вот теперь ты будешь совсем красавцем, – пообещал я, извлекая из носа щепку.

– Марийка! – я, наконец, вспомнил ее имя, – сбегай домой и принеси что-нибудь перевязать этого болвана. Мы не ждали такого приема и ничего с собой не захватили.

Марийка перестала причитать и только пристально всмотрелась в меня.

– Владимир Николаевич! Это вы? А мы-то думали…

– Ладно, что вы думали, я, приблизительно, догадываюсь! Ты тащи скорее тряпку, только почище.

– Сейчас! Сейчас! – Она убежала и тотчас вернулась с большим куском чистой холстины. Я перевязал парня.

– Попозже Александр Иванович зашьет тебе щеку. Благодари, что ты легко отделался! Давно бежал? – спросил я его.

– Ты говори, говори Миша! Это свои! – успокоила его Марийка.

Но Миша не мог говорить. Щека его распухла и он еле ворочал языком.

– Я тебе задам вопрос, ты только кивай или мотай головой. Понял?

Миша кивнул.

– Ты один бежал?

Мотанье головой.

– Двое? Один моложе тебя?

Утвердительный кивок.

– Ты уже здесь с весны? Твоего товарища, что бежал с тобой поймали и расстреляли. Ты это знал?

Парень молчал.

– Ладно, потом разберемся! А где Иван Акимович? – спросил я дочь лесника.

– Да вот-вот должен прийти! Я уже жду его, жду… – Тебе письмо! – Я вытащил конверт и подал ей. Прочтя первые строки, Марийка вскрикнула и кинулась в дом.

Сзади послышался скрип сапог. Это шел лесник. Увидев меня, он прислонил к стене сарая ружье и раскрыл объятия. Нас связывала давняя дружба. Еще с того времени, когда я, будучи только что новоиспеченным кандидатом наук, повадился ездить на озера в отпуск. Я ставил палатку в пятидесяти метрах от озера и, не в пример другим туристам, которые разводили огромные костры, возил с собой переносную печурку. Она стояла на высоких ножках и трава под ней даже не высыхала. Он пришел однажды на дымок, некоторое время стоял и смотрел, как моя жена жарила большого леща. Затем, так же молча, не говоря ни слова, ушел. Он приехал через два дня на мотоцикле и так же, не говоря ни слова, протянул Елене большой целлофановый мешок с подосиновиками. У меня, как говорят, с собой было. Так мы с ним и познакомились. Лесник был неразговорчив. Выпить мог много, но никогда не пьянел. Лес знал, как свои пять пальцев. Где растут белые, где можно наловить раков, на что берет угорь. Словом, живая лесная академия.

Как-то он завез меня на своем мотоцикле на поляну. Я всмотрелся и ахнул. Словно солдаты на параде, стояли белые грибы. Некоторые из них казались просто великанами и, что удивительно, – ни одного червивого.

– Мое место! – пояснил мне Иван Акимович – Тут растет, – он назвал какое-то растение, я уже забыл его название, – его муха боится.

Жена его умерла, когда Марийке исполнилось десять лет. Осенью и весною – на мотоцикле, зимою – на лыжах он отвозил дочь в школу, пока она не кончила десятый класс и не поступила в техникум.

– А это что? – спросил лесник, увидев забинтованное лицо Мишки и, заметив автомат с раздробленным цевьем, только крякнул, не сказав больше ни слова.

Мы вошли в дом. За столом сидела Марийка с опухшим от слез лицом. Перед нею лежали листки письма. Иван Акимович вопросительно посмотрел на дочь. Та молча протянула ему письмо. Тот повертел его в руках, продолжая так же вопросительно смотреть на нее. Она кивнула ему головой и он начал читать. Читал обстоятельно, не спеша. Кончив читать послание Виктора, он положил его на стол и, помолчав немного, изрек:

– Н-да!

В соседней комнате заплакал ребенок. Марийка вышла.

– Внук? – с тайной надеждой спросил я. Он пренебрежительно махнул рукой:

– Девка! – пояснил, кивая на лежащее на столе письмо, – его!

Миша, услышав это, что-то замычал, энергично стуча себя в грудь кулаком.

– А, помолчи! – строго бросил ему Иван Акимович. – Кто он вам? – имея в виду Мишку, спросил я. – А… – досадливо поморщился лесник, – зять приблудный!

– А Виктор?

– Кто ж знал, что он живой? Я уж искал его, искал! Где я только не был. Ну, как сквозь землю провалился. Как ушел он, так на второй день повалил снег. Следы-то и потерялись… Вот оно как вышло… И этого жаль, – он показал на дверь за которой только что исчез обиженный званием «приблудного зятя» парень. – Да и Марийка к нему привыкла. Разве баб поймешь! Когда Виктор исчез, два месяца выла,а потом хоть бы раз вспомнила…

– А как он?

– Да ничего парень. Работящий. Только глуп. Виктор башковитый был.

Он помолчал, затем вытащил кисет и свернул козью ножку, вытащил огниво. Я чиркнул спичкой. Он прикурил, взял у меня коробок, долго рассматривал его, затем положил, и, как бы отвечая своим мыслям, покачал головой:

– Так надо понимать, что пора сматываться.

Он поднялся из-за стола и направился к двери. Я вышел за ним. На пороге Иван Акимович окинул сожалеющим взглядом свое надворное хозяйство, крякнул, плюнул себе под ноги и смачно выругался. Я поспешил успокоить:

– Завтра поутру за вами придут три машины. Вы кое-что сможете забрать с собой.

Лесник повеселел:

– А я-то думал, что мы на этой стрекозе. А что, и корову можно?

– И корову, и скот весь, словом, все, что поместится в три ЗИЛа, – заверил я его. – Вы будете жить в Грибовичах. Там уже есть десять человек. И скучно не будет, и места достаточно. Дом себе сами выберете, отремонтировать поможем.

– А как же эти? Как они там… с Виктором… не того?

Я пожал плечами. А что я мог ему ответить? Я обещал Виктору привезти его жену и ребенка. Он ждал. Что я ему скажу? Виктор оставил среди наших женщин недобрую память. Вряд ли найдет замену. Хотя, кто знает!..

В это время в доме послышался шум, крик Марийки и мычание раненого парня. Я посмотрел на лесника. Но он спокойно махнул рукою, дескать, пусть сами разбираются. Минут через пять на крыльцо выбежала Марийка. В руках она держала укутанного в одеяло ребенка, прижимая его к груди правой рукой, а в левой держа небольшой узелок. Увидев нас, она решительно направилась ко мне.

– Ребенок-то… ребенок! – она сделала жест как-будто хотела мне его отдать, но тотчас же прижала его к груди. – Ребенок-то его! Его ребенок! – она всхлипнула. – Как же я теперь, а? Куда мне? – она по очереди смотрела то на меня, то на отца, то на стоящего в стороне Алексея.

Мы молчали.

Я протянул руку Ивану Акимовичу.

– Ну, до завтра! Да смотрите, чтобы ваш «приблудный» не начал стрелять по моим ребятам!

Мы пошли к вертолету и вслед за нами, мелко семеня ногами, то и дело поправляя сбившееся одеяло, поспешила Марийка.

Алексей уже было протянув руку, чтобы взять у нее девочку и помочь забраться в кабину, как она обернулась к дому. У плетня стоял белобрысый парень и смотрел нам вслед. Марийка, выхватив у Алексея ребенка и, бросив узел, с криком: «Ми-и-ша-а!» – кинулась назад.

– Ты слишком долго отсутствовал… – сказал я Виктору на следующий день.

Он ничего не ответил, лишь отвернулся к стене. Он был еще слаб и большую часть времени проводил в постели. Афанасий Иванович кормил его медом и отпаивал какими-то травами.

Глава XVI

СМЕРТЬ БОРИСА ИВАНОВИЧА

– Вы не уехали?

Женя бросила на меня взгляд, полный укоризны.

– Нет. Катюша передала с Борисом Ивановичем письмо.

– Я написала Марии Семеновне, чтобы она приехала сюда и встретилась с вами. Если вы, конечно, не против!

В голосе Кати прозвучало едва заметное удивление и легкая обида. Она посмотрела на Евгению. Та сделала едва заметный успокоительный жест, как бы говоря:

«Все будет в порядке!»

– Не только не против, но сам хотел просить вас об этом, но не успел.

Она ждала еще чего-то. Пауза затянулась. Я почувствовал себя неловко. Евгения вдруг вспомнила, что пора кормить Оленьку и быстро поднялась на второй этаж.

Только сейчас я обратил внимание, что Катя теперь одета в легкий голубой ситцевый халатик, полы которого едва доходили до колен. Ворот был расстегнут. Ее длинные пепельно-русые волосы были распущены и перехвачены широкой голубой лентой.

– Разве вы хотели, чтобы я уехала?

Она подошла вплотную, почти касаясь моей груди. Голова ее слегка откинулась назад.

– Нет! Не хотел! – Мне показалось, что это сказал кто-то другой, стоящий рядом. А может быть я только подумал сказать.

Наши губы встретились. Это было восхитительное и странное ощущение. Казалось, в меня вливается что-то невероятное, заполняющее всего без остатка, разливается по сосудам, мышцам тела, проникает в мозг, подчиняя себе решительно все. Если и есть на свете любовь, то это была она, неся с собой и страсть, и нежность, и дикую неудовлетворенную ярость напряженного тела, и чувство бесконечной благодарности… Кому только? Не знаю! Судьбе? Случаю? Матери-природе, создавшей такое прекрасное разделение сущности человека и вечное стремление к его соединению. Но скорее всего, эта благодарность была именно к ней, к той, которая стояла рядом. Меня вдруг пронзил ужас от одной мысли, что этого могло не произойти или, что она вдруг исчезнет как сон или видение. Я целовал ее шею, плечи, грудь. Халат расстегнулся и упал к ногам. Под халатом ничего не было, было только это тело, прохладное и жаркое, желанное, пугающее своей красотой и совершенством.

Я подхватил ее на руки и понес в спальню. Дверь почему-то была закрытой. Я, что есть сил, ударил в нее ногой. Дверь затрещала, но не открылась.

– На себя, – услышал я тихий голос.

Проснулся я от того, что меня сильно трясли за плечо. Я открыл глаза. В комнате горел свет. За плечо меня трясла Евгения. Рядом стояла Катя, уже одетая, бледная, с испуганным лицом.

– Скорее вставай! Борис Иванович тяжело ранен!

Забыв, что я совсем голый, я вскочил с постели. Евгения подала мне одежду.

– Скорее! – торопила она меня. – Там тебя уже все ждут!

Площадь у главного корпуса была освещена фарами двух грузовиков. Вокруг них суетились люди. Кто-то схватил меня за руки. Это был Алексей.

– Где Борис Иванович? – спросил я.

– Его отнесли в операционную. Там Паскевич.

Мы поспешили к поликлинике. У ее крыльца стояли люди. В предоперационной Александр Иванович заканчивал мыть руки.

– Что с ним? – спросил я.

– Пулевое ранение в живот. Возможно, повреждена печень. Необходима кровь.

– Группа?

– Четвертая.

– Ну, это уже легче.

– Донор есть.

– Кто тебе будет ассистировать? Может, я?

– У тебя будут другие дела.

Держа руки на весу, он повернулся к операционной сестре. Та надела на него стерильный халат и повязала маску, подала резиновые перчатки.

Борис Иванович лежал на операционном столе. Ему уже дали наркоз. Не оборачиваясь, Паскевич велел нам выйти.

– У нас еще двое легко ранены и убита одна из девушек. Из тех, что приехали на подводе, – сообщил Алексей.

– Куда ранены?

– Одного в плечо, но там задеты только мышцы, а у второго – касательное ранение в голову. Так, пустяк, но слегка контузило. Им уже оказана помощь. Как вы думаете, он выживет?

– При таком ранении… При попадании эксцентричной пули в брюшную полость надежды не остается. Там все разорвано. Удивительно, что его довезли живого.

Я посветил фонариком на часы. Шесть утра.

– Через полчаса всем собраться «у камина». Быть и тем, кто ездил с Борисом Ивановичем. Разыщите Николая.

– Я здесь!

– Коля, через два часа чтобы все было готово к выступлению. Возьмем два бронетранспортера. Всем иметь по два запасных магазина и по паре гранат.

– Можно взять танк? Его надо опробовать.

– Возьми!

– Нас обстреляли сразу же, при въезде в село, – рассказал командир группы, сопровождавший Бориса Ивановича в его поездке. – Стреляли из тяжелого пулемета. Первая машина загорелась. Борис Иванович сидел рядом с шофером. Он выскочил и дал команду разворачиваться. Здесь его и прошила очередь. Мы едва успели развернуться, как к нам уже бежали человек пятнадцать: пока подобрали Бориса Ивановича, ранило еще двоих и убило девчонку.

– Те, что бежали к вам, были в форме?

– Не разобрал! Все произошло так быстро… Кажется, нет. Хотя, не могу точно утверждать.

– Вы больше ничего не заметили?

– Мне показалось, дальше что-то сильно горело.

– Машин, другой техники не было?

– Улица, на которую мы въехали, просматривалась метров на сто, затем заворачивала.

– Какая длина улицы в вашем селе? – спросил я девушку, пришедшую на совещание вместе с бойцами группы.

– Километра три-четыре… Это та, по которой мы ехали. Другие поменьше.

Я достал карту.

– Посмотри внимательно! Есть ли еще подъезды к вашему селу?

