/ Language: Русский / Genre:design,

Перед Тобой Земля

Вера Лукницкая


Лукницкая Вера

Перед тобой земля

Вера Лукницкая

Перед тобой земля

Вера Константиновна Лукницкая - автор книг "Исполнение мечты", "Пусть будет Земля", "Цвет Земли", "Из двух тысяч встреч", сценариев документальных и художественных фильмов "Истории неумолимый ход", "Наш земляк Лукницкий", "Юности первое утро", автор многочисленных очерков, рассказов. В последние годы много работает над материалами из истории русской литературы.

Данную книгу писательница и журналистка создала на биографии мужа Павла Николаевича Лукницкого-поэта, воина, путешественника. Тысячи километров преодолел этот неутомимый исследователь Памира. В годы Великой Отечественной войны он был корреспондентом ТАСС по Ленинградскому и Волховскому фронтам, а затем 2-го и 3-го Украинских фронтов. Архив П.Н. Лукницкого также содержит уникальный материал о многолетней дружбе с А. А. Ахматовой; о встречах с нею и с ее окружением; о жизни и творчестве Н. С. Гумилева.

Книга иллюстрирована фотографиями, сделанными преимущественно самим П. Н. Лукницким, многие из которых публикуются впервые.

Человек

сохраняет свое достоинство тогда,

когда душа его напряжена и взволнована.

Человеку

надо быть беспокойным

и требовательным к себе самому

и к окружающим.

А. Блок

Павел Николаевич Лукницкий. О нем помнят люди разных поколений, профессий, национальностей. Геологи, землепроходцы знают его как путешественника, исследователя, члена Географического общества СССР. Фронтовики помнят его как храброго воина, блокадники - как летописца беспримерной ленинградской эпопеи. Югославы чтят Лукницкого как партизана-освободителя славной земли сербско-хорватской от фашистов. Таджики - как русского брата, посланца Советской власти на Памире, замечательного знатока их республики. Литературоведам известен Лукницкий - собиратель литературных документов начала века. Пограничникам он дорог как участник борьбы с басмачеством и первый автор повестей и рассказов об их героическом труде. Читатели нескольких поколений знают писателя Павла Лукницкого автора трех десятков книг, в частности романа "Ниссо", ставшего классическим произведением о советском Востоке, переведенного на десятки языков мира.

Не много встречается людей с такой индивидуальностью, широтой жизненного спектра, такой многогранностью интересов. Уже это дает основание для появления книги о Лукницком.

Но есть еще одна область, в которой он вне конкуренции. Будучи горячим патриотом, человеком, превыше всего ставящим чувство гражданского долга, он выражал свою любовь к Родине не только тем, что защищал ее и честно трудился в ее славу, но и тем, что не поленился записывать изо дня в день все, что происходило с ним и вокруг него. Он записывал безыскусно, не строя никаких концепций, не выпячивая себя, испытывая лишь неистребимую потребность, обязательность фиксировать время на страницах своих дневников и записных книжек.

Александр Блок говорил, что романтизм есть жадное стремление жить удесятеренной жизнью. Это как бы шестое чувство... То, чем владел Павел Лукницкий. Он был великим романтиком.

И тем не менее книга о нем - не романтизированная история, а документ времени. И объективный, и субъективный одновременно, поскольку отношение к событиям самого Павла Лукницкого читатель всегда почувствует.

Люди, привыкшие записывать, как правило, стремятся осветить важные события и моменты, опуская мелочи, детали, нюансы, полагая, что для истории необходимо сохранить только главное. Как ни странно, такие записи дублируют друг друга. Для Лукницкого не существовало м е л о ч е й. Он скрупулезно записывал в с е! Если кто-то, скажем, протоколирует температуру и влажность погоды день за днем в течение всей жизни, то потом оказывается, что даже такие записи имеют огромную ценность для науки. А Лукницкий оставил целый срез своей эпохи - бесценный материал. Лукницкий - в своем роде Нестор нашего времени.

Это вынуждает строить книгу двумя пластами.

Главный пласт - большие цитаты из самого Лукницкого. Его невозможно лишить авторства. Никакая Биография, никакой творческий портрет не в состоянии воссоздать движения души человека, его раздумья, метания, поиски. Судьба была необычайно щедра к нему, наверное потому, что он с а м выбирал ее и с а м был щедр к ней. В Лукницком жила такая неиссякаемая любовь к жизни, что сделанного им, у виденного и пережитого хватило бы на десяток биографий.

Когда-нибудь хроника Лукницкого станет доступной читателю том за томом - все триста книжек. Читатель получит возможность погрузиться в то время. А пока, чтобы ощутить хотя бы запах времени в единственном небольшом томе, чтобы отрывки воспринимались современным читателем адекватно, приходится иногда объединять записи Лукницкого с документами и кратким рассказом о нем самом.

Это - второй пласт книги. И это очень непросто сделать. Как рассказать о летописце (нельзя забывать, что он был литератором, а не просто "записывателем"), чья жизнь прошла через яркие сломы нашей истории, связанные с Октябрьской революцией, с гражданской войной и Отечественной, с событиями послевоенных лет? Как рассказать, используя лишь часть его архива, в котором не менее десяти тысяч писем, более девяноста тысяч страниц дневников и около ста тысяч фотокадров? Что выбирать? Как рассказать, чтобы читатель рассмотрел героя книги в кульминационные и будничные моменты его жизни и еще раз через призму записок этого необычного, талантливого человека ощутил связь времен, отраженную в судьбе страны и великой ее культуре?

Павел Николаевич Лукницкий - носитель советской культуры, носитель русской культуры. Это - от предков. Было время, когда Пролеткульт предлагал отречься от всего старого. Лукницкий не отрекся, он изучал, постигал русскую культуру. Он любил ее.

Тщательно собирал и хранил документы писателей и о писателях двадцатых годов. Уже тогда интуиция говорила ему, что они обретут высокую оценку в истории советской литературы.

По тропам дикого Памира и Сибири, по дорогам Великой Отечественной он нес в себе неугасающий эстафетный факел культуры. Наверное, потому в дневниках и даже в семейных письмах Павел Николаевич откровенно и для того времени бесстрашно записывал свои размышления в надежде, что по семейным традициям и дневники, и письма будут храниться и наступит час - эстафета будет подхвачена...

В Памирской гряде гор Лукницкий открыл несколько пиков. Самый высокий он назвал пиком поэта, пиком Маяковского - символа революции, глашатая нового времени. Сейчас не только географы и альпинисты знают его. Пик нанесен на все географические карты мира.

Но вряд ли многим известно, что в том же 1932 году, недалеко от пика Маяковского, появились еще названия, данные тогда Лукницким: пик Ак-мо и массив Шатер. "Ак-мо" - это "Acumiana" Лукницкого, его Ахматова. "Шатер" название сборника африканских стихов Гумилева.

В этих названиях он как бы сохранял для себя живыми любимых русских поэтов, которые, он верил, войдут в историю советской культуры, и важно то, что в суровое время Лукницкий еще раз бесстрашно подчеркнул целостность нашей национальной культуры, значимость всех ее разновеликих достижений, важность подлинного уважения к прошлому.

Мы прожили вместе двадцать пять счастливых лет из его семидесяти, теперь у меня его гигантский архив - и прочла я еще не все, а если честно, то далеко не все, и потому, наверное, не имею права судить о нем как о писателе. И главным образом потому, что мне посчастливилось дожить до сегодняшнего дня. Павел Николаевич часто говорил, особенно в последнее время, после вспышки "свободы шестидесятых": "Как первопроходец я состоялся, как защитник Родины состоялся, а как писатель - не реализовался". Да и в 1973 году записал, что страдает от ненаписанных книг, а не от приблизившейся смерти. Но, может быть, правильнее не досадовать на то, чему не суждено было случиться, а радоваться тому, как много доброго сделал, написал и оставил людям Лукницкий? В этом, наверное, состоит мой долг и моя благодарность ему...

Люблю в соленой плескаться волне

Прислушиваться к крикам ястребиным

Люблю на необъезженном коне

Нестись по лугу, пахнущему тмином

И женщину люблю, когда глаза

Ее потупленные я целую,

Я пьянею, будто близится гроза,

Иль будто пью я воду ключевую

Н. Гумилев

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

14.03.1943,

обращение к телу

Ты!.. Два года подряд я от тебя требовал много больше, чем от тебя потребовал бы кто-либо другой. Ты повиновалось мне, как могло, как бы трудно тебе ни приходилось...

Сегодня утром еще не греющее весеннее солнце, сквозь стекло окна, положило на тебя сноп своих ярких лучей. Ты, тело, лежало в постели сначала, по привычке к тьме, закуталось с головой в одеяло. Потом я вспомнил, что ты любило солнечный свет, любило нежиться в нем, лежать без движения, принимая в себя живительную теплоту солнца. Я велел тебе сбросить одеяло, подставить солнцу лицо, - ты зажмурило глаза, и хотя теплота этого раннего солнца еще только скорее угадывалась, чем ощущалась тобою, - ты наслаждалось. Впервые за эти два года. Яркий солнечный свет сквозь зажмуренные веки напомнил тебе о счастливом прошлом, о радости слияния с природой, о мире. Можно было никуда не спешить - тоже впервые за войну. Я ничего не требовал от тебя, кроме того, чтоб под этими радостными лучами ты задремало... Но ты не задремало, не заснуло, - я не мог дать тебе спокойствия бездумья. Я думал, и это - мешало тебе...

Я требовал от тебя много больше, чем от тебя потребовал бы кто-либо другой. Когда ты тайно сжималось от приближения смертельной опасности, я не позволял тебе повернуться вспять, склониться или упасть. "Вперед!" - говорил я тебе, и, повинуясь мне, ты шло вперед спокойным, прогулочным шагом... Когда ноги твои от усталости подгибались и ты просило меня об отдыхе, я не позволял тебе отдыхать. Ты перебарывало усталость и не останавливалось.

Тебе хотелось есть, - вначале еще было много еды, и я мог бы позволить тебе насытиться. Но мне слишком часто бывало некогда, и, глотая слюну, ты проходило мимо тех, кто плотно и сытно обедал.

Ты хотело спать, но у меня было слишком много мыслей, которые мне надо было запечатлеть. Я не допускал к себе сон и заставлял тебя напрягать зрение в лунном полумраке, и рука твоя, по моей воле, исписывала карандашом за страницей страницу. Бывало так до утра, - утром ты завидовало всем другим, чья отравленная за день работы кровь бывала очищена к утру живительным сном. Но я приказывал тебе забыть эту зависть и быть бодрым и сильным, как если бы поспало не меньше других... Ты не спорило, ты отдавало мне запасы сил, предназначенные совсем для другого...

Этим другим могла быть женщина, с которой тебе хотелось бы понежиться, погордиться собой. Я сказал тебе: "обойдемся без женщины, я не хочу отвлекаться, не хочу иметь повода упрекнуть себя в том, что отдал войне не всего себя целиком". Было перед войной мирное время, - помнишь, - мы с тобой отдавали себя полностью, безраздельно - женщине, и ты, и я, и порой ничего иного в мире для нас не существовало. Об этом времени я заставил себя забыть, я потребовал от тебя, чтоб и ты, тело, также забыло. Ты подчинилось моему требованию.

Потом пришел голод. Тебе полагались такие же крохи, какие полагались и очень многим другим. Ты было приучено мною к нетребовательности, и тебе бы хватило их. Но я повелел тебе делиться положенными тебе крохами с теми, кто получал их меньше или был слабей нас с тобой. Ты выполнило и это мое повеление. Я знал, что ты постепенно слабеешь, но я верил в твою выносливость. Я не уменьшил круга твоих обязанностей - по-прежнему заставлял тебя много ходить и писать по ночам, когда спят другие; щурить глаза, напрягая зрение под горошинной каплей коптилочного света; не сжиматься при свисте летящих бомб - ты делало все, как я тебе приказывал... Тебе было холодно, ты замерзало, но я не мог найти способов согреть тебя. Когда света не стало вовсе, я научил тебя повадкам слепцов, ты действовало наугад, по моим указующим воспоминаниям, которыми я заменял тебе отсутствующий свет...

Твои ребра выступили наружу. Твои ноги сделались ватными. Твои руки поднимались только после долгой твоей борьбы с цепенящим тебя бессилием... Уже многие другие не выдержали, умерли. Ты - признаюсь тебе - выдерживало это испытание с честью, ты не взывало ни к жалости, ни к состраданию, не молило о помощи. Ты уменьшалось в объеме и в весе, но по-прежнему было мне покорным .

Я потребовал от тебя, чтобы ты спасало других, - ты собрало все свои последние силы, ты совершило чудовищные по своему напряжению переходы, ты не подвело меня ни в одном моем начинании, - и те, о ком заботился я, твоими и моими усилиями были спасены, покинули город смерти. Я знал, что сделать это было выше твоих опустошенных сил, - не верил уже, что смогу тебя довести до дома, до постели. Но ты все-таки добрело. И тут ты впервые призналось мне, что ни в чем повиноваться мне больше не можешь.

Я это предвидел давно. Я не мог с тобой спорить, - мне нечем было помочь тебе. В холоде, во мраке, в страшной тишине, в пустоте, подобной пустоте склепа, ты лежало недвижимо. Я понял, что ты умираешь, но я не поверил, что где-либо в твоих никаких еще не извлеченных тобою сил. Ты не могло их собрать несколько суток, - я спорил тайниках нет с тобой, доказывая тебе, что ты еще не всего лишилось. Ты не хотело даже слушать меня. Тут впервые я почувствовал себя в твоей власти, потому что твоя смерть была бы моей смертью, ты хотело умереть, потому что для тебя это был бы единственный путь к покою. А я не хотел умирать, потому что моя жизненная задача еще не была выполнена.

Я спорил с тобой четверо суток - это был хитроумный, отчаянный, дьявольский спор, происходивший у нас с тобою наедине, без свидетелей, в мрачном, беззвучном, холодном "склепе".

Помнишь, как трудно мне было победить тебя в этом споре? Но кому ты скажешь спасибо за эту победу мою теперь? А я говорю спасибо тебе за то, что и в тот раз ты нашло в себе мужество выполнить мое приказание - встать и пойти, действовать, отогнать от нас цепкие руки смерти.

Помнишь, тело мое, как это было? За это я никогда не перестану тебя уважать и любить.

Счастье, которое приходит только к сильным, пришло к нам тогда потому, что мы оба оказались сильными. Мы с тобой оказались там, где не было голода, где было тепло и светло. За эту услугу я тебя ублажал семь дней - ты ело и пило вволю, страх разбирал меня, когда со стороны я наблюдал за твоей неукротимой ненасытностью. От нее одной ты могло погибнуть тогда, но ты выдержало и это испытание - испытание излишеством... Медленно, очень медленно, ты восстанавливалось, но я и тут не давал тебе передышки - я гнал тебя моими приказами в опасности и труды, я только давал тебе спать, я только стал более внимательным к твоим минимальным потребностям.

И наконец, все пошло, как прежде, - ты снова стало слушаться меня во всем и всегда, а я не изменился ни в чем, только стал еще суровее и уже не требовал от тебя ни беспечного смеха, ни лишней улыбки.

Так прошел еще год... И только когда я забывал, что ты уже не то, каким было до этой войны, и требовал от тебя больше, чем было в твоих возможностях, ты изрядно начинало упрямиться, раза два вновь объявляло мне забастовку. Я, в конце концов, понимал тебя, но дав тебе короткую передышку, все-таки ничуть не снижал моих требований к тебе.

Теперь ты все чаще вступало в пререкания со мною. Я злился на тебя, от этих споров с тобою я постепенно ожесточился. Ты стало меня подводить, из-за тебя я уже не всегда мог выполнить все то, что задумал, чего хотел.

И вот настал день, когда я вынужден был признать, что от такого, каким стало ты, я не могу уже требовать всего, чего требовал прежде. Ты, я видел это, хотело по-прежнему быть мне верным и покорным слугой, но тебя не хватало. Ты стало мне жаловаться на свою судьбу, и я понял, что ты у меня одно, что никто мне тебя не заменит, когда ты потеряешь работоспособность.

Что ж, признаю: мне пришлось быть к тебе снисходительнее, и - видишь я наконец согласился дать тебе полный отпуск. Он длится уже три недели. В первый раз за время войны не ты мне, а я подчинился тебе. Все мои желания я припрятал на это время "в шкатулку". Я сам стал твои покорным слугой, все, чего ты ни желаешь, я стараюсь предоставить тебе. Ты требуешь пищи - я даю ее тебе, столько, сколько тебе захочется. Ты хочешь быть дома, не хочешь никуда идти - я тебя не гоню - лежи, отдыхай. Ты не хочешь записывать мои мысли - я молчу, делаю вид, что у меня и нет никаких мыслей, которые я хотел бы занести на бумагу. Тебе хочется нежиться в ванне?.. Я не жалею денег, только б ты могло дважды в сутки лежать в теплой воде. Мне смешно, когда в ванне ты делаешь плавательные движения, но я к тебе снисходителен, я понимаю: тебе хочется вспомнить то золотое время, когда ты сильным плечом, могучим ударом руки рассекало морскую волну.

Еще недавно у тебя было отвращение к каждому шагу, который по моему приказанию ты должно было сделать. Я разрешил тебе не двигаться, не ходить, и пренебрег всеми своими делами. Тебе хотелось после ночного сна поспать еще днем - я позволил тебе и это, как бы ни ценил время.

Твой отпуск близится к концу. Я вижу - отвращение твое к движению постепенно проходит. Ты уже с удовольствием иной раз, просто прогуливаешься по улице, - хорошо, скоро я тебя вновь погоню выполнять мои поручения. Медленно и постепенно я вновь забираю власть над тобой, потому что, видя, как прибавляются в тебе силы, я не могу позволить тебе - сильному - быть надо мною хозяином. Я уважил тебя, но ты должно всегда уважать меня. Мне нечего от тебя таиться, - пока длится твой отпуск, я не могу позволить тебе многое, чего ты могло б захотеть и чего я не позволял тебе в продолжение всей войны. Например, если бы ты захотело женщину... Я знаю, уже сейчас ты хочешь ее, но пока еще для тебя это не обязательно. И если б я не знал, что ты и я не умеем делиться, - я бы, пожалуй, сказал тебе: "Действуй как знаешь!" Но я все-таки не позволю тебе иметь женщину! Потому что я никогда не разрешал тебе иметь ту женщину, в которой не заинтересован я сам. Все, все во мне должно сконцентрироваться на ней прежде, чем я разрешил бы тебе коснуться ее. Потому что я твой хозяин, потому что сначала я ее буду любить, а потом можешь ее полюбить и ты... Ты же знаешь меня: в женщине мне драгоценна сначала сущность моя, а уж потом - твоя... А я - не хочу женщины. Потому что сейчас война, которой я отдал себя целиком.

Пока длится война - я отдал себя войне. Обо всем ином мы поговорим с тобою потом, когда война кончится. Я хочу уважать себя не только теперь, но всегда...

Пора!.. Заканчивается твой отпуск. Собирайся в дорогу. Снова будь мне покорным слугой. Может быть, я - Дон-Кихот. Но ты в этом случае - Санчо.

Мы едины с тобой, и сущность у нас одна:

Ты - мое тело. Я - твой хозяин, - душа!

Меня можно назвать и иначе, - есть много слов для обозначения меня. Самое точное и правильное из них - слово "Я!"...

Эта книга документальна. Записи делались Лукницким далеко не всегда в спокойной домашней обстановке. Гораздо чаще он писал прямо на ходу, в дороге, в вагоне поезда, в тяжелейших условиях передовой. Писал всегда, когда удавалось. Поэтому его манера записывать часто тороплива. Например, числительные он всего записывал цифрами, имена сокращал, ставя лишь инициалы. В какой-то степени эту манеру я сочла возможным сохранить, чтобы передать точность и стремительность его записей. По этой же причине во многих случаях сохранены стиль, орфография и пунктуация документов, приводимых в тексте, - тогда так писали.

Часть первая

ПОИСКИ СЕБЯ

И нету праздного досуга...

ИЗ ДНЕВНИКА ОДИННАДЦАТИЛЕТНЕГО ПАВЛИКА

16 (29) июня 1914

Мы поехали осмотреть Эйфелеву башню. Она поразила меня своими громадными размерами: саженей 50 (квадратных). В ней есть лифт, который поднимается на предпоследнюю площадку башни. На самом верху телеграфная станция, маяк для аэропланов и что-то вроде каютки...

17 (30) июня 1914

Катались на подземной железной дороге. Метрополитен заменяет в Париже трамваи; уличное движение в 3 раза больше, чем петербургское...

18 июня (1 июля) 1914

Музей "Grevin" - это музей восковых фигур. Все эти фигуры замечательно сделаны. Например, сидит в салоне на диване солдат и курит папиросу. Мы проходим мимо, думая, что он настоящий. А два других солдата, сидящих напротив него, смотрят на нас, на него и смеются. Тогда мы подходим к первому, хорошенько вглядываемся и видим, что он из воска. После этого случая мы уже внимательнее. Когда разглядываем кого-нибудь, то думаем: "А вдруг он живой! Что тогда?"

Там были сцены из французской революции, жизни Наполеона на острове Св. Елены и, кроме того, из жизни христианских мучеников.

1914 год и июнь месяц - даты не произвольные: именно с этого времени, с этой "французской" тетрадки он решил вести дневник.

Тоже в июне, но не 1914 года, а через шестьдесят лет, и не в Париже, а в кунцевской больнице, тот же человек, уже не Павлик, а Павел Николаевич, умирал от инфаркта.

Он попросил привезти газеты, журнал "Знамя" - тот, в котором печаталась "Блокада" А. Чаковского, и свою последнюю записную книжку. В ней он написал:

Лежу, отдыхаю от дел на земле,

Хоть дел остается немало...

А сердце швырками выносит во мгле

Частицы змеиного жала.

................................................

Осколочки жала грызут, как металл,

Траншеи сосудов кровавя,

Но тот, кто и в этом бою не устал,

Кто каждой секунде дыханье давал,

Тот жить победителем вправе!

Заполнив странички адресами, телефонами, словами благодарности, мнением о "Блокаде" и многим другим, о чем думал он в час своей смерти, 22 июня 1973 года, он положил книжку на тумбочку и тихо скончался.

Последнее, записанное им:

"... Температура 35,5, пульс 40 ударов, два медленных, очень сильных, за ними мелкие, едва уловимые, такие, что кажется, вот замрут совсем... давление продолжает падать... дышать трудно. Жизнь, кажется, висит на волоске. А если так, то вот и конец моим неосуществленным мечтам. Книга об отце и его пути; Гумилев, который нужен русской, советской культуре; Ахматова, о которой только я могу написать правду благородной женщины-патриотки и прекрасного поэта; роман о русской интеллигенции, - все как есть. А сколько можно почерпнуть для этого в моих дневниках! Ведь целый шкаф стоит. Правду! Только правду! Боже мой! Передать сокровища политиканам, которые не понимают всего вклада в нашу культуру, который я должен был бы внести, - преступление. Все мои друзья перемерли или мне изменили, дойдя до постов и полного равнодушия... Не сомневаюсь: объявится немало друзей среди читателей, с которыми я незнаком. Верю в бывших фронтовиков, блокадников Ленинграда. Они-то знают, что настоящий коммунист - я, а не те, примазавшиеся к партии, которые только прикрываются партийными билетами. Да что они могут, блокадники мои...

...Меня мутит, тошнит, боли резкие, я весь в поту. Ощущение, что смерть близка. Я ее не боюсь. Обидно, что не написал лучших своих книг.

...Прочел газеты - все о визите Брежнева в США и речи его и Никсона.

Ну что ж, попробуем,

Огромный, неуклюжий.

Скрипучий поворот руля!

Земля плывет...

Мужайтесь, мужи!

Эти слова, пожалуй, годятся для поворота в отношениях между США и СССР, от которого во многом зависит судьба нашего шарика, именуемого планетой Земля".

Много было патриотов на русской земле во все века, патриотов, которые проявляли себя в различных ситуациях. Но нечасто в невоенной, мирной, больничной обстановке человек, умирая, болеет не за себя, а за судьбу Родины, Земли. Размышляет о мире, о культуре, надеется на человеческий разум...

ИЗ ПРЕДСМЕРТНОГО ДНЕВНИКА

...За окном туман, белое молоко, не понимаю, где я, кажется - там ворочается океан, а я на огромном корабле все плыву в фантастическом мире, какого описать не могу, потому что этот и тот одновременно в сознании существовать не могут. И, войдя в этот, я немедленно теряю другой, оставив себе в воспоминание только призрачно-расплывчатые и тающие образы его, неизъяснимые и не имеющие названий и соответствий в этом. А как этот? Как хочется, чтобы он тоже был прекрасным... "Окружающая среда" так безнадежно испорчена, что прекрасное в нем за семью замками, недоступно для малых теперь сил моих...

Читателю может показаться невероятным тот факт, что умирающий записывает процесс своего умирания, свое состояние, даже свое настроение. Он ведь не медик. Но тем не менее - факт действительный, и трудно понять, если не знать этого человека, что и этим фактом он давал людям возможность еще хоть немного пополнить Знание...Таким вот именно он и был, Павел Николаевич Лукницкий...

Но все же главное значение приведенных записей, двух "точек", заключается в том, что было между ними. А между ними пролегла прямая через главную точку - "точку отсчета" - Октябрьскую революцию. Прямая в 60 лет, то есть в 22 000 дней. И ни один из них не остался не зафиксированным писателем - либо дневниковой записью, либо фотографией, письмом, документом.

Лукницкий был воспитан в той интеллигентной среде, где умели ценить труд и были преданы всей душой своей Родине, а потому революцию приняли как волю народа, которая для них была высшим законом. Патриотизм представителей нескольких поколений семьи проявлялся не только в бескорыстном служении делу, но и глубоком понимании ценности истории как коллективной памяти, помогающей им осознать себя единым целым с народом. Эти традиции были усвоены или, лучше сказать, впитаны Лукницким. Им он следовал, следовал убежденно всю свою жизнь.

Летописец своего времени.

Д. Гранин в своей повести о Любищеве говорит, что он не встречал в жизни, чтобы кто-нибудь так же, как его герой, распоряжался своим временем, чтобы отчитывался на бумаге перед самим собой за каждый прожитый день, за каждый час, чтобы расчерчивал схемы и фиксировал даже израсходованные минуты.

А я не встречала в жизни подобного тому, что делал в этом плане Лукницкий.

Не могу не привести наглядного примера. Две разные выписки из дневника Лукницкого, который он вел по-разному, в зависимости от обстоятельств. Первая запись сделана точно по времени и действию, сжато, для быстроты, чтобы только не забыть, потом дома расшифровать и записать в другую книжку подробнее и яснее. В данном отрывке много сокращений, имен, скрытых ситуаций, которые требуют пояснения.

АА - так помечал Лукницкий в своих записях имя Анны Ахматовой; Н. Г. Николая Гумилева. Но чаще называл его Николаем Степановичем.

Остальные нужные комментарии по этому материалу я позволю себе привести в третьей части книги, целиком посвященной А. Ахматовой, ее жизни и окружению.

ПРИМЕР ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО 1970 г.

Перепечатал из листка "Записи времени с 10 по 23 июня 1928 г." - записи "клеточки", которые я вел три года без перерыва в годы 1925 - 1928.

Выписываю относящееся к А. А. Ахматовой.

10 июня 1928. 11.20. - 15.40. Дома. Работа по Н. Г. (редактировал стихи и пр.), переписывал на машинке и делал биографическую канву "1917 - 1918".

19.20 - 21.30. У Н. Тихонова. У них С. Колбасьев, О.Н. Олаф, В. Эрлих и др. Я делаю работу по Н. Г. - выписки из "Аполлона" за 1914 - 1917 годы.

22.30 - 1.15. В Шер. Доме. АА нет (она у Рыковых). Ждем ее, пьем чай. Здесь Пунины и Ник. Конст. В 11.30 АА пришла. Сидим в столовой, говорим о недостатках продуктов (нет хлеба). Говорим о Нобиле и пр. У АА днем была А. И. Ходасевич (и принесла ей книжку Г. Чулкова о Тютчеве).

11 июня. Понедельник. 15.45 - 16.45. У АА. В Шер. Доме. Обед. Говорим на разные темы. (Позже был у Б. Лавренева, с 10 веч. До 3 ночи у меня была Ольга Берггольц, читал ей "Гондлу", потом пережидала грозу - все записано подробней.) Между 17 и 18 часами заходил на двадцать минут к Анне Ник. Энгельгардт, а потом звонил по этому поводу АА. Она сказала, что Пунин получил письмо от Нат. Гончаровой, которая обещает прислать фотографию триптиха Н. Г.

12 июня. Вторник. 9.20 - 10.45. У меня Н. Тихонов, рассматривал сделанную мною "канву" (биографии Гумилева. - В. Л.), а в 10. 25 ко мне пришел В. Каверин. С ними вышел (по предотъездным "кавказским" делам). Вечером я был у АА.

13 июня. Среда. 12.40 - до 15.40 гулял с АА и детьми (Мариной и Ирой). Встретили Вал. Срезневскую с люлькой. Были в Летнем саду и на Марсовом поле. Разговоры на общие темы. В 15. 40 на полчаса зашел с АА к ней, в Шер. Дом. Вечером - дома, работа по Н. Г.

14 июня. Четверг. С часа дня несколько часов гулял с АА - до 7.20 вечера. Потом зашли на полчаса в ШД и вышли вдвоем опять, - пешком, вдоль канала, по Миллионной (ныне Халтурина) - на Дворцовую площадь, тут сели в автобус No 7 и поехали через Царскосельский (ныне Витебский) вокзал на Николаевский (ныне Московский) вокзал. Отсюда в трамвае к Садовой. Зашли в магазин Елисеева, купили к чаю икры, шоколада, вина и пришли ко мне в квартиру на углу Садовой и Инженерной. С 10 вечера до 12. 30 АА была у меня. Много и хорошо говорили - об Н. Г., обо мне, обо всем, что меня волнует. Я прочел стихотворение "26 мая 1928". Говорили на многие темы. Пили чай. АА звонила Пунину. К часу ночи проводил АА в Шереметьевский Дом. Говорили о Пунине. Дружественный разговор, искренний и теплый...В час ночи отправился к Н. Рыковой, - здесь Тотя Шейдт и вся компания, пьют вино, Тотя ведет со мной длинные психологические разговоры об ее интимных делах. Домой вернулся в пятом часу утра.

15 июня. От 7 до 10 вечера дома, работа по Н. Г. - корректирую переписанное на машинке (отрывок "Дракона", "Карты" - др.). С 10 веч. Я у АА в ШД. Дома Пунины и Н. К. (который принес вино). Пунин злится на меня за то, что я говорил вчера АА о Тоте Шейдт. В 11.40 я сходил в магазин, потом пьем вино - я, Пунины и Н. К. (АА не пьет и ушла к себе в комнату в половине второго ночи, но не спала. Я пою "Валиньку" и др.). Придя домой в половине четвертого, взял велосипед и до 6 утра катался: смотрел, как разводят мосты, поехал на Острова, на Стрелку. Обратно ехал - от Новой Деревни, прицепившись к автомобилю, - к Литейному мосту, по Бассейной (ныне Некрасова) и домой.

16 июня 1928. Суббота. Днем у меня Ирина Стуккей, рассказывала о своих неладах с Всеволодом Рождественским. Позже я был у Тихоновых. В 8. 20 зашел к АА в ШД и через полчаса пошел проводить ее к Рыковым. С 11. 30 веч. я - в ШД, вернулась АА, усталая. Говорили о Рыковых, до часа ночи пили чай. Сегодня днем у Пунина в ШД в гостях была Елизавета Петровна Невгина.

17 июня. Воскресенье. В половине шестого зашел к АА, но она спала, пошел к М. А. Кузмину, - здесь О. Арбенина и Юркун. Болтали. К 7 часам опять в Шер. Дом, до 10. 20 у АА. У нее - на полчаса - Л. Н. Замятина (дал ей 3 рубля), а позже, с разговором о Лермонтове, зашел на час В. Мануйлов ("ветрогон"), заранее договорившийся быть принятым и заговоривший о Волошине... От АА около 11 веч. пришел к Нине Шишкиной на квартиру ее подруги (Кирочная, ныне Салтыкова-Щедрина, 32). Здесь с нею и ее подруга болтал.

18 июня. Понедельник. Утром с Н. Тихоновым потратил два часа на покупку железнодорожных билетов до ст. Баталпашинск, в центр. ж. д. кассе. С 4-х до 6-ти - я у АА, в Шер. Доме, - встретил ее на Фонтанке - возвращалась домой с Иркой. Обедал. Пунин отдал мне половину долга - 20 рублей. (АА звонила мне около 9 утра)... Вечером дома, корректировал "канву", позже у Н. Рыковой, вся компания, пили чай. Ночью, как и 11 июня, перейдя двор своего дома, - у А. С. Величко... Был - с час.

19 июня. Вторник. С утра - работа по Н. Г. Вечером от 10. 30 до начала второго ночи - у АА, в Шереметьевском Доме. Ночью - дома работа корректировал переписанную биограф. канву.

20 июня. Среда. Папа вчера в 9. 30 веч. уехал на день в Москву. С 12 дня до двух - с АА, сначала у нее - она одна, затем с нею и Иркой гуляли, ходили на Литейный на почту, АА отправила В. К. Шилейко переводом 69 рублей. Потом проводил АА к Кузьминым-Караваевым. Потом катался на велосипеде (хотел видеть отъезд Тверяка, Панфилова и Крайского в Астрахань на моторной лодке). Вечером, с начала одиннадцатого до начала второго ночи, - у АА, вдвоем в кабинете. Она читала мне письма от Горнунга, от В. К. Шилейко, говорила о стихах Осипа Мандельштама (потом, в шутку, гадала по ним). Я принес вино, АА не пила его, и выпили его мы с Пуниным, которого я в третьем часу ночи вызвонил от Радловых. А. Е. Пунина тоже не пьет вина, - пили до трех ночи чай.

Я надписал АА подаренную мною книгу "Стихотворений" О. Мандельштама, так: "Анне Андреевне Ахматовой. Я забыл мое прежнее "я"". АА надписала мне "Белую Стаю": "Павлу Николаевичу Лукницкому от разрушительницы Ахматовой. 20 июня 1928".

Сегодня или вчера АА получила письмо В. К. Шилейко с ответом на сообщение о смерти Нат. Викт. Рыковой. Сегодня АА получила письмо от Горнунга.

21 июня 1928. Четверг. Укладка вещей с утра. Потом в "Звезде", здесь Н. Тихонов, В. Каверин, В. Эрлих, Антон Шварц, Б. Соловьев и др. В два часа дня я пришел к АА в Шереметьевский Дом, принес ей розу, папку автографов Н. Г. и известие о том, что нобиле обнаружен. Рассматривали географическую карту, в кабинете, на диване. Потом пришла - А. Е. Пунина, потом - Н. Н. Пунин, вместе обедали. Потом - без четверти шесть я с АА вдвоем пошли погулять, дошли до Симеоновского моста, вернулись, сидели в саду Шереметьевского Дома у парадной. Хотелось побыть вдвоем.

Вторая запись - тоже из дневника, но она подробно изложена в записной книжке от начала до конца; мне остается только переписать ее

29. 05.1942

10.30. Внезапно налетело двадцать два бомбардировщика. Лежу в кустах, под ожесточенной бомбежкой, станционная деревня горит, я нахожусь между аэродромом и деревней - шел туда. Записываю в момент бомбежки. Немецкие самолеты делают заходы и бросают бомбы. Пикируют на аэродроме, летают над головой и, делая круги, заходят опять...

11.15. Встал было, пошел к аэродрому, но - они зашли опять и бомбят; огромные взрывы взвиваются над деревней - тучами дыма, пламенем... Вот еще два взрыва... Ревет сирена, сигнал тревоги, - значит, идут сюда еще новые.

Доносится треск горящих вагонов за деревней. Тень летит! Тяжелое гудение приближающихся бомбовозов, идет их много. Загудел мотор нашего самолета - завели. Идет в воздух, - над деревней новые взрывы.

Пикирует... Свист. Взрыв И ряд - взрывов. Свист и новые взрывы беспрестанны. Это рвутся снаряды. Затарахтел пулемет на аэродроме.

11.30. Я встал и пошел по полю. Наши три взлетели. И опять гул, опять зенитки. Строчит пулемет. Я лег опять на лужайку в кустах, потому что близко взрывы.

Появился четвертый самолет впереди. И один - сзади.

11.45. Опять бой передо мною. Наши заходят, атакуют... Немцы ушли... Заходят на посадку три, за ними - четвертый. Сели... И опять гул...

Взрывы на станции продолжаются. Пламя, дым, пыль...

12.15. Я на аэродроме. Опять налет - сюда. Зенитки бьют, пылает состав с боеприпасами на станции... Сижу с летчиками.

- Вот вам материал! Сначала с двадцатью двумя, потом - с девятью, потом - с тремя!

Бой продолжался до вечера и описан со всеми подробностями, поминутно.

19.07.1957.

Необычное лето

в своем ярко-зеленом убранстве

Провожало меня

в мой далекий, неверный,

Но, как счастье, заманчивый путь!

Голубая ракета летит

в межпланетном пространстве,

Метеорная пыль ударяется мерно,

шелестя и звеня,

в ее неуклонную грудь!

И, качаясь тревожно

в сфере спорящих сил тяготенья,

Управляю ракетой,

Ах, не думай,

гляди да гляди!

Но я все вспоминаю глаза.

В них любовь и сомненья,

С ними так невозможно

было мне оставаться в то лето!

Шар земной далеко позади.

Там, наверно, сегодня гроза!

1961год, 12 апреля: по радио еще и еще передают невероятное: "Человек в космосе!" Советский человек Юрий Гагарин.

Павел Николаевич очень близко, очень остро воспринимал все космические новости и всю информацию собирал, хранил.

Утром ездил по делам, вернулся домой. Дверь открывает Сереженька, кидается к нему на шею: "Папа... этот человек летал в космосе!.. Смотри!.." - на экране телевизора портрет Гагарина. Портфель Павла летит на пол, он - в пальто - к телевизору, и дальше - телевизор включен весь день...

Гагарин в космосе! Русский человек, советский!

Великолепный подвиг, чудесный праздник в душах людей, всего народа нашего! Праздник в каждом доме. И в нашем. Конечно, нас объемлют гордость и радость. Павел Николаевич прыгает, кувыркается. Мы не можем остановиться, говорим, говорим что-то друг другу, возбуждение не проходит, я все никак не соберусь с обедом, мечусь в разные стороны, снова и снова мы переживаем эту новость, это событие века, кажется, что пережить его просто невозможно, так захлестывает нас изнутри грандиозность свершившегося. И хотя Сереже семь лет, он понимает, что произошло неслыханное событие, что мы не в силах сладить с собой, и он также одержим радостью, и мы радуемся втроем, а к вечеру поедем на Красную площадь радоваться со всей Москвой, всей страной. Пока бегу в булочную, она рядом во дворе, возвращаюсь и застаю Павла Николаевича... да, да, я не ошиблась - плачущим, текут слезы по щекам. Первый раз я видела его таким. Испугалась. Выскочил Сереженька. Сразу отлегло, стала спрашивать. Отвечает: "Не плачу я, это другое, это от того, что я не смогу уже туда - не возьмут. Я мог бы еще принести настоящую пользу людям. Пусть бы я погиб за еще одну крупицу Знания для людей! Я всегда рисковал. Я тренирован Памиром, высотами, лишениями, войной. Пусть бы меня взяли в этот аппарат, как лайку, я был бы безмерно счастлив, не задумываясь, дать открытие людям. Что бы я сейчас ни написал - даже об ЭТОМ - это условно. Абсолютно - это полет в космос".

Он не рисовался. Он вообще не умел рисоваться. Наоборот, всегда о себе с насмешечкой, с иронией, как-то даже принижал себя всегда...

Все это я вспомнила только что. Потом вытащила из плотного ряда дневников, стоящих в заветном шкафу, томик, на корешке которого даты: "12.02 - 17.04.1961". Значит, о Гагарине в нем. Да, вот вижу - на обложке внизу овалом обведены два слова: "Полет Гагарина". Этот томик под номером 215, впрочем, как и многие другие, я его еще ни разу не открывала. А их ведь около трехсот. И каждый - страниц по триста, а то и больше.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

12.04.1961

...Этот подвиг Гагарина и создателей корабля зачаровал все человечество. Какой гигантский путь от конки, на которой ездила моя бабушка, боясь сесть в трамвай, когда он появился в Петербурге (дескать, "насыщен электричеством, вредно для сердца"), до полета в космос русского человека. И все на протяжении одной моей жизни. Как жаль, что я уже стар и становлюсь все немощней! Как без рассуждения готов был бы с радостью, вдохновением, энтузиазмом двинуться в любую минуту в космический полет, если б мне предложили его! Да, мне теперь не надеяться на это - стар!..

При любых обстоятельствах, даже при разрывах бомб, под обстрелом врага, в плену у басмачей, стоя, сидя или лежа, под дождями или в мороз, днем и ночью, в седле верблюда или лошади Лукницкий не расставался с записной книжкой. Здесь остановленные мгновения, увековеченная "одиссея" поразительного плавания по жизни.

Почему еще подростком он стал внимательно относиться к каждому дню и не отступал от укоренившейся привычки заносить в дневник все, словно делясь с незримым, но хорошо ведомым ему собеседником, которому интересна новая запись? Вероятно, потому, что необыкновенность происходящего в стране привлекала его. Каждый день, прошедший после выстрела "Авроры", нес в себе залп по старому миру и питал сознание мальчика новыми свершениями. Он не сомневался, что документы, письма, дневники, фотографии смогут помочь восстановить, каким был "тот" день, что именно внес он в движение революционного бытия, в какой амплитуде колебаний и переживаний жили и трудились люди. Не дано ему было при жизни отделить ценное от неценного, но он был убежден, что исследователям, людям, которые захотят знать о нашей эпохе, все - точно, как было, - любая запись может оказаться нужной.

Мало того, он хранил все: газету, пригласительный билет в клуб, письмо от неведомого ему корреспондента, черновик протокола собрания, продкарточку эпохи гражданской войны, хранил камень, положенный в полевую сумку во время путешествий с геологами, осколки снаряда, разорвавшегося в его блокадной квартире, засушенный цветок, проросший через тридцать лет сквозь заржавленную гильзу, найденную в 1972 году у могилы воина на Невском "пятачке"...

Истоки

ИЗ "КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ" ОТЦА (I том)

...Меня всегда интересовало мое происхождение. Фамилия моя Лукницкий не русская, а скорее польская, а между тем дед и прадед были русские, православные, уроженцы Петербурга...

ИЗ ЭНЦИКЛОПЕДИИ БРОКГАУЗА И ЕФРОНА (т. 35, с. 94)

Лукницкий (Аристарх Владимирович) - писатель. В 1809-10 гг. издавал и редактировал журнал "Северный Меркурий" (см. энцикл. Б. и Е., т. 23, с. 65). Перевел с французского драму "Велисарий" и несколько опер.

ИЗ "КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ" ОТЦА (I том)

...Мой прадед А. В. Лукницкий (1778 - 1811) являлся незаконным сыном Владимира Лукина, жившего при Екатерине, давшего своему сыну фамилию Лукницкий и позаботившегося об его образовании. О нем упоминается в "Словаре русских писателей...". Ему принадлежат многочисленные переводы с французского различных опер, комедий, пьес. В их числе модные в то время пьесы "Денщик-виртуоз" (1806); комедия "Военная тюрьма, или Три арестанта" (СП, 1807); комическая опера "Выдуманный клад, или Опасность подслушивать у дверей" (СП, 1807); опера "Все дело в окошках" (М., 1808); опера "Лодоиска" (СП, 1811); оперы "Велисарий", "Римский полководец" и другие.

Мой дед - инженер-генерал-майор Николай Всеволодович Лукницкий (1842 1889) был военным строителем. Заканчивал в свое время Николаевскую инженерную академию. Был начальником инженеров и строительств русских, украинских, белорусских, крымских, кавказских крепостей. Долгое время командовал инженерами Бобруйской крепости. Он был хороший инженер, очень распорядительный, хозяйственный, высокообразованный человек, приятный собеседник. Оставаясь общительным, веселым, жизнерадостным "...Недвижимого родового или благоприобретенного имущества ни он, ни его жена не имели"1.

Дед Лукницкого по матери, П. О. Бобровский (1832 - 1905), был очень интересным человеком. Он окончил Николаевскую академию Генерального штаба и быстро выдвинулся как способный, толковый офицер. Военным министром Милютиным был назначен организатором и начальником Военно-юридической академии. Он не только организовал академию и пригласил лучших в то время профессоров для преподавания, но сам сел на учебную скамью вместе с первым приемом и прослушал все лекции, то есть, иначе говоря, кончил эту академию. Около двадцати пяти лет он возглавлял ее, а затем, будучи полным генералом, был назначен в сенат. Все время писал, особенно много по истории. Первую очень обширную "Историю Эриванского Его Величества гренадерского полка" написал в четырех огромных томах и стал настолько известен как военный историк, что по желанию Его Величества и с его материальной поддержкой была написана "История Преображенского полка" в 2-х томах, а затем с такою же просьбой обратился Лейб-гвардии Уланский полк Ея величества. Выполняя разные поручения как сенатор, он все время был занят литературной работой и розыском материалов в архивах.

...Сохранилась переписка П. О. Бобровского с графом Дм. Ал. Милютиным. После ухода генерала в отставку он продолжал дружить с графом. Генерал был очень интересным рассказчиком, особенно по части истории России. Его перу принадлежат: "Стратегическое описание Гродненской губернии" в двух томах (1863), "Военное право в России при Петре Великом" в двух томах (1881), "Постоянные войска и состояние военного права в России в XVII столетии" (1882), "Петр Великий в устье Невы" (1903) и другие.

ИЗ ГАЗЕТЫ "НОВОЕ ВРЕМЯ" (18. 03. 1903)

Сорок лет назад П. О. Бобровский, маститый ныне сенатор и полный генерал, тогда молодой офицер, вступил на литературное поприще с очерком "Колония Супрасль".

... Вот уже на исходе пятый десяток лет службы генерала, а он, как в молодые годы, продолжает, не покладая рук, неустанно работать по 8 часов в день, продолжает отдавать свой опыт и знания на разработку отечественной истории... По праву занимает место в самом почетном ряду военных историографов.

В свободное от службы время Павел Осипович занимался селекцией и славился как хороший садовник; ослепленный И. В. Мичуриным, он тоже путем прививок разводил оригинальные сорта яблок, груш, слив. В саду, в имении Мокули, можно было часто видеть сенатора, генерала от инфантерии с секатором в руках, в русской косоворотке, подпоясанного ремешком, за которым висели нож и мочалки для обмотки веточек при прививке.

П. О. Бобровский крепко дружил и с А. Ф. Кони, одним из прогрессивных юристов и видных деятелей культуры России, который в свою очередь любил Павла Осиповича, его сказочный экспериментальный сад и часто наезжал к нему погостить в Мокули.

Отец Павла Лукницкого - член-корреспондент Академии архитектуры, доктор технических наук, инженер-генерал-майор Николай Николаевич Лукницкий (1876 1951), не владея поместьями ни до ни после революции, всегда жил только на жалованье, служа в чинах от подпоручика до полковника. С первых же дней революции полностью отдал жизнь и знания службе в Красной Армии. По призыву Ленина, как военспец, был руководителем оборонительных сооружений и военных объектов в Петроградском районе. С 1922 года - преподаватель Военно-инженерной академии РККА; с 1923 года он один из главных руководителей строительства Волховской ГЭС, затем Свирьстроя, консультант и эксперт Днепростроя и почти всех крупнейших гидроэнергетических строительств в СССР, организатор и научный руководитель Ленинградского института механизации строительства. Был консультантом Московского, а затем и Ленинградского метрополитенов. Начальник кафедры Высшего инженерно-технического училища, автор многочисленных изобретений, десятка книг, многих десятков трудов, монографий, работал до последнего дня своей жизни. Скончался в день своего 75-летия.

Естественно, мечтал видеть в сыне свое продолжение, потому отдал его в 3-ю Санкт-Петербургскую гимназию, которая со времени Александра III стала называться Александровским кадетским корпусом. Но кадетско-александровская муштра вызывала у мальчишки протест, тем паче что он был абсолютно чужд инженерии. Проучившись три года, он забастовал окончательно и тогда был отдан в Пажеский корпус. Но и Пажеский корпус уже давно был на положении не только общеобразовательного, но и военного учебного заведения. Что делать было? До весны 1917-го Павлик тянул

Мать Павла Лукницкого, Евгения Павловна, урожденная Бобровская, после окончания Гродненской женской гимназии училась у видных художников Петербурга, была неплохой рисовальщицей по фарфору, иногда для дома сама и обжигала его. Она посвятила себя дому, семье, при этом всегда оставаясь очень общительной, дружила с инженерами-конструкторами, первыми авиаторами и первыми автомобилистами России. Летала на аэроплане с Уточкиным. (В то время в России было четыре аэроплана: "Илья Муромец", "Алеша Попович", "Добрыня Никитич", "Русский витязь".) За такой полет полагался знак "Воздушный флот сила России". Сейчас знак - домашняя реликвия. Одна из первых трех женщин-автомобилисток Петербурга, она любила путешествовать, и благодаря этому Павлик побывал в детстве в Германии и Франции, Бельгии, Дании, Швейцарии и Австрии, в Италии, Греции, на Мальте, в Турции. Каждое лето предпринимала Евгения Павловна новые поездки. Одна такая - во Францию в 1914 году - чуть было не окончилась катастрофой. Пока она с детьми отдыхала на Ла-Манше, прогремел выстрел Гаврилы Принципа1.

ИЗ "КНИГИ ВОСПОМИНАНИЙ" ОТЦА (I том)

20 мая Женя уехала с детьми во Францию на побережье Ла-Манша. В Ульгате их застала война. Я никак не мог с ними связаться и послать им денег.

Она была принуждена оставить хозяйке отеля свои вещи и драгоценности в уплату за проживание и поехала в Париж к нашему другу, военному атташе графу Ал. Ал. Игнатьеву2 и от него получила заимообразно 1000 франков. На эти деньги она купила билеты на последний пароход, шедший из Марселя в Одессу.

Месяц пути на пароходе был небезопасным: в Дарданеллах проходили сквозь минные заграждения. Только в конце сентября смогли вернуться в Петербург.

С раннего детства Павлик любил море и горы. Он был отличным пловцом и прекрасно держался в седле. В юности ему тоже много пришлось поездить. Вкусив радость видения нового, он остро воспринимал все особенности природы: и всклокоченные речные потоки, и чистые озера, и устрашающей крутизны скалистые горы, и сине-лиловый купол рериховского неба, и сочные травы высотой в метр, и непахнущие, особенные альпийские цветы.

И каждый поворот пути, каждая новая прожитая минута дарили ему разнообразные вариации одного и того же чувства - чувства опьянения от проникновения в тайны мира. Позже, когда от туристских прогулок и плаваний, от альпинистских походов он перейдет к научным исследованиям и путешествиям, увлечется нехожеными путями, его, как первопроходца, будут пленять сочетания слов "впервые вступил", "впервые проник", "впервые исследовал". Он будет гордиться каждым открытым ледником и пиком, которые еще никем не видены и никак не названы; будет удивляться людям, которых он также будет открывать и постигать. И позже опишет все это в книгах. И никогда у него не будет необходимости . мечтать бесплодно...

Переезды с одного места на другое, вынужденные путешествия последних двух поколений военных инженеров, а также разъезды матери с детьми выработали потребность в эпистолярном стиле общения. Эта потребность стала традицией. Письма подшивались и тщательно хранились. В семейном архиве есть письма и прошлого и даже позапрошлого веков, много описаний различных путешествий.

Тринадцатилетний Павлик следовал примеру предков.

ИЗ ПИСЬМА ОТЦУ

17.07.1916

...Вчера, возвращаясь с купанья, я увидел в нашем саду автомобиль. Я удивился: откуда и чей он. Мама мне ответила, что приехали дядя Костя и Софья Николаевна. Оба они в это время купались. Я пошел за ними, чтобы показать им дорогу на нашу дачу.

В 4 часа дня мы поехали кататься, причем правила всю дорогу мама. Ездили мы в Алупку. На обратном пути около Сар вдруг раздался страшный треск, и автомобиль сразу застопорил... Рулевая тяга соскочила с правого переднего колеса.

Ехали мы тихим ходом, так что ничего не случилось. Мама и Софья Николаевна поехали домой на извозчике, дядя Костя - за мастером, а я остался в автомобиле - сторожить его. Автомобиль застрял посереди дороги. Парный экипаж свободно проезжал мимо, тройка с трудом. Вдруг появилась четверка. 3 лошади с экипажем проехали, а четвертая, порвав постромки, сорвалась в обрыв. К счастью, обрыв был неглубокий - футов 5 - 6, так что с лошадью ничего не случилось. Кучер, конечно, принялся ругать на чем свет стоит автомобиль, дорогу и т. д. Кончил тем, что помянул "доброе старое время, когда не было таких дурацких машин". Через 15 - 20 минут показалась телега с пианино. Извозчик ругался, но в конце концов попросил меня как-нибудь сдвинуть автомобиль в сторону. Я ему ответил, пусть он сам попробует это сделать. Он взялся за передние рессоры, сказав: "Что ж тут трудного-то?", принатужился... и ни с места. Наконец, я ему посоветовал попытаться проехать шагом, он попробовал... и пианино прошло. Много было таких происшествий, но все их рассказать не хватит места

Детали, детали, детали...Без них не бывает летописцев. А добросовестность этого юного уже бросается в глаза.

Но какой же летописец мог пройти равнодушно мимо становившейся тогда популярной фотографии?

Четырнадцатилетнему сыну отец подарил детский фотоаппарат "Кодак", и будущий писатель сделал им первые кадры. Это были картины революции и голода в Петрограде.

Ровесник века

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

5-8.11.1967, Ленинград

Помню, как здесь ходила конка ; как смотрел я из окна 6 этажа дома на углу Песочной (ныне проф. Попова) и Каменноостровского (ныне Кировского) проспекта на полеты первых русских аэропланов, поднимавшихся с Коломяжского аэродрома.

Помню, как 28/II 1917 года, на второй день революции, народ сжигал на костре бумаги полицейского участка, находившегося на Песочной. Мне было тогда от роду 14 лет, мальчишкой я бегал по улицам, фотографируя детским "кодаком" волновавшие всех события. Думал ли я тогда о том, что через 50 лет они окажутся исторической реликвией? Наверное, что-то чувствовал, потому что снимал жадно, записывая даты, нумеруя снимки...

...Петроградская сторона! Дежурства домкомбедов! Контора (сейчас ее назвали бы конторой Союза Печати!) на улице Скороходова, куда привозили газеты и откуда ватага мальчишек-газетчиков, набрав по 200-300 экземпляров (кто сколько успевал), разбегались по улицам, продавая их... Названия газет менялись изо дня в день. "Речь" превращалась в "Молву", "Молва" - в "Эхо"... "Кузькина мать", которым, помнится, было заменено название рабочей газеты "Копейка". Уж больно хлестко!.. Продавали, еще не разбираясь в расстановке политических сил... За это контора платила гроши, но... заработок!

Я работал и грузчиком на Невке - разгружались баржи с дровами!

Петроградская сторона!

Между прочим, отсюда, со двора этого дома, подав заявление о желании идти добровольно, я уходил на фронт 24/VI 1941 года - здесь находился мой призывной участок. И сюда, в Дом Свирьстроя, проектированный моим отцом, я возвращался в перерывах между боями во все 900 дней блокады.

Так, в феврале 1917-го, мотаясь по улицам родного города, наблюдая его напряженную жизнь, еще не зная и, конечно, не понимая того, что происходит в мире, а только волнуясь, предощущая что-то грандиозное, он, еще почти ребенок, принимает первое в жизни самостоятельное решение - оставить гимназию.

Надо отдать должное отцу - он понял сына, не помешал и даже напутствовал вполне сердечно: "Николашку сбросили, теперь Россией будет править народ. Трудись ему на славу, Павлушок, добросовестно".

Павел Николаевич рассказывал, как 3 (16) апреля 1917 года вечером он понес ненужные ему уже учебники дружку своему Васе Шульге, тоже гимназисту Пажеского корпуса, но, не застав того, долго ждал и, так не дождавшись, пошел домой. И тут он увидел толпы людей и на балконе дворца Кшесинской - В. И. Ленина. Он об этом вспоминал часто, как об одном из главных событий, произошедших на Петроградской стороне в то время. И сочинил стихи.

В ТОТ ДЕНЬ

ПЕРЕД ДВОРЦОМ КШЕСИНСКОЙ

Я шел по Каменноостровскому,

И, миновав извозный двор,

Глядел на памятник матросскому

Геройству, где - царю в укор,

Открыв кингстоны морю бьющему,

Приняв на грудь воды гранит,

Матрос бессмертье "Стерегущему"

В час смерти собственной дарит.

