/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary, / Series: Женские истории

Стихийное Бедствие

Валентина Мельникова

Надо же такому случиться! Жизнь свела их в богом забытой маленькой стране — телезвезду Ксению Остроумову и бывшего спецназовца Максима Богуша. Она скрыла свое имя, зато открыла душу и познала настоящую ночь любви. Утром ночная гостья исчезла, и Максим решил найти ее любой ценой. Он не подозревал, что его любимая попала в руки преступников.

Стихийное бедствие Центрполиграф Москва 2003 5-9524-0184-8

Валентина Мельникова

Стихийное бедствие

Александру Бушкову — с признательностью

Все происходящее в романе — плод авторской фантазии, возможные совпадения с реальными событиями и людьми абсолютно случайны.

Пролог

Ксения сладко потянулась и неожиданно для себя рассмеялась. Похоже, хандра, обуявшая ее после нескольких очевидных проколов и нудных разборок с начальством, полностью оставила Ксению в покое.

Она подпрыгнула несколько раз на месте. Когда-то в детстве ей казалось, что так она быстрее подрастет, теперь же просто проверила эластичность мышц. И, сделав несколько энергичных взмахов руками, спрыгнула с крыльца, минуя ступеньки, отметив про себя, что для своих сорока проделала это не менее лихо, чем ее Катька.

Запрокинув голову, Ксения посмотрела на окна мансарды, где спала ее восемнадцатилетняя дочь, Екатерина Афанасьевна Остроумова, вернувшаяся с деревенской дискотеки далеко за полночь. И, судя по количеству децибел, свалившихся среди ночи на уши ее бедной матери и уже привычной к подобным ночным рандеву бабушки, Катьку провожали не меньше десятка местных кавалеров на своих давно забывших о глушителях, рычащих и плюющихся газом механических чудовищах о двух колесах.

Несмотря на прерванный сон и небольшой воспитательный скандал с Катькой, Ксения не изменила давней привычке и поднялась до восхода солнца, чтобы пробежаться по уходящей круто в тору лесной тропе. Та начиналась сразу за огородами, примыкающими к забору дачи, резво взбегала на песчаный увал, с которого открывался удивительный вид на заречные луга, редкие перелески и вырастающие прямо из облаков далекие громады гор.

Она оглянулась на стену соснового бора за спиной.

Он окружал село с трех сторон, и сейчас верхушки деревьев зарозовели в лучах восходящего солнца. Где-то, в самой глубине леса, робко и глуховато прокуковала кукушка. Вслед ей негодующе прокричала сорока и, снявшись с куста, ринулась с увала вниз к огородам, где уже виднелись спины неугомонных соседок, решивших до того, как день разгуляется, выполоть первые сорняки на грядках.

Ксения вдохнула полной грудью свежий, настоянный на молодых травах воздух. Кожа на обнаженных до локтя руках покраснела от утреннего холодка.

А стоило ей остановиться, он тут же пробрался под футболку и точно ожег кожу. Женщина зябко поежилась и, чтобы согреться, ускорила шаг.

Хорошо натоптанная, усыпанная сухой хвоей тропа вилась меж прямых, как свечки, сосен. Первые солнечные лучи едва пробивались сквозь густой подлесок, но словно язычки пламени мелькали в траве марьины коренья и редкие куртины жарков — до них еще не добрались жадные руки ребятни, вовсю торгующей цветами на автобусной остановке и вдоль трассы. Надо сказать, что цветочная продукция шла нарасхват. Она тоже покупала букетики стиснутых в плотный пучок цветов.

Но то были незабудки. Ксения освобождала их от стягивающей стебли резинки, расправляла и опускала в широкую вазу, так что цветы почти плавали в воде. Крошечные капельки бирюзы, окаймленные зеленью листьев, они были чудо как хороши на фоне белоснежной скатерти.

Незабудки Ксения любила с детства. По весне стоило только пригреть солнцу, как пойменные луга затягивало нежной голубизной. Девушки плели из них венки на Троицу и в ночь на Ивана Купалу, а потом опускали на воду, чтобы узнать, сбудутся ли их тайные мечты о счастье. Венки уплывали, а вслед за ними уплывали и терялись вдали, как слабый огонек свечи, робкие девчоночьи надежды. И все равно школьницей она исправно собирала незабудки, и плела венки, и мечтала… слишком много мечтала, чтобы этому суждено было сбыться. Но незабудки всегда стояли на ее письменном столе с самой весны до первых осенних заморозков. Не подснежники, не жарки, не ромашки, а именно незабудки — скромный подарок сибирского лета.

А сорвать жарки у нее попросту не поднималась рука. Много лет назад легенда о юной красавице Алгыс, ступавшей босыми ногами по раскаленным углям, чтобы доказать свою любовь к герою местного эпоса, настолько поразила Ксению, что до сей поры она не могла спокойно смотреть на огненные сполохи, мелькавшие в траве. По преданию, именно в жарки превратились уголья, по которым шла Алгыс к своему возлюбленному…

Ксения присела на низенький пенек и вытянула вперед руку с кедровыми орехами на ладони. Тотчас крупная рыжевато-пепельная белка скользнула вниз по стволу ближайшей сосны. Оказавшись на земле, она смело приблизилась к руке и, ловко подхватывая передними лапками с ладони Ксении орехи, принялась запихивать их за щеку. За этим занятием она не забывала то и дело поглядывать в сторону дерева, и вскоре двое бельчат вслед за мамашей приблизились к пеньку и суетливо забегали неподалеку, выказывая тихим свистом несомненное возбуждение от предчувствия близкого завтрака.

Женщина протянула ладонь в их сторону. Бельчата тут же отскочили в сторону, замерли в настороженной стойке с поднятыми вверх головками, испуганно поблескивая глазенками-бусинками. Тогда Ксения поднялась с пенька, высыпала на него остатки орехов.

Белка в компании со своим потомством тут же юркнула в траву. Ксения засмеялась. Все равно вернутся, и через секунду после ее ухода на пеньке даже запаха орехов не останется.

Она пошла в гору чуть медленнее — начался самый крутой участок подъема. Здесь тропу, словно вздувшиеся вены, пересекали корни сосен, более разлапистых и коренастых, чем те, что росли у подножия увала.

Перепрыгивая через корни и редкие камни, Ксения одновременно считала пульс. Хорошо, уже не зашкаливает за сотню ударов в минуту, как в старые добрые времена, а бьется в режиме девяноста. А если учесть, что сегодня она двигалась в более быстром темпе, чем неделю назад, сразу после возвращения в Григорьевку, то и отлично! Здесь на берегу Енисея рядом со старыми крайкомовскими дачами вознеслась «Сиротская слобода» — целый городок богатых особняков, на фоне которых добротная двухэтажная дача ее матери, бывшего председателя партийной комиссии крайкома партии Клавдии Михайловны Потехиной, смотрелась, по словам хозяйки, не иначе как хижиной дяди Тома.

На жалобы Клавдии Михайловны по поводу убогости своего жилища, которое она по привычке называла «дачей», ни Ксения, ни Катька внимания не обращали. Дочь — по причине нечастых приездов, когда особо нуждалась в отдыхе и тишине. Внучка редкие визиты бабушкиных друзей полностью компенсировала за счет собственных — громкоголосых молодых людей с непомерными амбициями и длинноногих девиц со слабым намеком на интеллект…

Задумавшись, Ксения не заметила, как тропа взлетела на вершину и затерялась среди камней, покрытых розовым ковром из цветущего чабреца. Здесь она обычно сбрасывала футболку и делала зарядку, совершенно не заботясь о том, что кто-то увидит ее обнаженной. «Сиротская слобода» спала чуть ли не до полудня, и за все время пребывания в Григорьевке Ксения так и не увидела в этот час никого из местных обитателей на тропе, которую избрала для прогулок независимо от погоды и собственного настроения.

Утренние процедуры обычно заканчивались умыванием в ручье, берущем свое начало где-то в камнях и чье журчание она слышала, пока спускалась.

Противоположная сторона увала была более пологой и менее лесистой, заросшей мелким кустарником и загроможденной плитами желтого песчаника, которые Ксения перемахивала на бегу, надеясь, что со стороны это выглядит достаточно грациозно. Профессиональная привычка постоянно видеть себя глазами других порой мешала ей наслаждаться жизнью в полной мере. Но с другой стороны, жесткий контроль за внешностью и эмоциями позволял ей чувствовать себя чуть ли не ровесницей дочери. По крайней мере, в ее майки и джинсы Ксения бы влезла без особых осложнений, не будь Катерина на добрую голову выше своей мамаши.

Хорошее настроение странным образом превращалось в отличное, и Ксения, представив на секунду физиономию руководителя своей программы, раскрутила над головой майку и, расхохотавшись, прибавила скорости. Видел бы Егор, как она мчится по склону с голой грудью и в едва заметных на загоревшем до черноты теле трусиках! Ей захотелось крикнуть во весь голос что-нибудь веселое, лихое, и она ничуть не удивилась возникшему вдруг восторгу. Просто сегодня ей приснился удивительный сон.

Она не помнила его, только чувствовала отчего-то необыкновенное счастье. Это чувство так долго не посещало ее! Видно, особых причин для визитов не наблюдалось.

Майка внезапно зацепилась за куст, и Ксения едва не растянулась на камнях, успев представить, сколько ссадин и синяков продемонстрирует в первую же ночь Егору. За три дня, оставшихся от отпуска, они только-только расцветут во всей красе.

Она с наслаждением выругалась и потянула майку на себя. Та не поддавалась, а рвануть сильнее значило оставить на шипах боярышника значительную часть своего привычного утреннего туалета.

Ругаясь, теперь уже шепотом, Ксения полезла в самую гущу кустарника и принялась осторожно снимать зацепившийся рукав футболки с десятка колючек. Об одну из них она не преминула уколоть палец и, слизнув с него крохотную капельку крови, подумала, что даже эта мелкая неприятность не способна испортить ей сегодняшнее настроение.

Но новое испытание в виде звука раздавшихся за спиной шагов заставило Ксению застыть на месте от ужаса. Человек поднимался снизу, из легкого облака тумана, нависшего над ложбиной, отделявшей увал от села. Вернее, он бежал вверх по склону, что-то насвистывая себе под нос и перепрыгивая с камня на камень, точь-в-точь как Ксения за пару минут до этого.

«О Матерь Божья! — подумала она, притягивая к себе футболку и пытаясь хоть как-то прикрыть грудь. — Кого тут носит в такую рань?»

Повернувшись спиной к тропе, она молила Бога, чтобы человек пробежал мимо, не заметив ее.

Она всегда боялась нелепых ситуаций и вовсе не желала оказаться жертвой насмешек или злорадных ухмылок.

Но человек, похоже, уже притормозил за ее спиной, и она не выдержала, оглянулась, изо всех сил презирая себя за ту робкую, почти заискивающую улыбку, которую ей так и не удалось согнать с лица — Физкульт-привет! — неожиданно для себя почти проблеяла она, но мужчина не ответил, лишь молча окинул ее равнодушным взглядом вытер висящим на шее полотенцем пот с лица и, не проронив ни слова, помчался дальше по тропе.

Ксения с остервенением дернула футболку, оставила часть рукава колючкам, остальное напялила на себя. Ее трясло от злости. И вовсе не оттого, что предстала перед незнакомцем в нелепом виде, а по тому, что впервые в жизни не увидела в мужских глазах восхищения. Хотя бы пошутил над ее растерянностью, пусть даже самым неприличным образом. Такое бы она перенесла и ответить сумела бы соответствующе! Но этот негодяй, похоже, через пару метров уже забыл о ее существовании. Иначе бы оглянулся, и не один раз, как делали все мужчины, которых она встречала в жизни, даже случайные прохожие, даже нищие в метро…

Сердито бормоча себе под нос ругательства, Ксения быстрым шагом спустилась к мостику через ручей, который на дне ложбины превратился в неширокую, но бурную речушку. И уже через четверть часа поднималась на крыльцо веранды, только тогда осознав, что совершенно не помнит лица невежи который даже поздороваться не соизволил. Лучше всего она запомнила его спину, загорелую и мускулистую. Именно такие спины она терпеть не могла.

Было что-то нарочито искусственное в этих, словно из анатомического атласа, рельефно выступающих и перекатывающихся под кожей мышцах. Наверняка местный тупой качок, подумала она с удовлетворением и мстительно добавила, про себя естественно: к тому же, как и вся эта братия, импотент. Хотя интуиция подсказывала, что с последним определением она несколько поторопилась.

Ксения нагнулась и подняла со ступенек слегка увядший букет полевых цветов, усмехнулась. Кто-то из Катькиных кавалеров расстарался. Налив воды в вазу, она поставила в нее цветы и присела на веранде в плетеное кресло, позволив себе минутную передышку перед тем, как отправиться в душ.

Какое-то странное чувство не давало ей покоя с первого момента встречи с незнакомцем. Самым непонятным образом оно тревожило ее и мешало сосредоточиться.

Ксения попыталась расслабиться, перевести мысли в другое русло. Она выглянула в окно. Крупный, с обмороженными ушами и круглой сытой физиономией кот по кличке Сенька сидел на крыше беседки и безмятежно щурился на солнце, всем своим видом демонстрируя лень и полное равнодушие к окружающей действительности. Но как-то раз ей удалось понаблюдать, как он охотится на воробьев, сбивая их на лету лапой. Поэтому об умении Сеньки прикидываться простачком и чуть ли не инвалидом в угоду древним кошачьим инстинктам она знала не понаслышке.

— Ксюша, завтракать будешь? — подала голос из своей спальни Клавдия Михайловна. — Посмотри на кухне, под полотенцем…

— Хорошо, мама, обязательно позавтракаю, но чуть позже…

Она хотела добавить, что будет сегодня работать до наступления жары, но не успела. Кот потянулся, демонстрируя черную, как антрацит, спину. Мелькнула белая манишка, и Ксения вдруг подавилась словами.

Она вспомнила, что обеспокоило и сразу поразило ее в облике незнакомца — белая прядь на фоне темных, очень коротко остриженных волос…

Глава 1

Жара даже после захода солнца была совершенно невыносимой. О кондиционерах здесь и не помышляли, а старый вентилятор, подвешенный к потолку, просто гонял горячий сухой воздух по комнате, отчего обслуга и немногочисленные посетители бара чувствовали себя одинаково плохо. Даже вездесущие мухи отупели от жары и не летали, а вяло плюхались с потолка прямо в бокалы с пивом и вином. А ежели наиболее отчаянные особи вздумывали полетать, то быстро натыкались на стены и падали на пол в коматозном состоянии.

Их мрачное жужжание странным образом напоминало Ксении местные заунывные мелодии, вполне соответствовавшие ее нынешнему настроению.

Ей безумно хотелось минеральной воды с ломтиком лимона, пронзительно холодной — чтобы ломило зубы. Но вместо этого приходилось довольствоваться смахивающей по вкусу на жидкое мыло кока-колой. И даже сдобренная коньяком, она категорически не хотела улучшать свой вкус. Коньяк, судя по всему, был «самопалом», как и остальные напитки в баре, которые ребятам ее съемочной группы удалось перепробовать за неделю пребывания в Ашкене.

Еще ей хотелось прохладную ванну с шалфеем или лавандой, удобный матрац и белоснежные простыни… Но все это осталось за тысячу километров в далекой московской квартире. А здесь ее ждала еще одна жуткая ночь в ашкенской гостинице «Мургаб».

В этой горной стране, бывшей советской республике, крошечной, едва заметной на карте, и в былые-то времена жилось несладко. Лет десять назад Ксения уже останавливалась в этой гостинице, и тогда ее поразили грязь и убогость номеров. Сейчас все изменилось, только в худшую сторону. Конечно, можно пережить и ветхие полотенца, которые выдают в единственном экземпляре, и сыплющуюся на постель штукатурку, и почти полное отсутствие стекол в оконной раме, и тонкую ржавую струйку воды, и горящие откровенной ненавистью взгляды горничных…

Но больше всего Ксению раздражало, что в Ашкене в одночасье «забыли» русский язык, и со всеми, даже с чиновниками, приходилось объясняться на дикой смеси местного диалекта, русского мата и нескольких английских фраз вроде «о'кей!» и «ноу проблем!».

Оператору Володе и Олегу, режиссеру ее авторской программы «Личное мнение», было искренне наплевать и на грязные простыни, и на мрачные физиономии прислуги. Им было с чем сравнивать. Целый месяц они провели на Кавказе, снимая фильм о чеченской войне, правда, в команде с другим тележурналистом, ее сотоварищем по программе Сережей Кунцевым. Ее, как представительницу слабого пола, не пропустили дальше Моздока, несмотря на массу разрешительных документов с очень важными подписями и печатями.

Затем, в порядке компенсации, Ксению отправили во Францию на всемирную выставку, где она чуть было не влюбилась в английского журналиста с труднопроизносимой фамилией Никлдортер. Но любовь расстроилась не начавшись, потому что Ксению спешно затребовала Москва. Всенародно избранный на второй срок президент маленького Баджустана, столицей которого и был Ашкен, дал согласие на съемки фильма о его республике, но при условии, что этим займется Ксения Остроумова, дочь его бывшей однокурсницы по ВПШ[1].

Конечно, все прекрасно понимали, что в нищей, разоренной бесконечными междоусобными войнами и правительственными переворотами мусульманской стране вряд ли позволят снимать то, что заблагорассудится приглашенным телевизионщикам. Но Ксения помнила дядю Фархата, веселого, толстого, усатого. Помнила, как хотя бы раз в году он обязательно заваливался к ним домой с парой огромных дынь под мышкой и корзиной с виноградом, гранатом и тающими от одного прикосновения языка медовыми грушами. Поэтому и согласилась на эту предопределенную неудачу, лишь самую малость надеясь на то, что дядя Фархат остался прежним — громкоголосым и шумным, теперь уже бывшим секретарем обкома, который смеялся по поводу и без повода, дарил матери шитые золотом парчовые халаты, а Ксюше — очередную тюбетейку, тапочки с причудливо загнутыми носками или затейливые серебряные браслеты в виде змеи и вытянувшегося в прыжке барса. Именно благодаря ему она полюбила серебро и с тех пор предпочитала его другим благородным металлам.

Она не видела его восемь лет и вряд ли узнала, если бы прямо с аэродрома всю их группу не привезли прямо во дворец, чтобы представить президенту Фархату Арипову…

Ксения, сильно переживавшая из-за слипшихся от жары волос, превративших прическу непонятно во что, и промокшей от пота майки, была приятно удивлена приглашением принять ванну и переодеться, прежде чем предстать пред ясныя очи дяди Фархата.

Володя и Олег по ее примеру называли Арипова «дядей» и были несказанно удивлены, когда их к президенту не допустили, а велели дожидаться Ксению в одной из комнат в компании двух узкоглазых бритоголовых телохранителей в европейских костюмах и с японскими мобильниками в руках. Таким образом власть Баджустана давала понять, что хотя их и пригласили в республику, но делать, то есть снимать, дозволят только то, что дозволят.

Во-первых, к ним сразу приставили охрану и переводчика Керима, который каждый вечер, не стесняясь, заявлял о необходимости сбросить объективку по итогам дня и избавлял их на некоторое время от своего слишком настойчивого внимания.

Во-вторых, им не позволили отправиться в горы для встречи с лидером оппозиции Сулейменом Рахимовым, хотя этот пункт был непременным условием договора. Иначе руководство телекомпании не дало бы согласия на поездку съемочной группы в Баджустан. Им просто сказали, что Рахимов, кажется, погиб недавно в горах, и, кажется, при сходе лавины…

В-третьих, им разрешили проводить съемки только по заранее утвержденному президентской администрацией плану, отступить от которого было нельзя.

Кроме переводчика, съемочную группу сопровождал кто-нибудь из пресс-службы, телохранители и еще один совсем уж незаметный человечек с острыми рысьими глазками. Он выступал в роли грузчика, но почему-то носил под курткой оперативную кобуру, и наверняка не с газовым пистолетом.

— Шаг влево — побег, шаг вправо — расстрел! — мрачно пошутил оператор, когда их ознакомили с правилами пребывания на территории суверенного государства Баджустан.

— А прыжок — провокация, — уныло добавил Олег.

Но Ксении было не до шуток. Командировка заканчивалась, отснятый материал был откровенной туфтой. Она представляла, с каким недоумением посмотрят на нее Егор и генеральный продюсер телекомпании Савва Крычеев и как обрадуются ее проколу явные и тайные недоброжелатели.

«Личное мнение» и так держалось всего лишь на слове Егора и авторитете Ксении. И никому не было дела, каким образом она будет поднимать рейтинг своей программы. Баджустан мог вознести ее на вершину успеха, как Сережу Кунцева — Чечня. Но судьба-злодейка в очередной раз сыграла злую шутку, и даже близкое знакомство с Фархатом Ариповым не помогло сделать искренний и правдивый фильм о событиях в Баджустане. Ей просто не позволили быть искренней и правдивой.

Конечно, они видели и снимали восстановленные школы, действующие в центре города фонтаны, заваленные продуктами магазины, абитуриентов местного университета. Но более всего запечатлели на пленке самого президента. Фархат Арипов был повсюду: то беседующий с аксакалами из далекого аула, то с теннисной ракеткой в руках или верхом на горячем аргамаке, а то лично поздравляющий молодоженов или сажающий дерево при закладке парка своего имени…

А ведь был и другой Баджустан, где расстреливали или забивали до смерти камнями без суда и следствия за любое проявление инакомыслия, где женщины вновь надели паранджу, где героин в открытую меняли на муку и сахар, где родители вынуждены были продавать старшего ребенка в рабство, чтобы прокормить остальных мал мала меньше, и десятилетнюю девочку видели, которую отдали четвертой женой местному криминальному авторитету, только что с небывалым даже для Средней Азии размахом отпраздновавшему свое шестидесятилетие…

Ксения прекрасно понимала, что фильм окажется полнейшим дерьмом и у нее будут крупные неприятности с руководством, но не в силах была что-то изменить. И махнула на все рукой, предоставив событиям идти своим чередом.

Уже несколько дней она опасалась, как бы не отменили рейс на Москву — что в конце концов и случилось. Конечно, ее товарищи по несчастью были оптимистично настроены вылететь завтра утром, поэтому отправились на рынок запастись дынями и виноградом, которые стоили здесь копейки, причем торг шел на рубли или доллары, а местная валюта не котировалась даже у нищих, просивших милостыню из каждой подворотни.

Закрыв глаза, Ксения отчаянно боролась с захлестнувшей ее волной безысходности, грозившей перерасти в депрессию. Ну и денек! — подумала она с тоской и сжала виски ладонями. Двенадцать часов просидеть в аэропорту в ужасных, почти невыносимых условиях, чтобы услышать, что рейс на Москву, назначенный на утро, отменяется вовсе. А когда ребята попробовали забрать свой багаж, им сообщили, что его по ошибке погрузили на другой самолет и теперь никто на свете не знает, где его искать.

После этого она совсем озверела, но Володя мягко и спокойно посоветовал ей не кипятиться, сообщив, что подобные проделки вполне в духе азиатов, что на самом деле багаж никуда не исчез, просто спецслужбы не успели его досмотреть как следует, но через час-полтора все встанет на свои места: багаж отыщется в целости и сохранности, а если и нет, то жалеть о паре трусов и маек особо нечего, потому что отснятые кассеты и камера с ними, а это главное.

Завершив успокоительную беседу, мужчины со спокойной совестью отправились на рынок, а Ксения решила дожидаться их в аэропорту. Через два часа она оставила для коллег ругательную записку в справочном бюро и, с трудом поймав такси, поехала в гостиницу. Было поздно, магазины и мелкие лавочки уже закрылись — в этих местах темнело рано, и в городе с восьми часов вечера действовал комендантский час.

Ксения даже не сумела купить смену белья, чтобы переодеться. Единственный выход, подумала она уныло, постирать белье самой в номере, если, конечно, будет вода…

Вздохнув, она решила, что пора уже прекращать сидеть и просто так напиваться. Надо уносить ноги, пока окончательно не стемнело. На эту мысль ее натолкнули откровенно наглые взгляды немногочисленных посетителей бара. Поначалу они не слишком ее беспокоили, потому что бармен знал, кто она такая, и местным орлам пришлось бы иметь дело с охранниками гостиницы. А они четко знали свои обязанности и выполняли их с откровенным удовольствием, особенно по части физического воздействия на не понравившиеся лично им физиономии.

Но сейчас другое дело. Она еще не сняла номер, да и командировка уже закончилась, так что бармен вполне мог посчитать ее птицей свободного полета и не обратить внимания на приставания местных красавчиков.

И нужно было еще найти силы, чтобы встать, пройти через внутренний дворик в бюро размещения и заказать номер не только для себя, но и на ребят, которые могли вернуться с минуты на минуту. Как знать, может, и в этой новой комнате она опять встретится с тем же огромным тараканом, что жил с ней по соседству все ее командировочное время. Она даже пыталась его дрессировать, и кое-что получалось. По крайней мере, стоило ей постучать по столешнице, как таракан быстро выползал из щели в стене, приподнимался на задних лапках и приветственно шевелил усиками. Она подкармливала его крошками, пока Олег не убедил отказаться от подобного альтруизма.

— Смотри, как бы он не привел на халяву всех своих друзей и знакомых. Гуманитарная помощь развращает, — изрек он назидательно, — а что касается тараканов, это вообще превращается в преступную акцию! Их надо давить, а не подкармливать!

Но все-таки это было живое существо. Она могла даже пожаловаться ему на кое-какие печальные обстоятельства своей женской доли и одиночество. Ксения кисло улыбнулась и допила коктейль. И неожиданно для себя — всю жизнь была сдержанной в том, что касается алкоголя, — заказала еще. Нужно ведь где-то черпать силы для предстоящей встречи с угрюмым администратором! Не говоря уже о ржавой воде в здешних кранах и отсутствии туалетной бумаги…

— Двойной, пожалуйста, — бросила она официанту, удивляясь собственной лихости.

— О, я вижу, наши напитки пришлись вам по вкусу, — почти без акцента произнес по-русски толстощекий бармен и улыбнулся ей. Что, впрочем, не доставило Ксении никакого удовольствия.

— Ну, если честно, мне совершенно безразлично… — решила она поплакаться, но бармен уже отошел к другому посетителю.

Ксения постаралась сосредоточиться на мысли о том, что ребята изрядно задерживаются по какой-то уважительной причине. Возможно, решают проблему с утерянным багажом, промелькнула вялая мысль, но это нисколько ее не обеспокоило. Она попыталась представить скорую встречу с Егором.

Наверняка он сначала затащит ее в постель, а потом уж начнет расспрашивать о поездке. Ксения невесело хмыкнула и закрыла глаза, отгоняя видение скользкого потного тела, которое навалится на нее, вдавит в постель… Ее передернуло от внезапно нахлынувшего отвращения, но Ксения тут же заверила себя, что это первые признаки депрессии. В принципе ей было совсем неплохо с Егором, в особенности когда он был трезв…

— Добавить еще? — прозвучал прямо над ухом голос бармена.

Он все-таки заметил, что она выпила и второй бокал…

Конечно, на этом стоило остановиться. Никогда в жизни она не пила столь много за один вечер. Но что оставалось делать? Идти в убогий номер и, запершись в нем, созерцать грязные обои и давно не ремонтированный потолок? Или тупо уставиться в экран старого черно-белого телевизора и смотреть передачи местного телевидения, не понимая ни бельмеса? Или заново прокрутить в голове отснятый материал и еще раз убедиться, что дядя Фархат, этот строитель демократического общества, безбожно ее надул, утверждая, что предоставит полную свободу выбора объектов для съемок? Нет, такие мысли только усугубят ее и без того отвратительное настроение, лучше хоть на время отключиться от докучавших проблем.

— Да, пожалуй, еще один бокал, — решительно кивнула Ксения.

Она почувствовала, как тонкий трикотаж майки прилипает к телу, а на лбу выступают капельки пота.

Духота становилась поистине адской. Достав из кармана брюк носовой платок, Ксения прижала его ко лбу. «Странно, — подумала она. — Я никогда не потела так сильно…» Скорее наоборот — и это было одной из причин, по которой, как ей казалось, ее недолюбливали приятельницы и жены коллег.

Конечно, нельзя сказать, что ее постоянно критиковали, скорее это можно было отнести к матери и Катьке, да еще к некоторым маминым друзьям, которые считали своим долгом постоянно напоминать ей о высоком предназначении журналиста, призванного сеять доброе, светлое, вечное, и предупреждать об искушениях и соблазнах богемной жизни, которую, по их стойкому убеждению, она вела.

Но в среде, где она вращалась без малого два десятка лет, мало кому нравился ее независимый характер и самостоятельность суждений. Отсюда и шуточки о ее дипломе с отличием, необыкновенной работоспособности и упорстве в достижении цели. А завистливые перешептывания об утонченной, даже изысканной внешности, стильных нарядах — этого хватало с лихвой, чтобы большая часть ее знакомых относилась к ней с заметной прохладцей, если не сказать с отчуждением.

И сейчас, сидя в дешевом баре, в богом забытой республике, на самом краю бывшей великой империи, Ксения вдруг ясно поняла, что, хотя у нее куча друзей, один из самых богатых и влиятельных в Москве любовников, блестящие перспективы в карьере и в личной жизни, а вот позвонить, чтобы рассказать, как ей одиноко и тоскливо, — некуда, да и некому. Ни одного по-настоящему близкого человека… На всем белом свете…

В свои сорок лет, здоровая, состоятельная, занимающая довольно высокое положение в обществе и сделавшая блестящую карьеру на телевидении Ксения Остроумова чувствовала себя маленьким одиноким щенком, скулящим от полнейшей безнадеги на крошечном островке посреди бурного потока, когда вот-вот смоет волной и потянет на дно и не найдется ни одной руки, чтобы схватить за шиворот и вытянуть на поверхность.

Все больше впадая в отчаяние, она автоматически потягивала выдохшуюся кока-колу с дешевым коньяком, чувствуя себя окончательно измученной и опустошенной.

Чти с ней случилось? Почему вдруг она потеряла над собой контроль и так непозволительно расслабилась? Наверняка жара виновата… И пора уже успокоиться и прекратить изображать из себя слюнявую дуру. Слава богу, что она пришла в себя до возвращения своей съемочной группы. Что бы ребята подумали, увидев ее здесь, в этом жалком гадючнике, безобразно потеющую, пьяную, в отвратительном настроении, по уши погрязшую в жалости к собственной персоне?

Она никогда еще не позволяла себе до такой степени распускать нюни на людях. И даже наедине с собой не допускала подобных эмоций! К счастью, бармену, кажется, нет до нее дела, а трое посетителей в углу поглощены игрой в нарды…

Странно, — Ксения считала себя исключительно дисциплинированной женщиной, и потеря контроля над собой была для нее сродни стихийному бедствию. Только так — и никаких поблажек в оценке собственного поведения!.. Женщина посмотрела на часы, но циферблат раздвоился. Тогда она перевела взгляд на стойку бара, но наткнулась лишь на грязное, треснувшее в нескольких местах и засиженное мухами зеркало. Взглянув в глаза собственному отражению, Ксения еще раз мысленно приказала ему взять себя в руки. Ей так необходимо вновь ощутить спокойствие и уверенность в собственных силах!..

Именно тогда она увидела его. Точнее, не его, а его отражение. Оказывается, он все это время не отрываясь следил за ней. А она под воздействием коктейля из винных паров и духоты не сразу вспомнила, где и когда видела этого человека с темной, коротко стриженной головой, словно перечеркнутой ослепительно седой прядью…

Глава 2

Максим Богуш медленно брел по улицам Ашкена, чувствуя себя совершенно разбитым. Жаркий сухой воздух, как в сауне, обжигал легкие. Спасения не было даже в тени. Двадцать минут назад он отпустил шофера — хотел немного проветриться после долгого утомительного дня, проведенного в президентском дворце. Хотя прогулки по городу в преддверии комендантского часа были не безопасны, Максим понимал, что, останься он в машине, управляемой Рустамом, его подстерегали бы не меньшие опасности. В бестолковости своего водителя он в полной мере успел убедиться за месяц пребывания в Баджустане.

Господи, какую адскую работу ему пришлось выполнить за столь короткие сроки! Работая в одиночку, таковы были условия контракта, он не только придумал, но и установил не имеющую аналогов в мировой практике систему охранной сигнализации в президентском дворце, реагирующую на пролет птицы, на возню мыши возле норки…

Сегодня он напоследок еще раз проверил свою работу — все блоки системы функционировали безупречно, да и специальная комиссия, принимавшая выполненный заказ, никаких претензий не предъявила.

Два часа назад ему передали конверт с очень приличной суммой, в долларах естественно, а также личное приглашение президента Фархата Арипова провести ночь перед отъездом в его дворце. Максим отказался — у него были свои планы.

В принципе он остался доволен собой — работу выполнил быстро, качественно. И все было бы прекрасно, но… Он ни на йоту не доверял руководителю президентской службы безопасности Аликперу Садыкову. Слишком уж искренне тот заверял, что завтра утром Максима отвезут на военный аэродром и спецрейсом отправят в Москву. Максим, усмехаясь, покачал головой: наверняка пришьют ночью в номере или придушат по дороге на аэродром.

Конечно, Богуш предполагал, что президент Арипов не позволит ему покинуть страну с ценной для российских, и не только, спецслужб информацией о той системе безопасности, которую президент осуществил для охраны собственной персоны. Поэтому Максим предпринял некоторые меры предосторожности. В частности, поставил в известность о своих подозрениях одного из сотрудников российского посольства, старого знакомца по КУОС[2] и по совместительству советника посла по культуре.

Только бы крыша не поехала сегодня, уныло подумал Максим и, сняв солнечные очки, задумчиво подышал на стекла. Затем протер их носовым платком, отметив между делом, что отражавшийся до сей поры в стеклах малоприятный тип, топающий за ним след в след с момента его прощания с шофером, уступил место субтильному юнцу с едва пробивающейся бороденкой. Максим досадливо поморщился.

Ну, достали! — ругнулся он про себя. Даже в жару им неймется. Никакого продыху! Не понимают, сволочи, что ему нужна хоть какая-то разрядка. После всей этой возни с президентской сворой ему безумно хотелось приличной компании, хотелось немного побаловать себя, испытать блаженство жизни, и Максим надеялся, что не в последний раз.

Без сомнения, гнусные происки Садыкова закончатся провалом. Он еще не до конца представлял, как выскользнет из рук этого мясника с сальными губами и крошечными глазками, почти невидными из-под тяжелых век, но точно знал две вещи: что уйдет непременно и что потом долго не будет носить опостылевший за этот месяц галстук, который прежде надевал лишь на похороны и свадьбы.

Ему не надо было успокаивать свою совесть. Он профессионал и делал свою работу. И хотя потратил уйму времени и сил, чтобы защитить еще одного отщепенца — его жизнь, власть и богатство, — никаких отрицательных эмоций по этому поводу не испытывал. Он забыл о таких понятиях, как симпатии и антипатии, — главное выполнить работу хорошо. И Баджустан не стал исключением. По этому случаю Максим решил устроить себе небольшой праздник, для чего и отпустил машину пораньше, чтобы никто не помешал ему провести пару-другую часов в единственном приличном ресторане Ашкена — «Бартанге».

Он вгляделся в полумрак плохо освещенного помещения — на городской подстанции опять какие-то неполадки — и наконец увидел Анюту. Она сидела за столом с каким-то мужчиной, и настроение Максима неизвестно отчего испортилось. Впрочем, услышав ее такой знакомый теплый голос, он немного приободрился.

— Привет, Максим! Очень рада тебя видеть. Это Юрий Иванович Костин из Москвы. Он приехал ознакомиться с работой нашей миссии. Мы уже встречались в Таджикистане и здесь опять наткнулись друг на друга.

Максим стоял в нерешительности, ожидая, что Анюта извинится перед Костиным и расстанется с ним, но она этого не сделала, и он сел к ним за столик.

Костин внимательно посмотрел на него:

— Мы только что говорили о вас. Анюта рассказала, чем вы тут занимаетесь. Пытаетесь спасти жизнь президенту?

Максим неопределенно хмыкнул, посмотрел на Анюту, потом оценивающе — на Костина: невысокого роста, крепко сложен, квадратное лицо, где очень даже неплохо совмещались крупный нос, тонковатые губы и тяжелый подбородок с глубокой ложбиной посредине. Седые виски и проницательные карие глаза сказали Максиму гораздо больше, чем простоватая улыбка нового знакомого, но свои догадки об истинных занятиях этого господина Богуш решил оставить при себе.

— Начнем с того, что мне глубоко плевать на все, что вы об этом думаете. Я выполняю работу, выполняю за деньги, и делаю это качественно. Да, я работаю на Арипова, но с тем же успехом поработаю и на другого черномазого засранца, если он придет завтра к власти и заплатит мне не меньше.

Костин улыбнулся:

— Теперь все понятно.

Максим посмотрел на Анюту:

— Может, выпьем чего-нибудь?

Девушка рассмеялась:

— Сегодня хорошо идет мартини со льдом и тоником. Мы уже пару раз попробовали. Знаешь, совсем неплохо.

Максим постарался не показать, насколько ему не понравилась эта «пара раз», и как можно безмятежнее посмотрел на ту, что уже недели две считал своей подружкой.

— А ты в курсе, как на самом деле пьют мартини?

Она пожала плечами и ответно улыбнулась:

— Просвети, если не трудно.

— Мартини принято пить вдвоем, причем всего четыре раза: первый бокал стоя, второй — сидя, третий — под столом, четвертый — под хозяином.

Анюта и Костин расхохотались, но Максиму совсем не понравилось, как они переглянулись.

— Хотите, я покажу, как делается кубинский «Плайя-Хирон»? — Костин весело блеснул глазами.

— Ой, пожалуйста, вы рассказывали об этом в Хороге, но тогда у нас не было рома, — оживилась Анюта, и Максиму показалось, что она едва сдержалась, чтобы не захлопать в ладоши от счастья.

— Я тоже слышал об этом коктейле, — произнес он подчеркнуто вежливо, — и считаю, что его достоинства сильно преувеличены. Предпочитаю водку или виски. Но если вам хочется, валяйте, я не возражаю.

— Говорят, у кубинок очень длинные стройные ноги, потому что они часто пьют ром. — Анюта мечтательно остановила томный взгляд на Костине.

— Возможно. — Тот слишком пристально посмотрел на нее, и Анюта порозовела, окончательно испортив Максиму настроение.

Маленькая испорченная дрянь, подумал он, наблюдая, как Костин движением руки подзывает официанта. Похоже, у них все сладилось еще в Таджикистане. Конечно, он понимал, что Анюта не невинная девушка, а с учетом своих внешних данных, да еще в условиях малочисленности женского персонала в международной миссии Красного Креста и Красного Полумесяца, где она трудилась переводчиком, было бы просто смешно, если бы она не пользовалась успехом у мужчин. Но Максим все же не думал, что она так быстро променяет его на другого. Он окинул парочку быстрым взглядом. Похоже, они полностью поглощены друг другом и подготовкой к изготовлению коктейля.

Официант принес шейкер, а также все нужные для коктейля составляющие. Костин достал из нагрудного кармана блокнот и быстро произнес по-испански нечто рифмованное. Максим отвел взгляд. Костин смотрел на него в упор и, кажется, ждал ответной реакции на стишок. Не дождался, и только тогда перевел четверостишие на русский:

Кислому — доля,

Сладкому — две,

Крепкому — три,

Четыре — воде.

— Это, конечно, условно, но близко к истине.

Кислое — лимонный сок, сладкое — сироп, крепкое — ром. Обычно я предпочитаю свой любимый, с Мартиники. Но сойдет и ямайский. Воду лучше взять минеральную, только не соленую. А пропорции, как вы помните, — в стишке.

Костин перелил полученную смесь из широкой серебряной чаши в шейкер и несколько раз энергично встряхнул его, потом разлил коктейль по бокалам.

При этом он загадочно улыбался и не сводил глаз с Анюты. Но тост произнес неожиданный:

— За двадцатое августа! — и, подняв бокал, подмигнул Максиму.

— Если вы когда-нибудь окажетесь на Антильских островах, Анюта, — выдавил сквозь зубы Максим, — вам изготовят подобный коктейль в любом баре. Там столько рома, что за него даже не берут денег — только за лимон и сироп.

— Ты бывал на Антилах? — удивилась Анюта.

Максим не ответил, лишь поднес бокал к носу.

— Пахнет замечательно. Мулатками и кокосами.

Костин рассмеялся:

— А мне иногда кажется, что ром пахнет старыми валенками.

— Почему ты ни разу не сказал мне, что тоже умеешь делать этот коктейль. — Анюта с интересом посмотрела на Максима.

— Меня никто об этом не просил. — Максим поднял свой бокал, не обращая внимания на соломинку в нем. — Двадцатое августа ваш день рождения, господин Костин?

— Будем считать, что так, — улыбнулся тот одними глазами. — Вижу, вы предпочитаете русские традиции пития. — И, не дожидаясь ответа, вытащил соломинку из бокала и сделал несколько быстрых глотков.

Максим последовал его примеру, но Анюта предпочла попробовать коктейль через соломинку.

— Замечательно, — воскликнула она восторженно, — очень вкусно и пьется мягко.

— Мягко-то оно мягко, но это, крепкий напиток, — заметил Костин, — нужно совсем немного, чтобы отключиться полностью.

— Что ж, хорошее начало для вечера, — улыбнулась ему Анюта. — Теперь даже ночной клуб покажется более привлекательным. — Она посмотрела на Максима:

— Ты давно обещал сводить меня туда.

— Тогда нам придется остаться там до конца комендантского часа. Патрули никого не выпустят на улицу.

— В компании таких мужчин любая ночь не страшна, — кокетливо повела глазами Анюта, и Максим окончательно разозлился. И как ему не удалось сразу разглядеть в этой смазливой девице с ясными голубыми глазами самую обыкновенную шлюху, готовую броситься на шею любому, кто на этот момент выглядит более солидно и уверенно. Анюта искала приключений, и она их получит!

До наступления комендантского часа оставалось совсем немного времени, и они поехали в «Шехерезаду», единственный ночной клуб Ашкена, владелец которого азербайджанец Аскер Масхатов добился, наверняка за огромную взятку, разрешения работать даже в комендантский час, при условии, что его клиенты не будут шляться по ночному городу. До поры до времени ему удавалось соблюдать условия игры, тем более что среди завсегдатаев клуба наблюдались оба сына и зять президента.

Они вошли в прокуренную, тускло освещенную залу. Из ее глубины кто-то махал им рукой. К своему удивлению, Максим узнал Аликпера Садыкова в компании с незнакомым ему крупным человеком в светлом европейском костюме. Судя по тому, как дружно и быстро они на пару с Аликпером покончили с графином водки и потребовали добавки, незнакомец был не иначе как соотечественник Максима.

Им с трудом удалось отыскать свободный столик, покрытый несвежей скатертью. Аскер умело сочетал среднеазиатскую экзотику с минимумом услуг и самыми высокими в городе ценами. Но здесь была хорошая кухня, неплохой выбор напитков и живая музыка, поэтому хозяину прощались и грязь, и запредельные цены.

Пока Костин делал заказ, достаточно свободно общаясь с официантом на его родном наречии, Максим пригласил Анюту потанцевать. Раньше они с удовольствием танцевали друг с другом, но сейчас были слишком скованны и часто не попадали в такт.

Оба чувствовали напряженность и молчали. Первой не выдержала Анюта и, кивнув в сторону собутыльника Садыкова, спросила:

— Узнаешь?

Максим пожал плечами. В сущности, ему было все равно, с кем Аликпер надирается до поросячьего визга. А судя по громким, пронзительным голосам, доносящимся со стороны столика, который оккупировала неприятная ему компания, они были в двух шагах от цели.

— Ты не знаешь, кто это? — поразилась Анюта. — Это же Ташковский. Артур Ташковский. Писатель.

Его все знают. Как-то раз мы летели с ним одним рейсом до Ташкента. — Она поморщилась. — Гадкая личность!

— Слышал о таком, — сухо произнес Максим.

Анюта была права. Имя Артура Ташковского было известно по всей России и даже за ее пределами. Само собой подразумевалось, что он хороший писатель. Но Максим не читал его произведений и не мог судить об этом. Во всяком случае, критики считали Ташковского талантливым, и у Максима не было никаких оснований сомневаться в их суждениях. Он посмотрел на Анюту.

— Костин, по-моему, не кажется тебе гадким?

— Нет, он мне нравится. Этакий вежливый тихоня, но себе на уме, ты не находишь?

— Где вы познакомились?

— Два года назад, в Таджикистане. Он приезжал в Хорог с комиссией ООН. Честно сказать, я так и не поняла, чем он конкретно занимается. — Анюта вздохнула. — Мы встретились с ним в «Бартанге» совершенно случайно, и он первый узнал меня.

— У вас был роман?

В глазах Анюты зажегся озорной огонек.

— Что такое, Максим? Да ты никак ревнуешь?

— Может быть. Если, конечно, мне стоит кого-то ревновать.

Анюта опустила глаза и слегка побледнела. Теперь оба чувствовали еще большую неловкость и облегченно вздохнули, когда музыка закончилась. Они направились к столику, но тут Анюту подхватил один из сотрудников миссии — врач из Милана, Джузеппе.

— Анюта, спасите одинокого итальянца, — на сносном русском весело прокричал он и стремительно увлек ее за собой на свободное пространство, которое вновь заполнили танцующие пары.

Погрустневший Максим присоединился к Костину.

— Сильная штука. — Костин поднял одну из бутылок и разглядывал ее на свет. — Хотите?

Максим кивнул и принялся смотреть, как тот наполняет бокал.

— Вы здесь по делу? — спросил он угрюмо, подвигая бокал к себе.

— Упаси боже! У меня набралась неделя отгулов, и, поскольку я оказался неподалеку, в Ташкенте, решил завернуть сюда.

Максим взглянул прямо в хитрые глаза своего визави и подумал, что его слова мало смахивают на правду. И похоже, он совершенно не заботится о том, поверят ему или нет. Но решил промолчать.

— Конечно, я понимаю, что условий для отдыха здесь никаких, — прервал паузу Костин, — но думаю съездить на озера, поохотиться на уток.

— В Подмосковье это безопаснее и дешевле. — не сдержался Максим.

— Полностью с вами согласен, но я могу не успеть, а здесь сезон открывается через несколько дней.

Двадцатого августа.

Максим бросил на него быстрый взгляд и тут же отвел глаза. Костин смотрел слишком безмятежно, чтобы заподозрить его в подвохе. Мужик, видно, зациклен на охоте и ждет не дождется открытия сезона, дабы отвести душу. Иначе не повторил бы дважды эти слова. Двадцатое августа. В прошлом они слишком много значили для Максима.

— Я тут встретил знакомых ребят с российской военной базы. Насколько я понимаю, их здесь недолюбливают, но командующий пообещал выделить бронетранспортер для поездки на озера.

— Ну, это круто! — усмехнулся Максим. — Утки золотыми окажутся.

— Ничего страшного, — махнул рукой Костин, — раз в год можно немного отпустить тормоза. — Он наклонился к Максиму. — Мне рассказывали, что Арипов еще тот парень и проводит очень жесткую политику, не задумываясь о средствах. Не боязно было с ним общаться?

Максим поднял голову и в упор посмотрел на собеседника:

— Я свое отбоялся лет этак пятнадцать назад. Поначалу меня, конечно, шокировали его методы, но потом я решил, что мое дело — сторона. К слову сказать, российские военные не вмешиваются в его дела, а он не вмешивается в их. Видно, имеется какое-то соглашение по этому поводу. Были, правда, кое-какие инциденты, но командующий принял быстрые и решительные меры.

— Каким образом… — начал было Костин, но его вопрос потонул в шуме, возникшем за их спинами.

Они оглянулись и увидели нависшую над ними по-бычьи тяжелую фигуру Ташковского. Он смотрел на Костина.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — проревел он, ничуть не заботясь, что его голос перекрывает шум в зале. Казалось, он просто не в состоянии говорить тише, может, оттого, что был изрядно навеселе.

Ташковский, указывая пальцем на Костина, обошел вокруг стола, словно хотел получше того разглядеть.

Некоторое время он стоял, тупо уставившись на него, потом снова взревел:

— Точно узнал. Ты один из тех нахалов, которые разделали меня под орех, когда вышла моя «Матерая волчица». Я твое лицо никогда не забуду. Ты тот самый придурок, кто пил мой коньяк на презентации, а потом всадил мне нож в спину своей долбанной рецензией!

— Насколько помню, в тот день я ничего не пил, — невозмутимо заметил Костин.

Ташковский шумно выдохнул:

— Надеюсь, тебе никогда больше не придется жрать водку в моей компании. Я сам выбираю друзей! — Он поднял руку, и Максим тут же вскочил на ноги.

— Сядьте, вы, оба! — Костин резко потянул Максима за рукав. — Не валяйте дурака!

— А ну вас на… — пробормотал Ташковский и провел ладонью по лицу. Он повернулся, наткнулся на стул и, пошатываясь, направился в сторону туалета.

— Мерзкий тип, — заметил Костин. — Весьма сожалею.

Максим поднял упавший стул.

— Вы что, правда журналист?

— Нет. Но лет пять назад мой друг, обозреватель одной известной газеты, заболел гриппом и попросил написать вместо себя небольшой отзыв на этот роман. Я, конечно, не литературный критик и высказался достаточно прямолинейно. К тому же указал автору на целый ряд досадных ошибок и неточностей, что его, естественно, очень сильно задело.

— И вправду очень неприятный тип, — буркнул Максим и сел, придвинув к себе бокал с недопитым содержимым.

— Но самое смешное, — продолжал Костин, — он действительно хороший писатель. И мне нравится, как он пишет. И критики совершенно справедливо его хвалят. Хуже другое. Они называют его русским Джеком Лондоном! Но мантия Джека ему не по плечу. Даже нельзя сравнивать. Тут совершенно другое… Возможно, я не вполне это понимаю…

Только и слышишь: русский Сидни Шелдон… Русский Хейли… Человека чуть ли не уличают в подражательстве, а он этим страшно гордится, на этом строится реклама… И всем наплевать, что личность перестала быть личностью, индивидуальность уже не в цене, потому что…

Говорил он сердито и быстро, но не закончил речь. К столику вернулась Анюта и пригласила Костина на танец. Максим отметил, как посветлело и оживилось ее лицо, когда рука Костина легла на ее талию, и решил, что пришла пора уходить. По-английски, не прощаясь…

По дороге в гостиницу недалеко от городской центральной площади он едва не попал в руки патруля. Затем ему преградила путь колонна военных грузовиков. За ней промаршировал батальон пехотинцев в камуфляже, изнемогающих под полной боевой выкладкой. Их смуглые лица лоснились от пота и в тусклом свете уличных фонарей сияли, как хорошо начищенные ботинки.