Она некоторое время рассматривала карту и, найдя, наконец, на ней свое село, объяснила:

– Вот тут, – она показала пальцем, – есть съезды с главной дороги на небольшую лесную. Она обходит село с юга и выходит снова на большую дорогу километрах в трех от другого конца села. А здесь топь, и пеший не пройдет.

– Здесь? – Николай ткнул пальцем в место выхода лесной дороги на большую.

– Да.

– Здесь и закроем им выход. Только, что там за дорога?

– Танк пройдет.

– Алексей, как вертолет?

– Нормально. Я его после возвращения от лесника проверил.

– Возьми двух ребят с пулеметами. В бой не ввязывайся. Вспугнешь их, чтобы они ушли из села. Связь по рации.

Дверь отворилась и вошел Александр Иванович. Все смотрели на него. Он молча опустил голову. Мы встали.

– Хоронить будем после возвращения! Саша, останешься здесь. Мы не можем рисковать единственным хирургом! – поспешно добавил я в ответ на его протестующий жест.

– Николай, выдай со склада сотню автоматов с запасными магазинами. Тебе придется, – я снова повернулся к Александру Ивановичу, – организовать здесь с девчатами оборону. Это так, на всякий случай. Все мужчины будут участвовать в экспедиции. За исключением подростков. Итак! – я оглядел присутствующих. – Мы не имеем никаких сведений о тех, кто совершил нападение, сколько их и какими средствами они располагают. Но так или иначе, сейчас или в будущем, столкновение неизбежно. Рано или поздно, они доберутся до нас. Я считаю, что надо нанести удар сейчас. Нельзя, во-первых, оставлять безнаказанными их действия, во-вторых, надо опередить противника. Вопросов нет? Тогда всем по местам. Выступаем через пятнадцать минут. Сверьте часы.

Глава XVII

СНОВА БАНДА

– Свитязь! Свитязь! Я – Остров! Прием! – послышался в наушниках голос Алексея.

– Остров! Я – Свитязь! Доложи обстановку.

– Свитязь! Консервов три ящика. Макаронов пачек двадцать. Колбасы нет! Мыла около сорока пачек!

Это значило, что Алексей заметил три грузовые машины, двадцать подвод, пушек не было и насчитал около сорока человек.

– Как Николай?

– На подходе. Минут через пять будет на месте.

– Слушай, Алеша, как только придет Николай, посмотри что за мыло? И по плану.

Согласно этому распоряжению, Алексей должен был дать несколько очередей из пулеметов по противнику и отлететь, чтобы наблюдать и корректировать сверху бой.

– Вперед! – приказал я.

Бронетранспортеры двинулись впереди колонны машин, в которых сидели автоматчики.

Со стороны села раздались выстрелы. Это Алексей бил из тяжелого пулемета. Раздался взрыв. По-видимому загорелся и взорвался один из грузовиков,

– Уходят! – послышалось в наушниках.

– Не спеши, – сказал я водителю. – Пусть выйдут из села.

Мне не хотелось вести бой в селе. Спрятавшись в хатах, бандиты могли нанести нам существенный урон. Их лучше было взять на лесной дороге, окруженной со всех сторон топью. Не зная о засаде и не имея представления о наших силах, банда постарается укрыться от преследования с воздуха в лесу. Оттуда легче вести огонь по вертолету.

Я не сомневался, что это банда. Если бы Алексей заметил солдат, он сообщил бы, что найдено туалетное мыло.

Подождав минут пять, мы въехали в село. Нас встретили пустые улицы. Уже в конце одной из них мы увидели стадо коров. Возле него суетились, размахивая палками, люди.

– Давай ближе! – крикнул я водителю.

Бронетранспортер рванулся вперед. Я дал очередь поверх голов. Бандиты бросили коров и побежали. Стадо остановилось и перекрыло дорогу. Я включил сирену. Коровы начали разбегаться и бронетранспортер двинулся дальше.

Впереди ухнула пушка танка. Послышались автоматные очереди, взрывы гранат.

Скоро мы нагнали подводы. Я хотел открыть огонь, но вовремя сдержался. На подводах лежали связанные люди. Между деревьями замелькали фигуры. Я быстро развернул башню и дал длинную очередь. Несколько фигур упало, остальные скрылись за деревьями. Мы подъехали ближе. Возниц возле телег не было.

Под прикрытием бронетранспортеров наши автоматчики высыпали из машин и, взяв под уздцы лошадей, свели телеги на обочину. Прочесывая время от времени заросли пулеметными очередями, мы двинулись вдоль этих телег. Там, среди барахла, мешков, связанные по рукам и ногам, лежали женщины и дети.

Бой впереди, между тем, начал стихать. Еще раз ударила пушка, прозвучала пулеметная очередь, потом все стихло.

Над нами пролетел вертолет.

– Свитязь! – послышался голос Алексея. – Все кончено. Там впереди еще человек двадцать. Их уже повязали!

Я открыл люк и вылез наружу. Ребята освобождали пленников. Сойдя с дороги, я почувствовал, как почва под ногами начала пружинить и еще через пару шагов провалился по колено. Если кто из бандитов и попытался уйти, то недалеко.

Развернуться на узкой дороге было невозможно. Задние грузовики стали пятиться. Затем очередь дошла до нас. Мы постепенно выехали к окраине села. Топь кончилась. Здесь по большому лугу разбрелись коровы. Дорога была достаточно широкой. Мы развернули машины и въехали в село. Следом потянулись телеги. Лошадей, еще не успевших успокоиться от стрельбы, вели под уздцы жители села, развозя подводы по своим дворам. Но большинство их потянулось в центр, на площадь. Туда же под конвоем привели пленных.

Появилась телега, которую вели автоматчики. На ней лежало пятеро наших раненых. Их уже перевязали.

Двое были ранены в ноги. Один очень тяжело. Пуля вошла в бедро, раздробила кость и вышла через пах. Этот раненый был без сознания. Бинты пропитались кровью. Трое других ребят были ранены легко. Одного задело осколком гранаты в лицо, а остальные имели легкие ранения без повреждения костей. Я вызвал Алексея и приказал ему немедленно доставить всех раненых к Паскевичу.

На площадь въехал танк. Из башенного люка вылез Коля.

– Где раненые? – крикнул он мне еще издали.

– Уже отвезли.

– Жалко Ярослава! – сказал он, имея в виду тяжелораненого бойца. – Как ты думаешь, выживет?

– Думаю, да. Рана тяжела, но не смертельная. Он потерял много крови.

– Что, жарко было?

– Да не очень! Ребята сами виноваты. Полезли вперед раньше времени. Мне не надо было вообще брать десант. Справился бы сам.

– Мы не знали, есть ли у них противотанковые средства. Если бы это были военные, то десант не дал бы сжечь тебя.

Разговаривая, мы подошли к толпившимся посреди площади жителям села. Мужчин среди них почти не было, не было и знакомого мне Егора.

– Здравствуйте, люди добрые! – поздоровался я с женщинами.

Те нестройно ответили.

– Что же тут у вас произошло? Где Мария Семеновна? Мне бы с ней поговорить.

В ответ раздался плач, причитания, крики. Потом от толпы отделилась женщина.

– Идемте! Я покажу вам Марию Семеновну!

Я пошел за нею. За нами двинулись остальные. Плач усилился.

Мы прошли метров сто и свернули в боковую улицу. Здесь на окрашенных в зеленый цвет деревянных воротах одного из дворов висел обнаженный труп женщины. Ее раскинутые руки и ноги были прибиты к воротам большими строительными гвоздями. Из распоротого живота вывалились внутренности. В них копошились зеленые мухи.

Я почувствовал, что меня сейчас вырвет. Едва справившись с тошнотой, я круто повернулся и пошел назад. Толпа расступилась.

– За что это они ее?

– Она два часа отстреливалась, пока не кончились патроны.

– У вас разве было оружие?

– Да! Пулемет и несколько автоматов. Но почти не было патронов.

– Откуда оно у вас?

– К нам во время эпидемии пришли солдаты. Их было человек десять.

– И что с ними?

– Поумирали. Они-то и занесли к нам заразу. Ну, оружие осталось. Мария Семеновна велела отнести к ней. «На всякий случай». Вот и случилось.

– Когда это произошло?

– Дня четыре назад. Ох! Что они здесь вытворяли! Страшно сказать!

– А вы кто?

– Я работала здесь зоотехником на птицеферме.

– Дядько! – схватила меня за руку девчонка лет двенадцати. – Зайдить сюды! – Она потянула меня к угловому дому.

– Не ходите! Не надо! – предупредила меня моя спутница.

– Дуже вас прошу! Зайдить! – настаивала девчонка.

Я пошел за нею. После этого мне пришлось зайти еще в три хаты. Не буду здесь описывать, что я там видел.

Разве есть на свете такой зверь, который способен на такую изощренную жестокость, как человек – царь и венец природы? Удивительно! Уму не постижимо! Среди этих людей, творящих зверство насилия, не было ни бывших нацистов, ни гестаповцев… Раньше это были добропорядочные, казалось, люди. Среди них, возможно, были бухгалтеры, школьные учителя, механизаторы. Откуда все это? Неужели уверенность в безнаказанности срывает все тормоза морали, гуманизма, оставляя только первобытные чувства и желания?

Ко мне подвели двух человек, одетых в форму десантников.

– Кто такие? – спросил я, уже угадывая их ответ.

– Мы из «Армии Возрождения», – ответил один из них.

– Как вы здесь очутились?

Вместо ответа он протянул руки, на кистях которых еще сохранились следы веревок.

– Вы свободны! Однако я прошу вас немного задержаться. Мне бы хотелось немного позже переговорить с вами.

Они отошли и я снова обратился к бывшему зоотехнику:

– Как вас зовут?

– Вероника Сергеевна Шалимова. Можно – Вера!

– Хорошо! Вера, я прошу вас часа через три собрать всех жителей на площади. А пока поговорите с Христиной, так, кажется, ее зовут. Вы ее найдете среди моих бойцов. Это одна из трех девушек, которые шесть дней назад уехали с Егором. Кстати, я его что-то не вижу. Вы его не встречали?

– Нет! Он так и не появлялся в селе!

– Вот как? Куда же он пропал? Ладно, потом выясним. Вы, я вижу, теперь вместо Марии Семеновны? Послушайте Христину и примите решение!

Послышался гул винтов и через несколько минут вертолет сел на площади.

– Ну, как там? – спросил я Алексея, когда он вылез из кабины.

– Когда я вылетел, его уже оперировали.

– Что дома?

– Все в порядке. Девчата, – он рассмеялся, – заняли «круговую оборону».

– Теперь уже ни к чему.

– Да, я сказал им, – он продолжал улыбаться.

– Что ты?

– Паскевич одел генеральскую форму!

– Оперировал-то он хоть не в форме?

– А знаете, кого он взял себе в адъютанты? Светку! Вы бы видели с каким важным видом она выслушивала его распоряжения.

Мы подошли к группе пленных.

– Ну, выродки, кто ваш предводитель?

Толпа пленных зашевелилась и из нее был вытолкнут мордастый мужик лет сорока пяти. Я обратил внимание, что у него на голове сделана укладка. Брюки с напуском заправлены в сапоги на высоком каблуке. На пальцах сверкали два массивных перстня.

– Этот?

– Он! Он ирод! Больше всех зверствовал! Сам прибивал! Ой, люди! – Из толпы выскочила молодая женщина. Волосы ее были растрепаны, – ой, люди! Донька моя! Що вин з нею зробив! Вбывця! – Она пыталась вцепиться ему в глаза.

Ее с трудом оттащили.

– Пошли! – коротко сказал я.

Предводителя и остальных погнали к воротам, на которых висело тело распятой.

Бандит поняв, что его ожидает, завопил дурным голосом и стал вырываться.

– Давай, напротив, – приказал я. Женщина схватила бандита и потащила, несмотря на то, что он извивался и орал что есть силы.

– Теперь с вами! – обратился я к бандитам, когда толпа отхлынула и мы увидели повисшего на заборе их предводителя. – Сейчас вас будут допрашивать! Если хотя бы у одного будут иные показания, чем у остальных – все вы повисните рядом с вашим атаманом! Ясно? После допроса вас будут судить. Вот эти женщины!

– Алексей! – обратился я к другу, – возьми пятерых ребят и проведи основательный допрос. Вот карта. Мне нужно знать где их гнездо.

Я чувствовал сильную усталость. Две бессонные ночи, бой у сторожки лесника, это сражение. Ноги будто налиты свинцом, в голове звон, во рту сухо.

На площади, перед домом с палисадником стояла скамейка. Я присел, закрыл глаза и сразу же заснул. Спал, наверное, не больше трех минут, как мне показалось, но их вполне хватило, чтобы прийти в себя. Я открыл глаза. Подле меня стояла Вера, держа в руках глиняный кувшин.

– Выпейте молока! – предложила она. Я машинально протянул руку, взял кувшин и сделал глоток. Молоко было теплым. Я не люблю парного молока. Но сейчас оно показалось восхитительным. Силы возвращались. Я огляделся.

– Ваших бойцов мы накормили!

Видно проспал я больше чем показалось.

– Что, они у вас все такие молоденькие?

– Так получилось! Вы нашли Христину?

– Так!

– Добро! Потом потолкуем.

Я встал, подозвал бойца и попросил привести солдат, так называемой, «Армии Возрождения».

