/ Language: Русский / Genre:sf / Series: Абсолютное оружие

Приют ветеранов

Владимир Михайлов

XXI век. Вышедший в отставку и собирающийся отдохнуть суперагент Милов вступает в борьбу с международными преступными организациями Неожиданно попав в жестокий переплет, он вынужден с головой окунуться в опасное расследование деятельности синдиката по трансплантации человеческих органов, связанных с ним наркокартелей Ход следствия выводит его на мощную разветвленную структуру, занимающуюся контрабандой сверхсекретного стратегического материала бета-углерода, способного останавливать цепную ядерную реакцию.

Приют ветеранов Эксмо-Пресс 1996 5-85585-883-9

Владимир Михайлов

Приют ветеранов

Глава первая

Как это обычно бывает, кристаллы, в быту получившие название «матовые алмазы», были обнаружены в природе совершенно случайно, когда экспедиция искала нечто абсолютно другое. Подчеркиваю: обнаружены в природе, а вовсе не синтезированы в лабораториях «Братья Симе, Лтд.». Слухи такого рода, одно время распространившиеся весьма широко, не имеют ничего общего с действительностью. Название это, возникшее оттого, что по составу новый минерал представлял собой не что иное, как все тот же многоликий углерод, отличавшийся от алмаза формой кристаллической решетки, продержалось, однако, недолго, ибо кристаллы не обладали ни твердостью алмаза, ни его блеском — вообще ни единым из тех свойств, которые делают алмаз столь драгоценным. Зато у бета-углерода (такое наименование получил он в научном мире) были, пусть далеко не сразу, обнаружены иные качества — те самые, что быстро сделали его рыночную цену на порядок выше, чем у того же алмаза. Эти свойства были обнаружены также благодаря стечению обстоятельств и недюжинной наблюдательности доктора минералогии Угольфа Швар-ценберга, в то время (имеется в виду 2009 год) проходившего стажировку в Кембридже.

Открытие в те дни не стало сенсационным лишь по той причине, что было немедленно засекречено — сперва фирмой, а потом уже и государством; режим секретности становился все более жестким по мере того, как установленные качества бета-углерода проявлялись, подтверждались, а пути применения их на практике, поначалу довольно смутные, приобрели вдруг колоссальное значение. В этом отношении открытое вещество можно было бы сравнить, например, с электричеством: не получив исчерпывающего представления о том, что же это, в сущности, такое, цивилизация тем не менее научилась прекрасно им пользоваться. Нечто подобное имело место и в случае с бета-углеродом: объяснить его свойства исходя из современных физических и физико-химических представлений было совершенно невозможно, напротив, такие свойства существовать никак не могли; тем не менее они раз за разом подтверждались на практике. Что же касается теоретического обоснования, то оно и по сей день заставляет себя ждать — если только вы не хотите прибегать к суперфантастичным гипотезам, какие и сам Бор признал бы слишком уж сумасшедшими (упомяну хотя бы предположение о переброске энергии в некую параллельную вселенную, существование которой никогда не подтверждалось). Но факты оставались фактами, и по мере их накопления они волей-неволей приобретали черты науки, пусть и чисто прикладной, но для человечества никак не менее важной.

Для того чтобы получить достаточно точное представление о значении новой отрасли знания и применения, довольно сказать, что бета-углерод после соответствующей обработки способен останавливать процесс распада трансуранидов. То есть процесс этот, насколько можно судить, продолжался, однако продукты его не покидали пределов молекулы, которую бета-углерод образовывал с любым неустойчивым атомом. Иными словами, в присутствии бета-углерода любое (а точнее — в соотношении ста к одному) количество распадающегося вещества становилось не оолее опасным, чем зубной порошок. В мире, все еще отмечающем годовщину Чернобыля, невзирая на более свежие примеры опасности атомной энергетики для населения планеты, — в этом мире появление бета-углерода было воспринято примерно так, как осужденный на смерть встречает помилование.

Как всегда в подобных случаях, молва об эффекте намного превзошла его подлинные масштабы: говорили и писали уже о полной безопасности любой атомной станции, о возможности немедленного возвращения в оборот зараженных радиоактивностью пространств, о полном излечении больных лучевой болезнью и так далее. На самом же деле бета-углерод добывался с таким трудом и в столь мизерных количествах, что речь могла идти пока о лабораторных исследованиях и весьма ограниченных попытках его применения в энергетике и медицине. Накопленное до сих пор количество спасительных кристаллов позволяло всего лишь проводить более или менее масштабные испытания. Правда, к чести исследователей и проектировщиков надо сказать, что одно такое испытание было спланировано и состоялось бы уже две недели тому назад, если бы…

Без этого «если бы» давно уже не обходится практически ни одно серьезное начинание в нашем обществе. В данном случае фронтовая лаборатория БС, находившаяся в Экваториальной Африке, неподалеку от единственной известной залежи бета-углерода в горах Рувензори, и занимавшаяся очисткой вещества перед отправкой его в головную лабораторию в Кембридже, — эта самая лаборатория подверглась нападению хорошо вооруженного отряда. Сопротивление ее защитников было быстро сломлено, и весь готовившийся к отправке материал — по не вполне достоверным данным (других просто не было), сорок или почти сорок килограммов бета-углерода — исчез в неизвестном направлении. За исключением полудюжины трупов охранников и груды битого стекла, лаборатория ущерба не понесла. Ее как бы приглашали к дальнейшей полезной работе — вплоть до следующей атаки неизвестных. Естественно, что задуманный эксперимент пришлось отложить до лучших времен.

Ответственность за нападение и ограбление не взяла на себя ни одна организация. Непонятной на первый взгляд оставалась и цель похищения: мирового рынка бета-углерода, по сути дела, не существовало, применение его все равно не удалось бы скрыть, а рассекречивание привело бы к колоссальному скандалу. Говорили, правда, об определенном экономическом смысле операции: в любом случае добыча и накопление вещества будут продолжены, не сегодня, так через десять лет возникнет спрос, цена же на бета-углерод будет лишь расти. Уже сейчас эти сорок килограммов оценивались (во всяком случае, по мнению прессы) в миллиарды долларов. То есть бета-углерод являлся капиталом, дающим большие проценты, хотя он и не был депонирован ни в одном известном банке. Такими были рассуждения; следов же не было обнаружено никаких, во всяком случае в первое время.

Специалисты — уже не ученые, разумеется — думали и о других возможных вариантах. Применение бета-углерода могло вестись не только в гуманитарных целях. Участвуя в каком-то военном конфликте с применением атомного оружия (пусть хотя бы тактического), вы весьма заинтересованы в том, чтобы сделать свои потери от использования противником такого оружия минимальными, а значит, по возможности, нейтрализовать последствия взрыва в виде зараженной территории. Такое применение бета-углерода принуждало действовать немедленно и жестоко, не дожидаясь появления мирового рынка. На это и обратили внимание аналитики многих разведок и других секретных учреждений.

Для определения конкретных направлений поиска требовалось прежде всего вычленить возможные противостоящие друг другу силы. Это было сделано быстро. Располагались они достаточно широко: Ближний Восток, Африка, в меньшей степени Латинская Америка; не исключался также и Юго-Восток обширного Азиатского материка. Исходя из того, что заказчик ограбления вряд ли находился по соседству с местом преступления и скорее всего не успел завладеть добычей, через три с половиной часа после происшествия все средства сообщения в мире были поставлены под контроль, возможный, казалось бы, лишь при развертывании новой мировой войны, правительства крупнейших держав решили объединить усилия по обнаружению и перехвату похищенного. Бета-углерод был весьма инертным минералом, поэтому не так-то просто было использовать в качестве индикатора радиоактивное вещество, тем более что аппаратура для такой проверки была отнюдь не карманной.

Опасность, однако, стала настолько серьезной — мысль о новой мировой войне была совсем не праздничной, — что было решено бросить на эту операцию все силы. В том числе и полицию, хотя на нее, надо сказать, возлагалось не так уж много надежд, поскольку она является институтом не столь таинственным, секретным и романтическим, как, скажем, разведка, контрразведка или силы специального назначения. Тем не менее и она получила пакет задач и принялась за их решение по своим скромным возможностям.

Уже на второй день после ограбления в аэропорту Карачи был перехвачен груз: три килограмма бета-углерода в лабораторной упаковке. Адресованный в одну из североафриканских стран, он был обнаружен во время перегрузки с самолета, прибывшего в Карачи из Кейптауна. Причем искали вовсе не бета-углерод, а героин, который тоже нашли. Обстоятельства обнаружения груза в печати освещались весьма неопределенно; сопровождавший его араб показаний дать не успел: он был убит наповал выстрелом издалека в то время, как его усаживали в машину. Снайпера не обнаружили. По адресу посылки грузополучатель не пришел: видимо, факт перехвата не удалось скрыть от газетчиков. Таким образом все, кто был в этом заинтересован, получили своевременное предупреждение. Однако в последующие дни не было перехвачено ни единого грамма минерала, и оптимистические обещания государственных служб, данные после обнаружения трех килограммов, повисли в воздухе. Пытались с помощью мощного компьютера более точно вычислить возможных получателей, но данных было слишком мало, вариантов же чересчур много. Поиски продолжались, но безуспешно: оставшиеся у похитителей килограммы бета-углерода канули в неизвестность.

Вот так обстояли дела.

«Известия», Москва:

«Как сообщил пресс-секретарь премьер-министра правительства России, торговая делегация нашей страны ведет в Лондоне переговоры с известной фирмой „Братья Симе“ о покупке некоторого количества минерала — бета-углерода. По непроверенным данным, переговоры зашли в тупик: представители фирмы утверждают, что вследствие крупного хищения фирма сейчас не в состоянии выставить на продажу ни одного килограмма».

* * *

— Алло! Как меня слышишь?

— Слышу хорошо. Как дома.

— Как дела?

— Нормально. Нанялся в испытатели, как и договаривались.

— Знаю. С нами консультировались.

— Качу по Африке, спешу на свидание. Сейчас я…

— Не надо. Вижу тебя.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. Но придется тебе сделать еще одну работу — по ходу действия.

— Это вроде бы не мой профиль.

— Это твой профиль. Просто после одного свидания поспешишь на второе. Но будь внимателен. Представишься по третьему варианту.

— Ясно, понял.

— Связь такая же.

— Понял о связи.

— Конец связи.

— Конец, конец.

* * *

Закончив довольно продолжительный разговор по спутниковой связи, Милов задумался.

Чего-чего, но такого оборота он не ждал. Вот уже целую неделю Милов был вдали от дома, от информации, полиции, от всего на свете удаляясь все больше и больше. Он приближался к месту свидания, выбранному им по какому-то неизъяснимому душевному движению. Как назвать его? Порывом молодости, может быть? Он катил под безоблачными небесами Экваториальной Африки, чувствуя себя праотцем, оказавшимся в раю. Тут-то Милова и настиг разговор по спутниковой связи, заставивший потерять полчаса. Но он не свернет с пути, ведущего, может быть, и впрямь в рай — для жира-фов, носорогов и прочих «малых сих». В рай ли?

* * *

Это зависит от точки зрения. Если направляться к Национальному парку Катера через Западную Озерную область, через Уширомбо, Бахарамуло и Буко-бу, дорога размашистыми изгибами поведет путника, вернее, путницу между дикими зарослями. У нее слегка закружится голова от великого множества оттенков зеленого и красных откосов там, где дорога уходит в выемку, от ласкового пения птиц и звонкого журчания светлых ручьев, от сладостного ветра, чья ласка подобна прикосновению возлюбленного. Ее охватит томительное ощущение полноты жизни и острое желание остановить этот миг навсегда. Потом головокружение пройдет, но желание это останется, и взгляд не насытится; от буйства природы, красок невольно выступят слезы счастья. Преклонение перед всем сущим вызовет у нее дрожь, а когда близ дороги зрелый плод, младший брат солнца, со вздохом облегчения упадет с дерева, ей снова захочется остановить мгновение, сойти с дороги и, подняв созревший плод, восхититься красотой мира. Но путница привычно обуздает порыв, и мотор не умолкнет; напротив, он станет слышнее, подчинившись движению ноги, после того, как на ветровом стекле возникнет вдруг многолапый паук, чье тело — пустота, а звук пронзенного насквозь металла синхронно прозвучит в правом заднем углу кабины. Путница, не оглядываясь, прибавит ходу и потому не увидит вооруженных людей, выскочивших на дорогу из высоких, завивающихся в рог папоротников; нет, лишь след на каком-то отрезке превратится в волнистую линию. Но уже метров через пятьдесят, судя по следу, путница вновь обретет спокойствие.

Кстати, местность становится все менее пригодной для засады: заросли расступаются, открывая пространство, упирающееся в гряду приземистых гор. К дороге подступает высокая трава, где можно скрыться, протоптав лабиринт, в котором легко заблудиться. Но задумываться об этом не остается времени, потому что впереди открывается мрачный пейзаж. Чувство блаженного покоя, уже потревоженное пробившей стекло пулей, пропадает окончательно, становится более чем ясно, что праздник жизни позади. Взгляд путницы твердеет, она настораживается, пальцы срастаются с рулем «лендрове-ра». На то, что маячит вдали, даже смотреть не хочется — так все там угрюмо. Путница невольно задается вопросом: почему он не мог назначить встречу в каком-нибудь более уютном месте, где сама природа призывает думать о любви и только о ней, ведь в Африке много таких уголков.

Вот он, Приют Ветеранов, место, куда неожиданно, срочным звонком, перенесена долгожданная и раз за разом срывавшаяся встреча. Впрочем, это в его манере — уж эти русские! Пора сбросить скорость и плавно повернуть; и тут женщина за рулем перестает быть путницей и становится красивой особой, хотя и не самой первой молодости. Есть люди, которые именно так и считают, во всяком случае, один-то человек — несомненно. В этот миг почему-то теряет значение и суровая хмурость пейзажа, и все остальное, кроме одного ощущения: сегодня они будут вместе… Остальное — ничто по сравнению с этим, даже пуля, вырвавшаяся из своего тесного гнездышка, чтобы вволю полетать, охлаждаясь и все замедляя скорость, а потом улечься на теплую сухую землю, забыв о том, что были пробиты стекло и кузов быстрого автомобиля. Ты ведь добрая, пуля, ты никого не собиралась задеть? Почувствовав на языке вкус этой мысли, нажать на педаль тормоза, остановиться, выйти из машины и, чувствуя, как от долгой езды затекло тело, направиться к сторожке, что приткнулась к высокой непроницаемой ограде. Идти она будет неторопливо, плавно, ощущая на себе чей-то взгляд. Обидно, что она приехала первой и ждать придется ей, а не ему, хотя в таком случае у нее будет какое-то время привести себя в порядок. «Жизнь, — думает Ева невольно, — временами она все еще бывает интересной…»

* * *

Но если избрать другой путь, берущий начало в Букаву и ведущий через Лоанго и Гомо, а от Кабале проходящий уже не по дороге, а по едва видной колее, впечатления будут иными. Дорога не позволит себе ни малейшего отклонения от прямой, словно стремясь преодолеть окружающее ее пространство как можно скорее. Над причиной задумываться не приходится: гладкая полоса плотной земли стиснута черными, выветренными скалами — свалкой неудавшихся эскизов гениального ваятеля. Порой утесы расступаются для того, чтобы дать возможность тончайшему, не знающему покоя песку подползти поближе к скалам, чья прямизна противоречит основной идее этих мест — непредсказуемости и вечной изменчивости. Скорее, скорее… Путник, радуясь, что отсоветовал своей старой знакомой добираться этим путем, незаметно прибавляет оборотов мотору, и гротескные фигуры вокруг начинают двигаться быстрее, разыгрывая какие-то сцены, чей смысл непостижим.

Мужчина за рулем мрачнеет и даже втягивает голову в плечи — оттого, может быть, что высоко в белесом небе, давно выцветшем от зноя, медленно плывут на парусах распахнутых крыльев стервятники. Непонятно, где тут находят они пропитание: кругом мертво, вулканы всего несколько лет как молчат. А ведь птицы эти не летают зря, и человек невольно, хотя это не его караулят, пригибается к рулю; стараясь не оглядываться по сторонам, он все-таки не может удержать взгляд на дороге, ему постоянно мерещится, что одно из немо грозящих сюрреалистических изваяний уже бросилось к нему, оно в прыжке и через миг обрушится, раздавит, сомнет и останется посреди дороги надгробием, красноречивым в своем молчании.

Человек, не отдавая себе в этом отчета, обращается по адресу, который на крайний случай хранится у каждого, и просит, трепетно просит, чтобы не перегрелся мотор джипа, не полетела клочьями резина. А местность все повышается, и мотор уже не шелестит, а громко сетует, нервы на незримом колке натягиваются все туже, звон их все выше, он перекликается с ветром, взвывающим вдруг, как сирена реанимационной «скорой», с теперь уже гневной бесконечной жалобой мотора. Ноздри судорожно втягивают сухой, как бы хрустящий воздух, царапающий гортань, воздух со стерильным запахом правящей здесь смерти. Тут не обязательно разбиваться, здесь может убить один лишь ужас, свойственный живому, канувшему в это мертвое царство. Ужас где-то близко, он словно нимб, который вот-вот превратится в сжимающийся обруч, и напоследок остается только посожалеть о том, что отпуск можно было бы задумать иначе, тем более если собрался провести его с женщиной, встречи с которой редки, но оттого лишь более желанны. И в самом деле, кой черт заставил его выбрать эти окрестности, где он бывал уже и никаких особо приятных воспоминаний не сохранил (если говорить о делах, которыми он в те годы занимался). Но ведь что-то заставило? Только ли звонок? Может быть, еще и неосознанное желание провести женщину там, где когда-то проходила жизнь? Но кому это нужно? Ей? Вряд ли. Лучше всего сразу же забрать ее и направиться в более привлекательное место. Но мешает сознание вовлеченности в судьбы мира.

А вот и перевал. Впереди, хотя и не близко, открывается простор. Утесы никнут, как ступленные за долгую жизнь зубы. Здесь сталкиваются ветры, и побеждает встречный, а не тот, что неотступно преследовал путника. Песок отползает. Вниз, вниз, туда, где на горизонте возникает вдруг ниточка какой-то краски. Зеленой? Да, зеленой. Ноздри щекочет запах дороги — оказывается, она пахнет, кто бы подумал… И не только пахнет. Вырвавшись из железных объятий, она даже позволяет себе шалость — элегантный вираж, и вот впереди возникает нечто, уже не внушающее ужас: Приют Ветеранов.

Колеса бегут, предвкушая отдых. Человек за рулем распрямляется, глубоко вздыхает и даже чуть улыбается. Выходит, на свете еще существует жизнь, а? Да, ну и пробег был, но зато как заманчиво выглядит даль! Прекрасная планета Земля.

Впрочем, дали ему сейчас не достигнуть. Эта часть пути закончилась. Вот ворота. Плавно срабатывает тормоз. Мотор, едва умолкнув, засыпает, словно солдат в походе, дошагавший-таки до привала. Выйдя из автомобиля, мужчина приближается к «лендроверу». Машина знакома и пуста. Но расчет оказался точным: смотри-ка, у нее мотор вроде не успел остыть; хотя при такой жаре и не разберешь толком. Главное — приехала… При этой мысли путник окончательно возвращается в свою прежнюю ипостась: в пожилого, находящегося в отставке офицера Интерпола, российского гражданина. Он спокойно идет к проходной, в то время, как в его душе звучит, в такт шагам, настоящий гимн: как прекрасно то, что лежит там, за горизонтом! Когда они тронутся дальше, непременно поедут через это великолепие.

* * *

Милов вошел в проходную, где на него вопросительно воззрился здоровый парень с автоматом. Забавно все-таки приехать совершенно нейтральным, посторонним человеком, туристом туда, где еще не так давно, если вдуматься, ты был должностным лицом Всемирной Антинаркотической Службы и выполнял задание (не выполнил, впрочем, поскольку наводка оказалась ложной). Изменился твой статус — и все вокруг, хочешь не хочешь, воспринимается совершенно по-другому. Но со старых времен он помнит, что в этом закутке надо показать, что у тебя нет при себе оружия. Его и в самом деле не имеется. Ни на себе, ни в сумке. В этой. Хотя здесь вход всего лишь в гостиничку, а не собственно в Приют, однако ветеранов тут надежно оберегают. Жертвы многочисленных малых войн, что время от времени (и в конце минувшего вулканического двадцатого века, и нынче, на заре двадцать первого) трясут этот континент, нередко воевали по разные стороны фронтов, и кое на ком из них (а может быть, и на каждом) есть кровь. Месть может настигнуть в любой момент, по этой причине ветеранов приходится охранять всерьез.

Охранник, убедившись, что оружия действительно нет, выдвигает один из дюжины пронумерованных узких стенных ящичков и вынимает ключ с шестеркой на бирке. Вот и все сложности. Впрочем, выбирать не приходится: восточная часть Раинды, близ границы с Данзанией, не очень-то богата гостиницами, а уж по соседству с Национальным парком Кагера и подавно. Никаких звездочек здесь не полагается, однако цены здесь порой не уступают четырехзвездочному, хотя комфорт и сервис не те. С другой стороны, тут не требуют аванса, рассчитывают при отъезде: человек безнадежный сюда не приедет, а если и приплетется пешком, то не рискнет воспользоваться услугами Приюта с молодым, хорошо тренированным персоналом, ибо с ветеранами порой бывает нелегко договориться.

Однако сейчас здесь царили вожделенные тишина и покой — мечта уставшего путника. А Милов устал и действовал машинально, по давно выработавшемуся стереотипу: поднял свою дорожную сумку и направился к двери. Она отворилась легко, за ней оказался небольшой тамбур, единственным украшением которого было высокое зеркало. Двойник Милова окинул вошедшего беглым взглядом. В пору поздней зрелости он не утратил еще интереса к хорошей одежде и выглядел сейчас спортивно-эффектным. Милов не пытался скрыть возраст — он написан на лице легко читаемыми письменами, — а делал это для мироощущения: давно известно, что платье делает человека, настраивая на определенный лад. Именно так ему и хотелось сейчас выглядеть: уверенно, с некоторой даже лихостью. Двойник в зеркале ему понравился, и он едва заметно кивнул отражению.

Распахнув вторую дверь, Милов вышел в пустынный, поросший короткой густой травой дворик. Там стоял гражданский вертолет «газель». Милов удивился, внешне никак не показав этого. Знаки? Ксе-нийские. Интересно! Раньше тут садиться не давали. Значит, среди постояльцев какой-то V.I.P., ради которого нарушаются правила. Он уже прибыл, или его визит ожидается. Ну а Милову какое до этого дело? Он в отставке и на отдыхе к тому же, так что совершенно ни к чему видеть и запоминать. Только как избавиться от въевшейся в печенку привычки, выработанной долгими годами службы в милиции, потом в Интерполе, позже во Всемирной Антинаркотической Службе, а самые последние перед отставкой месяцы — в МАКе, Международном Антиконтрабандном Комитете?..

Милов обогнул вертолет по выстланной квадратными плитками дорожке и вошел в дом. Оказавшись в длинном коридоре, он остановился перед шестым номером. Войдя и окинув взглядом стены, скудную мебель, Милов нашел все в порядке, кроме разве что… Похоже, они тут вовсе не экономят электричество?

Эта мысль пришла ему в голову, когда он глянул на настольный вентилятор. Прибор был включен и, как ему полагалось, поводил массивной головой из стороны в сторону. Ветерок — это приятно, конечно, а вот что там… Нет, глянул — и довольно, будем считать, что ты ничего не заметил. Три шага вправо. Пройдем вдоль стены. Посмотрим на шнур. Ну что? Так оно и есть…

Да, это, пожалуй, новое; во времена Фермы здесь не проявляли такого любопытства к постояльцам: приехал, уплатил за номер и живи себе на благо. Но не будем присматриваться чересчур внимательно, надо просто отметить факт.

Широкая кровать была застлана свежим, приятно пахнувшим бельем. Милов открыл сумку, достал пижаму, халат, вымылся под душем, с великим удовольствием смывая с себя дорожную пыль, а с ней и тяжелое впечатление от пройденного пути. Вытершись, надел все свежее, чистые шорты. Он поискал глазами, куда сунуть грязное белье, однако стирка, видимо, в программу больше не входила, и пришлось, упаковав вещички в пакет, поместить в ту же единственную сумку. Увесистой была эта его сумка, весьма-весьма: то был груз старых привычек.

За дверью послышались легкие шаги. Мгновенная остановка. Снова шаги — на сей раз удаляющиеся. Выждав, Милов приотворил дверь. Ничего особенного, просто в рамку на двери вставили карточку с его фамилией.

Оставив номер открытым, он медленно прошелся по коридору, глядя на двери. Похоже, Приют Ветеранов пустовал: карточек не было почти нигде — за исключением одной двери. Милов улыбнулся, постоял, прислушиваясь: там было тихо. Вернувшись к себе в номер, взял сумку: не затем приехал он сюда, чтобы жить в разных комнатах с Евой, поместятся и в одной. Снова вышел в коридор, достал фломастер и на карточке затушевал уголок — так, чтобы в глаза не бросалось, а ищущий нашел. Потом, помедлив, постучал. Без ответа. Постучал вторично — погромче. На этот раз сонный голос отозвался. Милов нажал на ручку и вошел.

Ева была уже в постели — после такого броска за рулем любой устал бы. Улыбнувшись, она протянула к нему руки. Милов кивнул и приложил палец к губам, призывая к молчанию. Осмотрелся. Да, тут было то же самое. Такой же точно вентилятор. Интересно, а выключить его можно или вентиляция принудительная? Да, воистину хозяева Приюта стали страдать любознательностью. Ну что же, придется иметь это в виду — не более того; у Милова с Евой не было никаких тайн от внешнего мира. Когда они вдвоем. А у каждого в отдельности? Как знать.

— Ты в порядке? — спросила Ева, и так видя, что он в прекрасной форме, хотя и отмахал немало километров, стремясь сюда. Спросила просто, чтобы еще на несколько секунд затянуть приятное ожидание давно желанной близости самозабвения. — Без приключений?

Милов на полсекунды задержался с ответом. Если бы сейчас предстоял доклад начальству, он непременно сообщил бы: происшествий лично со мной не было, но невольно оказался свидетелем в аэропорту Карачи, как перехватывали груз, килограмма этак на три, неизвестного содержания, замаскированный под младенца, который вроде бы даже хныкал — работа крохотного магнитофона. Так что и без него, Милова, люди МАКа работают как полагается: рынок где-то в Европе лишился небольшого пополнения. Но Ева начальством не была, и до МАКа дела ей никакого нет.

— Все без сучка без задоринки, слава Богу, — ответил он.

И двинулся к ней, на ходу теряя последние остатки мыслей.

Маленькое событие, свидетелем которого Милов оказался в аэропорту столицы Пакистана, не произвело на отставного сыщика особого впечатления (то, что перехвачен был бета-углерод, он тогда не знал). Совсем иначе это было воспринято за несколько тысяч километров от места происшествия, а именно в одном из уголков Европы, в городе Ле-ра — столице республики Калерии. Известный в деловых кругах Леры адвокат Менотги только что получил по своим каналам это крайне неприятное для него известие. Увы, в Карачи был перехвачен срочный груз. Потеря, если оценивать ее в масштабе деятельности того объединения, к которому адвокат имел прямое касательство, была не такой уж большой, скорее даже незначительной. Но главное тут было не в количестве: обнаружена и перекрыта еще одна, а если быть точным — последняя тропа в этой части земного шара и раскрыт еще один способ маскировки, до сего времени считавшийся самым надежным. Потеря тропы — это куда больше и опаснее, чем просто уменьшение дохода: если не найти нового пути, компаньонам грозила полная дезорганизация и без того осажденного со всех сторон рынка. Резервов здесь, в Европе, не было, да их и никогда не бывало, а клиники настойчиво требовали товар: именно сейчас, в связи с ограничением рынка, спрос был необычайно велик и цены росли.

Для того чтобы все оставалось в норме, у Менот-ти было, не считая сегодняшнего, четыре дня — ровно столько времени должна была занять доставка груза из Карачи, поскольку маршрут был достаточно запутанным: приходилось стороной обходить те пункты, где таможенный контроль сегодня гарантировал провал. За это время надо было предложить новый, куда более надежный вариант, иначе лучше сразу уложить чемодан и исчезнуть где-нибудь в другом полушарии. Но этого адвокату совершенно не хотелось. Да и потом все равно ведь найдут, тогда разговаривать вообще не станут.

Все эти мысли, обрушившись подобно обвалу, почти похоронили адвоката под собой, какое-то время он сидел за столом, закрыв лицо ладонями; при взгляде со стороны он напоминал собственный надгробный памятник, но никто его не видел. Памятника, кстати, тоже никто бы не поставил: сентиментальность среди них до подобного уровня не доходила.

Менотги сидел никак не менее пяти минут, прежде чем пришел в себя настолько, чтобы думать не о всяких несчастьях, а конкретно по делу. Голова заработала. Он подхватывал возникавшие идеи одну за другой, двумя пальцами, как неочищенный арахис с блюдечка; однако все скорлупки оказывались либо вовсе пустыми, либо хранили в себе давно высохшие, ни на что не пригодные зернышки, которые если раскусить — ничего не почувствуешь на языке, кроме горечи. Приходившие на ум варианты были уже когда-то использованы и отброшены, а рассчитывать на плохую память полицейских оппонентов не приходилось: все это давно уже заложили в компьютеры. Ни единого из этих ходов никто из партнеров не только не одобрил бы, но тут же сделал бы неизбежный вывод: Менотти выработался и пора ему в отставку, а как раз этого ему очень не хотелось.

Однако какой бы длинной ни была ночь — пусть она продолжается даже полгода, как за Полярным кругом, в конце концов непременно начинает брезжить рассвет. Точно так же перебирание вариантов неизбежно приведет к нужному, особенно если и в самом деле воспользоваться компьютером. Менотти так и сделал и уже через четверть часа наткнулся на оригинальную комбинацию, которая наверняка противникам его не пришла бы в голову. Она была недоступной их изощренным, но все же — он был уверен — ограниченным самой спецификой службы умам.

Итак, возникла идея. Правда, надо было ее еще конструктивно разработать, но это уже дело техники. Важнее (и сложнее) было другое: получить согласие тех, без кого эта идея вообще ни пенса, ни чентезимо не стоила. И сделать это надо было немедленно.

Первого адвокат сразу же определил: доктор Юровиц. И тут же, не откладывая в долгий ящик, позвонил.

Юровиц, к счастью, оказался в кабинете, а не в операционной, он готовился к операции и предупредил, что не располагает временем для серьезного разговора. Поэтому Менотти сразу же попросил уважаемого доктора встретиться с ним и с директором калерийской Пристани Ветеранов фонда «Призрение» господином Корбесом.

Доктор, как Менотти и ожидал, настороженно спросил:

— Марко, а зачем старик вам понадобился? Насколько я знаю, он не является вашим клиентом, дела Пристани ведет Корбес-младший.

— Я предпочел бы объяснить это на месте.

— Вы отлично знаете: втемную я не играю. Объясните.

— У вас же нет времени.

— В таком случае я кладу трубку.

— Да постойте! Ну, в самых общих чертах…

Он изложил суть своей идеи, которую без согласия и участия Корбеса реализовать было бы весьма затруднительно, а точнее — невозможно. И тут же услышал в ответ:

— Ну нет. Старик мне слишком дорог, чтобы подставлять его подобным образом. Да и себя, кстати сказать, тоже. И клинику.

Менотти был готов к такому отклику.

— Дорогой доктор, вы не забыли, что я ваш адвокат?

— Вспоминаю об этом каждый раз, подписывая чек, — парировал Юровиц.

— А следовательно, — продолжал, как ни в чем не бывало, Менотти, — я осведомлен о делах клиники «Гортензия» не хуже, чем вы сами.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только одно: мне известны и понятны причины вашего нежного отношения к Корбесу. У меня по этому поводу не возникает никаких возражений. Однако же, доктор, самым неприятным из человеческих пороков я считаю жадность. Так вот, не проявляйте ее, поделитесь со мной.

— Чем это?

— Кем. Корбесом, конечно, его возможностями. Юровиц немного помолчал.

— К сожалению, я вас не понял. И потом у меня действительно больше нет времени.

— Хорошо. Я согласен перенести разговор…

— Бесполезно. Я не могу сделать то, о чем вы просите, по множеству причин. До свидания.

Адвокат еще немного послушал гудки в трубке.

— Так я и думал, — пробормотал он. — Ну, что же, Юровиц — не последняя инстанция.

Он ненадолго задумался над тем, кто из известных ему людей мог бы переубедить этого клинического упрямца, как Менотти про себя давно уже называл главного врача клиники «Гортензия». Однако никаких продуктивных мыслей по этому поводу у него не возникло, и даже компьютер на сей раз не помог.

Доктор же Юровиц, закончив разговор, вместо того, чтобы спешить в операционную, позвонил в Лондон своему давнему знакомому, доктору Бер-фитту, занимавшему в международном фонде «Лазарет», которому принадлежала и клиника «Гортензия», пост консультанта по стратегическим проблемам. Собственно, врачом Берфитт уже несколько лет как не являлся: лицензия на право медицинской практики была у него изъята, но Юровиц по старой привычке продолжал называть его так.

* * *

Бывшему доктору Берфитту было сейчас, откровенно говоря, не до старого знакомого Юровица, да и вообще ни до чего или, если быть совершенно точным, — почти ни до чего. В минуту, когда того угораздило набрать лондонский номер, Берфитт находился в обществе человека, которого раньше никогда не встречал, но принял его, поскольку гость явился с наилучшими рекомендациями от весьма достойных людей. Хозяин кабинета слушал приезжего с большим вниманием, ибо новости оказались на самом деле весьма интригующими, а в недалеком будущем сулили еще больший интерес, сугубо материальный. Правда, задача, над решением которой доктору предлагалось поломать голову, была не из простых, но игра стоила свеч.

Посетитель был невысок, смугловат, по-английски говорил с акцентом, но язык его взглядов и жестов был предельно выразительным. Сообщение этого человека требовало от собеседника предельной концентрации, вот почему Берфитт с большим неудовольствием воспринял бы любую помеху этой беседе. Если бы профессор Юровиц имел об этом хоть малейшее представление, он, безусловно, отложил бы свой разговор до более позднего времени.

— Три килограмма — это очень много денег, — незадолго до того, как раздался звонок, вещал посетитель. — Однако дело, как вы понимаете, в данном случае совсем не в них. Мы готовы даже списать их со счета, если остальное количество будет доставлено нам не позже условленного срока. Никак не позже, доктор. И в поисках человека, который сможет наилучшим образом оказать нам помощь в получении этого груза, мы обратились к вам. Хочу сразу же предупредить, что сам факт нашего разговора, весьма с моей стороны откровенного, налагает на вас определенные обязательства: знать о нем может только человек, тесно сотрудничающий с нами. Так что, согласившись принять меня, вы как бы уже подписали если не контракт, то, во всяком случае, протокол о намерениях. Само знание предмета нашего разговора подобно мине с радиовзрывателем, и стоит нам нажать кнопку…

Говоря это, посетитель показал, каким пальцем и как он нажмет ее.

Берфитт попытался улыбнуться; в театральном училище за такую попытку он не получил бы более тройки, да и то при условии доброго к нему отношения.

— Вряд ли можно назвать случившееся следствием вашей оплошности, — ответил он со всей убедительностью, на какую был сейчас способен. — Замысел был остроумен и рассчитан на полную безопасность даже при жестком таможенном режиме. Не было ошибок ни в планировании, ни в выполнении.

— Иными словами, вы считаете, что мы можем вновь попытаться использовать ту же самую методику? Полагаю, что не могу согласиться с вами. Говоря словами пророка, «тогда бы я оказался в заблуждении и не был бы идущим прямо».

— Сура шестая, «Скот», — механически констатировал Берфитт. — Однако там же сказано: «У Него — ключи тайного; знает их только Он». Я, разумеется, не претендую на всеведение, но достаточно уверенно могу сказать: произошла утечка информации, и виновника надо искать среди ваших людей, обслуживающих тропу. Вас просто-напросто предали.

— Нам нужно от вас, уважаемый сэр, вовсе не расследование причин происшедшего; с этим мы как-нибудь справимся сами. Разве вы не поняли? В таком случае повторяю: мы хотим, чтобы вы доставили нам тот груз, который мы по ряду причин не смогли своевременно вывезти.

— Я прекрасно вас понял. Но мне до сих пор не ясно: почему же вы не смогли? Почему груз застрял там, где он сейчас находится? И велика ли вероятность, что он еще там?

— Значит ли это, что вы беретесь за дело?

— Конечно, я это сделаю. Но не раньше, чем мне будут ясны ваши условия.

Собеседник вынул ручку и на листке бумаги, поспешно пододвинутом к нему Берфиттом, написал цифру.

— Слишком мало.

— Вы полагаете?

— Расходы будут, по моим представлениям, значительными. Где, вы сказали, этот груз находится?

— Если у вас есть карта Восточной Африки…

— Разумеется.

Берфитт повернулся к компьютеру, чтобы загрузить карту.

— Вот тут.

— Глухие места. Когда-то я там бывал, и за минувшие годы вряд ли там что-то заметно изменилось.

— Я имел в виду только ваше вознаграждение. Расходы — отдельно.

— А-а… В таком случае я близок к тому, чтобы согласиться.

— Вы разумный человек, — чуть заметно улыбнулся собеседник. — Именно так о вас и отзывались те, кто рекомендовал вас. Они также сказали, что вы обладаете большим опытом в подобных делах.

— Но вы так и не ответили на вопрос: почему груз застрял?

— О, доктор, очень просто: стечение неблагоприятных обстоятельств. В условленном месте посылку должны были перегрузить с машин на самолет, но тот не прилетел: его сбили «стингером» те, что называют себя Армией Бахуту. После этого мы поняли, что такой путь слишком опасен: самолет могли бы сбить и на обратном пути, когда груз находился бы уже на борту. Это означало бы полный крах. К тому же стало известно, что приближаются преследователи. Сопровождавшим пришлось укрыться там, где я показал вам. Как только мы договоримся, я дам вам все необходимое для их убеждения в том, что вы наш представитель.

— Мне нужно еще подумать. Сию секунду я просто не представляю…

— Думайте, у вас имеется для этого еще не менее десяти минут. А я тем временем позволю себе дать вам несколько советов. Конечно, как выполнить наш заказ, вы решите сами. Но наше требование: откажитесь от всего, что вы знали и использовали до сих пор. Все ваши методы.

Берфитт поднял глаза на говорившего.

— То есть?

— Очень просто. Отбросьте их. И найдите новые. Создайте. У вас большой опыт. Делайте все, на что вы способны, и еще сверх того, но в условленный день мы должны получить заказанное. Иначе… Одним словом, как сказано: «Действуйте, и увидит ваше дело Аллах».

— Но не проще ли отложить…

— Нет, — отрезал собеседник, даже не дав Берфитту договорить. — Не проще. Не скажу даже, что это сложно. Невозможно — вот настоящее слово. Речь идет о судьбе если не всего мира, то немалой и важной его части. Ибо сказано: «Кто бывает врагом Аллаха и Его ангелов, и Его посланников…» Так ведь и Аллах — враг неверным! Надеюсь, вы меня хорошо поняли?

Тут и раздался звонок.

Сперва Берфитт ответил достаточно резко, что занят по горло и помочь никак не может. Однако, услышав, какие проблемы волнуют главного врача и с чем обратился к нему Менотти, туг же сменил гнев на милость.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра я должен быть в Москве по делам нашего фонда. Да-да, доктор, мы действуем, мы заново открываем эту планету, не так ли? Москва, как ни странно, тоже находится на Земле. Я изменю маршрут и полечу через Леру. На несколько часов смогу задержаться у вас — до московского рейса. Ждите меня в аэропорту.

— Не могу сказать, как я вам благодарен, доктор.

— Если понадобится, я вам подскажу нужные слова. Сообщите Менотги, что завтра я хочу с ним встретиться. И с директором Пристани Ветеранов тоже. А вообще-то наши методы, доктор Юровиц, уже сильно пахнут нафталином. Они в прошлом, а думать надо о будущем. Итак, до завтра.

— Жду вас с нетерпением. И надеюсь, что у нас не будет перебоев со снабжением.

Берфитт положил трубку и улыбнулся — на этот раз искренне.

— Не знал, что вы собираетесь в Москву, — заметил его гость.

— Я и сам понял это секунду назад.

— На вашем месте я не стал бы отвлекаться на какие-то другие дела, пока не найдены возможности выполнить наш заказ.

— О нем-то речь и идет.

— Но при чем тут…

— Насколько я помню, у вашей страны хорошие отношения с Москвой, не так ли?

— Так угодно Аллаху.

— Аминь. Следовательно, сообщение между Москвой и вами вряд ли подвергается столь же строгому контролю, какой установлен на других линиях. Или я не прав?

— Гм… Мысль ваша не лишена остроумия. Но практически?..

— Представители фондов, чьими делами я занимаюсь, как раз завершают в Москве переговоры о создании клиники и Приюта Ветеранов. Если воспользоваться этими обстоятельствами, мы сможем быстро и надежно выдернуть ваш груз, а подробности не должны вас интересовать. Так или иначе, все складывается весьма благоприятным образом — для вас и, следовательно, для меня. Я вылечу туда как представитель фондов…

— Согласятся ли на это их руководители?

— Уверяю вас, они будут очень довольны. А о некоторых деталях, вы понимаете, я вовсе не собираюсь их информировать. Могу сказать: сейчас я совершенно уверен в успехе.

— Иншалла, — пробормотал собеседник, поднимаясь.

* * *

Наутро Юровиц встретил Берфитта и проводил его к машине. Они уселись на заднее сиденье лимузина, водитель мягко тронул с места.

— В гостиницу «Калерия», я полагаю? — спросил Юровиц. — Лучшее, что есть в городе.

— К чему? Вы предупредили тех, о ком я говорил?

— Разумеется.

— Тогда прямо в Пристань. Надеюсь, они уже там.

— Я задумался над вашими проблемами, — говорил Берфитт своим внимательным слушателям. — Достаточно легко понять, что вам, адвокат, нужна новая система перевозок. А вам, доктор, материалы для клиники. Я обдумал ситуацию и пришел к неплохим выводам. Господин Корбес, я полагаю, действительно настало время использовать ваших пациентов не только так, как вы делали это до сих пор. Пора мыслить масштабно.

Корбес, раскрывавший рот лишь в крайней необходимости, безмолвно пожал плечами.

— Я внимательно выслушал предложение мэтра Менотги, — продолжал Берфитт. — Сразу же выскажу свое мнение: оно мне не нравится.

— Как и мне, — тут же присоединился Юровиц. Корбес кивнул.

— Но, господа, я не согласен совсем по другим причинам, нежели вы. Ни один из вас просто не хочет лишних волнений, и это абсолютно понятно, хотя совершенно необоснованно. Мне же оно не по вкусу потому, что слишком примитивно. Лишено той искры фантазии, которая только и делает всякое произведение ума великим. Наш адвокат лишь начал думать, но остановился на полдороге. Я же развил его идею до конца. Сейчас я объясню вам, как все должно выглядеть с моей точки зрения, и вы убедитесь в том, что никто из вас ничем не рискует, зато, не неся никаких дополнительных расходов, вы заметно увеличите доходы.

Главный врач и директор Пристани Ветеранов лишь бегло переглянулись; ни один не сказал ни слова. Менотти улыбался так ослепительно, как будто его только что похвалили. Берфитт усмехнулся и заговорил вновь.

На изложение придуманного им плана ушло не менее десяти минут, и настроение присутствовавших за это время стремительно поднималось от точки замерзания почти до кипения.

— Выберите одну из ваших периферийных Ферм, с которой можно было бы начать, — в заключение сказал он Корбесу. — Я не занимался делами фонда «Призрение», однако структура ваша мне в общем известна. Через четыре часа я вылетаю в Москву, как я уже говорил доктору, по делам фонда «Лазарет», но могу позволить себе заняться и вашими делами. Что же касается Фермы, то, насколько я помню, у вас есть одна в Раинде… Думаю, она вполне пригодна для нашего эксперимента.

— Чтобы заниматься делами «Призрения», необходимо разрешение правления фонда. — Директор Корбес наконец-то прервал свое молчание.

— Да, я это знал с самого начала, — улыбнулся Берфитг. — И потому, еще находясь в Лондоне, переговорил с президентом фонда и получил от него полномочия представлять «Призрение» везде, где моя скромная помощь сможет пойти на пользу человеколюбивому фонду. Так что не беспокойтесь, директор.

Корбес снова ограничился легким кивком.

— Возможно, вы еще подумаете относительно предложенного мною для эксперимента Приюта? Вы могли бы назвать мне более удобное место, пока мы будем обедать. Хотя я сомневаюсь в том, что вы такое найдете.

Корбес кивнул чуть более выразительно.

— Из Москвы я смогу на пару дней вылететь в любую точку земного шара, чтобы проинструктировать ваших людей, ну и, быть может, показать им, как нужно работать, чтобы достигнуть нужного результата.

— Я уверен, они справятся, — уронил Корбес и сжал губы так плотно, словно боялся, что скажет лишнее.

— Однако, — продолжил Берфитг после небольшой паузы, когда остальным уже показалось, что разговор закончен, — для нашего общего успеха план этот должен быть реализован с величайшей точностью. Для этого необходимы люди в Москве — очень надежные люди. Надеюсь, эта мысль для вас очевидна.

— Поищем… — неопределенно проговорил Ме-нотти.

— Вам не придется трудиться: я их уже нашел. Прежде всего нам нужен надежный и посвященный во все детали операции главный врач московской клиники — в фонде мне сказали, что она будет называться «Ромашка». Опытный — чтобы открытие ее прошло должным образом, ну и… Правда, лишь на время: пока все не будет налажено. Доктор Юро-виц, руководство фонда согласилось с моей рекомендацией, и через час-другой вы получите распоряжение выехать в Москву и возглавить клинику. Ненадолго — на месяц-два, не более.

Лицо разгневанного доктора Юровица залила краска, но он промолчал и лишь нехотя кивнул.

— Вы, мэтр Меногги, будьте готовы вылететь туда же по первому требованию. Мне, возможно, придется заниматься и другими делами, тогда часть работы по транспортировке ляжет на вас.

— Я подумаю.

— Думать следует лишь в случаях, когда это необходимо. Сейчас у вас нет ни малейшего повода для размышлений. Я говорю это не от своего имени.

— Пусть будет так, — буркнул Менотти.

— В таком случае наш разговор подошел к концу. Мне пора. Надо еще предупредить кое-кого там о моем приезде…

* * *

В Москве Берфитт оказался впервые в жизни; однако если бы кто-то наблюдал со стороны за его прибытием, то наверняка решил бы, что этот джентльмен если и не живет здесь постоянно, то, во всяком случае, раз в неделю прилетает, чтобы полакомиться блюдами русской кухни. Итак, его встретили, и не один человек, а трое; может быть, конечно, кто-то еще оставался в «линкольне», куда его усадили, чтобы отвезти в гостиницу «Империум», считающуюся в российской столице одной из лучших.