Что-то назревает, подумал Максим обеспокоенно. Ребята вооружены до зубов. Неужели новый переворот? Может, Аликперу в эту ночь будет не до него? Но он тут же отогнал от себя эту мысль, как самую опрометчивую на данный момент. Садыков свое не упустит!

Богуш огляделся по сторонам. Большая площадь, прилегающая к президентскому дворцу и в дневное время буквально запруженная народом, теперь была пуста. Лишь кое-где виднелись тройки военных патрулей, да по периметру расхаживали люди в штатском — агенты секретной службы Фархата Арипова.

Обычная разноголосица толпы сменилась тупым стуком солдатских ботинок по асфальту. Все кафе, магазинчики, многочисленные киоски были закрыты, окна зашторены, оттого и площадь выглядела темной и угрюмой. На фасаде президентского дворца не светилось ни единого огонька, и Максим подумал, что все это очень напоминает российские города в войну, естественно, какими он видел их в кино: шторы затемнения на окнах, а на улицах мерный солдатский шаг. Не хватало только прожекторов, шарящих по небу в поисках вражеских самолетов, а в остальном было очень похоже, что он попал в прошлое, лет этак на шестьдесят назад.

Глава 3

Максим распахнул дверь в бар гостиницы «Мургаб» и вошел вовнутрь. И тотчас нашел ответ на все свои желания. Она сидела у стойки бара, и именно она была нужна ему в этот момент.

Потрясающе, пугающе красивая женщина. Тем не менее он легко справился с секундной потерей душевного равновесия и непринужденно направился прямо к стойке, не сводя глаз с незнакомки.

Ее светлые волосы, казалось, потускнели от жары.

Они слегка топорщились на затылке, открывая длинную гибкую шею. Прекрасный плечевой пояс, подумал он, разглядывая женщину. Вероятно, занималась гимнастикой или балетом. Он отметил узкую кисть руки, сжимающую бокал, и точеные бедра, что так выгодно подчеркивали облегающие светлые брюки.

Белая футболка на спине потемнела от пота. Женщина то и дело подносила к лицу крошечный кружевной платочек, вытирая капельки пота, выступающие на носу и лбу. И от этого отнюдь не становилась хуже.

Она подняла голову, и Максим чуть не задохнулся от волнения, впервые признаваясь себе, что подобных глаз ему еще не приходилось встречать. Они были какого-то странного темно-лилового цвета, затемненные обрамлением длинных темных ресниц…

Прошло с полчаса, но она по-прежнему сидела в одиночестве, потягивая через соломинку содержимое своего бокала. Максим с недоумением продолжал наблюдать за ней. Какого черта она сидит одна-одинешенька в этом паршивом баре? На проститутку не похожа. Из посольства? Те давно уже не покидают его пределы, тем более во время комендантского часа. Служащие Красного Креста и Красного Полумесяца одеваются гораздо проще и экономнее. Больше европейских женщин в Ашкене и не было… Мало кто отваживался приезжать сюда после прихода к власти Фархата Арипова.

Но если эта женщина приехала сюда по делам, то дела ее обстоят хуже некуда. Максим давно не видел людей с таким мрачным выражением лица. Интересно, о чем она думает?

Впрочем, какие бы мысли ни рождались в ее голове, на свое отражение в зеркале она посмотрела с нескрываемой яростью. И впервые Максим подумал о женщине, что она великолепна. И готов был поверить, что ее прислали сюда добрые ангелы — специально для него, чтобы успокоить, ободрить, наградить за тяжкие труды и нервные потрясения. Хотя, признаться, о подобной встрече он и не помышлял.

Он смотрел на ее отражение в зеркале, и в какой-то момент их взгляды встретились. Максим неожиданно для себя подмигнул ей и улыбнулся. Нет, эта женщина вряд ли послана ангелами. В ее глазах он прочел вызов. То, что надо! Он никогда не любил легких побед. Разгоряченный выпитым, заранее чувствуя возбуждение от предстоящей атаки, он расслабил ненавистный дурацкий галстук и направился прямо к ней.

Поначалу Ксения решила, что у нее начинаются галлюцинации. Человек, за которым она прошлым летом целых три дня наблюдала в бинокль с дачной веранды матери, за которым она без стыда и совести подглядывала все время, пока он работал в огороде, возился на крыше с телеантенной, рубил дрова и складывал их в поленницу, сейчас самым наглым образом перемигивался с ней в зеркале.

Даже на дыбе она не признается, путем каких немыслимых ухищрений, так, чтобы никто даже не заподозрил ее в интересе к этому мужчине, ей удалось тогда выяснить, что это Максим, сын тетки Марии Богуш, бывшей знатной доярки, орденоносицы, а нынче простой российской пенсионерки, одиноко доживающей отведенный ей век в стареньком домишке с просевшей крышей в нескольких сотнях метров от дачи Клавдии Михайловны. О том, что у тетки Марии есть сын, в селе практически забыли.

Он не появлялся дома с тех пор, как ушел в армию.

И вот вернулся, оказывается почти одновременно с Ксенией. Поговаривали, что он из бывших военных и звание имеет высокое, но вот ушел на пенсию и перебрался на житье к матери.

Сама Мария о сыне особо не распространялась, а если уставала от расспросов, то разводила руками и привычно отвечала: «Он сам себе хозяин. Захочет здесь остаться — мне только в радость. Не захочет — его воля, я перечить не стану». Судя по тому, что бабка никогда не заводила речи о снохе или внуках, сельчане сделали вывод, что Максим в разводе, а то и вовсе не был женат. Сей факт, несомненно, вызвал интерес у той части женского населения, которая не потеряла еще надежды выйти замуж.

Ксения подобных целей не преследовала. Скорее она вообще не собиралась замуж. Встречаясь уже более двух лет три раза в неделю с Егором Кашемировым, одним из руководителей телеканала, где работала с момента его образования, она ни о чем другом и не помышляла. Отношения у них были ровные, свободные от обязательств. Они неплохо ладили в постели и на работе и не давали друг другу поводов для ревности. Со стороны это смахивало на идиллию, но иного она бы просто не потерпела — слишком свежи воспоминания, как убегала босиком по снегу с годовалой Катькой на руках от ее отца — актера местного театра Афанасия Остроумова, красавца, запойного пьяницы и садиста…

Не спросив разрешения, Максим сел рядом с ней и по-хозяйски поставил бокал с пивом на стол.

Собрав всю волю в кулак, Ксения измерила его взглядом с головы до ног, высокомерно и с едва заметным презрением в глазах. Раньше этого было достаточно, чтобы оттолкнуть любого, даже чересчур назойливого кавалера. Но Богуша, похоже, не смутил ее выпад. Он просто уселся рядом, и похоже, ему было наплевать на ее эмоции.

— Привет, — сказал он непринужденно и улыбнулся по-мальчишечьи весело и открыто.

— Добрый вечер. — Ксения бросила на него довольно красноречивый взгляд. Этот нахал должен понять, что она ничуть не смущена и не взволнована его присутствием и не слишком жаждет общения.

Потом женщина повернулась к бармену и заказала еще один коньяк.

— Плачу я, — быстро вмешался Максим, заметив, что она достала деньги.

Ксения чуть не задохнулась от негодования, но нашла силы очень вежливо возразить:

— Спасибо, не нужно. Я в состоянии заплатить сама…

— И за меня тоже? — усмехнулся он.

— Назови, сколько ты стоишь, возможно, и заплачу. — Она вызывающе глянула на него.

Он удивленно хмыкнул, окинул ее взглядом, отчего у нее вдруг задрожали коленки и заныло в животе.

— Ты что, решила заполучить меня на ночь? И готова за это заплатить?

К своему удивлению, Ксения улыбнулась. Вероятно, совсем опьянела.

— Твой способ знакомства достаточно примитивен.

— Да я и сам знаю, — небрежно ответил Богуш, не обращая внимания на явную грубость с ее стороны, хотя и смягченную улыбкой. — Но я привык думать, что в некоторые моменты могу быть неотразимым.

— А ты от скромности не умрешь! — протянула она с расстановкой, уже не пугаясь его пристального взгляда. Потом опять не удержалась, улыбнулась. Разве ему понять, что она чувствует на самом деле. И как ни странно, спокойствие и уверенность, исходящие от его сильного, тренированного тела, не настораживали ее, а, наоборот, расслабляли и притупляли бдительность. Может, потому, что она многое о нем знала, он же не знал о ней ничего, а полчаса назад даже не подозревал о ее существовании.

Максим понял ее улыбку по-своему и недвусмысленно усмехнулся:

— Ну, вот так-то лучше.

— Лучше, чем что? — не поняла Ксения и недовольно поморщилась. Господи, и почему она сидит и разговаривает с ним, вместо того чтобы послать к чертовой матери?

— Лучше, чем выражение, с каким ты смотрела в свой стакан. Мне показалось, ты хочешь в нем утопиться.

— Нет, не хочу.

— Я почувствовал, что тебе страшно и тоскливо в этом чертовом городишке в эту чертову ночь…

— Ну… — Она не нашлась что ответить и зачем-то подозвала официанта и заплатила за пиво Максима.

— Спасибо, — усмехнулся он и вежливо склонил голову. — Вы необыкновенно щедры, сударыня. — Он поднял вверх бокал с пивом. — Ваше здоровье, прекрасная незнакомка! Несмотря ни на что, здесь очень хорошо работается днем, — и опять весело подмигнул ей, — а ночью тем более.

— Да что ты! — Она, в свою очередь, подняла свой бокал и чокнулась с Богушем, представив на мгновение то, что он подразумевал под ночной работой. Наверняка пара видеокассет «для взрослых», скрипучая кровать да недорогие шлюшки…

— Скажи, тебе приходилось работать ночью? — Его голос звучал вкрадчиво, в темных глазах промелькнули озорные искорки.

— Боюсь, что нет. Я так много работала днем, что вечером падала в постель без задних ног.

— Но ты, надеюсь, не новичок в подобных делах?.

— Моей дочери восемнадцать лет, — огрызнулась она, — тебе это о чем-то говорит?

Она заметила торжествующий огонек в его глазах и поняла, что выдала себя с головой. Похоже, под словами «ночная работа» они подразумевали одно и то же.

— Конечно. — Он скривил рот в ироничной ухмылке и умело сместил акценты. — Я вижу, ты из тех, кто горит на работе.

— Представь себе, да.

— И чем же ты занимаешься?

— Не хочу об этом говорить.

Максим едва заметно пожал плечами:

— Что ж, пожалуй, ты права. Хватит трепаться.

У меня сегодня денек тоже был не приведи господь…

— Хватит трепаться, — согласно повторила она, поразившись собственным словам. Такое она могла позволить только наедине с собой, но никак не в присутствии постороннего, тем более незнакомого человека… Наверняка жара подействовала. Или все дело в этом мужчине? При виде его она чувствует почти болезненное возбуждение, начиная с момента их встречи на горном склоне в такой далекой и недоступной сейчас Сибири.

Максим посмотрел ей в глаза, и на миг Ксении показалось, что он знает о ней гораздо больше, чем она думает. Возможно, он все-таки разглядел ее тогда в машине?..

Женщина покраснела и покачала головой от досады, вспомнив тот эпизод, из-за которого до сих пор чувствовала себя распоследней дурой…

До самолета Оставалось пять часов. Чемоданы дожидались на веранде, когда их погрузят в машину. Клавдия Михайловна и Катя прихорашивались, каждая в своей комнате, собираясь проводить ее до Емельянова[3]. Ксения вышла на крыльцо и привычно взяла в руки бинокль… Сын Марии Богуш в потертых джинсах и выцветшей футболке вышел из ворот с тяжелой сумкой в руках и направился в сторону центра села. Сердце у нее сжалось. Не отдавая себе отчета, она выбежала за ворота, где стояли старенькие «Жигули» матери, и села в машину.

Максима нагнала уже около магазина. Он стоял возле киоска приема стеклотары и, вынимая из сумки водочные и пивные бутылки, расставлял их в ящики, которые выносил приемщик посуды.

Ну вот, ко всему прочему он еще и алкаш, вздохнула Ксения. Хотя в принципе какое ей дело?

Но почему-то совсем не хотелось разочаровываться в человеке, с которым она даже не была знакома. И тут ей в голову пришла совершенно дурацкая мысль — выйти из машины и гордо продефилировать мимо киоска до магазина. Может, тогда она просто не оставит этому угрюмому задаваке никаких шансов вновь проигнорировать ее…

Ксения открыла дверцу машину и тут заметила двух юнцов. Они едва держались на ногах и толкали впереди себя старую детскую коляску, полную пивных бутылок. Подъехав к киоску, один из вновь прибывших оттолкнул Максима от дверей, куда тот подавал ящик с бутылками. Ксения не слышала, что Богуш сказал пьяному, но парень вдруг схватил его за грудки и прижал к стенке киоска. Его приятель тем временем подхватил сумку Максима с оставшимися бутылками и отбросил ее в сторону. Звон разбитого стекла раздался одновременно с пронзительным визгом парня, напавшего на Максима. В одно мгновение тот оказался в лежачем положении, а Максим, перепрыгнув через корчившегося на земле противника, схватил за шиворот второго и, крутанув вокруг себя, пинком отправил вслед за приятелем. Затем, как ни в чем не бывало, повернулся к обалдевшему приемщику посуды.

Ксения не менее ошарашенно потрясла головой и тут заметила участкового, капитана Астахова, бегущего от аптеки. Он на ходу придерживал рукой кобуру и кричал: «Стоять! Стоять, на месте!» Подскочив к Максиму, схватил его за рукав, но тот вырвал руку и, видно, шепнул капитану что-то не слишком благозвучное и учтивое, отчего Астахов побагровел и начал расстегивать кобуру.

Максим покачал головой, опять что-то сказал и кивнул в сторону лежащих на земле парней. Из киоска вышел приемщик и тоже заговорил, взволнованно жестикулируя.

Астахов тем временем вытащил пистолет и потряс им перед носом Максима. Даже с весьма приличного расстояния, откуда Ксения наблюдала за происходящим, она заметила, как Максим побелел.

Одно мгновение, и пистолет Астахова оказался в руке Максима. Он подбросил его, поймал, опять что-то пробурчал и вернул оружие капитану. Астахов растерянно дернул головой и убрал пистолет в кобуру. Крикнув что-то сердитое приемщику, страж порядка подошел к пьяным.

Максим тем временем вытряхнул из сумки битое стекло и, не оглядываясь, побрел обратно. А Ксения тихонько поехала следом. Через сотню метров она нагнала его, приоткрыла дверцу и решительно спросила:

— Подвезти?

— Перебьюсь! — рявкнул он сквозь зубы, скользнув по ней быстрым взглядом, и прибавил шаг.

Она сердито фыркнула и с места рванула машину. Вылетевшие из-под колес грязные брызги, несомненно, обдали Максима с головы до ног, иначе зачем ему было отряхиваться и провожать машину свирепым взглядом? Она расхохоталась и удивилась собственному злорадству. Человек только что угодил в переделку, по случайности чуть не попал в руки милиции, а она мелочно мстит ему, и спрашивается за что? Просто потому, что он опять не обратил на нее внимания?..

Но все-таки они были почти знакомы. Видно, поэтому она с такой легкостью согласилась на его компанию и чувствует себя с ним весьма и весьма непринужденно. Вероятно, когда нет совместного прошлого, действительно становится просто и хорошо друг с другом.

Господи, ну и жарища! Ксения в который раз вытерла пот со лба. Видно, из-за жары она ведет себя черт-те как и несет всякую чушь… Но от Максима исходило какое-то странное тепло. Оно не раздражало, нет, наоборот, притягивало так, что Ксения даже сделала движение, чтобы дотронуться до руки Максима, но вовремя остановила себя. Но приказать себе не дышать, чтобы не чувствовать его запаха, пряного, с легким ароматом туалетной воды, — она была не в силах, так же как слышать его дыхание и видеть его глаза, столь пугающе откровенно разглядывающие ее лицо.

Он приятный и симпатичный — это Ксения рассмотрела еще тогда, в бинокль. Но познакомься они в Москве, она вряд ли стала с ним встречаться. Широкоплечий, но худощавый и подтянутый, он был значительно выше ее, и, даже когда сидел рядом, ему все время приходилось наклонять голову, чтобы заглянуть ей в глаза. Темная шевелюра почти сливалась с загорелой кожей, но она заметила седые волосы на висках. И еще эта необычная седая прядь, сейчас она непослушно падает на лоб, и он постоянно откидывает ее назад.

Его брови и ресницы были темными, под цвет глаз, светящихся умом и энергией. На щеках при улыбке появлялись ямочки, а улыбался он так открыто и неотразимо, что ее губы тут же растягивались в идиотской улыбке.

Конечно, одет он довольно посредственно: брюки неопределенного цвета, старый кожаный ремень, порядком поистершийся, поношенные туфли, обычная недорогая рубашка песочного цвета. И галстук — темно-красный, с нелепыми желтыми завитушками.

Бр-р! Неужто некому подсказать, что лучше вообще обойтись без галстука, чем носить подобное безобразие…

— Галстук тебе подарила какая-то женщина? — непроизвольно вырвалось у Ксении.

Он изумленно поднял бровь. И только тогда Ксения разглядела, что ее перечеркивает узкий шрам от самого виска.

— С чего ты взяла?

— Я угадала, — произнесла она с торжеством, — и он дорог тебе как память. Спорим, это твой единственный галстук. И ты надеваешь его только на свадьбу или на похороны.

Максим улыбнулся и с интересом посмотрел на нее:

— Ты что, успела порыться в моем шкафу?

— Нет, просто мужчины — довольно предсказуемые существа. — Она спокойно отхлебнула из бокала.

— Неужто? Тогда ты знаешь, как выглядят мои… носки?

— Нет, в носках я не разбираюсь, тем более в мужских.

— Зато в галстуках — вполне профессионально.

Это дело твоей жизни?

Она с негодованием глянула на него, но почему-то сочла своим долгом объяснить этому невеже, что к чему.

— Дело в том, что именно такой галстук не подходит к твоей рубашке. Будь у тебя несколько галстуков, ты бы этот ни за что не выбрал. — Только тут она осознала, что наверняка оскорбила мужчину, и быстро поправилась:

— Прости, пожалуйста. Я не хотела нахамить. — Ксения нахмурилась. — По правде говоря, я никогда и никому не хамлю.

— Никогда не говори «никогда», — улыбнулся в ответ Максим.

— Нет, честное слово. А тебе почему-то нагрубила…

— Это все жара, — спокойно пояснил он, — я и сам от нее иногда зверею.

Она отставила в сторону бокал.

— Скорее всего, я слишком много выпила.

Максим снял галстук и засунул его в карман.

— Я действительно терпеть не могу эти дурацкие галстуки.

— А кто она была? — Это, конечно, ее не касалось, и задавать подобный вопрос не следовало, но Ксении безумно захотелось узнать о той, что одаривала его подобными знаками внимания.

— Женщина, которая подарила этот галстук? — Максим помолчал. — Да так, одна знакомая. Ничего особенного.

— По-моему, она хотела заполучить тебя больше, чем ты ее? — ляпнула Ксения и тут же испугалась, что нарвется на ответную грубость.

Но Максим лишь заглянул в ее бокал:

— Ты что, гадаешь на кофейной гуще?

Она пожала плечами:

— Несложно догадаться.

Бесспорно, он принадлежал к числу мужчина, кого женщины безумно хотят и в которых страстно влюбляются. Нет, себя к подобным особам Ксения не относила. Все-таки у нее гораздо больше здравого смысла, и она умеет скрывать свои эмоции. Но почему-то ведь подглядывала за ним там, в Григорьевке! Как бы ей хотелось, чтобы виной этому были скука и слегка ущемленное самолюбие. Но сейчас он смотрел на нее, и она прекрасно понимала, почему женщины без ума от таких мужчин, — чего стоил один его взгляд! Он всего лишь глянул на нее сквозь зеркало, и Ксения почувствовала себя любимой и обожаемой…

— Да, женщины любят подобные вещи, — пробормотала она, поднимая бокал, и сделала большой глоток. Ксения и думать забыла, что несколько минут назад дала зарок больше не пить.

— Какие вещи? — удивился Максим и, подперев щеку ладонью, задумчиво посмотрел на нее. Ксения заметила еще один шрам — на запястье, а другой на тыльной стороне ладони.

— Думаю, ты или солдат, или тебе постоянно не везет, — сказала она. Вероятно, для того, чтобы вновь поразить его своими дедуктивными способностями.

Он недоуменно смотрел на нее. Ксения взглядом показала на его запястье, однако он не понял и посмотрел на нее с еще большим недоумением. Осмелевшая от его спокойной реакции на глупости, что она наговорила, Ксения дотронулась до его руки.

— А, ты об этом… — хрипло пробурчал Максим и отхлебнул пива.

— А вот еще. — И она дотронулась до шрама на виске. Он замер, когда Ксения осторожно коснулась рубца и нежно провела по нему пальцем, задев седую прядь. — И нос чуть искривлен. — Ксении показалось, что она тоже охрипла. Внезапно ей захотелось коснуться его губ — но там не было шрамов, и поэтому пришлось остановиться.

Максим придвинулся к ней вплотную:

— Пару лет назад мне сломали нос…

— Ты попал в аварию?

— Нет, в драке.

— По-моему, у тебя жуткий характер, — протянула Ксения и слегка отодвинулась, изо всех сил стараясь не показать, что ее бросает в сладостную дрожь от одного лишь предвкушения, что он вот-вот коснется ее.

Он улыбнулся в ответ:

— Вовсе нет, я скорее безобидный барашек, чем серый волк.

У Ксении перехватило дыхание, и она опустила глаза.

— А по-моему, ты просто флиртуешь со мной…

— А ты считаешь, что здесь можно флиртовать с кем-то еще? — парировал Максим. — Только ты да вот те пареньки в углу, которые определенно фискалят за тобой или мной, а то и за обоими вместе. И чует мое сердце, им мой галстук тоже не нравится… — Он вновь пристально посмотрел на нее и вкрадчиво спросил:

— А ты не любишь, когда с тобой флиртуют?

— Я… я не привыкла к этому, скажем так.

— Но если ты не привыкла к флирту, то, наверное, живешь в высокой башне и за высоким частоколом…

— Нет, я не живу в высокой башне, — вполне серьезно ответила Ксения и сделала еще один глоток из своего бокала. Она хотела добавить, что работает рядом с самой высокой башней страны, но вовремя одумалась. Зачем ему такие подробности?

— Ты замужем?

— Нет. — Она растерянно заморгала. За один вечер она рассказала этому человеку о себе не меньше, чем Егору за несколько лет.

— Ну вот и славненько, — потер он ладони и залпом выпил пиво.

— То есть? — не поняла она его радость. — А если б я сказала, что замужем, ты бы повернулся и ушел?

— Нет, конечно! Но я бы… Черт, это трудно объяснить!

— Ты бы — что? — продолжала допытываться Ксения.

Максим пожал плечами и огляделся по сторонам.

— Ну, к примеру, я не стал бы тебя приглашать потанцевать с мной.

— Но здесь не принято танцевать.

— Не принято, говоришь? Но разве мы не можем взять и разок нарушить эти неписаные правила, а? — Он встал и взял ее за руку.

«Господи! — взмолилась про себя Ксения. — Верни мне разум!»

Максим легонько потянул ее за руку, и она послушно пошла за ним.

— Не бойся, — сказал он тихо и ласково посмотрел на нее. — Ничего страшного не происходит. Есть музыка, немного свободного места и красивый, почти молодой человек; это я. Что еще нужно для танцев?

В самом деле, в баре тихо играла музыка, хотя еще мгновение назад Ксения не обращала на нее никакого внимания. И когда бармен услужливо сделал звук громче, полилась медленная чувственная мелодия.

Ксения занервничала и попробовала отстраниться от Максима, однако он не отпустил. Она подняла голову. Их взгляды встретились, и Ксения почувствовала, что задыхается. Как ему идет эта улыбка! Немножко, конечно, нахальная, но никто еще не смотрел на ней с подобным обожанием и лаской. И она сдалась.

— Потанцуем? — пробормотал он и привлек ее к себе.

Она молча кивнула, и он почти прошептал ей на ухо:

— Ты всегда принимаешь вызов?

Ксения протяжно вздохнула, а он еще плотнее прижал ее к себе. Она положила руку ему на плечо, пытаясь хоть немного отстраниться.

— Надо же, ты совершенно не потеешь? И это в такую жару? — удивленно произнес Максим, и ее вовсе не покоробило от подобных слов.

— Да я просто обливаюсь потом!

Рука Максима, до этого спокойно лежащая на ее талии, двинулась вверх по спине, словно он решил удостовериться в правдивости слов Ксении. Она поначалу замерла от неожиданности и подалась вперед, надеясь избавиться от вкрадчивых, мягких прикосновений, и в результате прижалась грудью к его груди. Максим еще ближе притянул женщину к себе, потом медленно провел ладонью по ее плечам и снова опустил руку на талию.

— Нет, ты совсем не вспотела, — улыбнулся он, — разве только чуть-чуть…

Спина Ксении горела от его прикосновений. К ее величайшему изумлению, грудь набухла, и она испугалась, что Максим заметит ее возбуждение.

Ксения опять попыталась отстраниться. Нет, он не удерживал ее, хотя, разумеется, смог бы, если захотел, просто держал в объятиях, словно давал возможность одуматься и понять, что ей вовсе не хочется уходить от него.

Максим сильнее сжал ее руку, так что их пальцы переплелись. Затем он слегка нагнулся к ней и прикоснулся щекой к ее щеке, уколов щетиной.

— Расслабься, — пробормотал он. — Ты всегда в таком напряжении? Никогда не расслабляешься?

— Никогда, — призналась она.

— Никогда не говори «никогда», — повторил Максим, и его рука заскользила по ее спине, ласково снимая напряжение и даря невыносимое блаженство.

Ксения вздохнула и, подчиняясь его желанию, обняла Максима за шею. Гнев, который она никогда и никому не показывала, умело спрятанные страхи, тщательно маскируемая слабость — все вдруг выплыло наружу. Она беспомощно вздохнула и положила голову ему на плечо. Впервые в жизни она встретилась с подобным мастерством обольщения. И, в глубине души осуждая себя за порочность, покорилась его ласковым и нежным прикосновениям. Максим, казалось, знал о ней и о ее жизни абсолютно все, словно не она, а он подглядывал за ней в бинокль и с замиранием сердца выслушивал любую информацию, доходившую до их дачи из села. Он знал о ней все, даже то, о чем она до сих пор не догадывалась…

Музыка продолжала звучать, а мужские руки мягко и осторожно ласкали ее плечи, спину, талию…

Только теперь она по-настоящему почувствовала, до какой степени одинока, и боялась, что умрет, если Максим перестанет обнимать ее. Уже не стесняясь, она дрожала от желания и все теснее и теснее прижималась к нему.

Внезапно музыка прекратилась. Остановился и Максим. Ксения по инерции сделала шаг, и он еще крепче прижал ее к себе. Она подняла голову и утонула в его глазах.

— Пожалуйста, пригласи меня к себе, — прошептал он, нервно облизывая губы. Еще ни разу в жизни на нее не смотрели с таким вожделением.

Но Ксения прошептала в ответ:

— Я не могу.

Странно, но Максим не обиделся.

— Все будет хорошо. — Он слегка коснулся ее щеки ладонью, и она опять задохнулась от волнения.

— Я… я верю тебе, — едва выговорила Ксения.

Она понимала, что наверняка впала в безумие, но и вправду верила ему.

— У меня есть презервативы, — быстро проговорил он и, увидев, что она краснеет, пояснил:

— Ну, я просто подумал, что ты боишься…

— Нет, — быстро сказала она, — я просто не успела заказать номер.

Максим с облегчением улыбнулся:

— Тогда пошли ко мне.

— Знаешь… я… — Она потупила взгляд, не находя себе места от смущения. Неужели она, по жизни холодная и недоступная Ксения Остроумова, согласится провести ночь с первым встречным, пусть даже и немного знакомым ей мужчиной? У нее было не слишком много мужчин. О каждом она знала абсолютно все и, прежде чем решиться на близкие отношения, встречалась с ним, как минимум, несколько месяцев. И всегда была образцом здравого смысла и самоконтроля даже в собственных глазах.

— Я понимаю, ты нервничаешь, — мягко произнес Максим и вновь обнял ее. — Мы ведь абсолютно не знаем друг друга. — Он прижался лбом к ее голове и закрыл глаза. — Это совершенно необъяснимо, но я чувствую, что ты моя женщина, именно та, кого я всю свою жизнь мечтал встретить. И я хочу тебя… как не хотел еще ни одну женщину на свете.

Она вдруг почувствовала, что опять не хватает воздуха. Мысли путались. Олег и Володя до сих пор не вернулись. Скорее всего, не успели в город до комендантского часа и заночевали в аэропорту. Значит, никто не узнает, что она провела ночь с Максимом.

И почему бы ей не сделать что-то, пусть глупое, вызывающее, безрассудное — словом, то, чего она не позволяла себе никогда в своей взрослой жизни? И потом, ей так одиноко! Сама мысль о том, что и эту ночь ей предстоит провести одной, несказанно пугала. Как и мысль позволить Максиму уйти из ее жизни.

Никто никогда не узнает, повторяла она про себя, как заклинание. Эта ночь останется ее секретом. Вернее, их секретом. Пусть в эту ночь он покажет ей другую, незнакомую сторону жизни — пусть подарит то, о чем она понятия не имеет. А завтра утром все встанет на свои места. Она сядет в самолет и улетит в Москву. И благополучно забудет и об этом приключении, и о Максиме Богуше. Да и Максим забудет о ней, — ведь он даже не подозревает, кто она такая! А в Григорьевку он вряд ли вернется.

Ксения посмотрела ему прямо в глаза и вложила свою руку в его ладонь.

— Хорошо, идем к тебе, — прошептала она и смело улыбнулась.

Глава 4

Конечно, будь у него выбор, Максим привел бы эту женщину в другое место, а не в душную убогую комнату гостиницы «Мургаб». Он прекрасно понимал, что она заслуживает лучшего: шелковых простыней, роскошных интерьеров, бассейнов с голубой водой и балкона-лоджии с прекрасным видом на заморские достопримечательности. Но даже в лучшие времена он не смог бы предложить ей подобное, а сейчас тем более. В его распоряжении был всего лишь самый приличный номер, на какой можно надеяться в Ашкене. Неудивительно, что сюда с такой неохотой едут даже по неотложным делам. Политический бардак вкупе с гостиничными тараканами оттолкнет даже самого непритязательного любителя экзотики, каковым до недавнего времени он считал и себя, пока не нахлебался ею досыта.

Взяв в одну руку сумочку Ксении, другой он сжал ее тонкие изящные пальцы с аккуратным маникюром и вывел женщину из бара. Пройдя через неухоженный внутренний дворик, мимо давно не работающего фонтана, они вошли в вестибюль гостиницы.

Там никого не было, так же как и за администраторской стойкой. Только из комнаты охраны доносились громкие звуки телевизора.

— Лифт не работает, — сказал Максим и повел ее по коридору к лестнице.

Про лифт Ксения знала и спросила о другом:

— Ты здесь давно?

— Слишком. — Его короткий отвел дал ей понять, что Максим волнуется не меньше.

Ему тоже показалось, что Ксения спросила не из любопытства, а в надежде скрыть волнение. Впрочем, это ей почти удалось. Но Максим видел, что она все-таки испугана, видно, не слишком часто пускалась в подобные авантюры. Так же, впрочем, как и он. Но в ее манере разговаривать, в поведении, во внешнем облике было нечто такое, что делало их решение провести эту ночь вместе естественным и неизбежным.

Так природа ждет поутру встречи с солнцем, так песок мечтает о морском прибое…

Они поднялись на пятый этаж. Открывая дверь в номер, Максим бросил на женщину быстрый взгляд — не передумала ли. Но его спутница гордо вздернула подбородок, в очередной раз демонстрируя независимость. Максим едва сдержал улыбку: уж не полагает ли она, что он будет выкручивать ей руки? Что ж, он готов, если это доставит ей удовольствие. Он открыл дверь и пропустил даму вперед.

Закрыв дверь на ключ, Максим не стал зажигать свет. В конце концов, его номер куда лучше смотрелся в темноте. К тому же света хватало от подглядывающей в окно луны. Они видели друг друга, а большего и не требовалось.

Ксения внимательно оглядела номер, и Максим смущенно пояснил:

— Я хотел что-нибудь более приличное, но мне объяснили, что люксовые номера отвели для телевизионщиков из Москвы. — Он положил ее сумочку на столик у кровати и развел руками. — Так что чем богаты, тем и рады…

— Не важно, — прошептала она. Лунный свет застрял в ее волосах, и от этого они казались серебристыми…

— Да, не важно, — эхом отозвался Максим, чувствуя, как кровь быстрее побежала по жилам. Он стянул пропотевшую насквозь рубашку и подошел к Ксении. Она не отстранилась, не отступила назад, не вздрогнула — словом, не сделала ничего такого, что превратило бы его в насильника-подлеца, а ее — в беззащитную жертву. И у него, как у мальчишки, неожиданно пересохло во рту, когда он положил ей руки на плечи и поцеловал в теплые нежные губы.

Ксения закрыла глаза, ощущая лишь эти незнакомые твердые губы, которые через мгновение стали мягкими и горячими, слегка солоноватыми на вкус. Его ладони сжали ее талию, нежно и в то же время сильно, но тут же она почувствовала, как одна его ладонь переместилась ей на затылок, другая легла на ягодицы. Максим плотнее прижал женщину к своему телу, и она ощутила растущее в нем напряжение. На мгновение он оторвался от нее и прошептал, задыхаясь:

— Мне только сейчас пришло в голову, что мы с тобой абсолютно незнакомы. Как тебя зовут?

— Не надо! — резко оборвала она его. — Давай обойдемся без имен!

Максим опешил:

— Но почему?

— Не сейчас. — Ксения провела пальцем по его щеке, очертила контуры губ. — Потом…

Он притянул ее к себе, сжал пальцами бедра, и Ксения охнула, не от боли, нет! Она почувствовала, что коленки у нее подгибаются, а ладони стали влажными и липкими от предвкушения близости.

— Но ты ведь скажешь свое имя?

Он был настойчив, и ей пришлось солгать.

— Конечно, — сказала она, нисколько не сомневаясь, что поступает правильно. В конце концов, если утром он будет по-прежнему настаивать, она выдумает какое-нибудь имя. Как бы сильно она ни хотела этого мужчину, он никогда не узнает, как ее зовут. Не узнает, кто она. Да и с какой стати ему знать? Она ведь тоже почти ничего не знает о нем.

И в будущем сделает все, чтобы никогда с ним не встретиться. Из своего небольшого, но печального жизненного опыта Ксения знала, как бывают назойливы самоуверенные, красивые, но отвергнутые мужчины. Зачем ей лишние волнения?

Его руки проникли к ней под футболку, заскользили по спине, добрались до бюстгальтера. Тихо щелкнула застежка, и у нее закружилась голова, все поплыло перед глазами, когда его ладони легли на ее груди и слегка сжали их. Максим снова принялся целовать ее, еще неистовей, отчего она совсем обессилела и безвольно повисла на нем. Максим одной рукой обхватил Ксению за талию, другой продолжал ласкать ее грудь и дразнил ее, дразнил губами и языком, все сильнее и сильнее прижимая к своим бедрам, чтобы она почувствовала и поняла, как велико его желание обладать ею…

Их объятия и ласки становились все необузданнее.

Оба почти теряли контроль над собой, но воспринимали это как само собой разумеющееся, лишившись разума после нескольких поцелуев. Никогда еще они не были столь откровенны в демонстрации своих желаний.

Уж Ксения, по крайней мере, точно знала, что никогда еще не хотела мужчину так сильно. Ее трясло как в самой жестокой лихорадке. Она стонала и всхлипывала в его объятиях от счастливых предчувствий и боялась только одного — как бы не умереть от перехлестывающих через край эмоций.

В какой-то момент она едва сдержалась, чтобы не назвать его по имени. «Максим, Максимушка, — молила она мысленно, — не останавливайся, не бросай меня!» И, точно слыша ее молчаливые призывы, он продолжал ласкать ее с такой небывалой страстью и бешеным восторгом, что Ксения окончательно потеряла всякое представление о времени и пространстве, сдаваясь на милость охватившему ее желанию. Она не знала, не помнила, не хотела ничего и никого, кроме человека с ослепительно белой прядью в темных волосах, который держал ее в своих объятиях и, похоже, готов был выпить без остатка. Мелькнула мысль, что его объятия и ласки становятся все бесстыднее и порочнее. При других условиях и с другим мужчиной именно так она бы их восприняла. Но Максим был тем самым исключением, которого она хотела чуть ли не с первой секунды их первой встречи — лишь сейчас она позволила себе признаться в этом. Хотела, как никакого другого мужчину в своей спокойной, безмятежной жизни. Только теперь она поняла, какой эта жизнь была спокойной и безмятежной до встречи в этом грязном, вонючем кабаке с человеком, которого она, казалось, могла полюбить, если бы…

Если бы что? Она резко отстранилась от Максима, испугавшись подобного поворота мыслей. О какой любви может идти речь? Ничего, кроме слепого, животного вожделения нет и не будет в их отношениях. Этот мимолетный и неосознанный сдвиг по фазе быстро излечат завтрашние проблемы. А они у обоих, судя по всему, существуют в параллельных мирах и никогда не пересекутся даже в воображении. Ведь это противоречит всем законам, по которым выстроена ее жизнь, выверенная чуть ли не до микрона, выстраданная потом и кровью, слезами и миллионами загубленных нервных клеток…

— Ты что? — мгновенно насторожился Максим, и Ксения почувствовала, как затвердели мускулы у него на спине. — Я чем-то обидел тебя?

Вместо ответа, она потянула «молнию» на брюках. Они тотчас послушно упали на пол. И Ксения, нетерпеливо прижавшись к его губам, переступила ногами, освобождаясь от них и приглашая мужчину к более решительным действиям.

Максим понял намек. Они словно соревновались на скорость избавления от одежды, жадно рассматривая друг друга без всякого стыда и смущения.

— Ты, говоришь, рожала, — он опять коснулся ее груди, а потом бережно накрыл ее ладонью, — но по тебе не скажешь. Кожа как у девочки!

— А ты любишь девочек? — Она обхватила его за плечи и заглянула в глаза. — Юных шлюшек с грудью до талии?

— Шлюшек не любят, ими пользуются, — вполне серьезно ответил он. — Я же люблю зрелых женщин, опытных и раскрепощенных, не комплексующих по поводу своей внешности и возраста.

— Я не комплексую. — Она слегка отстранилась.

— А я не имею в виду тебя. Ты-то еще дашь сто очков вперед своей дочери.

— Только не ври. — Она шлепнула его по груди, хотя чувствовала — он не врет. Он действительно думает, что она еще ничего себе!

Его ладонь слегка раздвинула ее ноги, и Ксения почувствовала его настойчивые пальцы внутри себя.

Глубоко вздохнув от наслаждения, она прижалась губами к его груди и принялась осторожно водить по ней языком, ощущая солоноватый вкус и запах его кожи. На каждое движение его пальцев она отвечала мучительным стоном. Ее бедра извивались, будто она просила проникнуть в нее глубже, мощнее и не прекращать этого сводящего с ума, дразнящего и заводящего ее путешествия, пока она не запросит пощады.

На какое-то время Максим отпустил ее, и она с удивлением поняла, что лежит на жестком полу, на собственных брюках, а откуда-то из угла доносится приглушенное гудение вентилятора. Она открыла глаза и встретилась взглядом с Максимом.

Он засмеялся:

— Прости, но ноги подогнулись у нас одновременно, поэтому я не смог тебя удержать.

Ксения улыбнулась в ответ. Она и не предполагала, что можно так хорошо себя чувствовать с незнакомым человеком, лежа на затоптанном полу убогого номера в убогой гостинице убогой, нищей страны. Они неотрывно смотрели друг на друга.

— Подожди, я достану презервативы… — 1 — хрипло произнес Максим.

Ксения кивнула, чувствуя, как заныл живот — так сильно она хотела Максима. Во рту пересохло, и она пожалела, что не захватила с собой пепси или сока.

— Скорее, я уже не могу… — прошептала она. — Хочу тебя… просто нет сил… — У нее действительно не осталось сил даже на то, чтобы удивиться столь необычному для себя откровению.

Максим подхватил ее на руки и перенес на кровать. Затем исчез в ванной и вернулся так быстро, что она не успела ни о чем подумать. И навалился на нее всем телом, покрывая ее лицо, шею, грудь короткими, торопливыми поцелуями. Он успел надеть презерватив, и, почувствовав это, Ксения нетерпеливо раздвинула ноги.

— Не спеши, — прошептал он и провел ладонью по гладкой коже бедер, заставляя ее согнуть ноги в коленях. — Ты вся как… — Он словно поперхнулся и задержал дыхание, когда почувствовал ее слегка дрожащие пальцы на себе. — Не бойся, со мной все в порядке. — И вошел в нее быстро и нежно, потом отступил и сделал это снова, уже более резко и сильно, отчего она вскрикнула и, приподнявшись на локтях, закинула голову назад.

Максим ласково погладил ее грудь, прижался губами к соску и, оторвавшись на мгновение, прошептал:

— Так как же все-таки тебя зовут?

— Что? — пробормотала она.

— Как тебя зовут, скажи мне. — Он задвигался в ней, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, повторяя раз за разом:

— Скажи, скажи…

Все плыло у нее перед глазами, она задыхалась от собственных стонов, почти всхлипов, а он все не успокаивался, целуя и упрашивая назвать свое имя.

— Нет, не сейчас, — простонала она умоляюще и перевернулась на живот. Теперь его движения в ней стали ощущаться еще острее. Уже не стесняясь, она вскрикивала в голос, стонала и умоляла не останавливаться.

Впившись зубами в подушку, чтобы окончательно не переполошить своими криками гостиницу, она приподнялась на колени, и Максим, словно выпустив наружу свою дикую натуру, схватил ее за бедра, и она почти потеряла сознание, переживая каждый его толчок будто огненную вспышку, пронзающую мозг и приносящую огромное наслаждение. Кровать скрипела, спинка ее ходила ходуном и с шумом ударялась о голую стену. Крики и стоны разносились по всей комнате. Но любовники уже бросились в омут страсти, и только от них самих зависело, выплывут они из него или нет.

Максим зажег сигарету и глубоко вдохнул сизый дым. Он уже выкурил то количество сигарет, что позволял себе ежедневно, однако не мог отказать себе еще в одном удовольствии и продлить наслаждение, подаренное ему этой незнакомой, но лучшей из всех женщин в его жизни.

Какой она была смелой и горячей! Она завела его с полоборота, не дав ни единого шанса отступить или задуматься о последствиях этой бурно проведенной ночи. Она требовала и отдавала, бесстыдно и в то же время целомудренно. Он не услышал от нее грязных слов, на которые так щедра Анюта при всей ее внешней кроткости. Его незнакомка во много раз красивее и ласковее, даже ее необузданность казалась естественной и желанной. И этот взрыв эмоций камня на камне не оставил от его попахивающего цинизмом пренебрежительного отношения к женщинам. Прежде, опасаясь лишних хлопот, он бы и не подумал узнать ее имя. А сейчас только об этом и думал. Кто она такая? Как ее зовут?

Он рассчитывал спросить об этом раньше, но она мгновенно заснула, как только он ее отпустил. Жалко было ее будить. Пока. Но вскоре он сделает это обязательно, и тогда ей наверняка понадобятся силы, чтобы исполнить все, что он от нее захочет.

Максим вгляделся в лицо женщины. Похоже, она младше его, но не намного. Сейчас она казалась ему еще красивее, чем тогда в баре. Напряжение отпустило, мягкая улыбка блуждала по губам, словно и во сне она переживала мгновения страсти. При одном воспоминании об этом Максима вновь охватило желание. Увидев ее в баре, он даже не помышлял, что все у них так чудесно сладится, особенно в постели.

И опять тревога закралась в его сердце. Какие потрясения смогли заставить эту сногсшибательную женщину забыть о здравом смысле, переступить через приличия и подарить ему удивительную ночь?

Что побудило ее пойти с незнакомым человеком и отдаться ему без остатка? Кризис? Несчастье? Недавняя трагедия? Скука и одиночество? Или, может, она настолько развратна и хитра, что сумела обвести его вокруг пальца ради каких-то своих низменных интересов? Он содрогнулся от отвращения: все те гнусности, что ему довелось испытать, — совсем не повод подозревать эту женщину. В подобных вещах интуиция его не подводила, и он надеялся, что не подведет и на этот раз.

Он осторожно погладил ее по голове. Она тут же открыла глаза и с наслаждением потянулась.

— Ну, теперь ты мне скажешь? — лениво протянул он, одновременно замечая мельчайшие детали ее лица, каждого ее движения и жеста.

— Скажу — что? — Голос у нее был низким, а сама она казалась более спокойной и расслабленной.

И чрезвычайно довольной.

— Свое имя. — Максим просунул руку под одеяло и погладил ее бедро.

Ксения вздохнула, сонно пробормотала:

— Утром скажу, — и попросила:

— Пожалуйста, погладь мне спину. Когда ты прикоснулся к ней в баре, я чуть не умерла от блаженства.

— Честно сказать, я боялся, что ты умрешь позже — в постели, — улыбнулся Максим.

— В постели была уже агония, — весело парировала она и зажмурилась от удовольствия, как котенок, когда его пальцы принялись нежно массировать спину вдоль позвоночника и между лопатками. — М-м-м, просто восхитительно…

— Не понимаю, почему ты не хочешь назвать себя, — настаивал Максим, не прекращая своего занятия. — К чему эти тайны? Или ты кого-то боишься?

Ее чуть припухшие от поцелуев губы изогнулись в улыбке.

«Господи, она сводит меня с ума!» — с восторгом поставил себе диагноз Максим.

— Ты считаешь, что утром мы все еще будем вместе? — промурлыкала она и повернулась к нему лицом.

— Ты не забыла, что это моя комната, и у тебя ни за какие коврижки не получится выдворить меня отсюда, — сухо напомнил он.

— Просто мне хочется поиграть в секреты. Неужели не понятно?

Он не смог не улыбнуться:

— Ладно, поиграй в свои секреты, но утром — берегись! Я досконально изучу твой паспорт и все, что к нему полагается.

Непонятно почему, но его слова вызвали у нее приступ смеха. Она была очаровательна, когда смеялась, а ведь в баре показалась ему такой грустной и серьезной!

— Мне нравится, когда ты смеешься, — признался он, — но еще больше, когда стонешь подо мной…

Внезапно он почувствовал, что ее тело напряглось. Она закрыла глаза:

— Тебе правда нравится?

— Правда. Очень…

Она покраснела и потерлась щекой об его плечо.

— Обычно… я веду себя тихо…

Он погладил ее по голове и обнял за плечи. Ее стыдливость заставляла Максима вести себя несколько покровительственно по отношению к ней.

— Что ж, я только рад, что сегодня ты была другой. — И он поцеловал ее в макушку, как ребенка.

— И еще… — Она опять замолчала и облизала губы.

— Не бойся, продолжай. — Он вновь стал поглаживать ее спину и почувствовал, что в нем возникает желание, но больше не хотел набрасываться на нее, как в первый раз. Сейчас это произойдет гораздо медленнее и нежнее. — Что ты хотела сказать?

— Мне нравится, как стонешь ты. Ну, словом, мне показалось, что это тебе тоже безумно нравится.

— Нравится? — насмешливо переспросил он. — Мягко сказано. У меня крыша от тебя поехала и до сих пор не вернулась обратно. Если бы меня придавил бульдозер, обрушились стены или провалился пол, клянусь, я бы даже не заметил этого.

— Конечно, ты преувеличиваешь, — произнесла она задумчиво, — но я тоже знаю, что со мной ничего подобного не было. Обычно все не так — проще и быстрее…

— Да, — тихо согласился он, — проще и обыкновенное.

Максим сжал ее ладонь, и она медленно перевернулась на спину. Он услышал глубокий вздох, когда его губы прижались к ее теплой груди. Он нежно ласкал ее, опускаясь все ниже и ниже…

— Что ты делаешь, — вскрикнула она, невольно выгибаясь навстречу его пальцам.

— А как ты думаешь? — пробормотал он, раздвигая ей ноги.

Взгляды их встретились, и он понимающе улыбнулся. Сейчас она выглядела возбужденной, а не растерянной. Их взаимное влечение оказалось гораздо сильнее, чем они представляли.

— Неужели ты опять… — засомневалась она, но на всякий случай обхватила его поясницу ногами.

— А ты попробуй, останови меня…

Он вошел в нее. Она вздрогнула и выгнулась ему навстречу, еле найдя силы пробурчать в ответ:

— Только у меня и дел, что тебя останавливать…

Максим проснулся от яркого дневного света. Шторы на окнах не были задернуты, и комнату заливало утреннее солнце. Обычно он спал очень чутко, но после такой ночи… Изнурительная страсть, полное удовлетворение погрузили его в беспробудный, сродни наркотическому, сон. Не замечая бьющих прямо в глаза солнечных лучей, не обращая внимания на нарастающую с каждой минутой жару, он продолжал лежать неподвижно, наслаждаясь блаженным покоем, какого не испытывал уже много лет. Вернее, не помнил, когда еще испытывал подобный восторг и восхищение. Эта женщина… Она, казалось, вывернула его наизнанку и чуть не погубила.

Но он совсем не сердился на нее. Лежа с закрытыми глазами, он улыбался и только что не пускал слюни от счастья, как грудной младенец. Ее руки, губы, шепот, разгоряченное желанием лицо…

Максим вздохнул и проглотил вязкую слюну. Неужто он снова хочет ее? Может, и вправду… А потом они еще поспят…

— Похоже, ты доведешь меня до реанимации, — пробормотал Максим, поворачиваясь на бок, чтобы посмотреть на свою вчерашнюю незнакомку и пожелать ей доброго утра…

Но рядом никого не оказалось.

Он широко открыл глаза от изумления и огляделся. Да, он был один — посреди смятых простыней.