– Вы тоже послушайте, – предложил я Вере. Солдат привели.

– Вы извините, что я буду разговаривать с вами сидя, – сказал я, – просто очень устал.

Они переглянулись, но промолчали.

– У меня к вам несколько вопросов. Ответьте мне и можете возвращаться домой. Как вы попали в плен?

– Напоролись на засаду на въезде в село. Нас было десять, осталось двое.

– Вот как? Почему же вы здесь очутились? – я украдкой бросил взгляд на Веру.

При последних словах солдата она насторожилась.

– Мы получили задание сделать перепись населения этого села и установить продналог.

– Каков размер продналога?

Он покосился на Веру, но, встретившись со мной взглядом, ответил:

– Половина урожая и то же самое со скота.

«Сказал правду», – облегченно подумал я. Парень чем-то мне нравился. У него было красивое открытое лицо, тонкий нос, высокий лоб.

– Что еще?

Парень видимо решил говорить правду до конца.

– Мы должны были мобилизовать мужчин в возрасте от 16 до 40 лет и девушек в возрасте от 15 до 25 лет. А также реквизировать излишки скота и продуктов в счет налога за этот год.

– Ясно! А как вы обнаружили это село?

– Его заметили с воздуха еще весной.

– С вертолета?

– Нет! У нас есть два легких самолета. Вертолет на таких расстояниях использовать невыгодно. Слишком много топлива, – пояснил он.

Мне стало все ясно. Самолет, летящий на большой высоте, могли и не заметить. Невольно встал теперь другой, более важный вопрос:

– А наше расположение вы тоже знаете?

Тот усмехнулся:

– Возле Песочного? (он даже правильно назвал озеро).

Признаться, у меня похолодело под ложечкой. Из рассказа Виктора следовало, что силы «Армии Возрождения» значительно превосходят наши. В случае открытого столкновения с обученными и численно превосходящими нас войсками, исход был ясен. Кроме того, во главе этих сил стояли опытные командиры. Я не тешил себя «полководческими» способностями и знал, что любой кадровый офицер даст мне сто очков вперед.

Ситуация резко менялась. Теперь надо как можно дольше сохранить у наших опасных соседей иллюзию о том, что мы даже не подозреваем о их существовании.

Я взглянул на этих молодых симпатичных парней, еще не подозревавших о том, что их ответ в корне изменил их судьбу.

– Мне очень жаль! Обстоятельства требуют, чтобы я нарушил данное вам обещание.

Они нахмурились.

– Я вынужден, – продолжал я, – задержать вас на некоторое время у себя. Скажем, на два-три месяца, а еще лучше – до весны.

По мере того, как я говорил, выражение тревоги на их лицах сменилось улыбками. Один из парней, волнуясь, заговорил:

– Мы тут потолкались среди ваших и, – он бросил вопросительный взгляд на своего товарища. Тот утвердительно кивнул головой, – и сами хотели просить вас не отправлять нас назад! Мы хотим остаться! – И, не дав мне возразить, продолжал. – То, что мы делаем, очень мало отличается от действий только что уничтоженной банды. Разница лишь в том, что произносятся громкие слова, а суть та же!

– А как же воинская присяга? – спросил я.

– Какая присяга? Фикция! Можно присягать народу, но не сумасшедшим генералам, возомнившим себя правительством!

– Многие так думают? Я имею в виду тех, кто там, в части.

– Солдаты – большинство. Насчет офицеров – не знаю!

– Вот что ребята! Мне известно о вашей, так называемой армии, известно также о нравах, царящих там, и порядках, о том, как эта армия грабит и насилует. Это я тоже знаю!

Я помолчал и еще раз внимательно посмотрел на них. Они смотрели мне в глаза.

– У меня к вам просьба. Сейчас на площади соберутся жители села. Вы им расскажете о своей армии все. Договорились?

– Сделаем!

– Тогда у меня все. Вас покормили?

– Да! Спасибо.

Они повеселели и пошли к машинам, где собирались мои бойцы..

Глава XVIII

КОНТАКТ-1

Я шел по берегу моря. Под ногами шуршала галька. Резко и пронзительно кричали чайки, их крик сливался с шумом набега-ющих на скалы волн. Вода казалась черной, несмотря на яркий свет. Этот свет шел отовсюду. Я заметил, что тени не было. На небе ни облачка. Но куда делось солнце? Откуда свет?

У самой кромки берега на большом песчаном валуне сидел Он. Я не удивился этой встрече. Он ждал меня.

– Привет! – сказал я.

– Привет!

Он сбросил мохнатую простыню и остался в плавках. Плавки были желтые с яркими красными цветочками

– Где ты раздобыл такие? – поинтересовался я, глядя на плавки и крепкие, покрытые густой темной шерстью, ноги. Борис Иванович перехватил мой взгляд:

– Других не было. Не завезли в торговую сеть! А что? По-моему, красивые!

Я хотел войти в воду, но он остановил меня:

– Не входи! Вода радиоактивная!

– А как же чайки?

– А им ничего не делается. Это особые чайки – засмеялся. – Садись! – Он расстелил мохнатую простыню и растянулся на ней, предоставив мне другую половину. Я сел рядом. Борис Иванович повернулся на живот и, подперев голову левой рукой, правой стал собирать гальку и складывать ее в две неравные кучки. Одна из них росла быстро и уже в пять-шесть раз была больше. Он перестал собирать камешки, встал на ноги и, склонив голову набок, залюбовался своим творением. Я тоже поднялся и обнаружил, что Борис Иванович выше меня ростом. Это, впрочем, не удивило меня. Я смотрел на кучки и мне казалось, что камешки двигаются, меняются местами.

– Как тебе нравится? – Он кивнул на кучки.

– Что это?

– Твоя бухгалтерия!

– Не понял!

– Та, что побольше – это убитые тобой, а та, что поменьше – убитые ими.

– Ты имеешь в виду бандитов?

– Да. Ты их так называешь.

– Ты не прав в своих расчетах! – я быстро присел и стал собирать камни.

Рядом с прежними выросли две новые большие кучи.

– Смотри! Это те, которых они убили раньше, а это те, которых бы они убили…

Борис Иванович разбросал ногою одну из них:

– Разве ты знаешь, сколько и кого они убили? Ты их убил за этих, – он показал на маленькую кучку.

– Но разве ты можешь спорить, что, если бы их не ликвидировали, они продолжали бы творить насилия и убийства?

– Хорошо! Пойдем, – он пошел, не оглядываясь. Вскоре донеслись крики и смех. На берегу резвились дети пяти-шести лет. Они со смехом гонялись друг за другом.

Борис Иванович остановился, в его руках появился автомат.

– Вот! – он указал автоматом на детей, – величайшие преступники рода человеческого. Вот те, что поближе – Ленин, Гитлер, рядом с ним – Сталин. Смотри – вон Иоанн IV, которого вы прозвали Грозным, вон – Мао, Пол Пот и прочие. Я собрал их здесь почти всех. Бери автомат и убей их! Каждый из них умрет в детстве и они не принесут человечеству горя. Что же ты медлишь? Убей!

– Но они еще не совершили преступления!

– Так совершат в будущем! Убей!

Я знал, что он говорит правду. Я протянул руку, чтобы взять оружие, но тотчас отдернул ее.

– Я не могу. Это дети!

– Какая разница?! Разве легче убить взрослого за те преступления, которые он еще не совершал?

– Взрослый сам может убить. Он, наконец, сопротивляется. – беспомощно рвался я к истине, которая то появлялась в моем сознании, то исчезала.

– Но они станут взрослыми и будут убивать. Вон, например, Мао убьет сто миллионов китайцев. А что до сопротивления, то разве могли сопротивляться тебе связанные пленные?

– Нет, не могли.

– Вот видишь!

– Но если бы я их отпустил, они бы снова взялись за грабежи, убийства и насилия!

– Взялись бы. Но эти, – он снова направил ствол автомата на играющих детей, которые, казалось, не замечают нас, – когда вырастут, то зальют мир кровью! Какая же разница?

– Не знаю. В твоих словах железная логика. Но я человек! У меня, кроме логики, есть чувства. И мне кажется, что если я убью этих детей, пусть самых страшных преступников в будущем, я убью тем самым что-то несравненно большее! Что – не могу объяснить. Но чувствую, что это так!

– Ну, как хочешь! – автомат в его руках исчез, исчезли, и дети. Берег был пуст.

Он взглянул на меня.

– Ты хочешь еще что-то сказать?

– Я подумал, что убийство этих детей ничего бы не изменило в истории человечества.

– Ты отрицаешь роль личности в истории?!

– Нет, конечно! Но… Как бы тебе сказать… Более важны условия существования этих личностей. Вот возьми катастрофу. Откуда появилось столько насильников и убийц? Ведь они были как личности и раньше, но в других условиях эти качества не проявлялись. Кто был, например, тот бандит, которого распяли на воротах?

– Председателем райпотребсоюза. Ха-ха-ха! Вот ты и поймался!

– Не понял?

– Должность эта.., ха-ха-ха, бандитская в своей сущности!

– Ты утрируешь!

– Конечно! Люблю пошутить! Впрочем, он получил по заслугам. Знаешь, как он наказывал свою жену? Он сдавливал ей руками голову. Как давят арбуз. И давил до тех пор, пока она не теряла сознание. Скажи! – он остановился и пристально посмотрел мне в глаза, – ты веришь в Бога?

– Нет!

– А в меня?

– Что значит – верить? Верить – это значит во всем соглашаться. Я же с тобой не согласился!

– Верно! – он опять остановился и снова посмотрел мне в глаза. Я только сейчас заметил, что глаза у него были совершенно белые.

– Послушай! – в его голосе зазвучали неуверенные нотки. – Но человек должен во что-то верить? Пусть не в Бога, ни в, – он закашлялся, – ни в Черта. Но хотя бы – в будущее, в прогресс, разум и тому подобное! Во что ты веришь?

– Я предпочитаю знать!

– Ох! Человек, человек! – он тяжело вздохнул, – да знаешь ли ты, какой тебе путь уготован?

– Что ж, я готов его пройти!

– Червячок! Тебе придется ползти вокруг «земного шара».

– Буду ползти, пока не вырастут «ноги», потом пойду!

– Ну, допустим, вырастут «ноги», но не потеряешь ли ты от этого счастье?

– Нет, если сохраню чувства,

– Что такое чувства?

– Не знаю! А ты знаешь? – поинтересовался я.

– В том-то и дело, что нет!

Он помолчал потом бросил с некоторой досадой:

– Хотелось бы понять, что это такое!

У меня мелькнула озорная мысль:

– Давай попробуем?

Он удивленно уставился на меня:

– Шутишь?

– Нисколько! Надо иметь линейку с делениями…

В его руках появилась метровая линейка. Он повертел ею и протянул мне:

– Такая?

– Подойдет.

– И что дальше?

– Вон тот валун видишь? – Я показал ему на большой гранитный камень неправильной формы.

– Ну?

– Возьми и при помощи линейки определи его вес! Он рассердился. Бросил линейку в воду. Линейка вспыхнула голубым, ослепительным пламенем и исчезла.

– Ты что? Издеваешься?

Он утратил образ Бориса Ивановича и явился мне в своем первозданном виде. Я невольно залюбовался его красивым, мускулистым, стройным телом.

– Нисколько! Ты подумай!

– А!!! Понятно! Ты, хочешь сказать, что чувства имеют другую логику, чем разум. Если они вообще имеют логику в нашем понимании, то есть в понимании разума. Понятно.

– Эта еще не все!

– Что же еще?

– А ты подумай!

Он на мгновение задумался и вдруг улыбнулся. Улыбка у него получилась совсем добрая.

– Постой, постой! При помощи линейки я могу, допустим, в принципе, определить объем, этого камня. Так?

Я кивнул.

– Зная удельный вес, я тем самым определю и общий вес камня. Понятно. Следовательно, необходимы какие-то сопряженные величины, понятия! И тогда разум может познавать чувства, а чувства – разум.

Мы пришли на старое место. Мохнатая простыня лежала там же, где ее оставил мой спутник. Исчезли только кучки камешков.

– Послушай, парень! Знаешь, чем ты мне нравишься? Ты не трус. Ты не хочешь попросить чего-нибудь у меня? Я могу!

– Нет!

– Почему?

Мне показалось, что он обиделся.

– Просить у тебя, значит, поверить в тебя!

– А ты не хочешь?

– Нет!

– Тогда спроси о чем-нибудь. Ведь я знаю, что ты хочешь знать!

– Спросить – это то же самое, что просить. Иная информация более ценна, чем материальные блага!

– Ладно! Будем считать, что ты и здесь прав. Но ведь ты знаешь кто я?

– Скорее всего – плод моего больного воображения, сна!

– Ну, ты нахал! – протянул он. – Ты хоть пощупай! – он протянул мне руку.

Я дотронулся до его плеча. Кожа была упругой и прохладной. Под нею перекатывались мышцы.

– Убедился?

– Нет! Свидание во сне не является убедительным доказательством материальной сущности!

– Тебе что, дать и другие доказательства? – он изучающе посмотрел на меня, но, видимо, передумал.

– Ладно! Живи как знаешь

– Постараюсь! Прощай! Мне было о тобой интересно!

– До свидания – он по-сатанински захохотал, – мы еще увидимся, дорогой.

Чайки взмыли вверх и подхватили его крик:

– Дорогой! Дорогой! Дорогой…

– Дорогой! Очнись, дорогой!