А по проспекту - не гранитные,

А во крови и во плоти

Балтийцы шли, ломтями ситными

Делясь с мальчишками в пути.

Мастеровые с гимназистами

Вливались в строгие ряды,

И несколько старушек истово

Крестились: "Не было б беды!"

Навстречу им - от моста Троицого,

От цирка, с берега реки

Другие шли...

"Пора построиться,

Раздался голос, - старики!

Держи порядок! Все по-чинному,

Мальцов и девок не сдави!.."

...Тех толп с историей причинную

Связь я тогда не уловил.

Тут над перилами балконьими

Усталый человек возник,

И жестом ласковым - ладонями

Весь гул народный снял он вмиг.

Заговорил, весь мир расковывая,

Чуть-чуть картавым языком,

О том, что н е и з б е ж н о новое

Для всех, кто стал большевиком!..

...Минуту-две и я, как прочие,

Молчал (хотел мечту сберечь!).

Пред моряками и рабочими

Тот человек закончил речь.

С учебником тригонометрии

Под мышкой, сдавленный толпой,

Проникся я в тиши безветрия

Предвестьем бури мировой,

И так качнулось мироздание,

С планеты сбрасывая тьму,

Что вдруг, сквозь все мое незнание,

Я сердцем вверился е м у.

" Кто он ? " Матрос ответил вспененно :

" Малец, ты что ? С луны упал ?

То наш Ильич!.. "

Так имя Ленина

Впервые в жизни я узнал !..

Паренек пошел на Охтинский завод, нанялся рабочим по разгрузке пороха, проработал несколько месяцев. А тут - началась гражданская война. Вся страна превратилась в военный лагерь. Был создан высший государственный орган власти - Совет рабочей и крестьянской обороны. Он руководил всем : ресурсами, промышленностью, транспортом.

И тогда, прибавив себе два года (благо, в круговороте событий это было нетрудно), Лукницкий отправился рабочим на строительство железнодорожного моста через реку Волхов. Потому он всегда считался ровесником века, хотя на самом деле родился 29 сентября, по новому стилю - 12 октября 1902 года.

Местные провокаторы разными способами делали свое черное дело против Советской власти. Они сумели организовать восстание в Грузине. Многие тогда погибли. Лукницкому повезло - он остался жив.

Некоторые документы, фотографии и записи того времени все же сохранились после разорвавшегося в ленинградской квартире писателя фашистского снаряда - " посланца " уже второй мировой войны. И из того, что я сумела разобрать и прочесть, - описания обстановки на стройке, боевого настроения духа, трудностей жизни, вплоть до цен на продукты и хлебного пайка рабочим, спешно строящим железнодорожную линию, - поняла, что Павла Николаевича интересовала в то время еще и история России. А фотографии Грузина хранятся в домашнем архиве.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

1918, Грузино

От Чудова до Грузина идет прямое, как бы вытянутое по нитке (впрочем, так на самом деле и есть), шоссе. Кончается шоссе, подходя к реке Волхова, на другой стороне реки находится село Грузино. Казалось бы, переправа паром - должна служить естественным продолжением шоссе. На самом деле шоссе, дойдя до реки, не кончается, а круто поворачивает и саженей 150 тянется вдоль берега. Я пробовал себе объяснить, какими соображениями руководствовался Аракчеев, когда построил этот поворот. Никаких подходящих объяснений не нашел, но священник вывел меня из этого затруднения, дав мне его... Оказывается, Аракчеев обычно следил в подзорную трубу с высокой колокольни собора1 за теми, кто подъезжал к вотчине. Ну как можно было увидеть пассажира за спиной кучера, если бы шоссе было прямое до конца ? Вот для того, чтобы можно было рассмотреть пассажиров, и устроен этот маленький кусочек шоссе, идущий вдоль берега. В самом деле, когда экипаж поворачивался боком к Аракчееву, тот уже видел, важная ли это персона. Если нет, то он иногда продерживал на другом берегу путешественников по нескольку суток. Если же важная, Аракчеев имел возможность подготовить все к приезду этой персоны и ускорить переправу через Волхов...

Когда Аракчеев впал в немилость, он ждал, что его приедут обыскивать. Все ценные бумаги он спрятал в одну из чугунных колонн собора, где, по преданию, они лежат и по сей час...

Когда умерла Минкина, Аракчеев похоронил ее в соборе Андрея Первозванного. После, разбираясь в ее вещах, он нашел письмо, из которого увидел, что Минкина ему изменяла и что сын ее был не от него. Он был до того рассержен, что приказал гроб ее выкопать из гробницы собора и унести. Он считал, что Анастасия Минкина недостойна того, чтобы ее выносили через двери. Гроб был вынесен через окно. На кладбище гроб был внесен не в ворота, а через ограду, которая для этого была разломана в одном месте. Он не разрешил ставить ей какой бы то ни было памятник. На кладбище я ходил, между прочим, с известным архитектором Щуко...

В то трудное время и военное и продовольственное снабжение революционного Петрограда целиком зависело от железных дорог. В Весьегонске началось спешное строительство железнодорожной линии Овинище-Суда. Осенью 1918-го здесь работал десятником подручным слесаря депо, кочегаром, а затем помощником машиниста паровоза еще совсем молоденький Павел Лукницкий. Он прибыл на место работ по реке Мологе на барже.

ИЗ БСЭ

Особенно важную роль для снабжения фронта играл железнодорожный транспорт. Партия обратила самое серьезное внимание на положение железных дорог и призвала рабочих оказать транспорту всемерную помощь. ...ЦК РКП (б) признал, безусловно, необходимым объединение всего дела снабжения Красной Армии под руководством Совета обороны и объединение всего ж. д. транспорта под управлением Народного комиссариата путей сообщения.

Железные дороги времен гражданской войны... Шпалы качались, вдавливались в насыпь. Под поездом вспучивались и проседали на каждом километре рельсы. Слабенькие, кряхтящие паровозы - " трехпарный " и " четырехпарный " Т-151 и Т-152 - переваливались с боку на бок, как тощие, голодные утки, и воду и тендер, случалось набирали из болота. Вагоны так часто сходили с рельс, что к этому все привыкли. Бородачи в изодранных солдатских шинелях, бабы в ватных стеганках, заправив подолы юбок за пояс, кидались в лес, рубили деревья и, подцепив колеса здоровенными вагами, наваливались с возгласами "Эх ! Дубинушка-а !" или еще другими какими покрепче, ставили вагоны, а то и паровозы на рельсы и как ни в чем не бывало ехали дальше, закладывая в самокрутки набранный в лесу сухой мох.

К весне 1919-го открылось движение рабочих поездов по всей линии, а к концу года, несмотря на невероятные трудности, строительство моста и железной дороги Овинище-Суда было полностью закончено петроградцами и местным населением.

Здесь-то и занялся уже серьезнее стихописательством молодой человек, правда, пока только для себя, советуясь с поэтом-стариком Михаилом Андреевым, работавшим там же на стройке.

... С тендера в топку, полено к полену...

"Надо ровнее их шуровать !"

Кровью на лбу наливаются вены,

Пальцы дичают : ни сжать, ни разжать.

...................................................

Искрами дышит круглая дверца,

Огненный пчельник лицо изгрыз,

Тяжко играть паровозному сердцу

С черною бездной: то вверх, то вниз...

Андреев оказался прекрасным воспитателем. Поощряя вдохновение юного кочегара, он понимал, что дело пока даже не в качестве стихов, а в желании выразить время, стать гражданином новой жизни. Это было гораздо важнее тогда.

В 1918-1919 годах Советская страна испытывала жесточайший нефтяной голод. Баку и Грозный находились под интервентами. Существовало еще одно известное тогда месторождение нефти - на Эмбе. Но не было железнодорожных путей. Нефть возили по стране гужевым транспортом - в бочках (!). И вот тогда-то, в конце 1919-го, и началось гигантское по тем временам строительство железной дороги Красный Кут - Александров-Гай - Эмба. В Заволжье и уральские степи были брошены кадры лучших строителей. В распоряжение управления строительства была полностью передана IV армия. Все работники стройки считались мобилизованными, состоящими на действительной службе в Красной Армии.

В феврале 1920 года с первым же эшелоном добровольцев на Алгембу отправился и Павел Николаевич. Оставляя Овинище-Суду, он записал:

Наш труд по созданью Овинище-Суды

Как будто бы миг пролетевший.

Не скажешь ли ты: "Я постройку забуду,

Я, душу в работе согревший"?

.....................................................

Овинище-Суда исчезло в былое

Теперь мы России владыки,

Мы мчимся с безумной по ней быстротою

К Алгембе с надеждой великой...

Автору этих строчек не дано было еще художественно выразить свою причастность к великому делу, настроение трудового человека, хозяина страны. И в 1973 году, 13 апреля, он сделал приписку в маленькой тетрадке стихов тех далеких годов:

"Во всей этой "праистории" могут быть для уточнения биографии нужны только даты, места действия и кое-какие фактические данные о том времени и тех людях, какие могут характеризовать эпоху.

Что же касается беспомощного лепета, никакого, конечно, отношения не имеющего ни к поэзии, ни даже к самому примитивному стихосложению, то... говорить тут не о чем".

ИЗ "КОМСОМОЛЬСКОЙ ПРАВДЫ"(30 июня 1967)

... Далеко за горизонт уходит нитка трубопровода. Там, за горизонтом, другие строители через реку Урал идут к Александрову-Гаю. Идут той самой дорогой, где 47 лет назад шли строители Алгембы.

Сегодня немногие помнят трубопровод с таким названием. А был он словно прообразом теперешнего. 47 лет назад, когда страна задыхалась без топлива, Совет рабочей и крестьянской обороны постановил: соорудить нефтепровод от нефтяных месторождений возле Каспия до Саратова. Александров-Гай - Эмба (сокращенно Алгемба). Следил за этой стройкой Ленин. Он писал, что постройка железной дороги и нефтепровода к Эмбе имеет важнейшее значение. Предлагал помочь всеми силами и ускорить всячески. Организовать агитацию, устроить постоянную комиссию помощи, применить трудовую повинность... Исполнение телеграфировать регулярно.

Шли на Алгембу вчерашние батраки и пролетарии. Шли вооруженные лопатами, кирками да страстным желанием строить...

"НЕДЕЛЯ" ( No 9, 01 марта 1971)

О такой дороге, по которой можно было бы кратчайшим путем вывозить эмбинскую нефть, мечтал В. И. Ленин; об этом свидетельствуют пометки на атласе "Железные дороги России", сделанные Владимиром Ильичем, и протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров. Именно тогда родилось географическое понятие Алгемба...

В числе реликвий того героического времени в архиве - редчайший экземпляр однодневной газеты "На Эмбу".

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

14. 02. 1920

Погрузились 12 февраля в 12 часов в товарный поезд... Вчера в Весьегонске прощался со всеми и делал кое-какие дела. Сходил к Н. А. Рябову. Он простейший, милый человек, очень симпатичный. Любит вспоминать прошлое и увлекается своими рассказами. Он мне полезен, т. к. я собираюсь быть машинистом паровоза (пока я кочегар), а он уже больше года ездит на паровозе.

ИЗ ПИСЬМА

Февраль 1920

Поезд Петроград - Александров-Гай

...Ветер режет лицо, замораживает руки. Сигнальный огонь прыгает далеко-далеко сзади. Искры залетают в будку, бешено кружатся, жалят лицо.

Что, если сейчас что-нибудь попадется навстречу? Ух, не хочу и думать! Меня охватило какое-то сладкое, мучительное, щемящее чувство. Я испытываю наслаждение. Ах, как хорошо!

Вдруг залился свисток, жалобно и протяжно. И соединил собой все звуки в один сплошной вопль - водоворот звуков, чувство неудержимой быстроты до бессилия. Впился руками в поручни. Слезы показались на глазах и замерзли, хочется петь и смеяться. Красота! А поезд так же метеором промчался мимо мелькнувшего моста и тогда стал немного замедлять свой бешеный бег... Тише... Тише... Проходит станцию, начинает снова взбираться на подъем. Топка запыхала чаще, отрывистей. Я, как завороженный волшебными чарами, замер в своем положении. Руки окоченели. Я их не чувствую. Открываю регулятор на полный ход, и он, надрываясь, плавно преодолевает подъем и побеждает. Я создал красоту одним движением руки, одной мыслью!

... Я в Красном Холме. В душной теплушке. Добрались сюда только вчера, часов в 6 вечера. Проедем десять верст, день стоим. Не правда ли, весело? То я на паровозе, то, переодевшийся, в "гостях" в других теплушках. То лежу под потолком и вспоминаю Весьегонск... Как близки мне многие живущие в нем! Ваш друг эмбинец П. Лукницкий.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

2.03.1920

Проснулся, повернулся на своей наре и выглянул в маленькое окошко оборудованного вагона-теплушки. Ехали мы очень мало по сравнению с тем временем, которое стояли на месте. Всем едущим в эшелоне запрещено выходить на станциях из вагонов, несмотря на длительные, часами, а иногда сутками, стоянки...

3.03.1920

Сегодня наш эшелон переправляют на другую сторону Волги по уложенному на льду реки пути, по одному вагону - лошадьми...

5.03.1920

Днем приехали в Красный Кут. Вокзал наполнен лежащими вповалку больными, вероятно, сыпным тифом. Здесь придется просидеть несколько дней. Сюда приехало начальство - Будасси и другие. Из их слов выяснилось, что жить будем в Новоузенске в бараках. Это мне больше улыбается - веселее, хотя и говорят - они такие, что сыпным тифом там болеют поголовно. Что ж, придется переболеть, как всем. В теплушке у нас тоже только и разговоров, что о вшах и заразе. От одних этих разговоров у меня чешется тело...

8.03.1920

... Не знаю, где я буду служить. В конторе мне не усидеть. Моя натура для конторы не создана, я слишком подвижен и спортивен, а не квакающая в конторском болоте лягушка. Изучить автомобильное дело? Принять приглашение в качестве артиста на сцене и фотографа и жить легкомысленной жизнью? Сейчас? Или все-таки машинистом паровоза, вести исключительно деловой образ жизни и очень тяжелый, но зато быть занятым настоящим делом? Плохо в этом только то, что мое светское образование будет забываться.

...Сильнейший ветер. Кругом степь, покрытая снегом, ослепительным в своей белизне под яркими лучами согревающего солнца. Попадается очень много верблюдов, частью запряженных в сани, а частью гуляющих по городу без присмотра. Город - землянки, мазанки и реже - деревянные дома. Впрочем, есть хорошие, каменные. Возможность заболеть тифом стопроцентная, что не помешало мне, однако, походить по городу из любопытства.

12. 03. 1920

В Новоузенск приехали часа в 4 пополудни. Ехали месяц...

...Только что вернулся из города. Город - обычный представитель провинциальной глуши, вроде Весьегонска. Посередине широкая улица Московская, с деревянными и каменными домами, страшно грязная. Город почти пустой: масса необитаемых домов с открытыми настежь дверьми и окнами, разобранными амбарами и сараями - произвел впечатление почти вымершего. Следы борьбы Красной Армии с белобандитами. Разрушенные бомбардировкой и пожарами дома.

Жить будем в бараках, теплушках и палатках...

20. 03. 1920

Эшелон за эшелоном прибывают в Новоузенск.

Управление во главе с главным инженером Будасси выселило Совнархоз, ЧК, милицию, все местные учреждения в панике. Служащие переселяются из вагонов в город, занимают и уплотняют квартиры, часть - общежитие. Пшеница здесь стоит около 60 р. пуд - все накидываются. За старые тряпки меняют коров, кур, свиней и т. д. Караваны верблюдов перевозят ежедневно со станции в город громадное количество стройматериалов. Весь Упрамот работает на Алгембу. Командиры воинских частей предлагают свои услуги для охраны Алгембы. Масса местных жителей толкует о всесильной Алгембе, и толпы народа жаждут записаться в Алгембу, чтобы получать пайки. Совнархоз охотно дает любые материалы из имеющихся у него. Все лица, препятствующие в чем-либо Алгембе, высылаются из города, арестовываются и предаются суду. Будасси - владыка. Жители бегают со всех концов города посмотреть на него. У всех на устах мандат Будасси, который подписан самим Лениным.

В управлении еще нет ни столов, ни скамей, но работа кипит...

Невероятные трудности с транспортом... После бегства крупных конезаводчиков и разбежавшихся белобандитов я вместе с другими парнями составил группу и ловлю бродячих и одичавших в степях лошадей, и дикие строптивые "мустанги" становятся мирными рабочими лошадьми. Приручаем их! Так создается "транспорт".

Вот два документа, характеризующие время и работу семнадцатилетнего Лукницкого на стройке.

Штамп

РСФСР

Удостоверение No 3219 от 14 марта 1920 г.

Российский Совет Народного Хозяйства

Главное управление государственных сооружений

Постройка военно-срочной железной дороги

Александров-Гай - Эмба

г. Новоузенск

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Предъявитель сего т. ЛУКНИЦКИЙ Павел Николаевич состоит служащим по постройке военно-оперативной железнодорожной линии Красный Кут Александров-Гай - Эмба в должности помощника зав. транспортом.

Линия эта признана Советом Рабоче-Крестьянской Обороны от 24 декабря 1919 года военно-оперативной и имеющей исключительное значение для Республики.

Все советские, гражданские и военные области обязаны оказывать тов. Лукницкому полное и всемерное содействие во всех его законных требованиях.

Тов. Лукницкий считается мобилизованным и состоящим на военной службе в районе военных действий.

Его квартира и имущество находятся под охраной рабоче-крестьянской власти.

Справка: телеграмма Предсовнаркома тов. Ленина от 12 января сего 1920 года... и мандат Главному инженеру от 17 января сего 1920 года за No 793/95... ск. за подписью Предсовнаркома, Пред. В. С. Н. Х. Чуснабарм и Предкомгосоор.

Подпись владельца удостоверения

Круглая печать

Главный инженер

Комиссар

Правитель дел

Штамп

Р. С. Ф. С. Р.

В. С. Н. Х.

К. Г. С.

Представл. Военно-оператив. постройку

ж.-д. Александров-Гай - Эмба

переустройство на широкую колею

КРАСНЫЙ КУТ

АЛЕКСАНДРОВ-ГАЙ

14 марта 1920 г.

No 3220

Новоузенск

МАНДАТ

На основании мандата

главному инженеру постройки

А.В. Будасси и телеграммы т. Ленина от

12/I 1920г. предъявителю сего тов.

ЛУКНИЦКОМУ Павлу Николевичу

настоящим мандатом предоставляется

1. Приобретать наиболее удобным и целесообразным порядком, от разных лиц и всяких учреждений материалы, инвентарь и др. предметы, необходимые для указанных выше работ.

2. Принимать и отправлять указанные материалы к местам работ всеми видами транспорта.

3. Требовать от железных дорог, не исключая военных, предоставления ему подвижного состава для указанных перевозок.

4. Требовать от военных и гражданских учреждений предоставления в его распоряжение воинской вооруженной охраны для сопровождения грузов и всякого имущества постройки.

5. Подавать по правительственным и железнодорожным проводам Республики всякого рода депеши с пометкой "Лит. Б".

6. Проезжать беспрепятственно во всякого рода поездах и отдельных паровозах, военных, штабных, экстренных, курьерских и пассажирских.

7. Нанимать служащих и рабочих, а также подводы для перевозок.

8. Хранить при себе денежные суммы.

9. Выдавать всякого рода удостоверения, авансы, приглашения, командировочные предписания и проч. официальные бумаги в пределах предоставленных ему полномочий.

Принимая во внимание исключительное значение для Республики скорейшего окончания сооружения вышеназванных линий, все должностные лица и учреждения Республики предупреждаются, что всякий тормоз и волокита в исполнении законных требований тов. Лукницкого будут рассматриваться Совнаркомом и Реввоенсоветом как измена Республике.

Главный инженер

Комиссар

Круглая печать

Правитель дел

Высший Совет Народного Хозяйства

Комитет Госуд. Сооружен.

Управление по сооружен. ж. д.

Александров-Гай - Эмба

ИЗ ПИСЬМА

25.08.1920, Алгемба

"...У нас тут происходили и происходят крупные государственные события. Придется рассказать все сначала.

Жил-был здесь... некий бывший полицейский поручик Сапожков. Ко времени получения приказа об его удалении со службы у него была сформирована кавалерийская дивизия, которая вместе с ним и восстала. Это было весной. Стал он бродить по степи, очищать города и села от продовольствия, денег и был неуловим. В августе получили мы весть, что придется чашу сию испить и бедному Новоузенску. Нагнали сюда войска тьму-тьмущую. Ждали, ждали его - он не приходил. А когда перестали ждать, он вдруг откуда ни возьмись и явился. Да и так неожиданно явился, как туча, гонимая ветром. Дело было так: спал я у себя сном праведника на дворе, как и все мы, из-за невыносимой усталости и жары, видел сладкие сны... Вдруг сквозь сон ощущаю удар по плечу и в этот же самый момент слышу громкий треск и "б-у-у-м-м", как будто бы об мою голову разбили бутылку самогонки. Просыпаюсь и вижу огонь взрыва и разлетающуюся крышу сарая, около которого, шагах в двадцати, я и спал. Представляете?.. В плечо мне попал обломок крыши - но так слегка, шутки ради. А тут, черт знает откуда куда, жарят пулеметы, "приветливым" свистом пролетают трехдюймовые гостьи. Я долго не раздумывал, пробрался дворами к своим "мустангам". А через полтора часа Сапожков был выбит из уже частью взятого им города. Через недельку (его ждали и сейчас ждут каждую ночь, приготовлены пулеметы на мобилизованных у Алгембы автомобилях) он опять обстреливал станцию, но также безрезультатно. Теперь же наши молодецкие войска уже скоро поймают его и повесят, несмотря на то, что каждый день он сражается в тех местах, где его меньше всего ждут. Работы на линии Алгембы почти стоят из-за мобилизованного для ликвидации сапожковщины транспорта..."

Вскоре его мечта о победных боях сбылась. Он принимал участие, по его выражению, "что называется, без страха" в вооруженной борьбе частей IV армии. На Новоузенск и его окрестности не один раз нападали бандиты. Приходилось бросать основную работу на строительстве и становиться бойцом. Однажды, выполняя оперативное задание ревкома Соломахина на реке Урал, Лукницкий, возвращаясь верхом, попал в расположение бандитов. Прорвался, едва не попав к ним в руки... Отделался сравнительно счастливо: под ним пала раненая лошадь, и он свалился, получив сотрясение мозга. Правда, сразу же получил еще и брюшной тиф и воспаление легких. Вылечился.

...И молодость вновь,

Оружьем звеня,

Стучит в мою кровь,

Кличет меня,

Чтоб, конницу снова

Кругами сужая,

Давить Сапожкова

От Кута до Гая.

...........................

От Кута до Гая

Медвяный туман...

Шуршит, вырастая,

Высокий курган.

В нем кони, и люди,

И сам Сапожков,

В нем розовый студень

Разбойных голов.

Без шуток, без глума

На солнышке греются.

Думают думу

Красноармейцы...

В ней кони и люди,

Победы, походы,

Легенда в ней судит

Две разных свободы.

Совершал Павел Николаевич иногда один, иногда с небольшой группой и длительные поездки по киргизским степям и эмбинским пустыням, по которым в то время кочевали остатки киргизских "зеленых" банд. Так, выполняя оперативное задание по розыску застрявших без бензина и боеприпасов красноармейцев, Лукницкий с двумя товарищами принял еще один бой.

Эпизод из жизни Лукницкого в Алгембе вошел в документальную историческую кинокартину Р. Григорьева "Люди в пути", рассказывающую о прокладке нефтепровода Средняя Азия - Центр. Фильм в свое время демонстрировался не только в прокате, но и по телевидению.

Люди были измотаны борьбой, им недоставало еды, тепла, отдыха, покоя, и все же они оставались людьми: жили, трудились, встречались, любили, думали, мечтали, верили...

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

20.11.1920, Алгемба

Разговаривал с профессором Г. И. о благих последствиях для народа изданного сегодня постановления Чрезвычайной Комиссии по борьбе с неграмотностью. Всем неграмотным от 14 до 25 лет в порядке мобилизации явиться в школы неграмотности, в которые отопление и освещение должны доставляться в боевом порядке. Явившимся - освобождение от трудовой повинности и прочие льготы. Не явившимся - лишение семян для посева, усиленная трудовая повинность, отдание под суд и прочие наказания.

Г. И. рассказывал о перемене в России системы преподавания в университетах в 1905 - 1906 годах и говорил, как трудно в России было вообще кончать высшее учебное заведение, потому что оно требовало больших средств. Поэтому большевики сделали большой скачок вперед, заставивши учиться. "Получай деньги, ешь, пей - но учись"...

Рассуждениям этим можно верить, т. к. профессор за бытность свою в Институте путей сообщения перевидал тысячи студентов всякого рода и наблюдения его поэтому очень ценны.

Общая неграмотность волновала Павла Николаевича. Чтобы помочь товарищам, он поступил вместе с ними и закончил в Новоузенске трудовую школу второй ступени. А между работой на стройке, школой и продолжавшейся борьбой с бандитами был секретарем секции ЛИТО Новоузенского унароба, фотографом-инструктором и одновременно сотрудником ученой комиссии по изучению края. Он составил план, согласно которому проводил занятия с местным населением и рабочими стройки.

Задачи и план работ с 15/II no 15/IV 1921г

литературной секции Новоузенского управления

народного образования

Главная цель литературной секции - это объединить все молодые силы города и уезда, стремящиеся и чувствующие искреннее влечение к литературе, посредством лекций, собеседований, специальных литературных вечеров и рефератов. А также поднятие народных масс посредством лекций и собеседований до настоящего понимания художественной литературы; развитие эстетических наклонностей.

1. В первую очередь литературная секция производит учет всех читателей в городской и уездных библиотеках, выясняет процентное соотношение интересующихся художественной литературой.

2. Избирает председателя, секретаря и постоянного члена, которые представляют из себя президиум.

3. Литературная секция собирает материалы местных писателей, народные сказания, былины, сказки, песни, поговорки, характерные бытовые очерки данной местности и т. п.

4. Устраивает не менее одного раза в неделю лекции, специальные литературные вечера с диспутами, собеседованием и рефератами на заданную тему.

5. Устраивает по мере надобности вечера поэзии как классической, так и современной, со вступительными рефератами и заключительными словами.

6. Устраивает специальные вечера "начинающих", где читаются членами секции рассказы, стихи. После каждого выступления - общий разбор прочитанного и заключительное слово председателя секции.

7. Специальные вечера новых течений: модернизм, импрессионизм, декадентство, футуризм, имажинизм и т. д., их заслуги и отрицательные стороны в литературе.

8. Наиболее ценный материал печатается на правах рукописи в отдельных сборниках, в коллективных альманахах на средства уотнароба и райупцекульта.

А также издается журнал молодых писателей под редакцией заведующего литературной секцией - рукописный или печатный, с рисунками.

П. Лукницкий.

Работая от зари до зари, Лукницкий находил время для размышлений не только о своем будущем. Он наблюдал жизнь местного населения и приезжих и видел, как люди нуждаются в знании. Он мечтал о непременном эстетическом воспитании советской молодежи, об образовании и культурном развитии ее, о сохранении обычаев, традиций и этнографических ценностей края, думал о способах и возможностях развития талантов и дарований в людях. Как он поверил в нового человека!

За полтора года на Алгембе у него было немало встреч. Им было сделано множество записей и фотографий, на целую отельную книгу - "Летопись 20-х".

И на Алгембе, и во время выездов по спецзаданиям, и позже, в командировках из Ташкента, он познакомился с трудовой жизнью казахского населения. А в 1935 году в составе ленинградской литературной шефской бригады вместе с Л. Соболевым, Вс. Рождественским, Н.? Чуковским, А. Гитовичем Лукницкий приехал в знакомый уже и дорогой ему Казахстан. Приехал - и не узнал этот преображенный край. Он изъездил весь восток его, Кокпектинские степи, Алтай, рудники, комбинат Лениногорска, Зайсан, границу, Семипалатинск, рождающуюся УльбаГЭС. Он подружился с М. Ауэзовым, С. Сейфулиным, С. Мукановым, Г. Мусреповым и другими в ту пору молодыми казахскими писателями. Изменения были настолько разительны, произвели такое впечатление на писателя, что он в 1936 году повторил путешествие по Казахстану, на этот раз самостоятельно. Побывал в новых районах республики. Приобрел новых друзей, собрал материалы.

Его казахстанские дневники и фотографии тридцатых годов тоже ждут своей очереди...

Время летело быстро. И гражданская заканчивалась.

В сентябре 1921 года основные строительные кадры Алгембы были направлены по новому назначению в Ташкент.

И снова путь, долгий, двухмесячный...

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

17.10.1921, Ст. Саксаульская

Слава богу, я один. Все ушли в горы за 4 версты от станции. Как часто за последние дни мне хочется одиночества...

... Приступая к этому дневнику, я задался целью писать искренно, хотя и сознаю, что не в первый раз уже задаваясь этой целью, я редко ее достигал. Причина проста: часто, когда пишу, начинает вовсю работать моя фантазия, и, сознавая, что то, что я пишу под влиянием этой фантазии, не соответствует действительности, я все же продолжаю писать, потому что это, ну, что ли, красиво и показывает меня с лучшей стороны, чем я есть на самом деле. Является какая-то подсознательная мысль, что мой дневник будут читать другие, несмотря на то что я твердо решил его никогда не показывать.

Однако на этот раз я думаю, что достигну цели - писать вполне искренно и, если это мне удастся, я не брошу писать...

Из Новоузенска мы выехали 28 августа эшелоном No 1 Алгембы. Эшелон состоит из груза: автомобили, цистерны с бензином, керосином, газолином... Кроме того, едут шоферы, рабочие и мелкие служащие. Когда мы выезжали, мы рассчитывали, что до Ташкента доедем за 3 недели. Однако едем мы 7 недель и еще недели 2 проедем.

Я бы не сказал, чтоб было неудобно, скучно и нудно ехать. Во-первых, мы стоим на всех станциях по несколько дней (в Саратове - 2, в Ртищеве - 3, в Пензе - 8, в Сызрани и Батраках дня 4, в Самаре - 2, в Оренбурге - 3 и т. д.). Только в Челкаре, где мы простояли 8 дней, было очень нудно. Челкар это маленький плевок на необъятном пространстве степи. Во-вторых, каждый день могу видеть всех наших спутников, которых порядочное количество.

Так путешествовать интересно, знакомишься с людьми, живущими здесь постоянно, и со всей местностью, по которой проезжаешь, довольно основательно. Одно только действует на меня удручающе: это зрелища умирающих от голода и холода на всех станциях, полные ужаса...

За последнее время у меня все больше и больше является желание интенсивно работать по литературе. Чтение все больше увлекает меня, так что я не буду, как раньше, менять его на бесполезную болтовню... Изредка пишу стихи.

Сейчас читаю полн. собр. стих. Надсона. Чтение его дневника отчасти заставило меня писать мой собственный.

Я понимаю стихотворения Надсона, зная его безрадостную жизнь. Многие мне нравятся, но, признаться, меня утомляют его неизменно минорные строки. Так что иногда я бываю согласен с теми, кто называет его вечным нытиком... Я понимаю идеалистов, но не люблю их...

19.10.1921

...Я хочу продолжить свое образование, хочу поступить в университет на филологическое отделение. Но что я буду делать, если у меня не окажется ни "кусочка" таланта? Математика для меня "terra incognita". Я совершенно не способен к математике...

20.10.1921

...Все эти дни я ставил в своем дневнике неверные числа. Вот до чего доводит путешествие в 1921 г. по такой громадной России! Придется зачеркнуть старые и написать правильные...

Утром проглянуло солнце, но ветер еще усилился. В теплушке холодно, и я сижу в пальто. Выходить мне врач не разрешил, что-то в легких еще осталось...

Ко мне пришли гости. Пока они сидели, поезд двинулся. И они остались сидеть до следующей станции. Время шло незаметно. Когда мы приехали на следующую станцию, они ушли к себе. И тут случилось забавное происшествие.

Минут через 10 вбегает страшно взволнованная М. и говорит, что их вагон и еще 9-й с хвоста поезда исчезли. Вагоны каким-то образом остались в Саксаульской. Наш паровоз отцепился и ушел обратно за ними, захватив отсюда поезд No 61, который тут маринуется уже 4 дня, и пассажиры страшно обрадовались случайности, для нас неприятной, но благодаря которой они наконец двигаются дальше: через 4 ч. мы уехали.

21.10.1921, Ст. Бик Баули

... Утки, утки, утки...

Тысячи тысяч уток в озерах и разливах Сыр-Дарьи! Здесь бы постоять неделю, вместо Саксаульской...

24.10.1921, Перовск

... Перовск - весь в зелени. Напоминает и Симферополь, и Бахчисарай, и пожалуй, Ялту. Чистенький и опрятный. Сильно потеплело.

Сижу в одной летней рубашке - и тепло. Небо ясное, чистое, без единой крапинки, без облачка, светлое, голубое, радостное. Тишина разлита кругом. Все насыщено этой мирной тишиной - тишиной покоя.

Высокие, стройные тополя дают такую гармонию красок на фоне неба, какую ни один художник не смог бы передать на полотне.

И не верится, что жизнь так ужасна. Вчера пришел поезд из Оренбурга. По дороге сюда на станциях выбросили 400 трупов - четыреста умерших от голода, холода и болезней! На каждой станции выбрасывали человек двадцать - двадцать пять.

Одну заболевшую или ослабевшую от голода женщину раздели донага и тоже выбросили из поезда...

28.10.1921, Ташкент

...Вчера в 3 часа дня мы приехали на разъезд в 3 верстах от Ташкентской товарной станции. Стояли. Ждали все. Я, однако, решил идти в город (до трамвая 10 минут ходьбы)...

Ташкент нас встретил жарой, зеленью, фруктами. Сплошной сад. Тополя уходят высоко к небесам, гордо врезаются в их голубой свод. Жарко даже в апашке. На горизонте бледные, снежные горы. Улицы в европейской части города (в туземной я еще не был) ровные, прямые, окаймленные арыками и тополями. Воскресный базар настолько обилен, красив и живописен, что не хочется уходить оттуда. В особенности фруктовые ряды. Горы фруктов уходят под самые крыши. Белые, красные, желтые чалмы, сартовские халаты, персидские ковры, маленькие, черные юркие сартенята, азиатские шелка, чудные гроздья винограда, дыни, груши, яблоки, восточные сладости, мебель, колбасы, бараны, овцы, ишаки - все, решительно все, чего только не захочешь, все перемешалось, все двигается, шумит в оживлении. Разноязычный говор смешивается в один сплошной гул, похожий на шум прибоя. Красота восточная, необычная для меня. И все это на фоне разнообразнейших деревьев, палящего, белого солнца, голубого-голубого неба и струящейся, журчащей ободряющей воды, хрустально чистой, в арыках. Иногда только облако пыли зашумит, закрутит, высушит губы и засорит глаза. Но свежий порыв прохладного ветра прогонит непрошеного гостя и опять открывает все это море жизни, суетящейся и волнующей. И не хочется уходить с базара, и ходишь долго, ничего не спрашивая, ничего не покупая.

Прочитал это восторженное описание...

Это было бы так, если б не было грязи, если б не было голодных, оборванных, полуживых людей. (Черт как бы с одной крайности не переехать на другую!)

Вкратце следующее: квартир в Ташкенте нет. Живут в лавках, живут под навесами, живут под открытым небом, живут в ямах - где только не живут! Тысячи, миллионы людей...

Продовольствие сравнительно дешево, но нет денег. Ни одно казенное учреждение не выплачивает месяцами жалованья. Жить буквально нечем, т. к. вещей на базаре никто не покупает, ибо их хотят продать все.

В вагонах жить нельзя, через три, четыре дня всем предлагают в 24-часовой срок освободить вагоны.

Свирепствует брюшной тиф, малярия и пр. Против нашего вагона лежат на земле овшивевшие больные. Запах испражнений настолько силен, что нельзя открывать окна.

Не хочется употреблять таких суровых слов, как "ужас", "критическое положение" и т.п., которые слишком избиты для того, чтобы дать понятие о жизни в Ташкенте.

Но надо искать слова, надо их искать, потому что опять-таки все обычные слишком избиты и потому, что я еще не научился выражать свои мысли именно так, как хочу. Слишком они неясны, слишком мгновенны и в то же время бесконечны. Ну, я не знаю, как это определить. Да, впрочем, определять и не нужно. Сам я всегда пойму свое состояние, когда буду перечитывать дневник, а чужой глаз, я думаю, в него не заглянет, а если случайно, против моего желания, и заглянет, так я буду очень рад, что он не все поймет...

По приезде в Ташкент, буквально на следующий день, еще даже не представляя, где он будет жить, Лукницкий подал заявление на факультет общественных наук Ташкентского университета1 и пошел сдавать экзамены на общих основаниях, хотя по рабочей путевке он имел право на льготы. Поступил.

Здесь фактически начались пробы литературной деятельности будущего писателя. Он познакомился и сразу на всю жизнь подружился с Б. Лавреневым, который тоже учился в университете, но на старшем курсе. Борис Андреевич сотрудничал в журнале "Искусство и театр" и, видя тягу к творческой работе, привлек к сотрудничеству в журнале своего нового юного друга - Павла Лукницкого. Так Лукницкий стал членом первой в Средней Азии советской литературной организации "Арахус", в создании которой он принимал участие вместе с Б. Лавреневым и С. Кашеваровым, в будущем - спецкором по борьбе с басмачеством.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

8.11.1921

...Поместился, наконец, в коридоре. Коридор смежный с квартирой. В конце большое окно. Я отделил часть коридора двумя старыми шкафами и образовал комнату. Одно плохо. Если жилец, который еще не приехал, будет протестовать - придется вышибаться...

12.11.1921

...Вечером был в университете. Читались лекции о Достоевском, читались 4 часа. Лекторы говорили хорошо. Недалеко от меня сидела одна слушательница - красивая брюнетка с тонкими чертами лица. Решил познакомиться. Очень вежливо спросил, не знает ли она о существовании здесь литературных кружков. Мне повезло. Оказалось, что она организовала один и очень обрадовалась, что я интересуюсь литературой. После небольшого разговора и посоветовавшись с остальными членами, предложила мне вступить в этот кружок. Я, конечно, с радостью согласился...

18.11.1921

...15 минут моей сегодняшней жизни были хороши. Я носился в облаках, в буквальном смысле этих слов. Я поднимался на аэроплане, и мало того потерпел аварию и едва не сломал себе черепа.

Дело в том, что сегодня Авиаштаб устраивал публичные полеты. 10 минут стоят 150 000 рублей. У меня в кармане был аванс, и, попав на аэродром без желанья летать, я все же полетел, когда организатор спросил публику, кто же летит, и ответом ему было молчание. Я решил показать пример. Напялил на себя шлем. Подъем "Моран-Парадолья" был плавным, но сегодня очень сильный ветер, и вверху нас трепало очень и очень изрядно. Да, на вопрос авиатора: "Как вы желаете летать - над горами или делать всякие трюки?" - я ответил, что желаю делать трюки. Первый момент я не мог дышать от сильного ветра. Потом свыкся и дышал без особенных затруднений. Странно, что волнения у меня не было ни капли. Наоборот, я был так безмятежно спокоен, как редко бываю на земле. Эти не 10, а фактически 15 минут мне казались очень долгими, но сладко приятными. Когда мы опускались на землю, с большим креном из-за порыва ветра, машина от сильного удара встала на пропеллер, хвостом к небесам. Я лбом разбил стекло, которое служило защитой от ветра, и еле-еле, только благодаря ремню, удержался в сиденье. Но повис почти вниз головой. Без больших затруднений вылез оттуда и спрыгнул на землю. Аэроплан удержался в этом положении только потому, что пропеллер случайно встал поперек крыльев. Если б он стал вдоль крыльев, то ничто бы не удержало аппарат, он перевернулся бы вверх колесами. Тогда мне было бы плохо, т. к. единственная выдающаяся часть вверху - моя голова - была бы неминуемо раздавлена. Я сохранил полное присутствие духа и некоторое возбуждение проявилось только минут через 20, когда я уже был на местах для зрителей. Впрочем, оно было совершенно незаметно.

Итак, со мной были крушения на паровозе, верхом, на велосипеде, на автомобиле и на аэроплане. За чем следующая очередь?..

29.12.1921

Служба. Механически я попал к Сомову - старой калоше, которого терпеть не могу. Жалованья получаю 700 000 рублей. У меня решительно нет свободного времени, кружусь, как черт в котле. С раннего утра до трех, до половины четвертого - бегаю по делам стройартели "Инженер", где я служу. С 4.45 минут - лекции в университете. Затягиваются иногда до 12 ночи... Сумбур в университете неописуемый. Никто ничего не знает. Лекции сменяются, переменяются, переходят из зала в зал совершенно независимо от расписания. Профессора не являются. Вчера и сегодня положенных по расписанию лекций вовсе не было - были пробные лекции, сходки и т. п. Университет посещаю не слишком аккуратно, запаздываю на первые лекции. Меня выбрали в издательскую комиссию при обфаке (факультет общественных наук. - В. Л.), выбрали в предметную комиссию, что за штука, еще не знаю, сейчас иду на первое собрание. Вообще собрания морят меня изрядно. Кроме того, со студентом Кашеваровым с педфака организовываю "общество поэтов". Желающих в университете человек 10. 1-е организационное собрание уже было.

ЕЖЕНЕДЕЛЬНИК "ИСКУССТВО И ТЕАТР" (13.07.1922)

Из литературных организаций, существующих сейчас в Ташкенте, нам известна только одна - "Чугунное кольцо", преемственно образовавшаяся из "Арахуса" Ассоциация работников художественного слова.

"Чугунное кольцо" объединяет 6 поэтов: Б. Лавренев, Нат. Тихомирова, С. Кашеваров, П. Лукницкий, В. Вольпин, Н. Рост-Левинская.

По роду службы Лукницкий часто выезжал из Ташкента. Однажды он поехал в Аулле-Ату принимать отчет о перестройке железнодорожного моста через Таласс (позднее Турксиб) от инженера Шлома. Проездил три недели. Приехал и узнал, что собрания литобъединения "Чугунное кольцо" стали реже. Он был в отчаянии, потому что стихи, как ему казалось, стал писать лучше, а читать их было практически некому. Чтобы не терять времени, занялся самообразованием. И тут ему повезло - он вернулся в Петроград.

Страна набирала сил, жизнь постепенно налаживалась. Ташкент был перегружен приезжими людьми, и официальные учреждения направляли людей по местам их постоянного жительства. То же самое произошло и с Туркестанским народным университетом. Таким образом, Лукницкий, как коренной петроградец, осенью 1922 года был переведен в петроградский государственный университет, также на факультет общественных наук. Он выбрал литературно-художественное отделение, а когда это отделение ликвидировали, перешел на этнолого-лингвистическое.

Так начинают жить стихом

И вот он вновь, после пятилетнего отсутствия, в родном городе. Как изменился Петроград! Следы войны повсюду. Голод, холод, мрак, разруха, разруха не только во внешнем облике города. Внутри его, в людях, ощущалась. Кто-то из знакомых его семьи погиб, кто-то эмигрировал. Некоторые из тех, что остались, затаились, потерялись в трудностях быта, в кажущейся безысходности.

...Фонари во тьме зарыты.

Двери наглухо закрыты,

Окна досками забиты,

Нету ни души...

Псов голодных бродит стая,

Хвост под брюхо поджимая,

Заунывно гулко лая

В мертвенной тиши...

Однако Павел Николаевич разглядеть занявшуюся в родном городе новую жизнь, в том числе и литературную.

Тщательно конспектируя ненавистные порой лекции некоторых университетских профессоров, Лукницкий, впрочем, старательно учился, но с гораздо большим удовольствием он сочинял стихи и публиковал их в газетах, журналах, альманахах, сборниках - их развелось в ту пору тьма-тьмущая. Советская литература зарождалась, складывалась и развивалась в борьбе с различными буржуазными течениями и "школами". Во множестве возникали неофициальные литературные салоны и салончики с разнообразными уклонами.

Еще неопытный, неспособный объективно оценить или отнестись критически к некоторым литературным авторитетам, Павел Николаевич не сразу разобрался, кто есть кто в многогранном литературном мире Петрограда. Сам он не писал дурных стихов. У него был как раз хорошо развитый, воспитанный вкус. Но молодость плюс чуть тщеславия, а еще удовольствие от литературных вечеров, встреч... Это был тот период, когда стихи ему диктовало только его "я". Ему нравилось читать свои стихотворения коллегам и друзьям, нравилось видеть свое имя напечатанным. И это было естественно.

В 1922-м и в начале 1923-го он принимал самое горячее участие в официальных "Литературных вечерах". Под тем же заглавием выпускались и сборники - авторские издания. В "Вечере первом" выступили Л. Борисов, К. Вагинов, Вс. Рождественский, Л. Попова и некоторые другие литераторы. Павел Лукницкий, глядя на "маститых", не мог устоять...

Но, попав в элитарный литературный мир и тесно общаясь в 1924 - 1929 годах с известными большими поэтами - Ахматовой, Мандельштамом, Лозинским, Тихоновым, Заболоцким, Лукницкий стал пересматривать отношение к различным салонам и к собственному слову. Вышел его первый сборник "Волчец". Похвалили кое-где одно-два стихотворения... Появилась заметка. Нет, его не ругали критики. Стихи грамотные, сборник ординарный, каких в ту пору выходило сотни. Может быть, Лукницкий чуть больше подражал "своему" Гумилеву... Но ведь не обошлось без подражаний Гумилеву и у многих других начинающих поэтов. А Лукницкий занимался им, изучал его, обожал его, был им просто ослеплен! Можно было быть менее самокритичным...

И все же он скупил в магазине собственную книжку и в письме отцу написал, что стыдится своего сборника, потому что он эпигон, что "все это не то, не то", что надо делать свое дело. С в о е!

Пришла весна, с нею - обостренное ощущение жизни: усилилась неудовлетворенность стихами, которые он писал, злость на себя, чувство безысходности, рожденное постоянным пребыванием в среде большого поэта Ахматовой. Там тоже не ругали его за стихи, даже наоборот, но там было абсолютно невозможно обрести себя, свое "я", свое назначение.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

11. 05. 1927

В анкетах можно прочесть про меня, что я знаю французский язык... И напрасно Ленинградским университетом мне свидетельство выдано в том, что очень многому я там научился - и по словесным наукам и по прочему. Ничего я толком не знаю. Ни себя, ни других. Только вот светят мне, сливаясь, такие совсем не в книгах вычитанные, совсем не заученные и - очень хорошие вещи...

Так что, когда Лукницкий в 1930 году поднялся на Памир, можно считать, что он не только пик открыл, но и отметил главную вершину в себе самом внутреннюю.

Второй его сборник стихов - "Переход" - был другим. Тема в нем звучала актуальная, жизненная. Вырабатывалась позиция, и она требовала реализации действием.

В литературном Петрограде тем временем появились новые люди одержимые, устремленные, боевые, каких он встречал на дорогах войны и строек. С одним из таких, старшим товарищем и поэтом Николаем Тихоновым, Лукницкий сразу же сдружился. Поступил в Институт живого слова, где стал членом его литкружка - студии. А может быть, он подружился с Тихоновым, потому что ощущал и в его стихах "гумилевское"... От пайков и пособий студентам, которые выдавались институтом из заработанных от организаций вечеров денег, Лукницкий отказывался. Он предпочитал наняться для приработка в порт - это давало ему возможность закалить себя и морально, и физически, как будто он предчувствовал, что в будущем пригодится - и в длительных путешествиях по необитаемым и суровым местам, и, еще позже, в блокадном Ленинграде.

Вскоре сблизился с Н. Брауном, Вс. Рождественским, позже - с В. Саяновым, Б. Корниловым, В. Шишковым, О. Берггольц и многими другими ленинградскими поэтами и прозаиками.

С 17 декабря 1924 года он - член Всероссийского Союза поэтов.

Рецензия приемной комиссии

Всероссийского Союза поэтов

от 17 декабря 1924 г.

Считаю, что с момента подачи первых стихов изменения в сторону улучшения настолько очевидны, что Лукницкого необходимо принять.

Е. Полонская.

Присоединяюсь к этому - Н. Тихонов.

П. Лукницкий обнаруживает большую и часто самоотверженную любовь к поэзии. Стихи его вполне грамотны и формально дают право на принятие в Союз. Лукницкий способен расти.

Вс. Рождественский.

Правила приема в Ленинградское отделение Всероссийского Союза поэтов были строгими, хотя поэтических союзов и объединений в то время было много чуть ли не в каждом крупном городе России.

В течение всего существования Ленинградского Союза поэтов в члены его принимали по написанным на отдельных листочках стихам, но внимательно следили за периодическими публикациями, за идейным и творческим ростом поэта, за его общественной работой.

Желающий вступить в Союз приносил заявление, анкету и несколько стихотворений, чаще всего написанных от руки. На обратной стороне заявления автора, иногда на обратной стороне листика со стихами члены приемной комиссии делали свои выводы.

Лукницкий в 1925 году стал членом Всероссийского Союза писателей, в 1931 году вступил в ЛОКАФ - Литературное объединение Красной Армии и Флота. Членом Союза советских писателей СССР стал с момента его организации хранящийся в архиве членский билет, подписанный Максимом Горьким, выдан ему 10 июня 1934 года.

Методы работы приемочной комиссии

Ленинградского отдела Всероссийского Союза поэтов

Приемочная комиссия рассматривает предоставляемый в Союз поэтов материал, руководствуясь следующими принципами:

1. Так как Союз поэтов является организацией, занимающей по отношению к формальным группировкам нейтральное положение и преследующей главным образом цели профессионального объединения, приемочная комиссия прежде всего предъявляет к представляемому материалу требования определенной технической грамотности вне зависимости от того, к какому направлению в литературе автор себя причисляет. Минимум этой грамотности слагается из:

а) знания элементарной грамматики современного поэтического языка;

б) знакомства с основными задачами современной поэзии;

в) способности к самостоятельному поэтическому пути.

Вместе с тем комиссия считает одним из главнейших условий приема живую связь автора с вопросами революционной современности.

Лица, удостоверяющие всем трем пунктам условий приема, зачисляются в действительные члены Л/о Всероссийского Союза поэтов.

Лица, удовлетворяющие только по двум пунктам, хотя бы и не в полной мере, зачисляются в члены-соревнователи Л/о Всер. Союза поэтов. Лица, имеющие определенное литературное имя, представившие печатные труды и доказавшие, что литература является их профессиональным занятием, принимаются простым решением общего собрания комиссии.

Порядок работы комиссии

1. Рукописи представляются секретарю Союза, который ведет регистрацию поступающего материала.

2. Рукописи рассматриваются индивидуально членами приемочной комиссии, которые на отдельном листе пишут свое мотивированное мнение.

3. Общее заседание комиссии для сводки отзывов и разрешения могущих возникнуть разногласий собирается не реже одного раза в месяц.

4. Рукописи обратно авторам не выдаются, а вместе со сводками комиссии поступают в архив Союза.

Приемочная комиссия Ленинградского отдела Всероссийского Союза поэтов доводит до сведения всех лиц, желающих вступить в число членов Союза, что им надлежит представлять материал в количестве не менее 10 оригинальных стихотворений, а также печатные труды (если таковые имеются) на имя секретаря правления или его помощника.

Примеры:

В правление Союза поэтов

Алексея Толстого

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу о зачислении меня в члены Всероссийского Союза поэтов.

Книги: 1) 1-я книга стихов, 1907 г.

2) За синими реками

3) Детская книжка в стихах, 1924 г.

Подпись Алексей Толстой

В число членов Л/о ВСП принят. Протокол No 20 Правления от 7.IV. 25 г.

Круглая печать Секретарь Подпись

Л/о Всероссийского

Союза поэтов

В правление

Ленинградского Отделения

Всероссийского Союза поэтов

Прошу принять меня в число членов Союза.

Подпись О. Э. Мандельштам

24 янв. 1927 г.

В верхнем левом углу заявления помечено:

"Принят в действит. члены Засед. Правления 28/I - 1927

П. Лукницкий

В Союз поэтов

Заболоцкого Николая Алексеевича

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу принять меня в число членов Союза. Стихи прилагаю.

Подпись Н. Заболоцкий

Адрес: ул. Кр. Зорь, д. 73/75

Мансарда, ком. 5

К этому заявлению приложены анкета, пять листков рукописных стихов и резолюция К. Вагинова и В. Эрлиха на обороте.

Резолюция на заявление Николая Брауна

Н. Браун еще не знает точно пределов своего голоса. Он весь увлечен его порывом. Но в этом порыве он честен до конца. Отношение к слову взыскательное, несомненный вкус, яркая динамика строфы. Все это дает право принять его в Союз поэтов.

Вс. Рождественский

Брауна, конечно, следует принять в Союз. Он еще не овладел собственным стихом, а когда овладеет, будет настоящим поэтом.

Е. Полонская

Принять Н. Тихонов.

Принять А. Крайский.

Резолюция на заявление Марии Комиссаровой

Стихотворение в 8 строф - приложено.

Не знаю, чем она отличается хотя бы от Н. Рославлевой и многих других "девушек с новым сознанием". Но стихи ее печатаются и, видимо, будут печататься. Формальных отводов для поступления в Союз не вижу.

Вс . Рождественский

Не нравится мне это тряпичное одеяло - Тихонов, Мандельштам и космизм второго сорта. Поговорим. Кому это надо?

Е. Полонская

Стихи грамотные. Основания для отказа нет.

А. Крайский

Принять Н. Тихонов

Резолюция на заявление Е. Рысс

(На обратной стороне "мнений" рукопись 6-й, 7-й, 8-й частей поэмы, подписанной 1924 - 25 гг.)

Чрезвычайно слабо. Если бы не билет М. С. П. (Московского Союза поэтов. - В. Л.), полагаю, что даже вопроса не могло бы быть о принятии. При наличии онаго, придется, очевидно, передать на рассмотрение правления.

Вольф Эрлих

Формальные основания для принятия имеются.

Вс. Рождественский

Причин к непринятию не вижу - стихи действительно слабые, но не безнадежны.

К. Вагинов

По-моему, рано в Союз.

Н. Тихонов

Совсем не плохо. Принимали гораздо худших. Если бы он приложил только поэму, вероятно, не возникло бы разногласий. Я за прием.

А. Крайский

Таких документов в архиве Лукницкого более полусотни, но есть два десятка более раннего периода...

На четвертушке листа писчей бумаги рукой Н. Тихонова написано: 23 сентября 1920 г.

Секретарю Петроградского Отделения

Всероссийского Союза поэтов

ЗАЯВЛЕНИЕ

Желая вступить в члены Всероссийского Союза поэтов, посылаю Вам, согласно правилам Союза, 15 своих стихотворений.

Николай Семенович Тихонов

Адрес:Петроград, Гороховая, 11, кв. 20".

На оборотной стороне листка рукой Н. Гумилева черными чернилами, по правилам новой орфографии:

"По-моему, Тихонов готовый поэт с острым виденьем и глубоким дыханьем. Некоторая растянутость его стихов и нечистые рифмы меня не пугают. Определенно высказываюсь за принятье его действительным членом Союза.

Подпись Н. Гумилев

Ниже, рукой М. Л. Лозинского:

"В стихах Тихонова есть недостатки более глубокие, чем отмеченные Н. С. Гумилевым, но и они не мешают признать Тихонова - поэтом. Полагаю тоже, что он может быть принят в действительные члены Союза.

М. Лозинский

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

9. 12. 1925

Вечером у меня были Тихонов с М. К.1. Пришел сначала он, - с какого-то заседания, а через несколько минут и она. Тихонов жаловался, говорил, что эти собрания ему осточертели, жаловался и на свою студию в Институте живого слова - "стихи там пишут ужасные". И он попросил меня прочесть мои стихи, говоря, что давно не слушал и соскучился по культурным стихам. Я прочел несколько, и он не ругал их. Пили чай, говорили много о разных разностях. Я рассказал Тихоновым биографию Гумилева. Ушли они часов в 12, чтобы попасть на трамвай.

...У меня обедал Вс. Рождественский. Он устроился в Госиздате "штатным переводчиком всех стихов, которые будут попадаться в прозаических текстах".

Спрашиваю его, пишет ли. Говорит, только по заказу, и не хочет читать. Значит, последняя халтура, если даже Всеволод не хочет читать!

После обеда поехал к Тихонову и просидел у него до 9-ти - слушал его стихи, он с удовольствием читал свои старые - 13-го, 14-го, 16-го, 20-го годов и показывал свой архив. Архив колоссальный. Среди стихов много юмористических. Рассказывал о себе. Говорит и читает увлекаясь. В тех местах своих стихов, которые ему кажутся хорошими, прерывает чтение восклицаниями: "Здорово?.. А?.."