В комнате, кроме него, никого не было. Максим хотел позвать ее, но вспомнил, что не знает имени.

Чертыхнувшись, он вскочил на ноги. В ванной ее тоже не оказалось, и все ее вещи — сумочка, туфли, одежда — исчезли.

Однако он был уверен, что эта женщина ему не приснилась. Узкий серебряный браслет все еще лежал на столике, прикрытый его рубашкой. По-видимому, она сильно торопилась и решила не искать его, а выскользнула из комнаты, когда Максим спал.

Он посмотрел на часы и выругался. Одиннадцать! С тех пор как она от него убежала, могло пройти уже несколько часов.

Привыкнув в жизни к быстрым и решительным действиям — как и к тому, что в любой ситуации следует поступать хладнокровно и разумно, — Максим побрился, умылся, оделся, побросал в сумку вещи и позвонил дежурному. Он описал незнакомку и попросил выяснить, не видел ли кто-нибудь ее сегодня утром. Прекрасно понимая, что служащим гостиницы нет никакого дела до его страстной любви, он заявил, что дама украла у него бумажник, а потому найти ее необходимо. В глубине души он надеялся, что она простит ему это обвинение. Но тем не менее все больше и больше злился на нее.

Какого черта она смоталась, не сказав ни слова на прощание? Или для нее это обычное дело? А может, боялась посмотреть ему в глаза после их совместного ночного бесстыдства? Вряд ли она настолько глупа, чтобы подумать, что после такой ночи им будет неловко друг перед другом. Или она просто использовала его, обвела вокруг пальца как последнего молокососа, чтобы как-то убить время?

Пошла с ним, чтобы избавиться от скуки?

— Черта с два! — с негодованием проворчал он. — Еще никто и никогда не использовал Макса Богуша вместо болванчика.

Внезапно осознав, что его шутка с украденным бумажником может оказаться правдой, он полез в карман пиджака. Деньги и документы были на месте. Следовательно, она приходила к нему не с целью что-нибудь украсть. Слава богу, иначе он чувствовал бы себя оплеванным.

Запах ее волос, ее тела, аромат пережитой недавно страсти все еще витал по комнате. Неожиданно для себя Максим бросился на постель, прижался к подушке, на которой она спала, и зарылся в нее лицом. Подумать только, он даже не знает ее имени…

Громкий звонок телефона вызвал резкий прилив адреналина в кровь. Ее нашли! В мгновение ока он вскочил на ноги и, перепрыгнув через кровать, схватил трубку:

— Да!

— Господин Богуш, — послышался голос начальника охраны гостиницы, — вас спрашивает водитель.

Он ждет уже больше часа…

О, черт! Они все-таки прислали за ним машину.

А он забыл об угрожающей ему опасности. Но интересно, кто на этот раз водитель. Рустам или кто-то из «псов» Садыкова?

— Передайте, пусть подождет, — приказал Максим. — Через несколько минут я спущусь. Мне нужно знать, нашли ли вы ту женщину…

— Но в нашей гостинице нет такой женщины, как вы описали…

— Продолжайте искать! — рявкнул Максим и, повесив трубку, вышел из комнаты.

Он умел задавать вопросы так, чтобы получать нужные ответы, умел он и выслеживать тех, кто предпочел бы остаться непойманным. Но эта женщина будто и впрямь растворилась в воздухе.

Хотя она и сказала, что у нее нет номера в гостинице, он тем не менее заставил мрачного администратора просмотреть всю картотеку, надеясь отыскать имя женщины, в одиночестве просидевшей весь вечер в гостиничном баре. Никто не видел таинственную незнакомку с Максимом, и никто не заметил, чтобы какая-нибудь женщина покидала гостиницу рано утром. Кроме того, Богуш и сам точно не знал, когда именно она ушла. Знал только, что после четырех утра — именно в это время он заснул мертвым сном.

Что касается бармена, то он хорошо помнил вчерашнюю посетительницу. Однако, по его словам, видел ее впервые и поэтому не имел понятия, кто она и откуда. В городе было еще две гостиницы, и Максим проверил обе, но безрезультатно.

Через два часа бесконечных вопросов и телефонных звонков Максим понял, что поиски не дадут никаких результатов. Скорее всего, женщина согласилась пойти к нему в номер, зная, что рано утром убежит. Потому-то и имя обещала назвать только утром! «Давай обойдемся без имен…»

— Ну что ж, остается надеяться, что сама ты неплохо развлеклась, хотя и оставила меня в дураках… — Максим отбросил смятую пачку от сигарет.

За эти два часа поисков он выкурил свой двухдневный лимит.

Без сомнения, это была самая невероятная и прекрасная ночь в его жизни, но он пообещал себе, что забудет ее. Как только уберется подальше из этого мерзкого городишки и не менее мерзкой страны. Но прежде надо было решить, как сделать это без особых проблем.

Глава 5

— К сожалению, нет, Егор. — Ее голос прозвучал резко, и на мгновение ей стало стыдно. Ведь он беспокоится о ней, что ж в этом плохого? Он любит ее, по-своему, возможно, даже не хочет признаваться в этом не только ей, но и себе, но сегодня она поняла это по тому беспокойству, с каким он воспринял известие, что Ксения остается в Баджустане, пока не разыщет съемочную группу. Она слишком хорошо знала своих друзей. Они не могли исчезнуть просто так, не известив ее. Обнаружив утром, что они не появились в аэропорту, она поначалу даже не слишком заволновалась, решив, что ребята заночевали в гостинице. Но когда из-за них пришлось пропустить рейс на Москву, да еще в справочной ей сказали, что других рейсов до конца недели не намечается из-за отсутствия топлива, Ксения запаниковала.

Но ненадолго. Она понимала, что эмоциями проблему не решить. И позвонила Егору. Связь была отвратительной, но Ксения поняла, что ей решительно и безапелляционно приказывают возвращаться обратно.

— Наша служба безопасности займется выяснением обстоятельств исчезновения ребят, — вполне резонно объяснял Егор. — Они более подготовлены к подобным ситуациям, более компетентны. Ты дилетантка и можешь все испортить.

— Но пока они приедут, с ребятами черт-те что может произойти! — неожиданно грубо прокричала она в трубку. — Я выйду непосредственно на президента и его службу безопасности.

— Не глупи, — рассердился Егор, — и прекрати заниматься самодеятельностью! Найди достаточно безопасное место и сиди, дожидайся наших. И носа не высовывай! Прошу тебя, дорогая!

И тогда Ксения решительно сказала «нет!», потому что сердцем чувствовала: с ребятами случилось что-то непредвиденное, от них не зависящие. Иначе они нашли бы способ сообщить о себе. Меньше всего ей хотелось думать о них как о заложниках или похищенных — подобными промыслами местные жители не занимались. Но все когда-то происходит в первый раз, и где гарантия, что ребята не сидят сейчас в какой-нибудь вонючей темной яме?

Конечно, она не была в восторге оттого, что придется задержаться в Ашкене еще на несколько дней.

И хотя не слишком верила в то, что говорила, попыталась быть убедительной:

— Прости, Егор, я не хотела тебе грубить. Поверь, я очень ценю твою заботу и сама не рада, что нужно остаться. Но ты прекрасно знаешь, я — единственная, кто сумеет что-то объяснить Арипову и добиться, чтобы розыском ребят занималась не кишлачная милиция, а президентская служба безопасности. Я попробую его убедить, что исчезновение съемочной группы ведущего российского телеканала может вызвать нежелательную реакцию СМИ и существенно повлиять на его имидж как президента в глазах мировой общественности.

— Мировой общественности на твой Баджустан и Арипова в том числе на… — рявкнул Егор, — я беспокоюсь о твоей безопасности и сам порву на куски этого недоноска, если с тобой что-то случится!

И тогда она соврала:

— За мою безопасность не волнуйся. Я наняла телохранителя. Очень впечатляюще выглядит.

Егор, казалось, на мгновение потерял дар речи.

Сквозь шорохи, треск и бульканье международной связи до нее донеслось нечто, похожее на всхлип, который издает захлебывающийся человек, затем кашель, а потом голос Егора, основательно изменившийся.

— Совсем дура баба с ума сошла! Какого на … телохранителя? Что значит «впечатляюще выглядит»?

— Егор, если ты будешь разговаривать со мной на матах, я брошу трубку. Что касается «впечатляюще», я не правильно выразилась, он выглядит скорее угрожающе. Еще тот мордоворот!

— О боже! Где ты его откопала? Надеюсь, он не из местных джигитов?

— Нет, родной, российский, — вдохновенно врала Ксения. — Монтировал охранную систему во дворце президента. Арипов о нем хорошего мнения.

Говорит, служил в каких-то жутко секретных войсках. Первоклассный специалист по безопасности.

Хорошо знает Баджустан.

— А вот с этой публикой поосторожнее. Сколько ты пообещала платить этому «специалисту»? И как его зовут? Я попрошу ребят, они проверят, что он из себя представляет.

Как его зовут? Вот об этом-то она и не хотела сообщать Егору. К тому же понятия не имела, сколько платят за подобные услуги, тем более когда находятся на вулкане типа Баджустана. Поэтому Ксения принялась дуть в трубку и кричать: "Тебя не слышно!

Говори громче!" — и, когда яростный рев Егора чуть не разорвал ее барабанные перепонки, с облегчением бросила трубку.

Конечно же она не в восторге от перспективы остаться в этой стране. Ведь придется предпринимать определенные усилия, чтобы не встретиться вновь с человеком, мысли о котором не дают ей покоя вот уже несколько часов, с того самого момента, как она тайком улизнула из его комнаты.

Нет! Ксения решительно тряхнула головой. Что бы она ни испытывала сейчас, дело прежде всего. И она сумеет отодвинуть чувства на второй план.

Правда, она понятия не имела, с чего начинать поиски ребят. Не хотелось обращаться за помощью к дяде Фархату. Ксения знала, кому он поручит заниматься поисками исчезнувшей съемочной группы.

Наверняка Аликперу Садыкову, этому жирному коту с сальными губами и потными ладонями. Ей уже пришлось однажды почувствовать его ладони на своих коленях, и с тех пор она не могла вспоминать о нем без чувства брезгливости. А он даже не понял, с чего вдруг она взъярилась и отвесила ему пощечину. Местные женщины внимание бывшего начальника КГБ бывшей автономной республики воспринимали как награду, причем очень молодые и очень хорошенькие женщины. По слухам, в его особняке в самом центре Ашкена проживало до тридцати, а то и больше наложниц — целый гарем. И говорят, не все азиатского происхождения.

Но вместе с тем Ксения не представляла, у кого можно получить информацию о том, что же на самом деле произошло с ее друзьями.

С другой стороны, она не могла даже вообразить, что придется вернуться в «Мургаб». Слишком много воспоминаний, и довольно постыдных. Одна лишь мысль вновь оказаться в гостинице, где она совершила самый необъяснимый, самый сумасбродный поступок в своей жизни, лишала ее обычной рассудительности и благоразумия. Но в то же время Ксении совсем не хотелось быть гостьей Фархата Арипова, мелкого тирана, помимо прочих его титулов и званий. Но к сожалению, в Ашкене для нее были только два варианта жилья: «Мургаб» и президентский дворец — и ни одного друга, с кем можно поделиться тревогами и опасениями. Что ж, из двух зол придется выбирать меньшее и идти под крылышко к дяде Фархату. Честно сказать, она все еще надеялась, что он не даст ее в обиду и постарается помочь…

Она вышла из здания телеграфа и медленно побрела вдоль многочисленных лавочек и торговцев, раскинувших свои товары прямо на тротуарах. Жара стояла невыносимая, и Ксения, представив себя со стороны, ужаснулась: потная, со слипшимися волосами, в несвежей, пропотевшей насквозь майке, в грязных брюках… Нет, прежде чем забивать себе голову никчемными переживаниями, надо подумать об удобной, немаркой сменной одежде. Через полчаса она нашла то, что искала: легкие полотняные брюки цвета хаки, несколько маек того же цвета, тонкий свитер с длинными рукавами и высоким воротом, непромокаемую куртку с множеством карманов на кнопках и на «молниях» и легкие кожаные кроссовки. Подумав, купила еще светлую бейсболку и косынку, которую повязала на шею, чтобы та не обгорала. Затем переоделась в общественном туалете, не обращая внимания на удивленные взгляды местных кумушек в расписных шароварах и ярких шелковых платьях. Многие женщины носили паранджу, и Ксения даже передернулась, представив на мгновение, каково им за пыльной и душной сеткой. Почти как в тюрьме, большую часть жизни за решеткой, подумала она и вышла на улицу.

Чтобы отвлечься от мыслей о Максиме, она еще раз прокрутила в голове разговор с Егором. Обычно он вел себя очень сдержанно, особенно когда не хотел вступать в бесполезный спор или отвечать на ее не слишком тактичное замечание. Но сегодня он был вне себя и не стеснялся в выражениях. Вероятно, он и вправду любит ее. Ведь намекал же на что-то подобное, когда их отношения только-только завязались. А она так безбожно его высмеяла, и он тоже перевел все в шутку и никогда более не заикался о своих чувствах, только все чаще и чаще стал приходить к ней пьяным…

И она вдруг виновато подумала, что все эти годы не испытывала к нему пылких чувств, их связь воспринимала как осознанную необходимость, как часть имиджа, который был ей необходим, чтобы утвердиться на Центральном телевидении, да и что скрывать, его поддержка тоже сыграла определенную роль в том, что она перестала чувствовать себя затравленной, одинокой, никому не нужной в этом беспощадном мире.

Да, она держится за Егора потому, что успела испытать, что такое одиночество. И если она не сможет вновь полюбить кого-то, почему бы не выйти замуж за Егора? В принципе он неплохой человек.

У него интеллигентные родители. Он хорошо относится к ней, и она, пожалуй, еще успела бы родить ему ребенка…

Но почему, как только она начинает думать о человеке, с которым спала уже несколько лет, тут же наплывают, вернее, врываются в сознание воспоминания о другом — мужчине, с которым она провела единственную, но безумно восхитительную ночь в безобразном гостиничном номере. Сейчас это выглядело фантастическим, нереальным… Неужто она могла так поступить? Наверняка здесь сыграла свою роль гремучая смесь из коньяка и антималярийных препаратов, которые она принимает ежедневно… Но на груди и под ключицей остались следы его поцелуев, она разглядела это в зеркале, когда переодевалась. А кожа до сих пор словно загоралась от его прикосновений, стоило ей только на мгновение вспомнить, как все происходило.

Его голос до сих пор звучит в ее ушах, она помнит его запах, как будто оставила его спящим всего несколько минут назад, и его взгляд помнит, и ленивую, слегка поддразнивающую улыбку. Господи! Ксения едва сдержалась, чтобы не застонать от нахлынувшего вдруг желания. Как бы ей хотелось очутиться рядом с ним, почувствовать вновь его руки на своей груди и губы, что целовали ее столь неистово и вместе с тем так нежно…

И уже в который раз рассердилась на саму себя. До каких пор она будет заниматься самоедством? Почему позволяет шальным и нелепым мыслям бродить в голове? В ее положении они совершенно недопустимы и мешают сосредоточиться на главном — спасении ее товарищей, которые, Ксения уже не сомневалась, попали в беду. К тому же она попросту боится этой встречи. Боится, что не сможет посмотреть ему в глаза. Не сумеет заговорить с ним…

Однако, если она до сих пор не сумела найти для себя оправдания, почему умудрилась переспать с первым встречным, то отчего ж ее трясет от одной мысли, что придется вернуться к Егору и снова лечь в его постель? Да, он умело обнимал и целовал ее, и на ласки был щедр, и на подарки, но почему она не вела себя с ним так, как с Максимом Богушем в затрапезном номере? Почему, случись у нее с Егором нечто подобное тому, что произошло прошлой ночью, утром она не смогла бы смотреть ему в глаза? Может, потому, что Егор даже в подпитии никогда не забывает о приличиях, никогда не выходит за рамки, в которые она в принципе сама его затолкала…

«Зато мне, оказывается, как раз и нужно такое», — подумала она грустно. И отрицать это уже бессмысленно.

И хотя она, слава богу, еще в состоянии контролировать свои эмоции и сделает все, чтобы ничтожная вероятность встречи с Максимом превратилась в невозможность, в глубине души у нее теплилась крошечная, совсем призрачная надежда, что они все-таки, хоть когда-нибудь, встретятся… Не здесь, не сейчас, а в том, другом мире, где у них будет возможность понять друг друга и объясниться.

А пока… Закрыв глаза, Ксения медленно, словно сомнамбула, шла по горячей мостовой. Подошвы кроссовок прилипали к асфальту. Заунывный речитатив муэдзинов и призывные вопли торговцев, визгливые сигналы автомобилей, пытающихся пробиться сквозь людскую толпу, разноголосая восточная сумятица — все вдруг отодвинулось куда-то, отгородилось звуконепроницаемой стеной. Теперь она слышала только себя, как она кричала, визжала и даже кусалась, когда Максим брал ее — грубо, нетерпеливо, а она умирала от наслаждения! И ей было плевать, слышит ее кто-нибудь или нет…

И окажись он сейчас рядом, она точно так же целовала бы его в губы, грудь, живот, а потом опустилась бы на колени…

— О господи! — в ужасе застонала она. Как ей справиться с этим безумием? Как навсегда выбросить из памяти это бесстыдство?

— Что случилось, госпожа Остроумова? С вами все в порядке? — вдруг прозвучал рядом вкрадчивый голос. И она, вздрогнув от неожиданности, открыла глаза.

Из джипа, перегородившего ей дорогу, выглядывала лоснившаяся на солнце довольная физиономия Аликпера Садыкова. Два его молодчика стояли возле задней дверцы, услужливо ее придерживая.

— М-м-м? — только и сумела она выдавить из себя от удивления и тут же спохватилась, закивала, как китайский болванчик. — А, да-да. Все в полном порядке, спасибо.

— Вы так раскраснелись, я даже испугался, что вас хватит солнечный удар.

— Нет-нет. Я просто… просто я слегка переутомилась.

— Да, наша жара трудно переносится, особенно теми, кто всю жизнь прожил в средней полосе, поэтому могу подвезти вас, куда скажете. У меня в машине кондиционер, а ребята предложат вам сок или вино, на выбор. Соглашайтесь, Ксения.

— Нет, нет, что вы, не стоит беспокоиться, — залепетала она беспомощно, поняв вдруг, что эта встреча отнюдь не случайна. Но молодчики уже подхватили ее под локти и втолкнули в машину.

— Сиди и не трепыхайся, — приказал сквозь зубы Садыков и кивнул шоферу:

— Поехали! — Потом повернулся к ней, окинул брезгливым взглядом. г Ну что, сдашь кошелек добровольно или будешь запираться?

— К-к-какой кошелек? — с трудом выговорила она.

— Значит, будешь запираться, — обрадовался неизвестно чему Садыков и рассмеялся. — Что ж, это даже интересно!..

Глава 6

Юрий Иванович Костин поднялся рано утром и после обычного для себя завтрака: двух сваренных всмятку яиц и чашки кофе — заглянул в записную книжку и вышел в город. Он вернулся в «Мургаб» задумчивым и рассеянным, так что, когда Анюта заехала за ним на автомобиле, принадлежащем миссии Красного Креста и Красного Полумесяца, большую часть пути они молчали. У ворот российского военного городка их остановили, но после разговора по телефону дежурный капитан на КПП дал знак солдату, и тот пропустил машину сквозь массивные зеленые ворота с красной звездой на каждой створке.

Они подъехали к штабу дивизии. Костин вышел из машины и скрылся в здании, но вскоре появился вновь в компании невысокого крепыша в камуфляже и с полковничьими звездами на погонах.

— Познакомьтесь, Анюта, это мой старый товарищ по Афганистану, полковник Горбатов.

Полковник расплылся в радостной улыбке и принялся тискать ее ладонь, не сводя восхищенного взгляда с лица девушки.

— О-очень приятно! Горбатов. Из тех самых, про которых всю жизнь так и говорят: «Горбатова могила исправит!» Это, значит, по части любви к женщинам и того, что на радость нам дано! — Он звонко щелкнул себя по горлу и подмигнул Костину.

— Не обращайте внимания, Анюта, — улыбнулся Костин, — единственное, от чего он без ума, так от своих бэтээров. Говорят, что даже питаться стал в последнее время, как и они, соляркой. Поэтому вроде и горючего не стало хватать. А в том, что заводится с полуоборота, вы еще убедитесь. Правда, периодически он обзывает их нецензурными словами, но однажды я видел, как он просил у них прощения. Поверьте, Анюта, это было еще то зрелище!

— Нет, вы посмотрите, каков мерзавец! Лучшего друга закладывает! — с негодованием в голосе воскликнул Горбатов и обратил умоляющий взор на Анюту:

— Анюточка, милая, ради бога, не верьте этому проходимцу. Я ведь знаю его как облупленного. Просто он смертельно боится, что я вас отобью. А я сделаю это непременно. Хотите, начнем прямо сейчас?

Анюта рассмеялась и взглянула на Костина:

— А что, может стоит попробовать, Юрий Иванович?

— Попробуйте, — развел руками Костин. — Он же вам заявил: «Горбатова могила исправит!» — и не отступит, пока кому-нибудь рога не наставит.

Только скажи по правде, Володька, — Костин хитро прищурился, — сколько раз тебя этими рогами под нежное место поддевали, не помнишь?

— Все, я понял! — поднял ладони вверх Горбатов. — Гвардия не сдается, но приглашает всех отобедать в ресторан под названием «У трака»…

Ресторан оказался обыкновенной офицерской столовой, но очень чистенькой и уютной. Они расположились в дальнем конце зала и заказали сухого вина, фруктов и мороженого. Горбатов помешал ложечкой расплывшееся в вазочке розоватое месиво, бывшее недавно клубничным мороженым, и неожиданно серьезно посмотрел на Костина:

— Кажется, кое-кто окончательно спятил от местной жары. Пришел приказ — срочно привести в полную боевую готовность даже вышедшие из строя машины, те, что должны были отправить на металлолом. Одну старушку мы вчера подняли из руин.

Утром я ее осмотрел, а после обеда уже слышу, отправляют на полигон, на испытания. С полным боекомплектом. — Он откровенно печально вздохнул. — А я-то мечтал к маманьке забуриться на пару недель.

Она у меня под Саратовом живет. Пять минут пробежаться — и Волга! Это тебе не местный арык, где глистов больше, чем самой аш два о! Водичка — как ладони у девочки! Обнимет тебя нежно, ласково и что-то шепчет, шепчет… — Он мечтательно улыбнулся и слизнул с ложки мороженое.

Костин посмотрел на него заинтересованно:

— Что-нибудь серьезное?

Горбатов пожал плечами:

— Не думаю. Просто начальство решило, что мы тут с жиру бесимся, вот и заставило потрясти курдюками.

Костин сделал глоток из своего бокала и вытер салфеткой губы.

— Володя, если позволишь, я хочу кое-что уточнить. Ты слышал о человеке по фамилии Рахимов?

— Сулеймен Рахимов? — удивленно переспросил Горбатов. — Официально считается, что он мертв. В прошлом году люди Арипова прижали его в горах.

Там были крупные стычки, и пленных не брали. Мы не вмешивались, потому что приказов никаких не поступало. Поэтому наши танки простояли на приколе. А Рахимов якобы погиб при невыясненных обстоятельствах. Об этом сообщили проариповские газеты. — Он недоуменно поднял брови. — С чего ты им заинтересовался?

— Да ходят слухи, что он жив, — ответил Костин, — я услышал об этом сегодня утром.

Горбатов внимательно посмотрел на него:

— Кажется, теперь я кое-что понимаю. Наши генералы лишних телодвижений не совершают.

— Юрий Иванович, вы заметили? — прошлой ночью в городе было много войск, — произнесла тихо Анюта, — просто кошмар какой-то! Они всю ночь орали под окнами миссии и стучали какими-то железяками.

— Да, я заметил. — Костин пристально посмотрел на Горбатова. — Расскажи, что ты знаешь о Рахимове.

— Не строй из себя девочку, — усмехнулся Горбатов, — ты знаешь все лучше меня.

— А может, мне хочется знать мнение других?

Так сказать, объективное мнение.

— Так кто же все-таки этот Рахимов? У нас в миссии почему-то стараются о нем не говорить, — встряла в разговор Анюта.

— Кость в горле Арипова, — мрачно посмотрел на нее полковник Горбатов. — Причем Арипов обзывает его бандитом, а Рахимов предпочитал называть себя патриотом — вождем оппозиции, если не отцом нации. Но по отношению к России он был настроен более лояльно, поэтому там, наверху, — он многозначительно закатил глаза, — уже, видно, что-то пронюхали, и вся эта суматоха с ремонтом техники неспроста.

— Говорят, до того, как сообщили о его смерти, он хотя и скрывался в горах, но доставлял Арипову немало хлопот, — вновь подала голос Анюта. — Правда, до последнего времени никаких новостей о нем не поступало. Вполне возможно, что он и вправду мертв.

— Я думаю, у него хватило ума, чтобы воспользоваться слухами о своей смерти, залечь на дно и основательно подкопить силы, — усмехнулся Костин.

— А может, он болел или был ранен? — Анюта обвела мужчин вопросительным взглядом.

— Вполне вероятно, — Костин переглянулся с Горбатовым, — и все-таки, каковы твои соображения?

— Какие у меня могут быть соображения? — ответил тот уклончиво и посмотрел сквозь бокал с вином на Костина. — Просвечиваешь, поганец? И не стыдно тебе старинного кореша под монастырь подводить?

— Под монастырь? — рассмеялся Костин. — Я что, государственные тайны заставляю выдавать?

Или ты присягу давал на верность Арипову? По-моему, что ты, что я на одной флейте играем и заботимся, чтобы меньше крыс на наших границах плодилось.

— Ладно, не убеждай, — отмахнулся Горбатов, — и не считай меня идиотом. Мы с тобой подобных крыс вот так насмотрелись! — Он провел ребром ладони по горлу и наклонился к Костину. — В дивизии все повязаны специальным приказом. А по нему следует, что мы никоим образом не должны вмешиваться в местные дела и даже интересоваться ими.

Наше дело — держать границу на замке. Здесь стоит только сунуть свой нос, как сразу окажешься в таком дерьме! Были у нас случаи, в основном с рядовыми. Их мгновенно выслали в Россию и на год или два засадили за решетку. Но даже это лучше, чем попасть в руки Садыкова. В команде Арипова он самый главный головорез — начальник охраны, бывший гэбист.

— Понятно, — Костин разлил остатки вина по бокалам, — что ж, прошу прощения. Я и не представлял, в какой вонючей дыре ты исполняешь свой гражданский долг.

— Вонючее не бывает, — вздохнул Горбатов и залпом прикончил содержимое своего бокала. — Прости, конечно, но я заметил: как только появляешься ты на горизонте — жди беды.

— Как раз наоборот, я появляюсь там, где случилась беда. Она всегда приходит первой. — Он вдруг резко переменил тему. — Кстати, хочу тебя обрадовать. Твой любимый писатель, как его, Ташковский, остановился в одной гостинице со мной.

Сегодня видел его в баре. Пытался избавиться от похмелья с помощью сырых яиц и флакона шотландского виски.

Полковник досадливо махнул рукой и склонился к Костину.

— Думаешь, у меня сейчас есть время что-то читать? Признайся, Юрка, ты ведь не в отпуске, а?

— На кой ляд тебе знать это, Вольдемар? Возможно, у меня здесь личный интерес… — Костин покосился на Анюту.

— Я бы поверил, — усмехнулся Горбатов, — но ты слишком часто вешал мне лапшу на уши. Скажи только, ты нашел здесь то, что искал?

— Знаешь, очень боюсь, что нашел…

Садыков, видно, приказал особо не церемониться и прикончить его в первом же безлюдном переулке. Но наверняка не предупредил, с кем его громилам, шоферу и сопровождающему, придется иметь дело. Поэтому они так неосмотрительно вывели Максима из машины: возможно, боялись, чистюли, испачкать сиденья. Схватка продолжалась четверть минуты. Еще одна минута ушла на то, чтобы оттащить к пересохшему арыку и сбросить вниз оба трупа, один с перебитым кадыком, второй — с неестественно вывернутой шеей. А через две минуты ровно Максим Богуш вел трофейную машину по направлению к российской военной базе. Теперь он чувствовал себя более уверенно: два конфискованных ствола радовали душу и приятно оттягивали карманы.

Толчея на улицах не позволяла ехать быстро. Полуголые мальчишки, рискуя быть задавленными, перебегали дорогу прямо перед автомобилем. Конные повозки, нагруженные дынями и арбузами, ишаки, с сидящими верхом на них аксакалами, женщины в парандже и с непременным узлом на голове, полуразбитые грузовики, на которых восседали заросшие густыми бородами по самые глаза местные джигиты в овечьих папахах и пестрых ватных халатах… — все это создавало немыслимые пробки. Кругом стоял невообразимый шум. Словом, обычная для Ашкена суета. Максим даже засомневался, не приснились ли ему войска, заполонившие ночью ближние к дворцу улицы и площадь.

Нет, не приснились, подумал он, объезжая внезапно вынырнувшие из боковой улицы два бронетранспортера. Они перекрыли проезд, а выскочившие из них солдаты с автоматами на изготовку принялись что-то орать и размахивать руками, заворачивая потоки людей в обратную сторону. И Максим вдруг понял, что вся масса народа двигалась в одном с ним направлении — из города…

Предприняв массу ухищрений, он все же выбрался из Ашкена и, прибавив скорости, вздохнул с облегчением.

Дорога все время ползла вверх, петляла среди нагромождения камней, изъеденных ветровой эрозией скал и редких, с трудом цепляющихся корнями за бесплодную почву деревьев. Но Максим знал, что через пару километров она нырнет в небольшую долину. По дну долины течет река, которая ниже по течению разбежится по множеству арыков и каналов, чтобы напоить тысячи и тысячи гектаров хлопковых и рисовых полей. Но тут, в горах, она еще достаточно полноводна и не загажена удобрениями. В советские времена вблизи реки и на ее берегах располагались санатории для передовиков сельского хозяйства и пионерские лагеря.

Сейчас этого нет и в помине, только российская военная база, разместившаяся на невысоком плато, с которого хорошо просматриваются ближайшие подходы к границе и небольшой участок территории Афганистана.

Изредка по краям дороги мелькали редкие, полуразвалившиеся саманные домишки с разрушенными дувалами, из-за которых торчали скрюченные временем и солнцем шелковицы. Жители крошечных кишлаков давно уже покинули эти края, предпочитая нищенствовать в городе, чем умирать с голоду в родных местах.

За все время движения Максим не заметил ни одного живого существа, кроме большой змеи, медленно переползавшей дорогу, да нескольких крупных птиц, парящих в белесом от жары небе.

Внезапно он увидел человека, чрезвычайно худого, всем своим видом напоминающего сухую урючину, только с редкой седоватой бородкой. Он возился возле ветхой саманной хижины с плоской крышей — выносил из нее старые одеяла, потертые ковры, алюминиевую посуду и грузил все в тележку, запряженную маленьким невозмутимым осликом.

— Вы уезжаете отсюда? — спросил его Максим на местном наречии.

Человек взглянул на Максима. Он был не так уж и стар. Но Максим знал, что внешность местных жителей — весьма обманчивая штука. На вид ему около шестидесяти, а на самом деле могло оказаться сорок.

— Что тебе надо, шурави? — с легким оттенком презрения ответил человек. — Какое тебе дело, чем я занимаюсь?

Максим молча проглотил «шурави», но вытащил из кармана пачку сигарет и протянул мужчине.

Тот с удивлением посмотрел на него, но пачку взял и сунул за пазуху.

— Переезжаешь? — опять спросил Максим и закурил.

Мужчина внимательно посмотрел на него и неохотно ответил:

— Переезжаю. — Он махнул рукой в сторону гор. — Рахимов идет оттуда, шурави. Это будет сильнее землетрясения.

— Так ты боишься Рахимова или землетрясения?

Мужчина пожал плечами.

— Кто его знает! — ответил он уклончиво и повторил:

— Рахимов придет с гор после землетрясения.

— С чего ты взял?

Мужчина усмехнулся:

— Об этом знают все вокруг.

— А когда это случится?

Мужчина посмотрел на безоблачное небо, потом наклонился, взял щепотку пыли, потер ее между пальцев:

— Завтра или послезавтра, не позже.

Он подошел к ишаку, что-то тихо сказал ему, и тот медленно потащил меж камней повозку, груженную нищенским скарбом.

Максим растерянно проследил взглядом, как скрывается за камнями пыльный тюрбан его недавнего собеседника, следом исчезает из виду гора тряпья, водруженная на повозку, и вернулся к машине.

У ворот базы его остановил рослый сержант, наверняка из контрактников, в камуфляже, бронежилете, каске, с полной боевой выкладкой.

— Назад! — приказал он и повел дулом автомата в сторону, показывая, где должен остановиться автомобиль.

— Что за черт? — рассердился Максим. — Что здесь происходит?

Сержант сжал губы и резко произнес:

— Я кому сказал — назад!

Максим открыл дверцу машины и вылез наружу.

Сержант отошел на пару шагов в сторону. Максим поднял голову. С вышек, находившихся по обеим сторонам ворот, прямо на него смотрели рыльца крупнокалиберных пулеметов.

— Что вам нужно? — грозно спросил сержант.

— Я — российский подданный, полковник в отставке Богуш Максим Александрович. Мне необходимо увидеться с командующим.

— Документы, — произнес сержант бесцветным голосом.

Максим достал паспорт. Сержант даже не сделал попытки подойти ближе.

— Бросьте его на землю.

Максим выполнил приказ.

— Теперь отойдите.

Максим медленно отступил на несколько шагов назад. Сержант подошел к паспорту и поднял его, не сводя глаз с Максима. Он открыл документ, тщательно проверил и только тогда сказал:

— Все в порядке, товарищ полковник!

— Что же все-таки происходит?

Сержант передвинул автомат на плечо и подошел ближе.

— Да вот отцы-командиры решили провести учения. Проверяют безопасность базы. Капитан наблюдает за моими действиями.

Максим хмыкнул и сел в машину. Сержант наклонился к окошечку, стрельнул у Максима сигаретку и почти по-дружески посоветовал:

— Въезжайте в ворота не слишком быстро. Пулеметы заряжены боевыми патронами. — Он сокрушенно покачал головой. — Непременно кого-нибудь угробят с этими х… учениями.

— Не меня, надеюсь! — усмехнулся Максим.

Лицо сержанта оживилось.

— Может, капитану всадят в задницу. — Он весело махнул рукой. — Проезжай!

Глава 7

Пока Максим ехал к зданию, где размещался штаб, он убедился, что база готовится перейти на осадное положение. Все военные, от рядовых до офицеров, были в боевом снаряжении, пулеметные гнезда окружены мешками с песком, зенитные установки расчехлены, а наиболее важные объекты затянуты камуфляжными сетками, в том числе и несколько бронетранспортеров с работающими двигателями. На мгновение Максим решил, что старик прав и Рахимов действительно пошел в наступление, но тут же подумал, что все это может оказаться очередной дезинформацией, как и слухи о грядущем землетрясении.

Командующий базой, генерал-майор Катаев, принял его через пятнадцать минут. Правда, после получасового допроса, который учинил Максиму рыжеватый майор с толстыми веснушчатыми пальцами. Он задумчиво постукивал ими по столу на протяжении всей беседы. Скорость постукивания слегка изменилась, когда Максим сообщил, чем на самом деле он занимался во дворце Арипова и как его «отблагодарили» за столь неоценимую услугу.

— Хорошо, я организую вам встречу с командующим, — наконец сказал майор, — но придется подождать. — Он криво усмехнулся. — Вы должны понимать, что немного некстати со своими проблемами.

— Поначалу я всегда бываю некстати, — весьма галантно улыбнулся в ответ Максим, — так что я уже привык…

За эти пятнадцать минут он еще раз прокрутил в голове то, о чем хотел сообщить командующему.

Только информация и никаких эмоций… В его чувствах и интуиции Катаев не нуждался.

Кабинет генерала был оазисом спокойствия в эпицентре бури. Здание штаба гудело, как потревоженное осиное гнездо, но у командующего царили мир и тишина. Поверхность стола, громадное пространство полированного дерева, была чистой и гладкой, как озеро в ясную погоду. На нем не лежало ни единой бумаги, а ручки и острозаточенные карандаши казались навечно замурованными по стойке «смирно» в подставке из горного хрусталя. Генерал-майор сидел за столом, подтянутый и аккуратный, и смотрел на Максима холодно и слегка надменно. Рядом стоял майор, руки за спиной. В отличие от карандашей он, видно, получил команду «Вольно!».

Катаев жестом показал Максиму на стул, притулившийся к столу, поставленному перпендикулярно генеральскому, и неторопливо произнес:

— Мне о вас рассказывал Верьясов. Оказывается, вы с ним сослуживцы. Группа «Омега» и так далее…

— Скорее, «Омега» и все такое прочее. Для меня, естественно. Полковник Верьясов перешел на дипломатическую работу, я на ней не удержался…

— Слыхал, — усмехнулся Катаев и вновь жестко посмотрел на него, потом перевел взгляд на майора:

— Распорядись насчет чая. Непременно зеленого.

Максим подумал, что о его вкусах не спросили, но не особо расстроился. Чаю так чаю. Зеленого так зеленого. Сейчас ему было абсолютно все равно…

Так же как и то, о чем рассказал генералу Сергей Верьясов, тот самый советник российского посла по культуре, единственный человек на свете, которому он доверял, как самому себе. И точно знал, что Серега не расскажет больше положенного даже этому генералу с каменным лицом.

Принесли чай. Генерал сделал глоток и отставил чашку в сторону.

— Давайте выкладывайте, что вам нужно?

— Мне нужно выбраться в Россию.

— Легко сказать. Я хочу не меньше вашего, — вздохнул Катаев. — Неужели вы не видите, что творится вокруг? Два часа назад в стране введено военное положение. Новый виток гражданской войны между оппозицией и нынешним правительством.

Вот почему база сейчас в состоянии повышенной боевой готовности, весь личный состав находится внутри. Женщин и детей мы отправили неделю назад в Россию, под предлогом, что они едут отдыхать в пионерские лагеря и санатории. То же самое в посольстве. Заложили окна и двери мешками с песком… Кроме того, я получил приказ эвакуировать посольство из Ашкена в случае крайней нужды. Вам, как российскому гражданину, я тоже обязан предоставить убежище на случай военных действий.

— Рахимов спускается с гор? — вырвалось у Максима.

— Что вы сказали? — удивился генерал.

— Я слышал, что Рахимов спускается с гор и движется к Ашкену. Говорят, он будет здесь после землетрясения.

Командующий настороженно посмотрел на него:

— И вы туда же? Из посольства меня предупредили, что среди населения ходят подобные слухи, но мои сейсмологи еще ни разу меня не подвели.

Сегодня утром мне докладывал начальник метеослужбы: никаких природных катаклизмов не предвидится. — Он хлопнул ладонью по столу. — А что касается Рахимова — все может быть. Судя по всему, он не погиб. Ариповская пропаганда любит выдавать желаемое за действительное. Час назад в этом кабинете состоялся достаточно нелицеприятный разговор с одним из фаворитов Арипова, Садыковым. По его словам, президент Баджустана подозревает Россию в том, что она снабжает оружием оппозицию. Через нас, естественно. Садыков — его верный цепной пес, и он очень решительно настроен против российского военного присутствия в Баджустане.

— Руки у него коротки! — усмехнулся Максим, вспомнив двух громил, навечно упокоившихся в вонючем арыке. — Он прекрасно понимает, пока наши войска стоят на границе с Афганистаном, реальной власти ему не видать до морковкина заговенья. — И невинно посмотрел на Катаева:

— А вы действительно снабжаете Рахимова оружием?

Генерал рассвирепел:

— С чего вы взяли, черт вас побери! У меня строгие указания на этот счет. Президент открыто заявил на последнем Азиатском саммите, что наша политика здесь — препятствовать контрабанде наркотиков из Афганистана и никоим образом не вмешиваться во внутренние разборки местных баев. — Командующий самым внимательным образом изучил тыльную сторону своих ладоней, смерил Максима тяжелым взглядом и глухо закончил:

— Мы с вами зелеными сопляками были, когда советские войска вошли в Афганистан. Это отбросило нашу азиатскую политику на полсотни лет назад. Не стоит повторять ошибок. Баджустан хотя и мелкая блошка, но неприятностей может преподнести не на один год.

— Я понимаю, — согласился Максим и вопросительно посмотрел на генерала. — Разрешите идти?

Катаев неожиданно улыбнулся:

— О возвращении в Россию пока и речи не может быть, надеюсь, вы соображаете почему? Но покидать базу сейчас, когда возникла прямая угроза войны, тоже слишком опрометчиво. Приглашаю воспользоваться нашим гостеприимством. Здесь вы будете в безопасности, по крайней мере, головорезы Садыкова вас не достанут.

— Простите, товарищ генерал. — Максим поднялся из-за стола. — Я непременно воспользуюсь вашим гостеприимством, но сами понимаете, я не привык отсиживаться за чужими спинами. Мне…

— Можете не продолжать, — перебил его Катаев, — никто и не позволит вам сесть нам на шею.

Обычно я не разъясняю своим подчиненным причины своих решений, но вы, Богуш, не мой подчиненный, и я могу только просить вас об услуге. Час назад мне позвонили из администрации нашего президента и попросили помочь в одном деле.

Генерал вышел из-за стола и остановился напротив Максима, сцепив руки за спиной. Они оказались одного роста, и генеральский взгляд некоторое время испытывал на прочность взгляд Максима.

— Ты телевизор часто смотришь? — неожиданно перешел он на «ты», словно показывая тем самым уровень своего доверия..

— Совсем не смотрю, — усмехнулся Максим. — Я от этой говорильни тупею.

— Не скажи, — произнес задумчиво генерал, — есть очень даже толковые программы! Например, «Личное мнение» Ксении Остроумовой.

— Я предпочитаю иметь собственное мнение, чем слушать чье-то личное, тем более бабье, — усмехнулся Максим. — Все они там исключительные балаболки!

— Но заметь, очень красивые балаболки! — рассмеялся генерал и пододвинул Максиму несколько фотографий. — Мне нужна твоя помощь! Вчера в Ашкене пропала съемочная группа Центрального телевидения. Как раз та самая, Ксении Остроумовой. Сначала исчезли оператор и режиссер, но, по нашим сведениям, они в горах, в отрядах оппозиции. И похоже, добровольно. Ты же знаешь эту братию! Жизнь положат на алтарь очередной сенсации.

— А что с женщиной? — спросил Максим и лениво провел взглядом по фотографиям.

— В том-то и дело! Сегодня утром переговорила по телефону с одним из руководителей телекомпании, но связь прервалась. И исчезла, словно кошка языком слизнула, испарилась средь бела дня. Из аэропорта уехала, в гостинице не появлялась… — Генерал взял одну из фотографий, подал ее Максиму. — Ты все-таки посмотри на нее. Говорят, она из тех женщин, которые ни при каких обстоятельствах не теряют головы. Этакий крепкий орешек, с которым трудно бывает сладить…

— Она что ж, боксер тяжелого веса? — попытался съязвить Максим и посмотрел на снимок повнимательнее. То, что он увидел, в одно мгновение перевернуло все с ног на голову. С фотографии на него глядела улыбающаяся троица: два бородатых субъекта в темных очках, один из них держал в руках профессиональную видеокамеру, второй — микрофон… и спокойная красивая блондинка, обнимавшая парней за плечи.

И это была она!

Разве мог он забыть эти глаза? На фотографии они казались гораздо ярче, чем в сумраке бара. А взгляд, полный нежности и страсти? Он до сих пор помнил запах ее волос, на фотографии они были длиннее, и атласную шелковистость ее кожи, вздрагивающей под его пальцами… И поцелуи помнил, когда она, склонившись, коснулась его лба, потом губ, шеи, груди… Господи, какая она была горячая и бесстыдная, там у окна…

— Что случилось? — Генерал заглянул через его руку. — Ты ее знаешь?

Максим с трудом проглотил слюну:

— Эта дама… Это и есть Ксения Остроумова?

— Да. — Генерал окинул его внимательным взглядом. — Ты что, встречался с ней раньше?

— М-м-м! Как сказать… — В голове у него был сплошной туман. Он не соображал, что с ним происходит, не знал, что ответить генералу. Наконец нашелся:

— Кажется, я действительно видел ее в какой-то передаче.

Максим почувствовал мгновенную, ничем не объяснимую боль в груди, словно от предчувствия новой, невосполнимой утраты. Итак, женщина в гостинице «Мургаб» была не кем иным, как Ксенией Остроумовой, звездой российского телевидения.

Лет десять — двенадцать назад она вела какую-то детскую передачу, и вся их группа исправно, раз в неделю, если позволяли обстоятельства, с упоением наблюдала за приключениями плюшевых зверушек и их веселой подружки Ксюши. Командование не запрещало, ребята тем самым спасались от стрессов и нервных перегрузок, и он в числе прочих тоже был слегка влюблен в голубоглазую красавицу, сознавая, что ему до нее так же далеко, как и до полной победы коммунизма… Поэтому, может, и не узнал ее в баре, что предположить не мог, чтобы его давняя мечта спустилась со звездного Олимпа на эту вонючую, выжженную солнцем землю…

Нет, теперь он уже точно ничего не понимал!

Как могла Ксения Остроумова оказаться той грустной, одинокой женщиной, пытавшейся напиться в грязном дешевом баре? У нее не было ни сменного белья, ни номера в гостинице, ни имени… «Давай обойдемся без имен», — сказала она ему и сделала все так, как хотела!

Максим бросил фотографию на стол, и она, скользнув по гладкой поверхности, приземлилась у генеральских ног. Не обращая внимания на его удивленный взгляд, Максим залпом выпил остатки чая и с глухим стуком опустил чашку на стол.

Ярость, как озверевшая от голода волчица, рвала его на части. Эта мадам не назвала своего имени, потому что боялась, что он станет ее преследовать и в конце концов или достанет своими ухаживаниями, или, того хуже, будет шантажировать… Возможно, в ее среде это — в порядке вещей. Там, где правят деньги, обходятся без лишних церемоний и сантиментов. И именно поэтому она убежала от него, не простившись, пока он спал? Господи, неужели она могла так о нем думать, после того, что они пережили вместе?

Скверное настроение, от которого Максим пытался отделаться весь день, не шло ни в какое сравнение с яростью, полностью захватившей его сознание. Она решила, что если звезда, так ей все позволено?! Что она может поиграть с человеком, а потом просто выбросить, если он ей надоест?

— Прости, полковник, — ворвался в его сознание генеральский бас, — но мне не слишком нравится твоя реакция на эту даму.

— Все в порядке! — пробормотал Максим и взял другую фотографию, где Ксения держала перед Ариповым микрофон и мило улыбалась в объектив. — Но по правде, я несколько не готов…

— К чему именно? — Катаев вернулся в свое кресло и недовольно уставился на него. — Вопрос поставлен на государственном уровне, и не мне тебя, Богуш, учить и лишний раз объяснять, что необходимо делать! Бабу надо выручать! Но поначалу хотя бы выяснить ее местонахождение.

Как вы это представляете? — подумал Максим.

Может, с Садыкова начать? Совета у мерзавца попросить, где искать телезвезду Ксению Остроумову?

Но на самом деле ничего подобного не сказал, лишь посмотрел в глаза генералу.

— Я сделаю все, чтобы ее найти, товарищ генерал, но для этого мне кое-что потребуется…

Генерал внимательно выслушал, заверив, что с его стороны Максим может рассчитывать на всяческую поддержку и действенную помощь, конечно, в пределах допустимого и не свыше его генеральских полномочий. На том и расстались, полностью удовлетворенные исходом дела. Командующий — тем, что свалил с себя очередной груз ответственности, Максим — пониманием того, что сделает все от него зависящее, чтобы найти эту сучку из высшего общества и показать ей, как следует обращаться с людьми! Он не позволит чувствам вновь взять вверх над разумом и достанет эту дрянь даже из-под земли. И в следующий раз она будет знать, что после того, как провела с человеком ночь, следует хотя бы попрощаться с ним…

Глава 8

— Привет! — послышалось ей сквозь темноту, и кто-то несколько раз, но не сильно похлопал ее по щекам. Ксения с трудом разлепила веки и тут же зажмурилась от яркого света, бившего прямо в лицо. Напротив кто-то сидел, похоже мужчина. Его лицо скрывалось в тени от абажура. Он курил и, положив нога на ногу, задумчиво покачивал носком ботинка из хорошей кожи, тускло блестевшей в сумраке комнаты.

Ксения попыталась отклониться от луча света и чуть не упала. Оказывается, на заведенных назад руках у нее надеты наручники, да вдобавок ко всему еще и к стулу привязали крест-накрест веревками. Она попробовала пошевелиться, но безуспешно — привязали ее крепко.

— Привет, — прозвучало вновь почти ласково с противоположного конца комнаты, и Ксения поняла, что мужчина напротив нее — Аликпер Садыков. — Как вы себя чувствуете?

— Превосходно! — Ксения исподлобья посмотрела на него. — Что вы себе позволяете, Садыков?

Уберите сейчас же свет!

— Слушаюсь и повинуюсь. — Он что-то быстро приказал на родном языке, и лампы моментально, погасли. Ксения облегченно вздохнула. Некоторое время она видела все вокруг сквозь наслоение черных пятен, да под веками резало, словно туда насыпали песку…

— Прошу прощения.

Садыков встал и подошел к ней. Прошелся пальцами по веревке, словно проверил надежность узлов, и навис над ней массивным торсом. От него несло застарелым запахом чеснока и перегара, и Ксения невольно дернулась на стуле, пытаясь уклониться от потока мерзкой вони, исходившей от начальника службы безопасности президента.

— Что, не нравится? — усмехнулся Садыков и, склонившись, приблизил к ней почти вплотную круглое одутловатое лицо, изрытое следами юношеских угрей и покрытое мелкими бусинками пота.

Хищно сверкнул золотой зуб, и Садыков осклабился, заметив, как заерзала на сиденье Ксения, пытаясь уклониться от его зловонного дыхания.

— Не нравится, — сердито проворчала она, стараясь не встречаться взглядом с маленькими черными глазками в обрамлении толстых век. — На каком основании вы похитили меня? Что вам, спрашивается, надо?