Берфитт остался доволен встречей, обедом, данным в его честь на частной квартире, и беседой за столом. Ему удалось быстро договориться о приеме в Министерстве здравоохранения России. Ему также сразу пообещали и другую встречу — с человеком, хорошо знавшим Подмосковье и, не столько в силу своего служебного положения, сколько благодаря знакомствам и связям способным оказать помощь в приобретении или аренде подходящего участка. Подходящего — по представлениям фонда «Призрение», делами которого Берфитт стал заниматься с не меньшим рвением, чем проблемами фонда «Лазарет».

Однако эти встречи могли состояться, как выяснилось, лишь в середине следующей недели. Не привыкший к подобным заминкам, Берфитг пытался было протестовать, но ему разъяснили, что в России свои порядки и традиции: в министерстве ускорить дело пока совершенно немыслимо, что же касается человека со связями, то его сейчас просто нет в Москве: он дает концерты в провинции и вернется не раньше, чем через шесть дней. Во всяком случае, так объяснили в его офисе.

Вернувшись в отель, Берфитт сразу же поинтересовался у клерка, имеется ли у Москвы воздушное сообщение с Раиндой, безразлично — прямое или транзитное. Клерк ответил, что, к великому сожалению, воздушные пути с этой интересной страной еще не установлены, хотя, как он слышал, предполагаются переговоры.

— В таком случае, какой ближайший к Кигари аэропорт? Мне думается, вы наверняка связаны с Заиром.

Клерк обратился к помощи компьютера.

— Разумеется, в Киншасу самолеты летают. Однако позвольте заметить, что от Киншасы до границ Раинды весьма неблизко.

— Вот как? А что ближе?

— Ну… Дар-эс-Салам, но тоже достаточно далеко. Самый близкий аэропорт — в Кампале. Это в Уганде.

Берфитт кивнул. Что Кампала в Уганде, он знал и сам.

— Ежедневно?

— Нет. Два раза в неделю.

— Ближайший рейс?

— В пятницу.

А сегодня вторник. Нет, это не годилось.

— Позвольте мне взглянуть на расписание.

— Сделайте одолжение.

— M-м… Ну что же, ничего другого не придумаешь. Вот на этот рейс, завтра в поддень. В Майруби, Ксения. С посадками в Риме и Каире. В первом классе, пожалуйста. Один.

— Я немедленно закажу.

— Смогу ли я получить билет еще сегодня? Клерк сделал большие глаза.

— Ну разумеется!

По мнению Берфитта, это вовсе не разумелось, тем не менее он счел необходимым улыбнуться.

— Благодарю.

Оплатив и оставив за собой номер в «Империу-ме», Берфитт на следующий день без помех вылетел из Москвы и точно так же без малейших осложнений к вечеру прибыл в Майруби. В аэропорту Кува-ла его ожидал человек по имени Урбс. Он широко улыбался.

— Господи! — пробормотал Берфитт невольно. — Это вы? Вот уж не чаял! Я думал, вы все еще…

— Уже четыре года как здесь. Вдали от шума больших городов — ну и так далее.

— Приятно встретить старого знакомца, — сказал Берфитт.

— Я был очень обрадован, узнав, что к нам направляетесь именно вы. Но у нас, надеюсь, еще будет время поговорить. А сейчас тут, на вертолетной площадке, стоит моя машина.

— Живете с удобствами.

— Обычное преимущество провинции. Вертолет, правда, я нанял. С его владельцем и пилотом у меня давняя дружба…

Сев в вертолет, Берфитт менее чем за три часа достиг цели своего перелета, оказавшись во внутреннем дворе Приюта Ветеранов, где вслед за Урб-сом с удовольствием стал разминать ноги.

За посадкой вертолета с интересом наблюдали несколько человек, наверное, специально ради этого зрелища вышедшие во двор. Наметанным глазом Берфитт без труда определил охранников, что же касается медиков, то их опознал бы любой — по халатам. Не белым, правда, а светло-салатового цвета. Однако один зритель заставил его напрячь память. Тем временем кто-то из встречавших подошел к Урбсу и негромко заговорил; выражение его лица было таким, словно он за что-то извинялся — может быть, просто за то, что сообщение его было не из приятных. Берфитт напряг слух. Вернее, он даже не старался услышать разговор, это произошло само собой, по привычке. Одновременно он перевел взгляд на Урбса; тот был хмур и, кажется, сердит. Берфитт снова посмотрел в сторону заинтересовавшего его человека, но того уже не было. Гость озабоченно покачал головой.

Задерживаться во дворе было незачем, и Берфитт, подчиняясь приглашающему жесту Урбса, вошел в домик, где помещалась контора Приюта.

Милов, вернувшись из дворика в номер Евы, попутно убедился в том, что сигнал его принят: на карточке, красовавшейся на двери, теперь оказался заштрихованным еще один уголок — по диагонали от первого.

Оставалось только ждать и вести себя непринужденно.

Глава вторая

Лондонская «Таймс» на первой полосе: "Находится ли похищенный материал еще в Африке?

Известно, все живое, передвигаясь, оставляет следы. Похитители «матовых алмазов» не явились исключением. Как выяснили лучшие следопыты Англии и Южно-Африканской Республики, оказавшиеся на месте происшествия через семь часов после вооруженного ограбления, преступники скрылись на автомобилях; это было возможно, поскольку похищенный груз является достаточно компактным и легким. Используя современные приборы, а также немногочисленные полицейские вертолеты Уганды, машины эти удалось обнаружить уже через три часа поисков, к сожалению, пустыми. Автомобили найдены на краю летного поля для частной легкомоторной авиации; это дает основания думать, что груз был помещен на самолет. Опытные специалисты считают, что более чем сорок килограммов бета-углерода уже вывезены за пределы Африки и ждут погрузки на другие транспортные средства, для чего будут использованы новые приемы. По имеющимся сведениям, наиболее оживленное движение самолетов частной авиации, помимо Карачи, зафиксировано в районах, близких к месту преступления, в направлении Индостанского полуострова, хотя предполагалось, что скорее всего груз следует искать в пределах другого полуострова — Аравийского. Так или иначе, сейчас считается весьма вероятным, что поиски похищенного на Африканском континенте не приведут к успеху".

«Известия»:

"Как сообщили нашему корреспонденту в Институте прикладной физики, закупка некоторого количества бета-углерода имела своей целью тщательное исследование минерала в лабораторных условиях для создания методики его искусственного производства. Вряд ли нужно напоминать о значении этого вещества в повышении надежности ядерной энергетики, не говоря уже о его оборонном значении.

Представитель отметил, что правительство России, по имеющимся у руководства института сведениям, намерено продолжать переговоры, выдвигая новые, более убедительные аргументы в пользу продажи".

* * *

Беседа заняла не более часа, после чего Урбс пригласил гостя поужинать.

— Да, с удовольствием. Но прежде скажите… Перед тем как войти в дом, я видел встречавших нас людей. Кто они?

— Это персонал.

— Все?

— Разумеется. Хотя… Ах да, там, кажется, был и один из наших постояльцев. Сейчас их вообще двое: он и женщина. Они живут в одном номере, прибыли в один день. По-моему, просто любовная история, типичная для людей этого возраста. Он заинтересовал вас?

— В определенной степени. Скажите, — Бер-фитт повел рукой, указывая на десяток экранов, — вы просматриваете только служебные помещения?

Урбс чуть заметно улыбнулся.

— Не только. В случае необходимости…

— Считайте, что она возникла.

— Вас интересуют эти люди?

— Вот именно.

— Что же, посмотрим…

Урбс включил один из экранов и тут же, усмехнувшись, выключил, поскольку двое в постели в этот миг вели себя весьма непринужденно. Звуко-шй канал, правда, продолжал работать, и можно было слушать все, что доносил микрофон из восьмого номера:

— Ты так и не рассказал мне, как ты добрался.

— Без приключений. Ну а ты как доехала? Все спокойно?

— Очень приятная поездка, если не считать…

— Понимаю, о чем ты: видел твою машину. Был только один выстрел?

— По-моему, да. Собственно, я и этого не слышала. Увидела вдруг дырку в стекле. Немного испугалась. А больше ничего такого. Как ты думаешь, кому понадобилось стрелять в меня?

— Наверное, ты тут ни при чем. Кто-то позарился, может быть, на «ровер» или на имущество путника, или на все вместе.

— Здесь это возможно?

— Тут не самые спокойные места в мире. Не так давно шла драка… да и сейчас, по слухам, продолжается. Местами. Не зря ведь существует этот Приют. Сюда не возят ветеранов из Европы или Америки. Хватает своих.

— Но мне помнится, что он принадлежит не местным властям…

— Какая-то благотворительная организация или фонд, не знаю точно. Из Европы. И персонал их. Своего рода миссия.

— Может быть, «Врачи без границ»?

— Нет, не они, я бы запомнил. Какое-то неизвестное мне название. Да неважно, как зовут того, кто делает доброе дело.

— Конечно. Спасибо им за то, что приютили нас. Какая здесь стоит приятная тишина, правда?

— Боюсь, что сейчас мы ее снова несколько нарушим.

— Попозже, Дан, хорошо? Мне надо отдохнуть, привести себя в порядок. У нас еще немало времени.

— Не так-то уж и много. Боюсь даже, что нам придется ввести в нашу программу какие-то коррективы.

— Я прекрасно помню, что мы собирались делать. Через Майруби добраться до Нонбасы, сесть на пароход и насладиться плаванием до Бомбея, а уже там разделиться. Какие у тебя могут быть возражения?

— Из Кисангани мне удалось позвонить в Нонба-су и выяснить расписание. Рейс на Бомбей будет хорошо если через две недели. А это значит, что времени у нас остается больше, чем мы рассчитывали.

— Но это же прекрасно!

— А я и не говорю, что плохо. Именно поэтому мы можем изменить наши планы, в смысле — расширить. Мы собирались катить в Нонбасу прямым путем, через Майруби. Но столиц мы и так с тобой навидались, мне кажется, достаточно, они были наверняка получше этой.

— До сих пор я с тобой согласна. А что ты предлагаешь конкретно?

— Многое. Отсюда недалеко до озера Киву — тут же, в Раинде. Там можно всласть накупаться — в этом благословенном водоеме не водятся крокодилы, мне это представляется большим достоинством.

— Кто нам помешает?

— Оттуда спуститься южнее, нанять лодку и сплавиться по озеру Танганьика — по всей его длине. Представляешь, какой кайф будет?

— М-мм… Звучит прекрасно. А что же станет с машиной?

— Возьмем с собой, только и всего. Высадимся в Мпулунгу. Там начинается шоссе. Доедем до На-конде, оттуда дорога идет на восток, а потом на север. Не доезжая Аруша, кладем руль на ост и спокойно доезжаем до Нонбасы, где нас уже будет ждать пароход.

— Если только достанем билеты.

— За кого ты меня принимаешь? Я был уверен, что ты со мной согласишься, и заказал билеты по телефону.

— Я всегда знала, что ты молодец. И я не зря полюбила тебя.

— Кроме всего прочего, мы делаем крюк и объезжаем Майруби. Там как-никак наше посольство, вежливость потребовала бы от меня явиться туда, а чиновники у нас, поверь на слово, ничуть не лучше африканских. Зато в Нонбасе нет даже нашего консульства. Ну, уговорил я тебя? Или еще надо доказывать?

Милов смотрел на Еву в упор, выражением глаз досказывая то, чего не хотел произносить вслух. И она поняла; она достаточно давно уже привыкла понимать его, как и он ее, впрочем.

— Ну, хорошо. Три недели до Александрии мы провели вовсе не так плохо, и если предстоящие две будут хотя бы не хуже…

— Они будут еще лучше, ставлю двадцать против одного!

— Принимаю. Мало того, считаю — просто чудесно. Спасибо тебе за этот замысел. Мне никогда бы не пришло в голову что-то подобное.

Последовала небольшая пауза.

— Знаешь, мне кажется, я уже отдохнула…

Снова пауза. Протяжно скрипнула деревянная кровать: это Милов опустился на нее всем своим весом.

— Пожалуй, я погашу свет, — проговорил он перед тем,

— О, конечно же!

В дверь деликатно постучали. Берфитт поднял брови. Урбс протянул руку и выключил звук.

— Войдите!

В дверях показалась женщина — молодая и далеко не уродливая. На ней был медицинский халат.

— Шеф, извините за беспокойство. Я только хотела сказать…

— Минутку. Мисс Кальдер — мистер Берфитт.

Мисс Кальдер из нашей медицинской команды. Заслуживает всяческих похвал. Берфитт улыбнулся.

— Видимо, я оказался здесь не вовремя?

— Ничуть, сэр, — ответила женщина сухо. — Я хотела лишь сообщить, что охотники вернулись, но без дичи.

— Вот как, — проговорил Урбс недовольно. — Хорошо, благодарю вас. Вы можете идти, мисс Кальдер. Она кивнула и вышла.

— Приятная девушка, — сказал Берфитт, все так же улыбаясь. — Вы тут, похоже, не скучаете?

— Разумеется. Но она, к сожалению, не имеет к этому никакого касательства. Так что вы скажете относительно услышанного?

— Да, это он, — ответил Берфитт. — И не очень, надо сказать, сдал за эти годы. Паренек хоть куда. И дама его тоже весьма мила… на слух. Можно только позавидовать. Он неплохо прикрылся. Правдоподобно. Но никто на свете не заставит меня поверить, что эта старая ищейка оказалась тут просто так, по стечению обстоятельств. Урбс, вы уверены, что нигде нет никаких проколов? Только откровенно. Вы знаете, к чему приводит неискренность, не так ли?

— Насколько я понимаю, наш постоялец не из ваших друзей? — уточнил Урбс. — И не добрый знакомый?

— Добрым я бы его не назвал… Самое смешное, что лет десять тому назад я встретился с ним именно здесь. Тогда еще не существовало Приюта, а место это называлось просто Фермой.

— Ищейка?

— В те времена он котировался достаточно высоко. Был хорошо натаскан.

— Однако, судя по тому, что я о вас знаю, он не добился успеха, иначе в вашей биографии возникли бы серьезньде пробелы.

— Разумеется, он ничего не нашел. И не мог, кстати. Здесь ничего не было. Но все же несколько позже им удалось перегородить тропу — правда, в другом месте.

— Гм, он все еще на службе? — спросил Урбс.

— Его имя мне уже некоторое время не встречалось среди активных деятелей.

— Может быть, его упрятали за ширму? Раз уж вы полагаете, что он оказался туг не случайно.

— Я еще не пришел к выводу. Так или иначе, если он даже не на службе, надо обращаться с ним, как с активным сыщиком. Он, насколько мне известно, из таких же, что и я: подобные люди не уходят в отставку, их выносят в гробу. Таким характерам, дорогой Урбс, можно только завидовать.

— Черта с два! — хмуро усмехнулся собеседник. — Завидовать ему, если он приехал сюда, чтобы что-то вынюхать, может только последний дурак. Или тот, кому хочется поскорее умереть без особых хлопот. Что касается отношения к нему, то мы чисты перед любым законом, как новорожденные младенцы. Конечно, бывают накладки даже в самой лучшей системе. Но у меня все благополучно, а если говорить о проколах, то их в принципе в мое время не было. Правда, как-то раз хотел уйти один из сотрудников. Хотя это, по сути, не прокол: он ушел недалеко.

— Понимаю. У вас по-прежнему твердый характер.

— Иначе здесь нельзя.

— Пожалуй. Ну а этот, сегодняшний? Я имею в виду пациента, о бегстве которого вам доложили сразу после приземления. О, я услышал этот доклад чисто случайно — свойство моего слуха. Вам не кажется подозрительным такое совпадение: пациент бежит, а через несколько часов тут появляется наш старый знакомец да еще с дамой? Вы верите в такие случайности, Урбс?

— Я вообще ни во что не верю. Кроме того, что вижу собственными глазами. Возможно, это совпадение, возможно, нет. Однако если наши гости вас волнуют, то мы можем разобраться с ними без хлопот.

— Не стану возражать. Но мне было бы куда спокойнее, если бы мы расстались с ним по-хорошему.

— Как прикажете вас понимать? Хотите отпустить его?

— Маршрут их нам теперь известен. Было бы неплохо какое-то время повести парочку на поводке, а потом, достаточно далеко от нас, устроить им внезапное и пристойное расставание с жизнью, например, поставить им в машину часы с «кукушкой»… До утра у нас уйма времени. Они, я полагаю, еще долго будут заняты друг другом.

— Неплохо было бы проверить.

— Вот и проверьте. Кто вам мешает?

Урбс включил звук. Несколько секунд оба настороженно прислушивались. Ни единого слова, разве что какие-то обрывки. И стоны. И скрип кровати.

— Видите, — сказал Урбс, выключая. — Недвусмысленные звуковые эффекты. Итак, они заняты. Оборудуем машину?

— Мне все-таки не совсем понятно… — медленно проговорил Берфитт. — На что он рассчитывал, снова появляясь здесь? Что у нас короткая память? Что сменился персонал? Конечно, он вряд ли ожидал увидеть тут меня… Хорошо, если он не связан с моими делами. Но на сей раз они раскидывают сети очень широко.

— Вы уже второй раз, если не третий, говорите о вашей миссии. Меня терзает любопытство. Видимо, речь идет не о нашем обычном товаре? Если так, то у меня возникают сомнения, могу ли я подвергать нашу систему какому-то дополнительному риску? Уровень моей ответственности…

— Пока я здесь, забудьте о ваших уровнях, Урбс. У меня все полномочия. Вам если и придется отвечать за что-то, то лишь за скрупулезное выполнение моих приказаний. А волнения и тревоги оставьте на мою долю.

Урбс усмехнулся.

— Охотно. В таком случае буду ждать указаний. Что же касается нашего постояльца… вы полагаете, он узнал вас?

— У полицейских тоже хорошая память.

— Да, расчет, мне кажется, был неплохим. Если, конечно, это на самом деле расчет. Ведь, не окажись вы сегодня здесь, никто бы не опознал его. Я-то никогда с ним не встречался.

— Это верно. Вот вам еще одно совпадение — или случайность, если угодно. Ну что же, на этот раз ему крупно не повезло.

— Значит, готовим машину?

— Обе, для верности.

— Будь по-вашему. Я вызываю Вернера. Это мой помощник по технике.

— Да. Пусть делает. А у нас еще есть о чем поговорить.

В дверь негромко постучали.

— Открыто!.. Вошел мужчина.

— Вы прямо-таки читаете мысли, Вернер, — сказал Урбс. — Я только что хотел пригласить вас. Впрочем… Что с вами приключилось? Живот схватило? Примите таблетку…

— Шеф, — обратился к нему Вернер, — группа вернулась.

— Уже знаю. Под ручку с черным, я надеюсь?

— В том-то и дело, что нет. Они не нашли его.

— Не понимаю. С собаками — и не найти сбежавшего негра? Будь он птицей или хотя бы летучей мышью, я бы еще понял. Но он ведь передвигается по земле, как все мы, грешные. Машины, насколько известно, ему никто не предоставлял, мой вертолет на приколе… Объясните мне, Вернер, раз все было так хорошо организовано, как беглецу удалось ускользнуть?

— Темно. Новолуние. Он оказался отменным бегуном. Первым добрался до воды. Собаки сбились.

— А вы все стояли разинув рты и смотрели вдогонку?

— Меня там не было, шеф, вы это знаете. Наши заметили и, по словам Костера, обстреляли его, когда он был еще на этом берегу. Скорее всего ранили. Найдены следы крови. Но он ушел — рана, видимо, легкая.

— Да уж наверное — если человек мчится, как лошадь на «Гран-При»… Как далеко он может уйти до утра?

— Разве что в глубину парка. Дороги мы контролируем. Люди с собаками.

— Да, вы меня огорчили, Вернер, очень огорчили. А у меня сложилось о вас хорошее мнение… Так вот, с рассветом надо отыскать его и взять. Если получится — живым, но не обязательно. Теперь слушайте внимательно. Я вам объясню, что вы должны сделать немедленно. Возьмите двое часов с «кукушкой» и оборудуйте обе машины, что стоят за забором. Наших постояльцев. Установите… ну, скажем, на два часа после включения мотора. С обычной дозой. Надеюсь, у вас есть все необходимое?

— Слушаюсь, шеф. О да, у нас имеется все, что нужно.

— Скажите доктору Курье, пусть срочно зайдет ко мне.

— Будет исполнено. Чертов негр! Хотя пусть даже он и удерет, что он, собственно, может сказать? Лесной дикарь…

— Он кто — тугси?

— Какая разница? Будь он хоть ватусси…

— Никакой, если он действительно лесной негр или даже рыбак. Но согласитесь, Вернер, в его поведении — в этом самом побеге, в том, как он вырубил охранника, чувствуется определенный стиль. Стиль тренированного специалиста.

— Гм… Наверное, шеф, вы, как всегда, правы.

Теперь и мне начинает казаться… Недаром же он додумался прихватить с собой мешок с отходами. Зачем они понадобились бы человеку, стремящемуся просто унести ноги?

— Об этом вы не сказали, Вернер! Какие отходы? Те, что…

— Те самые, шеф.

— Может, он каннибал?

— Вряд ли. Боюсь, что нам его подсунули.

— Заготовщики?

— У них, конечно, не было такого намерения. Но он умело подставился им — они и схватили. После всех совпадений я не исключаю. Вы тоже подозреваете его?

Вместо Урбса ответил Берфитт; на сей раз его голос не был мягок.

— И очень сильно. Он бежит, да еще не с пустыми руками — и тут же появляется опытный полицейский, используя вместо фигового листочка даму, которая, кстати, вполне может быть из той же команды.

— Мне тоже так кажется, сэр, — кивнул Урбс. — Теперь дело выглядит так: если мы дадим уехать этим двоим, что сейчас нежатся рядом с нами, то они смогут перехватить его где-нибудь неподалеку еще до того, как наши машинки сработают. А после этой встречи — как знать, они могут бросить машины и исчезнуть неизвестно куда. Ведь не я один располагаю вертолетом — их развелось великое множество.

— Пожалуй, в ваших словах есть резон… — медленно проговорил Берфитт, привычно улыбаясь. — Ну хорошо, пусть они натешатся и крепко уснут, тогда вы их нейтрализуете. А потом на их же машинах отвезете подальше, и там пусть «кукушки» сработают. Мы же должны остаться совершенно в стороне.

— Вернер, вы все поняли?

— Да, шеф, я так и сделаю.

Вернер осторожно затворил за собой дверь.

— Вернемся к делу, сэр… — Урбс невольно понизил голос. — Эта ваша миссия… не связана ли она с похищением того вещества?..

— Тсс! Ни слова об этом.

— Здесь можно говорить совершенно спокойно.

— И все же — ни полслова!

— Тем не менее… Я ведь понимаю, что вы оказались здесь не только из желания повидаться со мной. Вам нужны мои услуги — я же вас знаю. Но всякая услуга стоит денег в зависимости от ее важности. Поэтому я хочу знать, в чем суть дела.

— Раньше вы не были таким любопытным.

— Меняются времена и с ними характеры, не так ли? Одним словом, мне нужна откровенность, Берфитг.

— Лишь до известного предела, друг мой. Ради вашего же спокойствия. В конце концов, в данном случае ваше учреждение — не более чем транспортная контора. Мне нужно перевезти некий груз. У вас же есть необходимые для этого средства, а именно — контейнеры. Я нанимаю их, арендую, если угодно. Вот и все, что вам следует знать, а вашим людям — и того меньше.

— Собственно, о каких контейнерах идет речь? — На маловыразительном лице Урбса на сей раз легко читалось полное непонимание.

— Вы что, все еще нуждаетесь в объяснении?

— Вам придется сделать это со всеми подробностями. Иначе мы не договоримся.

— А вы стали упрямым, Урбс.

— Иначе не проживешь. Итак?

— Не сейчас. И не здесь.

— Я уже сказал вам: тут совершенно безопасно.

— Не уверен. Если этот ваш постоялец приехал сюда действительно не случайно, от него следует ожидать всяческих сюрпризов. Я объясню вам, в чем дело, когда сочту возможным.

— Только не откладывайте в долгий ящик.

— Да вы еще и нетерпеливы!

— Не люблю терять времени зря.

* * *

— Слышала бы ты, в чем они тебя подозревают, — едва слышно проговорил Милов.

— Знаешь, — откликнулась Ева, — мне уже осточертело скрипеть кроватью и сладострастно стонать без всякого на то основания. Это и в самом деле так необходимо?

— Ты даже представить себе не можешь, до какой степени. Ну, соберись с силами: еще совсем немного… Там идет очень интересный разговор.

Он сидел на стуле у самой стены, куда не доставал взгляд объектива, вмонтированного в качающуюся головку вентилятора. На голове Милова были наушники, провод от которых тянулся к маленькой черной коробочке, в свою очередь, соединенной тонким проводом с тем же вентилятором.

— Странное совпадение, да, — пробормотал он. — Поистине вовремя появился здесь мой старый знакомец, весьма авторитетный человек… Что?

В вечернем полумраке, царившем в комнате, он все же заметил, как Ева приложила палец к губам. Милов сорвал наушники.

— Дверь… — она указала рукой. — Кто-то подходил…

— Лежи. Продолжай…

Он подкрался к двери, резко распахнул. За нею не оказалось никого. Только спланировал на пол листок бумаги, сложенный пополам. Милов поднял его, там было несколько слов по-английски. Он прочел, покачал головой, посмотрел на Еву, прочел еще раз, для верности включив ночник, и усмехнулся:

— Интересно. Выходит, что… Но это потом.

— Что это? Надеюсь, не счет?

— Нет, конечно. Всего лишь… повод для размышлений. А также подтверждение того, что я успел услышать.

— Что-нибудь интересное?

— Самое интересное то, что нам надо немедленно уносить отсюда ноги. Мы им очень не понравились, в первую очередь я. И эту свою неприязнь они намерены выразить в действиях…

Милов умолк и, поднявшись со стула, принялся бесшумно отсоединять свою аппаратуру.

— Теперь наша задача — мгновенно собраться.

— Дан!..

— Ну что поделать, счастье мое, что ты связалась с таким человеком… Оставаться тут нельзя: нас просто убьют. А кроме того… мне померещилась одна мыслишка, и мы незамедлительно попробуем ее подтвердить — или, напротив, опровергнуть… Ты одеваешься?

— Зажги, пожалуйста, свет.

— Ни в коем случае! Мы уснули, изможденные любовью, и до утра нас никто не в состоянии будет разбудить. Вот, я нащупал… тут что-то твое. Собирайся, собирайся. В темпе. Впереди не так много времени, а до рассвета мы должны успеть…

— Я очень хотела бы выспаться.

— Имею в виду такую перспективу. Но, к сожалению, это придется отложить на неопределенное время. Ты готова?

— Сейчас…

— Тебе давно не приходилось вылезать из окон?

— Разве что в детстве.

— Значит, недавно. Тем лучше.

— Льстец!

— Ничего подобного, всего лишь воздаю должное.

— Я готова.

— Прекрасно.

Милов заботливо уложил в сумку свое оборудование. Он понимал, что прослушивание следовало бы продолжить — мало ли какие интересные вещи он смог бы еще услышать, однако сейчас самым разумным было поскорее уносить ноги.

Он стал медленно, по миллиметру, поднимать оконную раму. Осторожно высунул голову. И туг же втянул ее обратно.

— Ах, sheet!..

— Что такое?

— Всего лишь сторож — у выхода из патио. А ведь днем он сидел в этой будке, верно? Да, они явно встревожены. Ну что же, придется действовать в соответствии с обстоятельствами. Аккуратно собери сумку. Не забудь время от времени стонать сквозь сон. Я сейчас вернусь.

— Куда же ты?..

Но Милов уже исчез за окном.

— Доктор, хочу выразить вам мое удовольствие: я видел ваших милых ветеранов и полагаю, что они находятся в прекрасном состоянии.

— Очень рад вашей похвале.

— Однако весьма скоро вам придется побеспокоить их. Я хочу, чтобы вы приготовились к тора-кальным операциям на каждом пациенте. А то, чем вы занимались до сих пор — ампутации, резекции, — уже не актуально.

Хирург пожал плечами.

— Мне это представляется бессмысленным. Какие торакальные операции вы имеете в виду? И зачем они?

— Вы будете удалять две доли легкого у каждого пациента.

— Но зачем?

— Это я вам объясню по ходу действия. Да вы сами поймете. Одного-двух прооперирую я сам, вы будете ассистировать.

— Ну, если шеф разрешит…

— Я разрешу, — сказал Урбс. — Стимуляторы уже вшиты?

— Разумеется.

— Хорошо. Тогда идите и готовьтесь. Это действительно очень важно. Доктор Курье вздохнул.

— Понимаю, шеф.

— Вот и прекрасно. Иного я не ожидал. Идите.

Берфитт несколько секунд смотрел на закрывшуюся за врачом дверь.

— Весьма вероятно… — пробормотал он негромко.

— О чем это вы?

— Возможно, это и он. А может быть, нет.

— Он — это он, естественно. Берфитт мотнул головой.

— Я имею в виду: он или кто-то другой помог тому негру сбежать? Я достаточно хорошо разбираюсь в этой технологии, чтобы понять: если тот был обработан по всем правилам, он уже не сел бы даже на горшок без команды. Значит, его не обработали? Пощадили? Кто же? Вы, Урбс, не задумывались об этом?

— Если негр был агентом, то он соответствующим образом предохранен от таких воздействий. Поэтому на него и не подействовало.

— М-да. Безусловно, мог сработать и такой вариант. Ну что же, тем лучше.

Доктор вышел, сильно озадаченный. Очевидно, поэтому он, пересекая дворик, отделявший гостиничку от собственно Приюта, не заметил постороннего человека.

Прильнув к сухой земле под окном, из которого только что выскользнул, Милов глядел вслед удалявшемуся врачу, обдумывая дальнейшие действия. Направиться сейчас к сторожу было бы не самым лучшим выходом: двор освещен, хотя и не Бог весть как ярко, тремя лампами, ватт по сто каждая. Одна была над дверью, что вела в гостиничку, другая висела над входом, к которому сейчас направлялся врач; там, видимо, помещались ветераны со всем их хозяйством. Третья же лампа, как и две другие, в стеклянном колпаке, забранном частой проволочной сеткой, горела над выходом. Она хорошо освещала постового, различалось каждое его движение, ему же самому оттуда, из светлого пятна, наверняка происходящее во мраке виделось хуже. И тем не менее Милов попал бы на достаточно освещенное место, едва успев обогнуть вертолет, то есть намного раньше, чем приблизился бы на нужную ему (по нынешней его кондиции) дистанцию для атаки. Будь он хотя бы лет на десять помоложе…

Эти соображения заставили Милова, не разгибаясь, на четвереньках, двинуться вдоль стены. Целью его было добраться до двери Приюта, за которой секунду назад скрылся врач; когда доктор входил, Милов смутно различил там, внутри, какие-то фигуры — две, самое малое. Может быть, это отдыхающие ветераны? Кстати, откуда все-таки взялись эти ветераны, где и против кого воевали и за что удостоились внимания каких-то международных альтруистов — это следовало непременно выяснить, но не сейчас, разумеется. Однако Милов был почему-то совершенно уверен, что то были не пациенты Приюта, а внутренняя охрана; быть может, полицейский нюх подсказал ему это. Тем правильнее было его решение.

Но к той двери Милов пробирался вовсе не за тем, чтобы прокрасться или ворваться туда. Расчет его был иным: сторож у выхода наверняка заметит любого приближающегося, но опознает далеко не сразу, поскольку фигура его какое-то время будет находиться в полумраке. Однако если человек этот будет двигаться со стороны Приюта, где никого постороннего не могло быть по определению, да еще пойдет он этаким безмятежным шагом, то не удостоится такого пристального внимания, какому подвергся бы выходящий из первого корпуса: оттуда жди начальства или кого из постояльцев — и те, и другие требовали повышенной настороженности.

Поэтому Милов рассчитывал возникнуть во весь рост около той двери, когда сторож будет смотреть в другую сторону и не сразу сообразит в чем дело. Однако для выполнения такого маневра следовало достичь крыльца и, собравшись в комок, терпеливо выжидать. Терпение сейчас становилось самым сильным его оружием.

Он был уже шагах в десяти от крыльца, когда до него донеслись приглушенные голоса из-за той самой двери, к которой он приближался. Милов мгновенно растянулся на земле. Дверь распахнулась, на крыльцо вышел человек, спустился по ступенькам и решительно зашагал к выходу. В руке у него была сумка, похоже, не очень тяжелая, нес он ее весьма осторожно, держа чуть перед собой: очевидно, сумка эта содержала что-то хрупкое. Еще когда человек спускался по четырем ступеням, Милов предположил, что это скорее всего Вернер, направлявшийся к машинам Евы и Милова, оставшимся на ночь на внешнем дворе. Это следовало из подслушанного им разговора и подтверждалось полученной неизвестно от кого запиской — писал ее явно профессионал. Если так, то легко было понять, что этот самый тип нес с такой бережностью. Через минуту предположение перешло в уверенность: сторож окликнул приближавшегося, тот ответил что-то, Ми-лову почудились слова «приказ шефа», но сейчас важнее было опознать голос: то был действительно Вернер. Ему предстояло заложить в машины взрывчатку — этак по килограмму в каждую — и установить таймеры, те самые часы с «кукушкой», которые сработают через два часа езды. Машины и их седоки будут, по предположению здешних хозяев, находиться уже достаточно далеко, чтобы катастрофу кому-нибудь пришло в голову связать с Приютом Ветеранов. Разумеется, в доме к тому времени не останется никаких следов пребывания постояльцев, и даже следы шин будут тщательно заметены.

Задача Вернера казалась простой, однако Милов знал, что справиться с ней тому будет нелегко, ибо если машина, одолженная Евой, представляла собой обычный «ровер», то джип Милова был устройством совсем иного рода. Он вовсе не был взят на прокатной станции в Порт-Саиде, как значилось в документах. На самом деле то была одна из немногих специально оборудованных полицейских машин, которую одолжили ему старые дружки в Хайфе не только чтобы облегчить его путешествие, но и в расчете на то, что такой старый волк, как Милов, устроит тележке серьезный экзамен в новых условиях. Что же касается Порт-Саида, то там были только — опять-таки через людей МОССАДа — оформлены бумаги и номерные знаки. Вернер, безусловно, будет сейчас несколько озадачен: во-первых, столкнувшись с полной невозможностью вскрыть капот и проникнуть в моторный отсек; во-вторых, убедившись, что точно так же нельзя без лома или дрели попасть и в багажный отсек, потому что он просто не найдет скважины для ключа; в-третьих, исчерпав все приемы электронного открывания замков; и в-четвертых, вызвав такую оглушительную какофонию охранного устройства, что заставит повскакать на ноги все живое вокруг.

Невскрываемый джип с броневыми стеклами угнать было бы и вовсе невозможно, потому что машина настроена на одного водителя — именно на Милова, и перенастроить анализатор мог только он. Конечно, и эту машину можно было взорвать или, скажем, расстрелять в упор хотя бы противотанковой гранатой.

Внешние поверхности автомобиля были обработаны такой физикой и химией, что самая хваткая взрывчатка отвалилась бы после первого же деликатного толчка, а на наличие радиозапала джип отреагировал бы мгновенно, как и на любое другое электронное устройство, оказавшееся ближе пятидесяти сантиметров к кузову. Такие машины были сконструированы для борьбы не с контрабандой, а с террористами, однако сейчас эти направления преступной деятельности все больше срастались.

Так что за машину Милов мог вроде бы и не бояться, и в то же время именно она внушала ему наибольшие опасения. И не потому даже, что, столкнувшись с неожиданным техническим уровнем заурядного автомобиля, обитатели Приюта заподозрят Милова. Это они и так сделали, хотя опознал его человек, чьи пути некогда пересекались с его орбитой, по чистой случайности. Худо было другое: машина на самом деле взвоет, начнется суета, хватятся его и Евы — и найдут, конечно, потому что этот аврал помешает им ускользнуть незамеченными. Потом такой возможности скорее всего не представится: разом, как всегда в экваториальных областях взлетит солнце — и пиши пропало.

Что остается делать, когда ситуация выходит из-под контроля? Прежде всего попытаться использовать помеху в своих интересах.

Помехой этой сейчас был звуковой сигнал сторожа на машине Милова. Включившись при попытке чужих рук воздействовать на джип, сигнал помешал бы Милову бежать. Значит, следовало отключить звуковую сигнализацию.

Средство было, и находилось оно не где-нибудь, а в кармане у Милова. Электронным ключом к машине, настроенным тоже на параметры водителя, можно было отключить любую из функций автомобиля, находясь не далее пятнадцати метров от него. При этом между человеком и машиной не допускался никакой экран. Ключ этот внешне напоминал дистанционный пульт управления ну хотя бы телевизором с шестью десятками каналов. Однако, чтобы пустить его в ход, надо было перебраться из патио наружу и приблизиться к машине на нужное расстояние. Именно это Милов и собирался сделать, однако теперь обстоятельства заставили его спешить и действовать более рискованно.

Тренированный мозг Милова перебрал все варианты и выдал нужный ответ не более чем за две минуты. Вернер, по его расчетам, должен был начать с ближайшего автомобиля; это был, как Ми-лову помнилось, «ровер». Там не будет никаких сложностей: Вернер вскроет машину, установит аппаратуру, подсоединив провода, ну, минут, скажем, за пять. Идти до машины — минута. Значит, Милов располагает шестью минутами, из которых истекает уже третья. Ждать больше нельзя.

Он глядел на сторожа. Тот, не снимая рук с автомата (наш, «АК» десантный, определил Милов еще издалека), работал головой, как локатором: полуоборот влево — полуоборот вправо, и снова, и опять. Две-три секунды вглядывается в один угол патио, потом пробегает взглядом по окнам, из которых в гостиничной постройке светится лишь одно, помещение, в котором находятся те двое, замысливших убийство Милова и Евы. Это хорошо и плохо, но скорее все-таки хорошо: они не смогут из окна увидеть возню у машин. Две-три секунды сторож глядит в другой угол — и все сначала.

Так. А между прочим, дверь Приюта скрипела, когда ее отворяли. Едва слышно, но скрипнула, а в этой тишине звук разносится хорошо. Милов, у тебя со звукоподражанием вроде бы хорошо? Вот и давай, воспользуйся данным свыше талантом…

Он сделал все одновременно, когда часовой устремил взгляд в противоположную сторону: встал во весь рост, поднялся на вторую ступеньку крыльца, издал звук, который даже знаток принял бы за скрип плохо смазанной дверной петли, и зашагал, не скрываясь, свободно размахивая руками, прямо к охраннику.

Тот и услышал, и увидел, шевельнул было автоматом, но тут же вернул его в первоначальное положение: похоже, появление Милова в первое мгновение не вызвало у него никаких подозрений.

Приближаясь, Милов вытащил из кармана первый попавшийся листок бумаги и, помахав им, словно белым флагом, протянул руку, как бы стремясь поскорее передать послание адресату. Записка могла предназначаться сторожу или Вернеру — это было еще вероятнее. Так или иначе, клочок бумаги служил пропуском и оправданием. Страж у ворот так, вероятно, его и воспринял и потому позволил Милову подойти на расстояние примерно трех метров, когда стало уже различимо лицо. Тут брови непроизвольно поползли вверх, к густой щетке светлых коротких волос, а ствол автомата дрогнул и словно бы нерешительно стал поворачиваться.

Так-то оно так, но флажок предохранителя ясно показал Милову, что автомат к мгновенной стрельбе не готов. А три метра были уже вполне преодолимым расстоянием. Кроме того, стрелять мало — надо еще и попасть. Впрочем, Милов никак не хотел озвучить немые кадры происходящего.

Когда трехметровая дистанция была преодолена и сторож готовился уже громко окликнуть подошедшего, Милову не повезло. Глядя часовому в глаза, он не обращал внимания на неровный грунт, следствием чего явилось падение, да такое, что сквозь зубы у него вырвался короткий стон. Однако Милов туг же повернулся на бок, приподнялся, опираясь на левую руку, а правой по-прежнему протягивая растерявшемуся сторожу все ту же бумагу. Тот непроизвольно шагнул вперед и склонился, тоже протягивая руку — левую, естественно, чтобы перехватить послание, а может быть, даже помочь встать: в лежащем редко видят серьезного противника.

В следующее мгновение рука Милова, выпустив бумажонку, мертвой хваткой стиснула кисть сторожа и рванула на себя. Одновременно нога ударила часового под колено, и тот рухнул. После удара по голове охранник лишился сознания — надо полагать, надолго. Впрочем, для верности Милов тут же обеззвучил его, сделав кляп из собственного носового платка, лишенного, однако, каких-либо характерных признаков.

Следующим его движением было сорвать с выведенного из строя противника автомат — чтобы обезоружить его и вооружиться самому. Теперь нельзя было терять ни секунды.

Он проскользнул в зеркачьный тамбур, оттуда осторожно выглянул во двор. Вернер действовал медленнее, чем думалось Милову: он все еще копался в открытом моторном отсеке «ровера». Это давало беглецу возможность изменить намеченный было план. Вернувшись в патио, он огляделся. Все было спокойно, окно номера Евы, через которое он вылез, оставалось отворенным. На этот раз Милов пересек двор напрямик, длинными скачками, и лег грудью на подоконник.

— Ева?

Она отозвалась через секунду-другую:

— Дан, это ты?

— Собственной персоной. Где ты?

— Я… я спряталась.

— Вылезай. Быстрее! Давай сумки. Мою, потом твою…

Он принял и ту, и другую, бережно опустив на землю.

— Теперь сама!

Ева не заставила себя упрашивать: видно, с возвращением Милова страх ее испарился. Ногами вперед она выскользнула из окна. Риска не было никакого: подоконник отстоял от земли примерно на метр двадцать, но на всякий случай Милов подхватил ее, обнял, прижал — и тут же выпустил.

— Держись за мной. Не отставай. У нас еще пара минут в запасе…

Так же, по прямой, они пересекли двор. Охранник лежал все в той же позе.

— Помоги, Ева. Надо занести его в тамбур, чтобы не бросился в глаза, если кто-нибудь выглянет из окна…

Они перенесли часового не без труда: он был тяжеловат. К тому же в тамбуре ему было тесно.

— Пока оставайся здесь, — сказал Милов, когда они вошли в помещение с конторкой для регистрации. — Выйдешь, когда позову.

— А если кто-нибудь войдет?

— Снаружи вряд ли, об этом я уж позабочусь.

— А если со двора, оттуда?

— У тебя же есть пистолет?

— Он такой маленький…

— В такой тесноте не промахнешься и из маленького.

— Но, Дан… Нужно ли это?

— Всего лишь самооборона, подружка. Если нас схватят, мы не доживем и до рассвета. Хотя до него осталось не так уж много. Будь внимательна.

Он не видел в темноте, но знал, что она кивнула.

Наружная дверь, к счастью, не скрипела. Милов, приотворив ее, протиснулся, остановился, прижавшись к стене. Здесь было темнее: это пространство не освещалось. Небо было чистым, и звезды, наверное, отражались бы в полировке машин, не будь они такими запыленными. Секунд десять Милов постоял, привыкая. Похоже, что Вернер закончил наконец снаряжать «ровер» и только что перешел к джипу. Милов почти бегом подкрался ближе, вытянул руку с заранее подготовленным электронным ключом. Палец лежал на нужной кнопке. Он нажал. В машине коротко, тонко щелкнуло. Милов облегченно вздохнул: звуковой сигнал сторожа отключился. Но звук был услышан и Вернером; тот застыл. Прошло не менее минуты, прежде чем он решился продолжить свое дело.

Милов совсем освоился в темноте и теперь видел, как Вернер возится в поисках левой дверцы, шаря в поисках замочной скважины. Милов улыбнулся, ему захотелось немного порезвиться; к тому же надо было отделаться от Вернера. Он снова прицелился ключом, нажал кнопку — на этот раз другую. Стартер пел не дольше секунды, потом мотор заработал на малых оборотах; отрегулирован он был прекрасно, недаром Милову еще в Хайфе говорили, что крышку капота ему придется поднимать лишь по требованию таможенников.

Когда мотор заработал, Вернер мгновенно отпрыгнул метра на два с лишним — испугался. И естественно: всякий струхнет, когда в пустой машине вдруг сам по себе срабатывает стартер и заводится движок. Вернер и Милов наблюдали, что будет дальше. С машиной ничего угрожающего не происходило, и Вернер наконец вновь приблизился к джипу, постоял перед ним и влез на передний бампер, решив, по-видимому, начать с моторного отсека. Милов только того и ждал. Одна кнопка. Другая. Сначала включилась коробка, потом акселератор. Машина двинулась вперед. Не удержав равновесия, Вернер распластался на крышке капота. Милов плавно жал клавишу. Скорость десять миль — пока хватит. Еще, еще дальше. Что он там — поворачивается на бок? Газанем… На сколько они уже отъехали — метров на пятьдесят? Прекрасно…

Вернер все же справился со страхом и стоял теперь на коленях, придерживаясь за верхний багажник. Вот он распрямился. Ну-ка, напугаем его еще разок…

Из двух рулевых клавиш Милов нажал левую — машина заскрежетала, входя в крутой поворот. Не ожидавший этого Вернер упал; ноги его сорвались, секунду он, не разжимая пальцев, проволочился рядом с машиной, затем, догадавшись, отпустил багажник, отделяясь от взбесившегося автомобиля. Потом он вскочил и не раздумывая бросился к Приюту. «Нет, побегай еще», — процедил Милов. Повинуясь его командам, джип сделал правый поворот и стал догонять Вернера. Оглянувшись на звук мотора, тот понял, что машина отсекла ему кратчайший путь ко входу. Он кинулся вправо: возможно, где-то был еще один вход во внутренний двор. Почему-то Вернер не кричал, не звал на помощь — быть может, не позволяла гордость или же рассчитывал выпутаться сам.

Преследуемый бежал зигзагами, как корабль, уклоняющийся от атаки подводной лодки. Отпустить его? Милов невольно покачал головой, лучше временно обезвредить. Он быстро рассчитал. Теперь джип перекрывал бегущему все пути отступления, кроме одного-единственного направления, и оно вело к Милову, все еще стоявшему у стены. Не заметивший его Вернер поравнялся с ним. Милов нажал тормозную клавишу и правой рукой нанес удар — сбоку, по шее. Не такой, чтобы убить: лишние смерти ни к чему. Тем не менее Вернер рухнул. Склонившись к нему, Милов его же ремнем связал ноги, обшарил карманы — в одном нашел наручники, целых два комплекта; видимо, они тут нужны при общении с ветеранами? Ладно, потом разберемся… Пару наручников Милов сунул себе в карман: как знать, могут и пригодиться… Подошел к «роверу». Сумка Вернера, раскрытая, стояла рядом: вторую адскую машину он так и не успел вынуть, другая же, надо полагать, уже была при деле. На секунду Милов решил было оставить все как есть, но тут же раздумал: машина чужая, не стоит наносить кому-то убыток, тем более Евиной подруге. Он осторожно открыл капот, отсоединил лишние провода, потом отыскал «кукушку» и размазанную по лонжерону взрывчатку, все это вернул в сумку, которую, подумав, тоже решил прихватить.

Джип стоял на холостом ходу. Командуя, Милов подогнал его поближе — к самой двери. И только теперь, отворив ее, позвал Еву и сам вошел, чтобы перетащить сумки.