Я открыл глаза. Надо мною склонилась Катюша. Я лежал в своей постели. Еще не понимая, где я и что со мною, я обвел глазами комнату. Катюша по-своему поняла мой взгляд и вспыхнула румянцем досады.

– Женя сейчас спит!

И пояснила:

– Ты трое суток не приходил в себя и мы по очереди дежурили у твоей постели.

Я вдруг заметил, что сжимаю ее плечо. Я разжал пальцы, и она, облегченно вздохнув, выпрямилась.

– Ты схватил меня в беспамятстве за руку и сильно сжал. Я боялась тебя потревожить. Потом ты начал метаться.

– Что со мною было?

– Александр Иванович говорит, что шок от нервного перенапряжения. Ты внезапно потерял сознание… Еще там… Тебя привезли на вертолете. Милый ты мой! Я так испугалась, когда тебя вынесли на носилках. Думала, что ты ранен!

Она наклонилась и прижалась губами к моей щеке.

В дверь осторожно поскребли.

– Можно войти!

Дверь отворилась и в комнату заглянула Светка. Увидев меня полусидящего в кровати, она радостно что-то пискнула и мгновенно исчезла.

Минут через десять в комнату вошел Паскевич.

– Ну что я говорил?! – торжествующе обратился он к Кате, – через два-три дня все будет в норме! Как ты себя чувствуешь, дружище?

Он взял меня за кисть, щупая пульс.

– Ну! Совсем хорошо. Сегодня еще не вставать! – строго предупредил он, обращаясь не столько ко мне, сколько к Кате, – бульон и пару сухариков! Можно брусничный сок!

– Позови Алексея! – попросил я.

– Никаких Алексеев! – категорически возразил Паскевич, – смотри за ним, чтобы не вздумал встать!

– Но мне нужно его видеть!

– Все! Разговор окончен!

Я решил отомстить ему:

– А почему ты не в форме?

Фантомас разинул рот и вдруг залился смехом.

– Уже донесли?! Если Одиссей шутит, то дела идут на поправку!

Он вспомнил мою студенческую кличку. Я протянул ему руку:

– Сашка, дорогой мой!

Паскевич снял очки и, часто моргая глазами, стал протирать стекла.

– Откуда у нас курица? – спросил я Евгению, отхлебнув глоток горячего, щедро сдобренного укропом бульона.

– Утром принесла Христинка. Вероника Сергеевна прислала.

– Они что, уже перебрались?

– Я не видела Веронику, но Христина сказала, что еще не все. Но большая часть уже в Грибовичах. Остальные управятся дня за два. Там еще кое-какие дела с оборудованием фермы.

– Им помогли?

– Да! Всем этим занимается теперь Алексей.

– Где он? Мне надо его видеть!

– Он приходил, но Александр Иванович поставил у нашего дома «караул» и никого не велел пускать еще два дня!

– Саша! Что это значит?

– Это значит, что лежи и не рыпайся! Здесь командую я! Хватит того, что ты три дня не приходил в сознание. Пойми, я хирург и в нервных болезнях не разбираюсь. Вначале я подумал, что у тебя инсульт! Но, слава богу, ошибся. Ты просто переутомился. Откровенно, я еще не встречался с подобным. Но в таких случаях самое лучшее лекарство – покой.

– А как там наши раненые?

Сашка помрачнел:

– Ярославу пришлось ампутировать ногу. Остальные скоро поправятся.

– Бориса Ивановича похоронили?

– Вчера!

– Что нам теперь делать? Кто его заменит?

– Ты его в бреду несколько раз звал! – произнесла Евгения.

– Что и говорить! Старик был большой души человек, – вздохнул Александр Иванович, – девчонки ревели на похоронах в три ручья.

Я попробовал приподняться, но почувствовал, что даже это движение дается мне с большим трудом.

– Да! Если бы не он, то наша судьба могла бы сложиться совсем иначе. Может быть, многих из нас уже не было бы в живых!

По-видимому я побледнел, так как Сашка бросил на меня тревожный взгляд и, взяв руку, стал считать пульс.

– Давай-ка, постарайся заснуть!

Он направился к выходу, бросив взгляд на Евгению, которая вышла за ним, но вскоре вернулась, видимо по-лучив от Паскевича инструкции.

Глава XIX

МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

На следующий день ко мне, наконец, пропустили Алексея. Сашка не снял караул, но позволил посещения с его, Паскевича, разрешения.

– Ну, рассказывай! – встретил я Алексея.

Несмотря на теплую погоду, я что-то мерз, и Евгения с Катей затопили камин.

– С чего начать? – он вытащил трубку и опасливо посмотрел на Катю.

– Кури уж! Кстати, я тоже закурю, Катюша, – обратился я к ней, – дай мне табак, он у меня в левом ящике стола.

Мы закурили.

– Вы меня здорово напугали. Я подошел, чтобы рассказать о результатах допроса, а вы лежите на земле без сознания.

– Ладно! Это можешь пропустить и, вообще, перестань мне «Выкать»!

– Хорошо! Так вот, я допросил пленных, – он достал из кармана карту и расстелил ее на коленях, – вот где их логово, – указал он место на границе между Белоруссией и Польшей, – это от нас приблизительно километрах в ста пятидесяти.

– Сколько их?

– Человек двести. Тех, что входят в банду. Ну, и около пятисот рабов.

– Не понял?

– Самых настоящих рабов. Банда занималась тем, что захватывала в окрестных селах оставшихся в живых людей и заставляла их переселяться в свое расположение вместе с имуществом и скотом.

– И рабы не разбегаются?

– А куда? Вокруг собаки.

– Какое у них оружие?

– Стрелковое. Техники нет. Нет горючего, людей, которые бы ремонтировали технику. За зиму у них сели аккумуляторы и они даже не догадались их подзарядить. Потом они рассуждали, что конный транспорт выгоднее. Поэтому банда приехала на телегах, а машины, которые мы встретили в селе, были отобраны у попавших в засаду солдат.

– Чем они занимаются?

– Пьют, гуляют, насильничают. Остальные работают на них.

– И люди терпят?

– Двоих особо строптивых повесили. Ну, а так, за неподчинение бьют, введены телесные наказания. Привязывают к столбу и бьют кнутом. Недавно насмерть запороли польскую шестнадцатилетнюю девочку, посмевшую отказать во взаимности главарю банды.

– И кто же он?

– Некий Степан Можиевский. До катастрофы работал не то в милиции, не то в прокуратуре. Толком никто не знает.

– Там что, я не понял, есть поляки?

– Всех понемногу. Поляки, белорусы, украинцы. Как среди бандитов, так и среди рабов. Банда, в основном, состоит из бывших уголовников. Этот Можиевский тоже вроде бы до катастрофы был осужден за должностные преступления и сидел в тюрьме. Там и набрал себе дружков.

– Как далеко они заходили в своих «экспедициях»?

– Белоруссия, Польша, Литва!

– И никто не сопротивлялся?

– Отчего же! В Литве, например, они столкнулись с хорошо вооруженной общиной и ушли, потеряв около двадцати человек. В Польше хуже. Там населения почти не осталось. Иногда встречаются маленькие группы по десять человек. Они, естественно, не могут оказать сопротивления.

– Что сделали с пленными?

– Их судили. Одного оставили в живых. Это мальчишка лет шестнадцати. Он не участвовал в зверствах.

– Потом мне надо будет самому поговорить с ним. Где он?

– Пока под стражей.

– Ладно. Словом, такое дело, Алексей! Соседство для нас неприятное. Но сейчас мы не имеем достаточно сил, чтобы избавиться от него. У меня еще раньше сложился один план. Попробуем его осуществить. Я потом расскажу на Совете. Что там с переселением?

– Дня через два закончим. Сейчас заканчиваем ремонтировать дома в Грибовичах и усадебное хозяйство для скота и птицы. Там еще работы от силы на день.

– Добро! Нам скоро понадобятся люди. Скорее кончайте! Пока еще сухо и не пошли дожди, надо будет посетить воинские склады. Ты не сможешь обучить человек пять управлять вертолетом?

– Почему нет? Конечно можно. Трудно только найти хорошо законсервированные вертолеты. Но попытаемся.

– Как там «десантники»?

– Хорошие ребята! – понял мой вопрос Алексей. – Быстро подружились с нашими. От работы не отлынивают. Кстати, они-то и должны уметь управлять вертолетом.

– Пусть зайдут ко мне завтра.

– Хорошо.

– И вот еще что, Алеша! Надо подумать о том, кто заменит Бориса Ивановича.

– Может быть Вероника? Я присмотрелся к ней. Хозяйственная баба!

– У нее будет много работы по животноводству. Нужен мужик. Как ты думаешь насчет своего бати?

– Я знаю? – неуверенно протянул Алексей. – Надо будет поговорить. Хотя, думаю, что согласится.

– Поговори! В основном, ему надо будет заботиться о состоянии складов. Полевыми работами руководит Наталья, Вера будет заниматься животноводством. А от Петра Тихоновича потребуется только забота о сохранности нашего урожая и других запасов. Техникой занимаешься ты, а оружием – Николай. Да, когда поедете на военные склады, то поищите по лечебным заведениям медицинскую аппаратуру.

– Тогда придется ехать и Александру Ивановичу. Я в ней не разбираюсь.

– Хорошо.

– Когда ехать?

– На следующей неделе. И вот, что! У нас есть женщины, умеющие водить машины?

– Пятеро.

– Маловато. Но возьмешь их. Из ребят могу дать человек пятнадцать, не больше. Положение такое, что даже на короткий срок нельзя ослаблять наши силы. Дело в том, я тебе еще не сказал, что наше расположение известно «Армии Возрождения». Как бы они к нам не пожаловали.

– Я постараюсь управиться в два дня. Максимум – в три!

– Выясни у «десантников» насчет вождения вертолетов и срочно обучи хотя бы еще троих ребят.

– Сегодня же займусь этим.

Алексей выбил в пепельницу потухшую трубку. Вошла Евгения. Она принесла Алексею кофе, а мне – стакан брусничного сока.

– Дай и мне кофе! – попросил я.

– Александр Иванович не разрешает!

– Ты все-таки думаешь, что нам придется воевать? – поинтересовался Алексей.

– Кто знает? Надо быть готовыми.

Евгения поморщилась:

– Вас и так мало осталось, мужиков, а вы еще продолжаете стрелять друг в друга. Может быть, пора кончать?

– И то! – поддержала ее Катя, – я вот слушаю вас и думаю, когда же все это кончится? Вроде на Земле и народу не осталось, все еще «гонка вооружений» идет.

– Разве мы против?

– Вы, Катюша, не видели, что делалось там в вашем селе! Иначе бы так не говорили! – Алексей встал и подошел к двери балкона.

– Я проветрю. Мы тут накурили.

– Подождите! – Катя вышла и принесла мне шерстяной плед, – укройся.

– Прости меня! – Евгения подошла ко мне и положила руку на плечо, – я вспомнила тот день, когда мы встретились! Как за мною гнались! Вы правы. Пока существуют такие изверги – надо стрелять. Я сама буду стрелять! И Катя тоже!

– Не знаю. Я не видела всего этого, о чем вы говорите…

– И надеюсь, что не увидишь! А что касается этих банд, то не знаю… Можем ли мы сидеть здесь спокойно, зная, что рядом творятся зверства и насилие над людьми, причем, в самой первобытной форме.

Катя взяла у меня, трубку и, подойдя к камину, выбила пепел.

– Но всем вы не поможете. Сейчас, наверное, всюду творится такое.

– Но есть же такие группы, как наша? Последнее слово, уверен, останется за ними!

Алексей меня поддержал:

– И я уверен! Не может быть, чтобы катастрофа превратила всех людей в насильников и грабителей. Надо искать! Может быть такие группы есть поблизости. Хотя теперь «близость» понятие относительное. Возможно, что тысячу километров в этом отношении надо считать близким расстоянием.

– Надо хорошенько «обыскать» эфир.

– Я начал было налаживать радиоаппаратуру, но текущие дела помешали. Как только появится отдушина, обязательно займусь. К сожалению, я механик, а не электронщик, и мне трудновато разбираться в радиосхемах.

– Алексей Петрович! – Женя многозначительно посмотрела на часы.

– Уже ухожу!

– Завтра в 11 собери Совет. Я приду!

– Если разрешит Александр Иванович, – возразила Женя.

– Разрешит, – рассмеялся я, – и вот еще что: сегодня вечером, когда стемнеет, пришли ко мне «десантников».

– Их не пропустят!

– Я спущу веревку с балкона.

– А если их увидят и подстрелят?

– А что, у моих охранников автоматы? – удивился я.

– Ты что не знаешь Паскевича! Он теперь командующий женской армией.

– Они не вернули оружия?

– Не все. Я, знаешь, не стал с ним спорить. Решил подождать твоего выздоровления.

– Хорошо! Пусть приходят в 23.00. В это время Женя спустится к охране и отвлечет их внимание. А я буду ждать на балконе с веревкой.

– Так от Паскевича можно дождаться вооруженного государственного переворота! – сказал я, когда за Алексеем закрылась дверь.

– Просто он тебя очень любит! – не поняв шутки, ответила Женя.

– Итак, что мы решим? – спросил я присутствующих, кончив свой доклад о текущем моменте.

– Я думаю, ждать до весны нельзя, – взял слово Юрий, – весною дороги будут непроходимы и мы не сможем использовать свое преимущество в технике.