— Что нам, спрашивается, надо? — Садыков медленно вернулся на свое место и принялся задумчиво постукивать указательным пальцем по столешнице, игриво при этом приговаривая:

— Что нам надо? Что нам надо? Шоколада… — И вдруг лицо его мгновенно исказилось, перекосилось гневом, и он стукнул кулаком по столешнице так, что подпрыгнула стоящая рядом настольная лампа. — Мне необходимо знать, как твои люди попали в горы? Вы с самого начала замышляли эту авантюру?

— Какую авантюру? — несказанно удивилась Ксения. — Какие люди?

— Твоя съемочная группа! — проревел, уже не скрывая ярости, Садыков. — Та самая группа, с которой ты снимала сладенький фильм об Арипове!

— Ребята в горах? — воскликнула она потрясенно, а про себя подумала, что это очень даже похоже на двух негодяев, которые решили ее не подставлять, но все-таки выполнить задание редакции и встретиться с лидером оппозиции. Но каковы все-таки мерзавцы! Как ловко обвели ее вокруг пальца! Она даже секунды не сомневалась, что они отправились на рынок прикупить фруктов… Мерзавцы! Но и молодцы, если им удалось то, что задумали…

— Ты — хорошая актриса! — усмехнулся Садыков. — Но я не прощаю, когда со мной ведут двойную игру! Я заставлю твоих друзей спуститься вниз.

— Интересно, каким образом? — усмехнулась Ксения. — Неужто на парашюте?

— Зачем? — Узкие глаза превратились почти в невидимые щелочки, и Садыков произнес уже более спокойно — Они сами придут за тобой, когда получат видеокассету, где ты будешь умолять их спасти тебя.

— Я никого не буду умолять, — произнесла сквозь зубы Ксения.

— Будешь! — Желтый металл вновь блеснул во рту Садыкова. — Мои аскеры заставят. — Он обернулся и кивнул кому-то, скрывающемуся в сумраке за его спиной. И тут же, словно джинн из лампы, появился здоровенный малый с длинным узким ножом в руках.

Садыков кивнул на него:

— Сначала он поразвлечется с твоими щечками, потом с губами, потом отрежет одно ушко, другое…

Если и это не поможет, займется глазками, а в перерывах тебя будет трахать по очереди вся моя гвардия. Им плевать, как ты будешь выглядеть. Или, скорее всего, я брошу тебя в камеру к двум ублюдкам, которые страдают одной знойной болезнью и с радостью ею с тобой поделятся. И учти, видеокассета попадет не только к твоим друзьям, но и к Егору Кантемирову. Вот уж обрадуется твой любовничек!

Прям спасу нет, как обрадуется!

— Ты, сволочь! Арипов знает, что ты затеял? — Ксения попыталась вскочить на ноги, забыв, что привязана к стулу, и вместе с ним повалилась на пол.

— Ах ты, бедная моя! — преувеличенно заботливо съехидничал Садыков и приказал малому с ножом:

— Подними ее.

Тот молча выполнил приказание и снова отступил в тень. Садыков подошел к женщине и, ухватив ее за волосы, развернул лицом к себе.

— Арипов знает ровно столько, сколько ему положено знать. — Вновь поток вони обдал ее лицо. — Сегодня утром он приказал мне найти тебя во что бы то ни стало и обеспечить твою безопасность. Но сама понимаешь, все наши усилия оказались напрасны. Ксения Остроумова исчезла бесследно. Возможно, ее тело сейчас рвут на кусочки шакалы или крысы… Это ведь только Аллаху да мне известно, где ты находишься!

Ксения помотала головой, стараясь не выдать отчаяние. Она не понаслышке знала, на что способны головорезы Садыкова, и понимала, что вряд ли получится вырваться из их лап живой и невредимой. И неожиданно вспомнила лицо Максима. В тот самый момент, когда он смотрел на нее сквозь зеркало. И вдруг успокоилась. Пока ничего страшного не произошло, если не считать того, что она связана по рукам и ногам. Возможно, стоит немного потянуть время…

— Ребята действительно у Рахимова или это только ваши подозрения? — справилась она на всякий случай.

— Подозрения, не лишенные основания, — усмехнулся Садыков, — но это не имеет значения. Рано или поздно, но они ответят на мой вопрос: кто помог им выбраться из города и проскользнуть мимо постов на дорогах. И я думаю, вы уже согласны помочь мне в этом благородном деле?

Ксения облизала пересохшие губы.

— Вы считаете, что я могу сойти за Иуду?

— Куда ты денешься? — махнул рукой Садыков. — Сыграешь, как миленькая. Иначе я ведь тебя не только изуродую, но еще и ославлю, как самую примитивную воришку.

— Воришку? — задохнулась от негодования Ксения. — На что это ты, позволь узнать, опять намекаешь?

— На то и намекаю, — с явным злорадством усмехнулся Садыков. — Вспомни, с кем сегодня ночью трахалась? Говорят, с таким упоением и восторгом, что позавидовать можно. — Он потер ладони и ощерился в скабрезной ухмылке. — Так вот, твой ночной дружок утром сделал заявление, что ты его обокрала. Стибрила, так сказать, кошелек с крупной суммой денег!

— Кошелек?! — Ксении показалось, что она со страшным свистом летит куда-то в пропасть. Неимоверным усилием воли она заставила себя успокоиться и спросила почти безразлично:

— Что за ерунду вы городите, господин Садыков? Какой ночной друг? Какой еще к черту кошелек?

— Ты, оказывается, плохо меня знаешь, Ксюша Остроумова, — с ласковой улыбкой на устах, но с явной издевкой в голосе произнес Садыков, — неужто я б оставил тебя без наблюдения? Да мне каждый твой шаг известен с того момента, как ты еще решала, поехать или не поехать в Баджустан… К тому же твой ночной… — он со смаком произнес неприличное слово, — тоже не воспитанник детского сада. К слову, — мучитель посмотрел на часы, — мои орлы…

В дверь постучали, и Садыков, прервав свой садистский спич, резко выкрикнул какое-то короткое слово, видно, приказал стучавшему войти. Через секунду на пороге возник здоровенный детина в камуфляже и черном берете. Он что-то быстро доложил Садыкову. И Ксения увидела, как тот побагровел и взревел по-русски:

— Тв-вою мать!

И дальше на голову вошедшего обрушилась такая мощная лавина непечатных слов и выражений, что Ксения даже покачала головой от изумления, подивившись чрезвычайно богатому словарному запасу бывшего гэбиста. Садыков потрясал кулаками и стучал ногами так, что казалось, еще минута — и пол под ним не выдержит, провалится. Но не провалился.

Зато столешницу он проломил ударом кулака, отчего лампа скатилась на пол и разбилась. Посланец, принесший, судя по всему, дурные новости, стоял вытянувшись, и даже сквозь сильный загар и дремучую щетину было заметно, как проступили на его лице багровые с лиловым оттенком пятна. Наконец Садыков прекратил метаться по комнате и брызгать слюной и приказал выступившему из-за его спины телохранителю:

— Эту суку пока в подвал, — кивнул он на Ксению, — а того мерзавца достать из-под земли, иначе я вас всех самолично урою!.. — Он вновь грязно выругался, а Ксения обрадованно подумала, что судьба дает ей небольшую передышку, а может, и отсрочку исполнения гнусных угроз Аликпера Садыкова. И все благодаря неизвестному «мерзавцу», который, видимо, крепко наступил на мозоль не только самому начальнику службы безопасности, но и его «псам» в черных беретах.

Костин завез Анюту в «Мургаб» и велел дожидаться его возвращения во что бы то ни стало. Девушка пыталась возражать, но он лишь строго посмотрел на нее и сказал:

— Анюта, в городе введено военное положение.

Мы позвоним в миссию, когда я вернусь, и объясним твое отсутствие. А пока не предпринимай никаких действий, иначе я не отвечаю за последствия…

Некоторое время спустя он вел машину по улицам Ашкена, направляясь к российскому посольству.

Улицы были непривычно пустынны, и местный рынок, обычно наполненный шумом и гамом восточной суеты и неразберихи, тоже был закрыт и тих не по обычаю. Солдат не было видно, но патрули из местных полицейских (возможно, их по-прежнему называли милиционерами, но это было не столь важно для Костина) ходили группами по четыре человека и встречались на каждом шагу. Впрочем, делать им было особо нечего, так как оставшееся в городе немногочисленное население отсиживалось за высокими дувалами, а за неимением таковых пряталось за воротами и ставнями окон своих домов.

Он остановил машину на красный свет. И тут же заметил человека в пестром азиатском халате и надвинутой на самые глаза чалме. Человек быстро сбежал с тротуара, подошел вплотную к его автомобилю и, склонившись, заглянул в окно салона. Костин вздрогнул. На него смотрели темные глаза Анютиного знакомого, того самого… Недолго думая, он распахнул дверцу, и Богуш скользнул на сиденье.

— Что случилось? — Костин, похоже, совсем не удивился столь странному наряду Максима.

— Если пытаешься пробраться к посольству, то напрасно теряешь время. Там двойная стена танков и бэтээров, — произнес Максим сквозь зубы. — Из города тоже не вырваться.

— Что-то серьезное? — Костин развернул автомобиль и остановился в тени огромного платана.

— Серьезнее не бывает. — Максим окинул его внимательным взглядом. — Ты действительно приехал сюда на охоту?

Костин усмехнулся:

— Не в том смысле, как это обычно понимают.

— Понял, — быстро произнес Максим, — двадцатое августа?

— Двадцатое августа, — посмотрел на него Костин. — Я помню тебя. Ты был тогда желторотым юнцом, а я уже успел побывать в Сирии и Анголе…

— О, черт! — стукнул Максим себя ладонью по лбу. — Тарантул? Ты учил меня работать ножом? Но как же?.. — Он окинул быстрым взглядом пижонистый костюм Костина.

Тот пожал плечами:

— Иногда приходится и бабочку цеплять на шею ради дела. — И требовательно посмотрел на Максима:

— Докладывай, что случилось?

Чуть больше минуты Максиму понадобилось, чтобы изложить суть задания, которое он получил от генерала, умолчав, правда, о подлинных мотивах, почему он вдруг решился заняться поисками Ксении Остроумовой в этом развороченном предчувствиями грядущих катаклизмов гадючнике.

Костин задумчиво посмотрел на него:

— Что думаешь предпринять?

— Представления не имею! Но чует мое сердце, не обошлось без Садыкова.

— Возможно, — согласился Костин и посмотрел на него в упор. — Сегодня мне сообщили, что ее съемочную группу удалось переправить в лагерь оппозиции. Женщину хотели уберечь от неприятностей, но она, похоже, сама их нашла, раз отказалась покинуть город. Вероятно, ее следовало предупредить…

Максим вздохнул и ничего не ответил. Предупредить… Знай он заранее, что она поступит с ним так гнусно и беспардонно, то уж нашел бы способ, как отрезать ей все пути для побега…

— Может, стоит попытаться пробиться к Арипову, если Остроумова его гостья и хорошая знакомая? — предложил Максим без особой уверенности в голосе. Он понимал, что этот вариант так же бесперспективен, как и добрая дюжина тех, что крутились у него в голове с того момента, как генерал Катаев предложил встрять в эту заварушку.

— Ты с ума сошел? — справился Костин.

— Естественно, клинический случай буйного помешательства, — скептически усмехнулся Максим. — Просто ничего более умного не приходит в голову.

Нас не пропустят дальше площади перед президентским дворцом.

— Если еще раньше не пристрелят, чтобы не путались под ногами, — кивнул Костин на вынырнувший из-за угла бронетранспортер, усеянный, как мухами конский навоз, солдатами в разномастной форме. Все как один прикрывали нижнюю часть лица зелеными косынками. — Давай сматываться, пока нас не прищучили!

Солдаты загалдели и посыпались с брони. Автомобиль рванул с места, вслед ударила автоматная очередь. Костин выругался и прибавил газу. На их счастье бравые ребята на бронетранспортере, очевидно, получили другой приказ и не бросились в погоню за удиравшим от них подозрительным автомобилем.

Знали бы они, к чему это приведет…

Через пару кварталов Костин приткнул автомобиль к обочине в тени огромной шелковицы и помотал головой, словно стряхивал с себя паутину.

— Ты видел этот сброд? Они называют себя «слугами Аллаха». Говорят, еще те мясники. Но видно, дела и в самом деле плохи, если этих шакалов выпустили на улицы. Я слышал, их держат в резерве на всякий поганый случай. Это что-то вроде «черной сотни» Арипова. Иноверцев режут, как баранов…

— Вполне возможно, что этот поганый случай действительно наступил. — Максим приоткрыл дверцу автомобиля и многозначительно посмотрел на Костина. — Чуешь?

Они явственно различили глухой рокот, шедший откуда-то с гор. Костин наклонил голову, прислушиваясь, потом посмотрел на абсолютно чистое небо.

— Похоже на гром. Но на небе — ни тучки.

— Ты прав, — вздохнул Максим. — Это только похоже на гром. И по-моему, кто-то из них нашел друг друга. Арипов Рахимова или наоборот. Тебе не кажется, что там вовсю лупят ракетные установки?

— Это война, — обронил угрюмо Костин.

Максим, как эхо, повторил следом:

— Это война! — и сжал виски ладонями. Впервые он вдруг понял, что ему очень хочется закричать во весь голос от отчаяния и полной безнадеги…

Глава 9

Уже смеркалось, когда они подъехали к «Мургабу». К этому времени уличные фонари окончательно погасли: вероятно, весь персонал электростанции тоже разбежался. Трижды их останавливали патрули и с подозрением осматривали автомобиль, один из немногих на пустынной улице. Спасало их одно: номера и флажок миссии Красного Креста и Красного Полумесяца. Время от времени в разных концах города вспыхивали перестрелки. Звуки выстрелов гулко отдавались на пустых улицах, отражаясь от стен домов и мостовой. Патрули нервничали и готовы были стрелять в любой движущийся объект.

И над всем этим властвовали очень характерные звуки — обстрел городских окраин и дорог велся из ракетных установок «Град».

Максим посмотрел на затемненное здание гостиницы и внутренне содрогнулся, представив вдруг, что встретит сейчас в баре Ксению. И хотя желал этой встречи до умопомрачения, больше всего он не хотел выслушивать сейчас ее объяснения. Просто он сильно устал, и прежде всего устал злиться на обстоятельства, вынудившие его прибегнуть к тем своим умениям и навыкам, о которых предпочитал не вспоминать, как и о прежней своей жизни.

Костин тем временем обошел вокруг машины, поднял капот и, повозившись в моторе, вытащил распределительный ротор. Теперь в любом случае автомобиль останется на месте, разве только стекла выбьют, в надежде найти что-нибудь стоящее в салоне…

В вестибюле гостиницы тоже было темно, за стойкой администратора — никого, и лишь из бара шел слабый свет. Максим и Костин направились туда, но внезапно остановились: за их спинами кто-то уронил стул.

— Кто там? — спросил Костин настороженно.

Послышался шорох. Темный силуэт мелькнул на фоне окна, со стуком закрылась дверь черного хода, и опять все стихло. Со стороны бара донесся голос.

Спросили по-русски и без акцента:

— Кто идет?

— Свои, — хмуро ответил Максим.

— Свои дома сидят, — неожиданно похоже изобразил кота Матроскина Костин, — а чужие по улицам шастают…

Максим усмехнулся и толкнул дверь бара.

Навстречу им бросилась Анюта и повисла на шее у Костина, но Максим отметил про себя, что сейчас его это никоим образом не задело.

— Юрий Иванович, Максим, — наконец-то она удосужилась посмотреть на своего бывшего приятеля, — я так рада, что вы вернулись. — Это что за маскарад? — Она окинула взглядом ватный халат и чалму Максима, но, не дождавшись ответа, тут же перекинулась на Костина:

— Что с машиной? Мы сможем доехать до миссии?

— Машина цела, — успокоил ее Костин, — но едва ли получится добраться до миссии. С минуты на минуту начнет действовать комендантский час.

В городе полно патрулей. Так что вряд ли пробьемся. И думаю, не стоит до утра даже пытаться покинуть гостиницу. Нас в лучшем случае перестреляют как мух, в худшем — попадем в руки «слуг Аллаха».

— Может, попробуем связаться с российской военной базой? — раздался чей-то робкий голос.

Максим обнаружил, что за его спиной сгрудилась небольшая кучка людей: писатель Ташковский, коллега Анюты итальянский врач Джузеппе и грузная женщина средних лет, которую он прежде не встречал. Сзади за стойкой виднелась фигура уже знакомого ему бармена.

— Это не страна, — взволнованно восклицала женщина, — а сплошной бардак! Я даже не успела отметить командировку. Теперь мне не утвердят финансовый отчет… — Тон ее был обиженным и агрессивным, а в речи присутствовал явный украинский акцент.

Анюта заметила недоумение, промелькнувшее на лице Максима.

— Познакомься, это Галина Ивановна Казаченко из Николаева. Вчера вечером она прилетела сюда из Ташкента.

Ну и вляпалась же ты, Галина Ивановна, подумал Максим, глядя на озабоченное лицо хохлушки, но вслух достаточно вежливо произнес:

— Значит, вы тоже оказались за бортом?

Женщина жалобно скривилась и махнула рукой, ничего не ответив. В разговор вмешался Ташковский.

— Когда мы с Джузеппе, — кивнул он на итальянца, — добрались до гостиницы и увидели, что она практически пуста, то зашли в бар и стали думать, как поступить дальше. К несчастью, у меня забарахлила машина, и, если бы не Джузеппе, вряд ли мне удалось бы добраться до гостиницы живым.

— Si, si, — закивал итальянец и продолжил на сносном русском:

— Мы с синьором Ташковским пропустили по стопочке и вдруг услышали телефонный звонок из кабинета администратора. Оказалось, что звонили с вашей военной базы. Они проверяли, не остался ли кто-нибудь из русских в гостинице, и сказали, что пришлют за нами грузовик, но тут, прямо посередине фразы, связь оборвалась.

— Вероятно, перерезали линию. Солдаты явно нервничают и не в себе от страха, — пояснил Костин.

— Когда это произошло? — спросил Максим.

— Часа два назад.

Максиму это не понравилось. И, судя по тому, как посмотрел на него Костин, он тоже был не в восторге от подобного сообщения. Но оба промолчали, понимая, что нет смысла пугать остальных.

Ташковский взял со стойки бокал, наполненный светло-коричневой жидкостью, но не выпил, а сжал его в ладони и нервно произнес:

— Грузовик с базы будет здесь с минуты на минуту, и нас обязательно заберут отсюда. — Он махнул рукой с бокалом в сторону Максима:

— Я думаю, вы не откажетесь выпить.

Он, видно, намеренно проигнорировал Костина.

И Максим усмехнулся про себя. Писатель не забыл свою угрозу никогда больше не пить с человеком, который посмел усомниться в его профессиональных достоинствах.

— Да, это будет кстати, — согласился Максим, — сегодня у меня был крайне тяжелый день.

Ташковский повернулся и, перегнувшись через стойку, буквально в последний момент успел схватить за шиворот бармена, пытавшегося улизнуть в заднюю дверь.

— Эй, куда это ты направился?

Бармен отчаянно барахтался в его руках, пытаясь вырваться, но Ташковский держал его крепко и в секунду водрузил на прежнее место.

— Знаете, он еще и кассу прихватил, — сварливо произнесла мадам Казаченко.

— Оставьте его в покое, — устало произнес Максим, отметив краем глаза, что Костин и Анюта устроились за крайним столиком и тихо переговариваются, склонившись друг к другу головами.

— И правда, какое нам до него дело, — торопливо проговорила Галина Ивановна. — Все равно весь персонал разбежался. А у него такая отвратная рожа!

Ташковский пожал плечами и, разжав хватку, выпустил бармена. Тот незамедлительно воспользовался дарованной свободой. Проворчав под нос несколько слов на родном языке, он злобно сверкнул глазками в сторону Ташковского.

— Действительно, ну его к черту! — проворчал писатель, вытер носовым платком руку, которой только что удерживал бармена, и заметил брезгливо:

— Что он такой липкий, этот елдаш? — Затем окинул бар оценивающим взглядом и добавил с довольным видом:

— Честно сказать, самообслуживание нравится мне гораздо больше.

Галина Ивановна нервно оглянулась на темные окна и решительно произнесла:

— Нет, все-таки нужно самим выбираться отсюда, пока не поздно.

Максим устало вздохнул. Он уже понял, что имеет дело с истеричкой на грани паники, которая вряд ли прислушается к его доводам. Но все-таки попытался быть как можно более убедительным:

— Сейчас это совершенно неразумно. Молодчики Арипова стреляют без предупреждения. Причем они стреляют прежде, чем что-то спрашивают. Да и после вопросов — где гарантия, что они не убьют нас?

Ташковский вручил Максиму и Джузеппе по полному стакану коньяка и с досадой произнес:

— Черт, но мы же не лезем в их дела!

Джузеппе усмехнулся:

— Италия тоже не вмешивается в дела Баджустана, но эти бандиты, — кивнул он на окна, — без сожаления отрежут мою кудрявую голову.

— Да, мы с вами не лезем в местные проблемы, и Джузеппе не лезет. Мы даже знаем, что наша дивизия пока не проявляет излишней активности. — Максим сделал несколько глотков и скривился от отвращения. Теплая жидкость была чем угодно, только не коньяком. Тем не менее он выпил свою порцию до дна и угрюмо добавил:

— Но Арипов считает, что Россия снабжает мятежников ракетными установками — слышите грохот — и что генерал Катаев только и ждет момента, чтобы ударить в спину.

— Я думаю, — отозвался с другого конца бара Костин, — что Арипов так же, как и возле нашего посольства, сосредоточил вокруг базы приличные силы. Поэтому машина за нами вряд ли придет.

— Но у Катаева могут быть неприятности, если он оставит нас на произвол судьбы, — пробурчал Ташковский и вновь наполнил всем стаканы.

Костин смерил его взглядом и жестко ответил:

— У генерала Катаева сейчас столько забот, что ему не до горстки славян, оказавшихся здесь по собственному желанию. Он думает прежде всего о безопасности базы.

Ташковский обеспокоенно посмотрел на Максима и обвел взглядом притихших товарищей по несчастью.

— А что, база действительно в опасности?

Максим пожал плечами и с неохотой произнес:

— У меня нет никаких оснований так утверждать, но, похоже, кроме войны, есть еще одна беда.

И кажется, они придут одновременно… — Краем глаза Максим заметил, что Костин скользнул в этот момент за дверь бара, оставив Анюту за столиком в одиночестве. Он перевел взгляд на Ташковского и усмехнулся. — Вам это все должно понравиться.

Какой материал для книги, а?

Ташковский смерил скептическим взглядом уровень жидкости в стакане и сказал без особого воодушевления:

— Да, конечно, может выйти неплохая книга, — и сделал большой глоток.

— Вы сказали, что, кроме войны, есть еще одна беда. Какая? — произнесла скрипучим голосом Казаченко и налила себе водки. Ташковский молча пододвинул ей открытую банку рыбных консервов.

— Вы все, наверное, уже заметили, что жители спешно покидают город, — ответил Максим. Он сделал паузу, чтобы глотнуть из стакана, и совсем уж мрачно продолжил:

— Поначалу я думал, что они боятся резни, но потом… — И, словно собравшись с духом, закончил:

— Сегодня я разговаривал с местным аксакалом. Кажется, они ждут землетрясения.

По крайней мере, старик предсказал его в ближайшие два дня.

— Господи, — перекрестилась Галина Ивановна. — Этого нам еще не хватало. Вы что, серьезно?

— Абсолютно.

Женщина закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись, и она с трудом проговорила сквозь рыдания:

— Давайте попробуем все-таки добраться до базы.

Там мы будем в безопасности.

Джузеппе взял ее за руку:

— Синьора, успокойтесь, пожалуйста. Слезами тут не поможешь. Возможно, вам следует прилечь? — Он достал из небольшого саквояжа стандарт каких-то таблеток, растворил парочку в стакане минеральной воды и заставил женщину выпить. Затем отвел ее к низкому кожаному дивану. — Посидите здесь или полежите. В нашей ситуации нельзя, чтобы кто-то заболел.

Вернулся Костин. И выглядел он не столь безмятежно, как некоторое время назад, когда выходил из бара. Он слегка прихрамывал, щегольской пиджак разорван, на правой щеке красовалась приличная царапина.

— Чертовски глупо получилось. В машине оставались важные документы. Пришлось выйти из отеля… — Он посмотрел на Максима. — Я бы тоже сейчас что-нибудь выпил. — И без перехода спросил:

— Джузеппе, вы здесь давно. Если не ошибаюсь, около двух лет. Насколько хорошо вы знаете страну?

— Вы имеете в виду, насколько хорошо я знаю ее географию, или нечто другое? — улыбнувшись, справился итальянец.

— Вы правильно поняли, именно географию, — ответил Костин и с недоумением посмотрел на бокал, который ему пододвинул Ташковский. Но взял его и сделал пару глотков.

— Я достаточно хорошо знаю географию Баджустана, — ответил Джузеппе и обеспокоенно посмотрел в сторону Галины Ивановны. Она сидела на диване, тупо уставившись в одну точку. Анюта, заметив его взгляд, пересела к женщине и взяла ее за руку. Итальянец вновь посмотрел на Костина:

— Что вас интересует?

— Представьте, вы были бы мятежником в горах и ожидали большую партию оружия. Автоматы, гранатометы и даже несколько РСЗО[4]. Какое место вы бы выбрали, чтобы переправить его в Баджустан?

— Я, конечно, не военный, — задумчиво произнес врач, но тут же его черные глаза блеснули азартом. — Смотря откуда это оружие будет поступать…

Если из Афганистана, то через перевал Курумшан, а это почти три тысячи метров над уровнем моря, а затем через Пяндж… Но, на мой взгляд, вряд ли получится незаметно переправить через реку такую прорву вооружения. А если из России… Нет, из России невозможно. Тут только одна дорога через Киргизию: тракт Ош — Хорог. Я понимаю, для перевозки большой партии оружия нужна масса грузовиков или огромный транспортный самолет. Нет, ни то ни другое просто нереально. Незаметно проникнуть на территорию страны они не в состоянии.

— Но, насколько мне стало известно, в прошлом месяце в аэропорту совершал посадку российский транспортный самолет с грузами для военной базы.

По документам с бронетехникой. Но по какой-то причине сама техника на базу не попала. Вместо нее вновь пытаются привести в божеский вид уже прогнивший и проржавевший металлолом. Хотя смею подозревать, что там была не только бронетехника.

— Странно, если они и произвели какие-то манипуляции с техникой, как им все-таки удалось перегнать ее в горы? Это гораздо заметнее, чем колонна грузовиков. — Максим посмотрел на Костина с удивлением.

— Пока не знаю, но однозначно, что разведка Арипова это дело проворонила, и вполне возможно, кто-то все сделал намеренно. — Костин похлопал себя по карманам. — Есть у кого-нибудь сигареты?

Анюта протянула ему пачку и спросила:

— Откуда у вас кровь на лице?

Костин приложил ладонь к щеке, затем с удивлением посмотрел на пальцы.

— Я пытался подойти к машине, забрать документы. Солдаты обошлись со мной достаточно сурово. Один из них был в перчатке с металлическими заклепками. Похоже на кастет… — Он глянул на Максима. — Мне надо поговорить с тобой.

Максим посмотрел на его серьезное лицо и допил свой коньяк.

— Давай выйдем в вестибюль.

Они вышли, и оставшиеся в баре люди проводили их настороженными взглядами.

В вестибюле было темно, и заглядывающая в окно луна позволяла лишь не натыкаться на поваленные в спешке стулья. Видно, персонал покинул гостиницу в одночасье, словно по сигналу тревоги.

Вполне вероятно, так оно и было.

Костин достал из кармана фонарик, и они устроились на низком диване рядом со стойкой администратора.

— Знаешь, меня все это начинает сильно беспокоить. — Максим оглянулся на окна.

— Канонада?

— И канонада, и землетрясение. Тем более, что обстрел может спровоцировать землетрясение. По уму, мы должны покинуть гостиницу и перебраться в безопасное место. Но это возможно только утром. Если сейчас мы всей толпой вывалимся из гостиницы, солдаты расстреляют нас на месте. Так что надо как-то дожить до утра. В какой-то мере мы ответственны за этих людей, — кивнул он в сторону бара. — Думаю, Анюта будет держаться молодцом, но вот другая, — он покачал головой, — сомневаюсь. Она не молода и все время на взводе.

— Надо найти способ унять ее, иначе она доведет всех до белого каления, — хмуро согласился Костин.

— А Джузеппе, что он за человек? Мне кажется, на него можно положиться.

Костин усмехнулся:

— Не обольщайся. На самом деле Джузеппе — кадровый разведчик и очень умело играет под простачка. Поверь, это еще тот бамбино с зубами волка и хвостом лисы.

— Разведчик? — Максим посмотрел на него с недоумением. — И ты так свободно сдал ему самолет с техникой?

— Ты думаешь? — усмехнулся Костин. — Джузеппе знает об этом лучше меня. Просто я удостоверился в том, что он знает, и со временем, думаю, итальянец поделится со мной кое-какими деталями, которые мне пока неизвестны.

— Ты подозреваешь кого-то конкретно?

— Прежде чем подозревать, необходимо выяснить, с какой целью произведена эта операция. В первую очередь напрашивается подозрение, что все проделано с целью наживы. И здесь имеется несколько вариантов, кто смог бы заработать на продаже оружия.

Или за этим все-таки стоят… — он ткнул пальцем в небо, — те, до которых мы вряд ли сможем добраться. То есть на уровне государственных структур. А туда нам соваться уже не следует.

— Ты приехал сюда именно за этим?

— Нет, у меня другое задание, а манипуляции с оружием выплыли как бы нечаянно. — Костин внимательно посмотрел на Максима., — Я могу на тебя рассчитывать в случае чего?

— Можешь. — Максим подал ему руку и улыбнулся. — Двадцатое августа?

Костин улыбнулся в ответ и крепко пожал протянутую ладонь.

— Да, двадцатое августа. День рождения спецгруппы «Омега-Х».

Максим пересел на заскрипевший стул, чтобы видеть лицо Костина, слабо освещенное луной.

— Но на Ташковского, я думаю, вполне можно рассчитывать. Он выглядит солидно, и силы тоже, судя по всему, немереной.

— Разве? Я не стал бы столь поспешно верить братцу Ташковскому. — Костин провел лучом фонаря по стенам.

— Понял. В общем, ситуация дряннее некуда. Но все равно придется выводить это небольшое стадо из города и устраивать в безопасном месте. На словах звучит совсем просто. — Он замолчал на мгновение и тоскливо произнес:

— Но я до сих пор не выяснил, где находится Ксения Остроумова. Вполне возможно, ее уже нет в живых.

Костин посмотрел на него с явным интересом:

— Не думаю. Скорее всего, она в руках у Садыкова.

Максим поморщился:

— Это и есть самое страшное. Если она в руках этого подонка, живой ей не вырваться.

— Давай, Максим, без обиняков, — Костин положил ему руку на плечо, — это задание лично для тебя что-то значит?

Максим хмыкнул и не ответил. И Костин постарался перевести разговор в другое русло.

— Как я предполагаю, прорваться к Ашкену легче всего по долине реки, то есть мимо нашей военной базы. Судя по канонаде, Рахимов уже в ее верхней части.

— Ты считаешь, что это пушки Рахимова? — удивился Максим. — У Арипова тоже хватает и ракетных установок, и орудийных стволов.

В голосе Юрия Костина прозвучала явная обида:

— Я свои задания хорошо выполняю, Максим.

Арипов застигнут врасплох. Еще утром большая часть его артиллерии образовала грандиозную пробку на дороге к северу от города. Если Рахимов поторопится, он возьмет их тепленькими. А пока беспрепятственно поливает огнем. Мне кажется, он сделал ставку на внезапный удар. Если он сейчас не прорвется и не захватит город, дело его — труба. Арипов очухается очень быстро.

— Если он захватит город, то погубит свою армию, — сказал задумчиво Максим.

— Ты все-таки веришь в землетрясение?

— Я лично могу верить или не верить во что угодно, но поведение местных жителей… Большая часть пыталась покинуть город правдами и не правдами.

— Не сбрасывай со счетов, что определенную роль здесь играет и страх перед возможным обстрелом и бомбардировками города.

— Я все понимаю. — Максим потер лоб. — Черт, вдобавок ко всему голова разболелась… — Он устало улыбнулся. — Все-таки прогнозы — неблагодарное дело, и дай бог, чтобы ни один из них не сбылся.

Глава 10

— Я, конечно, помогу тебе, старик. Но помни, здесь у меня своя работа. Я поддержу вас во всем, пойду с вами, подсоблю в случае опасности, но мне все-таки придется отправиться по своим делам. В нашей конторе не любят, когда мы не являемся в нужное время на нужное место. Ты это и без меня знаешь. — Костин усмехнулся. — Но я, пожалуй, еще расколю писателя на какой-нибудь новый подвиг. Это будет для него весьма полезно.

Они вернулись в бар, и Костин громко заявил:

— Максим должен кое-что вам сообщить. Слушайте внимательно, чтобы не терять времени на разъяснения. — Он обвел взглядом собравшихся. — А где писатель?

— Только что был здесь, — ответила Анюта, — видно, поднялся в номер.

— Ладно, — сказал Костин, — я потом ему лично обо всем доложу. И уже предвкушаю, как это сделаю. — Он посмотрел на Максима:

— Ну, мистер Богуш, начинайте.

Юрий Иванович сел и стал перезаряжать миниатюрный диктофон, который вытащил из нагрудного кармана.

Максим постарался говорить кратко. Он даже не пытался что-то объяснять, просто выложил голые факты. Для умных людей этого было достаточно.

Когда он закончил, в баре наступила мертвая тишина. Выражение лица Джузеппе не изменилось, что для медика было бы странновато, но Максим уже знал о его истинных задачах и лишь подумал, что у парня действительно крепкие нервы и с выдержкой все в порядке. Такие люди ему нравились.

Анюта побледнела, но подбородок у нее по-боевому смотрел вверх. Щеки Галины Ивановны побелели, и на них ярко выделялись два пунцовых пятна. Она нервно щелкнула пальцами, оглядела всех растерянным взглядом, и вдруг ее прорвало:

— О чем вы говорите! Российская военная база — стратегически важный объект. Вряд ли на нее посмеют напасть. И она не может быть разрушена землетрясением. Ее строили с учетом сейсмической обстановки в этом районе! Я требую, чтобы меня немедленно отправили на базу!

— А какое, простите, Галина Ивановна, вы имеете отношение к российской военной базе? — справился из своего угла Костин, даже не пытаясь скрыть сарказма. — Украина — суверенное государство, и по этой причине именно оно должно заботиться о своих гражданах, неосмотрительно вляпавшихся в дерьмо.

— Вы можете требовать чего угодно, хоть до посинения, — сказал Максим жестко, не обращая внимания, что Казаченко схватилась за сердце и страдальчески скривилась. — В сторону базы я не поеду, а кто желает, пусть добирается туда самостоятельно. — Он посмотрел на Анюту и Джузеппе:

— Возможно, нам придется не просто выбираться, а даже прорываться из города. Как вы считаете, сможем ли мы укрыться на какое-то время на территории вашей миссии?

— Сначала нужно до нее добраться, — покачал головой итальянец, — и я не совсем уверен, что это достаточно безопасное место. Международные законы — не указ в этой стране.

— Что ж, тогда придется рассчитывать только на собственные силы. У нас есть машина, и мы должны влезть в нее. К тому же надо запастись едой, медикаментами, водой… Вероятно, на кухне остались кое-какие продукты, минеральная вода и соки — в баре.

Галина Ивановна побелела от ярости, судорожно хватая воздух ярко накрашенным ртом.

— Сколько отсюда до базы? — спросила она прерывающимся от негодования голосом.

— Километров тридцать горными дорогами, — отозвался Костин, — а потом вдоль Пянджа еще километров пять… И учтите, между нами и базой — армия Арипова. — Он сокрушенно покачал головой. — Нет, я бы не стал пытаться, Галина Ивановна, право слово, не стал бы.

— Не знаю, на что вы надеетесь, — пронзительно выкрикнула Казаченко и, сжав кулаки, воинственно посмотрела на Костина, — но я уверена, что Арипов побоится связываться с Россией. Я считаю, что нужно двигаться к базе, пока здесь не начались бои.

Джузеппе, стоя сзади нее, внезапно взял женщину за плечо и угрожающе спокойно произнес:

— Думаю, вам лучше закрыть свой рот. — Говорил он мягко, и глаза сияли дружелюбием, но хватка была крепкой. Галина Ивановна захлопала глазами. — Не надо показывать, какая вы глупая. — Итальянец посмотрел на Максима:

— Продолжайте, пожалуйста.

— Я все сказал, — устало отозвался Максим. — Самое важное сейчас — загрузить машину едой и водой и поскорее убираться восвояси. Думаю, нам следует двигаться на север в сторону Киргизии. Возможно, получится прорваться через границу. Наверняка сейчас ее охраняют без особого усердия.

— На сколько дней мы должны рассчитывать? — Анюта на все смотрела с практической стороны.

— На всю жизнь не запасешься, — усмехнулся Максим, — но дня на четыре, а лучше на неделю все-таки стоит попробовать. Даже если не будет землетрясения, после артобстрела здесь мало что останется. А если еще саданут ракетами…

— Прежде чем выходить, надо перекусить, — сказала Анюта, — неизвестно, когда получится поесть в следующий раз. Пойду посмотрю, что осталось на кухне. Бутерброды сойдут?

— Если их будет много, — улыбнулся Максим.

Галина Ивановна резко встала со стула:

— Ладно! Я думаю, что все тут сошли с ума, но не оставаться же мне одной в гостинице. Придется отправляться вместе с вами. Пошли, девочка, — кивнула она Анюте и взяла свечу, — приготовим бутерброды на всех.

Максим посмотрел на Костина:

— Про оружие в нашем положении лучше не думать. У меня есть два пистолета, но рисковать не стоит.

Костин хладнокровно отправил диктофон в карман и кивнул в сторону окна:

— Там, любезный мой, оружия больше чем достаточно. Если нас остановят и обыщут и найдут хотя бы один пистолет, то пристрелят на месте. В подобных переделках оружие лучше при себе не иметь. Со мной подобное случалось. И только поэтому я еще жив.

— Вполне разумно, — согласился Максим и посмотрел на Джузеппе, потягивающего сок у стойки бара:

— У вас есть пистолет?

Итальянец коснулся рукой груди и улыбнулся:

— У меня всегда все есть.

— Тогда вы остаетесь здесь, — усмехнулся Максим, — или отправляйтесь на своей машине самостоятельно.

Джузеппе вытащил из-за пазухи короткоствольный пистолет.

— Вы что здесь, командир? — спросил он, едва заметно улыбаясь, и покачал рукой, словно проверяя пистолет на вес.

— Именно, — посмотрел на него Максим, — но, если вы знаете лучшие способы, как спастись в нашей ситуации, я уступлю командование вам.

Джузеппе сжал губы, уставился взглядом в потолок и принял решение. Он положил пистолет на стойку и быстро отошел от нее. Костин рассмеялся и подмигнул итальянцу:

— Вы правильно поступили, Джузеппе. Максим — большой специалист по работе в тылу врага, причем не только интеллигентными способами… — И обратился теперь уже к Максиму:

— Не позволяй только хохлушке сесть на шею. По-моему, эта дама понимает только крепкие выражения.

В бар вошла Анюта с полным блюдом бутербродов.

— Это для начала. Сейчас сделаем еще. — Она оглянулась и с сожалением произнесла:

— Откуда она свалилась на нашу голову? Мы еще с ней натерпимся.

Максим мрачно процедил сквозь зубы:

— Что там еще?

— Она из бывших профсоюзных работников. Любительница раздавать приказы. Меня совершенно загоняла, при этом сама ровным счетом ничего не сделала. Если не считать хлеба. Нарезала вкривь и вкось несколько кусков и бросила.

— Не обращайте на нее внимания, — сказал Джузеппе. — Она перестанет нас терроризировать, если поймет, что ее никто не замечает.

— Постараюсь. — Анюта скрылась на кухне.

— Давайте сделаем запас воды. — Максим направился к бару, но тут же остановился, потому что Костин вдруг вскрикнул:

— Стойте! Слушайте!

Максим услышал скрежет и с недоумением посмотрел на Костина и Джузеппе.

— Кажется, кто-то пытается завести машину.

— Ну-ка, проверим. — Костин направился к входной двери.

Но Максим опередил его:

— Оставайся на месте. В темноте я в своем одеянии запросто сойду за местного. А тебе и так уже досталось.

Выйдя на улицу, он разглядел на переднем сиденье автомобиля чью-то темную фигуру. Нагнувшись, он заглянул внутрь и увидел Ташковского. Рванув дверцу, Максим просунул голову в салон и рявкнул:

— Чем вы тут, черт возьми, занимаетесь?

Ташковский вздрогнул и резко повернул голову.

— О, это вы, Максим. — Он с облегчением вздохнул. — Я думал, это тот тип.

— Какой тип?

— Солдат. Он хотел завести машину, но у него не получилось. Я решил проверить, но у меня она тоже не заводится.

— Выходите из машины и отправляйтесь в гостиницу, — приказал Максим. — Она не заведется.

Просто мы сняли с нее ротор распределителя.

Максим посторонился, выпуская Ташковского из машины.

— А вы хитрец, — усмехнулся писатель и с интересом посмотрел на Максима, — я бы не додумался.

— В нашем положении это — лучший способ, чтобы автомобиль не угнали. — Богуш посмотрел поверх плеча Ташковского и замер.

— Спокойно, — сказал он вполголоса. — Солдат возвращается. И не один.

— Дьявол! Скорее бежим в гостиницу, — прошептал в ответ Ташковский.

— Оставайтесь на месте и помалкивайте, — быстро проговорил Максим, — иначе они начнут стрелять без предупреждения. А потом найдут тех, кто в гостинице, и заодно расправятся с ними.

Ташковский напрягся, но потом расслабился.

Максим наблюдал, как к ним, не торопясь, приближались четверо солдат с небрежно закинутыми за спину автоматами. Они остановились на расстоянии шага, и один, судя по всему старший в группе, спросил по-русски:

— Что вы здесь делаете?

— Я подумал, что кто-то хочет угнать мой автомобиль, — ответил Ташковский.

Солдат кивнул на Максима:

— Кто хотел? Этот?

— Нет, другой. Это мой… — Ташковский быстро глянул на Максима, — знакомый.

— Где вы живете?

Ташковский кивнул в сторону гостиницы:

— В «Мургабе».

— Вы — богатый человек, — усмехнулся солдат и передвинул автомат на грудь.

Максиму это не понравилось. Но он продолжал делать вид, что совершенно спокоен.

— Ночью все должны сидеть по домам, — произнес назидательно солдат, и Максим вдруг подумал, что все обойдется. Не обошлось.

Солдат повернулся, чтобы уйти. Стоящий рядом Ташковский перевел дыхание. Но вдруг второй солдат что-то сказал первому, и тот резко развернулся в обратную сторону.

— Откуда вы приехали?

— Из России, — пробурчал Ташковский.

— Шурави. — Солдат сплюнул на землю и навел дуло автомата на Максима. — Где живешь? — спросил он по-таджикски.

И Максим понял, что вляпался. Отвечать не было никакого смысла. Через несколько секунд солдаты и так поймут, что он тоже шурави, только почему-то в таджикском халате… Слава богу, что успел вовремя избавиться от оружия…

— Я тоже российский поданный, — на всякий случай проговорил он.

Солдат взвел предохранитель и ткнул в Максима пальцем.

— Этого обыскать первым. — И сделал знак своим приятелям.

— Эй, — возмутился Ташковский, — какое вы имеете право? — И посмотрел на Максима:

— Они что, вправду собираются нас обыскивать?

— Ведите себя тихо, — сквозь зубы проговорил Максим, — не сопротивляйтесь. Чем быстрее они нас обыщут, тем лучше.

С Максимом солдаты управились быстро, потому что при нем ничего особо привлекательного для солдат, кроме начатой пачки сигарет и «командирских» часов, не было. Часы ему подарили два года назад, когда их группу разогнали. На них не было никакой надписи, кроме двух букв — ЩЧ. Часы было жалко до слез: все-таки память о ребятах из его подразделения.

Но он решил пока промолчать, дабы не спровоцировать вооруженную братию на более серьезные поступки, хотя в душе радовался, что просчитал подобную ситуацию, оставив все, что представляло хоть какую-то ценность, в сейфе генерала Катаева, в том числе бумажник с гонораром, полученным от Арипова, и серебряный браслет, который Ксения забыла в гостинице.

Ташковского, судя по всему, обыскивали впервые в жизни. Он морщился, кряхтел и с негодованием провожал взглядом каждый предмет, извлеченный солдатами из его карманов. Максим понимал, какое унижение испытывает сейчас писатель, чувствуя, как грубые лапы обшаривают его одежду и тело, но жалости не испытал. Карманы Ташковского были тем временем опустошены, и их содержимое растеклось по карманам солдат. Максим облегченно перевел дух.

Но оказывается, слишком рано. Один из солдат внезапно нагнулся и ухватил писателя за штанину. Тот завопил:

— Убери лапы, подонок!

— Идиот, — рявкнул на него Максим, — не трепыхайся! Иначе они нас пристрелят!

И тут же понял, что его предупреждения пропали даром. Солдат торжествующе вскрикнул. И Максим увидел пистолет, прикрученный к ноге писателя изолентой.

— Русские шпионы! — удовлетворенно произнес старший и осклабился. — Придется вас арестовать.

— Послушайте, — начал было Максим, но дуло автомата уперлось ему в спину. Он закусил губу. Солдат махнул рукой, приказывая им двигаться. И это было несравненно лучше, чем оказаться вдруг на обочине с простреленной головой.

Солдаты окружили их. И, заложив руки за голову, они пошли по улице. Но Максим все-таки успел прошипеть Ташковскому:

— Придурок! Какого черта вам понадобился пистолет? По вашей милости нас приняли за шпионов. А в военное время разговор со шпионами короткий…

Глава 11

Костин осторожно вышел из глубокой тени и посмотрел в сторону быстро удалявшихся солдат с двумя арестованными. Затем он повернулся и поспешил через вестибюль гостиницы в бар. Как раз в это время Галина Ивановна и Анюта принесли новую партию бутербродов. Джузеппе занимался тем, что доставал из бара бутылки с минералкой и газированной водой и ставил их на стойку.

— Писателя и Максима загребли солдаты, — сообщил Костин. — У Ташковского нашли пистолет, и их, кажется, приняли за шпионов. — Он бросил многозначительный взгляд на итальянца, и тот неожиданно покраснел.

Анюта со стуком опустила на стол чайник.

— Их расстреляют?

— Не знаю, — мрачно посмотрел на нее Костин. — Возможно, не сразу. Сначала допросят…

— Если они попадут в руки Садыкова, оттуда им не выбраться, — заметил не менее мрачно Джузеппе и покачал головой. — А их наверняка повели туда, на площадь Свободы. Надо их вытаскивать.

— Посмотрим, — вздохнул Костин, — по крайней мере, стоит попробовать.

— Зачем рисковать? — прозвучал скрипучий голос с украинским акцентом. — Вам же сказали: это бесполезно.

Костин смерил Галину Ивановну тяжелым взглядом:

— Заткните свою глотку, мадам! — и повернулся к Джузеппе:

— Надеюсь, вы меня поддерживаете?

Итальянец молча кивнул, а Анюта взволнованно воскликнула:

— Юрий Иванович, мы с вами. И думаю, сейчас надо воспользоваться машиной Джузеппе. У него есть разрешение на поездки во время комендантского часа.

— Где ваша машина? — быстро спросил Костин.

— В гостиничном гараже, — столь же быстро ответил итальянец, — если никто до нее не добрался.

— Я постараюсь пробиться к посольству. Если получится подключить посла… — Костин тяжело вздохнул. — Времени очень мало, но я попробую…

Но все-таки пойду пешком. Так безопаснее. — Он с сожалением посмотрел на бутерброды. — Чем скорее я туда попаду, тем лучше.

— Все-таки у вас есть время, чтобы выпить кофе и съесть пару бутербродов. — Анюта пододвинула ему тарелку. — И захватите несколько штук с собой. Я их уложу в пакет.

— Спасибо. — Костин благодарно взглянул на нее, принимая из ее рук чашку. — Здесь есть какой-нибудь подвал?

— Я смотрел, — отозвался итальянец, — подвал заперт, и проникнуть туда можно только с помощью гранаты.

— Жаль. — Костин обвел взглядом бар. — Все-таки отсюда надо уйти. В нынешней ситуации могут начаться разные безобразия. И мародеры заявятся сюда в первую очередь. Вам лучше подняться наверх. Небольшая баррикада на лестнице тоже не помешает. — Он оценивающе взглянул на Джузеппе:

— Надеюсь, в мое отсутствие вы присмотрите за женщинами?

— Не сомневайтесь, я присмотрю за всеми, — усмехнулся итальянец.

Костин понимал, что это весьма слабое утешение; но делать было нечего. Он допил кофе, положил в карман пакет с бутербродами.

— Я вернусь, как только смогу. Постараюсь вместе с Максимом.

— Не забудьте о Ташковском, — напомнила Галина Ивановна.

— Попробую, — сухо ответил Костин. — Не уходите из гостиницы.

Он вышел из бара, миновал вестибюль и, остановившись возле стеклянной входной двери, долго вглядывался в темноту. Убедившись, что поблизости никого нет, толкнул дверь и очутился на улице.

Костин двинулся к той части города, где находилось российское посольство, стараясь держаться ближе к стенам домов и прятаться в тени деревьев.

Посмотрев на часы, он обнаружил, что нет еще десяти, хотя показалось, что уже глубокая ночь. Просто здесь слишком рано темнело. И хотя Костин не любил загадывать на будущее, при удачном стечении обстоятельств он мог бы вернуться в «Мургаб» до утра.

Поначалу он шел довольно быстро, скользя вдоль домов, как привидение. Но, приближаясь к президентскому дворцу, он понял, что вступает в район, забитый войсками Арипова. Темные улицы освещались фарами снующих туда-сюда грузовиков, лязгали гусеницы и ревели моторы танков и БМП, стучали ботинками перебегающие с места на место солдаты, там и тут раздавались резкие команды и редкие, пока одиночные выстрелы.