— Садимся — каждый в свою. Хорошо бы побыстрее. Ну, поехали.

— Вот прямо так, в темноте? Он усмехнулся.

— При свете нас быстрее поймают. Держись за мной аккуратно, дальнего света не включай.

Где-то через километр Ева остановила его короткими, как бы сдавленными гудками клаксона. Подбежала.

— Ну, что стряслось, маленькая?

— Боюсь, ты ошибся в темноте. Это не та дорога.

— Не волнуйся. Та самая.

— Мы же говорили: поедем на юг, чтобы объехать Майруби, и потом до Нонбасы. А ты рулишь на север.

— Все правильно. Они внимательно выслушали все, что касалось нашего маршрута. Если нас попытаются перехватить, то вернее всего на южной дороге. А мы поедем по северной.

— Но тогда нам не удастся миновать Майруби!

— Конечно. Как раз туда мы и поедем.

— Однако в Нонбасе…

— В Нонбасе они могут ждать нас до второго пришествия. Мы туда так и не доедем.

— Где же мы окажемся?

— В аэропорту Майруби. Там и завершится наша встреча. Ты сядешь на свой самолет, я тоже буду заканчивать дела…

— Это очень печально, Дан.

— Погоди, единственная моя. Не грусти раньше времени. Мы еще не в Майруби, ехать туда достаточно далеко, да к тому же по дороге нам, вероятнее всего, придется задержаться.

— Зачем?

— Да так, есть некоторые соображения…

— Мне послышалось, может быть… — проговорил Урбс. — Там, снаружи…

— В самом деле? Надеюсь, ваши гости мирно спят. Включите…

С минуту они напряженно вслушивались.

— Не слышно никакого дыхания…

— Похоже на то… Урбс, возьмите пару охранников и проверьте. Если они заперлись изнутри — взломайте. Нельзя рисковать…

Урбс вернулся через пять минут.

— Так и есть. Они сбежали.

— Надеюсь, Вернер успел оборудовать их машины. Найдите его и выясните. В любом случае возьмите след и организуйте погоню. Такую, чтобы они не ушли никуда, кроме того света.

— Да, несомненно, ничего другого нам не остается.

* * *

Отъехав километров на десять, Милов остановил джип. Ева послушно затормозила, едва не уткнувшись в задний бампер лидера.

— Ты ехала по этой дороге, верно?

— Да, по этой самой. Да тут и нет другой.

— Понятно. А не можешь припомнить, приблизительно, конечно, в каком месте в тебя стреляли?

Ева медленно окинула взглядом дорогу.

— О, это не здесь. Помню: вскоре после того лес отступил от дороги, а здесь он видишь как далеко. Надо проехать еще вперед.

— Объезжай меня и гони первой. Как только тебе покажется, что узнала место, остановись.

— Ты что, рассчитываешь найти тех, кто стрелял?

— В чудеса я не верю. Но что-нибудь, если повезет, все-таки можем отыскать. Ева пожала плечами.

— Будь по-твоему.

Она вернулась к машине и первой тронулась с места.

Стоп-сигналы ее «ровера» замигали через шесть километров. Машина съехала на обочину и остановилась.

— Где-то здесь, — сказала она.

Милов вышел, осмотрелся. Увидеть что-либо в лесу было бы трудно. Но глаза его были обращены к небу. Он даже влез на крышу своей машины — возможно, для того, чтобы оказаться поближе к небосводу.

— Ты что, думаешь, что у них есть вертолет?

— Нет. Хотя и не удивился бы. Я ищу… Ищу… Ага, кажется… Ева, у меня в сумке бинокль… Не сочти за труд…

Она подала нужный ему прибор не сразу.

— Дан, чего только нет в твоей сумке! И зачем ты таскаешь с собой всю эту механику? В отпуск?

— Да так, знаешь, привычка, без таких безделушек я чувствую себя как-то неуютно — словно вышел на улицу без брюк.

— Ну, знаешь ли, это, по-моему, далеко не одно и то же…

— Могу предложить другое сравнение. — Милов говорил как-то рассеянно, высоко задрав прижатый к глазам бинокль и плавно опуская его. — Хотя бы… вообрази себя в операционной в пальто и уличных сапогах… Ага! Вот они. Так и думал…

— Все-таки вертолет?

— Нет, к счастью.

— Что еще можно увидеть в небе?

— Грифов, моя нежная. Стервятников.

— Зачем они тебе? Такая гадость…

— Всякая гадость на что-нибудь да годится. Твой компас далеко?

— Вот он.

— Давай сюда. Надо взять азимут.

Так он и сделал. И сразу же спрыгнул с машины.

— Черти бы взяли!..

— Что случилось? Ты увидел что-то опасное?

— Да нет… Просто в моем возрасте надо не прыгать с крыши, а осторожно, спокойно слезать. Вечно забываю об этом. Ну, садись. Поедем. Я — первым.

— Дальше по дороге, я надеюсь?

— Увы, придется тебя огорчить. Будем пробираться лесом. По азимуту.

— Дан! Здесь и на мотоцикле не проехать!

— Это я и сам знаю. Но вон до тех деревьев добраться сможем, думаю.

— Ну, а потом?

— Там придется оставить машины. По возможности замаскировать и уничтожить следы. А дальше — пешком.

Ева вздохнула.

— И далеко?

— Думаю, не более восьми-десяти километров.

— На это уйдет полдня, а в итоге мы попадем в болото. Ты же помнишь карту: там восточнее сплошные болота.

— На них-то я и рассчитываю. Только там он мог укрыться. Если повезет, мы его найдем.

— Кого?

— Я еще и сам не знаю…

— Вот здесь они свернули, инженер!

— Вижу. Поворачивайте за ними, — скомандовал Вернер.

Две машины Приюта проехали еще несколько десятков метров.

— Они могут устроить засаду.

— Вдвоем? Нет, им не до того. Однако шеф был прав: у них назначено свидание с нашим беглецом.

— Инженер, там, впереди… В кустарнике. Там что-то…

— Да. Похоже, машины. Пусть три человека осмотрят.

Посланные вскоре вернулись.

— Машины пусты и заперты.

— Ясно. Следы людей?

— Туг такая почва, инженер…

— Понятно. Что ж, разыскать их в лесу нам вряд ли удастся. Будем ждать здесь. Машинами перегородим дорогу. Всем залечь, но не слишком близко от машин: быть может, они не нашли и не обезвредили… Тогда в скором будущем здесь будет большой фейерверк. Если они к рассвету не появятся, поищем следы. По лесу они далеко не уйдут — им некуда деваться. Возьмем всех троих!

* * *

Они нашли его через шесть часов, и то каким-то чудом. Помогли те же стервятники — они опускались все ниже и в конце концов стали садиться на деревья, образуя не очень широкое кольцо. В середине этого кольца Милов с Евой и отыскали чернокожего беглеца — еще живого, но, как с грустью сказала Ева, закончив осмотр, осталось ему недолго.

— Он потерял столько крови… Удивляюсь, что он еще жив.

— Куда его?

— Две огнестрельные раны. Обе сквозные. Правое плечо и правое легкое.

— Он может еще прийти в сознание?

— Если бы мы находились в клинике… Но у нас же ничего нет. Я просто не в состоянии сделать хоть что-нибудь…

Ева неожиданно заплакала.

— Ну, доктор, доктор!..

— Да, я врач, но не судебно-медицинский эксперт!

— Я понимаю. Ничего не поделаешь, приходится видеть и такое. Ты осмотрела его внимательно?

— Насколько это тут возможно…

— Кроме ран, что-нибудь еще?..

— Небольшой шов на груди. Очень профессиональный. Такие… такие накладывают, если проникают в грудную клетку — вернее, только под кожу, чтобы вшить, ну, скажем, сердечный стимулятор.

— Он похож на сердечника?

— Сейчас этого сказать уже нельзя. Но по общему впечатлению, вряд ли. Здоровый парень. Да и кто бы поставил ему стимулятор здесь, в этих дебрях? Хотя в Приюте, может быть, есть соответствующее оборудование. Ты ведь говорил, что врач там был. Ну да, я хорошо помню: мне еще захотелось встретиться с ним, поболтать на профессиональные темы…

— Скажи спасибо, что не встретилась. Стимулятор? Интересно… Да, действительно, очень интересно. Погоди-ка, дай я осмотрю его сам.

— Не знала, что ты еще и врач… Подай, пожалуйста, мою сумку — подложим ему под голову. Он задыхается.

— Не приходит в сознание?

— Нет.

— Подвинься… Лучше посмотри пока, что в том мешке. — Милов кивнул на лежавший рядом с раненым синий полиэтиленовый мешок. — А я попробую…

Вытащив из своей пресловутой сумки очередной приборчик, он начал водить им над телом раненого-от макушки до пяток, затем снизу вверх и опять сверху вниз…

— Ага!

— Что там? — тут же откликнулась Ева.

— Потом, потом… О черт! А это что?

— Да объясни ты! О, Дан! Смотри!

— Что с тобой?

Ева пятилась от развязанного мешка.

— Посмотри, там… Конечности… Кисти, стопы… А вот это — доли легкого… Да, именно так.

— Дьявол!

— Дан, он кто, людоед?

— Не думаю. Осмотри-ка эти… останки внимательно. Что можно сказать о них?

Через несколько минут Ева медленно проговорила:

— Пока могу сказать лишь одно: все это удалено профессионально. Не отрублено, не отрезано кое-как.

— Давно?

— Если бы давно, останки бы уже крепко пахли в этом климате. Похоже, их не замораживали.. Зачем он унес их? Чтобы похоронить? Придется нам сделать это вместо него.

— Ни в коем случае. Наоборот, их необходимо доставить в полицию. В Майруби хотя бы. Великолепно было бы, конечно, отвезти и этого раненого в клинику, но я не представляю себе, как мы его потащим по лесу. Боюсь, он не выдержит — умрет.

— Не бойся, — сказала Ева негромко.

— Думаешь, выдержит?

— Теперь он выдержит все что угодно.

— Умер?

— Да.

— Жаль.

— Надеюсь, хоть его мы предадим земле?

— Черт, была бы лопата… Придется ножом.

— И руками.

— Ладно. Давай побыстрее.

— Мы спешим на самолет?

— Нет, пожалуй. Но привычки грифов известны не только нам. Человека этого с его мешком ищут и другие. Мне очень не хотелось бы встречаться с ними.

— Не забудь, все это сохранится считанные часы, потом появятся черви.

— В джипе есть холодильник. Ну, за работу. Боюсь, что у нас уже не осталось времени, но уж очень не хочется доставлять удовольствие милым птичкам… И эти… преследователи пусть найдут его не сразу. Каждый лишний час — наш выигрыш. Копай, копай…

— Я и так копаю. Постой. А ты что там делаешь?

— Выступаю в несвойственной мне роли дантиста.

— Дан! Ты и в самом деле хочешь вырвать зуб? Да что ты в этом понимаешь! Это похоже на надругательство…

— А ты лучше не гляди. Это очень непрофессионально.

— Может быть… все-таки лучше я?

— Нет. Продолжай рыть могилу.

— А что же я делаю? Но пока мы роем, ты мне объяснишь, что такого ты обнаружил в его рту? И что заставило тебя кромсать его челюсть?

— Вот этот зуб. Ты видишь, он искусственный. Кстати, такой же есть и у меня. Посмотри внимательно. Хотя бы потому, что это не просто зуб.

— Не может быть. Покажи-ка… М-да, и в самом деле, похоже, но не то… А ты знаешь, что это?

— Знаю. А теперь, пожалуйста, со всем своим докторским умением извлеки мне сердечный стимулятор.

— Да зачем он тебе? Дома я достану тебе десяток, если у вас в России не хватает.

— Мне нужен именно этот. Ева, бросив копать, тщательно вытерла руки платком.

— У меня же нет инструмента.

— Вот тебе нож. Не бойся, ему не будет больно. Ева принялась за дело.

— Слушай… он совсем не так установлен: проводки идут не к сердцу, а…

— Ты права, не к сердцу. Если это стимулятор, то не сердечной деятельности.

— Ты можешь объяснить?

— Позволь мне пока умолчать.

— Ну, если это такой уж секрет, что даже мне нельзя…

— Не обижайся, родная. Служебная тайна. Ее так же нельзя разглашать, как и врачебную. Не дуйся.

— Надулась бы, но я слишком устала… Так или иначе, больше не стану задавать тебе вопросов.

— Молодец. В награду — знаешь, что?

— Интересно будет услышать.

— Скорее всего ты попадешь к себе домой раньше, чем я к себе.

— Думаешь?

— Так вот, возьми эту штуку, стимулятор, с собой. Покажи там людям, смыслящим в электронике, и попроси их объяснить тебе, что это такое.

— И что мне делать потом?

— Ждать моего звонка. Если я сумею позвонить, подробно передашь мне все, что они скажут.

— Хорошо. А зуб? Милов покачал головой.

— Не нужно. В этом я уже разобрался.

— Больше никаких вопросов.

* * *

Она все же задала еще один вопрос — через пять часов примерно.

— Дан… Ты о'кей?

Несколько секунд слышалось лишь тяжелое дыхание, потом прозвучали слова:

— Ничего… легкая царапина.

Ева поползла на голос. Подниматься было нельзя их настигли совсем не любители. Опрокинутый взрывом «ровер» Евы валялся вверх колесами метрах в тридцати. Он догорал. Ева мельком подумала, что подруга обидится, но сейчас это показалось ей совершенно неважным. Джип, как ни странно, уцелел: наверное, потому, что его прикрывал толстый ствол дерева, за которым они пытались замаскиро-вагь машины. Оттуда Милов редкими короткими очередями приютского автомата прижимал нападав-пих к земле. Их, похоже, было не очень много, на окружение не хватало; собака была одна — сейчас ока лежала на полпути между дорогой и деревом, бесформенный серый комок…

— Я сейчас. Куда тебя?

— Не имеет значения. Я в порядке. Слушай… Подползешь ко мне — хватай мешок и постарайся затезть в машину, как можно меньше подставляла. Как только залезешь, крикни, я за тобой, попытаемся вырваться. Дверцу я уже отпер отсюда.

— А может быть…

— Ничего не может быть. У меня кончаются патроны. И они, в общем, понимают, что припасов у меня не вагон. Единственный шанс — пробиться с помощью машины.

— Но они перегородили дорогу…

— Ну, эта их колымага нас не удержит, надеюсь. Да все равно, иного не дано. Давай. И не бойся. Стреляют они, честно говоря, не по-снайперски. Иначе…

— Хорошо. Ты уверен, что тебя не надо перевязать?

— Потом, когда оторвемся. Ползи.

* * *

Было мгновение, когда Милов по-настоящему испугался: тараня на большой скорости старый «шевроле», джип вдруг встал на правые колеса. Милов не знал, как ведет себя в таких случаях высоко сидящая машина, ему почудилось, что в следующий миг последует кувырок и тогда их возьмут голыми руками — если они останутся живы, конечно. Возможно, будь водителем только Милов, так и получилось бы, но сработал компьютер, и машина прокатила метров пятьдесят как велосипед. Оставшиеся в живых преследователи (по прикидке Милова — двое) не ожидали, видимо, такого фортеля и спохватились слишком поздно.

Через полчаса они остановились, перевязали царапину Милова — для очистки совести, потому что кровь уже не шла: на нем все кровоподтеки, царапины и порезы заживали быстро — такой состав крови был, видимо. Ева чудом осталась невредимой, только ободрала коленки, зато устала донельзя; что ни говори, она была не самой первой молодости, да и профессия не требовала от нее особой заботы о спортивной форме. Конечно, она и на корт ходила, плавала, бегала, но это так, для тонуса. Милов же и сейчас, в отставке, содержал себя строго, потому что отлично знал: стоит ослабить вожжи — и сразу в дверь постучится старость, не календарная, возрастная, а настоящая, необратимая. Коленки Евы пришлось протереть чистым виски, ничего другого не было, йод из аптечки ушел на миловскую отметину — Ева настояла. Когда все это закончили, Милов сказал:

— Теперь изволь как-нибудь устроиться на заднем сиденье — отдыхай.

— Может быть, найдем местечко поукромнее и оба…

— От нас только этого и ждут. И укромных мест для нас тут нет.

— Ты думаешь, дорога дальше свободна?

— Не верится. Они знают, что мы на северной дороге, но, куда двинем дальше, скорее всего сомневаются: вчерашний наш разговор, я надеюсь, они и сейчас держат за чистую монету. Могут предположить, что мы оказались здесь в поисках того парня, а потом двинемся по намеченному маршруту — в Нонбасу. Хотя, конечно, и эту дорогу подстрахуют.

— Что же нам остается делать?

— То, что мы и наметили. Ты — отдыхать. А я поведу джип. Но не на север и не на юг.

— Не понимаю. Куда же?

— На восток.

— Такой дороги нет.

— Значит, придется обойтись без нее. Сейчас дождей нет, грунт держит. В Кибунго попытаемся заправиться. Если там бензина нет, машину придется оставить — не под открытым небом, разумеется. Потом ее заберет полиция — вместе с этими… образчиками в холодильнике. А уж из полиции настоящие владельцы ее выцарапают. Тем более что забраться в нее чужой не сможет.

— А мы?

— Мы при таком раскладе постараемся форсировать озеро Виктория, думаю, нанять рыбака сможем, доплывем до Макоддерс-Майн. Оттуда до Май-руби. Как-нибудь доберемся.

— Отпуск… — вздохнула Ева, — А чем тебе не отпуск? Столько приключений — хватит воспоминаний до конца жизни. Внукам будешь рассказывать.

— Если ты будешь вести себя со мной так, как в эти дни, — сухо проговорила Ева, — то внуков не будет. Откровенно говоря, я ожидала несколько иного.

— Да и я тоже, ты прекрасно знаешь. Ладно. Доберемся до Майруби — заляжем дня на три в каком-нибудь отеле.

— Здесь такие прелестные зеленые окрестности… И сухая погода… В конце концов, у нас пока еще есть эта машина. Не «Шератон», конечно, но при известных навыках…

— Ты несколько изменила свои взгляды на жизнь, — улыбнулся он.

— Из-за этих самых приключений. Я вдруг поняла, что будущего у меня может и не быть. Свои дела не надо откладывать на потом.

— Только отъедем подальше от дороги, — сказал Милов. — Хотя это и Африка, но приличия соблюдать все же следует.

— Не знала, что ты такой формалист!

Глава третья

«Таймс оф Индия», вторая полоса:

"Как заявил нашему корреспонденту высокопоставленный представитель Министерства внутренних дел, ведется широкая проверка всех средств воздушного транспорта, прибывших в Индию на протяжении последних четыре* дней (иными словами, после нападения на лабораторию «Братья Симе» в Африке, которое подробно освещалось в нашей газете). Все до сих пор проверенные самолеты — это можно утверждать со всей определенностью — не имеют никакого отношенкя к совершенному преступлению, их владельцы, а также обслуживающий персонал вне подозрений. Пока не найдены еще три самолета, пересекшие в эти дни воздушную границу страны. При этом есгь основания предполагать, что они связаны с сепаратистским движением в Кашмире и занимаются перевозкой оружия и боеприпасов для кашмирских боевиков и террористов. Представляется, однако, малоБероятным, что эти самолеты могут быть замешаны в деле о похищении «матовых алмазов» хотя бы потому, что кашмирские сепаратисты весьма далеки от обладания ядерным оружием.

На вопрос нашего корреспондента, не рассматривается ли в министерстве возможность использования похитителями минерала в качестве разменной монеты при закупке вооружений, представитель министерства ответил, что совершенно исключить такую версию нельзя, однако он не располагает какими-либо конкретными сведениями об этом.

Таким образом, вопрос о возможной переброске 5ета-углерода на территорию Индии пока остается открытым. Нам, однако, представляется куда более вероятным, что стратегический материал был переправлен в Пакистан, чьи захватнические планы давно и хорошо известны".

* * *

В Лондоне, в малоприметном доме на узкой Харви-стрит, в кабинет Фэрклота, негромко постучавшись, вошел Докинг.

— Потери, сэр.

— Кто доложил?

— Спутниковое слежение. Восемьдесят седьмой погас.

— Это… помнится, в Африке?

— В Раинде.

— Его звали…

— Томпсон Одинга, сэр.

— Да, помню. Значит, его раскрыли.

— Не обязательно. Мог быть просто несчастный случай. Тропические леса… Мало ли что.

— Он успел дать информацию?

— Странную. Что напал на след, совершенно неожиданный, он даже сказал — неправдоподобный, но не было условий для продолжительной связи. Что он, по-вашему, имел в виду?

— Однако хоть что-то членораздельное он успел сказать?

— Он успел произнести: «Приют Ветеранов», и гут передача прервалась.

— Приют Ветеранов? — медленно повторил Фэр-оют. — Вот, значит, как.

— Да, сэр. Раинда, северо-восток, на самой границе с заповедником Кагера. Мы когда-то интересовались этим районом, но безрезультатно. Все так и осталось на уровне подозрений.

— Знаю, знаю. Очень печально, Докинг. Я надеялся на него. Его предметом была контрабанда тканей. Мы перехватили информацию, позволявшую предположить…

Докинг перебил его:

— Туда все равно придется послать кого-то; вы не сочли бы возможным поручить этот поиск мне? Вы знаете, сэр, что проблема контрабанды тканей интересует меня с момента ее возникновения Фэрклот кивнул.

— Разумеется, Докинг. Я знаю, что вы немного-не обижайтесь, пожалуйста, — помешались на идее о контрабандном провозе человеческих органов для трансплантаций. Поэтому и выбрал вас. Но в Африку я вас не пошлю. Или, во всяком случае, не сразу.

Докинг еле слышно вздохнул.

— Я слушаю вас, сэр.

— Мне стало известно, что Берфитт появился… Где бы вы думали? Вы ведь не забыли Берфитта?

— Разумеется, я помню, сэр. Но мне казалось, что он уже несколько лет как отстранился от всякой деятельности такого рода.

— Возможно, и отошел. Но так или иначе он уехал вчера, затем был замечен в Калерии, а вот теперь появился… в Москве. Признайтесь, вы удивлены.

— Не сказал бы, сэр. Визит деловою человека в Москву — не редкость в наши времена.

— Да, но если у этого чело-века столь захватывающая биография… Чего только в ней не было, не так ли, Докинг? Так вот, меня очень интересует: зачем он полетел в Москву, с кем будет там встречаться, на какие темы разговаривать и так далее. Кстати, вам известно, где Берфитт обосновался вскоре после отхода от прежних дел?

— Этого я не знаю, сэр.

— В фонде «Лазарет». Вы о нем, безусловно, слышали достаточно много. Медицинский межнациональный фонд -хорошие клиники, первоклассная хирургия, широкая благотворительность…

— И при всем этом немалые прибыли.

— А, я вижу, вы в курсе. Хотя я слышал, что в последнее время у них возникли финансовые затруднения и они вынуждены принимать какие-то меры… Кроме этого, Докинг, в последнее время Берфитт устанавливал деловые связи и с другим фондом — «Призрение». А фонду этому, между прочим, принадлежит сеть филантропических заведений, которые в Африке и Азии носят название «Приют Ветеранов», а в Европе подобные именуются «Пристанью Ветеранов». И вот теперь именно в Москве предстоит создание еще одной клиники фонда «Лазарет», а возможно, и новой Пристани Ветеранов. Поразмыслите над этим совпадением в свете того, что успел сообщить вам Томпсон Одинга.

— Крайне любопытное совпадение, сэр. А нельзя ли попросить наших московских коллег?..

— В данном случае нет, Докинг. Потому что у меня нет ничего, кроме чисто интуитивных подозрении, а такими я не вправе делиться с кем бы то ни было за пределами нашей службы. Полагаю, вы уже поняли: надо последить за Берфиттом и деликатно выяснить все. И если вам покажется, что эти дела как-то соприкасаются с африканскими… что ж, в таком случае продолжите свои путь по следам Одинги.

— Не проявим ли мы в этом случае некоторой бестактности по отношению к московским службам?

— Ничуть. Вы поедете туда официально и будете контактировать с их институтами, не ставя их в известность об основной цели вашей поездки. Формальным поводом будет… ну, мы найдем его. Конечно, вам не возбраняется намекнуть, если представится возможность, на то, что Берфитт сам по себе — фигура любопытная, с прошлым, хотя к его настоящему у нас явных претензий нет. А официальный повод — ну, хотя бы поинтересоваться, как у них поставлен контроль над точками казахстанской тропы: нет ли там какого-то шевеления. Кстати, это тоже достаточно серьезно, и мы будем рады любой информации. Так что идите и собирайтесь.

— Будет сделано, сэр.

— М-да… Бедный Томпсон Одинга…

— Он подавал большие надежды.

— Это молодое поколение… какое-то малоза-щищенное, вам не кажется? Мы в наше время держались куда крепче. И, как видите, до сих пор живы. Говоря о молодых, я не имею в виду лично вас, Докинг. Насколько мне известно, вы всегда справлялись с задачами.

— Благодарю вас, сэр. Однако я не так уж молод.

— Зависит от того, с кем сравнивать. А вообще молодость — понятие не возрастное. Да, вас не пугают московские холода? Одевайтесь потеплее.

— Я плохо переношу жару, сэр, я ведь северянин.

— Значит, все в порядке. Итак, доброго пути. Как сказано: путешествия развивают юношество. Так что укладывайте чемодан. Не бойтесь, говорят, у них все сильно изменилось с тех пор, когда там бывал я. И они, кстати, неплохо работают. Судя по результатам.

— Да, сэр. Неплохо.

Докинг вышел. Зашагал к лифту. Все-таки старик прав. Чутье у него пока еще острое. Мгновенно понял, что у торговли человеческими тканями большая перспектива с точки зрения доходности и постоянного расширения спроса. Контрабанду надо выявить и пресечь в самом начале. Тот, кто это сделает, разумеется, сразу же будет замечен и… ну, и так далее.

Пора бы тебе распрощаться с честолюбием, не очень жестко упрекнул себя Докинг. И тут же ответил: пока дышишь — надеешься.

Мерцалов, с недавних пор уже генерал-лейтенант, в своем недавно отремонтированном кабинете — два окна на площадь — принимал гостя из Великобритании. Сидели в креслах — третьим был Надворов, заместитель — за кофейным столиком. Разговаривали негромко, понимая друг друга с полуслова; иногда, впрочем, нужны были более подробные объяснения. Переводчика не требовалось только генералу, Надворов порой затруднялся с пониманием. Разговор шел спокойно, лишь изредка Мерцалов на секунду-другую задерживался в поисках точного слова. Зато говорил без акцента, что в России встречается не так уж редко. Их не прерывали: Мерцалов приказал звонки на него не переводить, а телефоны прямой связи пока что не беспокоили.

— Так вот, мистер Докинг, — сказал Мерцалов в самом начале беседы, помешивая ложечкой в кофейной чашке (гость по достоинству оценил качество фарфора), — пока никаких телодвижений в раскрытых нами пунктах мы не наблюдаем. Но контроля не снимаем. Если это единственный интересующий вас вопрос, то можете доложить вашему руководству, что тут, по нашим данным, все в порядке. Более подробно может вам рассказать мой заместитель — он занимается этой проблематикой вплотную.

Надворов кивнул и улыбнулся. Докинг склонил голову в поклоне.

— Благодарю вас, сэр.

— Однако если вы позволите мне высказать одно предположение…

— О, разумеется!

— Благодарю. Предположение мое заключается вот в чем. Недавно в наших краях появился некто Берфитг. Полагаю, человек этот вам известен.

Докинг постарался сохранить полное спокойствие.

— Я наслышан о нем, сэр.

— Когда мы разговаривали с людьми, замешанными в работу тропы, эта фамилия всплывала не раз и не два. Могу ли я предположить, что ваш приезд как-то связан с визитом этого джентльмена?

— Мы не располагаем данными о его противозаконной деятельности в последние годы.

— У нас это называется «завязал». Что ж, вы прекрасно не ответили на мой вопрос, но настаивать я не буду. Вероятно, у вас есть основания. Хотя если вас интересует какая-то связанная с ним информация…

— Мы никогда не забываем старых знакомых, — сказал Докинг. — Тем более из числа наших соотечественников.

— Это очень правильно, — согласился Надворов.

— Еще один прекрасный ответ. Однако ничего компрометирующего: живет в отеле «Империум», намерен встретиться с работниками Министерства здравоохранения. Прибыл к нам в качестве полномочного представителя международного медицинского фонда «Лазарет». Приходилось слышать?

Докинг покачал головой.

— Лишь в самых общих чертах. Кажется, фонд объединяет несколько хирургических клиник в разных частях света?

— Совершенно верно. Клиник, специализирующихся на имплантации внутренних органов неизлечимо больным людям, а в последние годы — и на восстановлении утраченных конечностей за счет донорских. Дело весьма благородное, и ни в каких комбинациях они не замешаны. Во всяком случае, нас об этом никто не информировал. Вас, надо полагать, тоже?

Докинг кивнул. Надворов внимательно слушал.

— Так вот, насколько мне известно, Берфитг прибыл в связи с реализацией соглашения между нашей страной и названным фондом. Полгода тому назад наши партнеры предложили в порядке гуманитарной помощи и развития отношений приспособить для подобной деятельности одну из наших клиник. Фонд взял на себя поставку оборудования и обучение врачей их методикам. У нас пересадками занимаются достаточно давно, но не в таких масштабах, как, скажем, в Америке. Поставка оборудования и монтаж его ведутся, но, как обычно в таких случаях, возникают какие-то мелкие неувязки. Вот поэтому ваш Берфитт и прибыл сюда — своего рода чрезвычайный эмиссар. Мы не стали бы обращать на него внимания, да личность уж больно интересная, не правда ли? Сейчас мы никакого криминала в этом не усматриваем. Напротив, есть хорошие сдвиги: по его словам, через день-другой прибудет новый главный врач — весьма опытный хирург и организатор. Он возглавит клинику, пока все не наладится должным образом.

— Несколько неожиданная для Берфитта роль, — отметил Докинг. — Но, видимо, он на самом деле покончил с прошлым.

— Мы, конечно, наводили справки, насколько успели. Не только по поводу Берфитта персонально, но и вообще об этом контракте. Чисто. Уже известно, что наши врачи — есть договоренность — будут проходить стажировку во Франции, а пока их там будут натаскивать, у нас тут начнут работать специалисты одной из клиник этого фонда. Называется она «Гортензия» и находится под боком, в соседней стране. Слышали о ней? Новый главный врач, кстати, должен прибыть именно оттуда.

Докинг слегка нахмурился и, похоже, колебался — высказать ли то, что само просилось на язык. Генерал сделал вид, что не заметил этого.

— Итак, «Гортензия», — молвил Мерцалов, поставив чашку на блюдце и откидываясь в кресле. — Разумеется, мы о ней информированы — клиника известная, весьма. Ничего такого, что их компрометировало бы, у нас нет; никакого шума не возникало ни в печати, ни в судах, а знаете, как бывает, когда в клинике оступятся и разъяренные родственники…

Надворов усмехнулся. Британский гость, моргнув, откликнулся с обычной лаконичностью:

— Да, нам это известно.

Похоже, он старался расходовать как можно меньше слов, не имевших прямого отношения к его делу.

— И тем не менее?..

Произнося эти слова, Мерцалов на миг глянул в зрачки своего визави и тут же опустил взгляд пониже, а именно на галстук Докинга. Галстук был скромный, однотонный, и у генерала возникло подозрение, что его собственный, вполне отвечавший моде высших слоев московского общества, гостю кажется слишком пестрым и безвкусным, может быть, даже смешным. Мерцалов очень не любил выглядеть смешным. Сам виноват. Оделся, как для американца, а это все-таки британец.

Однако Докинга, кажется, занимал сейчас не мер-цаловский убор.

— Дело в том, сэр, — сказал он неторопливо, решившись наконец, — что у меня тоже не имеется к клинике «Гортензия» ничего, кроме интереса, а с недавних пор даже пристального интереса.

Это «меня» он намеренно подчеркнул, выделив голосом.

— Понимаю, — кивнул Мерцалов. — Я вас внимательно слушаю.

— С точки зрения профессиональной — медицинской, там действительно все обстоит благополучно. Клиника, как вы сами уже сказали, занимается почти исключительно трансплантациями. Диапазон ее в этой области чрезвычайно широк. Сердце, легкие, печень, поджелудочная, половая сфера, конечности… Сейчас, пожалуй, трудно назвать пересадку, какой тамошние хирурги не занимались бы.

— Я вижу, вы серьезно разрабатывали их деятельность. Почему?

— Мне трудно ответить на этот вопрос. Самым правильным, наверное, будет сказать: для души. Видимо, мой кругозор настолько узок, что я могу всерьез увлечься только раскрытием особо сложных случаев. Хотя бывало — попадал в неудобное положение: интуиция подводила.

— Ну что же, я вас прекрасно понимаю. И что же вы выяснили?

— «Гортензия» — ведущая среди подобных клиник. С нее, собственно, все и началось. Понемногу они собрали у себя едва ли не лучшие силы в этой области. Со всего света — от Аляски до Южной Африки. Если не ошибаюсь, там уже сейчас работают врачи из вашей страны.

— Совершенно верно, — согласился Мерцалов. — Там, насколько мне известно, созданы прекрасные условия — работа, вознаграждение. Страна приятная — маленькая, уютная, уровень жизни — из самых высоких в Европе, да и в мире, наверное. Меня только удивляло, почему клиника эта появилась не в Штатах: мы привыкли думать, что все лучшее — в Америке, если только не успела перехватить Япония. Так было в прошлом веке, так началось и третье тысячелетие, первая его декада. И вот вместо этих обетованных стран — Европа, причем не центр, а, так сказать, ближе к окраине: Калерия. Вы об этом не задумывались?

— Задумывался, и очень серьезно. Особенно когда у меня вообще возник интерес к «Гортензии».

— Как же вы объясняете себе такой выбор места? Я понимаю, если бы клиника там появилась, так сказать, на родной почве: талантливый хирург-трансплантолог, своя школа, институт — ну, нечто подобное эффекту Нильса Бора в Дании в свое время. В таких условиях создается центр притяжения для заинтересованных специалистов, они начинают съезжаться — одни едут сами, других приглашают персонально… Да, тогда бы это выглядело естественно. Но ведь на самом деле, если не ошибаюсь, все произошло не так?

— Совершенно иначе. Не было ни отечественного таланта, ни института. Появились организаторы и, разумеется, средства, стартовый капитал. Как мы теперь уже знаем точно, основатели «Гортензии», прежде чем сделать выбор, достаточно внимательно исследовали несколько стран Восточной Европы и только после этого остановились на Калерии.

— Еще чашечку?

— M-м… С удовольствием. Черный, с сахаром.

— Извольте. Я думаю, мистер Докинг, раз уж вас заинтересовала эта клиника и ее история, вы наверняка проанализировали те параметры, по которым выбиралось место.

— Ну конечно же.

— А вы откровенны.

— Это ведь мое личное дело. Не Службы.

— Быть может, вы ожидаете от нас какой-то помощи?

— Было бы глупо скрывать это. Но я хотел бы, с вашего позволения, прежде всего обрисовать обстановку детально. Если у вас есть время, разумеется.

— Нам везет: видите, меня пока не беспокоят.

— Итак, параметры. Прежде всего, конечно, я обратился к налоговой системе. Клиника была задумана как весьма прибыльное предприятие, какой и стала на самом деле. Естественно, владельцы заинтересованы, как и любой человек в мире, платить как можно меньше налогов. Поэтому, кстати, Америка должна была отпасть почти сразу. А в Калерии налоговая система достаточно мягкая.

— Понятно. Могу им только позавидовать.

— Сначала мне тоже все было понятно. За исключением одного: в соседней Виландии налоги еще ниже.

— Климатические особенности?..

— Они практически совершенно одинаковы. Если говорить о климате, то в Европе можно было бы найти десяток стран, гораздо более благоприятных в этом отношении.

— Может быть, в Калерии строительство обошлось дешевле?

— Вполне вероятно, если бы строительство клинического центра велось какой-либо из местных фирм. Однако была приглашена шведская — не самая дешевая, скажу вам откровенно.

— Чем дальше, тем интереснее. Видимо, дешевле стоила земля?

— Да, она обошлась недорого. Но то же самое можно сказать о соседних государствах: каждое из правительств было готово на немалую скидку, понимая, каким источником доходов и поводом для рекламы станет клиника. Речь идет не только о налогах: в страну приезжают будущие пациенты и, как правило, не в одиночку, а следовательно, гостиницы, магазины, туризм, транспорт… «Гортензия» существует четыре с лишним года, и, поверьте мне, Калерия на ней зарабатывает совсем неплохо. Я уже не говорю о рабочих местах: весь низший персонал, разумеется, местный, а его немало, потому что комфорт и сервис в клинике воистину первоклассные.

— Значит, и не стоимость земли…

— Она, кстати, не куплена. Лишь арендована на девяносто девять лет. Но без права пересмотра условий.

— Весьма разумно.

— Уверяю вас, в создании клиники участвовали не только высокопрофессиональные медики, но и адвокаты, крупнейшие рекламисты, проект создан американской фирмой, оборудование — японское, американское, германское.

— А охрана?

— Что?

— Я спрашиваю: из кого набирали охрану?

— Что-то наподобие интернационального легиона. Крутые профессионалы. Ваши соотечественники тоже принимают в этом участие — не только у операционных столов.

— Я в этом и не сомневался. Кстати, Виталий Владленович, этими людьми стоит поинтересоваться.

— Будет сделано, — ответил Надзоров.

— Но мы отклонились. Итак, к каким же выводам вы пришли, пытаясь разобраться в проблеме «Гортензии» — если такая проблема существует, разумеется? Если да, может быть, мы перейдем непосредственно к ней?

— О, конечно же. Что касается выводов, то я смог найти лишь одно преимущество, которым Калерия владеет в отличие от своих соседей.

— И это?..

— Географическое положение.

— Любопытно.

— Сначала это и мне показалось не очень убедительным. И все же… Я обратил внимание на два обстоятельства. Калерия обладает морским побережьем, на суше же граничит с пятью государствами. В то время как Виландия — лишь с тремя.

— А второе?

— Самый крупный в этом регионе международный аэропорт. Цдва ли не следующий после Франкфурта.

— Иными словами, все виды транспорта: морской, сухопутный, воздушный. Что же, очень удобно для больных, нуждающихся в услугах «Гортензии». Похвальная забота со стороны владельцев… Кстати, вы еще не коснулись весьма существенного вопроса: кто хозяин7 Каково происхождение стартового капитала? Деньги ведь были, надо полагать, немалые. Кто создал этот самый фонд?

— Он создан семь лет тому назад по инициативе и на средства трех крупных промышленно-финан-совых групп. Репутация их не подлежит сомнению. Были, правда, подозрения, что там отмываются деньги, но не подтвердились. Однако сейчас меня интересует не это.

— Чем же, в частности, клиника привлекла ваше внимание? Не считая общих предположений.

— Разрешите мне излагать по порядку.

— Именно этого я и жду.

— Как правило, трансплантация в «Гортензии» стоит в среднем на пятнадцать процентов дороже, чем в других тоже прекрасных, но не столь широко разрекламированных клиниках.

— Ну и что? Они ведь не страдают от недостатка пациентов?

— Напротив. Кроме этого, они ежегодно делают определенное количество операций по незначительным ценам, а некоторым — вообще бесплатно.

— То есть чистая филантропия?

— Именно.

— И опять-таки вряд ли в этом можно найти какой-то криминал.

— Ну конечно же, нет. Однако..

— Да?

— Как, по-вашему, что нужно для того, чтобы провести успешную трансплантацию?

— Наверное, очень многое.

— Например?

— Ну… Хирург. Персонал. Помещение. Аппаратура…

— Конечно. Но вы забыли главное.

— Ну разумеется! Пациент!

— А кроме него?

— Зависит от того, ставят ли там естественные органы или искусственные.

— Только естественные. Вы не видели рекламу «Гортензии»?

— Нет. Наше телевидение ее не показывает. Видимо, приток пациентов из России не столь велик, чтобы тратиться на такую рекламу.

— Так вот. В рекламе подчеркивается: только натуральные органы. И мало того: органы доноров, ведших правильный, здоровый образ жизни. То есть не курильщиков, не алкоголиков, даже не жителей больших и крайне загазованных городов. Доноров, правильно питавшихся и не позволявших себе никаких излишеств.

— И реклама соответствует действительности?

— Насколько мы смогли установить — да. Большая часть этих тканей, подлежащих имплантации, поступает из-за рубежа.

— Я пока так и не понял, что здесь может интересовать вас. Бизнес — да, типичный бизнес двадцать первого века, достаточно прибыльный, если даже вычесть деньги, идущие на борьбу с рекламой искусственных органов. Где и в чем вы тут усматриваете нарушение закона, какое потребовало бы вмешательства?

— Вот сейчас я и подхожу к этому, сэр. («Если ты возвращаешься домой с работы в таком же темпе, то наверняка оказываешься там лишь назавтра», — невольно подумал Мерцалов, но на лице его это никак не отразилось.) — Сколь ни странным это покажется, но за вывоз трансплантатов из любой страны взимается пошлина. Я не сказал бы, что очень маленькая.

— Об этом я не слышал. Хотя… Обождите, дайте вспомнить… Совершенно верно, было такое решение Евросовета, к которому потом присоединились и другие заинтересованные регионы. Когда же это было? Ага, если не ошибаюсь — четыре года тому назад.

— У вас великолепная память.

— Гм… Да, там ведь было и о ввозных пошлинах, не так ли?

— Установление таких пошлин признавалось законным, трансплантаты тем самым приравняли к любому другому товару, учитывая, что оборот их стал выражаться в весьма крупных цифрах.

— Так-так.

— Из этого следует простой вывод: донорские ткани экономичнее заготавливать в той стране, в которой располагается сама клиника. Отпадают все таможенные расходы. Однако если, допустим, в той же Калерии наладить такое внутреннее обеспечение невозможно по чисто статистическим причинам, то о России этого не скажешь. Надеюсь, это замечание вас не очень обидело?

— О, нисколько. Наша статистика известна мне достаточно хорошо.

— Так что, казалось бы, параллельно с подготовкой собственно клиники устроителям надо было бы уделить внимание и проблеме снабжения. Тем не менее таких действий не предпринималось. Следовательно, по каким-то причинам выгоднее необходимые органы ввозить из-за рубежа, а поскольку это дороже, то можно предположить, что такой способ снабжения таит в себе существенные преимущества.

— Готов согласиться с вами. Теперь я начинаю понимать. Где пошлины — там и контрабанда, а это уже область если и не наших интересов, то, во всяком случае, интересов близкой нам Службы. Вы это имели в виду?

— Совершенно верно. И у нас набралось уже немало фактов: такая контрабанда фиксировалась и изымалась. Мы полагали, что все идет на лад, их тропы полностью или почти полностью перекрыты. Однако в последнее время стали подозревать, что это никак не повлияло на количество производимых клиниками трансплантаций. А значит, существуют пути снабжения, о которых мы ничего не знаем. Вот это нас и интересует.

— Да, пожалуй, такого надо было ожидать. Мы все слишком замкнулись, может быть, на наркотиках, антиквариате, на фальшивомонетчиках, упустив мгновение, когда возник новый вид выгодной контрабанды.

— Ну, нас извиняет то, что произошло это сравнительно недавно. Что же касается выгоды…

Докинг не стал продолжать, только слегка развел руками. Мерцалов понимающе кивнул.

— Впору создавать фермы ДДЯ производства… Черт, невозможно даже выговорить вслух, настолько противоестественно звучит. Да, занимательно. Раз уж такая клиника создается и у нас, мы будем интересоваться этим вопросом. Хотя Россия — страна обширная… Вряд ли им понадобится ввозить много органов сюда. Разумеется, мы попытаемся заинтересовать их таким предложением: создать донорскую компанию тут, на месте, беспошлинную. Посмотрим. Во всяком случае, я очень благодарен вам за информацию. Пока не вижу, чем мы могли бы помочь вам сию минуту.

— Присмотрите за филиалом «Гортензии», это и будет помощью.

— В будущем. А сейчас?

— Сейчас… собственно, мне ничего не нужно.

— Тем не менее мое обещание остается в силе. Да, любопытно вы начали копать… Хотя, откровенно говоря, я не очень представляю себе возможности контрабанды в этой области. Тут ведь не камушки, или валюта, или наркотики. Одно дело провезти несколько килограммов, допустим, героина, кокаина или другой пакости — они поддаются любой фасовке… да что я вам говорю, вы и сами лучше меня все это знаете, и совсем другое — контейнеры с трансплантатами, заполненные жидким азотом, требующие умелого обращения… Их вы не запрячете за облицовку потолка, допустим, или во второе дно чемодана. Да их вообще невозможно спрятать, если уж говорить серьезно!

— Совершенно с вами согласен, сэр. Здесь нужна совсем другая механика. Однако у меня, в частности, нет ни малейшего сомнения в том, что эта непостижимая система провоза существует. И я хочу докопаться сам.

— Одному человеку это не по силам. Исключено.

— Может быть, со временем найдутся другие энтузиасты. Мне встречались такие. У вас, например, был, помнится, мистер Милф. Когда-то мы с ним…

— Увы, он уже некоторое время в отставке.

— Однако я слышал, он и в отставке выполнял некоторые задания Службы…

— Да, был такой эпизод. Но нынче его все равно тут нет. Свободный человек, он решил побывать там, куда его не заносило по служебным делам. Умчался неожиданно, даже не попрощавшись.

— Так что сейчас он далеко?

— Честно говоря, я даже не знаю, где. То ли в Африке, то ли где-то в Бразилии… Просто не знаю.

Мерцалов сказал совершенно искренне: он на самом деле не знал. Не до Милова ему было в последнее время и вообще не до отставников. Получают пенсию, живут как живется, чего еще?

— Не беспокойтесь, — утешил он британца, который, правда, и не выказывал особого волнения. — Найдутся люди… если понадобится.

— Уверяю вас, это серьезно. Такие процессы лучше пресекать в самом начале.

— Догадываюсь. Кстати, само происхождение этих сверхпрограммных трансплантатов тоже представляет интерес.

— Я отдаю себе отчет в этом. Однако полагаю, что разумнее найти нить и по ней добираться до клубка, чем искать в первую очередь клубок, который может оказаться где угодно. Даже у меня под кроватью, — пошутил гость.

Мерцалов кивнул.

— Что ж, примем к сведению.

— Благодарю. А теперь вот о чем: могу ли я доложить моему шефу, что ваша Служба продолжает контролировать ситуацию с рынком и наркотропами?

— Разумеется. Мы напишем официальное письмо. Все конкретные данные предоставит вам полковник Надворов.

Хозяин кабинета сделал движение, словно собираясь подняться.

— В любое время, — подтвердил его заместитель.

— Господин генерал, еще одна просьба — личная. Мне хотелось бы задержаться в Москве на несколько дней. Просто я здесь никогда не был…

— Это уже не моя компетенция, а мидовская. Виза ведь у вас в порядке?

— Виза — в абсолютном. Я предупредил вас ради того, чтобы вы не отвлекали слишком много сил на мое сопровождение…

Мерцалов улыбнулся.

— Не больше чем положено. Поскольку вы не премьер, не король и вообще не V.I.P., мы не станем уделять вам особого внимания.