– А если в это время нам в тыл нанесет удар «Армия Возрождения»? – возразил Николай.

– Мы будем об этом знать заранее. Но, я надеюсь, что нам удастся оттянуть эти события до следующего года. А если мой план с «десантниками» удастся, то вообще ничего не случится.

– Ты им полностью доверяешь? – спросил Паскевич.

– Да.

– Они согласились сразу? – допытывался Паскевич.

– Нет. Им не хотелось возвращаться. Но потом согласились, что другого выхода нет.

– Не провалились бы? – обеспокоенно спросил Алексей.

– Мы разработали для них легенду. Ее надо будет уточнить и подкрепить некоторыми деталями. С ними пойдет еще один парень. Это Миша, тот, что нас встретил автоматной очередью у сторожки лесника. Он укроется с рацией в ближайшем селе.

– Так он, оказывается, радист?

– Да, через него и будем поддерживать связь.

– Когда они пойдут?

– После вашего возвращения. Ты подобрал людей?

– Если мы решили затеять такое, – опередил Алексея Николай, – то я настаиваю, чтобы в экспедицию за оружием было направлено больше людей. Иначе мы не успеем.

– Но мы не можем оголять оборону!

– Пусть едут! – Паскевич торжественно оглядел присутствующих, – в эти дни мы сможем обеспечить оборону силами женщин. Я их уже обучил стрелять и скажу, что многие это делают не хуже мужчин. Не правда ли, Светлана? – обратился он за поддержкой к своему «адъютанту».

– Конечно! Мы справимся! Но, – продолжала Светка, – я хочу заявить следующее… уже на правах Трибуна…

– Говори!

– Я думаю, – Светка сделала паузу, и я заметил, что она бросила вопросительный взгляд на своего «генерала» (Паскевич смотрел в окно), – что такое решение должно быть обсуждено и одобрено общим собранием!

– Стоит ли? – поморщился Алексей, – это военное дело и здесь слово за командующим. Все по закону.

– Я не согласна! Речь идет не о тактике, а о принятии крупного стратегического решения. Вдобавок, рискованного.

– Она права. Так и сделаем, – заключил я. – Действительно, риск велик и каждый должен знать, на что он идет. Оксана! Ты, пожалуйста, доведи до сведения всех, но только в общих чертах, наш план и мы поставим его на обсуждение после возвращения Алексея. Затем, – я обратился к Наталье, – надо составить повестку дня общего собрания. Первый вопрос – принятие в общину новых людей.

– Мы не поместимся в нашем зале.

– Что ты предлагаешь?

– Надо использовать актовый зал в санатории «Лесная сказка».

– Хорошо. Но приведите его в порядок. Хватит времени?

– Постараемся. Сейчас нет срочных работ.

На этом мы разошлись.

Через полторы недели на поле возле нашего расположения опустились один за другим пять вертолетов, а еще через три дня подошли танки. Их было шесть. Вместе с уже имеющимися двумя это являло внушительное зрелище.

Машины с грузами пришли раньше. Алексею удалось добыть несколько гранатометов и противотанковых ракетных установок. Привезли также два огнемета. Правда, припасов к ним удалось достать немного. Два грузовика были заполнены военной формой и другими мелочами. Привезли еще около пятисот автоматов и два грузовика с боеприпасами. Еще через два дня были пригнаны три бульдозера и четыре цистерны с горючим. Все это разместили в «Лесной сказке».

Я вызвал к себе «десантников».

– Ну как? Сделали снимки? – спросил я их.

Дело в том, что у их командира, погибшего в засаде, был фотоаппарат. По легенде наши десантники вынесли из боя своего тяжелораненного лейтенанта. Когда тот умер от ран, они сняли с него фотоаппарат. Затем они обнаружили наше расположение и «украдкой» сделали несколько снимков. Их засекли, но они успели спрятать аппарат. Руководителю общины, то есть мне, было известно о существовании «Армии Возрождения» со слов попавшего к нам ранее дезертира (Виктора). В связи с этим, Президент общины на словах передал командованию «Армии Возрождения» пожелание жить в добрососедских отношениях и сообщил волну радиоприема, на которой можно было бы вести переговоры. Естественно, о снимках, сделанных «десантниками», президент ничего не знал.

«Десантников» высадят с вертолета километрах в пяти от части. Чуть раньше, в одном из сел будет высажен Миша с рацией. Мы разработали код радиопередач. Пеленгаторов у военных не было, так что обнаружить нашего радиста они не могли.

На снимках были танки на марше, колонны солдат, площадка с вертолетами, вокруг которых стояли солдаты. В общем, снимки должны были произвести впечатление и удержать командование от скоропалительного вмешательства в наши дела. Вместе с этим, наши «десантники» должны были начать подбивать к дезертирству солдат. Если это удастся, мы вышлем на заранее обусловленные пункты проводников с припасами продовольствия. Дезертирам будет сообщаться меняющийся по цепочке от первого до последнего пункта пароль.

Больше всего мы опасались, что к нам пришлют «инспектора» под видом посланника для переговоров. В этом случае нами был разработан сценарий представления под кодовым названием «Камуфляж». Этот сценарий должен был бы убедить «инспектора» в реальности наших вооруженных сил и их постоянной боевой готовности.

Глава XX

МЫ ПРИНИМАЕМ РЕШЕНИЕ

С первым вопросом повестки дня покончили быстро. Все вновь прибывшие были приняты в нашу общину. Из них был выбран еще один Трибун. Им стала Вера. Она заняла место в президиуме рядом с Оксаной.

Слово по второму вопросу было предоставлено, как мы решили ранее, Алексею. Он кратко рассказал о банде и о той угрозе, которую она представляет. Далее он сообщил, что есть решение Совета, не дожидаясь весны и того, что банда сама обнаружит нас, самим нанести удар и освободить захваченных в рабство людей.

После этого было предложено высказаться всем желающим.

Первой попросила слова Светка:

– Я не пойму, почему мы должны вмешиваться во внутренние дела других?! – начала она. – Во-первых, это противоречит демократическим принципам. Во-вторых, и это более важно, мы и так уже потеряли в стычке с бандой одного человека, всеми нами любимого Бориса Ивановича и, кроме того, у нас пятеро раненых. Ярослав лишился ноги. Кто гарантирует, что в случае вооруженного столкновения мы не понесем еще больших потерь? При этом, потери мужчин, которых у нас и так мало! В банде двести человек! Что мы можем им противопоставить? У нас едва наберется пятьдесят, даже если мы всех пошлем участвовать в этой авантюре. Я предлагаю отвергнуть предложение Совета о вооруженном вмешательстве в дела других общин, вне зависимости от того, какого социального строя они придерживаются в своей организации.

Резкость, с которой выступила Светка, была для меня полной неожиданностью. На Совете она не проявляла такой прыти. Фактически, предлагалось высказать мне недоверие, после чего я, согласно демократическим принципам правления, должен буду подать в отставку и предоставить собранию выбрать себе нового руководителя.

Вторым взял слово Паскевич. Он поддержал Светку и добавил, что в создавшихся условиях он не может гарантировать квалифицированную операционную помощь раненым бойцам:

– У нас нет реанимационной аппаратуры, – добавил он, – из-за этого погиб и Борис Иванович. Я считаю, что мы должны избегать вооруженных стычек с кем бы то ни было, если сами не подвергнемся нападению извне. Нас слишком мало для того, чтобы мы могли рисковать людьми, а в случае поражения – всем нашим благополучием, жизнью и свободой.

Зал встретил заявление Паскевича молчанием.

– Приступим к голосованию? – неожиданно для всех предложила Наталья.

«Что она спешит?!», – я хотел встретиться с ней взглядом, но она не смотрела в мою сторону.

– Больше никто не желает высказаться? – спросила Наталья, обращаясь к залу.

В зале послышался шум, но никто не поднял руку.

– Тогда я ставлю вопрос на голосование. Есть предложение Совета: не дожидаясь нападения, самим напасть и ликвидировать банду.

– Стойте! – раздался сзади голос.

Я обернулся. Это была Вера. Она встала и пошла к трибуне. Я заметил как Наталья и Светка обменялись быстрыми взглядами.

– Люди добрые! Так что же это такое?! – Вера замолчала, справляясь с охватившим ее волнением. – Я вас спрашиваю, что же это такое? Вы хоть знаете, о чем идет речь?! Я бы хотела, чтобы вы посмотрели на то, что эта банда вытворяла, как она измывалась… Вы помните, – она обратилась к ребятам, сидевшим как и раньше, в задних рядах, – вы помните, что вы видели на заборе? Распятую! Так что, вам безразлично, что рядом с вами такое творится? Вот она говорит – не вмешиваться! – Вера повернулась, к Светке и смерила ее взглядом, – не вмешиваться! Рядом с вами убивают, насилуют, вспарывают животы, а она говорит – не вмешиваться! Да люди вы или нет?! Ты, – она повернулась к Светке, – будешь есть спокойно свой кусок хлеба, если рядом с тобою от голода умирает ребенок? Нет? Так то, что ты предлагаешь – еще хуже! Мне стыдно, что я сижу с тобою рядом! Хлопчики вы мои! – она вышла из-за трибуны и склонилась в глубоком поклоне, – до конца жизни не забудем, что вы для нас сделали. Но если кто из вас не хочет помочь сейчас, то пусть остается здесь. Мы, женщины, те, которых вы недавно освободили, возьмем оружие. Ибо совесть не позволяет нам спать, если мы, которых только что спасли от позора и насилия, будем спокойно сидеть здесь, зная, что рядом другие люди терпят муки!

Она говорила несвязно, но искренне. Я заметил, что когда она кончила, на ее глазах появились слезы.

Она села, но ее место заняла Оксана.

– А ну, все те, кого освободили вместе со мной там, на лесной дороге, и те, кто остался жить только благодаря этому, встаньте! Вы тоже так думаете, как эта… эта…

– Шлюха! – донесся из зала чей-то мужской голос.

– Ну, отвечайте! – потребовала Оксана, – кто еще так думает?! Нет? Хорошо! Садитесь! А вы? – она обратилась к девчонкам из стационара, – вы тоже так думаете, как она? – Оксана кивнула в сторону Светки, – что «моя хата с краю»? А ну, встаньте и скажите всем, что пусть катится все к чертовой матери, лишь бы мне было хорошо, лишь бы меня не трогали. Чего молчите? Я же вас всех как облупленных знаю! У вас только… это самое на уме, так же, как и вашей Светки!

– Не забывайтесь! – Наталья встала и возмущенно вперила глаза в Оксану.

– Это не я, а вы забылись! Вы забыли, как вас подобрали на дороге с ребенком. Где бы вы сейчас были, где бы валялись сейчас ваши кости, растасканные голодными псами? И вы сейчас тихой сапой начинаете вести нечестную игру вместе со своим мужем!

Зал ахнул и зашумел.

– Что такое?! – Паскевич поднялся со своего места. – Я не понимаю?!

– А что здесь понимать? Зато я вас прекрасно понимаю! Стыдились бы! И с кем вы связались? С этой, – она презрительно указала пальцем на съежившуюся на своем месте Светку. – Тут правильно кто-то крикнул из зала! Шлюхой она была, шлюхой и осталась. Здесь Вера говорила, что ей стыдно сидеть рядом. Мне тоже стыдно! И от имени остального Трибуната я требую вывода ее из его состава. Что же касается вас, Александр Иванович, то скажу вам следующее: вы прекрасный хирург, мы все на вас молиться готовы, но ради бога, не лезьте в те дела, в которых ровно ничего не смыслите! Вам захотелось покомандовать? Ну, покрасовались в генеральской форме и хватит! Покомандовали бабским батальоном и хватит! Довольно! Зачем вам лезть в Президенты? Да не надо! Не надо! – пресекла она возражения Паскевича, – ваш «адъютант» оказался слишком болтлив!

Зал все больше и больше приходил в возбуждение.

– Дайте мне слово! – поднялся со своего места Олег Зубов, один из двоих трибунов.

Оксана сошла с трибуны, уступая ему место.

– Я тоже поддерживаю предложение Оксаны о замене Светки другой кандидатурой! Но я не об этом! Я, как вы знаете, – он обращался к ребятам, сидевшим на задних скамьях, – был в десанте на танке. Мы тогда потеряли пятерых раненых. А встретились с относительно небольшой группой. Я к чему это говорю? У меня лично не вызывает сомнения то, что бандитское гнездо надо, пока не поздно, придушить! Иначе они нас придушат! Но я хотел бы, чтобы операция была хорошо продумана. Надо считать. Мы имеем чуть больше пятидесяти человек, обученных обращению с оружием. Против нас будет, по крайней мере, двести. Это надо учитывать, чтобы не понести слишком большие потери. Но это вопрос тактики и я думаю, что наш командир, – он повернулся ко мне, – все учтет. Мы ему доверяем! Не так ли? – обратился он к залу.

Зал одобрительно зашумел.

