/ Language: Русский / Genre:det_espionage, / Series: Терра — детектив

Тени Королевской Впадины

Владимир Михановский

Роман «Тени королевской впадины» — история бывшего военного разведчика Ивана Талызина. В годы Второй мировой войны, выполняя задание разведслужбы, герой намеренно становится узником концлагеря. Спустя годы Талызину снова пришлось встретиться со своим заклятым врагом — нацистом Миллером… Фон, на котором развертываются события, широк: от военной и послевоенной Москвы, от гитлеровской Германии, разваливающейся под ударами союзников, до Южной Америки, куда герой, сменив профессию, попадает после войны и где волею судеб ему приходится принять участие в разоблачении нацистского подполья.

ru ru Black Jack FB Tools 2005-01-15 OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 12 октября 2003 года 90B0715E-44B5-49BA-9D34-384EE09710B7 1.0 Михановский В. Тени королевской впадины Терра — Книжный клуб 1998 5-300-02183-0

Владимир 

ПРОЛОГ

Жесткая ковровая дорожка скрадывала шаги. Идя по коридорам, Талызин подумал, что здание, куда он явился по вызову, на самом деле гораздо больше, чем выглядит снаружи: этим несколько загадочным свойством обладают многие старинные особняки.

У двери с табличкой «14» он остановился и, внутренне подобравшись, постучал.

Откровенно говоря, вызов в Управление застал Ивана Александровича Талызина врасплох: он рассчитывал, что после возвращения из немецкого тыла, где он выполнил трудоемкое и сложное задание, ему дадут хотя бы недельку отдыха. «Разведчик предполагает, а начальство располагает», — улыбнувшись, подумал Талызин.

Кабинет, куда он вошел, был против ожидания невелик и отличался спартанской обстановкой: ничего лишнего.

Сидевший за столом человек в штатском вышел ему навстречу и радушно пожал руку.

— Присаживайся, — указал он на кресло. — Рад видеть в добром здравии.

За плотными шторами стрельчатого окна остался вечер, тревожный вечер военной Москвы.

Талызин окинул взглядом лепной карниз, обегавший по периметру высокий потолок, и поудобнее устроился и кресле, предчувствуя: разговор будет долгим.

Полковник Воронин переложил на столе несколько бумаг.

— Еще раз должен отметить, Иван Александрович, вы очень хорошо справились с заданием, — произнес он.

Талызин хотел что-то сказать, но хозяин кабинета жестом остановил его:

— Сильно устал?

Талызин не спешил с ответом.

— Говори, не стесняйся!

— Можно считать, что я в норме.

Андрей Федорович вздохнул, Талызину показалось — с облегчением.

— Немцы цепляются за все, чтобы переломить ход войны, — сказал после паузы старый разведчик, без видимой связи с предыдущим. — У нас появились сведения об очередном новом оружии немцев. Мы должны не опоздать с ответным ходом. И опередить союзников, которые, кажется, уже кое-что пронюхали. Суть дела такова: нам известно, что гитлеровцы сооружают где-то в районе балтийского побережья новый тип ракеты с серьезной начинкой…

— Я слышал об этом.

— Вот-вот. Мы замыслили кое-что по этому поводу. Хотим и тебя подключить.

— Я готов.

— Не сомневался в этом, Иван Александрович, — впервые за время разговора улыбнулся его собеседник. — Не стану скрывать: задание тебя ждет сложное, потруднее предыдущего. Речь идет как раз об этой самой начинке. Мы предполагаем, что немцы в пожарном порядке разрабатывают новое химическое оружие, которое может доставляться с помощью ракет.

— Значит, не взрывчатка?

Андрей Федорович покачал головой.

— Отравляющие вещества. ОВ широкого спектра действия. Может быть даже, нервно-паралитический газ.

— Но международные соглашения… Немцы ведь до сих пор не решались применять химическое оружие, — заметил Талызин.

— Верно, до сих пор не решались, — согласился Андрей Федорович. — И международные соглашения на сей счет имеют место. Но теперь ситуация на фронте резко изменилась. Смертельно раненный зверь способен на все… Наша задача — подготовить защиту против возможного удара немцев, — продолжал Андрей Федорович, — а для этого нам нужны полные сведения об этом новом оружии. Прежде всего, об ОВ какой группы идет речь. Но не только это. Надо знать их химическую формулу и саму природу вещества. Нашим ученым необходима, я бы сказал, опорная точка.

…Теперь, глубокой ночью, снова и снова прокручивая в памяти разговор с начальником Управления полковником Ворониным, Талызин не мог не признать, что дело ему и впрямь выпало заковыристое.

По сведениям, которые сообщили по тонкой и извилистой цепочке немецкие товарищи из Германии, в один из концентрационных лагерей под Гамбургом с месяц назад был брошен француз, до этого работавший в секретной лаборатории на мысе Свинемюнде.

О французе было известно немного: химик с ученой степенью, специалист в области синтеза высокомолекулярных соединений, в прошлом — работник крупнейшей парижской фирмы по производству взрывчатых веществ. Даже в Сорбонне преподавал… После того как немцы преодолели линию Мажино, попал в плен, работал на подземном предприятии. За попытку саботажа был арестован гестапо и брошен в концлагерь. Вот, пожалуй, и все. Имя, под которым он там, неизвестно, особых примет — кот наплакал: невысокого роста, тщедушный, очки носит… Человека по таким скудным признакам отыскать среди десятка тысяч заключенных — все равно что иголку в стоге сена. И потом: то, что француза бросили в лагерь… Что это? Оплошность немцев? Или ложный след, дезинформация? Немцы на такие дела мастаки…

— Твоя задача — найти в лагере этого француза и попытаться выяснить у него все, что он знает о работах на Свинемюнде. И в частности — где именно расположен опытный завод, — сказал Андрей Федорович.

Потом они долго обсуждали общий план операции, попутно уточняя все детали, начиная от внедрения Талызина в концлагерь и вплоть до явок, которыми он мог воспользоваться, когда после выполнения задания ему удастся вырваться из концлагеря. Последний пункт оставался совершенно неясным, хотя они и разобрали несколько вариантов.

— Там, на месте, разберусь, товарищ полковник, — бодро заключил Талызин.

— Мы позаботимся о твоей подстраховке, — сказал Андрей Федорович и помрачнел.

Он хорошо знал, как сложно будет возвратить Талызина на Родину. И дело здесь было не только в чисто технических трудностях. В конце концов, путь возвращения наших разведчиков через нейтральные страны, с помощью немецких товарищей, был более или менее апробирован. Не меньшие трудности возникали в другом… В том, что частенько начинало твориться вокруг разведчика, возвратившегося из-за границы домой после выполнения — и даже весьма успешного — задания. Затевались какие-то непонятные игры, повлиять на которые Андрей Федорович был бессилен: нагнеталась атмосфера тотальной подозрительности, в которой все привычные категории оказывались деформированными, более того — извращенными.

Обо всем этом начальник Управления не мог думать без душевной боли.

— Есть вопросы? — Андрей Федорович внимательно посмотрел на собеседника.

— Подлинное имя француза известно?

— Он наверняка, как я уже сказал, сменил несколько имен. Тем не менее, для ориентации, на всякий случай… — Андрей Федорович взял лежащую перед ним дешифровку и медленно, раздельно прочел несколько фамилий. Талызин мысленно повторил их. Возможно, пригодятся, хотя Андрей Федорович прав: это маловероятно.

— Еще вопрос: как поверит француз, что мне можно доверять, если я выйду на него?

— У француза есть старший брат, моряк, который участвует в Сопротивлении. Нам удалось разыскать его. Ну, это совсем особая история… Так вот, братья еще с детства привыкли обмениваться такой фразой… Запомни ее, может, пригодится… — И начальник Управления произнес несколько слов.

Большие «наркомовские» часы, стоявшие в углу, уже пробили полночь, когда Талызин покинул кабинет начальника Управления.

Москва в этот поздний час была пустынной.

При мысли о холодном гостиничном номере Талызин поежился и решил добираться к себе пешком — благо недалеко, — чтобы оттянуть встречу с неуютной, по-казенному обставленной комнатой.

Несколько раз его останавливали патрули, тщательно проверяли пропуск.

Талызин задумчиво смотрел на дома, памятники, словно видел их впервые. Быть может, он, сознательно или подсознательно, старался запомнить их, крепко запомнить…

В Москве ему оставалось быть меньше суток. Завтра к вечеру за ним заедет нарочный и отвезет на аэродром.

Но путь Талызина теперь проляжет не далеко за линию фронта, как было в прошлый раз, не во вражеский тыл. Талызин полетит на фронт, на один из самых напряженных и трудных участков, название которого в последние дни все чаще повторялось в сводках военного командования.

Немцы, сосредоточив здесь живую силу и несколько танковых частей, стянутых с других участков, отчаянно стараются продвинуться в глубину наших боевых порядков, не считаясь с огромными потерями.

Талызин подумал, что, пока он идет в гостиницу, Андрей Федорович согласовывает детали операции — различные звенья механизма, который обязан сработать безукоризненно. Какой-то винтик или колесико дадут слабину — и весь труд полетит насмарку.

До войны Талызин успел закончить четыре курса Горного института, оставалось учиться совсем немного. Но, мечтая о полной романтики работе горного инженера или геолога, он по-юношески увлекался и космонавтикой. Зачитанная, несколько раз переплетавшаяся книжка Циолковского была его любимой. Привлекала его и фантастика, особенно Беляев.

Тверской бульвар был залит лунным серебром — к ночи тучи над столицей разошлись. Задумчивый Пушкин смотрел на убегающую вдаль аллею.

Талызин присел на крайнюю скамью. На душе было тревожно.

Идет война, льется кровь, ежечасно, ежеминутно гибнут люди. И если ему удастся хоть чуть-чуть, хотя бы на единый миг, приблизить День Победы — его миссия будет заведомо оправдана. Что бы там ни готовил ему день грядущий, нужно идти в гостиницу и постараться если не заснуть, то хотя бы отдохнуть. Завтра предстоит хлопотливый день. Впрочем — об глянул на часы, — завтра уже наступило.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Круг замкнулся. Замысел руководства был осуществлен: наконец попал в тот лагерь, где должен был находиться нужный человек. Долгие мытарства остались позади. Теперь они казались сном, а единственной реальностью — барак, битком набитый людьми, колючая проволока, через которую пропущен ток высокого напряжения, вышки с пулеметами, бесконечные издевательства, голод, изматывающая изнурительная работа, чаще всего бессмысленная. Но это был именно тот лагерь, где должен, по сведениям руководства, находиться нужный человек.

В каком-то смысле задача Талызина облегчалась тем, что военнопленные различных национальностей содержались фашистами отдельно. Французы обитали в особом бараке, расположенном справа от тяжелых чугунных ворот, специально для заключенных снабженных нравоучительной надписью, также отлитой из чугуна: «Труд делает свободным».

Иван попал в противоположный конец лагеря, в глубинку. Рядом был собачий питомник, где выхаживались и натаскивались для охоты на людей восточноевропейские овчарки.

Жизнь Талызина шла теперь под непрерывные команды. Первые дни он осматривался на новом месте, поджидал связного. Памятуя инструкцию, вел себя с максимальной осторожностью, в разговоры без крайней необходимости старался не вступать, опасаясь возможных провокаций.

Бежали дни — связной не появлялся.

Заключенные трудились с рассвета до поздней ночи на расположенной неподалеку от лагеря каменоломне. Часть пленных заготавливали камень, обрабатывали его, другие — транспортировали ютовые глыбы тачками и носилками до узкоколейки и грузили их в вагонетки.

В паре с Талызиным работал молчаливый, донельзя истощенный человек. К Ивану он относился безразлично.

Связной не появлялся, и Талызин решил действовать на свой страх и риск. Улучив момент, он в один из дней попытался пробраться к участку карьера, где работали французы. Первая попытка, однако, оказалась неудачной.

Чтобы завязать разговор, Талызин шепнул что-то малозначащее изможденному человеку, который пытался перекинуть на носилки угловатую глыбу. Француз скользнул по нему невидящим взглядом и, ничего не ответив, продолжал свою работу. Тут же краем глаза Талызин заметил охранника, который по выбитой среди камней тропке не спеша направлялся в его сторону.

— О, новенький… — процедил немец сквозь зубы, разглядывая Ивана.

Француз, силы которого при виде охранника удесятерились, справился наконец с глыбой, его замешкавшийся напарник подхватил носилки с другой стороны, и они быстро, чуть не бегом двинулись прочь.

— Что здесь нужно? — спросил штурмбанфюрер, ухмылка искривила его губы и, не дожидаясь ответа, резко, наотмашь ударил Талызина хлыстом, с которым редко расставался.

— Для первого знакомства. А теперь марш трудиться, скотина! Труд делает свободным, — добавил немец и грязно выругался.

В течение нескольких дней беспокойные мысли о связном, который так и не появился, не давали покоя. Ситуация тут, как и на фронте, меняется быстро. Уж не угодил ли связной в крематорий, пока Талызин добирался сюда долгим, тернистым путем?.. Вон как дымят закопченные трубы крематория — день и ночь, работа идет там в три смены, и жирная копоть клубами поднимается в весеннее небо…

Ровно в полдень по удару колокола люди прерывали работу и тянулись к дымящейся кухне получать обед. Этим словом именовалась мутная бурда, в которой плавали редкие кусочки брюквы.

Талызин, осторожно держа консервную банку со своей порцией, сел на камень поодаль от остальных. Так он делал всегда, чтобы, на случай, если связной все же обнаружится, ему было легче подойти.

Несколько человек, закончив скучную трапезу, беседовали.

— Твоему-то, Кузя, сегодня повезло, — сказал негромко кто-то и показал взглядом на Талызина.

— Он такой же мой, как и твой, — пожал его собеседник плечами. — А в чем повезло-то?

— Охранник его пожалел — кулаки в ход не пустил. Хлыстом ограничился…

Ночью Талызин долго ворочался на нарах. Да, он не принадлежит себе и потому должен изо всех сил оберегаться — любых случайностей, любой провокации. Но один, без людей, без их дружеской помощи, он ничего не сделает, ничего не добьется.

Сон не приходил — его прогнали воспоминания о тревожных слухах, которые поползли по лагерю. Вести из внешнего мира просачивались сюда с трудом, поэтому широкое хождение приобретали всякого рода толки. Больше всего взволновали Талызина упорные разговоры о новом оружии немцев, которое тайно разрабатывается где-то на балтийском побережье, близ Свинемюнде, и сможет внести перелом в ход войны.

Говорили и о том, что авиация союзников все чаще бомбит территорию Германии.

…Это случилось в полдень.

Набирающие силу весенний лучи успешно сражались с остатками снега, который кое-где еще сохранился в ложбинках и выбоинах израненной почвы каменоломни. Камни, мокрые от талой воды, скользили в руках, поэтому обрабатывать и транспортировать их было труднее обычного.

Послышался отдаленный, словно идущий из-под земли, медленно нарастающий гул.

— Что это? — спросил Кузьма, напарник Талызина.

Иван сделал руку козырьком и посмотрел в небо, но оно было чистым, если не считать единственного легкого облачка.

Заключенные, прислушиваясь к утробному гулу, невольно замедлили работу, однако охранники с помощью окриков и ударов быстро восстановили темп.

Летели самолеты. Они надвигались с запада, и их было необычно много. Десятки? Сотни?..

— Немецкие! — с досадой сплюнул Кузьма, ни к кому не обращаясь, и ожесточенно поддел каменный обломок породы ногой, замотанной в немыслимое тряпье.

Иван покачал головой:

— Это не немецкие.

— А ты откуда знаешь?

— Те гудят прерывисто, а эти — однотонно.

Это был первый массированный налет авиации союзников на окрестности Гамбурга, где находились крупные военные заводы. Для большего психологического эффекта командование союзников решило провести налет днем.

Лагерная охрана на короткое время пришла в замешательство. Побросав работу, заключенные, так же как и охранники, смотрели в небо. Черные черточки самолетов сплошь заштриховали его — бомбардировщики шли на значительной высоте.

Внезапно характерный свист донесся сквозь самолетный гул. Свист нарастал, переходя в пронзительный вой.

— Нас бомбят! — истерически взвизгнул охранник и плашмя кинулся на землю.

Заключенные разбежались, ища укрытия. Только Кузьма, стоявший рядом с Талызиным, замешкался. После сильной контузии у него была замедленная реакция, да и со слухом неважно.

Вой бомбы сверлил уши. Талызин толкнул напарника и упал на него.

Бомба вонзилась в землю сразу за карьером. Тяжелый взрыв потряс почву, осколки и обломки щебня веером брызнули ввысь.

— Дура! — беззлобно сказал Кузьма, поднимаясь. — Эта смерть не про нас. Здесь тебе не передний край. Мне, видно, судьба не от бомбы погибнуть…

Жидкая грязь капала с него на землю, даже щеки были в грязи.

Талызин покачнулся, лицо его побелело.

— Ты что? — спросил Кузьма. — Ранен?

— Рука!.. — прохрипел Талызин. На левой кисти его быстро расплывалось красное пятно.

Кузьма огляделся, подозвал кого-то. К ним подошел человек, который опытным глазом осмотрел кисть Ивана и сказал:

— Легкое ранение — счастливо отделался.

Он быстро сделал из ветошки жгут и туго перетянул Талызину руку повыше раны.

— Мой гостинец на себя принял… Спасибо, Иван, — напарник впервые назвал Талызина по имени.

Все трое с тревогой озирались, но охранникам, к счастью, было не до них: сбившись в кучку, они оживленно обсуждали, на какой объект направилась воздушная армада союзников.

Гул постепенно затихал.

— Может, попросить немцев обработать рану? — предложил знакомец Кузьмы, заканчивая перевязку. — Может нагноиться.

Кузьма покачал головой:

— Госпиталь — верная смерть. Сначала всю кровь высосут, а потом гадость какую-нибудь впрыснут — и амба.

— Ну, гляди сам.

— Лучше рану в бараке золой присыплем, — продолжал Кузьма, — авось обойдется… Парень здоровый, выдюжит.

Напарник опустил Талызину рукав, чтобы повязка не была видна, после чего спросил:

— Работать-то сможешь?

Талызин нерешительно кивнул.

— Ладно, — решил Кузьма, — цепляй носилки. Ты только вид делай, что тянешь, чтобы этот гад ничего не заприметил.

Вечером в бараке они, укрывшись с головой, долго шептались.

Талызин решился открыться Кузьме, рассказав, что должен разыскать пленного француза, и описал его приметы.

— Постараемся, — коротко пообещал Кузьма, не вдаваясь в расспросы. — Я сведу тебя с людьми из интернациональной организации Сопротивления. Ею руководит наш, из русских.

Руководитель Сопротивления, когда они встретились с Талызиным, дал понять, что и он задействован в той же операции, что и Талызин. Ткнув пальцем кору платана, подле которого они стояли, заметил:

— Видишь, сколько времени понадобилось, чтобы нам удалось встретиться? Здесь, в лагере, любой шаг дается непросто.

И он был прав. Томительно долго пришлось ждать Талызину следующей встречи. Когда она наконец состоялась, руководитель Сопротивления капитан Савин со вздохом сообщил:

— Пока ничего не получается, правда, появилась одна тонкая ниточка…

— Какая?

— Удалось установить, что в лазарете под особым наблюдением находится какой-то француз. Его даже содержат в отдельной палате.

— Приметы совпадают?

— Лишь одна — француз в очках. Изуродован в процессе допросов. Их ведет сам Карл Миллер, заместитель начальника лагеря. Видимо, у француза какие-то серьезные прегрешения. Возможно, замешан в саботаже и немцы хотят выявить его сообщников. Вот и все, что нам удалось узнать.

— Каково его состояние?

— Тяжелое. Но немцы стараются подлечить его, не знаю с какой целью…

— Я должен проникнуть в лазарет.

— Это очень трудно.

— Другого выхода нет. Постарайтесь что-нибудь сделать…

Теперь вся деятельность участников Сопротивления сосредоточилась на лазарете.

В конце концов, удалось выйти на санитара, работающего в лазарете, который согласился на короткое время под покровом темноты обменяться с Талызиным одеждой, благо они были почти одного роста.

…Поздно вечером Талызин с ведром и шваброй, уверенно миновав охранника, который только покосился на него, но не окликнул, вошел в здание лазарета и направился в палату, расположенную в конце коридора.

На узкой железной койке лежал человек. Глаза его были открыты, изредка он тихо стонал.

— Послушайте, — обратился к нему Талызин по-французски. — Не знаю, как вас зовут, возможно, вы вовсе не тот, кто мне нужен. Но времени у меня в обрез… Я проник сюда, в лагерь, ради встречи с вами — человеком, который работал в подземной лаборатории Свинемюнде.

— Грубо работаете, — тихо проговорил француз, едва шевеля распухшими губами. — То, что я из лаборатории Свинемюнде, не составляет для вас тайны. Я уже говорил вам: зря стараетесь. Не было у меня никаких сообщников, я действовал в одиночку.

— Меня не интересуют ваши сообщники.

— Вот как? — в глазах француза впервые вспыхнул слабый огонек интереса. — Что же вам нужно?

— Сведения о том, над чем вы работали в подземной лаборатории.

— Я не знаю, кто вы. И не хочу знать. Оставьте меня, — произнес француз и устало прикрыл глаза.

— У вас есть родной брат во французском Сопротивлении.

— О-о!.. — простонал француз. — Вы и до него докопались, боши проклятые!

— Я русский.

Талызин наклонился над распростертым французом и четко произнес:

— «Один из нас всегда прав».

Француз прошептал:

— Боже мой, вы действительно знаете брата… Теперь я верю вам. Скажите, он жив?

— По крайней мере, несколько месяцев назад был жив. Проводил работу на морском флоте.

— Начнем, — сказал француз. — Мой истязатель может появиться с минуты на минуту. Значит, вас интересует, как получается новое нервно-паралитическое ОВ?

— Да.

— Пишите, я буду диктовать.

— Говорите, я запомню.

— Запомните структурные формулы органических соединений?

— Запомню. И еще назовите точные координаты этой подземной лаборатории.

Француз с сомнением посмотрел на Талызина и начал говорить. Он часто прерывался, задыхаясь от кашля, и Талызину приходилось ждать, когда пройдет приступ удушья.

На прощание француз, вконец обессиленный, еле слышно прошептал:

— Желаю вам выполнить задание до конца. Передайте на волю, если погибну: меня допрашивал…

— Я знаю, — перебил его Талызин, — Миллер.

— Остерегайтесь его. Это не простая штучка.

— Прощайте, — сказал Талызин и осторожно пожал искалеченную руку француза.

В коридоре, возвращаясь из лазарета, Талызин встретился со штурмбанфюрером. Немец скользнул безразличным взглядом по привычно ссутулившейся фигуре санитара и, четко, по-солдатски отбивая шаг, проследовал дальше, в палату, где находился француз.

Талызин не мог знать, что это и был Карл Миллер, как не мог знать, что Карл Миллер был направлен сюда из Берлина национал-социалистским руководством с поручением — собрать и вывезти из лагеря все ценности, остающиеся после ликвидации военнопленных: золотые коронки, кольца и прочее, чтобы золото не пропало для партийной кассы. Время становилось все более тревожным, Германия разваливалась под ударами союзнических армий, и в таких условиях возможно было всякое.

Что касается строптивого француза, едва не поставившего под удар важнейшие работы вермахта, то выбить из него показания было поручено Миллеру, так сказать, «по совместительству». Руководству было известно, что Миллер умеет добиваться признаний от подозреваемых.

Каждое свободное мгновение — и во время изнурительной работы, и в минуты короткого отдыха — Иван мысленно твердил формулы исходных веществ и химических реакций. Ему было необходимо срочно найти способ переправить полученную информацию в Москву.

С руководителем лагерного Сопротивления капиталом Савиным ему удалось встретиться только четыре дня спустя после тайного посещения лазарета.

— Теперь главное — как тебе выбраться отсюда.

— Только о том и думаю, Сергей, — признался Талызин.

— Дело сложное.

— Знаю. Послушай, а нельзя мне бежать вместе с французом?

— С Пуансоном?

(«Одна из фамилий, названных Андреем Федоровичем», — отметил про себя Талызин.)

— Да, — сказал он.

— Мы думали об этом. Ничего не получится.

— Почему?

— Он совсем плох. Долго не протянет.

— Его ведь лечат…

Сергей махнул рукой.

— Бесполезно, у него все внутренности отбиты. Миллер поначалу перестарался… Говорят, у этого гада фамильный перстень. Старинная камея. Мне объяснял один немец, политический, знаток средневековой геральдики. Перед тем, как ударить заключенного, Миллер поворачивает перстень на пальце камнем внутрь.

— Зачем?

— Не знаю. Видимо, разбить боится, — пожал Сергей плечами. — Деталь говорит о многом: сильно предусмотрительный, гад… Мы обсуждали уже несколько вариантов, — продолжал он, — но все они связаны с большим риском и для тебя, и для всех нас. Но без риска тут не обойтись. Во всяком случае, теперь ты постоянно должен быть в состоянии полной готовности. Одежду для побега мы тебе приготовили: пакет на нарах, в изголовье.

Иван крепко пожал Сергею руку. Он представлял, каких трудов стоило ему и другим участникам подпольного Сопротивления готовить его побег, рискуя жизнью на каждом шагу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Воздушные налеты союзников на гитлеровскую Германию учащались, и потому случай бежать Талызину представился гораздо раньше, чем он мог надеяться.

…Ночью завыла сирена воздушной тревоги. Вся лагерная охрана была поднята на ноги.

В призрачном небе горели осветительные бомбы, спускаемые на парашютах.

С одной из сторожевых башен ударила длинная очередь: видимо, у дежурного охранника не выдержали нервы.

Несколько бомб с летящих б сторону Гамбурга самолетов с воем устремились вниз. Одна из них разорвалась на лагерном плацу, другая поодаль, и взрывной волной сорвало двери барака. Люди высыпали наружу. Их встретила беспорядочная стрельба охранников.

— Назад! — истерически вопил Миллер. Стекла его пенсне поблескивали при вспышках огня.

Талызин мгновенно оценил ситуацию. Чутье разведчика подсказало: это случай, который может не повториться. Вскочив в барак, он схватил пакет с одеждой и бросился в сторону ограждений, где еще дымилась бомбовая воронка.

Высокий охранник с автоматом кинулся ему наперерез, но упал, кем-то сбитый с ног. Сзади слышались выстрелы и крики, но Иван бежал не оглядываясь.

Одна из бомб разворотила ограждение. Талызин бросился в образовавшееся отверстие, колючая проволока больно зацепила плечо, но удара током не последовало, электрическая цепь, видно, разомкнулась.

Когда он пересек небольшое гречишное поле, со стороны лагеря донесся собачий лай.

Переодеваться было некогда. Главное теперь — успеть подальше уйти от лагеря.

Путь преградил ручей талой воды, и Талызин несколько десятков метров пробежал по топкому руслу, затем выбрался из ручья и углубился в кустарник. Голые ветки больно хлестали по лицу, невыносимо болела раненая рука. Путь он выбирал наугад, доверяясь только интуиции. Может, его и не преследовали, а овчарки лаяли, потревоженные бомбежкой?

Вскоре крики вдали стали слабеть, и Талызин понял, что выиграл первый раунд.

На востоке занималась заря.

Он полз, отдыхал немного и снова полз. Временами ему чудилось, что ветер доносит отдаленный собачий лай, выкрики охранников. А может, это кровь шумит в ушах?

Саднило в пересохшем горле. Мучительно хотелось подняться и побежать, но если у него и был какой-то шанс выжить, то он заключался в том, чтобы ползком преодолеть открытое пространство, заросшее чахлым кустарником. Ведь любая встреча здесь, в чужой и враждебной стране, могла оказаться для него роковой.

На пути попалась дренажная канава, он скатился в нее. Пахло прелью, сыростью.

Талызин сделал короткую остановку, переоделся, а лагерное тряпье кое-как закопал здоровой рукой.

Иван поначалу не обратил внимания на странный гул, который налетал волнами, то возрастая, то затихая. Внезапно гул перешел в такой грохот, что заломило в ушах. Вконец обессиленный, Талызин упал лицом в землю, и она под ним вздрогнула как живая. Тяжкие бомбовые взрывы продолжали сотрясать почву, и казалось, этому не будет конца.

Талызин вылез из канавы с огляделся. Там, где располагался лагерь, постепенно разрасталось зарево.

Через несколько минут со стороны узкоколейки, проходившей недалеко от лагеря, донесся продолжительный грохот, приглушенный расстоянием. «Взорвался склад с боеприпасами», — догадался Талызин.

В предыдущую ночь заключенные почти до рассвета грузили в вагоны ящики с гранатами и фаустпатронами. Подняли их глубокой ночью. Исступленный собачий лай смешивался с выкриками охраны.

Стояла темнота — хоть глаз выколи. Синие фонари в руках охранников, почти не дававшие света, — вот и все освещение.

К станции охранники гнали заключенных бегом, подгоняя ударами. Этот убийственный лагерный темп входил составной частью в единую, до мелочей продуманную систему уничтожения людей.

Охранники выстроились двойной цепочкой, протянув ее от пакгауза до высокой насыпи, на которую огромной гусеницей вполз состав.

Подниматься по насыпи с грузом было трудно: сеялся нудный весенний дождик, ноги разъезжались на мокрой земле, люди падали.

Продолговатые металлические ящики тащили по двое и по трое. «Боеприпасы для обороны Берлина», — пополз шепоток среди заключенных.

Мертвенные блики фонарей выхватывали из тьмы то автоматное дуло, нацеленное на военнопленных, то кусок расщепленной шпалы, то изможденное лицо.

— С ума сойти! — задыхаясь, бросил Кузьма Талызину на ходу. — Таскаем для фашистов боеприпасы… Гранаты для немцев… Я бы сейчас эсэсовцам глотку перегрыз! Броситься бы всем разом на охрану и…

— И всех перебьют как котят, — докончил Талызин. — Что ты сделаешь голыми руками против автоматов?

Не ответив, Кузьма охнул и рухнул наземь. Талызин опустил ящик и схватил товарища за руку. Рука была безвольной и странно легкой. Несколько синих лучей уперлись в распростертого узника.

Послышалась лающая команда эсэсовца. Немец вразвалку подошел к Кузьме, несколько секунд разглядывал его. Тот сделал попытку подняться, но из этого ничего не получилось. Тогда охранник приподнял Кузьму за ворот и нанес короткий удар в подбородок. Тело дрогнуло в последней конвульсии. Немец брезгливо столкнул его с дороги.

— Арбайтен! Шнель! — бросил старший охранник, и работа возобновилась в том же бешеном ритме.

Донести ящик до вагона Талызину помог другой заключенный, болгарин.

…Со времени ночной погрузки боеприпасов прошли только сутки, а сколько событий уложилось в них! И сам он, Иван Талызин, прижавшись щекой к земле, слушает, как рвутся боеприпасы, которые они грузили ночью.

Отдышавшись, двинулся дальше. Вдали, за леском, мелькнула сизая полоска реки. Он подошел поближе, остановился. На какое-то мгновение возникло безумное желание искупаться, окунуться в ледяную воду… Нет, необходимо подумать о временном пристанище.

Наклонившись над водой, он долго вглядывался в свое отражение, расплывающееся в утренних сумерках. Провел пальцем по широким скулам, втянутым щекам, покрытым грязью и кровоподтеками.

— Хорош, — усмехнулся он отражению.

В тот же миг издалека послышались звуки, заставившие его насторожиться. «Та-та-та-та-та» — неслось вдоль притихшей реки. Не успев сообразить что к чему, он отпрянул от воды и отполз в прибрежные кусты. Что это? Стрельба?

Было ясно, что следы на влажной глине могут его демаскировать, и нужно как можно быстрее уходить. Однако он рассудил, что, если будет двигаться, его могут засечь в два счета. Значит, остается затаиться и ждать, пока опасность минует.

Татаканье усилилось. Вскоре из-за речного поворота показалась моторная лодка. За нею оставался пенный бурун, распарывающий надвое речную гладь. За рулем сидел человек и, кажется, вглядывался в берег — именно в ту сторону, где схоронился Талызин.

Фигура человека в лодке показалась Талызину знакомой.

Мотор резко сбавил обороты. Хрупкое суденышко, раскачиваясь на волнах, повернуло к берегу. Иван придвинул поближе к себе булыжник. У человека в моторке оружия он не заметил. Может, оно лежит на дне лодки?

Несколько раз чихнув, мотор умолк. Лодка ткнулась носом в берег. Человек выпрыгнул на отмель, вытащил на нее лодку и медленно пошел вверх, явно что-то разыскивая. В одной руке он нес охотничью сумку, видимо тяжелую, в другой держал пистолет. На нем были ватные брюки и куртка на молнии. Довершал экипировку картуз с огромным козырьком.

Человек приостановился, огляделся и двинулся дальше. «Миллер!» — в какой-то момент осенило Талызина, и он крепче сжал булыжник. Чавканье глины раздавалось совсем рядом. Миллер шагал сутулясь, словно с трудом волочил за собой собственную огромную тень.

Талызин лежал неподвижно, вжавшись в землю. Облепленные грязью ботинки прошагали мимо. Миллер направлялся к какому-то возвышению за воронкой. Иван заметил это возвышение, еще спускаясь к реке, приняв за стог. Оказалось, это был шалаш.

Навстречу Миллеру из шалаша вышел человек. Даже при сумрачном свете Талызин сумел разглядеть необыкновенную смуглость его лица.

Ветер дул в сторону реки, и Иван, напрягая слух, улавливал отдельные реплики, которыми они обменивались.

— Уберите игрушку, — буркнул смуглый.

— Осторожность не повредит. Сами знаете, какое время. Рейх трещит по всем швам…

— И первое доказательство: верные его слуги драпают, как крысы с тонущего корабля.

Миллер сделал угрожающий жест.

— Я пошутил, — быстро сказал смуглолицый. — А вы совсем не изменились.

— Вы тоже. Получили радиограмму?

— Судно ждет нас на рейде. Все, как договаривались полгода назад, в Берлине.

— Как сюда добрались?

— У меня мощный гоночный катер, не чета вашему: я слышал, как ваш кашлял.

— Отлично! На вашем и двинем. Пошли.

Смуглый не двинулся с места.

— Сначала договоримся о гонораре за доставку на мою родину, — произнес смуглый.

— Половина, — похлопал Миллер пистолетом по сумке. Талызину послышалось металлическое позвякиванье.

— Расчет на борту?

— Нет, по прибытии на место.

— Ладно.

Они начали спускаться к реке.

— Свободно добрались сюда? — спросил Миллер.

— Более или менее.

— А что на побережье?

— Сущий бедлам. Кстати, в лагере вас не хватятся?

— Лагеря больше нет, — сказал Миллер. — Его разбомбили союзники.

— А заключенные? — спросил смуглый.

— Те, кто остался в живых, транспортируются в порт.

— Зачем?

— Акция, — лаконично ответил Миллер.

Они подошли к реке, и смуглый столкнул на воду стройное суденышко, настолько умело замаскированное в камышах, что Талызин его не заметил.

Мощный мотор заработал почти бесшумно.

— Хотите хлебнуть? — спросил смуглый. — Испанское.

— Нет, — отказался Миллер.

Плавно развернувшись, катер двинулся вниз по течению и вскоре скрылся из виду.

Талызин перевел дух. Только теперь он разжал пальцы, сжимавшие булыжник. Затем спустился к реке, сел в лодку, брошенную Миллером, и включил мотор. Быстро прикинув обстановку, решил, что нужно пробиваться вниз по течению реки, к морю, и чем быстрее, тем лучше. Конечно, это риск, и огромный. Но в любом случае необходимо поскорее удалиться от опасного места.

x x x

Гоночный катер подошел почти вплотную к судну и лег в дрейф. Миллер с некоторым страхом разглядывал небольшой корабль странной формы. Это было допотопное судно, которое, подумал он, можно увидеть разве что на старинной гравюре. Из косо поставленной трубы лихо валили жирные клубы дыма.

— Плавучий крематорий, — произнес Миллер и сплюнул за борт.

— Крематорий — это скорее по вашей части, — съехидничал его спутник.

На борту суденышка появилось несколько матросов, таких же смуглых, как Педро.

— Подайте конец! — крикнул капитан, задрав голову.

Вскоре над кормой лодки закачалась до невозможности замызганная лесенка из манильского троса. Несмотря на подозрительный вид корабля, команда, похоже, знала свое дело.

— Прошу, — подтолкнул Миллера к лестнице Педро. — Капитан покидает судно последним.

Немец не без труда поднялся на борт. Его сумка болталась, перекинутая через плечо. Следом за ним стал подниматься Педро, предварительно закрепив крючья для поднятия лодки.

Когда спутник ступил на палубу, Миллер спросил:

— Каким курсом пойдем?

— Это не ваша забота, — процедил капитан без всякой почтительности к пассажиру. — Я не лезу в ваши дела, вы не лезьте в мои. Ваш погибший шеф был куда сдержаннее на язык.

Корабль, набирая скорость, двинулся в открытое море.

Миллер посидел на влажном днище перевернутой лодки, несколько раз прошелся взад-вперед по палубе. Ему понравилась вышколенная команда, которая слаженно выполняла распоряжения капитана. Смуглолицые матросы были молчаливы, на вопросы пассажира никак не реагировали. Впрочем, возможно, испанский Миллера был для них слишком плох, а по-немецки они не понимали.

Миллеру отвели каюту, которая скорее смахивала на каморку, но долго он в ней не усидел. Соскучившись в одиночестве, направился к капитанскому мостику. При этом со своей сумкой он предпочел не расставаться.

— Итак, через океан на всех парусах! — воскликнул Педро, когда Миллер подошел к нему, и пропел:

Только в море,

Только в море

Может счастлив быть моряк.

— Вы любите стихи, Миллер? — неожиданно спросил капитан после паузы.

Миллер пожал плечами.

— Я имею в виду хорошие стихи, — пояснил Педро, вглядываясь в горизонт. — Нравится вам Генрих Гейне?

— Стихами не интересуюсь.

— Ну да, вы запретили его. И по-моему, зря. К вашему сведению, мои предки, знаменитые пираты южных морей, занимались добычей и сбытом живого товара. И имели на этом недурной процент.

— А при чем тут Гейне?

— Очень даже при чем. Он описал занятия моих предков, я бы сказал, с документальной точностью. Видите ли, мои предки промышляли тем, что добывали негров в Африке и переправляли их на Американский континент. А теперь послушайте, что пишет Гейне в «Невольничьем корабле», есть у него такая вещица…

Полуприкрыв глаза, капитан не спеша, несколько нараспев прочитал:

Пятьсот чернокожих мне удалось

Купить за гроши в Сенегале.

Народ здоровый, зубы — кремень,

А мускулы тверже стали.

Я дал за них водку и ножи —

О деньгах там нет и помина.

Восемьсот процентов я наживу,

Если даже умрет половина.

— Я прочел эти стихи мальчишкой, — продолжал Педро. — И, естественно, меня заинтересовало: где у этого Гейне правда, а где поэтический вымысел? Я имею в виду — восемьсот процентов прибыли.

Миллер протер пенсне.

— Цифра приличная.

— Вот-вот, вы начинаете улавливать ход моей мысли, — подхватил капитан. — Я решил порыться в семейных архивах. Я знал: отец хранит их в своем кабинете, в постоянно запертом сейфе. Шифр мне удалось раздобыть. Однажды я забрался в кабинет, открыл сейф и вытащил из него связку бумаг, пожелтевших от времени.

— А ваш отец? — спросил Миллер, который никак не мог решить, дурачит его Педро или рассказывает правду.

— Папаша находился в отъезде. Но уверяю вас, застань он меня на месте преступления — ваш покорный слуга не вел бы сейчас это превосходное судно. Во-первых, семейный архив считался святыней, он собирался не одну сотню лет. Во-вторых, — выпятил Педро грудь, — в жилах нашего рода течет горячая кровь аристократии.

«Гранд, нечего сказать! — усмехнулся Миллер, бросив взгляд на смуглое лицо капитана. — Потомок разбойников и беглых рабов. Попался бы ты мне в лагере, я бы отучил тебя от хвастовства». — Он машинально потрогал перстень.

Капитан приставил к глазам бинокль, затем отдал отрывистое приказание. Ловкий как обезьяна матрос мигом вскарабкался на ванты, и вскоре над кораблем развевался флаг со свастикой.

— Что там? — спросил Миллер.

Педро опустил бинокль.

— Корабли.

— Чьи?

— Немецкие.

— Вы уверены?..