— Вы позволите позвонить вам, если возникнет такая необходимость?

— О, конечно. Правда, я далеко не всегда бываю в кабинете.

— Буду надеяться, что мне повезет.

— Желаю вам того же. Хотите совет на прощание?

— Выслушаю с удовольствием.

— Эта клиника… Она уже ощутила на себе ваше внимание?

— О, вряд ли. Я умею, когда нужно, работать достаточно тонко.

— Пусть она почувствует.

— Зачем?

— Чтобы люди там занервничали. Тогда они скорее начнут суетиться и совершать какие-то, пусть маленькие, ошибки.

— Я понял вашу мысль.

— Вот и воспользуйтесь ею. Докинг улыбнулся.

— Непременно. Я очень рад совпадению наших мыслей. Дело в том, что мною задумана подобная операция, и вскоре я займусь ею. А может быть, ее уже начал проводить один мой коллега — такой же маленький сыщик, как и я.

Мерцалов, пожалуй, покраснел бы, если бы умел краснеть.

— Ну конечно же, — пробормотал он. — Кстати, раз уж вы решили задержаться в Москве, вероятно, вы нуждаетесь в рекомендациях? Что и где посмотреть?.. Если вам понадобятся дефицитные билеты, в Большой театр, например… Хотя вы, наверное, воспользуетесь услугами посольства?

— Возможно, я и загляну туда… А что касается Москвы, то меня интересуют не театры; прежде всего Берфитт. Не можете ли вы облегчить мне задачу, сообщив его точные координаты?

Мерцалов усмехнулся.

— Могу. Смотрите только, чтобы вас не приняли за шпиона. Или за гостиничного вора, что более вероятно.

— О, скорее всего они будут не так уж далеки от истины, — со всей серьезностью ответил гость. — Но в таком случае я снова прошу вашей помощи. Мне хотелось бы получить номер в той же гостинице, где остановился он.

— Вы настолько богаты?

— Я одинок, — признался Докинг, — и не предаюсь дорогостоящим порокам. Только дешевым.

— Надеюсь, вам не изменит чувство меры.

— Ну, до сих пор не случалось.

— Номер в «Империуме» для вас полковник Надворов закажет немедленно. Это все?

— Теперь, видимо, да.

— В таком случае разрешите последний вопрос. Вот эти ваши предположения и поиски — они никак не связаны с похищением бета-углерода?

Докинг выдержал взгляд Мерцалова, не дрогнув.

— Мы не участвуем в этой операции.

— Ах, так! М-да… Ну, желаю вам успехов.

* * *

Когда оперировал доктор Юровиц, наверху, за стеклом, на смотровой галерее всегда собиралось немало зрителей. Специалистов, разумеется, для которых это было еще одной формой учебы.

Только что сестра в очередной раз промакнула бумажной салфеткой проступивший на лице хирурга пот; в операционной и так было нехолодно, но ему казалось, что бестеневые лампы еще повышали температуру. Увы, без них обойтись было невозможно. Особенно в возрасте, когда зрение едва заметно начинает сдавать.

Сейчас обе берцовые кости были после соответствующей обработки и подгонки совмещены и скреплены и шла кропотливая, ювелирная работа сращивания нервов. Операция проводилась под местным наркозом, и доктор Юровиц временами бросал взгляд на лицо пациента; делал он так по старой привычке: между ним и головой оперируемого был установлен экран, и виднелась только верхняя часть его головы, а точнее — густые черные волосы чемпиона мира по автогонкам «Формулы-один», на последних соревнованиях потерпевшего (не по его вине, впрочем) аварию. Кости правой ноги оказались раздробленными настолько, что проще было отнять ее и поставить новую — с девяностопроцентной гарантией успеха. Лучше Юровица в клинике «Гортензия» никто этого не делал (а может быть, и во всем мире).

После нервотрепки с внешними слоями мускулатуры было уже значительно легче, и пот не досаждал до такой степени. Эту работу Юровиц доверил ассистенту, отошел от стола и аккуратно снял маску. Переведя дыхание, он почувствовал, что изрядно устал. Но это была предпоследняя операция, на последнюю сегодня его хватит, должно хватить. Однако нужно хорошо отдохнуть, медитируя: предстояло заменить кишечник; и это было хотя и не Бог весть как сложно, но возни достаточно. Пациент — не какой-нибудь гонщик, а известный писатель, автор нескольких бестселлеров, его обращение в «Гортензию» делало клинике хорошую рекламу, но зато требовало стопроцентного успеха.

Он прошел в свой кабинет и был неприятно удивлен: его ждал посетитель, хотя всем давно известно, что в свои операционные дни доктор никого не принимает. Однако Юровиц привык сдерживать свои отрицательные эмоции.

— Господин главный врач…

— Я к вашим услугам, но не более чем на десять минут. Мне нужно готовиться к очень серьезной операции.

— Как я слышал, у вас других не бывает?

— А где они бывают? Несерьезных операций в медицине в принципе не существует — во всяком случае, если говорить о хирургии. Даже простое грыжесечение может привести к печальному результату, если не помнить каждую секунду о том, что всякое вторжение в человеческую плоть — действие рискованное и ответственное. Но, простите, насколько я понял, вы ведь не журналист, чтобы разговаривать на общие темы? Или я неправильно расслышал?

— Вы совершенно правы. Я в данный момент представляю страховое общество «Тысячелетие», смею сказать, самое крупное в Республике Калерия. И все остальные мои вопросы, кроме уже заданного, будут касаться, обещаю вам, только этой весьма далекой от медицины, но существенной для каждого человека темы — страхования жизни. Вот…

Главный врач мельком взглянул на удостоверение посетителя, потом на него самого и вернул документ его владельцу.

— Боюсь, что по этому поводу вам надо разговаривать не со мной. Я не занимаюсь финансовыми делами. На то есть специальные служащие. Если бы у вас были претензии по лечебным вопросам, я внимательно бы выслушал вас. Страховая компания имеет замечания к уровню нашей работы?

— О, что вы! Репутация вашей клиники во всем мире стоит необычайно высоко — настолько, что о «Гортензии» даже складывают легенды. Порой весьма любопытные.

— В самом деле? — Профессор Юровиц улыбнулся. — Признаюсь, мне не доводилось их слышать.

— В частности… У меня есть несколько минут?

— Ваше время еще не исчерпано.

— В таком случае… Вы знаете, разумеется, — хотя вряд ли вам приходилось сталкиваться со спецификой страховой деятельности, — так или иначе, когда мы занимаемся страхованием жизни, то при определении суммы, которую предстоит выплачивать застрахованному, мы принимаем во внимание многие обстоятельства. Такие, как возраст клиента, род его занятий, вернее — процент риска для жизни и здоровья, связанного с его занятиями, ну и, разумеется, состояние здоровья. Мы стремимся помочь людям, которые могут оказаться… ну, скажем, в критической ситуации. Однако наша компания, как и любая другая, существует для того, чтобы получать прибыль и обогащать своих акционеров. Кстати, акции наши котируются очень высоко…

— Не сомневаюсь. И что же?

— Наводя необходимые справки о состоянии здоровья потенциальных клиентов, мы нередко сталкиваемся со случаями, когда человек по той или иной причине подвергался хирургической операции.

— И вы хотите выяснить, насколько такое вмешательство понижает шансы вашего клиента на долголетие? Мы способны делать различные предположения, вполне обоснованные в каждом отдельном случае. Возможно, вам следует создать собственную медицинскую службу?..

— Она у нас давно уже существует. Но я ведь говорил о легенде, профессор… Так вот, среди подвергавшихся операциям имеются клиенты с трансплантированными органами… И, разумеется, большинство — бывшие пациенты вашей клиники.

— Ничего удивительного. Мы стараемся не отказывать в помощи никому, а в наше время люди, особенно жители мегаполисов, существуют в таких, я бы сказал, противоестественных условиях, что органов, данных каждому природой, многим хватает ненадолго.

— Да, несомненно. И, скажу вам сразу, мы готовы на минимальное увеличение страховых взносов тем, кто пребывал на излечении в «Гортензии».

— Думаю, при этом вы ничем не рискуете.

— Да. Но тут-то и возникает легенда. Поскольку ваша клиника тоже является акционерным обществом…

— Ну, не совсем так, хотя в известном смысле ее можно назвать и так, если не углубляться в частности.

— Во всяком случае, фонд, чьим, так сказать, детищем вы являетесь, ежегодно публикует свои отчеты. И в них, кроме всего прочего, указывается количество сделанных в вашей клинике пересадок.

— У нас принято говорить — трансплантаций.

— Вы уж простите, я не специалист. Так вот, подобные документы у нас изучаются достаточно тщательно.

Юровиц медленно перевел глаза на круглые часы на стене.

— Боюсь, что у меня больше не остается времени…

— Я уже заканчиваю, профессор. Скажу вкратце: многие наши клиенты, называющие себя пациентами клиники «Гортензия», на самом деле ими не являются.

— Почему вы так решили?

— Мы, естественно, заинтересовались этим, но не хотели тревожить вас и задействовали наших агентов. Получилось странно: да, у людей имеются, казалось бы, все необходимые доказательства, подтверждающие, что они оперировались у вас. Более того, многие до сих пор состоят на контроле — у вас или в кооперирующихся с вами госпиталях. Но общее число их, профессор, — вот это и есть, видимо, загадка, — заметно превышает цифру, указанную в ваших отчетах.

— Сомневаюсь, что результаты ваших поисков можно принять всерьез. Хотя бы потому, что к нам приезжают пациенты буквально со всего света, вы же копаете только в пределах крошечной Калерии и при этом делаете еще какие-то выводы! Да на Калерию приходится хорошо если двадцатая часть наших трансплантаций! Да что двадцатая — пятидесятая, может быть! Нет, ваши выкладки совершенно неубедигельны. Совершенно! А теперь прошу извинить меня…

Профессор встал. Его собеседник тоже.

— Вы совершенно правы, профессор. Однако страховые компании имеются во всем мире, кроме разве что Антарктиды, и мы находимся в тесных отношениях с ними. Так что эти данные — вовсе не плод нашего воображения, можете быть уверены.

— Не понимаю, чего вы, в конце концов, от меня хотите?

— Ясности, профессор. Мы не хотим рисковать большими деньгами. Видимо — я, кстати, именно так и думаю, — тут просто какие-то несообразности в отчетности. Но ведь это легко проверить. Надо полагать, у вас ведется учет трансплантатов, и он должен совпадать с числом пациентов и операций, не так ли? Вам нужно лишь распорядиться о проведении соответствующей проверки. А мы будем очень благодарны, если по ее окончании вы сочтете возможным ознакомить нас с результатами. Это кажется мне самым простым и достойным выходом. Пока, к счастью, до этих проблем еще не докопались журналисты. А представляете, какой шум поднялся бы, какой удар по репутации нашей компании и, разумеется, вашей клиники тоже! Так что, я полагаю, в наших общих интересах…

— Обещаю вам, я подумаю. И, вероятно, приму к сведению ваш совет.

— Очень вам благодарен. И простите за то, что отнял у вас столько времени. Надеюсь, я не очень разволновал вас перед операцией?

— Ну что вы, нисколько!

Проводив посетителя, профессор Юровиц вынул из кармана белейший носовой платок и вытер ладони. На лбу у него пот проступал лишь в операционной, а вот руки потели при сильном волнении. Теперь ладони были сухи, но едва уловимо дрожали. Закрыв глаза, задержав дыхание, он постарался успокоиться, однако остался недоволен собой.

Хозяин кабинета подошел к письменному столу и позвонил.

— Соедините меня с доктором Минком. — Он сегодня свободен, профессор. — В голосе телефонистки прозвучало едва заметное удивление: прекрасная память Юровица была известна давно и всем.

— Значит, позвоните ему домой.

Минк отозвался не раньше, чем через минуту.

— Вальтер? Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, как и всякий человек, собирающийся на корт…

— В другой раз. Сейчас прошу тебя приехать.

— Что-то стряслось?

— Я должен оперировать на первом столе Милнера. Помнишь, кишечник из Оклахомы?

— Хочешь, чтобы я ассистировал? Горбах заболел?

— Похоже, что немного прихворнул я. Горбах проассистирует тебе.

— Гм… Анестезиологом Цой?

— Как всегда.

— Мы с ним не очень ладим.

— На сей раз придется. Садись в машину… Нет, я пришлю свою — тебе сейчас ни к чему хвататься за руль. Уже высылаю.

— Как же ты попадешь домой?

— Я пока не собираюсь. В клинике полно дел. Да у меня ничего особенного — просто небольшой тремор. Скоро пройдет, но Милнер уже подготовлен, бригада в сборе и в настрое…

— Все ясно. Одеваюсь.

А Юровиц уже вызвал гараж.

— Передайте Айгару: пусть немедленно едет к доктору Минку и привезет его сюда. Быстро, но осторожно. Так, как возит меня.

Профессор положил трубку, сел, закрыл глаза: так лучше думалось. Ничего, решил он, обойдется, хотя меры надо принять немедленно.

Юровиц позвонил Менотти. Его советы никогда еще, пожалуй, не были нужны так, как сейчас.

* * *

Докинг не сомневался, что за ним пустят хвоста-и, возможно, не одного. Он на это не обижался: всякая Служба должна выполнять свои функции и быть начеку, даже имея дело с дружественными вроде бы системами. Гость вовсе не пытался установить, ведут ли его на самом деле: ничего противозаконного он совершать не собирался, кражи чертежей его не интересовали — на то есть другие люди, и шел он не на явку, а в первоклассную гостиницу, номер в которой забронировал для него русский генерал. Тот самый, что под конец разговора все-таки нащупал у Докинга некую болевую точку.

Британский сыщик не соврал Мерцалову, сказав, что его учреждение не участвует в «углеродной» операции. Однако поиски похищенного вещества были, несомненно, самым серьезным и громким делом, занимающим ныне работников всех секретных и полусекретных служб. Пусть ты официально в этом деле не задействован, но тебя так и тянет, в значительной мере подсознательно, каким-то образом оказаться причастным к поиску и тем самым сразу подняться на ступень выше если не в табели о рангах, то, во всяком случае, в негласном рейтинге, существующем у профессионалов. А в наше время неожиданных поворотов и исчезнувших расстояний след можно обнаружить совершенно нечаянно, в той же Москве, к примеру. Тем паче если придерживаться ближневосточной версии, которая самому Докингу представлялась вполне убедительной. Чем больше он верил в такую возможность, тем меньше собирался делиться своими размышлениями, особенно с местными властями, которые могли (полагал он) бросить на отработку вариантов великое множество людей. Нет, Докинг по-прежнему будет действовать в одиночку, он как-нибудь обойдется без посторонней помощи, даже если перед ним и вправду забрезжит какой-то свет…

Так, размышляя, он добрался до гостиницы.

Стоимость номера британца не очень удивила, но и не обрадовала: вряд ли в Службе примут как должное такие расходы на проживание в городе, где можно устроиться и подешевле. В оправдание он выставит оперативные интересы: гораздо удобнее быть поблизости от объекта наблюдения, имея на то полное право. Докинг был уверен, что Берфитт не знает его в лицо; сам он видел наблюдаемого только на фотографиях. Номера их находились в одном и том же коридоре — спасибо полковнику; одним словом, пока все складывалось наилучшим образом.

Номер гостю понравился: он действительно стоил своих денег. Докинг принял ванну, отдохнул с таким расчетом, чтобы к пяти часам выйти к чаю: Берфитт старался блюсти старую традицию файф-о-клока — возможно, как раз потому, что не был настоящим англичанином, а происходил из Штатов. Так что имелись все шансы впервые поглядеть на него именно в ресторане и — как знать — сделать небольшой шаг к знакомству. Берфитт, разумеется, понимал, что его может пасти здешняя контрразведка, но вряд ли предполагал, что его личности придается такое значение и по его следам пустят агента из Лондона. Хотя, наверное, догадывался: его можно было назвать как угодно, но только не простодушным.

Однако никого похожего на Берфитта за чаем Докинг не обнаружил. Что ж, ничего особенного Б том, что Берфитта задержали дела, которых у него в Москве, как предполагалось, было достаточно много. Не показался он и вечером, в обеденный час. Но и это можно было объяснить теми же причинами; вполне вероятно, что он приглашен на обед одним из своих контрагентов: иначе в наши дни дела не делаются. Докинг, отобедав, вернулся в свой номер и приготовил к работе акустический аппарат, привезенный с собой. Проходя по коридору, он заранее вымерял шагами расстояние, отделявшее его^от апартаментов Берфитта, и теперь отрегулировал на шкале соответствующую фокусировку. Прибор, которым он пользовался, отличался от большинства подобных тем, что фиксировал звуки только на заданном расстоянии и в установленном направлении; других параметров для него просто не существовало. Как не существовало стен или иных препятствий. Докинг полагал, что такой моделью другие службы еще не обладали. Внешне аппарат выглядел как небольшой кассетник, который и на самом деле мог писать, воспроизводить записи. Так что не было ничего опасного в том, если официант, горничная либо случайный гость увидят это устройство.

Сыщик включил аппарат и принялся терпеливо ждать, время от времени чуть изменяя фокусировку: номер у Берфитта был, надо полагать, не менее просторным, чем этот. Но там стояло полное безмолвие. Только тикали часы: видимо, Берфитт возил с собой механический будильник или комбинированный; Докинг и сам пользовался таким. Однажды зазвонил телефон, но никто не подошел, и после четырех трелей аппарат умолк. В ванной редкие капли падали в раковину умывальника; в прихожей изредка включался и тихо урчал холодильник. Вот и все, что удалось услышать.

Британец дремал, откинувшись в кресле, не снимая наушников. Берфитт не появлялся, да и никто другой тоже. Докинг терпеливо ждал, хотя давно уже понял, что хозяин прослушиваемого номера этой ночью вряд ли появится. Может быть, он успел завести романтическое знакомство, но еще более вероятно, что его пригласили в какое-нибудь загородное поместье — или как это здесь называлось… Эти русские обычаи: охота, баня и, разумеется, выпивка, часто безудержная. В конце концов, Берфитг мог просто перебрать, стараясь не отставать и произвести на московских партнеров приятное впечатление; и сейчас он храпел где-нибудь, даже не в Москве.

В четыре часа утра Докинг снял наушники и встал. Сделал несколько движений, разминая затекшее тело. Из чемодана извлек электронно-механическую универсальную отмычку, настроил на исходные параметры, с удовлетворением глядя, как на глазах меняется профиль тонкой узкой пластинки. В халате и домашних туфлях сыщик вышел в коридор. Ночное освещение было неярким, кругом стояла тишина. В объемистые карманы халата Докинг уложил все, что, по его мнению, могло ему понадобиться. В баре он выбрал из множества бутылок водку, немного плеснул в стопку, прополоскал, морщась, рот и выплюнул в умывальник. То была страховка на всякий случай: выпил, сунулся не туда, ошибся дверью… Неспешной, неуверенной походкой Докинг приблизился к двери Берфитга. Отмычка сработала хорошо — уже на третьей секунде замок открылся. Гость вошел в номер и запер за собой дверь.

Глава четвертая

«Аль-Ахрам», Александрия, Египет:

«Минувшей ночью силы противовоздуглной обороны страны обнаружили самолет неизвестной принадлежности, летевший в воздушном пространстве Египта в северо-западном направлении на высоте более пяти тысяч метров, в эшелоне, предназначенном исключительно для военной авиации. Несмотря на неоднократные вызовы, нарушитель воздушного пространства (в тексте именно так) на связь не выходил, сигналов не подавал; не подчинился он также и приказам с настигших его двух истребителей, которые предложили ему совершить посадку, но, напротив, резко снизился с явным намерением уйти от преследования и продолжать полет. Каких-либо номеров и опознавательных знаков на самолете не было замечено. После всех предпринятых мер истребители были вынуждены открыть огонь на поражение и со свойственным нашим летчикам умением уничтожили цель. Самолет загорелся и упал в нескольких километрах к востоку от Ком-Омбо, где и взорвался. Жертв среди населения нет. В настоящее время комиссия Военного министерства находится на месте падения нарушителя, но пока еще не сделано никаких заявлений. Однако никто из разговаривавших с нашими корреспондентами представителей Военного министерства не отрицал возможности того, что на борту сбитого самолета находился пресловутый бета-углерод, исчезновением которого до сих пор взволнован весь западный мир».

* * *

Менотти приехал сразу; хотя по телефону ничего определенного ему не было сказано, он сообразил, что дело может принять серьезный оборот, если не наладить отношения с налоговой службой, пока не последовало следующих демаршей, иными словами — уплатить все, что с клиники причиталось. Нужны были деньги. Только осуществив вариант Берфитга, их можно было бы достать. Впрочем, слишком уж пугать профессора адвокат не собирался: он знал, что хирург может удариться в панику, а это лишь усугубит ситуацию.

Высокий, в синем в узкую белую полоску костюме, адвокат Менотти выглядел, как всегда, элегантно и ослепительно улыбался, как улыбаются женщинам. Профессора Юровица это раньше раздражало, но вскоре он привык; при всех своих манерах Менотти был первоклассным законником и человеком без предрассудков. А кроме того, доктор после переговоров с Берфиттом и тем же Менотти понял, что адвокат на самом деле был большой величиной в том полуиррациональном (с точки зрения доктора) мире, о котором сам Юровиц думал с изрядной долей брезгливости, но обойтись без коего не мог. Новый век привнес совершенно незнакомые принципы, в которых законное и преступное смешивалось до полной неразличимости и, уж во всяком случае, нераздельности. Впрочем, если подумать трезво, весь мир устроен подобным же образом; так что приходилось принимать Менотти таким, каким он был, — со всеми его светлыми и черными сторонами.

Сейчас Юровиц подробно изложил адвокату суть недавнего визита страхового деятеля. Менотти ненадолго задумался.

— Это еще далеко не самое страшное, — своеобразно утешил он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я имею в виду: если это был действительно страховщик.

— У него было… Да-да, понимаю… Я запомнил его фамилию — Горбик.

— Спасибо и на этом. Проверим… Менотги набрал номер.

— Лео? Это Марко… Слушай-ка, мне хотелось бы поговорить с Горбиком — это, насколько мне известно, парень из вашей фирмы, кажется, из юридической службы, или из контрольной… А как ему позвонить? В разъездах? Ну, хорошо. Спасибо. Разыщу его как-нибудь позже…

Он положил трубку.

— Такой действительно существует. Не исключено, что это был на самом деле их человек. Но вообще-то особых поводов для беспокойства нет, даже если за этим парнем стоит какая-то серьезная организация. До меня дошла информация о том, что страховщики консультировались с таможенной службой еще до того, как обратиться к вам. А где таможня, там вскоре появится и налоговый департамент. С ними будет разговаривать труднее всего. Впрочем, подобного следовало ожидать с самого начала. Я уже продумал кое-какие ходы.

— Очень своевременно, Марко. Очень.

— Я тоже так полагаю.

— И что же ты придумал? Считаю, что действовать надо быстро…

— Я всегда предпочитаю анализировать худший из всех возможных вариантов. Предположим, что вас намерены в чем-то обвинить и вызывают в суд.

— По какому же поводу?

— «Гортензии» могут вменить в вину два обстоятельства. Первое: клиника в своей отчетности умышленно занизила число проводимых операций и таким образом скрыла истинную величину доходов.

— Но мы, собственно…

— Мы это обвинение опровергаем весьма легко. Истинное количество совершенных операций отличается от официально указанного крайне незначительно, а именно только на число гуманитарных, бесплатных пересадок. При этом мы даже не пользовались той скидкой с суммы налогообложения, которая была официально установлена, хотя бесплатная операция клинике обходится недешево. Так что здесь мы всегда правы. Куда более серьезное дело — это количество использованных «Гортензией» трансплантатов. Разница довольно ощутима, и налоговый департамент зубами вцепится в недоплаченную пошлину на импорт медицинского оборудования и лекарственных материалов: трансплантаты проходят у них именно по этой статье. Здесь пахнет обвинением в контрабанде, а уж в неуплате пошлин наверняка. Но даже этот облегченный вариант связан с очень крупными штрафами, а может быть, и с возбуждением уголовного преследования.

— Этого-то я и боюсь.

— Естественно. Однако и тут есть выход.

— Говори.

— Мы ведь действительно получаем откуда-то эти криминальные трансплантаты — не из воздуха же они берутся! Пусть и они об этом узнают.

— Бы в уме?

— Не беспокойтесь. В полном. С точки зрения закона путь этот вполне легален. Ну, подумайте сами: что здесь такого? Местные власти прекрасно осведомлены о деятельности фонда «Призрение». Пациентами этого крайне человеколюбивого учреждения являются, как ясно уже из названия, ветераны многих войн. Причем не всякие ветераны, а люди совершенно несчастные. Бывшие храбрые вояки, мужественные парни, которым не повезло до такой степени, что у них не осталось ничего. У них нет здоровья; мало того, нет даже надежды когда-либо поправить его, потому что в приюты этой категории попадают лишь неизлечимо больные или очень тяжелые инвалиды, лишенные кто зрения, кто конечностей, люди с травмами позвоночника, способные передвигаться только в каталке — и то если ее кто-нибудь подталкивает, потому что на электрические, мне кажется, они денег так и не набрали. Эти инвалиды одиноки, у них не было семьи, или она погибла, или, наконец, давно отказалась и забыла о них. Так что если бы не эта форма благотворительности, они давно бы уже умерли от голода и сгнили в общей могиле для бедных. Это соответствует истине?

— Безусловно. Насколько я знаю, дело обстоит именно так.

— Вам это и должно быть известно, хотя бы потому, что время от времени некоторые врачи «Гортензии» навещают Пристань для оказания ветеранам посильной помощи. Я не ошибся?

— Да бросьте этот театр, Марко! Вы не хуже меня знаете, что многие из нас действительно там бывают и лечат — если что-то возможно лечить.

И, кстати, мы делаем это совершенно бескорыстно: брать деньги с этого, не побоюсь слова, святого учреждения было бы… э-э…

— Было бы слишком обременительно даже для закаленной врачебной совести. Я понимаю. Но идем дальше. После всего, что я сказал, вызывает ли удивление тот факт, что смертность в Пристани прискорбно высока? Нет, нисколько. Они все обречены. По сути дела, Пристань — это более или менее комфортабельная палата смертников, и все учреждение предназначено для эвтаназии, всего лишь для того, чтобы люди, с которыми жизнь обошлась так жестоко, хотя бы последнюю — увы, краткую — ее часть провели в человеческих условиях. Однако и они умирают достаточно часто. Если человек скончался — значит ли это, что он не может сыграть еще одну, самую последнюю свою роль в качестве донора органов? Иными словами, позволено ли прежде, чем предать его тело земле…

— Огню: там их кремируют.

— Прошу извинить. Итак: перед этой печальной процедурой вправе ли Пристань воспользоваться некоторыми частями организма покойного для пересадки их людям, у которых это последний шанс в жизни?

— Юридическая постановка вопроса, а не медицинская.

— Хорошо. С медицинской точки зрения, подобное возможно?

Профессор с трудом скрыл улыбку: адвокат разошелся так, словно и в самом деле выступал перед присяжными.

— Все зависит от конкретного случая, — пояснил он, будто читая лекцию в медицинском колледже. — Если скончавшийся не страдал тяжкими инфекционными заболеваниями, какие могли бы в дальнейшем, после пересадки тканей, нанести ущерб здоровью того, кому они пересажены, и если сами по себе эти органы вполне здоровы, такие переездки вполне оправданны. При условии, разумеется, что нужный орган изымается немедленно после наступления клинической смерти, изымается профессионально и вплоть до трансплантации содержится в необходимой для его полной сохранности среде.

— Очень хорошо. А в Пристани обстановка соответствует?

— M-м… Я бы сказал, что такие условия имеются.

— Вот и прелестно. Итак, медицинская сторона вопроса ясна. Что же касается юридической, то, насколько мне известно, при поступлении ветерана в Приют одним из основных условий служит подписание им документа, дающего Пристани право распорядиться именно так после кончины этого лица. Разумеется, такое завещание может быть в известных обстоятельствах оспорено родными и близкими усопшего даже в судебном порядке; однако мы уже говорили о том, что ветераны одиноки, а если родные где-то и есть, то им на все совершенно наплевать. Не забудьте, что речь идет об участниках жестоких локальных войн, происходящих черт знает где, не вызывающих интереса ни у кого, кроме самых заядлых альтруистов: Африка, Южная Америка, какие-то уголки Азии… Это не мировая война, не Вьетнам или Афганистан, не Балканы даже. Эти люди никому не нужны. Итак, если нечто подобное в Пристани и делается, то никакого нарушения закона при этом не происходит. Могут, конечно, по неопытности или просто незнанию пренебречь соответствующим документальным оформлением, однако за такое нарушение суд не карает, тут уже скорее область профессиональной этики.

— Вы правы.

— Далее. Пристань, как мы с вами уже отметили, учреждение небогатое.

— Это еще мягко сказано.

— И помощь, которую, по вашим словам, нередко оказывает «Гортензия» нашему бедному Приюту, им не оплачивается — я имею в виду деньги.

— Разумеется, нет.

— Но персонал Пристани наверняка испытывает немалую благодарность вам за эту поистине бесценную помощь.

— В данном случае вы правы. Хотя в современном обществе благодарность не является широко распространенной его чертой…

Эта одна из любимых тем профессора Юровица была адвокату давно известна.

— Разумеется. Но об этом потом. Итак, Пристань все же испытывает благодарность. И ощущает немалые моральные неудобства оттого, что не может компенсировать ваши услуги, не так ли?

— Ну, нечто подобное действительно имеет место.

— С другой же стороны, репутация «Гортензии» столь высока повсеместно, что наплыв желающих лечь в вашу клинику увеличивается, и вы начали испытывать недостаток в материалах для трансплантации. У вас возникали даже перебои, а кому-то вы были вынуждены отказать, что для вас очень тяжело и противоречит вашим принципам.

— Вряд ли можно сформулировать это положение лучше.

— И вот в один прекрасный день кому-то в Пристани пришла в голову светлая мысль: а не могут ли они хоть частично погасить свой моральный долг «Гортензии», предложив ей изымать и использовать для своей деятельности то, о чем мы с вами только что говорили, — пригодные для трансплантации органы скончавшихся в Пристани ветеранов. Допустим, вам сделали такое предложение и вы после тщательного обдумывания согласились.

— Так оно и было.

— Так или почти так — не играет роли. Важно другое: эти органы передаются в ваше распоряжение совершенно бесплатно, не так ли?

— Само собой разумеется! Их возможная стоимость многократно покрывается работой наших врачей в Пристани Ветеранов.

— Иными словами, вы их не покупаете. Не перевозите через границу. И, следовательно, не должны платить центы, пфенниги, су или мараведисы ни в качестве пошлины, ни в каком-либо другом качестве.

— Совершенно верно.

— С другой стороны, именно эти поступления трансплантатов, пусть не совсем официальные, но — и это главное — абсолютно законные и составляют разницу, к которой придираются страховщики и в которую, несомненно, вцепятся таможенники и налоговый департамент. Вот как мы с вами будем аргументировать в случае, если такая надобность возникнет.

— Все чудесно.

— Однако дело, видимо, примет более серьезный оборот.

— В чем суть?

— Мне звонили из Москвы.

— Кто? Берфитт?

— Нет. Он куда-то выехал. Но по его поручению. И новость, как мне сказали, не самая приятная. Вам известно такое имя — Докинг?

— А в чем дело? Ну, говорите же!

— Докинг прилетел в Москву.

— И зачем же он там оказался?

— А вы подумайте, — посоветовал Менотти. — И догадаетесь сами.

— Вы сказали: Берфитт уже вылетел куда-то?

— Сегодня рано утром — первым же рейсом. Вероятно, туда, в Африку, куда же еще? Надо предостеречь его. А вам следует скорее ехать в Москву. Главный врач, что присутствует там… ну тот, не помню, как его, из пражской клиники… совершенно не в курсе многих деталей. Вам надо быть там.

— Это легче сказать, чем сделать. Предупредить Берфитта вряд ли возможно, сейчас до него мы не доберемся. Но это же само по себе еще ничего не значит! А если здесь удар вслепую?.. Послушайте, мэтр. Пожалуйста, свяжитесь… кто там в Москве? Пусть они найдут Докинга и не спускают с него глаз. И если решат, что он становится по-настоящему опасен… ну, пусть действуют по обстановке! И побыстрее, пока Докинг не успел засеять Москву своими агентами.

— Не думаю, чтобы ему там это позволили.

— А я не исключаю, что он может прийти к какому-то соглашению с тамошним начальством. Все очень серьезно, адвокат. Поэтому начинайте действовать немедленно. Я, в свою очередь, сделаю то же самое. Но что касается моей поездки в Москву — она состоится, во всяком случае, не сегодня.

Петр Стефанович Загорский, известный ограниченному кругу друзей и деловых знакомых под прозвищем Роялист (вульгарного слова «кликуха» он не признавал), заканчивал обед у «Максима», когда перед его столиком возник мужчина. Загорский досадливо покосился, однако, узнав того, после секундного колебания кивнул ему на стул напротив себя и продолжал, смакуя, пить кофе. Подсевший знакомец вынул сигару, но, перехватив недовольный взгляд Роялиста, закуривать не стал.

— Прекрасная погода на дворе, — сказал Загорский, допив и прикоснувшись к губам салфеткой.

— Мне не нравится тополиный пух, — откликнулся сосед. — Хотя я искал вас по другому поводу. Загорский покачал головой.

— Зря потратили время, любезный — Он бросил салфетку на стол, провел пальцами по аккуратным седеющим усам. — Мне тоже не нравится эта природа. Так что я незамедлительно отбываю на воды.

— А если вас попросят отложить поездку на день-другой?

— На воды, за пределы отечества. В мою хибарку на Средиземном…

— Вы не ответили.

— Может быть, я и не собираюсь добавлять что-либо. Думается, сказанного достаточно для умеющего слушать.

— Я говорю очень серьезно, Роялист.

— Не помню, чтобы вы занимались историей… или музыкой хотя бы. Так что оставьте не свойственную вам терминологию. Серьезно?.. Хотел бы я знать уровень вашей серьезности.

— Меня попросил разыскать вас Банкир. После краткой паузы Загорский заметил:

— Звучит красиво… Чего же хочет… гм-гм… мистер Морган?

— Он просит вас нанести ему визит. Роялист поморщился.

— Это не предусмотрено моим календарем. Вообще в такое время года не хочется думать о работе…

— Он понимает. И просит передать, что все неудобства, связанные с нарушением ваших планов, будут учтены. От себя добавлю: если вы собрались отдыхать на юго-западе континента, благодарность Банкира окажется нелишней.

— Возможно, возможно… Он считал баранки?

— Если не ошибаюсь, он загнул шесть пальцев.

— Ах, вот как!..

Петр Стефанович позволил себе секунду-другую помолчать, серьезно размышляя.

— Кто же так нуждается в моих услугах?

— Некий иностранец.

— Интересно. Хорошо обеспечен?

— Вообще никто не проверял. Тут дело совершенно иного порядка. — Собеседник адмирала со значением поморгал. — Высокая политика, я так понимаю.

— Детали мне не нужны. Чем меньше осведомлен, тем спокойнее… в случае чего. Но мне надо знать: если там окажется что-нибудь… такое?

— Все ксивы — наши. Остальное не волнует.

— Устраивает.

С лацкана модного клубного пиджака Петр Стефанович сдул крошку. Вздохнул.

— Мои условия должны быть вам известны: полная предоплата.

— Никто не возражает.

— Если так, готов выслушать детали. Собеседник покосился по сторонам.

— Не турбуйтесь, — успокоил его Петр Стефанович. — Здесь все заботятся о своем здоровье и никому даже в голову не придет играть со мной во что-нибудь более сложное, чем «очко».

— Ну, раз вы даете гарантию… Слушайте внимательно.

Роялист выслушал и заявил:

— Может, кому-то жизнь перестала казаться привлекательной, но не мне. На улице, на пляже, в электричке или метро, или где… — это все варианты для начинающих, я буду работать только на месте: не в том возрасте, чтобы бегать трусцой по улицам и переулкам. С такими предложениями могли бы ко мне не обращаться.

— Туда соваться опасно — намусорено, дальше некуда. Да что я буду вас учить!..

— Нет, — возразил Петр Стефанович. — Все знают, что место работы определяю я. Я вам не рогожа трепаная с вокзала. У вас там хоть что-нибудь схвачено?

— Ситуация довольно сложная…

— Это ваши проблемы. Слушайте меня. Игра будет такая. Вы снимаете мне номер, и я туда въезжаю, как достойный гражданин. Номер нужен на неделю. Хотя засиживаться там, как понимаете, я не стану. Наутро вы посылаете мне факс на гостиницу — со срочным вызовом, ну, допустим, в Тюмень. Текст сугубо деловой. Билет на самолет. Чтобы выйти так же чисто, как я туда войду. Такси подгонять не надо: пусть все будет натурально.

— Не боитесь засветиться? На воздухе мы могли бы обеспечить вам страховку. А внутри — навряд ли.

Роялист усмехнулся.

— Что на меня можно навесить? — Он опустил глаза на свои длинные, музыкальные пальцы, поиграл ими. — Оружия на мне не найдут, а все прочее — семечки. Воспитанные люди выходят из дому в перчатках, даже в такую погоду. Короче, сколько вам нужно времени, чтобы подготовить мой выход? Включая финансовую сторону.

Собеседник ответил сразу, будто все продумав заранее:

— В пределах трех часов.

— Годится. Я успею уложить лахи. Обеспечьте мне надежную машину… ну, скажем, до Волоколамска. Там я сяду в поезд и прибуду самым обычным образом. В спальном вагоне. Обеспечьте мне место в нем. Билет с поезда — в спальном вагоне, но от Великих Лук — организую сам, а вы подготовите достойную встречу на вокзале, хорошую машину с казенным номером, чтобы доехать до гостиницы. Остальное уже моя забота.

— Улажено, — кивнул собеседник.

— И вот еще… Чтобы не было грязных бумажек, какие, помнится, вы мне подсунули в последний раз. Кстати, десять процентов от суммы — родными, остальное — как у людей. И тут, и там сотнями.

— Нет проблем.

— В таком случае и у меня тоже. Роялист едва успел поднять палец, как к нему поспешил обер.

* * *

Закрыв за собой дверь, Докинг неподвижно постоял с полминуты, прислушиваясь и привыкая к темноте. Темнота, правда, была не полной: с улицы пробивался свет. Номер обставлен так же, как и его собственный, и планировка такая же — только в зеркальном отражении. И в нем было пусто. Докинг вздохнул с облегчением: у него успело зародиться подозрение, что Берфитт в номере, но бездыханный.

Зато почти все остальное было на месте. В шкафу висели костюмы. Туфли стояли — шесть пар. Чемодан — один, хотя, судя по количеству платья, обуви и белья, должно быть самое малое два. Значит, Берфитт исчез с чемоданом. Куда-то выехал. За город. Или еще дальше. Собираясь, однако, вернуться.

Докинг осмотрел стол. Ничего интересного, кажется.

Сыщик вернулся к шкафу. Начал проверять карманы висевших пиджаков и брюк, попутно отметив, что тут остались пальто и плащ — там, куда отправился Берфитт, наверняка тепло. Обстоятельство, которое стоило взять на заметку.

Поиск оказался не бесплодным. В кармане одного из пиджаков обнаружился аккуратно сложенный листок бумаги. Какие-то рукописные заметки. По меньшей мере, странно. Кто же из деловых людей теперь пишет от руки? Он сам писал или кто-то адресовал это Берфитту? Сыщик вынул из кармана крохотный фонарик. Провел лучом по неровным строчкам. Написано кое-как. Вероятно, под рукой не нашлось ноутбука или неудобно было им воспользоваться. Да и бумага какая-то… Докинг потер ее пальцами. Похоже, салфетка. Значит, за обедом. Что же за срочность такая была? Что-то важное для Берфитта? Или ему дали координаты девицы, приходящей по вызову?

Нет, не девица. Что-то другое. «Приют лучш. место — 40 от кольцевой — лес. „Липки“. 20 га. Народный банк. Строения. Переделки миним. Подряжена польская строит, фирма. Обещать инвест, фонда. Решает Симоняк. Принимает. С ним 28».

Больше на салфетке ничего не было. Но и этого хватило.

Видимо, двадцать восьмого Берфитт будет в Москве или близ нее вести переговоры по этому вопросу. Сегодня двадцать третье. Через пять дней Берфитт должен приехать. А где он проведет эти пять дней? Поблизости, в гостях? Или еще где-то?

В остальном найти что-либо интересное не удалось. Ни в столе, ни в карманах. Так. Телефон. Что он даст? Хотя…

Сыщик приблизился к телефонному столику. Аппарат оказался с ответчиком. У Докинга был простой. Вероятно, за особую плату можно заменить. Ответчик, однако, отключен. Конечно, иначе он сработал бы, когда был звонок. А если что-то осталось на кассете?

Докинг включил магнитофон, предварительно уменьшив звук до предела.

Запись сохранилась только одна. На чистом английском: «Я мистер Берфитт. В настоящее время меня тут нет. Если хотите что-то передать, продиктуйте после короткого сигнала».

Сигнал. На английском же, но с заметным акцентом: «Мистер Берфитг, ваш заказ на билет до Май-руби выполнен. Получить билет и рассчитаться можете в регистратуре. Вылет завтра в соответствии с расписанием».

Значит, в Майруби. Что может интересовать его там? Британский сыщик напряг память. В этом городе нет клиники фонда. И нет в Ксении никаких Приютов. А где есть? Ну? Ты же помнишь, помнишь… В Раинде, недалеко от границы. Что же еще есть в Раинде? Как будто ничего. За исключением… Надо спокойно подумать. Без эмоций. Где находятся лаборатории «Братьев», откуда был вывезен весь запас пресловутого бета-углерода? В Зиаре, в Паниа-Мутомбо. Это Восточное Касаи. Если из этого городка отправить груз водным путем — по Санкуру, то можно попасть в другую реку — Касаи, а дальше-в Конго. Путь медленный и ненадежный. Если же игроки предпочли сухопутье, то через Паниа-Мутомбо проходит лишь одна дорога. В западном направлении она ведет в Канангу, столицу Западного Касаи, а потом приводит в Гиншасу.

Однако таскать такой груз через большие города не очень желательно.

Восточное же направление — это маленькие городки и местечки: Чафа, Сентери, Катанки и прочие. А под конец дорога эта приведет в горы Ми-тумбу, в город Букаву. Иными словами, на самую границу с Раиндой. Стоит только переправиться через неширокую Рузизи.

Хорошо. Но почему именно Раинда?

Да потому, что там еще не так давно шла жестокая междуусобица. На этнической почве. А там, где убивали, громили и жгли, всегда бывает меньше порядка и куда больше возможностей что-то хорошо спрятать. Надолго или ненадолго, все равно.

Томпсон Одинга находился именно в тех местах. А теперь в ту сторону направился Берфитт. Не совсем туда, правда. В Раинду отсюда вряд ли летают. А в Ксению — регулярно. Хотя от Майруби до Раинды путь не самый ближний. Откуда ближе? Из Уганды. Почему Берфитт не двинулся туда? Видимо, рейс его чем-то не устраивал. Так или иначе, он полетел в Майруби. И весьма возможно, что это как-то связано с его московскими переговорами. Не исключено, что не только с ними…

Конечно, так сразу однозначно не ответишь. Что ж, раз объекта здесь нет, то и ему, Докингу, в Москве делать нечего. Потратить эти дни на театры и галереи за казенный счет просто совесть не позволит. Да и дело не должно стоять. Значит, надо лететь в Майруби. Это один вариант. Есть и другой: разыскать господина — Симоняк, да? — и переговорить с ним; представиться… ну, хотя бы ревизором того же фонда, от имени которого выступает Берфитт, и выяснить, не превышает ли якобы тот своих полномочий.

Однако тут есть опасность: сети этот господин еще не в курсе дела, — возможно, что на двадцать восьмое назначена лишь первая встреча, — то твой визит только вспугнет, насторожит. Он поделится сомнениями с Берфиттом, и тот сразу же сообразит, что за ним приглядывают. Нет, пожалуй, лучше идти по следу, а не забегать вперед.

Значит, надо лететь. Хватит ли денег? Туда-обратно, да и там понадобятся, безусловно. Впрочем, на худой конец из Ксении Докинг обратится в Службу. Выругают, конечно, но он будет уже там. Если же известить сейчас, Фэрклот может просто запретить: мотив-то посторонний, начальника интересует рынок наркотиков и роль Берфитта в восстановлении наркотроп. О Приютах он и слышать не захочет, а уж об «углеродной» проблеме тем более: старик сильно обижен тем, что его организацию не подключили к этому горячему делу.

Ничего другого не остается, кроме полета на свой страх и риск. Впрочем, такое бывало, и не раз… Что ж, решено.

Докинг выключил магнитофон и вышел в коридор, как всегда, бесшумно.

Возле двери, что вела в его номер, стоя, по счастью, спиной к Докингу, работал человек в цветастой, дорогой пижаме. Немолодой, судя по затылку с густой проседью волос, подстриженных по старой моде. Человек пытался тихо и аккуратно справиться с замком Британский сыщик сомневался лишь долю секунды. Едва касаясь пола, приблизился, затаив дыхание, и занес над взломщиком руку. Докинг ударил его ребром ладони по горлу, чтобы выключить на долгое время, как раз в то мгновение, когда мужчина, словно печенками ощутив опасность, стал распрямляться и поворачиваться. Но не успел. Кулем осел на пол.

Отперев дверь, Докинг втащил тяжелое тело в номер. Полотенцами — ничего другого не пришло в голову — связал руки и ноги, а потом стянул их вместе за спиной.

Закончив процедуру, сыщик вытер лицо платком — просто так, чтобы успокоиться: противник действительно оказался не из молодых. К тому же совершенно безоружным — даже ножа не нашлось. Только отмычки. Ну и, естественно, руки. Десять длинных сильных пальцев.

Британский гость покачал головой. Случайный визит, захотели потрогать иностранца за бумажник? Стали бы ради такого среди ночи ломиться в номер, где всегда можно нарваться на сопротивление? Нет, вряд ли. Пожалуй, становилось слишком жарко. «Для моей натуры северянина», — подумал Докинг с усмешкой. Самая пора исчезнуть.

А с этим что делать? Сдать властям? Слишком многое придется объяснять. Ничего, найдут, дверь в номер он закрывать не будет. И вещи пусть останутся тут: с собой он возьмет только то, что понадобится в дороге. Все это, конечно, поставит в тупик московскую Службу, но с генералом он тоже свяжется оттуда, из Африки. Нельзя, чтобы кто-нибудь помешал, пусть даже коллеги…

Докинг собрался за несколько минут. Подумав, стащил с кровати простыню и привязал взломщика еще к дверной ручке спальни, чтобы ограничить свободу передвижения, если тот очнется раньше времени и попробует выбраться. Закончив, взял кейс и вышел; дверь оставил приотворенной.