Костин остановился и нырнул в сплошную стену кустарника, окружавшего маленькую площадь с неработающим фонтаном. Накрывшись с головой курткой, он развернул карту и осветил ее фонариком. И тяжело вздохнул. По всему выходило, что добраться до посольства и правда будет чертовски трудно. На его пути находилась старинная крепость Аль-Фаттах, которую Арипов, как и его предшественники, использовал в качестве арсенала. Неудивительно, что вокруг так много войск. Армейские части, которые готовились встретить Рахимова в долине Пянджа, снабжались боеприпасами из этой крепости. Этим и объяснялось столь интенсивное движение грузовиков и бронетехники.

Некоторое время он вглядывался в карту, стараясь найти наиболее приемлемый, а значит, безопасный вариант обходного пути. И понял наконец, что на это придется потратить лишний час времени, но другого выхода не было. Он прислушался. И догадался, что его беспокоило в последнее время. Просто смолкла артиллерийская канонада, и наступила сравнительная тишина.

Юрий Иванович вынырнул из кустарника, огляделся по сторонам и быстро перебежал улицу, досадуя, что его кожаные туфли скрипят. Он завернул за угол, вновь огляделся и пошел, почти побежал в сторону от крепости.

Интересно, почему прекратился артиллерийский обстрел? В своей жизни он повидал немало боевых действий в Латинской Америке, в Африке и на Ближнем Востоке, поэтому научился не игнорировать подобные детали и делать из них выводы.

Прежде всего, орудия и ракетные установки несомненно принадлежали Рахимову. Он сам видел, как правительственная артиллерия безнадежно застряла на горном перевале. Пушки Рахимова стреляли, разумеется, не в воздух, а по живой силе противника. Теперь огонь прекратился, и это однозначно говорило о том, что силы оппозиции передвигаются, а то и атакуют войска Арипова, потрепанные артиллерийским обстрелом и ракетными ударами.

Подтверждением этому могли быть новые залпы. И если они прозвучат ближе, стало быть, наступление Рахимова проходит успешно.

Костин так увлекся рассуждениями, что чуть не налетел на армейский патруль. Лишь в последний момент успел юркнуть в тень. Патруль прошел мимо, и он с облегчением перевел дух. К тому времени, когда он почти добрался до посольства, ему удалось избежать встречи с тремя патрулями. Но это сильно задержало его, и, когда он достиг нужной улицы, было уже очень поздно. Но не это было самое страшное. Дорогу к посольству преграждал кордон из трех БМД[5], грузовика и нескольких десятков солдат, клацающих затворами автоматов и возбужденно размахивающих руками. Заграждения из мешков с песком, темные окна посольства, работающие моторы машин, крупнокалиберные пулеметы, смотрящие в сторону крохотного пятачка российской территории, гранатометчики с «мухами»… Все это говорило о многом, и в первую очередь о том, что посольство не охраняют от нежелательных эксцессов, его готовятся захватить. И Юрий Иванович снова ушел в тень.

Артур Ташковский был удачливым писателем.

Критики хвалили его. Он исправно получал различные премии и лауреатские звания. Его книги шли нарасхват и приносили приличную прибыль. Он рассчитывал на то, что доходы будут расти, поскольку реально оценивал свои возможности. Возможности, которые позволят ему жить так, как всегда хотелось жить, — ни от кого не завися, не надеясь ни на чье покровительство. И поэтому всеми силами он старался поддержать в глазах читателя тот образ, что когда-то скроил по собственному усмотрению и который рьяно культивировал с помощью литературных обозревателей и литагентов.

Свой первый роман «Капкан для недоноска» он опубликовал десять лет назад. В то время начинающий писатель носил скромную фамилию Ташков (Ташковским его «сделали» в издательстве, посчитав отцовскую фамилию неподходящей для обложки).

Иногда его статейки о том, как славно охотиться на шустрого хариуса где-нибудь на Алтае, или о том, какие чувства испытывает человек, встретившись с медведем на горной тропе один на один, печатались в «Комсомолке», но успех имели средний, и Артур жил впроголодь. Когда «Капкан» оказался первым в списке бестселлеров, никто не удивился больше, чем сам Артур Ташковский. Он знал, что вкусы читателей переменчивы и хорошо писать — это еще не все, — чтобы закрепить успех, нужно стать заметной фигурой на общественном небосклоне. Необходимо было превратиться в звезду.

И он решил подхватить мантию Джека Лондона, а если получится — и самого Хемингуэя и стать мужчиной из мужчин. Он охотился на сибирских медведей, кавказских кабанов и уссурийских тигров, ловил рыбу на Каспийском море, ходил под парусом на балтийских регатах и взбирался на вершины Памира и Кавказа, летал с геологами на вертолете и, как Хемингуэй, потерпел катастрофу, только в горах Таймыра, где впервые попробовал сырую оленью печень и пил стаканами теплую еще оленью кровь… И как ни странно, везде под рукой оказывались фотографы, или оператор с видеокамерой, или бородатый летописец с диктофоном на изготовку. И все эпизоды его бурной жизни тотчас озвучивались на телеэкране или попадали на страницы газет и журналов.

И лишь иногда ему становилось стыдно. Потому что на самом деле до Хемингуэя или Джека Лондона ему было далеко, как до звезды с красивым названием Альтаир. И медведи, м кабаны, и даже единственный тигр — в него он не сумел попасть с трех выстрелов — на самом деле были жалкими, затравленными животными. Как и тот марал, что доставили ему из заказника ради очередной серии фотографий и рогов, которых ему не хватало для охотничьей коллекции. Маралу только что срезали панты. Он смотрел на Ташковского огромными печальными глазами. И Артур впервые не смог выстрелить, ушел в охотничью избушку. И только через некоторое время сумел пересилить себя и сфотографироваться рядом с уже убитым оленем, на голове которого услужливые егеря исхитрились закрепить чужие рога.

Штурм горных вершин состоял в том, что его буквально вносили на вершину профессиональные, хорошо оплаченные альпинисты. А от сырой печени и крови его вытошнило за ближней ярангой, и после он целую неделю жил на одной минеральной воде… Вертолет же Артур ненавидел и залезал в него, только когда появлялась необходимость освежить в памяти читателей свой героический образ. Образ отчаянного, готового на все ради интересного материала писаки, батяни Арта, как прозвали его журналисты. Правда, рыбалку Ташковский любил и достиг в ней неплохих результатов. Но, несмотря ни на что, он все же был хорошим писателем, хотя и опасался, что скоро выдохнется и провалится с очередным романом.

Пока его образ соответствовал образу рыцаря без страха и упрека, пока его имя мелькало на страницах газет, а физиономия не сходила с телеэкрана, пока деньги текли в его кошелек, он был вполне счастлив и спокоен. Ему нравилось, что писателя Ташковского хорошо знают в обеих столицах, в аэропортах встречают журналисты, а то и первые лица маленьких областей и республик.

С его мнением считались, его порой цитировали, если дело касалось несложных экономических проблем или политических событий в России и даже за рубежом. Если случались недоразумения или затруднения, одно упоминание его имени избавляло Ташковского от неприятностей. Поэтому, когда он вновь оказался в тюрьме, это не особенно его огорчило. Ему и прежде приходилось попадать в милицию, как-то раз даже ночевать в заведении, которое сами милиционеры прозвали «обезьянником». Но заточение продолжалось самое большее несколько часов. Затем — чисто символический штраф, распитие бутылки коньяка с милицейским начальством, и конфликт благополучно завершался до очередной выходки Артура Ташковского. И сейчас, похоже, события развивались по раз и навсегда написанному сценарию.

— Хорошо бы выпить, — сказал он сердито, — но эти сволочи забрали мою фляжку.

Максим промолчал, продолжая осматривать камеру. Он предполагал, что прошло не менее часа с момента их ареста. Но только предполагал, так как часы вслед за паспортом перекочевали в карман одного из солдат.

Здание, где они находились, было старым, с каменными мощными стенами и железной дверью, без современных ухищрений. Единственное, затянутое решеткой, оконце находилось под самым потолком.

Даже встав на табурет, Максим с трудом дотянулся до него, а ведь роста он был немаленького. Он смог различить неясные очертания строений напротив и понял, что они находятся на втором этаже внутреннего здания бывшего КГБ Баджустана, расположенного недалеко от президентского дворца. Ему стало не по себе. Он знал, что здание и раньше, и при Арипове служило тюрьмой. Но Максим постарался не показать свою обеспокоенность. Он слез с табурета и спросил Ташковского:

— Какого черта вам нужен был пистолет?

Тот недоуменно уставился на него и пожал плечами:

— Я всегда ношу его при себе. Человек с моим положением часто попадает в досадные ситуации.

Всегда есть чокнутые, которым не нравится или, наоборот, очень нравится то, что я пишу. Поверьте, выяснять отношения с теми и другими одинаково сложно и неприятно. К тому же несколько раз мне пытались доказать, что есть ребята, как правило с бритыми черепами, которые гораздо смелее и круче меня. Кстати, у меня есть разрешение на ношение оружия…

— Не знаю, насколько оно нужно вам дома, но здесь ваша лицензия всем до фонаря. Из-за вашего разгильдяйства мы попали в руки Садыкова. И мне совсем не улыбается встретиться с этим ублюдком лицом к лицу. У меня с ним старые счеты.

— Чем он вам так досадил? — удивился Ташковский и тут же самодовольно усмехнулся. — Стоит ему узнать, что мы оказались в кутузке, как он примчится сюда на всех парах, и нас тотчас же выпустят.

И помяните мое слово, еще прощения попросят.

Максим почти с сожалением посмотрел на тупого высокомерного индюка, который чересчур поверил в свою значимость. Но как быстро развеются его иллюзии, разлетятся в пух и прах по ветру, когда он увидит перед собой костоломов Садыкова. Эти ребята точно уж книг не читают, и им нет никакого дела, кто ты такой на самом деле…

— Вы что, серьезно на это рассчитываете? — спросил он вкрадчиво.

— Разумеется, — вспыхнул Ташковский. — Меня здесь все знают. Сам Арипов читал мои книги… Он пожалеет о том, что случилось.

Максим вздохнул:

— По-моему, вы несколько заблуждаетесь по поводу Арипова. Даже будь вы трижды Нобелевским лауреатом или самим папой римским, ему сейчас искренне на вас наплевать!

На какое-то мгновение Ташковский даже потерял дар речи от подобного кощунства. Но постарался не показать, сколь глубоко его задело замечание Максима.

— Наплевать? С чего вы взяли, что ему наплевать на меня?

— Вы слышали орудийную стрельбу? Если вы еще не поняли, то объясняю популярно: это Арипов сражается за свою жизнь. Если победит Рахимов, дядюшке Фархату — крышка. Ему сейчас ни до кого нет дела.

И он, как плохой врач, не любит афишировать свои ошибки. Если Арипов узнает о нас, тут же велит устроить небольшой сабантуйчик со стрельбой в подвальчике. Догадайтесь с трех раз, кто у них сойдет за мишень? — Он смерил Ташковского скептическим взглядом. — Догадались? Правильно, мы с вами. И как вы поняли, сделают все тихо, без огласки. Здесь такое в порядке вещей. Так что молите Бога, чтобы Арипову о нас не доложили. Будем надеяться, что его солдаты достаточно ленивы и неисполнительны.

— Но международная конвенция…

— Заткните вы эту конвенцию сами знаете куда! — не сдержался и рявкнул Максим. — Вы что, с луны спрыгнули, не понимаете, куда попали? Арипов за пять лет своего правления уничтожил более десяти тысяч человек. Их без суда и следствия сбрасывали в пропасть или давили танками в пустыне. Эти люди попросту исчезли, так что молитесь, чтобы поутру не пополнить их ряды.

— Это полнейшая ерунда! — вспылил Ташковский. — Я приезжаю сюда третий раз и ничего подобного не слышал. Массовые казни не так-то легко утаить. К тому же здесь постоянно пасутся ребята из Красного Креста и Полумесяца. От них и вовсе ничего не скроется.

— Кто вас приглашал в Баджустан?

— Президент. И Садыков. Мы с ним — друзья.

Здесь хорошая охота, да и пару раз в горы поднимались. Отменную форель ловили…

— А с кем-то еще вы встречались?

— Конечно, и с чиновниками, и с простыми людьми. Поверьте, мне все равно, с кем общаться, лишь бы человек был хороший. А они и вправду славные ребята!

— С вашей стороны это звучит просто благородно, — заметил язвительно Максим. — И вы помните имена этих славных ребят?

— Еще бы! Больше всех мне понравился министр внутренних дел Мамедов. Он…

— Не надо, — простонал Максим и, сев на табуретку, закрыл лицо руками.

— А что? — удивился Ташковский.

Максим отнял ладони от лица и посмотрел н", него:

— Послушайте, что я хочу рассказать вам. Это будет совсем коротко. Ваш славный приятель Мамедов начинал еще в советские времена под крылышком Садыкова. Арипов давал команду «фас», и они давили каждого, кто посмел хотя бы искоса в сторону первого секретаря обкома посмотреть, не то что слово молвить. А следы они заметать умеют. Только вы не правы что никто об этом не знал. Ребята из нашего посольства не зря свой хлеб едят. А что касается Красного Креста и Красного Полумесяца, то они тоже не балду пинали, это я вам ответственно заявляю, просто сейчас это к делу не относится.

Мамедов был отличным исполнителем, но однажды он допустил промах. Один из смерткиков выжил и. ускользнул из его рук. Это его пушки и ракеты стреляют сейчас на подступах к городу. Пушки и ракеты Сулеймена Рахимова. — Максим похлопал Ташковского по плечу. — Арипов не простил это Мамедову. И знаете, что с ним случилось?

Ташковский сидел вжав голову в плечи. И, посмотрев затравленно на Максима, с трудом произнес.

— Откуда я знаю?

— И никто не знает. Мамедов исчез. Как сквозь землю провалился. Или испарился. По-моему, его просто закопали где-нибудь под барханом Возможно, даже живым. Это у них тоже в порядке вещей.

— Но ведь он был таким хорошим, приветливым малым. Знал массу анекдотов. Мы сошлись на почве любви к рыбалке. И я не заметил у него никаких отрицательных задатков. А ведь как писатель должен был обратить на это внимание в первую очередь.

— Неудивительно, что вы ничего не заметили. У людей, подобных Мамедову, мозг разбит на ячейки.

Если кто-то из обычных людей убьет человека, то останется с этим на всю жизнь. Будет заниматься самоедством и самобичеванием. Но с Мамедовыми все иначе. Они убивают людей и тут же забывают об этом. Эта жизненная ячейка словно выпадает из их памяти, выключается навечно. Поэтому они всегда готовы убивать. И это ни в коей мере их не беспокоит и не сказывается на дальнейшей жизни.

— Господи, — Ташковский схватился за голову, — я ловил рыбу с убийцей.

— Больше уже не будете ловить, — жестко произнес Максим. — Вы вообще ни с кем и никогда больше не будете ловить рыбу, если мы не выберемся отсюда.

— Но тогда зачем здесь наши вояки? Дармоеды!

Неужели нельзя навести порядок в этом гадючнике?

— Не трогайте армию, если ни черта в этом не понимаете! — Максим окинул Ташковского брезгливым взглядом. — Вы не видите дальше собственного носа! Но стоит вам получить щелчок по лбу, как тут же орете «Караул!» и бросаетесь за помощью к военным. А они, к вашему сведению, придерживаются здесь политики невмешательства. — Он исподлобья посмотрел на Ташковского. — Или вы желаете, чтобы Россия повторила печальный опыт войны в Афганистане? И потом, свободу нельзя поднести людям на блюдечке, они сами должны ее взять. Рахимов это знает и, похоже, кое-чего уже добился… — Максим взглянул на поникшего Ташковского. — Вы хотели украсть нашу машину, не так ли? Не солдаты, а именно вы хотели угнать ее, чтобы скрыться в одиночку? Я прав?

Ташковский растерянно улыбнулся и развел руками.

— Я зашел в вестибюль, когда вы разговаривали с Костиным. Услышал про землетрясение, испугался и подумал, что нужно поскорее удирать из города.

— И вы решили бросить остальных на произвол судьбы?

Ташковский горестно глянул на Максима и едва заметно кивнул.

— Не понимаю. — Максим посмотрел на него с сожалением. — Я этого не понимаю. Вы — писатель, известная личность. Человек с железной волей, с которым, как я полагаю, никто не может сравниться в стрельбе, борьбе, пилотировании самолета. Что случилось с вами?

Ташковский почти упал на грязный матрац на полу, отвернулся к стене и сдавленно произнес:

— Идите вы к дьяволу!

Максиму показалось, что он вот-вот зарыдает.

Глава 12

За ними пришли часа через четыре. Вытащили из камеры и погнали куда-то по коридору. Стены кабинета, куда их привели, были серо-зеленого цвета. Он был голым и мрачным, как и все подобные кабинеты. И так же обычен, как и фигура сидящего за столом человека. Темные с прищуром глаза и равнодушный взгляд можно встретить в любой точке земного шара, там, где одни люди пытаются упрятать за решетку других людей. И будь они хоть раскосые, хоть темнокожие, хоть рыжие, хоть блондины, суть у них — одна, а все прочее не имеет никакого смысла.

Человек долго и бесстрастно разглядывал арестованных, затем, почти не повернув головы, произнес в темноту за своей спиной:

— Дурак! Они мне нужны поодиночке. Уведи вот этого!

Он ткнул авторучкой в Максима, и того немедленно вывели из кабинета и вновь водворили в камеру.

Щелкнул ключ в замке, и Максим остался один.

Опустившись на матрац, он стал размышлять о том, что может с ним произойти, если он попадет в руки молодчиков Садыкова. Но это странным образом его почти не беспокоило. А вот саднящее чувство вины, которое он испытывал с того самого момента, когда в порыве отчаяния сообщил службе охраны гостиницы, что Ксения стащила у него бумажник, стало еще сильнее. Он ощущал необъяснимое волнение. И стоило ему подумать, что Ксения наверняка еще жива и, вполне возможно, вспоминает прошедшую ночь и то, что произошло между ними, как Максима затрясло словно в лихорадке, на лбу выступил холодный пот. Он выругался шепотом, но без прежней злости, потому что понял, как сильно ему хочется вновь встретиться с ней, живой и здоровой. Только вряд ли он доживет до рассвета, если Садыков узнает, что за птица залетела в его клетку. Одна надежда на Рахимова…

Максим прислушался. Похоже, пушки не возобновляли стрельбы, и он не имел представления, где сейчас находятся войска оппозиции. Если Рахимов в самом скором времени не захватит Ашкен, Максима в лучшем случае расстреляют, в худшем — он повторит судьбу Мамедова. Но есть и третий вариант: погибнуть под развалинами, когда начнется землетрясение.

Внезапно он почувствовал страшную усталость.

Казалось, если не заснет сейчас, то сойдет с ума.

Максим не стал противиться организму, вытянулся на матраце и заснул.

Его грубо разбудили, когда серый рассвет забрезжил в оконце под потолком и в камере стало немного светлее. Снова повели по коридору и грубо втолкнули в ту же самую мрачную комнатенку с грязными стенами. Ташковского в ней не было, а сидящий за столом человек вытер лоснящуюся физиономию носовым платком и улыбнулся:

— Входите, господин Богуш. Присаживайтесь.

Это звучало не как приглашение, а как приказ.

Максим сел на жесткий стул и положил ногу на ногу, попытавшись сделать это как можно более непринужденно. Человек едва заметно усмехнулся и заговорил по-русски почти без акцента:

— Я — следователь военной прокуратуры, Нураев. Как вы находите мой русский, господин Богуш?

Я ведь преподавал его почти десять лет, пока не за кончил в Ашхабаде юридический факультет университета.

— Прекрасный русский, — пожал плечами Максим.

— Очень приятно, — улыбнулся следователь, продемонстрировав целый ряд золотых зубов. — Надеюсь, мы поймем друг друга. Когда вы последний раз встречались с генералом Катаевым?

— Я слишком мелкая сошка, чтобы встречаться с генералами, — усмехнулся Максим.

— А с Верьясовым? Советником посла Сергеем Верьясовым?

— Тем более. Я просто не знаю такого человека.

Нураев смерил его тяжелым взглядом исподлобья и перевел его на лежавший перед ним лист бумаги.

Не поднимая глаз, спросил:

— Когда вас завербовала американская разведка?

— Черт возьми! — взорвался Максим. — Что за чепуху вы несете, милейший?

Нураев резко поднял голову и злобно посмотрел на Максима:

— Значит, вы состоите в российской? Вы русский шпион?

— Вы с ума сошли! Что за бред сивой кобылы?

Какой я шпион?

Нураев снисходительно улыбнулся:

— Интересно, с какой тогда целью вы переоделись в этот халат, Богуш? Но можете не отвечать.

Мы знаем, под чьей крышей вы работаете и что на самом деле из себя представляете. Мы также знаем, что военные с базы тесно сотрудничают с Рахимовым, чтобы свергнуть законное правительство Фархата Арипова.

— Почему ж тогда мне доверили монтировать охранную сигнализацию в президентском дворце? — Максим окинул Нураева скептическим взглядом. — Или вам по какой-то причине именно сейчас понадобился козел отпущения в виде российского шпиона? Решили доказать, что не дремлете и мышей пока ловите?

Нураев скривился в улыбке:

— Вы очень крупная мышка, гражданин Богуш.

Но по какой-то причине мы лишь вчера получили задание заняться вами вплотную. К сожалению, из-за дипломатического статуса мы не сумели вовремя арестовать некоторых ваших приятелей из посольства. Но наш МИД посылает официальный протест в Москву по поводу их деятельности, несовместимой с законами нашей республики. И ваш дружок Верьясов уже объявлен персоной нон грата. — Нураев вновь щедро блеснул зубами. — Видите, латынь я тоже не забыл. Неплохо для тупого азиата, а?

— Очень подходящее выражение, — заметил сухо Максим, особо не акцентируя, какое именно высказывание Нураева имел в виду.

Нураев вздохнул и смерил его взглядом учителя, взирающего на строптивого ученика.

— Не стоит оскорблять меня, Богуш. Ваш сообщник — этот Ташковский, — одновременно российский и украинский агент, и он уже признался во всем. Хохлы вообще-то слабаки, хотя и очень упрямы, вы согласны?

— В чем он признался? Он такой же шпион, Нураев, как вы — святая мать Тереза! — Максим машинально провел ладонью по столу и ощутил под ней влагу. И, взглянув на ладонь, обнаружил, что она в крови. И тогда он с ненавистью посмотрел на Нураева.

Тот усмехнулся:

— Да-да, гражданин Богуш, он во всем сознался.

Затем следователь вытащил из кожаной папки чистый лист бумаги, аккуратно разложил его перед собой и, подняв ручку, выжидательно посмотрел на Максима:

— Итак, начнем? Когда вы в последний раз видели Верьясова?

— Я никогда не видел Верьясова.

— Когда вы в последний раз видели генерала Катаева?

— Я никогда не видел генерала Катаева, — в тон следователю повторил Максим.

Нураев положил ручку на стол и вкрадчиво произнес, причем глаза его чуть не слиплись, словно от патоки, струившейся из-под тяжелых век.

— Ну что, может, проверим, упрямее ли вы своего сообщника? Или все-таки посговорчивее? Для вас это было бы лучше. Как и для меня, впрочем.

Максим прекрасно знал, что за его спиной стоят двое громил в камуфляже с тупыми, равнодушными рожами. Они стояли неподвижно, не издав ни единого звука за время его беседы с Нураевым. Но Максим чувствовал их присутствие и знал: если поступит приказ, мало ему не покажется. И тогда решил прибегнуть к уловке из арсенала Юрия Ивановича Костина.

— Нураев, — произнес он лениво, — Арипов шкуру с вас спустит за вашу самодеятельность.

Нураев выпрямился на стуле, опустил авторучку на стол и окинул Максима внимательным взглядом, но ничего не сказал.

Воодушевленный его молчанием, Максим продолжал уже с суровыми интонациями в голосе:

— Он в курсе, что я здесь? Вы не хуже меня знаете, что президент — человек очень строгий, особенно если его рассердить. Вчера при мне он сделал такую выволочку Садыкову — тот аж затрясся!

— Вы что, вчера видели Арипова? — справился Нураев дрогнувшим голосом.

Максим снисходительно улыбнулся, словно и вправду встречи с Ариповым были для него самым обычным делом.

— Конечно. — Он наклонился к столу и пристально посмотрел прямо в глаза Нураеву. — А вы знаете, кто такой Ташковский, которого здесь только что избили? Это всемирно известный писатель. И здесь он по приглашению президента и Садыкова. Неужто он ничего не сказал вам об этом?

— У Нураева несколько раз дернулась щека, дыхание стало хриплым и прерывистым.

— Он пытался мне внушить, что… — Нураев осекся и почти с ужасом посмотрел на Максима.

Но тот, словно ничего не заметив, говорил, не сводя беспощадного взгляда с наглого стервеца, которому вздумалось его запугать…

— Вы ставите Арипова в трудное положение, — продолжал он свое наступление на позиции Нураева. — Сейчас у него одна мигрень — Рахимов. Но это еще куда ни шло. С ним он как-нибудь справится. Он сам мне об этом сказал. Правда, его беспокоит российская военная база. Он не знает, на чьей стороне они выступят, если этого потребуют обстоятельства. Если в поддержку Рахимова, то расколют Арипова как орех.

— А при чем тут я? — совсем уж неуверенно вопросил Нураев.

Максим откинулся на стуле и очень убедительно изобразил ужас на лице.

— Как при чем? Вы что, идиот? Не понимаете, что даете военным в руки такой козырь! Да они только этого и ждут! Ташковский — российский подданный и — весьма заметная фигура в России и на Западе.

Думаю, скоро генерал Катаев станет запрашивать у Арипова о судьбе Ташковского, и учтите, не по своему желанию, а по приказу нашего президента. И если Арипов не предъявит ему писателя живым и здоровым, Катаев вынужден будет применить силу.

Военную, естественно. Кандидат на Нобелевскую премию — это вам не я, рядовой монтер охранной сигнализации. И Катаев понимает, что общественное мнение на этот раз будет на его стороне.

Нураев продолжал молчать, вперив взгляд в по-прежнему чистый лист бумаги. Щека его нервно подергивалась, а костяшки пальцев руки, сжимающей авторучку, побелели от напряжения. Максим помолчал мгновение, давая ему возможность дозреть, и безжалостно добил:

— Я уверен, что Ташковский ничего вам не сказал о Катаеве и Верьясове. По очень простой причине: он понятия о них не имеет. Вы использовали этот прием, чтобы запугать меня. Но вы просчитались, господин военный следователь. Через некоторое время Арипов всех поставит на уши, чтобы найти Ташковского и предотвратить в зародыше назревающий конфликт с Россией. Потому что знает: если писателя не найдут, то, пока он будет драться с Рахимовым, русские ударят ему в спину и прищемят задницу. И если президент узнает, что именно вы в силу своей идиотской исполнительности задержали Ташковского, да еще избили его до полусмерти… Давайте поспорим: вы и пяти минут не проживете. Поэтому я советую вам послать к писателю врача и упросить, чтобы он молчал о случившемся. Как вы этого добьетесь — это уже ваши личные проблемы, Нураев!

Лицо Нураева приобрело такое выражение, что Максим едва не рассмеялся. Судя по тому, как побледнела и вытянулась его физиономия, в медицинской помощи нуждался сам следователь. Наконец Нураев закрыл рот, перевел дыхание и приказал:

— Уведите его в камеру.

Максим почувствовал на плече руку одного из громил. На этот раз его подтолкнули к выходу не так грубо.

Некоторое время он приходил в себя, не веря, что удалось вырваться из рук Нураева живым и здоровым. Хитрость удалась, и все происходящее виделось теперь в другом свете.

По-видимому, Нураева теперь опасаться не следовало. Но оставалась проблема, как выбраться из подвала. Максим опасался, что Садыков в конце концов разнюхает, кто попал к нему в каталажку, и тогда ему точно несдобровать. Но помимо этого, в скором времени возможен обстрел города из тяжелых орудий. И здание бывшего КГБ наверняка обстреляют в первую очередь. К тому же Максиму совсем не улыбалось оказаться под развалинами, если вдруг начнется землетрясение…

Нет, надо подогреть страхи Нураева. Для этого нужно увидеть его вновь. Максим подозревал, что встреча произойдет совсем скоро. Возможно, Нураеву захочется узнать побольше о его знакомстве с Ариповым. Максим так усиленно подчеркивал этот факт. Чтобы не сгореть от любопытства, следователь пригласит его в кабинет на беседу. Максим усмехнулся: слишком уж слова «кабинет» и «беседа» не подходили к мрачной комнатенке и манере ее хозяина вести разговор…

Он посмотрел вверх. Солнечные лучи вовсю пробивались сквозь окошко. Максим подумал, что Костин наверняка вывел всех оставшихся в «Мургабе» за пределы города. Даже пешком они могли удалиться на приличное расстояние. Он почему-то не сомневался, что Костин сделает все как полагается. Но тут перед глазами всплыло лицо Ксении.

Она смотрела на него с тем же выражением, как и тогда, когда впервые увидела его в зеркале… Кажется, она сильно удивилась, и, похоже, сильнее, чем это происходит при виде незнакомого человека. Он еще раз извлек из памяти тот ее взгляд, слегка испуганный и в то же время ошеломленный… Нет, ему показалось! Она не ожидала увидеть в баре соотечественника. Этим и объясняется столь странная реакция на его отражение…

Вздохнув, он прислушался и вдруг понял: снаружи что-то происходит. Из-за стен камеры доносился шум, на который он, погруженный в воспоминания, не обратил никакого внимания, — рев моторов, стук подошв сапог перебегающих туда-сюда людей, неясный гул голосов и прерывающие его резкие звуки команд — так рявкают младшие командиры во всех армиях мира.

Максим приставил стул к стене, встал на него и попытался выглянуть наружу. Но земли видно не было. Ему удалось разглядеть только верхнюю часть зданий напротив. Минут пять он пытался определить, что происходит, и в конце концов уже готов был спрыгнуть со стула, как совсем рядом раздался грохот: выстрелило орудие, затем другое, третье… А потом раздался леденящий душу звук. Максим понял, что в ход пошли ракетные установки. Горячий воздух в камере всколыхнуло, следом в окно влетело облако цементной пыли, резко запахло известкой и порохом.

Максим ухватился за край решетки, прикрывающей окно, подтянулся… И тут же увидел характерную светящуюся «иглу» в небе и следом — красный отблеск огня на крыше стоящего напротив здания. Послышался взрыв. Фасад здания медленно, как в кино поехал вниз и с грохотом потонул в клубах серой пыли. И почти одновременно с этим Максим почувствовал, что стул тоже поехал куда-то в сторону.

Он ощутил под ногами пустоту, лягнул воздух ногами, пытаясь найти стул, и тут его, как маятник, резко качнуло влево, затем вправо, и низкий басовитый гул земли заслонил и эхо взрыва, и крики людей, и рев машин… Нестерпимый ужас, казалось, накрыл его с головой, но в этот момент новый взрыв раздался совсем рядом. Сильный поток воздуха отбросил его к противоположной стене. Последнее, что он запомнил, — удар головой о дверной косяк и возникшее в проломе стены лицо Ксении, смотревшей на него со страхом и удивлением.

Глава 13

Очнулся Максим от резкой, саднящей боли в плече и тут же почувствовал касание чьих-то пальцев на своем лице. Он открыл глаза. Ксения, склонившись над ним, осторожно извлекла из его щеки кусочек стекла и, заметив, что он смотрит на нее, как ни в чем не бывало показала ему крошечный осколок:

— Благодари Бога, что успел вовремя закрыть глаза.

В то же мгновение нестерпимый грохот ворвался в его сознание, он зажмурился, но Ксения продолжала спокойно и скрупулезно избавлять его лицо от осколков. Это было достаточно болезненно, но терпимо, к тому же Максима больше интересовало происходящее на улице.

Он попытался открыть рот, чтобы спросить об этом, но он был набит пылью. Пришлось сплюнуть на пол, чтобы очистить его. Ксения покосилась на него, но ничего не сказала.

— Послушай, — наконец с трудом произнес Максим и отвел ее руку от своего лица, — как ты здесь оказалась?

— Привет, дорогой! — Она криво усмехнулась. — Или ты не знаешь, где следует находиться мелкой воровке?

— Прости. — Он виновато взял ее за руку. — Мне очень хотелось тебя найти. В горячке я не нашел другого способа, чтобы объявить тебя в розыск. К тому же, согласись, ты поступила со мной не лучшим образом. Зачем сбежала? Я ведь не собирался навязываться.

— Потому и сбежала, — вздохнула Ксения и высвободила руку, — чтобы не успел ко мне привязаться. — Она едва заметно усмехнулась. — По правде говоря, я только этого и испугалась… — Женщина оглянулась. — Я не понимаю, что там происходит…

И вдруг их словно подняло на качелях и несколько раз ощутимо качнуло из стороны в сторону. И вновь этот гул, протяжный, басовитый, слился со звуком взрыва, прогрохотавшего совсем близко.

— Идиоты! — схватился за голову Максим. — Они лупят по городу, и им плевать на землетрясение!

— Землетрясение! — прошептала побелевшими губами Ксения. — То-то я смотрю, что на взрывную волну вроде не похоже…

Словно в ответ на ее слова, сильнейший подземный толчок заставил их ухватиться друг за друга. На улице послышались отчаянные крики, дико заржала лошадь, залаяли собаки.

Вслед за подземным толчком новый снаряд разорвался неподалеку и почти сразу еще несколько. Едкий дым заполнил камеру. Ксения закашлялась, и Максим посоветовал ей прикрыть рот краем футболки.

Затем попытался встать на ноги и тут же очутился на полу, то ли от слабости, то ли от нового толчка. Ксения схватила его за руку и притянула к себе. Некоторое время они молчали, думая об одном: что делать, если снаряд угодит в здание или если оно развалится от участившихся подземных ударов… — конечно, если сами останутся живы.

Следующая серия взрывов и толчков произошла одновременно и разметала их по разным углам каменного мешка. Максим почувствовал себя мышью в барабане — он был совершенно оглушен, и звуки некоторое время доносились словно через толстый-толстый слой ваты. Он медленно, с трудом встал на ноги, помотал очумело головой и прислонился к стене. Ксения в своем углу застонала и села, обхватив голову руками. Максим заметил тонкую струйку крови, бежавшую по ее щеке. Ему показалось, что он бросился к ней со всех ног, но полтора метра, разделявшие их, показались ему бесконечными. И когда опустился рядом с ней на колени и обнял ее дрожащие плечи, спину его покрывал липкий пот, а ноги дрожали от напряжения.

— Максим. — Она обхватила его руками и прильнула к нему. — Максимушка"! Мы сейчас умрем?

И неожиданно для себя он нашел губами ее рот и принялся жадно целовать, не замечая, что с потолка сыплется сухая штукатурка, а противоположную стену прошил зигзаг широкой трещины. Наконец Максим оторвался от нее и заметил еще одну трещину, прямо над головой Ксении. Он мягко отстранил женщину от себя и толкнул стену рукой. Затем навалился на нее плечом. Но стена устояла.

Максим огляделся в поисках какого-нибудь орудия. Стул не годился — с ним можно было атаковать человека, но не стену. Ксения тронула его за руку.

И он удивился ее словам. Похоже, их мысли работали в одном направлении.

— У меня в камере есть кровать. Давай попробуем ее разобрать.

То, что она назвала кроватью, представляло собой металлический каркас с сеткой из железных реек, чтобы не проваливался матрац, который валялся тут же, на полу, под обрушившейся перегородкой между камерами. Каркас был прикреплен к стене точно такими же металлическими рейками на болтах, которые частично вылетели из своих гнезд, частично проржавели, но стойко держались за камень. Минут через двадцать узники имели целый набор инструментов: два примитивных лома, два скребка из обломка железной рейки и еще нечто, названия которому не существовало, но и ему, несомненно, они тоже смогли бы найти достойное применение.

Чувствуя себя Эдмоном Дантесом, Максим опустился перед стеной на колени и стал скребком выковыривать из трещины каменную крошку и цемент.

Ксения трудилась рядом. Максим то и дело поглядывал на нее, втайне удивляясь ее таланту даже в этой грязи, с закопченным лицом, с перечеркнувшей щеку засохшей струйкой крови, оставаться красивой и уверенной в себе женщиной. И кажется, именно встреча с ним позволила ей избавиться от страха, подумал он с некоторой долей самодовольства. И, поймав ее взгляд, задохнулся вдруг от понимания, что не позволит ей вновь исчезнуть из его жизни, даже если с этой самой жизнью придется вдруг расстаться.

Артур Ташковский удивлялся самому себе. Несмотря ни на что, всю свою жизнь он жил как законопослушный гражданин. И никогда не задумывался, как поступать, если вдруг попадешь в беду.

Настигавшие его до недавнего времени беды, по сравнению с пытками и возможностью получить пулю в лоб, и бедами-то смешно было называть, — так, мелкие неприятности.

И хотя Артур уже сам начинал верить в образ мужественного и независимого мужчины, который создали ему за большие деньги и с подачи его литературного агента журналисты, в глубине души он понимал, что это полнейшая туфта, и ему даже хотелось проверить, что же он представляет из себя на самом деле. Но в то же время он страшился, что все его тайные сомнения окажутся правдой, и радовался, что возможности испытать себя по-настоящему по странной причине не появляются.

Презрение, которое даже не пытался скрыть от него Богуш, задело Артура за живое. Он чувствовал непомерный стыд оттого, что пытался украсть машину у людей, которые оказались вместе с ним в безвыходной ситуации, но повели себя достойно и не запаниковали.

И когда испытания все же наступили, он расправил плечи и послал Нураева к черту, пожелав ему оказаться там поскорее. И сейчас, лежа на кровати, он слушал, как за стенами тюрьмы творится нечто, похожее на ад, и с удивлением думал о том, что ничего не боится. Даже умереть… Потому что самое страшное — дикую боль и унижение — он уже пережил. И еще он чувствовал гордость за то, что смог найти в себе силы и плюнуть в лицо Нураеву прежде, чем потерял сознание.

Когда он наконец пришел в себя, то обнаружил, что лежит в чистой постели с забинтованными руками. Ташковский не знал, что произошло, и не понимал, почему не может встать. Он сделал несколько попыток приподняться, но неудачно, и сосредоточился на том новом ощущении, которое, кажется, испытывал впервые в жизни. Прошло совсем немного времени с того момента, как он понял, что должен избавиться от образа бесстрашного рыцаря, работающего на потребу толпы, когда он ради ее прихотей был вынужден ломать себя и казаться тем, кем никогда не был и не хотел казаться.

— Господи, теперь я никогда не буду бояться, — шептал он разбитыми губами и свято в это верил.

Ведь он пережил такое, что и в дурном сне не может присниться. А он, Артур Ташковский, не только пережил, но и остался человеком и впервые понял, что по-настоящему собой гордится…

Но когда начался артиллерийский обстрел, он все же испугался — не смог подавить естественную реакцию своего тела, и страх вернулся к нему вместе с мыслью о том, что бетонный потолок над ним вот-вот рухнет и очередной снаряд сметет только что обретенное им мужество.

Отверстие, которое они с таким трудом слегка расширили, было слишком узким даже для Ксении.

Максим отступил от стены, чтобы прикинуть, как действовать дальше, и только теперь осознал, что интенсивный обстрел бывшего здания КГБ и подземные толчки прекратились почти одновременно.

И хотя стрельба продолжалась, но передвинулась дальше, в северную часть города.

Он посмотрел на Ксению. Прикрыв глаза, она отдыхала, привалившись к стене. Волосы покрывал густой слой пыли вперемешку с цементом. Руки — грязные, с обломанными ногтями, все в царапинах и ссадинах. Максим понимал, что она сейчас испытывает. Его пальцы тоже кровоточили и болели, словно по ним прошлись крупным наждаком. И еще оба умирали от жажды. Ксения то и дело проводила языком по пересохшим губам, и сердце Максима болезненно сжалось. Всего несколько часов назад он ни о чем другом и не помышлял, как примерно наказать ее, заставить страдать не меньше, чем он, когда обнаружил, что его провели, как сопливого мальчишку. Но все обиды словно ветром сдуло, стоило увидеть ее лицо, склонившееся к нему, услышать ее голос… Он потряс головой. Его нынешнее состояние было сродни контузии: в голове шумело, ноги подкашивались, но все-таки оно было Несравненно лучше предыдущего. И это само по себе было неплохим знаком.

Ксения открыла глаза и улыбнулась Максиму. Он улыбнулся в ответ и, вставив самодельный лом в проделанную ими дыру, повернул его. Кладка слегка поддалась. Ксения встала рядом, и теперь они уже вдвоем принялись за работу, используя ломы, как рычаг. Что-то должно было сломаться — лом, стена, а может, и они сами. Но Максим надеялся, что первой все-таки не устоит стена.

Металлическая труба от кровати стала сгибаться, но Максим продолжал давить. Внезапно раздался скрежет, что-то поддалось, и Ксения, а следом за ней Максим очутились на полу. Клубы пыли поднялись в воздух. Они закашлялись, замахали руками, чтобы разогнать их. И увидели солнечный луч. Он шел из отверстия, которое они только что проделали в стене.

Максим встал на колени и заглянул в дыру. Он предполагал, что увидит соседнюю камеру, и надеялся, что та окажется незапертой. Хотя в душе понимал, что шансы на подобное везение равны нулю.

К своему удивлению, сквозь отверстие он увидел часть площади и какие-то развалины.

Снаряд, поразивший здание, разрушил соседнюю камеру, и только благодаря тому, что в прежние времена строили на века, они с Ксенией не отправились к праотцам.

Ксения легко проскользнула в отверстие. Максим протиснулся с трудом, заработав еще несколько царапин. По другую сторону дыры он едва нашел место, куда поставить ногу. Ксения закрепилась на узкой кирпичной полоске и, держась руками за выступ стены, растерянно оглядывалась по сторонам. Пол камеры обрушился целиком, и под ними был первый этаж, который находился сейчас под открытым небом. Снизу на них смотрели чьи-то удивленные глаза, но их обладатель скрывался под кучей щебенки и раздробленного кирпича, и, судя по судорожно перекошенному рту и застывшей на лице жуткой гримасе, бедолага был давно уже мертв.

Максим перешагнул на небольшой, шириной с его ступню, выступ, уцепился руками за стену и посмотрел в сторону площади напротив разрушенного здания, теперь усеянной десятками трупов. Разглядеть подробнее мешали деревья: многие из них были выворочены с корнями, другие стояли с обрубленными кронами. Обломки ветвей устилали землю, прикрывали трупы и несколько грузовиков, над которыми струился сизый дымок. Несло кошмарным запахом горелой резины и пороха. Все вокруг было неподвижно, если не считать этого дыма да шевеления листвы на искореженных деревьях. Особенно много трупов лежало возле гранитного постамента, где когда-то возвышался вождь мирового пролетариата, а последние лет пять — бронзовая фигура Фархата Арипова. Теперь же она, сметенная то ли взрывной волной, то ли подземными толчками, валялась расколотая на части у подножия постамента.

Максим оглянулся назад: Ксения осторожно спускалась вниз, хватаясь за выступы кладки и ставя ноги на место вывалившихся или разрушенных кирпичей. Посмотрев влево, он увидел болтающуюся на одной петле дверь соседней камеры и вспомнил о Ташковском. Крикнув Ксении, чтобы оставалась на месте и дожидалась его, Максим прошел по выступу до соседней стены и перепрыгнул на бетонную плиту. Теперь добраться до двери было минутным делом, и вскоре он очутился в коридоре тюремной части здания. Здесь все было цело. Если не считать толстого, слоя пыли под ногами, других признаков, что здание почти целиком разрушено, здесь не наблюдалось.

Максим шел по коридору и громко звал Ташковского. Ему отвечали, но это были чужие голоса заключенных.

— Заткнитесь! — крикнул он и выругался. Голоса смолкли.

Максим опять позвал Ташковского и едва расслышал ответный голос из комнаты рядом с кабинетом Нураева. Он осмотрел дверь. К счастью, это была не камера, и проникнуть в нее не составило особого труда. Максим подобрал валявшийся рядом тяжелый огнетушитель и, используя его как таран, разбил дверную панель в щепки, выбил замок и вломился в комнату.

Ташковский лежал на кровати. Руки и голова его были перевязаны. Глаза заплыли от кровоподтеков, губы распухли.

— Господи боже мой! — произнес потрясенно Максим. — Что они с вами сделали?

Ташковский с трудом приподнял голову и попытался улыбнуться.

— А себя-то вы видели? — спросил он чуть слышно, едва шевеля разбитыми губами.

— Вставайте, — приказал Максим. — Надо скорее уходить отсюда. Со мной женщина. Она дожидается нас внизу.

— Я не могу. — Ташковский выругался. — Они, кажется, привязали меня к кровати.

Действительно, две широкие ленты охватывали его поперек туловища, а узлы прятались под кроватью. Пришлось Максиму нырять под кровать и развязывать их.

— Что случилось после того, как они избили вас? — спросил он, помогая Ташковскому подняться с кровати.

— Чертовски Странная вещь, — ответил Ташковский, кряхтя от боли. Кажется, его били не только по физиономии. Все тело ныло, словно по нему промчался табун лошадей. — Я очнулся в чистой постели. Сначала подумал, что меня освободили наши и я лежу в госпитале. Потом смотрю, нет, по-прежнему в камере, правда, получше, чем та, где мы были вместе. Только не пойму, зачем им это понадобилось?

Максим ухмыльнулся:

— Кажется, это я заставил Нураева поиметь дрожь в коленках. Правда, я не думал, что все так удачно получится.

— Но они, видно, побаивались, что я сбегу. — Ташковский окинул взглядом Максима и подал ему руку. — Спасибо, что не оставили меня. Я все время смотрел в потолок и ждал, когда на меня свалится снаряд. К тому же кровать подо мной трясло с такой силой, что я даже почувствовал приступ морской болезни.

— Это уже не от стрельбы, — пояснил Максим, подавая ему одежду, которая была развешена на спинке кровати. — Было несколько довольно сильных подземных толчков. Балла три-четыре, наверное. Если бы чуть больше, мы б отсюда не выбрались.

— Честно сказать, я ничего не понял. Знаете ли, одинаково страшно умирать и от взрыва, и под обвалившейся стеной. — Он поднялся на ноги и смущенно обратился к Максиму. — Помогите натянуть брюки. Я со своими руками не смогу надеть их. — Ташковский скрипнул зубами и опять выругался. — Ох, как мне хочется встретиться с этим ублюдком Нураевым. Уж я бы показал этой скотине!

— Как ваши ноги? — спросил Максим, помогая Ташковскому одеться.

— Да вроде двигаются.

— Придется спускаться вниз. Совсем немного, на первый этаж. Надеюсь, вы сможете. Пошли.

Они выбрались в коридор.

— Здесь есть камера, от которой осталась одна стена, — кивнул в глубину коридора Максим. — Нам туда.

В этот момент прозвучал выстрел. Он громким эхом прокатился по коридору. Пуля ударила в стену над головой Максима, осыпав его каменной крошкой. Он стремительно пригнулся и, повернув голову, увидел, как, спотыкаясь, следом за ними бежит Нураев. Мундир его превратился в тряпки, правая рука болталась, как плеть, очевидно сломана. Он держал пистолет в левой и оттого, не смог хорошо прицелиться. Вторая пуля тоже прошла мимо. Максим сильно толкнул Ташковского и крикнул:

— Туда! Бегом!

Тот пробежал несколько метров до болтавшейся двери, рванулся в нее и замер от неожиданности, едва не сорвавшись вниз.

А Максим тем временем медленно отступал в его сторону, не спуская глаз с Нураева. Тыльной стороной ладони, в которой сжимал пистолет, Нураев стер кровь с переносицы и, уставившись на Максима полубезумными глазами, стал целиться в него. Пистолет ходил ходуном в его руке, челюсть тряслась от напряжения. Максим нырнул в дверь бывшей камеры. Следом раздался выстрел, и пуля, отчетливо щелкнув, вошла в дверной косяк.

— Давайте сюда! — завопил Ташковский, и Максим перепрыгнул на карниз рядом с писателем.

— Если этот придурок сунется сюда, нам придется прыгать, — пробурчал он сердито и посмотрел вниз. Ксения помахала ему из-за кучи щебенки. В руках она что-то держала. Но из-за пыли, до сих пор висевшей в воздухе, он не понял — что именно.

Возможно, кусок кирпича, чтобы защищаться… Он посмотрел на писателя и усмехнулся. — Что ж, ноги можно переломать где угодно, почему бы здесь не попробовать. — Его пальцы нащупали в стене непрочно державшийся кирпич, и тут же он оказался в его руке, увесистый обломок с остатками застывшего на нем цемента.

— Вот он! — вскрикнул Ташковский и тоже лихорадочно зашарил перебинтованными руками по стене.

Нураев появился в дверном проеме, явно не замечая провала под ногами. Он сделал шаг вперед, не спуская глаз с Максима, и носки его ботинок оказались вровень с обрывом. Он оскалился от напряжения и поднял пистолет. Рука его ходила ходуном, и Нураев никак не мог прицелиться.

Внизу вскрикнула Ксения. И тут Максим бросил камень, который угодил Нураеву в висок. Он покачнулся, успел нажать на спусковой крючок и лицом вниз полетел с обрыва. Нураев упал рядом с лежащим там мертвецом, и его рука легла тому на шею, словно обняла старого приятеля. Потревоженная пыль осела и закрыла Нураева серым грязным покрывалом.

Ташковский перевел дух. Его била крупная дрожь. Лицо посерело. Но он нашел в себе силы улыбнуться.

— Что за настырный сукин сын! Спасибо, Максим!

Вы лихо с ним расправились. — Затем с интересом посмотрел вниз. — Где вы откопали эту женщину?

Похоже, наша соотечественница. — Он вгляделся внимательнее. — И кажется, я ее где-то видел…

— Наверняка видели и даже знаете, — усмехнулся Максим. — Это Ксения Остроумова с Центрального телевидения…

— Боже мой, — прошептал Ташковский и покачал головой. — Глазам своим не верю. Как она здесь оказалась?

— Потом, Артур. — Максим неожиданно назвал писателя по имени, и тому, похоже, это понравилось. Он положил свою забинтованную руку Максиму на плечо и посмотрел на тело Нураева.

— Эти сволочи хотели, чтобы я выдал вас за русского шпиона. Я этого не сделал, Максим. Я им ничего не сказал.