— Друг мой, я плаваю не первый год и знаю контуры всех кораблей мира.

— Нельзя их обойти?

Капитан покачал головой.

— Понимаю ваше беспокойство, — с расстановкой произнес он. — Пойманный дезертир подлежит военно-полевому суду со всеми вытекающими последствиями.

— Они ведь далеко, — моляще посмотрел мигом утративший спесь Миллер.

— Нас наверняка уже заметили, — сказал капитан. — Поэтому изменение курса вызовет подозрения. Наш корабль — частная рыболовецкая посудина, вам ясно?

— Ясно.

— Думаю, у немцев сейчас есть заботы поважнее, чем терять время на такую жалкую скорлупку. Договоримся так: через несколько минут я спущусь вниз, а вы станете капитаном. Врите как можно правдоподобнее, от этого зависит ваша жизнь… Так на чем я остановился? — Педро подчеркнуто спокойно посмотрел на хронометр. — Да, и раздобыл семейные архивы. Ну там, письма, судовые журналы и прочее. И сопоставил доходы с расходами. Представьте себе, поэт оказался прав, он гениально угадал процент доходов почтенных работорговцев. А вы его книги сжигать надумали…

— Послушайте, Педро, не ерничайте, я вас умоляю…

— Стоп! — перебил капитан. — Я ухожу в кубрик. Ваше спасение — в ваших руках. Вернее, в вашем языке.

Миллер заступил на место Педро. Наскоро постарался оценить ситуацию. Этот чертов Педро не так прост, как могло бы показаться на первый взгляд. В минуту серьезной опасности подставляет его под удар, ведь капитан несет полную ответственность за судно, отвечает за грузы и людей, которые находятся на борту. А что он знает о них? Педро — темная лошадка. Хвастун и враль — это полбеды, а вот чем промышляет? И какие дела связывают его с ведомством Гиммлера?..

Едва капитан Педро исчез в кубрике, как матросов тоже словно ветром сдуло.

Миллер, оставшийся в одиночестве, наблюдал, как впереди по курсу вырастают громады трех океанских судов — они шли малым ходом. Вскоре за их колоссальными тушами Миллеру удалось разглядеть еще несколько самоходных барж и пароходов.

Он вздрогнул от повелительного голоса, внезапно раздавшегося с верхней палубы ближайшего к нему судна.

— Стой! — прозвучала команда, многократно усиленная мегафоном.

Миллер крикнул по переговорному устройству распоряжение мотористу, и на сей раз его немецкий был понят: суденышко послушно легло в дрейф.

Штурмбанфюрер сумел рассмотреть человека, отдавшего приказ, поскольку тот стоял близко к борту.

— Немец? — спросил мегафон.

— Немец, — ответил Миллер.

— Порт приписки?

Миллер наугад брякнул:

— Гамбург.

— Документы в порядке?

— О, конечно…

— Ладно. Как называется твоя посудина?

— «Виктория», — назвал штурмбанфюрер первое пришедшее в голову имя.

— Почему нет названия на борту?

— Название стерлось… Нужно менять обшивку, она уже никуда не годится… Вернусь в Гамбург — стану на капитальный ремонт, — плел напропалую Миллер.

— Что надо здесь?

— Говорят, в этом районе появился косяк сельди, — промямлил штурмбанфюрер.

— Сейчас ты вместе со своей старой калошей отправишься на дно.

Миллер вцепился в поручень. Похоже, влип в скверную историю. Обидно: свои потопят. Впрочем, разве теперь разберешь, где свои, а где чужие? Отдать приказ «Полный вперед»? Бессмысленно — изрешетят прямой наводкой, прежде чем он успеет докончить фразу.

С бортов свесились еще несколько фигур, рассматривающих Миллера. Все они были в эсэсовской форме.

Штурмбанфюрер начал уже догадываться, куда попал. Накануне его ухода из лагеря стало известно, что готовится тотальная акция по уничтожению заключенных нескольких концлагерей. Их должны доставить в Гамбург, погрузить на суда, вывести в море и затопить. Неужели все эти большие суда готовятся пустить на дно? Не может быть. А если все же это так? У Миллера среди охраны могут встретиться знакомые. Если его узнает кто-либо из эсэсовцев — будет худо.

Чтобы скрыть лицо, он низко нахлобучил картуз.

— В этот квадрат заходить нельзя ни одному судну, — сказал человек с мегафоном. — Разве тебе не сказали об этом в Гамбурге?

— Не сказали. — Миллер так энергично замотал головой, что казалось, она вот-вот отлетит. — Разве я посмел бы нарушить инструкцию? В порту такое сейчас творится…

— Это не оправдание.

— Мне комендант порта ничего не сказал об инструкции, я видел его перед самым выходом в море, — быстро заговорил Миллер.

Последние его слова неожиданно заинтересовали эсэсовца.

— Ты видел старика Вебера? Разве он выходит? — спросил эсэсовец, подняв руку с мегафоном.

— Мы разговаривали с Вебером в порту. Он решил обследовать свое хозяйство. Вернее, то, что от него уцелело после бомбежек, — добавил Миллер.

— А как его нога?

— Только чуть хромает.

Собеседник удивился.

— Ходили слухи, что Веберу оторвало ногу во время налета. Поистине, чего только не наслушаешься… А ты не ошибаешься, рыболов? — подозрительно посмотрел он на Миллера.

— Исключено. Мы давно знакомы с Вебером, — врал напропалую Миллер, никогда не видевший в глаза коменданта гамбургского порта и до этой минуты понятия не имевший, как его зовут. Кстати, он и в Гамбурге-то не бывал ни разу, только видел его на открытке.

Сейчас — он понимал это — можно срезаться на любом пустяке. К счастью для Миллера, собеседнику не пришло в голову, что его нагло обманывают: ему очень хотелось, чтобы то, что рассказал этот тип с рыболовецкой шхуны, оказалось правдой. Тогда после завершения нынешней грандиозной акции можно будет снова наведаться к приятелю — хлебосольному Веберу.

Дернула же нелегкая этого рыбака-интеллигента залезть в запретную зону!

— Фамилия? — спросил эсэсовец.

— Миллер.

Он не боялся демаскировки и разоблачения: Миллеров в Германии — пруд пруди. Да и вообще, какое это сейчас имеет значение?..

— Я передам коменданту порта, твоему знакомому, что из-за его рассеянности гибнут немцы, — сказал эсэсовец.

Миллер помолчал.

— Кто у тебя на борту? — спросил эсэсовец.

— Моторист да трое помощников — сети вытягивать.

— А в трюме что?

— Пусто — шаром покати: рыбы наловить еще не успели, — сказал Миллер.

Верзила, стоявший рядом с человеком, вооруженным мегафоном, посмотрел вниз и спросил:

— Обыщем посудину?

Тот пожал плечами:

— Зачем? Это лишнее.

Человек с мегафоном на минуту задумался. Миллер еще раз бросил незаметный взгляд на ближайшую палубу, вкруговую закрытую металлической решеткой, высокой и плотной. Ячейки были мелкими, но не настолько, чтобы не разглядеть за ними массу людей.

— Гляди, гляди, Миллер, — с нескрываемой угрозой заметил верзила, затем нагнулся к своему шефу и что-то негромко сказал. Тот кивнул.

— Ладно, — произнес шеф, обращаясь к Миллеру. — Простим тебя на первый раз. Сделаем скидку. Но в следующий раз смотри. Если нарушишь инструкцию и попадешь в запретную зону — пеняй на себя…

— Следующего раза не будет, — заверил Миллер, который еще не мог поверить в неожиданное спасение.

— Валяй отсюда, да поживее, — рявкнул мегафон. — Чтоб духу твоего здесь не было.

— И никому ни слова о том, что здесь видел, — добавил верзила.

— Полный вперед! — охрипшим голосом произнес штурмбанфюрер, пригнувшись к переговорному устройству. Он слышал, как эсэсовцы, наблюдавшие «Викторию» сверху, перекидывались остротами в ее адрес:

— Плавучий крематорий!

— Копченый гроб!

Говорили и еще кое-что, похлеще.

Миллеру казалось, что судно его стоит на якоре. Так и хотелось выругаться в переговорное устройство, заставить эту скотину моториста выжать из машины все, что можно. Главное — уйти от смерти, дыхание которой он только что столь явственно ощутил.

Но усилием воли он заставил себя держаться спокойно.

Нет, зря он мысленно честил моториста: судно набирало скорость. Пришлось даже дать команду, чтобы сбавили обороты, — Миллер боялся, как бы не врезаться в какое-нибудь судно.

Неужели он спасен благодаря смуглолицему, который вовремя велел поднять немецкий флаг? Возможно, прими его немцы за датчанина или какого-нибудь там норвежца — и «Виктория» шла бы уже на дно.

Суда стояли довольно кучно. Почти механически Миллер читал их названия: «Тильбек», «Атен», «Дейчланд»… Чуть поодаль возвышалась серо-зеленая громада трансатлантического красавца «Кап Аркона».

Слишком хорошо зная повадки эсэсовцев, Миллер все время ждал выстрела в спину. Очень хотелось обернуться, и лишь большим усилием воли он заставил себя не делать этого.

Суда, между которыми воровато пробиралась «Виктория», были разнокалиберными, но на каждом из них находились охранники-эсэсовцы, и каждую палубу, специально огороженную, заполняли люди.

«Виктория» шла неуверенно, какими-то судорожными рывками, — сказывалось отсутствие у Миллера опыта судовождения. Эсэсовцы, видимо, приписывали зигзаги суденышка тому, что капитан смертельно перепугался, и гоготали, поигрывая автоматами.

Когда «Виктория» шла мимо низкого борта «Тильбека», Миллер заметил на палубе за оградой какое-то движение. К решетке кто-то метнулся, изможденное лицо приникло к железным брусьям, и хриплый голос проговорил, задыхаясь:

— Эй, кто бы ты ни был!.. Передай там, на воле… Мы — заключенные из концлагеря Нейенгамме… Фашисты вывезли нас сюда, чтобы уничтожить!..

Послышалась короткая автоматная очередь, и голос умолк. Миллер видел, как тело заключенного медленно сползало вдоль решетки…

С других палуб тоже послышались выкрики, но выстрелы эсэсовцев оборвали их.

Теперь Миллеру стала ясной вся картина.

Нейенгамме!

Он знал этот лагерь.

Погибший при бомбежке комендант лагеря, в котором служил Миллер, называл Нейенгамме «параллельным предприятием». Эти два лагеря находились, опять-таки говоря его словами, «в творческом содружестве». Руководство ездило друг к другу в гости для обмена опытом и новинками в «наиболее рациональной постановке дела».

Лагерь Нейенгамме располагался в трех десятках километров от Гамбурга. Это было образцовое заведение.

Начать с того, что исключительно удачно было выбрано местоположение лагеря. Его построили в долине, где постоянно — зимой и летом — дули пронзительные, сырые ветры. Они уносили эфемерные жизни заключенных вернее, чем пули, побои, болезни и голод. Вернее, а главное — дешевле.

Лагерь Нейенгамме начал функционировать в 1940 году, когда все сильнее разгоралось пламя второй мировой войны. Теперь — весна сорок пятого. Комендант Нейенгамме рассказывал ему недавно, что за пять лет существования лагеря через него прошло примерно сто тысяч заключенных, в том числе тринадцать с половиной тысяч женщин.

Комендант хвастался высоким «коэффициентом полезного действия» своего лагеря: уничтожено более сорока тысяч заключенных.

«По профилю» Нейенгамме и его лагерь совпадали: и в том, и в другом содержались в основном военнопленные. В Нейенгамме можно было встретить чехов и югославов, французов и поляков. Но больше всего было русских: пятнадцать тысяч военнопленных и примерно тридцать пять тысяч гражданских. Комендант Нейенгамме жаловался, что русские сильно «затрудняют работу», и поделился своим опытом: русских — как пленных, так и гражданских — лучше уничтожать, не регистрируя их в качестве заключенных, так меньше возни.

Все это молниеносно пронеслось в голове Миллера, пока он лавировал между судами.

Миллер замешкался с очередной командой мотористу, и «Виктория» бортом задела баржу, также до отказа набитую заключенными. Оттуда, как по команде, послышались крики — смертники называли лагеря, откуда их привезли:

— Любек!..

— Штутгоф!..

— Заксенхаузен!

— Равенсбрюк!

И снова выкрики обрываются выстрелами…

Миллер не мог не отметить про себя широту и размах проводимой акций.

Впереди уже маячил свободный морской простор, и «Виктория» смогла увеличить ход. Миллер вытер вспотевший лоб, и в тот же момент одиночная пуля тенькнула рядом с ним, расщепив деревянный поручень. Отлетевшая щепка больно впилась в щеку, Миллер тронул пальцем: кровь. Вслед за тем еще несколько пуль ударило в капитанский мостик. Эсэсовцы словно забавлялись, сужая круг смерти вокруг Миллера. Ударила пушка, вздыбив фонтан пенной воды рядом с бортом «Виктории».

Теперь ясно: они просто решили немного поразвлечься, уничтожив живую убегающую мишень…

Боже, каким же наивным идиотом был он несколько минут назад! Разве его коллеги эсэсовцы могут оставить в живых свидетеля такой акции?..

Следующий снаряд настиг «Викторию», когда она уже покинула строй судов. Взрыв вырвал мачту, которая рухнула, увлекая за собой немецкий флаг.

В этот критический момент из-за туч вывалилась целая стая самолетов. Они шли со стороны солнца, и рассмотреть их было трудно. Судя по реакции на судах, это были самолеты союзников.

Обстрел «Виктории» прекратился: эсэсовцам было теперь не до нее. Увлеченные охотой, они прозевали появление самолетов противника.

Появление вражеской авиации здесь, в пустынной частя моря, где бомбить-то, собственно говоря, нечего, да еще средь бела дня, было ошарашивающе неожиданным.

Первая эскадрилья самолетов снизилась и на бреющем полете пронеслась низко над морем, поливая корабли свинцом. «Викторию» они, видимо, сочли мелочью, недостойной внимания.

Миллер в четыре прыжка покрыл расстояние до рубки и рванул дверь.

Смуглолицый капитан сидел у стола, покуривая. Перед ним возвышалась горка измятых окурков. Увидев Миллера, капитан вскочил с места, прошипел, вырвав изо рта сигарету:

— Обратно, идиот! Вы демаскируете меня и весь экипаж. На мостик!

— Самолеты налетели, нас обстреливают…

— Я не глухой. По-моему, такой тарарам — слишком большая честь для моей скорлупки. Они бомбят немецкие суда… Нужно улепетнуть, пока господь предоставляет нам такой шанс. — И Педро вышел на палубу.

«Снять немецкий флаг!» Еще несколько четких команд, отданных без излишней поспешности, и корабль, наращивая скорость, двинулся прочь от опасной зоны, никем не преследуемый.

Пока несколько матросов возились, избавляя судно от остатков мачты, вырванной снарядом, Миллер немного пришел в себя. Между тем в воздухе вслед за истребителями появились бомбардировщики.

Один из самолетов отделился от общего строя.

— Что ему нужно? Он же видит — у нас нет немецкого флага! — воскликнул Миллер. — У вас есть какой-нибудь другой флаг?

— У меня этого тряпья полный комплект.

— И английский есть?

— Конечно.

— Так давайте его выбросим!

— Нам теперь поверит только глупец, — отрезал капитан.

Самолет развернулся, делая заход. Теперь его намерения не оставляли никаких сомнений.

— Какое варварство — обстреливать мирное рыболовецкое судно, — пробормотал Миллер.

Капитан лишь усмехнулся.

Первая бомба небольшого калибра упала далеко перед носом корабля. Миллер испуганно шарахнулся и присел за толстым бунтом каната.

Матросы выполняли команды капитана и не обращали на окружающее, казалось, никакого внимания.

«Низшая раса, — подумал Миллер. — Они не отдают себе отчета в ценности жизни как таковой».

— Можете спуститься в трюм, там безопаснее, — предложил ему капитан.

Миллер пожал плечами:

— Какая разница, где погибнуть?

Он отчаянно трусил, но ему не хотелось окончательно пасть в глазах капитана и матросов.

— Уйдем, — успокоил его капитан, — и не из таких передряг выходили. Нас преследует один самолет. Кроме того, похоже, он отбомбился.

— Совсем обнаглели, канальи! — Миллер с тревогой наблюдал, как английские самолеты преследуют суда.

Тревога была не напрасной: капитан ошибся, предполагая, что самолет, увязавшийся за ними, отбомбился.

Убедившись, что пулеметный обстрел не принес суденышку существенного вреда — капитан умело бросал его из стороны в сторону, — пилот изменил тактику. Он заложил крутой вираж, на выходе из которого от самолета отделилась целая серия зловещих черных капель.

Миллер со страхом следил за летящими вниз бомбами. Впечатление было такое, что все они нацелены прямо на него. И никуда от них не убежать, не спрятаться…

Летчик был, видимо, искушен в бомбометании. На сей раз он учел ход корабля.

— Стоп! Полный назад! — отчаянно крикнул капитан в переговорную трубку.

Корабль дрогнул всем корпусом, словно живое существо, и подался назад.

Все бомбы ухнули в воду — Педро и на этот раз вышел победителем из нелегкого поединка. Одна все же взорвалась совсем рядом с кораблем. Взрыв потряс корпус судна. Волна плеснула поверх палубы, вмиг обдав всех, кто на ней находился.

Самолет удалялся.

— Ну, вот и весь спектакль, — спокойно произнес капитан. — Наша посудина — слишком жалкая добыча для него. Вот если б мы открыли огонь, эта каналья не успокоилась бы до тех пор, пока нас не потопила… У вас вид мокрой курицы, дружище! — добавил он, обращаясь к Миллеру.

Карл Миллер одернул мокрые бесформенные брюки, облепившие ноги.

Гулкий взрыв потряс воздух. Длинный корабль, стоявший поодаль, переломился надвое. С борта «Виктории» было видно, как обе половинки поднялись кверху, словно в замедленной съемке, и затем опали.

— «Тильбек»… — прошептал Миллер.

Узники, облепившие палубы, кидались в воду. Их расстреливали с катеров эсэсовцы, а сверху поливали свинцом самолеты. Летчики, видимо, так и не смогли разобраться, на кого они совершили нападение.

И еще один взрыв тугой волной ударил в грудь. Высокое пламя, почти бесцветное в дневном свете, факелом вонзилось в небо. Бомбы подожгли самый большой из немецких кораблей — трансатлантический лайнер «Кап Аркона».

Миллер коротко объяснил капитану, чем гружены гибнущие корабли.

— Страшны дела твои, господи, — перекрестился капитан. — Клянусь, уж лучше торговать рабами, чем топить их.

Он успел отвести свой корабль от гибнущих судов. Крики тонущих здесь уже не были слышны, и картины пожаров и взрывов казались не такими трагичными, почти игрушечными.

Перед мысленным взором капитана начала вырисовываться некоторая, хотя и зыбкая пока что, перспектива: уйти, прежде всего, из опасной зоны; воспользовавшись общей неразберихой, стать на якорь в одном из нейтральных портов. Там можно будет произвести ремонт судна, пострадавшего при обстреле и бомбежке, залатать палубу, восстановить мачту, а также пополнить запасы воды, продуктов и угля перед долгим прыжком через океан…

— Хорошо идет «Виктория», — сказал Миллер.

Капитан удивленно посмотрел на него:

— Какая еще «Виктория»?

Услышав историю о том, как Миллеру на ходу пришлось наречь судно каким-нибудь именем, причем сделать это без запинки, чтобы не вызвать подозрения эсэсовцев, Педро развеселился.

— Ничего не вижу смешного. Я ведь до сих пор не знаю ни вашего настоящего имени, ни названия судна, — заметил Миллер.

— Моя посудина в судовых документах называется «Кондор», — сказал капитан, становясь серьезным. — Заметьте это на всякий случай. А что касается моего имени, думаю, оно вам ни к чему. Можете звать меня, допустим, Педро — так я, помнится, и представился вам.

— Педро так Педро, — согласился Миллер.

«А ведь этот Миллер в некотором роде капитал, — подумал капитан Педро, бросив взгляд на собеседника. — Военный преступник — разве это плохой товар? Вот сломят Германию, и за таких, как он, военная администрация будет платить с головы. Да уже и сейчас русские наверняка заплатили бы… Мало ли кем он был в прошлом. Об этом Миллере говорили в Берлине разное… Или уж лучше держать курс на его багаж. Надежнее. Тут нужно обмозговать все, чтобы не попасть впросак».

Кругом, сколько хватало глаз, расстилалось спокойное море. Гибнущие корабли и люди давно уже скрылись за горизонтом. Гребни волн кое-где курчавились белыми барашками, а если посмотреть вверх, то между облаков можно было увидеть сверкающие куски по-весеннему яркого неба.

— Вот прибудем мы с божьей помощью на место, — спросил капитан, — чем вы там намерены заняться, Миллер?

— Почему это вас интересует?

— Да так…

— Там видно будет… В слаборазвитых странах много точек для приложения сил.

— И капитала?

— И капитала, — кивнул Миллер и пристально посмотрел на Педро.

Тот небрежно швырнул за борт погасшую сигарету:

— Что ж, опыт у вас немалый.

— Это о чем вы?

— А вот о чем: уж не вздумаете ли вы, Миллер, соорудить у нас концлагерь, на манер ваших?

— Если понадобится — соорудим. Свободный мир не раз еще пожалеет, что сокрушил Германию — бастион, который защищал Европу от большевистских варваров, — отчеканил Миллер.

— Вас ждут за океаном?

— У нас всюду есть единомышленники, — несколько туманно ответил Миллер.

Ничего более определенного капитану выжать из него не удалось.

Штурмбанфюрер погрузился в думы.

«С драгоценностями и золотом придется нелегко, — размышлял он. — Золото всех притягивает словно магнит».

В этот момент капитан заметил, что судно теряет скорость.

— Почему падает ход? — спросил он.

Миллер пожал плечами:

— Непонятно.

— Бездельники! — загремел Педро. — В Любекской бухте мы взяли достаточно угля, а вы ленитесь швырнуть в топку лишнюю лопату!..

— Давление пара в норме.

— Поднять его до красной черты! К рыбам, на дно захотели? Олухи! — надрывался капитан в переговорную трубку. — Я вижу, вы всем скопом решили совершить обряд самоубийства. Каждая лишняя минута промедления может стоить нам жизни…

— Капитан, в трюме вода, — взволнованно доложил боцман.

Взрывы английских бомб не прошли для судна бесследно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Шум лодочного мотора казался Талызину оглушительным. Придерживая здоровой рукой руль, он тревожно оглядывал берега. В любую минуту могла возникнуть опасность.

Из-за поворота показался аккуратный кирпичный домик под островерхой шиферной крышей. С крыльца — видимо, на шум мотора — сбежал человек и спустился к воде. Крича что-то, он махал Талызину рукой, чтобы тот пристал к берегу. Иван на всякий случай помахал ему в ответ и промчался дальше. Вскоре домик скрылся из поля зрения.

Свинцовая усталость сковывала тело, даже поворачивать руль стало тяжело. Спать хотелось так, что глаза слипались. Чтобы ненароком не задремать в лодке и не врезаться в берег, Иван принимался снова и снова повторять по памяти химические формулы, которые надиктовал ему Пуансон.

Сколько прошло времени с момента побега из лагеря, он не знал.

«Сейчас вот засну и бессмысленно погибну. Что может быть глупее?» — подумалось Талызину. В это мгновение мотор чихнул. Через минуту-другую он чихнул еще несколько раз и заглох. Талызин снова и снова нажимал на стартер, потом понял: кончился бензин. Он вывернул руль к берегу, лодка по инерции достигла его и мягко ткнулась носом в песок.

Иван осторожно огляделся, ничего подозрительного не заметил.

Дальше продвигаться на лодке нельзя — нет весел, раздобыть бензин негде. Оставлять лодку здесь тоже не имело смысла — лишняя улика для возможной погони. Из последних сил он столкнул лодку и пустил ее вниз по течению. Затем поднялся по косогору. Местность была, к счастью, безлюдной. Пройдя метров триста, Талызин набрел на густые заросли краснотала, забрался в них, свалился и мгновенно уснул.

После короткого сна, освежившего силы, он снова двинулся в путь. Дорога шла среди аккуратно размежеванных полей, похожих на шахматную доску. Пахло прелым листом, набухшей землей, ранней весной.

Изредка навстречу шли люди, однако с ним никто не заговаривал. У каждого, видимо, хватало своих дел и забот. Встречались и бомбовые воронки, до половины заполненные водой. Видимо, когда союзники бомбили Гамбург, доставалось и пригородам.

Машин почти не попадалось. Однажды, когда издали послышался шум мощного мотора, Талызин, повинуясь интуиции, быстро свернул в сторону и спрятался за высокой насыпью. Тут же убедился, что предосторожность не была излишней: мимо промчался грузовик с солдатами. Подождав, пока машина скроется из виду, Иван двинулся дальше.

Он поставил перед собой четкую цель — добраться до Гамбурга и попытаться разыскать явку, которую ему дали в Москве.

Рассудив, что надежнее двигаться вдоль реки, он снова спустился к воде.

Талызин шел несколько дней. Ночевал где придется: в прошлогодних скирдах, полуразрушенных бомбежками строениях…

На четвертый день пути начало ощущаться дыхание большого города: чаще встречались люди, машины. Несколько раз реку пересекали мосты, близ которых было особенно опасно: мосты усиленно охранялись, и каждый раз Талызину приходилось делать огромный крюк, на который уходило немало времени. Тем не менее он упорно придерживался реки, поскольку она, как он убедился по встреченной на перекрестке дорожной схеме, вела к Гамбургу.

x x x

«Гамбург — 2 км» — лаконично извещала готическими буквами аккуратная табличка у дороги. Талызин замедлил шаг. Любой полицейский или военный патруль может счесть его подозрительным. Правда, солдатский мундир со знаками за ранения, которым снабдили его в лагере, сидел довольно ладно, и его можно привести в пристойный вид.

Он погляделся в окно одноэтажного домика, выбежавшего к самой дороге, поправил головной убор, мысленно повторил придуманную на ходу версию и решительно направился в сторону цирюльни. Над ее крыльцом весело скалился с вывески цирюльник в грязно-белом фартуке, с ножницами в руке. Что-что, а побриться было необходимо.

В скромном салоне клиентов не было. Скучающий парикмахер сидел у окна и просматривал «Фелькишер беобахтер». «Странно, совсем молодой мужчина — и не в армии», — отметил про себя Талызин, переступив порог.

— Добрый день, — сказал он.

— Не очень-то добрый, — проворчал мастер, отрывая взгляд от газеты.

— Что так?

— Того и гляди, бомба на голову свалится.

— Трудные времена… — неопределенно произнес Талызин и прошел в салон.

— Вы-то откуда такой? — спросил парикмахер, внимательно разглядывая посетителя и не торопясь встать со стула. — И куда направляетесь?

— К сестре иду. В Гамбург.

— В Гамбург? — покачал головой парикмахер. — Не советую. Там сплошной ад, бомбят день и ночь.

Талызин развел руками:

— Понимаете, у меня безвыходное положение. Приехал домой в отпуск по ранению, левую руку зацепило. Приехал, а дома нет. И никого нет, все погибли от бомбы.

— Да, дела, — протянул парикмахер и поднялся. Одна нога у него была протезная. Он перехватил взгляд клиента и сказал, указывая на его знаки за ранения:

— Вижу, и вам хлебнуть пришлось. Много ранений…

— Потом посчитаем, — улыбнулся Талызин.

— Прошу, — указал парикмахер широким жестом на кресло.

Талызин сделал шаг.

— Честно вам скажу: у меня денег нет заплатить вам за работу. На ночевке обокрали.

— Бывает… Поэтому и вид такой? Ладно, ладно, солдат солдату всегда поможет. Садитесь!

Ловко намыливая лицо клиента, парикмахер без умолку разговаривал. Талызин узнал, что народ разбегается от бомбежек, люди устали от войны, от очередей, от общей неразберихи. Даже девчонка-помощница — и та покинула парикмахера, и ему самому приходится взбивать мыльную пену. А что делать?

— В последнее время происходят странные вещи, — говорил парикмахер. — По шоссе, говорят, в течение нескольких дней гнали массу лагерных заключенных.

— Куда гнали? — спросил Талызин.

— Осторожнее, я вас порежу… В сторону Гамбурга. А там, говорят, в порт.

— Зачем?

Бритва мастера замерла в воздухе.

— Вот и я спрашиваю — зачем? Может быть, эвакуировать морским путем?

— Может быть, — пробормотал клиент, ошеломленный новостью. Он начал догадываться, что означает эта «эвакуация».

— Где же справедливость? — продолжал разглагольствовать парикмахер. — Мы, немцы, должны гибнуть под бомбами, а разная неарийская сволочь, враги рейха… — Он провел бритвой по щеке клиента, полюбовался сделанной работой и неожиданно спросил: — Послушайте, вы, наверно, гамбуржец?

— Нет.

— А говорите как коренной житель города.

— От сестры перенял. Она на лето всегда к нам в деревню приезжала, вместе росли, — произнес Талызин и подумал, что ни на мгновение нельзя утрачивать контроль над собой. Парикмахер не так прост, как кажется. Будет скверно, если клиент вызовет у него хоть малейшее подозрение.

— Где она живет в Гамбурге?

— Кто? — переспросил Талызин, чтобы выиграть секунду-другую.

— Ваша сестра.

— На Бруноштрассе.

Талызин назвал одну из улиц в Гамбурге. Готовясь к операции, он основательно изучил карту города.

— Бруноштрассе… — Парикмахер наморщил лоб, затем сочувственно поцокал. — Это близко к порту. Говорят, там мало домов уцелело…

Закончив работу, он ловко сдернул простынку, провел щеткой по жесткому солдатскому воротнику Талызина и подмигнул:

— Теперь хоть на свидание!

В Гамбург он добрался где-то около полудня. Общее направление к порту выдерживать было легко — время от времени на стенах домов попадались стрелки-указатели «К гавани» для транспорта.

Город был сильно разрушен. Лица людей хмуры, озабочены. Некоторые копались в развалинах, что-то искали. Много было беженцев — с узлами и чемоданами.

От дверей продуктовых магазинов и лавок тянулись длинные молчаливые хвосты очередей. Талызин чувствовал сильный голод, но поесть было негде, не было денег. Да если б и были, купить бы ничего съестного не удалось: все продавалось по карточкам.

На полуобвалившейся стене болталась табличка «Дитрихштрассе», чудом удерживаемая одним крючком.

Талызин нашел нужный дом — один из немногих, он уцелел. Это было мрачное четырехэтажное здание, кирпичные стены которого потемнели от времени. На уцелевших окнах крест-накрест наклеены полоски бумаги, чтобы стекла не вылетели от взрывной волны.

В парадном было полутемно, на лестничной клетке пахло мышами.

Талызин долго звонил в нужную дверь, но никто не откликался. Может быть, звонок не работает? Он постучал — никто не отозвался. Уехали? Никто не живет?

Несколько минут он постоял в раздумье, затем повернулся и медленно двинулся к выходу.

Выходя на улицу, Иван столкнулся со стариком в поношенной одежде, который нес сетку с картошкой.

— Вы не из седьмой квартиры? — спросил Талызин.

— Из седьмой.

— Ганс Кирхенштайн?

— Нет.

— Как его найти?

Старик подозрительно оглядел Талызина:

— А вы кто ему будете?

— Привез ему с фронта привет от родственника, — сказал Иван. — Мы в одной роте служим, я отпущен по ранению на несколько дней.

— Вижу, что по ранению. — Старик пожевал губами, что-то соображая. — Что ж, входите.

Отпирая дверь, он долго возился с ключами — их у него была целая связка, а впустив Талызина, столь же долго запирал дверь, звякая какими-то цепочками и громыхая засовами.

— Ну, как там, на фронте? — спросил старик, справившись с последней задвижкой.

— Честно говоря, приходится нелегко, — проговорил Талызин. — Но духом не падаем.

— И мы не падаем, хотя и нам здесь не сладко. Видели, наверно, во что превращен город?

Талызин кивнул.

Старик привел его на кухню и усадил на табуретку, а сам принялся перекладывать картошку из сетки в картонный ящик.

«Хоть бы кофе угостил», — подумал Иван, но хозяину подобная мысль и в голову не приходила. Впрочем, голод — дело десятое. Сейчас разведчика больше всего на свете интересовало, где человек, которого он разыскивает. Если он его не отыщет, прервется единственная ниточка, ведущая к гамбургскому подполью. Однако расспрашивать старика нужно осторожно, чтобы не вызвать подозрений.

— Выходит, Кирхенштайн при бомбежке погиб?

— Нет, он в больнице.

— Ранен?

— Плеврит у него. Мирная болезнь, — усмехнулся старик, моя руки под краном.

— Вот оно что, — протянул Талызин. — Жаль. Думал поразвлечься здесь, в Гамбурге. А теперь придется потратить время, чтобы навестить его. Или не стоит?

— Дело ваше. — Старик вытер руки худым полотенцем и тяжело опустился рядом с гостем.

— Навещу, пожалуй, — решил Иван, — перед приятелем будет неудобно. Где он лежит?

— Больница далеко. Запишите адрес.

— Я запомню.

Повторив адрес и попрощавшись, Талызин вышел на улицу.

Оставшись один, старик долго бормотал себе под нос: «Какой это у Кирхенштайна родственник? Что-то не припомню. Надо бы расспросить его подробнее. Ну, да бог с ним, с солдатом».

Иван шел по Дитрихштрассе, и в голове у него звучали последние реплики, которыми он обменялся со стариком.

— Держитесь там, на фронте, — напутствовал его старик, не отпуская дверную ручку.

— Постараемся.

Старик повернулся к Талызину и, таинственно понизив голос, прошептал:

— Скоро в войне наступит перелом. Слышали, конечно?

Талызин кивнул.

— На берегах Балтики куется новое оружие. Оно повергнет в прах врагов рейха.

«Новое оружие, новое оружие, — билось в голове. — О нем уже говорят в открытую! Необходимо как можно скорее доставить в Москву добытую информацию».

На одной из улиц по дороге в больницу Талызин наткнулся на дымящую полевую кухню. Здесь раздавали еду беженцам и тем, чьи дома были разрушены бомбежкой. Он стал в очередь, одолжил у кого-то пустую консервную банку и получил порцию горячего супа и кусок хлеба.

К вечеру, добравшись наконец до больницы, он долго уламывал дежурную сестру, чтобы пропустила его к больному Кирхенштайну. В том, что она смилостивилась, решающим аргументом послужили знаки за ранения.

— Он лежит у окна, ваш родственник, — сказала она. — Только разговаривайте недолго. Врач сживет меня со света, если вас застукает.

Талызин открыл дверь в палату, поздоровался и прошел к кровати у окна. На ней спал, тяжело дыша, старый, совсем седой человек. Иван присел на табурет и дотронулся до руки старика. Тот открыл глаза и недоуменно посмотрел на Талызина.

Остальные больные с интересом наблюдали за поздним посетителем. Старика Кирхенштайна никто не навещал, а тут этот солдатик раненый. Надо же!

— Я с фронта… Привез привет от вашего племянника. Здесь буду совсем недолго, нужно скоро возвращаться, — громко сказал Иван, пожимая руку старику. — С трудом нашел вас!..

Последнюю фразу, являвшуюся паролем, Талызин выделил интонацией.

Старик приподнялся на постели и тихо произнес:

— Рад, что нашли меня, пусть и с трудом.

Это был ответный пароль.

Вскоре больные утратили интерес к посетителю, каждый занялся своим делом.

— Заболел я не вовремя, — сказал старик. — И многие мои друзья болеют, время такое. Но кое-кто сопротивляется простуде.

— Мне сестра разрешила быть тут всего несколько минут, — сказал Талызин. — К тому же скоро комендантский час, а я не устроен. Есть ли место, где можно остановиться?

— Найдем, — произнес старик. — У моего двоюродного брата, он поможет вам скоротать отпуск. — И назвал адрес.

Талызин поднялся.

— Спасибо, что навестили. Давно писем с фронта не было, я уж волновался…

— Выздоравливайте. До встречи! — сказал Талызин и вышел.

Добираясь до Эгона, адрес которого дал Кирхенштайн, Талызин чуть не угодил в облаву.

С противоположных сторон улицы навстречу друг другу шли два патруля. Повинуясь безотчетному чувству, Талызин свернул в первый попавшийся двор, а здесь, оглядевшись, нырнул в оконный проем разрушенного дома и затаился.

Интуиция его не обманула. Через несколько мгновений послышались крики:

— Стоять! Ни с места! Проверка документов.

Несколько голосов раздалось близко, над самым ухом:

— Кто-то сюда вошел!

— Тебе показалось…

— Возможно, здесь живет.

— Тогда он нам не нужен.

Голоса стихли. Затем с улицы послышался чей-то тонкий, отчаянный крик, а затем короткая автоматная очередь.

Быть может, следовало переночевать тут, в развалинах, но Талызин решил, что надо идти.

Через час он постучал в дверь одноэтажного домика. На стук долго не отзывались, хотя из-за плотной шторы, небрежно повешенной, пробивался слабый свет. Ему подумалось: «Сейчас в Германии мания у всех запираться, прятаться, забиваться поглубже в норы. Что это — боязнь бомбежек и смерти или комплекс вины?»

Наконец за дверью спросили:

— Кто там?

— От Кирхенштайна, — негромко ответил Талызин.

Дверь приоткрылась, и Иван вошел в коридор, слабый свет в который падал из комнаты.

— Эгон?

— Эгон.

— Я из госпиталя…

— Проходите в комнату. Осторожно, не споткнитесь, здесь заставлено, — сказал Эгон.

Комната была узкой и длинной. На столе горела настольная лампа с зеленым абажуром, лежала раскрытая книга.

Талызин, не ожидая приглашения, тяжело опустился на стул. Некоторое время он молчал. Молчал и человек, впустивший его. Было ему за шестьдесят. Высокий, прямой, узколицый, с обильной проседью.

Иван осторожничал. Сейчас вся надежда — этот молчаливый человек. Но как ему открыться?.. Кирхенштайном, кроме фразы «Он поможет вам скоротать отпуск», об этом человеке ничего не было сказано.

Наконец Талызин спросил:

— Мы одни?

— Одни. Жена на дежурстве.

Эгон, спокойно глядя на посетителя, ждал продолжения.

— Кирхенштайн сказал, что я могу рассчитывать на вашу помощь.

— В чем должна выразиться помощь? — Эгон подошел к окну и поправил уголок шторы.

— Мне необходимо срочно выбраться отсюда.

— Из Гамбурга?

— Да.

— А куда?

— В любую нейтральную страну.

— У вас есть документы?

— Никаких.

Эгон присвистнул:

— Ничего себе задачка… Как же вы добрались сюда?

Иван улыбнулся:

— Добрался. Вот как выбраться?

Эгон молча что-то обдумывал.

— Есть одна идея, но ответ я смогу дать только завтра, — сказал он.

— А нельзя ли сегодня? — вырвалось у Талызина.

— Никак, — покачал головой Эгон. — А пока располагайтесь, будем ужинать.

«Лишних вопросов не задает, сдержан. Добрый признак», — отметил про себя Талызин.

— Вижу, досталось вам, — сказал за ужином Эгон. — Вы немец?

— Нет.

— Я догадался, — кивнул Эгон, посыпая солью ломтик серого хлеба. — Не думайте, что вся наша нация состоит из извергов и палачей.

— Я так не думаю, — сказал Талызин и добавил: — Гамбург — город Тельмана!

— Я знал Тедди, — просто сказал Эгон.

— Тельмана? — с оттенком недоверия переспросил Талызин. Для него фигура вождя немецких коммунистов была легендарной еще с юношеских лет.

— А что вас удивляет? Я ведь тоже коренной гамбуржец, как и он. Мы проводили одну работу. Организовывали стачки в Красном Веддинге, среди рабочих, в порту.

— Расскажите о Тельмане, — попросил Талызин.

— Тедди рабочие любили. Он пользовался большим авторитетом. — Эгон глотнул кофе-эрзац. — Я расскажу вам об одном событии, в котором мне выпало участвовать. Это произошло давно, в тридцать третьем. Я тогда был корреспондентом «Роте Фане». Знаете о такой газете?

Иван кивнул.