Сыщик не хотел идти через холл: ему надо было исчезнуть незаметно. Это он понял, быстро построив логическую цепочку: человек в номере — скорее киллер, нежели грабитель вор приглядел бы апартаменты подороже, Докинг никак не походил на богатого туриста. Киллера кто-то послал. Кто? Вероятно, в Москве остались люди, страхующие Берфитта даже в его отсутствие. Британскую ищейку они каким-то образом расшифровали; возможно, кто-то предупредил их из Лондона. Это тема для разговора с Фэрклотом, но не сегодня, разумеется. Однако если Берфитга прикрывает серьезная организация, то как знать — нет ли у них ушей и в окружении генерала Мерсалофф? Не исключено. Вовсе нет. Поэтому о намерениях Докинга не должен знать никто.

Планировка старого здания была ему незнакома, однако для блага людей существуют планы эвакуации постояльцев в случае пожара; их не скрывают, наоборот — такая схема имеется в каждом номере. Докинг прихватил ее с собой, надеясь, что владельцы отеля простят ему этот ущерб. При помощи плана он нашел ближайший запасной выход, не охраняемый, поскольку двери были заперты. Но замки здесь, прямо скажем… м-да.

Оказавшись на улице, Докинг довольно быстро поймал такси. Узнав, во что обойдется поездка в аэропорт Шереметьево, про себя выругался, но водителю невозмутимо кивнул: «Let's go». Он откинулся на спинку сиденья, только сейчас позволив себе перевести дыхание.

Мерцалов был зол на весь мир: ему предстояло объясняться на Софийской набережной по поводу исчезновения при невыясненных обстоятельствах британского подданного, едва успевшего приехать в Москву и еще даже не явившегося в посольство. Он предвидел выражение лиц дипломатов его величества, когда они услышат о том, что пропавший, прибыв в Москву, первым делом отправился не в посольство и не в какую-нибудь коммерческую фирму, а в Службу. Сказать не скажут, но наверняка заподозрят, что удравший Докинг был нашим человеком, и сделают несколько дипломатически безукоризненных, но достаточно ядовитых замечаний по этому поводу.

— Куда же он, по-твоему, девался, Виталий? — уже не в первый раз спрашивал он полковника Надворова.

— Ищем… — односложно отвечал заместитель.

Все получилось не совсем так. Докинг действительно в посольстве не показывался, но там, видимо, что-то о нем знали — во всяком случае, больших глаз никто не сделал. Поинтересовались лишь возможными причинами исчезновения, по мнению генерала. Похищение? Или случайное совпадение: пропавший мог загулять, его могла задержать полиция, а тут решили воспользоваться этим и вломились в номер с целью ограбления? Мерцалов помычал неопределенно, подозревая, что над ним смеются: кто же в таком случае вырубил и спеленал ворюгу — Дух Святой? Однако вслух своего предположения не высказал, заметив, что это устанавливается, но предварительное дознание пока не дало ничего конкретного. Впрочем, заключил генерал, субъект задержан на месте преступления, в настоящее время его допрашивают, и по мере поступления информации посольство его величества будет ставиться в известность. Его поблагодарили за обещание; на том все и закончилось: чувствовалось, что дипломатам не очень-то хотелось влезать в это дело, они явно знали, чьим человеком был Докинг. Мерцалов попрощался и уехал.

Уже сидя в машине, он понял, что на самом деле следовало в первую очередь не в посольство ехать, а звонить Фэрклоту в Лондон. Лично он с шефом Докинга не был знаком, но знал о нем достаточно (как наверняка и Фэрклот о нем), и то, что он знал, вызывало уважение. Едва оказавшись в своем кабинете, он заказал разговор, уповая, что английский коллега окажется на месте, а не играет где-нибудь в гольф. Мерцалов почему-то был уверен, что высшие чины британских служб все свое свободное время посвящают этой игре.

Фэрклот, однако, откликнулся. Новость он выслушал не перебивая, а затем выразил свое недовольство:

— Весьма прискорбно. Тем более что, как позже выяснилось, в Москве ему делать было совершенно нечего, поскольку объект его внимания сейчас находится в другой части света. Я уже послал Докингу приказ возвратиться. Разве в посольстве вам не сообщили об этом? Нет? Ну, значит, не сочли нужным.

— Вы сказали: нечего делать в Москве. Иными словами, вы считаете, что транзит интересующих вас материалов через Москву невозможен7 Рад, что наши мнения совпадают.

— В принципе возможен. Но не теперь. Нам стало известно, что в самое ближайшее время груз пойдет по другой тропе. Именно туда я и хотел переориентировать Докинга.

Мерцалов почувствовал, как от сердца отлегло: значит, хотя бы не придется устраивать в столице скачек с препятствиями. И как бы в благодарность за такое облегчение спросил:

— Можем ли мы оказать вам какую-то помощь?

— Например? — удивился Фэрклот.

— Допустим, выслать на помощь кого-нибудь из наших опытных работников…

На самом деле высылать ему было некого, и он предложил просто так, уверенный в том, что гордый британец от любой помощи откажется. Бывали уже прецеденты.

Фэрклот же ответил:

— Туг понадобятся действительно опытные работники Если вы можете на непродолжительное время расстаться с одним-двумя из них, буду вам чрезвычайно признателен. Но, разумеется, главная моя просьба: найдите Докинга. Если он не погиб… Он мне очень нужен.

— Считайте, что люди уже у вас. А Докинга найдем обязательно, и, я надеюсь, еще сегодня, — заверил Мерцалов. Теперь уж приходилось держать слово…

Он поразмыслил. Ну что же, если ничего серьезного в ближайшие дни предпринимать не придется, можно, пожалуй, командировать Докукина — наберется опыта, парень молодой и, похоже, перспективный. А еще кого? Мерцалов невольно почесал в затылке. Ну, и пусть съездит Грибовский — наверное, в последний раз; он не так уже скор на ногу, зато тертый. Больше у Мерцалова и в самом деле никого не оставалось. Полчаса назад генерал получил распоряжение, для него не совсем неожиданное, но все же неприятное: продумать возможности подключения к интероперации «Углерод». С точки зрения Мерцалова, вероятность появления этого груза в Москве равна скорее величине отрицательной, однако в других российских краях, а еще вероятнее — в сопредельных странах, с которыми Россия тесно сотрудничала, такой поворот событий не исключался, в особенности если говорить о юге и юго-востоке; именно туда и требовалось сейчас направлять лучшие кадры. Да, Докукин и Грибовский, и то, как говорится, с кровью.

Он уже собрался вызвать их, однако решил первым делом выяснить, что там показал обнаруженный в номере Докинга человек. Произошло это недавно, его личность только устанавливалась; кто и зачем скрутил его, связано ли это с непонятным исчезновением англичанина или тут какое-то немыслимое стечение нелепостей — все было пока более чем туманным. Самым кратким путем к выяснению дела представлялось расколоть задержанного и уж тогда поступать по обстоятельствам. И тем не менее Мерцалов не мог заставить себя не продумывать возникавшие на ходу версии. Что и кем планировалось? Просто гостиничная кража? Список постояльцев «Империума» лежал у генерала на столе; несколько имен там были из тех, что на слуху у каждого интересующегося экономикой. Если бы решили заделать скачок, выбрали бы кого-нибудь из этих. Нет, тут не в краже дело…

Задержанный — киллер? Почему тогда на него ничего нет? На стрелков в компьютерах материалов, к сожалению, хоть завались, на мастеров пера навряд ли меньше, будь задержанный из них — его бы тоже быстро вычислили. Однако ни пальцы, ни облик, ни голос, ни радужки глаз — ничто не значилось в картотеке. Думать о возможной ошибке не приходилось: банком данных ведал Надворов, а у него всегда порядок. Так что задержанный был, похоже, со стороны. Уже пошла работа по раскручиванию его с другого конца. Когда оказалось, что он проживает в той же гостинице и поселился за несколько часов до происшествия, сыщики сразу же взялись за выяснение: откуда прибыл, кто таков, где живет постоянно — нормальное установление личности. Но на это, само собой, потребуется время, а если хочешь побыстрее, надо, чтобы раскололи его горячим, когда он еще не пришел как следует в себя и, главное, не оценил обстановки. Поэтому Мерцалов с самого начала дал команду: темнить, бросать клиента из одной крайности в другую, чтобы у него мозги совсем закрутились, может, тогда и снесет ненароком золотое яичко… Пропоет романс на тему, кто его послал и зачем…

Мерцалов снял трубку и позвонил.

«Да, — подумал он, выслушивая доклад. — Не тут-то было…» Закончив разговор, Фэрклот с минуту сидел с кислой миной на лице. Не очень-то честно это получилось; быть может, следовало откровенно сказать российскому коллеге или хотя бы дать понять, что особенно беспокоиться за Докинга не стоит? Однако, судя по тому, как быстро отреагировал противник на появление Докинга в Москве, там у них существовала утечка информации. Так что он поступил правильно.

Фэрклот вздохнул и принялся за другие дела.

* * *

Душитель Петр Стефанович Загорский по кличке Роялист по-настоящему пришел в себя, когда его грубо и бестактно на грузовом лифте спускали вниз и сажали в машину. Досадно, конечно, что опростоволосился, как баклан, но в машине он вел себя спокойно. Ему же было обещано: в случае веревки — выручат, даже не дав доехать до крутой конторы. Сидел и поглядывал по сторонам, в окошки, которые в этой машине ничем затемнены не были. И, только сообразив, что везут его куда-то вовсе не туда, стал подавать признаки жизни.

— Мы что же, на прогулку едем? — поинтересовался достаточно независимо. — Или водила новый? Не туда вроде бы свернули…

— Да туда, туда, — успокоил его сидящий справа, тот самый, что на своем горбу тащил его по коридору и потом от лифта до машины, здоровый такой амбал. — Туда, не порть себе печень.

Петру Стефановичу стало, однако, немного не по себе, когда он прикинул, куда же таким путем они могут попасть. Дорога незнакомая, и те, кто обещал выручить, здесь их ждать не станут…

— А вы уверены, что мне именно туда нужно? — решил он помочь сопровождающим.

— Куда надо, туда и попадешь. Или, может, пописать захотел? Так придется потерпеть.

Тут Роялисту пришла в голову одна мысль, и его вовсе замутило. Фраер, которого его подрядили завалить, мог быть и не фраером на самом деле, а человеком авторитетным, возможно, даже в законе, мало ли что иностранец: в наше время большие дела делаются поверх границ. А если так, то не в милицию его сейчас везут, а на разборку, откуда ему живым уже точно не выйти, да и перед смертью придется вынести серьезное обхождение. Вот это на самом деле нехорошо, и душитель затосковал, утешаясь мыслью, что такому мастеру, как он, пропасть ни за понюх табаку не дадут. Он ведь нужен, он тонкий специалист…

— Да господа, — сказал Загорский, — с какой стати такие строгости? Ну, перебрал вчера, было дело, при моем возрасте много уже нельзя, но случается. А дальше я и не знаю, что стряслось. Может, я по туманности рассудка не в свой номер попал, двери все одинаковые…

— А гребенки тебе что, вместо ключа в гостинице выдали? — по фене поинтересовался тот же, что предлагал потерпеть.

Хотя сосед ботал по фене, для Роялиста это не проясняло обстановки: и деловой мог быть, и мент с таким же успехом. Феня — дело не секретное. Петр Стефанович все же решил замутить.

— Позвольте узнать, а при чем здесь моя расческа?

— Да не води коридором, — посоветовал все тот же сосед. — Побереги голос. Еще пригодится.

Роялист внял совету и на некоторое время в самом деле умолк. Сопровождающие же лениво переговаривались между собой, пока водила исправно крутил баранку. А говорили они — словно больше не о чем было — именно о Петре Стефановиче: строили прогнозы по поводу ближайшей его судьбы.

— Он там наверняка не один толокся. Его дело было впустить, а брали другие ребята. А он скорее всего стал права качать, вот они и решили над ним подшутить. Иначе куда бы жилец девался? И ничего в номере не нашли, из-за чего стоило бы огород городить?

— А ты видал, что ничего не было7 Если люди крутились, они все бумаги и прихватили.

— Испортили дело. Теперь туда и близко не подходи…

Это звучало уже вроде бы не по-ментовски, но могло оказаться простой покупкой, так что спешить не следовало.

— По закону, надо у них забрать.

— Адреса не оставили.

— А вот он, адрес, — с нами едет. Чего еще?

— Волосатик этот? Думаешь, он своих в сундук заложит? Ты на него погляди: гнедой — дальше некуда…

— У Куцего не заложит? Такую чечетку спляшет всем на удивление, что сам потом не поверит.

Куцый… Что-то такое Роялист слышал. Лично, правда, не сталкивался. Он от кодлы вообще стоял поодаль, не марался, да и безопаснее так. Куцый, Куцый…

— Господа, куда же вы все-таки меня везете? На этот раз другой ответил — непонятно, всерьез ли:

— На Петровку — куда же еще?

Однако Роялисту в это не поверилось, и он стал продумывать дальнейший разговор. «Я ведь человек маленький, ничего не знаю, мне сказали — ну и пошел. Болтали — там Вашингтонов полно, вот и решился на абордаж. Я же никому ничего не сделал». Тут его непременно спросят: «Сказал-то кто?» — как бы невзначай поинтересуются. Ответить им придется так: «Не знаю, как его кличут. И от кого он, тоже нет понятия». Они спросят: «А если показать — нарисуешь?» Здесь он задумается: «Да, пожалуй, смогу…» — «Встречал раньше?» — «Не вспоминаю. Так, чтобы знакомым быть, — нет, точно». И тут…

Роялисту настолько не понравилось, что он решил заговорить вслух — просто так, ибо молчать было страшнее.

— Все же, господа, вы могли бы ответить…

— Да ну, — сказал правый. — Что мы с тобой языками стучать будем? Наше дело тебя доставить, а там уж найдется, кому с тобой потолковать.

Пока Роялист размышлял, правый сосед подался вперед и взял телефонную трубку. Петр Стефанович насторожился. Машина, в которой они ехали, была без милицейских признаков; номера он заметить не успел, когда его заталкивали в кабину. Водила и спутники в гражданском. Но это и менты могли быть, и кто угодно. Авось из разговора что-нибудь понять удастся.

— Сева, — сказал правый в трубку, — куда нам этого баклана везти? Где с ним толковать будут?

Ему ответили что-то — так тихо, что ничего не разберешь.

— Ага, усек. — Звонивший обратился к водиле: — Степа, подкинь нас до Подольских Курсантов…

Роялист Москву знал неплохо и эту улицу тоже помнил: далеко, у черта на рогах, в глухом углу, станция Покровская поблизости, а рядом сплошная зелень, если надо кого зарыть — далеко ходить не придется. И он совсем приуныл. Нет, как бы не пришлось ему сегодня досрочно освободиться: его скорее всего не менты взяли. Значит, он не того хотел замокрить — не фраера, либо — такое тоже могло случиться — свое задание он выполнял правильно, но вместо честного расчета его сейчас хотели просто начисто заделать, чтобы концы в воду.

— Ребята… — проговорил он просительно. — А может…

— Заткнись, — посоветовали ему равнодушно. — Голос береги. Он тебе вскорости ой-ой как понадобится.

Роялист умолк, думая о том, что жил он, если мерить по мировым стандартам, плохо, убого, хотя и считался специалистом: заказов было мало, да и цены… Правда, на службе было ничего — но сравнению с другими, конечно. Но служба вся вышла, и хватит о ней. А жизни в свое удовольствие вовсе не было, даже последними финагами воспользоваться не успеет. Невезуха. Хотя заначить их он сумел, и вроде бы надежно, так что эти падды с него никакого навара иметь не будут.

Однако против судьбы не попрешь, если только не подфартит. Хотя может и подфартить, а?

Машина между тем все дальше увозила его от центра столицы. И страх Петра Стефановича возрастал пропорционально мельканию цифр на спидометре.

* * *

Мерцалов выслушал доклад своего подчиненного.

— Ну что же, правильно. Нагоните на него побольше страху и выясните, кто заказывал убийство. Если он действительно киллер…

— Прямых доказательств нет. Но вот Сердюк говорит, что когда-то встречался с ним.

— Ладно. Докладывайте о ходе работы.

— Полковник Надворов приказал привезти задержанного к нему.

Мерцалов поморщился.

— Рано. Поработайте еще там. Так что отставить перевозку.

Закончив разговор, Мерцалов задумался.

Пожалуй, он поторопился, обещав вдруг Фэрклоту помочь людьми. Хотя бы одним человеком. Шеф британской Службы был недоволен отсутствием своего сотрудника. Англичанин исходил из того, что раз интересующий его объект из Москвы убыл, значит, Докингу незачем было ехать сюда.

Однако Мерцалову все больше казалось, что если бы Докинг здесь ничего не нашел, на него не стали бы замахиваться. Его никто тут не знал; по виду он никак не походил на человека с толстой пачкой долларов или евров в кармане, одет был — по московским, по «новорусским» понятиям — более чем скромно. Зачем же он понадобился? Вывод один: для того чтобы устранить его. Пошел на дело, судя по первым докладам, не маньяк или пьяный хулиган, не обиженный на весь мир прыщавый подросток. И не субъект, страдающий от недостатка травки и готовый на все, чтобы добыть ее. Такой будет искать жертву где угодно, только не в гостинице «Империум» среди ночи.

Выходило, что впервые приехавшего в Москву британского сыщика кто-то все же узнал, то есть встречал его раньше. Следовательно, бывал за границей. Надо поинтересоваться у Фэрклота, в каких операциях Докинг участвовал в последние несколько лет? И проверить, кто из наших авторитетных лиц в эти же годы выезжал за рубеж и куда именно? А получив то и другое, посмотреть, где пересеклись орбиты…

Это одно. Второе: человек, знавший Докинга, увидев его в Москве, испугался. Причина одна: англичанин представлял для неизвестного опасность. Очень серьезную. Иначе сразу на такие крутые меры не пошли бы. Этот человек, естественно, не мог знать, зачем именно приехал сюда английский полицейский. Берфитг вне подозрений: он вылетел из России еще до приезда Докинга, выехал официально, по собственному паспорту.

Итак, некто пришел к выводу, что Докинг прибыл сюда либо затем, чтобы — с нашей, разумеется, помощью — взять его, либо помешать ему реализовать затеянное им дело. Имеет это отношение к Берфитгу или нет, неизвестно.

Следовательно, придется снова беспокоить Фэрклота, хотя и крайне неловко: сначала взять назад свое обещание дать людей — даже этих двоих, Грибовского и Докукина, придется бросить на дело о бета-углероде, везти который в Россию никто и не думает, а после этого просить о помощи: дайте, мол, мне все, что можете, по Докингу, и не фигурировал ли в его делах какой-нибудь россиянин…

Нет, так нельзя. Надо ему дать хотя бы одного работника. Пусть одного, зато хорошего. Эх, с великой охотой предложил бы ему Мерцалов такого человека, если бы он имелся…

Минут десять генерал сидел, опустив голову, как бы размышляя, на самом же деле просто медитировал. Подобный отдых ему бывал необходим. Потом встрепенулся и провозгласил:

— А подать сюда Тяпкина-Ляпкина!

Он нажал звонок. Вошедшего секретаря попросил:

— Найдите мне Милова.

— Сергей Симонович!

— Все знаю. Что он не на службе, а в отставке.

Что он обретается неизвестно где — в промежутке между Северным полюсом и Южным. Тем не менее он мне нужен. Не далее… не далее чем завтра я должен если не увидеть, то, во всяком случае, связаться с ним.

Секретарь был офицером молодым и честолюбивым и потому сказал:

— Товарищ генерал, может быть, вы разрешите мне заняться этим делом? Английский у меня — свободно…

— При чем туг английский?

— Вы разговаривали нынче с Лондоном. Может быть, нужно туда что-нибудь отвезти? Я готов ехать. Помедлив, Мерцалов кивнул.

— Поезжайте. И немедленно. Только не в Лондон — еще успеете, а на станцию телесвязи. Передайте там мое приказание: найти Милова, при необходимости обращаясь к антиконтрабандным комиссиям разных стран, вызвать на связь и переключить на меня.

— Откуда же у него, если он к тому же неизвестно где, возьмется приемник телесвязи? Даже если бы он у Милова сохранился, какой, извините за выражение, дурак потащит аппарат с собой куда-то в субтропики, на отдых?

— Вы Милова знаете?

— Конечно. Когда я начинал работать, он еще был…

— Вот вы, оказывается, сколько у нас работаете. И в самом деле, пора вас перевести из канцелярии… А вот о Милове вы понятия не имеете.

Лейтенант промолчал, однако лицо его свидетельствовало о полном несогласии с начальством.

— Если бы вы его знали, лейтенант, — начал Мерцалов медленно, — вам было бы известно, как дважды два: даже выходя на десятиминутную прогулку, он берет с собой все, что может понадобиться для срочной работы. А тут как-никак в другое полушарие отправился, то ли в Западное, то ли в Южное…

Одним словом, где Милов — там и его техника: все, что нужно милиционеру, находящемуся в свободном полете… Уяснили?

— Так точно.

— Выполняйте.

* * *

Роялиста привезли, вытряхнули из машины во дворике небольшого темного дома. Настолько темно было вокруг, что киллеру показалось вдруг, что вот подфартило и можно смыться даже со связанными руками… Он сделал легкий непринужденный шажок в сторону и тут же получил по шее. Удар сопровождался наставлением:

— Шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству, ноги выдираются без предупреждения. Усек?

— Усек, — пробормотал Петр Стефанович.

— Сроков-то много мотал? — более дружелюбно поинтересовался его сопровождающий.

— Сколько было — все мои, — ощетинился Роялист, снова нарываясь, возможно, на неприятности. Но тут второй сопровождающий вышел из темного дома.

— Давай его туда. А ты, — это было сказано уже водителю, — будь на месте. Потом гетман скажет.

По едва освещенной лестнице пришлось подниматься на второй этаж. В комнате оказалось неожиданно светло. Просто окна были плотно занавешены. Мебели почти никакой — несколько стульев и стол. И за столом этим сидел человек столь внушительного и безжалостного вида, что Роялисту снова сделалось не по себе.

— Ну, падло, — сказал человек за столом. — Петь будешь? Или тебе глотку прочистить? Мы можем.

— Ничего не знаю… — пробормотал Петр Стефанович и повторил громко: — Ничего не знаю, ничего. Маму мне дайте…

Рассчитывал он на то, что блатной эту «маму» поймет, мусор же — далеко не всякий.

— Маму, значит, — проговорил сидевший. — А я и есть мама. Так что думай. Одну минуту. Больше не могу Время не ждет, милый, нам еще потом за твоей географией ехать, справедливость соблюдать…

Знают, понял Петр Стефанович. И про деньги мои знают, абреки, кошатники, три погибели на них… Ну что же это такое, Господи! Откуда? Видать, кто меня подрядил — тот и заложил в сундук, продал этим на ходу. Оттого и грины сунули так легко: знали, что к ним вернутся. Но за что, за что? За то, что я этого не смог? Ну, не повезло, бывает со всяким, кто мог угадать, что тот не в номере, а куда-то шастанул… Что они теперь со мной7 Ведь наверняка боятся, что я в случае чего их теплыми сдам, а значит, хана мне, кранты…

Ему стало вовсе не по себе.

— Западало делаете, — сказал он, держась из последних сил.

— Ты так считаешь? Ну, давай тогда потолкуем, разберемся…

Глава пятая

"Снова «Таймс оф Индиа», первая полоса:

"Пожелавший остаться неизвестным источник в Министерстве внутренних дел сообщил нашему корреспонденту, что весьма вероятно, что один из неустановленных самолетов, пролетавших над полуостровом в день похищения запаса бета-углерода, имел на борту именно этот груз. После того как самолет благополучно приземлился невдалеке от Амба-лы, спутниковым наблюдением был зафиксирован караван из нескольких машин, направлявшийся на запад, к границе с Пакистаном. Из-за сильной облачности в этом районе проследить машины на всем пути их следования оказалось невозможным; местонахождение каравана в настоящее время неизвестно.

Мы хотели бы услышать мнение правительства страны по поводу того, означает ли это, что мы должны в ближайшее время ждать ядерного нападения со стороны державы, испытывающей в отношении демократической Индии традиционно недоброжелательные чувства? Намерено ли правительство принять какие-либо эффективные меры, направленные на умиротворение обстановки в Кашмире?"

* * *

— По-моему, мы явно не туда заехали, — пробормотал Милов, отчаянно выкручивая баранку, чтобы не воткнуться в «кэдди», только что лихо подрезавший джипу нос. — Нас перенесло куда-то в Париж, а может, в Мюнхен или Будапешт. В Москве после этого езда покажется, чего доброго, сплошным удовольствием. Да к тому же еще левостороннее движение — без привычки…

И в самом деле, уже на подступах к Майруби шоссе оказалось забитым и отвлечься от дороги нельзя было ни на секунду. В самом же городе, который походил на американский или австралийский, ехать стало и того труднее. А припарковаться казалось просто невозможно: в шеренгах машин вдоль тротуаров не просматривалось ни единой щелки. Улицы были заполнены автомобилями, автобусами, туристами, торговцами, по сторонам возвышались дома, порой очень интересные — сплошное стекло, высоченные арки, какие-то башни на крыше… Пальмы, велосипедаы, люди — черные, белые, индусы, арабы…

— Надо купить план, — решила более привычная к такой обстановке Ева. — И разыскать хоть какой-нибудь отель.

— Вряд ли стоит особенно засвечиваться туг, — не согласился Милов. — Может быть, поищем сразу воздушное агентство? А еще раньше — полицию.

Помнишь, как нас обшаривали на границе? Строгий режим, скорее всего из-за этого самого углерода. Будь уверена, наши имена у них уже в списке. Как и то, что виза у меня, да и у тебя, по-моему, тоже всего лишь транзитная, у нас нет права останавливаться в стране даже на небольшой срок.

— По-моему, нам и незачем тут задерживаться. Конечно, город приятный, не жарко, после нашей поездки неплохо было бы отдохнуть, запастись сувенирами… Но у нас осталось так мало времени, что зря терять его здесь, право же, не стоит!

— Если бы мы не видели того, что происходило. Нельзя же оставить это без последствий! Закон требует…

— Да почему? Какое тебе, в конце концов, дело до здешних проблем?

Милов вздохнул и лишь дернул плечом, тем самым отвечая на недоуменный вопрос Евы. И она поняла — настолько она этого человека уже знала. Ей оставалось только поинтересоваться:

— Как мы найдем тут хоть что-нибудь без карты?

— Попробуем, — усмехнулся Милов. — Авось машина сама приведет.

Это «авось» он проговорил по-русски: не смог найти английского эквивалента. И тут же включил компьютер. Загрузил список городов, заложенных в память, надеясь, что почти двухмиллионный Май-руби не окажется забытым. Конечно, если бы его программировали в Штатах или России, могли бы и пренебречь, однако для Израиля Ксения была не такой уж далью.

Так и получилось. Майруби нашелся, а вслед за тем высветился его план, на котором крохотным рубином обозначился и сам джип, перемещавшийся на какие-то доли миллиметра.

— Поищи там; надеюсь, это тебя не затруднит, — попросил Милов, в очередной раз увертываясь от дорожной неприятности.

Ева занялась компьютером.

— Если никуда не будем сворачивать, — сказала она через минуту, — то окажемся на шоссе, что ведет к аэропорту Кувала.

— Это тупик?

— Нет, дальше дорога идет на Нонбасу.

— Где нас, вероятно, ждут, — хмуро заключил Милов. — А с другой стороны к аэропорту нельзя подобраться?

— Можно, — ответила Ева. — Небольшой крюк, миль пятьсот всего-навсего, — и два пересечения границы: в Данзанию и обратно. Уже без виз, между прочим. А на большой дороге контрольный пункт наверняка имеется. Зато увидим Килиманджаро, хотя и издали…

— Соблазнительно, — усмехнулся Милов, — но придется отложить. Значит, ничего другого не остается, как рисковать. Сильно подозреваю, что на выезде из города нас будут поджидать. Ну, ты нашла полицейское управление?

— А как это сделать?

— Погоди, сейчас вспомню… Ага, надо нажать S и О: должен открыться список государственных учреждений.

Ева выполнила задание.

— Боюсь, — сказала она затем, — что мне в этом не разобраться.

Покосившись на экран, Милов усмехнулся. Очертания знаков были знакомы, но язык так и остался для него неведомым. Алиф, бет, гамел, делег… Сохранилось от тех, кто снаряжал машину, — от ее хозяев.

— Да, действительно. Зияющие пробелы в нашем образовании. Что ж, зададим еще одну нашему смышленому штурману. Наверняка он окажется еще и полиглотом — сильно надеюсь…

Мысленно он сейчас очень хвалил себя за то, что, получая машину, не поленился всерьез разобраться в многообразных возможностях ее спецоборудования; благословил и судьбу — за то, что в пережитых приключениях оно не пострадало. Впрочем, конструкторы позаботились о том, чтобы укрыть электронику понадежнее. Милов поднапряг память и, лишь на доли секунды отрывая взгляд от улицы, набрал на компьютере нужный код.

— Ну, вот. Он и английским владеет не хуже. На этот раз в списке можно было разобраться без труда.

— Есть адрес, — сказала Ева.

— Вот и прекрасно. Однако сперва хотелось бы убедиться, что мы не тащим за собой хвост. Незачем привозить его. Ну-ка… Кажется, режим зеркала у них включается вот так? Нажми М и R.

Ева так и сделала.

На экране справа появилось окно с изображением улицы, по которой они сейчас ехали (у Милова не было времени разбираться в мелком шрифте ее названия). Рубиновый индикатор джипа находился в верху картинки, а ниже остальная видимая на мониторе часть улицы была усеяна зелеными огоньками, медленно перемещавшимися друг относительно друга, а все вместе — к скользившим назад контурам застройки.

— Десяти минут хватит… — пробормотал Милов, задавая аппарату нужный режим. И попросил Еву: — Следи внимательно. Если какая-то тележка в течение десяти минут будет держаться за нами примерно на одном расстоянии и на той же скорости, она обозначится белым мигающим огоньком. Это и будет, вернее всего, хвост.

— Интересно, как это может получиться?

— Предельно просто: от нас через спутник на них и обратно — на наш приемник.

— О да, проще не бывает, не так ли?

— Ладно, ироничный человек. Только следи внимательно.

— Постараюсь, — согласилась Ева. — Сигарету?

— Потом…

Она закурила и, откинувшись поудобнее, стала глядеть на экран. Милов тем временем, проявив некоторое нахальство, перестроился и несколько сбавил скорость, вызывая шумное недовольство прочих участников движения. Водитель задней машины, обгоняя, что-то сердито выкрикнул по-арабски. Милов невозмутимо смотрел перед собой.

— Неудивительно, номер-то у нас египетский, — заметил он.

— Есть белый, — сказала Ева.

— Рановато… Что он там сделал?

— Перестроился — точно так же, как мы. И держит ту же скорость. А вот теперь погас…

— Это еще ничего не дает: могла быть случайность. Но вот если он…

— Осторожно!

— Вижу, вижу…

Здоровенный трейлер, впритык за которым они тащились, часто замигал и совсем уже сбавил скорость: возможно, собирался взять правый поворот. Милов тоже сбросил газ.

— Тебе не хочется обогнать его? — поинтересовалась Ева. — Терпеть не могу тащиться так — словно во сне…

— Во сне часто бывает и наоборот, — ответил Милов. — А как там?..

— Белый снова горит, — перебила его спутница.

Ехавшие сзади, сигналя, обгоняли их; отмеченная белым огоньком машина, однако, сохраняла дистанцию.

— Ну вот, теперь более или менее ясно, — сказал Милов. — Видишь, а ты говорила: въехали благополучно…

— Ну и что, он будет тащиться за нами до самого конца?

— Пока им не станет ясно, куда мы едем.

— До самого аэропорта? Или только до посольства?

— Ну, туда мы их, надеюсь, не дотащим. Но до ближайшей стоянки возможно. Посмотри по плану: есть что-нибудь такое поблизости — гараж, стоянка, хотя бы заправка?

— Боюсь, что наш локатор берет не очень далеко, не более километра. Стоянку на плане я вижу, а вот есть ли там места — неизвестно.

— О'кей. Можем поиграть с ними в кошки-мышки. Одного только не понимаю… Оборудования, как у нас, у них наверняка нет. Каким же способом?.. Ага, сообразил. Они пометили нас еще гам, на дороге. А я и не догадался проверить. Ну что же, лучше поздно, чем никогда. Пожалуй, придется нам несколько секунд обойтись без плана. Зато увидим свою собственную схему.

Он переключил клавиши, следя только за тем, чтобы не врезаться в трейлер, тащившийся на последнем издыхании. План улицы исчез, осталась только полоса справа с движущимися огоньками; зато на широкой левой части экрана зазмеились какие-то путаные линии, квадратики, треугольники, кружки — белые, зеленые, голубые, желтые — и одна красная то ли звездочка, то ли шестеренка.

— Так и есть, — сказал Милов удовлетворенно. — «Жучок». Такой породистый «жучок»… И обитает он под номерным знаком, между верхней его частью и панелью багажника… Потому они и видят нас, не приближаясь.

Он снова переключил компьютер на схему города.

— Где, ты говоришь, ближайшая заправка? Хотя ладно, сейчас все узнаем сами.

Милов нажал на отдельно расположенную желтую клавишу с надписью: «Необходима заправка».

Прошла секунда, другая — и на плане возникла красная ломаная линия. Не очень длинная.

— Прелестно, — констатировал Милов. — Перестраиваемся влево, потом разворот, немного проехать — и направо, до самого танка.

Он стал решительно протискиваться в левый ряд. Недовольно гудя, его пропускали: водителю любой легковушки было ясно, что при контакте с джипом гораздо больше пострадает хрупкий лимузин или «седан».

— Что там белый?

— Повторяет наш маневр.

— Посмотрим, насколько это ему удастся… И Милов с удовольствием выжал акселератор. Впереди уже виднелся знак разворота.

* * *

— Мисс Кальдер, — проговорил Берфитт доброжелательно, — как по-вашему, электроника нас не подведет?

— Электроникой, сэр, у нас по-прежнему ведает Вернер. Или что-то изменилось, о чем я ничего не знаю?

— Никаких перемен не произошло. Но на маршруте работаете с нею вы, и мне кажется не лишним знать ваше мнение.

— Что ж… — сказала она, продолжая сидеть, как девочка на экзамене: колени плотно сжаты, полы халата прикрывают ноги до самых щиколоток. — Проверку мы производим как полагается, дважды в сутки; приборы работают отлично, реакция пациентов нормальная.

— Как понимать это — нормальная? Нормальная на нынешний день или настолько, насколько вообще возможно?

— На сегодня, разумеется. По теперешнему их состоянию.

— Забудьте об этом, мисс Кальдер. Состояние их несколько ухудшится. Но продлить восстановительный период мы не сможем ни на один день.

Туг она позволила себе несколько приподнять брови. Черт бы побрал, в таком, совершенно невинном, казалось, движении таился некий призыв. Интересно, сама она сознавала это? Однако голос ее разрушил возникшее было впечатление: интонации были холодными, деловыми.

— Положение сильно осложнится, сэр.

— Я и сам понимаю. И все же другого выхода нет. Что следует сделать?

— Чтобы быстрее довести реакцию до нормы?

— Именно.

Мисс Кальдер медленно опустила длинные ресницы — в знак того, что ситуация ей понятна. Подумав немного, она сказала:

— Стоит усилить сигнал. Его мощность способна перекрыть остающуюся притупленность их реакции.

— А как это усиление скажется на внешнем виде?

— Я думаю, что изменения не будут бросаться в глаза. Несколько повышенная резкость в движениях, наверное… Хотя от них и так никто ведь не будет ожидать абсолютно нормального поведения.

— Вероятно, вы правы. Мисс Кальдер, если не ошибаюсь, для передачи усиленного сигнала придется пользоваться иным источником?

— Совершенно определенно, сэр. При сохранении тех же самых частот нужно другое питание и другой генератор.

— Они у вас есть? С ними все в порядке?

Далее последовал ответ, в котором Берфитт, пожалуй, единственный раз ошибся. Вместо «да, разумеется, сэр» она проговорила после едва уловимой паузы:

— Все-таки более полную информацию об этом сможет дать Вернер.

— А вы что же, не в курсе?

— Отчасти. Я знаю, что у нас должны быть два усиленных источника — рабочий и резервный.

— Должны! Вы хотите сказать, что их нет?

— Рабочий, во всяком случае, имеется.

— А запасной?

— Я давно его не видела. И он не проходил проверки.

— Как понимать «давно»?

— Последний раз его проверял не Вернер даже, а Клеско.

«Не Клеско, а Клячко, — с некоторой досадой подумал Берфитг. — Не могут правильно выговорить имя…» Вслух же он сказал:

— Клеско… Это когда же — перед тем, как он заболел и вам пришлось с ним расстаться?

— Совершенно верно.

Мисс Кальдер, похоже, нимало не удивилась тому, что гость так хорошо ориентировался в истории Приюта.

— Но ведь он тогда обязан был передать все Вернеру? — В интонации Берфигта прозвучало недоумение.

Мисс Кальдер снова пожала плечами — тем же волнующим движением. Берфитт невольно заметил, что при этом ее грудь под халатом приподнялась. «Интересно, что на ней там еще надето, кроме халата?» — подумал он и не на шутку разозлился на себя.

— Вероятно, он так и сделал.

— Но вы только что заметили…

— Я сказала, сэр, что с тех пор резервный прибор не попадался мне на глаза. А где именно он сейчас находится, Вернер, безусловно, знает лучше, чем я.

Берфитт сердито схватил трубку.

— Вернера немедленно ко мне!

Считая разговор законченным, мисс Кальдер встала. Это выглядело почти демонстрацией на подиуме.

— Я могу быть свободной, сэр?

— Нет. Садитесь и обождите. Я хочу, чтобы вы присутствовали. Курите, если угодно.

— Благодарю.

Берфитт отвернулся, чтобы не видеть, откуда она там станет извлекать сигареты. Может быть, из трусов, черт ее знает, она, похоже, способна на… Ну а почему бы и не?.. Нет, отложить до конца операции. Она ведь приедет вместе со всеми, а там…

— Мисс Кальдер, вам приходилось бывать в Москве?

Ответить женщина не успела: в дверь коротко постучали и на пороге возник Вернер.

— Вам сегодня же понадобятся походные генераторы повышенной мощности, — сказал ему Берфитт официальным тоном. — Оба. Кстати, мисс Кальдер сообщила мне, что резервный давно уже не проходил проверки. Потрудитесь объяснить, почему так грубо нарушается инструкция. Это ведь не мясорубки, Вернер, это тонкие приборы.. Ну?

Вернер проглотил комок.

— Не слышу ответа! Или вы еще не вполне пришли в себя после того, как вас обставши наши постояльцы — словно маленького мальчика? Вы не разучились думать после этого? Нет? \ выражать мысли словами? Ах, тоже нет. Это меня бесконечно радует. Но я вынужден до сих пор дожидаться сколько-нибудь членораздельного объяснения.

Вернер, кажется, успел справиться с волнением.

— Рабочий экземпляр прибора проходит проверку регулярно, как и полагается.

— Вы меня прямо осчастливили, Вернер. Ну-с, а второй?

— Второго давно уже нет.

Вернер выговорил это с таким выражением лица, словно бросался в ледяную воду.

Конечно, тут можно было еще покуражиться, но время шло, и надо было заниматься.

— Объясните, что значит — нет?

— Исчез. Скорее всего украден.

— Кто мог?..

— Кроме Клеско, никто. По времен! это как раз совпало с его уходом.

— Давайте спокойно разберемся. Клеско, сдавая вам свое хозяйство, должен был передать, кроме прочего, два этих генератора — вместе с обычными.

— Он передал.

— Оба усиленных?

— Да.

— И все ключи?

— Разумеется.

— Вы проверили и заперли?

— Конечно.

— Куда же исчез второй прибор? Из запертого хранилища?

— Я думаю, у Клеско был второй ключ.

— Что ж, времени у него хватало — если это было не импульсивным, а заранее обдуманным действием, — вступила в разговор мисс Кальдер. — В его распоряжении находилась вся мастерская… как и сейчас у Вернера.

— Ну-ну, — успокоил ее Берфитг. — Мы ни в чем не собираемся подозревать Вернера, кроме плохого исполнения им своих обязанностей. Тем не менее скажите, Вернер: когда вы заметили отсутствие второго прибора?

— По-моему… кажется, на второй день. Когда Клеско был уже слишком далеко.

— Вернер, Вернер… Почему же он оказался далеко? Разве вам не было ясно, куда должен отправиться Клеско, покинув Приют? К праотцам, Вернер, а не куда-то в другое место! Вы это знали?

— Безусловно.

— Почему же позволили ему уйти?

— Наверное, потому, что он изучил порядки не хуже моего. Клеско хотел уехать на следующее утро, ему обещали, что наша машина довезет его до магистрали. Он согласился.

— Дальше?

— Я должен был выполнить положенное ночью.

— И проспали?

— Ну что вы, сэр… Я навестил его в два часа ночи. Но он успел исчезнуть.

— Что же вы сделали, не найдя его?

— Мы взяли собак и начали искать.

— И, как я теперь понимаю, не нашли.

— Он оказался достаточно хитрым. Собаки не взяли след: он его обработал как следует. Тогда мы пошли кругами. Безрезультатно.

— Просто потрясающе! Сколько с тех пор прошло времени?

— Более двух лет.

— И вы еще до сих пор живы и здоровы! Это может означать только одно: он не работал на какую-то службу, а действовал исключительно в своих интересах. То есть он просто вор, а не чей-то агент.

— Видимо, так, сэр.

— И вы допустили, чтобы Клеско растворился в мире вместе с прибором, сконструированным, заказанным и изготовленным специально для деликатнейших операций фонда «Призрение»!

— Насчет прибора вы правы, сэр. Что касается розыска, я продолжаю принимать меры. Его ищут постоянно. И практически повсеместно.

— Где?

— Везде.

— Везде — это значит нигде. Вы хоть представляете, где приблизительно его можно обнаружить?

— Ну…

— Понятно. Вы ищете его по кабакам и веселым домам, не так ли?

— Поскольку мы знаем, что Африки Клеско не покидал — иначе мы его засекли бы…

— А вам известно, чем он занимался до того, как его нанял фонд? У нас ведь не бывает случайных людей. Значит, чем-то он был интересен. Чем?

— Ну, наверное, он имел какое-то отношение к медицине…

— Еще меньшее, чем вы. Нет, Вернер. Вы даже этого не потрудились выяснить.

— Я вспомнил. У него имелся какой-то опыт в ветеринарии…

— Еще одна глупость. К счастью, я знаю, кем он был, потому что он оказался в поле зрения фонда уже при мне. Он дрессировщик, Вернер. Клеско наняли именно потому, что его опыт мог пригодиться в общении с нашими подопечными. Ну, покажите свою сообразительность: теперь вам стало ясно, где его искать?

— Вероятно, в зоопарках?

— Идиот! В цирках, Вернер, вот где! Поэтому поднимите на ноги всех… К кому мы можем тут обратиться?

— Надо подумать…

— Думать некогда. Хорошо, вижу, вам этого поручать нельзя. Не будь у меня старых приятелей в полициях многих африканских и средиземноморских стран, просто не знаю, что бы мы делали. Я немедленно попрошу их помочь. Хотя это будет стоить недешево.

— А мы не справимся и с одним прибором?

— Возможно. Дело в другом: второй экземпляр не должен ни в коем случае попасть в чужие руки, неужели вы не понимаете? А этот… постоялец — кто поручится, что он не охотился именно за нашим прибором? Вы представляете, что будет, если они сообразят, на чем основан наш способ переправки товара? Конечно, я приму меры… Но и вы действуйте!

— Да, разумеется.

— А пока мы не нашли его, у нас остался только один прибор! И не дай Бог, что-нибудь с ним случится, вы-то от меня не ускользнете. Если дела пойдут не так, как надо, вам жизни не хватит, чтобы рассчитаться. Она ведь немногого будет стоить — ваша жизнь.

— Сделаю все, сэр. Я понимаю…

— Увидим, как и что именно вы поняли. А сейчас вы оба вместе с мисс Кальдер займитесь хотя бы тем генератором, что остался. Это просто счастье, мы должны до земли поклониться ворюге, что он украл лишь один прибор, иначе мы сидели бы в джеме по уши… Я надеюсь, все остальное на месте и Клеско не украл ни одной вашей машины?

Это была уже шутка, хотя и мрачноватая. И оба собеседника Берфитта дисциплинированно улыбнулись.

Затормозив у бензоколонки, Милов распорядился небрежно:

— Полный бак. И все прочее: масло, стекла, давление…

Этого можно было не говорить: здесь порядки знали, просто он успел от них основательно отвыкнуть — давненько уже не посещал заграницу. Ми-лов подумал, что денег уже совсем не остается — только-только, чтобы добраться до дома. Да и то туристическим классом. А, ладно, не впервой. Главное — со всеми удобствами отправить Еву…

Он окликнул ее:

— Наша свита не видна?

— Нет. Но не думаю, чтобы мы оторвались от них всерьез…

— Следи.

Сам же обошел джип, присел на корточки, раскрыл карманный нож, осторожно запустил лезвие между номерным знаком и панелью.

— Ага, вот оно, насекомое… — пробормотал Милов, вытащив крохотное электронное устройство, и подошел к соседней машине. «Мерседес» закончил заправку, водитель, отсчитав деньги, сел за руль. Не успел он запустить мотор, как «жучок» уже оказался на его машине. «Мерседес» едва слышно фыркнул и тронулся.

— Счастливого пути, — пожелал ему Милов вполголоса.

— Готово, сэр, — сообщил заправщик.

— Ева?

— Пока ничего. Да я ведь даже не знаю, как они выглядят на самом деле…

— Неважно. Садись. Едем. Они не успели еще тронуться, когда мимо колонки промчалась, явно превышая скорость, черная «ауди».

— Может быть, это и были они… — сказал Милов, разворачиваясь.

— Постой, ты куда? Мы же поехали обратно…

— Все правильно.

— Но аэропорт не там.

— Зато в той стороне департамент полиции.

— Хочешь отдать им наши… трофеи?

— Не только. Я должен подробно доложить обо всем, что мы видели, что сделали…

— А ты подумал, на сколько это может задержать нас здесь?

— Тебя, во всяком случае, нет

— А тебя?

— Это уж как полечится.

— Коп, — рассердилась Ева. — Просто коп — вот ты кто.

— Можешь назвать даже легавым. Или мусором. Я привык.

Эти два слова он гроизнес по-русски.

— Льегавы? Муссе?

— Так нас иногда титулуют на роди не. Полицию мало кто любит, но без нее никто не обходится, если он не гангстер, конечно, мелкого пошиба.

— Почему именно мелкого?

— Потому что крупные авторитеты тоже не могут. Поскольку полиция продолжает существовать, хотят они того или нет. Куда нам здесь? Направо? Ну, вот мы, кажется, и приехали. Опустошим наш холодильник.

Милов мягко затормозил.

— Почему ты не подъехал туда? Там есть свободные места…

— Это для полицейских машин. А мы с тобой, милая подруга, всего лишь посторонние гражданские лица. И до подъезда дойдем пешочком.

— В таком случае не забудь уплатить за стоянку.

— Посмотри, может, у тебя есть мелочь…

— Оказывается, ты еще собрался выполнять свой полицейский долг за мой счет!