Вскоре произошло событие, взволновавшее всю литературную общественность, и не только литературную. Не стало Есенина. Павел Николаевич был с ним знаком, встречался в Союзе, а в то утро он, как секретарь Союза поэтов, был в гостинице "Англетер", а потом - все дни до отправки гроба с телом в Москву - был связан с последними хлопотами и проводами поэта.

Сегодняшний читатель может и не знать (ведь сколько поколений сменилось) некоторых литературных имен тогдашнего Ленинграда, упоминающихся в записях. Некоторые из упомянутых были друзьями Есенина, другие в эти последние дни так или иначе соприкасались с поэтом и его творчеством.

Вот эти люди: поэты Николай Тихонов, Всеволод Рождественский, Илья Ионов (он же заведующий Ленинградским отделением Госиздата), Вольф Эрлих, Михаил Фроман, Илья Садофьев, Василий Каменский, Николай Клюев, Николай Браун, Елизавета Полонская, Мария Шкапская, Ида Наппельбаум; прозаики Борис Лавренев, Георгий Устинов, Николай Никитин, Борис Четвериков, Николай Баршев; актриса Эльга Каминская; литературоведы Борис Эйхенбаум, Павел Медведев, Борис Соловьев; фотографы Моисей Наппельбаум, братья Виктор и Александр Буллы.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

Декабрь 1925

Утро в гостинице. У Есенина - Эрлих, Устинов и кто-то еще. Есенин и Эрлих брились. Оставив бритвенный прибор, Есенин сказал: "Черт знает, что за гостиница... Даже чернил нет..." Что-то говорили в тоне самом обыденном, полушутливо. Потом Есенин вынул из внутреннего кармана пиджака листок бумаги и засунул его во внутренний карман Эрлиху. Тот поднял руку, хотел вытащить и прочесть.

- Брось, не читай... Успеешь... - с улыбкой сказал Есенин.

Эрлих не стал читать и забыл о бумажке - забыл до следующего дня, когда в гостинице, у тела Есенина, Устинов ему напомнил о ней. Эрлих вынул из кармана и прочел написанное стихотворенье: "До свиданья, друг мой, до свиданья..."

Весь день 27-го до 6 вечера Есенин, Эрлих и Устинов провели вместе, в разговорах не было решительно ничего необычного. Говорилось о том, что завтра предстоит много беготни по городу, говорилось о журнале, который хочет организовать Есенин. В 6 часов все ушли, и Есенин остался один. Эрлих забыл у Есенина портфель и около 8 вечера зашел за ним. Дверь была незаперта, Есенин принял его, несколько минут болтали. Есенин хотел спать. Эрлих ушел.

В этот день у Фромана собрались: Лавренев, Баршев, Спасский, я, Наппельбаум и еще несколько человек. В десятом часу к Фроману пришел и Эрлих. Болтали о разных разностях, между прочим, и о Есенине. Шутили, смеялись, вечер прошел обычно. Часа в 2 ночи все разошлись. Эрлих остался у Фромана ночевать.

Утром 28-го, около 9 с половиной часов, Эрлих пришел в гостиницу к Есенину. Стучал. Долго не открывали. Эрлих позвал коридорного. Открыли дверь запасным ключом.

Описание комнаты - известно. Эрлих позвонил в Госиздат Садофьеву, позвонил Фроману. Пришли сейчас же они и те, кто случайно оказался в Госиздате: Вс. Рождественский, Б. Лавренев, П. Медведев и др.

Милиция (на полу нашли разорванную фотографию, карточку сына).

Позвонил в "Вечернюю Красную газету". Половина номеров тиража была уже выпущена. Другая половина вышла с таким извещением: "Сегодня в Ленинграде умер поэт Сергей Есенин".

Отправил телеграмму в Москву сестре, жене.

Есенина положили на дровни - на нем было белье и брюки, ботинок и пиджака не было. Накрыли простыней. Отвезли в Обуховскую. Комнату запечатали.

В 3 - 4 часа дня почти все уже знали о смерти Есенина. Позднее узнали и об обстоятельствах смерти. Тихонов был ошеломлен, говорил по телефону с Фроманом, узнав из газеты. Мне звонили от пролетарских поэтов (Ленинградское отделение ЛАПП. - В. Л.), спрашивали подробности. Вечером было экстренное заседание "Содружества писателей".

29. 12. 1925

Утром - заседание правления Союза поэтов. Утром приехала жена Есенина Софья Андреевна. Ее встретила Шкапская. На автомобиле со Шкапской и с Ионовым поехали в Госиздат за документом, а затем уже без Ионова в Обуховскую больницу. Шкапская неотлучно была с Софьей Андреевной весь день; они вдвоем хлопотали у тела.

В пять часов вечера в помещении Союза писателей (Фонтанка, 50) была назначена гражданская панихида.

В углу первой комнаты - возвышение. Комната полна народу, не протиснуться. Тихонов, Садофьев, Полонская, Пяст, Рождественский, Клюев, Каменский, члены "Содружества", пролетарские поэты, большинство членов Союза, посторонняя публика.

Около 6 часов привезли тело Есенина. Оркестр Госиздата, находившийся во второй комнате, заиграл похоронный марш. Тихонов, Браун, я и еще человек 6 внесли гроб, поставили на возвышенье, сняли крышку. Положили в гроб приготовленные заранее цветы. С двух сторон - венки. На одном - лента: "Поэту Есенину от Ленинградского Отделения Гос. Издата"...

В течение часа длилось молчание. Никто не произносил речей. Толпились, ходили тихо. Никто не разговаривал друг с другом, а посторонних, которые стали шептаться, просили замолчать: Софья Андреевна стояла со Шкапской у стены - отдельно ото всех. Бледный и измученный Эрлих - тоже у стены и тоже отдельно. Тут он уже не хлопотал - предоставил это другим. Клюев стоял в толпе и, не отрываясь, смотрел на Есенина. Плакал.

В гроб, в ноги Есенину, кто-то положил его книжки, и наверху - лежало "Преображенье".

От толпы отделилась какая-то молодая девушка в белой меховой шляпке, подошла к гробу. Встала на колени и склонила голову. Поднялась. Поцеловала руку Есенину. Отошла. Какая-то старуха, в деревенских сапогах, не то в зипуне, не то в овчинном полушубке, подошла к гробу. Долго крестилась. Приложилась и тоже заковыляла назад. Больше никто к гробу не подходил.

Около 7 часов явился скульптор Золотаревский со своими мастерами. Гроб перенесли во вторую комнату. Поставили на стол. Публику просили остаться в первой комнате. Во второй тем не менее скопилось много - все свои.

Софья Андреевна в кресле в углу, у печки. С виду спокойна. Шкапская потом говорила, что весь этот день С. А. была в тяжелом оцепенении. Тихонов - белый - сидел в другом углу на стуле, отдельно от всех. Какой-то интервьюер схватил его за рукав: "Несколько слов, товарищ Тихонов. Несколько слов". Тихонов устало отмахнулся от него рукой.

Было тихо. Только в соседней комнате гудел разговор оркестрантов... Один из них штудировал маленькую летучку - извещенье о гражданской панихиде и о проводах тела Есенина, которую разбрасывали по городу газетчики.

Публика прибывала. Стояли уже на лестнице. Пришел Ионов, давал распоряжения. Я пошел отыскивать ножницы. Софья Андреевна отрезала прядь волос - всегда пышно взлохмаченных, а сегодня гладко зачесанных назад.

Маски сняты. Гроб перенесен опять в большую комнату. Хотели отправляться на вокзал, но исчезла колесница. Тихонов и еще кто-то побежали в бюро похоронных процессий за другой.

Фотограф Булла раздвинул треножник, направил аппарат на гроб. Все отодвинулись. По другую сторону гроба встали Ионов, Садофьев, еще несколько человек, вызвали из толпы Клюева и Эрлиха. Они медленно прошли туда же и встали в поле зрения аппарата.

Кто-то сзади усиленно толкал меня, стараясь протиснуться к гробу, чтобы быть сфотографированным. Но толпа стояла так плотно, что пробраться он все же не сумел.

Вспыхнул магний.

Колесница стояла внизу. Стали собираться в путь. Браун, Рождественский, я поднесли крышку гроба и держали ее, пока друзья Есенина прощались с ним. Клюев склонился над телом и долго шептал и целовал его. Кто-то еще подходил. Крышка опущена. Мы вынесли гроб. Вторично заиграл оркестр.

Погода теплая. Мокрый снег ворочается под ногами. Темно. Шли по Невскому. Прохожие останавливались: "Кого хоронят?" "Поэта Есенина". Присоединялись. Когда отошли от Союза, было человек 200 - 300. К вокзалу пришло человек 500.

Товарный вагон был уже подан.

Поставили гроб в вагон - пустой, темный...

Жена Никитина устанавливала горшки с цветами, приспосабливала венки; в вагон приходил Эйхенбаум, но скоро ушел. Перед вагоном - толпа. Ионов встал в дверях вагона. Сказал небольшую речь о значении Есенина. После Ионова выступил с аналогичной речью Садофьев. После Садофьева Эльга Каминская прочла 2 стихотворения Есенина.

Софья Андреевна и Шкапская вышли из вагона.

Кто-то просил Тихонова сказать несколько слов. Тихонов отказался.

К 10-ти часам все было прилажено, устроено. Публика разошлась. Оркестр ушел еще раньше, сразу после прибытия на вокзал. Последней из вагона вышла жена Никитина. Вагон запломбировали.

Мы собрались в буфете, пили чай и говорили. За столиком: Тихонов, Никитин с женой, Садофьев с женой, Полонская, Эрлих, Шкапская и, кажется, Б. Соловьев. Отдельно от нас, за другим столом - Софья Андреевна, Наседкин, скульптор и кто-то еще.

Мы, печальные, усталые, обсуждали все, что нужно было сделать еще. И вспоминали. Тихонов рассказывал, как после первого известия он в буквальном смысле слова - вспотел, как не мог успокоиться до вечера, как не спал всю ночь - почти галлюцинируя. И только увидев тело сегодня в Союзе, он как-то спокойнее стал, как-то отдал себе отчет в происшедшем. А происшедшее было так ошеломляюще, что никто не мог понять его до конца, никто из нас еще не умел говорить о Есенине - мертвом.

Знали, что завтра в газетах будет много лишнего, ненужного и неверного. Решили принять меры к тому, чтобы этого не случилось - надо просмотреть весь материал для завтрашних газет. Тихонов и Никитин поехали по редакциям. Никто не сомневался в том, что Есенина надо хоронить в Москве, а не в Рязанской губернии. Садофьеву поручено было хлопотать об этом в Москве (как оказалось после, Москва сама так же решила).

Около 11 вечера вышли на платформу. Поезд был уже подан, и вагон с гробом прицеплен к хвосту. В 11.15 поезд тронулся. Я протянул руку к проходящему вагону и прошуршал по его стенке. В Москву уехали Софья Андреевна, Садофьев, Наседкин и Эрлих. На платформе остались: Шкапская, Никитина, Садофьева, Соловьев, Вл. Пяст. Пошли по домам.

Газеты этого дня пестрели уже сведениями о смерти Есенина, воспоминаниями, подробностями. Кое-что в газетах было искажено, например, рассказ о стихотворении, будто написанном кровью, и другие мелкие подробности.

Во все последующие дни в клубах, в райкомах, в других местах устраивались вечера памяти Есенина, читались доклады, стихи... До сих пор слово "Есенин" не сходит с уст. Где бы ни встречались люди друг с другом, темы о смерти Есенина не миновать. И не только в литературном мире.

В один из последующих дней по телеграмме из Москвы от похоронной комиссии я получил одежду Есенина из Обуховской больницы - кулек, завернутый в простыню и перевязанный веревкой.

Вещи держал у себя, пока их не взял у меня приехавший из Москвы Эрлих.

И. Наппельбаум сфотографировала лист со стихотворением, отпечаток можно получить у нее.

8.01.1926

Вернувшийся из Москвы Садофьев сделал в Союзе поэтов доклад о похоронах Есенина в Москве. Комнатки Союза были переполнены, редко бывает такое сборище. После доклада читались стихи памяти Есенина.

29.01.1926

На 25 января был назначен большой вечер памяти Есенина в помещении филармонии. Вечер должен был быть устроен Союзом поэтов. Была избрана организационная комиссия, в которую вошли: Садофьев, Лавренев, Фроман, Эрлих, Четвериков и я, однако из-за отсутствия средств - зал стоит 400 руб. - вечер устроить не удалось. Дело передали КУБУчу1, и вечер должен состояться 8 февраля. Поэты будут читать стихи, посвященные Есенину, артисты декламировать стихи самого Есенина.

Записи о встречах с Мандельштамом, беседы с ним, то здесь то там разбросанные по дневнику, а также записки самого Мандельштама, сохранившиеся в архиве, можно собрать в отдельную работу. Мандельштам - человек экстраординарный - не был призван спокойно и постоянно ладить с окружающими его людьми. Но Лукницкого он ценил, и дружеское общение у Мандельштама с ним получалось. Он к этому общению стремился и часто даже был инициатором его. Павел Николаевич, пожалуй, единственный, с кем Мандельштам ладил всегда.

Лукницкому было тяжко вдвойне: он воспринимал не только мандельштамовскую неуравновешенность, но, находясь в "плену" Ахматовой, еще и ее глазами - неоднозначно, противоречиво, в зависимости от ее обстоятельств и ее настроения...

Это можно проследить, читая в е с ь дневник. Но дневник есть дневник, и, пока он не опубликован, читатель найдет в этой книге несколько записей Лукницкого о Мандельштаме вне контекста, как, впрочем, и многие другие записи...

1.02.1926

Встретив на Невском только что вернувшегося из Крыма Осипа Мандельштама и отдав свой локоть его руке, я направился с ним в сторону, противоположную той, куда шел. Обменявшись приветствиями и расспросив о Крыме, я услышал робкую, хотя и торжественным тоном произнесенную, фразу:

- Павел Николаевич, вы не смогли бы одолжить мне денег?

- Сколько, Осип Эмильевич? То, что есть у меня, - в вашем распоряжении.

- А сколько у вас есть? - пытливо заглянул он мне в глаза.

- У меня есть рубль с хвостиком.

- Если б вы дали мне полтинник, я думаю, что этого хватило бы мне.

Мандельштам шел на почту отправлять телеграмму жене, и было у него в кармане девяносто копеек. Но, дойдя до угла Невского и Михайловской, он неожиданно свернул на Михайловскую:

- Давайте зайдем сначала к Александру Николаевичу Тихонову... Он в "Европейской" живет и завтра уезжает.

Гордо, не смотря на открывшего дверь швейцара, Мандельштам, за ним я вошли в гостиницу.

- Дома Тихонов, который живет в двести двенадцатом номере? - спросил Мандельштам.

- Он живет не в двести двенадцатом, а в триста двадцатом. Дома.

Мандельштам стал подниматься. Но служитель остановил его и предложил снять калоши. Снял. В этот момент человек, указавший номер Тихонова, подбежал снизу:

- Вы просили Тихонова? Я ошибся. Он не в триста двадцатом, а в триста третьем, и его нет дома.

Мандельштам невозмутимо:

- Недаром мне показалось странным, что человек в час дня может оказаться дома, не правда ли?

И начал искать калоши, которые услужливый портье уже убрал в сторону. Нашел их, вставил в них ноги. Некоторое время простоял, не двигаясь, видимо, размышляя, можно ли не платить за такой короткий срок хранения калош. Должно быть, решив, что не платить можно, и улучив секунду, когда служитель отвернулся ?

Мандельштам сделал быстрый и крутой поворот "кру-гом" и, намеренно медленно шагая, чтобы служитель не заподозрил его в желании скрыться, пошел по направлению к выходу

- Я хотел поговорить с Тихоновым о "Шуме Времени", который я хочу переиздать в "Круге"...

Мы пришли на почту. У окошка стояли человек десять. Я занял очередь, а Мандельштам быстро подошел к столу, за которым люди составляли тексты телеграмм, наклонился к столу из-за спины какого-то мужчины и торопливым движением выхватил из-под его руки бланк. Бланк оказался уже исписанным сидящим за столом человеком, и тот удивленно, с явным неудовольствием мгновенно протянул за листком руку. Сконфуженный Мандельштам принялся извиняться.

- Это верх рассеянности... Бога ради простите!

Найдя наконец чистый бланк, он отошел в угол комнаты, к конторке, и начал писать. Через несколько секунд я услышал его жалобный возглас:

- Павел Николаевич!..

- Осип Эмильевич?..

- Подойдите сюда!

Я оставил очередь, подошел. Он кончиком пера показал мне расплывшуюся букву "я" и растерянно, как-то застенчиво спросил:

- Ведь это уже не "я"?

- Да, это уже клякса.

Пошел искать новый бланк. Наконец телеграмма в двадцать два слова, кончавшаяся словами: "пишу ежедневно", была составлена, и Осип Эмильевич мгновенно высчитал, сколько она стоит. Я всыпал ему в перчатку, сквозь дыры которой виднелись бледные пальцы, серебряную мелочь. Телеграмма отправилась в Ялту, а мы вышли и зашагали по Невскому, беседуя о лопнувшем Госиздате, об уезжающем в четырехмесячный отпуск Ионове, чья мечта, по мнению Мандельштама, стать после всех этих событий редактором "Красной Нови", и о Пастернаке, с которым Мандельштам провел вчера весь день в Москве и который прочел ему огромное количество стихотворений.

10.05.1926

Вечер у Спасских.

Вечер оказался лучше, чем я думал, потому что хорошо играла на рояле Юдина, и музыка, которой я давно не слышал, дала мне несколько минут гармонического существования. А в 1-м отделении читали прозу и стихи К. Федин, М. Кузмин, Б. Лившиц, К. Вагинов, С. Спасский и Н. Баршев.

Домой вчера вернулся в 1-м часу и до 4-х читал Шенье и Пушкина.

А сегодня - вот уже 4-й час ночи, и я кончаю эту запись. В окно уже брезжит предутренний свет - светлеет очень быстро. Скоро придут белые ночи. Хороши они были в прошлом году...

12.05.1926

Поехал к А. Н. Толстому. Он еще не встал. Ждал его в столовой. Вышел он в белой пижаме. Пил с ним кофе. Толстой рассказывал медленно, но охотно о Гумилеве, и о дуэли его с Волошиным, и о подноготной этой дуэли, позорной для Волошина. Я спросил Толстого, есть ли у него автографы. Он предложил мне перерыть сундук с его архивами - письмами. Пересмотрел подробно все - нашел одно письмо. "Вам вернуть его после снятия копии?" - спросил я. Толстой махнул рукой: "Куда мне оно! Берите".

Толстой знает, что у него будет собственная биография и почему не сделать хорошего дела для биографии другого? Звал меня обедать, обещая за обедом много рассказать о Гумилеве, сказал, что записать все мне придется в несколько приемов...

20.05.1926

К АА должны были прийти Гуковские1 и Данько2. Я ушел на вечер Маяковского.

Народу была тьма - на плечах друг у друга сидели. С Тихоновой, с Эрлихом и еще 3 другими пошли к Тихоновым и сидели у них до утра. Пили чай, и Тихонов рассказывал о Маяковском. Рассказывает он великолепно.

18.12.1926

У М. Шкапской. Шкапская с самодовольством демонстрирует всем свои литературные "сокровища" - толстую тетрадь с автографами, портретами, анекдотами и разными наклейками. Собрались К. Вагинов, А. Шварц, И. Оксенов3, П. Медведев, Н. Павлович, М. Фроман, Н. Дмитриев.

В 11 часов вечера пришел Тихонов. Сидя на столе, прочел новую свою поэму - в ней Кавказ, медвежонок, тигр и пр. - 680 строк. Много хороших мест, большая ясность и точность выражения. Очень много экзотики. Фроман говорит: "Тихонов, как пастух, слова гоняет стадами. Ходасевич - напротив работает над отдельными словами, а Ахматова - над строчкой..."

Память наполнится

воздухом, ветром сырым...

ИЗ ПИСЬМА РОЖДЕСТВЕНСКОГО

23.06.1926

Дорогой Павлик! Вчера был в Геленджике, купался в море и вспоминал тебя. Здесь нашел Мануйлова (издатель альманаха "Норд", бакинский студент)4, который весьма похож на тебя не только возрастом, разговорами, но и литературными интересами. Живет он у своего отца, профессора-медика. Место дивное, едва ли не лучше Гурзуфа, потому что берег бухты сохранил очень многое от своей дикости, а окрестные горы (которые еще ближе, чем это было в Крыму) не вполне исследованы и могут служить целью самых заманчивых прогулок.

У нас с Витей Мануйловым зародилась мысль. У него всегда есть возможность достать здесь большую комнату за 30 рублей в месяц, надо только поторопиться. Обеды около 50 копеек. Черешня 15 - 20 коп. фунт... Витя очень уговаривал меня взять комнату пополам, но я связан работой и рекомендовал ему тебя, он с радостью ухватился за эту мысль. Добавил, что если еще кто-нибудь с тобой приедет, будет еще лучше.

Если тебе такой план улыбается, напиши сейчас же. Тебе нужно иметь 15 рублей на комнату плюс 15 - 20 - на питание и билет до Новороссийска.

Расскажи о Геленджике Козакову, Лавреневу - одним словом, всем, кто хочет выбраться из Петербурга. Попроси Брауна написать мне или самому приехать сюда. Прокормимся.

Обнимаю тебя, привет друзьям. Вс. Рождественский

Воспользовавшись случаем, лето 1926 года, а потом и 1927-го Павел Николаевич провел в Крыму и на Кавказе. Отрывался для горных прогулок и прибойных волн. Но волны влекли его, и он, возвращаясь с гор, нанимался матросом на парусно-моторные шхуны керченских греков и итальянцев, херсонских и одесских рыбаков, питался мамалыгой и барабулькой, пересаживался от одного "хозяина" к другому. Одетый в парусиновые штаны да заплатанную рубаху, обутый в драные сандалии, на полубаках этих шхун он был счастлив несказанным счастьем свободы и вольности. Стоя у самого бугшприта, орал он встречным тяжело рушащимся белопенным валам дикие, веселые песни, сочиненные в те же минуты стихи о шаландах, шхунах, бухтах, морских звездах - и ничего, казалось, другого ему не было нужно!..

В следующем, 1928-м, году он уже не просто прогуливался по горам, а пешком прошел Сванетию, Дигорию, Абхазию. И хотя компания составилась литературная - все изощрялись в остроумии, розыгрышах, шутках, - для него это было пробой сил, разбегом к будущим серьезным путешествиям.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

17.06.1928

Я уезжаю на Кавказ вместе с Николаем Тихоновым, его женой и В. Кавериным. По Кавказу пешком или на мажарах в Теберду, там пробудем недели две, затем пойдем по Военно-Сухумской дороге. Пробудем некоторое время на побережье, может быть, побываем в Батуме и Тифлисе и приедем в Новороссийск. Лично мне хочется из Новороссийска проехать морем в Одессу...

С деньгами приблизительно устроился: 100 рублей мне ссудил Литфонд да и из Союза поэтов, с журнала "Звезда" и с литературной страницы "Правды" я набрал еще рублей 100, на переписку биографической канвы Н. Г., сделал ее до 1918 года, истратил 35 рублей...

Ехать очень хочется. С нетерпением считаю дни до отъезда, стараюсь прожить их наспех, как-нибудь, не заметить. Жалко очень отрываться от работы, очень трудно не видеть АА несколько месяцев, но ехать надо, надо... Набраться впечатлений, обдумать все...

Каверина совсем не знаю. Жена Тихонова тоже чужая. Легко с Тихоновым, простым и хорошим. Ну да ладно, я уживчивый, обойдется.

Все полтора месяца работал по Н. Г. Эта работа пока только для меня. Чтобы привести ее в окончательный вид, надо еще много повозиться, надо исправить ее со стороны методологической. Надо также привести в окончательный вид все воспоминания, характеристики, материалы для биографии, письма. После этого, прочитав всю литературу, можно будет приступать к биографии. То же и со стихами, текстами, библиографией и прочим, чтобы можно было приступить к изучению творчества.

Стихов я почти не писал, а очень хочется скорее испытать новые пути, те, которые я начинаю нащупывать.

Волнует судьба Нобиле, да и не только меня, кажется, всех. Даже странно: мы так привыкли ко всяким трагедиям, так спокойны к слову "смерть". И все же эта трагедия, хотя и далеких, неизвестных нам людей, всех нас волнует и трогает...

ИЗ ПИСЕМ РОДИТЕЛЯМ

26.06.1928

Выехали из Баталпашинска (ныне Черкесск. - В. Л.) во время дождя. Ехали весь день до темноты. Ночевали в ауле Красногорском и в 4 часа утра выехали дальше. Ехали снова весь день. Все аулы, аулы. С одной стороны горы, с другой - кипящая Кубань, долина и тоже горы. Навстречу верхами карачаевцы в черкесках, совсем лермонтовские. Поднимались в горы, шутили, было очень весело. Увидели снежные вершины, увидели новую строящуюся столицу Микоян-Шахар (в которую был переименован город Карачаевск (1919 - 1944). В. Л.). Нас нагнали два черкеса верхами. Я похвалил лошадь одного из них, и они нам предложили поехать верхом. Так мы с Тихоновым ехали верхом, а черкесы сидели в линейке с остальными. Вид у них был разбойничий, но они были радушны и приветливы. Долина реки суживалась, расширялась, раскрывалась веером и закручивалась спиралью. К темноте приехали в Теберду. Круглая коробка, сверху прикрытая ватой облаков. Из коробки два выхода - северный и южный. За городом большой березовый лес, где ничто не напоминает о юге. Проехали по дрожащему мосту. Местность ничем не похожа на прочие части Кавказа и Крыма. Это - Швейцария, точно изображенная. Над нами одна двадцатая обычно видимого неба, все остальное - горы, с лесом, густым и темным, а выше снежные хребты Аманауса. Перевал еще непроходим, будем ждать.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

1.07.1928

...Пошли вверх по Теберде, по ее левому берегу. Шли по дороге, потом сбились и попали в лес. Шли по стволам лежащих деревьев. Через ручьи, через заводненные места, сквозь чащу. Выбрались на дорогу и шли все вперед, пока не достигли коша. Девочки-карачаевки продали нам айран и землянику. Их отец сказал, что до Бодукских озер отсюда 3 - 4 версты. Мы поверили. Прошли больше 12 верст, полезли в гору. Лезли безостановочно. Слева - горный поток Бодук, справа - гора. Лес, сначала сосновый, потом березовый. Налево мостик и разветвление потоков. Пошли по правому. Уже кончились леса, уже ясно было, что идем по неверному пути. М. К. устало плелась сзади, Каверин ругался и уговаривал вернуться. Забрались к облакам... Мшистые камни, альпийская флора, холод... Тогда Каверин сел и решительно объявил, что дальше не пойдет. Еле-еле уговорили. Я был впереди с Тихоновым. Вверху, уже совсем близко, кончались горы, ничего не было - словно граница мира. Только густые облака со всех сторон. На самом хребте увидел людей и овец. Быстро по камням стали карабкаться. Тихонов, не доходя шагов сто, вдруг остановился и стоял неподвижно несколько минут. Меня встретили лаем громадные сторожевые собаки. У поднебесного коша сидела группа горцев-карачаевцев: пастухов, полтора десятка ребятишек и несколько женщин и девушек. Одна из них совершенно поразительной красоты. Встретили смехом и оживленной болтовней на непонятном языке. Скоро подошел Тихонов, потом - остальные. В тридцати шагах от коша снег. Быстро падали облака, ложились на снег, на гору, на нас... Мы иззябли и вошли в кош. Сидели у огня. Вся семья собралась тут же. Пили айран, заедали чуреком, пытались разговаривать. Оказалось, мы поднялись по Хаджибию на перевал, а Бодукские озера остались далеко влево, внизу. Кош - с крышами и стенами в громадных щелях, в которые дует ветер; когда бывает дождь - все промокает до нитки. Сидели минут 15, заплатили рубль серебряными полтинниками. Горец расплылся от удовольствия.

Облака были всюду: ниже нас, и вокруг, и над нами. Наш быстрый шаг вниз по крутой тропинке, почти бегом, был похож на бегство от этих облаков. Не останавливаясь, достигли долины Теберды. Усталости не чувствовал. Тихонов тоже. Каверин скулил. Возвратились, когда было уже совсем темно.

4.07.1928

Совершили путешествие к ледниковым горам Азгека. Подъем и спуск - по 16 верст. Ходили вчетвером. Крутая колесная дорога в лесу, верст 5 - 6, дальше - альпийские луга в широкой долине. С трех сторон снега. Пока шли вдоль реки Мухи, видели за собой горы Джемагата, а далеко внизу - реку Теберду. Впереди - луга и перевал. Справа - горы, ровные, скалистые, слева вся в лесах гора Хатинара. У впадения реки Азгека в Муху спустились, перешли мост с воротами от коров и стали взбираться вдоль реки Азгек. Снеговые, скалистые горы впереди - наша цель. Скоро леса пропадают совсем. Мелкий кустарник. Много ручьев, вытекающих из снегов. Горы изборождены следами потоков и лавин. Наконец мы у последнего коша. Все время иду далеко впереди всех. Перед нами скалы, хаос камней и снег. За ними далеко вверху должны быть озера. Лезем. Я не останавливаюсь. Первый снег, пенный, розовый. Влажная земля. Незабудки и альпийские цветы. Последнее карабканье по отвесной круче над потоком, бегущим в снежном туннеле. И озеро - ослепительно голубое, невиданной чистоты, прозрачности и спокойствия. Озеро - в воронке снежных скал. В озере плавают льды, белые наверху и совершенно голубые под водой. Пью. Вода ледяная. Если бросить камень, вода вспыхивает голубым пламенем. Подтаявший на поверхности лед разбивается, звеня, как стекло. Справа из озера вытекает поток, за ним - пропасть.

Забрался еще выше, глядел на озеро сверху, все такой же прозрачности у берегов - голубое, оно посредине - черное. Усталости как не бывало. Впечатление другого, первозданного мира, ничем, никогда не оскверненного. Словно людей на земле еще нет. Словно я в гостях у бога, и облака надо мной - большие цветы рая.

5.07.1928

Погода превосходная. Тихонов и Каверин грелись на солнце, сидя на большом камне, выступающем из реки. Окончив писать, полез к ним, но едва выпрямился, как ветром снесло в реку мою шляпу-осетинку. Тогда я скинул с себя одежду и прыгнул в воду, прыгнул, как прыгаю всегда - "ласточкой". Что-то ударило меня по ноге, я не обратил внимания, доплыл до шляпы и вышел с ней на берег. Резкая боль в ноге. Глубокая рана. Все поздравляли меня с "победой", но замолчали, увидев кровь. Носовым платком туго перетянул ногу. Тихонов сел со мной, и я предложил ему сюжет для рассказа "Путь шляпы". Придумывали разные сюжеты и разбирали их. Одноножкой допрыгал до раскладушки. Рана пришлась как раз между двух вен, не задев их, и должна зажить скоро.

ИЗ ПИСЕМ РОДИТЕЛЯМ

11.07.1928

... Мы выходим в Сухум на рассвете. Компания наша увеличилась. Кроме меня, Тихонова с женой, Лопыревой с проводником, Каверина прибавился родственник Тихонова. Нас сейчас семь человек, но в Сухуме, вероятно уже разъедемся в разные стороны.

22.07.1928

... Дни бегут со страшной быстротой. Дорогу от Теберды до Сухума мы прошли за 5 дней, сделав 160 верст. Шли весело. Путешествие было прекрасным, только стоило очень дорого. Оказывается, дорога почти всюду разрушена и нужен опытный проводник, хорошо знающий горные тропы. Вьюк был на ослах, потом на лошадях.

Пишу это письмо на берегу перед отправлением шхуны. Каверин скис и в конце пути ехал верхом шагом. В последний день скисла и жена Тихонова ехала на линейке. Я, Тихонов и еще двое (компания разрослась до десяти человек) шли пешком до самого Сухума. Мы буквально "завоевали" море и первое купание приняли, как заслуженную награду. В Сухуме нет хлеба. Выдают его по одному фунту жителям, и приезжие только к обеду в столовых получают его. Едят здесь кукурузные чуреки.

К Сухуму я остался без копейки и задолжал Тихонову и Каверину. Все путешествие стоило неимоверно дорого, во-первых, вообще из-за дороговизны, во-вторых, потому что проводники и вьюки в общей сложности обошлись мне больше чем в сорок рублей, и, в-третьих, потому что Тихоновы и Каверин привыкли жить в культурных условиях, а я вынужден был жить с ними (все расходы делились на равные доли).

Из Сухума Тихоновы, Каверин и барышня уехали в Новый Афон, оттуда в Хосту, а я решил с ними не ехать, опасаясь новых расходов не по средствам. Я остался в Сухуме и на следующий день после их отъезда, 21 июля, "вступил" на борт мингрельской парусной шхуны "Астрапи", куда меня чернорабочим устроил капитан порта. Три дня я провел в море, ходили за грузом дров на юг.

24-го на рассвете "Астрапи" вернулась в Сухум, и тот же день на шхуне "Сергей Преображенский" я отправился в Батум, куда прибыл вчера утром. Пока шхуна стояла в порту, был на Зеленом Мысе. К вечеру вернулся, ночевал на шхуне и сегодня на той же шхуне ухожу в Сухум, и дальше - в Пицунду и Гагры. В Гаграх распрощаюсь со шхуной, доберусь до Хосты и если Тихоновы еще там, то задержусь на несколько дней. Из Хосты буду пробираться дальше на Север. Вероятно, буду в Новороссийске. Мое желание - добраться до Одессы. Если оно осуществится, то, вероятно, буду в Херсоне, в Феодосии, в Ялте, в Севастополе. Думаю все время путешествовать морем - частью на шхунах, частью на пароходах, везде наниматься рабочим, матросом, грузчиком. Шхуны парусно-моторные, по ходовым своим качествам ничем не отличаются от пароходов, потому что мотор обеспечивает их от штиля и от бурной погоды...

Перевалив Главный Кавказский хребет, Лукницкий отделился от спутников и в море. Нанимался на шхуны, и не было порта, какого он не посетил бы. Его пленили и Новороссийск, и Керчь; он забирался во всякие морские уголки - в Скадовск и Джарылгач, Херсон и Поти; он объездил все без исключения населенные пункты побережья от Батуми до Одессы. Попадал в жестокие штормы, горел на траверзе Ялты, в совершенстве изучил лоцию Черного моря, знал все створные огни маяки и множество историй, удивительных и интересных... Сочинял стихи, печатал их там же, в газетах "Красный черноморец" и "Норд-ост". В то же время шли его публикации и в центральных журналах. В его поэтическом сборнике "Переход" - поэма "Каботаж", "Сказ о банде Сапожкова", "Баллада о топоре", стихи о Даниле Горелове; в московском издательстве "Зиф" - роман "Мойра".

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

31.07.1928, Туапсе

...Из Батума вышел на парусном моторном судне "Сергей Преображенский" в Сухум. Там работал на разгрузке, затем отправился в Гагры, с заходом в Пицунду - чудесное место с сосновым лесом. В Гагры пришел вечером и, выйдя на берег, увидел Тихоновых и ту девушку, которая шла вместе с нами по Военно-Сухумской дороге. Встреча была неожиданной и тем более приятной. Весь вечер пробыли вместе. Ночевать отправился к Тихоновым.

ИЗ ПИСЬМА РОЖДЕСТВЕНСКОГО

23.07.1928

Дорогой Павлик, геленджикский краб, я тебе завидую! Ты каждый день идешь и плывешь, куда тебе вздумается. А я увяз на неопределенное время в болоте. Да, только так и можно назвать этот проклятый Майкоп, город, у которого душа спрятана в самый обыкновенный мучной мешок!

Хочется мне на север, в Петербург, в свою комнату у Царскосельского вокзала. Пора мне писать. Стихи по осени считают, а я не писал еще ни строчки.

Спасибо за кавказский привет. Теберда у меня на очереди.

Грустно, что это лето не проводим вместе.

Будь я императором, я прибавил бы особым рескриптом к твоей фамилии "Павел Верный".

Крепко тебя обнимаю - верный спутник, пылкий друг пространства, поэт разграфленных таблиц и неисправимый энтузиаст.

Вс. Рождественский

... И как красавица, шнуровкой

Стянувшая тугой корсаж,

Она матросской дрессировкой

Повиновала такелаж

.........................................

Порты и пристани сбегались

И в белый камень одевались,

Когда она кидала зов

И черной розою ветров

Ум капитана украшала,

И влажной поступью цыганской,

Скользя вдоль ночи океанской,

Двуякорную песню шало

Гремушным голосом бросала.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

1.08.1928, Туапсе

С утра - к капитану порта, в контрольный пункт ОГПУ и на шхуну. Попал к завтраку - помидоры, барабулька, хлеб. Угостили и меня. На "Озирисе" выгружали дыни. Я взялся помогать. Перекидывали с рук на руки и в арбу. Переругивались шутя. Много гнилых дынь - торговец терпит убыток, но фрахт уплатил честно.

Окончили разгрузку. Приводим шхуну в порядок: моем палубу, подметаем трюм. Взяли отход. Подтянули якорь, стали поодаль от мола. Капитан видел, что торговец оставил на шхуне мешок с мукой. Попросил у соседней шхуны шлюпку (своя уже поднята на палубу), отправил ее к торговцу. Матросу дал за это дыню.

Капитан хотел выйти вечером, чтобы к рассвету попасть в Архипо-Осиповку для погрузки дров и вечером выйти в Керчь. Но задержали два плавучих крана, входивших в порт на буксирах и отдававших якоря. Мы боялись, что они нам "пересыпят якорь", и подтянулись еще. Вышли в полночь, при полной луне и норд-осте. Я помогал команде поднимать якорь, парус. Ветер пять баллов, холодный, Подняли "фок", идем узлов 6.

Часа в 2 лег наконец на палубе. Идем ночью для экономии рабочего времени.

2.08.1928, Керчь

... Сегодня на рассвете на шхуне "Озирис" прибыл в Керчь. Путешествие было превосходным: плавание в море, без заходов в промежуточные порты напрямик Туапсе, Керчь - лучше в тысячу раз, чем мучения от жары и работы на пароходах. Капитаны и команда быстро становятся моими друзьями, впечатлений много...

16.08.1928, Ялта

... В Ялте - крупный строительный сезон и есть большая потребность в технических силах. Решил пока устроиться здесь десятником на ремонтно-строительные работы, основываясь на том, что уже работал десятником десять лет назад.

МАНДЕЛЬШТАМ И ЛУКНИЦКИЙ - АХМАТОВОЙ

25.08.1928

Дорогая Анна Андреевна,

Пишем Вам с П. Н. Лукницким из Ялты, где все трое (Мандельштам был с женой - Надеждой Яковлевной. - В. Л.) ведем суровую трудовую жизнь.

Хочется домой, хочется видеть вас. Знаете, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми - с Николаем Степановичем (Гумилевым. - В. Л.) и с вами. Беседа с Колей не прервалась и никогда не прервется.

В Петербург мы вернемся ненадолго в октябре. Зимовать там Наде не велено.

Мы уговорили П. Н. остаться в Ялте из эгоистических соображений. Напишите нам. Ваш О. Мандельштам.

Дорогая Анна Андреевна!

Сегодня меня приняли на службу десятником, и сегодня же рабочком уволил меня со службы, п. ч. здесь другие кандидаты, из "выдвиженцев". Но все же работаю все это время на сдельной, очень утомительной и грязной работе делаю обмеры и планы подвалов. Устаю.

Уеду из Ялты, как только заработаю денег на дорогу до Одессы, - через неделю-полторы.

Сейчас 8 часов вечера, я пришел к О. Э. прямо с работы; приятно провести этот вечер не в одиночестве. Сегодня получил письма из Одессы. Мама пишет о Вас, о том, что Вы нездоровы. Не надо, не надо; поправляйтесь скорее.

Приду домой, буду думать о "Костре"1 и вспоминать стихи.

О. Э. напрасно пишет о своем эгоизме, даю Вам слово.

Мне грустно сейчас на юге, но надо работать - все это довольно унылая авантюра.

Целую руку. И мне, и мне напишите. Ваш Лукницкий.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

26.08.1928

Сегодня в Ялту пришла знакомая мне шхуна "Озирис" и идет во вторник или в среду опять в Скадовск. Капитан зовет меня с собой, предлагает опять работу. Я подумал и решил ехать, пожить там немного, чтобы пописать, а оттуда двинусь через Голую Пристань, Херсон и Очаков - в Одессу. Сейчас иду в Гаспру к Вс. Рождественскому.

На шаланде "Голубка" ходил на остров Джарылгач, а оттуда к соляным промыслам, к пустынным устричным отмелям и островам, где живут миллионы пронзительно и громко кричащих бакланов, чаек, "мартынов" и разных других, где цапли не боятся людей, а дельфины живут в домашней обстановке - лежат на песке и медленно и лениво жуют рыбу, которая сама лезет в рот. Ловил камбалу, дрессировал ящерицу, после работы бродил по почве, усыпанной устричными ракушками. Все это - Бретань, Нормандия, все, что угодно, только не Черноморское побережье. А теперь на парусно-моторном судне "Красный казак" попал в Хорлы, самый затаенный уголок в Черном море, одинокий, тихий и заброшенный. С рассветом отсюда отправляюсь на том же судне в Херсон, а из Херсона поеду через Очаков в Одессу. Пишу на палубе под аккомпанирующую ругань грузчиков, выносящих из трюма пшеницу и уголь, сейчас тоже начну работать.

Здесь не море - медузья каша, но я все-таки купался и плавал, ловко лавируя между этими жестоко жгущими "розами моря"...

17.09.1928

...Сегодня утром на парусно-моторном судне "Красный казак" попал в Херсон. А сейчас по Днепру среди камышей на пароходе "Воровский" иду в Голую Пристань. Завтра на "Озирисе" отправляюсь в Очаков и Одессу. Путь из Хорлы в Херсон был увлекательным, как всегда, и странно было менять море на реку, но Днепр - хорошая, глубокая река, и рыбаки ее любят...

Все эти горно-морские путешествия, безусловно, расширяли кругозор, закаляли. Однако чувствуется, что "вояжи" уже не удовлетворяли Павла Николаевича полностью. У него появилась потребность в более глубоком понимании жизни. Тогда он и написал Ахматовой: "Мне грустно на юге, но надо работать - все это довольно унылая авантюра". Он был не против таких авантюр, наоборот, ощущал их пользу. Почему бы не поработать в летнее время на южном берегу рабочим или матросом, чтобы заработать на очередной рейс и многое увидеть? Но все хорошо в свое время. Путешествия по Кавказу и Крыму, как бы они ни были заманчивы и приятны, переставали его интересовать как самоцель. Он начал приходить к мысли: чтобы стать писателем, надо видеть жизнь не со стороны, а быть постоянным и активным участником ее. И стремление к более глубокому познанию людей и жизни национальных окраин страны не случайно привело его на Каспий, а затем дальше - на Памир.

Но до этого было одно важное письмо...

ЛУКНИЦКИЙ - ФЕРСМАНУ

11.05.1929

Глубокоуважаемый Александр Евгеньевич!

Я решаюсь обратиться к Вам с просьбой, имеющей для меня громадное значение. В 1925 году я окончил Ленинградский университет по этнолого-лингвистическому отделению. Моя специальность - литература, поэзия. Имею книгу стихотворений, сотрудничаю в ленинградских лит.-худож. журналах, состою членом правления Л/о Всероссийского Союза поэтов и членом Вс. Союза писателей. В настоящее время занялся также и беллетристикой: мною написан роман, который, предполагаю, выйдет в одном из здешних или московских издательств.

Может быть, правильнее было бы, обращаясь к Вам, заручиться рекомендациями кого-либо из известных Вам профессоров.

Я близко знаком с большинством представителей литературного мира. Из профессоров меня хорошо знают Б. М. Эйхенбаум и В. К. Шилейко. Если их рекомендации могут иметь для Вас значение - надеюсь, они не откажут мне в них.

Литературная работа в настоящее время сопряжена с большим нервным напряжением, в некоторых отношениях требует от человека больше, чем он может и хочет дать, поэтому застойная жизнь в городе и только для литерат. работы не всегда удовлетворяет. Помимо всего, писателю нужен этнографический, бытовой материал.

Я люблю всякую работу. Люблю путешествия и, кажется, способен к ним - у меня есть некоторый опыт. Ниже я скажу об этом подробнее.

Моя просьба сводится к следующему:

Вы сделали бы для меня очень много, если б оказали мне содействие в устройстве меня в любую экспедицию, преследующую научные или какие-либо другие цели. Безразлично - куда и на каких условиях. Хорошо знаю - это сопряжено с трудностями, у меня нет научной специальности. Но есть горячее желание быть полезным, по мере сил и уменья, в любой работе, на которую я окажусь способен. Трудно говорить о себе, но я убежден, что и мои внутренние качества никогда и ни при каких обстоятельствах не послужат к умалению чувства человеческого достоинства.

Если Вы сочтете возможным помочь мне в моем желании, не откажите в любезности назначить мне любой день и час - для личных переговоров.

Прилагаю при сем "анкетные" сведения о себе.

Прошу у Вас извинений за причиненное Вам настоящим письмом беспокойство. С глубоким уважением П. Лукницкий.

Написал, а сам в ожидании ответа стал готовиться в путешествие к туркменским берегам...

В 1935 году в "Звезде" А. Е. Ферсман в письме-обращении "Познать свою страну" призовет писателей к участию в экспедициях - не свидетелями, не фотографами, а работниками, бок о бок с учеными, чтобы возникло чувство общности, без которого писательская профессиональная задача не может быть решена, по его мнению, успешно.

На это письмо-обращение Лукницкий ответит в печати. Но он ответит не только статьей. Гораздо раньше - своим участием в экспедициях Таджикской комплексной и Таджикско-Памирской в 1930, 1931, 1932, 1934 годах, а также вместе с самим Ферсманом - в Полярной экспедиции 1931 года. Позже путешествиями по Казахстану в 1935 и 1936 годах, по Заполярью в 1937-м, по Таджикистану в 1934 и 1938-м, экспедициями в Сибирь в 1939-м.

Задолго до выступления Ферсмана ленинградский писатель почувствовал потребность "познать свою страну", активно участвуя в ее преобразовании.

Может быть, письмо-призыв - это результат и экспедиционного опыта Лукницкого?

А дневниковые записи продолжаются своим чередом, разрастаются не только описанием фактов, событий, встреч, но, как и прежде, по старой его привычке, характеристиками людей, литературной среды.

В Москве, встретившись впервые с П. Антокольским и Б. Пастернаком, он тут же пишет их портреты. Потом он много раз встречался и с тем и с другим, и каждый раз это непременно фиксировалось записями.

Так и каждая встреча с Мандельштамом оставляла след. Портрет Мандельштама у Лукницкого оказывается весьма сложным. И Лукницкий ему очень сочувствует.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

13.06.1929

Мандельштам, испытывая какую-либо неприятность, представляющуюся ему бедой, поразительно умеет вовлекать в происходящее событие все окружающее его: вещи, людей, явления - пропитывать все живое вокруг себя ощущением колоссального крушения, сознанием неминуемой, обрушивающейся на все и на вся беды. Люди, пропитанные таким ощущением, больны тревогой, течение времени останавливается, царит хаос. Но стоит им перешагнуть за черту "чура" - они опять легки и свободны, как рыба, брошенная в родную воду с того берега, на который была вынесена штормом. И на все связанное с Мандельштамом, все, чего они сами только что были участниками, они глядят со стороны, глядят, как на копошащийся где-то рядом, вовсе не нужный им мирок растревоженного муравейника.

Событие ничтожно само по себе. Иной человек не задержал бы на нем внимания, не задумался бы о нем - и событие прошло бы мимо него, не задев его, не причинив ему боли, не разрастаясь. Но Мандельштам фиксирует на нем всю силу своего пафоса, всю свою энергию, все свое существо. И событие начинает разрастаться, оно, как ядовитым соком, наливается отношением к нему Мандельштама, оно питается им и чудовищно гиперболизируется, и становится большою смутною бедой, которая, ища новых соков, начинает жадно впитывать в себя все другие, лежавшие в покое, в нерастревоженном лоне ближайших ассоциаций, события. События влекут за собой людей, Мандельштам заражает их таким же, как свое, отношением к происходящему. Событие, переросшее в тревогу, в беду, в катастрофу, брошено в пространство, оно летит, сокрушая все на своем пути, оно не может остановиться.

Человеку, в этот момент взглянувшему на него, невозможно в нем разобраться, невозможно его проанализировать. Если из чувства самосохранения человек не отскочит в сторону, чтобы потом недоуменными глазами проводить пронесшегося мимо него дракона, он неминуемо будет втянут в это безумие, он потеряет себя самого, он станет бессильной и безвольной частицей того же, мандельштамовского хаоса.

Таким я помню Осипа Мандельштама в Ялте, когда мелкое жульничество хозяина пансиона разрослось в катастрофу. Таким представляется мне и происходящее сейчас в Москве дело его с Заславским и "Федерацией".

Сегодняшнее письмо Мандельштама к Ахматовой - залетевший сюда метеор от громадной, разлетевшейся в мировом пространстве кометы.

Метеор пламенеет, кричит, взывает, но разве можно спасти комету? Разве есть на земле средства для такого спасения?

Для этого надо было бы перестроить Вселенную. Но разве для перестройки Вселенной достаточно требований, желаний, энергии одного, только о д н о г о (ну - двух, трех, десятка, наконец!) из квадрильона мириад, составляющих Вселенную миров?

ПИСЬМО, ПОЛУЧЕННОЕ А. А. АХМАТОВОЙ

13.06.1929

Дорогие товарищи!

Если теперь сразу собрать Исполбюро, я прошу ленинградцев потребовать смены редакции Литгазеты, которая казнила меня за 20 лет работы, за каторжный культурный труд переводчика, за статью в "Известиях", за попытку оздоровить преступно поставленное дело, - казнила пером клейменого клеветника, шулера, шантажиста, выбросила из жизни, из литературы, наказала варварским шемякиным судом.

Я требую вырвать Литгазету из рук захватчиков, которые прикрываются ВАШИМИ ИМЕНАМИ.

Федерация с ее комиссиями превращена в бюрократический застенок, где издеваются над честью писателя, над его трудом и над советским, - да, над советским делом, которое мне дорого.

Я призываю вас немедленно телеграфно объявить недоверие, резкое осуждение редакции Литгазеты и исполнительным органам Московской Федерации. После того, что со мной сделали, жить нельзя. Снимите с меня эту собачью медаль. Я требую следствия. Меня затравили, как зверя. Слова здесь бессильны. Надо действовать. Нужен суд над зачинщиками травли, над теми, кто попустительствовал из трусости, из ложного самолюбия. К ответу их за палаческую работу, скрепленную ложью. Я жму руку вам всем. Я жду. О. Мандельштам.

Без даты

Дорогой Осип Эмильевич!

Все мы, ленинградские поэты, объединяемые Секцией поэтом ВССП, были свидетелями той, печальной памяти, истории, которая в свое время вызвала справедливое Ваше негодование и следствием которой был Ваш уход из литературы. В то время мы не смели просить Вас не делать этого шага, потому что и сами в полной мере разделяли Ваше негодование. Все мы, однако, остро ощущали Ваше молчание. Молчание одного из лучших поэтов СССР в эпоху напряжения всех творческих сил страны не может не отразиться на самой советской поэзии, не может не обеднить ее.

Мы полагаем, что в реконструктивный период страны каждый гражданин СССР должен преодолеть всю личную боль, нанесенную ему тем или иным фактором, и во имя Коммунистической революции все свои силы отдать творческой, созидательной работе.

Узнав о Вашем возвращении в Ленинград, мы обращаемся к Вам с призывом вернуться в ряды тех, кто своим творчеством строит Советскую поэзию. Не потому, что мы или Вы забыли о причинах, побудивших Вас выйти из этих рядов, а потому, что Советская Поэзия нуждается в Вас.

С товарищеским приветом.

Председатель Бюро Секции поэтом ВССП

Секретарь Бюро Секции поэтов ВССП

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

18.06.1929, Москва

...В 10 часов вечера я у О. Э. и Н. Я. Мандельштам, в квартире брата О. Э., в Москве, около Маросейки. О. Э. - в ужасном состоянии, ненавидит всех окружающих, озлоблен страшно, без копейки денег и без всякой возможности их достать, голодает в буквальном смысле слова. Он живет отдельно от Н. Я. В общежитии ЦКУБУ, денег не платит, за ним долг растет, не сегодня-завтра его выселят. Оброс щетиной бороды, нервен, вспыльчив и раздражен. Говорить ни о чем, кроме своей истории, не может. Считает всех писателей врагами. Утверждает, что навсегда ушел из литературы, не напишет больше ни одной строки, разорвал все уже заключенные договоры с издательствами. Хочет уехать в Эривань, где его обещали устроить на какую-то должность. Но на отъезд в Эривань нужны деньги, взять их решительно негде. О. Э. выдумывает безумные планы доставанья этих денег - планы совершенно мифические и, конечно, неосуществимые.

Ушел вместе с О. Э. около часу ночи. Вместе ехали в трамвае до Николо-Песковского. Он в отчаянье говорил, что его после часа ночи не пустят в общежитие...

О. Э. произвел на меня тягостнейшее впечатление. Надо, необходимо что-то сделать. Но что сделать? Что можно сделать, когда такая, т а к а я, животная косность! И потом, кто авторитетный, имеющий вес, может загореться, может взорвать броню, сковавшую все, связанное с мандельштамовской историей? Конечно, никто!

19.06.1929, О Б. Пастернаке

Громадное лицо, из глыб, умные, большие какие-то - с зеленым - глаза. Чудесное отношение ко мне. Долгий, интересный разговор. Передал ему фотографию АА с ее подписью...

Много говорили о Мандельштаме... Пастернак сказал, что чувствует себя немного виноватым, потому что был в конфликтной комиссии, обещав Мандельштаму не быть там, и потому, что говорил не так, как ожидал Мандельштам...

Просил меня подарить книжку моих стихов. Я не дал, сказав, что очень плохая, но обещал прислать вместо нее новую хотя бы в рукописи. Пастернак обещал прислать "Поверх барьеров". Б. Л.: "Все меня ругают за переделку ее!"

Ушел от Пастернака в 8... Да, громкий голос, порывист, точен в формулировках, но без всякого пафоса - очень прост в обращении.

9 часов вечера, У П.Антокольского

Разговоры о литературе, о поэзии, о Тихонове, о Тынянове, Каверине. О его новой книге (собрание). Читал им мои стихи, по просьбе Павла Григорьевича. Пришел С. Марков, тоже читал стихи. Чай с конфетами. Антокольские предпочитают акмеистические стихи другим. Жена в половине двенадцатого ушла на репетицию. В 12 вышли вместе: Антокольский, Марков, я.

Антокольский мне нравится, живой, быстрый в движениях, энергичный.

АНТОКОЛЬСКОМУ

26.06.1929

Многоуважаемый Павел Григорьевич!

Очень сожалею, что не удалось еще раз повидать Вас перед отъездом из Москвы.

Передал Ваш поклон Тихонову. Он четыре дня бродил по болотам в районе Васкелова и Токсова. Собирается на Кавказ. Тынянова повидать не пришлось: он уехал на месяц в Кисловодск. Просьбу Вашу о пьесе для театра Вахтангова я передал его жене. Она обещала передать ее Ю. Н. в письме.

С большим удовольствием вспоминаю вечер, проведенный у вас в Москве.

Целую руку Зое Константиновне.

Преданный Вам П. Лукницкий.

ИЗ ПИСЕМ РОДИТЕЛЯМ

15. 07. 1929

...Путешествую прекрасно. Сейчас в Цее, позавчера был на леднике, в Кассарском ущелье встретил Вс. Рождественского. В Цею пришли Тихонов и Эрлих. Завтра уходим в Дигорию на неделю, берем осла, проводника, будем идти дней семь и придем в Грузию. В Дигории интересные древности. В Кутаиси предполагаю быть в конце июля, оттуда ехать во Баку и на Каспийское море...

17.08.1929

... Уехал в Сухум, чтоб оттуда совершить перелет на самолете в Баку. В Сухуме я сразу же взял билет на аэроплан на 11-е или 12-е и ждал места в самолете - место очень трудно получить, т. к. самолеты летят в Сочи переполненными. Надо приходить на аэродром к посадке, т. е. в 5 час. утра и только тогда, когда самолет подходит, выясняется, есть место или нет. Телеграф в Сочи работает отвратительно. Чтоб не таскаться из города на аэродром, я поселился, с разрешения начальствующих лиц, на самом аэродроме вернее, на деревянной трибуне ипподрома. Спал под открытым небом.