— С начала года обстановка в стране была крайне напряженной. Необходимо было собрать Центральный комитет партии, чтобы выработать единую линию борьбы. Долго искали место, где можно было бы собраться. Всюду рыскали полицейские и штурмовики — партия фактически была вне закона. Наконец выбрали небольшое местечко на реке Шпрее. Оно называлось Цигенхальс, по-русски это звучит как «горло козы». Да, там нам чуть и впрямь не перерезали горло… — Эгон побарабанил пальцами по столу. — Собрались мы, как сейчас помню, седьмого февраля. Съезжались тайком, минуя полицейские кордоны и облавы, со всех концов Германии. Заседание решено было проводить в деревенском кабачке, там такая задняя комнатка имелась, с выходом к реке. Председательствовал Тельман. Обсуждали, как бороться против Гитлера, против готовящейся войны. Работа уже шла к концу, когда в комнату вбежал запыхавшийся человек и сообщил, что полицейские напали на наш след. «Без паники», — сказал Тедди. Мы выскальзывали по одному через черный ход прямо к реке, к причалу были привязаны лодки… Тедди уходил, когда в запертую дверь уже ломились полицейские. Это было последнее заседание ЦК, в котором участвовал наш Тедди.

— Тельман уже принадлежит истории, — произнес задумчиво Талызин.

— И знаете, с того дня, как я видел Тельмана в Цигенхальсе, прошло больше десяти лет, — продолжал Эгон, — и каких лет! А у меня до сих пор перед глазами мельчайшие детали той встречи. Помню горячую речь Тедди, его плотно сбитую фигуру, простой рабочий костюм, кепку. Шпрее сильно обмелела, берега были по-зимнему пустынны. Мы гребли что было сил, только весла трещали!.. Полиция нас обнаружила, когда основная часть лодок успела подойти к речной излучине. Послышались выстрелы, крики, кого-то ранило, но нам удалось уйти от преследования… Мы засиделись, вам нужно отдыхать, — сказал Эгон, поднимаясь. — Завтра вам понадобятся силы.

— С чем связан ваш план? — спросил Талызин.

— Не с чем, а с кем, — впервые улыбнулся Эгон, улыбка очень шла ему. — С моей женой.

— Она ваша единомышленница?

— Да. Она работает телефонисткой в порту. И кое-что знает о тамошней жизни. В порту стоит транспортное судно. Оно должно в сопровождении военных судов отправиться в Норвегию, на завод тяжелой воды.

— Когда?

— Завтра, если не будет бомбежки.

— Я вижу, бомбежек вам хватает, — произнес Талызин. — Гамбург лежит в руинах.

— Сегодня еще бог миловал, выдалась спокойная ночь. Подобное в последнее время случается редко. А на днях такое было — кошмар! Самолеты налетели днем. Бомбили что-то в порту…

— Что именно?

— Не знаю, слухи разные ходят… Жена, к счастью, в тот день не дежурила, была дома. Самолеты бомбили корабли, но и порту досталось.

— Нужно еще будет передать короткий шифр по радио…

Эгон кивнул, погасил настольную лампу, зажег крохотный ночничок. Укладываясь спать, сказал:

— Разрешите задать вам вопрос?

— Пожалуйста.

— Я не спрашиваю, кто вы, как вас зовут. Как старый подпольщик, я знаю: каждый из нас должен ведать только о том, что непосредственно относится к его участку работы. Но я хочу спросить лишь одно… — Эгон запнулся. — Впрочем, вы можете мне не отвечать…

— Спрашивайте.

— У вас было здесь задание?

— Да, — поколебавшись крохотное мгновение, ответил Талызин.

— Вы его выполнили?

— Выполнил. Точнее, буду считать выполненным, если сумею передать результат.

— Спасибо. Это единственное, что я хотел услышать, — произнес Эгон и отвернулся к стене.

Через минуту послышалось его тихое посапывание.

Талызин долго не мог уснуть. В памяти прокручивались события последних дней, насыщенных до предела. Что ждет его впереди? Какие испытания и опасности?

Вспомнилась Москва, особняк Управления на тихой улице, кабинет полковника Воронина… Что он делает сейчас? Тоже, наверное, не спит: у него ведь таких, как Талызин, десятки. И каждую операцию нужно готовить, в каждую — вложить частичку собственной души…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вскоре матросы «Кондора» обнаружили пробоину, и работа закипела. Пока двое качали насос, остальные пытались забить дыру, из которой хлестала вода.

Отверстие кое-как заделали, теперь предстояло опорожнить трюм. Люди сменялись, насос работал непрерывно, но вода продолжала прибывать. Видимо, где-то были еще пробоины, но обнаружить их, несмотря на поиски, не удавалось. Уровень воды в трюме медленно, но верно повышался.

Матросы были в рыбацких сапогах, только один Миллер в ботинках. А эта обувь, хотя и добротная, на толстой подошве, пропускала воду.

Капитан то поднимался наверх, чтобы наблюдать за морем, то снова спускался в трюм, и каждый раз его лицо становилось все более озабоченным.

На палубе матросы по приказу Педро готовили плот: когда бросились к спасательной лодке, она оказалась изрешеченной пулями и осколками.

— Будем спасаться вплавь, — решил капитан. — Судно обречено, это ясно. Однако на плаву какое-то время оно еще продержится…

— Помпа засорилась, — сказал боцман.

— Плюньте на нее. Ступайте наверх, погрузите на плот продукты, а я пойду приготовлю наши документы. — Капитан пожевал губами и добавил: — Запомните сами и объявите всем остальным: мы — рыбаки, терпящие бедствие. С нами — человек, бежавший из немецкого концлагеря. Так сказать, жертва нацизма, — протянул капитан руку в сторону Миллера. — Он бежал, а мы его подобрали и спасли, беднягу.

— Ясно, — кивнул деловито боцман: он своего капитана привык понимать с полуслова. — А где мы его, беднягу, подобрали?

Капитан пожал плечами:

— В открытом море, где же еще? Фашистские изверги разбомбили корабли с заключенными, а вот этому счастливчику Миллеру удалось выпрыгнуть с тонущего корабля. Правда, Миллер?

— Корабли разбомбили англичане, — произнес угрюмо штурмбанфюрер.

— Скажите, какой поборник справедливости, — протянул капитан с иронией. — Но мы люди маленькие, мы в этих тонкостях не разбираемся. Пусть там, наверху, выясняют, кто кого бомбил. У рыбаков одна забота — думать об улове. Между прочим, утверждая, что вы бежали из немецкого концлагеря, я ни на йоту не погрешил против истины. Ну, так как, вы усвоили мою мысль, Миллер?

— Усвоил.

— Вы очевидец, участник и свидетель трагедии, которая разразилась в открытом море, — продолжал Педро. — Расскажете там все, как было… — Капитан сделал неопределенный жест и заключил: — Ваши достоверные показания явятся еще одной страницей в книге обвинений фашизму.

— У вас тут утонешь в два счета, — буркнул Миллер, переступив через лужу на палубе.

Капитан поиграл фонариком:

— Не ропщите, друг мой. Все-таки, что ни говори, у нас не лагерь смерти, из которого вы столь счастливо бежали, а кусочек нейтральной территории…

— Которая скоро скроется под водой, — закончил Миллер. Оступившись, он едва не растянулся.

— Осторожно, не гибните раньше времени, — сказал капитан. — Вы, Миллер, теперь наша опора и надежда. Мы спасли вас, вы спасете нас.

— Ваше судно застраховано, Педро?

— Суда вольных охотников не подлежат страховке.

— И вам не жаль «Виктории»?

Капитан поправил:

— «Кондора».

— Все равно.

— Видите ли, Миллер, всякая профессия имеет свои неудобства. В том числе и профессия свободного пирата. Но мне не так обидно, как некоторым другим: я, по крайней мере, не таскаю с собой никаких драгоценностей. Без них оно как-то спокойней…

Уровень воды в трюме продолжал повышаться. Вода колыхала всякую дребедень, вытащенную из укромных трюмных уголков: деревянные ящики, засохшие шкурки бананов, ложе сломанной винтовки, фанерный совок.

Матросы подготовили плот. Педро сплюнул на воду и сказал:

— Ваш выход, Миллер. Не опоздайте, иначе спектакль сорвется.

Плот был загружен.

Капитан в последний раз окинул взглядом обреченное судно. «Кондор» приметно осел, ватерлиния ушла под воду.

— Здесь оживленная морская трасса, — сказал капитан, сверившись с картой. — На нас, я уверен, рано или поздно кто-нибудь наткнется.

Миллер потрогал носком одно из бревен плота:

— Лучше бы раньше.

— Как судьба распорядится. Я фаталист.

— Судьбе тоже иногда нужно подсказывать.

Капитан согласился:

— Золотые слова.

Четверо матросов и боцман — весь экипаж — снесли на плот свой нехитрый скарб. Миллер подивился его скудости — у каждого был лишь небольшой морской сундучок. Видимо, экипаж «Кондора» исповедовал фатализм, так же как и его капитан. Смуглые матросы не выглядели ни особенно озабоченными, ни встревоженными. Лица их были спокойны, движения размеренны. «Низшая раса», — привычно подумал Миллер.

— Как это ни парадоксально, то, что с нами случилось, — к лучшему, — сказал Педро. — У нас больше шансов, если мы покинем эту проклятую зону не на корабле, а на плоту.

— По крайней мере, это будет выглядеть более естественно, — добавил боцман.

Капитан многозначительно посмотрел на своего угрюмого пассажира:

— Надеюсь, ваши средства, Миллер, помогут нам выпутаться из этой передряги.

Матросы старались как можно дальше отгрести от «Кондора», чтобы плот не попал в водоворот.

Через несколько минут от «Кондора» осталась только скособоченная труба, которая продолжала отчаянно дымить.

— Старик сражается до последнего, — сказал капитан, и Миллер с удивлением уловил дрожь в его голосе.

— Отлетался «Кондор», — вздохнул боцман и снял рыбацкую зюйдвестку. — Сложил крылья.

Корабль скрылся под водой.

Что-то ухнуло, над местом гибели «Кондора» поднялся водяной горб, и высокая волна, побежавшая от него, едва не перевернула плот.

Матросы внешне безучастно смотрели на гибель корабля. Но может, они умели глубоко таить свои чувства — кто их разберет?

С самого начала путешествия на плоту Миллер понял, что на комфорт рассчитывать не приходится: плот заливало, плохо скрепленные бревна скрипели, все время норовя схватить ногу в капкан.

Теперь они не гребли. Плот дрейфовал, покорный морским течениям и ветру. Грести, выбиваться из сил бессмысленно, рассудил капитан: вероятность встречи с каким-либо кораблем не зависит от того, движется плот или не движется.

Боцман прикорнул на солнцепеке: выглянувшее из-за тучи солнце вдруг пригрело совсем по-летнему.

— Корабль! — закричал матрос.

Видимо, так кричал впередсмотрящий Колумба, когда каравеллы отважного генуэзца приближались к Новому Свету, но Миллер догадался, о чем идет речь. Он с беспокойством вглядывался вдаль: какой сюрприз преподнесет теперь ему судьба?

Капитан Педро оказался пророком: их действительно подобрали очень скоро.

Миллеру и тут повезло: судно, которое их подобрало, оказалось гражданским. Шкипер его, весьма эмоциональный француз, больше доверял не документам, которые просмотрел довольно невнимательно, а живому впечатлению.

Он и команда «Пенелопы» — так называлось судно, которое сняло с плота потерпевших бедствие, — затаив дыхание слушали рассказ Миллера о его печальной «одиссее». Оказывается, большинство из них недурно понимали по-немецки.

Размякший от горячей пищи и доброй порции арманьяка, Миллер поведал сначала о концентрационном лагере, в котором он провел четыре долгих года между жизнью и смертью.

Когда Миллер рассказывал о ночной погрузке боеприпасов, о том, как военнопленные бегом таскали тяжелые ящики, а падавших людей эсэсовцы добивали, кто-то спросил:

— И французы там были?

— Конечно. У нас был интернациональный лагерь: в бараках содержались и французы, и русские, и бельгийцы, и болгары, и югославы, и немцы…

— Немцы?! — удивленно переспросил шкипер.

— Те, которые шли против фю… Против этого подонка Гитлера, — пояснил Миллер. (Обмолвка могла ему дорого обойтись, но, кажется, на нее никто не обратил внимания.)

— А ты неплохо выглядишь, парень, — заметил один француз, хлопнув штурмбанфюрера по плечу.

Даже измызганный, в трюмной грязи, прилипшей к мокрой одежде, Миллер производил впечатление здоровяка.

Штурмбанфюрер вздохнул и негромко проговорил:

— У меня конституция такая, кость широкая, ничего не поделаешь. Все ошибаются. А у меня на теле живого места нет, — продолжал он с надрывом, — почки отбиты. Меня в лагере каждый день…

— Довольно, дружище, — громогласно прервал его шкипер. — Хватит вспоминать о том, что было. Нужно думать теперь не о прошлом, а о будущем.

— А я, когда читал, особенно в «Юманите», о немецких концентрационных лагерях, то думал, грешным делом: враки! — заметил тщедушный матрос с пышными усами. — Трудно поверить, что могут быть на свете такие ужасы. Только когда услышишь очевидца, того, кто прошел через все это…

— Все так и есть, как он рассказывает, — поддержал Миллера шкипер.

— Откуда ты знаешь, Пьер? — спросил пышноусый.

— Теперь уже можно об этом рассказать… Войне капут и Гитлеру капут, — сказал шкипер. — Мой младший брат служил во французской армии и в сороковом году, в самом начале «странной войны», попал в плен к бошам. Что-то там ему пришили, какую-то агитацию, что ли… В общем, упрятали его немцы в концентрационный лагерь.

— Во Франции? — поинтересовался Миллер, дуя на горячий эрзац-кофе.

— Нет, в Германии… Забыл я, как лагерь называется. Брату удалось переправить домой записку, одну-единственную… Больше мы от него ничего не имели. Страшная записка, доложу вам. Брат рассказывал в ней об одном надзирателе, который убивал пленных одним кулачным ударом.

Миллер поперхнулся. Откашлявшись, он покачал головой:

— У нас в лагере такого надзирателя, кажется, ее было.

— В Германии не один лагерь… Слушай, а может, ты с братом моим сидел? — оживился шкипер. — Его звали Жан, Жан Леру… Дома все его звали Птижан. Он и впрямь был малыш. Сухощавый такой, в очках… Его долго в армию не хотели брать, но он настоял-таки, добровольцем пошел. Отечество, видите ли, защищать… Отечество, которое продал Петэн. Брат сложил, наверно, голову… Был отчаянный спорщик…

— Теперь отольются ботам все слезы, — вставил усатый.

— Птижан был гордостью семьи. — продолжал шкипер. — Ему прочили блестящее будущее. Уже на первом курсе Сорбонны он напечатал какую-то выдающуюся статью по химии. Я-то в химии, честно говоря, мало что смыслю, но Птижан мне объяснял — что-то там связано с органическими соединениями. А, да что говорить, — махнул рукой Леру-старший. — Так ты не встречал Птижана? Может, он жив?.. — спросил шкипер с внезапно пробудившейся надеждой. — Леру…

Миллеру не потребовалось особо напрягаться, чтобы припомнить тщедушного француза с вечно спадающими очками, изможденного как смерть.

— Нет, не встречал. Но будем надеяться, что ваш брат жив, — ответил Миллер. — Сейчас, при усиленных бомбежках, многим заключенным, как мне, удается бежать из лагерей.

— Значит, ты, говоришь, бежал из лагеря во время бомбежки? — спросил Миллера капитан «Пенелопы». — А как же ты очутился в море?

Миллер отставил кружку с недопитым кофе.

— Я не прямо из лагеря бежал. Когда лагерь разбомбили — это случилось сразу после ночной погрузки боеприпасов, — эсэсовцы наскоро выстроили всех уцелевших заключенных в несколько колонн и погнали к морю. Мы решили — эвакуация…

— А оказалось? — нетерпеливо спросил кто-то из матросов.

— Оказалось — верно, эвакуация, да только… на тот свет, — усмехнулся Миллер. — Пригнали нас в Любек, а там уже приготовлены эшелоны. Затолкали нас в товарные вагоны, как скотину, и — к морю, в Любекскую бухту… И все это — в страшной спешке… В бухте стояли пустые суда… — Миллер полуприкрыл глаза, чтобы получше припомнить названия пароходов, между которыми он несколько часов назад чудом провел «Викторию» — «Кондора», и медленно, с паузами перечислил: — «Тильбек»… «Атен»… «Кап Аркона»… «Дейчланд»… Ну, еще там были сторожевые катера, баржи, мелкие суда…

Выражение настороженности исчезло с лица шкипера — Миллеру трудно было не поверить, так убедительно, с деталями рассказывал он.

Усатый что-то сосредоточенно припоминал.

— Тебя на какое судно посадили? — спросил он Миллера.

— «Кап Аркона», — ответил наугад штурмбанфюрер.

— Точно! Вспомнил! — радостно произнес усатый. — Это ведь такой большой океанский пароход, правда?

— Да.

— Я плавал на нем до войны, — улыбнулся воспоминаниям усатый, обращаясь ко всем.

— Задолго? — спросил шкипер.

— Задолго до войны, еще мальчишкой, с папой и мамой. Помнится, мы занимали каюту второго класса, на средней палубе… Комфортабельный корабль, ничего не скажешь. Отец говорил, что «Кап Аркона» обслуживает пассажирские линии Атлантики…

— Твои воспоминания потом, — перебил его шкипер.

Усатый смешался и умолк под его тяжелым взглядом.

— «Кап Аркона» — верно, комфортабельный лайнер. Но нас там набили столько, что яблоку негде было упасть. Я поднимался на борт одним из последних и прикинул на глазок, сколько заключенных прошло по трапу: пожалуй, около пяти тысяч, не меньше, — продолжал Миллер. — Дожидаясь своей очереди, я прислушивался к репликам, которыми перебрасывались эсэсовские охранники… Из этих разговоров я понял, что на нескольких баржах немцы разместили узников, пригнанных из Штутгофа, а на пароходе «Дейчланд» — заключенных из Заксенхаузена и Равенсбрюка, что пароходы с заключенными должны торпедировать гитлеровские подводные лодки.

Миллер слышал не столь давно о подобном плане из уст коменданта концлагеря Нейенгамме и решил приплести его сюда для пущей достоверности: уж больно неправдоподобной выглядела версия о том, что суда с заключенными потопили английские самолеты. Мог ли он знать, что своим рассказом попал в точку?

План немцев действительно совпадал с тем, что под большим секретом поведал комендант Нейенгамме, и немцы даже начали проводить его в жизнь, но внезапный налет авиации союзников их опередил.

На войне, как известно, не приходится зарекаться от неожиданностей. Там, в Любекской бухте, произошла одна из тех роковых случайностей, перед которыми позднейшие историки лишь разводят руками.

— Мы погрузились на исходе ночи, когда уже светало, — рассказывал шурмбанфюрер, — и сразу же начались взрывы на кораблях. Это действовали подводные лодки…

Он старался, чтобы его рассказ выглядел документально точным, понимая, что от этого многое сейчас зависит.

— …Сначала немцы торпедировали баржи с заключенными из Штутгофа. Там были женщины и дети. Они кричали так, что кровь стыла в жилах.

«Ай да Миллер! — подумал Педро. — Фантазии ему не занимать. Можно подумать, что он и впрямь был там».

— Немцы не очень спешили. Возможно, торпедирование кораблей с заключенными носило для них учебный характер. И тут их опередила внезапно налетевшая авиация, — продолжал Миллер.

— Люфтваффе? Тоже «учебный характер»? — задал вопрос шкипер.

Миллер пожал плечами:

— Кто их разберет… Нам было не до того. Бомбы посыпались как горох. Но кто-то крикнул, я сам слышал, что самолеты английские, — осторожно добавил он.

— Чушь! Быть такого не может, — убежденно произнес пышноусый француз.

— Может, ошибка вышла? — предположил кто-то из матросов «Пенелопы».

— За такие ошибки, знаешь… — сказал шкипер.

— Так или иначе, самолеты нас разбомбили, и это был конец, — сказал Миллер. — Я видел, как затонул «Тильбек». Бомба пробила верхнюю палубу, среднюю и взорвалась где-то в трюме. Корабль переломился надвое, словно кусок хлеба… — Он сломал пополам ломоть, который держал в руке, показывая, как затонул «Тильбек». — А вслед за «Тильбеком» пришел и наш черед. Бомба попала в «Кап Аркона», и корабль вспыхнул как свечка. Со всех палуб все, кто мог, бросались в воду, которая кипела от пуль и осколков. Тут же кружились катера, с которых эсэсовцы расстреливали тех, кто не погиб, пытался выплыть.

— Ну а ты?.. — спросил шкипер.

— Когда загорелся «Кап Аркона», я выпрыгнул. Вода была ледяная, тело мгновенно обхватили стальные клещи. Я почувствовал, что сейчас остановится сердце. Рядом, словно многоэтажный дом пылал «Кап Аркона», от него лился удушающий жар, а я — в двух шагах от пылающего корабля — погибал от холода. Через несколько минут стало вроде полегче: я схватил какой-то деревянный обломок — они во множестве плавали рядом — и двинулся куда глаза глядят, лишь бы подальше от зтого ада. Голову старался держать под водой, высовывал ее только для того, чтобы набрать воздуха. Эсэсовцам было уже, видимо, не до меня — они думали о том, как спасти собственную шкуру. Так мне удалось отплыть на порядочное расстояние, но взрывы и крики гибнущих людей были долго еще слышны. Когда я окончательно закоченел и решил, что пришел каюк, меня подобрали эти добрые люди, рыбаки, — кивнул Миллер в сторону экипажа «Кондора».

— Верно, — сказал капитан Педро, — мы вытащили его в ужасном состоянии. Он был без сознания, бредил…

Миллер уловил взгляд француза, устремленный на его ботинки, инстинктивно поджал ноги и торопливо пояснил:

— Я был бос… Обувь сбросил в воде, чтобы не потонуть. А ботинки эти мне дал капитан Педро, спасибо ему.

Педро посмотрел на Миллера и сказал:

— Мы его растерли, дали сухую одежду. Не оставлять же его босым? Эти ботинки я купил в Копенгагене, на черном рынке. Ну, а дальше и нам не повезло. Мой «Кондор» наскочил на мину. Спасибо, живы остались — кое-как успели пересесть на плот. — Миллер слушал капитана Педро, близоруко щурясь.

Наступила тишина. История, рассказанная Миллером, не могла не наводить на размышления.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Ворочаясь на узкой подвесной койке кубрика, Миллер с тревогой вспоминал дневной разговор с французами. Ему показалось, что шкипер слишком подробно расспрашивал его. Нервы, нервы… Неужели Леру что-то подозревает? И эти проклятые ботинки!.. Всегда в большом деле может найтись какая-нибудь мелочь, пустяк, который все погубит.

В кубрике душно. Ночь кажется бесконечной.

Кто-то из матросов «Пенелопы» бредит, зовет во сне Марианну. Люди с «Кондора» спят тихо. Педро, словно ангелочек, сложил руки на груди. «Разве что нимба вокруг головы ему не хватает», — подумал Миллер.

Выйти на палубу, подышать?

Он пробирался по кубрику осторожно, крадучись. Рассохшиеся половицы поскрипывали под ногами. С грохотом отлетела в сторону какая-то пустая жестянка, и Миллер замер. Он и сам не знал, чего боялся. Безотчетный ужас вдруг овладел всем его существом. Он загадал: выйдет сейчас из кубрика, никого не разбудив, — значит, все будет в порядке.

Храп прекратился.

«Бог с тобой, Марианна», — сонно произнес матрос, и храп, словно по команде, возобновился.

Убедившись, что никто не проснулся, Миллер снова двинулся к выходу. Без всяких приключений он отворил дверь и, зевая, вышел на палубу.

Вечером, прощаясь, капитан «Пенелопы» сказал, что на рассвете они бросят якорь в каком-то датском порту. Однако сам Миллер бросать здесь якорь не собирается: слишком близко от Германии. Нужно все-таки пробиваться подальше. Лучше всего, конечно, в Южную Америку. Туда, по словам коменданта Нейенгамме, собираются многие бежать. Только там, пожалуй, можно будет чувствовать себя в относительной безопасности, получить передышку, чтобы оглядеться, консолидировать силы. А главное, там у него есть нужный человек, обладающий определенной властью.

Но как туда доберешься? С гибелью «Кондора» все осложнилось.

Поеживаясь от холода, на палубу вышел усатый француз. В этот момент выглянула из-за тучи луна, и все вокруг просветлело.

— Не спится? — дружески подмигнул он Миллеру.

Усатый чувствовал некоторую неловкость перед этим человеком, которого обидел вчера подозрением. Человек-шутка сказать — прошел немецкий концлагерь, был обречен на смерть, бежал с горящего корабля, на котором погибли почти все такие же, как он, заключенные, — на «Кап Аркона» их было около пяти тысяч…

Непонятно, почему этот человек показался ему вчера таким здоровяком? А сейчас, при ясном свете луны, нетрудно убедиться, что вид у него довольно жалкий. Весь он какой-то пришибленный, перепуганный насмерть… Надо приободрить его. Человек еще в себя не пришел после всех ужасов, которые выпали на его долю.

— Не спится, — признался Миллер.

— О, я понимаю, — сочувственно подхватил француз. — Но теперь эти ужасы для вас позади. Повесят Гитлера, вернетесь к себе в Германию…

— Только не в Германию, — вырвалось у Миллера.

— А куда?

— Куда угодно, только подальше от Германии. Вы не представляете, сколько смертей я повидал, — вполне искренно сказал Миллер.

— Но ведь вы немец?

— Мне стыдно за то, что я немец. Над всей моей нацией, мне кажется, тяготеет ответственность за злодеяния Гитлера…

В продолжение разговора штурмбанфюрер немного пришел в себя.

— Хорошо идет «Пенелопа», — перевел он разговор на другую тему.

— На рассвете прибудем в Нильсен, — сказал усатый.

Миллер потрогал пальцем горло:

— Пойду в кубрик.

— Простудились?

— Немудрено, — усмехнулся Миллер.

Через некоторое время вдали показалась пристань.

В кубрике матросов уже не было — они высыпали на палубу. Кондорцы помогали своим коллегам. Лишь один Педро по-прежнему спал сном младенца, чему-то улыбаясь.

Миллер схватил его за плечо.

Педро мгновенно проснулся и выхватил из-под плоской подушки нож.

— Спрячьте игрушку, — хрипло прошептал штурмбанфюрер. — Дорога каждая секунда.

Спокойствие не покинуло Педро:

— А что, собственно, случилось? Почему вы хрипите?

— Нас могут разоблачить… Кое-кто подозрительно на нас косится.

— Но при чем здесь я? Людей убивали вы. Зверствовали вы. Преступник вы, а не я.

Миллер яростно прохрипел:

— Так просто вы от меня не отделаетесь, Педро! Мы теперь накрепко повязаны…

Капитан что-то прикинул:

— Что же вы предлагаете?

— Бежать.

— Кругом вода. Разве вы располагаете способом ходить по морю аки по суху?

— Скоро пришвартуемся в Нильсене.

— В Нильсене мне приходилось бросать якорь с «Кондором», трущоб там хватает, есть где спрятаться… Но все-таки Нильсен — это не стог сена, а мы — не иголка. А кроме того, мы даже не знаем, в чьих руках город… — Педро перехватил вопросительный взгляд Миллера и пояснил: — Вчера мне один матросик шепнул, пока вы всем заливали баки о своих лагерных похождениях, что они получили по рации интересные сведения: кое-где на берегу произошли волнения, немцы сброшены в море.

— У нас нет выбора. На «Пенелопе», если узнают правду, нас живьем сожрут.

Капитан рывком поднялся:

— Вся ваша Европа — котел кипящий. Довольно с меня этого мира приключений. Буду пробиваться домой.

Миллер умоляюще прижал руки к груди:

— Послушайте, Педро, и я с вами, ладно?

— Вы слишком заметный сувенир, чтобы брать вас с собой, — бросил капитан.

— Вы же знаете, меня там ждут… А ваш риск будет хорошо оплачен.

— Ладно, черт с вами! Я привык рисковать. Всю жизнь этим занимаюсь.

Дверь кубрика распахнулась. На пороге стоял капитан «Пенелопы» — свежий, подтянутый, улыбающийся.

— А, вы уже не спите? — сказал он. — «Пенелопа» сейчас бросит якорь в Нильсене. Мы дадим вам одежду поприличней, — обратился он к Миллеру, — а потом, если не возражаете, позавтракаем на берегу всей командой. Я получил радиограмму, Нильсен свободен. Заодно отпразднуем и это событие. Хотя, возможно, сведения не точны. Я знаю близ порта чудесный кабачок…

— «Якоб»? — спросил Педро.

— Он самый. Вишу, вы бывали в Нильсене?

— Приходилось.

— Ну как, договорились? — спросил капитан «Пенелопы».

— Сколько дней вы намерены пробыть в Нильсене? — спросил Миллер.

— Дня три-четыре, пока примем груз пива.

— Мы не хотели бы стеснять вас в течение этого времени, — произнес штурмбанфюрер.

— Да о каком стеснении идет речь, черт побери?! — воскликнул француз. — Можете располагать «Пенелопой», как своим собственным домом.

— Нет, мы хотим на эти дни перебраться на берег.

— Лишние люди на борту во время погрузки всегда мешают, знаю по себе, — поддержал его Педро.

— Делайте как знаете. — Француз махнул рукой, сдаваясь.

Они вышли на палубу.

«Пенелопа» по дуге входила в бухту. Нильсенский порт еще спал. Застыли портальные краны, врезанные в бледное небо, массивное здание таможни, служебные постройки. Вдали виднелся шпиль ратуши, наполовину скрытый утренним туманом.

Миллер с надеждой вглядывался в берег, ища флаг со свастикой, но его не было.

Судно, застопорив ход, приближалось к причалу.

— Пожитки здесь оставите? — спросил француз.

— Пожалуй, с собой заберем, — с деланной небрежностью ответил Миллер, придвигая поближе свою поклажу.

На борту царили обычные для судна, прибывающего в порт назначения, оживление и суета. Матросы «Пенелопы» в предвкушении удовольствий, хотя и скудных по причине военного времени, наводили лоск и пересчитывали деньги. Матросы с «Кондора» держались отдельной кучкой. Педро и Миллер к ним присоединились. Капитан что-то сказал матросам на своем языке.

Уже совсем рассвело.

Миллер продолжал рассматривать приближающийся порт. Он увидел, как из-за угла серого здания показался грузовой трамвайчик, ползший по неправдоподобно узкой колее. Кажется, даже сюда доносилось его дребезжание.

Матросы с «Кондора» споро разобрали свои сундучки, повесив их на лямках за плечами на манер рюкзаков.

«Пенелопа» толкнулась о причал.

Капитан то поднимал, то опускал подзорную трубу.

— Странно, — пробормотал он, хмурясь. — Вымер Нильсен, что ли? Или все попрятались?

— Что будем делать? — спросил усатый помощник.

— Раз уж мы здесь, разберемся на месте, — решил капитан. — Пиво люди пьют при всех режимах…

Однако люди с «Кондора» не стали дожидаться, пока перекинут трап. Педро коротко скомандовал, и матросы перескочили на мол. Следом прыгнул Миллер.

— Живо, к трамваю! — бросил сквозь зубы Педро.

Ни одной целой машины в порту не было — те, что встречались, были покорежены, побиты, сожжены. Поэтому подвернувшийся трамвай оказался как нельзя более кстати.

Миллер, обогнав матросов и Педро, первым вскочил на низкую платформу, груженную коксом. Педро залез последним.

Через минуту Педро, прошагав по коксу, ворвался в кабину вагоновожатого. Тот, не отпуская рукоятки, испуганно наблюдал за незнакомцами.

— Быстро! Быстро ехать! — велел ему Педро, с силой схватив за плечо.

Вагоновожатый, однако, вроде не понимал, чего от него хотят. Он лишь смотрел не отрываясь на смуглолицего незнакомца и вдруг произнес словно заклинание:

— Гитлер капут!

Педро столкнул вагоновожатого с сиденья, тот упал на пол и в испуге забился в угол тесной кабины. Педро сел на его место, схватил рукоять и наугад, но решительно повернул ее до отказа. Вагон понесся, звеня и постукивая на рельсовых стыках. Мотор взвыл, звук поднялся до высокой ноты. Мимо проносились пакгаузы, складские помещения, какие-то бесконечной длины сараи.

Впереди показался высокий завал, который с каждой секундой приближался. Вскоре уже можно было разобрать, что он состоит из обтесанных булыжников, выдернутых, по-видимому, прямо из уличной мостовой. «Словно кордон на реке», — подумал Миллер и крикнул:

— Баррикада!

Реплика потонула в трамвайном грохоте.

Среди булыжников оказался узкий проезд, проделанный для транспорта.

Теперь трамвай с разбойным шумом карабкался вверх по узкой крутой улочке, будто возникшей из сказок Андерсена: слева и справа бежали домики с островерхими кровлями, фигурные палисаднички, аккуратные крылечки… Только вот многие стекла в окнах были вышиблены, а уцелевшие крест-накрест заклеены узкими полосками бумаги.

Скорость трамвая не падала, одна улица сменялась другой, но ни один человек не встретился им: тротуары были пугающе пустынны. Слишком ранний час? Или жители Нильсена опасались карательной немецкой экспедиции?..

Педро повернул рукоятку в противоположную сторону, и трамвай круто замедлил ход.

Миллер приоткрыл дверь в кабину:

— Что случилось?

— Довольно с нас этой кареты, — сказал Педро.

— А что?

Педро сплюнул:

— Слишком много шума. Не нравятся мне что-то эти безлюдные улочки…

Улочки не нравились и штурмбанфюреру. Он вошел в кабину, аккуратно притворив за собой дверь.

Трамвай еле полз, готовый каждую минуту остановиться.

Миллер спросил:

— Высаживаемся?

Педро кивнул.

Немец посмотрел на скорчившегося в углу вагоновожатого:

— Этого убрать?

Миллер и сам не заметил, как в разговоре с Педро перешел на подчиненный тон.

Педро пожал плечами:

— Зачем? Пусть живет.

Миллер понимал, что связан с Педро и его людьми одной ниточкой, потому что без них он был беспомощен как младенец. В то же время он сознавал, что ниточка достаточно тонка и в любой момент может оборваться.

Трамвай остановился. Они соскочили и углубились в пустынные, беспорядочно петляющие переулки, которые привели их в пустой сквер. Посреди, рядом с памятником из позеленевшей бронзы, возвышался бездействующий фонтан, вокруг которого аккуратно расставлены облупившиеся скамейки.

— Наверно, с самого начала войны не красили, — заметил Педро, потрогав пальцем отслоившуюся краску. — Все в вашей Европе вверх дном. Не правда ли, «бывший узник»?

Миллер промолчал. Впрочем, Педро, кажется, и не ожидал от него ответа. Он озабоченно обвел взглядом своих людей. Усталые, запыхавшиеся, в измятой одежде, они производили неважное впечатление.

Необходимо было найти местечко, где все они могли бы перекусить и привести себя в порядок, не опасаясь нарваться на неприятность.

Капитан раздумчиво пожевал губами. Он понимал, что от малейшей неосторожности сейчас зависит многое, и в первую голову — жизнь и безопасность команды, да и его собственная. Мало ли в какую ситуацию попадешь в этом заряженном грозовой тишиной Нильсене?..

Наконец он принял решение.

— Вот что, Карло, — обратился он к Миллеру. — Ты должен пойти и разыскать для всех нас кафе с надежным хозяином. Запомни этот сквер, мы ждем тебя здесь. Только ее попади в «Якоб», там, помнится, всегда много народу толклось.

По знаку Педро команда заняла скамьи. Педро с явным облегчением откинулся на спинку скамьи. Кажется, он нашел правильное решение!..

— Может, возьмешь в помощь кого-нибудь из ребят? — бросил он вслед Миллеру.

— Не нужно. Один человек, пожалуй, менее подозрителен. А кроме того, говорю я без всякого акцента.

— Но говоришь-то по-немецки! — усмехнулся Педро.

— И что? К немцам и немецкому местное население, думаю, достаточно привыкло.

— Резонно, — согласился капитан. — Эй, а багаж-то свой куда тащишь? Ты уж его оставь, налегке идти сподручнее.

Вскоре Миллер убедился, что жизнь в городе, как это ни удивительно, теплилась, хотя и не била ключом. Открывались мелочные лавки, кое-где выстраивались очереди.

Он чувствовал всей кожей, что вскорости здесь начнется такая заваруха, в которой он, без денег и без документов, едва ли уцелеет. К тому же не исключено и то, что кто-то просто сможет опознать его, и тогда… Даже подумать страшно. Нет уж, планов своих ломать не стоит. Как знать, быть может, судьба в лице капитана Педро предоставляет ему неплохой шанс. К тому же багаж, который оставил у себя этот проходимец, удерживал Миллера, словно некий мощный магнит.

Однако прежде чем приступить к выполнению поручения капитана, необходимо было сделать еще одну важную вещь. Миллер разыскал почту, которая, к его приятному удивлению, была открыта. Он попросил бланк, присел к столику и долго ломал голову над тем, как составить текст, который выглядел бы достаточно невинно. С адресом проблем не было, хотя он и не знал его. Дело в том, что человек, которому предназначалась телеграмма, был достаточно важной персоной в далекой стране.

У окошка долго копошилась старушка, Миллер терпеливо ждал. Наконец она отошла, что-то бормоча под нос, и Карл протянул телеграмму.

— Как фамилия адресата? Не могу разобрать, — строгим голосом произнесла девица с обесцвеченными перекисью буклями, близоруко разглядывая телеграфный бланк.

— Генерал Четопиндо, с вашего разрешения, — четко, по складам произнес Миллер.

В этот день удача решительно сопутствовала ему. Интуиция завела его в подвальчик с грязной вывеской, глядевший на мир несколькими подслеповатыми, хотя и тщательно вымытыми окнами, до половины утопленными в землю.

В кафе было пусто, если не считать пожилой женщины, лениво протиравшей стаканы у стойки. Стулья были аккуратно перевернуты, пахло прокисшим пивом и чем-то горелым.

— Доброе утро.

— Да уж куда добрее, — пробурчала женщина, не прерывая своего занятия.

— Могу я видеть хозяйку?

— Зачем вам хозяйка? — насторожилась женщина. Бросив быстрый взгляд на посетителя, она отложила в сторону влажную тряпку. — Господин из военной полиции? Все распоряжения властей мы выполняем, а что касается затемнения, то…

Миллер улыбнулся.

— Упаси бог, какая там полиция, — добродушно произнес он. — Нужно просто перекусить.

— Ну, я хозяйка. А карточки у вас есть?

— В том-то и дело… — замялся Миллер.

— Все ясно, — деловито перебила хозяйка. — Чем рассчитываться будете?

— Есть рейхсмарки.

Хозяйка покачала головой:

— Оставьте их себе.

— Найдется и еще кое-что, — добавил Миллер многозначительно. — Колечко…

— Поставьте стул и садитесь, — решила хозяйка.

— Но я не один. Нас несколько человек, и все голодны как волки.

— Ладно. Ведите сюда своих волков.

Миллер застал Педро и его команду на прежнем месте. Кое-кто разлегся на скамьях. Карл подумал, что его попутчики довольно удачно вписались в городской пейзаж, гармонируя с невзрачным памятником и облупленными скамейками.

— Чем порадуешь, Карло? — лаконично спросил капитан.

Штурмбанфюрер кратко проинформировал его о результатах своей экспедиции.

— Хозяйка не предаст?

— Она сама боится полиции. Видимо, есть к тому основания, — пояснил Карл.

— Ладно, рискнем, — решил Педро после короткого раздумья. — Веди нас. Да бери, бери свое имущество. — И добавил снисходительно: — Я же вижу, как ты переживаешь.

Выбрав момент, когда здоровенный боцман, сидевший рядом с Педро, куда-то отлучился, Миллер сел за его стол.

— Что скажешь, «узник»? — подмигнул ему капитан, ковыряясь в зубах.

— Пора в порт, — произнес Миллер, делая вид, что не замечает ехидного тона Педро.

— А французов встретить там не боишься?

— Чего их бояться, — пожал Карл плечами, — мы им ничего плохого не сделали.

— «Мы»! — повторил Педро и хохотнул. — Шутник ты, Карло.

Миллер не ответил.

— Что же прикажешь нам делать в порту? — снова спросил Педро.

— Посудину искать и готовить к отплытию.

Подошла хозяйка. Оба умолкли, ожидая, пока она уберет со стола грязную посуду.

— Хочу тебе, Карло, дать добрый совет, — заговорил Педро, когда женщина отошла. — Почему бы тебе не остаться здесь?