— Ничего, — успокоил Милов. — Получишь хороший процент.

— Потому только я и согласна, — проговорила Ева и опустила монету в счетчик.

* * *

Рыбацкие лодки, глубоко осевшие в воду, медленно приближались к берегу озера Киву, близ Нгомы. Весла ритмично вздымались и вновь окунались в прозрачную воду; подвешенные к транцам моторы безмолвствовали: бензин был здесь недешев. Солнце уже зашло за горб Нгомы, наступала темнота, и рыбаки спешили.

В неглубокой бухточке они спрыгнули в воду и, ухватившись за борта, принялись толкагь лодки, пока носы их не врезались в песчаное дно. Тогда по два рыбака из каждой лодки взобрались в них и начали выбрасывать рыбу; остальные, выйдя на берег, подхватывали и укладывали ее в объемистые корзины. Работали быстро: всем хотелось попасть домой еще до темноты.

Нападение произошло неожиданно. Затаившиеся в прибрежном кустарнике люди в защитных шортах и рубашках налетели безмолвно, потрясая дубинками, рассыпая удары направо и налево.

Несколько рыбаков упали, другие пытались защищаться. Те, что оказались ближе к лодкам, успели отступить и вооружиться веслами Затем, подчиняясь командам одного из рыбаков, двинулись на налетчиков.

Но было поздно. Около десятка безоружных рыбаков уже валялись на траве; разбойники направили на приближавшихся стволы автоматов. Те остановились, приготовившись защищать оставшиеся за спиной корзины.

Однако налетчиков улов не интересовал. Один из них оглушительно свистнул, и по разбитой прибрежной дороге подкатил грузовик с тентом. Нападавшие — их было не менее десятка — стали поспешно подтаскивать оглушенных рыбаков к машине и забрасывать в кузов. Трое по-прежнему держали на прицеле тех, кто, застыв с веслами в руках, ничем не мог помочь соседям.

Подобрав всех лежавших, бандиты вскочили в кузов. Машина тронулась, быстро набирая скорость.

Уцелевшие рыбаки бросились вдогонку, но скоро поняли всю бесцельность погони. Взяв корзины, они уныло побрели к деревне, что находилась совсем рядом. Время от времени тут случались такие происшествия; нападавших ни разу еще не обнаружили. Скорее всего так будет и на сей раз…

— В прошлый раз были эти самые, — хмуро пробормотал один из рыбаков. Второй подумал вслух:

— Зачем они им? Арабы ведь не едят человеческого мяса.

— Может быть, они продают тем, кто ест.

— Они будут нападать, — проговорил третий, — пока мы их не остановим.

— Да, они придут еще, — согласились остальные.

— Надо сказать вождю: пусть пошлет нас, чтобы выследить их и убить. Мы легко их найдем. Они плохо укрываются в лесу.

— Они убьют нас. У них хорошее оружие. Нет, нужно попросить батва. Тут говорили, что они украли одного батва. А маленькие люди такого не прощают.

* * *

Милов вылез. Ева, позевывая, принялась подкрашивать губы и все, что полагалось Ее спутник тем временем, вытащив из кармана пульт, открыл багажник, затем холодильник, вынул мешок с кусками того, что еще не так давно было человеческими телами. Закрыв багажник, он включил охранную систему.

— Ну, пойдем.

Ева передернула плечами.

— Мне-то зачем?

— Идем, идем. Ты ведь не просто свидетель, ты еще и врач.

— Слушай, это глупо. Они же заставят нас вернуться туда, показать, где мы похоронили убитого…

— Возможно. Но это я сделаю и без тебя.

— Я просто не могу опоздать: у меня больные!

— Да не волнуйся же! Я сказал: улетишь вовремя… Уж эти мне американцы — помесь ребенка с хронометром!

— Зато вы в Европе делаете часы, чтобы потом на них за всю жизнь не посмотреть ни разу..

Увлеченные перепалкой, они вошли в массивную охраняемую постовым дверь департамента полиции.

Фура с брезентовым тентом, наглухо затянутым и застегнутым, несмотря на не спавшую еще жару, лениво переваливаясь на неровностях дорогие, к наступлению темноты добралась до Приюта Ветеранов. Коротко гуднула и, словно поперхнувшись, смолкла. Прошло несколько секунд. Из кабины никто не выходил, из кузова, из-под брезента — тоже; хотя, если прислушаться, под ним что-то непрерывно шевелилось и шелестело, иногда слышался короткий сдавленный стон, туг же прерывавшийся, словно стонущему зажимали рот. Потом из проходной показались двое. Один, с автоматом на изготовку, остановился поодаль, другой — то был Урбс — подошел к кабине. Дверца открылась— Сидевший рядом с водителем человек и Урбс обменялись несколькими словами. Первые фразы были почти беззвучными, но дальше можно было расслышать, если бы охраннику с автоматом стало интересно.

— Только восемь? Мало…— недовольно промолвил Урбс.

— Все, что смогли на этот раз. Люди разбегаются..

— А эти кто? Охотники, крестьяне?

— Рыбаки с Виктории. Да еще парочка бродяг..

— С бродягами надо быть поосторожнее. В прошлый раз тут у нас один наделал неприятностей… Ну ладно. Они хоть в кондиции?

— Ну, более или менее.

— Когда же будут остальные?

— Мы постараемся. Дня через три-четыре..

— Это последний срок!

— Мы помним.

— Надеюсь. Хорошо, въезжайте.

Ворота отворились, и фура медленно втянулась во внутренний двор. Длина мешала машине развернуться сразу, водителю пришлось в несколько приемов подать фургон к дверям в отделение ветеранов.

От крыльца до машины уже выстроился персонал; люди были вооружены не огнестрельным оружием, а длинными ножами Сомкнулись створки ворот, и около них расположилась охрана -четверо с автоматами. Урбс вынул из кобуры на поясе «вальтер»

— Начинайте. По одному.

Приехавший в кабине человек, тоже вооруженный пистолетом, коротко скомандовал на суахили — втором официальном языке страны.

Задние шторы тента откинули, опустили борт. Двое крупных парней в маскировочных куртках и таких же шортах спрыгнули на землю и остановились выжидательно; последние лучи солнца играли на их черных лицах. Оставшиеся в кузове сопровождающие подвели к краю платформы еще одного нефа, одетого в простую рубашку и шорты, руки его были связаны за спиной. Он с трудом передвигал ногами в веревочных путах.

— Быстрее! — поторопил старший сопровождающий.

Стоявшие в кузове подтолкнули связанного, и он вывалился, но его, не дав ему упасть, тут ж подхватили и поставили на ноги. Подошедшие санитары схватили его под руки. Когда угасающий свет озарил лицо несчастного, на нем стали заметны многочисленные кровоподтеки. Подталкивая, санитары помогли ему преодолеть ступеньки, и все трое скрылись за дверью. Из машины в это время уже выталкивали второго.

— Э, стоп! — запротестовал Урбс. — Что вы мне подсовываете? На кой дьявол мне сдался пигмей? Караван-баши, этот хлам мне ни к чему.

Сопровождавший пожал плечами.

— Чем он хуже других? У него все так же устроено…

— Ерунда! Уговор был соблюдать кондицию. Этот не соответствует. За него я не заплачу ни цента. Эй, в сторону его! Хотя… ладно, ведите. Только не кладите вместе с остальными. Потом я разберусь.

Такая процедура повторилась шесть раз. К концу разгрузки весь персонал окончательно устал. Сопровождавшие машину подняли борт и задернули тент

— Восемь, — сказал караван-баши.

— Семь, — поправил Урбс. — Крошка не в счет

— Вы же его взяли!

— Это не товар. Хотите — могу вернуть его сразу же Только вам придется убирать его самим. Желаете^ Караван-баши махнул рукой.

— Ладно, черт вас побери. Возитесь сами…

— Итак, получите за семерых. И еще три места завами.

— Все будет, как я сказал.

— Идемте в контору.

Сведение счетов заняло немного времени: уже через несколько минут караван-баши вышел и скомандовал своим — снова на суахили. Его люди, торопливо докуривая сигареты, забрались в машину. Сам он обошел ее спереди и сел на свое место. Шофер завел мотор. Во дворе крепко запахло сгоревшим дизтопливом.

— Отворяй! — крикнул Урбс охране. Так же осторожно, в несколько приемов, водитель развернулся, и машина выехала со двора.

— Выучил я их! — удовлетворенно проговорил Урбс. — Ничего не задел даже, а помните, как бывало раньше! Ну что, идемте, посмотрим, как там чувствуют себя наши новые пациенты.

И все, не толпясь, соблюдая очередность, скрылись за дверью. У ворот остались двое — с недавних пор проходная и ворота оберегались удвоенным караулом. Как ни подстраховывайся, а можно ожидать всяческих неприятностей, нового побега хотя бы.

В своей конторе Урбс опустил жалюзи, включил свет, внимательно оглядел комнату и запер дверь изнутри. Странно смотрелась в этом легком строении железная дверь с сейфовыми запорами Были здесь и настоящие сейфы — два. В одном хранились деньги и кое-какие документы. Урбс проверил, заперто ли хранилище, хотя лишь несколько минут назад доставал оттуда деньги для расчета с караван -баши и туда же спрятал полученную расписку. Поморщился: чувствовалась усталость.

«Ничего, — подумал Урбс. — До конца контракта досижу здесь. Недолго уже: Берфитт говорил, что товар привезут уже сегодня. Останется только переправить его — работа, по сути, привычная, хотя груз совсем иной. А потом только они меня и видели. Должен же порядочный человек когда-то отдохнуть по-настоящему, со всем комфортом».

Думая о порядочном человеке, он, конечно, имел в виду себя.

Из полицейского департамента Милов с Евой вышли в том настроении, в каком пребывают зашедшие в харчевню люди, убедившиеся, что все съедено до них — давно и до последней крошки.

Не то чтобы их встретили плохо. Напротив, очень любезно, а за Евой откровенно ухаживали, поили ледяной кокой. Однако разговор сразу же щйтнял совершенно не тот оборот, на какой рассчитывал Милов. Хотя на прием к начальнику управления полиции он, против ожиданий, попал без промедления.

— Colonel, — обратился к Милову начальник с матово-черным лицом, сверкая белейшими зубами в доброжелательной улыбке, — просто прекрасно, что вы заехали к нам. Потому что, к вашему сведению, вы находитесь в розыске. Москва ищет вас по всему миру. Наверное, вы очень серьезный преступник, не так ли?

Милов, в свою очередь, улыбнулся. Выражение лица и тон начальника свидетельствовали о том, что сказанное — не более чем шутка, однако требовалось уточнение.

— Я очень рад, — продолжал между тем начальник, — что честь найти вас выпала именно на мою долю.

— Наверное, я совершил что-то страшное, — предположил Милов.

— О, в этом я не сомневаюсь, — засмеялся начальник. Чувствовалось, что человеку этому нравится шутить и смеяться. — Но в чем именно заключается совершенное вами деяние, я пока не знаю. Может быть, вы и есть тот ужасный похититель, укравший пресловутый бета-углерод? Нет? А жаль… Так что вам удалось найти? И где7 Милов изложил суть дела так, как привык: коротко Начальник внимал уже без улыбки, а потом сказал:

— Мистер Милф, и вы, мэм… Выслушайте меня внимательно. Если вы туристы в нашей прекрасной стране — иного статуса у вас я не вижу, — то и занимайтесь своим делом: ходите, ездите, любуйтесь городом, совершайте экскурсии в национальные парки… Не пренебрегайте возможностью насладиться Африкой. Мы позаботимся — вас снабдят маршрутными картами, буклетами, всем необходимым. Откроем визу для временного пребывания…

— Мы уже, собственно, посмотрели все, что нас интересовало, — ответил Милов, стараясь оставаться крайне вежливым. — И собираемся уехать домой. Но мы, по сути дела, были свидетелями убийства и сочли необходимым доложить об этом властям.

— Вот вы это и сделали. Так что можете считать свой долг выполненным и вернуться совершенно спокойно. С чистой совестью… А для того чтобы заниматься какими-то операциями в нашей стране, ваше руководство должно предварительно согласовать все с нами. О вас никто не предупреждал, и даже из Москвы ничего подобного не сообщили. Так что воспользуйтесь моим советом, colonel, и чем скорее, тем лучше.

— Однако все обстоятельства указывают на то, что это не просто убийство. Человеческие органы, которые мы вам доставили…

— Вы слишком привыкли мерить все европейскими и американскими мерками. Безусловно, если бы такое преступление произошло здесь, в Майруби, мы бросили бы все силы на его раскрытие. Но в глуши… Знаете ли вы, что там до сих пор встречается каннибализм9 А кроме того, постойте, постойте… Где это произошло, вы говорите?

— В Национальном парке Кагера.

— Good heavens, но это же вообще не Ксения, это Раинда…

— Разве вы не можете связаться с тамошней полицией?

— Можем, разумеется. Но они, уверяю вас, не удовлетворятся нашим сообщением, они непременно захотят поговорить с вами, причем весьма обстоятельно; и мы будем вынуждены отправить вас в Кигари. В итоге время вашего возвращения домой определить будет невозможно… А ведь у вас, наверное, есть еще какие-то дела, которые надо уладить до отъезда. "С кем-то встретиться, что-то передать или получить… ну там, обмен сувенирами — у приезжающих к нам туристов это принято. Так что стоит ли вам терять время?

И рослый ослепительно черный полицейский генерал снова обаятельно улыбнулся.

— Устраивает вас такой выход из положения, господа?

— Дан, — сказала Ева, — пойдем отсюда! Я хочу улететь домой.

— Одну минуту.

И Милов снова повернулся к начальнику.

— Мы, к сожалению, не можем принять это предложение.

— И, я думаю, поступаете совершенно правильно.

— Однако что нам делать с вещественными доказательствами, которые мы доставили вам? Полицейский пожал плечами.

— Вы имеете в виду эти… части тела неизвестного происхождения? Я думаю, что самым разумным будет просто выбросить их. Не беспокойтесь, мы сделаем это сами,

— Только после составления протокола.

— Но, дорогой сэр, мы не собираемся составлять протокол, потому что нет никакого дела, к которому он мог бы относиться. Помилуйте, это же не деньги и не какая-то другая ценность, на которую вам понадобилась бы расписка! Да к тому же я боюсь, что, пока мы с вами туг столь приятно беседуем, ваша поклажа начала уже попахивать. А мы туг очень серьезно относимся к гигиене. Это Африка, сэр, туг нельзя иначе.

— Ну что ж, тогда, видимо, мы и в самом деле можем ехать домой с чистой совестью, — проговорил Милов, поднимаясь со стула. — Мы были очень рады встретиться с вами. А что касается этого… мусора, то я уничтожу его сам, чтобы не доставлять вашим людям лишних хлопот.

— И я так же… все мы весьма рады и польщены… Пожалуйста, передайте наши наилучшие пожелания коллегам в Александрии.

— В Александрии?

— Ну-ну, дорогой друг, неужели вы считаете, мы настолько тупы, чтобы не разобрать номер машины из Египта?

— Да, теперь я понимаю, что высокая репутация, какой пользуется ваша полиция, вполне заслужена, — польстил Милов.

На прощание он постарался улыбнуться не менее обаятельно, чем получалось это у чернокожего собеседника, но зубы у того были вне конкуренции.

Перед входом в строение стояла дюжина вооруженных парней: охранники Урбса — справа, арабы — слева; автоматы и те, и другие держали так, чтобы в любой миг открыть огонь.

Внутри же того домика, что назывался туг конторой, находились трое: сам Берфитт, Урбс и в центре, у легкого, с алюминиевым каркасом столика, еще один белый, появившийся здесь. А на столе возвышался объемистый металлический контейнер, плотно закрытый, запертый на замок. Ключом от этого замка и поигрывал сейчас вновь прибывший. Все трое многозначительно молчали, отчего безмолвие казалось торжественным.

Первым нарушил его Берфитт:

— Ну хорошо, открывайте Неизвестный пошевелился не сразу; прежде внимательно, как бы убеждаясь в том, что Берфитт именно тот человек, с которым следовало иметь дело, оглядел хозяина домика, потом столь же пристально посмотрел на Урбса. Тот даже переступил с ноги на ногу, словно мучимый нетерпением. Наконец владелец ключа прикоснулся к контейнеру — осторожно, будто ожидая по меньшей мере удара током.

— Сперва набираете код. Следите хорошенько.

Поворачивая лимб, он стал набирать шифр. Остальные двое напряженно наблюдали, непроизвольно шевеля губами — беззвучно считая едва слышимые щелчки и навеки запоминая каждое число. Всего их было набрано шесть.

— Только после этого вставляете ключ. Запомните: после, а не перед! В случае ошибки последуют неприятности. Это ясно?

Оба слушателя кивнули с таким видом, как если бы им только что открылась непостижимая истина.

— Ни в коем случае не поворачивайте сразу влево: механизм тут же заблокируется. Это ясно? Один поворот вправо…

Объяснявший тут же так и сделал.

— Ждете сигнала. Это займет приблизительно три секунды.

И действительно, через указанное время коротко, мелодично прозвенело. Казалось, ожил на мгновение телефон в спальне.

— Вот теперь можно открывать. Когда механизм сработает, загорится вот этот индикатор. Красный непрерывный сигнал. Его мигание будет означать, что вы нарушили порядок; тогда придется повторить все сначала, нажав предварительно вот эту пуговку. — Он показал какую, хотя она была всего одна. — Если вы ее не нажмете, то через десять секунд сработает механизм уничтожения. После него собрать груз будет практически невозможно, да и поблизости не останется никого, кто смог бы это сделать. Понятно?

— Ясно, — ответил Берфитг неожиданно хриплым голосом. Откашлялся и на всякий случай подтвердил: — Вполне.

— В таком случае открываю.

Инструктор повернул ключ влево — один, другой, третий раз. Зажужжало, защелкало, загорелась красная лампочка.

— Готово.

Человек откинул крышку контейнера. Под ней оказались плотно уложенные пластиковые кубики с гранью сантиметров в шесть-семь.

— Каждое место весит ровно килограмм. Всего их сорок. Сам контейнер весит двадцать — вместе с подрывным зарядом и батареей. Батареи хватит на месяц даже при непрерывной работе в полной темноте. Находясь на свету, батарея подзаряжается от солнца. Понятно?

Похоже, что вопрос этот он задавал чисто механически, не ожидая никакого ответа.

— Надо пересчитать, — сказал Берфитт, на сей раз предварительно откашлявшись.

— Непременно.

— Их можно брать просто так… руками?

— Они совершенно безвредны. Старайтесь только не повредить упаковку. Вынимать удобно вот за это ушко — видите, на каждом пакете.

Инструктор стал показывать, вынимая кубики один за другим и аккуратно раскладывая их на столе рядом с контейнером. Делая это, он произносил порядковый номер вслух, Берфитт приглушенно повторял, Урбс чертил палочки в блокноте.

— …Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять… Сорок. Все.

— Сорок, — эхом подтвердил Берфитт.

— Прошу убедиться в том, что упаковка нигде не нарушена. Осмотрите каждое место, затем передавайте мне, я буду укладывать их обратно в контейнер. Проверяйте оба. Просьба не ронять. Груз очень дорогой. — Инструктор неожиданно усмехнулся. — К сожалению, застраховать его не представлялось возможным.

Берфитт и Урбс на шутку не откликнулись — наверное, именно потому, что знали, во что же оценивается этот груз; при наличии таких денег шутить казалось им святотатством. Берфитт осторожно, словно вазу из тончайшего фарфора, взял ближайший к нему кубик, осмотрел, поворачивая разными гранями, передал Урбсу; тот повторил его действия и передал кубик инструктору, после чего предмет этот аккуратно улегся на дно контейнера, выстланное, как и стенки с крышкой, толстой ворсистой синтетической тканью.

Все делалось неторопливо, тщательно и заняло в общей сложности едва ли не целый час. Наконец последний кубик улегся на место. Берфитт и Урбс вздохнули с облегчением. Однако, как оказалось, преждевременно.

— Теперь отпирайте вы.

Человек, вынув ключ из запертого уже замш, протянул его Берфитгу.

— Но, собственно, я не…

— Так указано. Вы, потом он. Тренировка заняла еще несколько минут.

— Хорошо, — проговорил наконец обучавший мужчина. — Если есть вопросы или претензии, я готов выслушать.

Берфитт, проглотив комок, лишь покачал головой. Урбс ответил вслух:

— Нет.

— Подтвердите получение условленного груза в полной сохранности.

Запустив руку во внутренний карман, человек достал плоскую коробочку, нажал кнопку на ней.

— Приложите пальцы левой руки на отмеченные места.

Берфитт подчинился. Коротко прожужжало.

— Теперь вы.

Урбс проделал ту же операцию. Сдавший груз человек аккуратно спрятал коробочку в карман.

— Ну, что же еще?.. Желаю удачи. Вряд ли нужно напоминать вам об охране. Если что-нибудь случится, за ваше благополучие я не дам и гроша ломаного. Счастливо оставаться.

Он вышел из домика первым, сначала выглянув и убедившись в том, что охрана на месте и все благополучно. Человек кивнул, и шестеро стоявших слева охранников подошли к нему.

— Снимайте остальных, — распорядился он.

Один из шестерых негромко свистнул, вслед за этим появились еще десятка полтора вооруженных молодцов.

— Уходим.

Они исчезли так же неожиданно, как и появились: без единого звука. Берфитт, Урбс и шестеро охранников еще несколько мгновений стояли молча, словно ожидая, что растворившиеся в пространстве люди вдруг появятся снова, но этого не произошло. Тогда Урбс распорядился:

— Охранять Приют по периметру. Появится кто-то посторонний — без промедления уничтожать. Они с Берфитгом вернулись в контору.

— Ну вот, теперь я почти готов отправиться с легкой душой. Надеюсь на вас, Урбс. В ваших руках теперь наше благосостояние… да не только оно — и наши жизни тоже, — предупредил Берфитт.

И, невольно подражая исчезнувшему незнакомцу, спросил:

— Все понятно?

Они снова оказались у подъезда.

— Я просто идиот, — сказал Милов хмуро. — Надо было предусмотреть что-то подобное…

— Ну, предусмотрел бы и что? И почему ты не оставил им эти… Ты что, потащишь… брр… в Москву? Или еще куда-нибудь?

— Нет, конечно. Но хотя бы для себя составлю… протокол осмотра или что-то в этом роде.

— Если дело только в этом… Я сделала описание. Просто так, по привычке. У меня ведь блокнот с собой.

— Ты молодец.

— И что мне за это будет?

— Будет то, что мы сейчас поедем в агентство и возьмем тебе билет до аэропорта Кеннеди… Теперь смогу отправить тебя хоть первым классом.

— На это не рассчитывай и не повторяй: обижусь. Да и все равно обижусь: видно, придется мне улетать одной…

— Поглядим, — сказал Милов. — Пока сплошная загадка. А может, и тебе задержаться, а? По-моему, жизнь становится все интереснее… Понимаешь, у меня такое ощущение, что у этого парня за пазухой лежал какой-то камень — и вовсе не маленький…

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, хотя бы намеки на встречу с кем-то, на обмен сувенирами — тебе не показалось это странным?

— Право, не знаю, я не прислушивалась, мне так хотелось поскорее уйти…

— Ну ладно, — вздохнул Милов. — Поживем — увидим, что за всем этим кроется. Тем больше оснований здесь задержаться, хотя бы ненадолго. Ничего конкретного, согласен, но чую носом…

— Наверное, тебе следовало все же оформить визу?

— Я уже составил представление об их деятельности: мы потеряли бы весь остаток дня. Провожу тебя — тогда…

— Ну что же, может, ты и прав. Времени у нас и так мало.

Берфитт недовольно сопел носом. Операционная в Приюте Ветеранов ему явно не нравилась. Он привык к другим условиям, в каких приходилось работать в его бытность врачом. Тут было тесно и примитивно. Конечно, ничего другого здесь и не требовалось из-за специфического характера оперируемых. Однако подсознание хирурга-практика заставляло его непроизвольно морщиться. И когда первого оперируемого положили на стол, он невольно оглянулся, ища взглядом анестезиолога. Подняв брови, Берфитт обратился к доктору Курье:

— Что же с наркозом?

— Он сейчас не нужен, доктор. Мы просто… Курье помахал пальцем. Берфитт понял не сразу.

— А, да, разумеется. Я и забыл… Но это сейчас. А при первой операции? При вживлении стимуляторов?

— Тогда даем наркоз. С этим вполне справляется мисс Кальдер.

Берфитт посмотрел на медсестру. Та лишь улыбнулась и кивнула. Настоящего анестезиолога здесь, естественно, не было, однако операционная сестра оказалась неожиданно умелой. Инструменты, хотя и не самые современные, содержались в порядке, вообще определенная система у доктора Курье, надо признать, сохранялась. Стерилизатор, конечно, дышал на ладан, но это уже вина не доктора, а преклонного возраста аппарата. В нормальной клинике его давно выкинули бы на свалку. Но, в конце концов, на век этих пациентов хватит…

Оперируемый уже спал на столе. Берфитг умело — ремесло не забылось — вскрыл грудную клетку, обнажая легкое. Невольно залюбовался, когда рану осушили.

— Прекрасное легкое.

— Совершенно здоровое, — подтвердил Курье.

— Прямо не хочется трогать.

— Я и не собирался.

— А вот теперь придется.

Доктор Курье покосился на Берфитта.

— Однако насколько мне известно… Тот не дал ему договорить.

— Не сомневайтесь, доктор. Ну хорошо, начинаем. Вот так: две доли, вы понимаете? Этого вполне достаточно.

По ходу операции Берфитт пояснял:

— Видите? И сюда прекрасно ложится… Ну, назовем это хотя бы… компонент-два. Теперь уплотняем… Готово. И вот таким образом… Однако хочу вас предупредить: работать придется быстро.

— Боюсь, что это просто невозможно. И потом, я не уверен, имеете ли вы право здесь командовать.

— Бояться вам нужно другого, доктор. А прав у меня столько, что я могу уволить вас сию минуту, не сходя с места. Что вы тогда предпримете, хотел бы я знать?

Доктор Курье хорошо знал здешние порядки и потому промолчал.

— Но восстановительный период затянется дольше, чем намечалось, — пробормотал он через некоторое время.

— Сделайте все, чтобы к сроку они чувствовали себя прилично.

— Наша методика не рассчитана на такие осложнения. Я, право, в растерянности…

— Пока у вас еще нет причин для этого. Зато если вы не сможете вовремя поставить их на ноги, у вас будет повод не только для растерянности, но и для ощущений куда более глубоких!

Берфитт произнес это как-то лениво, но очень выразительно.

— Мне такого вы могли бы и не говорить.

— Repetitio est mater studiorum, — усмехнулся Берфитт. — Et persuadendi 1.

Он не закончил: дверь отворилась, показался охранник.

— Шеф просит вас срочно, сэр: вам звонят откуда-то издалека.

— Вот как? — искренне удивился Берфитг. — Иду. Заканчивайте, доктор. И сразу принимайтесь за второго. У нас, как я уже говорил, не так много времени, чтобы создавать для себя щадящий режим. А для них и подавно.

Как был, в рабочей одежде хирурга, он поспешил в контору. Слышно было хорошо, хотя звонили действительно издалека — из Москвы. Он слушал почти без реплик и лишь под конец проговорил:

— Благодарю. Приму к сведению. Конечно, вы могли бы все-таки… Да ладно, ладно. Нет, планы остаются без изменения. Всего.

Урбс! — обратился он затем, и в голосе его звучало недовольство. — То у вас убегает негр, то скрываются постояльцы, а теперь еще вот… Прямо какая-то полоса невезения, честное слово, чтобы не сказать хуже. Черт его знает, о чем они там думают! Только теперь сообщили, что меня высветили в Москве, а тамошние люди, на которых я надеялся, 1 Повторение — мать учения. Это так (лат.). не смогли устранить сыщика. И он исчез! Это нехорошо. А вы как полагаете?

— Scheise, — кратко выразил Урбс свое отношение к происходящему.

— В общем, я с вами согласен. Хотя и не думаю, что вы представили себе всю сложность обстановки. В Москве без труда установят — скорее всего уже установили, — куда меня понесло. Я сделал это совершенно открыто: не верилось, что за мной погонятся и в Россию, давно был, как говорится, на хорошем счету… — Он скорее размышлял вслух, чем разговаривал с собеседником. Урбс тем не менее внимательно слушал. — Тут я находился в приятной уверенности, что у меня есть еще самое малое три дня, а может быть, даже четыре, чтобы убедиться, что вы сделаете все как следует… Важнейшее дело, Урбс. Оказалось же, что у меня в запасе целых двадцать четыре — но, увы, всего лишь часа. Что будем делать, по-вашему?

— Выполнять, — мрачно проговорил Урбс.

— А для этого придется покрутиться. Показать уровень нашего искусства в исполнении фуэте. Не так ли?

— Да, вроде бы, — согласился Урбс, не до конца поняв услышанное.

— Очень хорошо. Думаю, теперь я могу покинуть вас без особой тревоги за будущее нашего дела. Однако, прежде чем расстаться, хочу поделиться еще одной идеей; она пришла мне в голову недавно, и я хотел обсудить ее с вами обстоятельно, но, боюсь, на это уже не хватит времени. Так что я вынужден не обсуждать, а просто приказать вам.

— Я внимательно слушаю. Что вы предлагаете?

— Отвлекающий маневр. Пожертвовать небольшим количеством материала, не моего, разумеется, об этом даже и думать вредно, но другого. То есть теми же тканями, какие вы отправляли до сих пор по старым каналам — в контейнерах.

— У нас таких тканей вообще нет. Мы же больше не занимались…

— И все-таки потрудитесь достать нужное количество. А потом отправьте старым способом. Пусть перехватывают. Это их несколько успокоит, позволит считать, что мы не придумали ничего нового, если уж используем раскрытые приемы. Вы пошлете груз, конечно же, в противоположную сторону от вашего маршрута и так, чтобы, прослеживая обратный путь контейнера, ищейки вышли не на Приют, а на какое-нибудь совершенно другое место. Его найдете сами.

— Разумно. Обещаю вам сделать это одновременно с нашим выездом — самое удобное время.

— Смотрите только, чтобы получилось правдоподобно.

— Ну, в свое время мне случалось заниматься такими делами, и не раз. Но я все-таки не понимаю: нужно ли вам так спешить?

— Безусловно. Я не знаю пока, есть ли какая-то связь между приездом сюда этого… которого вы упустили вместе с его дамой сердца, и появлением в Москве охотников за моей душой, однако уверен, что там мой след уже нашли и наверняка пустятся по нему. А значит, со дня на день — может быть, уже завтра — он или они объявятся здесь. Если они застанут меня тут, то поймут, что мы ведем общие дела, и начнут приглядываться к вам. Согласитесь: вам это совершенно не нужно.

— Вот уж что правда, то правда.

— Так что я тороплюсь прежде всего ради того, чтобы не подставить вас под удар.

— Что ж, я готов вызвать вертолет хоть сейчас. Обратно в Майруби?

— Нет. Если они идут по моим следам, то там можно случайно наткнуться на них. Возвращаться всегда следует по другой дороге.

— Понятно. Я бы тоже так сделал.

Глава шестая

"Газета «Асахи», Токио:

«Как сообщает наш парламентский корреспондент, депутат нижней палаты Исии Фукуро внес на рассмотрение парламента предложение о направлении в распоряжение правительства Индии армейской группы быстрого реагирования для оказания помощи в поисках и нейтрализации известного стратегического материала. Депутат мотивировал свое предложение, идущее вразрез с известной статьей Конституции, запрещающей применение вооруженной силы за пределами государства, тем, что обладание бета-углеродом позволит развязать ядерную войну одной из малых стран, не ощущающих бремени ответственности за судьбу всего мира. Однако, по мнению депутата, независимо от места возникновения ядерный конфликт быстро приобретет глобальные масштабы, чего Япония ни в коем случае не должна допускать. В качестве дополнительного аргумента депутат Фукуро выдвинул якобы имеющиеся у него сведения о том, что Соединенные Штаты Америки уже договорились с правительством Индии о посылке в ее распоряжение подобного отряда. После бурных дебатов палата отложила принятие решения по этому вопросу на три дня».

* * *

Милов внимательно слушал последние новости по приемнику, располагавшемуся под приборной панелью джипа.

Как и всю неделю, информация о похищенном бета-углероде подавалась если не первой строкой, то уж на следующей обязательно. Вести были утешительными: соответствующие учреждения сообщали, что местонахождение драгоценного вещества в общем уже установлено, поисковое кольцо вокруг предполагаемого района сжималось все теснее. Искомый район находился, судя по некоторым данным, не то в Пакистане, не то в Индии.

Последняя новость развеселила Милова, он улыбнулся Еве и, продолжая слушать радио, перевел взгляд на дорогу.

Берфитт, похоже, получил по своей спутниковой коробке необходимую информацию из Майруби; так, во всяком случае, решил Урбс, наметанным глазом заметив, что после непродолжительного разговора европеец явно успокоился, заботливо уложил аппарат в сумку и направился к Урбсу, как обычно, доброжелательно улыбаясь.

— Ну вот, — сказал Берфитт безмятежно, — теперь можно и лететь. Наш знакомец будет обезврежен, я полагаю, надолго. Если бы я мог быть уверен в том, что вы тут ничего не перепутаете и не напортите, то улетел бы со спокойной совестью.

— Думается, я не подавал никаких поводов…

— Ну, так уж никаких. Вы, старый мой друг, бывает, несколько приукрашиваете картину. Не надо, в принципе она и без того достаточно хороша. Но маленький штрих все-таки есть. Вы не запамятовали, дорогой мистер, мне нужно сорок контейнеров. Сорок, вы поняли? Четыре раза по десять или пять по восемь — такая арифметика вам доступна? А в вашем — и, следовательно, в моем — распоряжении имеется всего лишь тридцать восемь заполненных контейнеров. Или вы где-то прячете остальные два?

— Нет, сэр, разумеется. Но я уверен…

— Надеюсь, что так. Потому что — запомните и не пытайтесь потом схитрить — мой груз расфасован точно по одному килограмму в упаковке; вскрывать их нельзя ни в коем случае. Когда вам придет в голову этот сороковой килограмм распределить между другими упаковками, то будет большой скандал, Урбс, вы даже себе не представляете, какая разразится гроза над вашей умной головой. И никакой громоотвод вам тогда не поможет. Вот кабы не сомнения относительно этих последних контейнеров, я пребывал бы в совершенном спокойствии.

— Не вижу причин для волнения, сэр. Недостающие заказаны, и они будут без осечки, ручаюсь вам.

— Верю, Урбс. Впрочем, если даже их не доставят вовремя, у вас всегда останется возможность выйти из этих затруднений. Думается, в Приюте слишком много народу, Урбс: санитары, охранники, одних только поваров четыре человека… Вы просто роскошествуете.

— Ну, собственно, сэр… все обходится не так уж дорого. Это Африка…

— Относительно географии я в курсе. Однако имеется в виду вовсе не финансовая сторона вопроса, хотя она, разумеется, всегда важна. Хочу сказать другое: в случае нужды вы отлично сможете какое-то время обходиться, допустим, без одного-двух поваров, охранников или мало ли кого. Разве я не прав?

Урбс помолчал, вникая в услышанное.

— Хорошо, сэр. Я принимаю к сведению.

— Ну и прекрасно. Теперь я спокоен совершенно. Надеюсь, ваш вертолет в порядке?

— Как и всегда.

— Чудесно. В таком случае я готов лететь. И немедленно, Урбс. Где вертолет?

— От своей базы он будет лететь сюда минут сорок. Но, сэр, он наверняка захочет знать, куда придется следовать…

— Ну что вы городите. Я не собираюсь обнародовать мой маршрут. Пилот возьмет курс по моему приказу.

— Вы говорили…

— Повторяю: курс я сообщу пилоту, когда мы будем в воздухе. И полагаю, что не позже чем через сутки буду в Москве. Где мы с вами встретимся в следующий раз, вы узнаете, еще находясь здесь. Все остальное вам и так ясно. — Разумеется, сэр.

— Ну, вот, — проговорил Милов, передавая Еве продолговатую книжечку авиационного билета, — каких-нибудь пятнадцать часов в воздухе — и ты дома. За это время сможешь самое малое два раза размять ноги.

— Откуда ты взял эти пятнадцать часов?

— Вон там расписание, на нем ясно написано…

— Умение читать временами возвращается и ко мне. Но ты забываешь, что вылет только через девять часов…

— Ох, если бы я мог забыть об этом…

— Тебе не терпится избавиться от меня, милый, не так ли?

— О Господи, какая глупость!

— Неужели ты согласен терпеть мою особу еще такую бездну времени?

— Да перестань, не то я начну злиться… Последние девять часов, а ты рассуждаешь просто не знаю, о чем…

— В таком случае ты, наверное, уже придумал, как мы проведем остающееся время? Дан, мне нужно как-то рассеяться, развлечься, иначе я вот тут, на этом самом месте, разревусь так, что все будут оглядываться и ужасаться.

— Конечно, я думал. Мы можем зайти куда-нибудь, посидеть в человеческой обстановке, выпить…

— Неплохо, но мне этого слишком мало.

— Жду твоих идей.

— Давай лучше сразу снимем номер в гостинице. Там мы выпьем и побудем вместе…

— Видишь ли, дорогая Ева, с гостиницей возникают некоторые сложности. Я ведь с самого начала хотел сделать это — звонил еще из департамента полиции, помнишь?

— Не хочешь ли ты сказать, что во всем городе нет ни единого места для двух смертельно уставших путников?

— Места как раз есть. Даже в избытке. Однако… В приличных отелях номера не сдают по часам. А туда, где сдают, ты вряд ли захотела бы идти. Я хорошо знаю, что говорю.

— О да, с твоим опытом!

— С моим опытом полицейского, ты имела в виду?

— Да, конечно. Ну а если снять номер в хорошей гостинице, скажем, на сутки?

— Зарегистрироваться законными супругами?

— А в действительности это не так? Или ты иного мнения?

— Я совершенно с тобой согласен. Тут есть другое обстоятельство.

— Еще что-то?

— На такой номер у нас уже просто не хватит денег.

— На моей карточке…

— Я примерно догадываюсь: ты ведь говорила, когда мы встретились в Порт-Саиде, сколько у тебя, а я, в общем, помню, как мы их тратили. И счет своим деньгам я тоже хорошо веду.

— Дьявол! Вечно деньги! А я думала, что никогда больше не столкнусь с этой проблемой.

— Ты же знаешь, вмешались непредвиденные обстоятельства — Да ну их к чертям! Лучше скажи наконец: мы так и будем бродить по улицам все девять часов?

— Уже восемь сорок пять. Но мы можем провести это время в аэропорту.

— Ни за что!

— Почему же? Конечно, не Кеннеди, но все же…

— Жить как под топором, слыша, как взлетает очередной самолет, и думать, что ice меньше времени остается до моего… Нет, честное слово, только мужчина способен придумать такое!

— Ты права, разумеется. Прости меня. Ну хорошо, сейчас мы что-нибудь сообразим.

Он остановился, заставив Еву сделать то же самое, и принялся медленно оглядывать улицу.

— Что ты ищешь?

— Нечто подходящее.

— Почему ты думаешь, что именно здесь ты найдешь?

— В таком количестве рекламы несложно найти хоть что-нибудь такое, что нам подошло бы. Ага! «Перстень с ягодой шиповника»! Звучит?

— Что за чушь?

— Если верить рекламе — супербоевик с ужасами и мистикой.

— Дан! Еще одно такое предложение — и я начну разочаровываться в твоих вкусах.

— Не хочешь? А мне подумалось… Ладно, поищем еще. Галерея национального искусства. А?

— Портить себе настроение: что толку ходить на выставку, если ничего не сможешь купить на память?

— Безупречная логика. Так-так… О! Слушай! Когда ты в последний раз была в цирке?

— В цирке?

— Вот именно!

— M-м… Боюсь, так давно, что меня вообще не было на свете.

— Вот и я примерно в то же время. Пошли?

— А что мы там увидим? Каких-нибудь африканских колдунов?

— Ну почему же. Цирк — искусство интернациональное… Обещают совершенно небывалых дрессированных носорогов…

— Скорее всего нас надуют. Носорога, помнится мне, не поддаются дрессировке.

— Тем интереснее будет посмотреть.

— Это нас займет… ну, часа на три. А потом?

— Потом сядем в джип и поедем к самолету.

— Все равно еще останется время.

— А мы найдем местечко и съедем с дороги.

— Чего ради?

— Не забудь: тогда уже стемнеет. Ева улыбнулась.

— Ты мальчишка и хулиган. Милов сделал вид, что обиделся.

— Ну, если ты не желаешь…

— Там видно будет, — она старалась выглядеть загадочной. — Ну что же, вези меня в цирк — нельзя же побывать в Африке и не увидеть живого носорога. А нам с ними как-то не повезло.

— Повезет на этот раз.

Он помог ей забраться в машину Когда нанятый Урбсом вертолет прибыл, Берфитт задержал отлет лишь на несколько минут — чтобы дать последние указания.

— Думаю, что здесь никаких неприятностей не возникнет, — сказал он. — Но вы не можете еще две недели пребывать в бездействии. А быстрее, боюсь, ветераны не придут в кондицию. Две недели, считая от последней операции. Если будешь просто сидеть, у кого-то могут возникнуть подозрения: тебя тут достаточно хорошо знают, насколько могу судить. Разошли запросы поставщикам. И надеюсь, что к вашему возвращению с маршрута у вас снова будет набран полный — увеличенный — комплект ветеранов. Такой совершенный транспорт просто грешно будет не использовать и в дальнейшем. У тебя возникнет множество прекрасных клиентов, ручаюсь. Вот, собственно, у меня все. А у тебя? По-моему, был телефонный разговор?

— Да, — проговорил Урбс, чуть помедлив. — С Майруби. Вообще-то звонок был адресован вам.

— Очень интересно. И что там?

— Засекли Клеско.

— О, вот приятное известие! Больше нельзя его упускать. И — это крайне важно — необходимо вернуть генератор, если он еще у него.

— Похоже, что да.

— Сделайте все возможное, Урбс.

— Ладно, — хмуро буркнул тот. — Берегите себя.

— Да уж постараюсь. И тут же добавил:

— Проводите меня к вертолету.

— Вы могли бы еще пообедать…

Есть тут Берфитт больше не собирался; ему хотелось поскорее оказаться в пути, а пообедать, пусть попозже, но в нормальных человеческих условиях, в хорошем ресторане. Все-таки он не был приспособлен к такому вот полевому образу жизни.

— Благодарю, друг мой, но у меня совершенно не остается на это времени. Пообедаем вместе, когда предприятие закончится благополучно.

Урбс на всякий случай трижды сплюнул. Он не был слишком суеверным, но все же — как знать?..

Он еще постоял на поляне, задрав голову, провожая взглядом негромко стрекотавшую «газель», понемногу таявшую в белесом небе. Потом пошел к домику, где находился контейнер с таинственными кубиками. Ступал он как-то тяжело, словно драгоценный груз великой тяжестью навалился на его плечи.

В цирке и в самом деле оказалось забавно.

Шапито расположился на самой окраине; стационарный цирк наверняка прогорел бы, не за этим зрелищем ехали в Африку туристы, у местного же люда были и другие заботы.

Тем не менее зал заполнился более чем наполовину, программа оказалась неожиданно интересной и на самом деле интернациональной. Свой, ксенийский номер был только один — группа «Сильваяес», акробаты, они же танцоры, прыгуны и клоуны. Зато в тот день на манеже выступали китайцы, выполнявшие сложные гимнастические трюки с чашей на голове, румынские прыгуньи на доске — с десяток очень милых девушек, немецкая артистка, жонглировавшая при помощи ног так лихо, как иной не сумел бы, будь у него даже четыре руки; выступали также украинские акробаты и таджикские канатоходцы, успешно преодолевшие свой зыбкий маршрут втроем — на плечах друг у друга. Ну и, разумеется, в программу входил русский номер — клоун-иллюзионист, у которого кролик проглатывал лису, а роскошное манто ассистентки на глазах у зрителей превращалось в множество живых зверюшек, весело убегавших с арены. Были лошади, еще воздушные акробаты и снова прекрасный клоун-канатоходец, своей кажущейся неловкостью и беспомощностью заставлявший зрителей то и дело вскрикивать и закрывать глаза. Но гвоздь представления — редкостные белые носороги — естественно, пока приберегался, чтобы, как полагается, закончить зрелище на высокой ноте.

Это обстоятельство несколько насторожило Ми-лова: обычно номера с дикими зверями ставят после антракта, чтобы за время перерыва успеть построить на манеже клетку. На этот раз подобных приготовлений не наблюдалось. Шпрехшталмейстер объявил номер, оркестр заиграл что-то причудливо-таинственное; медленными, торжественными шагами на арену вышел укротитель — смуглый, высокий человек в неожиданном, пожалуй, для цирка облачении: он был одет, вернее, раздет, как африканский шаман, лицо его закрывала выразительная маска с оскаленным ртом и длинными клыками. Она, пожалуй, могла бы вызвать даже страх, если бы на множество таких масок — подделок, разумеется (была ли эта настоящей?), любой зритель не успел уже насмотреться на базаре и в многочисленных магазинчиках. Голову дрессировщика украшал султан из страусовых перьев, на руках и ногах стучали и звенели браслеты, с шеи свисало непременное ожерелье из звериных когтей, а на груди красовался выпуклый амулет — переливавшееся камнями полушарие диаметром с чайное блюдце. В руке укротитель сжимал короткий, также украшенный перьями жезл, показавшийся Милову несерьезным инструментом в случае нападения четвероногих участников номера. Ему невольно вспомнилась успокоительная формула: I hope, you know, what you do.

Постояв несколько секунд — видимо, чтобы дать публике сполна оценить его наряд, — дрессировщик медленно, с достоинством раскланялся, поворачиваясь на все стороны света, потом обратился лицом к кулисам, воздел жезл и издал непонятный возглас. Может быть, впрочем, носороги его понимали; так или иначе униформисты сразу же раздернули кулисы, и на арену тяжелой рысцой выбежали герои дня.

Милову (а большинству прочих зрителей и подавно) приходилось, конечно, раньше видеть носорогов, хотя и не так близко. Животное обладает, как известно, скверным, непредсказуемым характером, и приближаться к нему не рекомендуется даже в машине. Здесь же эти живые танки были отделены от людей невысоким барьером, и, когда они затрусили к укротителю, который, отступая все дальше и дальше, остановился в каком-то шаге от этого барьера, Милова невольно взяла оторопь. Ева обеими руками вцепилась в его плечо, хотя сидели они в середине амфитеатра и подвергались гораздо меньшему риску, чем те, кто занимал первые ряды. Казалось, низко опущенные головы с грозными рогами, украшенные блестящими султанчиками, вот-вот тупыми клиньями врежутся в беззащитные ряды людей, уже невольно отклонявшихся назад. Остановить бегущих, хотя и не быстро, тяжеловесов вряд ли могла бы и металлическая решетка — та самая, которой не было.

Между тем укротитель положил левую руку на амулет, правой медленно повел оперенным жезлом — и все четыре чудовища мгновенно остановились как вкопанные, словно не живые твари, а искусно сделанные в виде носорогов механизмы. И тем не менее это были самые настоящие звери — Милов явственно ощутил исходивший от них тяжелый запах.