12-го утром пришел переполненный самолет "К-217". "К" - значит "Калинин": 5-местные кабины, очень быстроходные аппараты, но несколько медленно берущие подъем. Из Кутаиси было сообщение, что там ураган и что Сурамский перевал закрыт туманом. Поэтому "К-217" остался в Сухуме ждать хорошей погоды. Два пассажира вышли в Сухуме, осталось одно свободное место (через перевал "К-217" берет максимум 4, а не 5 человек, за счет груза бензина). Часов в 11 - сообщение, что перевал открылся, и мы решили лететь, не снижаясь в Кутаиси, - прямо до Тифлиса.

...Уселся в кабину на переднее место, спиной к движению, заложил вату в уши, и мы поскакали по полю, плавно отделились, забрали подъем над морем, сделали вираж и пошли к Кутаиси. Сухум исчез через несколько минут...

...Я боялся, что меня укачает, - так много мне рассказывали о воздушной качке. Нас, действительно, качало, но никого из нас не укачало, и я убедился в полнейшей несостоятельности слышанных мною россказней. Словом, всю дорогу до Баку я чувствовал себя превосходно.

Через 15 час. мы прошли над Кутаисом, сбросили почту и пошли к Сурамскому перевалу, забрав 1800 метров высоты.

Тут один из пассажиров заметил, что по стенке кабины льется бензин, и обратил на это внимание летчика. Летчик сразу же круто повернул назад, и через 5 минут мы мирно опустились на Кутаисский аэродром. Оказывается, у нас лопнул правый бензиновый бак, и летчик из предусмотрительности опустил аппарат в Кутаисе. Тут мы стояли часа полтора, пока бензин переливали из правого бака в левый.

В 2.34 мы вылетели в Тифлис... Очень трудно узнавать помеченные на карте селения...Прилетели ровно через 2 часа - в 4.34, спокойно сели на аэродром. В Баку уже поздно было лететь, и летчик объявил, что мы будем ночевать в Тифлисе. Так как задержка произошла не по нашей вине, то Укрвоздухпуть отвез нас на чудесном автомобиле в город, поместил в лучшей гостинице - "Палас отель", и все за свой счет. Я был очень доволен: мой билет стоил 30 руб., почти то же что стоило бы мне путешествие пароходом и поездом, а один только номер, в котором я ночевал, стоил Укрвоздухпути 11р. 50 к. - почти половину уплаченных мною денег. Помывшись и пообедав в духане, я отправился к Т.1, пробыл у нее 2 часа, принял холодный душ, выпил несколько стаканов воды - жара ужасная в Тифлисе - и часов в 11, побродив еще по городу, вернулся в гостиницу.

Кстати, в этот самый день в Тифлисе были Тихонов и Эрлих. Я не знал этого и не видел их. Они прислали еще открытку из Баку.

В 4 утра за пассажирами заехал тот же автомобиль, и через 15 минут мы были на аэродроме, где уже рулил и пробовал мотор наш "К-217". Здесь я успел сбегать в духан, съел простокваши с хлебом и опять уселся в автомобиль, он отвез нас на другой конец аэродрома, куда прирулил и "К-217".

Вылетели в 5 утра и летели четыре часа с минутами до Баку без посадки. ...Открылись внизу степи, пустыни, унылые и бесплодные. Промелькнула Ганджа, какие-то маленькие горы (наверно, они вовсе не малы в действительности) проходили под нами. Мы шли на высоте 1000 метров. Ближе к Баку начались озера и болота, с северо-востока - высокие горы, и впереди нас туман...Обычно аэроплан летит прямо через горы, но здесь, чтоб не рисковать, летчик сделал крюк, - идя над железной дорогой, увидели море...Вообще, трудно себе представить, как расширяются горизонты с аэроплана и какое это непривычное, странное и, я сказал бы, смешное, ощущение "пожирания пространств". Можно вести пальцем по десятиверстной карте - и это соответствует истинному движению. Ведь за семь с половиной часов мы пролетели 1000 верст! Фантастика!

Опустились в Баку, подкатили к самому зданию воздушной станции, и я с сожалением об оконченном полете выпрыгнул из кабины.

И вот город. Автомобиль мчится по пыльному асфальтовому шоссе, потом по булыжной мостовой, масса встречных арб, ленинградские трамваи. Экскурсионная база с клопами, пыль, жара и духота...

В порту стояла туркменская парусная шхуна "Нау" - "Мусульманин", которая с грузом пустых бутылок отправлялась в Красноводск. Два дня Павел Николаевич провел в хлопотах, устроился, прожил на шхуне три дня, подружился с командой и заручился бумажками от Туркменского полпредства. Из Красноводска решил идти на остров Челекен, в Кара-Бугаз и в другие местности восточного побережья Каспийского моря, чтобы познакомиться с бытом туркмен-моряков, - материал в то время был еще совершенно не использован в литературе.

...С обложки небольшой книжки, страницы которой пожелтели от времени, смотрит на нас мужественный моряк в не совсем обычном наряде - полосатом тельнике и туркменском меховом головном уборе. Впрочем, ничего удивительного тут нет, Книжка так и называется - "Туркмены-моряки". Изданная около шестидесяти лет назад, она давно уже стала библиографической редкостью. А между тем именно она была первой ласточкой в ряду произведений советских писателей, посвященных Туркменистану. Ее автор - Павел Лукницкий.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

15.08.1929

С утра - на почте. Открытка от Тихонова и В. Эрлиха из Тифлиса, от 12.VIII.1929.

Комендант погранохраны Гриднев дает мне письменное разрешение отправиться на "Мусульманине" в Красноводск. Возвращаюсь на базу. Собираю вещи... в 10 часов вечера прихожу на "Мусульманин". Туркмены не спят приглашают меня на соседнюю лодку-"туркменку" "Красная Москва" слушать "скрепку" (скрипку).

Широкая каюта - во всю ширину судна. Дощатый пол, покрытый циновками, а по циновкам - кошмами. Вещи в кошмах, по бокам полочки - с посудой и мелкими вещами. Коротковолосый туркмен в чистых белых подштанниках и синей рубахе, скрестив ноги, играет на самодельной скрипке (тыква, железный прут для упора в пол, смычок из конских волос, слабый). Перед ним почему-то зеркало. Гости туркмен с соседних судов в каюте, в задумчивых позах, молчаливые, часть - на кошмах на крыше каюты. Звук скрипки так негромок, что сверху слышен только у люка... Слушают, свесив голову в люк. Те, кто наверху, иногда разговаривают, тихо, потом слушают опять. Когда скрипач кончает мелодию, кто-нибудь из туркмен его хвалит. Хвалю и я - есть за что хвалить, играет он чудесно типичная, оригинальная восточная музыка. Лунный свет. Огни Баку. Тихое море. Вечерняя прохлада, сырость. В каюте закипает самовар, меня долго спрашивают, где лучше пить - в каюте или наверху. Отвечать нейтральное не удается добиваются прямого ответа. Пьем чай на воздухе ("на холодок" - говорят туркмены).

Выпив чаю, кончив разговоры, переходим на "Мусульманина", с моего "разрешения" туркмены устанавливают навес из паруса (называется это "сделать холодок"). Ложимся спать, мне дают подушку, несмотря на мои протесты. Сплю прекрасно, только сквозь сон чувствую укусы комаров.

"Мусульманин" - 7 человек команды с командиром Ходжа-Кули Нуриевым. Все родом с острова Челекена.

16.08.1929

С утра до 2-х часов дня на парусной лодке "Мусульманин", у 26-й пристани. По случаю праздника погрузки нет, поэтому команде делать нечего. Выкупался. Потом - чай с хлебом, пью из своей кружки, мой сахарный песок, хлеб - команды. Разговоры, потом - запись дней, потом - сон, "в холодке".

Проснувшись, снова выкупался и пошел с Нуриевым в город. Сегодня день состязаний на плаванье; гребные и парусные команды водников, горняков, военного флота. Оркестр, мальчишки в воде, зрители на набережной, на пристанях, на шлюпках... С утра, кроме чая с хлебом, ничего не ел, хочу есть, но жду окончания состязаний. Состязания кончаются игрой в поло.

"Мусульманин" принадлежит отцу Ходжи-Кули - кузнецу с острова Челекена. На "усти-кают" (на крыше каюты), кружком, поджав под себя ноги, сидим, едим суп из громадной миски. С нами и капитан Бакинского порта (он временно живет в домике конторы на 26-й пристани). Суп - вкусный, с лапшой, картошкой и мясом. Едим деревянными ложками. Под миской маленькая круглая плетенка из соломы - скатерть (супра). Съели суп - едим отдельно второе блюдо: тоже мясо и картошку. Мне и капитану дают отдельную - одну на двоих - эмалированную тарелку. Капитан не ест, я съедаю все один. После обеда долгие разговоры о распределении фрахтовых денег между командой. Капитан часто по всем поводам восклицает мне: "Вот настоящая коммуна!"

Фрахтовые деньги здесь делятся на равные паи: вся команда получает по паю, один пай идет на продовольствие, один пай - в фонд, на ремонт судна и один - владельцу его.

17.08.1929, Баку

Проснулся около 5 утра от переполоха в порту: гудки, сирены, свистки, в "черном городе" - пожар! Горит нефтяная вышка. Еще темно. Пламя вышки как факел. Мы стоим - пятнадцать "туркменок" у 26-й пристани. Зашевелились пестрые, с цветочками, ватные, ситцевые одеяла, команды проснулись, повскакали с мест. В порту, на пристани - то же самое. Слышим: едут пожарные автомобили, трамваи, идет пожарный пароход. Столб черного дыма от вышки далеко в море... Восход солнца... Пожар потушен. Море - тихое, как розовое масло...

Пришли рабочие-грузчики, заканчивают погрузку "Мусульманина". Поэтому на судне полнейший переполох и сумятица. Подносят ящики с бутылками, бутылки вынимаются и складываются в трюм, каюту тоже заполняют до половины. В 2 часа дня погрузка закончена. Может быть, снимемся сегодня.

...На столе каравай хлеба, принадлежащий береговому матросу. Все проходящие мимо отщипывают. Говорю матросу. Он смеется: "Это ничего, здесь никто не смотрит - твое-мое".

Матросы-туркмены считаются частниками, хотя по сути дела решительно не отличаются от всех прочих граждан СССР. Зарабатывают они в среднем рублей 40 - 60 в месяц. Заборные книжки у них существуют, но дома, на Челекене, из которого они ушли уже 2 месяца назад. И вот, по существующему в Баку правилу, они не могут приобретать в бакинских кооперативах хлеб и продукты по казенной цене, а вольны добывать их где угодно, т. е. у частника по двойной цене и тройной. Положение совершенно ненормальное, тем более что команды всех других судов могут получать хлеб и продукты в кооперативах "КасПО".

Спросил их, почему они не протестуют. "Мы люди темные, а тут надо в Москву писать".

Теперь о вчерашнем случае. Матрос судна "Красная Москва" был послан капитаном на поиски хлеба для 8 человек команды. "Красная Москва" собиралась сегодня уходить и уже взяла отход. Матрос пришел в кооператив и упросил зав. кооператива отпустить ему 12 кг. Тут же в кооперативе нашелся рьяный тип, который задержал матроса и, несмотря на все попытки последнего объяснить дело, потащил его в 18-й район милиции. Здесь был составлен протокол, у матроса отобрали хлеб и документы и арестовали его. Матрос просидел с 10 утра до 4 дня, пока команда через Уполтуркменцика Максимовича не выхлопотала его освобождение. Хлеб и документы, однако, возвращены не были. "Красная Москва" осталась в Баку ночевать.

Я возмущен всем этим и решил завтра идти разбираться.

18.08.1929

Встал в 5.00. Мытье, чай с хлебом. В 7.30 Ходжа и другие вышли в город, к Максимовичу, по поводу хлеба, вчерашнего дела и чтоб закончить все на берегу.

В 9 часов - в конторе Максимовича. Жду его вместе с матросами и пишу заметку-фельетон о вчерашнем деле в газету "Вышка". В 10 часов пришел Максимович. Одобрил и заверил мою заметку. Сказал, что вопрос этот поднимался уже в Азербайджанском Совнаркоме, но решен был так: могут получать в специальных лавках по 30 - 40 коп. кило (в кооперативных хлеб стоит 18 - 20 коп. кило), т. е. вопрос разрешен неудовлетворительно под тем предлогом, что туркмены - частники.

Отнес заметку в "Вышку", дал ее Волину. Зашел в Правление Ц. Р. К. (Центральный рабочий кооператив. - В. Л.), получил ордер еще на 2 кило хлеба. Зашел за туркменами, с одним из них пошел получать хлеб - удалось вместо 2-х кило получить 5, а потом в другом кооперативе, с помощью моих документов разрешение еще на 4 кило, и по нему вместо 4-х получил 5. Вернулись на "Мусульманина" в 11 часов. Здесь уже снимаются: отошли от пристани, выбирают якорь, поднимают на борт шлюпку. Якорь зацепился за что-то, долго возились, с помощью шлюпки с соседней "туркменки" снялись в 12.00. Жаркое солнце, ветер, который с утра был попутным, переменился, теперь он восточный и противный нам. Подняли главный парус. Медленно идем направление на остров Нарген.

19.08.1929

Мы всю ночь шли, сейчас ровный горизонт, кругом открытое море. Впереди виден парус "Красной Москвы". Идет тем же курсом, что и мы.

Сразу после заката - вкусный плов. Ходжа упрашивает меня есть больше, спрашивает, сыт ли я, и просит не стесняться вообще, а просить всегда, когда мне что-нибудь нужно.

Часов в 8 - 9 ветер переменился, стал попутным. Подняли третий парус на главную мачту (на ней уже два поднятых: главный и задний, один параллельно другому, как лепестки, как коридор парусов). Мне сказали, что если такой ветер продержится, то к утру пройдем половину расстояния от Баку до Красноводска.

Полная луна. Сидел на носу с Элки и Хакимом. Заговорили об их женах. Они просили говорить тише, чтоб остальные не услышали, - стесняются.

У Хакима жена "старая" - ей 22 года. Хаким женат уже девять лет, сейчас ему 28 лет.

Элки молчалив. Хаким полуизвиняющимся тоном объясняет мне, что он так болтлив потому, что хочет учиться лучше русскому языку. Урок вопросов и ответов, я поправляю речь Хакима.

20.08.1929

Ходжа-Кули задал всем на сегодня работу: вытащил пучки старых сетей, побелевших от соли и моря. Из этих сетей туркмены будут вить канат. По краям сетей навязано множество узелков, края связаны маленькими веревочками. Нужно все эти веревочки снять, развязывая узлы или разрезая их. Каждый пучок нужно освободить от веревочек с двух сторон. На каждой стороне много, больше ста веревочек. Ходжа-Кули дал каждому на сегодня по 10 пучков. Вся команда засела за работу. Я тоже. Я неопытен и делаю медленно. Работая, туркмены поют, поют они вообще все время: и днем, а рулевой и ночью. Ходжа говорит: "Когда нет ветра, надо работать, иначе ветра не будет".

Часам к 10 сделал 2 пучка и прыгнул в воду. За мной полезли купаться все, купались долго, с баловством. Гуссейн безобиден, его топят, его задевают всегда - шутливо. Он сносит все это с поразительным хладнокровием. Ходжа-Кули бросил в воду щетки чистить днище и борта судна.

После обеда лежим на юте, разговоры - расспрашивают меня о географии, о республиках наших, о Китае и в чем у нас дело с ними. Рассказываю суть конфликта.

Долго не засыпаю, обдумываю телеграммы, которые пошлю из Красноводска, потом впитываю в себя зрительные впечатления. Ходжа сказал, если так пойдем, часа через 4 будем в Красноводске.

Ходжа-Кули плавает 18 лет. До этого он работал на соляных рудниках на Челекене года 4, а потом лет 6 занимался торговлей. Ходжа любит спорить.

Хаким называет себя культурным человеком и жмет мне руку. Хаким умеет говорить по-русски, научился у московского инженера. Говорит порядочно, но очень плохой выговор и искажены слова, особенно окончания: к глаголам прибавляет "ся". Дервиш плавает 12 лет, ни разу не терпел крушения.

8 часов - полный штиль. "Мусульманин" не движется. Я "пообещал" ветер в 12 дня. Общее купанье. Потом "тор" - сети - опять бесконечные узелки.

В 10.00 - завтрак, то же, что вчера. Дервиш и Курбан сидят на краю, Ходжа-Кули столкнул их в воду - полетели за борт. Веселье. Опять "тор". Я сделал два пучка быстрее других.

Красноводск. Пошел на почту, отправил домой телеграмму, съел на базаре шашлык, купил винограду и вернулся на судно. На юте "Мусульманина" чистота, кошмы... Вся команда оделась в чистое, у всех туркменские шапки и русские пиджаки, несмотря на жару. Начались хождения туркмен в гости друг к другу - с судна на судно.

На кошмах несколько гостей, стариков и молодых - все на корточках и поджав ноги. Один старик с очками на лбу. Другой - почтенный и дородный туркмен - Анна Гельди Мурадов. С ним долгий разговор после чая, лежа на кошмах. Он говорит о туркменских обычаях, о боге. Сам он верит, что "бог" это "природа" и что "что-то есть", но не молится и намаз не делает. Говорит: "Ученый человек всегда говорит, что мало знает, а неученый - что все знает". Еще говорит: "Хуже всех те, кто кончил 3 - 4 класса, - от рабочих отстал, а к интеллигентным не пристал".

После чая объясняю туркменам простейшие астрономические законы затмения, землетрясения, вулканы, приливы и прочее. Рассказываю о Копернике. Слушают внимательно, с интересом. Много русских книг переведено на туркменский. Грамотность здесь высока - почти все читают.

В 9 вечера снова иду в город, брожу полчаса. Душно. Пустой город. Несколько спящих у дверей своих домов людей, два-три прохожих да одинокий мороженщик. Нет ни одного источника - вода привозится в цистернах по железной дороге. Кроме того, есть опреснители. Сушь - страшная.

21.08.1929

Проснулся в 4 утра и с удивлением увидел поднятый парус над собой. Оглянулся - мы в море, а вся команда бодрствует на юте. Смеются: "Идем в Челекен". Оказывается, переходят к другой, железнодорожной, пристани для разгрузки. Два галса - и мы у пристани. Стали под выгрузку, но нет вагонов. Здесь очень трудно с вагонами. 6 парней русских - грузчики. Их безработица загнала сюда. Разгружаться будем очень медленно, прямо в вагоны, вероятно, 3 - 4 дня. Наши недовольны такой медлительностью. В пятидесяти метрах против таможни застыли на якорях две лодки, пришедшие сюда из Персии. Они привезли рис. Перс в белом совершает намаз. С горизонта - две черные мушки возвращаются на веслах рыбачьи лодки, еще дальше - пятно судна. Надо мной, выше телеграфных столбов, резвятся аэропланы - громадные стрекозы. Стремительны и волнообразны их движения... Очень интересуются аэропланами.

Опять предлагаю Ходже вступить в пай расходов по продовольствию. Он не хочет. Потом сказал, что спрашивал команду и те тоже не хотят брать с меня денег.

Иду с Ходжой в город. Ему нужно добыть парусины, два куска для починки паруса. Сначала идем в почтовый регистр, ищем долго моряка, идем к нему на квартиру, потом - на пристань и опять на квартиру. Представляюсь ему. Он здесь живет с 1916 года и не жалуется. На руке татуировка: "Боже, храни моряка". Дает разрешение. Дальше - к капитану порта. Тоже - разговор. Он подписывает. Потом - в исполком. Хорошее каменное здание. Тут - все, и председатель исполкома. Разговариваю с председателем. Даю удостоверение Максимовича. Он раскрывает его и, не читая, возвращает. Обмен любезностями и знаками дружества.

10 часов утра. Брожу по городу. Городской опреснитель, клуб, городская библиотека. Заведует ею выдвиженец, малограмотный, но рьяный. Разговор с ним. Зимой читают очень много, летом - мало.

В час дня - пристань. Приход почтового парохода. Масса народу, все транзитные идут прямо на вокзал. Пошел и я. Толкучка. Подошел милиционер. "У вас есть разрешение?" - указал на кинжал. "Я ленинградский писатель". - "Как фамилия?" Я сказал. Подал бумагу: "Запишите!" Я записал и спросил зачем. "Может, встретимся когда". Здесь 29 милиционеров на 12 000 жителей.

2 часа дня. Блужданье по Красноводску. Желание поговорить с интеллигентным человеком, поэтому заговариваю со всеми, кто попадается. Спрашиваю, есть ли в Красноводске литературный кружок. "Это что такое? Читальня? Читальня есть". Какая-то девица объясняет: "Литературный кружок это там, где пишут разные вещи - рассказы, например, или стихотворения".

Вечер. При лунном свете горы вокруг Красноводска особенны: резкие, четкие, горячие и сухие. Чуть розовеют - розоватая синева. Как те, что на Кавказе, которые выше лесов, около ледников. Вдруг пожар... Горит квартал пекарни, частники, мануфактура, кооператив. Высокое пламя, искры, появились сотни людей, светло, как днем. Пожарная команда: пожарники в касках, босиком, в трусиках. Бочки как игрушечные и без лошадей. Их таскают люди. Напор воды - качают вручную - так слаб, что струя не доходит до огня, падает на середину улицы.

В 11 пожар уменьшился, здание КасПО - соседнее, удалось отстоять. Возвращаемся на судно. Очень сильный ветер.

23.08.1929

Вчера загрузили вагон бутылок, сегодня грузят еще два. Один из вагонов грузит команда "Мусульманина".

...Расколотая бутылка со звоном упала в угол. Раз, раз...Бутылки шлепались одна за другой. Ходжа- Кули тихонько ругнулся и, наклонившись, выдернул из босой ноги впившийся в нее кусочек зеленого стекла. Кровь потекла тонкой струйкой. Возбужденные и потные лица не обернулись к нему: не до него было. Ходжа плюнул и вновь схватился за горлышко бутылки. Раз, раз... дзынь, дзынь... Стекло звенело и описывало дуги в воздухе.

Все это делалось молча. Азарт мешал говорить. Кто больше? Это было веселое состязание! Только иногда слышались задыхающиеся восклицанья. Жара и духота замешивали п том грязь, растекавшуюся по голым спинам. Солнце медленно кружило косые столбы стеклянной пыли. Товарный вагон подрагивал на неподвижных рессорах. В раздвинутые настежь двери вваливались все новые ящики. Поставив на пол вагона ящик, Хаким и Овез сбегали по сходням обратно на палубу "Мусульманина", подставляли спину Гуссейну и, крякнув, в сотый раз начинали медленный подъем, цепляясь корявыми пальцами ног за перекладины пружинящей сходни и поправляя закинутыми назад руками сползавший со спины груз.

В вагоне помещалось двадцать тысяч бутылок. Вагон нужно было набить до отказа к вечеру, нельзя же было показать этим урусам-бездельникам, что мы, туркмены, работаем хуже их. "Мы" - потому что и я на эти дни превратился в туркмена: ел с ними с одного блюда, пил воду их кружкой из привязанного к палубе бочонка, спал на одной кошме с ними. Я был признанным и уважаемым гостем. Я должен был делить с ними труд. Мне никто не намекнул на это. Я догадался сам, а когда догадался и принялся за работу, мне лишний раз подтвердили: "Твоя - харош чылвэк. Твоя правильно дилаышь"... Признаться по совести, мне совсем не хотелось работать сегодня утром, гораздо приятнее пойти на бережок и купаться, до изнеможенья купаться в изумительно зеленой, прозрачной, как глаза лгущей женщины, воде Красноводского порта. Я бы спасся от разъяренного солнца, от мозолей и рваных царапин, от удушья в горле, от едкого пота. Мне никто не сказал бы ни слова. Так всегда и поступают здесь русские, если редко, очень редко случится им гостить на туркменской парусной "Нау". Но ведь Ходжа-Кули, и Курбан, и Хаким, и все остальные искренно меня полюбили, а заработать искренность в их всегда ровном и уважительном отношении... совсем не так просто.

...У нас уже тринадцатый ряд зернистой баррикады бутылок. У меня ноют руки, и звон, забившийся в уши, разросся в туман. Но все-таки нам не обогнать заката солнца: уже краснеют сотни маленьких солнц на все менее прозрачных бутылках, уже черной становится мачта нашей "Нау" с подсолнечной стороны и набираются длинными тенями белые стены прибрежных пакгаузов. Мы не обедали и не пили чаю с утра. Скорее, скорее... С каждой выгруженной бутылкой все ближе становится остров Челекен, долгожданная родина, дети, жена, дом - все, что покинуто командою "Мусульманина" три новолунья назад. Последний рейс - наработались, наплавались, опять побывали в Баку, в Энзели, в Гасан-Абаде, в порту Ильича. С подарками, с беспокойством, с мужской настоявшейся силой прийти на рассвете в аул Караголь. Там жены поутру выходят из круглых кибиток, и бродят по песчаной косе, и смотрят в бинокль когда же парус, вот этот, с рыжей заплаткою в переднем углу, появится на горизонте. Там знают уже, что идет "Мусульманин" домой, там сказал об этом "Стамбул", который разминулся с нами, в двухстах километрах от берега, веселый и торопливый, на прямом пути к острову Челекен.

Оттого такое нетерпенье. Оттого нельзя терять ни одного часа. Оттого взялась команда Ходжи за перегрузку бутылок из трюма в вагон. Моряки не любят погрузок, какое им дело? На это в порту должны быть рабочие-грузчики, но что же делать, если их не прислали сегодня? Не ждать же вот этих парней, которые даже прикинуться не могут рабочими, волыня и пропуская сквозь пальцы драгоценное время, которые вот бросили бутылки на пристани и ушли бранливой оравой, не догрузив своего вагона. Матросы взялись за работу сами, и чем напряженней будут сгибаться их спины, тем скорее, чем утомительней труд сегодня, тем лучше им завтра...

В жизни писателя есть много более важных дел, чем разгрузка стеклотары. Что в этом увлекательного, поэтического? Но Павел Николаевич видит за второстепенными деталями главное: он видит, что туркмены - люди другой национальности - приняли его в свою трудовую семью, как брата, так же, как в гражданскую его приняли казахи, в Ташкенте - узбеки, позже абхазцы, аджарцы, с которыми он плавал по Черному морю, и тоже не пассажиром, а членом команды.

Лукницкий понимает, что люди все одинаковы и, естественно, везде стремятся к равенству. И он начинает нащупывать свою тему в литературе.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

24.08.1929

Кончилось рабочее время, и на берег, к пристани, явилась ватага русских. Это были веселые парни. Они явились в трусиках, с непокрытыми головами. Звонким смехом и шутками они разбили голубую стеклянную тишину предвечерья.

- Эй, братва, становись!.. Алешка, ты выходи первым... Ваня, отмерь дистанцию... Бери диск, Алешка...

Это были русские физкультурники.

Алешка, поджарый и длинный, в пестрых, черно-красных трусах, сделав выпад левой ногой, ревизовал прищуренным глазом требуемое расстояние и мускульным инстинктом рассчитывал силу броска. Каменная тарелка диска тяжелила его закинутую назад, напряженную в кисти руку.

- Вали!..

Алешка свился в спираль, разогнулся мгновенной пружиной, врылся ногою в стопорящий ее песок, выбросившая энергию рука забыто медлила в воздухе - и взоры всех шли дугой, за коловращением летящего диска.

Туркмены не утерпели. Все, сколько их было на лодках, сохраняя медлительность в спешащих шагах, двинулись с пристани на берег, сгрудились толпою на почтительном расстоянии от игравших и увлеченными глазами стали следить за игрой. Каждый новый полет диска отражался быстрым, гудящим шепотом в их ораве. В лице Ходжи я заметил азарт. Плотный и коренастый Элки выдвигался вперед, улыбаясь как зачарованный. Выйдя несмело из круга туркмен, он вдруг решился, пробежал несколько шагов по направлению к игравшим, остановился, поднял руку...

- Агы... Давай мая брасат!.. Таварыш... Пазвалай мэн!..

Физкультурники озадаченно оглянулись, поняли, засмеялись.

- Вали, иди становись сюда... Давай ему диск... Вот будет потеха!.. Гляди, он нам покажет сейчас - за самую гору закинет...

Физкультурники подхватили Элки, повели его, расчистили ему место, подали ему диск.

- Стань! Вот так надо брать! - Алешка наложил пальцы Элки на ребро диска. - Вот... Теперь так, разверни плечо... Понял?.. Бросишь, когда скомандую.

- Понымал. Давай. Хады старана... - Элки положил диск на землю, засучил широкие, синего полотна, штаны, нахлобучил поглубже тельпек, поднял диск, осмотрелся. Он был центром внимания.

Алешка принял важную позу:

- Ну... Готовься, как я говорил... Раз... Два... Вали!

Элки повернулся на месте, что было силы кинул диск, потерял равновесие... Диск взметнулся высоко над головой, пошел стороной, - быстрее, быстрее, - хлоп - и плюхнулся в море.

Неудержимый хохот покрыл хлюп воды. Хохотали неистово, сгибаясь и хлопая себя по коленям. Хохотали все - и русские, и туркмены. Туркмены хохотали громче и безостановочнее, со всхлипываньем, до слез, потирая ладони, закрывая лица руками... Элки смылся мгновенно. Никто бы не мог его сейчас обнаружить. Спортивная карьера его была окончена раз и навсегда...

...Я лежу на кошме, и темнота вокруг густа, как смола. Хаким ставит передо мною фонарь, ложится рядом со мной на живот, кладет перед фонарем листок бумаги и карандаш и говорит:

- Учи меня!

Каждый день, на пути из Баку, я учил его трудной русской грамоте. Хаким по-русски пишет ужасно, но он - пишет! И я диктую ему и исправляю его ошибки. Его узкоглазое, сосредоточенное лицо перед фонарем. Все остальное туловище, ноги и весь окружающий мир - в непроницаемой темноте. Только звезды еще существуют, но мы забываем и о них, и даже о плеске воды в наветренный борт забываем, потому что труден урок русской грамоты и потому что очень прилежен Хаким. Он жует карандаш, обдумывая, какие буквы он должен будет вывести, чтобы получилось слово "главный". "Ашхабад - это главный город Туркменистана". Вместо "главный" написано: "хлатни", но это не беда, и Хаким, конечно, добьется поездки в Москву для поступления на восточный факультет загадочной школы, которая называется "Вуз".

Милые туркмены! Я целый час потратил на объяснения. И они поняли наконец, что закон прав, не давая мне допуска, и что я совсем не обижен, и что справедливость никем не нарушена.

25.08.1929

Мы трогательно прощались. Гуссейн вынес мои вещи на пристань. Командир лодки "Суринджа", пришвартованной к пристани с другой стороны, перетащил мои вещи к себе на палубу. С этого часа я становился его гостем: Ходжа-Кули познакомил его со мной. Ходжа-Кули сказал мне про него: "Дурды - савсым харош чылвек" - и позвал его к себе в лодку, и, когда старый Дурды Нияз, поглаживая черную бороду и освещая улыбкой глубокие морщины лица, взошел на палубу "Мусульманина", Ходжа-Кули, взяв меня под локоть, сказал мне:

- Дай мне руку.

Первое, что сделал Дурды, пожав мне руку, - он вынул из нагрудного кармана длиннополого серого халата серебряные часы и показал их мне, нажав пружинку. Я прочел на откинутой крышке: "За усердие на трудовом фронте от ТУР ЦИАКа - Дурды Софи Гели Ниязову. 1927 год".

Дурды улыбнулся с достоинством и молча положил часы в карман.

"Мусульманин" готов к отходу и не отходит только потому, что Элки не достал хлеба. Закрыты хлебные лавки. Между 3 и 4 дня Элки купил хлеб, я добываю еще 3 с половиной фунта сахару, фунт оставляю себе. В начале 5-го все на борту "Мусульманина", обмениваюсь с туркменами адресами, мне все по очереди жмут руку и ровно в 5 выбирают якорь. Машут руками...

Ходжа, стоявший у руля, снимает шапку, делает мне несколько взмахов. Судно ушло совсем далеко. Вдруг вижу, кто-то лезет на мачту. Влез, снял флаг, машет им мне, потом по вантам спускается вниз.

Пытливого человека не обескураживают временные неудачи. Томительно тянется время на берегу в ожидании нового рейса. Но для литератора это уйма возможностей для наблюдений, изучения местных обычаев, языков, фольклора. И постепенно появляются в дневнике новые записи. Какую же добрую службу сослужат они писателю позднее!

И дело не только в рельефных зарисовках плавания по Каспию. Ценность для наших современников представляет свидетельство очевидца и о Красноводске - старом и юном городе, сегодняшний облик которого показался бы неузнаваемым путешественнику двадцатых годов.

Итак, на туркменской лодке "Суринджа" появился новый матрос. Перед отходом из Красноводска новичка предупреждали о многих трудностях, с которыми он столкнется в море, а самого капитана охарактеризовали как угрюмого контрабандиста. Но на поверку все вышло иначе. Трудности с лихвой окупились знакомством с замечательным человеком.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

26.08.1929

Лодка принадлежит Ниязу Дурды. Берет груза 1800 пудов. Из Красноводска в Куули зафрахтована Сольсиндикатом.

Снялись с якоря, пошли 2-мя галсами к 17-й пристани - последней на краю города с востока. Пили чай. Отшвартовались. Пришли рабочие-грузчики туркмены и персы. Погрузка кирпичей - 3000 штук. Я недолго писал, потом забрался в трюм, выкладывал кирпичи. Работал часа 4. Малым ветерком, помогая веслом, пошли к 9-й пристани грузить ячмень. Я пошел в город, в прачечную. Прачечная - гордость Красноводска. Организована 2 месяца назад коллективом безработных при бирже труда, работает хорошо, вода из опреснителя. Ведро стоит 4 копейки. 8 рабочих. Стирка дешевая: 35 копеек белые брюки, 20 копеек рубашка. Обстирывает всю железную дорогу, - постельное белье от Москвы до Красноводска. "Убивает частника и проституцию". Скоро разрастется: берет 2-й дом, хочет устроить вторую прачечную для больницы и мастерские починки и чистки.

В 12 часов осматривал городской опреснитель. В день 500 ведер воды, котлы, перегонка через пар. Соль осаждается в котлах с плоскостями "кличами". Вода получается кипяченая.

Сегодня опять не уходим. Иду бродить по пристаням, захожу на пароходы, расспрашиваю, кто куда идет. У 3-й пристани моторная лодка. Говорят, через 2 часа уйдет на косу, повезет продукты изыскательской партии, вернется сегодня вечером или завтра утром. Решил съездить на косу.

В 2 часа дня отправляемся.

Предполагаемый канал в 14 верстах отсюда, в самом узком месте косы 200 метров длины - будет шириной в 120 м, глубиной 18 футов - 3 сажени. Работа будет производиться землечерпалками. Изыскательская партия будет работать месяц, если погода не помешает. В Красноводске предполагается постройка мола, камни уже добываются в Уфре.

... Уфра - складочное место для нефтяных (нефть, керосин, масла, бензин) материалов, провозимых наливом из Баку и отправляемых отсюда по Туркменистану. Имеется 8 баков, общей вместимостью приблизительно 400 000 пудов. Сейчас, в связи с постройкой Турксиба и по плану пятилетки, строятся еще баки, одни из них будут вместимостью в 250 000 пудов. Работают артели котельщиков, плотников, клепальщиков.

Став матросом на "Суриндже", Павел Николаевич долго плавал по Каспию на лодке Дурды Ниязова. Побывали в Куули, на Кара-Бугазе, на Огурчинском, в Гасан-Кули, обошли большую часть восточного побережья Каспия.

Попробуй-ка сунься до Волчьих ворот,

Там парус, как плошку, на волны кладет,

Там ветра четыре, там глаза четыре,

Клади поворот в поворот.

Там ясной погодою в рачьей квартире

Пирует подводный народ.

Попробуй-ка сунься, останься живым

Мы лодку и парус тебе отдадим,

Ходи себе в море, - Каспийское море

Останется детям и внукам твоим,

Когда ж борода твоя станет как дым.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

30.08.1929

Снялись с якоря в 12.15, идем двумя парусами, хорошим ходом. Из Уфры вышел и обогнал нас пароход "Революция". Дурды - в меховой шапке, босиком, серая рубаха, синие штаны, Вытащил из каюты ружье --старинное, длиннодулое, заржавленное, однокурковое, с медными кольцами, скрепляющими ложе со стволом. Оглядел его внимательно, сел на кошме, поджав под себя одну ногу, другую согнув в колене. Стал чистить. Степенно вняв один за другим медные обручики, - два последних не дались сразу, - постучал по ним молотком, обстукал со всех сторон, сжал их руками - спали. Оборотной стороной молотка отвинтил большой шуруп, за курком, - ствол освободился от ложа и приклада. Из холстинного мешочка вынул паклю, пересыпал из него же дробь, продувая ее в ладонях, всыпал обратно. Чистил напильником ствол, придерживая его правой рукой, чистил левой. Встал, прошел на середину судна, взял кусок парусины, подложил ее под себя, сел, продолжал чистить.

Гильшиняз - двоюродный, 26-летний брат Дурды, - на руле, в рыжей папахе, белом белье. Аман - старший сын, выправляет снасть. Шестнадцатилетний, младший сын Мемет - возится на кухне. Я - на запасной рее, оперся на круги канатов. Зеленая зыбь, идем очень быстро. Солнце жарит. Труба из кубрика торчит, прикрыта железным листом, дым стремительно стелется вниз, под парус. Точный горизонт, светлое-светлое небо.

У Дурды широкие, плоские пальцы. На 2-м пальце от мизинца левой руки тонкое кольцо из медной проволоки. Черная борода как хорошо расчесанная жесткая пакля - только от висков, тонким перешейком под ухом и скулами, немного с сединой. Но очень глубокие морщины, вернее, глубоко прорезанные складки за губами, от щек полукругами, под подбородок. Нос прямой, мясистый. Изогнутые по краям черные брови, узкие, но густые.

3 часа дня. Ветер усилился, качает, рябь по зыби, гребешки и брызги. Идем на оконечность Кызыл-Су. Пена за кормой. Дурды, встав во весь рост, протирает уже собранное ружье, упирая его вертикально перед собой. Идет к подветренному борту, - он над самой водой, - моет руки, сидя на корточках, потом вытирает их размотанным концом каната, стоя и поглядывая по сторонам, на море. Указывает мне по ходу судна рукой: "Во-он остров Челекен". Вижу чуть заметную полоску впереди. Складывает вместе с Меметом циновки, лежащие на юте вокруг каюты, вытряхивает их, чистит веником ют.

ВРЕМЕННОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ

Сим удостоверяю, что туркмен острова Челекена НИЯЗ ДУРДЫ в 1920 году оказал громадные услуги 1-й Советской Армии срочным и исправным перевозом по Каспийскому морю в тревожное время уполномоченных Реввоенсовета 1-й Армии тт. Немченко и Иомудского по делам службы, по поручению Реввоенсовета - к Персидской границе и работал честно и ревностно. В удостоверение этого ему т. Немченко было выдано удостоверение, аттестат, взятые у него Красноводской таможней.

Немченко ныне служит в Москве, в НКИД. Сим свидетельствую изложенное и ревностную работу Нияз Дурды для Реввоенсовета.

1924 - мая. Красноводск.

Состоящий в распоряжении Совнаркома

Туркреспублики Иомудский

На обороте:

Подлинность подписи Иомудского и достоверность факта - службы Нияз Дурды в 1920 году уполномоченным Реввоенсовета 1-й Армии удостоверяю подписью и приложением печати.

Председатель Челекенского

волисполкома Клычев

Акционерное общество "Каспар"

Управление Красноводского

Торгового порта г. Красноводск

СПРАВКА

Настоящая выдана Управлением Красноводского торгового порта владельцу лодки "Суринджа", гр-ну МУРАДОВУ НИЯЗ ДУРДЫ в том, что он 13 апреля с. г., будучи на стоянке в ауле Карагель, первым отозвался на зов терпящего аварию судна на южной оконечности о-ва Челекена п/х "Фрунзе" и, невзирая на свой религиозный праздник, он - Мурадов - немедленно вышел на своей лодке к месту аварии, где при энергичной работе с командой судов "Иран" и "Буревестник" оказал большую пользу по выгрузке груза и снятию с меляка п/х "Фрунзе". Отмечая отзывчивость, стойкость и преданность делу оказания помощи терпящему аварию п/х "Фрунзе", ему - Мурадову Нияз Дурды - от лица Красноводского торгового порта объявляется благодарность и присваивается звание "Достойного моряка Каспийского моря".

Начальник Красноводского

Торгового порта Савельев

31.08.1929

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

31.08.1929

Проснулся около 6 утра - после восхода. Абсолютный штиль, стоим на месте, полощутся паруса, все спят, кроме Дурды, который на руле. Штиль, оказывается, начался с часу ночи, и мы всю ночь проболтались на месте. Встаю, купаюсь, плаваю вокруг судна. Затем прополаскиваю в море зеленые брюки, одеяло, носки, развешиваю все. Все встают. Пьем чай с хлебом. Дурды ложится спать. Мемет устраивает мне из весла, багра и одеял навес. Ложусь под него, как в низкую палатку, читаю "Тихий Дон".

А Мемет рядом, читает по-туркменски толстый том избранных стихотворений Махтумкули, читает вслух, нараспев, ритмично, с преобладанием носовых звуков. Вчера вечером эту же книгу читал в каюте Гильшиняз...

Достойный моряк Дурды Нияз

За борт опускает железный кувшин

И моет лицо, - но между глаз

Никак не смыть ему трех морщин...

А длинный дым его бороды

Прячет алмазы морской воды,

Но их от зари не упрятать никак:

Она их тащит к себе в солончак.

Достойный моряк Дурды Нияз

Взглянул на часы, кладет намаз,

Коленками глухо палубу бьет,

Встает и опять поклоны кладет.

А сыну Дурды шестнадцать лет,

Он тоже достойный моряк,

Глядит от руля на отцов силуэт,

Посмеиваясь в кулак.

Глядит, как, подпрыгнув с красной волны,

Солнце взлетает в страну вышины

И гонит бакланов в облачный лес,

Лучи ощетинив наперевес.

И горд Дурдыев сын Мемет,

Других туркмен бесстрашнее он;

Он первый в море за тысячу лет

Посмел осмеять закон.

...По жестким зыбям бежит кулаз,

Мечет широкий струйчатый след.

Спиною к солнцу стоит Нияз,

И к солнцу лицом - на руле - Мемет.

1.09.1929, Куули

Вышел на берег, зашел к управляющему соляными промыслами. Федорову 40 лет, до революции был телеграфистом, до приезда сюда работал в Кабарде и Чечне, работал в редакции газеты в Грозном. Интеллигентен, чрезвычайно энергичен и тверд и проведении партийной линии в работе с нацменьшинствами, хороший думающий организатор. Живет совершенно обособленно, со здешней приезжей интеллигенцией (человек 10: инженер, техник, бухгалтеры, конторщики, завхоз, их жены) не сближается и не позволяет никому распускаться. Всех держит, как говорится, в ежовых рукавицах. Очень чувствует свое одиночество, скучает. Если б он имел возможность получить отпуск, хотя бы в Баку, - встряхнулся бы для новой энергичной работы. Но пока такой возможности нет. Нет замены.

Федоров много размышляет о работе с местным населением. Говорит, что с современного поколения уже сходят понемногу черты забитости, дети уже смелыми глазами смотрят на мир. Он призывает людей к самостоятельности, будит в них энергию, учит работать с удовольствием, воспитывает в них чувство ответственности за свою работу и преодоление страха перед ней.

И еще задача: убить влияние мулл, ишанов - тех патриархов, которые тормозят прогресс в сознании молодежи. Для этого нужно быть примером местному населению, нужно заслужить уважение к себе.

Привлекает на работу и женщин. Уже работают три. Это - важный агитационный фактор. За одну из них просил ее муж: "Моя жена очень хочет работать!" При мне еще две женщины просились - одна ходила полдня вокруг дома Федорова, не решаясь войти. Наконец, вошла со стариком-туркменом и встала так, чтобы ее из окна никто не увидел, - стыдится своих. Федоров охотно предоставляет им легкую, но заметную для других работу.

Дал мне верховую лошадь для поездки на солеразработки...

Путь верхом по степи, потом по соляному озеру, к месту разработок... Маленький домик и навес для лошадей... Спешился. На озере - только слой соли, воды нет, вода бывает зимой...

Коканов - в прошлом беспризорный киргизенок, а теперь комсомолец, выдвинутый Федоровым в десятники. Он один заведует всеми работами на солеразработках, справляется прекрасно, управляет рабочими, ведет отчетность табеля. И другие есть. При этом характерно: пока за плечами такие работники чувствуют моральную поддержку Федорова - все идет прекрасно. Но стоит Федорову уехать, например, в Красноводск, люди сразу теряют уверенность в себе, и все разваливается. Вот этот момент Федоров стремится тоже преодолеть. Поэтому и не едет в отпуск пока. Сейчас он подготавливает себе и всем русским здесь смену из местных.

Коканов говорит: "Мы киргиз дурак будем" - и хлопает себя по лбу, объясняя, что русские, коммунисты, себе денег в карман не кладут, а заставляют киргиз работать для самих же себя и что деньги идут киргизам же, а киргизы все еще чего-то боятся и сторонятся русских. Напрасно, мол. Русские строги - гонят с работы плохих работников, зато хороших заваливают работой и всячески выдвигают. По словам Коканова, есть три актива: 1-й "нервный" актив (горячащиеся в работе), 2-й - "деловой" (спокойные хорошие работники), 3-й - "вредный" (те, кто на глазах у начальства вылезают с работой, а чуть начальство отошло в сторону - лодырничают и вредят работе). Такой актив Коканов видит в среде мулл, ишанов, баев, еще попадающихся на работе. Их Коканов ненавидит...

Путешествие тем временем подходило к концу. Пришел в Куули "Богатырь" большой пароход, которому предстояло отправиться с грузом соли в Баку.

Простившись с туркменскими берегами, Павел Николаевич не простился еще пока с моряками-туркменами. И вот - очередное знакомство с новым экипажем. Вечером Павла Николаевича пригласили в каюту: Ходжи-Берди читал вслух, нараспев стихи Махтумкули. Здесь собрались все. Аман-Мемет, лежа на животе, занес ноги на нары, цокал языком и восклицал, качая головой. Читалось о праведной и о посмертной жизни, о том, что ждет праведников и грешников за гробом. Ходжи-Берди, интонируя на носовых звуках, доводя их почти до звона, делая длинные завывания на рефренах, - читал. Разные стихотворения он гнал на разные мотивы, то быстрым темпом и громко, то снижая голос почти до шепота. Он полулежал на кошме, подложив под бок подушку и уперев рукою голову. Иногда отрывался, отдавал приказания рулевому и тут же продолжал опять нежным тягучим голосом. В каюте на полу слабо светила керосиновая лампочка. В люк заглядывали звезды... Судно шло без огней, вода неслась мимо, шипя...

1 Выписка из "Указа Его Величества Государя Императора Александра Александровича, Самодержца Всероссийского и прочая и проч." No 4756, хранящаяся в домашнем архиве.

1 Гаврила Принцип (1894 - 1918) - национальный герой Югославии, главный организатор "Молодой Боснии". По заданию организации убил 28 июня 1914 года австрийского престолонаследника Франца Фердинанда (Сараевское убийство).

2 Русский дипломат, генерал-лейтенант Сов. Армии, автор широко известных мемуаров "50 лет в строю" (Прим. Н. Н. Лукницкого.)

1 Собор Андрея Первозванного, колокольня, колоннада, беседка, береговые башни - словом, вся архитектура Грузина была во время Отечественной войны разрушена фашистами. Остались уникальные, бесценные снимки П. Лукницкого.

1 В то время его официальное название - Туркестанский народный университет.

1 Мария Константиновна Неслуховская - жена Тихонова.

1 КУБУч - Комиссия по улучшению быта ученых.

1 Григорий Александрович Гуковский (1902 - 1950), литературовед, и его жена Наталья Владимировна, урожд. Рыкова, - друзья Ахматовой.

2 Наталья Яковлевна Данько (1892 - 1942) - скульптор. Ее сестра Елена Яковлевна Данько (1900 - 1942) - художница по фарфору.

3 Иннокентий Александрович Оксенов (1897 - 1942) - критик, поэт, переводчик.

4 Виктор Андроникович Мануйлов (1902 - 1987) - впоследствии литературовед, поэт.

1 Название сборника стихов Н. Гумилева.

1 Т. - Тотя - Антонина Николаевна Изергина, искусствовед, позже жена И. А. Орбели, директора Эрмитажа. Близкая подруга Лукницкого.

МАНДАТ

На основании мандата главному инженеру постройки А.В. Будасси и телеграммы

т. Ленина от 12/1 1920 года предъявителю сего тов. ЛУК-НИЦКОМУ Павлу Николаевичу настоящим мандатом пре-доставляется:

Я вернулся в мой город,

знакомый до слез

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

28.10.1929

... Это было чудесное лето, казалось, оно оживило меня навсегда. Казалось, бодрости и радости не будет конца...

28 сентября вернулся в Питер, и все сразу рухнуло. Сегодня ровно месяц я здесь, и как он прошел - стыдно говорить. Глупо прошел, уныло, хотя в этом месяце случилось несколько событий, занимавших "умы" окружающих: реорганизация Союза писателей в Союз советских писателей и др. - статьи в "Литгазете" и в прессе вообще; заседание правления Союза писателей; выход Замятина из Союза; выход К. Федина из правления Союза и письмо его, зажатое Л. Леоновым; поведение Козакова, Баршева, Форш, В. Шишкова и других; общее собрание Союза писателей с Авербахом, Фадеевым, Белицким, Либединским; мои разговоры с В. Шкловским, Л. Н. З1. , О. Форш, АА по поводу всего этого...

13.10.1929

Утром был у АА, позже у Б. Лавренева... К 6 вечера пошел в Союз писателей на общее собрание и перевыборы правления... В моем кармане заявление АА о выходе из Союза писателей: "В правление Союза писателей. Заявляю о своем выходе из Союза писателей. 13 окт. 1929. А. Ахматова" Но я не подал его. Все эти дни работа над темой сценария "Главиндж".

14.10.1929

В Издательстве писателей. Позже у Виктора Шкловского, потом прогулка с ним. Вечером работа над "Главинжем".

15.10.1929

С утра в Совкино. Сдал сценарий Пиотровскому. Позже работа по Союзу. Позже, в 3, пошел в Эрмитаж... Наводнение 8 футов... вернулся мокрый до нитки. Завтра опять работа по Союзу.

17.10.1929

...Завтра у меня общее собрание в Союзе поэтов, будет руготня. Мы тут исключили 10 человек и постановили слиться всем союзом с Союзом писателей. Очень бурно сейчас...

19.10.1929

Мы вчера закрыли Союз поэтов. Вводим его в качестве отдельной секции в Союз писателей. Заседал вчера 7 часов и совершенно обалдел. Вместо правления - теперь Бюро секции, я избран его секретарем.

В Федерации писателей дров нет, потому что надо было заказывать летом... Очень холодно уже. Ночью был мороз.

"Металлист" обещает печатать мои маленькие рассказы ежемесячно, это лишних 10 - 15 рублей в месяц.

"Звезда" взяла мое стихотворение для декабрьского номера. Написал еще одно - из цикла "Туркмения".

Большой вещи пока не пишу - все не могу начать, раскачиваю в голове сюжет...

В день рождения у меня была АА.

"КРАСНАЯ ГАЗЕТА"(26.10.1929)

В апреле 1929г. Ленинградский Союз поэтов праздновал пятилетие своего существования. Ленинградские поэты могли с некоторым удовлетворением оглянуться на пройденный путь.

При проведении пятилетних итогов у "ветеранов" молодого Союза возникали воспоминания о шумных вечерах в тесных комнатах Союза писателей или в "Доме печати" (своего помещения у Союза поэтов не было. - В. Л.), о горячих прениях по поводу прочитанных стихов, о выездах в районы, наконец, о трудностях, связанных с изданием сборников Союза.

С самого начала жизни Союза была взята правильная общественная установка всей его работы, Ленинградский Союз поэтов все более и более становился подлинно советским, живо откликаясь на запросы советской общественности. Общественная деятельность Союза заключалась не только в организации выступлений в рабочих клубах, домпросветах, вузах и т. д., но также в той общественно-воспитательной работе, которую Союз проводил среди своих членов, дисциплинируя их, повышая их творческую активность. Некоторые члены Союза занимали и занимают те или иные "командные высоты" в Федерации объединений советских писателей, в Литфонде и т. д .

...Преобразование Союза писателей в Союз советских писателей и перерегистрация членов последнего поставили перед Ленинградским Союзом поэтов вопрос об отношении к обновленному Союзу писателей.

Ленинградский Союз поэтов, путем ежегодной чистки проверявший свои ряды и создавший общественно-здоровый и художественно-сильный кадр работников стиха, не был застигнут событиями врасплох. В период, когда внимание всей советской общественности было приковано к литературным организациям, когда история диктовала необходимость объединения всех подлинно советских литературных сил, - Ленинградский Союз поэтов в лице своего правления принял правильное решение, уже утвержденное общим собранием: заявить о своем выходе из Всероссийского Союза поэтов и в полном составе вступить в качестве самостоятельной секции поэтов в Ленинградский отдел Всероссийского Союза писателей.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

28.10.1929

Весь этот месяц думал о прозе, о романе, который надо было бы теперь писать, большой роман - года на два работы, роман из быта интеллигенции, из быта некоторых окружающих меня писателей, в котором я высказал бы все, что на душе наболело, в котором я показал бы их такими, какие они есть: действующими за страх, а не за совесть. Я написал бы не так, как Вагинов, который "сам такой", который сластолюбиво ковыряется в своих героях, сочувствуя им. Я написал бы его с ненавистью к трусости, подхалимству, карьеризму и всему их сопровождающему, ибо не должна наша земля выносить мерзавцев. Маяковский говорит, что у нас не только победы, но еще "много разной дряни и ерунды", что очень много разных мерзавцев ходят по нашей земле вокруг.

Я не боюсь разрыва ни с кем, но я боюсь одного - и вот причина, почему я не сажусь за этот роман: я боюсь впасть в неверный тон, я боюсь сфальшивить хоть в чем-нибудь. Такой роман не потерпел бы ни миллиграмма фальши. Очень уж много здесь психологических тонкостей.

Дело в том, что многие интеллигенты - раздвоены, находятся в состоянии колебания между старым и новым. У них бывают моменты, когда советская власть и все то, что с ней связано - новый быт, новое мировоззрение, - кажется им чуждым, ненужным и неправильным, порабощающим их индивидуалистическое "я". Тогда они недовольны, они несчастны и они боятся. Боятся, что новое ляжет на них непосильной тяжестью, раздавит их, уничтожит. В этот момент они таят злобу на все свершающееся в стране.. Но приходит другой момент - и они уже думают иначе: им кажется, что революция права, что это они чего-то не поняли, что-то неправильно истолковали. Они несчастны, сознавая собственную слабость и слепоту... Они, может быть, и хотели бы стать другими современными, нужными, сильными, но тут приходит опять боязнь. Страшно отсечь в себе все старое, что, как шлейф, волочится за ними. "Вот если я громко заявлю о своей солидарности с советской властью, если я приму новое со всеми вытекающими отсюда последствиями, то, что скажут те мои знакомые и друзья, которые еще не пришли к сознанью и миропониманию, к какому пришел уже я? Я увижу с их стороны презрение. Хорошо. Пусть, положим, я плюну на них и уйду. Но... примут ли меня те, к которым я иду, те, кто делает революцию? Поверят ли они мне, не заподозрят ли они меня в приспособленчестве, в двурушничестве? Не случится ли так, что, отстав от одних, я не пристану к другим? Не окажусь ли я между двух стульев?"

Вот между этими боязнями и колеблется та часть интеллигенции, о которой я говорю. И вот почему надо очень чутко, очень тактично вглядываться в интеллигенцию и влиять на нее. Сейчас уже вся интеллигенция лояльна, но она - мягкотелый народ, нерешительный. Сужу по себе: был и у меня мучительный период колебаний и душевной борьбы.

За эти два последних года я сильно переменился, и самому интересно наблюдать за собой. ...

Я чувствую себя участником дел великой эпохи. Пусть думают иные: Лукницкий уезжает в путешествия в поисках экзотики. Пусть думают. Не в поисках экзотики, а для того, чтоб видеть шире, чтоб понять современность, чтоб найти свое мироощущение. В пыльных, засиженных мухами писательских кабинетах не увидишь жизни, ничего не узнаешь и не поймешь. Останешься за бортом самого себя. Я счастлив, что я - современник. И я рад, что могу быть полезным. Теперь мне горько, что я так поздно завершил круг моего развития. Надо было бы раньше. Сколько драгоценного времени, энергии и сил потеряно. Все никак не мог уйти "из барских садоводств поэзии", из "соловьиного сада".