— Я это понял, — ответил тихо Максим и помахал рукой Ксении. — Сейчас мы спустимся.

Через несколько минут они выбрались на улицу.

Ташковский окинул взглядом своих спутников.

Ксения испуганно оглядывалась по сторонам и, видимо, чувствовала в Максиме более сильную опору, потому что крепко держала его за руку, хотя Ташковского сразу узнала и даже вспомнила эпизод, когда они сидели за одним столиком на каком-то актерском или писательском междусобойчике.

— Что дальше? — спросил он Максима, признавая вслед за Ксенией его несомненное главенство.

Все-таки остатки робости продолжали жить в нем, и он с удовольствием отдал бразды правления Максиму. Артур на деле убедился, что этот человек гораздо лучше справится с обязанностями командира, чем штафирка Ташковский, впервые попавший в подобную передрягу.

— Думаю, нам надо вернуться в «Мургаб», — ответил Максим. — Мы должны отыскать Костина и Анюту, или, по крайней мере, выяснить, где они.

— Куда идти?

— Туда, через площадь.

Они пересекли площадь, заваленную мертвыми телами. Тел было так много, что вскоре они перестали их обходить, а просто перешагивали, стараясь не наступать в лужи крови. Крупные зеленые мухи громко жужжали и роились над погибшими. Ксения ухватилась за руку Максима и шла, закрыв глаза и стараясь не дышать, она лишь изредка быстро переводила дыхание, бросая при этом не менее быстрый взгляд на Максима. Конечно, это существенно замедляло движение, но было гораздо лучше, чем если бы женщина хлопнулась в обморок. Тогда пришлось бы тащить ее на себе. Ташковский держался лучше, но в какой-то момент и он не выдержал, закашлялся. И его вырвало.

Максим споткнулся обо что-то тяжелое, громко лязгнувшее у него под ногами. Он наклонился и увидел голову человека. Она смотрела на него пустыми глазницами. В левом виске зияла дыра. Это была бронзовая голова от статуи Арипова. Рядом валялась оторванная рука, которую он совсем недавно простирал вперед, по направлению к светлому будущему Баджустана. Именно оттуда стреляли сейчас пушки Рахимова…

Глава 14

Раскаты ракетных залпов разбудили Юрия Ивановича Костина. Он вскочил с постели. Сердце колотилось так, что поначалу он не мог сообразить, где сейчас находится. Увидев знакомую обстановку номера в «Мургабе», где они остановились с Джузеппе, он с облегчением вздохнул. Итальянец стоял возле окна и смотрел на улицу.

— Черт возьми! — проговорил Костин озабоченно. — Стреляют совсем близко. Судя по тому, что они колошматят не только по окраинам, но и по центру, Рахимов сейчас не дальше пятнадцати-семнадцати километров от города. — Тут он, к своему смущению, обнаружил, что спал в брюках, отчего они приобрели откровенно жеваный вид.

Джузеппе отошел от окна и мрачно посмотрел на Костина.

— Они будут драться в городе, — сказал он, — чувствую, нам не поздоровится. И самое главное, я не вижу способа, как пробраться к миссии. Нас расстреляют на первом же перекрестке.

Костин усмехнулся:

— Думаю, вы даже до перекрестка не успеете добраться. Лишь только минометные установки переместят огонь на центральные районы, в городе начнется паника. — Он потер ладонью отросшую за ночь густую щетину. — Что там внизу?

— Масса людей, солдаты… — ответил Джузеппе. — Много раненых…

— Раненые сами идут? — спросил Костин и задумчиво посмотрел на Джузеппе. — По всей видимости, Арипов отступает. Но он просто так город не отдаст. Скоро начнется самое страшное — перестрелка на улицах. — Он быстрым, точным движением проверил наличие батарейки в бритве, но не включил ее. — Солдаты пока сдерживают население. И правильно делают. Зачем им потоки беженцев, которые помешают армии, будут путаться у нее в ногах? Но смогут ли они сдержать жителей, когда сражение начнется на улицах города? Вот в чем на сегодня главный вопрос! Я шкурой чувствую, что впереди у нас кошмарный день.

Джузеппе прикурил сигарету и ничего не ответил. Костин отложил бритву в сторону. Ему стало не до бритья, а голова пошла кругом от догадки, что означала на самом деле неожиданная близость артиллерии. Ему показалось странным, что ракетные установки столь быстро очутились вблизи города. Должно быть, Рахимов разбил войска Арипова в долине реки и совершил быстрый прорыв в сторону Ашкена. Но как ему это удалось? И здесь возникал закономерный вопрос: не с помощью ли техники, которая странным образом затерялась в барханах на пути от аэропорта до российской военной базы?

В горах преимущество было за силами Рахимова.

В горах как раз и побеждает тот, кто умудрится напасть первым. На равнине — другое дело. И Костин сомневался в том, что бойцы Рахимова вооружены настолько хорошо, чтобы соперничать в затяжной перестрелке с частями армии Арипова.

Он подставил голову под струю холодной воды и, отфыркиваясь, потянулся за полотенцем. Едва вытер лицо, как в дверь постучали. Сделав предупредительный знак Джузеппе, Костин спросил:

— Кто там?

— Это я, — послышался из-за двери голос Анюты.

— Входи скорее, — произнес он с облегчением.

Анюта выглядела утомленной и встревоженной: под глазами образовались темные круги, волосы растрепались.

— Эта мадам скоро меня совсем доконает, — сказала сердито Анюта. — Сейчас она, слава богу, спит.

А с вечера придумала себе какую-то ерундовую болезнь и окончательно меня затуркала. То подай, это принеси! А посреди ночи на нее напало плаксивое настроение, и она опять чуть не свела меня с ума.

Пришлось дать ей снотворное.

— Это хорошо, — глубокомысленно заметил Юрий Иванович, прислушиваясь к раскатам орудийных залпов. — Надо, чтобы она не доставала нас своими истериками, пока мы не придумаем, как выбраться отсюда. — Он внимательно посмотрел на Анюту. — Ты неважно выглядишь.

— Я почти не спала. Все время думала о Максиме и о писателе. Только-только задремала, как снова началась канонада, и так близко, что задрожали стекла. Я вскочила как полоумная, но Галину Ивановну даже это не разбудило. — Она вздрогнула от близкого взрыва. — Честно сказать, мне очень страшно.

— По правде, мне тоже не по себе. — Костин успокаивающе погладил ее по руке. И в этот миг пол под ними качнулся и словно поехал в одну сторону, затем в другую. Тонко-тонко задребезжали оконные стекла, а двери платяного шкафа со скрипом открылись и закрылись.

— Господи! Что это? — вскрикнула с ужасом Анюта и ухватилась за Костина. — Землетрясение?

— Кажется, Максим был прав! — Костин подтолкнул ее к двери. — Живо под косяк! — И обернулся к Джузеппе:

— Давайте вниз, а я захвачу документы.

В этот момент опять качнуло, затем еще, и Анюта с криком «Там же Галина Ивановна!» выскочила из комнаты.

Костин с яростью посмотрел на замешкавшегося Джузеппе:

— Быстро выводи баб, пока до истерики не дошло! А я все-таки попробую дозвониться до базы. — Он кивнул на телефон, выглядывающий из-под кровати. И быстро сквозь зубы произнес:

— Как ты думаешь, стоит попытаться вызволить Богуша и писателя из тюрьмы?

Итальянец выразительно передернул плечами и недвусмысленно покрутил пальцем у виска, но при этом посмотрел на Костина крайне серьезно:

— Боюсь, не получится. Стены у гэбистов крепкие, а черепа тех, кто их охраняет, еще крепче. Может, Рахимов их освободит. Если успеет, конечно!

Пол под ними вновь заходил ходуном, и даже сквозь раскаты залпов стали слышны крики людей и глухой, басовитый звук, словно кто-то дернул за струну гигантского контрабаса. Костин нахмурился:

— Ладно, двигай отсюда. Найдите более-менее безопасное место, чтобы отсидеться. — И взорвался:

— Этот чертов придурок Ташковский! Если б не он, мы бы давно ускользнули из города! Как ты думаешь, в каком направлении нам лучше выходить?

Я имею в виду, где это будет безопаснее?

— Лучше всего выходить на север, но для этого нам придется миновать две армии, которые изо всех сил колошматят друг друга, — заметил итальянец, — поэтому, я думаю, лучше двигаться сначала на юг.

Можно, конечно, и на запад, но там расположен гражданский аэропорт, и Рахимов прежде всего попытается захватить его. На юге — военный аэродром, и русские вряд ли выпустят его из своих рук.

Наверняка они уже выставили вокруг заградительные кордоны. А там уж дело техники, как попасть в их руки.

— Или везения, — вздохнул Костин, — надо еще суметь выбраться из города. Эти толчки всего лишь увертюра перед тем кошмаром, который вот-вот начнется. А в городе не меньше шестидесяти тысяч жителей. Так что вашей миссии работенки хватит.

— Миссия — это реквизит, — неожиданно улыбнулся Джузеппе.

— Что значит «реквизит»? — удивился Костин.

— В свое время я свободно бродил по коридорам Уайтхолла[6], потому что у меня в руках была пачка бумаг, которые я прямо на ходу правил шикарной ручкой с золотым пером. Так же и в миссии. Я спокойно чувствовал себя в белом халате и с фонендоскопом на шее. Вы ведь знаете, чтобы не показаться чужаком, в любом окружении надо вести себя естественно.

Костин улыбнулся:

— Прекрасная идея. — Он подошел к окну. Новый подземный толчок, правда несколько слабее предыдущих, заставил его судорожно ухватиться за подоконник. Уже через несколько мгновений они с Джузеппе очутились на первом этаже. И как выяснилось, даже не заметили, как это проделали, миновав четыре лестничных пролета на почти запредельной скорости.

Женщин в вестибюле не оказалось, и Костин встревоженно посмотрел на итальянца:

— Я все-таки отправлюсь на разведку. Надо посмотреть, насколько реально пробраться к военному аэродрому. Одному это гораздо безопаснее, чем ринуться в город всей толпой. — Он подошел к дверям и выглянул наружу. — Сейчас на улицах полно гражданских. Думаю, мне удастся пройти незамеченным.

— С вашей светлой кожей и в европейском костюме?

— Нет, я кое-что придумал. — Костин вытащил из кармана тюбик коричневого сапожного крема, а потом подошел к окну и сорвал штору. — Вы правы, реквизит в нашем деле играет немаловажную роль.

Через несколько минут они соорудили нечто, отдаленно напоминающее халат, в которых ходило местное население. На голову Костин натянул черную трикотажную шапочку, а крем нанес на лицо и шею.

Совсем немного, только чтобы не выделяться более светлой кожей. Затем натер им руки и подмигнул Джузеппе:

— Главное — не переборщить. — Он подошел к большому зеркалу, висевшему рядом с лифтом, и критически оглядел себя. — В суматохе на меня должны бросить взгляд и тут же забыть. — Он повернулся к итальянцу. — Фонендоскоп позволял вам выдавать себя за врача. Что позволит мне не казаться чужим на гражданской войне?

— Оружие, — быстро сказал Джузеппе, — точнее, пистолет, который я оставил в баре.

— Хорошо, я пошел, — махнул ему рукой Юрий Иванович. Раздался близкий взрыв, за ним практически одновременно еще несколько. Оконные стекла задребезжали. — Ото, становится горячей! — воскликнул он. — Жаль все-таки, что здесь нет подвала, а может, и хорошо. Если все пять этажей обрушатся, вам оттуда вовек не выкарабкаться, да еще в сегодняшней ситуации, когда каждый спасает свою шкуру как может. Попробуйте спрятаться под лестницей.

Они почему-то обрушиваются в последнюю очередь…

А если Галина Ивановна закатит истерику, слишком с ней не церемоньтесь. Похоже, эта дама больше понимает хороший кулак, чем добрые слова.

Итальянец кивнул.

Костин подошел к двери и внимательно на него посмотрел:

— Надеюсь, я скоро вернусь. Но если меня не будет к одиннадцати, постарайтесь выбраться самостоятельно, и в том направлении, о котором мы говорили.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился в бар. Бутылки с минералкой стояли на прежних местах. Но пистолет исчез. Юрий Иванович поискал его минуты две и, не желая терять времени, опять вернулся в вестибюль. Джузеппе там уже не было. Костин помедлил у стеклянной входной двери, наблюдая некоторое время за тем, что происходит снаружи, и наконец вышел на улицу. И если бы кто-то всмотрелся в его лицо, то безошибочно понял, что Юрий Иванович полон решимости. Но распространялась ли его решимость только на поиски путей отступления из города или на что-то другое, об этом не ведал никто.

Полковник Костин умел скрывать свои мысли. К тому же он привык доверять собственной интуиции, которая его никогда не подводила. И склонен был считать, что не подведет и на этот раз.

Галина Ивановна с трудом разлепила веки и спросила:

— Ктр… час?

— Еще рано, — ответила Анюта, — но нам надо спуститься вниз.

— Я хочу спать, — пробормотала Галина Ивановна. — Заварите мне чаю через час, милочка.

— Вставайте! — не слишком вежливо прикрикнула на нее Анюта. — Через пять минут гостиница может развалиться. И не то что чаю, костей не соберем, если вы будете копаться.

Она взяла в руки свою сумочку, достала из нее лосьон и протерла лицо.

— Милочка, ради бога, не кричите на меня, — недовольно произнесла Галина Ивановна, но это заявление, видно, исчерпало ее силы. Она вновь закрыла глаза, и с ее постели донеслось мелодичное посвистывание, слишком тонкое, чтобы назвать его храпом, но по своему печальному опыту Анюта знала, что вскоре оно перерастет в мощный, почти мужской храп.

— Просыпайтесь! — Анюта энергично потрясла ее за плечо. — Кому я сказала, просыпайтесь! А то я уйду одна!

Та с трудом приподнялась на локте. Второй рукой хохлушка принялась тереть лоб.

— У меня раскалывается голова. Наверное, перепад давления. — Галина Ивановна обвела мутным взглядом номер, в котором они провели ночь, и брезгливо скривила полные губы. — Это что за гадючник? — И встрепенулась вдруг, услышав ракетный залп. — Боже мой! Что происходит? — Потом застонала и вновь принялась хвататься за виски.

— На подступах к Ашкену идут бои, а может, уже и в самом городе, — объяснила Анюта.

Галина Ивановна вскочила с постели, мгновенно расставшись с остатками сна.

— Мы должны уехать, мы должны уехать немедленно, — затараторила она. В речи вновь явственно проступил украинский акцент.

— Если получится, мы уедем на машине Джузеппе, — ответила сухо Анюта. — Юрий Иванович приказал нам спускаться вниз… — Тут она заметила, что Галина Ивановна пытается втиснуть себя в грацию, и в ужасе воскликнула:

— Что вы делаете? Вы не сможете в ней идти, если нам придется выбираться пешком. У вас есть брюки?

Галина Ивановна вздернула сердито нос:

— Вы постоянно меня учите, милочка. Но я считаю, что женщина моего э… э… типа не должна носить брюки.

Анюта едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, и поэтому произнесла, возможно, более строго, чем следовало:

— Ваши принципы оставьте при себе, а сейчас оденьтесь попроще и поудобнее. Какой-нибудь костюм, что ли. Только чтобы юбка была пошире и подлиннее. В общем, что-нибудь темное и практичное.

Она сняла с кровати одеяла и сложила их в стопку, подумав, что наверняка им больше не придется ночевать в гостинице, так что одеяла пригодятся, особенно за городом. По прежнему опыту она знала, как холодно в горах ночью, даже в разгар лета.

Галина Ивановна влезла в узкие туфли и проворчала:

— Я ведь говорила, что еще вчера надо было отправляться на базу.

— Но вы понимаете, что это было невозможно? — раздраженно ответила Анюта. Она даже не пыталась скрыть своей неприязни.

Галина Ивановна это поняла, и, гневно фыркнув в ответ, направилась к двери, предоставив Анюте тащить одеяла.

Снизу до них донесся какой-то шум, словно кто-то опрокинул стул. Они обратились в слух. Потом Галина Ивановна, приблизив губы к уху Анюты, прошипела:

— Спуститесь вниз и узнайте, что там происходит.

Анюта бросила одеяла на пол и только хотела сказать в глаза этой толстой напыщенной дуре все, что о ней думает, как Галина Ивановна, ойкнув, прижала сумочку к груди и бросилась в номер. Пол под Анютой ощутимо качнуло. Она вскрикнула, схватилась за лестничные перила. Со стен посыпалась штукатурка…

«Опять!» — подумала она с тоской и ужасом одновременно. И еще со злостью, потому что ей предстояло не мчаться сейчас со всех ног вниз, а выцарапывать из номера Галину Ивановну. Что она весьма успешно и проделала, не преминув при этом не очень вежливо, вернее, даже нецензурно выругать упрямую хохлушку, которая после ее отповеди как-то сникла, притихла и стала напоминать полуспущенный надувной матрац.

На полпути вниз они встретили Джузеппе. Он сообщил, что Костин отправился на разведку, велев уходить без него, если он не явится до одиннадцати. С обеспокоенным видом Джузеппе сказал:

— Мятежники обстреливают город. Войска Арипова готовятся к обороне.

Новый мощный взрыв заставил закачаться стены гостиницы и пол под ними. С потолка посыпались куски штукатурки, а огромный горшок с каким-то тропическим растением сорвался с подставки и грохнулся на пол. Галина Ивановна взвизгнула:

— Пойдемте к вашей машине, Джузеппе. Мы должны уехать отсюда как можно скорее!

Джузеппе пропустил ее слова мимо ушей, лишь взглянул на часы и заметил:

— Так, сейчас девять утра, значит, еще два часа…

Но Юрий Иванович, надеюсь, вернется гораздо раньше. Тем временем, — он многозначительно посмотрел на Анюту, — нам надо поискать хоть какое то убежище. Костин сказал, что лучше устроиться под лестницей.

— Мы что, остаемся? — вскрикнула Галина Ивановна. — Еще один взрыв, и нас всех завалит к чертовой матери! Вы хотите сдохнуть под развалинами?

— Мы не можем уехать без Юрия Ивановича, — жестко ответил Джузеппе. — Если вам не терпится, проваливайте. Только учтите, на улице полно солдат, наверняка масса дезертиров…

— Хорошо, — прошептала Галина Ивановна, — я остаюсь. — Но глаза у нее наполнились слезами, и она всхлипнула.

— Пошли под лестницу, — приказал Джузеппе, и женщины покорно поплелись следом.

Пространство под лестничным пролетом использовалось под кладовку. Дверь была на замке, но Джузеппе сбил его подвернувшимся под руку пожарным топориком, выбросил из кладовки ведра, щетки и прочий хлам и снес туда заготовленную с вечера провизию.

Галина Ивановна наотрез отказалась сидеть на полу, но Анюта вновь предложила ей идти куда подальше, и та сдалась. Втроем они кое-как поместились в тесной каморке. Джузеппе обнаружил, что если держать дверцу слегка приоткрытой, то можно наблюдать за входом в гостиницу и увидеть, когда появится Костин.

Некоторое время они прислушивались к звукам боя. Слава богу, подземные толчки прекратились, но зато глухие выстрелы пушек и леденящие душу визги реактивных снарядов, взрывающихся то ближе, то дальше, так что невозможно определить, какая часть города обстреливается сейчас наиболее интенсивно, заставляли их то и дело испуганно пригибать головы.

Словно это могло спасти их от смерти. Здание гостиницы содрогалось. То и дело они слышали звон разбивающихся стекол и глухие удары — видимо, падали со стен картины и летели с подоконников цветочные горшки. Вестибюль постепенно наполнился клубами плавающей в воздухе пыли, и лучи солнца пронзали их, словно прожектора.

Анюта пошарила в коробках, которые принес итальянец, и спросила:

— Вы завтракали, Джузеппе?

— Не успел, дорогая.

— Тогда надо поесть, — распорядилась Анюта.

Они позавтракали печеньем, запивая его соком.

Когда поели, Анюта спросила:

— Который час? Я куда-то задевала свои часы.

Вероятно, расстегнулся браслет, а я не заметила…

— Десять тридцать, — ответил Джузеппе и угрюмо добавил:

— Даем твоему другу еще сорок пять минут. Потом уходим. Прошу прощения, но ничего не поделаешь.

— Понятно, — вздохнула Анюта, — он сам велел выезжать в одиннадцать…

Они сидели молча, занятый каждый своими, не слишком веселыми думами. Время от времени с улицы доносились отдаленные крики, вопли, топот ног.

Галина Ивановна вдруг неожиданно робко спросила:

— Ваша машина… на улице, Джузеппе?

— Нет. Я очень кстати оставил ее в гараже, в отдельном боксе. Ключи со мной, и если мерзавцы не взломали дверь, то она в целости и сохранности. — Он вздохнул. — В отличие от твоей, Анюта. Это на ней приехали Максим и Юрий Иванович? Стекла выбиты, кто-то успел снять колеса…

Галина Ивановна осуждающе глянула на итальянца, будто именно Джузеппе открутил колеса у автомобиля миссии, на котором в последнее время раскатывала Анюта. Затем хохлушка порылась в сумочке и что-то забормотала низким скрипучим голосом. Анюта не обращала на нее внимания. Она прислушивалась к разрывам снарядов и думала о том, что будет при прямом попадании в гостиницу.

Если стреляют из установок «Град», снаряды упадут кучно, и от гостиницы останется лишь горка из кирпичей и кусков штукатурки. Такое она видела по телевизору, но понимала, что это было лишь бледной копией того, что произошло здесь. Во рту пересохло, и ей захотелось закричать от страха. Но рядом находилась Галина Ивановна, которую Анюта ненавидела всеми фибрами души, и как раз за трусость.

Потом она представила, как это будет выглядеть со стороны. Нет, подобные сопли-вопли не слишком красят женщину.

Анюта вздохнула, и в этот момент снаряд разорвался совсем рядом. Взрывная волна ворвалась в выбитые двери и разметала по вестибюлю жалкие остатки мебели. Галина Ивановна громко взвизгнула и попыталась вскочить на ноги. Анюта резко дернула ее за руку, и та повалилась на пол.

— Сидеть! — яростно прошипела она в лицо ошеломленной женщине. — Сидеть, толстая идиотка!

Иначе вышвырну тебя к чертовой матери!

Галина Ивановна заерзала на месте и, не сводя с Анюты испуганного взгляда, отползла, насколько позволяли размеры каморки, подальше.

Джузеппе поднес руку с часами поближе к глазам.

— Десять минут двенадцатого, — объявил он шепотом. — Думаю, надо пробираться к гаражу.

Анюта вздохнула:

— Что ж, давайте…

Джузеппе осторожно приоткрыл дверь и вдруг радостно прошептал:

— Стоп! Кажется, ваш Костин появился.

— Слава богу! — с облегчением произнесла Анюта и потянулась вслед за Джузеппе, чтобы выглянуть в узкую щель, которую он оставил для обзора.

Но итальянец вдруг замер и жестом приказал ей не двигаться.

— Нет, это не он, — прошептал он разочарованно. — Это солдат. А с ним еще один. — Он тихо прикрыл дверь, оставив лишь щелочку для глаз.

Солдат держал в руке автомат, другой был без оружия. Они вошли в вестибюль, отшвырнули ногами остатки стульев и остановились, вглядываясь в пыльный полумрак. Вдруг один из них что-то сказал, второй рассмеялся, и оба скрылись из вида.

— Пошли в бар, — прошептал Джузеппе.

Действительно, вскоре до них донеслось звяканье бутылок, громкий смех, потом что-то покатилось и, судя по звуку, разбилось.

— Надо немного подождать. — Джузеппе повернулся к женщинам. — У одного из мерзавцев автомат.

Он запросто может выпустить в нас весь магазин.

Но ждать пришлось долго. У Джузеппе затекла нога. Шум в баре прекратился, и он подумал, что солдаты могли уйти из гостиницы через заднюю дверь.

Анюта за его спиной прошептала:

— Который час?

И он так же шепотом ответил:

— Полдвенадцатого.

— Что мы здесь притаились? — неожиданно громко выкрикнула Галина Ивановна. — Они уже ушли, а мы здесь сидим и глотаем пыль!

— Тише, — раздраженно прошипел Джузеппе, — может, ушли, а может, и нет. Я пойду посмотрю.

— Осторожнее! — предупредила Анюта.

Но только Джузеппе собрался открыть дверь, как из бара появился один из солдат. Он медленно брел по вестибюлю с бутылкой у рта и не замечал, что ее содержимое большей частью проливается мимо. Джузеппе яростно выругался про себя и с удивлением отметил, что впервые сделал это на русском языке.

Солдат тем временем подошел к двери, постоял, покачиваясь и вглядываясь в улицу сквозь разбитые рамы дверной вертушки. Затем крикнул что-то и помахал бутылкой.

— А говорят, мусульмане не пьют, — прошептала за его спиной Анюта.

Джузеппе усмехнулся, но ничего не сказал.

В вестибюль вошли еще двое, от военной формы на них остались лишь брюки и рваные майки. На голове одного из них едва держалась старая папаха, у другого — грязная армейская панама. Они подошли к солдату, который их позвал, и принялись о чем-то переговариваться. Первый сделал широкий, понятный во всем мире жест, в сторону бара. Один из вновь пришедших окликнул кого-то снаружи, и в одно мгновение в вестибюль ввалилось еще с десяток солдат. Гогоча и что-то выкрикивая, они протопали к бару.

— Черт бы их побрал! — пробурчал Джузеппе. — Теперь пока все не выпьют, их отсюда не выкуришь!

— Что будем делать? — спросила Анюта.

— Ничего, — отрезал Джузеппе. Он помолчал. — Думаю, это дезертиры. Не стоит попадать им в руки, особенно… — Голос его дрогнул.

— Особенно женщинам, — закончила за него Анюта и почувствовала, как затряслась в своем углу Галина Ивановна.

Они сидели в каморке молча, прислушиваясь к звукам, доносящимся из бара, — грубые выкрики, звон стекла, нестройное пение.

— Закона в городе, кажется, больше нет, — сказал Джузеппе. — Хотя и раньше его было не слишком…

— Мне надо выйти отсюда! — вдруг громко заявила Галина Ивановна.

— Успокойте ее, — прошипел Джузеппе, приникая глазом к щели.

— Я не останусь здесь! — завопила Галина Ивановна. — Мне дурно! Я хочу в туалет!

— Потерпите! Ничего с вами не сделается! — яростно прикрикнула на нее Анюта.

— Я должна выйти! — упрямо произнесла Галина Ивановна и попыталась оттолкнуть ее со своего пути.

Анюта не поняла, что сделал Джузеппе. Лишь повернулся к Галине Ивановне, пробормотал что-то сердито по-итальянски, положил руку женщине на плечо, и вдруг тяжелое, вялое тело свалилось на Анюту — молча, без единого звука. Девушка двинула плечом и сбросила ее с себя.

— Спасибо, Джузеппе.

— Говори тише, — попросил итальянец. Он старательно прислушивался к доносившимся из бара звукам. Но там, похоже, ничего не изменилось. Правда, крики стали громче и развязнее. Компания, судя по всему, уже изрядно нагрузилась.

Внезапно Джузеппе весьма отчетливо, хотя и шепотом, выругался, и опять по-русски, и повернул голову к Анюте.

— Еще семеро подвалили.

Но эти семеро — шесть солдат в камуфляже и офицер — кажется, имели другие цели, чем группа, веселившаяся в баре. По крайней мере, в их поведении чувствовалась организованность и дисциплина. Офицер посмотрел в сторону бара и что-то резко выкрикнул. Голос его потонул в пьяном гвалте солдатни. Тогда он достал из кобуры пистолет и выстрелил в потолок. В гостинице воцарилась тишина.

Галина Ивановна пошевелилась и тихо застонала. Анюта закрыла ей рот рукой.

Офицер вновь что-то громко крикнул, и его подручные ринулись в бар. Через несколько мгновений они вернулись, толкая перед собой едва державшихся на ногах дезертиров. Те что-то бурчали себе под нос и, стоило солдатом перестать удерживать их за шиворот, тут же повалились на пол как подкошенные. Последним вытолкали владельца автомата, правда, оружие уже успело перекочевать в руки одного из вновь прибывших.

Офицер набросился на пьяных с ругательствами.

Солдаты поднимали их пинками, но они валились на пол и все пытались расползтись в разные стороны. Но солдаты опять же пинками заставляли их вновь и вновь сбиваться в кучу. Вдруг один из дезертиров, выругавшись, прыгнул на солдата как кошка, стараясь вырвать у него из рук автомат. Тот нажал на спусковой крючок, и пули веером прошили грудь нападавшего. Его отбросило спиной к стене, и он медленно сполз по ней, оставив широкий кровавый след.

Одна пуля угодила в дверь рядом с головой Джузеппе. Он инстинктивно дернулся, но продолжал наблюдать за происходящим в вестибюле. Он увидел, как офицер, вложив пистолет в кобуру, повелительно махнул рукой. Вмиг протрезвевшая вольница послушно построилась и, сопровождаемая солдатами в камуфляже, промаршировала на улицу.

Офицер с ухмылкой посмотрел на убитого, пнул его ногой и, повернувшись на каблуках, тоже вышел из гостиницы.

Джузеппе выждал пять минут и осторожно произнес:

— Теперь, я думаю, можно выйти.

Он толкнул дверь и с трудом встал на затекшие ноги. Анюта отпустила Галину Ивановну, и та тяжело повалилась на пол. Вдвоем они кое-как вытащили ее из каморки.

— Надеюсь, она очухается. — Анюта с презрением посмотрела на вялое тело у своих ног.

Джузеппе склонился над женщиной, посчитал пульс. Вздохнул:

— Жестоко, конечно, но она бы выдала нас. — Он приоткрыл ее веко, проверил реакцию зрачка и опять вздохнул. — Ничего, все будет в порядке.

Через двадцать минут они благополучно добрались до гаража, а еще через двадцать уже сидели в машине, готовые двинуться в путь. Галина Ивановна пришла в сознание, но снова пребывала в шоке, обнаружив, что пиджак ее костюма разорван ниже левого рукава — шальная пуля, попавшая в дверь рядом с головой итальянца, чуть не срикошетила ей в сердце.

— У нас полный бак и две запасные канистры, — сообщил Джузеппе, обращаясь к Анюте. — Я прихватил их в соседнем боксе. Кто-то тоже мечтал удрать из города, но, видно, не получилось.

Он завел мотор, и машина выкатилась по пандусу на узкую аллею позади гостиницы. На ее капоте трепыхался под ветром флажок миссии Красного Креста и Красного Полумесяца. На часах было без четверти два, а Юрий Иванович Костин так и не появился.

Анюта судорожно сглотнула. Сначала Максим, потом Костин… Не слишком ли много потерь свалилось на нее за последнее время? Она горестно покачала головой и закрыла глаза, не замечая, что слезы текут потоком по ее серым от пыли щекам…

Глава 15

Когда Юрий Иванович вышел на улицу, то первое время ему казалось, что со всех сторон на него смотрят с подозрением десятки глаз. Но вскоре он почувствовал себя увереннее и понял, что никому до него нет дела. Впереди он заметил густой столб черного дыма, и тут же еще один снаряд разорвался чуть ли не посередине улицы.

Костин повернулся и побежал в другую сторону вместе с толпой. Шум был ужасный — грохот ракетных установок, свист снарядов, оглушительные взрывы сотрясали воздух. Но еще сильнее был рев толпы. Все почему-то орали изо всех сил.

Толпа в основном состояла из жителей города, хотя попадались и солдаты, иногда вооруженные, чаще — нет. Было много раненых. Одни плелись, поддерживая перебитую руку, другие ковыляли на поврежденных ногах, а один раз Костин увидел совершенно ужасающее зрелище — двое вели молодого солдата, который окровавленными руками поддерживал вываливавшиеся из вспоротого живота внутренности.

Население было напугано. Люди двигались беспорядочно, перебегали с одного места на другое. Какой-то бородатый мужик в длинном ватном халате раз шесть перебежал дорогу Костину, прежде чем исчезнуть в толпе. Девочка в красном платье стояла посередине улицы и, зажав ужи, визжала так, что заглушала многоголосый рев толпы. И Юрий Иванович долго еще слышал этот визг, продираясь сквозь объятую ужасом, агонизирующую людскую массу.

Постепенно, кружным путем, то и дело сверяясь с картой, он выбрался в восточную часть города к дороге, ведущей на военный аэродром. Толпа здесь превратилась в тонкий людской ручеек и не походила на беснующийся и ревущий поток, который ему с таким трудом удалось преодолеть.

«Чем быстрее мы выберемся из города, тем лучше для нас», — подумал Костин и повернул обратно.

Было около десяти часов — он потратил гораздо больше времени, чем рассчитывал.

Теперь Юрий Иванович двигался против течения, и по мере того, как приближался к центру города, идти становилось все труднее. В небе над Ашкеном растекались густые клубы черного дыма, начались сильные пожары.

Недалеко от «Мургаба» он все-таки застрял в густой толпе. Господи, подумал Костин, какая отличная мишень для ракет! Он рванулся назад, но выбраться из людской мешанины не удавалось. Что-то явно удерживало ее на месте. Что-то, что нельзя было обойти или столкнуть с дороги.

Ему все же удалось пробиться немного назад, к перекрестку. И тут он понял, в чем дело. Шеренга людей с автоматами перекрыла движение. Они были в полувоенной форме. Однажды он уже встречал их… О боже! «Слуги Аллаха»! — подумал он с ужасом. И пригнул голову. Хотя понимал, что гражданское население «слуг» не интересует. Они уже принялись вытаскивать из толпы людей в военной форме и отводить их на свободное пространство. Арипов подобным образом собирал свою разбегающуюся армию.

Все они были солдатами, никто из них не был ранен, и они стояли, уставившись в землю и виновато переминаясь с ноги на ногу. Наконец к образовавшейся толпе подошел офицер в такой же зеленой косынке, но только на голове, и, судя по крику и размахиванию руками, произнес обвинительную речь. Насколько Костин сумел понять, суть ее сводилась к одному: все дезертиры, бежавшие с поля боя, заслуживают незамедлительного расстрела. Единственным их шансом спасти свою поганую жизнь было отправиться вновь на линию огня под пушки Рахимова, чтобы защитить своего славного президента.

Чтобы придать убедительности своим словам, офицер прошелся вдоль группы дезертиров, отобрал шестерых. Их, как дрожащих, ничего не смыслящих овец, отвели к соседнему дому, поставили к стене и расстреляли из автоматов. Офицер подошел к убитым, добил раненого из пистолета, повернулся и выкрикнул команду.

Дезертиры тут же пришли в движение. Под крики конвоирующих их солдат они выстроились в колонну и зашагали в переулок. Расстрельная команда тем временем залезла в грузовик и уехала. Костин проводил автомобиль взглядом, затем еще раз взглянул на шесть лежащих у стены трупов. Это чтоб подбодрить остальных, подумал он с горечью.

Костин огляделся по сторонам и нырнул в боковую улочку. И тут же чуть не попал под колеса военного «уазика». В последний момент едва вывернулся и вдруг бросился к дверце.

— Эй, послушайте! — крикнул он изо всех сил, хватаясь за ручку.

Водитель резко затормозил. Рядом с ним на сиденье лежал автомат. Он взял его в руку и настороженно посмотрел на прильнувшего к окну Юрия Ивановича.

— Кто вы такой, черт возьми! — спросил он, удивленно оглядывая Костина с ног до головы.

— Двадцатое августа, — устало произнес Костин и открыл дверцу.

— Принято. — Человек вернул автомат на прежнее место, но продолжал недоверчиво смотреть на Костина. — Вы как-то быстро освоились с обстановкой.

Война началась только вчера, а вы уже выглядите так, словно всю жизнь коптились под здешним солнцем.

— Это всего лишь сапожный крем, — усмехнулся Костин. — Особый, водоотталкивающий, поэтому вряд ли быстро смоется.

— Я думаю, Рахимову следует приглядеться к вам, — усмехнулся водитель и положил автомат на колени, освобождая место рядом с собой. — Приземляйтесь. Как мне вас представить?

— Костин. Я здесь вроде военного корреспондента.

— Верьясов, — столь же коротко представился новый знакомый. — А я — вроде советника по культуре.

— Знаю, мне в свое время показали вашу фотографию, — сухо ответил Костин и пояснил:

— Еще вчера я пытался пробиться к посольству. У меня было к вам дело. Но не получилось.

— Все, что ни делается в этом мире, делается к лучшему, — глубокомысленно заметил Верьясов.

И посмотрел на своего соседа. — Попытаемся прорваться?

— Попытаемся, — ответил Костин.

«Уазик» рванул с места.

Ксения почувствовала себя лучше, когда они миновали площадь. Максим цепко держал ее за руку, а иной раз, когда она едва не теряла сознание от ужасного смрада и жары, быстро шептал ей что-то ободряющее. Ташковский, ноги которого не пострадали, на удивление легко поспевал за ними, хотя они не просто торопились, а почти бежали по улицам Ашкена сквозь развалины — следствие то ли землетрясения, то ли ракетных ударов, не суть важно, главное — что разрушения были ужасные, на улицах валялись тела убитых, кричали и стонали раненые, и никто не приходил к ним на помощь.

Редкие жители в грязной, покрытой белесой пылью одежде бродили среди обломков. Видно, искали живых или пытались найти хоть что-то из еды и одежды. Нажитое годами вмиг превратилось в прах.

Пережитый страх притупил сознание и ощущение опасности, поэтому они уже не старались выйти из зоны обстрела. Но Максим в одну из коротких передышек сквозь зубы быстро пояснил своим спутникам, что залп из ракетной установки накрывает площадь в несколько гектаров. Почти одновременно взрывается несколько десятков снарядов, так что остаться живым в подобном пекле просто невозможно. Поэтому они спешили пробраться в северную часть города, пока чудеса военной техники вновь не пришли в движение. Поэтому Максим все время поторапливал их, объясняя, что надо попасть в «Мургаб» прежде, чем начнутся столкновения на улицах.

Но по дороге от площади им все чаще и чаще стали попадаться люди — в одиночку, парами, группами.

Не в пример жителям окраин, они были оживленны, кричали и жестикулировали. В районе «Мургаба» бурлила толпа. В городе началась паника.

Магазины вблизи гостиницы были если не разрушены, то разгромлены и разграблены. На порогах зданий лежали тела убитых. Видимо, солдаты Арипова пытались навести порядок. Но беглецы заметили среди них и несколько трупов в военной форме.

Они с трудом продрались сквозь кричащую возбужденную толпу, подбежали к входу в гостиницу и сквозь разбитую вращающуюся дверь вошли в вестибюль.

— Анюта! — крикнул Максим. — Юрий Иванович!

Никто не ответил.

Наконец Максим отпустил руку Ксении. Словно маленькую, он отвел ее в глубь вестибюля, посадил на низкий диван и приказал Ташковскому неотлучно находиться рядом с ней. А сам отправился на разведку. И сразу же наткнулся на труп убитого солдата, лежащего почти на входе в бар. Вокруг него летали мухи. Максим окинул бедолагу мрачным взглядом и крикнул Ташковскому:

— Осмотрите пока с Ксенией бар и, если все нормально, ждите меня там. Я поднимусь наверх.

Они вошли в бар. Под ногами хрустело разбитое стекло. Совсем недавно здесь хорошо повеселились, оставив после себя полупустые и битые бутылки, грязные стаканы и массу окурков. Ташковский поднес один из окурков к носу и поморщился. Явно курили «травку». Вскоре появился Богуш. Взгляд его стал еще мрачнее.

— Их нет, — сказал он коротко.

— Может, их тоже арестовали? — предположил Ташковский.

— Не знаю, — вздохнул Максим и посмотрел на Ксению. Она, поймав его взгляд, нервно провела ладонью по волосам, серым от пыли, затем столь же быстро по лицу. Он невесело усмехнулся про себя.

Ей неловко, что она в таком виде. Выходит, не безразлично его мнение… Но тут же отбросил эту мысль. Надо думать, как спастись, как выбраться из этого чертова города, а потом уж он найдет способ доказать ей, что ему глубоко наплевать, как она выглядит. Главное, что он нашел ее… А что дальше?..

Нет, он не привык загадывать дальше чем на день вперед. И лучше остаться верным своей старой привычке… Будет день, будет пища…

Максим вдруг почувствовал, что у него кружится голова, и опустился на стул.

— Знаете что? — Ташковский окинул его озабоченным взглядом. — За всей этой суматохой мы совершенно забыли о еде. — Он вытянул забинтованные руки и виновато улыбнулся. — Я бы сам приготовил обед из того, что здесь имеется, но боюсь, не сумею открыть консервные банки.

— Вы правы, нам следует поесть. Я сейчас посмотрю, что можно здесь найти, — решительно произнесла Ксения.

И Максим очень обрадовался этим твердым ноткам в ее голосе. Кажется, она окончательно пришла в себя. Десять минут спустя они с жадностью набросились на рыбные консервы, заедая их зеленым горошком и чипсами — все, что осталось на полках бара.

Ташковскому страшно не хотелось, чтобы Ксения кормила его с ложечки. Поэтому он с трудом правой рукой захватил ложку, а банку зажал между левой рукой и туловищем и вполне сносно, несмотря на боль и неудобство, пообедал самостоятельно.

— Что нам теперь делать? — спросила Ксения, отставив в сторону банки.

— Прежде всего любым способом постараться выбраться из города. — Максим вздохнул. — Жаль, мы не знаем, что здесь произошло. Они не оста-, вили никакой записки.

— А может, оставили в какой-нибудь комнате?

— Большая часть помещений заперта, а в тех, что открыты, я ничего не нашел. Хотя, возможно, записку просто-напросто сорвали после их отъезда.

Ташковский задумчиво посмотрел на них:

— А если их не было в комнатах? А, допустим, они спустились в подвал или отсиживались под лестницей. Помнится, мне кто-то говорил, если нет подвала, лучше всего отсидеться под лестницей.

Он неуклюже отложил ложку, отставил банку и, выйдя из бара, направился к лестнице. Ксения собрала пустые банки со стола и огляделась по сторонам. Куда бы выбросить?

— Перестань заниматься ерундой, — усмехнулся Максим, — ты здесь не на собственной кухне. Оставь банки в покое…

Она послушно вернула их на место и села, сложив руки на коленях. Максим неожиданно для себя взял ее за руку и потянул, приглашая сесть ближе.

Она столь же послушно пододвинулась к нему. Он убрал прядку, упавшую ей на лоб, и тихо спросил:

— Твоего имени не оказалось в списке постояльцев. Я попросил проверить все данные. Ну, тогда, наутро… — Он почувствовал, как напряглась ее рука, но продолжал сжимать ее в своей ладони. — Что ты делала в баре накануне? Было слишком поздно, но ты была одна… Без багажа, без номера в гостинице…

Ксения осторожно высвободила руку из его пальцев и пригладила волосы. Но от этого они не стали топорщиться меньше. Максим подумал, что она сейчас рассердится и не станет отвечать. Но Ксения ответила, хотя голос звучал глухо и несколько отстраненно. Так говорят люди, которые в силу каких-то причин произошедшие с ними события начинают воспринимать как нечто чужое, случившееся с кем-то другим.

— Я весь день просидела в аэропорту, прождала рейс на Москву. Но его отменили, а мой багаж, вдобавок ко всему, по ошибке погрузили на другой самолет. По крайней мере, мне так объяснили. — Она нахмурилась. — Вот я и напилась от отчаяния. Сразу несколько бокалов, да еще жара. Но я все-таки держалась на ногах. За несколько секунд до того, как ты подошел ко мне, я собиралась пойти и взять номер на ночь…

— Но тут подошел я… — задумчиво повторил Максим и окинул ее взглядом. Солнечный луч заблудился в ее волосах. Ксения неловко улыбнулась в ответ на его взгляд. Она была молодчиной, отметил он про себя, и умела скрывать напряжение и страх. Но он все-таки почувствовал это и произнес уже более мягко:

— Тогда понятно, почему они не смогли толково ответить ни на один мой вопрос. Все считали, что ты давно уже в Москве. И все же такую женщину, как ты, невозможно не запомнить, даже если они не знали твоего имени. Но вряд ли они его не знали… — Он невесело улыбнулся в ответ на ее удивленный взгляд.

— Я подробно описал твою внешность начальнику охраны, но он повел себя так, словно никогда в жизни тебя не видел…

— Я думаю, им приказал Садыков, — хрипло произнесла Ксения. — Они схватили меня вчера на улице. И он в курсе, чем мы с тобой занимались ночью. По-моему, он не слишком дружелюбно к тебе относится.

Максим присвистнул. Знала бы эта женщина, насколько недружелюбно… Но все-таки какова сволочь! — подумал он про Садыкова. Выходит, держал их на поводке всю ночь, а потом дал возможность разбежаться в разные стороны и попытался захлопнуть капкан… На каждого — отдельный капкан!

— Ты знаешь, что твоя съемочная группа сейчас у Рахимова? Или это было специально задумано?

Ксения резко выпрямилась, глаза ее рассерженно блеснули.

— К твоему сведению, они выставили меня полнейшей дурой. И очень обидели. Мы с ними работаем вместе пять лет, и я ни разу не давала повода обвинить меня в трусости или болтливости. Пусть только попадутся мне! Садыков пытался узнать, каким образом они сумели попасть к Рахимову. Но я бы и сама хотела это знать…

— Они тебя пытали? — быстро спросил Максим.

Ксения пожала плечами:

— Угрожали, но не пытали. Думаю, не успели.

Какой-то тип принес им массу неприятностей, и Садыков приказал своим мордоворотам разобраться с ним, а меня — вернуть в камеру. Там мы с тобой и встретились.

— Какой тип? — спросил Максим, но Ксения не успела ответить. На пороге появился Ташковский с листком бумаги, который прижимал рукой к груди.

— Что я говорил! — произнес он, торжествуя, и протянул записку Максиму. — Костин исчез, остальные выехали на машине Джузеппе в сторону военного аэродрома. — Он перевел дыхание. — Слава богу, они вырвались!

— Прекрасно, — вздохнул Максим, — но что делать нам? Попытаемся их догнать?

— А у нас есть выбор? — тихо спросила Ксения.

— Вероятно, Рахимов уже в городе, — ответил Максим, — стоит попробовать пробиться к нему. Разве тебе не хочется встретиться со своими парнями?

— Подождите, — встрепенулся Ташковский, — давайте не будем бросаться головой в омут. Нужно обсудить ситуацию трезво. С чего вы решили, что Рахимов в городе?

— Вы слышали, с какой силой «грады» лупцевали по городу? Теперь огонь прекратился.

— Прекратился? — удивился Ташковский. — По-моему, все осталось по-прежнему.

— А вы прислушайтесь. «Грады» работают на востоке и западе. В центре за последнее время не разорвалось ни одной ракеты.

Ташковский и Ксения склонили головы, прислушиваясь.

— Да, вы правы. Значит, вы считаете, что Рахимов пробился к центру? — спросил писатель.

Максим нахмурился:

— Я не утверждаю. Я считаю, что вполне вероятно.

Ксения обвела мужчин взглядом:

— Тогда нам следует сидеть и ждать в гостинице, пока Рахимов не займет город полностью.

— Может, ты и права, — сказал Максим. Он посмотрел сквозь выбитое окно на улицу. — Смотрите, толпа словно растворилась. Нигде ни души.

— Никому не хочется оказаться в этой заварушке, когда начнутся прямые столкновения на улицах, — заметил Ташковский. — Пуля — дура и летит куда ей вздумается. Я считаю, нам разумнее переждать здесь.

Максим несколько раз прошелся взад-вперед по вестибюлю. Желваки на скулах вздулись, рот сжался в тонкую полоску. И Ксения поняла, что в нем нарастает напряжение.

— Закурить бы, — сказал тоскливо Ташковский. — Эти жлобы забрали у меня сигареты.

— У меня тоже. — Максим остановился. — Надо посмотреть в баре.

Ксения молча поднялась и направилась в бар.

Отыскав там пачку сигарет, она вернулась в вестибюль. Затем сунула одну Ташковскому в рот и зажгла ее от зажигалки, которую прихватила в баре вместе с сигаретами. Максим тоже закурил. И, только затянувшись сигаретным дымом, понял, чего ему не хватало все это время.

— Все-таки следует подняться выше, хотя бы на второй этаж, — наконец решил Максим и вновь взял Ксению за руку, словно боялся, что она ослушается его. Но женщина покорно зашагала за ним, не проронив ни слова. Следом, слегка задыхаясь от быстрого подъема, спешил Ташковский.

На втором этаже разрушений было меньше, если не считать выбитых стекол и обвалившейся штукатурки.

Ташковский присел рядом с Ксенией на низкий пуфик и выругался. Он неуклюже задел сигарету рукой, и она выпала у него изо рта на пол. Артур потянулся ее поднять, но зажмурился и застонал от боли.

— Давайте посмотрим, что у вас с руками, — предложила Ксения.

— Да не надо, — смутился писатель, — я потерплю.

— Нет, давайте посмотрим, — настаивала Ксения. — Не стоит запускать по такой жаре.

Максим строго на него взглянул:

— Не упрямьтесь, Артур! Ксения права. Руки следует осмотреть и оказать вам необходимую помощь.

Здесь даже простой нарыв может перерасти в гангрену.

Ташковский покорно вздохнул. Ксения принялась разматывать бинт и, когда рука открылась, воскликнула в ужасе:

— Боже мой! Что они с вами сделали?

Рука представляла из себя кровавое месиво. Два ногтя сошли вместе с бинтом, пальцы распухли и приобрели зловещий сине-багровый цвет.

Ташковский бессильно откинулся на спинку стула. Пот крупными каплями катился по его побледневшему лицу.

— Они били меня по рукам резиновой дубинкой. Кости, я думаю, целы, но за компьютер мне еще долго не придется садиться.

— Теперь я даже рада, что Максим убил Нураева, — глухо сказала Ксения и отвернулась.

— А я никогда об этом не жалел, — отозвался Ташковский с кривой улыбкой.

Максим с удивлением посмотрел на писателя. Он не ожидал от него подобного самообладания. Перед ним сидел другой человек, совершенно не похожий на того, кто совсем недавно пытался от страха угнать автомобиль. Что-то с ним произошло, и это что-то несомненно понравилось Максиму.

— Нужно чем-то смазать руки, Артур, — сказал он. — Да и укол антибиотиков не помешает. Тут на первом этаже был аптечный киоск. Схожу посмотрю, что к чему.