– Что же касается самого принципа, то вот что я вам скажу. – Олег помолчал минуту, собираясь с мыслями, – тут вот Дубинина начала распространяться насчет того, что дескать, нельзя вмешиваться в чужие дела. Это вроде бы противоречит нашей демократии. Чушь собачья! Если и противоречит такое вмешательство чему-то, то, в первую очередь, интересам насильников и грабителей. Им, видите ли, очень удобно такое положение, когда их не трогают на основании принципа невмешательства во внутренние дела. Все беды прошлой цивилизации шли именно из-за этого принципа. Ведь какие красивые слова придумывали: свободу, дескать, нельзя установить насильственно. Скажите, а против кого применяется насилие? Против насильника! А всякое насилие против насильника – святое дело. Воздерживаться против такого насилия – значит помогать насильнику, ждать очереди, чтобы подвергнуться насилию. Насилие – это такая зараза, которую надо выжигать каленым железом до основания, не останавливаясь ни перед чем, жестоко, без всякого сострадания. Да так, что если кому-то взбрело в голову совершить насилие над человеком, чтобы только воспоминание о том, как карается такое насилие, заставило бы его покрыться холодным потом. Я думаю, нам не следует ждать весны или нападения на нас самих. Мы тогда можем оказаться в невыгодных условиях. И последнее. У нас демократия. Но демократией надо уметь пользоваться. Если под видом демократии и под ее покровом начинают плести заговоры, то это может закончиться тем, что от нашей демократии ничего не останется.

После Олега выступили еще двое ребят из наших бойцов, участвовавших в освобождении села. Они, в общем, говорили то же, что и Олег, добавив некоторые подробности из виденного.

Я тоже собрался было выступать, но меня опередил Паскевич. Он, не глядя ни на кого, подошел к трибуне и начал говорить дрожащим от волнения голосом:

– Мне тут предъявили тяжелые обвинения. Я заявляю, что не имел никакого отношения ни к «заговору», как здесь сказали, ни к чему-либо подобному. Поэтому я требую расследования. До конца расследования я слагаю с себя обязанности члена Совета и вернусь к ним только в том случае, если расследование докажет мою полную непричастность к замыслам этой… – он повернулся к Светке, хотел что-то сказать, но махнул рукой и пошел не на место, а в зал и сел в одном из задних рядов.

Место председательствующей Натальи занял Алексей.

– Я думаю, мы уважим просьбу Александра Ивановича и проведем тщательное расследование. А пока разрешите дать заключительное слово нашему руководителю.

Я поднялся на трибуну.

– Упомянутая банда, – начал я, – представляет не столько непосредственную, сколько потенциальную угрозу нашему существованию. Вот в чем дело. На восток от нас расположена хорошо организованная воинская часть. По моим сведениям там имеется свыше трехсот военнослужащих. Это не бывшие уголовники, а хорошо обученные солдаты, прекрасно владеющие оружием, и во главе их стоят опытные военачальники. Столкновение с ними окончится для нас плачевно. Мы принимаем меры, чтобы свести вероятность такого столкновения к минимуму. Но на это необходимо время. Должен заметить, что социальная сущность организации воинской части, или как она себя называет – «Армии Возрождения», только внешне отличается от социальной сущности организации банды. Подчинение нас этой армией принесло бы то же рабство. Самым отвратительным насилием, – здесь Олег хорошо сказал о нем, я только добавлю несколько слов к его высказываниям, – является организованное насилие. Когда оно вводится в ранг закона, входит в государственную структуру власти. В прошлой цивилизации все банды вместе взятые совершили меньше преступлений, чем само государство. В связи с этим я считаю, что «Армия Возрождения» представляет для нас значительно большую опасность, чем банда.

Почему я настаиваю на немедленном уничтожении банды? Во-первых, рано или поздно она будет обнаружена «Армией Возрождения» и затем последует ее разгром. Казалось бы – это нам на руку. Тем не менее, именно в этом и главная опасность. Допустим, человек сорок-пятьдесят бандитов погибнут во время такого разгрома. Останется еще сто пятьдесят. Что будет с ними? Их мобилизуют и вольют в армию. Таким образом она усилится. Кроме того, в нее войдут еще те, которые сейчас находятся в рабстве у банды. А их там около пятисот человек. Вот вам более чем десятикратное превосходство. Бандиты, попав в армию, будут еще больше разлагать ее. И военная техника у них появится к тому времени. Мы пока имеем преимущество в этом и грех им не воспользоваться. Таким образом, немедленный разгром банды – необходимое условие нашего существования.

Конечно, операция рискованная. Но отказаться от нее или даже повременить – еще больший риск. Вот и решайте!

После собрания я задержался с Алексеем, обсуждая некоторые детали предстоящей операции и вернулся домой около полуночи.

Перед тем как проститься с Алексеем, я заметил, что он мнется, очевидно, желая что-то спросить.

– Ты в чем-то сомневаешься?

– Как тебе сказать? И да и нет. В общем-то, я полностью согласен с тобою и с тем, что говорил на собрании Олег, но…

– Что «но»?

– Не приведет ли такая позиция подавления насилия насилием к еще большему насилию? Может быть все-таки правы те, кто говорит, что нельзя бороться с насилием насилием?

– Откровенно говоря, Алексей, мне трудно тебе ответить… Да, может быть и такой вариант. Может быть… Дело не только в том, чтобы бороться с насилием насилием, а сейчас я не вижу другого пути, но, главное, выработать своего рода иммунитет к насилию в отношениях между людьми. Без такого иммунитета, естественно, может случиться то, чего ты так опасаешься.

– Каким образом выработать?

– Нам необходимо утвердить в нашей жизни два понятия: народовластие и чувство собственного достоинства каждого человека, каждого члена общества.

– А ты думаешь этого достаточно?

– Не знаю, но думаю, что эти два условия являются основными. Видишь ли, Алексей, народ в целом не агрессивен, не в его интересах осуществлять насилие над другим народом.

– Да?

– Да. Потому, что, встав на путь насилия над другим, он сам теряет свою свободу, вынужден подчиниться твердой власти. Поэтому, Алексей, если народовластие укрепится, то тем самым укрепится и миролюбие.

– Миролюбие и жестокость? Вы с Олегом настаиваете на жесточайшем подавлении насилия.

– Одно другому не мешает.

– Как знать? Ты думаешь, что в одном и том же теле могут уживаться доброта и жестокость?

– Думаю, что могут.

Алексей с сомнением покачал головой. По-видимому, мне все-таки не удалось его убедить. Впрочем, мог ли я сам сказать себе, что убежден в верности того, что только что говорил Алексею?

– Я уж думала, что мне придется уступить место «первой дамы» Наталье! – встретила меня Евгения.

– Какая чепуха! Я не верю, чтобы Александр Иванович был в чем-то замешан.

– Следствие покажет! Не будь таким доверчивым. Власть – она всегда власть.

– Господи, о какой власти ты говоришь? Меня больше всего начинает беспокоить, что это кого-то волнует всерьез. Нам нужно думать над тем, чтобы выжить!

Я поднялся в кабинет, куда через несколько минут вошла Катюша.

– Тебя там спрашивают, – сообщила она.

– Алексей?

– Нет, я его впервые вижу.

В прихожей стоял Виктор.

– Извини, что я так поздно. Я не хотел, чтобы меня кто-то видел.

– Входи. Катя, принеси нам, пожалуйста, кофе. И – покрепче! Слушаю тебя, Виктор.

– Мне известно, что вы затеваете очень рискованную операцию.

– Откуда?

– Афанасий Иванович рассказал. У меня есть предложение.

– Давай…

– С бандой легче будет справиться, если у нее в тылу вспыхнет восстание. Необходимо только оружие.

– Оружие есть. Но кто организует это восстание?

– Я!

– Каким образом?

– Я проникну в банду под видом дезертира из армии и войду в контакт с рабами. В нужный момент вы сбросите нам с воздуха оружие.

– Что ж, есть над чем подумать. Но рискованно. Тебя могут заподозрить или, вообще, убить сразу. Ты понимаешь, на что идешь?

– Понимаю. Но разреши мне это сделать. Мне это нужно.

– Понимаю.

– Тогда давай уточним детали.

Мы просидели с Виктором до утра.

Через неделю Алексей протянул мне текст радиограммы: «Картошка вся съедена, приступаем к сбору грибов». Это значило, что снимки, доставленные нашими (уже нашими) ребятами командованию «Армии Возрождения» произвели должное впечатление и пока можно не ожидать акций с их стороны. Сбор грибов – означал начало вербовки дезертиров. На связь с нами командование «Армии» пока не выходило. По-видимому, там пока «переваривали» полученную информацию. От Виктора вестей не было.

Французы говорят «ищи женщину» и они тысячу раз правы. Расследование закончило свою работу полной реабилитацией Паскевича. Во всем виноватой оказалась Светка. Она, как выяснилось, по уши влюбилась в нашего хирурга. Этому способствовало и то, что Паскевич поддержал ее сексуальные реформы, «назначил в адъютанты», не говоря уже о том, что был, что называется, красивым мужчиной. Наталья же, раскусив намерения Светки, способствовала их осуществлению. Здесь сыграло чувство соперничества с Евгенией. После памятной битвы на лесной дороге между ними постепенно зрела неприязнь, которую Наталья, естественно, тщательно скрывала. Но разве женщина может что-либо скрыть от другой женщины? Это мы, мужчины, ничего не замечаем и легко попадаемся в расставленные ловушки.

По предложению комиссии Светку, которую собрание вывело из состава Трибуната, направили работать на свиноферму под начало Веры. Это был первый случай наказания в нашей общине. Комиссия, которая теперь преобразовалась в судебный орган и должна будет избираться сроком на три года, определила Светке срок наказания – два года работы на свиноферме разнорабочим.

Свиноферма находилась в Грибовичах. Светку доставили туда, предупредив о «невыезде» под угрозой продления срока. То же собрание постановило вывести Наталью из состава Совета с запрещением участвовать в его работе четыре года.

Паскевич вернулся в Совет. Он сидел теперь мрачный, с печатью глубокой обиды на лице. Мы его старались успокоить, Оксана принесла извинения. Затем мы предложили Александру Ивановичу разработать сценарий будущего камуфляжа. Постепенно он стал оттаивать. Вскоре мы, однако, узнали, что он ушел от Натальи.

– Паскевич не может жить с женщиной, которая скомпрометировала его своим поведением, – заявил он нам.

Жил он один недолго. Спустя три дня после его ухода от Натальи к нему перебралась… Оксана. Вот и пойми после этого женщин!

Наталья после работы запиралась у себя дома и нигде не появлялась. Утром, как всегда, она выходила в поле, но глаза у нее были красные от слез. Мне было искренне жаль ее, но чем я мог помочь? Что касается Жени, то она, казалось, прониклась к Наталье симпатией и чуть ли не каждый день приглашала к себе в гости. Наталья отмалчивалась и приглашения не принимала. Я не сразу понял, что выражение сочувствия у женщины является проявлением самого утонченного издевательства. Когда я понял, то запретил своей жене так делать.

Между тем, приготовления к предстоящей операции шли полным ходом. Я хотел провести ее еще в сентябре, не дожидаясь октябрьской распутицы.

Мы несколько раз допрашивали пленного мальчишку из банды, уточняя по карте подходы к бандитскому логову. Сама база занимала бывшую помещичью усадьбу, в которой до эпидемии размещались музей, клуб и управление большого совхоза. Рабы жили в полутора километрах в небольшом селе, со всех сторон окруженном пахотными полями и пастбищами. Их почти не охраняли, так как в окрестностях бродили большие стаи собак. Охранялись только пастбища, да и только когда там паслись животные.

Бандиты, если не отправлялись в очередной налет, постоянно находились в усадьбе, пьянствовали, насиловали женщин. В основном, банда состояла из бывших уголовников, которых начало эпидемии застало в местах отбывания заключения. Как ни обидно, но именно эта группа населения пострадала от эпидемии меньше всего. Дело в том, что тюрьмы и колонии были естественным карантином. Это спасло многих из них. Выбрались они на свободу уже тогда, когда эпидемия шла на убыль. Не поняв поначалу всей глубины разразившейся катастрофы, они некоторое время прятались в безлюдных местах, а когда эпидемия уже закончилась, вышли из своих убежищ и положили начало второй волне террора и насилия. Этот террор, хотя и не носил такого массового и разнузданного характера, как первая волна во время социального шока, вызвала у меня большее беспокойство. Первая волна террора была бесцельным безумием. Теперь же проводники террора ставили перед собой далеко идущие цели. И это крайне опасно. Ибо в случае осуществления этих целей, вся наша история начнет повторяться в самом худшем своем варианте.

Наконец, после долгого ожидания мы получили весточку от Виктора. Операция началась. Позже я попросил его подробно описать свои злоключения. Я привожу его записи здесь почти без изменений, исключив из них только некоторые подробности его пребывания в банде и сцены, которые нельзя читать без содрогания и ужаса.

Глава XXI

«ТРИНАДЦАТЫЙ АПОСТОЛ»

Я приоткрыл люк и выставил наружу палку с белой тряпкой. Выстрелы прекратились. Я еще немного помахал белым флагом и показался из башни.

Из-за ворот вышли трое. Направив на меня автоматы, они подошли на несколько шагов и остановились. Здоровенный детина в потертой кожаной куртке приказал:

– Вылазь!

Я соскочил на землю.

– Иди сюда! Да подними руки!

Я подчинился. Меня обыскали. Убедившись, что оружия нет, они опустили автоматы и подтолкнули меня к воротам.

– Можешь опустить руки, – разрешил старший бандит.

– Закурить найдется?

– Ты гляди на него! Откуда ты такой взялся? – старший порылся в карманах и вытащил сигареты. – Держи!

Мы вошли в большой двор. Там толпились бандиты. Посыпались вопросы, реплики, замечания. Не обращая на них внимания, меня повели к дому.