Времени совсем не хватает - сейчас вошел в работу, и каждая помеха злит. Дни коротки, ложусь не раньше 3-х. Совсем не бываю на воздухе, спасают обливания холодной водой по утрам. Нет дров. Топим печи торфом, случайно раздобытым. Я истрепался до крайности - буквально нечего надеть. Спасает пока серый костюм, хоть и затасканный страшно. Это, впрочем, мелочи, не обращаю внимания.

Под "барскими садоводствами поэзии" из "соловьиного сада" Лукницкий подразумевал, очевидно, ту часть литературной среды, в которую он попал в 1922 году в Ленинграде. Представители некоторых маленьких салонов, отдавая дань гладкописи, слишком перепевали упаднические настроения, интимные ощущения, копошились в себе самих. И Лукницкий, несмотря на то, что повидал и испытал многое, писал иногда тоже так, как члены тех салончиков.

Н. А. ШИШКИНОЙ

Не в комнате, - такой в ней не бывает дружбы,

В шатре степном и в отблеске костров

Мы пьем восторженно, спешащей жизни чужды,

Святую брагу песен и стихов.

Колдунья Шишкина! Из старины чудесной

Перенесенные сюда тобой,

Трепещут в омуте - уже не в сердце - песня,

Ночь звездная и табор кочевой.

Разлуки не было... Но тихо вдруг... И снова

Блеснул как будто потухавший свет.

И я ищу глазами Гумилева,

Забыв на миг, что Гумилева нет.

ИЗ КНИГИ Н. К. ЧУКОВСКОГО "ПРАВДА ПОЭЗИИ"(М., изд-во "Правда", 1987)

С 1923 г. наппельбаумовские сборища стали посещать два поэта, только что приехавшие в Петроград из Ташкента, - Павел Лукницкий и Михаил Фроман... В квартиру Наппельбаумов его (Лукницкого - В.Л.)привела пламенная любовь к Гумилеву, которого он никогда не видел. А Фромана привела сюда не менее пламенная любовь к Ходасевичу, и оба они опоздали. Гумилева не было в живых, а Ходасевич находился в Германии.

Любовь Лукницкого к Гумилеву была деятельной любовью. Не застав Гумилева в живых, он стал расспрашивать о нем тех, кто встречался с ним, и заносил все, что они ему рассказывали, на карточки. Карточек набралось несколько тысяч. Эта драгоценная биобиблиографическая картотека хранится у Лукницкого до сих пор...

Наверное, человек должен был быть удовлетворен такой насыщенной общетвенной деятельностью, какая открылась Лукницкому в Союзе поэтов. Все, что впереди в моей? жизни, будет только развитием этого процесса. То, что совершилось внутри меня, неминуемо будет облекаться и во внешние формы"?. Это была чистая правда. Лукницкий был искренним и честным. Тем паче эту его правду надо объяснить, потому что жизнь оказалась гораздо сложнее, чем ему представлялось тогда. И его внутреннее "я" оказывалось несбалансированным. Забегая несколько вперед, привожу записи, сделанные три года спустя и позже...

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

1.12.1932

Случайно попалась в руки тетрадь 1929 года. Перелистал. И поморщился, потому что прочитал ее с враждебным чувством к автору ее, ибо тот, кто делал записи в ней в 1929 году, - чужой, чуждый мне человек. Нехорошо отрекаться от самого себя, но, видимо, я действительно здорово переменился, если некоторые настроения мои периода 1929 года, о которых я сужу по отдельным страницам, сейчас вызывают во мне брезгливость. Как много еще там во мне слизнячества, нытья. Хорошо только, что я резко боролся с самим собой тогда, и жаль, что борьба эта началась, как я помню, в 1927 году, а не раньше.

Запись 1930 года уже мне нравится. С тех пор все сказанное в ней подтвердилось и укрепилось во мне. Три путешествия по Памиру, громадные энергия и воля, которые мне удалось воспитать в себе, очень расширившийся с тех пор горизонт сделали меня человеком полезным и нужным своей стране.

15.12.1932

15 октября арестован, и сегодня - два месяца, как ДПЗ содержится мой брат Кира. Я не знаю, что именно ему инкриминируется, и очень печалюсь. Человек, который по глубокому идейному убеждению в 1923 году вступил в комсомол, который все свои силы вложил в громадную любовь и преданность социалистической революции, который всегда был для меня образцом воли, честности и идейности, - сейчас арестован. Это не укладывается в мое сознание. Это нелепо. И хотя я глубочайшим образом убежден, что история эта основана на каком-то диком недоразумении и Киру по окончании следствия освободят совершенно реабилитированным, - меня удручает самый факт возможности такого недоразумения. Он может тяжело отразиться на нем, на всех моих домашних он действует очень плохо.

Папу арест Киры выбивает из работы, мама совершенно больна, и нервы у всех напряжены до крайности.

23 мая 1933 года Кирилл Николаевич Лукницкий был освобожден из тюрьмы и сослан в Ташкент на три года.

До ареста в 1930 году в издательстве "Прибой" вышла книга К.Н. Лукницкого "Экономический кризис СШСА " (Соединенные Штаты Северной Америки). Младший брат Павла Николаевича был экономистом по образованию. Специализировался по каучуку. Он был одарен, трудолюбив и в будущем несомненно вырос бы в крупнейшего ученого. Но будущего у него не было.

В 1934 году, во время ссылки, в Ташкенте в САОГИЗе вышла его вторая документальная книга под названием "Дикий каучук", с подзаголовком "Колониальная повесть", которую он заканчивает фразой: "Человек рубит цепкие лозы джунглей капитализма, опутавшие мир" - и строчкой из песни Уолта Уитмена: "Человечество стало - единое тело, сплотилось в единый народ, тираны дрожат, их короны, как призраки, тают..." Эту книгу он надписал Павлу Николаевичу 28 апреля 1935 года, когда приехал в Ленинград: "Талантливому и удачливому в жизни брату автор дарит свое недозрелое, но исполненное благих намерений и некоторых надежд произведение".

Но "благие намерения и некоторые надежды" Кириллу не помогли. Вскоре в Ленинграде он был вновь арестован, и уже до конца... до посмертной реабилитации.

Сведения о брате Лукницкого, так же как сведения о родителях в начале книги, я ввела для того, чтобы читатель мог лучше понять мысли и поступки моего героя. Но как выбрать самое необходимое из нескольких тысяч страниц дневника?

Ко времени выхода заметки в "Красной газете" Павел Лукницкий был "ветераном" Союза поэтов и его активистом. Он - секретарь Л/о Союза поэтов и член правления; член ударных бригад ФОСПа1 и коопбюро ФОСПа; постоянный участник выступлений писателей в фабрично-заводских и красноармейских аудиториях, в клубах и библиотеках; один из организаторов подготовки и проведения различных встреч.

Стремление Лукницкого осмыслить идеи революции, колебания творческой интеллигенции, ощущение себя самого будто бы избавившегося от тех же самых колебаний - все это было естественным для него, честного труженика в новом обществе. Человеческая природа так устроена: "меня обманывать нетрудно, я сам обманываться рад". Человек стремился верить. Человек верил. Точкой отсчета был всего один путь, обязательный, непреложный. Человек искренне старался найти ему обоснование. А у Лукницкого вдобавок было еще и ощущение если не "вины", то "клейма", потому что он родился не в "той семье". И ползла, наверное, змейка страха в подсознании, и парализовывала любое его рассуждение.

И как старательно он искал разные оправдания этому, обходя главную причину. Потому он и страдал, умирая в семьдесят третьем. Он так и не смог писать о том, о чем хотел.

Некоторые писали в стол. Он не умел. Он был чрезвычайно активным, живым, общественным человеком. Он хотел давать людям Знание. Не позволяя себе сомневаться (значит, сомневался!)? в том, что такая, как есть, - это единственная форма жизни, он - из-за дворянского происхождения, Пажеского корпуса, из-за арестованного брата, архива по Гумилеву, из-за близкой дружбы с "врагом народа" академиком Н. П. Горбуновым, с опальной Ахматовой -словом, из-за всех вместе "криминальных" причин ушел в путешествиябродяжничество, с глаз долой. Это - его Памир, его Сибирь, его Заполярье, его Отечественная война. К счастью, он нашел себя и путешествиях, и в исследованиях, и в выполнении военно-патриотического долга; он не шел на сделку с совестью, он приносил людям реальную пользу, знание и добро, насколько мог..

Отечественная, освободительная война для каждого, кто человек, нравственна. Для Лукницкого это было как дыхание. Его природный патриотизм и воспитанные им самим в себе храбрость, усердие, полная отдача соединились здесь как бы с искуплением тех "грехов", за которые, в отличие от других, таких же людей он не пострадал (не сел в тюрьму ) по причине постоянного отсутствия дома.

Но может быть это лишь мои неверные предположения ?

В 1948-1949годах, помню, несколько дней подряд сжигал он подробные записи о партизанском движении в Югославии, в котором сам участвовал. Он "ошибся", описывая войну в Югославии и фотографируя освободителей. И сотни страниц дневников, тщательно собранные по стране документы о Тито и его людях - партизанах, сотни фотографий - почти все было брошено в огонь.

Верил ли он, теперь в 1949-ом, что он тогда, в 1944 и 1945годах ошибался, фиксируя осввободительные действия югославского народа

Вот он пишет 13 января 1942 года, когда еще не знает, останется ли жив или погибнет от снарядов, от бомб или от голода (его вес был тридцать восемь килограммов, и ел он в собственной квартире даже бульон от сваренных обоев, которые в 1934-м сам обклеивал, смазывая мучным клейстером, когда приходил с фронта для того, чтобы срочно обработать и передать материал в ТАСС. " Я думал еще о том, что и сейчас, и в будущем, воспитывая людей, партия должна прежде всего искоренять в них четыре качества, лежащие в основе всех наблюдаемых мною недостатков, бытующих еще в нашем обществе... Эти четыре кита, на которых старый мир еще держится в душах людей, следующие: трусость, корысть, равнодушие и невежество. Все, что есть плохого в человеке, вырастает из этих качеств, взятых порознь или вместе, в любых сочетаниях. И тот, кто хочет стать настоящим коммунистом, должен вытравить в себе именно эти четыре качества, в какой бы малой доле они в его существе ни присутствовали. А тот член партии, который с этими качествами мирится или не сознает необходимости искоренения их в себе, - тот не подлинный коммунист, тому не место в рядах партии, возглавляющей ныне святое дело освобождения нашей Родины от фашистских захватчиков..."

Но незабывчивому читателю может показаться странным, что такой энтузиаст, активист, общественник, такой сознательный, идейный человек сам не вступил в партию. Отвечу: а кто бы его принял тогда, скажем, до войны? Он - из дворян, из "пажей". Во время войны, в самый страшный период блокады, решил, и рекомендации были достойные, и собрание уже было назначено на определенный день. Да не состоялось. Секретарь упал в обморок от голода, и кворума не набралось по той же причине. Когда об этом узнали на фронте предложили принять безоговорочно, в первой же воинской части. Но тут он отказался, объяснив, что он ведь не боец какой-то определенной части, идущий в атаку, а мотающийся по разным частям фронта и задерживающийся в каждой на два-три дня или максимум одну-две недели военный корреспондент. Счел неэтичным, нескромным. Ждал лучших времен. Ну а после войны... сохранилась запись, жуткая, тяжкая, о том, почему он этого не сделал. Но поскольку в этом небольшом томе я рассказываю о том, что Лукницкий сделал и оставил людям, то, с извинениями, возвращаю читателя к продолжению истории его жизни- в 1929 год.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

14.11.1929

У Н. Тихонова на Зверинской. Читал ему свой очерк о Туркмении, оконченный вчера... Вечером у меня заседание бюро секции.

23.11.1929

Весь день в канцелярской работе Союза поэтов и кооп. Бюро, а вечером у меня заседание ревиз. комиссии

... Итак, еще месяц прошел... Для меня это месяц усиленной работы. Давно не было такой уверенности в своих силах. "Молодая гвардия" напечатала мое стихотворение. Первый очерк мой весьма одобрен Н. Тихоновым и принят в "Звезду". "Балладу о топоре" взяла в литературную страницу газета "Смена", в 12-м номере "Звезды" идет "Первая женщина в Куули". Начал новый очерк.

2.12.1929

Вчера был у Тихонова, вместе сочиняли слова марша школы милиции... Кто-то из соседней квартиры украл мои калоши. Долго искали их с Тихоновым...

Прием моей книги стихов к изданию в значительной мере зависит от В. Эрлиха. В. Эрлих, однако, держится "моя хата с краю"...

Сегодня у меня был Н. Тихонов. Долго говорили обо всех занимающих меня мыслях. Надумал создать в секции поэтов ядро из наиболее соответствующих мне по образу мыслей. Цель ядра-совместная творческая работа; обсуждение всего написанного участниками; воздействие друг на друга; борьба с литературной пошлостью, рутинным бытовизмом стиля, преодоление его; приведение в систему мышления в направлении левого попутничества. Кто бы мог быть в таком ядре из секции поэтов? В. Эрлих, В. Ричиотти, Л. Борисов, М. Комиссарова, Н. Заболоцкий? Хорошо было бы - лапповцы: Б. Лихарев, А. Гитович, Б. Корнилов.

18.12.1929

Звонил А. Крайский, просил назначить кого-нибудь из секции поэтов для руководства литературным кружком в Художественно-промышленном техникуме. Я сказал, что могу взять кружок на себя, хоть это и бесплатная работа. Крайский обрадовался - видимо, никто не хотел брать его бесплатно.

19.12.1929

Закончил очерки: "Уфра" и "Обиды героя". Пишу рассказ "Тетрадь капитана".

Ходил на вневойсковое обучение. Первый раз - меня учили. Второй раз назначили командовать половиной отделения. Завтра иду опять - хожу каждый четвертый день.

Приехал из Москвы Б. Лавренев, сказал, что "Мойра" моя издается. Послал письмо в ЗИФ (изд-во "Земля и фабрика". - В. Л.) с просьбой прислать корректуру романа. В "Смене" напечатана "Баллада о топоре" и печатается очерк "На Суриндже". Послал в "Землю Советскую" очерк "Обида героя" и в "Октябрь", М. Светлову, - стихотворение "Телефон". В альманах "Красной газеты" взяли стихотворение "Пятилетка чувств". Между прочим, я читал его АА.

Последнюю неделю обдумывал новую книгу и читал всяческую литературу о Каспийском море, об истории торгового мореплавания, о рыбных промыслах и пр. Сюжет в грубых чертах разработан, но надо получше завязать узелки. Вечерами работаю и читаю.

23.12.1929

Начал 3-й очерк о Туркмении, потом был у Тихонова.

Очерки Лукницкого о Туркмении вызвали живейший интерес Тихонова. На следующий год бригада писателей под его руководством отправилась в Туркменистан.

И может быть, кто знает, творческая "туркменская" дорога Тихонова включила в себя "туркменскую" тропу одиночки Лукницкого? И отсюда надпись на книге: "Старому памирцу дружески седой туркмен"?

Впрочем, надписи их на книгах друг другу - это настоящий "роман в надписях", начавшийся в 1922-м и завершившийся надписью после смерти Лукницкого, уже мне, на книге, которую я сама выбрала по желанию Тихонова -"Вамбери": "Вере Константиновне Лукницкой, хозяйке фантастического города документальных поэтических воспоминаний, владелице поэтических тайн прошлого русской поэзии - с удивлением к исполненной ею работе в области поэтических открытий - сердечно Николай Тихонов. 1977 г.".

Николай Семенович написал эти слова после того, как я показала ему "его" архив Лукницкого. Он воскликнул: "Собрать столько моего и обо мне? А сколько же у него тогда Ахматовой и Гумилева?"

В архиве Лукницкого - в основном или дареные подлинники, или копии, сделанные точно и аккуратно самим собирателем. На тетради стихов Тихонова: "Эта рукопись подарена мне Н. Тихоновым в 1922 году. Настолько мне известно - не опубликована, так Н. Тихонов говорил мне, даря. П. Лукницкий

На страничке с автографами К. Вагинова приписка: "Получил от Тихонова в конце марта 1926 года, а Тихонов подобрал на столе в какой-то редакции кажется, "Звезды". П. Лукницкий".

Когда Павел Николаевич пришел работать в Союз Поэтов, Вс. Рождественский, очищая ящик письменного стола, отдал ему несколько, тогда казалось, уже ненужных бумаг, а на корректуре собственной поэмы написал вполне серьезно: "В Музейный фонд П. Н. Лукницкого".

Архив собирался с помощью друзей, и почти все документы с пометками от кого они получены и когда.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

24.12.1929

Опять и Н. Тихонова. К нему всегда иду со удовольствием. У них по случаю сочельника человек 15 народу. Ирина1 привезла в чемодане маленькую елку. Все дарили друг другу шуточные подарки. Из литературных людей были только я, Н. Браун и В. Эрлих.

Написал за неделю рассказ о капитане Голубеве.

26.12.1929

Был у Тихонова и читал рассказ ему. Тихонов много говорил о литературе, разбирал современное положение поэзии. Суть: есть две группы поэтов "конструктивисты" и "опрощенцы". Первые называют себя так условно, ибо название это решительно ничего не определяет. Они - все те, кто действительно работает над словом, чтит культуру слова, стремится к ней и борется с неорганизованным материалом. В их среде могут быть самые разнохарактерные поэты.Прочие - "опрощенцы" и, подразумевается, вообще не поэты: они кричат о себе и живут только своей "идеологической ценностью", ни в какой мере не являясь ценностью художественной.

Именно эту мысль Тихонов развил в своем докладе на Первом Всесоюзном съезде советских писателей в 1934 году:

"... Лирическая поэзия в практике ленинградских поэтов представляет иногда ту купель, в которой вода бывает возмущена, но чуда не происходит. Ритмическая бедность, словесные штампы, прямое эпигонство, как путь, избранный под знаком опрощения, неотчетливость мысли, проза, переданная короткими строками, конечно, не могут обогатить молодую поэзию. Но есть и другая беда, значительнее, - это беда не только ленинградских поэтов.

Глаз поэта еще не устремлен на жизнь. Комнатные переживания, мир только литературных ассоциаций, споры о книгах, заседания, редакции, изучение маленьких тайн ремесла вместо изучения нового человека и нового общества, вместо изучения большого героя нашей эпохи, - все это сводит поэзию на степень упражнения, где обыгрывается слово ради слова, метафора влечет метафору, - увлекательная игра, в которой разгоряченное самолюбие автора играет немалую роль".

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

26.12.1929

Приезжал сюда Маяковский. В Москве он уже почти не выступает, там его загрызли конструктивисты. Сюда он приехал с "Клопом" и "Баней". 20 октября выступал в университете, в Доме печати, потом еще где-то. Из рассказов знаю, что публика приняла его, что называется, "мордой об стол", а в университете его чуть было не избил какой-то университетский "поэт" - детина громадных размеров. Вступились в дело милиционер и военные моряки, присутствовавшие в зале, и восстановили порядок... С вечера в Доме печати вернулся в "Европейскую" гостиницу в ярости и бешенстве, свидетелями чего стали Лиля Брик и Пунин2, который был в то время у нее.

В Русском музее обнаружены плакаты Маяковского. Их хотят выставлять в числе прочего плакатного материала. Пунин хочет.

Позавчера был на военной службе, но все это было так плохо организовано и так глупо, что не выдержал и удрал. Не знаю, посадят ли за это на гауптвахту?..

Предпринимал попытки устроиться в какую-нибудь научную экспедицию. Был в Институте ихтиологии, у И. Ник. Арнольда. По его совету был у профессора Самойловича в Институте Севера. Тот сказал: "Наше судно уходит в Северный Ледовитый океан на месяц. Надо выезжать завтра". Но... у меня не было ни копейки денег (надо 150 руб.), ни теплой одежды, ни возможности достать то и другое. Даже валенок, как и калош, в продаже нет, и Институт Севера для этой экспедиции искал 10 пар валенок две недели. Пришлось отказаться от этого предприятия, взяв с Самойловича обещание, что он устроит меня летом на судно, уходящее в плавание по Ледовитому океану. Если не удастся, буду устраиваться в какие-либо южные или восточные экспедиции.

Сегодня из Москвы приехал папа, он был в ЗИФе, видел Свистунова, редактора, тот говорит, что сдает "Мойру" в печать и сам сделает какие-то изменения. Какие такие изменения? Почему он, а не я? Не позволю, конечно, "свистуновить" мою рукопись, но надо все выяснить.

Напечатал 8 стихотворений: "Звезда" - 2, "Резец" - 3, "30 дней" - 1, Молодая гвардия" - 1, "Смена" - 1.

31.12.1929

Вчера начал занятия литературного кружка в Художественно-промышленном техникуме в здании Академии художеств. Вел его всю зиму и весну.

За это время был у АА несколько раз. На днях она приходила ко мне. Шереметьевский дом передают в какую-то другую организацию, музей упраздняется, вероятно, всех жильцов будут выселять весной. Куда же переедут Пунин с семьей и АА?

У них мало кто бывает... Вчера опять зашел к ней. Читает "Красное дерево" Пильняка по рукописи, текст исправленный, подготовленный для Госиздата. К ночи гуляли и много говорили о литературе и о том, как можно писать в современных условиях. Взгляд ее категорический: "настоящей литературы сейчас быть не может"...

АА рассказала мне, что слышала от Замятина об организующейся литературной группе "Современника", куда войдут Б. Лавренев, О. Форш, Н. Баршев, М. Фроман, Вс. Рождественский и, в качестве присяжного критика, З. Штейнман. Мотив создания объединения - "пишущие об интеллигенции". По мнению АА, из этой группы ничего не выйдет - не разрешат. Странно, что впервые слышу об этой группе не от Б. Лавренева, М. Фромана или других, а через "третьи руки". Виделся я с ними со всеми за эти дни...

АА живет по-прежнему тихо и печально. Холод в квартире, беспросветность и уныние. Встречи Нового года не будет - нет ни денег, ни настроения...

Бываю там редко и ненадолго. Выходит так. Хотел бы видеть АА и чаще, но уже не так тянет, как прежде. А если по совести, то почти не тянет...

Ну а "те", от которых уходишь?..

Их любил когда-то, их считал драгоценными. Если разбираться тонко, то их любишь и уважаешь и сейчас. Но сознаешь, что они - драгоценности прошлого. Высокие, культурные ценности. Они - единственное, что жалеешь в прошлой эпохе... В этом трагедия всякого рубежа, трагедия всякого прогресса, трагедия, без которой не может существовать мир и которую - значит - надо оправдывать...

17.10.1930

...Полгода - с 18 апреля по 10 октября - я провел в путешествии по Восточному и Западному Памиру с экспедицией Геолкома. Был в плену у басмачей, после освобождения из плена участвовал в ликвидации банды, пережил многое, ежедневно подвергаясь опасностям. Уезжая на Памир, сказал себе: вот случай проверить себя, вот испытание подлинное и трудное. Если выдержу, значит, достоин жизни, а не выдержу, значит, был слаб и к чертовой матери тогда, не заслуживаю и сожаленья.

С винтовкой в руках, с крепкою волей в сознанье испытание выдержал. Увидел многое, и на многое еще раскрылись глаза. То время, когда я еще продумывал свое отношение к современности, к жизни, когда я колебался, шатался внутренне, то время теперь кажется мне необычайно давним, далеким. Сложным был внутренний путь для меня. Но я преодолел его так же, как преодолел горные цепи Памира. Ни тени сомнений, колебаний. Теперь я уверен: со всеми окружающими меня в великой переделке страны - я связан тесно и навсегда. Теперь я научился защищать наши завоевания не только словом...

29.11.1930

Заключил договор с ГИЗом на книгу о Памире (10 печ. листов), рукопись должен сдать к 1 апреля 1931 г.

Заключаю договор на книгу очерков "Второй переход".

Трудно начать книгу о Памире, надо осмыслить весь громадный материал, дать ему отстояться, надо перечитать кучу литературы.

О Памире Павлом Лукницким написаны десятки книг: "Ниссо" и "Путешествия по Памиру", "Таджикистан" и "Всадники и пешеходы", "Застава - Двуречье" и "В горах и сердцах людей", "За синим камнем" и "У подножия смерти" - романы, повести, очерки, рассказы... Книги переведены на несколько десятков языков.

Памир-30

Идущий впереди - остальным мост

Академик Ферсман, как и должно было быть, ответил на письмо, и ответ его был дельным. Весною тридцатого года он рекомендовал Павла Николаевича для участия в геолого-разведывательной экспедиции на Памир "за синим камнем". И когда осенью Павел Николаевич вернулся в Ленинград с лазуритом в рюкзаке, Ферсман попросил его сделать доклад в Академии наук, который потом был опубликован в "Трудах Памирской экспедиции 30 года".

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

Март 1930 г.

Телефонный звонок.

- С вами говорит начальник Памирской геолого-разведочной партии Юдин. Вы поехали бы на Памир?

Конечно, - ответил я с волнением.

Юдин подробно расспросил меня, бывал ли я в экспедициях раньше, здоров ли я, в порядке ли мое сердце. Предупредил, что люди с нездоровым сердцем не переносят разреженного воздуха памирских высот. Ответы мои вполне удовлетворили Юдина.

В Геолкоме меня встретил человек громадного объема, с узкими, прищуренными глазами, с мягким заботливым голосом. Мне показалось, что этому человеку лет тридцать. Ему было двадцать четыре.

Судьба моя была решена. Мы вышли из Геолкома вместе, прошлись по линиям Васильевского острова. Юдин пригласил меня зайти к нему, угощал меня виноградным соком, показывал памирские фотографии, дал мне толстый том Мушкетова.

На изучение литературы о Памире у меня оставался месяц...

В то время Памир называли "Подножием смерти". Тогда о нем точно ничего не было известно. А до середины XVIII века сведений о нем вообще почти не было. Лишь несколько строчек в дневниках Суэнь Цзяня, китайского путешественника VII века: "...царствуют здесь страшная стужа и дуют порывистые ветры. Снег идет и зимою и летом. Почва пропитана солью и густо покрыта мелкой каменной россыпью. Ни зерновой хлеб, ни плоды произрастать здесь не могут. Деревья и другие растения встречаются редко. Всюду дикая пустыня без следа человеческого жилища..." И несколько строчек у Марко Поло в XIII веке: "...поднимаешься на самое высокое, говорят, место на свете... Двенадцать дней едешь по той равнине, называется она Памиром; и во все время нет ни жилья, ни травы, еду нужно нести с собой. Птиц тут нет оттого, что высоко и холодно. От великого холода и огонь не так светел и не того цвета, как в других местах..."

Русские исследователи с семидесятых годов прошлого века начали проникать в страну, клином вдвинувшуюся в Индию, Афганистан, Китай, но к вершинам они подниматься не решались. Горы оставались недоступными, неведомыми.

Первым русским ученым, пришедшим в 1878 году на Памир, был Н. А. Северцов. Правда, за два года до этого состоялась военная экспедиция Скобелева. Первым русским геологом, совершившим в 1883 году маршрут по Восточному Памиру, был горный инженер Г. Л. Иванов. Известны и другие, и русские, и иностранные исследователи - ботаники, зоологи, военные разведчики. Но систематическое, всестороннее изучение Памира началось в 1928 году, когда туда отправилась комплексная экспедиция Академии наук СССР.

Фантастические предположения об обитавшем там "племени карликов" и о разных других чудесах рухнули. Их сменили точные сведения - географические, климатологические, этнографические... Необходимы были и точные геологические сведения. А они были самыми недоступными. Поэтому даже после комплексной экспедиции 1928 года оставались еще белые пятна.

Отправляясь на Памир, Павел Николаевич понимал, что трудный путь продлится не один месяц, потому что только пешком можно пробраться по узким оврингам и скалистым ущельям. Но, конечно, он себе не представлял тогда, что спустя всего лишь год Памир пересечет первый автомобильный тракт, а в кишлаках возникнут десятки кооперативов, амбулатории, школы, клубы. Что в центре - в Хороге - будет своя газета, откроют кинотеатр, построят гидроэлектростанцию. Читая описания путешествий первых исследователей Северцова, Грум-Гржимайло, Ошанина и других и представляя, как они были трудны и опасны, он не думал, что самому ему предстоят происшествия, столь же неожиданные и необычайные.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ - ЛУКНИЦКОМУ

13.05.1930

Дорогой Павел!

Получил две твоих открытки, пахнущие дорогой и предчувствием великих странствий. Я расстался с тобой, когда из вагона уже были видны горы, и ты собирался ехать в автомобиле по дикому пути. В эту минуту, когда я пишу тебе, ты уже оставил позади и вагон, и авто, из пассажира стал всадником и путешественником.

"Счастливый друг, завидую тебе!"

В самом деле: никогда еще не был я склонен испытывать это не очень похвальное чувство, как в настоящую минуту.

Охотно следую воображением за тобой по всем горным тропинкам, по всем ущельям. И какое счастье, что в своем пути ты общаешься с совершенно свежими людьми, не имеешь дела с "литорганизациями"...

Кручусь все с теми же лицами, которые достаточно успели надоесть зимой...

Слушай, серьезно, если экспедиции понадобится носильщик или караульщик, можешь выписать меня, как безработного интеллигента: ездить верхом умею, стрелять тоже, достаточно вынослив и дикие дороги люблю.

Не знаю, когда ты получишь это письмо, но желаю, чтобы оно лишний раз убедило тебя, что дружески помню о тебе и бесконечно жалею, что прервалась наша давняя традиция встречаться с тобою под южным небом.

Обнимаю тебя крепко. Живи и люби жизнь по-прежнему. Твой Вс. Рождественский.

18 мая 1930 года три человека - начальник партии, громадина со скуластым насмешливым лицом, двадцатичетырехлетний Г.Л.Юдин, топографвосемнадцатилетний длинновязый словоохотливый паренек Юра Бойе и увешанный сумками, биноклем, фотоаппаратом романтик и писатель Павел Николаевич Лукницкий с десятком записных книжек, торчащих изо всех карманов, радостные, возбужденные, мечтающие, выехали из Ташкента в Ош. А оттуда все трое, экипировавшись и взяв с собой еще повара-узбека Османа, 22 мая двинулись по дороге Ош - Хорог...Через несколько дней пути, перед перевалом Талдык, напавшие бандиты разграбили караван. Убили Юру. Остальные трое были взяты в плен и провели в ожидании кровавой расправы несколько мучительных дней. Главарь банды рассчитывал, что "русские инженеры" ищут в горах золото, потому не убил пленников сразу. Геологам удалось бежать и добраться до единственного существовавшего там красноармейского поста - Суфи-Курган. Потом они вместе с красноармейцами участвовали в поимке и разоружении групп басмачей.

Павел Николаевич близко увидел дикую жизнь киргизских кочевок, забитых, обманутых бедняков, коварных курбашей, купленных иностранной разведкой.

Событие, казалось бы, должно было отвратить его от дальнейших странствий по этому опасному краю. Но, исповедуя свой принцип: "Чтобы стать настоящим писателем, надо своим трудом участвовать в труде тех, о ком хочешь писать", - он не отступил. Возвратившись в Ош, экспедиция вновь экипировалась, объединилась с другой такой же маленькой экспедицией, которая отправлялась изучать ландшафты Восточного Памира, и направилась в Хорог. По пути остановились в знакомом уже Суфи-Кургане. Там выяснилось, что красноармейцы разоружили всю банду: она оказалась огромной - две тысячи человек. Бывшие басмачи, группами и в одиночку, презрев приказы и угрозы своих главарей, возвратились к мирной жизни.

Участники экспедиции прервали на время свой поход и добровольно взяли на себя функции учителей, советчиков, врачей, хозяйственников, строителей. Это была огромная своевременная результативная помощь кочующему, мечущемуся населению. Люди стали объединяться в коллективные хозяйства. Создавались районы, начали строиться школы, больницы, детские сады. И немалая доля в благородной просветительной миссии принадлежала Павлу Николаевичу Лукницкому. К тому времени у него уже был достаточный опыт общения с людьми разных национальностей. И конечно, все, что происходило, записано писателем в его дневнике. Кое-что он использовал для своих книг.

Кроме того, из этой поездки он привез много ценного. Например, рукописные поэтические и религиозные книги XI и XIII веков, полторы сотни документов Поста Памирского конца XIX и XX веков, предметы этнографии и быта памирцев, которые составили домашний музей.

Ляджуар... Этим звучным словом в Шугнане называли синий камень. Вот он лежит в руках, ощутимый, но фантастический, как синее солнце... И опять легенды, и опять слухи, и горцы перекидывают камень из рук в руки, завороженные его синью, но никогда не бывавшие там, где он есть, и не знающие, были ли там их отцы или деды...

Отыскать на Памире замечательный синий непрозрачный минерал - лазурит мечтал одержимый знаток камней академик А. Е. Ферсман. Он знал легенды о синем камне. Но кроме легенд, он знал о камне еще многое другое. Он знал, что лазурит известен на земле много тысяч лет, что история этого камня проходит через всю человеческую культуру. Он был уверен, что лазурит на Памире есть, хотя его там никто из геологов не видел.

В 1920 году Ферсман писал, что с давних времен синий камень "приходил из Бухары, Туркестана, Афганистана, Персии, Тибета и под этими разнообразными и неясными обозначениями скрывался какой-то неведомый источник среднеазиатского камня. Только экспедиции начала XIX века пролили свет на эти месторождения... дали их описание и указали на точное их положение... в Бадахшане. По-видимому, это единственное месторождение, из которого Восток черпал свои лазоревые богатства, и все указания на Персию, Бухару, Памир и Индию, вероятно, должны быть отнесены к нему". И разные названия камня - лазурит, лазурь, лазоревый камень, лазули - идут от афганского и персидского названий: ляджевард, лазвурд, ляджвурд. Есть и другое предположение. Арабское слово "азул" - "синее небо" - породило русское слово "лазурь".

Впервые о местонахождении ляпис-лазури в Бадахшане пишет Марко Поло в своей книге "Путешествия": "В этой стране, знайте, еще есть и другие горы, где есть камни, из которых добывается лазурь... Природная, лучистая синева... Лазурь прекрасная, самая лучшая на свете, а камни, из которых она добывается, водятся в копях, так же, как и другие камни".

В стране памирских гор временной отсчет иной. Там время двигалось иначе. На той шкале, где отмечал Памир свои миллионы лет, там век, и год, и день не различимы были... Как будто все застыло в мироздании.

Тому минуло семь веков, когда вдоль реки по ущелью со своей экспедицией шел итальянец Марко Поло.

В тридцатом году нашего столетия по тому же ущелью шел русский человек, шел запутанными маршрутами по малоисследованным или вообще не нанесенным на карту местам. Чем отличались путевые впечатления его, двадцативосьмилетнего, от впечатлений странствовавшего семьсот лет назад двадцатилетнего венецианца, когда их маршруты в точности совпадали?

Горы - те же. Узкие, вьющиеся по кромке скал тропы, чаще звериные, реже людские, скользкие жуткие овринги, они не стали безопаснее. Чудовищные каменные осыпи, снежные обвалы, бушующие сели поджидали на каждом шагу. Непроходимые пенные реки сворачивали с тем же грохотом громадные валуны в глубоких гранитных ущельях. Таинственно мерцали недоступные ледяные хребты, искромсанные в причудливые формы. Небо не побледнело и в XX веке, все так же, как и в тринадцатом, казалось с глубины ущелья узкой полоской фиолетовой реки, непонятно как очутившейся далеко-далеко вверху...

И все-таки впечатления были различными. Потому что все то, что было заложено веками в талантливом памирском народе, - воля, целеустремленность, мечты о созидательном труде - все это раскрылось при Советской власти. Произошло чудо. Время изменило ход. Оно сдвинулось и, минуя дни, годы, столетия, полетело стремительно. Феодально-байский Памир сразу оказался в социализме.

Но вернемся к синему камню. Есть ли он? Или это сказка о красоте, в которой нуждаются все люди на земле?

В лунную ночь на привале под шум многоводной горной реки хорошо погружаться в раздумья... Итак, лазуритовые копи находятся в Бадахшане афганском. Но геологами установлено, что по строению афганский Бадахшан и наш, памирский, аналогичны. Значит, на Памире лазурит возможен. Можно представить себе, что в период горнообразовательных процессов скалы растрескивались и по трещинам впоследствии поднимались глубинные породы, которые со временем превращались в граниты, минералы... От афганского месторождения до нашего ущелья по прямой километров сто. Для геологических масштабов это величина ничтожная... Так, может быть, правы легенды?

Испокон веков охраняла неприступная скала подступы к синему камню. Но пришли кафиры "сиахпуши"1 - "черная одежда". Пришли, чтобы добыть синий камень. Нелегко было им достать его - скала отвесная, а каменная жила синела посередине. Ни веревок, ни канатов не было. А если бы и были? Их бы все равно не хватило. Пришельцы поймали детишек из высокогорного кишлака, девочку и мальчика, разложили жертвенный костер, молились своему богу и под бешеные вопли и пляски, сжигая детей, начали резать скот и прикладывать одного барана за другим к скале, примораживать, а когда животных не хватило, стали добираться и до людей, чтобы соорудить лестницу. Так они якобы почти достигли синей жилы, но дехкане не выдержали, собрались вместе и уничтожили разбойников. С тех пор никто не пытался добывать синий камень. А о месте этом гиблом люди старались забыть. Много поколений горцев сменилось, и уже давно никто не знал, где оно в точности находится. А кто узнавал, говорят, погибал. И не надо его искать, считали... Только безумец может искать свою смерть.

Шугнанцы называют синий камень звучным словом "ляджуар". Но даже немногие старики, которые прячут синие обломки, переданные им их предками, не знают местонахождение камня. Ни один горец, излазивший вдоль и поперек свой край, не видел, а только слышал, что ляджуар где-то есть... Скорей всего, на маленькой речке - Ляджуардаре, в недоступном ущелье... На картах ее нет. А может быть, кое-кто из старых бадахшанцев и знает заветное место в горах, да боится указать? Ведь властелин лазоревых копей афганского Бадахшана - эмир. Это по его повелению рабы, прикованные цепями прямо к горе, веками добывали драгоценный ляджуар. Это по его приказу была смертная казнь каждому, кто приближался к копям... А вдруг придут прислужники эмира, закуют в цепи...

И хотя поблескивает в глазах стариков горцев неверие, но уже есть энтузиасты. И они идут в экспедицию рабочими, проводниками, носильщиками. Им нравятся эти упрямые, смелые, веселые люди - первооткрыватели. Охотнику Караширу отец когда-то рассказал перед смертью о ляджуаре, и вот уже шестнадцать лет он собирается за камнем в те легендарные края. Зикрак председатель сельсовета, он хочет идти, он готов на любые трудности, потому что должен рассказать своему народу о богатствах родной земли, которая принадлежит теперь им, людям Памира. С отрядом идет и опытный сорокалетний Егор Маслов. Это его двенадцатый поход, никто лучше его не проведет вьючных лошадей над пропастями, вброд через горные реки, ему не страшны непроходимые места - на него можно положиться.

Их палило колючее дневное солнце, их студил нещадный ночной мороз, их заносили снежные бураны, на них срывались ледяные глыбы, их поливали каменные дожди. Но сильные и упорные люди не сдавались.

И вот они в ущелье Пянджа. На развилке двух многопенных рек свернули в ущелье Гунта, поднялись к ущелью Шахдары, прошли его, и наконец направо открылось ущелье, совсем узкое, реки Ляджуардары.

Они поддерживали друг друга, помогали друг другу преодолевать все - и гранитные глыбы высотой до небес, и каменные осыпи, и крутые скаты, и перехваты дыхания в разреженном воздухе, и пульс 130 - 140 ударов в минуту, и болезнь высоты, и страх.

Они острили, подшучивали друг над другом. Много рассказывали шугнанцам о русских полях и равнинах, о березовых рощах и сибирской тайге, о морских плаваниях и приключениях. Шугнанцы воспринимали это как сказки, потому что они никогда не видели ни колосящихся полей, ни березовых рощ, ни безбрежного моря, ни тем паче кораблей. Зато шугнанцы рассказывали о диковинном камне, потому что хорошо понимали, что каждый рассказ хоть чуть-чуть да приоткроет тайну.

Так шли геологи, шли проводники, шли рабочие. И вместе с ними ленинградский писатель Лукницкий.

Два последних дня они карабкались почти по отвесной скале и, когда преодолели ее, увидели над собой еще скалу и в ней полосы синего-синего неба, а дальше еще полосы... Завороженные, смотрели они на появившееся посреди камней небо. Потом увидели синие глыбы вокруг - синие камни. Тогда они поняли: эта густая плотная синева в скале - не небо, это тоже камень. Ляджуар! Лазурит! Ляджуар! Они прыгали по камням, перелезали с глыбы на глыбу, они гладили синие куски потрескавшимися, заскорузлыми руками, еще не веря своим глазам. Куда усталость девалась, холод! Они нашли лазурит!

Легенда оказалась правдой. Наполнив свои рюкзаки россыпью, застывшей синим огнем, с высоты 4570 метров, с драгоценным и очень тяжелым грузом, двинулись путешественники в обратный, не менее трудный, путь. Счастливые, хотя и заболевшие тутеком - болезнью высоты.

Лазурит в Ленинграде! И ниили - густо-синий, и асмани - светло-голубой, и суфси - зеленоватый. Много там, в нашем Бадахшане, разных, известных теперь гнезд. И прожилок, и в россыпях, иных не сдвинешь - такие огромные. А мелочи - не углядеть!

Теперь возникнут вопросы: откуда лазуритовая столешница на свадебном столе у Марии Медичи и Генриха IV?Откуда лазуритовый кубок у Франциска I? Откуда лазуритовые вещи у Людовика XIV? Откуда лазуритовый поднос в коллекции Буало? Считанные предметы в Европе. Считалось, что все точки отсчета сошлись на афганском Бадахшане. Теперь, может быть, это месторождение выявит факты, например, что и с Памира вывозился синий камень? И украшенные лазуритом головные уборы китайских мандаринов, и кресло Тутанхамона, и статуя Тутмеса III могли быть из памирского лазурита?..

Тогда эта часть Памира еще не называлась Рошткалинским районом, а сам нынешний районный центр - Рошткала был глухим, маленьким кишлаком, над которым на отвесной скале нависали руины старинной крепости. Никто не поверил бы тогда, что в Рошткале появится средняя школа и школьники по вечерам будут играть в футбол. Никому и в голову не приходило, что над устьем реки Шахдары, на высокой террасе, где жил ишан и которая поэтому называлась Ишандатом, вырастет знаменитый высокогорный Памирский ботанический сад - надежда всех колхозов Памира, получающих от него саженцы новых, неведомых на Памире плодовых культур. Никто не поверил бы тогда, что на шахдаринских каменистых землях зашумит листва новых плодовых садов, вырастут рощи деревьев - питомцев будущего лесхоза. Никто не ведал, что вдоль Шахдары, где вились головоломные тропинки, запросто будут бегать автомобили, завозя книги в библиотеки, товары в магазины и увозя с Шахдары зерно, коконы, урожаи фруктов...

Все это уже было тогда, в пятидесятых. Всего этого не было в тридцатых.

А памирский лазурит, как и другие камни-самоцветы, занял свое достойное место в "малахитовой шкатулке" нашей страны. Он радует глаз и красивыми разнообразными юверлирными изделиями, предметами для письменных и туалетных столов, оправами для зеркал и другими многочисленными украшениями и поделками, выполненными на многих ювелирных и гранильных фабриках страны и доступными сейчас всем желающим. Но лазурит радует и масштабными произведениями искусства. Им облицовывают стены, инкрустируют плафоны, употребляют в мозаичных сочетаниях для украшений станций метро в Москве, Ленинграде и других городах Советского Союза. Он служит также украшением театральных залов и фойе, дворцов культуры, выставочных залов. И на гигантской географической карте, находящейся в Эрмитаже, созданной из камней-самоцветов, все, что очень синее, - реки, озера, моря, океаны - это наш, разных оттенков и тонов, памирский лазурит.

ИЗ ГАЗЕТЫ "КОММУНИСТ ТАДЖИКИСТАНА"(25 ноября 1964)

С отвесной скалы пика Маяковского с грохотом несутся снежные лавины. Пронзительный ветер льдистой крупкой сечет лицо и руки. Копыта вьючных лошадей, изнуренных долгим подъемом по леднику, мерно стучат на крутых каменных тропах. Животные дышат тяжело: высота 5000 метров над уровнем моря. Вокруг только скалы, лед да синее небо...

...Высота и исключительная труднодоступность долгое время оставляли открытым вопрос об эксплуатации месторождения. Но богатства дикого ущелья не давали покоя таджикским геологам. Отряд за отрядом, экспедиция за экспедицией уходили к ледникам пика Маяковского.

Оказалось, что лазурит - это лишь одна из жемчужин уникальной горной кладовой.

Здесь же неподалеку обнаружен тальк, который по качеству превосходит всемирно известный тальк Южного Урала. Мягкий, "жирный" на ощупь, камень используется в самых различных производствах - от парфюмерии до стального литья. Широчайшее применение находит он в химической промышленности.

В плотных породах ущелья щедро рассеяны сверкающие кристаллы знаменитых "лалов Бадахшана", благородной шпинели, ближайшей родственницы рубина. Особенно ценны ее редкие фиолетовые разновидности, достигающие в поперечнике полутора сантиметров.

Богатства исполинской "шкатулки самоцветов" дополняет прозрачный, как слеза, горный хрусталь, заполнивший пустоты в камне ежистыми друзами великолепных кристаллов...

Нелегко добраться в "ущелье сокровищ". Еще труднее жить здесь и работать. На пятикилометровой высоте каждое резкое движение заставляет бешено колотиться сердце, а приступы горной болезни вызывают тошноту и головокружение, валя с ног самых, казалось бы, крепких.

И все скалы Ляджуардары уже прорезали первые разведочные штольни, шурфы и канавы. Они помогут подсчитать запасы ископаемых, составить план разработки месторождения.

Недалек день, когда заоблачная кладовая - гордость недр Памира - станет служить людям.

В статье дважды упомянут пик Маяковского как ориентир месторождения ляпис-лазури. Два эти понятия - пик Маяковского и лазурит - связывает имя Лукницкого.

Он рассказывал, как, наполнив рюкзаки россыпью синих камней, немного отдышавшись, геологи начали спуск. Дошли до летовки, где оставили рабочего Маслова с лошадьми. Заболел Юдин. Заболел Маслов. Еще по дороге к ляджуару болезнью высоты заболел Хабаков. А Лукницкий, когда остальные начали сбор камней, приглядел себе по душе еще одну "прогулку". Ему очень понравились горы, разрезанные ущельем Ляджуардары, - все смотрел и смотрел на них. Горы возвышались над месторождением еще метров на семьсот, и, когда двенадцать часов подряд без остановки спускались, он все оборачивался. "Здесь ведь никто никогда не был! Почему бы мне не прогуляться к истокам Ляджуардары, не взглянуть, а что там дальше?" Проводники-шугнанцы обстоятельно разъясняли, что человеку пути там нет, и тем более разжигали его желание посмотреть "третью сторону треугольника". Первая - путь в Хорог, которым они пришли сюда. Вторая сторона - из Хорога вверх по Пянджу. А третья, неизвестная, соединяет его, стоящего тут, по прямой с верхним Пянджем. Но чем соединяет? Что находится на этой линии? И на следующий день он вышел из летовки раненько, один, в парусиновых, порядком уже изодранных башмаках и даже без ледоруба... Он поднялся к истокам Ляджуардары, пролез по отвесным берегам еще - и увидел там сверху гряду неведомых гор... Перехватило дыхание, неизвестно от чего больше - от нехватки воздуха или от радости предвкушаемого открытия? Но дальше так легкомысленно двигаться не рискнул, благополучно вернулся в летовку, потом все вместе - в Хорог...

Спутник убитый. Басмаческий плен.

Полгода со смертью братанья...

Но даже отвес километровых стен,

Но даже высот разреженных молчанье

Ничто в неразгаданном этом краю

Не бросило тени на память мою.

Памир-31

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

1931г.

Есть особенно торжественные минуты, в какие человек почти физически ощутимо сознает себя на грани двух совершенно различных существований. Когда караван по пыльной дороге медленно взобрался на первый в пути перевал, тяжело завьюченные лошади сами остановились, словно и в них проникло то же ощущение.

Сзади, в склон горы, в крупы лошадей уперлись красные, низко лежащие над равниной воздушные столбы заката. Я повернулся боком в седле, уперся рукою в заднюю его луку. Туда, на закат, сбегала к травянистым холмам лессовая дорога. Она терялась вдали, в купах засиненных предвечернею дымкой садов. За ним, под невысокой, но острой, истаивающей в красном тумане горой, распростерся покинутый экспедицией город. Он казался плоским темным пятном, в котором пробивались белые полосы и точки. Некоторые из них поблескивали, как осколки красного зеркала. Отдельные купы деревьев, будто оторвавшись от темного большого пятна, синели ближе, то здесь, то там. Это были маленькие селения - предместья города. Тона плодородной долины казались такими нежными и мягкими, словно вся природа была одета в чехлы, скинуть бы их в парадный день - и равнина засверкала бы ярким играющим блеском.

Сзади - нежнейших тонов равнина, заполненная закатом, город, как последний форпост привычного культурного быта, оставляемого, кажется, навсегда: улицы, дома, фабрики, конторы, столовые, кинотеатры, автомобили, извозчики, электричество, телефонные провода, магазины, киоски, библиотеки весь сложный порядок шумного и деятельного человеческого сообщества.

Впереди - только горы: вершины, ущелья, вспененные бурные реки, горные хребты, врезавшиеся в голубое небо острыми снежными пиками. И дорога уходит туда перевитой, небрежно брошенной желтою лентой. Впереди - неизвестность, долгие месяцы верхового и пешего пути, никаких населенных пунктов на Восточном Памире, кроме Поста Памирского да редких киргизский кочевий. И только далеко-далеко за ними, в глубочайших ущельях, кишлаки Горного Бадахшана. И главное впереди - особенные ясность и простота форм жизни, которые обозначат дни и месяцы каждого двинувшегося туда человека.

Еще вчера - кипучая организационная деятельность, заботы, хлопоты, а сейчас - бездонная тишина, в которой только мягкий топот копыт, гортанные понукания караванщиков, свист бичей да медлительный перезвон бубенчика под гривой первой вьючной лошади каравана. Теперь каждый из путников предоставлен себе самому. Все черты характера, все физические способности каждого приобретают огромное, непосредственное, заметное всем значение. Никаких условностей и прикрас: все как есть! Если ты мужествен, неутомим, спокоен, энергичен, честен и смел, ты будешь уважаем, ценим, любим. Если нет - лучше вернись обратно, пока не поздно. Здесь, в долгом пути, время тебя обнажит перед всеми, ты никого не одурачишь и не обманешь, все твои свойства всплывут наружу. Ни красноречие, ни объем твоих знаний, ни степень культурности - ничто не возвысит тебя над твоими товарищами, не послужит тебе в оправдание, если ты нарушишь точный, простой, неумолимый закон путешественника.

Как и должно было быть, весной 1931 года Лукницкий отправился вновь, теперь уже в довольно большую экспедицию на Памир, организованную ЦНИГРИ и САГРУ1. Получил должность старшего коллектора и одновременно был назначен заместителем начальника экспедиции. Вся организационная работа была поручена ему. Напряжение было огромное.

Вот один из документов:

С.С.С.Р. УДОСТОВЕРЕНИЕ

В.С.Н..Х. - Г.Г.Р.У. Дано сие сотруднику Па

ИНСТИТУТ мирской комплексной геолого

ГЕОЛОГИЧЕСКОЙ КАРТЫ поисковой партии Главного гео

СРЕДНЕ-АЗИАТСКАЯ лого-разведочного управления

СЕКЦИЯ тов. ЛУКНИЦКОМУ Павлу Ни

Колаевичу в том, что он в каче

Начальник стве заместителя начальника

Памирской партии командируется в гг. Мо

Геологической партии скву, Ташкент, Андижан и Ош

3 мая 1931 г. для организации экспедиции на

No 36/а Центральный Памир.

Памирская комплексная геолого-поисковая партия ГГРУ, в составе начальника, двух прорабов, двух старших коллекторов, одного младшего коллектора, двух съемщиков-топографов, четырех рабочих, пятнадцати рабочих на местах и шести человек охраны, в мае с. г. выезжает в полугодовую экспедицию на Центральный Памир, с имеющими оборонное и государственное значение заданиями от

1) Спецсектора ГГРУ

2) Института геолкарты,

3) Института подземных вод - гидрогеологии и инженерной

геологии

4) Института цветных металлов.

Настоящим тов. Лукницкому П. Н. поручается и доверяется:

1) Ведение соответствующих переговоров с советскими учреждениями, партийными, общественными и профессиональными организациями и должностными лицами.

2) Получение в САГРУ и других учреждениях материалов, снаряжения, продовольствия, необходимых для снабжения партии, оружия для ее охраны по представляемым им заявкам.

3) Организация транспорта - покупка и наем перевозочных средств.

4) Наем личного состава для обслуживания экспедиции - рабочих, караванщиков и т. д.

5) Составление штата охраны.

6) Отправка и получение на железнодорожных и автотранспортных станциях имущества партии.

7) Выдача авансов, получение, хранение и расходование денежных сумм партии.

8) Подписывание удостоверений, отношений и прочих бумаг со штампом и печатью партии в пределах предоставленных ему полномочий.

9) Разрешение всех вопросов, могущих возникнуть в период организации экспедиции.

Имея в виду все вышеизложенное, просьба ко всем советским учреждениям, партийным, общественным и профессиональным организациям и должностным лицам об оказании тов. Лукницкому П. Н. полного и всемерного содействия в срочном вы полнении возложенных на него поручений.

Круглая Начальник Памирской комплексной

печать геолого-поисковой партии Г. Л. Юдин

В Ташкенте выяснилось, что отправляется первый в истории Памира отряд пограничников ставить на границе СССР пограничные заставы. Отряд под командованием комбрига Морозова должен был сменить малолюдные и маломощные красноармейские посты на Памире, которые, будучи не в силах оберегать границу, несли лишь гарнизонную службу от лета до лета в тяжелых условиях изоляции от внешнего мира. На протяжении всей границы три-четыре кавалерийских поста общей численностью не более ста человек, или, как говорили, "ста сабель", стояли по тылам, потому что в ту пору Памир был еще мало исследован, многие хребты, реки и перевалы обозначались на картах "по расспросным сведениям". Пограничники-красноармейцы жили в сложенных из камней лачугах, в юртах, в глинобитных "рабатах" в неописуемо трудных условиях: пятнадцать - двадцать бойцов и два-три командира в одной юрте. У них не было хлеба, топлива, света, не хватало коней, винтовок, патронов. Подолгу отсутствовали медикаменты, керосин. Зимой Памир полностью изолирован от мира глубочайшими снегами Алая.

Таким образом, условия для проникновения на территорию Восточного Памира иностранных агентов были удобными. Агенты организовывали банды через главарей, которых подкупали иностранным золотом, снабжали оружием. Банды разбойничали, грабили богатые долины и города Средней Азии, нанося ущерб молодым советским республикам. Прорываясь сквозь линии наших редких застав, банды нападали внезапно, силами, превосходящими порой в десять, а иногда и в сто раз! Но надо сказать, что не было случая в истории красноармейских постов, чтобы маленькая, ни от кого не ждущая помощи застава не приняла боя или отступила. Израсходовав патроны, обнажив клинки, красноармейцы врубались в гущу басмачей, дрались до конца. Либо они обращали в бегство банду, либо погибали все до единого.

Первый пограничный отряд в огромном караване верблюдов вез все необходимое пограничникам на целый год, но он вез еще и товары, посевное зерно, медикаменты, сельхозинвентарь, книги, кинопередвижку и многое другое и местному населению, чтобы на первых порах хоть немного обеспечить его и приобщить к культуре и цивилизации.

Командование отряда пограничников пригласило Юдина и Лукницкого, как знатоков Памира, в качестве консультантов сопровождать отряд по бездорожью и перевалам в неведомом краю. Впрочем, на период участия в походе Лукницкий, в частности, получил форму, ромб в петлицы и наган в придачу.

Консультанты высказали идею захватить на Памир две автомашины. Это было фантастично. Никто не верил. И все же нашлись добровольцы среди шоферов. Им сказали примерно так: "Попробуем, ребята? А? В крайнем случае разберем по частям - и на верблюдах". Те усмехнулись, наладили машины и сели каждый за свой руль. Две полуторки отправились в первый свой исторический путь. Караван выглядел гигантской змеей, растянувшейся на километры, а машины как ее голова с горящими глазами. Мелкие горные реки грузовики брали с разгона. На узких тропах повисали колесами в воздухе. Торчком сползали с почти отвесных террас. Во время дождей по скользкой глине, там, где даже верблюды и лошади падали, машины преодолели перевал высотою 3651 метр над уровнем моря.