«Кажется, я когда-то об этом укротителе читал, — вскользь подумал он. — О номере с носорогами…» Но тут же переключился, потому что зрелище и в самом деле становилось захватывающим.

Гиганты делали невероятное. Дрессировщик, почти не двигаясь, не снимая руки с амулета и лишь плавно перебирая пальцами, заставлял их проделывать то, что, по всеобщему мнению, носорогам вообще несвойственно. Они маршировали, вставали на дыбы, танцевали парами (казалось, весь шатер сотрясается от их поступи) и даже — что было уж вовсе немыслимо — перепрыгивали один через другого, словно были антилопами, а вовсе не великанами животного мира. Раскланивались с тяжелым изяществом, выстроившись в шеренгу, перебирали массивными ногами, будто породистые лошади на состязаниях по выездке, и делали еще многое другое, еще более неправдоподобное. Зал замирал, взрывался аплодисментами и свистом, ахал, порой невольно поднимался на ноги. Зрители захлебывались от восторга. И полностью исчезло, растворилось возникшее в начале представления чувство страха: ясно было, что так прекрасно выученные звери не могут причинить людям совершенно никакого вреда.

В этом взрыве восторга остался неуслышанным одинокий выстрел из длинноствольного револьвера, снабженного к тому же глушителем. Только сидевшие на самой галерке непроизвольно вздрогнули от сухого щелчка. Один или двое невольно оглянулись, но никого уже не было, лишь одно место опустело. Сидевшие на противоположной стороне шатра могли бы заметить, как какой-то человек ловко, не хуже циркового гимнаста, соскользнул по одной из вертикальных балок прямо к выходу и исчез. Но взгляды всех до единого зрителей были устремлены на арену.

Там в это мгновение медленно падал, выронив жезл, хватаясь руками за воздух, удивительный дрессировщик. Падал не сгибаясь, и амулет, сорвавшийся с его груди, описав дугу и блеснув, лег на песок арены прямо перед одним из носорогов.

Дрессировщик упал. Никто еще не успел сообразить, что, собственно, произошло, но все увидели другое: четыре носорога одновременно с падением дрессировщика остановились, словно по команде, опустили тяжелые головы и застыли, никак более не реагируя на происходящее. А еще через миг рухнули на песок арены.

Униформисты бросились к дрессировщику. Из амфитеатра спешили вниз — с разных сторон — два человека; видимо, то были врачи, даже в цирке не забывающие о своем долге.

Укротителя подняли. На плотном песке осталось небольшое красное пятно.

Шпрехшталмейстер, собравшись с мыслями, объявил, что представление окончено и вызвана полиция. Но публика уже расползалась, плотным потоком вытекая из шатра. Зрители и не могли бы помочь полиции: ни один не был свидетелем происшествия, хотя все они при нем присутствовали.

Милов взглянул на часы.

— Пойдем, — сказал он. — Нам пора.

— Ты понимаешь что-нибудь? — Ева мелко дрожала — от страха или перевозбуждения, кто знает.

Спускаясь, Милов оглянулся. Носороги по-прежнему недвижно лежали на арене; униформисты и прибежавшие им на помощь артисты пытались поднять животных, но ни один не тронулся с места — словно все они вдруг утратили способность двигаться. Только бока равномерно поднимались и опадали.

— Думаю, что произошло убийство или покушение. Только и всего. А не понимаю гораздо больше. Но сейчас некогда.

— Постой, куда мы идем?

— К выходу.

— Там же его нет!

— Будет. Это все-таки не железобетон…

Прилично удалившись от выхода, все еще забитого людьми, Милов подошел вплотную к брезенту. Пригнувшись, чтобы не мешала поперечная балка, вытащил нож типа «стропореза». Брезент уступил, и через несколько секунд они оказались снаружи — на противоположной от выхода стороне.

— Можно подумать, что ты уклоняешься от встречи с полицией. Невероятно!

— Ничего подобного. Я избегаю потери времени, только и всего. Если мы еще не оставили намерения по дороге в аэропорт съехать с дороги в укромном местечке…

— Чего же мы медлим? — сердито спросила Ева. — Ты не можешь шагать побыстрее?

Урбс звонил в Майруби по спутниковой связи. Дозвонился быстро.

— Парк. Кто слушает?

— Инвалид.

— Что у тебя?

— Сделано чисто.

— А машинка?

— Подобрать не удалось. Там, на арене, у всех на глазах — проще уж самому надеть на себя браслеты и явиться в полицию.

— Ты что, в своем уме? Нам эта вещь нужна любой ценой!

— Да не трясись. Никто не увел. Эта штука сейчас похоронена под одним из его скотов — когда парень падал, она слетела с него. А скоты эти сразу же улеглись, их пытались поднять, но без крана тут не обойтись. А я вскоре туда загляну. Как только стемнеет.

— Лады, — успокоившись, проговорил Урбс. — Хотя постой. Ты нашел у него еще что-нибудь… такое?

— По-твоему, я должен был его на арене обшарить?

— Не на арене. Жилье его ты проверил как следует?

— Я и близко не подходил. Даже не знаю, где обретается…

— Ты что, всерьез? Было ясно сказано: чтобы никаких следов! А там, где он живет, какие-нибудь следки наверняка есть. С выходом на нас. Или хотя бы на машинку. Детали там, мало ли что… Немедленно, пока не спохватились, иди и все обшарь. Живет он, надо полагать, где-нибудь неподалеку от своих скотов. Просмотри все бумаги, может быть, есть какие-то письма — он ведь наверняка с кем-нибудь да связан.

— А если не найду?

— Замети все чисто.

— Это как?

— Купи зажигалку за двадцать пять центов… И чтобы ничего не осталось. Теперь понял?

— Все ясно.

— Сделаешь — доложишь. Перед тем как идти в операционную палату, Урбс вызвал начальника охраны.

— Ты говорил с этим недоделком?

— С пигмеем? Попробовал.

— И что он?

— Не хочет разговаривать. Молчит. Да я вам сразу сказал: бесполезно. Он с нами работать не станет.

— А до него дошло, что в случае чего…

— Он вовсе не дурак. Все понимает.

— Тогда кончай с ним. И подготовь парочку контейнеров — из тех, в которых мы раньше отправляли.

— Попозже. Когда будут отходы, с ними вместе и упрячем. Однако надо будет и его… разделать. Сами займетесь?

— Только этого не хватало… — поморщившись, пробормотал Урбс. Вздохнул. — Ладно. У меня две операции, после них подашь его.

— Слушаюсь. Мы что, по-старому будем работать? Не засветимся?

— Не должны. Иди. Пока все, — сказал Урбс и кивнул.

Ему еще предстояло мыться и переодеться для операции. Конечно, с этими пациентами можно было бы обойтись и без таких тонкостей. Но Урбс привык выполнять правила. В отличие от законов, соблюдать которые не собирался.

Билеты на борт, вылетавший в Карачи, уже начали регистрировать. Ева крепко держала Милова за руку, словно боялась потерять его — на сей раз навсегда. Он обнял ее за плечи, но в этом движении она ощутила какую-то рассеянность, что ли. Ей стало обидно.

— Все по-мужски, да? — сказала она, и в ее голосе Милов почувствовал холодок.

— О чем ты, прекрасная женщина?

— О тебе. Весь пыл твой остался там… в машине. И я тебе уже безразлична.

— Господи, глупости какие! — сказал он и поцеловал ее. Ева мотнула головой:

— Из милости — не надо.

— При чем тут «из милости»… Просто задумался. Прости. Больше не буду.

Она не стала уточнять, чего именно он больше не будет. Знала, что человека в таком возрасте уже не переделаешь: надо или принимать его таким, каков он есть, или отказаться вообще. Может быть, последнее? Она решила подумать об этом позже.

— Все в порядке, — сказала она, — не обращай внимания. Знаешь же, что мне всегда не по себе в такие минуты… Ладно. А твой самолет когда?

— M-м… Еще не знаю.

— Ты же взял билет на моих глазах!

— Right. Но боюсь, что сейчас придется его сдать.

— Ага! Вот почему ты так любезничал с кассиршей…

— Ева, Господи! Что только тебе приходит в голову!..

— Найди более правдоподобное объяснение.

— Этот циркач. Дрессировщик.

— Вероятнее всего, он уже мертв. Да и какое тебе дело? Ты из другой полиции.

— Что-то там было не так. Его разбитый талисман слишком напоминал электронную схему. Сейчас я точно припоминаю: плоские обломки с блестящими точками… Словно расколотая плата.

— Да тебе-то что?

— Откровенно говоря, сам не знаю. Но, если удастся, попытаюсь найти его квартиру. Вероятнее всего, он, как и все подобные артисты, живет в своем трейлере, а в других перевозит носорогов.

— Уже не живет. Жил. И перевозил.

— Ты права, конечно.

— Но, где бы он ни жил, что тебе до него? Не терпится расследовать убийство в стране, где ты не имеешь на это никакого права?

— Нет, убийством пусть занимаются власти, не собираюсь отнимать у них хлеб. Но что-то заставляет меня поинтересоваться…

— Твоя хваленая интуиция?

— Я к ней отношусь достаточно серьезно.

— Знаю. Извини. Все равно мне тебя не переубедить — бесполезно… Не забывай, что мне очень хочется увидеть тебя еще раз, и еще, и еще раз — живым и даже здоровым. А тебе уже не двадцать лет…

— Мне очень много лет, но я еще не разучился работать. Успокойся: лезть на рожон я не собираюсь.

Эти слова он произнес по-русски, и она не очень поняла.

— Куда ты не собираешься лезть?

— Не собираюсь нарываться на неприятности.

— Обещай!

— Я имею в виду — излишние. Послушай, а ведь посадка уже заканчивается. Боюсь, что тебе надо поторопиться.

— Поцелуй меня.

Милов не заставил ее повторять.

Он подождал еще — до той поры, когда далеко за громадными стеклами второго этажа пронесся 737-й и уже на пределе видимости круто пошел вверх по невидимому склону; небесный скалолаз. Лишь убедившись, что взлет прошел благополучно, Милов покинул аэропорт, на стоянке расплатился и сел в машину, свернул к городу, метров через пятьсот съехал в дозволенном месте на обочину и вылез. Он обошел джип кругом, словно оглядывая, можно ли в таком виде въезжать в город, на самом же деле Милов следил, не остановится ли случайно еще кто-нибудь в поле его зрения, спереди или сзади — все равно. Не заметил. Снова уселся, включил контроль. Было чисто; за время стоянки никто не подсунул «жучка». Позади солнце зацепилось за горизонт; еще несколько минут — и упадет тропическая темнота. Он врубил скорость и поехал, предварительно установив на компьютере цель: все тот же цирк, представление в котором сегодня завершилось так необычно.

Он вел машину спокойно, но по мере приближения к цели им все больше овладевал рабочий настрой, иными словами — готовность сталкиваться с неожиданностями и «укрощать» проблемы. В последний раз он пережил такое состояние совсем недавно — во время бегства из Приюта Ветеранов. Именно там начались странности — и продолжаются до сих пор, понемногу увеличиваясь в счете.

Цирковой караван располагался, как оказалось, совсем недалеко от шатра — на обширной забетонированной площадке, обнесенной высоким и прочным бетонным забором, да еще с проволокой наверху. Ничего удивительного в этом не было: шапито был предназначен лишь для представлений, в нем не было конюшен, зверинца и других помещений, необходимых при работе с животными. Не так уж редко среди них появлялись серьезные хищники, и забор нужен был не для того, чтобы предотвратить похищения, а наоборот — обезопасить людей от какого-нибудь хищного беглеца. Не смог бы тог преодолеть и крепкие, массивные ворота.

Перемахнуть через такое заграждение, даже имея при себе весь нужный для этого наряд, Милову вряд ли удалось бы. Будь он годиков на десять-пятнадцать помоложе… Но и тогда подобная эскапада вряд ли закончилась бы успешно. Площадка была хорошо освещена, в городке между трейлерами го и дело проходили люди: до сна было еще далеко. Милов, впрочем, и не собирался штурмовать крепость с негодными средствами. Он старался действовать везде, не выходя за рамки закона, что было совершенно естественно для полицейского.

Оставив машину на стоянке перед цирком, он, ни от кого не скрываясь, направился к воротам. Предъявил полученное по факсу удостоверение Интерпола и был почти сразу пропущен. Его не спросили о цели визита: похоже, здесь, как и во всем мире, полиция предпочитала задавать вопросы, а не отвечать на них.

Милов воспользовался этим своим правом и спросил, где располагается трейлер дрессировщика. Ему объяснили.

— Но полиция там уже была.

— Знаю, — кратко ответил он и двинулся в указанном направлении.

Вскоре он увидел нужный ему трейлер; дверь его была опечатана. Иного Милов и не ожидал. Он прошел дальше; следующие два, той же окраски и с той же размашистой надписью «Morgan's Marvellous Rhinos», явно предназначались для рогатых артистов. Задние двери первого фургона были приоткрыты. Милов осторожно заглянул. Там было пусто. Интересно. Видимо, с животными в отсутствие дрессировщика никто так и не смог справиться. Что же, они до сих пор топчутся на манеже? Или их просто пристрелили, усыпили — короче говоря, избавились? Были ли у Моргана (фамилия, решил Милов, скорее всего артистический псевдоним) ассистенты? Шоферы? Даже если дрессировщик сам водил свой трейлер, то самое малое еще двое должны были обслуживать фургоны. Где они сейчас? Дают показания в полиции либо сидят в ближайшей пивной, пытаясь понять, что же им теперь делать?

Ладно, водители сейчас были не самое главное. Милов вернулся к жилому трейлеру. Поднялся по металлическим ступенькам. Ножом осторожно отковырнул печать — она повисла на шнурке: пластиковая, массивная, добротная. Дверь оказалась запертой. Большая сумка Милова осталась в машине, но малую он предусмотрительно захватил с собой; набор отмычек находился в ней. Милов даже не стал оглядываться, не видит ли его кто-нибудь: он вел себя, как человек, имеющий полное право на подобные действия. Замок оказался простеньким. На всякий случай дверь за собой Милов запер. Через окошки в помещение падал тусклый свет с площадки; пока этого было достаточно, но Милов приготовил фонарик. Когда глаза привыкли к полумраку, он осмотрелся.

Маленький сейф. Плита и стенные шкафчики, большой газовый баллон. О'кей. Начнем осмотр.

Милов начал со шкафа; там находилось то, что и полагалось: два костюма, несколько пар джинсов, рубашки, белье и еще один, видимо, полный комплект артистического наряда. Туфли, сапоги. Все. Милов перешел к столу. Здесь пришлось воспользоваться фонариком. Бумаги были главным образом деловые: копии контрактов, счета за продовольствие для людей и животных, старый авиационный билет. Милов, бегло глянув на него, нахмурился, сунул билет в карман. В другом ящике хранились большая «беретта» и коробка патронов. Милов поколебался; пистолетов у него целых два, был и автомат — все в джипе, в тайнике. Но и бросить такое добро он не мог — пистолет сунул за пояс, патроны — в малую сумку. С сейфом пришлось повозиться подольше, но в конце концов и он уступил. В металлическом ящике оказалось несколько писем, немного денег — триста долларов двадцатками и полсотни фунтов; оставлять деньги всегда жалко, однако взять их невозможно: сейчас Милов был, конечно, взломщиком, но вором — нет. Теперь он запрет сейф, и тогда…

Он не закончил ни мысли, ни действия. Насторожился. Мягко, на цыпочках, отошел к газовому баллону, пригнулся, рука сама вытащила «беретту» из-за пояса. Судя по звукам, кто-то пытался отворить заднюю дверь трейлера. Не пошел нормальным путем — значит, не хотел быть замеченным: со стороны торца темнее и заслон есть в виде другой машины. Мгновение Милов думал. Любопытно, конечно, однако совершенно ни к чему сейчас попадать в историю, будь то даже простая драка. Может, конечно, лезет просто любитель поживиться — из здешних, знающий, что хозяин его не остановит. А может быть, и… Нет, лучше понаблюдать со стороны.

Вооружившись этим, Милов подкрался к той, в которую вошел сам, беззвучно отпер, приотворил чуть, выглянул одним глазом: вокруг тихо и пустынно. Он выскользнул, закрыл за собой дверцу, запирать не стал — некогда было, да и незачем, — на четвереньках пересек проход и оказался под трейлером, стоявшим напротив. Отсюда Милов решил понаблюдать.

Несколько минут все было тихо; света вломившийся не зажигал и действовал, похоже, по тому же сценарию. Потом послышался глухой удар. Представив себе обстановку, Милов решил, что вор, не пытаясь вскрыть сейф, решил захватить его с собой, не удержал в руках и почти с маху опустил его на пол. Ну что же, нормальный ворюга. Задерживать его Милов не собирался — его уже интересовало другое.

Он вылез из-под чужого трейлера с другой стороны, выпрямился, отряхнул колени и пошел. Сориентировавшись, изменил направление. Оказалось, что площадка, как и окружавший ее забор, в одном месте примыкала к шатру и там были ворота, через которые, как и следовало ожидать, артисты попадали в цирк. Носороги, в частности. Раз в фургонах их нет, нельзя упускать возможность заглянуть на арену.

Ворота, против ожидания, оказались незапертыми, и Милову пришло в голову, что таким путем — через пластиковый шатер — можно было проникнуть на трейлерную площадку значительно проще, чем через ворота даже с необходимым документом.

Под куполом было тихо и темно, однако Милов до поры не включал фонарика: путь отсюда на арену шел по прямой. Ой двигался медленно, осторожно, держа в одной руке фонарик, а в другой на всякий случай пистолет; заметно усиливающийся запах подсказывал ему, что он идет верно.

Они и на самом деле оказались тут — все четыре носорога. Однако они уже не переминались с ноги на ногу и бока их более не вздымались ритмично. Четыре тяжеленные туши лежали, оттащенные, наверно, с помощью лошадей к краю манежа. Все они были мертвы, и Милов не без грусти подумал, что иного пути у циркового люда, видимо, не оставалось. Возможно, во время выступления животные вели себя так послушно благодаря наркотикам, но, когда действие препарата пришло бы к концу, никто не предсказал бы, что они могли натворить.

Только теперь Милов включил фонарик, до предела приблизив его к голове ближайшего носорога. Он знал, что именно хотел увидеть, и память не подвела его: плотно вжатый в песок тяжелой носорожьей головой, чуть-чуть краешком своим отблескивал тот самый амулет, что находился на груди укротителя во время исполнения номера. Достать его было очень трудно даже сейчас. Пришлось, вытащив нож, подкапываться под щеку и потом бережно вытаскивать блестящую штучку. Милову показалось при этом, что носорог укоризненно взглянул на него одним глазом, но это лишь показалось, разумеется, просто свет фонарика на миг отразился в глазном яблоке.

Сейчас, конечно, недосуг, но Милов не удержался от искушения разглядеть эту вещь повнимательнее. Да, как он и предполагал, она лишь внешне смахивала на амулет, на самом же деле то был электронный прибор. Прибор для работы с носорогами? Любопытно… Если с его помощью управлялись животные, если это передатчик сигналов, то должны существовать и какие-то приемники. Где они?

Металлический шар, надетый на рог, делающий острое природное оружие как бы менее опасным. Допустим. А еще что? Так, от него идет проволочка. Уходит в череп носорога. Интересно выяснить, к чему она там присоединена, но пытаться проникнуть внутрь носорожьей головы при помощи ножа бесполезно, даже если бы он располагал временем.

Милов же чувствовал, что нужно торопиться, хотя сам не понимал, почему.

Он попробовал снять металлический шар с рога, однако украшение было насажено прочно. Все то же ощущение дефицита времени заставило его отказаться от этого намерения. Бережно уложив приборчик в сумку, Милов выключил фонарик и направился не к выходу, а к щели, откуда они с Евой выбрались после представления.

Тут никак не обойтись без фонарика. По привычке Милов держал его чуть поодаль, отведя руку. Поэтому первая пуля ударила в песок. Вторая же — туда, где находилась грудь Милова долю секунды тому назад. Однако за это мгновение тот успел, перекатившись, оказаться уже в другом месте и замереть, вытянув руку с пистолетом. Он упрекнул себя в том, что не услышал первого выстрела, и высоко оценил глушитель оружия стрелка.

Неизвестный, в свою очередь, притаился, выжидая неосторожного движения Милова. Он был настроен серьезно: по пустякам не стреляют в ночных посетителей цирка. Подумав так, Милов тоже настроился по-деловому, убедившись в том, что ухватился за краешек опасного преступления.

Он был терпелив и мог бы пролежать, подстерегая стрелявшего, хоть до самого утра, но понимал, что с рассветом здесь снова окажется полиция. Встреча с ней на этот раз помешала бы плану, который начал уже складываться в его сознании; противника же это как раз устроило бы.

Милов сосредоточился; он знал, что если стрелок не слишком хитер, то уже через пару минут Милов найдет то место, где тот залег, даже не видя и не слыша его. Способность эта, развитая упражнениями, уже раз-другой выручала его. Правда, прибегал он к ней уже давненько. Но иного сейчас сделать просто не мог.

Однако ему не пришлось использовать свое умение.

Снаружи — с той стороны, где находилась площадка с трейлерами, — послышался взрыв. В шатре заметно посветлело: пластик пропускал свет, хотя и немного.

Стрелок обладал меньшей выдержкой, чем Милов, и при этом грохоте он чуть приподнял голову.

Пистолет у Милова был чужой, неизвестно как пристрелянный. Он решил рискнуть, нажав на спуск почти одновременно с движением возле лежавших носорогов.

Выстрелив, Милов снова переместился. Ответа не последовало. Тогда он осторожно пополз в том направлении и тут же остановился: вдалеке послышались сирены пожарных, а может быть, и полицейских машин. Пламя за шатром все разрасталось, кричали люди.

Было бы очень интересно вплотную познакомиться со стрелявшим. Но и на это времени уже не оставалось.

Милов встал. Отряхнулся. Подобрал свой разбитый фонарик и поспешил к выходу — не во двор, а на улицу.

Пожар занялся нешуточный. Милов вспомнил о газовом баллоне в трейлере дрессировщика: кто-то очень активно старался замести все следы.

Дело становилось все горячее, но вовсе не понятнее.

Милов добрался до своей машины как раз тогда, когда пожарные — они подоспели первыми — въезжали на площадку через широко распахнутые ворота.

Сам же он поехал в противоположном направлении, мечтая о ванне и мягкой постели.

Уехать, однако, ему удалось недалеко. Воющая полицейская машина, стремительно обогнав его, перегородила дорогу. Не сработай компьютер, Милов, возможно, не успел бы затормозить. В следующее мгновение противоположная дверца распахнулась (оказывается, он забыл запереть дверцу), и полицейский направил на Милова пистолет.

— Руки на руль! Сидеть тихо! Милов повиновался. Полицейский уселся рядом, продолжая держать его на мушке.

— Поезжайте за нашей машиной. И ведите себя разумно.

— Ничего другого не остается, — пробормотал Милов и перевел рычаг.

Урбс, устав ждать, снова позвонил в Майруби. Долго ждал ответа. Но никто так и не снял трубки.

Глава седьмая

«Нью-Йорк таймс»:

«Перестрелка на индийско-пакистанской границе. Как сообщило из Карачи местное отделение АП, этой ночью на участке индийско-пакистанской границы западнее Биканера произошла схватка между группой неизвестных, пытавшихся пересечь границу с территории Индии, и индийскими пограничниками. В стычке применены стрелковое оружие, а также гранатометы и ранцевые огнеметы. Прорывавшаяся на запад группа прикрывалась огнем с пакистанской стороны. Однако прибывший на место происшествия отряд сил поддержания порядка ООН, в состав которого входило подразделение войск США, помог навести порядок. Нарушители границы отступили в глубину индийской территории и рассеялись. Представитель индийских властей заявил корреспонденту АП, что он не видит причин связывать происшествие с пресловутым бета-углеродом и что предположение о нахождении этого материала на территории Индии ни на каких реальных фактах не основано».

* * *

Ранним угром Мерцалов позвонил на квартиру, где всю ночь шла работа.

— Как наш клиент? — спросил он без предисловий.

Уже по тому, что на том конце линии помедлили, он понял: результатов никаких. Это подтвердил и ответ:

— Глухо пока что.

— Как ведет себя?

— Спокоен совершенно.

— Грозит, пробует взять горлом?

— Ничего похожего. Поглядывает на нас снисходительно и с некоторой даже жалостью, но разговаривать вообще отказывается. Кажется, однако, что на самом деле изрядно волнуется.

— Но что-то же сказал?

— Мечется из стороны в сторону. То разговаривает, как с урками, требует встречи с авторитетами. То перескакивает на другие рельсы и вот только что потребовал вызвать милицейского начальника. Заявил, что без него отвечать не будет.

— Милицейского начальника? Любопытно. А кого именно, не назвал?

— Нет. Сказал только, что ниже, чем с полковником, разговаривать не станет.

— Ну, давайте подробнее. Документы при нем обнаружили?

— Так точно.

— Какие? Российские?

— Да, наши. Документы подлинные. Загорский Петр Стефанович. Живет в Москве постоянно.

— Как же он получил номер в «Империуме»?

— Еще не выяснено. Однако установили, что он находился в отъезде и вчера прибыл из Великих Лук. Поездом. Прямо с вокзала приехал в отель.

— А он что говорит по этому поводу? Почему в гостиницу, а не домой?

— Мы его еще не спрашивали. Потому что блатным его документы не нужны, спросить его — значит, засветиться как милиционерам. А похоже, сейчас он больше боится урок.

— Ну, пока пусть еще потомится. Работайте. При малейшем сдвиге звони. Да, вот что: мне его фотография нужна немедленно. У вас там аппарат есть9 Ну тот, который снимки выдает, как он называется, запамятовал. Ага, «Поляроид». Щелкните его, но аккуратно, чтобы он не заметил. И сразу карточку мне сюда. А лучше две-три. Жду.

Положив трубку, Мерцалов задумался. С этим типом справиться будет не так-то легко. Во всяком случае, с позиций закона. По сути дела, он с поличным не взят. Нашли вырубленного и связанного в чужом номере — так тут он скорее жертва, чем преступник. Оружия при нем никакого, даже перочинного ножика. Я, допустим, могу предположить, что его не было потому, что оно у него всегда с собой — ребро ладони, кулак или на худой конец десять пальцев, но только никто нигде и никогда это оружием не признает… Как оказался в гостинице, если живет в том же городе? Ну, тут можно сочинить сорок бочек арестантов, и возразить ему будет трудно. То, что нам известно, — это не для суда, чисто оперативный материал, который засвечивать нельзя. Если он разберется в ситуации и сообразит, что мы не урки, то займет оборону непробиваемую и сможет хоть десять лет защищаться. А интересный ход: понадобился ему большой милицейский начальник…

Мерцалов покачал головой. Любопытно, не ложится ли это требование в одну обойму с самим фактом, что о приезде Докинга в Москву кому-то стало известно? Ну-ка, прикинем. Кто об этом вообще мог знать? Во-первых, в аэропорту, из пассажирских списков. Вполне вероятно. Во-вторых, если кто-то его специально ожидал — во что не очень-то верится. И в-третьих, наконец — знали, безусловно, здесь, в нашей конторе, начиная с бюро пропусков и кончая моим секретарем со мною. И Надворовым, конечно. Ну, себя с ним я отметаю сразу. Но насчет остальных надо подумать. Пусть Надворов сам и займется…

Он позвонил заместителю, отдал распоряжение. Полковник принял указание без особого воодушевления.

— Не верится мне, Сергей Симонович, что у нас кто-то такой завелся.

— Информация тем не менее утекла. Вот и наделай шороху, чтоб хотя бы в будущем поостереглись. Это ведь не обязательно умысел, кто-то мог просто по глупости где-то болтануть: нас, мол, иностранец посетил… Ну, сам понимаешь.

— Сделаю, Сергей Симонович.

После этого разговора Мерцалов снова вернулся к мыслям о задержанном. Надо, чтобы его опознали в гостинице. Выяснить, в каком номере там размещен, а скорее всего он остановился по липовым документам, может быть, иностранным, вряд ли он рисковал появляться в отеле нелегально, возраст уже не тот, да и все данные указывают на вариант с официальным поселением. В таком случае его липа закачена где-то в номере или в его окрестностях. Вот если мы эти корки найдем, тогда можно сделать и неплохой милицейский вариант. А пока не нашли, пусть он, сомневаясь, все же склоняется к мысли, что взяли его конкуренты. Для него это сейчас даже страшнее, потому что тем судебные доказательства не нужны, просто по подозрению поставят на перья…

Ну что ж, тут не остается ничего иного, как ждать.

Он снял трубку, вызвал одного из немногих сотрудников, что находились сейчас в конторе.

— Созвонись с квартирой, договорись, где встретишься поблизости от них, чтобы никому времени зря не терять. Возьмешь снимки. В «Империуме» по ним опознаешь человека, предположительно их постояльца. Осмотришь его номер очень внимательно. В первую очередь мне нужны его документы — иностранного гражданина. Ну и все остальное, что покажется интересным. Но документы обязательно. Если же его никто там не признает, ладно, будем думать дальше…

Мерцалов так ушел в размышления, что, услышав резкий, требовательный звонок, не сразу сообразил, что это международный, хотя рука автоматически и сняла нужную трубку. И обращенные к нему слова тоже уяснил не сразу, вместо ответа рявкнув:

— Эй там, говорите по-людски! — и только тогда спохватился: — Oh, I'm sorry! Mister Faircioth? Howe do you do, mister Faircioth.

Фэрклот, похоже, фыркнул в трубку — видимо, неожиданный прием его так позабавил, что не смог сдержаться. Но заговорил спокойно, как всегда:

— Генерал, не хочу вмешиваться в ваши дела, но поскольку случившееся определенным образом затрагивает и нас… Есть ли у вас что-либо новое об этом… ну, скажем, покушении на жизнь нашего работника?

— Я ведь говорил вам: человек задержан и находится у нас.

— Он дает показания?

Мерцалов полсекунды помялся — точно так же, как его оперативник полчаса тому назад.

— Пока ничего определенного. Очень опытный субъект, а у нас минимум доказательств. Но мы с ним работаем. К сожалению, сейчас мы могли бы предъявить ему лишь попытку кражи со взломом, не более.

— Надеюсь, вы так не сделаете? Иначе ничего больше вы от него не получите.

— Мы понимаем. Но почему вас интересует это происшествие?

— Я думаю, что Докинга хотели устранить. Вряд ли ломились ради вульгарного ограбления.

— Мы тоже так считаем.

— Весьма вероятно, что это связано с миссией Докинга в Москве. Инициатива исходила от Берфитта.

— Вы так полагаете?

— Берфитт знает, кто такой Докинг и чем занимается. С его приездом он ощутил серьезную опасность для самого себя в первую очередь, ну и для своего дела. Вам известно, зачем он прибыл в Москву?

— Мы знаем только, что на второй день Берфитт улетел в Майруби — скорее всего с намерением вернуться: номер остался за ним.

— А с кем он встречался в Москве?

— Сейчас мы пытаемся установить факты. Но если он вернется, мы будем тщательно фиксировать все его встречи.

— Полагаю, что непременно — если не успел заключить каких-либо сделок. Какой бы ни была его настоящая цель, ему нужны и официальные поводы: он ведь деловой человек — по легенде, да и на самом деле тоже.

— В таком случае мы будем встречать каждый борт из Майруби.

— Не только. Он опытен и может вернуться в Москву совсем с другой стороны. Вероятно, надо встречать пусть не все рейсы, но хотя бы африканские.

— Если он так опытен, то прилетит и откуда-нибудь из Голландии, скажем. Или из Южной Америки…Тут нужна куча народу.

— За Европой мы будем присматривать — все московские рейсы.

— Лучше не только московские: он прибудет, скажем, в Петербург и оттуда приедет поездом.

— Да, не исключено. Если вам удастся его опознать…

— Вряд ли, Докинг не оставил его фотографии. Он вообще не собирался подключать нас к этому делу.

— Мы немедленно передадим вам по связи.

— Хорошо. Когда мы его опознаем, то постараемся, чтобы он не ускользнул.

— Мне кажется очень важным установить, что он намерен делать у вас. С кем встречаться. Чего добиваться. Нам представляется весьма вероятным, что Берфитт захочет восстановить в Москве свой транспортный узел, но с использованием новых способов контрабандной перевозки, о которых мы ничего определенного не знаем. Может быть, наблюдая за ним, анализируя его поведение, вы придете к каким-то выводам в этом отношении. А может быть… им движут и другие интересы, но пока не буду об этом говорить, чтобы не сориентировать вас ложно. Я сделаю это, как только у нас появятся хоть какие-то реальные зацепки.

— Это было бы очень интересно. И полезно. А не собирается ли вернуться в Москву и мистер Докинг?

— Он, насколько могу судить, ухватился за что-то там, в Африке, тоже идя по следам Берфитта. И намерен продвигаться оттуда по направлению к вам. И если бы вы сумели одновременно пойти навстречу ему…

— Как в туннеле: его обычно прокладывают с двух сторон, чтобы сбойка произошла в середине.

Как передать горняцкий термин «сбойка», Мерцалов не знал и употребил слово из лексикона военных: «approach». Фэрклот, однако, понял.

— Вот-вот. Хотя мне кажется, что лучше всего было бы накрыть его именно в Москве. Раз он приедет построить что-то на пустом месте, то именно там можно будет проследить весь процесс этого строительства, а всесторонне изучив его…

Мерцалов воспользовался крохотной паузой:

— Иными словами, вы хотите, чтобы мы ему не препятствовали, а лишь вели наблюдение?

— Я думаю, что вы сформулировали совершенно правильно. Однако для успешного слежения вам следовало бы предварительно установить круг его знакомств: кто его встречает, кто охраняет, информирует и так далее.

Ну вот, еще учить станет.

— Так мы и собираемся работать. Скажите, а вот дома он находился в поле вашего зрения?

На сей раз пришла пора запнуться Фэрклоту.

— M-м… Последние годы — нет. Вот то-то!

— Жаль. Потому что у него наверняка были какие-то связи со здешними людьми. Иначе откуда взялись бы эти встречающие?

— Ну, тут могли быть и не прямые личные связи. Он работает сейчас для двух фондов.

— Это мне известно.

— Возможно, именно с фондами или с одним из них, а вовсе не с ним лично, поддерживал связь кто-то из ваших людей — деловых или иных…

— Хорошая мысль. Постараемся установить.

— И еще. Не кажется ли вам, что у вас имеется какая-то утечка информации? Иначе откуда стало известно о приезде Докинга?

Такого Мерцалов не стерпел. Подобными соображениями делиться с англичанином он не был намерен.

— Ну, тот, кто знал о его вылете из Лондона… Он не стал заканчивать фразы: сам поймет, не маленький.

— И все же я прошу вас подумать. Я, со своей стороны, сделаю то же самое.

Ага, отступил, но при оружии и знаменах.

— Непременно, мистер Фэрклот. Но если что-то выяснится у вас…

— О, разумеется. Вам будет сообщено об этом незамедлительно.

Слава Богу, думал Милов, скупыми движениями пальцев пошевеливая руль и внимательно следя за маячившей впереди полицейской машиной, это просто прекрасно, что Ева успела улететь и сейчас дремлет, наверное, спокойно в салоне, приближаясь постепенно к своей райской Америке… А что, страна и в самом деле неплохая, только не для меня, это уж точно. Нет, россиянину надо жить в России — при всех ее вывертах. Слишком мы незаконопослушньй народ. В Штатах я бы долго не выдержал, даже если бы Ева сделала такое предложение; а она — иногда чувствуется — бывает близка к этому, но потом что-то пугает ее и заставляет снова внутренне съеживаться. Ну и хорошо, пусть все остается так, как есть. И для нее хорошо, и для меня, пожалуй, тоже, хотя порой надоедает это бытие отставного гусара… Жизнь в России, как нигде больше, требует постоянной готовности к неожиданностям; вот и сейчас Ева переволновалась бы, даже перепугалась, чего доброго, да и я переживал бы — за нее, конечно, не за себя, мне-то что — как старый барабан, привык к тому, что лупят палками, кожа толстая, специально для этого обработана. А теперь, интересно, палками будут бить или пальчиками простукивать?..

Размышляя так, он не забывал следить за улицей и полицейским крейсером; привычка реагировать на неожиданности сработала и на сей раз: он мгновенно отозвался на слишком поздно — случайно или с намерением — включенный сигнал африканского фараона, щелкнул мигалкой и круто переложил руль налево. Места показались ему знакомыми, да и экранчик компьютера подтвердил: дорога вела к полицейскому управлению, где так быстро по нем соскучились. С чего бы это? — продолжал он неспешно размышлять. И в самом деле истосковались по собеседнику из таинственной страны? Да нет, раз уж так приспичило, позвонили бы в посольство и поболтали в свое удовольствие. До посольства пять минут езды; если бы только что не взяли левый поворот, а ехали по-прежнему прямо, то в два счета и оказались бы возле кусочка российской территории в Экваториальной Африке… Кстати: а вдруг мне понадобится звякнуть в посольство — разрешат? Хотя я, пожалуй, не стану: дипломаты — народ трусливый и мнительный, в любой миг готовы из небольшого членистоногого сделать крупное хоботное млекопитающее… Ладно, а какие вообще возникли ко мне претензии за такой малый срок? Может, я где-нибудь правила движения нарушил? Но за это меня даже в Штатах не тормозили, а уж там в этом отношении строгости великие… Здесь они сами ездят так, что и наш русский гаишник не выдержал бы. Ты смотри-ка…

Последнее относилось к полицейской машине; водитель ее без всякой к тому надобности лихо сделал разворот, сработав газом и тормозами, перед подъездом департамента, взвизгнул шинами и остановился. Милов мог бы даже получше, но решил тут особо не форсить и, развернувшись по всем правилам, приткнулся борт о борт с задержавшим его блюстителем порядка. Выключил все системы, вышел и аккуратно запер за собой дверцу. Если захотят втихаря обшарить машину, то без его согласия ничего у них не получится…

Коллега-фараон уже ждал его на дороге к подъезду; ни слова не сказав, кивнул, приглашая. Милов, тоже без звука, кивнул в ответ, проследовал мимо постового и, повинуясь жестам сопровождающего, направился к одному из лифтов.

* * *

Мерцалов внимательно слушал доклад.

— Установлено, что за время своего пребывания в Москве интересующее нас лицо имело две встречи с государственными чиновниками: одну — в Министерстве здравоохранения России, другую — в резиденции губернатора Московской области. Кроме того, посетило клинику, в которой заканчивается установка оборудования…

— Какую именно клинику?

— Сто семьдесят третью.

— Ту самую, что куплена фондом «Лазарет»?

— Совершенно верно.

— Это все, что он успел до отъезда?

— Да. А кроме того, был еще выезд за пределы города продолжительностью несколько часов. Куда — пока не узнали. Скорее всего куда-то в Подмосковье.

— Ас кем конкретно он встречался во всех случаях?

— В министерстве — с помощником начальника отдела лечебных заведений. В губернаторстве — пока не выяснили. Во всяком случае, ни с губернатором, ни с вице-губернатором он не виделся.

— О чем шел разговор?

— В министерстве, как установлено, сверялись графики установки оборудования. Интересующее нас лицо, как мне сообщили, выражало некоторое неудовольствие замедленным темпом работы и указывало, что согласно контракту за опоздание установщики будут платить немалую неустойку. А также предупредило, что не позже чем завтра в клинику прибудет новый главный врач. После этого в клинике замечено усиление активности.

— Они уложатся в срок?

— Сомневаюсь. Но если и опоздают, то ненамного.

— Интересно, оговаривал ли Берфитт какие-то конкретные сроки?

— Речь шла о двух неделях, Сергей Симонович.

— Ага, так и запишем…

Мерцалов сделал отметку в блокноте.

— Если он появится у нас вновь — я в этом не уверен, — то необходимо будет сразу же взять под контроль все его контакты. При этом постараться выяснить, не изменятся ли сроки.

— Слушаюсь.

— Ну, хорошо. А по губернаторству? Выходит, что мы не знаем, ни с кем он виделся, ни о чем шли переговоры?

— Точных данных нет. Однако мы попытались сопоставить, исходя из того, что лицо представляет в Москве не только «Лазарет», но и другой фонд — «Призрение». Мы установили, что этот фонд выражал желание купить или взять в аренду на продолжительный срок какой-либо из подмосковных домов отдыха или санаториев. Известно, что ему было предложено на выбор несколько названий. Но пока никаких сделок не совершалось.

— Вероятно, его поездка в Подмосковье и связана с выбором объекта аренды или покупки. Негусто, Грибовский. К сожалению, негусто… Кстати, не замечены ли с его стороны какие-либо нарушения законности? Предложения взяток, например, или попытки обойти налоговое законодательство…

— То, что сделано — в отношении клиники, — совершалось вроде без каких-либо нарушений.

— Ну что же, это приятно, разумеется, весьма приятно…

Мерцалов говорил как-то рассеянно, явно думая при этом о чем-то другом. Потом словно спохватился:

— Ладно, продолжайте работать. Раз переговоры о санатории еще не закончены, да и монтаж оборудования в клинике не завершен, я полагаю, Берфитт снова появится у нас в самом скором будущем. Постарайтесь не пропустить этого. И если что-нибудь забрезжит, докладывайте немедленно. А пока что пусть они работают беспрепятственно и не ощущают внимания с нашей стороны; чем спокойнее они будут себя чувствовать, тем быстрее начнут небрежничать, делать ошибки. Наше дело — не упустить этих ошибок. Не знаю, но мне кажется, тут варится какая-то каша. Неясно только, из какой именно крупы. Но не исключено, что расхлебывать ее придется нам. Все. Свободны.

И, не дожидаясь, пока Грибовский выйдет из кабинета, Мерцалов потянулся к телефону, чтобы заниматься другими делами.

Милов сидел напротив начальника полиции, но уже не в том кабинете, где его принимали во время первого посещения департамента; здесь была скорее камера для допросов — со скудной мебелью и ярким светом. Да и начальник не улыбался более, демонстрируя прекрасные зубы; был он хмур, и давешнее его дружелюбие сменилось, похоже, откровенной враждебностью.

— Повторяю, господин Милф: мы ожидаем с вашей стороны полной откровенности. Вы же все-таки наш коллега и должны пойти нам навстречу.

— С удовольствием и совершенно откровенно отвечу на любой ваш вопрос.

— Какую задачу вы решали здесь, в Ксении? В частности, в Майруби?

— Я уже говорил: оказался здесь по чистой случайности. Никаких задач не решал, и никто их передо мной не ставил. Я нахожусь в отставке, в Африку приехал как турист…

— Все это вы уже говорили, действительно, и мы терпеливо слушали. Нам не хотелось бы применять иные методы…

— Господин генерал, а в чем, собственно, я обвиняюсь?

— Обвинения очень серьезны. И прежде чем выдвигать их, мне хотелось дать вам шанс — представить вашу версию событий.

— Повторяю: я готов отвечать на всякий разумный вопрос.

— Вот и чудесно. Скажите: какова ваша роль в тех событиях в Раинде, о которых вы же сами нас и проинформировали?

— Я невольно оказался в позиции наблюдателя. И счел своим долгом сообщить вам о случившемся.

— Почему нам, а не властям Раинды? Не было ли все это лишь поводом для того, чтобы оказаться в Майруби, где вы должны выполнить некое задание?

— Я въехал в Ксению именно для того, чтобы поставить вас в известность. Майруби просто оказался по дороге; именно такой маршрут был намечен нами заранее.

— Нами? То есть вами — и еще кем?

— Если вас так интересует — женщиной, с которой я совершал совместную поездку.

— С той самой, что час назад улетела в Америку?

— Да Что же тут такого?

— Женщина является представителем американской разведки?

— Чушь!

— Мистер Милф, у нас есть серьезные основания предполагать это. Вы выполняли какое-то задание американской разведки?

— Я не работаю на американскую разведку,

— Однако некоторое время назад выполняли. Не так ли?

Кажется, они собрали на меня неплохое досье, невольно подумал Милов, прежде чем ответить:

— Я выполнял поручение частной организации, а не разведки.

— Организации, тем не менее тесно связанной с CIC.

— Возможно, она и связана, но меня об этом не информировали.

— Ах, мистер Милф, мистер Милф!.. Скажите, пожалуйста: это они поручили вам совершить убийство?

— Какое еще убийство? — спросил Милов, хотя уже понял, что именно собираются на него навесить.

— Убийство дрессировщика в цирке нынче вечером. Вы ведь не станете отрицать, что убили его?

— Разумеется, буду. Поскольку я его не убивал. И в мыслях не было.

— Ваши слова, мистер Милф, звучат крайне неубедительно. И мы не можем заставить себя поверить вам, несмотря на наше искреннее желание поступить так. Все указывает на то, что вы по какой-то причине убили укротителя носорогов, а потом и человека, который, вероятно, был свидетелем преступления. Два убийства — вероятно, в Америке или у вас в России это и пустяк, но у нас в Ксении — тяжкое преступление. Я вынужден констатировать, что вы еще не готовы к чистосердечному разговору. Единственное, что мне остается, — дать вам время для того, чтобы вы трезво обдумали свое положение…

Что делать, подумал Милов, на его месте и я говорил и поступал бы скорее всего точно гак же. Действительно, ситуация складывается такая, что есть о чем поразмыслить.

И он сказал:

— В самом деле, мне нужно подумать. Начальник полиции нажал кнопку, вызывая конвой.

* * *

Докинг чувствовал себя скверно. После первых суток, проведенных в ксенийской столице, он склонялся к выводу, что прилетел сюда напрасно. Несмотря на то, что здесь, казалось бы, есть на кого опереться, не удалось собрать совершенно никакой информации о Берфитте. Да, он прилетел, это не подлежало сомнению: имя его значилось в списках пассажиров московского рейса, но дальше зияла пустота. Сошел с самолета — и исчез. Куда и каким образом — не помогли установить никакие розыски, невзирая на доброжелательность местных властей, их готовность помочь.

Пришлось нажать на многие рычаги, проделать кучу работы, чтобы убедиться в том, что Берфитт — или человек с другим именем, но обладавший соответствовавшей внешностью — не покидал аэропорта ни в автобусе, ни на такси. Благодаря хорошо поставленной работе полицейского участка в аэропорту (что вовсе не удивило Докинга, поскольку он знал, что ее помогали наладить британские специалисты) выяснили номера большинства машин, пользовавшихся в тот день аэропортовской стоянкой. Установить их владельцев было уже делом техники, хотя и потребовало немалого времени и сил. Но все полученные данные свидетельствовали почти с абсолютной достоверностью о том, что ни в одной из этих машин Берфитт аэропорта не покидал. Он просто растворился.

Придя к столь неутешительному выводу, Докинг все же не опустил рук. Оставались еще и другие возможности. Например, Берфитт здесь пересел на самолет какой-то другой линии: Майруби мог служить лишь пересадочным пунктом. Проверка показала, что человек с таким именем не улетал; Докинг, однако, не сомневался в том, что разыскиваемый имел в своем распоряжении более одного паспорта. Британский сыщик связался с коллегами, несшими службу во многих пунктах, куда отправлялись самолеты; особое внимание он уделил аэродромам в Индии и Пакистане: появлявшаяся в СМИ информация, полагал он, должна же иметь под собой какую-то почву. Ему обещали внимательно проверить и в случае обнаружения следа незамедлительно сообщить. Пришлось довольствоваться этим.