— Где это — «здесь»?

— Здесь, в Нильсене. Тихий городок, приятный во всех отношениях. Видишь, даже поесть дают без карточек. Не бойся, что-нибудь из твоего багажа я тебе, так и быть, оставлю. Купишь документы, лавочку откроешь, и живи себе как порядочный бюргер. А еще того лучше — женись на хозяйке, чем не невеста? Молчишь? Да, для невесты она, пожалуй, старовата. Но в таком случае, почему бы ей не усыновить тебя?

— Все?

— Нет, серьезно. А то ведь путешествие через океан полно опасностей, говорю тебе как человек опытный. Глядишь, или волна за борт смоет, или еще что-нибудь случится…

— Зря стараешься, Педро, меня не напугаешь, — усмехнулся Миллер. — А вот тебе не мешает напомнить, что за океаном меня ждут.

— Вот как? Интересно, кто же это ждет тебя на причалах Королевской впадины? Может быть, прекрасная дама, которая влюбилась в тебя заочно, по фотографии, и проплакала все очи, ожидая своего ненаглядного Карло?

Закончив длинную тираду, капитан откинулся на спинку стула, испытующе глядя на Миллера.

— Прекрасную даму можешь оставить себе, — сказал Карл.

— Так кто же ждет тебя?

— Генерал Четопиндо.

— Генерал… Четопиндо? — недоверчиво переспросил Педро.

— Собственной персоной, — подтвердил Миллер.

— Ладно, — миролюбиво произнес Педро, — забудем прошлое. По рукам, «узник»?

— Кстати, чтобы этого гнусного словечка я больше от тебя не слышал, — повысил голос Миллер.

— Не услышишь, Карло, — пообещал капитан, спеси которого явно поубавилось.

Добравшись до пакгауза, расположенного у входа в порт, они остановились, и капитан послал боцмана на рекогносцировку местности.

Ожидая его, грелись на неярком весеннем солнышке.

— Какое это солнце? Видимость одна, — пренебрежительно махнул рукой Педро. — Вот у нас дома… Даст бог, сам убедишься, Карло. Оно столь же горячо и страстно, как наши женщины.

Боцмана не было довольно долго, так что Миллер даже начал волноваться, не случилось ли чего. Однако опасения его были напрасны.

Возвратившись, боцман доложил, что в порту ни души — он словно вымер. И причал пуст, близ него ошвартована только одна «Пенелопа».

— Кто на борту? — спросил Педро.

— Никого, кроме вахтенного, — ответил боцман.

— Добрый знак, — потер руки капитан. — А ты уверен в этом? Твоя ошибка может нам дорого обойтись.

— Я долго наблюдал за судном. Никого на нем нет, кроме вахтенного, — твердо повторил боцман.

— Видно, все сошли на берег, рассеяться после морского путешествия. Что ж, пусть рассеиваются, — решил Педро. — Это им дорого обойдется.

Он подозвал самого молодого из своей команды, почти мальчишку, и, отведя в сторонку, несколько минут что-то горячо втолковывал ему. Матрос понимающе покивал, затем разделся, взял нож в зубы, прыгнул в воду и бесшумно поплыл к «Пенелопе» со стороны кормы, где небрежно болтался трап, оставленный кем-то из команды. Он плыл ловко, бесшумно, без брызг.

Подчиненные Педро внимательно наблюдали тем временем за портом, но он по-прежнему был пустынен.

Между тем ни о чем не подозревающий вахтенный, докурив сигарету, бросил ее за борт, проследив за траекторией. Затем принялся лениво расхаживать по палубе.

Посланец Педро быстро, по-обезьяньи вскарабкался на «Пенелопу» и затаился за рубкой, наблюдая за вахтенным. Нож он сжал в руке, немного отведя ее назад. Выждав момент, он сзади накинулся на беспечного француза, никак не ожидавшего нападения, и вонзил ему нож под левую лопатку.

Вахтенный упал, не успев даже вскрикнуть.

— Точный удар, — удовлетворенно заметил боцман.

— Моя школа, — добавил капитан.

Через несколько секунд глухой всплеск от тела, переброшенного через борт, возвестил, что все кончено.

— Остается переименовать посудину в «Кондор». Или, если угодно, в «Викторию», в честь нашего уважаемого пассажира, — галантно улыбнулся капитан Миллеру. — Между прочим, я случайно узнал: «Пенелопа» пришла сюда за оружием. А пиво — лишь прикрытие…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Всегда, приближаясь к Москве, ехал ли на машине, поездом, летел ли самолетом, Талызин чувствовал особое волнение.

Вот и сейчас, глядя в окно вагона на подмосковные березки, уплывающие за горизонт, он ощутил, как привычно перехватило горло.

Еще видны были следы минувших боев: разбитые танки и автомашины, воронки, зигзаги окопов с насыпанным бруствером — словно раны, которые уже начали затягиваться.

Талызин долго не отходил от окна, с каким-то невыразимым чувством вглядываясь в пыльные железнодорожные березки, обгоревшие остовы изб, сиротливо торчащие русские печи, уцелевшие посреди пепелища, покореженные срубы колодцев, не часто попадающиеся фигуры людей. Кое-где можно было увидеть противотанковые надолбы, проволочные заграждения.

Незаметно подкрались сумерки, и только когда замелькали знакомые очертания привокзальных строений, он оторвался от окна.

Белорусский вокзал выглядел по-военному строгим: много теплушек, груженных военной техникой товарных составов. Хриплый женский голос из динамика буднично оповещал о прибытии и отправлении поездов.

Талызин вышел на площадь и направился к небольшой очереди на такси. Перед ним стояла женщина с тремя малолетними детьми и целой кучей разнокалиберных узлов.

— Куда собрались? — улыбнулся ей Талызин.

— Из эвакуации вот вернулись. Эшелон только что прибыл.

— Домой, значит?

— Домой!

Таксист в лихо заломленной кепке переспросил у Ивана адрес и резко тронул машину с места.

После узких и кривых улочек Гамбурга улица Горького показалась Талызину необычайно широкой. Он жадно глядел на прохожих, на хорошо знакомые дома.

Таксист попался на редкость словоохотливый. Он подробно отвечал на расспросы, часто улыбался, будто чувствуя необычное состояние пассажира.

В столице властвовала весна. На газонах пробивалась первая зелень, трепетала юная листва деревьев. На улицах полно народу. Многие одеты совсем по-летнему.

Перед входом в старинный особняк Талызин невольно замедлил шаг, поправил галстук, пригладил непокорные вихры, застегнул пиджак.

Кажется, сто лет прошло с тех пор, как он приходил сюда. Сколько событий сумело уместиться на сравнительно коротком отрезке времени, после памятного ночного разговора с начальником Управления: «внедрение» в немецкий плен, кошмар лагеря, лазарет… Смертельно избитый фашистами француз, который поверил Талызину и назвал исходное сырье и формулы отравляющих веществ, такие длинные, что от сложности их запоминания, кажется, мозги переворачивались… А дальше — побег из лагеря, полный опасностей путь в Гамбург. Город и порт, превращенный в груды развалин. Явка антифашистов, чудом уцелевшая после гестаповских прочесываний… Наконец, долгий, полный приключений путь домой.

Зато возвращался он со спокойной душой и чистой совестью, считая, что теперь и погибнуть не обидно: Талызин знал, что сведения, раздобытые им, передала в Москву в зашифрованном виде гамбургская подпольная радиостанция.

…Пропуск ему был уже заказан.

Массивная дверь закрылась за Талызиным беззвучно. Он про себя отметил, что дорожка в коридоре та же — упругая, плотная, ворсистая, идешь по ней — словно по воздуху плывешь. Отметил знакомую лепнину на высоком потолке. Ведь тогда, в предыдущее свое посещение, все чувства его были обострены волнением, и потому малейшие детали прочно запали в память.

Он постучал в дверь нужного кабинета.

— Перефразируя известную поговорку, можно сказать: точность — вежливость разведчиков! — Улыбаясь, Андрей Федорович вышел навстречу Талызину из-за стола, обнял, крепко, по-отцовски, расцеловал. — Спасибо тебе, Иван! Дважды спасибо. Во-первых, за раздобытую информацию. Радиограмма получена и расшифрована, наши химики и биохимики там разбираются.

— А во-вторых?..

— Во-вторых, что живым вернулся, — еще шире улыбнулся полковник Воронин. — Да ты садись, садись, в ногах, как говорится, правды нет.

Они сели рядом.

— Ну, рассказывай, — произнес Андрей Федорович. — Круто пришлось?

— По-всякому, — коротко ответил Талызин.

— А ты немногословен, — рассмеялся начальник Управления. — Между прочим, я знал, что ты обязательно вернешься.

— Это как?

— А так. Есть у меня свои особые приметы.

— Что же вы мне сразу не сказали?

— Не хотел тебя размагничивать. Нельзя, чтобы разведчик поверил в свою неуязвимость, это может плохо обернуться… Какие у тебя планы? — И, не дожидаясь ответа, предложил: — Хочешь в санаторий? Путевку подберем, отдохнешь с месячишко. Результаты медкомиссии мы получили…

— Некогда отдыхать. Потом, после войны. Я чувствую себя нормально и готов к выполнению нового задания, — выпалил Талызин заранее приготовленную фразу.

Андрей Федорович встал, не спеша прошелся по кабинету, выглянул в окно, обернувшись, веско произнес:

— Нового задания не будет, Иван Александрович. — И, отвечая на недоуменный взгляд Талызина, пояснил: — Войне каюк, пойми наконец это!.. А со здоровьем, брат, у тебя неважно.

Впервые за время беседы Талызин почувствовал нечто вроде растерянности. Кончается война, наступает мирная жизнь, сумеет ли он, военный разведчик, найти в ней место?..

— Не робей, дружище, — полковник Воронин словно угадал его мысли и положил Талызину руку на плечо. — Давай попробуем вместе помараковать, как тебе жить дальше.

Талызин отметил, что седины у Андрея Федоровича за время его отсутствия прибавилось.

— Что смотришь? Я не невеста. А вот невесту тебе подыскать надо.

Иван снова промолчал.

— Как рука? — неожиданно спросил Андрей Федорович.

— Откуда вы знаете, что я был ранен? — удивился Талызин.

— Я все, брат, про тебя знаю! Немецкие товарищи передали из Гамбурга.

— Все в порядке, рана зажила.

— Хорошо. Ты на фронт ушел из Горного института?

— Из Горного.

— Дело золотое… — мечтательно произнес Воронин. — Инженер-горняк, строитель шахт. Или, допустим, разведчик полезных ископаемых… К учебе не тянет?

Иван на мгновение задумался.

— Если сказать честно, тянет. Но беспокоит вот что… Перерыв большой в учебе. Позабыл, боюсь, все, что знал. Сумею ли наверстать? А отстающим уж очень быть не хочется.

— Послушай, Иван Александрович, — нарушил паузу начальник Управления, — а что самым трудным было в последнем деле?

— Самым трудным?

— Да.

— Пожалуй, химические формулы выучить наизусть, — улыбнулся Талызин. — Думал, голова от них лопнет.

— Однако выучил.

— Выучил.

— Значит, память прекрасная, институт успешно закончишь, — заключил Андрей Федорович.

Оба поднялись.

— Еще раз спасибо за службу! — Полковник Воронин крепко пожал Талызину руку на прощание.

Когда за Талызиным закрылась дверь, полковник подошел к окну, отодвинул тяжелую портьеру и, приложив лоб к холодному стеклу, на несколько мгновений прикрыл глаза. Хорошо все получилось, естественно. Похоже, Иван Талызин не почувствовал, как он осторожно «подталкивал» его к решению уйти из кадров.

Авось теперь все обойдется…

Он во всех деталях припомнил последнее совещание у наркома. На нем Воронин доложил, что сложное задание, связанное с добыванием информации о разрабатываемом гитлеровской Германией новом оружии, выполнено. Получены сведения о жестко засекреченных работах, которые ведутся немцами на Свинемюнде.

— Наши химики уже приступили к расшифровке полученной информации, — заключил Андрей Федорович свой доклад.

Лицо наркома оставалось непроницаемым. Поправив плавным жестом пенсне, он произнес, глядя куда-то поверх голов собравшихся в кабинете:

— Помню, помню эту операцию. Она нам недешево обошлась. — И спросил как бы вскользь: — Как доставлена информация?

— Радиограммой из Гамбурга.

— Представьте разведчика.

— Он еще не вернулся.

Нарком удивленно вскинул брови:

— Как прикажете это понимать?

— В Гамбурге невообразимая каша… Видимо, ему приходится добираться через нейтральные страны… — Воронин не называл разведчика, почему-то не спросил его фамилии и нарком.

— Вижу, он не очень торопится вернуться на родину, ваш разведчик. — Глаза наркома за стеклами пенсне стали колючими.

Он встал из-за стола, прошелся по комнате и произнес, ни к кому не обращаясь:

— Нельзя доверять никому, кто побывал за границей. Тем более во вражеской стране. И уж тем более — в плену.

— Но разведчик был внедрен в немецкий концлагерь по нашему заданию, — рискнул заметить полковник.

— Это не меняет дела, — отрезал нарком. И назидательно добавил: — Излишнее доверие может нам дорого обойтись.

«Излишнее доверие…» Андрей Федорович снова коснулся лбом запотевшего стекла. Неужели готовится новая волна репрессий? Неужели этому не будет конца?.. Так или иначе, Талызина необходимо как можно скорее укрыть от «всевидящего ока». И чем скорее, тем лучше. Пока — с глаз долой из кадров… О том, что он сам рискует, и рискует серьезно, Андрей Федорович старался не думать.

Он присел к столу, побарабанил пальцами по папке, лежащей перед ним. В ней находился подробный отчет Талызина о проведенной операции.

Теперь нужно поразмыслить над тем, чтобы приказ об увольнении Талызина из органов разведки не привлек внимания наркома. Ну что ж, для этого у него, начальника Управления, есть кое-какие возможности. Во всяком случае, он не собирался сдаваться без боя.

x x x

Берия терпеть не мог сквозняков, поэтому стекла машины, в которой он ездил, не опускались даже в самую лютую жару. Он сидел рядом с шофером, глядя вперед почти немигающим взглядом. Те, кто сидел сзади, молчали, не смея перекинуться словом, видели: шеф сосредоточен.

За окнами мелькали старинные уютные особнячки, чередующиеся с унылыми домами казарменного вида.

Эти извилистые улочки и переулки, казалось, таили неведомую опасность, она сочилась из окон, ее источали подворотни.

Машина выбралась из центра, по обе стороны шоссе замелькали низкорослые домишки. Берия облегченно вздохнул, достал квадратик замши и принялся тщательно протирать стекла пенсне. Рассеянно потер лоб, думая о предстоящем разговоре со Сталиным. Хозяин был не в духе последнее время, а поведение его, как всегда, непредсказуемо. Конечно, в его отношении к себе Берия уверен, но все-таки… Мало ли что? Хозяин имеет обыкновение время от времени менять свое окружение. Так убрал он его предшественника — Ежова, разумеется, с убедительной формулировкой — «за преступления против советского народа». А уж на что этот коротышка был изворотлив! И происхождения самого что ни на есть пролетарского, и с послужным списком безупречным — комар носу не подточит. А уж сапоги Хозяину лизал — с вожделением, сладострастием каким-то. Да и в выдумке ему не откажешь. Сочинил, что троцкисты пропитывали в его кабинете портьеры кислотой, в которой растворена ртуть. — чтобы, значит, его, наркома внутренних дел, отравлять понемногу. Вроде бред, выдумка, чушь собачья. Но нужно досконально знать Сталина, его болезненную подозрительность, чтобы понять, что в такой выдумке кроется тончайший психологический расчет.

А что толку? Ничто, в конечном счете, не помогло Николаю Ивановичу. Даже воздействовать на него особыми методами не пришлось. Ежов попросил бумагу, карандаш и, криво улыбнувшись, сказал, что напишет нужное признание. Ясное дело — знал, что от него требуется, с его-то опытом допросов «врагов народа»!

Кунцевская дорога быстро разматывалась, вскоре из-за поворота показалась Ближняя дача.

Сталин сегодня выглядел особенно усталым, каким-то угнетенным. Под глазами набрякли грузные мешки, он старчески сутулился. Берия — в который раз! — подумал, как разительно отличается Хозяин от своих праздничных, помпезных портретов. Ну что ж, так надо. Народ должен всегда видеть своего вождя величавым, сильным, уверенным в себе.

На даче кроме охраны и прислуги никого не было, даже личного секретаря Сталина — Поскребышева.

Сталин принял наркома, как обычно, внизу, в небольшой гостиной, скромно, по-спартански обставленной.

Вошла пожилая женщина с простым русским лицом, принесла две чашки грузинского чая. Это было очень кстати — Берию после дороги мучила жажда.

— Чем порадуешь, Лаврентий? — вскользь бросил Сталин, не спеша набивая трубку.

— Работы много, Иосиф Виссарионович.

— Знаю, знаю твою работу, Лаврентий, — заметил Сталин, и в словах его Берии почудилась насмешливость, заставившая насторожиться.

Впрочем, уже через несколько минут разговора он безошибочным чутьем, которое выработалось многими годами, понял, что на этот раз ничего существенного на него у Сталина не имеется — так, может быть, пустяки, пара-тройка анонимок. Его предположение подтвердилось, когда Сталин дал ему прочитать несколько писем, прошедших сквозь фильтры секретариата, ежедневно разбирающего вороха почты со всех концов страны.

— Я чист перед тобой, Иосиф Виссарионович, — растягивая слова, произнес Берия. И добавил, кивнув на листки, лежащие между ними на чайном столе: — Это все происки врагов.

— Врагов у нас хватает, — согласился Сталин, сильнее пыхнув трубкой. И это коротенькое «нас» окончательно привело Берию в хорошее расположение духа. Он давно уже научился понимать Хозяина с полунамека.

— У меня для тебя добрая весть, Иосиф Виссарионович, — выдержав паузу, сказал Берия.

— Люблю добрые вести. Честно говоря, начал отвыкать от них. — Сталин вынул изо рта трубку и приготовился слушать.

— Удалось получить информацию из глубокого немецкого тыла, со Свинемюнде…

— О новых ОВ? — с живостью перебил Сталин, и желтые глаза его блеснули.

— Да.

— Отличный подарок, — разгладил Сталин усы. Он не спросил, чья это заслуга.

— Что-то Поскребышева не видно?

— У него поручение в Москве. А насчет врагов — все верно, они не унимаются, — повторил Сталин, повинуясь какому-то ходу своей мысли.

— Это так, — подхватил Берия. — У меня накапливается материал на таких людей, что, когда ты получишь его, очень удивишься, Иосиф Виссарионович.

Сталин ухмыльнулся в усы:

— Может, ты и на меня компромат собираешь, а, Лаврентий?

Вместо ответа Берия прижал руки к груди, дав понять, сколь невероятно и кощунственно такое предположение.

Заметив, как Сталин мельком глянул на настенные часы, Берия поднялся, догадавшись, что рассиживаться нечего.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Рамиро Рамирес вставал рано. Это уже вошло в привычку. Осторожно, стараясь не разбудить жену, выскальзывал из-под одеяла, шел на цыпочках на кухню и там наскоро что-нибудь проглатывал. Затем на часок отправлялся побродить, «зарядиться бодростью перед работой», как он сам говорил. Чаще всего Рамиро шел к морю, иногда забредал в порт, где у него было множество знакомых среди докеров.

Сейчас около пяти, Люсию нужно будить в шесть, чтобы она не опоздала на табачную фабрику.

Рамиро прикрыл за собой калитку и, насвистывая, двинулся по каменистой дороге.

Песок и ноздреватые камни приятно холодили босые ноги. Говорят, эти камни вулканического происхождения. Во всяком случае. Рамиро свято верил в это. Он даже стихи сочинил:

Вулкан дохнул —
И туча пепла
Перечеркнула небосвод,
Светило зоркое ослепло,
И пробудилась ярость вод…
Заканчивались они так:
Вот так народ
Дохнет вулканом
И цепи рабства разорвет
И пенным валом
Океанным
Своих мучителей сметет!

Стихи эти Рамиро положил на музыку, и песенку некоторое время распевали, до тех пор пока губернатор не запретил ее, опираясь на «законы военного времени».

После этого Рамиро сочинил песенку о губернаторе, которая едва не стоила ему свободы. Несколько недель ему приходилось скрываться в порту, прячась в пакгаузах, между тюков с товарами…

Он сочинил множество песен, которые распевались в разных уголках Оливии. Но перед каждой новой песней, которую еще предстояло сочинить, он чувствовал робость. Отец когда-то в юности, до женитьбы, много лет работавший подрывником на медных рудниках, рассказывал, что примерно такое же чувство он испытывал каждый раз, поднося спичку к бикфордову шнуру. Все правильно. Разве поэзия — это не огонь?

— И песня, и стих — это бомба и знамя, — вслух повторил Рамирес, отворяя калитку.

В стороне от дороги показался поселок фавел. Жалкие хижины сбились в кучу, как бы стараясь спрятаться друг за друга. Ящики из-под мыла, макарон и прочего товара служили стенами, гофрированное железо и текстолит — крышей.

Рамиресу довелось побродить по стране, он исходил ее из конца в конец и пришел к выводу, что нужда повсюду на одно лицо, неважно, на севере ли ты, где горные отроги припорошены снегом, или на юге, где знойный ветер пустыни опаляет лицо. И запах у нищеты повсюду одинаков: она пахнет пеленками, керосином, дешевыми сигаретами, черствым хлебом — она пахнет беспросветным отчаяньем.

Над некоторыми крышами уже вился дымок.

Подойдя поближе, Рамиро расслышал голоса — звукопроницаемость стенок хижин была такова, что все жители фавел обитали как бы в общей комнате, одной огромной семьей. Да так оно, в сущности, и было — бороться с нуждой можно только сообща. Когда кто-то долго хворал или, получив травму в порту, на табачной фабрике или на руднике, получал пинок от хозяина — шапка шла по кругу. Каждый делился чем мог, подчас — последним.

И здесь, в фавелах, Рамиресу приходилось иногда прятаться от ищеек полиции.

Из-за горизонта показалось солнце. Первые его луча брызнули расплавленным золотом. «Расплавленным золотом», — мысленно повторил Рамиро, усмехнувшись красивому поэтическому сравнению. Он-то в жизни не видел золота — ни в расплавленном, ни в обычном состоянии. Какое там золото!

До приезда в город он понятия не имел, что такое матрас. В семье Рамиро был седьмым ребенком. Родители — сельскохозяйственные рабочие — с утра до ночи гнули спину, чтобы как-то прокормить свое многочисленное семейство.

Выпив в праздник стаканчик-другой кашасы, отец любил с гордостью повторять:

— У меня собственный дом…

Предмет своей гордости родители Рамиро целиком, до последнего кирпича, соорудили собственными руками. До последнего кирпича… Да они и кирпичи-то формовали сами, потому что фабричные стоили слишком дорого.

Детишки помогали как могли — носили инструмент, подавали раствор глины, связывали в пучки камыш для крыши, подметали двор и таскали на свалку строительный мусор.

За строящимся домом отец вырыл круглую яму, и маленький Рамиро, гордый оказанным доверием, с утра до ночи месил босыми ножонками глину, в которую для крепости добавлялся овечий навоз.

Кирпич не обжигали — для этого ведь нужна была специальная печь. Его выдерживали несколько дней на яростном оливийском солнце, отчего кирпич делался твердым, и выкладывали стены, которые медленно, но верно тянулись кверху.

Приходя в сумерки с работы, отец ужинал, отдыхал немного и принимался за дом. Кирпичи он укладывал споро, как заправский каменщик.

— Говорят, если в глину добавить конский волос, кирпич будет несокрушим, — говорил отец.

— Да где его возьмешь, конский волос? — вздыхала мать, подавая кирпич.

— Сойдет и так, — соглашался отец и поправлял рукавом пышный ус, тронутый сединой.

Собственный дом!

Он состоял из одной комнаты. В ней помещались все девять членов их семьи. Пол — земляной, мебель — деревянные топчаны, собственноручно сколоченные отцом, постельное белье — овечьи шкуры…

Из задумчивости Рамиреса вывел приветственный возглас. Из крайней хижины выскочил парень и вприпрыжку бросился навстречу.

— Доброе утро, Рамиро! — произнес он, запыхавшись от быстрого бега.

— Здравствуй, дружище, — остановился Рамирес. — Есть какие-нибудь новости?

— Да.

Рамирес остановился:

— Выкладывай.

— В порт собрался?

— Как видишь.

— Будь осторожен.

— А что случилось? — поинтересовался Рамирес. — Океан обрушился на сушу? Проснулся прибрежный вулкан? Или профсоюз выступил на стороне рабочих?

Парень рассмеялся:

— Ни то, ни другое, ни третье. В порту полно полиции и шпиков.

— Неужели о забастовке пронюхали?

— К счастью, нет. — Парень понизил голос. — Говорят, они наркотики ищут.

Глаза Рамиреса сузились и потемнели.

— Наркотики? — переспросил он.

— Да. Говорят, из-за океана к нам все больше поступает этой заразы.

— Вместе с недобитыми фашистами.

— Вот именно, — кивнул парень. — Говорят, кое-кто помогает гитлеровским молодчикам, которые просачиваются в Оливию… Может, вернешься? В порту опасно.

Рамирес пожал плечами:

— Я не трус.

— О собрании не забыл? В девять вечера, где обычно, — напомнил парень.

— Мне о собрании сказал сам Орландо Либеро.

— Когда начинаете бастовать?

— Т-с-с, — парень настороженно огляделся. — И у ветра есть уши. Наша сила — во внезапности.

— Ну, ладно. А я-то вам зачем?

— Ты нужен нам, Рамиро. Ты напишешь для нас новую песню! И она станет гимном бастующих.

— «И песня, и стих — это бомба и знамя, и голос певца поднимает класс», — продекламировал Рамирес.

— «И песня, и стих — это бомба и знамя»! — восхищенно повторил парень. — Какие слова! Ты растешь, Рамиро, до тебя скоро рукой не дотянешься. Молодчина!

— Это не мои стихи, — усмехнувшись, покачал головой Рамирес.

— А чьи?

— Одного русского поэта.

Дорога сделала поворот. Вдали показались строения порта.

— До вечера. — попрощался Рамирес о парнем.

Времени оставалось немного, а он решил непременно заглянуть к докерам.

В главном порту страны работа не прекращалась круглые сутки. К ночи, правда, темп погрузки-разгрузки замедлялся, но всегда находились нетерпеливые судовладельцы, которые желали как можно скорее загрузить или, наоборот, разгрузить свою посудину, чтобы товар не залеживался, а зафрахтованное судно не простаивало лишние часы: бизнес есть бизнес. Некоторые докеры соглашались на ночную погрузку: хотя работать в темноте, при скудном освещении опаснее, зато двойная плата…

Профсоюз докеров, несмотря на усилия левых, занимал пассивную позицию. В его руководстве окопались люди, далекие от интересов рабочих.

В этих сложных условиях готовилась забастовка.

По мере того как война в Европе близилась к концу, грузооборот в порту увеличивался. Портовые сооружения перестали справляться с нагрузкой, и по решению правительства Оливии в пожарном порядке рядом со старыми возводилось четырнадцать новых причалов.

С полной выкладкой трудились и пограничники вкупе с таможенниками: нужно было тщательно просеивать всех, кто спускался по трапам пришвартовавшихся кораблей, выяснить по мере возможности личность каждого, кто собирался ступить на оливийскую землю.

Подозрительных лиц, прибывающих из-за океана, в последнее время становилось все больше. Сначала, по распоряжению министра внутренних дел, их направляли в специально созданный для иммигрантов лагерь для дальнейшей проверки. Затем подозрительными приезжими заинтересовывался генерал Четопиндо. Не жалея времени, он подолгу беседовал наедине с некоторыми из задержанных, и дело частенько кончалось тем, что по приказу Четопиндо подозрительную личность отпускали на все четыре стороны, после чего она таинственным образом исчезала из поля зрения полиции.

Министр внутренних дел попробовал протестовать против такой «практики произвола», как он выразился.

— Я знаю, что делаю! — отрезал генерал. — Эти люди нужны мне для армии.

— Но они… — начал министр.

— На их политические воззрения мне в высшей степени наплевать, — перебил Четопиндо. — Они знают военное дело, этого достаточно. Кто занимается армией, я или вы?

Собеседник генерала хотел было возразить, что армией должен заниматься, если уж на то пошло, военный министр. Но вовремя прикусил язык. Связываться с Четопиндо было небезопасно. Генерал танковых войск имел большое влияние в армии. «Да будь он неладен, этот надменный щеголь Четопиндо! Хочет окружать себя темным иммигрантским отребьем — на здоровье! Мне свой покой дороже», — мудро рассудил министр внутренних дел. Кроме того, генерала Четопиндо, по слухам, поддерживает могучий северный сосед…

Рамиро Рамирес бросил взгляд на часы, украшающие здание таможни, и решительно ввинтился в портовую толчею. Тут он был своим — рабочие узнавали его, хлопали по спине, отпускали соленые шуточки. Рамиро в ответ улыбался, приветливо кивал.

Верно, в порту было много подозрительных типов. Они шныряли, обменивались на ходу короткими невразумительными репликами, что-то вынюхивали. Но докеры игнорировали их. Они делали свое дело, как всегда, шумно и весело. Может быть, чуточку более шумно, чем всегда.

Мелькнуло знакомое лицо. Рамирес приостановился. Смуглый до черноты человек тоже заметил его. Мгновение Рамирес раздумывал — подойти или нет. Между тем смуглолицый махнул приветственно рукой, показал в улыбке ослепительные зубы и, ловко перепрыгнув бочонок, зашагал навстречу Рамиресу.

— Рамиро! Доброе предзнаменование! — воскликнул он радостно.

Это был Педро, человек неопределенного возраста и неопределенных занятий. Он, правда, числился в почтенном списке оливийских судовладельцев, но кто же в порту не знал, что Педро выполняет разного рода рискованные поручения влиятельных лиц? Что же касается «Кондора» — судна, которое он водил, то поговаривали, что на самом деле оно принадлежит генералу Четопиндо.

И команда у Педро была под стать капитану — головорезы, каких поискать. Кроме того, ходили упорные слухи, что Педро имел касательство к торговле наркотиками. А к торговцам наркотиками у Рамиреса выработалось особое отношение.

Однако не пойман — не вор, а Педро ни разу не был пойман «на горячем».

Рамирес все это понимал, но все-таки не мог победить в себе инстинктивную неприязнь к Педро. В то же время он не мог не отдать должное и неистощимой выдумке Педро, его начитанности, имевшей бог весть какое происхождение, и искрометному веселью, которое прорывалось вдруг, в самый неожиданный момент. Особенно подкупала Рамиреса способность Педро цитировать стихи — причем хорошие стихи, у него несомненно был вкус — и комментировать их на свой лад, иногда довольно-таки неожиданно.

— Встретить священника — к несчастью, встретить певца — к добру! — воскликнул Педро, потрясая руку Рамиресу. — А уж встретить поэта, — он закатил глаза, — к счастью!

Рамирес улыбнулся.

— И я рад видеть тебя, поэт морских просторов…

— Куда мне, — махнул рукой Педро. — Хотя в чем-то, возможно, ты и прав. Я — странствующий морской рыцарь, а это занятие сродни поэзии…

— И контрабанде, — вставил Рамирес.

— Фи, как грубо, — поморщился Педро.

— Правда груба.

— В это чудесное утро, Рамиро, я не собираюсь с тобой ссориться.

Мимо прошел человек в широкополой шляпе. Он окинул их внимательным взглядом.

— Не тобой, часом, интересуются эти молодчики, которые наводнили порт? — спросил Рамирес.

Педро вынул портсигар — необычный, дорогой, — не спеша закурил. Сладковатый дымок сигареты показался Рамиресу каким-то необычным.

— Послушай, Рамиро, — сказал Педро, гася зажигалку, — что это ты сегодня такой колючий? Когда мы в прошлый раз разговаривали с тобой в порту…

— Это было несколько месяцев назад, — перебил Рамирес. — Где ты пропадал? Болел?

— Занят был, — пробормотал Педро, отводя взгляд. Он выпустил дым и предложил: — Присядем на минутку.

— Я тороплюсь. В другой раз.

— Прошу тебя, Рамиро. Я искал тебя. Знаю, что ты утром заглядываешь в порт…

Они отошли в сторонку, в длинную тень, отбрасываемую пакгаузом, и сели на поваленный бочонок.

Ритм портовой жизни нарастал, учащался. Все пронзительнее визжали лебедки, стремительней проносились автокары, с глухим звуком тут и там хлопались оземь туго набитые мешки, ящики, контейнеры. Впрочем, эта симфония труда была настолько привычной, что Рамирес не замечал ее.

— Так где же ты пропадал, рыцарь морей? — повторил Рамирес свой вопрос.

— Там, где и положено рыцарю морей: в море, — ответил Педро, усаживаясь поудобнее.

— Промышлял?

— Каждый из нас промышляет в этой жизни, — философически заметил Педро.

Рамирес тихо произнес:

— Знаю, чем ты промышлял…

— Нет! — воскликнул Педро, вскочив с места. — Чего не было, того не было.

Рамирес усмехнулся:

— Так я тебе и поверил.

— Не занимался я наркотиками, — резко жестикулируя, воскликнул Педро. — Хочешь, поклянусь божьей матерью? Или памятью предков?

— Которых ты себе выдумал, — вставил Рамирес.

Смуглое лицо Педро напряглось.

— Ври, да не завирайся, — сказал он хрипло.

Рамирес пожал плечами:

— Разве не так?

Педро промолчал. Он выплюнул окурок, тщательно вдавил его в землю и затем вкрадчиво начал:

— Видишь ли, Рамиро, я всегда считал тебя своим другом, несмотря на твои шуточки. Но согласись, каждый человек должен заниматься тем делом, которое ему по душе. Ты, например, песни сочиняешь да по стране с гитарой колесишь…

— А ты?

— Я?.. О себе не буду говорить, ты и так меня насквозь видишь. У тебя взгляд пронзительный.

— Вижу, Педро.

— Разве я виноват в том, что господь прорубил у берегов Оливии Королевскую впадину и сделал ее удобной для морского порта? Разве я виноват в том, что есть на свете шхуны, и соленый ветер, и свобода? Разве я виноват в том, что мой прадедушка…

Рамирес сделал попытку подняться, но Педро его усадил.

— Ладно, к черту прадедушку, — сказал он, перейдя с патетики на обычный тон. Переход был настолько неожиданным, что Рамирес расхохотался.

— У меня к тебе дело, Рамиро, — сказал Педро.

— Выкладывай.

— Хочешь войти ко мне в долю? Барыши, само собой, честно пополам.

— Зелье ввозить контрабандой? Или марихуаной торговать, которую ты сейчас выкурил? — поинтересовался Рамирес.

— Ты наблюдателен, это хорошо, — сказал Педро. — Что же касается наркотиков и контрабанды, то это пустяки, — пренебрежительно махнул он рукой. — Нет, я предлагаю открыть дело на паях. Настоящее, с размахом. Солидное, выгодное дело.

— Например?

— Например, основать фирму, занимающуюся трансатлантическими перевозками. Или, еще лучше, покупать земельные участки и строить на них дома, а потом продавать их. Говорят, теперь, после войны, земля начнет сильно дорожать…

Рамирес поправил волосы, упавшие на лоб.

— Война еще не кончилась, — заметил он. — Если верить нашим газетам, у Гитлера есть шансы.

— Гитлер находится при последнем издыхании, — сказал Педро. — Немцы драпают так, что пятки сверкают.

— Ты был там, что ли?

— Я знаю, что говорю.

Рамирес сощурился:

— У меня к тебе один вопрос, Педро.

— Давай хоть сотню.

— У тебя есть штаны?

— Какие штаны? — опешил Педро.

— Я имею в виду, еще одна пара штанов, кроме тех, которые на тебе, — пояснил Рамирес.

— Думаешь, у меня нет денег? — обиделся Педро. — У меня, если хочешь знать, есть золото и драгоценности. А это деньги, много денег.

Рамирес покосился на Педро.

— Думаешь, украл? Ограбил? — продолжал Педро. — Нет, — покачал он головой, — я заработал свой капитал честным трудом. Так что, по рукам?

— Мне надо подумать о твоем предложении, — сказал Рамирес со значением.

— Да что там думать? — загорячился Педро. — Счастье само плывет тебе в руки, а ты нос воротишь. Подумай если не о себе, так о Люсии. Я за эти деньги головой рисковал, сквозь ад и чистилище прошел…

— А конкретней?

Педро поднял палец:

— Тайна.

— Как же я могу быть твоим компаньоном, — усмехнулся Рамирес, — если ты таишься от меня?

— Если примешь мое предложение, я все расскажу тебе, — заверил Педро.

— Все?

— Как на исповеди.

— Странная штука все-таки получается, — произнес задумчиво Рамирес. — Ты вносишь в дело капитал. Но у меня-то капитала, как тебе известно, нет, если не считать долгов. Какие же мы с тобой компаньоны?

— У тебя есть капитал, Рамиро, — ответил Педро. — Твое честное имя. И честные руки. Если хочешь знать, ты единственный человек, которому я доверяю, во всей Оливии. На тебя можно положиться, это главное. Ну, что скажешь?

— Послушай, Педро, — вдруг сказал Рамирес, — за время твоего отсутствия здесь, в порту, произошли некоторые события.

Педро насторожился.

— Какие события?

— Несколько раз бастовали докеры.

— Ну и что?

— Бастовали неудачно, потому что не могли толком договориться между собой.

Педро нетерпеливо пожал плечами.

— В результате последовали массовые увольнения, — продолжал Рамирес. — Люди ютятся в фавелах, проедая последние крохи. Пойдем со мной, я покажу тебе, как они живут, и ты сам убедишься, что…

— У меня нет времени на пустяки, — перебил Педро.

— Я, со своей стороны, тоже предлагаю тебе дело, Педро, — объявил Рамирес. — И согласен быть в этом деле твоим компаньоном.

— По рукам, — обрадовался Педро. — А какое, собственно, дело ты придумал?

— Нужно помочь тем, кто на грани гибели. Твои деньги…

— Мои деньги — это мои деньги! — зло перебил Педро. — Много вас найдется, голодранцев, прихлебателей…

Рамирес встал.

— Подумай о моем предложении, — сказал он спокойно. — Свои деньги ты лучше поместить не сможешь. Если они у тебя есть, конечно, — добавил он.

— Не беспокойся, есть, да не про вашу честь! — Педро мрачно сплюнул.

x x x

Получив телеграмму из пылающей Европы, генерал Четопиндо ждал гостя.

В предвидении скорого и неминуемого краха «тысячелетнего рейха» нацистская верхушка загодя готовила для себя логова и убежища где только можно. Одним из звеньев, а точнее сказать — опорных пунктов этой деятельности была южноамериканская республика Оливия.

Выбор был сделан благодаря давним связям с генералом Четопиндо, который явно сочувствовал нацистам. Правда, мешало достаточно сложное положение в Оливии. Большим влиянием, особенно в последнее время, здесь начали пользоваться левые, демократические силы.

Но и у правых были свои козыри, и главным из них, несомненно, честолюбивый, властный генерал Четопиндо, за которым стояла оливийская армия.

У Четопиндо, отпрыска одной из самых аристократических оливийских фамилий, струилась в жилах толика крови немецких рыцарей, чем генерал особенно гордился.

С юных лет Четопиндо воспитывался в почтении и любви ко всему немецкому, а перед началом второй мировой войны, в 1936 году, по приглашению своего дальнего родственника, одного из заправил гитлеровского рейха, побывал в Германии, на всемирной Олимпиаде.

Берлин, правда, не очень понравился Четопиндо, он показался ему серым, скучным, продымленным городом. Однако военные испытательные полигоны, которые показали Четопиндо в знак особого доверия, произвели внушительное впечатление.

Понравилась генералу и Олимпиада. Он, правда, не разбирался в спортивных тонкостях, но ему пришлась по душе помпезность, с которой это мероприятие было обставлено.

Поездил Четопиндо и по стране, и отнюдь не с туристскими целями. Представляя интересы одной из самых значительных оливийских экспортно-импортных фирм, генерал завязал, как ему казалось, небезвыгодные контакты.

Четопиндо, возможно, достиг бы и большего, но уже тогда у отпрыска старинного рода, обладающего явными признаками вырождения, обнаружилось чрезмерное увлечение как алкоголем, так и особого рода курением. По этой причине частенько деловые переговоры, происходившие в чинной и чопорной обстановке горного замка либо солидного офиса, не могли прийти к завершению «по техническим причинам».