Но прежде чем пройти к киоску, он подошел к окну и выглянул наружу. На улице по-прежнему было пустынно и тихо. Но это была странная тишина. Так затихает все живое в ожидании бури.

Максим опять спустился на первый этаж. Киоск был разгромлен, но Максим, не обращая внимания на царящий вокруг хаос, прошел прямо в подсобку, где хранились лекарства. Пошарил по полкам и ящикам, нашел бинты, мазь Вишневского, аспирин в таблетках, но антибиотиков не обнаружил. Он не стал терять время на поиски и вновь вернулся в коридор.

Длинное узкое окно в самом его конце выходило на другую улицу. Максим приблизился к нему.

Стекло было цело, покрыто толстым слоем пыли.

Но даже сквозь него Максим разглядел человека, перебежавшего на другую сторону улицы и спрятавшегося в тени одного из зданий.

Спустя минуту человек вышел из тени, но теперь у него в руке был пистолет. Он махнул рукой, и появились еще трое. Они двигались перебежками, прижимаясь к стенам домов. И хотя были в гражданской одежде, то есть в рваных ватных халатах, как и он сам, Максим решил, что это наверняка разведка армии Рахимова…

Глава 16

Он вернулся в вестибюль. Здесь по-прежнему никого не было, но стоило ему сделать несколько шагов вверх по лестнице, как его окликнули. Максим обернулся. Мрачный тип в грязном камуфляже, в шапке-афганке, заросший по самые глаза черной бородой, подошел к нему и навел автомат. Максим поднял руки с зажатыми в них лекарствами вверх.

— Здесь нет людей Арипова, — сказал он по-таджикски, — только несколько жильцов гостиницы. Нас здесь застала война.

— Это что? — Солдат угрожающе щелкнул затвором.

— Бинты и лекарства. У меня ранили друга. Он там, наверху, — показал он на второй этаж. И не удержался, спросил:

— Рахимов уже в городе?

В этот момент, толкнув вращающуюся дверь гостиницы, в вестибюль ввалились еще трое солдат.

Один из них, заросший бородой субъект с рукой на перевязи, был, очевидно, их командиром, потому что сердито рявкнул на типа с автоматом, и тот отошел в сторону.

— Кто такой? — справился он сердито.

— Я — российский подданный, — объяснил Максим. — Я и мои друзья, — он опять кивнул на второй этаж, — не смогли вовремя покинуть вашу страну…

Губы субъекта брезгливо скривились.

— Шурави! Что тебе надо в нашей стране?

«Это не мне ваша страна нужна, — хотелось ему ответить, — а вам без России никак не обойтись».

Но все ж решил избежать новых неприятностей и поэтому пояснил:

— Мы — журналисты. Хотели попасть в горы к Рахимову, чтобы правдиво рассказать о нем. Но удалось только двум парням из съемочной группы…

Субъект с самым мрачным видом окинул его взглядом, но имя Рахимова явно сыграло свою роль.

— Пошли! — приказал он довольно сносно по-русски и указал дулом автомата на лестницу. — Посмотрим на твоих друзей.

Они поднялись на второй этаж, и тут Максим сразу заметил Ксению, она с ужасом смотрела на еще одного солдата, который, приставив пистолет к затылку писателя, обшаривал его карманы. Второй в это время держал под прицелом женщину и весьма выразительно пялился на нее.

— Я достал бинты и кое-какие лекарства, — сказал Максим спокойно, словно не замечая присутствия военных. Его тон несколько успокоил Ксению. Ужас исчез с ее лица. А Ташковский, повернув в его сторону голову, криво усмехнулся:

— Он до сих пор надеется найти что-нибудь в моих карманах.

Им приказали спуститься вниз, но позволили сесть на диван в углу вестибюля. Солдаты рассыпались по этажу и принялись за осмотр гостиницы.

Несмотря на замызганный вид, действовали они четко и быстро. Не найдя ничего подозрительного, они вернулись в вестибюль и собрались возле своего командира. Никаких знаков различия на нем не было, но, судя по умелым распоряжениям и приказам, он был наверняка в офицерском звании или, по крайней мере, прапорщиком, но весьма толковым прапорщиком…

Он подошел к лежащему на полу трупу и толкнул его ногой.

— Кто его пристрелил?

Максим, занимавшийся в это время руками писателя, поднял голову и пожал плечами.

— Понятия не имею, — сказал он и вернулся к своему занятию.

Ксения молча помогала, но иногда боязливо оглядывалась на солдат. И Максиму нравилось, что она пытается вести себя достойно, старается спрятать от него свой страх и, кажется, даже стесняется этого вполне понятного в их положении чувства.

Прапорщик подошел к Ташковскому и посмотрел на его руки.

— Кто его так отделал?

— Ублюдки Арипова, — недружелюбно ответил Максим.

Прапорщик хмыкнул и передвинул автомат, за спину.

— Значит, вы не на стороне Арипова? Это хорошо!

Максим закончил бинтовать руки писателя и обратился к командиру:

— Нам необходимо встретиться с Рахимовым.

Эта женщина, — кивнул он на Ксению, — очень известная российская журналиста. А это — господин Ташковский. Знаменитый русский писатель.

Нам надо срочно выбраться из Баджустана. Но прежде мы должны узнать о судьбе парней-телевизионщиков.

Прапорщик подумал мгновение и сказал:

— Хорошо, шурави! Я попробую передать твою просьбу Рахимову. Но не обещаю, что он захочет с вами встретиться. Ему сейчас не до журналистов.

Слышишь? Арипов засел в своем дворце, и Рахимов занят тем, как его оттуда выбить.

Эти слова заставили Максима понять, что его ухо настолько привыкло к звуку выстрелов и взрывов, что он попросту перестал их замечать. На самом деле канонада не прекратилась, а, похоже, даже усилилась. Ракетные установки и пушки продолжали лупцевать что есть мочи по городу. И кажется, слова прапорщика соответствовали истине: весь огонь сосредоточен на северо-восточной части Ашкена, там, где расположен президентский дворец — выстроенная в конце XIX века крепость, бывшая резиденция русского наместника.

— Да, нелегко вам придется, — посочувствовал ему Максим, вспомнив немыслимый лабиринт подземных бункеров из железобетона и толщину стен крепости. — Разве что атомную бомбу сбросить…

— Максим, — Ксения осуждающе посмотрела на него, — о чем ты говоришь?

— Не беспокойтесь, — усмехнулся прапорщик, — атомной бомбы у нас нет, но не мешало бы ее спустить на голову ублюдка, который довел страну и народ до ручки… — Он повернулся к солдатам и быстро скомандовал. Потом пояснил Максиму. — Я приказал найти машину. Иначе мы не пробьемся сквозь толпу. — Он кивнул в сторону двери. — Люди пытаются уйти из города. Те, кто еще не успел. Боятся, что в город войдут танки…

— Танки? — изумился Максим. — Разве у Рахимова есть танки?

— По правде говоря, я не знаю, откуда они взялись, — поскреб бороду прапорщик, — видно, какой-то правительственный полк перешел на нашу сторону. Теперь они заняли позиции на западе и ждут приказа, чтобы ворваться в город. Наверное, они будут штурмовать дворец. Сейчас саперы пытаются разминировать подходы к нему.

— Но… — начал было Максим и замолчал. Он хотел сказать, что в самом дворце таится масса хитроумных ловушек — продукт его изощренного ума, но решил пока промолчать.

Они успели сделать всего лишь несколько шагов по направлению к входной двери, как навстречу им вышли двое военных с автоматами в руках. Они тоже были в камуфляже, но в армейских кепках и выглядели более чисто, но не менее устало.

Первым вошел высокий светловолосый человек явно европейского типа. Максим сразу узнал его:

Верьясов. Но Сергей по какой-то причине посмотрел на него как на незнакомого, и Максим сделал вид, что тоже видит его впервые. Сергей, видно, продолжал играть в свои игры и в Максиме пока не нуждался. А Верьясов тем временем, обойдя его взглядом, с недоумением уставился на Ксению. Затем его глаза радостно сверкнули. Он повернулся к своему спутнику, который стоял на входе вполоборота к ним и что-то быстро говорил на местном наречии высокому смуглолицему парню в синей униформе и красном берете.

— Смотри, Юрий, — крикнул Верьясов весело, — кажется, они!

Мужчина стремительно обернулся. Максим узнал и его. Это был Костин. Он сильно осунулся, правая ладонь забинтована, лицо заросло густой щетиной с проседью. Но все-таки это был Юрий Иванович Костин. Максим облегченно вздохнул. Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки, но он пока не знал, в лучшую или худшую для них сторону. Но появление Костина позволяло надеяться, что хуже уже не будет.

Юрий Иванович вошел в вестибюль.

— О, нашего полку прибыло! — Он бросил взгляд на Ксению, приветливо улыбнулся Максиму и писателю. — Рад вас видеть. Как вам удалось выбраться из кутузки?

Максим улыбнулся в ответ:

— Нас выбили оттуда ракеты Рахимова.

— Не верьте ему, — вмешался Ташковский, — Именно Максим вызволил нас. — Он с недоумением уставился на Костина. — Что у вас с лицом?

— Сапожный крем. Никак не отмывается. — Юрий Иванович с досадой махнул рукой и усмехнулся, окинув писателя скептическим взглядом. — Гляжу, вам крепко досталось?

— Артур показал себя настоящим бойцом, — заступился за писателя Максим, которому не понравился тон Костина. — Его пытали…

— Простите. — Юрий Иванович развел руками и уставился на Ксению, нахмурился, словно припоминая что-то, затем в упор посмотрел на Максима:

— Но куда подавались остальные? Анюта, Джузеппе, та женщина?

— Мы здесь всего пару часов. Когда вернулись, в гостинице никого не было. Но Артур нашел под лестницей записку. — Максим протянул обрывок бумаги Костину. — Они сообщают, что выехали из города на юг по направлению к военному аэродрому после того, как вы не вернулись в назначенное время. Полагаю, часа за три до нашего прихода.

Костин, не читая, затолкал записку в нагрудный карман. Лицо его помрачнело.

— Будем надеяться на опыт и увертливость Джузеппе. Армия Арипова сейчас отступает как раз в направлении аэродрома. Президента охраняет рота спецназа с военной базы, но, боюсь, им не выстоять.

Войска полностью деморализованы, солдаты стреляют в офицеров, не помогают даже расстрельные команды и головорезы из банды «слуг Аллаха».

— Но зачем им аэродром? — удивился Максим.

— Аэродром им не нужен. Он просто преграда на их пути. Солдаты Арипова пытаются пробиться к Пянджу и уйти в Афганистан. Остальные пути отрезаны.

Костин опять посмотрел на Ксению:

— «Личное мнение»?

Она молча кивнула.

— Только что ваших коллег отправили на военную базу. Катаев обещал выделить им бронетранспортер.

Если сдержит обещание, то не сегодня завтра они будут уже в Киргизии, в Оше. Только они сказали, что вы улетели в Москву.

— Как видите, не улетела, — сухо отрезала Ксения. — И в отличие от этих негодяев не знаю, сумею ли когда-нибудь отсюда выбраться.

— Но разве генерал Катаев не сообщил им, что Ксения в Баджустане? — удивился Максим. — Он сам просил меня непременно отыскать ее и помочь добраться до военной базы.

— Генералу Катаеву сейчас, кроме его базы, ни до чего нет дела, — вклинился в разговор Верьясов. — Поступили сведения, что землетрясение сильно подпортило перемычку, которая лет сто сдерживает воды горного озера Темирхоль. Оно образовалось еще в начале века, тоже после землетрясения. Огромный оползень перегородил устье реки Кар-Дарьи, и за это время там скопилась прорва воды. К тому же есть сведения, правда пока не подтвержденные, что Арипов приказал заложить в перемычку чуть ли не тонну взрывчатки. Представляете, что произойдет, если люди Арипова взорвут ее. От Баджустана в одночасье просто-напросто ничего не останется. Рахимов пока не знает об этом. А когда узнает, схватится за голову: вместо одной проблемы — добить Арипова в его берлоге — появится еще одна — как эвакуировать город.

Думаю, ему станет глубоко плевать на отступающие войска.

— Военные готовят базу к эвакуации, таков приказ из Москвы. Есть угроза затопления плато, если перемычку прорвет окончательно. Но тогда и весь Баджустан превратится в одно большое озеро, — объяснил ситуацию Костин. — Нам надо убираться отсюда поскорее. — Он тоскливо посмотрел в окно, где поднимались пирамиды гор, отделявшие их от России. — Паскудно то, что мы не сумеем предупредить Анюту и Джузеппе! Будем надеяться, что они добрались до военного аэродрома, а он расположен несколько выше базы… — Он посмотрел на часы и приказал:

— Пошли! Я попытаюсь выбить у Рахимова машину.

Верьясов рассмеялся и хлопнул Максима по плечу. Правда, его голос звучал несколько фальшиво.

— Господи, Макс, я тебя сразу не признал! Сто лет жить будешь! — И повернулся к Костину:

— Ты не представляешь, какая удача нам подвалила! Рахимов сам поднесет нам машину на блюдечке, когда узнает, какой ценный кадр объявился в нашем окружении. — Он серьезно посмотрел на Максима:

— Ты знаешь, что Арипов забаррикадировался во дворце с бандой своих головорезов? Все знают, что дворец нашпигован разными электронными датчиками и прочими штучками, которые не позволят посторонним даже на порог ступить. Ты ведь поделишься с ребятами Рахимова секретами своего мастерства?

— Нет, — быстро ответил Максим, — Арипов хоть и падаль, но я дал слово держать в секрете систему охранной сигнализации. Знаешь, я перестану себя уважать…

— Ну так оставайся в этом дерьме и уважай себя до тех пор, пока кто-нибудь из местных негодяев не приставит тебе пушку к виску. Интересно будет посмотреть, как разлетятся твои мозги в компании с принципами. — Верьясов яростно сверкнул глазами и сплюнул на грязный пол. — Катись отсюда к чертовой бабушке и выбирайся сам, как сумеешь! Только боюсь, что так в Ашкене и останешься. «Гориллы» Садыкова рыщут по всему городу. Ему известно, что ты благополучно скрылся из тюрьмы в компании очаровательной леди и знаменитого писателя. Думаю, мы ненадолго их опередили.

— С чего вдруг Садыков? — посмотрел на него исподлобья Максим. — Разве он не отсиживается вместе с Ариповым в крепости?

— Э-э-э, да ты, гляжу, не в курсе последних событий? — Верьясов опять как ни в чем не бывало хлопнул Максима по плечу. Видно, почувствовал смену настроения. А в подобных вопросах Серега Верьясов был большой мастак, хотя и любил прикинуться в определенные моменты простачком и рубахой-парнем.

— Просвети, раз сам в курсе. — Максим решил не становиться в позу.

Но вместо Верьясова ситуацию разъяснил Костин:

— Садыков оказался хитрее, чем мы думали. Вовремя подыграл Рахимову. Провернул какую-то аферу с бронетехникой и ракетными установками. И в нужный момент артиллерия Арипова повернула пушки против него. Это решило исход боя в пользу Рахимова. Теперь этот негодяй — его правая рука.

— Что еще раз доказывает: ворон ворону глаз не выклюет, — мрачно констатировал Максим и обратился к Верьясову:

— Ладно, уговорил. Но схему я сдам лично Рахимову. А там уж его дело, как он ею распорядится.

— Я только одного не пойму, — вмешалась в их разговор молчавшая до сих пор Ксения, — чем этот Рахимов лучше Арипова? И почему вы так за него болеете?

— Честно сказать, оба — мерзавцы каких поискать, — усмехнулся Верьясов. — Но Арипов изрядно досадил нашему правительству. Постоянно заигрывал с талибами в Афганистане. Во время его правления караваны с наркотой практически беспрепятственно проходили через границы Баджустана. А как вам, надеюсь, известно, наши пограничники были выдворены из страны, когда захватили один такой караван. Снаряженный, как оказалось, близким родственником Арипова. Фархат кое-как терпел нашу военную базу — боялся, что талибы, несмотря на его реверансы, быстро превратят Баджустан в еще одну афганскую провинцию. Словом, Баджустан — кость в горле у среднеазиатских республик, а у России тем более.

— А Рахимов, выходит, более лоялен? — с явным сомнением в голосе уточнила Ксения.

— А ему теперь нельзя быть не лояльным. Он крепко повязан с одной нашей промышленной группой. А там ребята шустрые, не позволят играть с собой в кошки-мышки. У них большие виды на север Баджустана. И потому нужна стабильная обстановка в стране. Рахимов обещал устроить все наилучшим образом. Деньги — вот причина его лояльности.

— Выходит, транспортный самолет… — Максим покачал головой. — Теперь я, кажется, понимаю, откуда у Рахимова взялись средства на ракеты и бронетехнику.

— Только на ракеты, — усмехнулся Верьясов, — бронетехнику оплатил Арипов, но подлец Садыков, как я уже говорил, провернул дельце так, что она сработала на стороне Рахимова.

Ксения сжала виски ладонями:

— Бред какой-то! Предательство преподносится чуть ли не как достоинство. О продажности руководителей государства рассуждают как о чем-то обычном, словно подобные отношения в порядке вещей.

— Ксения, не стройте из себя девочку, — усмехнулся Верьясов и положил руку ей на плечо. Она повела плечом, и рука Верьясова соскользнула. Но Сергей словно не заметил этого маневра журналистки, лишь вновь усмехнулся уголком рта. — Подобные отношения вошли в норму повсюду. Мы все только делаем хорошую мину и пытаемся говорить о справедливости, честности, порядочности, хотя поступаем наоборот. Двойная мораль — вот. закон нашей жизни.

— Говорите о себе, но не переносите свои гнилые принципы на других. — Глаза Ксении сердито блеснули. — Я подобную мораль не принимаю, и я, думаю, не исключение!

— С волками жить — по-волчьи выть! — Сергей посмотрел на нее крайне безмятежно и повернулся к Костину:

— Надо уходить. — И добавил, уже для молча взиравшего на них прапорщика:

— Рахимов поручил нам найти этих людей, и мы забираем их с собой.

Они направились к выходу из гостиницы, и Максим почувствовал, как женская ладонь легла в его руку. Он ободряюще улыбнулся Ксении, потом Ташковскому, и они покинули «Мургаб». На этот раз навсегда.

Глава 17

Аскер Масхатов человеком был робким, даже трусливым. Видимо, тесто, на котором он был замешан, получилось жидким и скользким, то есть совсем не таким, из которого стряпают героев. И положение, в котором он очутился не по своей воле, ему крайне не нравилось. Конечно, содержание ночного клуба не обходилось без трудностей, но все они решались с помощью денег. От жадных, милиционеров Арипова можно было довольно легко откупиться. Вполне хватало увесистой сумки бесплатной жратвы и нескольких бутылок водки, которые он исправно отправлял раз в неделю начальнику городской милиции. Местные рэкетиры были менее уступчивы, но доходов Масхатова хватало на то, чтобы заткнуть и их ненасытные глотки. Этими жертвами частично объяснялись высокие цены в клубе. Но от гражданской войны откупиться было невозможно, равно как за все золото мира нельзя было повернуть вспять отступающие в панике войска Арипова.

В компании двух русских женщин и иностранца он оказался случайно. Его машину остановили солдаты. Бесцеремонно выволокли бывшего владельца ночного клуба и, когда он попытался что-то робко пролепетать в свою защиту, съездили ему пару раз по физиономии, а потом повалили на землю и принялись избивать ногами. Аскер потрогал взбухшую губу. Она продолжала кровоточить, но более всего его беспокоило, что левый глаз заплыл и он ничего им не видел. Но все ж это было лучше, чем превратиться в бездыханное тело. Слишком много трупов валялось на обочине и прямо на дороге. Такие же, как он, водители и пассажиры автомобилей, которые не хотели делиться ими с солдатами.

Аскеру повезло, что солдаты пожалели на него пулю. Но смерть под ногами грязных и безжалостных проходимцев была бы мучительней. Его буквально месили сапогами, а он лишь пытался прикрыть лицо и не кричал, опасаясь разозлить своих убийц еще больше.

Но на его счастье мимо проезжал этот иностранец, чем-то смахивающий на его любимого певца Муслима Магомаева. Он выскочил из машины, что-то грозно прокричал солдатам и втащил Аскера за шиворот на переднее сиденье. Машина стремительно рванула с места. Опомнившиеся солдаты пытались стрелять ей вслед, но напрасно. Иностранец направил машину на проселочную дорогу, по обеим сторонам которой тянулись необозримые хлопковые поля. Их еще не обработали гербицидами, чтобы растения сбросили листву. Да и кому было дело до хлопка, если люди думали только о том, как уберечься от пуль и снарядов, спасти свою жизнь и жизнь близких.

В некотором смысле Аскер был рад, что очутился в компании этих людей. Русский язык он знал плохо, и это помогало ему скрывать свои страхи и нерешительность. Сам он не предлагал своих услуг, но с готовностью делал все, что ему приказывал Джузеппе. И именно по его заданию он полз сейчас по хлопковому полю к месту, откуда была видна дорога.

Тишину все время нарушали какие-то непонятные звуки. В пение цикад то и дело вклинивались шумы, которые были чужеродными в этом мире, и ничего, кроме тревоги, не вызывали. Но он продолжал ползти, ориентируясь именно на них: металлическое позвякивание, смутные голоса, редкие хлопки выстрелов. Довольно часто, казалось, прямо над его головой взлетали ракеты, одна, затем другая, а то сразу несколько. Аскер вжимался в сухую землю, опасаясь быть обнаруженным, но потом понял, что ракеты взлетают над дорогой. А до нее еще ползти и ползти. И он перестал на них реагировать, даже научился использовать их слабый свет, чтобы успеть выбрать путь среди густых зарослей хлопчатника.

Шорох жестких листьев сопровождал каждое его движение и мог показаться странным в эту сухую безветренную ночь. Но Аскеру повезло — вокруг на многие сотни метров никого не было. Люди инстинктивно тянулись к дороге, хотя там было гораздо больше опасностей, чем среди бескрайних полей хлопчатника, с готовыми вот-вот раскрыться коробочками семян, дремавшими до поры до времени в объятиях нежного пуха.

Обливаясь потом, Аскер Масхатов дополз наконец до края поля и, устроившись в пересохшем арыке, принялся наблюдать за дорогой.

Это была та самая проселочная дорога, по которой они скрылись от солдат, чуть не убивших Аскера. Теперь там урчали тяжелые грузовики, все чаще и чаще вспыхивали сигнальные ракеты. В их свете были видны толпы людей. И грузовики и люди двигались, как перелетные птицы, в одном направлении — на юг.

Карьер, где они оставили машину Джузеппе, был также заполнен автомобилями и солдатами. Аскер подумал, что с ней, как и с его «тойотой», придется распрощаться навсегда и пробираться к аэродрому пешком, что и делали неуправляемые орды грязных, отчаявшихся, бесконечно озлобленных существ — язык не поворачивался назвать их людьми.

Аскер пролежал в арыке с час, но ситуация на дороге и в карьере не изменилась. Лишь небо на востоке слегка посерело. Приближался рассвет. Он повернулся, чтобы ползти обратно, но тут заметил, что среди кустов хлопчатника тоже вспыхивают огни и движутся люди. Тогда он поднялся на ноги и, пригнувшись, быстро побежал в сторону лощины, где спрятались его спутницы. Джузеппе ушел на разведку в одно время с Аскером, только в противоположную сторону.

— Масхатов? — окликнула его Анюта. Она лежала в яме, вырытой ею самой и прикрытой вырванными с корнем стеблями хлопчатника.

— Я. Где Джузеппе?

— Еще не вернулся. — Она кивнула в сторону дороги. — Что там происходит?

Аскер с трудом подбирал русские слова, а где не получалось, помогал себе жестами.

— Много людей на дороге. Солдаты. Машины. — Он изобразил автомат и сделал вид, что нажимает на спусковой крючок. — Пум-пум, выстрел дают.

— Армия Арипова? Отступают?

— Да, — Аскер очертил круг рукой, — везде, бегут, как крысы.

Рядом с Анютой что-то быстро и нервно произнесла Галина Ивановна. Аскер не разобрал, что именно. Анюта не обратила на ее слова никакого внимания, лишь озабоченно произнесла:

— Вероятно, армию Арипова выбили из Ашкена.

Но что нам делать? Может, стоит вернуться в город, попытаться найти Юрия Ивановича? Возможно, Максиму и писателю удалось выбраться.

Аскер почувствовал, что она говорит скорее для себя, чем для него и Галины Ивановны, и не стал вникать в смысл непонятных ему слов и незнакомых имен. Он не знал, что предпринять. Если попытаться уйти сейчас, их наверняка схватят в ближайшие полчаса. Если дождаться утра, их схватят утром.

Анюта вновь посмотрела на него и требовательно спросила:

— Солдаты далеко от нас?

— Близко. Сто метров… Вы громко говорите, они слышат…

— Как хорошо, что мы успели выкопать ямы, — вздохнула Анюта. — Забирайтесь в свою нору, Аскер.

Закройтесь хлопчатником. Будем ждать Джузеппе.

— Я боюсь! — проскулила в темноте Галина Ивановна.

— Думаете, я не боюсь? — одернула ее Анюта. — Сидите, ради бога, и не шумите, а то солдаты услышат вас.

— Но они же так и так убьют нас. — Хохлушка перешла на еще более громкий шепот, в котором проступали явно истеричные нотки. — Сначала изнасилуют, а потом убьют.

— Вы заткнетесь или нет? — яростно зашипела на нее Анюта.

Галина Ивановна издала низкий трагический стон и замолчала. Анюта же, лежа в своей яме, думала о том, куда подевался Джузеппе и что им делать, если он не вернется до рассвета…

А Джузеппе попал в трудное положение. Он пересек дорогу и теперь никак не мог вернуться обратно. По ней все время двигались грузовики с зажженными фарами. Так что даже выползти на обочину было опасно. К тому же поначалу он ее вообще потерял. Заплутав в бесконечных хлопковых полях, Джузеппе неожиданно оказался в самой гуще отступающих войск Арипова. У него не было иллюзий насчет того, что будет с ним, если солдатня обнаружит чужака, снующего между ними. Пропаганда Арипова работала хорошо, а мозги этих людей были одурманены не только ею. Анаша и марихуана стали единственным способом для отчаявшихся, озлобленных людей хотя бы ненадолго уйти от действительности. Представление об окружающем мире у них было искажено настолько, что любой немусульманин, любой неверный был для них злым джинном из тех пропагандистских мифов, что ежечасно как ушат холодной воды выливались на них подручными Арипова. И Джузеппе знал, что его без всяких объяснений просто пристрелят на месте или заколют штык-ножом.

Поэтому, пробираясь между сухих и колючих кустов хлопчатника, итальянец старался быть очень осторожным. Один раз он чуть было не столкнулся лоб в лоб с двумя солдатами. Они были босиком, по пояс голыми, в драных военных штанах, но с карабинами на груди и гранатами на поясе. Джузеппе удалось вовремя услышать их разговор, упасть на землю и затаиться. Ему повезло. Солдаты прошли в пяти шагах и ничего не заметили. Судя по походке и возбужденному разговору, они обкурились анашой.

Не успел он поблагодарить Господа за счастливое избавление, как вновь чуть не налетел на солдат, лежащих среди единственной на многие километры рощицы шелковиц и лениво переговаривающихся между собой. Бесконечные полчаса пролежал Джузеппе не двигаясь, всего лишь в паре метров от них и молил Бога, чтобы никому из них не приспичило отойти в его сторону.

Но, вслушиваясь в обрывки долетавшего до него разговора, он понял, что войска Арипова крайне устали и полностью деморализованы. Солдаты жаловались на никчемность президента и его окружения, но больше всего — на командиров. Они испытывали ужас перед ракетами Рахимова. И все время назойливо всплывал один и тот же вопрос: где наши пушки и ракеты? Никто не знал ответа, но имя Садыкова, которое солдаты произносили очень часто, с ненавистью и в компании со словами «грязный ишак» и «предатель», многое сказало Джузеппе. Он понял, куда подевалась артиллерия Арипова и с чьей легкой руки тысячи людей заполонили единственное шоссе, ведущее на юг, к границе с Афганистаном…

Наконец Джузеппе удалось выбраться к дороге. Но удобного случая перебраться на противоположную сторону все не представлялось. Короткими перебежками он двигался вдоль нее и вскоре вышел к повороту. Здесь было гораздо легче перебежать дорогу и не попасть под свет фар. Он переждал, пока пройдут несколько грузовиков, забитых людьми, пригнулся и, как суслик, стремглав метнулся через дорожное полотно и упал на дно мелкого, пересохшего арыка. И вовремя: свет фар следующего грузовика скользнул чуть выше его скрючившейся фигуры.

Отдышавшись, Джузеппе привстал на колени и по розовой полоске у горизонта определил направление к убежищу, где прятались его товарищи. Он пошел сквозь заросли хлопчатника, пошатываясь и спотыкаясь, шепча проклятия: давненько ему не приходилось попадать в подобные переделки. И пообещал, себе конечно: если выберется из этого котла, непременно ограничит себя в еде и займется бегом, хотя бы по утрам.

Анюта отлежала ногу в своем тесном убежище. Она приподнялась на локте, затем осторожно села и осмотрелась. Небо ощутимо посветлело. Белоснежные вершины гор, вздымавшиеся с четырех сторон света, сверкали, как леденцы. Воздух был свеж и прозрачен.

Она зябко поежилась. Таковы капризы местного климата — днем несусветная жара, зато ночью прохладно, даже холодно. Джузеппе так и не появился, но вокруг все было спокойно. Галина Ивановна и Аскер ничем себя не выдавали в своих убежищах под охапками хлопчатника, вероятно, спали, как и она. И хотя вздремнула Анюта не больше часа, чувствовала себя отдохнувшей. Да и былая решительность вернулась.

Она шепотом окликнула Аскера и, когда сухие стебли зашевелились над его головой, сказала чуть громче:

— Я подползу к краю лощины, посмотрю, что к чему.

Стебли зашевелились вновь, и Масхатов ответил сдавленным голосом:

— Хорошо, Анюта-джан, идите!

Девушка подползла к кромке поля и притаилась в гуще хлопчатника. В сером свете занимающегося дня она разглядела бредущих людей. Они передвигались группами и в одиночку. Вид их был ужасен. Люди шли в грязной, окровавленной, со следами огня одежде. Многие были ранены и кое-как перевязаны. А метрах в пятидесяти от убежища беглецов чадил дымом догорающий костер. Возле него бесформенными грудами лежали несколько человек.

Анюта мысленно перекрестилась и оглянулась назад, на убежища. Выкопанная земля казалась подозрительно свежей, но ее можно прикрыть все теми же кустами хлопчатника. Сами же окопы, как она их называла, были практически незаметны, по крайней мере, до тех пор, пока эта чертова хохлушка ведет себя тихо.

Галина Ивановна тоже покинула свою яму и теперь сидела на дне выемки, нервно оглядываясь по сторонам и прижимая к груди свою сумочку. Затем открыла ее, достала оттуда расческу и стала расчесывать жидкие, изъеденные пергидролем волосы. Она взбивала на висках букли с таким старанием и тщательностью, что высунула даже кончик языка и поминутно облизывала им губы. Нет, этой даме ничего не втолкуешь, подумала Анюта с отчаянием. Она не желает отказываться от своих привычек. И хотя причесываться по утрам — весьма похвальное занятие, но в их условиях даже это вполне невинное желание привести себя в порядок могло привести к смерти.

Анюта приготовилась скользнуть вниз, чтобы затолкать Галину Ивановну в окопчик и, если придется, слегка придушить эту негодяйку, но тут ее внимание привлекло движение возле костра. Один из солдат поднялся во весь рост и, зевая и потягиваясь после сна, направился в их сторону. На его шее висел автомат. Анюта замерла и перевела взгляд на Галину Ивановну. Ни словом, ни движением она не могла предупредить вздорную хохлушку о надвигающейся опасности. Та смотрела на себя в маленькое зеркальце. Неодобрительно пробормотав что-то, дернула выбившуюся на лбу прядь волос и громко выругалась.

Девушка в ужасе замерла, поняв, что солдат услышал эти звуки. Он передвинул автомат на грудь и начал спускаться в ложбину. Галина Ивановна тоже услышала, как клацнул затвор автомата, оглянулась… Вцепившись в сумочку, она пронзительно завизжала. Солдат на мгновение остановился, затем растянул рот в улыбке и, продолжая держать ее под прицелом, шагнул к женщине.

Галина Ивановна завизжала еще пронзительнее.

Гулко хлопнул выстрел, за ним еще два… Солдат вскрикнул, схватился за живот и упал лицом вниз к ногам Галины Ивановны.

Аскер выскочил из своего укрытия. Анюта побежала вниз. Они одновременно подскочили к солдату и тупо уставились на неподвижное тело. Под ним уже натекла приличная лужа крови. В крови был и подол юбки Галины Ивановны, которая сидела на земле, с белым, как пух хлопчатника, лицом и трясущимися от ужаса губами. Она пыталась что-то сказать, но из ее горла вылетали лишь нечленораздельные булькающие звуки. Аскер с тоской посмотрел на Анюту, затем кивнул на Галину Ивановну:

— Она стреляла в него.

Эти слова вернули дар речи хохлушке. Она с ненавистью посмотрела на Анюту и выкрикнула в исступлении:

— Это он напал на меня! Эта сволочь хотела меня убить! — Она подняла руку. В ней был короткоствольный пистолет.

Анюта чуть не задохнулась от ярости и отчаяния. Надо во что бы то ни стало заставить замолчать эту истеричку. Она размахнулась и что было сил врезала ей по щеке. Галина Ивановна словно подавилась визгом. Глаза полезли на лоб от неожиданности, а пистолет выпал из ее пальцев. И Анюта узнала его. Это был пистолет Джузеппе, который тот оставил на стойке бара по требованию Костина. Выходит, эта поганка сумела под шумок прибрать оружие к своим рукам. Аскер наклонился и поднял пистолет, а девушка вновь размахнулась, но позади их раздался крик, и она оглянулась. Трое вооруженных солдат быстро спускались к ним по склону лощины.

Первый увидел неподвижную фигуру у их ног, пистолет в руке Масхатова и, не теряя времени, выстрелил в Аскера.

Бывший владелец ночного клуба вскрикнул, согнулся вдвое и упал на колени. Солдат вскинул автомат, и штык-нож вошел в спину Масхатова. Тот повалился на бок, а солдат все колол, колол его тело, и так уже залитое кровью.

Джузеппе, подползший к кромке лощины, но с другой стороны, с ужасом наблюдал за происходящим. Покончив с Масхатовым, солдаты с яростными криками окружили женщин. Один из них ударил Галину Ивановну прикладом, второй стал колоть женщин штыком. По руке Анюты потекла кровь. Она успела выхватить из нагрудного кармана удостоверение и принялась кричать:

— Миссия Красного Креста и Полумесяца! Миссия…

Солдат, убивший Масхатова, выхватил удостоверение, порвал и бросил на землю.

Джузеппе уже решил, что женщин расстреляют на месте. Но тут появился еще один, судя по тону — офицер. Он тут же стал орать на солдат, одному заехал в зубы. Анюту и Галину Ивановну вывели из лощины, а на ее дне осталось лежать бездыханное тело Аскера Масхатова. Убитого солдата его товарищи унесли с собой.

Джузеппе полежал еще некоторое время, прислушиваясь и оглядываясь по сторонам, затем вскочил на ноги и, пригнувшись, побежал в том направлении, откуда недавно вернулся.

Глава 18

К удивлению Максима, их привезли в здание российского посольства, которое было эвакуировано в начале военных действий. Но само здание оказалось почти не разрушено, и сейчас здесь размещался штаб Сулеймена Рахимова.

Верьясов передал Костина, Максима, Ксению и Ташковского усталому офицеру, судя по знакам различия, майору, а по рыжей щетине на щеках — явно не местному жителю, и уехал по своим, только ему ведомым делам. Офицер обвел их хмурым взглядом.

Особого восторга в нем не наблюдалось, и, чтоб освободиться от помехи, он отправил их на второй этаж в компании коренастого солдата, почти не понимавшего по-русски, чтобы он показал им комнату, где бы гости могли привести себя в порядок.

— Идите помойтесь и отдохните, пока есть время. Рахимов все равно никого не принимает, — заметил майор с заметным белорусским акцентом и тут же принялся что-то орать в трубку телефона, но уже на местном наречии.

На втором этаже им показали чей-то кабинет с комнатой отдыха. Здесь была душевая кабинка, из крана бежала вода, а еще лежало мыло и висели чистые полотенца.

Солдат ушел и вернулся в компании смуглого молодого человека, оказавшегося доктором. Доктор многозначительно покачал головой и увел Ташковского. Солдат передал Максиму механическую бритву, а в шкафу они обнаружили несколько чистых рубашек и по-братски поделили их на четверых, не забыв про писателя.

Стоя перед зеркалом в душевой комнате и пытаясь побриться слабенькой бритвой, Максим почувствовал, как медленно, но спадает с него напряжение последних дней.

— Как вы потеряли Анюту и Джузеппе? — спросил он у Костина, пытавшегося избавиться от пятен сапожного крема на лице при помощи банной щетки.

Тот вгляделся в свое отражение, скептически хмыкнул, отметив, что его попытки оказались не слишком удачны, и, махнув рукой, принялся рассказывать Максиму о своих приключениях. Рассказывал недолго, но, видимо, истощил терпение Ксении, потому что она постучала в дверь душевой:

— Кое-кто в нашей компании забыл, что она состоит не только из мужиков. И как это ни странно звучит, но мне тоже хочется привести себя в порядок.

— Минутку, Ксения, минутку, — самым льстивым тоном произнес Костин и торопливо закончил свой рассказ:

— Одним словом, Верьясов помог добраться до Рахимова, и мне удалось убедить его, что он должен спасти тебя и писателя. Насколько я знаю, он отправил с десяток человек в район тюрьмы со спецзаданием. Жаль, я слишком поздно узнал, что эти люди — псы Садыкова. А что у него на уме — не ведомо никому, кроме него самого. К счастью, мы их опередили.

Они вышли из душевой. Ксения метнула на них сердитый взгляд и захлопнула за собой дверь. Мужчины прошли к столу.

— Скажи, у Рахимова есть шансы победить? — поинтересовался Максим.

Юрий Иванович усмехнулся:

— Трудно сказать. Армия Арипова намного сильнее. Рахимов пока выигрывает за счет неожиданности и, надо сказать, тонкого расчета. Он очень четко распланировал каждый шаг. На это, видимо, и потратил все те месяцы, когда ариповская пропаганда раструбила на весь свет о его гибели. — Он помолчал, посмотрел в окно, где виднелись столбы черного дыма: горели резервуары с горючим на окраине Ашкена. — Знаешь, артиллерия и танки Арипова никакой роли в этой бойне не сыграли. Пушки стреляли поначалу в северной части долины. Там был самый ад, и никто не понимал, кто и в кого стреляет. Затем Рахимов принялся лупить ракетами по городу. И привел всех в еще больший шок — откуда, дескать, у него ракетные установки. И знаешь, нет ничего проще превратить их при нужде в одноствольные минометы.

При драке в городе это более эффективно и мобильно. Я встречал подобные самоделки в Афгане и в Чечне.

— Да, мне подобные штуки тоже хорошо известны. В Чечне они сбивали наши вертолеты.

— Здесь тоже неплохо постарались. На севере они перемесили армию Арипова в кашу. Причем наши военные пропустили их беспрепятственно, чем подложили изрядную свинью дядюшке Фархату. К слову, эта сволочь Садыков хорошо нагрел руки на драчке. По нашим сведениям, он положил в карман почти полмиллиона баксов, включая те, что ему заплатил Рахимов.

— И тоже деньги кого-то из олигархов?

— Они самые, но не без помощи некоторых типов из Генерального штаба и долбаных миротворцев из Государственной Думы.

— И ты наверняка знаешь, кого именно? — усмехнулся Максим.

— А что толку? Знаю, и знал задолго до того, как этот самолет приземлился в Ашкене. Кроме того, мне известно, что генерал Катаев и его зампотех Горбатов тоже хорошо поимели от этой сделки.

— Горбатов? — изумленно переспросил Максим. — Полковник Горбатов?

— Ты что, знаешь его? — удивился Костин.

— Да вот, оказывается, не совсем, — покачал головой Максим. — Вернее, совсем не знаю. Я его считал честным малым, который слегка, — он покрутил пальцем у виска, — помешался на своих бэтээрах. А он, видишь ли…

— Наш приятель Горбатов — простой исполнитель. Впрочем, Катаев тоже… Но есть подозрения, что их исполнительность весьма неплохо оплачивалась… По сравнению с Садыковым калым они имели гораздо меньший, а Горбатов и вовсе мизерный, но комбинацию, скажу тебе, они провели просто замечательную. Стратегически верную и тактически умную!

— И как только наша Фирма Сквозного Бурения просмотрела столь замечательный маневр?

— Так Садыков же их старый кадр. Думаю, все они сыграли в одном оркестре. Интересно только, кто был дирижером?

— Кто? — улыбнулся Максим.

— Ответ один: конь в пальто! — вздохнул Костин. — Меньше будем знать, лучше будем спать, вернее, дольше будем жить. Командующего артиллерией, видимо, тоже купили. Иначе зачем ему отдавать приказы, которые заведомо противоречили друг другу? — Он подошел к окну и выглянул наружу. Затем повернулся к Максиму. — Только посмотри, что творится в городе. Нет ни одного целого здания. Артиллеристы принялись лупить по своим же войскам. Пока Арипов разобрался, в чем суть дела, «грады» вовсю уже месили окраины города, а потом добрались до центра. А что касается Рахимова, ты еще увидишь его. Маленький, тощий, в чем только душа держится. В застенках Арипова с ним хорошо поработали. Правда, поначалу я думал, что Рахимову каким-то образом повезло и удалось обвести вокруг пальца «псов» Садыкова, в городе их чаще называют «гориллами», но суть одна: схватить и порвать, как кобель портянку.

После я понял, что Рахимов никогда не полагается только на удачу. Его побег был хорошо организован и щедро оплачен. Есть информация, что бежать ему помог все тот же Садыков. Видно, в какой-то момент ему дали понять, что акценты сместились и Сулеймен Рахимов понадобился кому-то живым. Как видишь, Рахимов выполнил заказ: войска Арипова в панике отступают, сам он забаррикадировался в крепости…

— Думаешь, ставки сделаны на Рахимова?

— Пока не знаю. Зависит от того, насколько его политика соответствует интересам тех, кто вложил в него деньги. Возможно, он их устраивает на первом этапе, когда требуется убрать Арипова, а на втором…

— Садыков? — удивился Максим. — Вряд ли!

Интриган, патологически лжив, крайне похотлив, злоупотребляет спиртным…

— Конечно, мерзавец он первостатейный, но кто-то водит его, как пуделя на поводке. И мы с тобой догадываемся кто. Вполне возможно, он будет нужен на втором этапе, когда потребуется убрать Рахимова. Но только на втором… На третьем этапе президента изберут всеобщим голосованием. Ничем внешне не замаранного, возможно, даже ученого или писателя.

Только, сам знаешь, именно в этой среде больше всего стукачей. Вынести можно все: более высокую зарплату, красавицу жену, богатую тещу, но нельзя вынести наличие таланта. Так что сопоставь количество бездарей и талантов, сделай поправку на трусость, прибавь на жадность, и вот тебе коэффициент вероятности, что на третьем этапе у президентского руля окажется вполне интеллигентный и образованный человек.

— Но с полным отсутствием таланта?

— Ну почему же? Вполне возможно, талантливый, но в несколько другой сфере, чем та, которой он занимался прежде.

— И ты его знаешь?

Костин засмеялся и поднял ладони вверх.

— Тут я — пас! Давай поговорим о чем-нибудь другом. Допустим, где ты нашел журналистку?

— Там же, в застенках Садыкова. Нас бросили в соседние камеры. Ракета угодила неподалеку, вдобавок — землетрясение… Мы вместе выбирались наружу. Она оказалась молодцом!

— Слава богу! Еще одну капризную дамочку я бы не вынес! — улыбнулся Костин.

— А что насчет танков и прочей бронетехники?

Каким образом Садыкову удалось повернуть ее против Арипова? Говоришь, подкупили генералов?

— Поначалу выпустили всякую рухлядь, а новая стояла в резерве. Артиллеристы Рахимова быстро превратили ее в металлолом. А когда пришел приказ Арипова выпустить новые машины, они уже были захвачены людьми Рахимова. Без единого выстрела.

Просто пушки, которые смотрели в сторону гор, были повернуты в обратную сторону. Конечно, им очень помогло землетрясение. Вдобавок Рахимов заранее заслал в город нескольких корректировщиков огня с рациями, и они зажали правительственные войска в клещи. Говорят, на площади Свободы не осталось ни свободы, ни самой площади.

— Я это видел, — покачал головой Максим, — результат, скажем так, впечатляющий.

Костин улыбнулся:

— Столь же оперативно он расправился с авиацией. И самолеты и вертолеты сделали по два-три боевых вылета, но затем обнаружилось, что в их баках кончилось горючее. Те емкости, что находились за городом, подожгли первыми же залпами РСЗО.

Кинулись к запасным, заправили баки, и тут выяснилось, что в горючем — сахар, чьи-то шаловливые ручонки вовремя постарались. Моторы заклинило. Авиация — на приколе. Итог: над всем Баджустаном — чистое небо!

— Нет, все-таки здорово сработали ребята! Пятерка по чистописанию! Но кто? Верьясов? Генерал Катаев?

— Вот об этом мне не доложили, Максим! — усмехнулся Костин. — Единственное, что я знаю точно: оба занимались поставками вооружения Рахимову. Насколько это законно, мне следует проверить. Надеюсь, не откажешься помочь по старой памяти?

— Ты все-таки хочешь уточнить источники финансирования?

Костин жестко глянул на него:

— Те, кто меня сюда послали, хотели бы прищемить хвост некоторым деятелям, которые свои интересы ставят выше государственных. Они должны понять, что время всеобщего раздрая и раздолбайства закончилось. Придется отвечать и за чрезмерные амбиции, и за непомерный аппетит. И за наглость в том числе. Пора уже показать на деле, кому принадлежит власть в стране!

— И ты в это веришь? — поразился Максим.

— Представь себе — да! — сухо ответил Костин. — Иначе ты меня только бы и видел!

— Теперь я понимаю, почему Нураев добивался от нас с Ташковским признания, что мы русские шпионы или, по крайней мере, встречались с Верьясовом и Катаевым.

— И что писатель? Сдал всех с потрохами?

— Эти твари его пытали! — нахмурился Максим. — Ты видел его руки? Но он уперся как баран, отказался признать меня не только русским, но и американским шпионом. А Верьясова и Катаева он так и так не знает.

Костин озадаченно хмыкнул и поскреб затылок.

— Надо же! Насколько мне известно, вся его героическая репутация — элементарный мыльный пузырь. Я точно знаю, что катастрофу вертолета на Таймыре организовал некто Семен Раткевич, чтобы поднять тиражи его книг. А исполнил один безработный летчик всего за пятьсот долларов и ящик водки.

— А кто этот «некто Семен Раткевич»? — поинтересовался Максим. — Верная рука — друг писателей?

— Вернее некуда. Его литературный агент, нянька и режиссер всех его выходок. Именно он создал образ батяни Арта, круче которого не бывает…

— Я думаю, что «некто Раткевич» теперь останется без работы, — заметил Максим.

Костин поднял брови:

— А что с Ташковским? Решил уйти в монастырь?

— Нет, с ним все в порядке. — Максим пригладил отросшие волосы и в упор посмотрел на Костина. — Когда, наконец, я встречусь с Рахимовым?

Мне кажется, он во мне заинтересован больше, чем я в нем. Но и мой интерес не стоит сбрасывать со счетов. Баш на маш! Я ему схему, он мне автомобиль, вертолет, помело, наконец, чтобы убраться отсюда к чертовой матери.

— Ты решил сбежать?

— Прости, а почему бы и нет? — вежливо справился Максим. — Мне здесь не нравится! Я хочу домой.

Может, это по-идиотски звучит, но я соскучился по вареной колбасе, картошке, нормальному пиву и дождю. У нас сейчас, если помнишь, осень…

— Помню, чего ж не помнить… — вздохнул Юрий Иванович.

На пороге показался вестовой рыжего майора и велел им следовать за ним. Максим окликнул Ксению и попросил ее не покидать комнату до их возвращения. Она что-то крикнула в ответ, но за журчанием воды Максим не разобрал слов. Принял это за согласие. По крайней мере, несколько последних часов она с ним во всем соглашалась. И отправился вслед за Костиным на рандеву с майором, а если повезет, то с самим Сулейменом Рахимовым.

Рыжий майор по-прежнему был сильно озабочен. Он уже не кричал, он рявкал на вестовых, которые, словно муравьи перед дождем, сновали по бывшему залу для приемов, появлялись и вновь исчезали через мощные входные двери. Иногда из-за дверей, за которыми заседал Рахимов со своими командирами, появлялась то одна, то другая бородатая личность в грязном камуфляже. Отличались они друг от друга лишь головными уборами: от шапки-афганки до рваной засаленной чалмы или косматой папахи.

Костин объяснил Максиму: это те, — кто провел в горах вместе с Рахимовым долгие месяцы изгнания, преследования, голода и прочих физических лишений, не сломивших силу духа этих людей. Многие из них стали фанатиками и были готовы пойти за Рахимовым в огонь и в воду.

— Да, трудновато придется Садыкову справиться с подобной гвардией! — прошептал Максим, провожая взглядом крупного чернобородого детину с бритой головой, покрытой войлочным колпаком, одетого в длинную белую рубаху и такие же штаны. В руках он держал четки, но на плече висел «АКМ», а на поясе — несколько гранат.

— Придумает что-нибудь, — вполне безмятежно ответил Костин, — если уже не придумали те, кто Садыкову пропеллер в задницу вставили. С тех пор он, как Карлсон, летает, только не над крышей, а под «крышей».

— Дался тебе этот Садыков, — прошептал Максим.

В этот момент майор наконец заметил их.

— Вы — следующие. — Он показал им на дверь зала, где проходило совещание. — Только побыстрее. — Он посмотрел на них по-детски чистыми голубыми глазами. — Я бы мочил каждого, кто лезет к генералу со своими делишками, когда у него дел выше потолка.