На остановках возникали сомнения и споры о том, что дальше дорога невозможна, что машины не смогут пройти, надо их разобрать. Но шоферы не сдавались. Рисковали и проходили еще один переход. В Алайской долине за грузовиками устремился табун лошадей. Еле оттянули. Подъем к следующему перевалу, покрытому в тот год снегом, пересекла громадная промоина. Пришлось строить тропу. Руками разворачивали камни, руками месили красную глину. И когда наконец караван протащили, то стало ясно: автомобили здесь не пройдут. Тогда шоферы посовещались, сняли с автомобилей кузовы, уложили их на бревна, переброшенные через промоину, и тихо, буквально шаг за шагом, провели машины по собственным кузовам. Так через Кызыларт - перевал (в 4444 метра над уровнем моря!) - шоферы пробрались на Восточный Памир. У озера Каракуль, одного из высочайших в мире, пасущиеся неподалеку лохматые яки двинулись к машинам и окружили невиданные существа. А что делалось с людьми, когда шоферы катали их на автомобилях вдоль озера!

14 июля 1931 года автомобили пришли на Пост Памирский. Одна машина отправилась дальше, и через несколько дней жители Хорога встретили ее красными знаменами и ликованием.

Это событие было первым шагом к автомобилизации Памира. Вскоре началось строительство Большого Памирского тракта.

...Как и в прошлом году, Лукницкий вновь отделился от всех, теперь уже на длительное время. Он хотел исследовать облюбованное им "белое пятно". Начальник отряда "прикомандировал" ему в помощь пограничника. Несколько дней подряд ходил Лукницкий "на разведку", к верховьям Ляджуардары. Ходил сначала один...Наконец, взяв с собой пограничника Поликарпа Мешкова и двух носильщиков из горцев, он углубился в горы и сделал несколько географических открытий - нанес на карту неизвестные ледники, реки, вершины, ущелья и перевалы. Первый открытый им перевал Лукницкий назвал именем Мешкова.

Дело в том, что Лукницкий поставил условием начальнику геологической партии возможность личных исследований и получил согласие еще в Ленинграде в Геолкоме. А начальник погранотряда предложил сопровождающего добровольно, потому что Лукницкий с порученным ему делом справился блестяще и не только был консультантом по бездорожью, но участвовал в становлении всех погранзастав вдоль пограничной территории Памира. За время похода он крепко сдружился с пограничниками, и эта дружба продолжалась до его смерти. Естественно, он стал первым писателем пограничной темы, во всяком случае этого высокогорного края.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

Август 1931 г.

Пришло в голову лезть к месторождению прямо вверх, по руслу ручья. Чертовски крутой и тяжелый подъем по склону. Подъем с отдыхом каждые 30 - 40 шагов. У меня заболел живот, но лезу, не обращая внимания на боль. С середины подъема надо сворачивать налево, чтобы выйти к месторождению, но я решил лезть прямо вверх, потом на отвесную скалу, ту, что над месторождением, сзади и поглядеть, нет ли выходов ляпис-лазури там. Юдин и прочие пошли низом. Холодно, ветер, я спускаюсь, огибаю скалу, вновь поднимаюсь к месторождению, брожу, выискивая хорошие образцы, нашел мешочек для образцов с надписью химическим карандашом, потерянный в прошлом году Хабаковым. Тень от горы и холод. Спускаюсь, долго ищу своих, наконец нахожу - в яме. Поставили палатку поперек сухого русла ручья, ибо больше негде на таком хаосе скал ставить. Что, если ночью пойдет вода? Но нет, кругом лед и снег. Чая не будет сегодня - нет дров. Холод, тьма. Отчаянный холод.

9.08.1931

Все на месторождении. Моя попытка найти перевал в Гармчашму. Ходил вчера на ледники и снега. Перевала нет.

Утром таджики, изломав две палки, с которым шли вчера, вскипятили ими воду. Кокчай. Вышло по кружке.

9. 30. Все пошли по месторождению.

11.00. Я вышел один. Пройдя вверх по ручью до обнажившего стену льда ледника, взобрался на ледник и сплошным снегом по крутому подъему стал забираться вверх, чтобы обогнуть громаду горы и дойти до снежного ущелья. Снег слепит глаза. Туфли, конечно, мокры насквозь, ногам холодно. В снегу ступень за ступенью - бугры, на которые лез. Поднимался, пока ущелье не превратилось в цирк и не стало ясно, что перевала здесь нет. Кругом на 300 400 метров встали горы со склонами почти отвесными и обвешанными висячими ледниками. Обратный путь до нижнего ледника - стремителен и головокружителен. Так добежал, докатился до озерка, голубого озерка в белом снегу. Дальше пришлось переправляться через речку. Она здесь глубока - в оледенении. Здесь пил изумительную, как алмаз, прозрачную воду. Снег причудлив, сосульки из оледенелых брызг соорудили такое великолепное зрелище, что увез бы его с собой. Переправа была очень трудна и опасна. Если бы поскользнулся, если бы подломился береговой лед, вода, искромсав, унесла бы под снег. В узкой трещине льда речка кипела холодом. Переправиться помогла палка. Был один. И была тишина. Спустился с ледника, и сейчас же место, где прошел, поползло вниз обвалом, - отбежал в сторону.

Решил осмотреть гору, противоположную месторождению, лез по ней, огибая ее, пересекая осыпи, скаты, снега, оползневую, мокрую, набухшую землю склонов, скалы и дороги "снежных обвалов". Потом вернулся, спустился вниз, перебрался опять через речку, а она бурная в этом году, и вброд, там, где она не разливается на рукава, ее не перейдешь, поднялся к месторождению и пришел в палатку в 4.30, к моменту, когда все пили чай и ели холодное мясо, заменившее обед. У палатки - синяя груда ляпис-лазури - то, что было собрано сегодня.

Лукницкий подробно описывает, с каким нетерпением дождался он утра, как наспех выпил кружку чая и, взяв с собой полевую сумку, свитер и наган, отправился в верховья Ляджуардары. Спустился к речке, переправился и, не желая терять высоты, поднялся по противоположному склону. Он оказался в таком месте, откуда был путь только вверх. Лез туда с риском сорваться, с сознанием, что иного способа выбраться из проклятого места нет. По отчаянно-крутой осыпи вылез наверх. Там оказались глыбы камней. По вершинам, скалистым и диким, прошел вперед, пока не появился отвес ущелья. Спустился по осыпям и склонам на верхушку скалы и оказался над ледниками реки Ляджуардары. Оттуда по снегу стал пробираться к истоку. Он был уверен, что водораздел здесь. Он, конечно, спешил, потому что надо было добраться до водораздела и еще вернуться... Тут и там рушились снежные лавины. Обвалы походили на застывшие гребни волн. Можно представить, как свистели камни, скача по снегу и оставляя фантастические следы. Слепили солнце и снег. А он все шел, все выше, с холма на холм, как по гигантским ступеням. Хребет, который он увидел в прошлом году по правобережью Ляджуардары и который высился над месторождением почти на километр, сейчас был вровень с ним. Зато за ним шли новые громады скал и льда...

Палка и острые носки туфель помогали врубаться в снег. Останавливался передохнуть, снова врубался и наконец долез. Действительно, как он и предполагал, это был водораздел. Ему открылась великолепная картина: внизу, в четырехстах метрах от него, - снежный холмистый цирк, еще ниже, направо, начало долины и верховье какой-то реки. Цирк пересекался поперек острым и скалистым гребнем. Это еще один водораздел, на запад. Он увидел, что западная сторона гребня отвесна и вряд ли там можно спуститься.

Налево и направо по горизонту - цепи снежных хребтов, один за другим, покуда хватает глаз, покуда пространство, ясное и прозрачное, не становится миражным, дымчатым и расплывчатым от громадного расстояния. Он увидел водоразделы Шахдары, Гунта, Пянджа и дальние афганские хребты. За нижним гребнем, пересекающим снежный цирк пополам, - долина реки. Река рядом рукой подать, если бы спуститься туда... по воздуху. Это должна быть Гармчашма, но как угадать? Прямо впереди, на север, - сплетение снежных хребтов, вершин, пиков, отвесов, ледников, скал - все зубчатое, резкое, обрывистое... Если бы спуститься на эти четыреста метров! Но снежный склон дьявольской крутизны. Он перерезан широкими зигзагами трещин, он иссечен полосами - следами обвалов и мчавшихся вниз камней.

Надо было возвращаться. С северной стороны - совсем близко - снег, как волнистая подушка, по ней шагов двадцать до скольжения вниз. И он пошел по этой подушке, провалился по пояс. Едва выбрался, его спасла палка. Пробовал в другом направлении - и провалился вновь. Снег скрипел...

Выбираясь очень осторожно, он не стал рисковать, чтоб не устроить обвал, и вернулся на зубья водораздела. Вот куда завели его прошлогодние мечты! Вот они, его знакомцы, снившиеся ему по ночам, манившие, зовущие его всю долгую зиму! Один. Один наедине с ними. Один...Наверное, это особенное чувство: один там, где никогда не бывал человек! Ни птица, ни зверь. Лишь ветер и звуки грохота обвалов... Он умел радоваться, и он радовался, что он один и что именно такое "одиночество" доставалось ему в подарок от жизни. Устремиться бы вниз по этому снегу, и скользить, и лететь вниз по этой белой крутизне с неизведанной быстротой! Если бы он остался живым, то там, внизу, конечно, можно найти перевал.

Сделал наброски местности и пика, который маячил перед ним на западе, и пошел назад старым путем, с высоты примерно 5600 метров...

Спускался быстро, катился на отполированных подошвах, как на лыжах, управляя одной палкой. А лыжником он был отличным. Потом просто бежал по крутым склонам снегов. Бегуном он был тоже неплохим, но от двухчасового бега устал, сел у ручья. Отдыхал. Поел снега. Попил воды. Съел плитку шоколада. Лег на камни. То здесь, то там срывались и рушились снега.

Вечером был в палатке. Камней перед палаткой - синих, дальше зеленых, голубых - было уже несколько горок. А люди все таскали их, будто собирались забрать с собой все... Пограничник тоже работал, но с понятным нетерпением ожидал возвращения "командира" и друга и его распоряжений о совместном походе. Назавтра Лукницкий действительно решил идти уже с Мешковым вниз, правда к другой реке, попытаться найти перевал в ее верховьях, а если его нет и там, то двигаться к третьей... но непременно найти перевал!

Перевал все же был найден. И назван. Перевал Мешкова...

В тот год было пройдено в общей сложности три с половиной тысячи километров в седлах и пешком, с винтовками и палатками, под ветром, солнцем и дождями, с караваном экспедиции и в одиночку. Часто Лукницкий отделялся от своего отряда и, оставив лошадей и вещи, иногда с носильщиком, а иногда один, взяв с собой только скромное питание, шел, прокладывая пути, исследуя, делая съемки, зарисовывая местность, составляя карты, открывая месторождения. Потом присоединялся к экспедиции...

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

1931, Бартанг

... И еще один овринг запомнился мне хорошо. Этот овринг назывался "Овчак", по-видимому, правильней было бы назвать его "Об-чак" - "Капающая вода". Об этом овринге сами бартангцы говорили еще за несколько дней до того, как мы к нему приблизились, говорили, цокая языком, с недоверием поглядывая на нас. Я понял, что это особенно страшный овринг.

...Мы подступили к оврингу по таким же, как уже описанные мною, бревнышкам, наложенным на деревянные клинья, вбитые в трещины скалы.

- Овчак! - многозначительно сказал, оглянувшись на меня, Палавон-Назар, неизменно шедший впереди, и я подумал: "Что же может грозить нам на этом овринге?"

Но когда Палавон-Назар остановился (за ним остановились все мы) и я разглядел наклонную скалу, которую предстояло нам пересечь по горизонтали, я просто решил, что пройти здесь немыслимо. Скала была гладкой, словно отполированная. Всю ее покрывал микроскопический зеленый мох, сквозь который сочилась, скатываясь к реке, вода - тоненькая водяная пленка. Вся эта наклонная скала, уходившая высоко вверх и врезавшаяся под нами в бурлящую реку, была шириной в каких-нибудь три метра. За нею тропа продолжалась надежная, идущая по естественному карнизу тропа.

Но как преодолеть эти три метра? Ведь если поставить на наклонную скалу ногу, нога не удержится, скользнет вниз, руками держаться тоже решительно не за что.

Палавон-Назар, присев на тропе, развязал шерстяные тесемки, стягивающие у щиколоток его пехи - местные сыромятные сапоги. Сняв их, стянул с ног джурабы (узорчатые шерстяные носки), повел пальцами босых ног, словно проверяя пружинистость своих пальцев. Потом показал нам впереди, на замокшей скале, крошечную выбоинку, в которой, как в чайной ложке, держалась вода, и объяснил, что ежели поставить туда большой палец правой ноги, а ладонями мгновенно опереться о плоскость скалы, то на этой точке опоры можно продержаться, пока будешь переносить левую ногу к следующей, такой же крошечной выбоинке. А там будет еще одна!

И предупредил, что все нужно проделать мгновенно, как бы одним скачком, иначе ничего не получится. Слова "не получится" означают, что человек скользнет вниз по скале, через мгновение окажется в бурной воде Бартанга, и уже никто никогда его не увидит, потому что бурун втянет его под воду, а там грохочут непрерывно перекатываемые по дну камни.

- Ты смотри, хорошо смотри! - сказал Палавон-Назар мне. - Я пойду, смотри, как я пойду, потом ты пойдешь!

Я смотрел с предельным вниманием, но увидел только легкий, как балетное па, скачок Палавон-Назара. Я едва заметил, как босые ноги его мгновенно прикоснулись в трех точках к скале и он оказался за ней, на хорошей площадке, откуда продолжалась тропа. Палавон-Назар как бы перелетел по воздуху.

Он стоял на той стороне, спокойный, одобрительно улыбающийся: вот, мол, видал? Ничего трудного!

Но я понял, что мне такого прыжка не сделать. Я рассчитывал: даже если палец правой ноги не соскользнет вниз, то как я, обращенный к скале лицом, перенесу левую ногу к следующей выемке? Ведь мне придется ступить на нее мизинцем и на нем одном удержать вес тела? Да и как же тогда мне вывернуться?

Конечно же, не получится!

И я стоял, не решаясь прыгнуть, в позорном страхе, не зная, что делать дальше.

И Палавон-Назар нашел выход из положения. Быстро размотав свою чалму, он накрутил один ее конец себе на руку, в другой конец заложил увесистый камень и кинул мне. Я поймал его.

Все дальнейшее было просто: привязав конец к поясному ремню, я кинулся в прыжок очертя голову и, конечно, сорвался, но, повиснув на чалме, описал, как маятник, дугу и оказался у площадки, на которой стоял Палавон-Назар. Мне осталось только крепко ухватиться за выступ скалы и выбраться на нее.

"Теперь этих оврингов нет, - писал Лукницкий в 1952 году. - Аммонал и динамит поработали здесь...По всей бартангской тропе, когда нет камнепадов и лавин, можно проехать верхом, хотя во многих местах и приходится спешиваться, проводить коней в поводу.

Со времени первого путешествия по Бартангу прошло двадцать три года. Но я до сих пор хорошо помню все ощущения, испытанные мною на Бартанге тогда. Очень хорошо помню!"

....Окончив все намеченные работы, экспедиция отправилась в обратный путь. Прошла вдоль реки Пяндж по тропе, с трудом преодолевая новые овринги, поднимаясь на перевалы. Наконец, после Сагирдаша прошла последний перевал Памира и вернулась в Душанбе.

Дождливой осенью, уставший и счастливый, Павел Николаевич приехал из Душанбе и, не задерживаясь в Москве, с огромным желанием работать, писать, скорее вернуться к горам и людям на бумаге, сразу же выехал в Ленинград.

Памир-32, в который

вклинивается... Мончетундра

13 ноября 1931 года начался Памир-32.

- Будете говорить с Москвой. Не вешайте трубочку. - И сразу: - Павел Николаевич?

- Слушаю вас.

Незнакомый мягкий голос:

- Говорит Николай Петрович Горбунов. Здравствуйте.

Неужели тот самый Николай Петрович Горбунов, бывший управделами СНК РСФСР, знаменитый исследователь Памира, академик? И сразу волнение, предчувствие события.

- Здравствуйте, Николай Петрович, чем обязан?

- Мы приглашаем вас участвовать в Таджикской комплексной экспедиции на Памир и взять на свою ответственность организационно-хозяйственный отдел экспедиции.

- Спасибо за доверие, Николай Петрович! - Эти бодрые слова произнесены растерянно, дрогнувшим голосом: ведь если не принять эту должность - значит отказаться от такой экспедиции вообще. Но разве можно отказаться от поездки на Памир?

Не уловив растерянности, Горбунов продолжал:

- Если вы принимаете предложение, то сегодня же свяжитесь с Юдиным и выезжайте в Москву для переговоров. Мы разыскивали вас целую неделю.

- Завтра буду, Николай Петрович.

В 12 часов следующего дня встреча с Горбуновым в Москве. Высокий человек в очках с грустными глазами пригласил в кабинет и тихо сказал, улыбаясь:

- Здравствуйте, Павел Николаевич, я вас узнал, проходите, пожалуйста, располагайтесь удобно, работать придется очень много.

В кабинете, увешанном фотографиями и картами Памира, Горбунов, без всяких предисловий, как будто прервал разговор полчаса назад, предложил тут же начать составление плана организации экспедиции. Он говорил так спокойно, так располагал к себе, был так уверен в успехе работы, в правоте задуманного, что, кажется, мог превратить в оптимиста любого скептика.

Позже пришел геолог Д. И. Щербаков, и обсуждение пошло совсем споро. Наметил группы экспедиции: гляциологическую, геологическую, топографическую и другие. Начальник Таджикской комплексной экспедиции (ТКЭ) - Н. П. Горбунов. Цель экспедиции - выявление и изучение всех основных ресурсов производительных сил Таджикистана для составления плана второй пятилетки.

- Ваша ближайшая задача, Павел Николаевич, - организовать снабжение групп экспедиции всем необходимым.

В тот день в квартиру Горбунова приходило с десяток человек, он всем представлял своего нового помощника и добавлял, что по всем организационным и хозяйственным вопросам теперь обращаться к нему. Заседание продолжалось до семи вечера. А на следующий день были уже более конкретно намечены секторы и отряды и соответственно запланированы в их состав лучшие научные работники. Б льшая часть дел, связанных с подготовкой, оказалась сконцентрированной в Ленинграде.

Поэтому Павел Николаевич пробыл в Москве всего несколько дней, однако успел сдать очерк "Памир" в "Правду". Договорился с издательством ЛОКАФ, что будет собирать материал по истории гражданской войны на Памире. Горбунов считал это дело нужным.

Как делаются чудеса

Вернувшись в Ленинград, Павел Николаевич вплотную занялся экспедицией, в первую очередь привлечением ученых - будущих участников. С каждым отдельным разговор, выяснение потребностей, возможностей у Щербакова, у Наливкина, в Горном институте, уточнение планов по секторам, в Гидрологическом институте, в Тресте русских самоцветов и т. д. Он так хорошо - слаженно, оперативно, точно - работал, что уже 26 ноября состоялось зачисление его в штат экспедиции на должность ученого секретаря. А всего несколько дней спустя в Ленинграде, по случаю организации ТКЭ, собрались на встречу академики и доктора наук, Специалисты и члены правительства.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

1.12.1931

В "Европейской" гостинице, в большом 11-м номере - Н.П. Горбунов, Н. И. Вавилов, А. Е. Ферсман, Н. М. Губкин, Д. И. Щербаков и многие другие...

Меня, как именинника, посадили между Щербаковым и Ферсманом.

И вот в разговоре Ферсман предложил мне вскорости ехать с ним за Полярный круг - в Мончетундру.

- Я знаю, Павел Николаевич, что вы заняты большим и нужным делом организацией Таджикской комплексной экспедиции. Я поддерживаю выбор Николая Петровича Горбунова и желаю вам успешно справиться с этой главной задачей, поставленной всем нам правительством и Академией наук. Но я предлагаю вам, сделав небольшой перерыв, съездить со мной за Полярный круг. Экспедиция у меня на этот раз комплектуется маленькая, но дело будет большое... Будем выходить за пределы Хибин. Поедем в Мончу... Полярная природа вас поразит она необычна, своеобразна и рельефом, и растительным и животным миром. Вам будет что описывать.

Он помолчал секунду, улыбнулся и добавил:

- Выезжать надо через неделю. Как? Согласны? Под нашим знаменем, помните? "Вперед за камнем!" А?

- Я рад, но можно ли оторваться от работы - той, организационной, по Памирской экспедиции?

Ферсман, как волшебник, все знал наперед. Потому он у Горбунова заранее исхлопотал Лукницкого на короткий срок.

И все-таки Павел Николаевич не верил. В дневнике у него записано: "Я не думал, что Александр Евгеньевич всерьез приглашает меня, но вскоре о моей поездке стали напоминать мне Щербаков и Соседко. Выезд назначили на 13 14-е, Ферсман уехал на горную станцию Академии наук в Хибины 7-го и ждет там".

Началась беготня с Соседко и без него по городу в поисках валенок, тулупов, свитеров, рукавиц, теплых шапок и шарфов. Несмотря на все бумажки, поиски безуспешны - Ленснаб не желал давать, ибо у Академии наук "нет фондов". После многих нажимов и многой беготни с кучей формальностей они добыли 4 пары валенок, 2 свитера, 3 шарфа и 3 теплые шапки.

Телеграмма от Ферсмана, чтоб 15-го они были в Хибинах. Билеты не удалось достать в один поезд для всех. Пришлось Павлу Николаевичу ехать одному, скорым.

Продуктов и прочего не взял - надеялся на горную станцию в Хибинах. Не было также рукавиц и тулупа. Ехал в жидколягой шубе. Но зато с книгой Ферсмана и материалами о ней.

Государственное издательство

юношеской и детской литературы

МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ

Ленинградское отделение

13 декабря 1931 г.

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие члену ВССП и ЛОКАФ тов. ЛУКНИЦКОМУ Павлу Николаевичу в том, что он направляется через Хибиногорск за Полярный круг для собирания литературного материала и прикрепления к Полярной экспедиции академика А. Е. Ферсмана.

Просьба оказывать т. Лукницкому всемерное содействие в выполнении возложенного на него поручения.

Зав. изд-вом Гисин

Отв. секретарь Телешов

Круглая

Печать

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

14.12.1931, Поезд Ленинград - Апатиты

...Читаю Ферсмана "Промышленный центр за Полярным кругом".

В эту ночь много интересного предстояло узнать Павлу Николаевичу. Например, подробности того, как в 1920 году научная комиссия во главе с президентом Российской Академии наук А. П. Карпинским, А. Е. Ферсманом, только что ставшим академиком, и представителем Геологического комитета И. П. Герасимовым специальным поездом добралась до станции Имандра. Дальше поезд не двинулся - то ли потому, что сломался паровоз, то ли шпалы прогнили. В общем, чинили часа полтора...

Из всех трех вагончиков этого "научного" поезда вышли люди поразмяться. И они увидели в сумраке чернеющий гребень горы Манетпахи. Геологи, находившиеся в составе комиссии, поднялись на склон и отбили несколько кусков породы. И были поражены. И не только геологи. Никто никогда еще не видел такого минерала. Даже сам Ферсман, великий знаток камня, не смог определить тогда, что это за порода.

Находка, однако, многое определила в будущем хозяйстве страны. С этого момента горные хребты Расвумчорр, Куккисвумчорр, Юкспор, Тахтарвумчорр, Айкуайвенчорр, Поачвумчорр уже не могли скрывать свои богатства от людей.

Неизвестный минерал оказался апатитом; в геологическом словаре он значится как "обманщик". До революции в России не было и десятой доли тех удобрений, какие нужны для хороших урожаев. А здесь, в Хибинах, в этой самой апатитовой руде - неиссякаемое количество фосфорных удобрений, которые могут повысить урожаи от Кубани и Поволжья до Сибири и Дальнего Востока. И когда это произойдет, апатит получит название "камень плодородия"...

Хибинское месторождение апатитов - самое большое в СССР и самое качественное. Это открытие оказалось мощнейшим фактором для пересмотра всех планов организации хозяйства в стране. В 1929 году было решено построить в Хибинах город, начать добычу руды, переработку и вывоз апатитовых удобрений. А пока первую тысячу тонн вывезли на санях трактором, дорогу которому расчищало местное население. А населения в этой тундре было тогда около двухсот человек...

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

15.12.1931

Дорога тряская, валкая, частые остановки, снег с леском, серая туманная жижа за окном. В ней тонут дали и всякое воодушевленье. Читаю. На станциях маленьких, деревянных, без газет и буфетов и без всякого оживления - выхожу. Кемь. Сияющий огнями в жухлом окне Нивстрой. В соседнем купе - звон разбитых бутылок...

В вагоне-ресторане - разный люд, от грузчиков до военных. Ресторан на станциях превращается в лавочку - со станции, дыша морозом, воняя валенками, вваливаются мгновенно все углы забивающие очередью местные жители. Расхватывают сухари, пряники - все, что есть.

В Апатиты поезд приходит в три с минутами ночи. Поэтому спать не ложусь, там - пересадка на Хибиногорскую ветку, до ст. Вудъявр, где меня будет ждать лошадь со станции Академии наук.

Поезд - без опоздания. Тащу барахлишко на станцию, бегу к кассе, но... унылый говор расходящейся по тесному "залу" станции толпы: поезд на Вудъявр отменен... с 15 декабря. Почтовый ленинградский будет ходить до Вудъявра пойдет 16-го в 7 вечера, то есть не хотите ли дожидаться с 3 ночи до 7 вечера (плюс час обычного опоздания) в смрадном духе станции, да еще на своем барахле, ибо камеры хранения нет? Впрочем, можно и на морозе.

...Но мне везет: в одном вагоне со мной ехал инспектор движения. Я взмаливаюсь ему, кажу ему свои документы, и он устраивает меня на товарный поезд, выходящий на Вудъявр в 6.30 утра.

...Светает - чуть розовеет над горизонтом небо, но горизонт внезапно срезан надвинувшейся снежной, дикой, великолепной горой. Подножье ее - в ельнике, выше - обрывисто и скалисто.

Подъезжаем. Хибиногорск. Выскакиваю на мороз. Белесый сумрак, горы, столпотворенье вагонов и - то горе - деревянных, стандартных домов. Среди них несколько трехэтажных, каменных. Все новенькое, свежее. Какой-то бородач - вместо носильщика. Барак, прикинувшийся станцией. Камеры хранения и толку нет. Ищу обещанную мне со станции Академии наук лошадь. Ее тоже нет. Пять минут мотанья. Спешу с бородачом к кооперативу: тут, говорят, автобусы. "Автобус" - грузовик со скамейками, открытыми небесам и морозным ветрам, подходит. Стремительно взбираюсь и тогда только спрашиваю, куда он идет. На 25-й километр. Но этой цифири я еще не знаю. Добиваюсь, впрочем, что Горная станция - где-то не в ту сторону и надо слезть у конной базы. Раз "конная", значит, достану там лошадей, и в плечо острая стрела ветра - сквозь шубу и свитер. На глазах - лед.

Конная база - в барачном и палаточном городке, палатки заметены снегом, в них будут жить всю зиму. В базе тепло и бухгалтерно. "Лошадь? В Академию наук? Можно, только за наличный расчет". Звонки по телефону. "Будет". Звоню в Академию. "Через два часа поедет наша лошадь, захватит вас". - "Спасибо, я уже устроился. Когда выезжает Ферсман в тундру?" - "Двадцатого". Та-ак! Значит, четыре дня я сижу на станции Академии наук! Переодеваюсь в валенки. Старик-возчик, отличный конь, финские санки. Едем. Отсюда - 8 верст. Назад по дороге, на боковую - через озеро - все между горами - по глубокому снегу, ныряя в сугробы. Возчик рассказал, что у озера живет один-единственный саам с семьей... С озера - на морену, обросшую лесом, узкой дорожкой, с увала на увал, иногда круто. На морене свалены части стандартного дома - будет строиться еще одна база. Спуск лесом, колдобинами, в каменную тундру. За ней и за озером Малый Вудъявр видны домики. Там горная станция.

"Тиетта" - так назвали домик люди Ферсмана, чтобы саам, живущий у озера, и такие, как он, живущие еще дальше в тундре, правильно поняли людей, приехавших преобразить их край.

"Тиетта" - слово саамское, и вбирает оно в себя сразу три русских слова: "знание", "наука", "школа".

"Тиетта" - дом Ферсмана, который по частям перевозили двести оленей. В 1930 году этот дом поставили как базу горной научной станции Академии наук СССР.

19. 12.1931

Путь на оленях от озера Малый Вудъявр в Хибиногорск и в Апатиты - 35 км. Ночь у рыбаков.

Не спится. Полная тьма. Какая сегодня погода? За окном - ясь. Значит, оттепель. Встаю с Пораделовым (подрывником. - В. Л.). Сборы в дорогу. Все необходимое из кладовой - чайники, кружки, спальные мешки, хлеб и пр. В валенках сегодня ехать нельзя - промокнут, мне дают сапоги... Около 11.30 подъезжают олени. Выезжаем...

Туман, полусумрак, тяжелый снег. Распластываются ноги оленей. Олень правый, боясь отвеса, жмется к среднему. Быстрый бег. У "Могилы туриста" сворачиваем с дороги на целину - едем тундрой, медленней. Густой туман рога передних оленей ветвисты и странны в тумане. Ногам в сапогах холодно... Река, лед и скользь саней по льду. В тумане только кустарник тайги - голые ветки. Вода на льду. Держусь крепко. Слева выплывает гора. По подножью горы - бледные фонари автомобиля без лучей. Выезжаем на дорогу мимо палаток и домов Хибиногорска, остановка у кооператива No 4. Сразу толпа любопытных. Просто осада. Сгрудились - никогда не видали оленей. Вопросы - что едят, много ли мяса, сколько весят, почему такие откормленные, издалека ли мы, что мы продаем и пр. Ждем Пораделова, который должен получить продовольствие по наряду. Ждем около часа. Приходит. Надо получать в кооперативе No 8. Едем толпа бежит сзади, галдя, пугая оленей, олени путаются в упряжке. Один зацепился ногами за телеграфную проволоку, сам - на пень, выволокли, ругаем толпу, олени выскакивают полным ходом, и толпа остается сзади. Вверх по улице. Чуть где остановка - сразу толпа. Встречные водовозы, опять толпа, порваны тяжи, скрепляем их - дальше. Уже темно. На снегу у кооператива останавливаемся. Подъезжает лопарка Анна на своей упряжке. Вместе поедем в Апатиты. Кооператив. Потухшее электричество. Агент, проверяющий списки пайщиков. Получение продовольствия. Толпа меня принимает за лопаря В 4.30 выезжаем в Апатиты. Темная дорога, туман, снег, фонари встречного автомобиля - мы съезжаем с дороги, пропускаем его, - опять толпа, галдящая и бегущая сзади. Анна бежит сбоку и вскакивает на ходу. Быстрый бег...

Если рога луны кверху - будет мороз. В тучах прорвалась луна. Рога кверху. Гоним оленей. Холодно. Разговоры о ягеле. Мерзнут руки и ноги. Ночь синеет, вдали огни - это Апатиты. Горы кончились, едем леском по ровной дороге - очень быстро. Переезжаем жел. дорогу, вдоль нее. Навстречу легковой автомобиль. Туман развеялся - слепят фары. Съехали с дороги. Но автомобиль слепит оленей, они заметались перед ним, он сбил их, стучат рогами, кучей тормошатся. Я держал белого за рога, меня сбило в круг оленей, сдавило, Зацепив сани, автомобиль поволок их. И сразу - отцепились, автомобиль остановился. Осматриваемся - все целы. Кричу: "Давай вперед" - и автомобиль уходит, а мы мчимся дальше. Проезжаем станцию, поселок, опять лес - едем ночевать к местным. Леском. Засияла глубоким светом луна, красиво очень, выезжаем к берегу Имандры, здесь на берегу парусно-моторные боты. Несколько барачных домов, заезжаем за один из них. Приехали. Нас окружают, здороваются, ведут в барак. Длинный коридор барака, справа и слева - клети. Именно - клети: два шага в ширину, пять в длину. Все остальное пространство занято "двухэтажными" нарами. Семья: 8 человек. Один из них на верхней наре лежит в крупозном воспалении легких. Ребятишки, один грудной. У окна - стол. Громадная балка поперек дощатого потолка, словно давит всех. Под потолком два весла. Весла, стойки нар, нары, стены, всюду набитые полки, обвешаны барахлом - одеждой, кожами, кусками шкур, бельем, веревками; к потолку привешены гармонь, в углу лыжи, тулупы. Под нижними нарами мешки, корзинки барахло. Эта клеть ничем, кроме холстинной занавески, не отгорожена от других - таких же. Весь барак - в голосах, в плаче детей, как теплушка 1918 года.

Максимальные стремления хозяев сохранить чистоту. Паразитов нет. Стол вымыт, одеяла. Подушки чистые. Но обстановка ужасающая...

20.12.1931

...Часов в 12 пришли олени, мы позавтракали ухой, соленой ужасно, и такой же соленой рыбой, выпили чай. Старик подстругал, докончил новые сани. Мы выехали - 6 саней, 14 оленей, нас трое: на передних санях - Сергей, на вторых - я, третьи - под грузом, на 4-х - Пораделов, а на 5-х навалены шестые сани, запасные.

...Легкий морозец, снег хорош, олени бегут легко. Но дышат они, как паровозы, высунув на бок языки...

Дальше - по озеру. Тьма, розовое - небесное, оранжевое, нездешнее озеро - трудно поверить, что это полоса зари на западе неба. Над ней облако острое, как горный хребет, над ним - зеленое, но не от луны небо. Это расходится и начинается справа луна. Снега на озере почти нет, розовое пространство, быстрый бег оленей, справа великолепные горные хребты, снежные, с цирками, залитые луной, то ныряющей в облака, то парящей над миром. Я полон радости, мы все поем, я горланю стихи, я стою на санях, я счастлив и весел - давно не было так. Я смотрю на оленей, на их ветвистые рога, на лунный снег, на чудесные горы...

Виден берег озера, а вдалеке - снеговые горы, Там Мончетундра. Огни Имандры - мы правильно ехали...

...Зимой 1931года, полярной ночью за полярным кругом, четверо исследователей, составлявших полярную геохимическую экспедицию, мчались по ледяным озерам, по снежным горам - "варакам", по глухой, не ведающей людей тундре на оленьих нартах. Это были Александр Евгеньевич Ферсман, геохимик Александр Федорович Соседко, Коля Пораделов и Павел Николаевич Лукницкий.

Мончетундра была тогда еще не исследована, и пользовались они составленной Ферсманом картой на кальке. Исследователи направились в Мончетундру, где не было ни единой избушки и вообще никаких признаков жизни, нашли горный хребет Нюдуайвенч, заложили в скалу динамит, и Коля взорвал его. Ферсман мял в руках, нюхал, пытал кислотой зеленоватую породу и вдруг весело и лукаво воскликнул:

- Здесь будет город!

Всем стало смешно: какой город, даже птиц нет. В этой замерзшей пустыне - город? Прямо в оледенелых озерах - город? Или в этих снежных горах?..

- Да, да, - повторил уверенно Александр Евгеньевич и тоже засмеялся. Только он смеялся особым смехом - хитрым и мудрым. - Будет город! В теннис будут играть! Яхт-клуб будет!

Павел Николаевич рассказывал, что Ферсман обладал талантом заражать своими блистательными идеями всех, кто находился вокруг него, и был он при этом так легок, так прост в общении, что ему можно было простить все, даже утопические фантазии. Так они в тот раз, слушая, и воспринимали его, улыбаясь, даже чуть снисходительно, быть может, тщательно пряча эту снисходительность в работу. Академик прекрасно заметил и иронию, и "усердную работу", - он всегда все замечал, но, не подав и вида, продолжал "рисовать" картину воображаемого города. А работа их в тот момент заключалась в строительстве пока первого в Мончетундре жилья - шалаша из корья. В шалаш они поставили печку-"буржуйку", которую привезли с собой, раскалили ее докрасна. Горячий дух потянулся вверх.

Бывают же чудеса! Вот ведь сверкает город в глазах кудесника. Поводит он рукой в сторону промерзших чернеющих гор - и нет полярной ночи, и аллеи цветущие, и парки раскинулись... Поводит другой рукой - и вместо мертвых озер яркие фонари горят, автомобили катятся по асфальту, люди нарядные спешат в магазины, в кино, на свидания...

Четыре одержимых человека сидят в шалаше, греются у печки-"буржуйки", мечтают о свершении чуда, которое они своим присутствием в этой полярной ночи породили...

Экспедиция возвращалась с победой. На нартах лежало несколько пудов породы для первых лабораторных исследований...

А через несколько лет, в 1937-м, Павел Николаевич снова оказался в Заполярье. Он рассказывал, как однажды на автодрезине он подъехал к подножию Нюдуайвенча и увидел молодой Мончегорск, город-парк. Широкие ровные улицы, проложенные среди чудесного таежного леса. Одни дома были уже построены, на других участках стояли столбики с табличками или просто с номерами будущих домов. Повсюду слышался стук топоров, сбивавших стены, перила, лестницы, киоски для книг; типография выпускала газету "В бой за никель". Прямо на улице - спасибо полярной тьме - демонстрировался кинофильм...

В 1955 году Кольский филиал Академии наук СССР устраивал торжества по случаю своего 25-летия. Павел Николаевич, как пионер исследований, был почетным гостем и в Кировске, и в Оленегорске, и в Апатитах. Пользуясь случаем, он взял меня с собою. Было прекрасно, но почему-то везде Павлу Николаевичу задавали один и тот же вопрос: видел ли он Мончегорск? Может быть потому, что он был одним из основателей этого города?.

- Да, - отвечал он, - видел... Мончетундру, где не было и живой души, видел. И как начал строиться город - видел.

- А посмотрите его сейчас, Павел Николаевич!

Он мог представить себе город, ведь он видел, как его строили. Ну, наверное, город осовременился, и комбинат, должно быть, расширился. Но гадать не стал - поехал.

"Победа" вкатила нас на проспект-бульвар с двумя рядами боковых аллей, тротуарами, с громадами великолепных архитектурных ансамблей, освещенных в три ряда двойными электрическими "лунами". Гостиницы и кинотеатры, больничный городок и металлургический техникум, музыкальная школа и массивы огромного комбината, рестораны, яхт-клуб, теннисная площадка... Все выстроено гармонично, с учетом природных особенностей красивого края Мончи. А в черном небе - зеленохвостое и розоватое северное сияние, как замерзший над городом праздничный фейерверк...

Если вот так вся история города укладывается в пределы одной человеческой жизни, если человек в красивой и удобной гостинице, лежа в ванне, наполненной горячей водой из того озера, по которому всего два десятилетия назад он двигался на оленях, будто по снежной бескрайней пустыне, сейчас не фантазирует, а только вспоминает болотистые лесные чащи, склоны диких снеговых гор, безлюдную суровую тайгу, которая вот так вдруг превратилась в мощный промышленный центр, в прекрасный реальный город, - то это действительно чудо...

И еще один временной скачок. Еще на двадцать лет. В центре городской площади - высокий изящный обелиск. С девятого этажа гостиницы туристического комплекса "Лапландия", где я остановилась, будучи в командировке, хорошо видны освещенные прорвавшимся сквозь полугодовую тьму и потому особенно ярким солнцем Дом техники и Дом Советов, санаторий и Дворец спорта, универсамы и Дворец культуры. А вдали, справа, - та самая гора Нюдуайвенч, к которой подъехали в 1931 году полярной ночью четыре человека... Низкое солнце окатывает гору и круглые снежные сопки вокруг, как будто перебирает в своих лучах-пальцах гигантское перламутровое ожерелье.

А по улицам, по площади к гостинице движутся люди - группами и поодиночке, в ярких костюмах, разноцветных шапочках, с лыжами, рюкзаками. Это туристы, приезжающие сюда со всех концов страны поглядеть на "Жемчужину Заполярья", как называют теперь Мончегорск.

Ту "современную" гостиницу, которая так гостеприимно приютила одного из основателей города в 1955 году, найти не удается - она затерялась среди многоэтажных комплексных строений на трехкилометровой магистрали центрального проспекта.

Быстро темнеет - еще не наступил полярный день, и весь город уже светится тысячами огней, но сегодня зажжен главный "Голубой огонек" во Дворце культуры. Зажжен в честь сорокалетия основания города. На "Огоньке" ветераны-строители, ветераны-защитники, ветераны-металлурги, ветераны-воспитатели и, конечно, новое, молодое поколение горожан-мончегорцев. Они делятся воспоминаниями, радуются успехам и свершениям, поют, танцуют, смеются... а в огромные окна виден взлетающий в небо изящный обелиск. И генеральный директор по науке, ветеран комбината "Североникель", ветеран города Мончегорска В. Я. Поздняков, показывая в окно на обелиск, говорит: "На вершине этого гранитного столба будет стоять каменный человек с молотком. В честь первых геологов в Монче..."

"Монча" в переводе с саамского значит "красивый". Только саамы, живя среди этой красоты, не могли представить, что могут прийти люди и так умножить ее...

Правильно был назван первый домик Ферсмана "Тиеттой". Только Тиетта это теперь все тундры: и Монча, и Ловозерская, и Хибинская. И не только тундры - весь Кольский полуостров люди превратили в счастливый край.

Полярная экспедиция дала богатый материал Лукницкому для работы. Кроме того, он здесь собрал еще одну уникальную коллекцию - саамских сказок и легенд.

Нет, никогда

не оторвусь я от той тропы

Возвратившись из Заполярья и не отдохнув ни дня, Павел Николаевич отправился в Москву и занялся подготовкой ТКЭ.

Он поселился в квартире у начальника экспедиции Горбунова в Леонтьевском переулке. Квартира превратилась в штаб. В ней с утра до ночи толпились ученые, хозяйственники, альпинисты, финансисты, топографы. Горячие споры возникали по множеству поводов. На московских заводах и фабриках по специальным заказам экспедиции впервые производились разные виды снаряжения для высокогорных зон и особого климата, метеорологические и геофизические приборы, автоматическая станция, инструменты для энергетиков, гидрологов, альпинистов, геофизиков, гравиметристов, гляциологов, сейсмологов, паразитологов, этнографов, геохимиков, автомобилистов... Подлежала всестороннему и основательному изучению территория в десятки тысяч квадратных километров, в том числе и та ее часть, на которую никогда еще не ступала нога человека.

Карта экспедиции была разделена на квадраты, как перед предстоящей битвой. Заранее было определено расположение баз фуража, горючего, продовольствия; медпункты.

На Тянь-Шане закупили тысячу лошадей.

Восемь месяцев длилась подготовка, ибо успех всякой экспедиции обеспечивается прежде всего хорошей организацией и правильным подбором кадров. Было создано семьдесят два отряда по научным специальностям.

"Только в 1932 году, - напишет позже Лукницкий, - за шесть месяцев полевых работ, от открытия до закрытия перевалов, - экспедиция, если вытянуть в ниточку все маршруты, прошла сто тысяч километров и исследовала на территории Таджикистана площадь в сто тысяч квадратных километров".

Исключая период, когда Павел Николаевич находился в Заполярье, все остальное время он, живя в штаб-квартире Горбунова и обсуждая с учеными планы создаваемых отрядов, погружался в суть научных идей, приобретал множество знаний и был преисполнен вдохновения. Комаров, Губкин, Ольденбург, Павловский, Прянишников, Никифоров, Ферсман, Наливкин, Щербаков, Марков, Колесник, Караулов, Федченко, Овчинников, Андреев и многие, многие другие академики, профессора, выдающиеся специалисты - раскрывались как люди интереснейшие, своеобразные, с необычными характерами. Встречи с ними обогатили Павла Николаевича на всю жизнь.

Участник семи памирских экспедиций, известный топограф, сделавший в 1928 году, через пятьдесят лет после первого открытия В. Ф. Ошаниным, "второе открытие ледника Федченко", И. Г. Дорофеев вспоминает, как ранней весной 1932 года в Москве произошло его знакомство с Лукницким в той же штаб-квартире Таджикской комплексной экспедиции.

"До этого я не был с ним знаком, - рассказывал Дорофеев, - и потому я сначала отнесся к нему скептически, думая, что где ему до этой должности, ведь он новичок в экспедиционных делах. Но в первый же день моего знакомства я должен был изменить свое мнение в корне... Во всех вопросах организации экспедиции Лукницкий оказался эрудированным. Я был удивлен. В тот же день я познакомился с ним поближе. При знакомстве Лукницкий с крепким рукопожатием радостно сообщил мне : "А я Вас знаю; правда, пока заочно - из газет и отчетов экспедиции Академии наук ". Наблюдая, в подготовительном периоде, почти ежедневно Павла Николаевича, я удивлялся его работоспособности, рассудительности, умелому подходу к людям ".

Ох, как трудно было ему быть выдержанным с некоторыми строптивыми руководителями отрядов и групп, пытавшимися с наскоку решать большие вопросы!

В экспедиции только научных сотрудников было двести девяносто семь, а вместе с обслуживающим персоналом в ней принимало участие более семисот человек. Работы очень много, притом ответственной. Она по плечу только сведущему человеку, знающему экспедиционные условия работы, характер климата и гор. Таким именно и оказался ученый секретарь. Он уже провел две сложные экспедиции на Памир в 1930 - 1931 годах, побывал в лапах басмачей и только чудом уцелел. Да, Лукницкий был полезным для экспедиции человеком. Да иначе и не могло быть - ведь подбирал его на эту работу сам начальник экспедиции, знаменитый Николай Петрович Горбунов".

ИЗ ПИСЕМ РОДИТЕЛЯМ

13.02.1932

...Все дни по-прежнему в яростной, но увлекательной работе... Живу у Горбунова отлично - один в прекрасной небольшой комнате. К моим услугам газовая плита, пишущая машинка (а с завтрашнего дня и машинистка), телефоны и все прочее, вплоть до электрического пылесоса. Но девиз - ни одного часа не на дело, иначе не успеть, поэтому не был в Москве решительно ни у кого. Участвую во всех совещаниях, во всех переговорах Горбунова - вплотную связан с ним по работе. Чувствую себя с ним отлично. У него изумительные книги по Памиру, вчера просматривал их.

...На днях, а может быть, и через неделю - все-таки приедем. В Ленинграде пробуду с неделю или дней десять. Решено, что я еду на Памир с группой самого Горбунова, и из Оша выезжаем в июне.

Дела экспедиции идут хорошо, у нас во Фрунзе есть уже 300 лошадей, а в разных городах для нас готовы чудеснейшие консервы (шпинаты и прочие деликатесы), полушубки, ботинки, седла и т. д. Я выписываю Егора Маслова, он будет у нас поваром. Вообще я распоряжаюсь вовсю, но не важничаю. Важничать - некогда...

21.03.1932

...Думаю быть в Ленинграде 24 марта, во всяком случае - не позднее 25-го. Приезжаем для участия в пленуме экспедиции. Пробудем дня 2 - 3. Возможно, Горбунов остановится у меня...

17.04.1932

...Страшно завален работой и поэтому не успеваю писать писем. В "Новом мире" " напечатан мой очерк о ляпис-лазури...

Заключаю договор с "Молодой гвардией" на книгу об экспедиции...

ИЗВЕСТИЯ Москва, 15 апреля 1932 г.

РЕДАКЦИЯ

телефон No 2-52-53

No 370

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Выдано тов. ЛУКНИЦКОМУ Павлу Николаевичу в том, что он является специальным корреспондентом "Известий ЦИК Союза ССР и ВЦИК" по Таджикской ССР.

Просьба ко всем организациям и учреждениям оказывать тов. ЛУКНИЦКОМУ П. Н. свое содействие.

ОТВ. СЕКРЕТАРЬ СЕЛИХ

ЗАВ. ОРГ. МАС. ОТДЕЛОМ ПОЛИКАШИН

Круглая печать

В мае Лукницкий вылетел в Ташкент, а затем в Душанбе, чтобы доложить правительству Таджикистана о том, что уже сделано, что делается и что должно быть сделано и какого содействия они ждут от таджикского народа, от партийных организаций республики и от ее правительства. Кроме всех выполняемых в экспедиции обязанностей Лукницкий, как географ-исследователь, получил еще одно важное задание - определить в совершаемых им маршрутах возможность укрепления пограничных районов Памира.

ИЗ ПИСЬМА РОДИТЕЛЯМ

2. 06. 1932

...Вчера вечером приехал Горбунов. А завтра, на рассвете, улетаю с ним в Сталинабад - на девятиместном трехмоторном самолете.

В Сталинабаде пробуду, самое большее, два дня, потом прилечу в Ташкент и уеду в Ош. Из Оша собираемся выходить 15 июня...

ИЗ СТАТЬИ В РЕСПУБЛИКАНСКОЙ ГАЗЕТЕ (5.06.1932, Сталинабад)

...Начальник ТКЭ т. Горбунов и ученый секретарь т. Лукницкий, вылетев 3-го из Ташкента, спустились в Сталинабаде, перелетев снеговые вершины Гиссарского хребта.

На аэродроме они были встречены представителями правительства и научных организаций. Вместе с председателем Совнаркома Таджикистана т. Ходжибаевым, поехав на машине по течению реки Варзоб (30 км от Сталинабада), в кишлаках Варзоб-Кале, Регар получили достоверные сведения и ценные образцы ряда месторождений сурьмы и свинца. На основании полученных данных будет пущен специальный геохимический отряд по реке Варзоб и по южным склонам Гиссарского хребта; отряд будет вести инструктивную работу среди населения.

Между ТКЭ и Киргизской комплексной экспедицией заключен договор о социалистическом соревновании на успешное выполнение работ. Между отрядами заключаются локальные договоры.

7-го тт. Горбунов и Лукницкий вылетели в Ташкент, откуда отправятся в Ош.

"Этот чудесный город Ош, - как написал Павел Николаевич, - находится у подножия Алайского хребта. Незабываем великолепный вид на горную цепь с высоченными, увенчанными снежными шапками пиками, с извивающимися, анакондоподобными, сверкающими под яркими солнечными лучами ледниками, с изумрудной прозрачной зеленью предгорной части. Город расположен на высоте более девятисот метров над уровнем моря - чудесный, бодрящий, благоуханный воздух. И в городе, и рядом с ним скалистые вершины с захватывающими дух обрывами, с бездонными пещерами. Город-сад, город-цветник. На базарах черешня, урюк, инжир, виноград, гранаты, арбузы, сахарные дыни и еще, и еще. И все это не в граммах и килограммах, а огромными навалами и все отборнейшего качества. Летом и до поздней осени, даже зимы - зимы в нашем понятии в городе вообще нет - город окаймлен, буквально как невеста, нежно-белой фатой зреющего хлопчатника. Гостеприимные, радушные люди: киргизы, узбеки, таджики, казахи, русские. Отсюда начнется "Большой поход"".

АКАДЕМИЯ НАУК СОЮЗА ССР

НАЧАЛЬНИК ТАДЖИКСКОЙ КОМПЛЕКСНОЙ ЭКСПЕДИЦИИ Н. П. ГОРБУНОВ

Москва, Леонтьевский переулок, No 9, кв. 7. Телефоны: дом. 4-79-03, служ. 3-18-49.

27 июня 1932 г.

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Настоящим удостоверяется, что предъявитель сего тов. ЛУКНИЦКИЙ Павел Николаевич является начальником Объединенной колонны Центральной группы, Фототеодолитной группы и Лазуритового отряда ТКЭ.

Начальник ТКЭ АН СССР и особоуполномоченный ОГПУ

Н. П. ГОРБУНОВ

Круглая печать

СССР

АКАДЕМИЯ НАУК

СОВЕТ ПО ИЗУЧЕНИЮ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫХ СИЛ

ТАДЖИКСКАЯ КОМПЛЕКСНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

16/V 1932 г.

No 703

Место отправления: Москва,

Леонтьевский пер., 9, кв. 7

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Выдано тов. ЛУКНИЦКОМУ П. Н.- Ученому секретарю Таджикской комплексной экспедиции Академии наук СССР - в том, что ему предоставляется право иметь при себе огнестрельное оружие, именно револьвер системы "НАГАН" за No 27125.

ОСНОВАНИЕ: Распоряжение ОГПУ о предоставлении нач. экспедиции права выдачи разрешения на ношение оружия.

Начальник

таджикской комплексной экспедиции Академии наук СССР

Н. П. ГОРБУНОВ

...Наконец все семьдесят два отряда экспедиции двинулись по своим маршрутам: Душанбе, Ходжент, Ош. Лукницкий возглавил выходящую из Оша Центральную объединенную колонну, в ее составе было несколько отрядов, караван грузов и подразделение пограничников под командованием И. Н. Мутерко.

И. Г. Дорофеев вспоминает: "Большинство отрядов экспедиции собрались на исходной базе экспедиции в г. Оше. Тут было настоящее столпотворение: прибывали по железной дороге тонны различного груза, началось формирование каравана, а это значит покупка вьючных и верховых животных, седел вьючных кавалерийских, наем опытных караванщиков и рабочих, покупка продовольствия. И по всем этим делам люди шли за разрешением спорных с хозяйственниками вопросов к Лукницкому. И он их решал, прямо сказать, довольно оперативно и умно ".

В редкие свободные минуты Павел Николаевич кропотливо работал со своей походной записной книжкой - вел подробный дневник, фотографировал, проводил беседы об условиях работы на Памире.

Из города Ош П. Н. Лукницкий возглавил автоколонну экспедиции и повел ее по только что построенной автомагистрали. Ош - озеро Каракуль. Это была нелегкая поездка: тут и труднопроходимые места, опасные переезды по ненадежным мостам через горные и бурные реки и форсирование их вброд.

От начальника автоколонны, прокладывающей первый след на Памир, требовалось знание дела, смелость, находчивость и умение ладить с шоферами.

Кончился автотракт. Груз надо было везти караванами за сотни километров по дороге, изобилующей очень опасными участками; провести караван по немыслимо трудным оврингам возможно только человеку, знающему характер такой дороги и обладающему незаурядной смелостью и умением. И Павел Николаевич Лукницкий провел караван без потерь".

ИЗ ПИСЕМ РОДИТЕЛЯМ

9.07.1932

Пишу подробное письмо - копию моего дневника - пошлю вам на днях...

Вчера привел колонну в Бордобу. Здесь большой лагерь экспедиции, и здесь Горбунов. Завтра выходим из Бордобы на Пост Памирский.

17.07.1932

Завтра начинаем подъем на Пост Памирский. Навстречу должна попасться наша автоколонна, и вот пишу краткое письмо, пока вьючится мой караван, передам с автоколонной...

Командование мое колонной пока успешно; караван, лошади, люди - все в порядке. Трудно бывает только с несколькими - бузотерами и не подчиняющимися дисциплине. У них отобрал оружие в наказание и дам им дисциплинарные взыскания, хоть и очень не хочу этого делать...

21.07.1932

...Приехали на Пост Памирский, расположились на другой стороне реки Мургаб, живем здесь в ожидании проезда из Маркансу Горбунова, который остался сделать маршрут на Корумды...

Сегодня из моей колонны выделился отряд по лазуриту, ушедший только что в Хорог...

Работы для себя, чисто литературной, никакой вести не могу - некогда.

Сейчас, надеюсь, это изменится: Горбунов обещал дать мне возможность поработать по моей специальности - после Поста Памирского. Надеюсь, приедет - выполнит обещание.

Сегодня ночью была большая учебная тревога на Посту Памирском, и мой взвод получил благодарность, потому что через 11 минут после тревоги (три выстрела) связные - всадники из моего лагеря через глубокую реку вброд и через рукав с плохим мостом домчались два километра до крепости. Вскочив со сна, заседлать пасущихся коней и в полной боевой готовности через 11 минут быть в двух километрах - это очень неплохо!

В конце письма Павел Николаевич сообщает, что Памир в 1932 году совершенно спокоен. Сообщает с удовлетворением. Что ж! Прошлогодний его вклад в сегодняшний день Памира, а значит, в общее дело был, таким образом, безусловно нужным, полезным.

ИЗ ПИСЬМА РОДИТЕЛЯМ

28.07.1932

...24-го июля с Горбуновым и другими выехал с Поста Памирского в Рангкуль. Ехали ночью и при переезде вброд реки застряли в воде - так крепко, что не могли вытащить автомобиля 1,5 суток. Вода утром спала, но машину засосало в грунт. По этому поводу сделана масса снимков и рисунков. Наконец машину вытащили вызванные с Поста Памирского красноармейцы, и мы двинулись дальше в Рангкуль...

Завтра-послезавтра с Горбуновым еду в Хорог, пробуду там с неделю, вернусь в Сасыккуль, отсюда верхом - к Зоркулю, потом по реке Памир и по Пянджу - в Лянгар, Ишкашим и снова в Хорог...

5 августа, проделав путь Сасыккуль - озеро Харгуш, в час дня центральная группа - Горбунов, Лукницкий, доктор Розенцвейг, Майский, Староносов, Покровский, Дейкин, Лебедев, Лукашин - с несколькими караванщиками выехали по направлению Лянгар - Ишкашим - Хорог.