Впрочем, вскоре деловые партнеры, которые были уполномочены вести с гостем переговоры, превратили беду во благо и, доведя Четопиндо до необходимой кондиции, добивались от генерала всего, чего хотели. Нужно, правда, сказать, что они не злоупотребляли этим, следуя указаниям того, чье имя мало кто в Германии мог произнести без трепета.

Тот, кто давал эти указания, пояснил свою позицию на одном из совещаний в узком кругу: великой Германии нужен не один оливиец и не одна оливийская фирма, а вся Оливия. Хищные щупальца немецкого капитала, протянувшись через океан, вцепились в южноамериканскую республику, оплетая ее.

…Теперь, когда «непобедимый» рейх находился при последнем издыхании, партийный бонза вместе со своим подручным Карлом Миллером и рассчитывал добраться до Оливии, чтобы на первых порах там укрыться. Однако бонза погиб, и Миллер, посвященный в планы шефа, остался в одиночестве.

Что ж! Если разобраться, может быть, это не так плохо, рассудил Миллер. По крайней мере, будет больше возможностей проявить собственную инициативу, развернуться на новом месте. Покойный шеф не раз говорил, что генерал Четопиндо пользуется немалой властью в стране и отличается, кроме того, чрезмерным честолюбием. Говорил он и о слабостях генерала. Попытавшись сыграть на них, можно чего-нибудь добиться. Ну, а помимо всего прочего, должен же генерал, в жилах которого течет немецкая кровь, сочувственно отнестись к опыту великой Германии?! Пускай этот опыт не слишком удачен, не все ведь потеряно!.. Как знать, быть может, именно Оливии в недалеком будущем предопределено стать источником возрождения нацизма в мире, и заслуга в этом будет принадлежать ему, Миллеру.

Так в свободные минуты размышлял похудевший и загоревший под океанским солнцем Миллер, между тем как захваченный у французов корабль, ведомый капитаном Педро, после многих приключений приближался к берегам Оливии.

Едва бывшая «Пенелопа», сменившая название на «Кондор», пришвартовалась, Педро убедился, что его пассажир говорил правду: Миллера ждали.

Карла доставили к Четопиндо, и генерал имел с ним продолжительную беседу.

Четопиндо встретил Миллера поначалу настороженно: ведь тогда, в 1936 году, когда генерал был в Берлине, их познакомили только наскоро.

Много дней генерал приглядывался к Миллеру, изматывал долгими разговорами, весьма подозрительно смахивающими на допросы. За любезной улыбкой хозяина скрывалась железная воля, хватка хищного зверя.

Особенно детально расспрашивал Четопиндо об обстоятельствах гибели шефа Миллера. Тут Карл старался быть предельно точным и подробным, понимая, что у генерала могут быть и другие источники информации: о связях Четопиндо с нацистской верхушкой Миллер был достаточно осведомлен.

Однажды утром, придя на назначенную очередную аудиенцию к генералу, Миллер застал дверь его шикарного кабинета запертой. Добиться чего-либо вразумительного от охраны не удалось. Однако Карл еще на борту «Кондора», а затем захваченной «Пенелопы», общаясь с капитаном Педро и его командой, научился немного разбираться в испанском. Теперь, в Оливии, он старался каждый день расширить свои познания, понимая, что без знания языка ни о каком успехе говорить не приходится.

В этот день его знания пригодились.

Выйдя из особняка, который занимало ведомство генерала, Миллер остановился в раздумье, не зная, куда идти. Город он знал слабо, к тому же и с деньгами было не густо: генерал держал его на скудном пайке.

Хорошо бы закатиться в местный ресторан, но не расплачиваться же с официантом кольцами и золотыми коронками, в самом деле?!

Из особняка вышли два чиновника в штатском и, о чем-то толкуя, обогнали Миллера. До него донеслось имя — Четопиндо, и он навострил уши. Чуть прибавив шаг, он шел за ними и из обрывков разговора уловил, что генерал сейчас «снова в нерабочем состоянии».

Правда, всего через четыре дня генерал встретил Миллера в своем кабинете свежий как огурчик.

— Не мог увидеться с вами в назначенное время, — сказал Четопиндо, не сочтя нужным извиниться. — Срочная поездка… В отдаленный штат.

Миллер сказал:

— Я так и понял.

Генерал пытливо посмотрел на него, но выражение лица Миллера было невинным.

— Дело чрезвычайной важности, — добавил Четопиндо. — Но теперь я к вашим услугам. Надеюсь, даром время не теряли? — неожиданно подмигнул он. — Оливийские красавицы славятся во всем мире.

В этот день они говорили особенно долго. По ноткам фамильярности, которые начали проскальзывать в генеральских словах, Миллер заключил, что тот наконец-то признал его своим. Впрочем, с выводами спешить было рано.

— Что ж, попробуем поработать вместе, Карло, — небрежно бросил Четопиндо, когда они прощались. — Ваши рекомендации я не собираюсь сбрасывать со счетов. Дел в стране очень много, мне необходим помощник, на которого я мог бы положиться, как на самого себя.

Они стояли друг против друга — высокий, все еще щеголеватый Четопиндо и едва достающий ему до плеча Миллер, нервно поправляющий очки, купленные в Оливии взамен потерянного пенсне.

— Нет порядка в стране, — вздохнул Четопиндо. — Видели, как мальчишки продают на улицах «Ротана баннеру»?

Миллер кивнул.

— А знаете, чья это газета?

— Знаю.

— Всякая нечисть поднимает голову, — сжал Четопиндо кулаки. — Но погодите, дайте срок! Мы всем им скрутим головы. Ну, а что касается вас… — Генерал подумал, облизал губы. — Могу сказать одно: ваше продвижение будет зависеть только от вас. Только от вас, Карло, — подчеркнул он. — Я понятно говорю?

— Понятно, — вытянулся в струнку Миллер.

— Мне нужен верный человек. Преданный, готовый выполнить любой мой приказ. Готовый за меня, за мое дело в огонь и в воду. Только с такими людьми мы сможем возродить несчастную Оливию.

Продолжая пожирать Четопиндо глазами, Миллер разглядел у того, видимо тщательно разглаженные массажистами и присыпанные пудрой, мешки под глазами. Да и румянец, казалось бы свидетельствующий о несокрушимом здоровье, был какого-то горячечного оттенка.

Миллер перехватил взгляд Четопиндо и поспешно отвел глаза.

— Вот что, — сказал генерал. — Я замыслил для начала одно дело, в котором у вас будет возможность проявить себя. Но от вас потребуется мужество…

Карл внутренне напрягся: видимо, Четопиндо сейчас объявит необходимые условия их дальнейшего сотрудничества. Однако генерал явно передумал посвящать немца в свои планы.

Четопиндо посмотрел на часы и вскользь заметил:

— Вы слишком небрежно храните свои драгоценности. Я велел моим ребятам спрятать их в более надежное место.

Побледневший Миллер едва сдержался, но промолчал.

— Воздержитесь сегодня от развлечений, — произнес Четопиндо. — Завтра в пять утра за вами заедет машина.

x x x

Дорога, взяв старт в порту, бежала вдоль океанского побережья. Говорили, что эта дорога начинается в Королевской впадине, а кончается в бесконечности. Действительно, это была самая длинная дорога в стране. И самая новая — ее прокладку закончили совсем недавно.

Тихий океан в это жаркое безветренное утро вполне оправдывал свое название. Если посмотреть вдаль, то можно было заметить, что широкий лоб океана, как всегда, изборожден морщинами волн, но сегодня они были мелкими, набегающими покорно и робко.

Машина Четопиндо шла без обычной охраны.

Промелькнул поселок фавел, и снова вдоль пустой дороги потянулся пустынный пейзаж. Накатанный до блеска битум лоснился, как спина грузчика.

Миллер с интересом глядел в окно. Голая равнина кое-где оживлялась экзатичными растениями, которые заставили его вспомнить уроки географии в дрезденской гимназии.

— Раньше я видел кактусы только на картинках, — заметил Миллер, опуская до отказа стекло машины.

Четопиндо, откинувшись на спинку сиденья, покрытого мексиканским ковром ручной работы, принялся методически раскуривать гавану.

— Кактусы необходимы народу, — неожиданно изрек он, пуская дым в сторону Миллера.

— Простите, не понял? — переспросил тот.

— Кактусы содержат мескалин, — лаконично пояснил Четопиндо.

— Наркотик?

— Наркотик.

Миллер умолк. Он посмотрел на мальчишеский затылок шофера, на его неправдоподобно широкое сомбреро, слегка откинутое назад, покосился на яркое, как оперенье попугая, одеяние генерала: не поймешь — военное или штатское, и подумал, что все в этой стране чуждо и непривычно. Понадобится какое-то время, чтобы хоть чуть-чуть понять Оливию, ее обычаи и психологию мышления коренных жителей этой страны. Кто их разберет, этих смуглокожих!

Генерал стряхнул под ноги пепел и, ткнув сигарой вперед, спросил:

— Нравится дорога?

— Хорошая.

— Много у вас таких в Европе?

Четопиндо говорил по-немецки вполне сносно, хотя и с акцентом, который напомнил Миллеру смуглолицего капитана Педро. Как ни странно, оказалось, что капитан «Кондора» назвался своим настоящим именем. Генерал, хотя и не прихватил с собой охрану, взял и в этот вояж семизарядный кольт, автомат и полдюжины гранат: с оружием Четопиндо не расставался ни при каких обстоятельствах, даже когда принимал ванну.

— В Германии попадаются дороги не хуже, чем эта, — ответил Миллер. Он старался нащупать верный тон и вообще правильную линию поведения в разговоре с этим щеголеватым генералом, обладающим огромной властью. Последнее Миллер понял сразу, едва только высадился в порту.

Черт его знает, как с ним надо говорить!

Принять-то Миллера он, в конечном счете, принял и взял под свою опеку, но что у него на уме? Честно говоря, этот вопрос больше всего мучил Миллера. Кроме того, его беспокоило, что сумка, с таким трудом доставленная сюда, неожиданно перекочевала к Четопиндо.

— Большинство автострад в Германии построил Гитлер, когда пришел к власти, — сказал Миллер.

Четопиндо улыбнулся.

— Вот как! А я и не знал, что Адольф Гитлер — дорожный инженер.

— Гитлер велел строить автострады, чтобы дать работу немецким безработным, — невозмутимо пояснил Миллер.

Четопиндо вышвырнул окурок в открытое окно машины. Солнце начинало припекать, в окно вливалась тугая струя нагретого воздуха.

— Уроки истории следует запоминать и извлекать из них пользу. Гитлера погубили не союзники, — сказал генерал. — Гитлера погубили вы, его солдаты и помощники. Что же касается дороги, по которой мы едем, то ее целиком построили заключенные. И в пустыне прокладывали, и в горах тоннели пробивали. Так сказать, перевоспитывались трудом, хотя и мерли как мухи.

Миллер с облегчением вздохнул. Похоже, этот Четопиндо свой человек. С ним можно иметь дело.

— Трудовое перевоспитание мне знакомо, — сказал Миллер.

— Вы были заключенным? — посмотрел Четопиндо на своего собеседника. — Странно. Кто бы мог подумать!..

«Шутник! — с внезапной неприязнью подумал Миллер. — Попал бы ты ко мне в лагерь…» В памяти всплыл небольшой плац, выбитый десятками тысяч ног, ободранное мертвое дерево, на котором за руки подвешивали проштрафившихся заключенных — кого на пятнадцать минут, кого на тридцать, а кого и на все четыре часа. Наказание выдерживалось с немецкой пунктуальностью, по хронометру старшего офицера охраны. Близ плаца с полной нагрузкой работал крематорий, днем и ночью выбрасывая в небо черные клубы жирного дыма. Да, это было суровое время и суровая работа для блага нации.

— Нет, я не был заключенным. Наоборот, я занимался их перевоспитанием.

Генерал засмеялся:

— Вас трудно вывести из себя, друг мой. Между прочим, я знаю о вас гораздо больше, чем вы думаете.

Миллер посмотрел на худое, с хищным носом, лицо Четопиндо и непроизвольно сжал кулаки. Врезать бы в этот подбородок, да со всего размаха, чтобы шейные позвонки затрещали!

— Отчего вы завели руки за спину? — поинтересовался Четопиндо.

Миллер вздрогнул:

— Старая привычка.

Дорога внезапно втянулась в заросли кактусов. Колючие растения то подступали к самому полотну, грозя шагнуть на проезжую часть, то отступали немного.

— Я не совсем уловил вашу мысль, генерал, — нарушил паузу Миллер.

— Относительно мескалина?

— Да.

— Мысль проста: наркотик, конечно, яд, но лучше разрешить народу наркотик, чем левые взгляды, — отчеканил Четопиндо. — По крайней мере, такова моя точка зрения. К сожалению, не все в правительстве ее разделяют. Что поделаешь! У нас в верхах засилье гнилых либеральных элементов. Но это до поры до времени, друг мой, — добавил генерал, по-отечески хлопнув Миллера по плечу.

Миллер навострил уши. Но генерал снова ушел от главного разговора. Возможно, он не хотел вести его при шофере. Шикарная машина, в которой они мчалось, обладала одним существенным недостатком: в ней нельзя было отделить стеклом кабину шофера, если бы пассажиры пожелали этого.

— От удачного завершения дела, которое мы с вами задумали, Миллер, зависит многое, — неожиданно заметил Четопиндо.

«Мы с вами задумали»! Что бы это значило? Едва Миллер ступил на оливийскую землю, таможенники — или, черт их знает, кто были эти широкомордые парни в штатском, — втащили его в приземистое кирпичное здание и впихнули в маленькую комнатку с единственным зарешеченным окном. Через несколько минут отворилась дверь, и в комнату вошел этот человек, назвавшийся генералом Четопиндо. Он показался Миллеру огромным пестрым попугаем. Однако этот попугай все дни держит его в напряжении… И вот они мчатся в Четопиндо по этой превосходной автостраде, у Миллера время от времени нет-нет да и сожмется сердце, как только вспомнит о неведомо куда уплывших ценностях.

Генерал вытер лоб белоснежным платочком.

— Жаль вашего погибшего шефа, — сказал он, аккуратно складывая платок. — Сильный был человек. Такие люди нужны моей стране, которую рвут на части эти подлые людишки, которые называют себя демократическими элементами. У него были железные руки, а главное, железное сердце. — Четопиндо покосился на затылок шофера и, не докончив фразу, сунул платок в карман.

В машине стало душно. Миллер расстегнул воротник, но это не принесло никакого облегчения.

— О вашей поклаже не беспокойтесь, — неожиданно сказал Четопиндо, как бы угадав мысли Миллера. — Могу вас заверить, что она в надежных руках и послужит нужному делу.

Миллер вздохнул.

Четопиндо просверлил его долгим взглядом:

— А пока что и вы должны исчезнуть. — И, испытующе выдержав паузу, добавил: — Кто его знает, как повернется дело после войны. У левых длинные руки. Если они начнут вылавливать беглецов третьего рейха… Короче говоря, нужно хорошенько позаботиться о том, чтобы им не помогли ни фотокарточки, ни оттиски пальцев, взятые из досье некоего Карла Миллера. Не так ли?

Миллер встревоженно показал глазами на шофера.

Четопиндо стал говорить потише, но по тому, как покраснели уши шофера, Миллер догадался, что тот слышал последние слова генерала, а значит, и весь их предыдущий разговор.

— Напрасно беспокоитесь, Миллер, — сказал Четопиндо, угадав мысли немца. — Я уверен, что Гарсиа будет молчать!

Миллеру очень не нравилась откровенная болтовня Четопиндо в присутствии третьего лица, но он никак не высказал своего недовольства.

— Вот очки вам ни к чему, — сказал внезапно Четопиндо, посмотрев на Миллера. — Придется от них избавиться. Слишком приметная улика.

— Я не могу без них, — сказал Миллер.

— Что у вас со зрением?

— Близорукость.

— Лишь бы не политическая, — сострил Четопиндо. Миллера уже не шокировали эти нелепые потуги на остроумие. — Сколько у вас диоптрий?

— Минус две.

— Пустяки. Выбросим очки и поставим вам контактные линзы, — безапелляционно решил генерал.

Теперь палящие лучи солнца падали отвесно, и духота в машине становилась нестерпимой.

Миллер дышал открытым ртом, разевая его словно рыба, которую вытащили из воды. Он не успевал вытирать обильный пот.

— Мне Педро успел рассказать в порту вашу «одиссею», Миллер, — сказал Четопиндо, вытаскивая новую сигару. — Прямо-таки мир приключений!

Машина промчалась по мосту, переброшенному через могучую реку. Вода в ней была мутная, желтоватого цвета.

— Весенний наводок? — спросил Миллер.

— Осенний, — неожиданно поправил Гарсиа, полуобернувшись к Миллеру.

— Наш уважаемый шофер прав, — сказал Четопиндо. — В Оливии все наоборот: в Европе весна — у нас осень, в Европе лето — у нас зима, в Германии — нацист, у нас — деятель демократического фронта. Недурно, а? — Он подмигнул Миллеру и захохотал, довольный собственным остроумием.

Миллеру, однако, было совсем не до смеха. Он подумал, что генерал Четопиндо ведет себя как провокатор, столь откровенно разговаривая при шофере.

Солнце между тем продолжало усердно согревать мчащуюся машину. «Черт бы побрал эту духотищу!» — выругался он про себя. Все вокруг вдруг показалось ему бесконечно чужим.

Что ни говори, а вне привычной концлагерной обстановки, где, особенно в последние месяцы, он пользовался почти неограниченной властью над военнопленными и упивался собственной значимостью, Миллер чувствовал себя потерянным, все вызывало у него глухое раздражение. А тут еще эта несносная жар»…

— Скоро приедем? — спросил Миллер.

— Минут через сорок пять, — ответил Четопиндо, посмотрев на часы.

После того как миновали широкую реку, окрестный ландшафт резко изменился.

С каждым километром заросли по обе стороны дороги становились все гуще, и Миллер подумал, каких невероятных усилий стоило пробить сквозь них автостраду.

— Вам, Карло, нельзя выходить на солнце с непокрытой головой, — сказал Четопиндо, покосившись на Миллера. — Оно прихлопнет вас в два счета. Когда приедем на место, раздобудем для вас у старины Шторна сомбреро. Такое, как у Гарсиа, — добавил он, кивнув на шофера.

— Я читал, что в жарких странах, таких, как ваша, — сказал Карло, — лучше всего защищает голову от солнца тропический пробковый шлем.

Четопиндо улыбнулся насмешливо, и Миллер понял, что в чем-то попал впросак.

— Бьюсь об заклад, что во всей Оливии вы не найдете ни одного тропического шлема, если не считать краеведческих музеев, — проговорил Четопиндо.

— Почему?

— Потому что пробковый шлем стал в нашей стране символом колониального угнетения, — пояснил генерал. — В пробковых шлемах ходили белые колонизаторы, а Оливия изгнала колонизаторов еще в прошлом веке. Так что не советую заводить у нас речь о тропическом шлеме: вас могут неправильно понять со всеми вытекающими отсюда последствиями… Верно я говорю, Гарсиа? — возвысил голос Четопиндо, перекрывая урчание мощного мотора.

Шофер улыбнулся:

— Верно.

— Когда твоя свадьба, Гарсиа?

— Через двенадцать дней, — сразу же отозвался шофер.

— Поздравляю!

— Спасибо, генерал, — ответил Гарсиа, на мгновение обернувшись.

— Его невеста — дочь Орландо Либеро, — сказал Четопиндо, обращаясь к Миллеру.

— А кто это?

— Сразу видно, что вы новичок в этой стране.

Миллер привалился к открытому окну машины, тщетно стараясь освежиться.

— Эге, да вас совсем развезло, голубчик, — присвистнув, протянул Четопиндо.

— Может, остановимся на минутку? — попросил Миллер. — Мне нехорошо.

— Сейчас вам станет хорошо, — пообещал Четопиндо, вытаскивая из кармана портсигар.

Закурив, генерал посмотрел в осоловелые глаза немца и, улыбаясь, покрутил ручку и полностью закрыл окно.

— Ты, Гарсиа, привычен, с тобой от малой дозы ничего не случится… — донеслось как бы издалека до Миллера.

Машина быстро наполнилась ароматным, сладковатым дымом сигары. «Зачем он окно закрыл? И так дышать нечем», — подумал Миллер, но высказать эту мысль у него уже не хватило сил: голова безвольно откинулась на спинку сиденья, странное онемение разлилось по телу. То ли от жары, то ли от быстрой езды, то ли от обилия новых впечатлений его вдруг одолела непреодолимая сонливость. Засыпая, он подумал о странной вещи: хотя капитан Педро курил дешевые сигареты, а генерал Четопиндо — дорогие гаванские сигары с золотым обрезом и стилизованной короной, дым от тех и от других припахивал одинаково.

Миллер погрузился в забытье, глубокое как пропасть. Ему приснился необычный сон, причудливый, хаотичный, рваный.

…Безлюдный порт, безлюдный город. Старинная ратуша, острокрышие, словно игрушечные домики. По рельсам мчится грузовой трамвай, только вместо колес у него ноги заключенных. Десятки, сотни ног, в сбитой обуви, кровоточащие. Они мелькают, перебирая изо всех сил, башмаки стучат о булыжник — отсюда грохот… Миллер врывается в будку водителя и обнаруживает там заключенного француза. В тот же момент трамвай останавливается. Ноги заключенных разом подкашиваются, и вагон опускается на дорожное полотно: буммм!..

Они выскакивают из вагона — Педро, его команда и Миллер — и углубляются в узкую извилистую улочку, по пояс погруженную в молочный туман. Позади слышен топот. Погоня!

Миллер, бегущий сзади, оборачивается: их догоняют ноги заключенных, вырвавшиеся из-под трамвая. Только ноги, лишенные туловищ. А может, туловища скрыты туманом?..

С каждой секундой ноги все ближе. Миллер хочет крикнуть, но ему не хватает воздуха. Ноги почти настигают беглеца, они сейчас затопчут его!..

Единственное спасение — стать невидимым, исчезнуть, но это невозможно. В детстве — это было еще в Дрездене — отец читал ему старую книжку, где рассказывалось о злоключениях одного коммивояжера, который превратился в насекомое. Если можно было бы последовать его примеру! Но увы!..

Преследующие его ноги вдруг в нерешительности замедлили бег. Педро на ходу оборачивается и протягивает ему руку, и в то же мгновение преследователи, почти настигшие его, исчезают, словно растворившись в тумане, а вместо них появляется капитан затонувшего «Кондора». Он отыскивает нужный дом, стучит в дверь.

— Педро, бродяга! Какими судьбами? — восклицает хозяин, который долго боялся отворить.

— Есть дело, старик, — отвечает Педро.

Они рассаживаются вокруг старинного дубового стола, занимающего добрую половину комнаты.

Хозяин суетится, поглядывая на неожиданных гостей, на столе появляются несколько жестяных банок с пивом, нехитрая закуска — килька да кусок булки.

— Все, что удалось раздобыть по карточкам, — бормочет хозяин, словно оправдываясь.

— Богато живешь, — замечает Педро, вертя в руках банку с пестрой наклейкой. — И пиво по карточкам получаешь?

— Что ты! — несмело, вроде бы виновато, улыбается хозяин. — Я поступил на пивной завод. Теперь это, наверно, единственное в городе предприятие, которое работает.

Он сыплет и сыплет словами, частит, и Миллер замечает, что руки хозяина дрожат.

— Хорошо, что ты пришел с ребятами, Педро, — продолжает хозяин.

— А что? — переспрашивает капитан.

— На днях в порт должно прийти судно за грузом пива. Французское. Рабочих рук не хватает, грузить ящики некому. Вот я и подумал, что…

— Я сам подумаю, чем нам заняться, — резко перебивает его Педро. — Скажи-ка лучше, в городе тихо?

Хозяин пожимает плечами.

— Ты же сам видишь — город словно вымер. А что будет через час — один господь знает.

Педро кивает, что-то обдумывая. Слава богу, на Миллера не смотрят. Он с наслаждением грызет маринованную кильку, потягивает пиво, погружая в него жесткие усы.

— Ты с «Кондором», Педро? — спрашивает старик.

Педро делает неопределенный жест.

— Оставлять судно в порту опасно, — бормочет хозяин. — Немцы вот-вот могут вернуться, они начнут искать вас, и след приведет сюда…

— Не волнуйся, божья коровка, — хлопает его по плечу Педро, — «Кондор» уже не отыщет ни один человек в мире.

— Вы спрятали его?

— Само собой.

— В бухте?

— Дальше, дружище, значительно дальше. «Кондор» на дне морском. Отплавался, бедняга… — Педро в нескольких словах рассказывает хозяину о своих злоключениях, не забыв упомянуть и Миллера.

— Почему у вас на улицах пусто? — решился спросить кто-то из матросов. Миллер впервые услышал его голос.

— Город восстал, — ответил хозяин. — Часть гарнизона мы сбросили в море, остальные боши удрали.

— С каких пор ты занимаешься политикой, старина? — усмехается Педро.

— Это не политика, а самозащита, — отвечает хозяин. — Теперь вот ждем карательную экспедицию. Такие дела, будь они неладны… Ты-то что хотел? — вдруг в упор спрашивает он Педро.

— Нужно воскресить «Кондор».

— Воскресить, говоришь?

— Вот именно.

— Я не всевышний.

— Зато ты знаешь в порту все ходы и выходы. Можешь ты раздобыть мне посудину, похожую на «Кондор»?

Хозяин почесал затылок. Все смотрят на него, ожидая ответа.

— Есть у меня на примете один ботик, — произносит он наконец. — Владельца я знаю, с ним можно столковаться. Название на борту сменить — пара пустяков… Но сам понимаешь, нынче такое время, что…

— Ты о деньгах, что ли? — перебивает Педро.

— Какие сейчас деньги…

— У нас есть золото.

— Это другое дело! — обрадованно восклицает хозяин.

— Вот он заплатит за все, — Педро указывает на Миллера.

Услышав эту двусмысленную фразу, Миллер вздрогнул и… проснулся от не слишком вежливого толчка генерала Четопиндо. Да, такого разговора не было тогда в Нильсене, но он вполне мог быть.

Сон казался Миллеру реальным до ужаса. И наоборот — мчащуюся машину, подтянутого генерала Четопиндо и юного шофера Гарсиа он воспринимал как нечто нереальное.

Четопиндо опустил стекло и выпустил дым из кабины.

— Держу пари, вы видели сон, Миллер.

— Видел…

— Дикий, красочный, гротескный.

— Откуда вы знаете?

— Так всегда бывает. Первая доза марихуаны действует как первая любовь, — пояснил генерал и похлопал по портсигару.

Машина свернула с дороги и, подпрыгивая, ехала теперь по узкой просеке. Ветки, скрежеща, царапали кабину. Они смыкались, образуя закрытый коридор. Миллер с трудом приходил в себя. Голова казалась набитой ватой. Почему-то подумалось, что сверху просека не видна.

Они ехали довольно долго, подминая и ломая молодые побеги кустарника. Колея поросла травой и была еле заметна. Видно, этой дорогой ездили редко.

Наконец по сигналу Четопиндо Гарсиа остановил машину.

Перед ними возвышалась высокая, ослепительно белая ограда. Миллер, сколько ни всматривался, не мог обнаружить в стене никаких признаков ворот.

Четопиндо вышел из машины, захлопнул за собой дверцу, сделал несколько шагов, разминая затекшие ноги. Несмотря на утомительную дорогу, жару и несколько выкуренных в пути «сигар мечты», генерал выглядел свежо. «А может, благодаря сигарам?.. Выступает словно цапля, проглотившая лягушку», — подумал Миллер. Сам он чувствовал себя совершенно разбитым, хотя тело было странно легким, почти невесомым.

Генерал подошел к стене, выбрал участок, который, на взгляд Миллера, решительно ничем не отличался от соседних, и нажал на несколько неприметных бугорков в одному ему ведомой последовательности. Белые створки медленно и бесшумно раздвинулись. Четопиндо сел рядом с Гарсиа, и машина въехала на огороженную территорию, после чего створки сдвинулись сами по себе, столь же беззвучно.

Территория, на которую они попали, была обширной и почти не возделанной.

Гарсиа осторожно вел машину, руководствуясь указаниями Четопиндо.

— Запустил Шторн свою усадьбу, запустил, — приговаривал генерал, поглядывая вокруг хозяйским глазом. — Да, впрочем, где ему справиться: у него ведь только один ассистент, а дел хватает…

Машина миновала поляну, сплошь покрытую ковром опавших листьев. Ковер, шурша, прогибался настолько, что листья достигали бампера.

— Надо помочь Шторну прибрать территорию, — сказал Четопиндо. — Надеюсь, ты не откажешься, Гарсиа?

— Когда же я успею? — посмотрел на него Гарсиа. — Мы ведь сейчас выезжаем обратно.

— Я передумал. Заночуем и выедем завтра.

— Я сказал Росите, что сегодня вечером вернусь…

— Напрасно. Может быть, ты ей еще сказал, куда собираешься ехать?

— Нет, этого я ей не говорил.

— А кому говорил?

— Никому.

— Это точно?

— Точно. Вы же предупредили, что…

— Хорошо, хоть на это ума хватило, — проворчал Четопиндо. — Да ты не унывай. Никуда не денется твоя Росита. Разлука укрепляет любовь, запомни это… Ну как, поможешь Шторну?

— Как прикажете, генерал.

Четопиндо поморщился.

— Какие приказы? Чистка дорожек и срезка сухих веток, как ты знаешь, не входит в твои служебные обязанности. — Генерал говорил тоном доброго папаши, который журит сына, невзначай совершившего шалость.

— Я сделаю все, что нужно, — сказал Гарсиа.

— Ну и ладно, — кивнул Четопиндо. — Нет, нет, теперь налево… прямо… Езжай вон к тому коттеджу.

Миллер с вожделением посмотрел на бассейн, расположенный рядом с коттеджем. Бассейн был до половины наполнен зеленоватой водой, в которой плавали желтые листья.

На крыльцо вышел худой человек с орлиным носом и огромными кустистыми бровями, которые почти закрывали глаза.

Трое приехавших вышли из машины.

— Вот твой клиент, Шторн, — сказал Четопиндо и хлопнул Миллера по плечу.

Хозяин спустился с крыльца, подошел к Миллеру и несколько минут разглядывал его.

— Ну, как? — спросил Четопиндо. — Берешься?

Шторн пожал плечами:

— А когда я отказывался от твоих поручений?

— Верно, старина. Ты солдат.

— Увы!.. — вздохнул Шторн.

— Но ты тот солдат, который станет маршалом. Обещаю тебе, — сказал Четопиндо.

Шторн взял Миллера за подбородок. Пальцы его были холодными и липкими.

— Все в порядке. Только вот очки меня смущают, — проговорил наконец Шторн.

— Закажешь для него контактные линзы, — сказал Четопиндо. — Что еще?

— Больше ничего.

— Когда можешь приступить к операции?

— Хоть сейчас.

Миллер потер руки:

— Отлично!

— Может, пошлем пока твоего шофера в город за набором контактных линз? — предложил Шторн, кивнув в сторону Гарсиа, который подошел к бассейну, разглядывая плавающие листья. — А я потом подберу нужные…

— У Гарсиа другие задачи, — сказал Четопиндо.

— Значит, за линзами мой помощник съездит… Ладно, пойду готовиться, — озабоченно произнес Шторн. — В двенадцать часов жду вас в операционной, — кивнул он Миллеру.

Миллер переспросил:

— Дня?

Шторн улыбнулся:

— Ночи! В такую жару не то что оперировать — даже дышать трудно.

— Я хотел бы пока выкупаться в бассейне, — сказал Миллер.

— У нас есть дела, — ответил генерал. — Выкупаетесь попозже, вечерком. В жару купаться вредно.

Гарсиа между тем успел раздеться и прыгнуть в бассейн. Он прыгал, хлопал руками по воде, вздымая тучи брызг, затем надолго нырнул.

— Молодость, — вздохнул Четопиндо, бросив отеческий взгляд на своего шофера.

Когда Гарсиа вынырнул, Четопиндо, Миллера и Шторна уже не было: они вошли в дом, спасаясь от палящей жары, обычной для оливийской осени.

x x x

Гарсиа плавал от борта к борту, чувствуя, как медленно отступает усталость после напряженной дороги. От одуряющих сигар Четопиндо он все еще ощущал легкое головокружение. «Когда-нибудь от этих проклятых сигар, которые курит шеф, я наеду на столб или свалю машину в кювет», — подумал Гарсиа.

Он был очень расстроен. Дело даже не в том, что Четопиндо изменил свое решение сразу вернуться в порт и Роситу он сегодня вечером не увидит. В конце концов, такое случалось не впервой: Гарсиа по службе приходилось отлучаться из дому и на неделю, и на две, а одна его внезапная поездка с шефом длилась ни много ни мало — целых два с половиной месяца. Генерал Четопиндо без устали колесил по всей стране, в самых дальних ее уголках у него были какие-то свои дела, для Гарсиа непонятные. Да он и не старался вникать в них — шоферу это не положено.

Сегодня утром в порту Гарсиа нос к носу столкнулся со своим приятелем Рамиро. Рамиро пробирался к выходу, что-то бормоча, — наверно, новые рифмы.

Гарсиа окликнул его:

— Рамиро! Ты что же это, друзей не узнаешь?

Рамиро остановился, протянул руку.

— Извини, домой спешу.

— Ты чем-то расстроен?

— Да, был у меня сейчас довольно неприятный разговор с одним субъектом…

— А у меня сейчас поездка, — сказал Гарсиа. — Шеф вызвал.

— Далеко?

— Не знаю.

— В такую жару вести машину не сахар, — посочувствовал Рамиро. — Твой шеф колесит по Оливии не меньше, чем я. Разница только в том, что он делает это с гораздо большим комфортом.

— Между вами есть еще одна разница: мой шеф не сочиняет песни и не поет их.

— Зато превосходно дирижирует. Сам знаешь, какими силами.

— Меня это не касается. Политикой не интересуюсь.

— Напрасно.

— Есть вещи, Рамиро, поинтересней твоей политики. Мало ты за решеткой насиделся? Смотри, за твои песенки тебе когда-нибудь открутят голову.

— Кстати, о песенках. Ты сегодня после поездки свободен? — спросил Рамиро.

— Вечером я у Роситы.

— Приходите вдвоем. Послушаете новую песню…

Ну, вот… А он не увидит сегодня вечером ни Роситу, ни Рамиро. Что делать, такова работа…

Даже в короткой разлуке Гарсиа тосковал по Росите. Нет, конечно, так никто еще на свете не любил, как Гарсиа и Росита. Это мог понять только Рамиро, недаром же он сочинил песню об их любви. «Росита…» Прошептав это имя, Гарсиа почувствовал, как заколотилось сердце.

Они встречаются уже год. У Роситы прохладная кожа и ласковые губы, черные как ночь глаза и стремительная походка… Но, кажется, это уже слова из песни Рамиро. У них будет сын — в этом Гарсиа уверен. Это будет толстощекий бутуз, забияка и непоседа. Они назовут его Орландо — в честь деда.

Гарсиа вылез из бассейна и, не вытираясь, оделся. Долго же он плескался! Солнце приметно склонилось к горизонту, но жара не спадала. Гарсиа снова и снова возвращался мыслью к разговору в машине, оставившему неприятный осадок: что-то в тоне Четопиндо заставило его насторожиться. Надо как-то отвлечься, убить время.

Гарсиа отыскал за домом грабли и принялся сгребать листья в кучи. «Вечером их можно будет поджечь, получится неплохой фейерверк», — подумал он.

x x x

После того как они легко перекусили на веранде, генерал, поманив за собой Миллера, уверенно прошел в гостиную: чувствовалось, что он бывал здесь не раз. Четопиндо опустился в кресло-качалку.

— Садись, — указал он Миллеру на стул. — Нам нужно кое-что обсудить.

Миллер присел, отметив, что Четопиндо перешел с ним окончательно на «ты», очевидно таким образом подчеркивая особую доверительность.

— Ты, наверно, удивляешься, Карло, — собеседник ласковым тоном назвал его по имени, на свой манер, — почему я, генерал Четопиндо, уделяю тебе столько времени и внимания? Зачем вожусь с тобой? Ну, удивляешься? Только по-честному.

— Удивляюсь.

Генерал подбросил в руке кольт.

— Я объясню тебе, Карло. Такой человек, как я, нуждается в надежных помощниках. После пластической операции ты приобретешь совершенно новое обличье. Тебя не узнает ни одна душа в мире, даже мать родная. Шторн в своем деле мастак, на опыте проверено. Короче говоря, Карло Миллер сегодня ночью исчезнет, и родится… Кстати, ты не придумал себе новое имя?

— Нет еще…

— Давай-ка придумаем вместе, — предложил Четопиндо, играя кольтом. — Ну?

— Может быть… Харон? — брякнул Миллер, тут же пожалев о сказанном.

— А может быть, Зевс? Или, того лучше, Афина Паллада? — не без сарказма заметил Четопиндо. — Не мудри, чем проще будет твое новое имя, тем лучше.

Они помолчали. Миллер исподлобья озирал комнату, в которую его забросила судьба.

— Идея! — воскликнул вдруг Четопиндо, хлопнув себя по лбу. — Послушай, фамилия Миллер распространена у немцев?

— Очень, — ответил Миллер, не понимая еще, куда клонит Четопиндо.

— Имя Карло, я думаю, тоже не меньше распространено, — продолжал генерал.

— Конечно.

— Поэтому мы оставим тебе прежние имя и фамилию! — воскликнул Четопиндо. — По обличью-то ты станешь совершенно другим, новым человеком. Состряпаем тебе приличную легенду, и твоя прежняя фамилия будет тебе надежным щитом. Ну как, принимаешь мою идею?..

— Видите ли, ваше превосходительство…

— К черту церемонии! — перебил генерал. — Можешь говорить мне Артуро и обращаться на «ты» — разумеется, только с глазу на глаз.

— Надо подумать, Артуро.

— А чего думать! Ты же не Борман, а просто Миллер. Кто он такой, Карл Миллер? — спросил Четопиндо и сам же ответил: — Небогатый негоциант немецкого происхождения, приехавший в Оливию, скажем, из Бразилии. Зачем приехал? Ну, в Рио-де-Жанейро у него случилась семейная драма или что-то в этом роде. Застал жену с другим, ушел от нее… Короче, решил поставить на прошлом крест и начать новую жизнь. Вот именно, новую жизнь. Относительно твоей новой жизни, Карло, мы и должны теперь потолковать.

Генерал качнул кресло.

— Оливия катится в пропасть, — продолжал он. — Ее раздирают раздоры между различными группировками. Даже в верхах нет единства и согласия. Рабочие непрерывно бастуют, чем ослабляют национальную экономику, которая и без того дышит на ладан. Вот и теперь ко мне просочились сведения, что докеры Королевской впадины собираются забастовать, а я — представляешь! — должен сидеть сложа руки, вместо того чтобы принять надлежащие меры. — Произнеся слова «надлежащие меры». Четопиндо непроизвольно погладил кольт.

— Докеры Королевской впадины? — переспросил Миллер.

— Так часто именуют наш главный порт, — пояснил Четопиндо. — Даже Оливию называют иногда Королевской впадиной. Эта самая впадина вот-вот превратится в пропасть. А ведь наша страна — одна из богатейших в мире. В наших горах колоссальные запасы меди и селитры, золота и каменного угля, урана и серебра. Да, да, я разговаривал с нашим министром геологии — у нас имеется этот самый уран, который, по словам физиков, обладает неслыханными перспективами. Но что толку? Рудники простаивают из-за бесконечных забастовок. Они, видите ли, осуществляют конституционное право на забастовки. Моя бы власть, я показал бы им права, — скрипнул зубами генерал. — Короче говоря, я должен взять власть, чтобы спасти страну. Вот в этом деле мне и нужен помощник. Такой, который, не рассуждая, пойдет за меня в огонь и в воду… Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — произнес внезапно Четопиндо, и Миллер вздрогнул. — Ты думаешь: а что мне проку лезть в эти дела? Отвечу: ты не прогадаешь. Все верные мне люди получат хорошие места при новом режиме. Ты войдешь в правящую верхушку Оливии, Карло!

Четопиндо умолк и закурил. К счастью для Миллера, окна в комнате были распахнуты настежь. И все-таки, почувствовав сладковатый ненавистный запах, он встал и подошел к окну. Из окна был виден бассейн.