— Гляди, как бы мочило не отвалилось от натуги. — Костин подошел к нему вплотную. Глаза сердито сверкали. — Это Богуш, понял, свербило вонючее? Это от него зависит, как долго Арипов будет сидеть в крепости…

— Понял… — протянул растерянно майор и вытянул руку в приглашающем жесте. — Ладно, проходите. Рахимов, кажется, о вас спрашивал пять минут назад.

— Ну вот, — более миролюбиво произнес Костин и даже улыбнулся майору краешком рта. — А то — в порядке живой очереди…

Они вошли в комнату. Судя по гербу, портрету российского президента на стене и знамени в правом углу, это был кабинет посла. Посередине его, на столах, сдвинутых вместе, лежали огромные листы карт с красными и синими стрелочками, заключенными в окружности и без оных. В дальнем углу кабинета рядом с огромной картой Баджустана стояла группа людей. Они о чем-то тихо переговаривались.

Выглядели усталыми и нервными в рваной одежде, со следами грязи и огня, как и у тех, кто покинул совещание несколько раньше.

Костин тронул Максима за локоть:

— Смотри! Вон Рахимов.

Он и впрямь был невысокого роста, этот мятежный генерал. Когда-то он прошел Афганистан, возглавлял Министерство обороны Баджустана, но Арипову донесли, что Рахимов пользуется слишком большим авторитетом в войсках. И участь Рахимова была решена. Но все помыслы утверждаются на небесах. На этот раз небеса оказались более милосердны к Рахимову. Возможно, ненадолго. Но об этом даже он, Сулеймен Рахимов, старался не задумываться.

Жилистому, похожему на высохший от времени саксаул Рахимову едва минуло сорок пять, но выглядел он на шестьдесят. Застенки Арипова и безжалостное горное солнце сделали свое дело.

Костин представил Максима. Сеть морщинок вокруг глаз Рахимова пришла в движение, и он приветливо улыбнулся:

— Как быстро вас нашли!

Генерал говорил почти без акцента, лишь слегка шепелявил. Видимо, во рту недоставало зубов. И это подтверждало догадку Максима о методах работы «псов» Садыкова. Наверное, Рахимова даже не придется устранять. Кажется, у него последняя стадия чахотки. И хотя он лишь слегка покашливает, платочек постоянно держит наготове у рта. Вероятно, боится, что откроется кровотечение.

Все это Максим отметил молниеносно. И понял, как следует вести разговор. Но не успел произнести ни слова. Запищала рация. Рахимов настроился на прием. Некоторое время молча слушал, но по тому, как побелело его лицо, стало ясно: новости не слишком приятные. Костин и Максим переглянулись.

Опять что-то затевается? Или это нормальная реакция каждого командующего на какой-нибудь просчет или неудачу? Но в следующую секунду им стало понятно, отчего расстроился Сулеймен Рахимов. Он отвел трубку от уха, и в его голосе неожиданно прозвучали панические нотки.

— Землетрясение частично разрушило перемычку на озере Темирхоль. Но Арипов пошел дальше.

Моя разведка донесла, что в основание перемычки заложены мощные фугасы. Арипов угрожает взорвать их через сутки, если мои войска не покинут Ашкен. Если он выполнит свою угрозу, то селевая волна затопит весь Баджустан. — Он посмотрел на Максима и горько усмехнулся:

— Кажется, ваши знания нам не понадобятся, Богуш. Я должен срочно эвакуировать население. Времени совсем немного.

Максим успел удивиться, что подобные сведения дошли до Рахимова гораздо позже, чем до Верьясова и Костина. Неожиданно раздался глухой тяжелый взрыв, не похожий на те, что то и дело сотрясали воздух за окном. Мгновение, и грохот повторился, слившись с еще катившимся вдали эхом от первого взрыва. Все находящиеся в кабинете, в том числе Костин и Максим, настороженно переглянулись.

Похоже, никто ничего не понимал.

— Что это такое, черт побери? — Костин метнул ся к окну первым и тут же закричал, обращаясь к Максиму:

— Что я тебе говорил? Посмотри, на базе что-то происходит!

Рахимов и его командиры тоже бросились к окнам и возбужденно загалдели на своем языке. Действительно, из окна было заметно, что над базой взметнулся вверх огромный столб черного дыма.

Костин вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и выразительно посмотрел на Максима. Тот кивнул в ответ. Эти взрывы говорили об одном. Генерал Катаев действительно узнал о грозящей беде гораздо раньше Сулеймена Рахимова и на самом деле готовил базу к эвакуации. А взрывы означали одно: на базе избавлялись от лишних боезапасов, чтобы они никому не достались. Рахимов наверняка исчерпал лимит, а Арипову они теперь вряд ли понадобятся.

Оппозиции незачем больше штурмовать дворец.

Бывший президент и так никуда не денется, тем более если не подозревает о надвигающейся угрозе.

Максим похолодел. Ксения! Писатель! Они ведь тоже ни о чем не подозревают. Сердце его болезненно сжалось. Он вспомнил вдруг Анюту и лихого итальянца с жгучими черными глазами. Где-то они теперь? Удалось ли им выбраться? И тут же подступили новые мысли: как выбраться из обреченного города до тех пор, пока не началась паника…

Мгновение они прислушивались к раздававшимся теперь один за другим взрывам, и наконец Костин быстро, почти одними губами, произнес:

— Линяем! Пока эти губошлепы ничего не поняли.

Провожаемые удивленными взглядами, Максим и Костин миновали зал для совещаний. За его пределами они облегченно вздохнули и, не сговариваясь, рысцой побежали вверх по лестнице, к той комнате, где их дожидалась Ксения. Но когда они открыли дверь, то увидели, что она не одна. В комнате, кроме нее, находились писатель Ташковекий и потный Аликпер Садыков, который держал под прицелом обоих.

— Ба! Знакомые все лица! — осклабился он и махнул рукой. — Проходи! Разговор есть!

Глава 19

Они вошли и послушно опустились в кресла, на которые указал дулом пистолета Садыков. Поверх солидного живота у него топорщился автомат, и, как заметил Максим, со спущенным предохранителем.

— Чудесно! Все птички в клетке! — Узкие глазки блеснули под толстыми веками и исчезли в складках кожи. Но взгляд их владельца не стал менее внимательным. Стоило Юрию Ивановичу слегка пошевелиться в кресле, как дуло пистолета уставилось ему прямо в лоб.

— Не двигаться! — приказал Садыков и, попятившись к окну, пристроился на подоконнике, обеспечив себе прекрасный сектор обстрела. — Не двигаться, — повторил он, но уже не так грозно. И Максим понял, что его заклятый враг неимоверно устал. Его крупное тело вроде даже уменьшилось в размерах, несмотря на внушительную амуницию: Садыков, помимо автомата и пистолета, был буквально обвешан оружием, а в углу лежали два ручных гранатомета — известные всем «мухи».

Никого из его окружения поблизости не наблюдалось. Костин и Максим быстро переглянулись.

Судя по всему, Садыкову они понадобились для его сугубо личных целей. Иначе бы в этой комнате шагу ступить было некуда от его верных прихвостней, количество которых вчера уменьшилось ровно на две боевые единицы, как раз по его, Максима, инициативе.

Но недавние потери Садыкова не беспокоили.

Интересы его распространялись гораздо дальше, о чем он не преминул сообщить своим пленникам.

— Вы мне нужны, но не все! — Он ткнул пистолетом в сторону Максима и Костина:

— Вот ты и ты! — Затем сплюнул и с пренебрежением произнес:

— Девка и писатель только балласт. Я их прикончу в том случае, если вы откажетесь выполнить мой приказ.

— Приказ? Какой еще к… — Максим попытался вскочить на ноги, но одновременно лязгнул затвор автомата, а Костин дернул его за руку и сердито сверкнул глазами.

— Не дергайся! — лениво произнес Садыков и кивнул на Костина. — У тебя умный товарищ, Богуш. Понимает, что дырка в голове хуже, чем то, что я вам сейчас предложу.

— Хорошо, я слушаю, вернее, догадываюсь, зачем мы тебе понадобились.

— Ты — хороший малый, Богуш, особенно когда не споришь со старшими по званию, — осклабился Садыков, — учти, я не наказываю ослушников, если они берут свои слова обратно.

«Ты их не наказываешь. Ты просто забиваешь эти слова им в задницу», — очень хотелось ответить Максиму, но он поймал новый предупреждающий взгляд Костина и промолчал, пожелав мысленно, чтобы его желание проделать подобный опыт с этим толстомордым ублюдком сбылось в самое ближайшее время.

А Садыков перешел от слов к делу.

— Ты и ты, — он ткнул своим толстым пальцем в Костина и Максима, — пойдете со мной. Мне нужно выполнить одно небольшое дельце…

— Писатель и женщина пойдут с нами, — перебил его Максим, — иначе я не сделаю ни единого шага из этой комнаты.

Глаза Садыкова вовсе исчезли в толстых складках кожи. Он, как бык, покачал круглой бритой головой, пробормотал что-то на родном языке и продолжил как ни в чем не бывало (Максим сделал вывод, что Садыков принял его условие):

— Через час стемнеет, и мы с вами пройдем к президентскому дворцу подземными коммуникациями. Мне необходимо проникнуть в бункер 3-12… — Он жестко посмотрел на Максима. — Ты не успел сдать схему охранной сигнализации и ловушек Рахимову. Ты сделаешь это для меня.

— С какой стати? — все-таки не выдержал Максим. — С Рахимова я хотя бы слупил в обмен на схему бэтээр или что-нибудь похлеще, чтобы добраться до границы. А с тебя какая польза?

— После того как вы поможете мне добраться до бункера, мы уйдем вместе, — процедил сквозь зубы Садыков. — Обещаю: бабу и писателя мы прихватим с собой. Зря, что ли, мы с ним водку ведрами жрали?

Он подмигнул Ташковскому, и тот передернулся от отвращения. Но Садыков, к счастью, этого не заметил или сделал вид, что не заметил. По крайней мере, он смотрел теперь на Костина.

— Вы, говорят, большой мастак проникать сквозь стены. Тарантул? — Кличку Костина он произнес с особым смаком и даже причмокнул языком от удовольствия, заметив промелькнувшую на его лице тень. — Вы слишком дешево меня оценили, господа-товарищи! Моя контрразведка работает гораздо четче и оперативнее, чем об этом подозревают в Москве. Я доподлинно знаю, зачем вы, Костин, прибыли в Баджустан. Махинации с оружием для вас — тьфу, семечки, так сказать. Вам поручено хлопнуть медного короля Токанова. Он слишком заматерел и обнаглел… Баджустан давно стал его вотчиной, где он вершит свои дела по своему усмотрению. Ваш президент вознамерился прижать его к ногтю. Вы выполняете личное поручение президента, Костин! Но в первую очередь вам поручили убрать меня, потому что именно я выполнял приказы Токанова, создавал в стране революционную ситуацию, чтобы блохи вроде Арипова и Рахимова перекусали друг друга. Но прежде с вас потребовали выжать из меня компру на Токанова.

Возможно, мы и договоримся об этом полюбовно.

После того, как поможете мне провернуть одно дельце. Я ведь тоже не лыком шит и точно знаю — когда Токанов перестанет нуждаться во мне, меня тут же прихлопнут. Правда, чуть позже сроков, в которые должен уложиться господин Тарантул. К тому времени ваши олигархи успеют договориться с президентом, а к власти в Баджустане придет вполне лояльный к России и к Токанову человек.

И более сговорчивый…

Костин и Максим быстро переглянулись. Не прошло и часа, как они обсуждали эту проблему, перед тем как направиться на встречу с Рахимовым. Садыков заметил их переглядку и вскинул автомат.

— Впредь без моего разрешения не перемигиваться и не переговариваться! Пристрелю!

— Не шутите с огнем, Садыков, — махнул рукой Костин, — пустые угрозы вам чести не делают. Пока мы не провернем это дельце, вы нас будете пестовать и беречь как зеницу ока. А вот когда мы станем вам не нужны, тогда вы свою угрозу выполните.

В этом я ни на йоту не сомневаюсь. — Он посмотрел на Максима:

— Что хранится в бункере 3-12, Максим?

— Думаю, туда перевезли золотой и валютный запасы Баджустана. Это наиболее сложный и труднодоступный сектор подземной части крепости. Когда я монтировал систему, то кое о чем догадывался…

Там мощные стены, решетки, стальные двери… С нашими силами там делать нечего.

— А кто сказал, что мы пойдем туда втроем? — съехидничал Садыков. — Подземелье будет брать моя гвардия, а вы пойдете впереди и будете отключать ваши электронные штучки, Богуш.

— И как ты себе это представляешь? — усмехнулся Максим. — Любое отключение тут же отразится на пульте. Сирена завоет так, что на другом конце Баджустана слышно будет. Я свое дело знаю, Садыков.

— Я догадался, — скривился тот и вдруг схватил Ксению за руку и притянул к себе. — Я знаю, что Тебя сделает сговорчивее. Сейчас я приглашу сюда пару своих батыров, и они на наших глазах трахнут твою сучку. Если и это не поможет, перережем ей и писателю горло. Представляю, с каким видом ты будешь наблюдать, как кровь из этой чудной шейки будет стекать в тазик, который ты собственноручно будешь держать в руках. А после мы расправимся с тобой, но так, что ты пожалеешь о том, что родился на свет. Я ведь помню, Богуш, что ты сделал с моими людьми. У меня прекрасная память на тех, кто посмел испортить мне настроение…

— Ты, тварь! Как ты смеешь? — взвился вдруг Ташковский и бросился на Садыкова. — Не смей трогать женщину!

Он замахнулся на гэбиста забинтованной култышкой, но Костин успел ухватить его за талию и с усилием, но оттащил на прежнее место.

— Успокойтесь, Артур, — сказал он, слегка задыхаясь, — эта мразь никого до поры до времени не тронет. — Он повернул голову и строго посмотрел на Максима:

— Неужто все так безнадежно?

— Почему же? — пожал тот плечами. — Но где гарантия, что господин Садыков не расправится с нами, как только я освобожу ему дорогу к сейфам? — Он окинул Садыкова скептическим взглядом:

— Наверняка на твоих счетах за границей в сотни раз больше денег, чем в казне Баджустана. Зачем тебе эти жалкие крохи?

— Не читай мне мораль, Богуш! — прошипел Садыков. — Слезы о бедных сиротах и вдовах я лить не собираюсь. — Он посмотрел на часы. — К слову, нам на все про все остается не больше суток.

К утру на месте Баджустана останется одно большое озеро…

— Что ты имеешь в виду? — быстро спросил Костин.

— То и имею! — ощерил в улыбке золотые зубы Садыков. — Последний приказ Арипова я выполнил — заложил десять фугасов в основание перемычки, которая удерживает воды озера Темирхоль.

Мои люди ждут команды по спутниковой связи.

Если перемычку взорвут, от Баджустана через пару-тройку часов ничего не останется. Волна пройдет по долине вплоть до Пянджа. Хотя нет, я ошибся.

Здесь, — он кивнул на окна, — не останется даже озера. Жидкая грязь глубиной этак метров пятьдесят — шестьдесят быстро превратится в камень…

— Ты — чудовище! — вскрикнула Ксения и попыталась вырваться из цепких пальцев Садыкова. — Ты же родился здесь! Это твой народ…

— Мой народ и моя земля там, где я смогу жить спокойно и безбедно. — Садыков оттолкнул ее и вытер ладони грязным носовым платком. — Вам, шурави, нечего терять, поэтому вас терзает совесть.

Меня же терзает лишь страх не успеть забрать то, что никому после не пригодится. Ну какой, скажите, прок в утонувших долларах?

— Да, никакого, — кивнул Максим, — но какой нам прок помогать тебе, если и так и этак погибать?

— Я отпущу вас, если поможете мне благополучно добраться до бункера. Отдам свой бэтээр и пару автоматов. А выбираться дальше — ваша проблема.

— Что ж, спасибо и на этом! Но еще одно условие. — Максим уперся костяшками пальцев в столешницу и исподлобья посмотрел на Садыкова, да так, что Ксении показалось: ее возлюбленный вот-вот вцепится в горло этому жирному мерзавцу. — Ты отдашь приказ, что взрыв перемычки отменяется.

— Увы, — Садыков развел руками, — как бы вы ни желали этого, приказ не отменить. Разве что самим двинуть туда. Антенна спутниковой связи уничтожена ракетой во время обстрела города. Сигнал просто-напросто не дойдет.

— Тогда прежде мы отправимся к твоим минерам, чтобы предотвратить взрыв, и сообщим о нем Рахимову. Он оказался милосерднее тебя и Арипова, Аликпер, — укоризненно произнес Костин, — и приказал своим командирам заняться эвакуацией мирного населения.

— Я уже сказал: меня подобными вещами не пронять, — засмеялся Садыков, — одно могу вам пообещать: чем быстрее выполните мой приказ, тем больше у вас останется времени, чтобы добраться до минеров.

Обещаю, я лично напишу записку командиру, чтобы сняли фугасы. Он мой почерк знает…

Садыков что-то выкрикнул, двери в комнату распахнулись, и на пороге возникли два местных молодчика в грязных зеленых тюрбанах и маскхалатах.

Грудь их перекрещивали ленты с патронами для крупнокалиберных пулеметов, на плечах висели автоматы, а на поясе — подсумки с запасными магазинами и гранаты. Вид у молодчиков был крайне свирепый, но и Костин и Максим знали, что за прорвой оружия скрываются зачастую никчемные и трусливые вояки.

Настоящему бойцу порой достаточно одного ножа, а уж имея автомат… Максим шлепнул себя, словно отогнал муху, по правому предплечью. Костин понял, кого из «батыров» Садыкова Богуш берет на себя в возможной схватке, но вслух сказал:

— Ладно, Аллах сегодня на твоей стороне, Садыков! Но он все видит и не простит, если ты погубишь свой народ.

Садыков скривился, но не ответил, а лишь скомандовал:

— Пошли! Молча! Чтобы не привлекать внимания! Если кто начнет допытываться, объяснения даю только я…

На улице ощутимо стемнело, но жара и духота не спадали. Черный бронированный джип завернул на узкую улочку, стремительно промчался между высоких, на удивление не потревоженных землетрясением и ракетным обстрелом дувалов и притормозил на берегу небольшого пруда, обсаженного хорошо знакомыми и такими родными на вид плакучими ивами. Среди деревьев висели фонарики, под навесом с тростниковой крышей стояли вполне европейские столики, а невдалеке чадил сизым дымом мангал.

Это было нечто среднее между уличным кафе и азиатской чайханой. И, судя по всему, уютное, удаленное от центра нехитрое заведение было любимым у жителей окрестных кварталов местечком. Максим определил это по густой сети тропинок, сбежавшихся к деревянному помосту, на котором стояли столики, а чуть в стороне находилось покрытое ковром возвышение. Здесь в прежние времена, видимо, располагались любители попить чаю согласно местным обычаям и традициям.

Сейчас, кроме чайханщика и паренька-шашлычника, здесь никого не было, хотя войны в этом оазисе спокойствия и тишины почти не ощущалось.

Конечно, если бы этому не мешала охрана Садыкова и он сам в своем затрапезном камуфляже. Изобилие оружия, которым все трое были обвешаны с головы до ног, напоминало, что война не ушла, а лишь притаилась за совсем ненадежным бастионом — старыми саманными дувалами и пыльной тростниковой крышей.

Садыков устроился за отдельным столиком, два его головореза расселись за соседним. А Костина, Максима, Ксению и писателя поместили за третьим, расположенным как бы на вершине треугольника из столиков, занятых их живописной компанией. Переговариваться пленники не могли и чувствовали себя крайне неуютно под прицелом враждебных глаз.

Они уже знали, что придется дожидаться появления какого-то Чингиса. Судя по всему, его отправили на разведку, что подтверждало их подозрения: Садыков задумал операцию не спонтанно, а готовился к ней долго и тщательно. И вероятно, в душе считал, что Аллах милостив к нему, если послал в руки столь щедрый подарок в лице Богуша и Костина…

Им подали большое блюдо плова — одно на всех — и пиалы с холодным зеленым чаем. Садыкову чайханщик принес несколько шампуров с нанизанными на них ароматными кусками мяса и бутылку водки. Телохранители же довольствовалась одним чаем: Садыков знал толк в сражениях и не позволял своим бойцам нажираться перед будущей схваткой.

С пловом пленники расправились быстро, с чаем еще быстрее. Хотя не слишком наелись, понимали: вряд ли стоило надеяться на добавку. Да и гнусная рожа Садыкова к подобным просьбам не располагала. Тогда от нечего делать пленники занялись кто чем: Костин и Максим созерцанием происходящих вокруг событий, Ксения и Ташковский — воспоминаниями.

Ксения исподтишка бросала взгляд на Максима и тут же опускала глаза, чтобы никто, и он в том числе, не посмел упрекнуть ее в подглядывании.

Последние несколько часов, которые они провели в плену у Садыкова, Максим вел себя подчеркнуто холодно и отстраненно. Взгляд его был хмурым и угрюмым. Но Ксения чувствовала себя спокойнее и увереннее. Хуже, если он опять примется блистать остроумием и воспользуется врожденным обаянием.

Тогда ей будет труднее сохранить самообладание и не выдать, насколько близок и желанен он стал для нее. Но это случится в будущем. А Ксения верила, что будущее от них никуда не денется. Счастье, которое, несмотря на ужас последних дней, она испытала впервые в жизни, не могло просто так покинуть ее, а судьба — в очередной раз и так дешево обмануть.

Она хорошо понимала, что Максим попросту изображает равнодушие. Не хочет давать лишний повод Садыкову сыграть на самых чувствительных струнах его и ее души. Любовь была их слабостью, уязвимым местом, чего могли не опасаться ни Костин, ни Ташковский. Каждый из них был сам за себя. Но Максима и Ксению свела вместе та бесшабашная ночь, и воспоминания о ней были единственным светлым пятном в череде кошмарных неприятностей, которые их преследовали последние несколько дней.

Но надо было считаться и с тем, что сейчас они не принадлежали самим себе, и любая неосторожность могла привести к потере головы, причем в самом прямом смысле этого слова.

Но даже днем, в пыли и в грязи, среди ужаса, вызванного подземными толчками и ракетными ударами, были минуты, когда она мечтала, чтобы Максим вновь обнял ее, прижал к себе и она смогла бы забыть обо всем на свете. Его прикосновения, забота, нежность и вдруг совершенно неожиданная вспышка желания в темных глазах… Она чувствовала кожей, что бесконечно дорога ему, и совсем не удивлялась, потому что испытывала то же самое… Все было совершенно необъяснимо, но Ксения впервые в жизни не думала о том, что произойдет дальше. Она полностью доверяла Максиму и Костину и не сомневалась, что они найдут выход. Ведь она давно уже догадалась, кто был тем «негодяем», который вовремя для нее расправился с головорезами Аликпера. Но до поры до времени молчала, предвкушая, как откроет Максиму, что он уже не единожды, сам того не подозревая, спас ей жизнь и, пусть это звучит старомодно, женскую честь…

Она вновь искоса глянула на Максима. И он в этот момент поднял глаза. Его губы едва заметно дрогнули, а сердце Ксении забилось прямо-таки в запредельном темпе. Она определенно сошла с ума, если хочет его сейчас не меньше, чем в первые минуты их свидания. И кажется, готова бросить не только карьеру, но и будущее, и даже жизнь к его ногам, отдать все без оглядки за одно мгновение близости с ним…

Максим поймал ее быстрый взгляд. Он многое сказал ему, хотя и был некстати, потому что отвлек от наблюдения за черным мотоциклом, уже дважды проехавшим мимо чайханы. Он разглядел двоих парней в черных шлемах и очках. При развороте тот, что сидел за рулем, тормозил ногой в солдатском ботинке. И это почему-то насторожило Максима. Но только не Садыкова и охрану. Гэбист все чаще поглядывал на часы и то и дело принимался выбивать пальцами дробь на столешнице. Но стоило Ксении остановить свой взгляд на Максиме, он вмиг забыл и о Садыкове, и о том, что ему вряд ли удастся выбраться живым из подвалов президентского дворца…

Теперь он знал, что в баре «Мургаба» она тоже была уставшей и расстроенной. И по той ночи едва ли можно судить о ее обычном поведении. К тому же она много выпила и слишком расслабилась, чтобы отбиться от его приставаний. Видимо, в тот момент ей нужен был кто-то, способный защитить, утешить, приласкать, перед кем она могла бы приоткрыть свою душу, не боясь осуждения или насмешек. Ей нужны были те простые вещи, в которых нуждается любая женщина. Только Ксения обычно о них не вспоминала, более того, даже думать об этом себе не позволяла.

А сам-то он разве не переборщил, разве не переиграл слегка той ночью, не поверив, что она неспроста послана ему накануне тяжелых испытаний?

И то, что они встретились вновь, еще раз подтвердило простую истину: все, что с нами происходит, зависит только от нас самих, от силы наших желаний. Он слишком хотел увидеть эту женщину, чтобы высказать все, что думает о ее гнусном поведении. Но судьба распорядилась по-своему и не позволила ему наброситься на нее с обвинениями.

Наоборот, события повернулись так, что все его поступки, поведение, настроение и желания зависят теперь от одного взгляда этих удивительно синих глаз. И он не против такой зависимости. Впервые Максим понял, что значит пойти в огонь и воду ради спасения по-настоящему близкого тебе человека. И он не воспринимал эти слова как дешевый пафос, как рисовку мужчины перед красивой женщиной. Это стало его жизнью, которой без Ксении он уже не мыслил.

Конечно, и сейчас она выглядела крайне усталой, но не расстроенной, не отчаявшейся. Она вела себя мужественно и решительно все это время и ни за что не хотела показать свою слабость, даже когда вполне могла положиться на него. Она не задавала лишних вопросов, и надо было видеть, как яростно блеснули ее глаза, когда Садыков принялся угрожать. Будь ее воля, она бы растерзала подлеца.

Именно такие женщины нравились Максиму, но в жизни почему-то не попадались. И только теперь он понял, что всегда мечтал о подобной женщине, искал ее, а когда встретил, поначалу просто-напросто испугался: редко кому такие красавицы и умницы по зубам. А потом решил: пусть все идет своим чередом. Зачем-то ведь они встретились и провели ту слишком короткую ночь вместе? И если им суждено расстаться, то эта встреча не пройдет бесследно.

И еще он подумал, что стоит жить для того, чтобы испытать подобные мгновения счастья.

Он вновь украдкой посмотрел в ее сторону. Ксения, склонившись к Ташковскому, о чем-то шепталась с писателем. Костин что-то неразборчиво пробормотал и довольно сильно пнул под столом Максима. Тот с недоумением уставился на него.

— Третий раз, — произнес одними губами Костин и скосил глаза в сторону.

Но Максим и сам уже заметил все тот же черный мотоцикл, который по неясной пока причине кружил возле чайханы, а стража Садыкова старательно делала вид, что ничего не видит и не слышит. И это тоже было удивительно, потому что прежде без внимания не оставалась ни одна муха, пролетевшая в десятке метров от жирной физиономии Аликпера Садыкова, ни одна блошка, проскочившая мимо его толстой задницы… Максим проводил взглядом мотоцикл. Что-то ему не понравилось на этот раз. И прежде чем Максим вскочил на ноги, он понял, что именно ему не понравилось. Мотоциклист больше не тормозил, он разгонял мотоцикл, чтобы на большой скорости промчаться мимо чайханы…

Глава 20

— Ложись! — закричал Максим не своим голосом. Он коршуном бросился на Ксению и в мгновение ока затолкал ее под стол. Как оказалось, вовремя. Раздался один взрыв, другой… Она увидела, как упал на колени Ташковский. Думала даже, что его ранили, но он просто тоже заполз в укрытие.

Застрекотали автоматные очереди. Ксения сжалась в комок и впервые в жизни пожалела, что природа наградила ее длинными ногами. Все же она сумела подтянуть их к груди. Ташковский больно придавил ей руку, от него сильно несло потом.

Ксения, задыхаясь от страха, успела подумать: зачем Максим выскочил из-под стола? Ему что, больше всех надо в этом мире? Ее зубы лязгнули, но не от холода. Женщину затрясло как в лихорадке, и она ничего не могла поделать, чтобы унять эту дрожь.

Там, над столом, что-то яростно кричали и стреляли. Она слышала, как совсем близко свистят пули и визжат осколки. Один из них вонзился в помост, где стояли столики, и дерево вокруг него вмиг почернело. Затем Ксения увидела чью-то руку, всю в крови. Пальцы скребли по доскам настила, затем рука дернулась, а пальцы так и остались скрюченными.

Ташковский стоял на коленях к ней спиной. Согнувшись в три погибели, он придерживал стол, обхватив две ножки перевязанными руками. Все-таки он был сильным мужчиной, иначе стол давно бы перевернули вверх тормашками… Ксения ухватилась за две другие ножки и в меру своих сил попыталась их удержать. Она понимала, что столешница — весьма условное укрытие, и им просто посчастливилось, что никто из стреляющих не опустил ствол автомата чуть ниже…

Неожиданно все стихло, если не считать громких стонов. Кого-то, видимо, ранили. Ксения не смела пошевелиться, но даже если бы захотела это сделать, то не сразу сумела бы разогнуть затекшие ноги. И лишь когда Максим заглянул под столешницу и подал ей руку, она с трудом выползла наружу и едва сдержала крик от увиденного.

Угрюмый Ташковский стоял рядом и тоже созерцал побоище, один вид которого у всякого нормального человека вызвал бы приступ тошноты. Но они уже не ощущали себя нормальными людьми.

За последние сутки насмотрелись и на обезображенные трупы, и на лужи крови и, как губка, впитали в себя страшные запахи бойни, сгоревшего пороха и людских экскрементов. Только кровь здесь была слишком свежей, а людей еще десять минут назад они видели живыми и здоровыми… Мертвый чайханщик лежал возле мангала с развороченной головой, «батыры» Садыкова валялись друг на друге буквой "х", оба мотоциклиста уткнулись лицом в пыль у самого помоста. И лишь колеса мотоцикла продолжали вращаться да тонкими струйками текло вино из пробитого пулями огромного глиняного кувшина. Из-за него выглядывала испуганная физиономия мальчишки-шашлычника. В отличие от хозяина он вовремя успел сигануть в укрытие…

Ксения перевела дух и оглянулась на Максима.

Оказывается, все это время она не отпускала его руку. Он попытался стереть кровь со щеки, увидев, с каким испугом любимая женщина смотрит на него. Но только еще больше размазал ее по лицу и засмеялся, махнув беспечно рукой:

— Пустяки! — И объяснил, весело поблескивая глазами:

— Слегка задело! До свадьбы зарастет!

Он лихо подмигнул ошеломленному писателю, и Ксения поняла, что Максим еще не отошел от схватки. Она хотела спросить, как получилось, что они остались живы, а те, кто по идее должен был их убить, превратились в трупы. И тут увидела Костина. Он стоял на коленях перед лежащим навзничь Садыковым. Его спина загораживала обзор, и она не могла понять, что Юрий Иванович делает такое с их бывшим врагом. Садыков был жив, но по тому, как он стонал, глухо, с надрывом, она поняла, что он ранен, и, видимо, тяжело.

Ксения сделала шаг к Костину и открыла было рот, чтобы предложить помощь, но Максим опередил ее:

— Не надо! — Он мягко придержал Ксению за плечо. — Жить ему осталось пару минут, не больше. Но он в сознании, и Юрий пытается кое-что узнать…

Она недовольно оглянулась на него и в следующее мгновение увидела, как поднимается рука с пистолетом у, казалось бы, бездыханного трупа мотоциклиста, лежащего чуть дальше от помоста. И дуло этого пистолета было направлено на Максима.

— Нет! — что было сил закричала Ксения и попыталась закрыть любимого своим телом, но в следующее мгновение оказалась почему-то на земле, лицом вниз. Прямо над ее головой прогремело несколько выстрелов и послышалась громкая ругань.

Уши ей заложило от стрельбы. Она не могла разобрать, кто ругается, и не знала, кто в кого стреляет.

Максим в мотоциклиста? Мотоциклист в Максима?

Или оба одновременно? Горячие гильзы отлетали и больно ударяли ее по спине. Кто-то изо всех сил давил ей коленом на спину. Она надеялась, что Максим. А ругался все-таки Ташковский. Она слегка подняла голову и увидела его распластанное тело рядом с собой, а его рот извергал такие непотребные матерные слова, что уши ее загорелись огнем.

И это сейчас, когда ее жизнь висела на волоске! Но ведь и Ташковский в своей прежней жизни вряд ли часто использовал подобный словесный арсенал!

Наконец Максим соизволил снять колено с ее спины и помог подняться. Ташковский пыхтел рядом и разглядывал дырку на рубахе. Пуля каким-то чудом не задела его.

— Черт бы тебя побрал! — Максим едва сдерживал ярость. — Тебя ведь могли убить! Что за пионерские порывы? — Он как следует тряхнул Ксению за плечи и прокричал, выплеснув на нее весь свой страх:

— Дура! Где твои мозги? Зачем лезешь под пули?

Задыхаясь от ярости, пережитого ужаса и возмущения, Ксения вырвалась из его рук и что было сил влепила ему пощечину — смачную, хорошую пощечину. Потом она закричала так, как никогда в жизни не позволяла себе, — словно остервеневшая, обезумевшая вконец базарная торговка:

— А тебя что, не могли убить, идиот несчастный?

Зачем ты подставляешь свою дурную башку? Их две у тебя, что ли? Или три? Тебе жить надоело? Как ты смеешь… Как можешь… — Она почувствовала, что силы покидают ее. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ксения хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Слова рвались из стиснутого спазмами горла, но звуки не могли пробиться наружу. Ее трясло то ли от злости, то ли от только что пережитого стресса. Багровый отпечаток ее ладони проступил на щеке Максима. Она смотрела на него и видела, что его губы страдальчески скривились. И поняла вдруг, что плачет. По щекам бежали слезы, она вытирала их ладонью, не замечая, что размазывает по лицу грязь и копоть.

Максим продолжал молча и растерянно смотреть на нее. А она видела только его глаза. В них отражались обида и боль… И тогда, забыв про все, Ксения бросилась ему на шею и принялась исступленно целовать его щеки, глаза, губы… Господи, он жив!

Слава богу, он жив! Какое счастье, что он цел и невредим!

Наконец она пришла в себя, и то от боли: с такой силой Максим обнял и прижал ее к себе. Казалось, сломает ей кости.

— Дурочка! — В его голосе уже не слышалось злости. — В меня очень сложно попасть даже из гранатомета. А ты хотела, чтобы меня убили из пистолета? У меня шкура толще, чем у носорога!

— Что ты бахвалишься? — Она устало уперлась ладонями ему в грудь, освобождаясь из его объятий. — Пули железо пробивают, а не то что шкуру носорога.

— Максим, — раздался за ее спиной голос Ташковского. — Я много раз описывал подобные схватки и только теперь понял, что это было бледным подобием того, как дерутся на самом деле.

— А я что говорил? — отозвался вместо Максима Костин. — Вы же вместо того, чтобы прислушаться к советам, обвинили меня в кощунстве. Но я ведь не посягал на ваш писательский талант, Ташковский. Я хотел вам помочь. По правде, ваша «Волчица» мне понравилась. Но вы никогда не видели настоящих драк, кроме как в американских боевиках, поэтому я нахохотался от души, когда читал в романе их описание.

Ксения наконец-то оторвалась от Максима и оглянулась. Ташковский и Костин стояли друг против друга, склонив головы, как два готовых к схватке мериноса. Ташковский отступил первым. Он положил руку на плечо оппонента и неожиданно покорно произнес:

— Принимается. Только зовите меня Артуром.

Мы ведь теперь в одной лодке, независимо от того, умеем или не умеем драться по-настоящему.

Костин, в свою очередь, тоже хлопнул его по плечу и ухмыльнулся:

— Принимается. Но я научу вас драться так, как дерутся настоящие мужики. Задатки у вас имеются, и, если судить по тому, как вы навернули стулом по голове этому ублюдку, — кивнул он на распростертое у его ног тело Садыкова, — далеко пойдете!

Ташковский бросил взгляд на неподвижную жертву своих рук, закрытую с ног до головы сдернутой со стола окровавленной скатертью.

— Он мертв? — Его голос сорвался от волнения.

— Не пугайтесь, — усмехнулся Костин. — Вы здесь ни при чем. Ему разворотило живот гранатой. Я ничего не мог поделать. Он просил у меня пистолет застрелиться, но до этого не дошло. Аллах прибрал его к себе. Вернее, их мусульманский дьявол.

— Ты узнал позывные минеров? — хмуро справился Максим.

— Нет, он почти не понимал моих вопросов, — ответил Костин, — только просил пистолет и еще бормотал, что его подставил Чингис. Это вполне вероятно. Ведь никто, кроме Чингиса, не знал, где Садыков назначил стрелку.

— Но зачем этому Чингису понадобилось избавиться от Садыкова? — удивилась Ксения.

— Кто их знает? — пожал плечами Костин. — Азиатская душа — потемки!

— А может, все-таки не Садыков был главной мишенью? — кивнул на убитых мотоциклистов Ташковский. — Может, хотели пристрелить вас и Максима?

— Война все-таки не убила в вас романиста, — усмехнулся Костин, — но должен признать — в вашей версии что-то есть! Этот неизвестный Чингис вполне мог узнать от Садыкова, что тот решил использовать Максима и меня вместо отмычки ариповских сейфов, и попытался, видимо с помощью сообщников, нас прикончить.

— Но зачем ему нас убирать? Вряд ли он переметнулся на сторону Арипова, — засомневался Максим. Он наклонился и вытащил из-под трупа телохранителя Садыкова автомат, обтер полой халата кровь с приклада и дула. — Наверняка они избавились от Садыкова. А нас никто не думал убивать, пока мы сами не вступили в драку.

Максим проверил наличие патронов в магазине, передернул затвор автомата, досылая патрон в ствол, после этого спустился с помоста к трупу одного из мотоциклистов. Перевернул его ногой и, присвистнув от удивления, обратился к Костину:

— Гляди! Наш общий знакомец! Но как он здесь, черт возьми, оказался?

Костин спустился к нему. Снизу на него смотрели уже остекленевшие глаза полковника Горбатова.

Шлем скатился с его головы. Жидкие светлые волосы слиплись от грязи, открытый рот был забит песком…

Вот и съездил в отпуск на Волгу, пронеслось в голове у Юрия Ивановича, наглотался песку вдоволь за чужие денежки… Но вслух он сказал другое:

— Я не ошибся. Все они тут повязаны. И Горбатов, и Садыков, и наверняка сам Катаев. Хотели взять валюту и золото, а после укрыться на базе.

А нас бы урыли, как только добрались бы с нашей помощью до сейфов. На кой ляд им свидетели, да еще те, что слишком много знают об их махинациях?

— Никогда не думал, что Горбатов подастся в киллеры, — покачал головой Максим. — Мне казалось, он от своей бронетехники лишний раз задницу не оторвет. Видно, припекло. Или приказ получил такой, что вмиг пересел с танка на мотоцикл? — Он склонился над убитым и закрыл ему глаза. — Хвастался, что Горбатова могила исправит. Вот и покроет земля все твои грехи, Володя.

— Надо будет их похоронить. Второй парень, видать, тоже с базы, — кивнул в сторону напарника Горбатова Костин. — Я его там видел. Капитан с КПП.

— Я тоже его видел, — согласился Максим. — Я ведь встречался с генералом на базе. Поначалу он показался мне честным малым. Как он себя в грудь бил; мерзавец, клялся, что его вояки ни при чем…

— А ты думал, он тут же признается во всех аферах? Да я и секунды не сомневался, что он по уши увяз в грязных делишках Токанова. Сидеть на мешке с золотом да не украсть? Думаешь, он ради идеи в этом гадючнике два срока задержался? Да он на пару с Ариповым такие дела творил, стольких наркодельцов доил, что не вышепчешь!

— Ничего не пойму, — Ташковский покачал головой, — объясните еще раз, господа командиры.

Выходит, это ваш общий знакомый? Но с какой стати ему нас убивать?

— Не просто знакомый, даже приятель… Но большие деньги очень быстро превращают людей в скотов. Конечно, не всех. Но это скорее исключение из правил. Володьку они точно превратили в скотину. — Костин огляделся по сторонам. Если бы не жидкий свет, казалось, повисшей на минарете луны, они бы утонули в темноте, как муха в чернилах. — Пора сматываться, — сказал он устало. — Женщины и писатели, как самое слабое звено нашей компании, отныне и до особых распоряжений закроют рот на замок и избавят нас от глупых вопросов и разъяснений. Если я скажу, что медведь — птичка и чирикает, значит, в данный момент так оно и есть!

И никаких разногласий с моим мнением.

— Насколько я понимаю, Юрий Иванович, — осторожно поинтересовался Ташковский, — вы берете командование на себя?

— Вы все правильно понимаете, — усмехнулся Костин. — Видите ли, на войне командиров не выбирают общим голосованием. Это вам не игры в демократию. Или вам захотелось самому покомандовать?

— Что вы, что вы, какой из меня командир? — поднял руки вверх Ташковский. — Я даже не спорю и полностью принимаю ваши условия.

— Думаю, нам надо переместиться в безопасное место и обсудить, что делать дальше? — предложил Максим. — Можно обогнуть пруд и укрыться на время в кустах.

— Я хотя и не имею права голоса, — подала все же голос Ксения, — но предлагаю прихватить с собой что-нибудь из еды. Честно говоря, у меня живот прирос к позвоночнику от голода.

— Ну, это хороший признак! — усмехнулся Максим и обнял ее за плечи. — Ты помаленьку привыкаешь к жизни в боевых условиях. Пожалуй, я презентую тебе один из автоматов. Ты когда-нибудь держала в руках оружие?

Ксения с вызовом посмотрела на него:

— Представь себе, не только держала, но и неплохо стреляла. Ты забыл, что в школе у нас были уроки военного дела. Военрук вывозил нас на стрельбы наравне с мальчишками.

— Си вис пассум пара беллум! — глубокомысленно заметил Костин и перевел:

— Хочешь мира, готовься к войне! Небось отлынивали от военного дела, как все девчонки?

— Но я ж не знала, что это может пригодиться, — произнесла виновато Ксения, — но я была не худшей ученицей и даже, помнится, ездила на краевые соревнования.

— Ну, тогда мы точно не пропадем! — Максим повесил ей на плечо свой автомат и ободряющее похлопал по спине. — Вы зачисляетесь в наш спецотряд, боец Ксения Остроумова. Надеюсь, вы достойно справитесь с заданиями, которые на вас возложит наше командование. — И он весело улыбнулся, показав глазами на Костина.

— Я и вправду справлюсь, Максим, — сказала она серьезно и добавила едва слышно только для него одного:

— Мне с тобой ничего не страшно, честное слово. Но я очень жалею, что у меня нет с собой видеокамеры, хотя бы любительской. Такой материал пропадает! Мы бы рассказали правду о том, что здесь происходило и кто в этом кошмаре виноват. — И требовательно на него посмотрела:

— Мы ведь доберемся когда-нибудь до России, ведь правда доберемся?

Максим не ответил, но крепко сжал ее руки, а по его глазам она поняла все, что он хотел сказать ей, но не посмел сделать это при других мужчинах.

Ташковский взирал на них со стороны. Затем повернулся с Костину и тоскливо сказал:

— Я буду для вас обузой, Юрий Иванович. Может, мне стоит вернуться к Рахимову и переждать всю эту чертовщину в его штабе? — И, заметив, что Костин хочет его перебить, заговорил сбивчиво и торопливо, словно боялся, что его не правильно поймут:

— Я просто не хочу вам мешать. Без меня вы быстрее доберетесь до границы и, если получится, после, как только окажетесь в России, поможете мне выбраться отсюда.

Я ведь ничего не могу своими руками, и долго еще не смогу… — Он перевел дыхание.

И в это мгновение Костин вклинился в его речь:

— Прекращайте болтать ерунду, Ташковский! Вы вполне годитесь на роль тарана или метателя табуреток в головы тех, кто посмеет на нас напасть. А к Рахимову вы попросту не успеете добраться, равно как и мы до границы. Эти сволочи взорвут фугасы через двадцать часов, и я чувствую, что никто, кроме нас, не сумеет им помешать.

Если не мы, то кто же? Кто же, если не мы? — вспомнился вдруг девиз из ее комсомольской жизни. Но Ксения не решилась произнести его вслух.

Слишком нарочито звучали слова, слишком пафосно, но, с другой стороны, иначе нельзя было назвать то, что предлагал им сделать Костин.

Мужчины перетащили трупы Садыкова и его вояк за глухую стену чайханы, чтобы не слишком мозолили глаза. Тела Горбатова и капитана с КПП завернули в скатерти и опустили в общую могилу, которую вырыли на берегу пруда. Костин протянул шашлычнику российскую сотню, чтобы похоронил чайханщика по местным обычаям.

Все это они проделали прежде, чем забраться в бронированный джип с тонированными стеклами и без номеров. Но в этой стране все знали, кому он принадлежит, а дорогу ему уступали даже правительственные кортежи. Теперь в нем находились другие пассажиры. И они не знали, что их ждет впереди, но верили, что их жизнь не оборвется за первым поворотом. Слишком многое хотелось успеть сделать, только время почему-то бежало гораздо быстрее, чем колеса трофейного автомобиля. А на их долю остались терпение, выдержка и надежда, которая, как известно, умирает последней!

В городе началась эвакуация. План Рахимова был до жестокости прост, но эффективен. Несколько эвакуационных команд, начиная одновременно с восточной и западной окраин, обходили дом за домом и вытаскивали оставшихся в городе людей на улицу. Им не позволялось брать с собой никаких вещей, кроме небольшого запаса продуктов и воды. В результате уже через час город напоминал растревоженный муравейник.

У офицеров этих команд и на блокпостах имелись карты, испещренные синими и красными линиями. Красные обозначали позиции войск, и гражданскому населению запрещалось их пересекать под страхом смерти. Голубыми были обозначены маршруты беспрепятственного передвижения в сторону гор. В основном по той дороге, по которой Костин и Анюта и чуть позже Максим добирались до военной базы.

Не все было гладко в этой операции. Люди плохо понимали, что происходит. Военные не объясняли, по какой причине выбрасывали их из домов, поэтому родилась масса слухов и домыслов. Договорились до того, что русские забросают долину бомбами или взорвут плотину в верховьях реки, что было совсем недалеко от истины. Говорили что-то и о селевом потоке, который мчится к Ашкену. Но это была всего лишь одна из версий эвакуации, и отупевшие от кошмаров войны люди воспринимали ее как наименьшее из зол. От потока можно было спастись, поднявшись в горы, бомбы же уничтожат все в округе, и от них нигде не будет спасения…

Синие линии на картах предполагали одностороннее движение, и тех, кто пытался вдруг повернуть назад, солдаты останавливали и возвращали в русло людского потока, спешащего из города. Для тех, кто противился, в качестве аргумента привлекались штыки и резиновые дубинки. Но иногда даже штык не действовал на какого-нибудь обезумевшего в поисках семьи человека, и независимо от того, был то мужчина или женщина, раздавался выстрел, и тело оттаскивали в ближайший арык, чтобы оно не мешало движению.

Иногда на перекрестках, где сталкивались и перемешивались колонны эвакуируемых, возникали заторы и свалки. Солдаты орали, стреляли в воздух, а когда не помогало, то и в обезумевшую толпу.

После этого на земле оставались трупы задавленных и растоптанных людей — жертв паники и неразберихи, которые усугублялись ночной темнотой, слабо разбавленной светом звезд и луны.

Джип двигался в людском потоке, но его никто не останавливал. Солдаты провожали его недружелюбными взглядами, беженцы шарахались в сторону…

Максим вел машину: все-таки считал себя старожилом Баджустана. Но и он порой блуждал в хитросплетениях улиц и переулочков, плотно забитых медленно бредущей людской массой. Звуки то и дело вспыхивающих перестрелок отражались от дувалов и темных фасадов домов. Порывы сухого ветра гнали по загаженным мостовым обрывки бумаги, пустые пластиковые бутылки и клочья ярких пакетов. Прибитый ветром едкий дым пожарищ стлался понизу, забивая ноздри и горло.

Максим то и дело тормозил, объезжая то один труп, то другой, то третий. В основном это были мужчины, гражданские, не военные. Одно тело лежало прямо посередине мостовой, и они с трудом смогли его обогнуть. Женщина в ярком шелковом платье — красном с желтыми узорами, вероятно самом лучшем у нее, лежала раскинув руки, а к ней приткнулось еще одно тельце. Они приняли его поначалу за куклу. Но это был ребенок — девочка — года два, не больше. Она лежала рядом с матерью и действительно напоминала тряпичную куклу с неестественно вывернутыми ручками и ножками.

Максим чертыхнулся, заметив ужас в глазах Ксении. Но он не мог приказать ей закрыть глаза.

Наконец, когда над горами забрезжил слабенький рассвет, они вырвались на окраину города и свернули в какой-то проселок. Людей здесь было меньше, и вскоре они поняли почему. Через пару километров они оказались на месте побоища, которое устроил Рахимов с помощью Садыкова, в одночасье уничтожив бронетанковую дивизию Арипова. Чадили, догорая, танки и бронетранспортеры, повсюду вперемежку с искореженным металлом, стреляными гильзами, неразорвавшимися снарядами валялись обгоревшие трупы, противно воняло горелым мясом, резиной, металлом…

Ксения старалась не смотреть в окно. Все внимание она устремила на Максима, который, плотно сжав побелевшие губы, медленно вел джип сквозь этот страшный натюрморт, авторами которого были жестокость и алчность. Костин, высунувшись из окна, штурманил. Но вскоре ему пришлось выйти из машины. Он пошел впереди. Они с Максимом опасались, что трассу могли заминировать.

Дорога пошла под уклон, и здесь они воочию убедились, что их подозрения небеспочвенны. Искореженный бронетранспортер валялся поперек дороги вверх колесами. Похоже, взрыв прозвучал с полчаса назад. Не улеглась еще пыль на дороге, не потемнела кровь на броне и сверкала, как только что нанесенная лаковая краска. Но мухи уже облепили трупы, свисающие из люков машины и лежащие на земле, — трупы солдат, которых взрывом сбросило с брони… В небе кружились стервятники, радуясь новой добыче. А за разбитым бронетранспортером дрались два мародера, не сумевшие поделить большую черную сумку…

Максим хотел на полном ходу проскочить мимо опасного места. Неизвестные проходимцы вполне могли подложить еще парочку мин, а то и фугас. Но сидящая рядом Ксения вдруг схв