Другому бы хватило на этот раз и трудностей и результатов. Но Павел Николаевич оставался одержимым, неугомонным, точным и не признающим компромиссов даже с самим собой. И, оказавшись наконец в верховьях реки Пянджа, на реке Памир, он осуществил свой заветный план: оторвался от всех и пошел по открытым им в прежних экспедициях маршрутам. Через перевалы, ледники, по истокам рек Лукницкий проник в самое сердце неведомых гор и завершил личное исследование "белого пятна" на Южном Памире открытием узлового пика.

ИЗ ПИСЕМ РОДИТЕЛЯМ

24.08.1932

...Дождавшись каравана, мы с Горбуновым верхом двинулись через Харгуш к реке Памир и вниз по этой реке на Лянгар, дошли до кишлака Шитхарв и здесь разделились: караван с частью сотрудников центральной группы двинулись дальше на Ишкашим и Хорог, а Горбунов, Майский, доктор и я, вчетвером, взяв шесть носильщиков, отправились через перевал Шитхарв, пешком к реке Шахдаре. Шли через перевал 4 дня, перевал оказался высотою 5500 метров, т. е. почти равным высоте Эльбруса, ночевали на ледниках, любовались ими и вечными снегами, и все чувствовали себя отлично. Горбунов делал топографическую съемку пути. А я занимался геологией. Десятиверстная карта оказалась совершенно не соответствующей действительности.

Не доходя до Шахдары, на Бадомдаре, мы еще раз разделились: Горбунов, Майский и доктор полезли к месторождению ляпис-лазури, а я, не захотев в третий раз лезть на месторождение, отпросился у Горбунова в отдельный маршрут и, дойдя до кишлака Барвоз на Шахдаре, нанял двух охотников-шугнанцев в качестве носильщиков и отправился искать неизвестный перевал с Шахдары на Гармчашму, от кишлака Вяз, по руслу Вяздары, где не ходил ни один европеец. Подниматься пришлось до ледников и на ледники, и мне повезло: достигнув водораздельного гребня хребта на высоте 5440 метров, я нашел перевал в Гармчашму. Я пробыл на перевале 3 часа, сделал зарисовки и съемку, а потом благополучнейшим образом спустился с перевала в верховье реки Гармчашма, в уже знакомые мне по прошлому места. Оттуда спустился вниз, купался в горячих источниках Гармчашмы и, выйдя на Пяндж, нанял лошадь и в один день доехал до Хорога. Все мое одинокое путешествие заняло пять дней, и результат его - топографическая съемка и описание мест, до сих пор не нанесенных на карту и никому не известных. Я дал премии моим носильщикам, а все сотрудники экспедиции, бывшие в Хороге, приветствовали мое удачное предприятие.

В Хороге я снова появился 22-го августа, а сегодня 24-е, и дальнейшие планы у нас таковы: послезавтра Горбунов и с ним 4 сотрудника уезжают из Хорога в сторону Сасыккуля, оттуда через Лошадиный перевал едут на реку Кутару и дальше - пешком - выходят на ледник Федченко (выше верховьев рек Бартанг, Язгулем и Ванч). Там обследуют работу по перестройке метеорологической станции и к концу сентября выходят к верховьям реки Ванч. Я с караваном дожидаюсь в Хороге группы зоологов и ботаников, которая придет сюда, вероятно, к 10 сентября, и опять в качестве начальника колонны двигаюсь вниз по Пянджу до Ванча, поднимаюсь в Верховья Ванча и встречаюсь здесь с Горбуновым (в конце сентября). Дальше двигаемся вместе на Калай-Хумб, затем проделаем несколько маршрутов по Таджикистану. В Хороге занимаюсь собиранием экономического и бытового материала и вообще действую до конца октября по моему усмотрению.

Другие группы и отряды экспедиции разбросаны по всему Памиру и Таджикистану, мы постоянно встречаемся то с одним, то с другим отрядом...

...О работе всей экспедиции еще нельзя ничего сказать, еще не известно положение с работой большинства отрядов и групп. Знаю, что Жерденко на реке Кударе нашел бериллий. Другими отрядами тоже проделана большая работа. Найдено золото, большие пространства покрыты фототеодолитной съемкой и т. д., но обо всем этом сейчас говорить рано.

8.09.1932

... Отсюда, из Хорога, еду вниз по Пянджу уже знакомой мне дорогой до реки Ванч. Затем поднимусь к ее верховьям, чтобы встретиться с Горбуновым, который сейчас на леднике Федченко. Затем вместе поедем в Центральный Таджикистан (Бальджуан, Ховалинг), с тем чтобы к концу октября приехать в Сталинабад, где будет конференция...

К своей группе Павел Николаевич, как и намечал, присоединился в Хороге и отправился с ней вниз по Пянджу, в третий раз преодолевая зыбкие и опасные овринги - висячие карнизы, вышел на реку Ванч, поднялся к ее истокам и по леднику Географического общества, а затем по ледопаду Кашалаяк совершил восхождение к леднику Федченко. Встретился там с Горбуновым, чтобы определить место строительства высочайшей в мире гидрогляциометеорологической обсерватории (обсерватория в следующем году была построена), а функционирует и поныне, принимая каждую осень новую смену зимовщиков). Вместе с Горбуновым спустился к Калай-Хумбу и далее к кишлаку Роноу, оттуда через два перевала они вышли в Муминабад, потом в Куляб и оттуда прямо в Сталинабад.

Н. П. ГОРБУНОВ

ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ К КНИГЕ П. Н. ЛУКНИЦКОГО

"РАЗОБЛАЧЕННЫЙ ПАМИР" (1936)

...Павел Лукницкий - сам исследователь. Помню, как он на южном Памире неожиданно для нас всех потребовал изменить маршрут, чтобы подняться в верховья Ляджуардары, Вяздары, Тусияндары и Биджуардары и исследовать водораздел бассейнов Шахдары и Гармчашмы. Ему была предоставлена соответствующая возможность, и он отправился в малоизвестные области. В результате Лукницкий открывает четыре новых неизвестных ледника и высокую 6500 метров - горную вершину, которой, по предложению Лукницкого, присваивается имя Владимира Маяковского... И не может писатель, описывающий нашу страну, не быть сам исследователем, - описание у него получится не живым, не захватывающим, он подойдет к нему со стороны, не как участник исследовательской работы, а как посторонний ей человек. Только переживая все тяготы работы, все радости ее и невзгоды, сможет он дать по-настоящему захватывающее описание.

Замечательная страна Памир! Поднятая на громадную высоту силами земли, покрытая наполовину снегами и льдами, она еще долго будет притягивать к себе исследователей. А к востоку от Памира лежит еще много интересных стран северные склоны Гималаев, легендарного Куньлуня и величайшей пустыни Такла-Макан...

Союз Советских Социалистических Республик

Народный комиссариат по просвещению РСФСР

Государственное Географическое общество

Ленинград Ленинград

Демидов пер., 8-а Марта 1933 г.

тел. 555-86 No 385

П. Н. ЛУКНИЦКОМУ

Уважаемый товарищ!

Государственное Географическое общество, желая пользоваться участием Вашим в трудах своих, избрало Вас 28 февраля с. г. своим Действительным Членом, о чем и уведомляет Вас.

Ученый секретарь Подпись

Теперь это общество называется Географическим обществом СССР*. Действительным и активным членом его Павел Николаевич был до конца жизни.

___________________________

*Русское Географическое Общество было переименовано в Географическое общество СССР

О Памире, о взаимоотношениях с ним Павла Николаевича Лукницкого по его дневникам можно рассказывать еще много, но главное рассказано в его книгах.

Н. П. ГОРБУНОВ ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ К КНИГЕ

"РАЗОБЛАЧЕННЫЙ ПАМИР" (1936)

Перед нами книга о Памире писателя Павла Николаевича Лукницкого, моего спутника по памирским путешествиям. Это не сюжетный роман и не научная книга. Это - увлекательное описание большой научной работы по исследованию еще недавно дикой, заброшенной и почти легендарной страны. Лукницкий рассказывает о природе и людях Памира, о борьбе с остатками царского охвостья, пытавшимися использовать неприступные местности Памира, чтобы создать себе какой-то последний плацдарм для борьбы с Советской властью, рассказывает о советских людях, которые пришли на Памир для открытия и изучения неизведанного, о социалистическом развитии Памира и покорении его природы человеком.

У Лукницкого большое влечение к научно-популярной литературе, к описанию наших республик, описанию научной экспедиционной работы. Ему, как писателю, положено заниматься созданием чисто художественных произведений. Но он "отравлен" природой Памира, природой всей Средней Азии. И это хорошо. Пусть побольше наших писателей описывает нашу страну и участвует вместе с учеными в ее изучении. Больше того, пусть наши писатели, как делает это Лукницкий, поднимают до художественной высоты нашу научно-популярную литературу. Это неимоверно трудно, но это необходимо. Массы наши стремятся к знанию. Художники слова должны помочь им в этом стремлении...

Пусть книга Лукницкого воодушевит сердца нашей молодежи на дальнейшее исследование природы для овладения ею.

...Хоть я и помню: людей и вестей

Хотелось так иногда,

Что боль излучалась от мертвых камней,

Что скрежетала в падучей вода,

Что кости из тела ломились на ветер,

Который людей через месяцы встретит...

В 1934 году в составе продолжавшихся экспедиций Лукницкий совершил новое путешествие с Горбуновым и Щербаковым, на этот раз по северным районам республики (Искандеркуль, Сох, Исфара, Карамазарский район), а перед тем был консультантом при съемках "Ленфильмом" на Зеравшане, Фандарье и в районе Искандеркуля кинокартины "Лунный камень".

Экспедиции на Памир сыграли огромную, решающую роль в зарождении и развитии всей науки в Таджикистане.

До 1930 года в республике не было научных учреждений, кроме Тропического института. Экспедиция положила начало воспитанию кадров научных работников местных национальностей и заложила основы научных учреждений в Таджикистане. Наука в "седьмой союзной" стала быстро развиваться. В 1932 году силами ТПЭ в Душанбе была создана база Академии наук СССР; восемь академиков участвовали в ее открытии. В 1941 году уже был создан ТФАН Таджикский филиал Академии наук СССР. ТФАН, который возглавлял академик Е. П. Павловский, был преобразован в Академию наук в 1954 году. Президентом академии стал классик таджикской литературы Садриддин Айни. К этому времени в республике существовали десятки научных учреждений, институтов, научная жизнь кипела, энергично работали сотни научных работников-таджиков и десятки крупных ученых, которые были избраны академиками и членами-корреспондентами Академии наук Таджикской ССР. Сейчас почти все научные учреждения Таджикской ССР возглавляют ученые таджикской национальности.

На "точках" месторождений, которые были открыты сотрудниками ТКЭ, выросли комбинаты, заводы, фабрики, города. Поднялись и ГЭС, самая крупная гидроэлектростанция семидесятых годов в Средней Азии - Нурекская, в восьмидесятых - Рогунская.

В 1933 году, когда Павел Николаевич шел по горам, обрамлявшим долину Явана, он узнал, что там намечается проект орошения долины Вахша. К этому времени относятся записи в его дневнике:

"Не понимаю, как можно пронзить их туннелем... Туннель через толщу поднятых на полтора километра над долиной горных хребтов представляется мне немыслимым..."

"Вокруг земля от любого зноя в камень спекается, от жажды, как перезрелая тыква, лопается, люди кровавым потом поливают жалкие посевы, А он бежит, как верблюд, боится хоть каплю воды уронить, скалами от людей отгородился..."

"...Узкое ущелье, сдавливающее ярящуюся, дикую, недоступную в глубине пропасти реку. Надо во что бы то ни стало переправиться через нее с конем. И есть только один мостик, тоненький, ветхий и качающийся так, что кажется, он состоит из двух спичек, положенных поперек ядовитой змеи. Скалы обступают его, похожие на мертвый фантастический город. Там, где скалы чуть отступили, на узкой полоске берега, - несколько жалких глиняных лачуг. Это кишлак Норак, что в переводе значит - огонек".

Переправившись по этим двум "спичкам", Павел Николаевич уже в который раз, как и Ферсман, произнесет: "Ведь здесь когда-нибудь будет живой, настоящий город!"

В 1967 году Павел Николаевич приехал на строительство самой высокой плотины в мире. Гидростанция в 2,7 млн киловатт. Водохранилище в 10,5 млрд куб.метров. Оно оросило более млн гектаров земли. Приехал в сказочно красивый город Нурек, поселился в упрятанной в листве тополей гостинице, ходил по пронизавшим монолитные скалы туннелям, плавал на катерах по Нурекскому морю.

Приехав еще раз туда в 1972 году, он опубликовал в газете "Правда" очерк "Сотворение мира" о людях сорока семи национальностей, работавших тогда на стройке, об их жизни, энергии, дружбе - словом, о сотворении ими нового мира. Опубликовал его ровно через сорок лет после появления в той же "Правде" "своего "Памира".

В 1952 году, уже известный далеко за пределами СССР своей "таджикско-памирской темой", писатель повторил многие свои маршруты тридцатых годов по западному, юго-западному и южному Памиру. Там, где в оврингах срывались и погибали лошади, люди теперь ездили в комфортабельных автомобилях.

Нашел он в горах своих старых друзей. Был почетным гостем у плотника Марода-Али Сафаева - героя его повестей "Дивана" и "Безумец Марод-Али". Состоялось много интересных встреч. Был Лукницкий и на Бартанге, был в Ишкашиме, Горане, Вахане, был на реке, верховья которой когда-то в самом начале исследований наносил на карту. Купался в синих озерах, образованных горячими источниками той самой Гармчашмы. Теперь, кстати, там создан прекрасный санаторий с целебными, чудодейственными водами.

Пробирался он и по каналам, проложенным в скалах над Хорогом, Калй-Вамаром, обеспечивающим воду высокогорным кишлакам.

В том же году объездил горы Кухистана, посетил Искандеркуль, Зеравшан и Фандарью, где некогда пробирался на ишаках. Теперь вдоль реки вьется асфальтированное шоссе, по которому идут автомашины в четыре ряда.

ИЗ ПИСЬМА к В. К. ЛУКНИЦКОЙ

1952 г,Хорог

Тебе даже трудно понять, как может человек так увлечься какой-нибудь одной областью, что относится к ней не как к географическому понятию, а как - ну что ли - к родному существу!

Памир для меня - моя молодость, мой творческий путь, мое собственное лицо. Здесь, в труднейших в ту пору странствиях, учился я мужеству, выдержке, воле, всему, что так помогало мне жить впоследствии. Перед этой поездкой сюда я много думал: как я буду воспринимать Памир теперь, через 20 лет, когда сам я уже пожилой человек, когда отношусь ко всему без романтической восторженности, трезво, спокойно, перевидав за свою жизнь множество городов, стран, переполнивших меня массою впечатлений, насытившись, кажется, всяческими странствиями? Как? Может быть, теперь и эта страна, страна моей "Земли молодости", моей "Ниссо" покажется мне скучной и неинтересной?..

И вот я счастлив, что вся прелесть прежних впечатлений вновь нахлынула, вновь пленяет меня! Как мальчик, радуюсь я всему, что вижу вокруг...

Много было лишений, трудностей и даже опасностей, не говоря уже о том, что для моего возраста и сердца памирские высоты были очень трудны моментами... А ведь мне пришлось ездить самыми отчаянными способами: и на разбитых грузовиках по дорогам, на которых кузов машины нависает над полукилометровыми пропастями, а повороты закрыты скалистыми отвесами, и разъехаться невозможно, и дороги эти загромождены камнями, или сносятся осыпями и обвалами, или бомбардируются камнепадами... Малейшая неточность в управлении, лопнувшая на ходу шина, вылетевшая из-за поворота встречная машина, зацепившийся за скалу борт, слабый тормоз, не вовремя переключенная передача - катастрофа неизбежна!.. Есть участки, где нужно обладать очень крепкими нервами, чтоб не соскочить с машины (если есть, куда соскакивать) и не пойти пешком. И все-таки сотни машин - идут, идут, потому что в те короткие полтора-два месяца, что дороги эти открыты нужно обеспечить весь Памир продовольствием, товарами, топливом, фуражом... Но я всегда был доволен своей судьбой, жаден ко всему, что видел, что узнавал, опьянен впечатлениями, и мне всегда не хватало времени, чтоб все подметить, все записать. Лазил много и пешком...

Я счастлив, что побывал на Памире, что, как с добрым другом, распрощался по-хорошему с ним, ибо, конечно, это мое последнее путешествие на Памир, я это знал, отправляясь туда, это и теперь знаю, больше побывать мне на нем никогда не придется, потому что никто не вставит в мою грудь новое сердце. Но я спокоен - я выполнил свой долг перед Памиром, как выполняют его перед дедом, которого не увидишь больше никогда, попрощавшись с ним...

Пожалуй, однако, дед не Памир, а я - потому что Памир молод, молоды его люди, это самое главное; самое ценное, что переменилось в нем за 20 лет моей разлуки с Памиром, - люди стали иными, совсем иными, они переросли свои горы, им тесно в этих горах, они учатся так, как, пожалуй, нигде больше люди не учатся - с такой жадностью. Потому что только в этом - их выход из диких гор, которых не раздвинешь плечом, которых не одолеть человеку, каких бы дорог ни настроил он в них.

Здесь, на Памире, люди закалены и духом и телом, здесь никто не считается с трудностями, а иногда и опасностями, никто не жалуется на отдаленность, на географическую труднодоступность этих мест. Конечно, теперь жизнь здесь не та, что была в те годы, когда не было ни автомобильных дорог, ни радио, ни электричества, ни газет, ни хорошего питания... В Хороге теперь растет отличная картошка, здесь есть огурцы, помидоры; в библиотеках есть книги, журналы - Хорог живет полной жизнью, такой же, как любой советский город. Но ведь горы-то здесь все те же! Климат тот же, высота - та же! И однако этими горами советский человек уже владеет вполне, не горы хозяева здесь теперь, а человек, и это чувствуется во всем...

И материал, собранный мною для книги, - богат и прекрасен, и мне трудно будет, но очень нужно будет достойно обо всем написать. И я это буду делать...

Я уверен, что книга моя о Памире, которую буду писать, - получится, и, значит, путешествие мое сюда оправдано не только в силу личного стремления моего, но и потому, что я дал много полезного моим читателям.

После путешествия 1952 года Павел Лукницкий написал большую книгу "Путешествия по Памиру". В ней он сравнивал Памир тридцатых годов с Памиром, вновь увиденным в пятидесятые годы. Жаль, что Николай Петрович Горбунов не прочел эту книгу...

Мне казалось, что я знала Памир. Кроме прочитанных дневников и книг, помимо тысяч фотографий меня всегда окружали в доме изделия памирских мастеров прикладного искусства. Памира не видела, но любила его, как любят родного, далеко живущего человека...

И вот встреча с "живым" Памиром, в 1976 году. Я сравнивала свои сегодняшние впечатления с впечатлениями Павла Николаевича пятидесятых годов.

ИЗ ПИСЬМА К В. К. ЛУКНИЦКОЙ

1952 г, Хорог

Изумительным по красоте был перелет сюда через цепи снеговых гор, освещенных солнцем. Словно застывший в разгар шторма океан, вздымались вокруг недвижные пики, снежные цирки, впадины ледниковых каров, иззубренные хребты с провалами глубочайших ущелий и узких долин, по которым вились реки, видимые мною от истоков до устья. Грозные, острые, никогда еще не посещенные ни человеком, ни зверем пики толпились вокруг, насколько хватал глаз, а видимость была в каждую сторону на 100 - 150 километров, и ряд за рядом вставали вдали снеговые цепи с высочайшими вершинами - белыми, призрачными, и этот рельеф неописуем, потому что невозможно передать словами его красоту. Многие пики и все хребты я узнавал, - знал их названия, знал строение этих хитросплетенных бесконечных массивов.

Местами крыло самолета проходило в полусотне метров от отвесных скалистых зубцов, самолет прижимался к ним вплотную.

В самолете был кислородный прибор, но он мне оказался совершенно не нужным, я чувствовал себя отлично, и воздуха мне хватало, и я испытывал душевный подъем и радость от всего, что вижу. Мы великолепно прошли весь путь, я все узнавал внизу: и Ванч, и Бартанг, и Пяндж, и даже отдельные кишлаки. И когда мы опускались в Хороге, мне показалось, что не 20 лет, а всего несколько дней назад я видел его, - повеяло чем-то родным, бесконечно знакомым. Все было, как прежде. И все-таки все было иным... Жизнь внесла столько нового, что я жадно ловил его взглядом, и мне все интересно вокруг, все хочется рассмотреть, узнать, сравнить с прежним...

Это было похоже на то, что ощутила и я в 1976 году. Только в какой-то момент смалодушничала немножко, хотя этого и не было видно...Лечу на современном самолете из Душанбе в Хорог - над вершинами Каратегина, Калай-Хумба, над ущельями Бартанга, Ванча, Пянджа. Спрессованное время, спрессованное расстояние: сорок минут - и я на Памире.

Самолет небольшой, он полностью загружен картинами современных таджикских художников, посвященными воинам Советской Армии, стендами передвижной вы ставки из республиканского краеведческого музея...

Ничто не изменилось на воздушной трассе, все, как описывал Павел Николаевич, но мне показалось, что крыло самолета, летящего на высоте пять тысяч метров, гораздо ближе к каменной отвесной скале, чем полусотня метров, как в его письме. Все время так и хотелось взять палку, просунуть в иллюминатор и оттолкнуться от скалы. Да и бортмеханик говорит, что до нее метров двадцать - тридцать... но, может быть, он преуменьшил для большего эффекта! Острые гребни, бесснежные пики, отвесные стены стоят выше нас. И вот оно, самое опасное место - "Рушанское окно", выемка в узком ущелье между скалами. Самолет пролетает над выемкой в нескольких метрах... И закрутились мыслишки. Одна такая: "Ну, разобьемся, ну и что?.. Если разобьемся, значит судьба. Такое испытание прекрасно. Я вижу и ощущаю то, что недоступно многим. Я богаче познанным". Другая мысль - а чем, собственно, я богаче и богаче кого? Тех памирцев, таджиков, русских, что летают, обращая на такой перелет внимания ровно столько, сколько на утренний туалет. Они не задумываются и потому даже не знают, что они рискуют. Они просто заняты каждый своим будничным делом, летят домой, из дома... Для них проблема дождаться рейса, который возможен исключительно в том случае, если ни одного облачка, даже крошечного, невинного, не приближается к "Рушанскому окну". А я ловлю себя, глядя на пассажиров, еще на одной невысокой мысли: "Какая же ты все-таки "великодушно доверчивая", доверила свою жизнь - и кому? Летчику! Виртуозу! Ведь он, летчик, конечно, необыкновенный, лучший летчик из всех, что летают на этой трассе. Разве обыкновенный взялся бы?.." Все во мне сконцентрировано на моей собственной персоне. И машина надежная, даже если зацепится за скалу... А кислородный прибор и мне не нужен...Вон мальчик, лет шести, он непослушный, даже бегает по салону, зацепил старушку, а той хоть бы что - продолжает похрапывать. А вообще, что такое сорок минут? А Гагарин? А Павел Николаевич? А все живущие на Памире, когда ущелье в тумане облаков, а перевалы перекрыты снежными заносами и каменными дождями? И ползет тепло стыда, проявляющегося улыбкой. Ведь пока все эти глупости потешались надо мной, ущелье осталось позади.

После Бартанга начинаем спуск, перед нами долина, нас встречает яркий, сочный город. Не видны километры над уровнем моря. Даже наоборот: вокруг горы, а ты вроде совсем где-то внизу. Празднично и торжественно, и скорее не от облика города, а от сознания, что прилет самолета в Хорог все же, конечно, событие, даже если погода неделю подряд хороша.

Современные трехэтажные дома, новый мост через бурлящую реку Гунт, цветущие сады по левую сторону Гунта, тополиные аллеи, автобусы, такси, грузовые и легковые автомобили, группы девушек в пестрых крепдешиновых платьях у остановок на центральной улице, киоски со свежими газетами, сувенирами, мороженым, бетонно-пластико-стеклянные здания, новенькие телевизионные антенны на домах... Город как город. Разместился только он в узком ущелье... Павел Николаевич так советует представить Хорог: "Пусть любой житель российской равнины, украинских или казахских степей взглянет на белое кучевое облако, плывущее в небесах над его головой. И от окраинного дома своего села мысленно воздвигнет до этого облака наклонную сухую каменистую стену. И обведет ею все село, оставив только с двух сторон узкие проходы в этой стене. И вообразит, что в один из проходов врывается большая бурная река, а в другой, пройдя сквозь селение, глубоко врезавшись в берега, уходит..."

Памир семидесятых также отличается от Памира пятидесятых, как тот от Памира, впервые увиденного Лукницким. Если в первые два десятилетия после революции Памир поднимался к современному уровню жизни, то с пятидесятых годов Горно-Бадахшанская автономная область живет и трудится в ритме всей страны.

Задачей Лукницкого было поведать обо всем этом людям мира.

О Памире, о "взаимоотношениях" с ним Лукницкого можно рассказывать много, но лучше обратиться к его книгам.

Как мы теперь среди гранитов

Вот она, связь времен и поколений... Прошлое и настоящее.

Академик и стратег, дипломат и политик Н. П. Горбунов мечтал назвать какую-нибудь открываемую точку на Памире именем Павла Лукницкого. Мечта его сбылась. Он был бы рад узнать, что совсем недалеко от пика Маяковского высится теперь открытый советскими альпинистами и нанесенный на карты пик Лукницкого.

Слева - нависшая скала, справа - пропасть, а там внизу - бурная Шахдара. Продолжается дорога, вырубленная в камне, - памятник человеческому трудолюбию и упорству. Наконец ущелье расширяется. Директор крупнейшей на Памире школы-интерната имени Павла Лукницкого показывает на противоположный берег и говорит, что месторождение синего камня - ляджуара - находится именно на той горе и сейчас там как раз ведутся разработки. Дальше ущелье сужается снова, вмещая только реку и дорогу, и председатель сельсовета рассказывает, что Рошткала - "Красная крепость" - называется так из-за той лазуритовой древней кровавой легенды...

Подъезжаем к месту, откуда виден пик.

"ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА"(19.05.1976)

"ПИК ПАВЛА ЛУКНИЦКОГО"

В редакцию "ЛГ" пришло сообщение о том, что один из недавно открытых и покоренных нашими альпинистами памирских пиков назван в честь советского писателя, исследователя этой горной области П. Лукницкого. На вопросы корреспондента "ЛГ" отвечает сегодня руководитель группы восхождения В. П. Некрасов.

- Почему вы выбрали для своих восхождений именно Памир?

- Дорогу на Памир указали книги Павла Лукницкого "У подножия смерти", "Всадники и пешеходы", "Путешествия по Памиру", "За синим камнем", "Ниссо" и многие другие.

- Как был открыт пик, ныне носящий имя писателя?

- Полтора года назад наша группа изучала пик Карла Маркса. Мы продвинулись через ущелье Шабой вниз по реке Шахдаре, и вдруг в одном из узких каньонов блеснула белая стена. На обратном пути мы прошли через каньон. Огромная белая стена уходила, казалось, в небо. На картах она не значилась. Мы поняли, что это неизвестный пик, и решили вернуться сюда через год, чтобы совершить восхождение в честь Павла Лукницкого. Всесоюзная федерация альпинизма одобрила наше решение. В августе прошлого года вершина была покорена. На высоте 5800 метров над уровнем моря мы сложили тур из камней и опустили в него капсулу с запиской: "Пик П. Н. Лукницкого", поставили дату... Так пик писателя начал свою жизнь...

"ВЕЧЕРНЯЯ ОДЕССА"(5.12.1977)

К "БРОНЗОВОЙ ВЕРШИНЕ"

1977 год, год 50-летия альпинизма на Украине, принес успех представителям одесского "Авангарда": Вадим Свириденко, Евгений Кондаков, Александр Власенко и Алексей Ставницер удостоены бронзовых медалей чемпионата СССР. В смешанной команде с четырьмя московскими спартаковцами, возглавляемой опытным мастером спорта международного класса Владимиром Кавуненко, они впервые достигли пика Лукницкого (5800 м) в горах Юго-Западного Памира по северной стороне.

Мне остается добавить, что одесситы, как и полагается по правилам, взойдя на пик, достали из тура капсулу, вытащили из нее некрасовскую записку, вложили свою, поместили капсулу в тур. А первую они привезли в штаб Всесоюзной федерации альпинизма, откуда она попала в домашний архив. Это все мне рассказали в федерации, когда торжественно вручали необычный редкий подарок вместе с дипломом Лукницкого- первооткрывателя лазурита.

На первой страничке:

За нашу Советскую Родину!

Изображение

пятиконечной

звезды

Сбор

альпинистов

Вооруженных Сил

СССР

Светлой памяти П. Н. Лукницкого посвящаем

наше первовосхождение 1975 г.

На второй страничке:

30 августа 15 ч. 45 мин. Группа сборов альпинистов Вооруженных Сил СССР в составе:

1. Некрасов В. П.

2. Матюшин Л. М.

3. Старлычанов В. Д.

4. Федоров О. К.

5. Власов Б. А.

совершила восхождение впервые на вершину пик Лукницкого.

3-я и 4-я странички заполнены маршрутом, временем, категорией трудности, метеоусловиями, замечаниями и подписью руководителя В. Некрасова.

На картах нашей Родины нет больше "белых пятен". Но бывает еще иногда, хотя и очень редко, - находится безымянная вершина. А эта, как выяснилось, была даже не безымянной.

В ущелье, на высоте 4,5 тысячи метров, прилепился к горе кишлачок из нескольких кибиток. Горец Яхшибек Ниезов, председатель Сеждского Совета, встретил нас и повел на возвышение, так как вершина закрыта скалами. Нелегок подъем на "смотровую площадку". Но чем выше поднимаемся, тем шире раскрывается панорама. Ущелье как бы сдвигается в сторону. Яхшибек поднимается первым. Старый человек сдерживает привычный шаг горца, поджидает, помогает.

- Вот он, Чибуд. Смотри!

По-прежнему на переднем плане бурые резные стены узкого ущелья. За ними темнеющие пики гор в дымке расстояния. Еще чуть выше - и вдали, над ними, белая искрящаяся стена в форме усеченного конуса, врезавшегося в небо, со сверкающей снежной шапкой!

- Чибуд...

- Как вы сказали, Яхшибек?

- Я сказал - Чибуд. Так раньше называли эту белую гору. "Чибуд" - по шугнански "голубь", это значит - чистый...Не самая высокая гора на Памире пять тысяч восемьсот. Но все же... не у каждого есть свой земной пик. Да и название, можно считать, не изменилось. Павел, я знал его, сам был как голубь - чистый человек.

ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ (14. 03.1953, Москва)

...К познанию и более широкому охвату моей темы я шел всем многообразием путей - был географом и геологом, пограничником и историком, караванщиком и этнографом, администратором и хозяйственником. В этом, требовавшем личного трудового участия, процессе овладения большой темой я и сам развивался как писатель.

...Я рад, что на картах Таджикистана есть маленький уголок, который скупыми штрихами напоминает мне о днях, полных азарта и уверенности в своих силах. Мне хотелось бы, чтобы молодые альпинисты почаще заглядывали в этот уголок, в котором есть еще много вершин и ледников, до сих пор не получивших названия. Грозные, величественные горы так красивы, что любой человек, пришедший в эти столь редко посещаемые места, будет щедро вознагражден самими картинами природы за те трудности, какие ему придется испытать при восхождении на гребни водораздельных хребтов и ледяных вершин".

Нет, никогда не оторвусь я

От той тропы

Те каменные захолустья

Не знаешь ты.

Как горы нам врагами были

И как хребты

Мы тем горам переломили

Не знаешь ты.

Как мы теперь среди гранитов

Растим цветы,

Как выше льдов мы сеем жито,

Не знаешь ты.

И, не увидев там на деле

Мои мечты,

Как самого меня доселе

Не знаешь ты!..

Жесткая честная дружба с

пространством земли

Ненасытный в познании мира, Павел Николаевич, он опять в поисках новых дорог, новых трудностей, новых стремлений.

Председателю правительственной

комиссии по спасению челюскинцев

тов. Куйбышеву

14.03. 1934

Уважаемый тов. Куйбышев!

Считая, что каждая страница героической эпопеи экспедиции "Челюскина" и спасения челюскинцев должна стать известной широчайшим массам Советского Союза, я, по совету Р. Л. Самойловича, обращаюсь к Вам с предложением включить меня в число участников похода "Красина", который выходит из Ленинграда в ближайшее время.

Я - ленинградский писатель с десятилетним стажем работы. Участвовал в трех экспедициях на Памир (1930, 1931, 1932 гг.). В 1932 году был ученым секретарем Таджикско-Памирской экспедиции Академии наук (возглавлявшейся тов. Н. П. Горбуновым). Участвовал в полярной экспедиции ак. А. Е. Ферсмана в Мончетундру. До этого - в годы 1926 - 1929 - совершил ряд многомесячных плаваний на каботажных судах в Черном и Каспийском морях. В те же годы совершил ряд туристических походов по Кавказу, Туркмении и др. Вообще привычен к экспедиционным условиям жизни.

Эти путешествия отражены в моих книгах: роман "Мойра" - на морском материале, две книги стихотворений, книга очерков о туркменских моряках, повесть "У подножия смерти" - о моем пребывании в басмаческом плену в 1930 г. и о работе наших погранчастей по ликвидации банд (книга переведена на украинский язык), книга рассказов, стихотворений и очерков "Всадники и пешеходы" - о социалистической перестройке Памира и героической работе пограничников. Критика мои произведения оценивает весьма благоприятно.

Пишу роман о научно-исследовательской работе в Ср. Азии. Активно участвую в общественной жизни, работе ленингр. оргкомитета писателей и оборонной комиссии.

Холост. Мне - 31 год. Я - здоров.

Постоянно сотрудничаю во всех ленинградских лит. худ. журналах и в некоторых московских.

Мне кажется, своим участием в походе "Красина" я мог бы принести практическую пользу делу закрепления в истории героических эпизодов спасения челюскинцев.

Президиум и комфракция ленинградского оргкомитета, всемерно одобряя мое желание участвовать в походе "Красина", могут дать обо мне необходимые рекомендации, если в них будет нужда.

Конечно, материально я никак не заинтересован. Мне важно только пропитание на время похода. На "Красине", безусловно, согласен выполнять любую работу, какая была бы мне поручена.

Имею хороший фотоаппарат (полископ Цейсса, светос. 4,5), а потому при условии снабжения меня фотопластинками (6х10,7), которых в обычной продаже нет, мог бы обеспечить также серию стереоскопических снимков...

С "Челюскиным" - не вышло. Снаряжалась очередная экспедиция в Таджикистан, и отказаться от нее значило бы предать дело, людей и себя. И он снова в походах по окраинным местам нашей Родины. Весь 1934 год - по Таджикистану, с экспедицией.

...После путешествия по Казахстану в 1935 году Лукницкий, собрав обширный материал, сел за роман о... Таджикистане. И так будет происходить с ним не раз. Никогда не мог он отступиться от большой таджикской темы. Только война перебила ее... Он написал роман "Земля молодости" и в 1937 году отправился в Заполярье плавать по Северным морям. И это отдельная тема. Весь 1938 год - снова Таджикистан. Там узнал, что соратник его по памирским путешествиям Г. Л. Юдин возглавляет экспедицию в Восточную Сибирь и занят организацией ее и подбором кадров для будущего лета. И Лукницкий, вернувшись из Средней Азии, решил двинуться в Сибирь...

ФОТОТЕЛЕГРАММА ЮДИНУ(16.05.1939)

А что, если б, дорогой Георгий Лазаревич, Ваш бывший коллектор Павел Лукницкий спросил Вас: не хотите ли Вы взять его с собой в Бодайбо или в любое хорошее место на должность, скажем, хотя бы "обвевателя комаров" или "чинильщика карандашей"? Писательский уют оставил бы в Ленинграде, а сам, вооруженный "лейкой" и вечным пером, с удовольствием превратился бы в Ливингстона. Если это действительно возможно, телеграфьте сначала принципиальное "да", а все остальное - в письмах - потом. Привет Над. Серг. Крепко жму руку. Ваш П. Лукницкий.

ТЕЛЕГРАММА : ЮДИН - ЛУКНИЦКОМУ (19.05.1939)

Приглашаем старшим коллектором оклад 350 рублей выезд конце мая необходима организационная помощь. Юдин.

КАТКОВА1 - ЛУКНИЦКОМУ (весна 1939)

Устройство Вас в нашу партию и изобретение вакансии - дело моих рук. Мне даже пришлось преодолеть некоторое сопротивление Г. Л., который вообразил, что Вы теперь настолько зазнались, что думаете о каких-то особых условиях и не сможете удовлетвориться обычной скромной партией, тем более в места, не нашумевшие экзотической известностью. Вместе с тем Ленско-Витимский р-он (Патомское нагорье) имеет свою прелесть и красоту, а также экзотичность. Золото и тайга чего стоят! Отвечаем на Ваши вопросы.

Скорее отвечайте, т. к. надо знать скорее Ваше решение (претендент на Ваше место был уже в дверях, когда я Вашей телеграммой выбила его обратно).

Привет. Надеюсь, что поедем вместе. Н. Каткова.

Приписка:

Надеюсь, что Ваша столь известная положительность не расстроит наших надежд на Ваше участие в работах. Все девушки считают Вас уже нашим. Но, вообще, последнее время Вы выкидываете трюки. Возможно, это будет Вам полезно. Говорят, что все к лучшему.

Зная Ваш характер, убежден, что любой случай к лучшему, не упустите.

Г. Юдин.

Развитие индустрии в стране требовало беспрестанных вкладов. Нужны были новые и новые ресурсы. Чтобы шире развернуть добычу их, Геолком ВСНХ направлял геолого-разведывательные партии на поиски золота.

Трест "Лензолото" был организован еще в 1921 году. В 1923-м СНК РСФСР издал декрет, который расширял льготы для золотопромышленников. Открывались месторождения, строились золотоизвлекательные фабрики.

На приисках в отдаленных районах страны строились дома для рабочих и инженерно-технических работников, культурно-бытовые учреждения...

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

В вагоне поезда...

...Таинственная, ярко-зеленая, несущая в ветре ароматы трав, цветов, леса - тайга; долины, лощины с болотцами, нагроможденные по холмам ярусы девственных лесов, еще более величественных в дождливый день. И везде просторы, просторы - благодатный край для переселенцев, до сих пор еще не освоенные просторы, которые зовут к себе людей, людей, людей, чтоб возникли неисчислимые отары скота, бескрайние пастбища и посевы.

Все это-в будущем. Сибирь еще только начинает рождаться. Поезд с заключенными около Нижнеудинска. Поезда с автомобилями, тракторами, многими грузами.

Все - на Восток!

Хозяйственные, продовольственные, промышленные, оборонные грузы.

Все - на Восток!

О попутчике

Комсомолец, лет двадцати семи. В армии три года, артиллерист. В Хасанских боях участвовал непосредственно.

До армии - лет восемь работал в глухих районах Сибири (в Нарымском крае).

"...Командирован в район - значит, несколько месяцев. А иной уедет в район весной, возвращается через год, осенью: пока доберется!"

"..."Остров смерти" (Александров) - 50 000 перебитых из пулеметов "Охотников за черепами". Судили".

"...Никому неведомые поселки в глухой тайге - осевшие со времен гражданской войны белогвардейцы. Те, что поюжнее, - занимались и хлебопашеством..."

"...Восстание 1932 года - 20 тысяч. Шли к Томску, из Сархата (?). Ликвидировано".

"...В период до 1934 - 1935 гг. законности часто не было".

"...Разбежался "рецидив" (термин для ссыльнопоселенцев). В Томске ловили всех беспаспортных. Приятель (рассказчика) сидел на завалинке, милуясь с девушкой. "Документы?" - "Не взял с собой, дома". Не разбираясь, забрали и его и ее. Получил ссылки два года. Через два года вернулся в Томск. Было много всякого..."

"...В Нарымском крае многие комсомольцы переженились на "бывших графинях" (молодых девушках). За это их исключали (низовые организации) пачками. В одной - до 250 человек. Дело дошло до Москвы. Москва велела восстановить, после тщательной индивидуальной проверки, в зависимости от нынешнего лица жены и самого исключенного. Вышедшая замуж за комсомольца, спецпоселенка восстанавливалась в правах. Поэтому все женщины набивались замуж, удавалось это чаще всего самым красивым".

Шесть книжек-дневников, то есть не менее двух тысяч страниц, заполненных убористым мелким почерком. На корешке первой от начала поездки: "Ленинград, Москва, Иркутск - июль 1939"; второй: "Иркутск, Ангара, Лена, Бодайбо, Тайга - июнь - июль 1939"; третьей: "Патомское нагорье, Тайга август 1939"; четвертой: "Патомское нагорье, Тайга - август 1939"; пятой: "Бодайбо, Лена - сентябрь 1939"; шестой: "Ангара, Иркутск, Москва, 1939".

Все они снабжены в начале, иногда в середине или конце адресом владельца и просьбой к нашедшему, в случае утери, вернуть. По ходу записей встречаются рисунки, финансовые отчеты, схемы, засушенные цветы и травы тех мест, где велась запись.

В книжках - ежедневные записи экспедиции Кадаликанского отряда Ленской геолого-геоморфологической партии; поставленные задачи и результаты работы; труд и быт участников; характеры работавших в партии людей; описание богатейшей природы; картинки жизни и быта пришельцев и местных жителей; их рассказы об истории края, об участии в сложном процессе преобразования Сибири. Огромное количество фотоиллюстраций...

Короткие отрывки из дневника не могут дать полного представления об обстоятельствах, с которыми пришлось столкнуться участникам экспедиции. Во всех записных книжках этого периода ощущается недовольство и даже ругань в адрес Г. Л. Юдина. Либо он изменил своим принципам, либо ему помешали неизвестные обстоятельства. Безответственность его и равнодушие по отношению к людям, которых он отправил, к делу, которое ему было поручено, казались необъяснимыми...

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

15.06.1939, Иркутск

Поезд пришел с опозданием на час. Вокзал, носильщики, извозчичья бричка. 20 рублей до гостиницы и 5 - на чай. Добродушный парень-извозчик, услужлив и разговорчив.

Гостиница "Горняк", номер забронирован по телеграмме. Здесь люди ждут по несколько дней, живут на вокзале.

Две койки. Белье чистое. Ночью клопы. Везде в городе множество огромных крылатых тараканов. Ванны нет, общая уборная и умывальная. В дежурке горячая вода, кипятильник. Гостиница треста "Лензолото" - все "свои".

Поиски ресторана. Улицы мощеные: главная - Большая - деревянной шашкой. Много новых 4-этажных каменных домов. Деревянные - все со ставнями - старые. Несколько переполненных гостиниц. Магазины всякие, те же, что и в любом городе СССР. Город - большой, кино, театры, зверинец. В городе нет масла. Туговато с мясом, рыбой. Объясняется все неликвидированным последствием вредительства.

Базар. Огурцы 16 рублей килограмм, морковь - три рубля десяток.

Вокзал на левом берегу Ангары, город на правом. Широкий, отличный, с полкилометра мост. Ангара совершенно прозрачна, глубока, широка, быстра. Рассказывают ее особенность: замерзать начинает от дна, в отличие от всех других рек. Поверх льда - и зимой - вода.

Дальше - подробная запись, которую кратко передаю своими словами.

На следующий день, взяв на себя инициативу по добыче билетов на пароход, Павел Николаевич отправился в Управление Лензолотофлота, говорил с начальником эксплуатации Б. А. Нитовым. Тот рассказал, что флот с перевозками не справляется, но это можно было не рассказывать - люди месяцами ждали очереди на пароход. Сказал, что Управление пароходства само признается в беззаконии: пароходы четырехсотместные, а забирают по восемьсот пассажиров, да еще на буксире тащат сразу по нескольку барж, которые, хотя и предназначены для багажа, наполняются людьми...Сказал, что сообщил об этом в Москву, наркому, чтобы снять с себя ответственность. Сказал, что на Лене вообще способы транспортировки грузов - доисторические.

16.06.1939

Дом различных управлений Лензолота; в нем - магазин "Старательный". Давно не виданные мною полные полки - мануфактура, обувь - все по "золотым купонам"...

17.06.1939

...Обещают каюту на "Ульянове". Вышел из Заярска 14-го, ожидается 18-го, к вечеру.

...Ночь - я на полу, на матраце, бессонница и клопы; Юра - на полу на спальном мешке; Соня и Лида - на кроватях. Комната завалена пожитками, хаос. На веревке над нами сушится белье Надежды Сергеевны1. Разговоры о Бодайбо: нет картошки, нет папирос, нет одеколона. Одеколон, очевидно, пьют.

...На мне все хлопоты по добыче билетов. Если б не мои писательские наскоки, пришлось бы сидеть тут неделю-две, а потом ехать в трюме. Но удалось "обговорить" начальника политотдела пароходства, парторга и начальника пристани.

19.06.1939

С утра спешу на пристань. Начальника нет: он на совещании диспетчеров. Касса открывается в 12, надо обязательно получить билеты до открытия. Сижу у парторга. На улице огромная толпа, чающая билетов. Очереди, переклички.

Тут же пропагандист с семьей, едущий в Якутск по путевке ЦК, и представитель агитбригады водников (артистов), коих 13 человек и кои едут обслуживать различные пункты Севморпути по маршруту: Москва - Иркутск Якутск - Диксон - Тикси. Сев. мор. путь - Москва.

И пропагандист, и бригада ждут, как и я. Наконец ведут сначала в комнату матери и ребенка (везде и всюду через такие комнаты женщинам с детьми продают билеты в первую очередь), кассирша выдает мне 4. Жесткая каюта 2 класса. За стеной гул ожидающей толпы. Так же, как и я, получает билеты пропагандист. "Бригаде" предложены билеты 3 кл. Они отказываются, шумят. На грузотакси, заказанном мною накануне, приехали с вещами мои спутники. 16 мест в камеру хранения не принимают. Вещи сгружены на улице.

...В 5 посадка. До этого хочу сдать груз в багаж. Грузчики дерут за переноску. Грузоприемщик предупреждает: "Принять в багаж могу, но с этим пароходом он не пойдет". В три приема под проливным дождем, надвинувшимся внезапно и скоро ушедшим, водружаемся в каюту. Очухиваемся. Пароход отходит без четверти 7.

Палуба 1 и 2 классов забита пассажирами, не доставшими кают. В 3 классе, внизу, давка, вонь, грязь. "Ульянову" полагается 150 пассажиров. Погружено больше 300.

Пароход колесный, но колесо у него - одно, за кормой. Поэтому и машинное отделение занимает его кормовую часть.

Вода высока и мутна после сильных дождей. На левом берегу - аэродром, стоят несколько бывших бомбовозов, ныне - почтово-пассажирских самолетов - и новенькие амфибии, на которых сейчас совершаются рейсы в Бодайбо, Якутск и в другие места.

Тянутся заводы и предприятия. Берега высоки, лесисты, зелень везде яркая. Солнце медленно склоняется, расцвечивая быструю воду...Закат...

Через 4 часа - Усолье. Огни, огни и густо дымящиеся фабричные трубы с отражением в воде.

Усолье - спичечная фабрика, соляной завод. Говорят, соль выпаривают, получают превосходную мелкокристаллическую, которую даже не надо молоть.

21.06.1939

...Плывем по Ангаре. Берега низки, сплошь - в зелени, вчера было много островков и протоков, сегодня их мало. Ярко-зеленые сочные луга, цветы, березы - места благодатные. За лугами и березовыми рощами низин синеют высокие, мягкие горы в темно-зеленом, хвойном лесу. Попадаются деревни, ничем от обычных русских деревень не отличающиеся.

22.06.1939

Рано утром "Ульянов" пришел в Заярск. Гора, лес. Деревянное село, широкий - дугою - автотракт к самой пристани с горы; на пристани толпы тысяча человек, ждущих очереди на автомобили в Усть-Кут. Выскакиваю первым на берег и спешу в гору, где, говорят, "Автотранспортные учреждения".

...Мои документы действуют: "Об отдельной машине не может быть и речи. У нас план - 14 000 тонн груза, машины только трехтонки. А отправить вас отправим, сегодня же, по одному, в кабинах шоферов, разделив ваш багаж поровну на 4 машины".

Ожидания. Мучительные. Ибо - жара, жажда, голод (ничего не ели с утра), мошкара. Уйти нельзя - ждем машин, их в гараже десятки. Но... диспетчер ссорится с шоферами не хочет, а они не хотят брать "казенных" пассажиров, предпочитая заработать "с левой стороны"...

...И этот путь на машине продолжался 13 часов. Отличное шоссе, впрочем - узкое. Щебенка. Сразу - тайга, густой лес, шофер гонит на полном газе она мчится, как тяжелый снаряд.

Тракт Заярск - Усть-Кут - 270 км. Начал строиться в 1935 году, пролег примерно вдоль пешеходной тропы, которой когда-то ходили золотоискатели, стремившиеся к Лене, сдан в этом году, кроме нескольких десятков километров, где работа ведется еще и сейчас.

Тракт взбирается на холмы, спускается, вьется. На высоких местах тайга в холмах, синяя, видна далеко.

Деревня Каймоково. Глухая. И в ее плетнях, высоких, в ее многоячейных, оплетненных дворах есть нечто, отличающее ее от всех знакомых деревень. Шофер рассказывает, что жители этой деревни в прошлом жили грабежом и убийствами заходивших к ним и принимавших их "гостеприимство" искателей.

Перед самым Усть-Кутом огромный цыганский табор - тенты, телеги, подобья палаток. В самом Уть-Куте цыганки бродят по улицам, предлагая гаданье.

На высоте в километр, незаметной глазу, перевалочный пункт - поселок Хребтовых. Подъезжаем в 11 вечера. Здесь для всех машин Золототранса смена шоферов... Столовая для шоферов, кормят только их. Для пассажиров продуктов нет. Билет ССП помогает: кормят...

Ночь, свет фар, тракт петлит в горах. Ходу от Хребтовых до Усть-Кута полагается 6 часов. Приехали раньше времени: "всыпят!" За мостом останавливаемся, выключаем мотор и мгновенно засыпаем, сидя и уронив головы к стенкам кабины. И желание спать до того томительно и непреодолимо, что, засыпая, испытываю состояние абсолютного блаженства.

Через 1,5 часа одновременно просыпаемся...

Все оттенки зари. Красота редкая. Из туманов вырастают "древние терема" стройучастков; усталость играет фантазией, ухожу вглубь тысячелетий, вхожу в какую-то сказку о древлянах, лесовиках, о диких племенах славянских лесов, будто присутствую при рождении древней Руси... И машина моя представляется мне машиною времени...

Но вот тракт перестает быть трактом. Он - перерванная кочкообразными участками целина.

Раскрывается широкая, просторная долина, река делает излук, огибая поселок, прикрытый тонкой оболочкой тумана, пропитанной встающим солнцем. Здесь дом отдыха для усть-кутцев.

Еще немного пути - и горы раздвигаются иначе, поперечный простор - это Усть-Кут, занимающий большую территорию по обе стороны реки Кут вдоль берега Лены и по склонам ее холмов. Въезжаем в улицу, подъезжаем к самой пристани, где бивуак многих спящих людей...

В Усть-Куте народ ждет счастья попасть на пароход неделями, раскинувшись гигантским станом, укрывшись кто чем, живя на берегу, под заборами, в амбарах, на пристани, на крышах недостроенных домов, проживаясь, полуголодая, ибо продуктов не хватает, и голодая, - многие прожились чуть не до последних штанов.

Нам повезло. В Бодайбо пойдет пароход ЛУРПа1. Он обычно ходит по Якутской линии.

Сыскал концы, обещали 4-местную каюту 2 класса. Удалось устроить и "комнату приезжающих" в Золотофлоте, на краю Усть-Кута, километра за 2 от пристани. Сдал вещи в багаж на дебаркадер.

Солнце печет, состояние отвратительное, пить по-прежнему нечего, в городе ни квасу, ни воды. А ведь пить хотят тысячи людей, живущих на улице. Трудно рассчитывать, что они не станут пить воду из Лены, а это грозит дизентерией. Позже и я пил эту воду, - что сделаешь! Вода, впрочем, чистая!

У меня нет денег на билеты, надо разменять аккредитив, - пошел в сберкассу. Закрыта! Зашел с черного хода. Повезло: служащие парни и девицы пили чай и кокетничали. Опять помог билет ССП, уважили, выдали деньги.

...Пароход должен уйти в час дня, все, кроме Надежды Сергеевны, собрались. А если она не приедет до отхода? Когда-то будет следующий пароход? Я-то не имею ничего против того, чтоб застрять здесь, отоспаться, а затем заняться литературным изучением Усть-Кута...

Но если появится малейшая возможность, надо уехать - работа не ждет.

Приехала, наконец, измученная Надежда Сергеевна, но тоже не жалуется. Ехать, ехать дальше...

Мы "атакуем" Уть-Кут, добиваясь, где б пообедать, как бы утолить жажду. Столовых здесь 2 или 3 на тысячи ожидающих отправки людей. Они, как саранча, забивают все входы и выходы, уничтожают все, что можно съесть. И все же обедаем, простояв в очереди в столовой, что подальше и меньше заметна.

В каком-то клубе полусонное собрание, с заднего двора поят теплым и скверным квасом. Очередь... Выпили.

Уйти нельзя: надо не прозевать билеты и пароход. Блужданье по территории пристани. Сесть негде - в речном вокзале все забито подолгу живущим людом. На втором этаже нахожу скамейку на террасе, случайно, на минуту освободившуюся. Садимся все. Я мгновенно засыпаю. Сплю полчаса. К дебаркадеру подошел пароход. Последняя двухчасовая атака на билеты. Начальник дебаркадера ставит меня, с помощью стрелка, к кассе, но кассир забыл книжку классных билетов у себя "на квартире" и не может продать, пока не пропустит всю очередь и не закроет кассу. Началась посадка. Перед сходнями - тысячная толпа с вещами. Стрелки тщетно пытаются сдержать напор получивших билеты, оттесняют их все выше и выше. Сходни грозят рухнуть. Пассажиры лезут уже прямо по воде, как крысы. По живот в воде протаскивают пожитки наиболее ловкие. Все это - лавою на дебаркадер, на пароход.

Касса, наконец, закрыта, шагая через людей и вещи вместе с кассиром, пробираюсь в его "квартиру" на дебаркадере. Покупаю 4 билета - каюта 2 класса. И прошу еще два - палубных, для геодезиста с женой, которые ехали со мной в поезде, и всюду не могут устроиться, и я всюду им помогаю.

Последние усилия, багаж, грузчики, вваливаемся, когда с парохода снимают трап.

Пароход стоит еще несколько часов метрах в десяти от дебаркадера...

Выходим из Усть-Кута, таща на буксире 9 барж. В последнюю минуту санитарный надзор запретил взять 10-ю баржу, уже переполненную пассажирами, купившими билеты.

Ночь. Лена тиха, благостна, тепла...

28.06.1939

...Обошел весь пароход, ища укромного местечка, чтобы писать дневник. Везде груды сонных и полусонных тел - грязных и измотанных пассажиров 3 класса и палубных. Буксиро-пассажирский пароход ЛУРПа рассчитан на 170 пассажиров, а нас 300. Да еще около 600 пассажиров на баржах, которые мы тянем за собой, и груз.

Пассажиров 1 и 2 классов стали кормить обедами. Этот обед мы сегодня пробовали - есть его невозможно, не лезет в рот даже после многодневной "диеты": щи - вода с капустой, котлеты полусъедобные, творог, скисший, и компот, который, как и творог, все выбрасывают за борт. На баржах и того нет, и, если б не случайные вынужденные стоянки, народ в буквальном смысле голодал бы.

И нельзя сказать, чтоб по берегам Лены было голодно. Ничуть. Продуктов по деревням избыток (ниже запишу о моем посещении деревни Марково). Дело в исключительной бесхозяйственности пароходства. Колхозы по берегам Лены страдают от неорганизованности сбыта своих продуктов.

Вот что рассказал мне колхозник, заведующий факторией заготпушнины, бывалый моряк, мужик из деревни Верхнее Марково: "Колхозники получали в прошлом году по 4 кг зерна на трудодень. Семья в среднем выработала в прошлом году по 1000 трудодней. В переводе на деньги это количество зерна стоит примерно 5000 рублей, да 1000 рублей выдавали деньгами. 1 рубль на трудодень. Кроме того, большинство крестьянских семей имеет скот - корову, поросят, птицу и обязаны сдавать государству только масло. Молока избыток. Кормим поросят молоком и картошкой, капусту - излишек - просто выбрасываем... Местные жители к тому же часто охотники: фактории заготпушнины раскиданы вдоль всего берега. Очень много медведей; черно-бурая лиса бывает, но редко; есть лось, лисица, горностай; волка почти нет. Несколько лет назад в деревню завезли 20 штук ондатр и три года не разрешали их бить. Сейчас развелось - черт ее побери - видимо-невидимо, - и рыбу в сетях съест, и сети съест! А шкурку снимать с нее прямо-таки противно: крыса и крыса!"

