/ Language: Русский / Genre:literature_su_classics,literature_short,

Как Помирал Старик

Василий Шукшин


literature_su_classics literature_short Василий Макарович Шукшин Как помирал старик ru NewEuro ne@vyborg.ru FictionBook Tools v2.0, Book Designer 4.0 25.03.2004 http://lib.nexter.ru 0FC116FD-5BD6-4ABC-A815-686F864E06DC 1.0

Василий Шукшин

Как помирал старик

Старик с утра начал маяться. Мучительная слабость навалилась… Слаб он был давно уж, с месяц, но сегодня какая-то особенная слабость – такая тоска под сердцем, так нехорошо, хоть плачь. Не то чтоб страшно сделалось, а удивительно: такой слабости никогда не было. То казалось, что отнялись ноги… Пошевелит пальцами – нет, шевелятся. То начинала терпнуть левая рука, шевелил ею – вроде ничего. Но какая слабость, господи?..

До полудня он терпел, ждал: может, отпустит, может, оживет маленько под сердцем – может, покурить захочется или попить. Потом понял: это смерть.

– Мать… А мать! – позвал он старуху свою. – Это… помираю вить я.

– Господь с тобой!.. – воскликнула старуха. – Ково там выдумываешь-то лежишь?

– Сняла бы как-нибудь меня отсудова. Шибко тяжко. – Старик лежал на печке. – Сыми.

– Одна-то я рази сыму. Сходить нешто за Егором?

– Сходи. Он дома ли?

– Даве крутился в ограде… Схожу.

Старуха оделась и вышла, впустив в избу белое морозное облако.

"Зимнее дело – хлопотно помирать-то", – подумал старик.

Пришел Егор, соседский мужик.

– Моро-оз, язви его! – сказал он. – Погоди, дядя Степан, маленько обогреюсь, тогда уж полезу к тебе. А то застужу. Тебе чево, хуже стало?

– Совсем плохо, Егор. Помираю.

– Ну, что ты уж сразу так!.. Не паникуй особо-то.

– Паникуй не паникуй – все. Шибко морозно-то?

– Градусов пятьдесят есть. – Егор закурил. – А снега на полях – шиш. Сгребают тракторами, но ково там.

– Может, подвалит ишо.

– Теперь уж навряд ли. Ну, давай, слезать будем… Старуха взбила на кровати подушку, поправила перину. Егор встал на припечек, подсунул руки под старика.

– Держись мне за шею-то… Вот так! Легкий-то какой стал!..

– Выхворался…

– Прям как ребенок. У меня Колька тяжельше…

Старика положили на кровать, накрыли тулупом.

– Может, папироску свернуть? – предложил Егор.

– Нет, неохота. Ах ты, господи, – вздохнул старик, – зимнее дело – помирать-то…

– Да брось ты! – сказал Егор серьезно. – Ты гони от себя эти разные мысли. – Он пододвинул табуретку к кровати, сел. – Меня на фронте-то вон как задело! Тоже думал – каюк. А доктор говорит: захочешь жить – будешь жить, не захочешь – не будешь. А я и говорить-то не мог. Лежу и думаю: "Кто же жить не хочет, чудак человек?" Так што лежи и думай: "Буду жить!"

Старик слабо усмехнулся.

– Дай разок курну, – попросил он.

Егор дал. Старик затянулся и закашлялся. Долго кашлял…

– Прохудился весь… Дым-то, однако, в брюхо пошел.

Егор хохотнул коротко.

– А где шибко-то болит? – спросила старуха, глядя на старика жалостливо и почему-то недовольно.

– Везде… Весь. Такая слабость, вроде всю кровь выцедили.

Помолчали все трое.

– Ну пойду я, дядя Степан, – сказал Егор. – Скотинешку попоить да корма ей задать…

– Иди.

– Вечерком ишо зайду попроведую.

– Заходи.

– Егор ушел.

– Слабость-то, она отчево? Не ешь, вот и слабость, – заметила старуха. – Может, зарубим курку – сварю бульону? Он ить скусный свеженькой-то… А?

Старик подумал.

– Не надо. И поисть не поем, а курку решим.

– Да бог бы уж с ей, с куркой? Не жалко ба…

– Не надо, – еще раз сказал старик. – Лучше дай мне полрюмки вина… Может, хоть маленько кровь-то заиграет.