— Гарсиа еще купается, — сказал Миллер, присев на подоконник.

— Этот парень часами может сидеть в воде, — откликнулся Четопиндо. Он жадно сделал три-четыре затяжки и продолжал: — Но речь сейчас не о Гарсиа, а о тебе. Видишь ли, твое перевоплощение может иметь успех только при одном условии: если о нем не будет знать ни одна живая душа.

— А хирург?

— Это свой человек, — макнул рукой Четопиндо. — Я ручаюсь за него и его ассистента, как за самого себя.

— Остается еще Гарсиа, — тихо сказал Миллер. — Он слышал все наши разговоры в машине.

Четопиндо скривился, словно от зубной боли, хотя все решил заранее.

— Да, черт возьми, я был о тебе лучшего мнения, Карло. Неужели ты считаешь, что я не подумал об этом?

— Что же делать?

— Вот об этом я хочу услышать от тебя, — усмехнулся генерал. — Небольшой тест на сообразительность.

Миллер подошел к Четопиндо.

— Существует только один надежный способ заставить человека замолчать…

— Пожалуй… Это разумная идея, — сказал Четопиндо, заглядывая в дуло револьвера, словно в подзорную трубу. — Как ты представляешь себе ее оформление?

Миллер кивнул на кольт:

— С такой игрушкой в руках не спрашивают, а действуют.

— Не годится, — покачал головой Четопиндо. — Любой выстрел в этой стране имеет эхо. Неплохой афоризм, а?

— Я могу убрать его ударом кулака.

Четопиндо поморщился:

— Не эстетично.

— Можно утопить, — предложил Миллер.

— Возвратиться к реке? Или ты готов утопить его в ложке воды?

— Здесь имеется бассейн.

— Вот именно, — заключил Четопиндо.

Задуманный Гарсиа фейерверк не получился. Листья, собранные им в кучи, лишь чадили, упорно не желая разгораться. На днях здесь, видимо, прошел ливень, и листья были влажными. Наконец Гарсиа исхитрился — отлил из канистры, лежащей в багажнике машины, немного бензина и плеснул его в тлеющее месиво. Высокий огонь выстрелил в небо, озарив кряжистые деревья, дом Шторна и черную воду бассейна.

Довольный Гарсиа стоял опершись на грабли и не мигая смотрел в огонь. Он с детства любил раскованную стихию пламени.

На крыльцо, зевая, вышел Миллер.

— Вы так и не отдыхали? — обратился он к Гарсиа.

Шофер пожал плечами.

— Я в вашем возрасте тоже не любил отдыхать, — заметил Миллер, так и не дождавшись ответа.

В небе успели высыпать звезды — яркие до неправдоподобия. Миллер напряг память — когда-то в гимназии он был первым по астрономии — и долго всматривался в ночное небо.

Гарсиа спросил:

— Знакомые звезды ищете?

— Знакомые! — охотно откликнулся Миллер.

— Нашли?

— Представьте, нашел. — Миллер поднял руку и, указав на пять ярких звездочек, произнес: — Созвездие Южного Креста. — Южный Крест он назвал неспроста: ведь это созвездие можно наблюдать только в данном полушарии, его не увидишь в небе Германии…

— Теперь, вечером, хоть дышать можно, — сказал Гарсиа.

Миллер подошел к костру и стал рядом с Гарсиа.

— Вы издалека к нам приехали? — спросил шофер.

— Из Бразилии. — ответил Миллер. «Обкатывая» новорожденную версию, он довольно подробно рассказывал Гарсиа о своих мнимых злоключениях, которые в конечном счете привели беспокойного коммерсанта на оливийскую землю.

Гарсиа слушал, изредка переводя взгляд с языков пламени на рассказчика.

— Смотри, дружище, не повторяй в своей семейной жизни моих ошибок, не оставляй надолго жену, — назидательно заключил Миллер свой рассказ.

— Ну, у нас с Роситой такого никогда не будет! — рассмеялся Гарсиа.

— Ты самоуверен, — покачал головой Миллер.

— Разве это плохо?

— Очень плохо.

— Скажите, а зачем вам понадобилось делать пластическую операцию? — вдруг спросил Гарсиа.

— Неужели ты не понял этого из моего рассказа? Я решил откреститься от прошлого и начать новую жизнь.

— Мне показалось из разговоров в машине, что вы прибыли из Германии, — сказал Гарсиа.

Миллер закашлялся.

— Бывал я и в Германии, — сказал он, когда приступ прошел. — Куда только не забросит судьба бродящего коммерсанта.

Гарсиа вздохнул.

— Одиннадцатый час, — сказал он, посмотрев на часы. — Пойду отдыхать.

Миллер подгреб в костер несколько листьев, посмотрел, как они вспыхнули.

— Спать рановато.

— А что еще делать? — спросил Гарсиа. — Думал я прогуляться, да не смог преодолеть этот проклятый забор. Нужно знать шифр, которым открываются ворота.

— Ты умеешь плавать, Гарсиа?

— Немного.

— Хочешь, я научу тебя плавать как следует? — предложил Миллер. — Я покажу тебе способ, которым плавает чемпион Рио-де-Жанейро.

Гарсиа заколебался:

— Это интересно…

— Тогда пошли!

Миллер первым сбросил одежду и бултыхнулся в бассейн. Вода, к его приятному удивлению, оказалась достаточно прохладной, видимо проточной. У борта, с которого спрыгнул Миллер, было мелко. Близ противоположного борта, под вышкой для прыжков, было, должно быть, глубже. Следом за Миллером в бассейн нырнул Гарсиа.

— А ты откуда знаешь немецкий? — спросил у него Миллер, когда темная фигура Гарсиа приблизилась.

— На курсах, — ответил Гарсиа. — Генерал заставил выучить. У него в штабе все умеют говорить по-немецки… Ну, показывайте ваш чемпионский способ.

— Дай остыть, — сказал Миллер.

Костер из листьев догорел.

Карл глубоко вздохнул. Запах бензина и дыма мешался с острыми, пряными запахами южной ночи. Вокруг бассейна стрекотали цикады.

На месте костра осталось тлеющее красное пятно, которое с каждой секундой съеживалось на манер шагреневой кожи.

Гарсиа, описав широкий круг, возвратился к Миллеру. Слышно было, как он с шумом выплевывает воду.

— Начнем? — сказал Гарсиа, тронув Миллера за руку.

— Главное — это дыхание, — начал Миллер. — В этом весь фокус. Человек почти все время должен находиться под водой. Он высовывает голову только на короткое мгновение, чтобы сделать вдох, и снова погружается. Все основано на законах физики. Суть дела в том, что тело, которое движется под водой, встречает гораздо меньшее сопротивление, чем при движении по поверхности.

— Понятно.

— Если ты это как следует усвоишь, все будет о'кей. Ну что, приступим?

— Но я ничего не увижу…

— Не беда, — усмехнулся Миллер. — Я буду управлять в воде твоими движениями. Дай-ка сюда руку… Вот так. Ее ты забрасываешь как можно дальше, ложишься на воду, вторую руку отводишь назад…

Освежившись в бассейне, Миллер вернулся в дом.

— Ну как настроение, коммерсант? — спросил у него Четопиндо, сидевший в плетеной качалке на веранде. Судя по всему, генералу немного нездоровилось, хотя он и скрывал это.

Миллер щелкнул каблуками:

— Готов к операции, ваше превосходительство.

— Отлично!

— Скоро операция?

— Через неделю.

— Что? Разве не сегодня вечером? — растерянно переспросил Миллер.

— А ты непонятлив, коммерсант. Я имею в виду главную операцию, связанную с Гарсиа, — сказал Четопиндо. — Он слишком много знает и болтает лишнее, потому судьба его решена.

«Его шутки становятся слишком навязчивыми и плоскими», — подумал Миллер, глядя на болезненное лицо генерала.

— Что смотришь? — спросил Четопиндо.

— У тебя усталый вид, Артуро.

— Пустое, — махнул рукой генерал. — В общем, сделаем так. После операции — на сей раз я имею в виду твою пластическую операцию — ты останешься здесь на неделю.

— А ты?

— Я сейчас уезжаю с Гарсиа и потом вернусь за тобой.

— Но почему так долго?

— Потому что после операции твое лицо опухнет и будет как подушка, и отеки спадут только через шесть-семь дней.

— Не раньше?

— Не раньше. Насмотрелся я на эти пластические операции… Впрочем, это неважно. Важно, что когда мы вернемся, ты будешь в форме. Я бы сказал — в новой форме!

Миллер поморщился:

— Я бы не хотел оставаться здесь один…

— Что поделаешь, — перебил Четопиндо. — Меня ждут серьезные дела. Кстати, надо пристроить драгоценности, которые ты привез, чтобы они давали хорошие проценты. К сожалению, денег в нашей партийной кассе — не густо.

— Значит, вернешься в Королевскую впадину?

— Э, нет, — улыбнулся Четопиндо. — Порт — слишком беспокойное место, чтобы хранить там такие ценности. Иностранные суда рядом, да и докеры все время волнуются… Я же говорил, когда ехали сюда, твой багаж был доставлен в надежное место.

— Куда?

— Ну, скажем так: в центр страны, — небрежно уточнил Четопиндо, слегка раскачиваясь, и назидательно поднял палец. — Твой погибший шеф из Берлина сообщил мне, что ценности, которые у тебя имеются, предназначены для движения, что это, в сущности, партийная казна и что они будут брошены на алтарь общего дела. Разве это не так?

— Так.

— Вот и договорились. Я всегда считал, что немцы… пардон, бразильцы — сметливый народ, — сказал Четопиндо.

«Счастье еще, что он не знает, какую сумму из этой самой партийной казны я отвалил Педро, — подумал Миллер. — Узнай об этом Четопиндо, он, наверно, убил бы меня. Но еще вернее меня убил бы Педро, если бы я не расплатился с ним так щедро». Однако теперь, с пустыми руками, он, Миллер, всецело в лапах Четопиндо. Вот из этого и нужно исходить в своих расчетах и действиях. Потом, с течением времени, возможно, положение изменится, и он сумеет потребовать у Четопиндо свою долю. А пока…

В конце концов, нужно отдать Четопиндо должное. Он проявил (правда, не совсем понятно, почему) совершенно необычную заботу о незаконном иммигранте с весьма запятнанной репутацией. Эта забота простерлась до того, что Четопиндо сам занялся устройством пластической операции Миллера. Такая забота чего-нибудь да стоит!

Генерал сидел откинувшись в качалке. Казалось, он тоже о чем-то размышлял.

— Послушай, Артуро, а как же Гарсиа?.. — начал Миллер.

— Об этом не беспокойся, — перебил Четопиндо и уверенно махнул рукой. — Шофер будет при мне неотлучно. А вернусь — разберемся с ним… Гарсиа! — крикнул вдруг Четопиндо так громко, что Миллер вздрогнул.

— Иду! — откликнулся шофер откуда-то из глубины территории, погруженной в вечерние сумерки.

Через минуту Гарсиа поднялся на веранду. В руке он держал небольшой букет из осенних листьев.

Четопиндо спросил:

— Машина готова?

— Да, генерал.

— Мы выезжаем через пять минут.

Вернулся Четопиндо, как и обещал, через неделю. Машина лихо подкатила к самой веранде.

Генерал, еще больше загоревший, вышел из машины и стал подниматься по лестнице. На полпути он, покачнувшись, схватился за перила.

— Ты нездоров, Артуро? — спросил у него Миллер, который стоял в тени навеса.

— Пустяки, — махнул свободной рукой Четопиндо. — Небольшая слабость.

— Наверно, лишнюю сигару выкурил?

— А может, наоборот, недокурил. Ну-ка покажись, что с тобой сделали?

Миллер вышел на свет.

— О, Шторн на сей раз превзошел себя! Славно, славно, — приговаривал Четопиндо, вертя Миллера так и этак, обращаясь к Шторну, остановившемуся рядом. Тот лишь довольно улыбался.

Позади него стоял Гарсиа, разинув от восхищения рот. Это и впрямь было похоже на волшебство, он даже в первую минуту усомнился: да полно, неужели это в самом деле тот самый человек, которого он привозил сюда неделю назад?

— Изменился ты, Карло, так, что мать родная не узнает! — подытожил Четопиндо результаты осмотра своего нового помощника.

Миллер сделал шаг навстречу.

— Но ты-то узнал меня, — сказал он.

— Я тебе больше, чем мать, — осклабился Четопиндо. — Ну, пришел в себя после операции?

— Да.

— Собирайся.

— Я готов.

— Тогда часик-другой отдохнем — и в путь, — решил Четопиндо. — Я, пожалуй, полежу немного. Нездоровится. А ты что будешь делать, Гарсиа?

Шофер, стоявший у машины, положил руку на капот.

— Поброжу по территории, — сказал он. — Здесь я цветы необычные заприметил неделю назад. Поищу, пока дожди не грянули и не побили их.

Миллер покачал головой:

— Тоже мне занятие для мужчины — цветы собирать.

— Я не для себя, — улыбнулся Гарсиа.

— Все равно, — продолжал Миллер. — Идем-ка лучше в бассейн, поплаваем перед дорогой. Кстати, посмотрим, ее забыл ли ты за неделю, чему я тебя научил?

— Ладно, — согласился Гарсиа.

Было уже довольно поздно. Великолепная луна, какая бывает только в южных широтах, выпукло освещала каждое дерево, каждый куст, каждую былинку.

Четопиндо направился в дом, и на веранде слышно было, как он окликает своего приятеля-хирурга.

Миллер сбежал вниз, разделся и спрыгнул в бассейн, поджидая Гарсиа. Тот замешкался, и у Миллера появилось чувство, охватывающее охотника, который видит, что дичь не идет в расставленные силки. Наконец и Гарсиа влез в бассейн.

На луну налетело легкое облачко, и сразу потемнело. Казалось, ночь притаилась в засаде и ждет только удобного случая, чтобы предъявить свои права.

— Гутен абенд, майн герр! — весело крикнул Гарсиа, подняв брызги.

— Руки забрасывай как можно дальше, — сказал Миллер, — дыхание не задерживай.

— А ноги?

— Ноги потом. Сначала нужно отработать подводное дыхание, — сказал Миллер. — Поплывем под вышку?

— Там глубоко. Я хочу сначала здесь, на мелком, разучить все движения, — произнес Гарсиа.

Лицо шофера смутно белело перед ним во тьме. Миллер схватил Гарсиа двумя руками за горло и опустил его в воду, лицом вниз. Гарсиа дернулся, пытаясь вырваться, но Миллер держал его крепко. Несколько секунд шла отчаянная безмолвная борьба. Неожиданно Гарсиа изловчился и изо всей силы двинул Миллера коленом в пах. От боли немец согнулся и слегка ослабил хватку. Голова Гарсиа тут же показалась над водой.

В этот момент на крыльце блеснула вспышка магния. Она осветила мгновенную картину — выпученные глаза Гарсиа, его открытый рот с вывалившимся языком, остолбеневшего от неожиданности Миллера, его руки, сжимающие горло шофера.

— Молодчина, Карло, — услышал он голос Четопиндо.

После короткого отчаянного напряжения силы Гарсиа, видимо, иссякли. Он дернулся в последний раз и замер. Миллер разжал пальцы, и тело Гарсиа медленно поднялось и закачалось на воде.

Миллер вылез из бассейна.

Четопиндо подошел к краю бассейна, щелкнул зажигалкой. Через плечо его свисал фотоаппарат.

— Люблю занятные фотографии, — сказал Четопиндо, вглядываясь в воду. — Это моя слабость. Или, как теперь говорят, хобби. Пустыня хобби!.. Недурной каламбур, а?

Миллер промолчал.

— Хочешь закурить? — предложил генерал.

— Нет.

— А я закурю. Первый экзамен ты сдал неплохо. Сейчас мы спрячем труп в багажник, а потом ступай отдохни. Сегодня в доме никого из прислуги нет.

То, что Четопиндо сфотографировал сцену убийства Гарсиа, подействовало на Миллера словно удар обухом по голове. Чего Четопиндо хочет от него? На какую роль готовит? Миллера теперь тревожило даже то, что генерал обращается к нему то на «ты», то на «вы».

— Ты что это оцепенел? — толкнул Миллера в бок Четопиндо. — Может быть, тебя обуяла тоска по жене, покинутой в Рио-де-Жанейро? А-а, понимаю. Тебя гложет раскаяние о содеянном… Не унывай, Карло, у тебя имеется исторический предшественник, на которого ты в случае осложнений сможешь сослаться.

— Какой предшественник?

— Сулла, — ответил Четопиндо. Затем посмотрел на недоумевающее лицо Миллера, совершенно белое в неверном свете зажигалки, и пояснил: — Луций Корнелий Сулла, по прозвищу Счастливый. Не знаешь?

Миллер покачал головой.

— А еще хвастаешься своим классическим образованием, — упрекнул его Четопиндо. — Сулла, диктатор Древнего Рима, имел обыкновение принимать своих сограждан сидя в бассейне. Неугодных он хватал за глотку и тут же топил как котят. И, представь себе, не боялся правосудия…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Иван Талызин восстановился в институте, для чего пришлось досдать несколько экзаменов по специальным предметам.

Чтобы усовершенствовать свои познания, кроме немецкого, еще в одном языке, он поступил на курсы английского. Занятия там должны были проходить по вечерам, трижды в неделю.

В институте было много проектов, чертежной работы — не за горами преддипломная практика. Чтобы подработать — стипендии на жизнь не хватало — оставались лишь ночи и воскресные дни. Времени на все было в обрез, правда, выручала феноменальная память.

Ивану навсегда запомнился день, вернее вечер, первого занятия на курсах. Но тогда он еще не мог знать, что с этого момента его жизнь обретет новый смысл.

Талызин сел на свободное место за первым столом, выложил перед собой блокнот и авторучку. Это была та самая ручка, которую подарил ему гамбургский связист после того, как под диктовку Талызина составил шифрованный текст радиограммы в Центр.

В комнату, наспех переделанную в аудиторию, вошла преподавательница. Из расписания занятий, аккуратно переписанного на первую страницу блокнота, Талызин знал, что ее зовут Вероника Николаевна Барановская. Она представилась, положила на стол портфель, и занятия начались.

Иван и сам не заметил, как увлекся трудной английской фонетикой, и даже несколько растерялся, услышав звонок, возвещающий конец занятий.

Через некоторое время Талызин поймал себя на мысли, что вечерних занятий на курсах ждет с особым нетерпением. Учеба в институте, поначалу раскручивавшаяся медленно, словно маховик, пошла, наконец, полным ходом, и Талызин с головой погрузился в занятия.

Дни потекли за днями, переполненные напряженным трудом и полузабытыми студенческими заботами. Добавляли нагрузки и занятия английским.

Немудрено, что теперь его образ жизни вполне можно было назвать отшельническим. К тому же общаться в Москве особо было не с кем: новых друзей завести не успел, а старые за войну растерялись.

Единственный человек, с которым Иван изредка общался, да и то по телефону, был полковник Воронин. Однако — странная вещь! — разговоры с ним каждый раз оставляли у Талызина какое-то тревожное чувство. Казалось, Андрей Федорович чего-то недоговаривает, хотя толковали они, в общем, о вещах обыденных, житейских. Воронин сдержанно жаловался, что в последнее время начал сильно прихварывать: почки шалят, сердце прихватывает, и вообще стал зависеть от погоды, чего прежде отродясь не бывало… Тягостно-тревожное чувство вызывали даже не слова Андрея Федоровича, а тон, которым они произносились.

Однажды Воронин сказал:

— Пора мне, брат, на отдых.

— Что?! — не поверил собственным ушам Талызин. — Вы это серьезно, Андрей Федорович?

— Стар я, видно, стал, Ваня. — Голос полковника был просевшим, безжизненным. — Многого не понимаю.

Когда Талызин повесил трубку на рычаг телефона-автомата, настроение было испорчено окончательно.

Без всякого аппетита перекусил в институтском буфете, который мог предложить сегодня только винегрет да ржавую селедку. Отсюда путь его лежал в читальню, где следовало основательно позаниматься. В последнее время у Талызина наметились, как выразился ассистент, ведущий занятия в подгруппе, нелады с теоретической геофизикой. Эти нелады с серьезной наукой, что ни день, углублялись. И по причине, в которой сам Иван еще не смел себе признаться…

В читальном зале было тесно, отыскать свободное местечко не просто, но заниматься в общежитии Талызин не любил: и всех необходимых учебников нет под рукой, и главное — шумновато, дым коромыслом стоит с утра до поздней ночи. Помещалась читальня в конце широкого коридора, который кто-то нарек «главным проспектом».

Не сиделось, не работалось. Недавний разговор с Ворониным оставил неприятный осадок. Иван несколько раз вставал, прохаживался, то и дело поглядывал на часы: занятия на курсах английского языка, где работала параллельная группа, должны были скоро закончиться. Неожиданно для себя Иван сбежал на первый этаж, в раздевалку, схватил свое пальто и, наскоро его натянув, выбежал из институтского вестибюля.

Миновав небольшой сквер, заметенный первым снегом, он сел на крайнюю скамью, так, чтобы видеть выход. Сердце колотилось как у мальчишки — быть может потому, что он слишком быстро бежал, а может, и по другой причине.

Шло время — Вероника Николаевна не показывалась: видимо, что-то ее задержало, Талызин несколько раз вставал и прохаживался по занесенной снегом аллее, чувствуя, что начинает замерзать. Чуть разогревшись, садился снова.

Двери распахнулись, и из них вышла стайка девушек из параллельной группы. Дружно, как по команде, они посмотрели на него. Одна из девушек, весьма недурная собой — Талызин знал, что ее зовут Ляля, — что-то сказала подругам, что именно, он, конечно, не расслышал. Девушки заулыбались и прошли мимо окончательно закоченевшего Ивана.

Наконец, когда он уже отчаялся дождаться и перебирал в уме все мыслимые варианты, вплоть до пожарного выхода, в дверях показалась Вероника Николаевна. Поставив на снег плотный портфель, она подняла воротник и, вновь подхватив свою ношу, озабоченной походкой направилась к арке, не замечая Талызина.

Он догнал ее у троллейбусной остановки.

— Разрешите помочь? — сказал Талызин, беря у нее из рук тяжелый портфель.

— Хоть один рыцарь нашелся, — Вероника Николаевна улыбнулась. Иван отметил про себя, что улыбка очень красит ее.

— Кирпичи у вас там, что ли? — искренне удивился Талызин.

— Ваши же контрольные. Мне еще проверять их, а до этого в дежурный магазин заскочить, если он еще не закрылся, карточки отоварить, — вздохнула Вероника Николаевна.

Снова посыпалась легкая крупка. Сквозь легкие снежинки светились окна. Крестообразных наклеек на стеклах, обратил он внимание, заметно поубавилось, хотя оставалось все еще немало. Мороз пощипывал уши. Талызин поглубже нахлобучил кепку — шапкой не успел обзавестись.

Подкатил троллейбус.

— Не мой, — покачала она головой.

Площадка опустела, они остались одни.

— А знаете, Талызин, вы делаете успехи! — сказала Вероника Николаевна.

— Успехи?..

— Ну да, у вас определенная склонность к языкам. Здесь ведь тоже необходим талант, как и во всяком деле. Между прочим, вы можете приступить к внеаудиторному чтению. Я еще на занятиях собиралась сказать вам это. В следующий раз принесу вам книжку с адаптированным текстом, хорошо?

Пока они обменивались ничего не значащими фразами, Талызин подумал: чем его притягивает эта женщина? Он искоса бросил на нее внимательный взгляд, будто видел в первый раз. Похоже, она на несколько лет старше его. И красивой никак не назовешь: широкоскулая, курносая, ранние морщинки залегли в уголках губ… Но что-то неуловимо привлекательное было в ее лице.

— Вы далеко живете? — спросил Талызин.

— Далеко, — махнула рукой Барановская. — На троллейбусе — до конца. К счастью, недалеко от нас дежурный магазин, работает до одиннадцати, так что успею. Вам, наверно, кора?

— У меня бездна свободного времени, — небрежно ответил Иван, покривив душой.

Подошел ее троллейбус. Окна салона были затянуты толстым слоем льда, в некоторых из них пассажиры «продышали» маленькие круглые глазки. Талызин подсадил Веронику Николаевну на ступеньки, махнул на прощанье рукой, она улыбнулась в ответ. Он так залюбовался этой хорошей, открытой улыбкой, что лишь в последний момент спохватился отдать портфель. Пробежав с десяток шагов, успел сунуть его в неплотно прикрытую дверцу троллейбуса.

В эту ночь Талызин долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок на жесткой койке, скрипел пружинами.

— Иван, ты не заболел, часом? — сонным голосом спросил его сосед по комнате, вдруг переставший храпеть.

— Нет.

— А нет, так какого дьявола шебуршишься! Не мешай другим спать.

— Ладно, извини.

— Крутишься как перпетуум мобиле, — примирительно проворчал парень.

Через несколько минут Талызин снова услышал заливистый храп. Поняв, что не заснет, он тихонько оделся и вышел на улицу.

— И чего не спится? — проворчала вахтерша, отпирая дверь.

— Ладно, тетя Нюра, не серчай. Луну посмотреть нужно. — пошутил Иван.

— Луну… Уши гляди не отморозь, герой, — буркнула тетя Нюра, добрейшая душа. — А вернешься — постучи тихонько, я открою…

Ночная Москва была прекрасна!

Начинавшаяся было метелица улеглась. Снег под фонарями искрился. «И, как бабочек крылья, красивы ореолы вокруг фонарей», — припомнил Талызин.

Какие-то подозрительные личности прикуривали друг у друга на углу. Сторож в роскошном тулупе, прохаживавшийся у магазина, с сомнением посмотрел на него.

Иван бродил какими-то неведомыми переулками, читал названия учреждений на досках, скользил взглядом вдоль темных окон.

Возвращаться в сонное общежитие не хотелось.

С того вечера как-то само собой вошло в обыкновение поджидать Веронику Николаевну после занятий. Казалось, она это воспринимает как должное. Во всяком случае, отвечая на приветствие Ивана, отдавая ему свою ношу, она ни разу не выразила, даже в шутку, удивления или недоумения.

Талызин брал у нее портфель, а если была сумка — то и сумку, и они шли либо к троллейбусной остановке, либо, если погода была сносной, просто бродили по улицам и переулкам Москвы. Тема разговора всегда находилась. Даже если она казалась малозначащей, беседа их захватывала. Говорили о разном: о том, как идут занятия, о литературных новинках, о приближающейся в институте сессии — последней в жизни Талызина, о событиях в мире, которые становились все более тревожными. Однако, словно по уговору, не касались одного — личной жизни каждого, семейных дел.

Вероника Николаевна держалась с Талызиным замкнуто, чуть суховато, всей манерой своего поведения как бы подчеркивая, что допускать Талызина в свой внутренний мир она не намерена. Иван ни на чем не настаивал. Он счастлив был уже тем, что встречи и скупые прогулки продолжаются.

Теперь Талызин старался поскорее прочитывать книжицы на английском, которые ему приносила Вероника Николаевна, чтобы больше было поводов для общения с ней.

— Мой запас брошюр подходит к концу, — заметила она как-то, пряча в портфель донельзя затрепанную «Алису в стране чудес». — Понравился вам Кэролл?

— Да. Хотя многого я не понял, — честно признался Иван.

— Ничего страшного, — улыбнулась Барановская. — Кэролла в течение многих лет не могут однозначно истолковать многие ученые, филологи и переводчики. Споры не утихают и по сей день, так что вы оказались в неплохой компании.

Однажды, стоя на троллейбусной остановке, Талызин набрался храбрости и предложил проводить Веронику Николаевну домой — портфель ее в этот день был особенно тяжел.

— Вот кстати, — просто согласилась она, — а то у меня зачетные работы всего второго курса.

Троллейбус долго петлял, но Талызин плохо следил за его маршрутом. Так сильно он волновался, быть может, лишь тогда, когда пытался проникнуть в лагерный госпиталь к пленному французу. «Если я и преувеличиваю, то самую малость», — улыбнулся Талызин пришедшему сравнению.

— Чему вы улыбаетесь? — спросила Барановская.

— Вспомнил прошлое.

— Смешное?

— Не сказал бы…

Она еле заметно пожала плечами, но промолчала.

Они вышли на последней остановке.

В воздухе пахло почему-то талым снегом, хотя зима была в разгаре. И еще чем-то горьковатым, полузабытым, отчего у Талызина защемило сердце. Внимательно приглядевшись, можно было заметить, что весна исподволь готовит позиции для первого броска, хотя до него было еще далеко. Почки деревьев начинали набухать.

На дороге им попалась даже лужица, подернутая тонкой коркой льда.

— Неужели оттепель при таком морозе? — удивился Талызин, обходя сизую лужу.

— Чудес на свете не бывает, Иван Александрович, — вздохнула Барановская. — Линию ТЭЦ вчера прорвало.

— Правду говорят: Москва — большая деревня, — сказал Талызин, оглядывая низкие бревенчатые домишки, выстроившиеся по обе стороны улицы. — Даже не верится, что это столица.

— За несколько лет до войны здесь и была деревня, — ответила Барановская. — Город растет. Говорят, по генеральному плану все эти домишки будут снесены, и люди получат городские квартиры со всеми удобствами.

Они свернули за угол, направились к дому, отступившему за палисадник.

У калитки остановились.

— Спасибо за то, что проводили, Иван Александрович, — сказала Вероника Николаевна, забирая портфель. — К себе не приглашаю: Сергей мой немного простужен, хандрит…

Они попрощались, и он пошел к остановке.

Сделав десяток-другой шагов, Иван остановился, оглянулся: Вероника Николаевна, стоя у крыльца, старательно счищала веником снег с обуви. В освещенном окне одноэтажного дома мелькнуло лицо пожилой женщины.

Всю обратную дорогу Талызин ругал себя за нерешительность. Даже не выяснил, кто такой Сергей — сын, брат?.. Или муж?.. А она произнесла «Сергей» так, словно Талызин знает весь состав ее семьи.

x x x

Каждый телефонный звонок Талызина вызывал в душе Андрея Федоровича тревожное чувство. Но ведь не скажешь же ему, в самом деле: не звони, мол, мне. Сказать такое — значило бы потерять, черт возьми, всякое уважение к себе!

И он, беседуя с Иваном, обменивался с ним ничего не значащими фразами, спрашивал о здоровье, как подвигается учеба в институте и на курсах, не надумал ли жениться — давно пора, и тому подобное. Хорошо еще, Талызин не имел привычки называться по телефону, хотя, в сущности, это мало что меняло.

Из памяти Андрея Федоровича, не выходил последний разговор с наркомом внутренних дел. Он встретился с Берией в комнате президиума, в перерыве совещания.

— Давно не вижу тебя, Андрей Федорович, — произнес нарком. — В подполье, что ли, ушел?

— Работы много.

— Работы всегда много. — покачал головой Берия. — Это не оправдание.

— Разве мне пора оправдываться?

— Шутка, — сказал Берия без тени улыбки. — А вообще-то, у меня к тебе несколько вопросов накопилось, по твоему ведомству. — Берия взял его под локоть и отвел в сторонку.

— Я слушаю.

— Пора бы нам заслушать твой отчет. Ко мне просачивается информация, что либеральничаешь ты там у себя, в Управлении. — Берия искоса бросил на него взгляд и продолжал: — Не собираюсь посягать на твою самостоятельность, но, с другой стороны, мы с тобой делаем одно, общее дело. Кое-где поговаривают, война, мол, кончилась, можно отпустить гайки. Пусть народ вздохнет немного. Так?

— Так.

— Нет, не так! — повысил голос Берия. — Эти слухи распускают враждебные элементы, и мы искореним их, пусть никто в этом не сомневается! Кто не слеп, тот видит, что из горнила войны наш народ вышел более монолитным, чем прежде. Но для этого пришлось крепко потрудиться. И, между прочим, кое-кому не мешает напомнить, что враг не дремлет, он только обличье поменял. Так что демобилизовываться мы не имеем права. Наоборот, жесткость нужна. Жесткость! — повторил Берия понравившееся ему словцо.

Нарком налил себе нарзана, сделал глоток и продолжал, снова взяв собеседника за локоть.

— Мы ни на минуту не должны забывать тезис вождя: по мере продвижения нашей страны к социализму происходит обострение классовой борьбы. Надеюсь, ты в своей практике не забываешь об этом?

— Как я могу забыть об этом, Лаврентий Павлович, — пожал плечами Воронин, почувствовавший в словах наркома скрытую угрозу.

— Я у тебя, кстати, еще в прошлый раз хотел спросить, Андрей Федорович: возвратился тот человек?

— Который? — переспросил начальник Управления, чтобы выиграть время. («Ох, неспроста присосался он к Талызину…»)

— Ну, которого вы внедряли в немецкий концлагерь для военнопленных, — раздраженно пояснил Берия.

— Запамятовал, — сказал Андрей Федорович.

— Ну и память, — покачал головой Берия. — С такой памятью тебя впору на лечение определить. А как, говоришь, его фамилия?

— Вернусь в Управление, подниму его дело, — пробормотал Андрей Федорович.

— Уж подними, сделай милость. — Берия поправил пенсне. — Плох тот начальник, который не знает свои кадры, — добавил он. В этот момент, к счастью, кто-то отвлек внимание Берии. Он отпустил локоть собеседника и отошел от него.

«Берия все больше забирает власть, — с беспокойством думал Андрей Федорович, сидя в машине рядом с шофером. Эмка, миновав Спасские ворота, выехала на Красную площадь. Сквозь запотевшее стекло виделись редкие фигуры прохожих. — Хозяин ему, похоже, во всем потакает…»

— Домой, Андрей Федорович? — спросил шофер, выруливая на улицу.

— В Управление заскочим. — Голос полковника Воронина звучал озабоченно.

Шофер глянул на него: давно уже лицо начальника не выглядело таким хмурым.

«Вмешивается не в свои дела, как будто так и надо, — продолжал размышлять Андрей Федорович. — Загоняет в лагеря возвращающихся разведчиков, и никакие прошлые заслуги не принимаются в расчет. Но так или иначе, нужно действовать. Что-то придумать, чтобы спасать Талызина… Ничего, авось бог не выдаст, свинья не съест».

Андрей Федорович опустил боковое стекло кабины и подставил руку под мелко сеющийся дождь.

На мгновение мелькнула сумасшедшая мысль: а что, если пробиться на прием к Сталину и объяснить ему ситуацию? Может, и впрямь он многого не знает?! Но нет, едва ли такое возможно… Нужно трезво все взвесить и самому попытаться спасти Талызина. Припомнилась фраза Берии: «Человек, побывавший в руках у немцев, является потенциальным шпионом и диверсантом. Это аксиома».

Машина мчалась, разбрызгивая маслянисто поблескивающие лужи. Шофер лихо осадил ее у знакомого старинного особняка, освещенного двумя фонарями.

x x x

Экзаменационную сессию Талызин сдал удачно — по крайней мере, без «хвостов», хотя по геофизике он и висел на волоске.

Их группа решила отметить окончание сессии и начало зимних каникул. Собрались в кафе, наискосок от института. Было шумно, весело, пельмени исходили паром, пиво лилось рекой. Ну, если не рекой, то, по крайней мере, ручьем…

Компания поначалу чинно разместилась за разными столиками, затем было решено объединиться, сдвинув столы. Талызин, не успевший сесть, в некоторой растерянности огляделся: все места близ него оказались заняты.

— Сюда, Иван! — услышал он сквозь шум и гам. Талызин повернул голову: ему призывно махала рукой Ляля, сокурсница, с некоторых пор кидавшая на Ивана неравнодушные взгляды.

— Есть плацкартное место! — перехватив его взгляд, Ляля похлопала по стоящему рядом стулу.

— Что, детинушка, невесел? — спросила Ляля, лукаво улыбаясь.

— Что головушку повесил? — подхватила ее смешливая соседка и прыснула.

Незаметно за столом разговор перешел на серьезную тему: по какому пути пойдет страна, которая совсем недавно победила в страшнейшей из войн. Подавляющее большинство сходилось на том, что самое трудное позади, и светлое будущее не за горами.

— …Так давайте выпьем за великого Сталина — вдохновителя и организатора всех наших побед! — с энтузиазмом провозгласил тост комсорг курса, рыжий долговязый парень, к которому Талызин с первого дня занятий почувствовал безотчетную антипатию, хотя тот вроде всегда произносил верные слова. Впрочем, антипатия, кажется, была взаимной.

Все шумно поднялись с мест, чокнулись пенящимися кружками.

Наблюдательный Иван успел заметить, как сидящий напротив него Володя-Молчун, вечно хмурый молодой человек примерно одного с Талызиным возраста, поставил на стол свою кружку, только поднеся ее ко рту, но не пригубив.

Иван знал, что родители Володи были репрессированы в 1937 году. Отец, ведущий инженер одного из оборонных заводов, обвинялся в том, что хотел организовать покушение на Сталина. А спустя четыре дня забрали и мать. Когда началась война, отца Володи выпустили, и он налаживал производство взрывчатой смеси для борьбы с фашистскими танками. Потом отец Владимира добился, чтобы его, несмотря на больное сердце, приняли в ополчение, и уже глубокой осенью сорок первого погиб под Москвой.

Мать из лагерей так и не вернулась.

Каким-то образом сын получил от нее несколько писем с далекой, почти мифической Колымы, о чем он под большим секретом рассказал Талызину, когда они поближе познакомились. Посвящать в детали Ивана он не стал, однако и услышанное ошеломило Талызина настолько, что он не знал: верить или не верить?.. «Я твердо знаю одно, — шептал ему Володя, горячечно блестя глазами, — мой отец не мог быть врагом народа. И мать тоже».

Теперь он сидел перед полной кружкой, не поднимая головы. Остальные уже шумно закусывали, перебрасываясь короткими репликами.

— А тебе что, Молчун, особое приглашение нужно? — раздался голос комсорга, и разговоры за столом притихли.

Володя, малость помедлив, протянул руку к своей кружке и, неловко задев за край, опрокинул. Пиво пролилось на стол, образовав лужу.

— Ну, и как прикажешь расценивать твой поступок? — спросил комсорг. В голосе его прозвучали зловещие нотки.

— Понимай как хочешь…

— Давно я, Молчун, собирался заняться тобой, — повысил голос комсорг, — да все времени не было. Ты тянешь назад весь курс, и твое политическое лицо…

— Угомонись, Шустов, — перебил комсорга Талызин. — Видишь, у парня руки трясутся.

— Пива давно не пил! — дурашливо добавил кто-то в напряженной тишине, пытаясь разрядить атмосферу.

— Не перебивать! — поднял руку Шустов. — Да и ты, Талызин, темная лошадка, — перевел он взгляд на Ивана. — Видали мы, знаешь, таких героев, которые вместо армии в кустах отсиживаются.

Иван поднялся. Темная волна ярости затопила его.

— Это кто же в кустах отсиживался? — спросил он, сжав кулаки так, что суставы побелели, и тихо, звенящим голосом добавил: — Я тебя пришлепну, негодяй, как муху, если ты не возьмешь свои слова обратно.

Ляля испуганно дернула его за рукав пиджака и прошептала еле слышно:

— Ваня, садись! Да садись же. С ума, что ли, сошел?

— Между прочим, зря, Талызин, в бутылку лезешь, — произнес примирительно Шустов, спесь которого заметно поубавилась. — Я отталкиваюсь от твоего личного дела, а в нем довольно странные пробелы. Не собирался об этом говорить всем, да сам вот заставил.

— Рот как? Мое личное дело?

— Да.

— А кто тебе, интересно, дал право совать нос в чужие личные дела? — спросил Талызин спокойным голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Я в этом разберусь, обещаю тебе.

Шустов пробормотал что-то невразумительное.

— Да будет вам, ребята, — взяла на себя мирную инициативу Ляля. — Дело-то выеденного яйца не стоит. Выпьем пива и забудем ссоры-раздоры…

Кто-то, взяв солонку, тщательно тряс ее над пивной лужицей, которая успела впитаться в несвежую скатерть.

Соседка Ляли наклонила наполовину опорожненную бутылку над кружкой Володи.

— Спасибо, подруга, что-то не хочется, жажда пропала, — покачал Молчун головой и отодвинул ее руку.

Постепенно шум за столом возобновился, снова зазвучали молодые голоса.