Шкуру ондатры фактория принимает по 6 рублей.

Он сам осенью за полтора месяца охоты заработал тысячи полторы. Вот так...

Грязь на пароходе исключительная: в уборных - их 3 очка - нет света, а перед ними всегда очередь. Перед тремя умывальниками такая же очередь.

Но в каютах 1 и 2 классов чисто. Клопов нет, и никаких насекомых.

Берега гористы, горы - в сплошном лесу, Лена течет спокойно. Между Усть-Кутом и Киренском - 3 км, между Киренском и Витимом - 4 км в час. Опять подходим к берегу, к лесному складу - опять дрова грузить.

Крик капитана в рубку:

- Баркасы не давайте под пассажиров, пароход будет стоять один час всего, уйдут - останутся!

...Трапы, однако, спущены, и пассажиры барж высыпают на берег с посудой. Костры, варка пищи, купанье, стирка...

При погрузке дров с баржи увидели утопленника, связанного веревкой. Плыл по течению. Составили акт...

...По телеграфу приказ: "Оставив баржи здесь, пароходу пойти обратно вверх до встречи с пароходом, посланным вдогонку с той баржей, которую оставили в Усть-Куте, привести ее сюда, присоединить к каравану и после этого двигаться дальше". Узнали об этом после нескольких часов стоянки чинили лопнувшую пароходную трубу. Мы голодали весь день, и я решил использовать время. Подговорив Юру и взяв спальные мешки, плащи и рюкзаки, мы сошли на берег. Пассажиры, как оказалось, уже облазали всю деревню в поисках продовольствия. А мы, взяв лодку, переправились на другой берег. Юра остался ловить рыбу, а я побрел выклянчивать продукты. После долгих поисков вернулся с 4 яйцами, кружкой сметаны и половиной чайника молока.

10 вечера. Пароход гудит, уходит. Баржи остались. Ночь в моем распоряжении. Оставив Юру с вещами, отправляюсь вдоль берега за 3 км в деревню. Темнеет, идти одиноко. Деревня Верхнее Марково. Первые попытки найти продукты безуспешны. Фактория Заготпушнины. На завалинке крестьяне двое с велосипедами. Заговариваю с шутками и прибаутками. Здесь это любят. Языки развязались. Егор Ч. - в прошлом солдат, затем - партизан, охотник. ...Ведро картошки - 5 рублей. Это считается здесь втридорога, но я не торгуюсь. Ведет в хату, с готовностью продает мне яйца, молоко, сметану. Нет хлеба: "Не печем, сами закупаем в кооперативе, на том берегу". Дело кончается покупкой 3-х кур живых (!) - по 15 рублей. В действительности они здесь стоят 7 - 8 рублей. Егор соглашается за десятку сплавить меня к нашим баржам. Лодчонка. Плывем по течению Лены. Ночь, туманы, великолепная тишина, обаяние могучей реки... Егор заговорил об "Угрюм-реке". Эту книгу здесь знают все. Подтвердил точность описанных событий, назвал прототипа Громова. Рассказал, что сам в это время работал на призывном пункте в Киренске, отсюда отправилась рота солдат. После расстрела вернулись обвешанные барахлом, награбленным у расстрелянных рабочих1.

Свободно высказывался о "Тихом Доне", о "Поднятой целине", о Новикове-Прибое.

Говорит, что читает очень много, выписывает книги сам через книгоцентр. Жалуется, что деревня хоть и живет материально хорошо, но культурных потребностей удовлетворить нечем. Переживает, что здесь до сих пор нет МТС.

Ю. На берегу. Окликаю его, появляется в тумане. Забираем его, переправляемся на левый берег, к баржам. Все спят. Раскладываем костер. Егор, ярый охотник, долго сидит с нами на бревне, рассказывает об охоте на медведей и на другое зверье.

Уезжает, толкая лодку шестом против течения.

Ночью - еще одно происшествие: с баржи человек упал. Будто бы перелезал с одной баржи на другую. Спустили баркас, разожгли костер, приводили его в сознание.

Светлеет. Ночь проходит без сна. Кипячу молоко, ощупываем, чистим, опаливаем кур, зарезанных тут же...

29.06.1939, Киренск

Стоянка. Ремонт колеса. Ругань толпы, жаждущей переправиться с затапливаемой пристани. Осмотр городка - очень живописного. Покупка картошки, хлеба. В городе нет сахара, мяса, масла, консервов. В магазинах есть промтовары: дешевая обувь, пальто, бракованное белье.

Поплыли. С одной из барж упали двое. С баржи - помощь... Одного удалось вытащить...

Итак за семь дней пути: 1) дважды - порча машины; 2) возврат за баржей; 3) утопленник - связанный; 4) утонувший, один из двух; 5) спасенный, упавший в воду. Не много ли?..

Стоял на палубе, пока не вошли в Витим, обогнув остров в его устье и посторонившись от второго. Волны, взбугренные нами, при расставании с Леной пытались догнать нас на развороте. Но быстрые воды Витима прямили их.

Вошли в Витим. Я словчился, увидев, что повар приготовил кому-то четыре отличных свиных отбивных, потребовал себе тоже. Повар, растерявшись, приготовил и мне, и никто даже не спросил с меня денег, так что днем я сам доискивался, кому их уплатить.

Плывем по Витиму. Река сурова, и суровость подчеркнута пасмурным, свинцовым небом.

Полчаса назад, оторвавшись от книги на верхней палубе, увидел, что мимо меня, иссякая воздух, летит туча гари из трубы. Осмотрелся - она не пачкает. Оказалось, это не гарь, а сонмы мошкары.

За нами от Витима десяток барж гуськом. Караван почти не движется, вдвое тише пешехода. Вода темно-свинцовая. Ее рябит ветер. Холодно. Суровый, жесткий пейзаж... По корме справа - шлейф дождя; гром, молнии - за грядой.

Над нынешним берегом - старый берег, метров на 10 выше, где, видимо, текла прежде Лена. Бревенчатая стена причалов, сейчас повисшая в воздухе. Вяч. Шишков рассказывал мне о стене, с которой сбрасывали рабочих. Видимо эта.

Старинные бревенчатые дома, чудесные своим древним стилем, покосившиеся, почерневшие. Купеческие, промысловые... Ветхие избушки. Старая церковь в тесной ограде, окруженная деревьями. Много собак. Широкая улица набережная.

30.06.1939

Прошли Воронцовский затон. Часа в 4 утра - Мама. Недолгая стоянка: высадили десятка полтора пассажиров. Здесь слюдяные разработки. Беседую с капитаном. "В 1930 г. сюда был сплавлен двухэтажный дом. Сейчас большой поселок, и второй - на косе правого берега Мамы. Работают спецпереселенцы. Главные рудники - вверх по маме, километров за 60. Другие - по Витиму, начиная с 20 км. А против Мамы - колхозы, сажают картошку, овощи. Помидоры. Вызревают".

С 5 утра становимся на погрузку дров, стоим 4 часа.

1.07.1939

Проходим деревню М. Северную - горы, слюдяные рудники, - затем Б. Северную. В отвалах рудников - пересыпчатый блеск слюды.

Снова рассказы водников о первых пароходах на Витиме и Лене. По Витиму ходил пароход тоже с колесом сзади. Когда появился впервые, люди его боялись. Многие пароходы по несколько раз переименовывались.

Сейчас на Лене не меньше 80 пароходов. Каждый год строятся и спускаются новые, в Киренске, в Жиголово и других местах.

Судоходство по Алдану началось недавно. По Витиму иногда прерывается, так много леса сплавляется по реке. В 1916 г. выше Бодайбо прорвалась плотина одного купца, дрова плыли несколько часов сплошным потоком от берега до берега.

2.07.1939, Бодайбо

...Трест, пропуска, бестолковщина, потому что ходим скопом.

...Мой визит к начальнику Золотоснаба, его распоряжение выдать 30 кг сахара, ящик мясных и ящик рыбных консервов бригаде писателей и экспедиции "Нигризолото".

7.07.1939

Узкоколейка. Паровозики - "божедомки"1.

7.15. В вагон набиваются рабочие пути без билетов. Поезд, описывая круг, раскачиваясь, поднимается в гору... Совхоз, поля распаханы тракторами.

8.15. Остановка - не хватило пара. Стоим, пассажиры гуляют.

8.25. Без свистка - поехали, паровозик очень старается.

9.00. Станция - стрелка, перецепка паровоза в другую сторону. Вкусные пирожки с рисом и яйцами по 1 р. и с вареньем. Молоко.

9.15. Едем с горы. Лес, лиловые цветы. Ясное небо. Внизу - мутная река Бодайбо. Живописные горы у самого берега. Линия электропередачи...

В 12.20. Артемовск...

18.07.1939

Моя палатка: спальный мешок - посередине. Под ним мокрый тулуп, прокладкой между тулупом и спальным мешком - портянки и одеяло. Справа жесткий плащ, уложенный в виде ванны. В нем тазик, чтоб стекала вода с того места палатки, к которому вчера прикоснулся, калькируя карту. Слева чемодан, подпертый банкой консервов, чтоб образовать своим ребром борт водотока в полу палатки. Лужа. Воду, капающую сверху, собирают мои брюки, в которых сегодня не надо ехать и которые сейчас подобны напитанной губке.

Дождь льет с 3 часов вчерашнего дня...

Спать не хочется. В палатке у девушек, в темноте, под шум тайги и дождя читаю стихи, долго читаю. Прочел "150 000 000", а потом - спор о поэзии. Выступаю в защиту "грубости" Маяковского и доказываю все мне известное о народности и массовости, о разработке поэтом русского языка, о Пушкине.

Река Кадаликан впадает в Кадали среди невысоких, очень живописных обрывов. Кадали - глубока и прозрачна, и от лиственничного леса вода ее кажется зеленой.

Время от времени, оставляя коней внизу, исследователи забираются на лесистые склоны по курчавым, белым, иногда чуть желтоватым мхам, по большим замшелым кочкам, перепрыгивают через сухие, мертвые ветви, продираются сквозь живые, зеленые... Они ищут пески. Река шумит, журчит, распускает по камням белые космы. А рядом - тихий ее рукав. Сидит под высокой лиственницей, в кожаной куртке, в плаще, в москитной сетке, похожий на доктора в чумном лагере, человек и пишет. Справа от него коническая вершина в ярко-зеленой пушистой лиственничной шапке. Слева - обрывистый, скалистый, метров в пятьдесят, совершенно обнаженный берег. По нему лазит геоморфолог Софья Мирчинк. Только что и Павел Николаевич лазил там, фотографировал. А сейчас он записывает. Если найдут пески - можно будет ставить разведку на золото...

Кроме геоморфологии на свете есть еще геология. И она там сложна. За время работы они установили три налегающих одна на другую "свиты": известняки, песчаники, а по водоразделам, на вершинах гольца - сланцы. Но они так перемяты, что разобраться в их структуре трудно.

И то, что издали кажется песками, вблизи оказывается измельченным в песок известняком...

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

20.07.1939

Большой сараевидный бревенчатый дом, рядом - пекарня, баня, два-три домишка, склад.

Мухинск - перевалочная база для товаров, отправляемых в Светлый. Расположена чуть выше впадения Кадаликана в Кадали и устья правобережного притока Кадаликана.

В Мухинске живут 14 человек: зав. базой, 2 помощника, бухгалтера, сторож, грузчики и жены их. Да еще 6 или 8 детей. Живут только летом.

Здесь кончается автомобильный тракт. Отсюда товары отправляются в Светлый на подводах вдоль русла Кадали, ущельем, 21 километр, 44 брода (а было их - 17). После дождей вода поднялась, на телегах не проехать, и все едущие застряли здесь. Живут уже несколько дней - вповалку.

Есть тропа по гольцам - 18 км, пройти можно только пешком.

Скалы. Брошенная штольня - лезу в нее, темно, сыро. Ниже дом. Две комнаты. Консервные банки, обрывки брошюр, газет, бумаг, кожи, тряпок... Лекарства, кружки, колодка для сапог, в другой комнате резиновые сапоги, почти исправные, и совсем хорошая оленья шапка-ушанка. Грязь, мокро. Стол, скамья, нары, очаг из сланцевых плит. Пережидаем дождь.

...Снова на лошадях. Едем ущельем, пока оно не раскрывается у старого прииска Ненастного пологим лесистым склоном. Новый Ненастный - дальше, а здесь - один дом, старик с очками на лбу обколачивает косу. Он живет в тайге с 1892 года, а на этом месте - с 1928. Старуха, дочь, собака. Старик указывает дорогу на тракт и льет свои жалобы на судьбу: "Крайуправление сочло меня "помещиком", отобрало покосы. Дом считают не моим и не государственным, а ничьим. Коня украли. Живу плохо". Рассказывает, что в прошлом году с приискателями ходил на Бульбухту. "Но молодые, ненадежные, не поверили, что знаю, где золото, повернули назад, а осталось дойти день, самое большее - два". И глаза старика загораются: "Все равно я это так не оставлю, пойду туда сам, потому что знаю, там - золото".

А ноги у него "забиты", ходит с трудом, - это после прошлогоднего путешествия. Видно, надеется, что удастся добыть коня.

Постояли около него, не спешиваясь, и поехали вверх по указанной им дороге, но, ища песков, съехали с нее, поехали чащей. На пути - кедры. Лезу по тонкому стволу, обламываю всю верхушку, она и 6 шишек у меня. Едем дальше...

21.07.1939

Поднялись на голец между Мухинском и трактом, после частых геологических ориентировок спустились на тракт, ехали болотом, увязая и проваливаясь, затем свернули напрямик к вершине гольца, на котором сижу.

У конца болота подо мной упал конь, между кочками упал, так, что лежал вниз седлом, ногами вверх, не смог сам встать... Расседлал его, поставил на ноги.

...Поднялись на водораздел между озером Лепринда и ручьем Александровским. Остановка на вершине гольца. Туча. Едва начали есть банку паштета - сегодня впервые взяли - дождь, град очень крупный, вечер и холод. Разожгли костер, с трудом обогреваемся. Туча прошла, солнце.

Выехали дальше, вверх на следующий голец, проплутав там, набрели на тропу, идущую вдоль водораздела, и по этой отличной, среди кедров, лиственниц и стланика, тропе ехали часа два омытой дождем, росистой, чудесно освещенной тайгой...

22.07.1939

...Едем болотной тропой вверх по развилке, и чаща постепенно начинает охватывать нас. Движемся правее, на склон. То возникают, то исчезают тропы, чаща все гуще, все яростнее, мы ищем "просветов" в ней, но просветы как лабиринт, и она нас охватывает, ощерившись тысячами пик тонких, но высоких, как мелкоросья. И верхом уже не пробраться, мы спешиваемся, но пешком, ломая ветки, укрывая глаза, лицо, прыгая и ныряя, - трудно. Кружимся, то выбираясь на просвет, то натыкаясь на частокол стены, наконец, выходим на тропу, но это ключ, и выше - нельзя. Сдаемся, едем вниз по ключу, желая только выбраться из этой чертовой чащи, и нарываемся на крупную голубику.

Попробовали одолеть голец - по другому берегу, обрадовавшись редкому лесу. Но, проехав немного, забрались в такую чащу, что продраться сквозь нее абсолютно невозможно ни верхом, ни пешком - путь перегораживали баррикады упавших, перекрещенных стволов, сквозь которые сплошной стеной рос тонкий лиственничный лес метра в три-четыре высотой.

Промучавшись около часа (штаны, рубашка - в лохмотьях, лицо и руки - в царапинах) повернули вниз, долго-долго боролись с зарослями, оберегая глаза, и, наконец, сильно спустившись, направились к озеру Лепринда.

Теперь одно "удовольствие" сменилось другим: мы попали в топи. Увязая в них, проваливаясь по брюхо, кони двигались с трудом. Шли так часа два. Наконец сухой холм. Несколько раз попались остатки древней песчаной террасы - пески, на них сосна. Пески - доказательство древней долины.

И вот последний холм. Внизу озеро, и здесь к нему возможно спуститься... Спешиваются и, в лучшем случае, проводят своих коней в поводу, а в худшем - обходят это место стороной.

...Вьюк широк, цепляется. Я занялся перевьючкой, забрал часть вьюка себе. Мой стал тяжелее, но наша проходимость улучшилась. Веревок, ремней и прочего, чтоб был порядок, все никак не добиться!

Поднялись на террасу. Следы ям. Якуты роют, закрывают хворостом, чтоб провалился сохатый.

...Выехали к берегу и вдоль берега до вытекающей из Лепринды речушки, остановились. Сбросили вьюки. Оставили рабочего с двумя лошадьми, чтоб он поставил шалаш, пока будем в маршруте.

Путь через болото. Конь, едва отошли, завалился и не хотел вставать, дрожа и боясь. Зеленые круглые лунки оказались "дырами", и я дева выбрался оттуда. Думали, что на вершине гольцов придется продираться сквозь чащу, но я неожиданно выехал на тропинку. Двинулся ею, она повела куда надо, к водоразделу.

В тайге очень трудно следить за тропинкой, не сбиться с нее. Она иногда почти исчезает, иногда разветвляется, и рукавчики ее пропадают в чаще. Нужен опытный глаз. Мой уже примерился, появилось чутье тропы - веду всех хорошо. Остановки для "щупанья" образцов и почвы.

Отлично выбрались на седловину. По вершинам деревьев - более зеленым можно узнать, где сосны, а сосны растут на песке, а песок - это терраса древней реки, - он-то нам и нужен. Поэтому с тропы надо съехать и подняться на угадываемую вершину. Съехали, поднимаемся: чаща - стена, попробовали проломиться. Не вышло. Объехали слева, взяли отметку, но это - не сосны и не песок, а коренные породы и лиственницы. И только я собрался назад - вижу, чуть ниже, в просвете - озеро, чудесное, небольшое, дикое, никем не замеченное, на карте не обозначенное. А дальше отсюда - вообще никакой топографической съемки не существует, и ни один геолог здесь не был! Съезжаю. Тишина, дикость и великолепное освещение.

Пробрался по топи к самому бережку, любуюсь. Озеро напоминает вправленную в оправу жемчужину. Кричит птица пронзительно и почти как человек. Соня и Лида тоже съехали.

...Осмотрели озеро, нанесли его на карту, назвали "Озером удачи"...

Едем. Красиво - лиственница густая, подрост елово-лиственничный. Шагах в 40 будто свист хлыстом раздался. Остановились, увидели, что лиственница трясется. Лошадь, дрожа в ужасе, глядела на кусты. Я соскочил с коня. У тонкого ствола мох помят, и на высоте моего лица кора подрана...

"А вы слышали звук, Павел Николаевич, когда мы были наверху?" - "Да, вроде грома". - "Я тоже так подумала сначала". - "Небо заволакивает, Сонечка". - "Это так, но то фырчал миша".

Лида боится мишки, но вида не показывает.

...Держимся бодро, но очень насторожены. Огромный валун гранита скатом. Останавливаемся, записываем.

Начался дождь. Кроме легкопромокаемого плаща, у меня нет ничего. У Лиды - ватник, но он для мягкости на седле, у Сони - тулуп. Едем под проливным дождем. Соня сбилась с тропы. Возвращаемся, ищем нашу. Не нашли. Выезжаю в сторону, нахожу иную, но правильную. Только часа через полтора спустились к Лепринде. А оттого, что мокры, что такой ливень, у меня - вдруг - отличное настроение, еду, пою; беречься от воды - бессмысленно, все - насквозь. Болото размокрилось совсем, с раздвигаемых деревьев - каскады воды. Необъятный мир, и в нем ни сантиметра сухого места, ничего, что не было бы напитано водою.

...Вот оно, озеро. Южный конец. Лужайка. Шалаш, и около него Д. Я. (местный наемный рабочий. - В. Л.)... Но что это за шалаш! Все льет, укрыться от дождя - невозможно. Д. Я., видимо, спал и только что, уже под дождем, начал строить его. Спешиваемся, что уж, надо работать...

Снял с себя рубаху, надеваю лидин набухший ватник - и бегом через болото, по колено в воде, к виднеющемуся в полукилометре становищу якутов, много чумов и нет людей. Становища нет, чумов - тоже. Это оказываются собранные ветви кустарника, прикрытые от ветра кусками стволов, таежной рухлядью. Чтоб согреться - ватник, как холодный компресс, - набираю огромную вязанку дров, пуда два, обматываю ее ремнем, тащу к шалашу, увязая в болоте. И становится жарко.

...Костер уже пылает широко, по экспедиционному опыту строю шалаш сам, по-настоящему, командирую женщин за березняком. Они тащат охапку за охапкой, дождь льет от края до края, шалаш растет, и хоть сухого места в нем нет, но сверху уже не льется. Мы в шалаше, жар костра и чайник вскипел...

...Небо от края до края в таком безнадежном покрове изрыгающих ливень туч, что кажется, жить нам в этом шалаше по крайней мере неделю. Мы голодны и жадно едим все, что есть, - мокрое, забрызганное болотом, но от этого ничуть не менее вкусное. И нам весело и хорошо, как-то по-особенному уютно, и устали мы здорово...

14.08.1939

...У таежных троп - свой язык для людей. Там, где разумный человек считает всего правильней ехать, - там и надо искать тропу. Она обязательно найдется. Впрочем, разумных решений может быть несколько. И надо тогда не смущаться: будет и несколько троп. Поэтому всякий логично рассуждающий человек обязательно выедет на тропу, поняв, для чего она и куда ведет - к заготовкам ли дров, к пастбищу ли, к населенному пункту, к перевалу...

День ото дня чувствую, что законы троп начинаю постигать все глубже...

Решил - по следам и свежему помету оленей - подняться на бугор. Наехали на якутский стан. Олени - 22 штуки. Среди ветвей, вокруг двух костров, из медленно и дымно тлеющего дерна, поставлены конусы из палок, чтоб олени не коснулись огня. С другой стороны на лужайке - бревенчатый хлев для молодых оленей - "стая", пол из круглых бревнышек, чистый. Дальше - тоже бревенчатый - дом якута.

Дрова, напиленные и аккуратно сложенные, оленье оголовье, висящее на веревке и прикрытое от дождя корьем. Загон для оленей. Сани, прислоненные к "стае"... Людей нет. Фотографирую живую "рощу" оленьих рогов.

Появляется якут, в штанах, рубахе, сыромятной обуви. Прежде всего глядит на наших коней, затем на нас. Здороваемся за руку. По-русски говорит неважно, многие слова непонятны - коверкает. Вежлив, спокоен. Он живет здесь с товарищем, но товарищ ушел на прииск Хомолхо за продуктами, по пути будет мыть золото.

Бабы родился в Кропоткинском, всю жизнь провел в здешнем районе. Несколько лет жил на Лепринде. Работал на прииске, возил дрова. Когда купил трех оленей (стоят дорого - 600 руб. пара, но раз нужно, платил дорого), стал ездить на Хомолхо за хлебом, спичками, продуктами - 25 км отсюда.

Дом без запора, только гвоздик повернут... Внутри чистый стол, скамья, нары, одеяло, окна - застекленные. Печка-"буржуйка", ружье на стене. Полка, фаянсовая посуда, тарелки, сахарница с сахаром. Спички, деревянная табакерка, маслобойка, ремни... По саням влез на чердак дома. Там медвежьи лапы с когтями, мешок с шерстью, куски оленьих шкур, оленьи рога, сети, железные полозы для саней...

16.08.1939

...Горелый голец. По гольцу вниз, к седловине. Там вижу озеро. Озеро большое, с полкилометра длиной, метров 200 - шириной. На карте этого озера нет, никто его не знает, никто не слышал о нем, и для нас всех оно - полная неожиданность. Как прозевали его топографы? (Карта составлялась 40 лет назад.) Впрочем, его видно только с вершин гольцов. Оно в седловине и спрятано тайгою. Спуск к озеру пешком, у озера обнажения. Подъем по другую сторону озера, на голец. Лог, чаща, граница леса и кустарника. Выбираю подъем. Малина. Красная и черная смородина. Из озера - ручей, это один из шести отвержков левой ветви Кадали. Спуск лесом. Остаток сруба. Прииск или дровозаготовки? Что-то было... даже следы дороги.

17.08.1939

Встали, как всегда, рано. Быстро собрались. Пасмурно. Дождь вчера прошел стороной, ждем его сегодня. Вышли в восемь втроем. Ехали по широкой открытой долине, до первого гольца, где Кадали составляется из двух ветвей, выше делящихся еще. Здесь - ветхий, проваленный дом, низкий, в полроста, бревенчатый, крытый землей, заросший травою. Рядом - могила, любовно и искусно сделанная, крытая, как часовенка, крышей, с крестом. Внутри деревянная ограда, дощатый пол, на нем два деревянных ящика с железными крестами вместо натуральных камней. Могила безымянная...

...Подъем, горелый лес. Свежестиранная моя майка черна, все тело давно в мелких царапинах, все лицо и руки - в саже, едем, поднимаясь; кони почти не идут, они измучены и голодны - овса почти не даем. Получили только 100 кг в Мухинске, на все семь лошадей. Их животы от травы раздуты, они страшно отощали.

...На вершину гольца карабкаемся по горелому стланику, похожему на черных, страшных, огромных пауков. Какой-то африканский пейзаж.

Подъем все выше и выше, снова лог и чаща, к счастью горелые, и поэтому не путаемся. Превышение вершины, на которую мы поднимались раньше над лагерем, - на 900 метров.

К 2 часам дня - вершина.

Сильный, порывистый ветер. Тур с вышкой. Это 40 лет назад поставили, несомненно, топографы.

Горизонт круговой, необъятен, огромен, но видны только вершины, все, что ниже, отрезано круглой чашей нашей вершины. Видна долина Хомолхо седловина верховий Патома; выше нас одна только вершина, между Хомолхо и Кадали, с характерным утесом - шишкой. Вероятно, голец Высочайший. Там есть золото, но нет воды - не добыть. Наша топографическая и географическая карта здесь обрывается. Дальше карт не существует.

В пустую банку из-под паштета кладу записку: "17 августа 1939 г. геолого-геоморфологическая партия Нигризолото: геолог С. Г. Мирчинк, коллектор Л. А. Казанская, писатель П. Н. Лукницкий". Кто и когда найдет ее, заложенную мною в тур?

В отличном настроении возвращаемся в лагерь. Устали так, что не хочется, сев у палаток, снимать амуниции, идти мыться, даже двигаться не хочется. Маршрута - 10 часов, сделали километров 50. Кони замучены вконец, завтра ехать на них нельзя.

Последние дни работы экспедиции. План почти выполнен, осталось несколько маршрутов, и то скорее для очистки совести, - и так уже все видно и сверху, и сбоку, и с соседних вершин; и так уже все ясно... Впрочем, не совсем все...

На вершине, посреди долины, как остов миноносца, - огромная песчано-глинистая сланцевая глыба с пиритом. Накануне, обнаружив ее, исследователи час просидели в полном недоумении: громадина-глыба лежит на гальке, необкатанная, разбитая на части, взявшаяся неизвестно откуда. Либо она принесена ледником и села, когда он стаял. Тогда - ледниковая теория и Обручев торжествуют. Либо она упала с вершины гольца, тогда - долина речная, а теория - соответственно - оспариваема.

Но как она могла упасть с гольца? Далеко. Не похоже. А вместе с тем глыба разбита так, как будто упала. Трещины - слишком широки, чтоб быть от замерзшей воды. Края - слишком остры. На скале - обкатанная галька, обросшая мхом; ледниковых полос, полировки нет... Словом, в одной глыбе - тысяча противоречий. Надо не ошибиться...

Ощущение у всех, что работа этого сезона завершена. Хотя загадки глыбы и не разгаданы. Настроение приподнятое. Путешествие практически заканчивается. Еще несколько дней на Кропоткинском, и начнется новый период. Появятся новые люди - изыскатели, ученые, инженеры. Придет время - найдут воду и золото добудут...

18.08.1939

...Бессмысленно идти на Кропоткинский, оставляя здесь лагерь, и тащить сюда снова овес и продукты. Правильней всем лагерем отправиться завтра на Кропоткинский, а оставшиеся два-три маршрута совершить уже оттуда - единым трехдневным кольцевым. Карта, обсуждение... Соня принимает мое предложение с восторгом. Все согласны и рады. Таким образом, положительно разрешен и продовольственный вопрос: можно съесть все оставшееся.

...Подвожу итоги. Мы ездили хорошо, дружно и мирно. Пусть во всем терпели нужду, и все было плохо организовано, и с лошадьми было много мучений, и оружия не было, и недоедание, и другие лишения. Холод и вечная мокрота постоянно сопутствовали нам, но ничто не помешало ощутить красоту и величие тайги, а вера в нужность того, что делаем, нас не покидала никогда. Рабочие наши оказались - отличные люди, мы сжились с ними, и всякие расстройства, недовольства и шероховатости ничуть не испортили нам жизни трудной таежной жизни.

Нам не хватало таежного опыта. Теперь мы знаем, как надо ходить по тайге, что иметь, как организовывать, где добывать. Знал это все раньше начальник этой экспедиции. Но его поведение в ее организации, составлении сметы, во всем - по меньшей мере - легкомысленно, по сути - преступно. Ему повезло, что у нас все благополучно обошлось. Могло быть и иначе...

Здесь в округе медведей много. Встреча с ними безоружных людей опасна. Путешествовать по тайге без ружья не только нельзя, но и глупо: дичь кругом, птицы много, а мы сидели без мяса.

...Завтра вечером мы вступим в цивилизованный мир. Мы узнаем все, что произошло за месяц, газетные новости; мы услышим и увидим людей.

Интересное все-таки это чувство - оторванности от мира! Кто знает, где мы сейчас? Кто представляет себе точку тайги, в которой "как дома" мы - пять человек - дружно живем и самоотверженно трудимся для будущего?..

Когда я читала этот "таежный" дневник и будто из живого тела вырывала для книги отдельные редкие куски, я не знала еще, что в архиве притаились несколько сотен документов, привезенных Павлом Николаевичем из этой поездки. Целая отдельная "Ленская история", в которой есть заявления и письма, объяснительные записки и характеристики, протоколы собраний, докладные записки, резолюции и списки работавших в тридцатые годы участников знаменитой забастовки 1912 года на Ленских приисках и их воспоминания о ней...

Как попали документы двадцатых и начала тридцатых годов к нему в 1939-м? Может быть, он нашел их брошенными где-нибудь в Бодайбо, Витиме? Тогда бывало, что по истечении небольшого срока бумаги выкидывались. А может быть, их ему кто-то отдал?

Согласно записи от 16.06.1939 года у него в гостях в номере иркутской гостиницы были редактор "Восточно-Сибирской правды", научный сотрудник местного областного архива, историк Кудрявцев, писатели.

"Все меня знают, у Ольхина моя книга - "Земля молодости". Ольхин приятный человек, к сожалению, серьезно болен (сердце). Зовет к себе вечером, извиняется за обстановку". И дальше: "...вечер у него: живет в маленькой комнатушке ветхого деревянного дома, на окраине города. Семья - 5 человек. Гостеприимен, много бродяжничал, был и в Арктике, и в Монголии, и в Средней Азии, и в центре. Здесь живет уже давно. Демонстрирует реликвии: кусок бивня мамонта - 14 кг - с Витима, буддийских божков и пр. И книги кропотливо и трудно их добывает".

"...Исторические данные... никем не собирались. Настраиваю их, они проникаются идеей собирания, составляем план, намечаем людей - "стариков", могущих порассказать..."

"В политотделе Упр. Вост. Сиб. пароходства П. и С. П. - проникнут "чувством нового", человек, видно, толковый и благожелательный к людям, С. был грузчиком, теперь - инженер-экономист, член партии". "...Беседа с ними..."

"...Ездили на автомобиле за инженером - Дмитрием Яковлевичем Шишковым, братом писателя Вячеслава Шишкова... чтобы порассказал о прошлом Ангары..."

"...Тут же - редактор политотдельской газеты Шевченко. Он же постоянный корреспондент газеты "Водный транспорт", обуреваем жаждой писательства... Предлагает дружить со мною... Даю ему насиловать меня расспросами. Приходится читать его рассказы... Клянется в преданности и обещает, что будет работать..."

Может быть, кто-то из этих людей - энтузиастов - передал Павлу Николаевичу документы?.. В записях пока не нашла об этом.

Есть фраза в последней книжке сибирского дневника: "Материалы для повести 5 октября..."

Но повести не было. Вместо нее был роман.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

8.10.1939 , Пароход "Ленин"

Меня обуяла тоска - глубокая, почти безотчетная. Мне очень, очень грустно. Горечь захлестывает меня.

...Нет точки, в моем представлении, которая светилась бы, маня.

...Думаю, что ничто радостное не ждет меня в Ленинграде - как-то все не то, не то, что может сделать меня счастливым. Впереди - заботы, неприятности, нервная трепка и отсутствие душевного покоя и лада.

...Единственное, что я люблю в жизни - больше самой жизни, неисповедимо, страстно, всеобъемлюще, - это творчество...

...Хотел бы работать, работать, работать. Как воздух, мне нужно вольное, свободное творчество, без оград, без оглядки, без искусственности такое, в котором бы я изливал самые свои глубины, в котором бы выражал мою душу - раскованно и свободно. Так, чтоб ничто не мешало...

Только это. Все остальное - тоска беспредельная, гасящая волю, энергию, разум.

...Удастся ли это мне или так проживу мою жизнь, не сказав самого главного, что мог бы сказать, потому что чувствую: сил, ясности мысли, способности - хватило бы.

Вот думаю об этой священной цели моей жизни, понимаю, что все остальное - временно и мне не нужно. Неужели все, что я делал и делаю, - только бегство от всегдашней неудовлетворенности?

Неужели искренность и правдивость моя, неужели любовь моя к творчеству - вместо синей птицы дадут мне только ненасытные мечтанья о ней?

Позади тысяч пятнадцать километров. Пять месяцев ежедневного передвижения, и какого передвижения! Мудрено ль, что усталость? Долго еще надо будет отвыкать Павлу Николаевичу от ощущения движения, убеждать себя, что под ним нет крутящихся колес, или бегущей воды, или позвякивающих подков коня, замшелых кочек, вязких болот...

Но может быть не только от усталости обуяла тоска Павла Николаевича. Может быть трудно забыть все виденное на сибирских речных путях 1939 года?...

В итоге, не считая длительного и впечатляющего путешествия, результаты полевых работ экспедиции в тайге Патомского нагорья с 10 июля по 24 августа были следующими: изучен с точки зрения геоморфологии бассейн рек Лено-Витимского района; открыты и нанесены на карту несколько озер; детально изучен район в триста квадратных километров; река Кадаликан, Правая и Левая Кадали, Жуя, Медвежья; озеро Лепринда; ключи Товарищ, Черный, Федоровский, Лигри, Шаман и др.; реки Божункта, Лигри, Турухта, Ныгри; все водоразделы между ними.

Помимо обязанности старшего коллектора Лукницкий выполнял всю административно-организационную работу - обеспечение экспедиции транспортом, снаряжением и продовольствием, руководство рабочими, детальная разработка маршрутов, детальное ознакомление с проводимой экспедицией научной работой. И конечно дневник...

Путешествие пароходами по рекам Восточной Сибири, этнографические и исторические документы, сведения, собранные в Иркутске по краю, документы по Ленской забастовке 1912 года, ежедневные маршруты верхом и пешком по долинам таежных рек, по водораздельным гребням, по болотам и чащам, жизнь в палатках и под открытым небом, посещения приисков Ненастного и Светлого, встречи с людьми в тайге - охотниками, старателями, научными работниками, оленеводами-якутами, природа края и характеры участников экспедиции дали писателю богатый материал для творчества. Он намеревался его реализовать в новой книге.

И он сядет за книгу и напишет роман... Не о Сибири. Роман, который будет читаем несколькими поколениями, который будет переложен на музыку для двух опер двумя композиторами: советским - Баласаняном и болгарским Ганевым. Роман, по которому будут сняты три художественных фильма; и последний - трехсерийный цветной телевизионный. Два под названием " Ниссо "; последний, трехсерийный под названием " Юности первое утро ".

"Ниссо" -- это роман о жизни высокогорных селений, затерянных в глубоких ущельях или прилепленных к склонам гор; это роман о борьбе с басмаческими кочевыми бандами за установление советской власти на Памире, о провокациях и шпионах; это роман об истории девочки-сироты, проданной хану.

Может показаться необъяснимым, что после Ленской экспедиции, когда был собран богатый сибирский материал, писатель вдруг снова ушел в памирскую тему. Лукницкий ведь отдался сибирскому путешествию, как всегда страстно и до конца устремленно, цельно.. Проявил организаторские способности, прошел все экспедиционные испытания, преодолел и горечь отступлением, даже предательством коллектива в связи с тысячными потоками людей на восток и в связи со сложившейся политической ситуацией.

Сибирская тема тридцатых годов, если говорить всю правду, оставалась для Павла Николаевича непрояснененной, как видим по разным причинам. памирская всегда сверкала, лучилась девственными, ясными пластами, как сами горы памирские - то лалом, то лазуритом, то хрусталем...

Павел Николаевич трудностей не страшился и доказывал это всею жизнью. Но он был сам правдив, любил ясность - только так и мог писать.1939 год для него был неясен.

Два года он писал памирский роман, первоначально назвал его "Второе лицо луны".

1 Людмила Николаевна Замятина - жена писателя Евгения Ивановича Замятина (1884 - 1937), близкая подруга Ахматовой.

1 Федерация отдела Союза поэтов.

1 Ирина Константиновна Неслуховская - сестра жены Тихонова.

1. Николай Николаевич Пунин (1888 - 1949) - искусствовед.

1 С и а х п у ш и - народность, населяющая южные склоны Гиндукуша (Кафиристан).

1Центральный научно-исследовательский геолого-разведывательный институт и Среднеазиатское геолого-разведывательное управление.

1 Каткова, геолог; жена Юдина

1 Сотрудники экспедиции: Софья Мирчинк - геоморфолог, Лидия Казанская младший коллектор, Юрий Казанский - коллектор, Надежда Сергеевна Каткова геолог.

1 Ленское управление речного пароходства.

1 Ленский расстрел 1912 года.

1 Бодайбинской железной дороги.

63

Часть вторая

ЧАС МУЖЕСТВА

20.01.1938

РОДИНЕ

Война близка... О Родина моя!

В страданиях, в радостях, во всем ты мной любима.

И больно мне, что вновь твои края

Заволокут густые клубы дыма.

Враг подойдет, границы истребя,

Ужасные распространяя беды...

Но жить хочу, чтоб биться за тебя,

Чтоб стать хоть атомом твоей победы!

Как мы видим, читая стихи Павла Лукницкого, о войне он думал, и даже писал о ней, еще за несколько лет до ее начала. Когда в середине сентября 1939-го, возвращаясь из экспедиции по Восточной Сибири, он девять суток тащился пароходом по Лене, в красном уголке парохода прочел "Восточно-Сибирскую правду" за 28 августа и безграмотно записанную карандашом сводку, принятую по радио, из которой узнал о втором приезде Риббентропа в Москву, о мирном договоре с Германией, об установлении новых границ, о договоре с Эстонией... и сразу вспомнил свои недавние стихи:

Нет, не в столетьях этому черед

Всего лишь в г дах! И душа томится.

Я слышу гром: сминая грозы лета,

То мчатся дикарей мотоциклеты.

Я чую запах: то горит пшеница.

Я вижу женщины окровавленный рот

И зверя в каске, что над ней глумится!..

И когда разразилась война, Лукницкий был психологически к ней готов. Он твердо знал свое предназначение в этой войне, свой долг перед Родиной.

Четыре года, от первого и до последнего дня, он отдал войне. Никаких депрессий, никаких сомнений в себе. Даже тяжкие думы о тридцатых, об уничтоженном брате - все отступило. Была ясная, точная цель - очистить Родину от фашистов и помочь малым народам и странам освободиться из-под его ига.

Но хоть и предчувствовал Лукницкий войну, он говорил, что она для него, как и для всех советских людей, пришла внезапно, в выходной, солнечный, летний день. Он был дома, услышал радио и тут же позвонил в "Правду", спросил, что надо делать. Ему ответили - написать корреспонденцию о Ленинграде. Он написал статью "На боевых постах" (она была опубликована 25 июня 1941 года). А сам Павел Николаевич собрал свой походный рюкзак, написал заявление о своем желании идти на фронт и через несколько дней уже находился в действующей армии.

Начал войну на Севере спецвоенкором армейской газеты "Во славу Родины". А к осени был назначен специальным военным корреспондентом ТАСС по Ленинградскому и Волховскому фронтам. С рюкзаком, фотоаппаратом и записной книжкой Павел Николаевич прошагал по этим фронтам пешком и на "попутках". Более шестисот военных корреспонденций было опубликовано им во фронтовой и центральной печати и передано по радио. Кроме корреспонденций он писал листовки, обращения, песни, стихи, рассказы, очерки, публиковал их в газетах и журналах, много выступал на радио.

Быть военным корреспондентом - это значит заниматься нелегкой оперативной работой. Но Лукницкий оставался летописцем и потому каждый день, каждое мгновение войны, помимо фронтовых дел и корреспонденций, он записывал размышления о величии и трагичности всего происходившего, словом, вкладывал в страницы откровенного и искреннего дневника всю свою душу. Писал подробно с первого часа войны, независимо от обстоятельств. Под обстрелами, под бомбежками, не ведая, что несет ему каждый следующий час, - писал. Смерть подстерегала ежеминутно. "Но записи, не убиваемые ни холодом, ни голодом, ни осколками металла, не должны были, не могли умереть, даже если бы они оборвались на полуслове". И все сорок пять туго переплетенных тетрадей около пятнадцати тысяч страниц - он сохранил и после войны целые двадцать лет сам обрабатывал, комментировал, готовил к печати. Часть их опубликовал. Многое из того, что было записано, вошло в три тома фронтового дневника "Ленинград действует". Это уникальная летопись в две тысячи страниц летопись мужества, стойкости, патриотизма, веры в победу и мир на Земле.

Н. С. Тихонов так говорит о Лукницком: "Действительно, автор непрестанно бывал на всех участках Ленинградского фронта, наблюдал в действии, в бою и стрелков, и танкистов, и работу артиллерии, и морскую пехоту, и снайперские подвиги, и помощь боевых кораблей сухопутному фронту. В жизни города-фронта он наблюдал быт осажденного города, все бомбежки и обстрелы. Бывал он и в армии Федюнинского, и на Волховском фронте. Знакомы ему и синявинские бои, и прорыв блокады, взятие Шлиссельбурга и подвиг крепости "Орешек". Встречал он и первый поезд, пришедший в Ленинград с Большой земли. Подробно он описывал путь преследования разбитого врага, который бежит от Ленинграда все дальше... У Лукницкого стиль скромного, правдивого рассказчика, который сжато говорит о значительном и главном, но эта сжатость только подчеркивает драматизм и важность того, о чем он так кратко передает..."

Сначала я хотела материал из военного архива коротко переложить своими словами, но подумала, что читателю интересен мой герой, а не события войны, которые известны. Тогда я выбрала некоторые записи Лукницкого и некоторые письма его и к нему, рассказывающие о том, что было между событиями, чтобы показать через них самого Лукницкого.

Итак, он закончил рукопись нового романа 16 июня 1941 года и уехал из Комарова (тогда это курортное местечко называлось Келломяки), чтобы отвезти ее в издательство...

Ленинград 1941 - 1944

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

22.06.1941

С утра, не включая радио, работал дома. Обратил внимание, что очень уж упорно гудят самолеты. Включил радио - было два часа дня. Услышал сначала сообщение ПВО о введении угрожаемого положения. Оно повторилось дважды. "Учебная тревога, что ли?" Но ровно в два - речь, уже обошедшая мир, записанная на пленку. Первое впечатление: ощущение события космического, будто темная, враждебная масса ворвалась в атмосферу Земли. И вслед за сумятицей мыслей сразу ясность: все мое личное, неразрешенное, беспокоившее до сих пор - с этой минуты незначительно и для меня не важно. Его нет, будто оно смыто внезапно волной. И мгновенное решение: мое место - в строю, немедля, сегодня же!..

23.06.1941

До сих пор мне было совершенно не важно, что окна квартиры обращены на запад, до сих пор не приходилось думать о том, куда именно обращены окна.

Но нынче ночью завыли сирены, зачастили, надрывая душу, гудки паровозов и пароходов, отрезая эту белую ночь от всех прошлых ночей, когда нам спалось бестревожно.

О себе ли я думал? Меньше всего о себе, о законченном мною романе (он, конечно, уже не будет печататься в журнале июльского номера). Я думаю о заводах, которые остановятся, чтобы повернуть свои станки на войну; о полях, на которых не будут сжаты рожь и пшеница; о гигантских стройках - они замрут на том кирпиче, что был положен вчера; о мирном творческом труде миллионов людей - он сегодня оборван; о горе, которое сожмет миллионы сердец, но будет преодолено нашим мужественным народом...

...Я хотел уехать на фронт сегодня, но списки Союза писателей будут оформлены только завтра.

25.06.1941

Еду в Петрозаводск, назначен корреспондентом армейской газеты "Во славу Родины". Разговаривать по поводу назначения не приходится, но я было рассчитывал, что поеду на запад, а не на север.

Где-то в одном поезде со мной едут писатели Л. Рахманов. И. Бражнин и Б. Кежун. Получили назначение в Мурманск.

Как раскидает война моих родных и друзей?

27.06.1941

Приехал в Петрозаводск, в штаб 7-й армии, вчера. И сегодня я уже в военной форме. Получил пилотку, шинель, гимнастерку, брюки, белье, сапоги, плащ-палатку, флягу и котелок.

ИЗ ПИСЬМА ОТЦА - ЛУКНИЦКОМУ

14.07.1941

Любимый мой, хороший Павлушок,

в твоих письмах столько любви ко мне, столько внимания и желания меня подбодрить, успокоить, что я, читая строки, написанные тобою, успокаиваюсь душой, и все кажется в более радужных красках. Я так же, как и ты, совершенно убежден в нашей победе над Гитлером, в разгроме его полчищ, но придется еще долго с ним бороться и перенести еще не одно испытание. Ресурсы врага ограниченны, особенно в отношении нефти, бензина и цветных металлов. Ресурсы наши, ресурсы Англии и США - неисчерпаемы.

Простые логические рассуждения говорят о том, что Гитлер должен выдохнуться. Но к этому еще присоединяется огромная сила нашей армии, храбрость и стойкость бойцов, общий подъем народного духа - факторы, ускоряющие победу.

Тяжело только переживать наши временные неудачи, наш отход.

Не удовлетворяло Павла Николаевича такое неопределенное положение. Приехали еще ленинградские писатели, и более двух недель все они находились в Петрозаводске, дожидаясь приказа: "На фронт".

То они ездили на аэродром - писать о летчиках, то посещали госпиталь, то тушили пожары после бомбежек, то выступали на митингах. Это было нужно безусловно, но Лукницкий хотел на передовую. Он остро чувствовал нарастающее напряжение в сводках, в рассказах раненых, в воздушных тревогах, в срочной эвакуации детей и женщин, в толпах беженцев из прифронтовых районов.

Наконец, во время его ночного дежурства, распоряжение - послать писателей на передовые.

Он взял Ухту.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛУКНИЦКОГО

25.07.1941

Летим в Ухту. Гидросамолет - морской бомбардировщик ближнего действия стоит на воде. Отсюда, из Петрозаводска, на северо-запад, до Ухты четыреста километров.

В районе Ухты, держа фронт протяженностью километров в полтораста, сражаются с врагом, имеющим чуть ли не десятикратный перевес в силах, 54-я стрелковая дивизия (без одного полка, выделенного ею на участок Реболы) да небольшой отряд пограничников. Только ниточкой шоссейной дороги, протянутой сквозь гигантский лесной массив, дивизия связана с нашим тылом - ближайшей железнодорожной станцией Кемь. От Ухты до Кеми по шоссе - двести километров!

15.00. Выходим в полет. Пилот - Евстигнеев, бортмеханик - Титов. Идем без сопровождения, но авось "мессершмитты" не встретятся!.. Как всегда в самолете, по карте, компасу и часам слежу за маршрутом, наблюдаю все, что внизу. Мой спутник, политрук Михайлов из нашей армейской газеты, пытается задремать.

16.00. Прошли Паданы у Сегозера.

16.15. Слева виден большой пожар, несколько очагов - горит Калган?

16.30. Слева горит лес. Внизу - война. Дым заволакивает видимость под нами на минуту, на две. Теперь идем над болотами, пройдя левее Ругозеро.

17.15. Идем левее озера Нижнее Куйто. Справа по носу, за озером, большой пожар. Не Нурмилакша ли горит ? Летим на озеро Среднее Куйто, справа на его берегу видна дорога. Приближаемся к Ухте. Просеки.

17.27. Вираж, сбавили газ, выключили мотор. Идем на посадку. Вода. Пена плещет мимо иллюминаторов, очень красиво!

...Моторный катер. Дежурный пункта ВНОС: "Мы уже было хотели выслать самолеты, обстрелять вас, потому что в одном из пунктов ваш самолет приняли за вражеский, минут двадцать было такое положение. Еще несколько минут - и вас "встретили" бы!"

Любезно благодарим его!

Деревянная Ухта. Попутный грузовик. Штаб 54-й дивизии. Землянка дивизионной газеты. К ночи написал статью. Лес, лес, лес...

Ночь на 27.07.1941

Размотав скатку шинели и надев ее в рукав, спал на подостланной плащ-палатке, рядом с Ханаевым, приткнувшись головой к трухлявому дереву, Вместо подушки - две ручные гранаты. Спал недолго... Сейчас 2 часа ночи. Сырость. Становится холодно. Белесая ночная мгла, уплотненная едким дымом от недалекого лесного пожара, висит на деревьях соснового леса. Очертания тонких ветвей причудливы, изящны, словно выгравированы на этом густом, висящем плотною массой фоне...

...По лесу прокатывается еще одна тяжелая волна артиллерийского гула...

28.07.1941, КП 81-го полка. Лес

Вчера день провел на переднем крае, был в ротах, ползал на брюхе, потому что шла перестрелка и рвались мины. Гранаты и амуницию, чтобы не мешали, перекинул на спину. Финны стреляют разрывными, но это в лесу и лучше: пули разрываются, едва коснувшись на своем пути любой веточки. Но оттого, что гранаты на спине, кажется, что в них прежде всего может попасть пуля или осколок и они разорвутся. Было не очень приятно, но ничего, привык. Спокойствию помогают работа и сознание, что ты командир. А в общем, на Памире бывало хуже, там во времена басмачества ездили втроем, вчетвером, а здесь с тобой хоть жиденькая, а рота. Да еще минометы и сзади артиллерия... Настроение у всех уверенное, дерутся за каждый куст.

К ночи пришел на командный пункт полка. Здесь, в землянке, ночевал.

7.08.1941

За четверо суток в общей сложности - одиннадцать часов сна!

Мы все-таки финнов сдержали, и Ухта - наша. Положение стабилизировалось, и мы хорошо закрепились. Но какими напряженными были бои этих дней! У всех синяки под глазами, все серые от усталости. Без различия званий, должностей, специальностей, все брали в руки саперную лопатку, винтовку, гранату, лежали в окопах, вели огонь, исполняли команды или командовали сами, когда сознавали в том необходимость, перебегали от дерева к дереву, переползали в болоте от одной кочки мха к другой, выравнивали линию обороны, отступали и наступали... Дни и ночи слились в одну дымную, грохочущую, поблескивающую рваным огнем полосу; усталость и возбуждение, страх и порыв дерзания переплавились в сплошную, почти механическую работу: исполнение долга, долга, долга, а все, что будет, что от тебя не зависит, не должно трогать и не трогает твою душу... Так было со всеми, так было и со мной, я рад, что я спаян был с другими в одно, что проверил себя, что держался как надо... А писать было некогда, да то, что не записал, и не забудется никогда!

Скольких людей перевидал я за эту неделю, чего только не насмотрелся... В сущности, я не совсем понимаю, почему я жив и невредим... Но ведь и каждый раненый не совсем понимает, почему он только ранен, а не убит... Мысль о тех, кто уже не задает никаких вопросов, кто вчера был жив, действовал рядом с тобою, наполняет душу тоской и стремлением: за них, безответных теперь, отомстить!.. Вот как оно рождается, ширится и растет, это странное, неведомое прежде гуманному человеку чувство, всеохватное чувство ненависти!..

Вернувшись после двух недель пребывания на передовой, Павел Николаевич в течение двух суток, без отдыха и перерыва, лихорадочно обрабатывал фронтовые материалы для газеты. А на следующий день получил приказ срочно прибыть в Ленинград.

14. 08.1941

Ленинград обычен и многолюден и ничем внешне не отличается от того, каким я видел его, уезжая на третий день войны. Только у вокзала очередь эвакуируемых да почти нет автобусов. Продуктовые магазины пусты, все выдается теперь по карточкам.

Политуправление фронта по совместному решению с горкомом партии назначает меня специальным военным корреспондентом ТАСС...

24.08.1941

Продолжается эвакуация населения, заводов, фабрик, музейных и других ценностей. Всех, кто нужнее в тылу, без кого можно обойтись при обороне города, эвакуируют в глубокий тыл. Эшелоны уходят в Казахстан и Ташкент, на Урал, в Сибирь... Эвакуированы уже сотни тысяч людей... Но в Ленинграде остается несколько миллионов...

Ленинград готов ко всему. За последние дни почти все магазины города оделись в двойные дощатые щиты, в ящики, засыпанные землей, превращающие эти магазины в бомбоубежища и, может быть, в газоубежища. Гостиный двор, обшитый так по всем аркам своих галерей, стал похож на древнюю крепость. Все сады, скверы, парки изрыты, превращены в соты бомбоубежищ. Треугольный сквер, что простирается передо мною за остекленной дверью, весь в холмиках таких сооружений, зияющих узкими дверками...

...Никто из нас, живущих в эти дни в Ленинграде, не знает, что будет с ним завтра, даже сегодня, даже через час... Но население в массе своей сохраняет напряженное спокойствие и выдержку, каждый делает свое обычное дело, каждый внутренне приготовился ко всему, - может быть, придется своими руками защищать за улицей улицу, за домом дом, может быть, умереть в любом месте, где этого потребует жизнь.

Восемьдесят ленинградских писателей пошли в народное ополчение. Много других писателей находятся в различных частях Красной Армии и на кораблях Балтфлота. Первым из ленинградских писателей, который погиб в бою, был Лев Канторович, - еще в Петрозаводске я узнал об этой глубоко опечалившей меня новости. Он дрался с фашистскими автоматчиками на пограничной заставе и был убит. Здоровый, крепкий, веселый, талантливый, он, конечно, написал бы еще много хороших книг. Он был храбр, любил жизнь и потому пошел в бой. Мы не забудем его... Таких, как он, людей нынче миллионы, и многие десятки тысяч из них сражаются на нашем фронте. Все население города полно единым стремлением - отстоять Ленинград.

25.08.1941

Заходил к А. А. Ахматовой. Она лежит - болеет. Встретила меня очень приветливо, настроение у нее хорошее, с видимым удовольствием сказала, что приглашена выступить по радио. Она - патриотка, и сознание, что сейчас она душой вместе со всеми, видимо, очень ободряет ее.

6.09.1941

...Нет паники у стен Ленинграда! Есть горе, есть мужество, есть доблесть, есть ярость! Непрерывными волнами только что сформированных батальонов, полков, дивизий ленинградцы идут на фронт. Нет такого врага, какой осилил бы ленинградцев, распаленных гневом и возмущением!..

...Два дня назад, вечером, был у Н. Брауна, вернувшегося из Таллина, где он работал в газете "Красный Балтийский флот". Н. Браун рассказал мне о трагическом походе кораблей-транспортов. Сам тонул дважды - на двух транспортах, поочередно потопленных в Балтике. Спасся случайно, долго плавал, был подобран какой-то шхуной. Рассказывал обо всем спокойно (видимо, нервная реакция еще не наступила).

Можно считать установленным: при эвакуации из Таллина на транспортах погибли писатели Ф. Князев, Ю. Инге, О. Цехновицер, Е. Соболевский...

ИЗ "ЛЕНИНГРАДСКОЙ ПРАВДЫ"(16.09.1941)

Враг у ворот!

...Над городом нависла непосредственная угроза вторжения подлого и злобного врага... Первое, что требует от нас обстановка, - это выдержка, хладнокровие, мужество, организованность. Никакой паники! Ни малейшей растерянности! Всякий, кто подвержен панике, - пособник врага. Качества советских людей познаются в трудностях. Не растеряться, не поддаться унынию, а мобилизовать всю свою волю, все свои силы для того, чтобы преградить путь нагл