В роскошно обставленной комнате, больше похожей на антикварный магазин, меня встретил мужчина лет пятидесяти пяти, грузный, с породистым носом и чуть рыжеватыми, тронутыми сединой волосами. Он развалился на тахте, застланной пушистым ковром. Такие же ковры были расстелены на полу.

От меня не укрылось то, что несколько минут назад в этой комнате, по-видимому, царила суматоха. Дверца массивного сейфа у стены была приоткрыта и в замочной скважине торчала связка ключей. На полу валялись осколки большой фарфоровой вазы.

Главарь проследил за моим взглядом, нахмурился, встал, закрыл сейф и положил ключи в карман.

– Ну, с чем пожаловал? – обратился он ко мне.

– Тебе привет, – решив говорить ему тоже «ты», – от Бронислава. Вот он перед смертью прислал на память, – я протянул ему массивный перстень с черным камнем.

Он повертел его в руках.

– Да, это перстень Бронислава. Что с ним?

– Умер на моих руках. Да, вот еще, чуть было не забыл, – я порылся в кармане и достал еще один перстень.

– Ого! – Бандит полюбовался игрой крупного бриллианта.

– Это тоже передал Бронислав, чтоб ты помянул.

– Где он его раздобыл?

Я пожал плечами.

– Так что с ним?

– Напоролся на воинскую часть из «Армии Возрождения». Человек двадцать погибли, остальных взяли живыми.

– Откуда знаешь?

– Так я же участвовал в разгроме отряда Бронислава.

– Ты?!

– На этом самом танке.

– Не понял?

– Что тут понимать? Я давно хотел смотаться, да случая не предоставлялось. Жизнь в армии не сладкая.

– Что за армия?

Я рассказал.

– Ну ладно. Так что случилось с Брониславом?

– Я говорю, что хотел смотаться, да не знал куда. А тут взяли мы ваших, допросили. Я при допросе присутствовал, в охране. Тогда и смекнул, что к чему, и шепнул Брониславу, чтобы он мотал со мною. Он понял. Уходить собрались на моем танке. Он не успел нырнуть в люк, достали очередью. Дальше что? В нашем отряде только мой танк и был. Я развернулся, таранил грузовик и – ходу. Что они мне могли сделать? Отъехал я, значит, километров десять. Смотрю, а Бронислав весь в крови. Перевязал его как мог. Жил он часов шесть. Перед смертью и рассказал, как до вас добраться. Да вот передал кольцо и перстень.

– Тебя не преследовали?

– А на чем? Грузовик я смял. На нем рация была. Пока они там пешком, да на подводах до части доберутся – пройдет еще пять-шесть дней.

– Так что в части пока не знают о твоем побеге?

– Возможно.

– Слушай, а, может, ты сразу скажешь, кто тебя сюда подослал и зачем? Чтоб без хлопот?

– Конечно подослали, да еще в подарок танк приложили!

Бандит некоторое время пристально смотрел на меня, потом рассмеялся.

– А ведь верно! Что-то я не слышал, чтобы шпиона на танке засылали. Значит, говоришь, тебе там не шибко нравилось? Ну ничего. У нас здесь житье вольное, казацкое!

– Как? – он обратился к стоящей в дверях группе бандитов, – зачислим танкиста в наш курень? Вместе с танком?

– То добрэ дило!

– Так ты, хлопче, в технике шось кумекаешь?

– А как же!

– Так ты нам дуже пригодишься. Я вот думаю, – он уже говорил всем, – надо нам технику осваивать. Слыхали все, что он тут рассказывал. Армия объявилась. Так вот, как бы нам эта армия сала за ворот не налила. Как ты думаешь? – он теперь обращался ко мне.

– Думаю, что может. Танки у них, вертолеты. Нам тоже это нужно.

– А ты сможешь обучить моих вояк?

– Конечно!

– Ну и добро! Надо пошарить там на воинских складах. У нас были грузовики. Но, черт подери, наши хлопцы аккумуляторы посадили.

– Их надо перебирать. А что, у вас нет ни одного шофера или механика?

– Ха! Тут у нас шоферы больше по чужим квартирам и карманам! Нет, такие, что баранку крутить могут, есть! А вот чтобы починить что-нибудь, так хрен! Словом так, парень… как тебя зовут?

Я назвался.

– Виктор значит… Ну, хорошо… Так вот, Виктор, ты посмотри там, что к чему, перебери эти аккумуляторы и потом обучи ребят. Вот «тачку», например, водить твою.

– Одной моей «тачки» будет маловато. Надо иметь хотя бы три танка и столько же вертолетов.

– Так кто будет вертолеты водить? Это же сколько учиться надо?

– Ничего! Нужда заставит – быстро научатся. К лету должны быть готовы, а нет, так надо отсюда сматываться подальше.

– Ты думаешь, к лету сюда пожалуют?

– Обязательно!

Он прищурился.

– А не раньше?

– Может и раньше.

– Ты, я вижу, беспокоишься.

– Как мне не беспокоиться. Вас если поймают, то кого как. Кого к стенке, а кого в солдаты. А меня уж точно к стенке, а то и повесят. Как пить дать!

– И то верно! Слушай! Расскажи-ка ты мне о себе подробнее, – приказал он, делая знак стоящим в дверях бандитам, что они могут идти.

Я рассказал ему всю правду о себе, ничего не утаивая, кроме последних месяцев моей жизни.

Он слушал внимательно, несколько раз переспрашивал фамилии моих бывших «друзей» – уголовников. Оказывается, некоторых из них он знал. Как бы проверяя меня, он расспрашивал как они выглядят внешне, по какой статье сидели и т. п.

– Так выходит мы с тобой коллеги! – сказал он в заключение, – только я был раньше прокурором, а ты – адвокатом. Так что, коллеги-противники, – он засмеялся своей шутке.

– В общем, теория твоя мне кажется верной! – заключил он после того, как я изложил ему те свои доводы, которые приводил Владимиру в памятный день крушения моих планов, – я сам тоже приблизительно придерживаюсь таких же взглядов, – он стал вдруг говорить иным, более культурным языком, не вставляя жаргонные словечки:

– Вы правы, – он внезапно перешел на «вы», – в том, что при данной ситуации общество деградирует до более ранних ступеней своего социального развития. Мы это с вами понимаем. А то, что вам и мне независимо друг от друга пришла идея использовать для этой цели уголовников, подтверждает, что мы с вами выбрали верный путь. Действительно, нам нужны решительные исполнители наших замыслов. А именно такие люди, которые в своей социальной морали как раз находятся на этом исходном уровне. Другие для этого мало пригодны. Пока до них дойдет истина, можно погибнуть в этой заварухе и не создать никакой организации. А организация нужна во что бы то ни стало! Без организации человечество обречено на гибель. А что касается внешнего проявления, то что тут можно поделать? Приходится мириться, да и самому не отставать, если хочешь иметь авторитет среди этой братии. Впрочем, ко всему можно привыкнуть! И вам советую не выделяться. Иначе вас не поймут. Здесь долго не раздумывают! Знаете, – продолжал он, – у меня до сих пор, пока вы мне не рассказали всего и не изложили свои взгляды, было сомнение. Теперь я вам верю как себе, потому что вижу в вас единомышленника.

Сейчас это был совсем другой человек. Это был не простой главарь банды, а мыслящий человек. И от этого становилось еще страшнее. Собственно говоря, это была гиперболизированная копия меня самого, моего короткого, но неизгладимого прошлого. Сгладится ли когда-нибудь оно в памяти? В моей и тех людей, которые были тому свидетелями?

– Сейчас мы с вами перекусим. И еще раз хочу вам напомнить: не удивляйтесь и не выделяйтесь. Будьте как все. Берите пример с меня. Иначе мы с вами быстро окажемся здесь инородным телом! И вот что! Мы с вами культурные люди среди этого сброда. Но свою культуру надо прятать подальше. Вы меня извините, но при всех я буду говорить вам – ты!

– Да, конечно, я понимаю!

– И это еще не все! Вам может быть будет трудно преодолеть себя, но прошу вас это сделать, иначе я не гарантирую вам безопасность. Вы не только не должны вмешиваться, если увидите что-то такое, что вам может не понравиться, но и сами вести себя так же! Это обязательно! Вы меня поняли? Я еще раз вас предупреждаю! Иначе вас могут принять за шпиона и тихо прирезать!

Он мне давал советы, но в них видна была попытка самооправдания. Ему, видимо, доставляло удовольствие снова почувствовать себя на какое-то мгновение «культурным» человеком, он хотел, чтобы именно так я его и воспринимал: как человека, который ради высшей цели вынужден маскироваться, приспосабливаться к окружающим. Может быть это была игра, а может быть, в какой-то мере и правда. Я не смог этого понять. Но в то же время он дал мне ценный совет, не последовав которому, я был бы мгновенно «засвечен».

Степан Можиевский был великолепным артистом. Он умел мгновенно преображаться. Когда я впервые его увидел, передо мной был обыкновенный бандюга, и вдруг эта маска слетела, и на меня смотрели умные, проницательные глаза. Так что до сих пор я не знаю, который из двух Можиевских был настоящим. Мы еще не раз с ним встречались наедине, и я ловил себя на мысли, что говорю с другим человеком.

Мне приходилось участвовать в пьяных оргиях, которые сопровождались самым гнусным развратом и насилием. Вокруг Можиевского сформировалась элита из двенадцати человек.

– Мои двенадцать апостолов, – говорил он, – ты будешь тринадцатым.

Можиевский не отставал от своих приближенных ни в пьянстве, ни в разврате. Я заметил, что он зорко следит за мной во время таких оргий и постарался не «засвечиваться». Это только Штирлиц мог хранить верность своей советской супруге, не вызывая подозрения у коллег. Я не Штирлиц. Честно говоря, мне до омерзения противно вспоминать свое поведение. Но что делать? Единственное, что доставляло облегчение – это сознание того, что осталось недолго и что этот вертеп насилия и разврата будет скоро уничтожен.

Мне еще не удавалось выбраться в лес, где я спрятал рацию. По-видимому, бандиты не совсем мне доверяли, так как не оставляли одного. Один раз мне удалось посетить крепостное хозяйство или жилище рабов. Обычно там, в самом селе, жил десяток бандитов, которые утром выгоняли людей на работу, охраняли стадо и работающих в поле людей от собак. О том, чтобы уничтожить собачьи городища здесь не додумались. Поэтому каждый день в поле и на лугах слышны были автоматные очереди.

Скота было много: около четырехсот коров, большая свиноферма, в каждом дворе бродили куры. Зерновые уже были убраны и люди теперь выгонялись на сбор картофеля.

При первом посещении мне так и не удалось избавиться от сопровождающих меня бандитов и переброситься хотя бы несколькими словами с работающими в поле людьми. Я обратил внимание, что в поле было сравнительно много мужчин.

– Сколько у вас этих? – поинтересовался я у своих спутников.

– Где-то около шестисот.

– А мужиков?

– Двести наберется.

– Это все?

– Нет, еще в усадьбе. Ну,там больше баб.

– У вас большое хозяйство! – сказал я Можиевскому вечером, когда мы остались одни.

– Я думаю его расширить! К сожалению, все труднее и труднее добывать людей. Километрах в двухстах мы уже всех подобрали.

– И в Польше тоже?

– Да, но там очень мало кто остался. Больше – в Белоруссии. Здесь в лесах много глухих сел.

– А вы не пытались поискать среди них людей с техническим образованием или, по крайней мере, знающих технику? Ведь в селах должны были быть механизаторы.

– Вы представляете как мы их брали? Вы думаете, что они согласятся нам помочь? Лопатой копать – можно заставить, сено косить, пахать. Но попробуй заставить его показать свои знания и умение. Да он в жизни не признается!

– Но полевые работы не легче. Я думаю, что если бы по-хорошему, то многие согласятся работать по специальности.

– Полевые работы… Знаете, как их заставили работать? Не вышел один раз – порка, второй раз не вышел – повесят на площади. Вот и все методы убеждения. Хочешь не хочешь, а на работу пойдешь. После этого как с ними «по-хорошему»? Какая тут может быть ласка? Да если бы они могли, то всех нас живьем бы зажарили. Впрочем, это даже к лучшему.

– Почему? – не понял я его.

– Не понимаете? Если бы не эта ненависть, то мне бы не удавалось поддерживать среди моей шпаны дисциплину. А так, что бы ни происходило здесь, а караульные трезвы как стеклышко и ночью никто не заснет. Понимают, мерзавцы, чем это грозит. Вы смотрели грузовики? – резко переменил он тему беседы.

В усадьбе стояло около десятка грузовиков. Как я и предполагал, аккумуляторы их давно рассыпались. Можно было найти более-менее пригодные пластины и и собрать хотя бы один. Я объяснил Можиевскому ситуацию.

– Мне нужны помощники, которые хотя бы немного смыслили в технике.

– Где же я их возьму среди этих воров?

– Все же надо попробовать найти среди наших крепостных или как вы их называете?

Он внезапно расхохотался:

– Колхозниками! Колхозниками! У них даже председатель свой есть!

– Так вот, не может быть, чтобы среди двухсот взрослых мужчин не нашлось ни одного механизатора.

– Кто говорит, что нет? Есть, конечно! Но попробуй его выявить!

– Надо попробовать!

– Ну и попробуйте. Я скажу двоим своим ребятам, пусть поищут.

– Мне хотелось бы самому поговорить.

Он подозрительно взглянул на меня.