Угрюмый Талызин, играя желваками, тяжело опустился на стул. Он слишком хорошо понимал, что таится за обмолвкой Шустова о его личном деле, которое должно храниться в сейфе, за семью печатями. Значит, этот рыжий деятель имеет доступ и к другим бумагам, которые лежат в отделе кадров. Ясно, что такая возможность предоставляется только людям известного сорта…

Иван побарабанил пальцами по столу. Боже, до чего все это мерзко! До этого момента Талызин только предполагал, что на курсе имеется законспирированный стукач. И теперь вот самолично имел сомнительное удовольствие в этом убедиться.

Есть не хотелось. Он слушал жужжание голосов, рассеянно ковыряя вилкой в тарелке.

Вспомнилась его последняя «одиссея», лагерь для военнопленных, француз, Гамбург и полный приключений путь домой через нейтральные страны.

— Что с тобой, Ванюшка? — спросила с улыбкой Ляля и ласково погладила его по плечу. — Не грусти.

— Наоборот, я сегодня весел, как никогда, — мрачно возразил Талызин, наливая в стакан пива.

Ляля придвинула ему винегрет.

— Отощал ты после сессии, — заметила она.

— Потому что на скудных харчах, — не преминула вставить ее соседка.

— Столовка наша — кошмар, — покачала головой Ляля. — Однажды я там пообедала…

— Нормальная столовая, — возразил Талызин, налегая на винегрет.

— А знаешь, Иван, приходи к нам обедать после занятий! — тряхнула косой Ляля. — Я так готовлю — пальчики оближешь!

— Спасибо, — поблагодарил Талызин.

Соседка, наклонившись к Ляле, что-то шепнула ей на ухо. Иван в общем веселом гаме разобрал лишь два слова: «напрасные хлопоты».

Разошлись в десятом часу вечера.

Выйдя на морозную вечернюю улицу, Талызин вытащил кошелек и пересчитал деньги, оставшиеся после складчины. Затем взмахнул рукой, и проезжавшее мимо такси остановилось. Улыбнувшись тому, что загаданное сбылось, сел рядом с водителем.

Решение пришло внезапно. Талызин почувствовал, что ему совершенно необходимо увидеть Веронику Николаевну, хотя бы издали.

«Пройду мимо ее дома, может, хоть в окошке увижу», — подумал он и в этот момент вспомнил, что даже адреса ее не знает.

— Куда едем? — спросил таксист, так и не дождавшийся, пока пассажир соберется с мыслями.

— По маршруту троллейбуса, — произнес Талызин и назвал номер маршрута.

— По маршруту так по маршруту, — согласился водитель, трогая машину. За свою долгую беспокойную работу он привык к разного рода клиентам и потому ограничился вопросом: — До какой остановки?

— До конечной, отец.

Чем дальше от центра, тем освещение становилось хуже. Окраина была полутемной. Но близ дома, в котором жили Барановские, горел фонарь на столбе. Талызин рассчитался с таксистом и вошел в освещенный круг.

В одном окне горел свет.

Иван подошел к палисаднику, прошелся вдоль него несколько раз, затем в раздумье остановился.

Где-то совсем по-деревенски лаяли собаки, тянуло печным дымком. На душе было легко, спокойно, и Талызин подумал, что готов бродить здесь хоть до утра. Пойдет же она утром на работу…

Скрипнула дверь. На крыльце показалась женщина в платке и накинутой на плечи шубейке. Женщина пристально и тревожно всматривалась в Талызина, стоявшего в тени, которую отбрасывал дом. Казалось, она ожидала кого-то, веря и не веря.

— Вам кого, товарищ? — спросила она чуть хриплым от волнения голосом.

— Вероника… Это я, — негромко произнес Талызин.

Она легко сбежала с крыльца, подошла к калитке.

— Иван Александрович! Вы? Боже мой, а мне померещилось… — Вероника Николаевна не договорила.

Талызин растерянно молчал. Хорошее настроение его бесследно улетучилось. С минуту они стояли по обе стороны притворенной калитки.

— Как вы здесь очутились? — нарушила молчание Вероника.

— Был недалеко, шел мимо… — промямлил Талызин и, поняв, что его слова звучат не очень-то убедительно, умолк.

— Что же мы стоим? — Вероника отодвинула щеколду. — Заходите, коли пришли.

Дом показался Талызину тесным, но уютным. В маленькой прихожей было чисто прибрано, пахло свежевымытыми полами.

— Ваши спят, наверно? — шепотом спросил Талызин, снимая пальто.

— С чего вы взяли?

— Окна темные.

— Мама занавешивает. Привычка с войны осталась. Никак ее не отучу.

— А вы в войну в Москве оставались? Не эвакуировались?

Вероника покачала головой:

— В войну я в ПВО служила. Зажигалки на крышах тушили. И потом, честно говоря, очень не хотелось уезжать из Москвы.

В прихожую вбежал мальчик лет семи и без всякого смущения воззрился на гостя.

Талызин присел на корточки.

— Давай знакомиться, — протянул он мальчику руку. — Тебя как зовут?

— Сергей.

— Сергей? В таком случае мы знакомы! — весело воскликнул Иван.

— Как это? — удивилась Барановская.

— Заочно, Вероника Николаевна, — довольно туманно пояснил Талызин. — А меня — дядя Ваня, — представился он мальчику.

Рукопожатие Сережи оказалось крепким, скорее — цепким.

— Входите, — пригласила Барановская, открыв дверь в комнату.

— Очень приятно, — поднялась навстречу мать Вероники, Агриппина Захаровна. — Гостям всегда рады.

— Это мой лучший слушатель, мама, — сказала Вероника Николаевна. — Я тебе говорила о нем.

— Говорила, говорила, — охотно подтвердила старушка.

Лицо ее показалось Талызину знакомым. Потом он вспомнил, что мельком видел ее в окне, когда провожал Веронику.

Агриппина Захаровна пошла на кухню приготовить чай.

Вероника, пытаясь скрыть легкое замешательство, вызванное неурочным приходом Талызина, принялась наводить порядок на пузатом комоде.

Гость, сопровождаемый Сережей, подошел к зеркалу и стал рассматривать фотографию, прикрепленную над ним. Молодой мужчина в форме младшего лейтенанта глядел прямо, открыто.

— Мой муж, — сказала Вероника Николаевна, проследив взгляд Ивана. — С войны не вернулся, пропал без вести… — Голос ее дрогнул.

— Вы получили извещение?

— Нет.

— В таком случае… Знаете, всегда остается надежда…

— Он писал мне с фронта, писал часто, как только выдавалась свободная минутка, — горячо заговорила женщина. — И вдруг письма перестали приходить. Как отрезало…

— Надо сделать запрос.

Вероника Николаевна махнула рукой:

— Куда я только не писала! Столько запросов послала — числа нет. Всюду обращалась, куда только можно. Да и сейчас пишу, но ничего вразумительного в ответ не получаю.

— Война, страшное народное бедствие, — вздохнул Талызин. — Миллионы людей сдвинулись с мест, миллионы все еще, хотя наступил мир, находятся в движении, ее имеют постоянного адреса. Как говорится, вавилонское столпотворение…

— Я понимаю, — задумчиво произнесла Вероника Николаевна, — и надежды не теряю. Продолжаю делать запросы, и каждый день ожидаю вестей…

Агриппина Захаровна внесла в комнату закипевший чайник.

— Прошу к столу, Иван Александрович, — церемонно сказала она, улыбнувшись Талызину.

Вероника быстро разложила по тарелкам нехитрую закуску. Затем строго сказала мальчику, крутившемуся тут же:

— Сергей, пора в постель.

— Ну, мам… — протянул Сережа, готовый расплакаться.

— Никаких разговоров.

До того как на стол был водружен чайник, Талызин и Сережа успели познакомиться поближе. Мальчик показал гостю свою коллекцию марок, а Талызин починил барахлившую железную дорогу. Поэтому он счел необходимым вмешаться в разговор, грозивший перейти на повышенные тона.

— Вероника Николаевна, — произнес он, — пусть Сережа немного побудет с нами.

— Это в честь чего же?

— В честь открытия движения!

— Это как? — подняла брови Вероника Николаевна.

— Движение по железной дороге, — пояснил Талызин, кивнув на игрушечные вагончики.

— Разве что в честь открытия движения… Пятнадцать минут — и ни минутой больше. Слышишь, Сергей?

Сережа с криком «Ура!» взгромоздился на стул рядом с Талызиным.

Агриппина Захаровна начала раскладывать по блюдцам варенье.

— Крыжовник? — спросил Иван.

— Крыжовник, — подтвердила она. — Сами варили.

— А я собирать помогал, — вставил Сережа, погружая ложку с вареньем в чай.

Потом потолковали о текущих делах в институте и на курсах, причем Агриппина Захаровна обнаружила немалую осведомленность. Чувствовалось, мать и дочь дружны и понимают друг друга.

— А курсы-то нынче кое-кому оказались не под силу, — заметила Вероника. — Многие ребята, как говорится, складывают оружие. Уходят. В одной моей группе, например, меньше половины осталось.

— Дезертиры, — добавил Талызин, подливая себе чаю.

— Дезертиры не дезертиры, но мне это не нравится, — сказала Вероника. — Привыкла работать с полной нагрузкой.

— Что же делать? — вступила в разговор Агриппина Захаровна. — Насильно учить твой английский никого не заставишь.

— И не собираюсь никого заставлять. Студенты сами должны понимать: ведь лучше же знать два иностранных языка, чем один. Разве не так?

Сережа, тараща сонные глаза, переводил взгляд с одного на другого, сидел тихо, радуясь, что за разговором взрослые о нем забыли.

— Ну как ты, Ника, не понимаешь! — всплеснула руками Агриппина Захаровна. — Студентам и так достается, институт-то ведь нелегкий. А тут еще — второй язык иностранный. Сама ведь рассказывала, как тяжело приходится Ивану Александровичу, — кивнула она на Талызина.

— Ах, мама, разве в этом дело? — лицо Вероники зарозовело. — Главное, он же тянет, справляется. Правда?

Иван кивнул.

— Почему же другие не могут осилить? — пожала она плечами. — Просто не понимаю.

— Но вы забыли, Вероника, рассказать, что надумали сделать для привлечения народа на курсы, — напомнил Талызин.

— Очень просто. Обращусь к институтской общественности. Между прочим, я уже переговорила с комсоргом вашего курса. Активный такой парень. И, знаете, он очень заинтересовался моим контингентом.

Иван отодвинул чашку:

— Вы с Шустовым говорили?

— Ну да.

— И что он?

— Я же говорю — поддержку обещал.

— Поосторожнее с ним, — произнес Талызин, и что-то было в его голосе такое, что заставило женщин переглянуться.

— А что вы, собственно, имеете в виду? — насторожилась Агриппина Захаровна.

— Ну как вам сказать… Скользкий Шустов человек, — неопределенно ответил Иван Александрович.

— А может, у вас с Шустовым конфликт вышел? — спросила Вероника.

— Дело вовсе не в конфликте, — ответил Талызин, удивляясь ее проницательности.

— Ох, вижу, и впрямь трудно вам достается учеба, Иван Александрович, — вздохнув, подвела итог Агриппина Захаровна.

— Ничего, как-нибудь справлюсь, — улыбнулся Талызин. — В войну труднее приходилось.

— В войну всем ох как несладко пришлось, — вздохнула Агриппина Захаровна.

— Вы на каком фронте воевали? — спросила Вероника Николаевна.

— На разных довелось…

— Послушайте, — она перевела взгляд с Талызина на фотографию над зеркалом, — а может, вы его встречали?.. Там, на фронте…

Иван покачал головой.

— Конечно, я глупости говорю. Где там встретишь? В таком-то столпотворении…

Они допили чай в тяжелом молчании.

Талызин посмотрел на часы, поднялся и начал прощаться.

— Приходи к нам в гости, дядь Ваня, — попросил Сережа, влюбленно глядя на Талызина.

— И впрямь, захаживайте, Иван Александрович, на огонек, — по-прежнему церемонно произнесла Агриппина Захаровна. — А ты гостя проводи, — добавила она, обернувшись к дочери.

— Мама вас признала, — сказала Барановская, когда они вышли за палисадник. — А это редко с ней бывает.

Они не спеша шли по пустынной улице к остановке троллейбуса. Мимо прокатила машина с зеленым глазком, но Талызин сделал вид, что не замечает ее: финансы его находились в плачевном состоянии.

На остановке не было ни души. Они тихо переговаривались в ожидании троллейбуса, как старые, добрые знакомые.

— Какие у вас планы на каникулы? — спросила Барановская. — В дом отдыха поедете?

— Нет, останусь в Москве. Позанимаюсь немного по специальности. И потом, подработать думаю, стипендии не хватает.

— Где?

— На станции Сортировочной. Там грузчики требуются, я на днях справлялся. Платят неплохо. А заниматься в общежитии будет удобно, многие разъедутся на каникулы.

Вероника плотнее закуталась в платок.

— Иди домой, замерзнешь, — забеспокоился Талызин. Он сам не заметил, как перешел на «ты».

— Ничего, троллейбуса дождусь, — сказала Вероника.

— А как устроишься с питанием? — нарушила паузу Вероника Николаевна, тоже переходя на «ты». — Студенческая столовая ведь закрывается на каникулы.

— Тоже мне проблема! — беспечно махнул рукой Талызин. — Мало ли столовых в Москве. Да тут, кстати, один товарищ приглашал меня на домашние обеды, так что перебьемся. Послушай, а как уменьшительное от имени Вероника? Я думал — Вера, а мама зовет тебя Ника. Правильно как?

— Какая разница, лишь бы звали ласково.

Иван вдруг привлек ее за плечи и попытался поцеловать.

— Не нужно, — отстранилась Вероника.

— Я тебе не нравлюсь?

— Нравишься, — вздохнула она. — Я заметила тебя с первого дня, с первого занятия. Помнишь?

— Еще бы!

— Но я не могу… Я просто не могу… Неужели надо объяснять тебе?..

— Не надо.

Из-за поворота показался троллейбус.

— Мы увидимся, Ника?

— А почему бы нет? Заходи к нам. — Вероника улыбнулась на прощанье.

Всю долгую дорогу до общежития Талызин перебирал в памяти вечернее чаепитие у Барановских. Вспоминал каждое слово Вероники, каждый жест, затаенную печаль в глазах, фотографию строгого танкиста над зеркалом, Сережку, который несколько раз влезал ему на колени, и Агриппину Захаровну, смотревшую на него с материнской нежностью.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Решив убрать Гарсиа, Четопиндо все тщательно продумал и взвесил.

Совершив задуманное руками Миллера, он сразу убивал двух зайцев: во-первых, со сцены исчезал Гарсиа, во-вторых, Миллер связывался по рукам и ногам. Его новый помощник, конечно, не мог не понимать, что, будь фотография, на которой он душит Гарсиа, передана полиции, конец бразильцу немецкого происхождения или там немцу бразильского происхождения неминуем.

Впрочем, все это на крайний случай, рассуждал Четопиндо, случай, который, даст бог, не наступит. Миллеру готовится совсем иная судьба… Не случайно, разговаривая с ним вечером в доме Шторна накануне пластической операции, он, Четопиндо, не побоялся раскрыть свои карты.

— Несколько дней после операции вы должны избегать солнца, — обратился Шторн к Миллеру. — Следите, чтобы его лучи не попадали на лицо. Есть у вас сомбреро?

— Куплю.

— Пойди-ка поищи шляпу в прихожей, — повернулся Шторн к ассистенту.

— Не нужно, Шторн, — вмешался Четопиндо. — У нас в машине есть сомбреро.

— А, ну хорошо, — кивнул Шторн. — Послушай, Артуро, а где твой симпатичный шофер?

Четопиндо пожал плечами:

— В машине, должно быть, возится. Ты хочешь его видеть?

— Не обязательно.

— Так зачем тебе Гарсиа?

— Передай ему мою благодарность, — попросил Шторн, — за то, что прибрал листья возле дома.

— Передам, — пообещал Четопиндо.

Шторн прошелся по гостиной.

— Позавтракаете? — предложил он.

— Спасибо, мы спешим, — отказался Четопиндо. — Перекусим в дороге.

Время от времени то Шторн, то Четопиндо поглядывали на Миллера, стоявшего у окна: Шторн — с гордостью, как мастер-художник на только что завершенное полотно, Четопиндо — с нескрываемым удивлением, смешанным с восхищением. Генерал не впервые видел работу Шторна, но каждый раз она вызывала у него восторг.

Миллера и впрямь было не узнать: вместо плотных холеных щек — чуть впалые щеки не то спортсмена, не то аскета. Уши, которые прежде оттопыривались, были теперь прижаты. Прямой нос, которым Миллер гордился, приобрел пикантную горбинку. Холодные навыкате глаза взирали на мир сурово, с некоторой долей презрительности.

Четопиндо присмотрелся и спросил:

— Удобно в линзах?

Миллер ответил:

— Режет немного.

— Это с непривычки. Пообвыкнетесь, — успокоил Шторн.

Четопиндо посмотрел на часы:

— Что ж, пора ехать.

— Я провожу вас, — сказал Шторн.

— Не нужно, — властно остановил его Четопиндо.

Шторн остался в доме. Четопиндо и Миллер быстро направились к машине. Прежде чем захлопнуть дверцу, Четопиндо оглянулся, чтобы убедиться, что за ними никто не наблюдает.

Генерал вел машину умело — чувствовался опытный водитель, к тому же отлично знающий дорогу. Без всяких осложнений они миновали ворота в заборе-тайнике и выбрались на автостраду. Четопиндо закурил, и Миллер украдкой опустил немного стекло. Генерал смотрел вперед. Шоссе было пустынным.

— Теперь нужно избавиться от нашего груза, — сказал Четопиндо негромко.

Машина наращивала скорость. Стрелка спидометра давно миновала отметку «100», переползла через «110», «120» и остановилась возле цифры «130». Скорость, однако, не ощущалась — так легко шел «Крайслер».

Миллер время от времени поглядывал на себя в зеркальце водителя.

Четопиндо усмехнулся:

— Привыкаешь к новой «вывеске»?

Миллер не ответил.

Машина продолжала пожирать пространство.

— Сегодня не так душно, как вчера, — заметил Миллер.

— Немудрено: мы поднялись на полторы тысячи метров над уровнем моря, — усмехнулся Четопиндо, раскуривая сигару.

Вдали показались синие горы, казавшиеся воздушными. Вершины были покрыты вечными снегами. Одна из них курилась: в небо поднималась струйка дыма, тоненькая и безобидная издали.

— Вулкан, — сказал Четопиндо. — Его изображение ты найдешь почти на любой оливийской марке. Он помолчал и добавил: — Этот вулкан никогда не спит. Даже не дремлет. Вот с него нам и надо брать пример, Миллер.

— Что ты думаешь о Шторне? — неожиданно спросил Четопиндо.

Миллер пожал плечами:

— Золотые руки. И еще, пожалуй, любопытен чрезмерно.

— Вот именно, — проворчал генерал. — Надеюсь, ты не сболтнул там лишнего?

— Нет.

— С ним нужно держать ухо востро. Имей это в виду на будущее, поскольку тебе придется с ним общаться. Темная он лошадка, хотя слушает меня беспрекословно. Мне кажется, у него сильные связи… Но так или иначе, это наш человек, — заключил генерал, глядя на дорогу. — Нас ждут большие дела, Карло. Нужна твердая власть, обстановка в стране сложная… Единственная реальная сила в стране — армия, и она со мной.

x x x

Когда ворота за машиной с гостями закрылись, Шторн прошелся по дорожке, чисто подметенной несчастным Гарсиа.

Шторн поднялся на веранду и долго глядел на бассейн, воскрешая в памяти картину, увиденную из окна при мгновенной вспышке блица. За несколько секунд до вспышки он сумел сделать собственный снимок. Хотя он делал его сквозь стекло, к тому же без всякого освещения, в инфракрасных лучах, фото получилось отчетливым. Отличная техника и на сей раз не подвела. Можно собирать досье на нового помощника «нашего протеже»! Одно, как говорится, к одному.

Сразу после того как Шторн произвел пластическую операцию, из Королевской впадины ему позвонил его давний агент капитан Педро. Намекнул, что у него важные сведения на этого самого Миллера, но он доставит их лично, поскольку это не телефонный разговор. Посмотрим, посмотрим! Чем больше нитей опутывает паяца, тем он послушнее.

Шторн жил уединенно на этой огороженной от любопытных глаз территории. Его образ жизни можно было назвать затворническим, если бы не машины, время от времени сворачивавшие на его гасиенду. Генерал Четопиндо наверняка удивился бы, увидев, что владельцы этих машин, так же как и он, знают секрет механизма, отворяющего ворота.

Нечастых гостей встречал либо сам Шторн, либо его ассистент. Это был полный молодой человек с отсутствующим взглядом, огромным шрамом, пересекающим лоб, и отменным английским произношением. На его попечении была рация, он отправлял шифровки, а полученные, аккуратно перепечатав, давал Шторну. Шеф, ознакомившись с текстом, тут же сжигал узкие бумажные полоски.

Машины, которые подкатывали к крыльцу, были снабжены регистрационным номером, дававшим право беспрепятственного проезда по всей Оливии. Гость уединялся с хозяином, и они о чем-то беседовали, не забыв тщательно зашторить окна.

Генерал Четопиндо удивился бы еще больше, если бы подслушал их разговоры, в которых в последнее время его имя упоминалось все чаще. Но откуда было знать генералу, что нелюдимый, чудаковатый Шторн, отменный хирург и не очень хлебосольный хозяин, уже много лет является разведчиком-резидентом.

Оливия занимала существенное место в хищнических планах северного соседа, именуемых «жизненными интересами». Это объяснялось двумя причинами: выгодным стратегическим положением и богатыми полезными ископаемыми, среди которых на первом месте были уран и медь.

Генерал Четопиндо в роли диктатора Оливии был в этих планах фигурой весьма приемлемой. Разведывательное управление надеялось, что генерал, сумев подавить нарастающее движение демократических сил в стране, останется послушной марионеткой в щупальцах всесильных монополий.

x x x

Шторнинг — Центру

Обстановка в стране продолжает накаляться. По сведениям из собственных источников, левые силы готовят всеобщую забастовку. Наш протеже по-прежнему придерживается тактики консолидации правых, берет под свою защиту немцев, прибывающих из-за океана.

Снова одного из них привез ко мне, на предмет пластической операции. Поручил агентуре собрать на него досье: похоже, протеже прочит его в свои помощники.

Центр — Шторнингу

Продолжайте осуществлять контроль над протеже и его окружением. Открыться ему следует только в крайнем случае, сообразуясь с обстоятельствами. Беспокоит обстановка в стране, особенно в рабочих регионах (столица, Королевская впадина).

Держите курс на раскол левых сил. Попытайтесь спровоцировать преждевременную стачку докеров в главном порту.

x x x

За поворотом показалась бензозаправочная станция вездесущей иностранной фирмы. Четопиндо остановил так резко, что тормоза завизжали и Миллер едва не стукнулся лбом о переднее стекло. До станции было метров сто. Четопиндо дал задний ход и ехал так, пока станция вновь скрылась за поворотом.

— Кажется, нас не заметили, — пробормотал он, съезжая в сторону с шоссе.

Они долго ехали по бездорожью, пока не выбрались на грунтовку. Дымящаяся вершина то исчезала, то появлялась вновь, постепенно к ним приближаясь.

Миллера трясло словно в лихорадке: видимо, сказывалась непривычная для него кислородная недостаточность.

— Закури, чудак, легче будет, — посоветовал Четопиндо, но Миллер не послушался.

Сделав порядочный крюк, они снова выбрались на трассу.

— Дорога для туристов, — пояснил Четопиндо. — Она проходит у подножия вулкана.

— Что-то их не видно…

— Осень. Не сезон.

К вершине вулкана Четопиндо добирался, ведя машину по широкой спирали.

— Наверно, на машине никто еще не пытался сюда взобраться! — прокричал Миллер, перекрывая натужное гудение мотора.

— Пожалуй, — согласился Четопиндо. — Эти тропки предназначены только для пешеходов, и то самых ретивых, тех, кому непременно надо своими глазами заглянуть в жерло вулкана, чтобы потом было чем хвастаться.

Солнце било в глаза, и Миллер поправил сомбреро так, чтобы тень падала на лицо.

— У нас есть такой певец и поэт, — сказал Четопиндо, переключая скорость, — Рамиро Рамирес. Талантливый парень, хотя и тяготеет к левым. Он был у вулкана и написал о нем песенку…

Неожиданно генерал запел:

Анакондой в горах извивалась дорога.

Наползала на пики, ныряла в провалы.

Ненасытная, стой! Погоди хоть немного.

А вокруг раскаленные высятся скалы.

Через некоторое время они добрались до вершины.

То, что издали казалось тоненькой безобидной струйкой, едва заметной на фоне безоблачного неба, превратилось в клубы дыма, насыщенного серными испарениями.

Миллер и Четопиндо неудержимо кашляли и чихали, глаза их слезились. Особенно худо пришлось Карлу: он не привык еще к контактным линзам, они резали глаза.

Он вытащил из кармана очки.

— Попробую надеть, может быть, немного легче будет, — сказал он, как бы извиняясь. — Привык, просто не могу без очков.

— Дай-ка, — коротко сказал Четопиндо, протянув руку.

Недоумевающий Миллер отдал ему очки, и генерал, открыв дверцу машины и размахнувшись, швырнул их в пропасть.

— Забудь об очках, у моего бразильского друга отличное зрение. Разве не так?

— Так.

— То-то же. Ну-с, приступим к завершению второй части нашего плана, — сказал Четопиндо, вылезая из машины. С собой из вещей он взял только неизменный кольт и фотоаппарат.

Машина стояла недалеко от пропасти. Миллер, выйдя вслед за Четопиндо из кабины, подошел к ее краю, глянул вниз, и голова у него закружилась. Сквозь поднимающиеся из бездны бурые, подсвечиваемые снизу тяжелые клубы изредка поблескивал огонь. Там, под дымом, угадывались медленные огненные валы. Из жерла несло нестерпимым жаром. Дым, тянущийся из отверстия, тотчас относил в сторону ровно дующий ветер.

— Счастье, что ветер не в нашу сторону, — пробормотал Миллер, сделав шаг назад. — Мы бы тут задохнулись в два счета.

— В этих горах направление ветра постоянно, — сказал Четопиндо. — Потому и туристы имеют возможность подниматься к верхушке кратера.

Почва вокруг была жесткой, каменистой. Ни кустика, ни травинки не росло на вершине вулкана. Видимо, серные испарения были для них губительны.

Сдвинуть машину к краю пропасти оказалось просто. Она была легка на ходу — великолепная вещь, сделанная по специальному заказу в одной из соседних стран.

— Не жалко? — спросил Миллер, помогая Четопиндо подталкивать машину сзади.

— Ты в шахматы играешь, Карло? — неожиданно спросил Четопиндо, повернув к нему покрасневшее от напряжения лицо.

— Немного…

— В таком случае ты должен знать, что для того, чтобы выиграть партию, иногда бывает необходимо пожертвовать противнику фигуру.

С этими словами Четопиндо похлопал руками по багажнику. Было не совсем ясно, какую «пожертвованную фигуру» он имеет в виду: то ли труп Гарсиа, спрятанный в багажнике, то ли обреченную на уничтожение машину, то ли то и другое, вместе взятое.

Они остановились на минутку, чтобы перевести дух.

— А ты уверен, Артуро, что жертва, как говорят шахматисты, не будет опровергнута? — тихо спросил Миллер.

— Ты о чем?

— Криминалисты говорят, что любое… — Миллер на мгновение замялся, — что любое действие оставляет след.

Четопиндо усмехнулся.

— Ты видел сам, — сказал он, — вулкан не спит. Лава за несколько минут сожрет машину со всеми потрохами. И ничего не останется.

— Останутся следы машины на склоне.

— Сам видишь, какая здесь почва, — Четопиндо топнул ногой. — Сплошные камни. Разве видны на них следы нашей машины?

Миллер присмотрелся и сказал:

— Невооруженным глазом следы не видны, но это ни о чем не говорит. Если сюда придут специалисты из криминальной полиции со своими приборами…

— Пока сюда доберутся ищейки из криминальной полиции, начнется сезон дождей, — махнул рукой Четопиндо. — Осенняя слякоть и так уже запоздала. Между прочим, в этих краях совсем недавно прошел обнадеживающий дождик. Ты обратил внимание, как не хотели разгораться листья, которые собрал Гарсиа?

— Обратил.

— А ты знаешь, что такое сезон ливней в Оливии? — продолжал Четопиндо. — Это примерно то же самое, что сезон ливней у вас.

— У нас?!

— У вас в Бразилии, — пояснил Четопиндо. — Ну, взялись, что ли!..

Машина зависла передними колесами над пропастью. В следующее мгновение она сорвалась и рухнула вниз, увлекая за собой большие и малые камни.

Обратно двинулись пешком.

Спускаться было трудно, и Миллер понял, почему, по словам Четопиндо, только самые отчаянные туристы рисковали подняться на гору, чтобы заглянуть в отверстую пасть вулкана. Большинство же туристов предпочитало останавливаться в отеле, выстроенном предприимчивым хозяином.

Отель располагался достаточно далеко от вулкана, чтобы самые робкие туристки чувствовали себя там в безопасности, и в то же время из окон его номеров открывался шикарный вид на грозно курящуюся вершину вулкана.

Что же касается любителей сувениров, взятых «на месте действия», то для них у портье имелись в широком ассортименте камешки с оплавленными краями, закопченные куски базальта, обломки разноцветной пемзы — «прямо из жерла вулкана». Такой товар туристы покупали не торгуясь. Отель был воздвигнут вдали от шоссе — как известно, ничто не ценят туристы-толстосумы так дорого, как тишину, покой.

Последней цивилизованной точкой на пути к вулкану была бензоколонка, расположенная примерно на полдороге от отеля к вулкану. За бензоколонкой трасса оставляла в стороне вулкан, делала крутой поворот, чтобы нырнуть в тоннель.

До бензоколонки Четопиндо и Миллер добрались к вечеру, потные, грязные и злые как черти. Попугайный па-ряд Четопиндо несколько вылинял и утратил свой вызывающий, по мнению Миллера, вид. Сам он то и дело вытирал с лица пот, черный от копоти и пыли.

Увидя в руках у высокого посетителя кольт, толстогубый курчавый негритенок — единственное живое существо на бензоколонке — затрясся от страха.

— Выручки нет, масса, клянусь богом, — забормотал негритенок, прижав руки к груди. — Сезон закрыт уже, туристов нет.

Высокий пристально посмотрел на него.

— Разве здесь не проезжают машины? — спросил он.

— Очень редко.

— Когда в последний раз ты видел машину? — быстро спросил высокий.

— Три дня назад.

— Лжешь.

— Клянусь богом…

Высокий направил на мальчишку кольт.

— Отвечай быстро и только правду: утром здесь проезжала машина?

— Он не мог ее не заметить, — сказал по-немецки второй посетитель. Однако мальчишка-заправщик понял его: общаясь с заграничными туристами, он поднаторел немного в иностранных языках, во всяком случае, понимал общеупотребительные слова.

— Говори! — прикрикнул на него высокий.

— Нет, нет, — негритенок завертел головой так быстро, что казалось, голова его вот-вот отвалится. — Никакой машины здесь не проезжало ни утром, ни днем, масса, — повторял он, глядя прямо в глаза высокому. Усомниться в его искренности было невозможно.

Высокий опустил кольт.

— Где здесь телефон? — спросил он.

Парнишка, дрожа от страха, проводил обоих посетителей в заднюю комнату.

Тот, что был пониже ростом и поплотнее, больше помалкивал. Сомбреро у него было надвинуто почти на самые глаза. Но, взглянув на него снизу, негритенок рассмотрел — глазищи большущие и блестят как стеклянные.

«Сатана!..» — с ужасом подумал заправщик.

Высокий сел к столу, положил перед собой кольт и снял телефонную трубку.

— Проваливай, — сказал он заправщику, прежде чем набрать номер.

Мальчишка выскользнул за дверь, плотно прикрыв ее за собой. Он не сомневался, что в случае нужды высокий тотчас пустит свой кольт в дело. Любопытство, однако, пересилило страх, и он приник ухом к старой облупившейся филенке.

Первые слова, произнесенные тихо, заправщик не расслышал. Затем незнакомец повысил голос:

— …Да, да, поднять на ноги весь полицейский аппарат, под мою ответственность. Это говорю вам я, генерал Четопиндо!

«Генерал Четопиндо!»

Услышав это имя, негр перекрестился. Неужели это тот самый генерал Четопиндо, которого народ окрестил «кровавым» за потопленные в крови забастовки?

Но разве может такая важная шишка появиться как простой смертный, без вооруженной свиты и без машины? Впрочем, его телохранителем может быть этот, сатана с блестящими глазами…

Рассуждения заправщика были прерваны криком, донесшимся из-за двери. Генерал Четопиндо орал яростно, с надрывом:

— …Мой шофер Гарсиа убежал! Да, черт возьми, вместе с машиной! И со всеми документами, в том числе и секретными. Что?.. Да, думаю, это его и прельстило. Наверно, за границу, куда же еще? Сообщите всем постам: пусть перекроют дороги. Не иголка же он, должен отыскаться. А вы-то сами еще не догадались, чьи это происки? Вот-вот, и я так считаю. И вот что: дайте — за моей подписью — объявление во все газеты. — Четопиндо выругался и добавил более спокойно: — Я нахожусь на бензозаправочной станции, близ вулкана. Она здесь единственная. Что? Для газеты? Это случилось очень просто. Мы решили отдохнуть в пути. Съехали с дороги. Поскольку было очень жарко, я устроился на открытом воздухе. Гарсиа предпочел машину. Теперь-то я понимаю, почему…

Негр вздрогнул — снаружи громыхнуло. В коридорное окошко было видно, как по внезапно потемневшему небу проворно скользнула молния. В оконные стекла ударили первые капли дождя, тяжелые и неторопливые. И тут же они заспешили, зазмеились по пыльным стеклам, оставляя за собой прихотливые следы.

— …Когда я проснулся — не было ни Гарсиа, ни машины, — гремел из-за двери голос генерала Четопиндо. — В общем-то, пришлось бы худо, но мне помог торговец из Рио-де-Жанейро, который по чистой случайности оказался неподалеку. Его имя? Карло Миллер. Да, да, запишите для газет. Все. Жду. — Четопиндо бросил трубку.

Заправщик отскочил в сторону, и вовремя.

Открылась дверь, в коридор вышли Четопиндо и Миллер.

— Поставь-ка чаю, малыш, — велел Четопиндо заправщику. — Хочешь чаю? — спросил он у Миллера.

— По такой погоде, — кивнул тот на окно, за которым хлестал дождь, — хорошо бы чего-нибудь покрепче.

— И не думай, — сказал Четопиндо. — Ближайшие несколько часов будут очень напряженными, и мы оба должны быть как стеклышки…

В течение последних часов Миллер несколько раз задавал себе вопрос: для чего Четопиндо сам решил принять участие в акции по уничтожению своего шофера? Неужели у него не нашлось бы надежных исполнителей? И пришел к выводу: побудительных причин у генерала было несколько, и главная — проверить его, Миллера, «в деле», проверить самолично.

Кроме того, очевидно, генерал был любитель острых ощущений и, видимо, считал, что акция не сулит ему никаких осложнений. Он даже не счел нужным сменить свой яркий мундир на какое-нибудь менее приметное платье. А зачем? Ведь в сценарии, который он загодя придумал и в который не счел нужным сразу посвятить Миллера, сам он был, если можно так выразиться, лицом страдательным: от него бежал шофер с машиной и секретными документами, зараженный левыми идеями.

Эффектно? Эффектно. И, кроме того, отличный повод для «завинчивания гаек» в стране.

В своих догадках Миллер был не далек от истины.

У Четопиндо действительно была этакая авантюрная жилка, которая время от времени давала себя знать, когда его обуревало желание самому участвовать в рискованных операциях внутри страны, хотя в этом не было никакой необходимости, самому вести допрос оппозиционеров и преступников, арестованных бдительными властями.

Очень может быть, что эта несколько болезненная страсть подстегивалась наркотиками, которые генерал употреблял во все большем количестве.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Под вечер Рамиро закончил вчерне текст новой песни, посвященной забастовщикам Королевской впадины. Рамиро чувствовал, что песня получится. Это ощущение редко обманывало его. Он знал, что новая песня — еще птенец, который обретет, непременно обретет крылья. Рабочие кварталы подхватят песню, и она зазвучит, зовя на борьбу. Единственно верные слова, выбранные из сотен и тысяч обыденных слов, жгли его, не давали спокойно сидеть на месте, требовали немедленного действия, движения.

Рамиро решил прогуляться до факел. К тексту, который он сочинил, нужна была еще и музыка, а мелодии лучше всего придумывались на ходу.

Рамиро шел, сам себе дирижируя и напевая. Дорога после недавнего ливня была влажной, ноги скользили и разъезжались по мокрой глине. Начавшись в горах, полоса настырных осенних дождей быстро дошла до самого побережья и яростно обрушилась на район Королевской впадины.

У дорожной развилки, отмеченной огромным, побуревшим от старости кактусом, Рамиро повстречал Роситу. Он хорошо знал дочь Орландо Либеро. Росита была очень дружна с его Люсией. Молодые женщины и работали вместе, в одной смене, на табачной фабрике.

— Привет, Росита, — сказал Рамиро.

Росита не ответила.

Он присмотрелся — огромные черные глаза девушки были полны слез.

— Кто тебя обидел?

— Никто.

— Гарсиа вернулся из поездки?

Росита посмотрела на него и отрицательно покачала головой.

— А где он?

— Дорого бы я дала, чтобы знать, где сейчас Гарсиа, — с горечью произнесла она.

— Почему ты не на фабрике? — спохватился Рамиро. — Разве смена уже закончилась?

— Для меня закончилась… — Росита, видимо, хотела что-то еще сказать, но лишь махнула рукой и направилась к своему дому.

Рамиро недоуменно смотрел ей вслед. Всегда спокойную и веселую Роситу было не узнать. Она шла неуверенно, часто спотыкаясь, словно незрячая.

Тревожное предчувствие охватило Рамиро. Сначала он решил было пойти за ней, чтобы выяснить, что случилось и не может ли он помочь. Однако раздумал: женские дела — вещь деликатная, нужно сначала посоветоваться с Люсией.

Когда Люсия вернулась с фабрики, она застала мужа за обычным делом: он сидел за столом, согнувшись над бумагой. Листок был вдоль и поперек исчеркан словами вперемежку с нотными знаками.

— Ты слышал новость? — спросила Люсия с порога.

— Что-нибудь сногсшибательное? — Рамиро встал из-за стола. — Хозяин фабрики отпустил рабочих раньше смены, чтобы они могли подышать свежим воздухом? Или, может быть, генерал Четопиндо стал социалистом?

— Четопиндо социалистом не стал, но у него крупные неприятности. Разве ты ничего не знаешь?

— Мне хватает своих.

— Ты действительно ничего не слышал?

— Да скажи прямо, что случилось, — произнес Рамиро, теряя терпение. — Я встретил недавно Роситу…

— И разговаривал с ней?

— Куда там! Она была не в себе…

— Это понятно: Гарсиа пропал.

— Как — пропал?! — не понял Рамиро.

— Как время от времени в Оливии пропадают люди — исчез, и все тут. — Люсия, устало бросив в угол перчатки из брезента, насквозь пропахшие табачными листьями, спросила: — Ты что-нибудь ел?

— Расскажи толком, что случилось с Гарсиа, — попросил Рамиро, взяв ее за плечи.

Люсия села на стул.

— О, боже, как я сегодня устала, — пожаловалась она. — Включи-ка радио и послушай.

Рамиро повернул ручку регулятора громкости. Диктор заканчивал читать сообщение:

«…Каждому, кто обнаружит местонахождение бежавшего, предлагается незамедлительно сообщить об этом полиции. Недонесение будет расцениваться как пособничество государственному преступнику, со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Репродуктор смолк, чтобы через несколько мгновений разразиться бравурным маршем.

Рамиро прошелся по комнате.

— Речь шла о Гарсиа? — спросил он.

— Да.

— Что за ерунда! Зачем ему нужно было бежать? И куда?! — воскликнул Рамиро. — Что там говорилось еще, в этом сообщении?

— Генерал Четопиндо считает, что Гарсиа на его машине сбежал за границу, прихватив с собой ценные секретные бумаги.

— Чепуха какая-то. Кто в нее поверит?

— Да никто из наших на фабрике и не верит, — вздохнула Люсия, — но факт налицо: ни машины, ни Гарсиа не обнаружили.

— А давно длятся поиски?