И, наконец, Берфитт мог исчезнуть, воспользовавшись каким-то частным самолетиком или даже вертолетом. Чартерный рейс — такая вероятность не исключалась. Пришлось просеивать все данные через мелкое сито. После шести часов напряженной работы удалось выяснить, и куда летали, и кого везли, но все впустую: Берфиттом даже и не пахло.

Один из этих рейсов остался, правда, не выясненным до конца. Маленький вертолет типа «газель», поднявшись с площадки в аэропорту, взял курс на запад и — это было неоспоримо установлено — пересек границу Раинды. Дальнейших сведений о нем, естественно, не поступало. Впору было звонить в Лондон и запрашивать данные спутниковой разведки. Докинг, однако же, не стал даже пытаться совершать такой демарш: он знал, что при существующем порядке ему предоставят данные хорошо еще если через неделю, когда они будут вызывать разве что исторический интерес. Он попытался связаться с полицией Раинды, но, как он и предполагал, эта затея ни к чему не привела: после очередной вспышки этнических беспорядков полиции было не до поисков какого-то вертолета. Итак, машина с таким бортовым номером в Ксении не зарегистрирована; что же касается Раинды, то там не смогли дать сколько-нибудь определенного ответа. Докинг подозревал, что их полицейский банк данных изрядно пострадал во время последних событий и использовать его просто невозможно.

Таким образом, оставалось только признать свое поражение. Тем более что Докинг тут действовал лишь как частное лицо, рассчитывая на давние и не очень давние знакомства. Делать официальные шаги он не мог, потому что против Берфитта нельзя выдвинуть никакого обвинения: подозрения, как известно, не являются для суда весомым аргументом.

Докинг улетел бы первым же рейсом, хоть к черту на рога, а конкретно — в Карачи, куда ему, собственно, и следовало бы явиться сразу. Но вежливость и служебный этикет требовали нанести прощальный визит главе столичной полиции — поблагодарить за содействие и откланяться по всей форме. Пресловутое «исчезновение по-английски» в этом случае не одобрили бы.

В качестве последней услуги Докинг попросил отвезти его в город, в департамент полиции. Начальника пришлось подождать всего несколько минут: он был, как сказал секретарь, на допросе важного преступника. Явился генерал, судя по его виду, в достаточной мере удовлетворенным. Докинга встретил сердечно и пригласил в кабинет. Угостил прохладительным, поинтересовался результатами.

— Боюсь, сэр, — признался Докинг, — что похвалиться мне нечем. А вот у вас, по-видимому, дела идут на лад, не так ли?

Генерал сдержанно усмехнулся; коллег он, как правило, не одаривал ослепительной улыбкой.

— Не исключаю, что мы на пороге немалого успеха. Мы задержали человека, который, судя по косвенным уликам, имеет отношение к преступлению века.

— Вы имеете в виду?..

— Вот именно, похищение бета-углерода.

— Неужели? Это действительно стало бы необычайным успехом.

— Не правда ли, а? Мы недаром установили тщательное наблюдение за всеми прибывающими к нам иностранцами, хотя при нынешнем объеме туризма требуется немало усилий… Но он сам нам помог: дважды нарушил закон, и очень серьезно — двойное убийство. Надеюсь, что, пользуясь этим обстоятельством как рычагом, мы сможем выжать из него и все остальное — как только он сообразит, что находится уже в одном шаге от виселицы.

— Да, здесь ход действий диктуется самими фактами. Но скажите…

Эта мысль возникла у Докинга мгновенно. А что, если ему вдруг повезет — под занавес, как говорится?..

— Скажите, сэр, задержанного зовут Берфиттом?

Начальник полиции снова усмехнулся.

— Вы решили, что это тот самый, кого вы разыскиваете? Ну, в таком случае я сразу же известил бы вас, зная о ваших усилиях…

Докинг не поверил: кому охота делить победу? Внешне, однако, он ничем себя не выдал.

— Нет, — продолжал между тем генерал. — Это не ваш клиент. Хотя, безусловно, тоже очень интересная личность: русский полицейский, точнее — бывший полицейский, прибывший сюда из Раинды; мотивы его приезда — те, что он выдвигает, — не выдерживают критики.

— Из России? Действительно, крайне интересно. Мне в свое время приходилось работать с ними. Хотя большинство из них, надо полагать, сейчас по возрасту уже покинули службу.

— Этот, кстати, тоже. То есть он так заявляет. Но я ему не верю: в таком случае его не разыскивали бы из Москвы.

— А его искали?

— Так же верно, как то, что я сижу перед вами, капитан.

— Подождите… Значит, вы полагаете, что агент, связанный со своей службой, замешан в деле о похищении…

— Я думаю, что он может обладать какой-то информацией, поскольку его служба такими данными наверняка располагает. И для нас будет совершенно не лишним ознакомиться с этой информацией, не так ли? Вы скажете — неэтично? Но ведь убийства-то остаются! Так что у меня есть все основания видеть в нем преступника.

— Убийства доказаны?

— Прошло еще слишком мало времени. Но он задержан на месте преступления.

— А кстати, как его имя?

— Рассчитываете встретить знакомца? Сейчас… тут у меня записано. Ага, вот. Ми-леф, или Милф, хотя, возможно, произносится как-то иначе…

— Милф?

— И в самом деле он вам знаком?

— Очень может быть. Когда-то мы работали вместе в Интерполе… Впрочем, мы же разговаривали о нем совсем недавно. Я говорил вам, что хотел бы найти его, а вы уже тогда подозревали его в причастности к преступлению века. Неужели вы забыли?

— Память начинает порой подводить… Но то, что вы сказали, меня очень радует.

— Что вы имеете в виду?

— Какие у вас с ним отношения?

— Самые нормальные. Он опытный работник…

— В таком случае я намерен просить вас об услуге.

— Слушаю.

— Не хотите ли поговорить с ним?

— В каком качестве?

— Вы давний его сослуживец, оказавшийся здесь по чистой случайности; узнали о его неприятностях и готовы по старой памяти предложить свою помощь — в рамках закона, разумеется…

— Вы полагаете, что он будет со мной более откровенен?

— Я бы сказал, что рассчитываю на это. Он, кстати, был у нас за несколько часов до его задержания — хотел подбросить нам какой-то материал, тоже связанный якобы с убийствами. Но, как только я услышал, что место действия Раинда, где одним убийством больше или меньше — роли не играет, я сразу же…

— Вы сказали, Милф прибыл сюда из Раинды?

— По его словам, прямиком оттуда. На машине с египетским номером.

— Что ж, генерал, я готов увидеться с ним.

— Заранее благодарю. Если услышите что-то интересующее нас…

— Будьте уверены, сэр.

— Да, и еще… Попросите Милфа впустить нас в его машину. Нелепое положение: мы не можем даже обыскать ее…

— Вам не удается вскрыть машину?

— Вы не поверите, но дело обстоит именно так. Разве что взорвать ее; иных способов, как мы убедались, просто нет. Но взрывать, как вы понимаете, мы не станем…

— Прекрасно. Я готов идти к нему.

— Сейчас я распоряжусь, и вас проводят.

* * *

— Давайте членораздельно и по порядку, — велел Мерцалов.

— Личность его мы установили окончательно. Он действительно Петр Стефанович Загорский, пенсионер, проживающий в Москве. Одинок. В прошлом — артист театра марионеток, так называемый кукловод.

— Это что же, который Петрушку показывает?

— Ну, не 1ак примитивно, Сергей Симонович, но в общем да — находится за ширмой и дергает, кажется, за веревочки или в этом роде. Пенсию получает среднюю. Никаких почетных званий не имеет. Образ жизни — уединенный, по словам соседей, ведет себя тихо, гостей не принимает, пьяным не замечали… Иногда его не видят целыми неделями.

— То есть образ жизни соответствует уровню доходов?

— В этом варианте — да.

— Не говорите загадками, майор.

— В то же время, судя по документам, но которым он получил место в гостинице «Империум», Загорский гражданин Калерии и прибыл оттуда вчера, прямо с вокзала направившись в гостиницу. Цель приезда — коммерческие дела.

— Липа?

— Возможно, и нет.

— Уже интересно. Документы на то же имя?

— Нет, конечно. Сифоров Зиновий Поликарпович. Калериец русского происхождения.

— Таких и на самом деле множество Ну-с, если он коммерсант, то у него должны быть в Москве какие-то связи. Вы проверяли?

— Так точно. В качестве калерийского бизнесмена господин Сифоров имеет в Москве однокомнатную квартиру, кроме того, дачу по Северной дороге. Кооперативный гараж, в котором держит автомобиль; пользуется им во время посещений Москвы. Приезжая, исправно регистрируется, платит все полагающиеся налоги и сборы.

— Чем дальше в лес… Часто ли бывает в Москве?

— Три-четыре раза в год.

— Гм… А вы не пробовали установить, совпадает ли время его приездов в Москву с теми неделями, когда соседи не видят Загорского?

— Выясняли. С точностью судить трудно, но похоже, что не совпадают или не всегда совпадают.

— Совсем интересно. Надо навести справки в Калерии — не по официальным каналам, конечно: числится ли у них там этот Сифоров и что о нем вообще известно.

— Я это сделал, Сергей Симонович, сразу после того, как мы изъяли из гостиницы эти документы. Обещали ответить по возможности быстро.

— Работаете оперативно. Хорошо. Как только придет ответ…

— У меня еще не все, товарищ генерал.

— Сегодня вы меня приятно удивляете. Докладывайте.

— Один из работников, входивший в группу, задержавшую Загорского, — старший прапорщик Сердюк…

— Постойте. Фамилия знакомая.

— Ветеран, товарищ генерал. Вы ему вручали на последнем празднике за выслугу лет и беспорочную службу…

— Вспомнил. Что он?

— Уверяет, что встречал Загорского раньше. При интересных обстоятельствах. А именно — в зоне. Сердюк тогда служил надзирателем…

— Так-так. А Загорский?

— Находился по другую сторону: отбывал срок.

— Детали?

— Деталей за давностью лет не помнит, как и фамилии и статьи. Но в памяти сохранилась кличка — Роялист.

— Любопытно… На каком он был режиме?

— Строгий режим. Вся колония была строгого режима, сявок не держали.

— Полагаю, вы уже запросили?..

— Да. Там это заняло немного времени.

— И что?

— Завьялов Павел Сергеевич. Десять лет, умышленное убийство.

— Вот оно как! Почему же пальцы не сработали сразу?

— Вот тут, товарищ генерал, начинается самое главное. Пальцы не совпадают.

— Выходит, не он?

— Сердюк готов присягнуть…

— Прямо черт его знает…

Мерцалов задумался. Майор воспользовался паузой.

— Разрешите позвонить от вас, Сергей Симонович? Может быть, из Калерии поступило уже что-нибудь.

— Звоните.

— Спасибо.

Майор набрал номер. Мерцалов подпер подбородок ладонью, размышляя.

— Ага, — сказал майор в трубку. — Прекрасно. Давайте…

Он выдержал паузу — не очень, впрочем, продолжительную.

— Очень хорошо. Спасибо. Положил трубку.

— Есть новости, товарищ генерал. Мерцалов поднял на него глаза.

— Сифоров Зиновий Поликарпович действительно в Калерии проживал. Но два с лишним года назад — в сентябре восьмого года — умер.

— Этого следовало ожидать. Своей смертью?

— Как будто бы…

— Как понимать?

— Скончался в своей постели, не застрелен, не зарезан, не убит ударом и даже не отравлен. С другой стороны — не болел, здоровьем отличался завидным. Успешно вел дела, хотя, предположительно, находился в деловых отношениях с мафиозными группировками.

— Что дала медицина?

— Удушье. Однако, поскольку никаких доказательств постороннего вмешательства не обнаружено, квалифицировали как паралич дыхательных путей.

— То есть убийство не доказано, хотя и не исключено?

— Так точно.

— Калерия, Калерия… — пробормотал генерал. — И отпечатки… Клиника там есть, лучшая в Европе. Пересадки органов. В том числе и конечностей, верно?

— Я не в курсе, товарищ генерал.

— Да и я не очень-то. А жаль. Сейчас было бы очень кстати…

Мерцалов смотрел на майора в упор, но, занятый своими мыслями, не видел его.

— Можно пересадить, допустим, руки, и они приживаются… Новые руки, майор. Чистые. В смысле — не проходящие ни по одной картотеке… Да, это обстоятельство мы как-то упустили из виду. Поэтому задержанного в наших архивах и не найдется. А те пальчики, чьи отпечатки есть, давно уже где-то сгнили… Допускается такая возможность?

Майор лишь пожал плечами. Мерцалов ответил сам:

— Вполне. У нас такая клиника только налаживается. А в Калерии… Предположим, интересующий нас господин Загорский бывал некогда в Калерии. Не так давно, впрочем. И ему там — по медицинским показаниям либо по настоятельной просьбе, по знакомству — заменили руки. Любопытно, а какие-то следы при этом остаются? Хотя бы малозаметные. Ну, вроде шрамов, что ли?

— Я не специалист, Сергей Симонович. Запросить медиков?

— Тут надо еще подумать, кого именно… Ладно, это я возьму на себя. Выстраивается интересная цепочка… Сифоров скончался от удушья. Не исключено, что задохнуться ему помогли, причем настолько квалифицированно, что доказать убийство не удалось. Допустим, речь шла о заказном убийстве. И в знак благодарности, а также с прицелом на будущее исполнителю устроили такую вот пересадку. После чего он может жить спокойно. На всякий случай он присваивает — или ему отдают — документы покойного, которыми он вряд ли пользуется там, но они вполне срабатывают здесь, в другой стране. И туг он живет — един в двух лицах — и, видимо, время от времени выполняет такого рода заказы. Поскольку личность он весьма достойная, на месте не попадается, то его никто и не подозревает — до того самого мгновения, когда он наталкивается на опытного англичанина, которого, весьма вероятно, тоже по заказу должен был устранить. Звучит?

— Вроде бы логично, Сергей Симонович.

— Хорошо. Теперь подумаем, к кому обратиться по поводу шрамов.

— А что пока с ним?

— Пусть продолжают в том же духе. — Мерцалов помолчал. — С ним можно было бы, конечно, закончить быстро. Но есть у меня предположение, что здесь, в нашей конторе, ему весьма сочувствуют. И грызет любопытство: кто бы это мог быть? Поэтому потомим его еще — заставим искать какой-то выход.

— Слушаюсь.

— Откровенно говоря, — сказал Докинг Милову, сидя рядом с ним на койке в камере, куда россиянина упрятали до лучших времен, — я вам, коллега, не завидую. Мне очень жаль, однако боюсь, что вы, хоть и без умысла, впутались в какое-то неприятное дело.

Было это уже после того, как они — не сразу, правда, — опознали друг друга. Несколько минут ушло на воспоминания о делах, в которых они участвовали в свое время плечом к плечу. Впрочем, неправильно видеть в этом лишь проявление сентиментальности, свойственной порой людям зрелым при воспоминаниях о былых временах, почему-то всегда безмятежных и едва ли не самых счастливых; то была прежде всего дополнительная проверка: а в самом ли деле это он или подставка? А помнит ли он такую вот деталь… А вот эту? А то, что сталось потом?

И лишь когда своего рода ритуал завершился, они перешли на темы сегодняшние, гораздо менее веселые.

— Пожалуй, да, — согласился Милов. — Хотя летел я в Африку действительно без всяких умыслов такого рода. И тем не менее… Послушайте, Докинг, мне представляется, что я нащупал там что-то весьма интересное. Вы ведь еще на службе?

— Конечно, я все-таки моложе вас, Милф. Да и у нас не так бездумно разбрасываются людьми… Все же объясните мне: какого черта вы решили подменить собою местную полицию? Честное слово, она не так уж плоха.

— Да не впутывался я. Меня впутали, так будет точнее.

— Ну, с вашим опытом…

— Единственная ошибка, которую я действительно совершил, в том, что решил отдохнуть, приятно провести время там, где когда-то уже бывал — давно, еще до нашего знакомства с вами Теперь я понимаю, что так делать не следовало; лучше было бы махнуть… ну, хоть в Австралию, на Тасманию куда-нибудь… Но мне чудилось, что все связанное с теми местами происходило настолько давно, что, кроме меня, об этом не помнит уже никто на целой планете. Ошибка, свойственная людям моего возраста, вероятно. Однако мое поколение оказалось живучим; там, куда я приехал, возник человек, с которым мне приходилось встречаться в тех же краях в другие времена. Он узнал меня, я — его.

— Ну и черт с ним. Пусть бы шел своей дорогой.

— Вы говорите так, словно его зацепил я, а было все наоборот: он меня.

— То, что он вас опознал, я понимаю. А что значит — зацепил? Он что, собрался, быть может, отомстить вам за какие-то давние обиды?

— Не знаю уж, чем это было вызвано. Однако, судя по тому, что мне удалось услышать, он решил, что я нахожусь там не для отдыха, а по заданию. Он явно подумал, что я еще состою на активной службе.

— Так ли уж он был не прав?

— Докинг, Докинг… Мне ли вам объяснять, как это бывает; вы сами не мальчик и не хуже меня все понимаете. Хотя, насколько могу судить, я не предпринимал никаких действий, которые натолкнули бы его на такую мысль. Он скорее всего просто не представляет, что такие, как вы и я, можем когда-нибудь отстраниться от работы, и поэтому, увидев нас в любой обстановке, чувствует себя в опасности. Вероятно, именно так все и произошло: почувствовав угрозу, которая исходила — должна была исходить — от меня, он незамедлительно принял меры, решив избавиться от меня и моей спутницы заодно. Ни с тем, ни тем более с другим я согласиться не мог: это было бы не в наших традициях, не так ли?

Докинг усмехнулся.

— Пожалуй, да. Хотя из соприкосновения стоило выйти без шума…

— Я так и хотел. Но мне не позволили. Нас пытались взорвать, когда у них не получилось — примитивно подстрелить. Я же, как вы, может быть, помните, человек не мстительный и был согласен даже в таких условиях просто унести ноги. Однако к тому времени стал уже соображать, что суть не в ностальгических чувствах, а в том, что я действительно не был подключен ни к какому делу, но вот он был. И осуществлялась его затея — какая-то часть ее — как раз там, где меня угораздило оказаться. Я понял, что, судя по тем усилиям, какие прилагались, чтобы избавиться от меня, предприятие это достаточно серьезное. Если бы сезон охоты на меня открыл он сам, я бы счел, что происшествие не стоит и выеденного яйца; ничего подобного, они пустились за мной стаей. В процессе отступления на заранее не подготовленные позиции мне удалось разжиться кое-чем, что вполне можно было расценивать как вещественные доказательства, и они это знали. Мы с моей подругой все-таки унесли оттуда ноги, тем не менее нам не дали покоя даже здесь — сидели на хвосте. Вот почему я решил прибегнуть к помощи здешней полиции, знакомство с которой у меня развивается, как вы сами видите, отнюдь не лучшим образом.

— Два убийства, Милф. Чего вы ждете?

— Объективности. Одно — не мое; другое — чистой воды самооборона. И не нужно быть гением сыска, чтобы разобраться в этом.

— Мне очень хотелось бы хоть как-то помочь вам, Милф, но до сей поры у меня все-таки не создалось сколько-нибудь связного впечатления.

— Да, я рассказываю, наверное, слишком обрывисто, комкаю… Просто потому, что у меня еще не было времени как следует собраться с мыслями. Видите ли, если идти от того человека, который меня опознал и подал сигнал к началу охоты…

— Вы помните его имя, кстати? Может быть, я…

— Помню, разумеется. Берфитт. Он…

— Берфитг?

— Да. Лет пятнадцать тому назад…

— Стоп.

Впрочем, Докинг тут же поправился:

— Извините, Милф. Если вас не затруднит, помолчите немного…

— Ага, — удовлетворенно сказал Милов. — Это имя вам что-то говорит.

Он умолк, увидев, как Докинг досадливо крутнул головой, словно сгоняя надоедливую муху.

Молчание продолжалось не менее двух минут, после чего Докинг перевел дыхание — тяжело, словно только что одолел двадцать этажей без лифта.

— Итак, вы сказали — Берфитт?

— Могу повторить, если нужно.

— Думаю, вам придется еще не раз… Берфитт. Теперь объясните мне: где все это было?

— Недалеко отсюда. В Раинде. Рядом с южной оконечностью парка Кагера. Там есть такое заведение — Приют Ветеранов. Давным-давно в тех местах находился Приют Бисмарка — так они некогда именовались; потом это хозяйство называлось просто Фермой.

— Приют Ветеранов в Раинде… Скажите, Милф, а он появился там — я имею в виду Берфитта — еще до вас?

— Он прибыл через несколько часов после меня.

— Каким способом?

— О, с большой помпой: его доставили откуда-то на вертолете.

Докинг покрутил головой, усмехнулся.

— Воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

И снова сделался серьезным.

— Его привезли, и, если я правильно вас понял, находившиеся там люди — персонал этого самого Приюта — подчинялись ему?

— Ну, не знаю, командовал ли он сам или через кого-то, скорее второе, но его указания выполнялись, во всяком случае во всем, что касалось меня.

— Ага. Кстати, а вы знаете, откуда он прилетел?

— Нет. Откуда же мне знать?

— Из Москвы, Милф. Прямо с вашей родины.

— Черт! Не хотите ли вы сказать, что его услугами стали пользоваться…

— Нет-нет, не ваши коллеги, разумеется. В Москве он очутился с легендой коммерсанта — вернее, полномочного представителя двух коммерческих организаций, у которых там свои интересы.

— И он связан с ними лишь как коммерсант?

— Вряд ли только в таком качестве. Но это длинная история, Милф, а сейчас я меньше чем когда-либо намерен терять время. Вы очень помогли мне. Дело в том, что я оказался здесь именно для того, чтобы разыскать Берфитта, и никак не мог найти хотя бы намек на след. А вот вы, оказывается, находились рядом с ним…

— Право же, мне хотелось бы находиться от него подальше.

— Я отлично вас понимаю, но что было, то было.

— В таком случае не кажется ли вам, Докинг, что я мог бы вам помочь еще чем-нибудь, если бы вы подключили меня к делу? Только не говорите мне, что вы тоже находитесь на отдыхе.

Докинг улыбнулся.

— Нет, этого я не скажу. И, конечно, ваша помощь мне бы не помешала, в особенности там, в Раинде, раз те места вам знакомы. Понимаете ли… Вам что-нибудь известно о контрабанде тканей? Я имею в виду человеческие ткани, иными словами — органы для трансплантаций?

— В мои времена таких проблем не существовало.

— Может быть, у вас их и не было; впрочем, ваше время, думается, еще не прошло. Так вот, я предполагаю, что Берфитт попал сюда именно в связи с этим видом контрабанды. Видимо, у него здесь имеется какая-то база. И мне очень нужно ее найти. И вы могли бы мне помочь.

Что ж, у каждого свои проблемы, подумал Милов. Хорошо, что наши проблемы не пересекаются. Вслух же он сказал:

— Дело за малым: договоритесь, чтобы меня выпустили…

— Это будет трудно, Милф. Но я попробую.

Глава восьмая

«Дэйли ньюс»:

«Руководство Кембриджского университета встревожено непонятным молчанием профессора Сольца, известного специалистам своими работами последнего времени, посвященными способам применения бета-углерода в полевых условиях для нейтрализации атомного заражения местности. Профессор Сольц, как свидетельствуют компетентные лица, две недели тому назад, еще до похищения ценного материала, выехал на отдых в Шотландию, чтобы, как сам он пояснял, спокойно половить рыбу в нормальных условиях (его семья с давних пор владеет охотничьим домиком на берегу реки Тей). С тех пор профессор не подавал о себе никаких вестей. Обеспокоенные сотрудники лаборатории Сольца отправились туда, где надеялись найти его, однако, по словам соседей, тот в свою обитель не приезжал. Президент университета полагает, что исчезновение профессора может быть каким-то образом связано с хищением бета-углерода. Службы безопасности приступили к расследованию обстоятельств исчезновения профессора Сольца».

* * *

Урбс нервничал. Время уходило, а в Приюте, как ни считай — с начала или с конца, — по-прежнему насчитывалось тридцать восемь ветеранов; между тем нужны были ровно четыре десятка.

Вечером, когда упала тропическая темнота и близкие звезды в очередной раз затеяли переговоры по своему загадочному коду, Урбс привычно обходил Приют дозором. Стража была на местах; не стоило опасаться, что кто-либо из охранников задремлет на посту, хотя чужих людей здесь не очень-то и боялись. Тем не менее Урбс обходил Приют каждый день дважды: с наступлением темноты и перед рассветом. И не только потому, что издавна привык полагаться лишь на самого себя. Его чем дальше, тем больше волновало молчание того отряда — или, если угодно, банды (терминология Урбса мало беспокоила), — который должен был доставить недостающих до сорока. Если завтра последних «ветеранов» не привезут, то придется действовать по рецепту благополучно улетевшего Берфитта: пожертвовать двумя из своих людей, ибо условия следовало соблюдать пунктуально: никогда в жизни Урбс еще не зарабатывал таких денег, какие обещаны ему за эту операцию. Надо любой ценой сделать то, чего ожидал Берфитт, а еще больше — как догадывался Урбс — его хозяева, которых экс-хирург, похоже, здорово боялся. Все это примиряло с мыслью о необходимости приговорить двоих своих людей к смерти. Но вовсе не жалость, не человеколюбие смущали Урбса: такими недостатками он не страдал. Тревожило его другое: люди, которых он возглавлял, тоже никак не относились к моралистам, но свою жизнь и благополучие ценили очень высоко; именно это сплачивало их, делало сброд отрядом, где каждый вынужден крепко держаться друг за друга. Если бы кто-то попытался пойти на предательство, он пал бы первой жертвой. Урбс прекрасно знал это, потому-то предложенный Берфиттом вариант относил к числу невыполнимых.

Размышляя так, Урбс бесшумными шагами продвигался вдоль постов. Ему всегда лучше думалось в темноте и в движении. Что-то уже начало складываться в его голове, когда он услыхал странный звук, заставивший его застыть и вскинуть всегда готовое к бою оружие.

Звук, донесшийся до него, мог, конечно, издать и зверь; во всяком случае, так скорее всего подумал бы человек, непривычный к Экваториальной Африке и не знающий как следует ее этноса. По мнению людей несведущих, живые существа тропического леса или буша могут издавать великое множество всяких звуков, на самом же деле их количество и характер достаточно ограниченны. Урбсу это было прекрасно известно, и он ни на мгновение не усомнился в том, что услышанный им звук не принадлежал ни одному из обитавших здесь зверей: он вышел из уст человека.

Урбс в этот миг находился между двумя соседними постами и не мог позвать на помощь никого, чтобы не выдать себя. Сейчас приходилось полагаться только на самого себя. Впрочем, ему не впервой.

Услышанный звук Урбс оценил сразу: он свидетельствовал о беспомощности. Правильнее всего было бы определить его как сдавленный стон, вырвавшийся вопреки старанию удержаться. Урбс и сам поступил бы так же, окажись он в критическом положении в густом мраке обступающего Приют леса Всякий звук привлекает внимание зверей куда быстрее, чем доходит до сознания человека, а выстоять в схватке с хищником безоружному вряд ли удастся, если он даже здоров.

Первая мысль, шевельнувшаяся в мозгу Урбса, была, пожалуй, самая нелепая: он подумал, что это Берфитт. Вертолет мог потерпеть аварию, а то и подвергнуться атаке с земли или с воздуха: до полного спокойствия в Раинде было еще далеко В таком случае Берфитт мог пострадать при вынужденной посадке или даже — если вертолет подвергся обстрелу с земли — получить ранение. Произошло это где-то поблизости, вскоре после вылета из Приюта, иначе Берфитту было бы сюда не добраться. Если так, то надо спешить на помощь. О возможности появления Берфитта говорило и то, что неизвестный явно пытался добраться именно до Приюта, иначе нормальный, знающий эти места человек поскорее покинул бы пределы звериного царства.

Решение созрело мгновенно. Держа автомат на изготовку, Урбс сдвинул со лба на глаза окуляры ноктовизора. До сих пор начальник обходился без этого полезного прибора, но всегда имел его при себе, совершая обход. Он повернул влево и, ступая все так же бесшумно, направился туда, откуда только что донесся стон; Урбс двигался, пригибаясь, чтобы не представлять собой хорошую мишень на случай, если это ловушка. Одновременно он внимательно вслушивался в тишину.

Человек, однако, молчал, и идти приходилось почти наугад. Хотя Урбс был уверен, что в общем сохраняет верное направление.

Сделав уже около тридцати шагов, он снова уловил наконец звук. Не стон, но громкое, редкое дыхание; казалось, человек втягивает и выталкивает из себя воздух уже из последних сил.

Ориентируясь на звук, Урбс немного изменил направление и, продвинувшись еще футов на тридцать, нашел наконец того, кто заставил его немало встревожиться. Он снова поднял ночные очки на лоб, вгляделся.

К счастью, тут стонал не Берфитт; лежавший человек был — Урбс понял сразу — куда меньше ростом, и кожа его казалась намного темнее. Это явствовало даже сейчас, почти в полной темноте: лицо его почти не выделялось на фоне земли, в то время как свои загорелые руки Урбс ясно различал. Немного поколебавшись, он включил фонарь — всего лишь на мгновение. И тут же выключил, успев заметить главное.

Нет, не Берфитт, но и не какой-нибудь неизвестный туземец. В лежавшем человеке, чья защитного цвета рубашка была перемазана кровью, в особенности на груди, распорядитель Приюта, обладавший хорошей памятью, сразу же опознал своего давнего знакомого — помощника главаря той шайки, которая вот уже достаточно давно и без осечек доставляла ему постояльцев Приюта, а именно ветеранов, или тех, кого тут было принято так называть.

— Хозяин… — пробормотал раненый хриплым шепотом. — Помоги, во имя Аллаха…

— Что с тобой? Где остальные?

— Наверное, больше нет никого… Может быть, кому-то… удалось убежать… не знаю. Говорить ему было трудно.

— Помоги мне… Перевязать нужно…

— Сейчас, сейчас, — успокоил его Урбс. — Но что произошло?

— Мы пошли… достать для тебя… последних…

— Понимаю. И что?

— Была засада… Нас расстреливали… в упор… из луков…

— Кто?

— Не знаю… Не арабы. Не обычные негры. Пигмеи. Нам не надо было брать их человека. Теперь они мстят…

— Кому-нибудь из ваших удалось остаться в живых?

— Не знаю… Меня ударили ножом в самом начале, и я…

— Поспешил унести ноги, понимаю. Где это было?

— На Киву…

— Было ведь вам сказано: не ходите дважды в одно место!

— Всего из-за одного человека… Почему ты не спасаешь меня?

— Не бойся. Сейчас. Много было этих — нападавших?

— Не знаю. Стреляли из-за укрытий. Из кустов. Подкрались совсем бесшумно…

— Они точно были пигмеями?

— Я давно их знаю. Стреляют очень хорошо.

— Это известно… Как ты добрался сюда?

— Я… не знаю. Шел… Потом полз…

От Киву доковылять сюда — с такой раной в груди? Это представлялось Урбсу по меньшей мере невероятным. Что-то в этой истории было не так. И с этим надо разобраться как можно скорее.

Достав из нагрудного кармашка свисток, Урбс вызвал подмогу и успокоил раненого:

— Сейчас мы отнесем тебя в Приют, окажем помощь. Если ты не умер до сих пор, то уж теперь мы тебе не позволим.

— Во имя Аллаха милостивого… Спасибо… — прохрипел тот из последних, похоже, сил.

Урбс просвистел еще раз. На этот раз ему откликнулись из-за ограды. Он опустился на колени, еще раз — для верности — вгляделся; да, тот самый, его можно узнать по холеной бороде. Не повезло тебе, бородач. Но что-то все же не совпадает. Или он уж и память потерял?..

Додумывать было некогда: подбежали трое охранников. Урбс распорядился нести раненого прямо в операционную и предупредить врача. На себя он не очень полагался. Но в общем не так уж плохо получалось: вот и еще один ветеран нашелся. Конечно, потом будет много лишней возни: если этих и в самом деле истребили, придется искать новых поставщиков… Урбс усмехнулся, махнул рукой, отгоняя эту мысль: если операция пройдет успешно, пусть тогда кто-нибудь другой гниет в глуши, в Приюте, а на его век и полученного достанет. Ему очень хотелось верить, что пройдет неделя, ну от силы две — и конец, весь мир открыт, живи где хочешь и как хочешь.

Думал он об этом, возвращаясь в Приют, как-то механически, продолжая внимательно наблюдать: смотреть и слушать, снова опустив ноктовизор на глаза. И, как оказалось, не напрасно.

Наверное, днем он и не заметил бы людей, на расстоянии в полсотни ярдов мелькавших между невысокими, в рост человека, кустами. Они были до странности маленького роста, и опытный Урбс сразу понял — это батва, иными словами, пигмеи, При свете дня их передвижения скрыла бы пестрая, колеблющаяся листва. Сейчас совсем другое дело: прибор ночного видения сразу же воспринял движущиеся пятна, излучающие тепло, среди успевших остыть ночью кустов. Не было сомнении: приближались люди, и их немало. Вот, значит, в чем заключался секрет уцелевшего поставщика… Он привел пигмеев сюда и потому остался в живых, хотя, возможно, им пришлось нести его на руках. Впрочем, рана, надо полагать, не очень глубокая. Не исключено, что его просто пугали.

Урбс рванул свисток из кармана; громко, резко просигналил тревогу. И тут же, падая, откатился и открыл огонь — длинными очередями, чтобы свои сразу поняли, что происходит и откуда приближается опасность.

Впрочем, она, наверное, не только с этой стороны грозила: куда грамотнее было обойти Приют и атаковать самое малое с двух сторон. Урбс понимал, конечно, что нападают не профессионалы и тем более не парни из специальных отрядов: тех и ноктовизор не помог бы обнаружить, ибо их спецкомбинезоны снабжены системой принудительного охлаждения. Но это всего лишь лесные пигмеи, вооруженные, как и столетия назад, луками и стрелами, ножами и дубинками, быть может; вряд ли им удастся осилить хорошо налаженную оборону…

Так думал Урбс, достреливая уже второй рожок; больше при себе у него не было, но его уже поддержали: неподалеку били еще автоматы и наконец заговорил пулемет. Их было два в отряде Урбса; не прошло и двадцати секунд, как в дело включился второй, но уже по другую сторону.

У нападавших с самого начала не хватило характера или опыта. Дождись они, пока Урбс, проверявший посты, зайдет за ограду Приюта, во внутренний дворик, еще неизвестно, как засекли бы приближавшихся постовые, может, и прозевали бы, потому что, откровенно говоря, такого поворота событий никто не ждал, а пигмеи батва умели возникать неожиданно и исчезать так же.

Сражение продолжалось, но без стремительного штурма. Может быть, нападавших было не так уж много или им неизвестно, сколько здесь, в Приюте, собралось. А тут, кроме персонала, находилось без малого четыре десятка ветеранов. Человек, знакомый с ними лишь поверхностно, не поверил бы, что эти едва волочащие ноги калеки могут оказать какое-то сопротивление. Среди населения бытовало мнение, возникшее скорее всего после регулярных прогулок ветеранов, что эти бедняги в обтрепанном камуфляже без помощи и на горшок сходить не могут, не говоря уже о владении оружием. На самом же деле это было не совсем так — или совсем не так.

Сражение приняло, так сказать, позиционный характер, подумал Урбс, вставляя новый рожок из сумки, только что подброшенной ему охранником. И этим, пока не поздно, следовало воспользоваться. Потому что, если бой затянется, стрелы нанесут немалый урон персоналу Приюта; это будет означать провал операции, иными словами — тысячу и одну неприятность, из которых самая маленькая — остаться без денег, а самая большая грозила потерей самой жизни. Нападающие быстро сообразят, что такой бой никакого успеха им не сулит, и прибегнут к другой тактике. Могут попытаться поджечь Приют, например, горящими стрелами. Так что никак не следовало уступать им инициативу. Что касается самих ветеранов, то за их жизнь и здоровье глава Приюта не очень опасался — у него были на то основания. Однако их сохранность была лишь частью операции, не более.

Похоже, нападавшим удалось все-таки перебраться через ограду, а может быть, они отыскали заднюю калитку, потому что стрелы стали вылетать уже и из внутреннего двора. Урбс, обождав, пока в полуоткрытые ворота не занесли раненого, свистком подозвал ближайшего охранника и, уступив ему место — удобное, за невысоким бугорком, умело, по-пластунски, дополз до проходной будки и оказался во внутреннем дворе. Поднялся на ноги и, пригнувшись, помчался к ветеранскому корпусу. Прорысил по коридору и вбежал в операционную.

Там на столе уже лежал подобранный им раненый, близ него находилась мисс Кальдер. Вооруженная автоматом, она готова была открыть огонь при первом же признаке непосредственной опасности.

— Ну, что там? — сразу же спросила она приглушенным голосом, словно нападавшие могли ее услышать.

— Ничего страшного. Как пациенты? Вы хоть раз посмотрели?

— Конечно. Две стрелы угодили в открытое окно. К счастью, они не отравлены. Одна попала в пациента — легкая царапина.

— А этот… раненый, вновь поступивший?

— Жив. Ничего страшного. Правда, большая потеря крови. Вливаю раствор.

— Ладно, это сейчас не главное. Впрочем… Если вся эта история завершится благополучно, мы его прооперируем по нашей программе.

— Вряд ли он нуждается в этом.

— Мы нуждаемся, мы. Тогда у нас будет уже тридцать девять ветеранов. А сию минуту меня интересует другое. Ветераны. Можно подключить их?

Она поморщилась.

— Риск.

— Другого выхода не вижу. Мисс Кальдер только моргнула.

— Ну что ж, я готова.

— Тогда начинайте. Поднимайте их и выводите.

Я пойду во двор, посмотрю, как у них будет получаться, потом вернусь к вам.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и выбрался наружу. Он снова ловко заскользил по земле и лишь морщился, когда поверх головы с шелестом проносилась стрела. А мисс Кальдер вошла к пациентам.

Ветераны неподвижно лежали в своих койках, одетыми, словно прилегли на минутку перед тем, как тронуться в путь. Грудь каждого едва заметно поднималась и опускалась; если бы не это движение, можно было подумать, что все они мертвы.

Потом их словно током ударило: все лежавшие одновременно вскинулись, сели в койках, так же синхронно свесили ноги, встали. Ни одного лишнего движения и ни одного нарушения синхронности. Словно действовал один человек, а все остальные были всего лишь его отражениями. Еще секунда — и медленно, ритмично они зашагали к выходу, едва поднимая ноги. С другого конца просторного помещения к мисс Кальдер уже подходил санитар.

— Оружие! — скомандовала женщина.

Санитар, кивнув, отвернул в сторону. Там, у торцевой стены, стояла оружейная пирамида, закрытая на задвижку. Санитар распахнул ближайшую дверцу. За ней ровной шеренгой стояли современные автоматы, какими вооружают войска спецназа.

Опять-таки словно повинуясь неслышной команде, ветераны четко повернулись и колонной по одному направились к пирамиде, по-прежнему не обращая внимания на недалекую стрельбу и посвистывание пуль.

Санитар вынул из зажима первый автомат и, даже не глядя, протянул. Подошедший первым ветеран точным движением перехватил оружие. Круто повернулся и направился к выходу. Глаза его при этом смотрели куда-то вверх, будто он действовал, находясь в трансе. За ним уже следовал успевший вооружиться второй. Третий. И остальные. Мисс Кальдер стояла в стороне. На ее шее висел небольшой прибор, походивший на фотокамеру, под крышкой которого были кнопки — небольшая, как на калькуляторе, клавиатура, а боковую стенку занимал экран. Прибор был включен, экран светился. На нем различались какие-то шевелившиеся фигуры Мисс Кальдер нажимала на клавиши. Снова вбежал Урбс.

— Похоже, наши отходят, — проговорила она не-громко.

И в самом деле, стрельба, казалось, заметно приблизилась.

— Теперь это уже не так страшно. Скомандуйте — пусть шагают побыстрее. Урбс вгляделся в экран.

— Еще шагов десять…

Картинка на экране продолжала перемещаться

— Прекрасно. Направо — все сразу.

— Я не очень понимаю…

— Сейчас вы вывели их на фланг. Ни в коем случае не поворачивайте правее, иначе достанется нашим. Еще чуть поближе…

Мисс Кальдер застыла.

— Теперь командуйте огонь!

Мисс Кальдер нажала одну из кнопок.

И сразу — было слышно — музыка стрельбы изменилась: звуки усилились, а источник их переместился левее. Мелодия зазвучала в более высоком регистре.

— Ага! — крикнул Урбс. — Ага!

Сильный, плотный огонь с фланга, похоже, внес растерянность в порядки атакующих. Даже на маленьком экране заметно было, как в беспорядке задвигались фигуры, как все больше их падало и оставалось неподвижными.

— По-моему, кое-кто из ветеранов тоже пострадал, — спокойно заметила мисс Кальдер.

— Вы же знаете: их трудно поразить всерьез. А если даже и так, думаю, после этого эпизода у нас хватит ремонтного материала.

Мисс Кальдер лишь кивнула.

Бой быстро заканчивался. Не имея, видимо, возможности хорошо ориентироваться в темноте, нападавшие, рассчитывавшие, вероятно, прежде всего на внезапность, после неожиданной атаки с фланга гак и не смогли перестроиться хотя бы для того, чтобы грамотно выйти из боя. Судя по изображению, они просто побежали под кинжальным огнем ветеранов; спастись, впрочем, удалось немногим.

— Сколько их там осталось, по-вашему? — спросил Урбс.

— Семь-восемь, никак не меньше.

— Жаль, что это пигмеи, иначе решилась бы наша проблема…

Мисс Кальдер озабоченно посматривала на крохотные индикаторы над клавиатурой, некоторые из них сменили зеленую окраску на желтую. Но не виднелось ни одного красного.

— Ну что же, — сказал Урбс, — легко отделались.

Мисс Кальдер подняла на него внимательный взгляд.

— Вы уверены, что ничего подобного не повторится?

— Я думаю, что в любом случае мы вынуждены были в достаточной степени демаскировать себя. Пожалуй, самым разумным сейчас будет ускорить наш выезд. Вам не кажется?

— На вашем месте, — произнесла мисс Кальдер, — я прежде постаралась бы убедиться, что мы не попадем из огня в полымя.

— Конечно. Но, во всяком случае, я могу рисковать чем угодно, только не нашим грузом. Хорошо, что пигмеи не применяют гранат, а если бы?.. Тогда бы при этом пострадал сундук. А есть ли гарантия, что вслед за ними не последуют другие?

Мисс Кальдер пожала плечами.

— Так что груз в любом случае надо увезти поскорее — для его сохранности.

Женщина покачала головой.

— Возможно, хотя… Но вы правы — вообще без риска мы обойтись больше не можем, придется выбирать наименьший. Учтите только: мы еще не знаем, насколько тяжело пострадали ветераны; может быть, из-за них придется задержаться здесь.

— Посмотрим. Пока что дайте команду подобрать всех и возвращаться. Окончательно решим после осмотра.

Осмотр показал, что на самом деле немедленно двинуться в путь нельзя: с ранеными ветеранами — их оказалось шестеро — надо было повозиться, прежде чем они станут способны передвигаться. Урбса утешало то, что времени на приведение их в порядок достаточно.

— А где наш доктор? Забился со страху куда-нибудь в туалет? Найти и доставить сюда! И пусть тоже готовит свое хозяйство к походу.

Докинг безрадостно посмотрел на Милова и покачал головой.

— Что, никак?

— Боюсь, что вы угадали. Он ни за что не хочет отпустить вас. Похоже, рассчитывает, что с вашей помощью сделает громкое дело — безразлично, окажетесь ли вы свидетелем или обвиняемым. Ему, видите ли, втемяшилось, что все это — и вы в том числе — имеет прямое отношение к истории с бета-углеродом.

— А вы уверены, что нет?

— Не знаю, — сказал Докинг. — Знаю только, что вы смогли бы очень помочь мне — куда больше, чем ему. Но не вижу, как разрядить существующую обстановку.

— Вы же меня знаете, Докинг.

— В какой-то мере безусловно.

— Вы верите, что я не сумасшедший маньяк-убийца?

— Ну, верю, верю, разумеется. Что из того?

— Помогите мне выпутаться. Докинг пожал плечами.

— Я уже думал об этом. Без нарушения закона не получится.

— Ну, нарушьте его.

— У вас, русских, все так просто… Работник британской полиции не может позволить себе что-либо подобное в стране — члене Содружества Наций. Вреда будет, пожалуй, больше, чем пользы, — для меня, во всяком случае. Нет, Милф, поверьте — это не проходит.

Милов насупился.

— Ну что ж, вам виднее. Придется рассчитывать на самого себя. Поскольку эта страна в наше содружество не входит, к счастью.

Докинг едва заметно улыбнулся.

— Я не собираюсь брать с вас слово, что вы не предпримете никаких попыток изменить свое положение…

— Да у вас нет никакого права на это.

— Допустим. Да, вот что. Все забываю передать вам настоятельную просьбу генерала. Кстати, я, кажется, уже сказал вам, что он крайне серьезно относится к вашей целости и сохранности. Он не уверен, смог ли бы выстрелить в вас, если бы вы попытались удрать. Так что он очень хочет не предоставлять вам такой возможности.

— Как трогательно. Он страшно деликатен. А что за желание выражает мистер начальник?

— Они очень хотят обыскать вашу машину. Но успели уже убедиться, что без вашей помощи это невыполнимо.

Милов усмехнулся.

— И на том спасибо.

Услышанное его не обрадовало: в машине, в сумке, находился добытый им в цирке странный прибор укротителя. И отдавать его кому бы то ни было вовсе не хотелось.

— Просьба заключается в следующем: чтобы вы дали им возможность проникнуть внутрь.

— Вероятно, они уже попробовали…

— Полагаю, что да. Надеюсь, у вас там нет ничего, что могло бы скомпрометировать вас?

— Нет, разумеется.

— В таком случае, думаю, вам стоит удовлетворить их просьбу. К чему излишне обострять отношения?

— Я и не собираюсь. Однако для того, чтобы выполнить их пожелание, мне необходимо быть там самому.

— У машины?

— Более того, в ней. Там есть множество хитрых устройств, которые нейтрализуются лишь с водительского места. Как можно сочетать это с их нежеланием дать мне хоть малейший шанс на побег?

— Они, конечно, вас подстрелят, не сомневайтесь. Но вряд ли боевыми патронами. Скорее усыпляющими. Однако так ли уж нужно вам быть там? Может быть, если объяснить им подробно…

— Нет. Там все настроено на меня: на биотоки, на ритмы, на отпечатки пальцев…

— Вы постарались.

— Не я, мои приятели по былым делам. Я на этот раз играю лишь роль испытателя.

— Ну что же, видимо, им придется идти на определенный риск…

— Если они действительно хотят там пошарить.

— Они крайне любопытны.