– Вместе, конечно, с двумя, а то и с тремя ребятами, – быстро добавил я, – иначе меня могут там просто придушить!

– Вряд ли посмеют, – успокоил он, – но чем черт не шутит! Ладно, я дам команду.

Меня всерьез начинало беспокоить то, что, находясь третью неделю в банде, я не продвинулся ни на йоту к намеченной цели. Где-то в подсознании Можиевского еще гнездилось недоверие, и меня не оставляли одного. Надо было как-то выходить из положения. Скоро пойдут дожди и дороги придут в полную непригодность. Правда, это не препятствие для танков и бронетранспортеров, но все-таки…

Можиевский открыл сейф и вытащил переданный мною при первой встрече перстень с бриллиантом. Он покрутил его и подошел ко мне.

– Красивая вещь! Как ты думаешь, – он снова перешел на «ты», – будет ли это когда-нибудь что-то стоить?

– Скорее всего да!

– Я вот тоже так думаю. Сейчас время накопить таких вещей побольше да поценней. Может быть наши дети ими смогут воспользоваться.

– Дети у вас есть?

– Были… два сына…

– Простите!

– Да что там! – он махнул рукой.

– А сейчас?

– Три девки! Есть и четвертая, да я не уверен, моя она или нет.

– Это от разных, конечно?

– А то как же! Вон, – он кивнул наверх, где были комнаты второго этажа, – живут там! Да что толку. Мне бы парня.

– А у кого-нибудь родился парень?

– В том-то и дело, что нет. А что?

Я разъяснил ему ситуацию. Он помрачнел.

– Честно говоря – не знаю.

– Так что же это? Навсегда?

– Вот оно что! А я-то думаю, что это у всех только девки родятся? Тогда выходит, что это все ни к чему…

И моя затея тоже…

– Ну, не так уж категорично. Должно пройти время.

– Время! Мне уже шестой десяток. Когда мне теперь сына ждать? Что я смогу лет через десять – если жив, конечно, буду?

– Останутся дочери.

– Дочери! Дочери! Какой от них толк? Что их ждет? Стать подстилкой, не больше. Ведь если девок будет так много, то и цена им как говорится, рупь за пучок в базарный день! Да-а! Обрадовал ты меня! – он грязно выругался.

– А что тут думать-гадать! – он встал, в глазах у него появился какой то дикий блеск. – Будем жить, пока живется! Хоть поживем напоследок всласть! А? – он толкнул меня кулаком в бок, – как ты думаешь?

– А что тут думать? Раз уж мы остались живы, почему и не пожить всласть?

– Вот это верно. Слушай, а ну, пойдем. У меня тут для тебя подарочек! – он спрятал перстень в сейф.

Мы прошли по длинному коридору, затем спустились по лестнице и еще раз поднялись во второе крыло здания. Здесь я никогда не был. Бросалось в глаза роскошное убранство. Ноги тонули в толстых коврах. На подставках стояли фарфоровые и хрустальные вазы. На стенах висели картины. Двери, выходящие в коридор, были занавешены толстыми шторами. Мне показалось, что за ними слышатся приглушенные голоса.

– Это моя квартира, – пояснил мне Можиевский, – я своих обормотов сюда не вожу.

– Кто же здесь убирает?

– А есть тут три бабы. Ну вот и пришли, – он открыл ключом дверь и мы вошли.

В комнате не было мебели. На коврах лежали шкуры белых медведей и там-сям виднелись разбросанные подушки. Окна были заложены кирпичом, оставляя небольшие просветы вверху. В углу, прижавшись друг к другу, сидели три девочки лет шестнадцати-семнадцати в коротких, едва прикрывающих тело, шелковых комбинациях.

– Уже приготовили, – констатировал Можиевский, – молодец, Семеновна! Свеженькие! Два дня назад привезли. Выбирай любую!

Говорят, человек ко всему привыкает. Казалось, участвуя в оргиях, я уже должен был быть готовым ко всему и, как говорится, нарастить себе толстую шкуру. Но здесь, когда на меня в упор смотрели три пары расширенных от страха глаз, мне стало нехорошо. Я пошатнулся. Можиевский по-своему понял мое состояние и расхохотался:

– То-то! Люб ты мне чем-то, потому и дарю тебе самое лучшее. Выбрал?

Не помня себя, я не глядя указал рукою на одну из них.

– А у тебя губа не дура! Ну да ладно! Выбрал так выбрал! Я своего слова назад не беру. Можешь забирать. Ах да! – он подошел к двери и закричал:

– Семеновна! Где ты, старая перечница? Иди сюда!

Через пару минут послышалось громкое сопение и на пороге выросла грузная фигура. С большой натяжкой можно было признать в ней женщину Это была настоящая горилла, с большим мясистым носом и черными густыми усами под ним. Полный портрет довершали массивные плечи и руки с узловатыми пальцами, торчащими из широких ладоней. «Горилла» недовольно уставилась на Можиевского.

– Семеновна, вот эту, – он указал на мою избранницу, – отведешь в его комнату. Накинь на нее что-нибудь. Да предупреди хорошенько, чтобы не брыкалась, а то отдам хлопцам!

«Горилла» шагнула в комнату и, схватив несчастную за руку, потащила ее вон.

– Ты иди к себе, а у меня еще здесь дела. Хочу немного потолковать с ними, – он вытолкнул меня за дверь и я услышал, как щелкнул замок.

Я стоял ошеломленный, еще не придя в сознание от увиденного и от предложения главаря банды. Внезапно из-за двери раздался приглушенный крик.

Бросившись бежать по коридору, я нечаянно столкнул с подставки хрустальную вазу, но она, упав на толстый ковер, не разбилась. Как в тумане я нашел выход и направился в свою комнату.

– Пан! – услышал я и обернулся.

В трех шагах от меня стояла «горилла». – Пан Виктор, – она оказывается знала мое имя, – не туда. Идемте. Пан Стефан приказал приготовить вам другую комнату.

Она повела меня на второй этаж. Остановилась возле одной из дверей и открыла ключом комнату.

– Вот тут вы будете теперь жить, – пояснила она. За дверью оказалась небольшая прихожая, которая вела в другую комнату.

– Возьмите это, на всякий случай, – она сунула мне в руки какой-то предмет, – может и не понадобится, девчонка подготовлена.

Это была плеть.

– Ну я пойду. Закройтесь, – она протянула мне ключ, – сюда не ходят, но кто знает, может быть по пьянке кто-то забредет и помешает, – она захихикала.

Если кто и подумал сейчас, читая эти строки, что я брошусь душить эту гориллу, потом возьму автомат и начну косить бандитов, а затем сам паду изрешеченный пулями, он ошибается. Ничего этого я не сделал. У меня уже были моменты, когда я мог сорваться и наделать глупостей. Сейчас, как никогда, я ясно понимал, что от моего поведения зависит жизнь и благополучие не только шестисот несчастных рабов, живущих поблизости от усадьбы, но и людей, оставшихся дома. Дома? Я поймал себя на том, что назвал общину, в которой нашел убежище, домом. Смогу ли я так ее называть? Да, если заслужу! Но для этого нельзя быть слабонервным хлюпиком. Нельзя выдать себя! И от моего поведения сейчас это тоже зависит. Если окажется, что я вел себя не так, а старая карга это, несомненно, обнаружит и донесет своему хозяину, я буду разоблачен. «Хорошо, – подумал я, – что они еще не связали меня кровью. Наверное, просто не было случая. А если бы? Смогу ли я тогда все трезво взвесить? Хватит ли нервов? Интересно, Штирлиц, не тот, что в кино, а его реальный прообраз, смог ли он сохранить чистоту рук? Я не говорю – помыслов. Помыслы легче сохранить. А вот руки? Как с ними? За что он получил, например, железный крест и благодарность рейхсфюрера? Вряд ли только за вежливые разговоры с пастором Шлагом».

Я повернулся к девушке…

– Как тебя зовут? – спросил я ее уже позже.

– Ильга…

– Ты что, литовка?

– Да… Ты меня не будешь бить? – спросила она тихо.

– Бить?

Она повернулась ко мне спиной. При свете догорающей свечи ясно были видны полосы на ягодицах и бедрах – следы плети.

– Кто это тебя?

– Старуха. Еще вчера… Там их было двое. Одна держала, а другая била.

– За что?

– Просто так. Это, они говорили, подготовка.

– А эти девочки?

– Их тоже. Ты меня не отдашь потом?

– Кому?

– Всем. Чтобы по очереди… Мне сказала старуха, что если я тебе не понравлюсь, то ты меня отдашь «хлопцам». Я тебе понравилась?

Боже, укрепи мою душу!

– Понравилась! Очень понравилась!

– Я старалась!

– Слушай, ты лучше не говори больше ничего.

Я чувствовал, что разревусь сейчас как мальчишка от стыда и ненависти, чувства неизгладимой вины перед этой хрупкой, еще не познавшей любви девочкой. Мысленно я поклялся, что ни один из бандитов не останется в живых!

Я пишу эти строки, чтобы читающий их понял и оправдал ту жестокость, с которой мы покарали бандитов. Как я теперь понимаю своего друга (надеюсь, он снова им будет), расстрелявшего без всякого сожаления моих бывших приятелей.

– Спи, Ильга, ничего не бойся. Я сделаю все, чтобы ты была… – я чуть было не сказал «счастлива», но вовремя осекся. О каком счастье можно было здесь говорить?

Я нежно погладил ее по голове.

– Я хотел сказать, что постараюсь заслужить, если не твою любовь, то твое прощение.

Я еще раз наклонился, поцеловал ее и почувствовал, что ее лицо все мокрое от слез. Она больше не могла себя сдерживать и зарыдала.

Нет! Теперь я глубоко убежден в одном. Понять, что такое гуманизм, впитать его в себя без остатка можно только, познав всю глубину бесчеловечности, жестокости и насилия. Только, возненавидев насилие, возненавидев всеми фибрами души и всеми клетками тела и мозга, можно выковать в себе действенное оружие против него. Это тяжелое и страшное оружие. Оно требует крепких рук, чтобы удержать его, и холодный разум, чтобы, не задумываясь, применить, когда требуется. «А ты сам? – шепнул мне внутренний голос, – тебя же пощадили, несмотря на то, что ты заслужил смерть. Чем ты отличаешься от Можиевского?» «Но я не делал ничего такого!» «Да, но ты собирался это делать. Тебя бы просто заставили это делать, как заставили сейчас!». «Но сейчас другое дело! Я должен!» «Ищешь оправдание? Но признайся, ты же с наслаждением овладел этим юным телом… Ты сейчас философствуешь, высказываешь свои мысли, можно сказать, похвально, но тогда… тогда у тебя на уме не было никакой философии… Что же ты сейчас лицемеришь?»

Этот мучительный диалог продолжался до самого утра. Голос звучал, он долбил мозг беспрестанно, с садистической жесткостью и злорадством, не давая заснуть. Уже рассвело, когда я на какое-то время забылся в тревожном сне. Я спал и не спал, находясь в каком-то оцепенении. Из него меня вывел резкий стук в дверь. Я быстро оделся и, прикрыв Ильгу одеялом, пошел открывать. У дверей стояла старуха.

– Иди, тебя ждут там, внизу, – и, чуть отстранив меня рукой, вошла в комнату.

По ее виду было ясно, что она получила соответствующие инструкции. Я задержался у двери, ожидая, что будет дальше. Старуха, однако, скоро вышла и, удовлетворенно кивнув головой, закрыла дверь на ключ и пошла по коридору.

Вот как! У нее, оказывается, свой ключ. Что было бы с девушкой и, возможно, со мной, если бы я проявил «рыцарское благородство»? Чем бы все это закончилось? Можиевский, видимо, еще не совсем доверял мне. Почему? Что это? Интуиция или я повел себя как-то не так? Что же все-таки вызывало его настороженность? Он часто присматривался ко мне во время так называемых «коллективных развлечений». Надо следить за собой! А может быть я слишком настаивал вчера на выявлении механизаторов? Сегодня об этом ни слова! Но ведь и ждать больше нельзя! Что же делать?

– Ого! – встретил меня возгласом Можиевский, – по твоему виду не скажешь, что ты провел спокойную ночь! Ну как?

– Она прелесть!

– То-то! – он удовлетворенно засмеялся, – ты отхватил самый лакомый кусочек. А у меня не особенно! Одна решила проявить характер. Но я ей дам возможность проявить его в другой ситуации!

Я догадывался, что это будет за ситуация. Мне вспомнились расширенные от страха три пары девичьих глаз. Было желание схватить чугунную пепельницу и размозжить ему голову.

Дверь приоткрылась, и показалась физиономия «гориллы». Можиевский вышел. Когда он вернулся через пару минут, лицо его выражало удовлетворение.

– Ну так что? Я подумал о нашем вчерашнем разговоре. Пожалуй, ты прав и надо попробовать. Я сомневаюсь, но чем черт не шутит. Если ты найдешь механизатора или техника, обещай ему все, что хочешь!

– Ты мне должен выделить охрану!

– Не бойся! Я вчера несколько преувеличивал. Разве что нарвешься на психа. Ладно, ладно! – заверил он меня, увидев, что я хочу возразить, – дам тебе двух ребят. Когда начнешь?

– Время не терпит. Летом, как я уже говорил, следует ждать визита «Армии Возрождения». Если к тому времени мы не будем вооружены, то…

– А ты боишься попасть к своим бывшим друзьям?