– Не хуже ба…

– Ничо. Может, она хоть маленько заиграет.

Старуха достала из шкафа четвертинку, аккуратно заткнутую тряпочной пробкой. В четвертинке было чуть больше половины.

– Гляди, не хуже ба…

– Да когда с водки хуже бывает, ты чо! – Старика досада взяла. – Всю жись трасетесь над ей, а не понимаете: водка – это первое лекарство. Сундуки какие-то…

– Хоть счас-то не ерепенься! – тоже с досадой сказала старуха. – "Сундуки"… Одной уж ногой там стоит, а ишо шебаршит ково-то. Не велел доктор волноваться.

– Доктор… Они вот и помирать не велят, доктора-то, а люди помирают.

Старуха налила полрюмочки водки, дала старику. Тот хлебнул и чуть не захлебнулся. Все обратно вылилось. Он долго лежал, белый, без движения. Потом с трудом сказал:

– Нет, видно, пей, пока пьется.

Старуха смотрела на него горько и жалостливо. Смотрела, смотрела и вдруг всхлипнула:

– Старик… А, не приведи господи, правда помрешь, чо же я одна-то делать стану?

Старик долго молчал, строго смотрел в потолок. Ему трудно было говорить. Но ему хотелось поговорить хорошо, обстоятельно.

– Перво-наперво: подай на Мишку на алименты. Скажи: "Отец помирал, велел тебе докормить мать до конца". Скажи. Если он, окаянный, не очухается, подавай на алименты. Стыд стыдом, а дожить тоже надо. Пусть лучше ему будет стыдно. Маньке напиши, чтоб парнишку учила. Парнишка смышленый, весь "Интернационал" назубок знает. Скажи: "Отец велел учить". – Старик устал и долго опять лежал и смотрел в потолок. Выражение его лица было торжественным и строгим.

– А Петьке чево сказать? – спросила старуха, вытирая слезы; она тоже настроилась говорить серьезно и без слез.

– Петьке?.. Петьку не трогай – он сам едва концы с концами сводит.

– Может, сварить бульону-то? Егор зарубит…

– Не надо.

– А чево, хуже становится?

– Так же. Дай отдохну маленько. – Старик закрыл глаза и медленно, тихо дышал. Он правда походил на мертвеца: какая-то отрешенность, нездешний какой-то покой были на лице его.

– Степан! – позвала старуха.

– Мм?

– Ты не лежи так…

– Как не лежи, дура? Один помирает, а она – не лежи так. Как мне лежать-то? На карачках?

– Я позову Михеевну – пособорует?

– Пошли вы!.. Шибко он мне много добра сделал, ваш бог. Курку своей Михеевне задарма сунешь… Лучше эту курку-то Егору отдай – он мне могилку выдолбит. А то кто долбить-то станет?

– Найдутся небось…

– "Найдутся". Будешь потом по деревне полоскать – кому охота на таком морозе долбать. Зимнее дело… Што бы летом-то!

– Да ты что уж, помираешь, что ли? Может, ишо оклемаисся.

– Счас – оклемался. Ноги вон стынут… Ох, господи, господи?.. – Старик глубоко вздохнул. – Господи… может, ты есть, прости меня, грешного.

Старуха опять всхлипнула.

– Степан, ты покрепись маленько. Егор-то говорил: "Не думай всякие думы".

– Много он понимает! Он здоровый как бык. Ему скажи: не помирай – он не помрет.

– Ну тада прости меня, старик, если я в чем виноватая…

– Бог простит, – сказал старик часто слышанную фразу. Ему еще что-то хотелось сказать, что-то очень нужное, но он как-то стал странно смотреть по сторонам, как-то нехорошо забеспокоился…

– Агнюша, – с трудом сказал он, – прости меня… я маленько заполошный был… А хлеб-то – рясный-рясный!.. А погляди-ко в углу-то кто? Кто там?

– Где, Степан?

– Да вон!.. – Старик приподнялся на локте, каким-то жутким взглядом смотрел в угол избы – в передний. – Вон же она, – сказал он, – вон… Сидит-то?..

Егор пришел вечером…

На кровати лежал старик, заострив кверху белый нос. Старуха тихо плакала у его изголовья.

Егор снял шапку, подумал немного и перекрестился на иконку.

– Да, -сказал он, – чуял он ее.