— Уже несколько часов, чуть ли не целый день, если верить радио.

— Не мог он бросить друзей, дело… Не мог он бросить Роситу! — сердито воскликнул Рамиро.

— Не мог, — согласилась Люсия, бессильно уронив руки на колени.

— «Передаем экстренное сообщение», — снова раздалось в репродукторе, когда марш иссяк.

Рамиро ударил по репродуктору, и он, словно поперхнувшись, замолчал.

— Идем! — Рамиро решительно взял Люсию за руку.

— Куда? — удивленно подняла она глаза.

— К Орландо.

Дом Орландо Либеро ничем не выделялся среди других. Вообще стороннему человеку, попавшему в район фавел, было, должно быть, непонятно, как здешние жители отличают свои дома от соседних? Ведь все строения с виду вроде бы одинаковы. Впрочем, чужие сюда забредали редко.

Сегодня в доме Либеро было тесно — не протолкнешься. А люди все подходили и подходили.

— Гарсиа найдется! Вот увидите, Гарсиа найдется! — словно заклинание, повторяли они.

Внешне Орландо держался будто ничего не случилось. Спокойный, подтянутый, он старался с каждым поздороваться, перекинуться несколькими фразами.

А ведь Орландо Либеро лучше других понимал, чем чревато это несчастье для партии, которая только недавно вышла из подполья…

Рамиро переводил взгляд с одного лица на другое. Он только теперь понял, как много связывает его с этими людьми. Его несколько тяготило, что они относятся к нему не совсем так, как друг к другу. Во всяком случае, так ему казалось: Быть может, они считают, что человек свободной профессии не может быть до конца предан рабочему делу? Разве он не принадлежит весь, до последней капли крови, рабочему классу?

Да, эти люди охотно распевают его песни, но его самого, похоже, не воспринимают всерьез: он же не работает на табачной фабрике, не таскает тюки в порту, не взрывает породу в медных рудниках, не добывает селитру в шахте! А разве песни, только песни, рассуждают они, могут быть серьезным занятием для взрослого мужчины?..

Люди, набившиеся в единственную комнату дома Орландо, снова и снова прослушивали сообщение, будто ища среди скупых официальных строк какой-то скрытый смысл. Рядили так и эдак, на все лады обсуждая таинственное исчезновение Гарсиа.

— Сбегай в порт за вечерней газетой, — попросил Рамиро мальчишку, стоявшего у входа, и швырнул ему монету. Тот ловко поймал ее и шмыгнул за дверь, гордый оказанным доверием.

— Купи вечерний выпуск «Ротана баннеры»! — крикнул ему вдогонку Орландо.

Вечер давно успел перейти в ночь — осенью темнеет рано. Выпито было огромное количество кофе, выкурено бесчисленное множество сигарет местного производства (они продавались работникам фабрики по сниженной цене — одно из мизерных завоеваний рабочего профсоюза), а расходиться не собирались.

— Нужно добиться встречи с генералом Четопиндо, — предложил Орландо.

— Станет он с тобой разговаривать! — усомнился Рамиро.

— Потребуем, — жестко сказал Орландо. — Мы имеем право все знать о нашем товарище.

Росита с благодарностью взглянула на отца.

— Бедная девочка совсем измучилась, — шепнула Люсия Рамиро, взглядом указывая на осунувшуюся Роситу.

— Боюсь, они бросили Гарсиа в тюрьму, — предположил старый рабочий.

— Да зачем? — спросил кто-то.

— Я объясню, — повернулся Орландо к спросившему. — Реакция в нашей стране хочет развязать кампанию против рабочего движения, против нашей партии. А для этого нужен повод…

В комнату влетел парнишка с газетой. Ноги его были в глине, он дышал тяжело, словно после бега.

— В порту началось столпотворение! — выкрикнул он с порога. — Докеры отказываются разгружать суда. Всюду только и разговоров, что о Гарсиа…

Рамиро взял у мальчика газету.

— Почему ты не купил «Ротану»? — спросил он.

— «Ротана» конфискована.

— Конфискована?!

— Да, весь вечерний выпуск, так мне сказали в порту, — объяснил мальчик.

— Началось, — проронил кто-то.

Едва Рамиро развернул газету, как его сразу окружило несколько человек. Люди протискивались, заглядывали из-за плеча, вытягивали шеи.

С первой полосы из-под броского заголовка «Кому это выгодно?» на них смотрела фотография: генерал Четопиндо и рядом какой-то неизвестный человек на фоне стандартной бензоколонки. Оба замызганные, усталые. На заднем плане — контуры вулкана.

«Таким увидел наш корреспондент генерала Четопиндо, шофер которого сбежал в неизвестном направлении», — прочел Рамиро вслух подпись.

— Орган ультраправой партии оказался весьма оперативным — похоже, об информации для него, как всегда, позаботилось правительство.

— А это кто же рядом с «кровавым генералом»? — спросил пожилой рабочий, указывая пальцем на человека рядом с Четопиндо.

— «Карло Миллер, коммерсант из Бразилии. Он случайно оказался близ места происшествия и помог генералу Четопиндо в трудную минуту», — громко прочел Рамиро.

— Объясни-ка, сынок, а что же это за помощь могла быть? — обратился к читающему рабочий.

Рамиро пожал плечами:

— Почем я знаю? Может, этот Миллер помог дойти Четопиндо до бензоколонки, — предположил он.

— Он нес его на руках! — хихикнул мальчишка, но, посмотрев на строгие лица окружающих, примолк.

Росита прислушивалась к общему разговору, бессознательно покачивая рукой гамак, свисающий с потолка. Этот гамак некогда и самой Росите служил колыбелью, которую качала мать. Люсия заметила жест подруги, и сердце ее сжалось.

Когда в руках Рамиреса появилась газета, Росита поднялась со стула и медленно двинулась к нему через комнату. Перед нею расступались.

Росита взяла из рук Рамиреса газету и стала всматриваться в снимок. Разговоры смолкли. Все смотрели на девушку, которая вдруг побледнела — это было заметно даже при неверном свете керосиновой лампы. Она хотела что-то сказать, но, внезапно потеряв сознание, упала на глиняный пол.

Женщины принялись хлопотать вокруг Роситы — положили ее на освобожденную лавку, расстегнули блузку.

— Принесите холодной воды, — попросила Люсия, всматриваясь в лицо Роситы.

Женщины суетились, причитая:

— Бедняжка!

— Она так любила Гарсиа…

— Не спеши его хоронить, — резко сказала Люсия женщине, которая протягивала ей доверху налитый глиняный кувшин.

Люсия брызнула водой в лицо Росите, та пришла в себя, открыла глаза. Орландо молча положил руку на лоб дочери. Росита обвела взглядом людей, которые столпились вокруг лавки.

— Я его узнала… — прошептала она.

— Кого ты узнала, Росита? — наклонился над дочерью Орландо Либеро.

— Сомбреро… На этом человеке, который стоит рядом с генералом Четопиндо… На этом человеке сомбреро Гарсиа… — тихо произнесла Росита, запинаясь чуть ли не на каждом слове.

Люсия горестно покачала головой.

— Она бредит, — прошептал кто-то сзади.

— Посуди сама, доченька, — Орландо попытался улыбнуться, — разве можно узнать шляпу? Все сомбреро в мире одинаковы, если не считать узоров. Да разве их запомнишь, узоры шляпы?.. Тем более — на фотоснимке.

— Это шляпа Гарсиа, — повторяла Росита, безумно глядя в одну точку.

Подавленные, покидали люди дом Орландо Либеро. Они обменивались короткими репликами, в которых сквозила растерянность. Расходились по двое, по трое, а чаще по одному — сказывалась привычка к конспирации.

Впереди Люсии и Рамиро смутно белели в ночной темноте две фигуры.

— А что? Он мог запросто махнуть за границу, — громко произнес один.

— Зачем?

— Ясно зачем. Хапнет за секретные документы куш и будет себе жить припеваючи.

— Гарсиа не мог это сделать, — возразил второй.

— Зря ты так убежден.

— Я верю друзьям.

— Гарсиа найдет там новых друзей. И девушку — не хуже Роситы.

— Где это — там?

— Там, куда он убежал.

— По-моему, твоя физиономия соскучилась по моим кулакам.

— Кулаками ничего не докажешь, дружок…

Окончания спора Люсия и Рамиро не услышали: спорщики прибавили шагу и растаяли в темноте.

— У нас на фабрике хозяин сказал: побег Гарсиа — дело рук левых, — произнесла Люсия.

— Да уж, теперь начнут завинчивать гайки, — вздохнул Рамиро.

Между тем дом Орландо Либеро опустел. Здесь осталось только несколько человек, самых верных, самых преданных делу, которому посвятил себя без остатка Либеро.

Росита ушла на кухню, крохотную глинобитную пристройку к дому. Нужно было позаботиться об ужине. Кроме того, Росита понимала, что у отца с товарищами будет важный разговор, и не хотела мешать им.

Брикеты из прессованных отходов бурого угля разгорались плохо, чадили. Глаза Роситы то и дело наполнялись слезами.

Гарсиа…

Росита вспомнила его голос, сильные руки, и жаркая волна подкатила к сердцу. Только сейчас она поняла со всей отчетливостью, что, возможно, никогда больше его не увидит. Из головы не шла фотография, помещенная на первой странице газеты.

До чего же глупые мысли приходят! В самом деле, ну с чего это она вдруг решила, что шляпа на голове человека, стоящего рядом с «кровавым генералом», принадлежит Гарсиа? Да это же просто психоз.

— Теперь мы можем поговорить начистоту, — сказал Орландо, обводя взглядом присутствующих. — Нужно определить нашу тактику в новых условиях, это самое важное сейчас…

— В связи с исчезновением Гарсиа? — спросил Гуимарро, вислоусый и широкоскулый индеец, сидевший в углу. Лицо его было спокойным. Таким оно оставалось — друзья знали — и в самых рискованных передрягах. «Чтобы нашего Франсиско вывести из себя, нужно по меньшей мере землетрясение», — говорили о нем товарищи. Но и то сказать, землетрясения в Оливии не были редкостью.

— Да, Франсиско, — ответил Орландо. — Для начала нужно решить, как быть с забастовкой в Королевской впадине.

Гуимарро пожал плечами.

— А чего там решать? — пробасил он. — Мы же наметили срок, утвердили его.

Орландо побарабанил пальцами по столу.

— Ты слышал, что происходит в порту? — спросил он.

— Ерунда, обычные волнения, — ответил Гуимарро, — они не выльются в стачку, я уверен. Так бывало уже не раз. Докеры пошумят и примутся за работу, без нашей инициативы они не станут бастовать.

— Не уверен, — отрезал Орландо.

— А я считаю — пусть бастуют, это прекрасно! — воскликнул Гульельмо Новак, молодой мужчина с чахоточным румянцем на впалых щеках. — Чем раньше вспыхнет стачка, тем лучше!..

— Серьезное заблуждение, товарищ Гульельмо, — покачал головой Орландо. — Сейчас самое опасное для нас — потерять контроль над обстановкой.

— Да черт с ним, с контролем! — продолжал громко Гульельмо. — Чем выше да круче волна, тем она сильнее. Штормовая волна сметет любое препятствие. Ты, Орландо, слишком осторожничаешь, сковываешь инициативу масс. Я давно собирался сказать это тебе. Почему ты вообще уперся лбом в порт и не хочешь ничего больше видеть вокруг?! Разве кроме Королевской впадины в Оливии ничего больше не существует? Разве нет в ней фабрик, заводов, рудников и шахт?

— Всеобщая стачка на сегодняшний день — это, извини меня, авантюра, — попытался остудить его пыл Орландо.

— Народ тебе доверяет, Орландо, а ты все чего-то боишься. Ну, чего ты опасаешься? Важно только начать, а дальше все пойдет само.

— Пустить дело на самотек — самый верный способ его загубить, — возразил Орландо. — А ведь нам еще предстоит огромная работа — склонить армию на свою сторону.

Остальные не вмешивались в спор Орландо и Гульельмо Новака.

Гульельмо подскочил к Гуимарро, схватил его за плечо и спросил:

— Как твой рудник, Франсиско?

— То есть?..

— То есть — готов он завтра же объявить забастовку?

— Забастовку нужно основательно подготовить, — спокойно ответил Гуимарро. — Иначе нас передушат поодиночке.

— Вы с Орландо — два сапога пара, — махнул рукой Гульельмо. Он хотел еще что-то добавить, но закашлялся. Кашлял долго и мучительно, щеки его стали совсем свекольными. — По крайней мере, за свою шахту я ручаюсь, — сказал он, когда приступ прошел.

— Что у вас, кстати, вообще-то творится на шахте? — спросил Орландо у Новака.

— Все то же. Компания выжимает все соки и делает это более жестоко, чем все остальные хозяева и хозяйчики в нашей стране. Шахтеры доведены до последней степени отчаяния. Селитру вытаскиваем ведрами, допотопным способом.

Теперь разом заговорило несколько шахтеров:

— Компания считает, что машины на шахте ни к чему: рабочие руки дешевле.

— В лачугах нищета, скученность, грязь…

— Детишки болеют…

— Эх, нам бы толковых инженеров… Мы бы горы свернули!

— Где их взять? В Оливии мало толковых инженеров.

— Значит, нужно пригласить из-за границы, — предложил Гульельмо.

— Скажем, из России, — сказал Орландо и улыбнулся фантастичности своего предложения.

— О, это было бы великолепно! — выпалил Новак, вскочил с места и забегал по комнате.

— Будь наша власть… — начал Гуимарро.

— А когда она будет у тебя, власть? — резко перебил его Гульельмо. — Когда мы ее завоюем, если никак не можем решиться на всеобщую забастовку?

— У тебя одна песня, Гульельмо. Придет час и для всеобщей забастовки, — сказал Орландо. — А пока нужно накапливать силы и вплотную заняться армией.

— Между прочим, порт меня тоже беспокоит, — произнес Гуимарро. — Там снова появился этот проходимец Педро, а это всегда предвещает неприятности.

— Поговаривают, Педро связан с бандой Четопиндо, — произнес кто-то.

— Когда ты был в порту, Франсиско? — спросил Орландо озабоченно.

— Позавчера.

Новак посмотрел на них исподлобья:

— Что вы имеете к Педро?

— Никчемный человек твой Педро, — прогудел Гуимарро. — Авантюрист. А может быть, и кое-что похуже…

— Насчет похуже — не верю, — возразил Новак. А что касается авантюриста… Разве это плохо — авантюрист?

— Чепуха, — нахмурился Орландо.

— Нет, не чепуха! — стоял на своем Новак. — Вы не находите, — обвел он взглядом присутствующих, — что без авантюристов наша жизнь была бы слишком пресной?

— Погоди-ка, ты что же, за авантюры? — удивился Гуимарро.

— Я авантюризм понимаю в широком смысле, вижу в нем азарт, риск, — пояснил Новак. — Вот, например, война — это, по-моему, тоже своего рода авантюризм.

Орландо спросил:

— Выходит, ты за войну?

В комнате воцарилась пауза. Все ждали, что ответит Гульельмо.

— Честно говоря, я за войну, — сказал он.

Тишину взорвали негодующие реплики.

— Да ты соображаешь, что говоришь! — воскликнул Гуимарро, которому изменило обычное спокойствие. — Ведь ты же рабочий, Гульельмо!

— Война создает обстановку, благоприятную для революции, — Новак разрубил рукой воздух.

— А если в войне погибнет половина людей? — поинтересовался Орландо.

— Зато другая половина построит свое счастье! — парировал Гульельмо.

— У тебя мозги набекрень, дружище, — сказал Орландо. — Выберешь время, займись политграмотой. Только боюсь, свободного-то времени у нас с тобой не будет… Очень меня беспокоит порт, друзья. Он похож на котел с перегретым паром: вот-вот взорвется.

— Вся Оливия похожа на котел с перегретым паром, — вставил Гульельмо.

— Короче говоря, я боюсь, что сегодняшние события в порту кем-то подогреваются. Докеры могут начать забастовку, не дожидаясь команды стачечного комитета, — заключил Орландо.

Люди зашумели.

— Что же ты предлагаешь, Орландо? — спросил Гуимарро, когда каждый высказался.

— Провести среди докеров разъяснительную работу. Начать ее завтра же, с утра. Направить наших людей в воинские части…

— А если все-таки котел взорвется?..

— Если порт забастует, мы возглавим забастовку! — ответил твердо Орландо.

— Браво! — захлопал Гульельмо.

— Радоваться нечему, — строго посмотрел на него Орландо. — Прольется кровь рабочих. Пострадают их семьи. «Кровавый генерал» своего не упустит.

— Но ведь есть закон, разрешающий забастовки! — воскликнул Гульельмо.

— Твоя наивность меня умиляет, — усмехнулся Гуимарро. — Четопиндо найдет тысячу способов обойти закон.

— А! — махнул рукой Гульельмо. — В конце концов, и Четопиндо не так уж всесилен. Настало, я думаю, время сразиться с ним в открытом бою…

— Как ты это себе представляешь? — хитровато прищурился Гуимарро.

— Ну, прежде всего нужно усилить наш стачечный комитет, сделать его более боевым…

— А вот это правильно, — поддержал Новака Орландо Либеро. — Для этого я предлагаю ввести в его состав еще одного товарища.

— Ядро, когда разбухает, перестает быть ядром, — поморщился Новак.

— А другие что думают? — спросил Орландо.

Мнения разделились: одни соглашались с Гульельмо, другие оспаривали его точку зрения.

Гуимарро, невозмутимо попыхивая дешевой сигаретой, внимательно выслушивал каждого.

— А ты что скажешь? — обратился к нему Орландо, когда высказались почти все.

Гуимарро вынул сигарету.

— Дело серьезное, Орландо, — сказал он. — Наш комитет — боевой штаб, и мы должны абсолютно доверять друг другу. Я, например, готов головой поручиться за каждого, кто находится в этой комнате. Даже за эту горячую голову, — кивнул он на Новака, — хотя Гульельмо и болтает иногда черт знает что. Думаю, он это делает, чтобы просто раззадорить нас. Ну, а что касается расширения комитета… Ты кого имеешь в виду?

— Рамиро.

Кто-то заметил:

— Молод больно…

— Этот недостаток со временем исправится, — улыбнулся Орландо. — Есть еще какие-нибудь возражения?

— Я против, — сказал Гуимарро.

— Почему? — посмотрел на него Орландо.

— Пусть сочиняет и поет свои песни. Забастовки — дело серьезное.

— Песни — тоже серьезное дело, Франсиско, — возразил Орландо.

— Вот пусть Рамиро Рамирес ими и занимается. Наше дело требует всего человека, без остатка. А он способен на это? Кто за него поручится? — оглядел всех Гуимарро.

— Я поручусь за Рамиро, — сказал Орландо.

— И я, — неожиданно присоединился к нему Гульельмо.

После дебатов комитетчики проголосовали за то, чтобы ввести Рамиро Рамиреса в свои ряды. Поднял руку за кандидатуру гитариста и Гуимарро, хотя при этом и пробурчал что-то под нос.

Потом обсудили исчезновение Гарсиа. Было решено всеми средствами добиться истины.

Росита принесла нехитрый ужин. Быстро поели. Расходиться не хотелось. Кто знает, быть может, это последние спокойные часы перед бурей…

Когда она убрала посуду, Гуимарро поставил локти на стол и негромко затянул:

Грозы громами грозятся,

Выше знамена, друзья!..

Песню подхватили. Она звучала тихо, но грозно, напоминая тлеющий костер, который вот-вот готов вспыхнуть. Казалось, мелодии тесно в этой бедной фавеле, и она просачивается сквозь щели в окнах, чтобы улететь далеко-далеко, промчаться над Оливией, над всем континентом…

Когда пение смолкло, Орландо, лукаво улыбнувшись, спросил:

— Выходит, ты, Франсиско, поклонник песен Рамиреса?

— Это почему?

— Да потому, что ты только что затянул его песню.

— «Грозы грозятся» — народная песня, — возразил Франсиско.

— Это песня Рамиреса, которая стала народной, — уточнил Орландо.

Близилось утро. Небо за окошком посерело. Пора было расходиться.

Орландо Либеро, прощаясь, каждому давал задание на ближайшее время.

Последним из гостей покидал дом Гульельмо. Он долго поглядывал на Роситу. Наконец, решившись, подошел к ней и, взяв за руку, горячо и сбивчиво заговорил:

— Рос, прошу тебя, не отчаивайся… Все будет хорошо, вот увидишь…

Росита тихонько отняла свою руку:

— С чего ты взял, что я отчаиваюсь?

— Я не слепой… Рос, мы обязательно отыщем Гарсиа, — продолжал Гульельмо. — Рос, ты такая красивая… Ты обязательно будешь счастливой, вот увидишь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В течение нескольких дней газетные сообщения, посвященные исчезновению Гарсиа, были скупы и подозрительно похожи одно на другое. В них говорилось, что государственные границы перекрыты, поиски преступника продолжаются, однако до сих пор они не дали, к сожалению, никаких результатов.

Левая газета «Ротана баннера», которая после конфискации тиража начала выходить снова, поместила редакционную статью, в которой сообщалось, что газетой предпринята попытка провести собственное расследование случившегося. Ход расследования будет освещаться в ближайших номерах.

Расследование, предпринятое газетой «Ротана баннера» на свой страх и риск, имело невеселые последствия: газету оштрафовали. После этого главный редактор был вызван к министру внутренних дел, где ему сделали строгое внушение и пригрозили вообще прикрыть газету, если подобный случай «безответственной инициативы», как выразился министр, повторится.

— Мы хотим только одного: помочь выяснению истины, — заявил редактор.

— А вместо этого только способствуете ее запутыванию, — одернул его министр. — Выяснением истины занимаются компетентные органы. А когда в их дела влезают дилетанты, ничего путного не получается.

— Но наша газета никогда не делала ничего, что противоречило бы конституционным правам, предоставляемым прессе, — заметил редактор.

Министр усмехнулся:

— Эти сказочки оставьте для других. Вас за одни только стихи Рамиро Рамиреса, которые вы опубликовали две недели назад, можно закрыть. Как видите, наше ведомство внимательно следит за вашей газетой.

— Спасибо за внимание, — слегка поклонился редактор. — Вы-то сами читали эти стихи?

— Пришлось.

— В таком случае, вы должны согласиться, что стихи самые обычные: о природе, о человеческих чувствах… Об этом писали все поэты, начиная с Гомера…

— Плевать на Гомера! — начал горячиться министр. — По-вашему, неукротимый шторм, разрушающий стены темницы, это невинная картинка природы? Так, что ли?

— Мир человеческих чувств… Автор имеет право на аллегорию…

— Темница! Ничего себе аллегория! Уж не думаете ли вы, что все ваши читатели дураки?

— Если бы я так думал, то не выпускал бы газету.

— В общем, имейте в виду: наше терпение истощилось, — сказал министр.

— Вы и так время от времени конфискуете нашу газету…

— Это только цветочки… — Министр нервно пожевал губами и сказал: — Я требую, чтобы вы дали опровержение своей корреспонденции, связанной с исчезновением Гарсиа.

— Как это — опровержение? — удивился редактор «Ротана баннеры».

— Очень просто, — пояснил министр. — Вы должны, ссылаясь на официальные источники, сообщить, что исчезновение Гарсиа расследуют соответствующие государственные органы, а что касается корреспондента, то он просто сунулся не в свое дело. На него наложено взыскание, и точка. Можете намекнуть, что расследование продвигается успешно, преступник не скроется от правосудия.

— Простите, но как же успешно, если до сих пор не обнаружено никаких новых данных? А ведь расследование продолжается уже неделю.

Министр укоризненно покачал головой:

— Непонятливость не украшает никого, тем паче редактора. Неужели вам не ясно, что сам по себе факт необнаружения никаких следов Гарсиа и пропавшей машины генерала Четопиндо говорит о вполне определенных вещах? Человек и тем более машина — не иголка. Они не могут бесследно затеряться, по крайней мере в Оливии. И поэтому вывод из предварительных результатов расследования может быть только один: Гарсиа — агент безответственных левых элементов — сумел улизнуть за границу, взяв с собой секретные документы генерала Четопиндо, чем нанес ущерб нашему государству.

— Разрешите процитировать вам пункт четвертый статута свободной печати, — возразил редактор.

Но разъяренный министр остановил его:

— Прекратите! И запомните: в следующий раз я прихлопну ваш паршивый листок! По всем пунктам!

На следующий день после выхода газеты «Ротана баннера» с нашумевшей корреспонденцией бензозаправочная станция близ действующего вулкана была закрыта, как гласила табличка, «на капитальный ремонт», а мальчишка-заправщик куда-то исчез.

Словно по сигналу, в стране началась политика «завинчивания гаек».

Стихийно вспыхивавшие митинги разгонялись — правда, до кровопролития дело пока не доходило. В наиболее важные пункты — порт, фабрики, заводы, рудники — вводились правительственные войска.

В общем, положение в стране и впрямь наиболее точно можно было охарактеризовать словами — «котел с перегретым паром».

Генерал Четопиндо — председатель Комитета общественного спокойствия — мчался то в один, то в другой уголок Оливии, чтобы на месте разрешать конфликтные ситуации. В поездках генерала сопровождал новый помощник, молчаливый плотный бразилец Карло Миллер.

Лидер левого крыла рабочих профсоюзов Орландо Либеро, несмотря на все попытки, так и не сумел получить у Четопиндо аудиенцию. Очевидно, это объяснялось чрезвычайной занятостью генерала…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

…Да, отправляясь выполнять первое задание генерала Четопиндо, Миллер и предположить не мог, что оно будет таким для него удачным.

Когда они прибыли в Санта-Риту и кое-как отбились от оравы крикливых и развязных репортеров, прижимистый генерал поместил своего новоиспеченного помощника в дешевый третьеразрядный отель, с хлопающими дверьми и наглой прислугой.

Спускаться вниз, в ресторан, Миллеру не хотелось. Кое-как объяснившись с горничной, толстой и неопрятной негритянкой, он вытребовал в номер скудный ужин и бутылку пива. Пиво оказалось теплым, но он выпил все до капли: одолевала жажда. В голову лезли тревожные мысли. Беспокоил фотоснимок, сделанный Четопиндо во дворе клиники Шторна.

Миллер не мог не понимать, что отныне он целиком и полностью в руках генерала. Кто его знает, что у Четопиндо на уме? Разумеется, генерал возится с ним не для того, чтобы выдать полиции. Это соображение обнадеживало, но полностью успокоить не могло. А вдруг, достигнув своих тайных целей, Четопиндо захочет избавиться от него?

Душа в номере не было. Он, как разъяснила негритянка, помещался на этаже, но выходить из комнаты Миллеру не хотелось. Он сбросил пропахший потом костюм и надел гостиничную пижаму, напомнившую ему одежду лагерников.

Воздух в комнате был несвежий, застоявшийся. Миллер подошел к окну, распахнул его. В номер хлынул уличный шум, ворвались неведомые запахи — острые, пряные, дразнящие. Миллер высунулся в окно, рискуя вывалиться.

Хотя солнце давно зашло, было все еще душно. Прохожих было немного — город, видимо, засыпал рано, даром что столица. «Словно Берлин», — подумалось ему.

Наезжая в Берлин, Миллер всегда останавливался у сестры отца, которая занимала квартиру, всеми окнами выходящую на Унтер ден Линден. Миллер любил постоять у окна, наблюдая размеренную, неторопливую жизнь столицы. Не верилось, что где-то гремит война, отвоевывая рейху жизненное пространство, маршируют солдаты фюрера, льется кровь, рвутся бомбы и рушатся здания. Здесь, в Берлине, было тихо и уютно. Карл стоял у окна долго. Все реже и реже проезжали по Унтер ден Линден машины, чистенько подметенные тротуары пустели, а на ближнем перекрестке все еще маячила фигура регулировщика в аккуратной белой хламиде. Редкие пешеходы пересекали улицу с педантичной осмотрительностью. Едва зеленый глазок светофора сменялся красным, как они замирали у кромки тротуара, даже и не помышляя о том, чтобы перебежать улицу. Проезжая часть могла быть совершенно пустынной, машин и духу не было, и полицейский-регулировщик ввиду позднего времени уже покинул свой пост, но они продолжали покорно стоять, ожидая зеленого сигнала.

В этом смысле Санта-Рита разительно отличалась от Берлина. Днем машины мчались по улицам с бешеной скоростью, шоферы весьма вольно толковали правила уличного движения. Машины обгоняли друг дружку, неистово гудели, только что не наскакивая одна на другую, а пешеходы переходили улицы, отважно лавируя между фырчащими моторами и совершенно игнорируя светофоры. Даже такси останавливали здесь не так, как за океаном — поднятием руки, а каким-то особым свистом, который Миллеру никак не давался.

И только теперь, поздним вечером, малолюдная Санта-Рита уподобилась Берлину. Бархатную ночь над оливийской столицей прошивали нещедрые огни. Город затихал, готовясь отойти ко сну.

Снизу вдруг послышался незнакомый гортанный возглас. Миллер вздохнул — он почувствовал себя бесконечно чужим в этой гостинице, в этом городе, в этой стране.

Плотнее запахнув на груди застиранную пижаму, прислушался: возглас не повторился. Глянул вниз: под самыми окнами целовалась молодая парочка.

Из-за угла вынырнула веселая компания — несколько парней и девушек, и сонная одурь города мигом отступила. Один из парней напевал, подыгрывая себе на гитаре. Странная вещь — песня показалась Миллеру знакомой. Где, черт возьми, он слышал эти слова о шквале, который разрушает стены темницы и несет с собой свободу?.. Наконец его осенило. Ну да, он слышал эту песню в порту, в Королевской впадине, едва только, полуживой, ступил на берег. Эту песню пели докеры.

Компания с гитарой медленно прошла мимо здания отеля и скрылась вдали. Парочка внизу тоже куда-то исчезла, словно растворилась в душном, сыром воздухе…

Хлопнула дверь на этаже, кто-то визгливым голосом настойчиво звал дежурную.

И город, и отель жили своей жизнью, и не было им никакого дела до Миллера, в прошлом — немца, а ныне — бразильца, который благодаря стечению семейных и прочих обстоятельств перебрался в Оливию и стал помощником грозного генерала Четопиндо…

Что ж, прошлое отрезано намертво, к нему нет возврата. Завтра с утра начнется его официальная служба в Комитете общественного спокойствия. Ровно в 8.30 он должен быть у генерала Четопиндо.

Стало свежо, он закрыл окно, аккуратно опустив шпингалет, и лег в постель.

Спал плохо.

Утром он явился в Комитет общественного спокойствия, хмурое здание, расположенное близ центра Санта-Риты. Прежние его встречи с генералом Четопиндо проходили в другом помещении.

Охранник скользнул по нему взглядом и пропустил, не сказав ни слова: видимо, был предупрежден.

Четопиндо был уже на месте. Когда Миллер вошел в кабинет, он посмотрел на часы.

— Ты опоздал на одиннадцать минут, — строго сказал генерал, не замечая протянутой руки.

— Но я…

— На первый раз прощаю, — перебил Четопиндо. — На второй — пеняй на себя. Мой аппарат должен работать с точностью часового механизма. Разболтанности среди сотрудников я не потерплю…

Миллер с тоской посмотрел, как генерал потянулся к коробке с сигарами. После первой же затяжки шефа его начало мутить.

— У меня для тебя дело, — сказал Четопиндо, стряхивая пепел, — посерьезнее, чем предыдущее.

Он вышел из-за стола и подвел Миллера к огромной карте Оливии, занимавшей почти всю стену кабинета.

— Обстановка в стране, как я предполагаю, начнет быстро накаляться. Вот-вот я ожидаю взрыва… Дай бог, чтобы это скорее произошло. Тогда одним ударом можно будет расправиться с левыми, которые начинают приобретать слишком большое влияние в стране. — Четопиндо помолчал, что-то соображая.

Миллер старался не смотреть на сигару, дымящуюся в его руке.

— Прижать эту свору к ногтю, сам понимаешь, будет не так-то просто. Верные люди у меня есть, оружие тоже. А вот боеприпасы меня беспокоят, — вздохнул Четопиндо. — Мои части в них нуждаются. — Генерал отыскал на карте точку. — Вот, — указал он. — Название запомни, ничего не записывай. Это небольшой городок. Поедешь туда, отыщешь завод химических удобрений…

— Удобрений?!

— Неужели все немцы так тупо соображают? — Четопиндо картинно пожал плечами. — Пора бы уж знать: где удобрения, там и взрывчатка. Ею и занимаются подпольно мои люди, но что-то давно нет от них никаких сигналов…

— Ясно.

— Фамилию и адрес я тебе дам. Выяснишь на месте, как там идут дела. И чем быстрее, тем лучше. Не забудь уточнить, сколько в наличии бомб и гранат, они могут понадобиться в любую минуту. Эти левые — повсюду. — Четопиндо снова уселся за стол. — В каждую щель пролезли, всех перетягивают на свою сторону. Я не удивлюсь, если встречу какого-нибудь типа из компании Орландо Либеро в собственной ванне… Но к такой встрече я подготовлен, — похлопал он себя по слегка оттопыренному карману. — Я опережу их. Я придумал для них одну занятную штуку… — Генерал помолчал и спросил неожиданно: — Ты видел наш стадион, Карло? У тебя ведь было вчера несколько свободных часов для осмотра достопримечательностей Санта-Риты.

Миллер, неравнодушный к футболу, успел вчера побывать на стадионе, и он знал уже, что это сооружение — гордость страны.

И в самом деле, это был великолепный стадион, вмещающий более ста тысяч зрителей, что для четырехсоттысячной Санта-Риты составляло огромную цифру.

Футбольное поле было тщательно ухожено. Сверху, трибун, оно казалось огромной шахматной доской — светлые квадраты чередовались с темными. Миллера водил по стадиону добровольный гид из местных жителей. Он рассказал Карло, что администрации стадиона не нужно держать в штате озеленителей: травой на поле занимаются оливийские мальчишки, которые с пеленок грезят о футболе.

Поскольку стадион широко посещали иностранцы, оборудован он был по специальному указанию президента, что называется, с размахом: шикарные раздевалки с разрисованными стенами, холл для пресс-конференций, закрытый бассейн и многое другое. В стране был весьма популярен лозунг, выдвинутый президентом: «Оливийская сборная должна стать чемпионом мира по футболу!» Этот лозунг Миллер видел в витринах магазинов, на стенах домов и в самых неожиданных местах.

— Да, я побывал там, а почему ты вспомнил о стадионе, Артуро? — спросил Миллер.

Генерал произнес:

— Совершить переворот в стране — только полдела. Нужно еще суметь удержать бразды правления. А это не так-то просто.

— Что же ты предлагаешь?

— Ну-ка рассуди сам. Мы арестовали несколько десятков тысяч человек. Это потенциальные наши враги — одни более активные, другие менее. Куда прикажешь их девать?

— В расход.

Четопиндо покачал головой.

— Негуманно, — сказал он. — Гитлер в таких делах, увы, явно перегибал палку, за что, в конечном счете, и поплатился собственной шкурой. Я не собираюсь повторять его ошибки, да и времена теперь не те. Во-первых, большую силу забрало так называемое общественное мнение, мировая пресса, и с этим нельзя не считаться. Если мы сразу уничтожим наших врагов (что, в общем-то, наше внутреннее дело), за границей такой вой поднимут, хлопот не оберешься. Ну, а во-вторых, у некоторых арестованных найдутся богатые родственники за рубежом. Они пойдут на все, чтобы выкупить своих дорогах родичей, попавших в беду. Собранные деньги можно будет обратить на нужды нации…

Когда Четопиндо произнес «нужды нации», Миллер подумал о драгоценностях, с которыми пришлось расстаться, как только он ступил на землю Королевской впадины. О возврате хотя бы части из них генерал и не заикался.

— Стадион превратить в лагерь?

— Конечно. Он достаточно вместителен, обладает приличной оградой…

— Постой, постой, — перебил Миллер. — Футбольное поле огорожено колючей проволокой. Это твоя работа?

— Тут ты попал пальцем в небо, — улыбнулся Четопиндо. — У нас на всех стадионах имеется колючая проволока. Без нее наши болельщики могут судью на части разорвать. — И без всякого логического перехода напутствовал: — Поезжай, Карло, займись боеприпасами. И поскорее возвращайся.

В дороге Миллер припомнил, как допрашивал доставленного из Свинемюнде француза, подозреваемого в связях с саботажниками. Пуансон в полубреду и наболтал много всякой всячины, в частности, об удивительном открытии некоего неведомого Миллеру доктора Гофмана, которое тот сделал совсем недавно в Швейцарии… После того как француз потерял сознание, Миллер, обыскав его вещи, нашел в подкладке клочок бумаги с химическими формулами. Он в химии ничего не смыслил, но бумагу на всякий случай припрятал. Уж больно диковинные вещи рассказывал француз о препарате, структурная формула которого была изображена на измятом листке. Препарат был зашифрован аббревиатурой, начинавшейся буквой «Л». Последующие буквы вытерлись, и разобрать их не удалось.

Листок с формулами Миллер сразу после допроса сунул в бумажник и тогда же думать о нем забыл, поскольку препарат, по словам Пуансона, не имел никакого отношения к военному делу.

Нынче утром в отеле, пересчитывая перед поездкой свою наличность, Миллер высыпал содержимое бумажника на стол. Он сразу вспомнил, откуда у него этот словно изжеванный клочок бумаги, испещренный загадочными символами. Листок был немного подпорчен влагой — вероятно, это случилось в трюме «Кондора» либо на плоту, когда судно Педро уже затонуло.

Он решил было выбросить бумажку в корзину, но что-то, однако, удержало его.

…Миллер слез с автобуса, огляделся. Кроме него, на остановке не сошел никто. Предвечерний городишко был пуст, словно вымер.

Автобус прогудел и удалился, волоча за собой тяжелые клубы пыли. Привязанная поодаль к колышку коза равнодушно посмотрела на Карло и снова принялась щипать траву.

Немец наугад двинулся по улице. После многочасовой тряски в автобусе он устал и насквозь пропылился. Впрочем, эта пыль отлично гармонировала с одеждой батрака-сезонника, в которую он обрядился.

— Работу ищешь, парень? — неожиданно окликнул его из-за низкого забора старик.

— Ищу, — остановился Миллер.

— И напрасно. Здесь работы нет, — вздохнул старик. — Поезжай в горы, на медные рудники. Или на селитру… Или того лучше — в Королевскую впадину, там всегда докеры требуются. Вон у тебя какие плечи — мне бы такие!..

— Я слышал, у вас тут есть завод, связанный с химией, — осторожно спросил Миллер.

— Есть.

— Не знаешь, нужны там чернорабочие? — Слово «чернорабочие» он выпалил без запинки, поскольку много раз повторял его про себя в автобусе, как и другие.

— Вряд ли, — вздохнул старик. — Оттуда сейчас тоже пачками людей выгоняют.

— А где этот завод? Пойду все-таки, попытаю счастья.

— Что ж, попробуй. — И старик подробно объяснил дорогу.

Завод химических удобрений помещался на самой окраине. Он был легко узнаваем по трубам, которые извергали в осеннее небо желтые клубы дыма.

Путь к заводу преграждала узкоколейка. Миллер терпеливо подождал, пока допотопный паровозик проволочит товарный состав, и подошел к входу на территорию завода. Он знал, что нужный ему человек работает в фосфатном цехе.

Его одежда инкилина — бедного крестьянина-батрака — не вызвала у сторожа-охранника никаких подозрений: мало ли их шляется нынче по дорогам, ищущих работы ради куска хлеба!..

Миллер подошел к охраннику и, униженно поклонившись, сказал, что хотел бы увидеть брата, который работает на заводе. Много лет они не виделись, и вот ему выпала судьба попасть в этот городок…

— Как зовут твоего брата? — спросил охранник.

Здесь-то и вышла заминка. Имя нужного человека было настолько труднопроизносимым для немца, что, хотя он много раз по бумажке повторял его, выскочило из головы. Охранник подозрительно посмотрел на Карло, но тот, собравшись, припомнил и выпалил:

— Ильерасагуа!

Охранник почесал в затылке:

— А в каком цеху он работает?

— В фосфатном.

— Что же ты сразу не сказал, остолоп! — воскликнул охранник. — Это же изобретатель.

— Он самый, — на всякий случай согласился Миллер, хотя и не понимал, о чем идет речь.

Охранник по местному телефону вызвал Ильерасагуа.

Сквозь полуоткрытую дверь заводской охраны было видно, как из ближнего корпуса вышел маленький взъерошенный человечек. Недоуменно прищурясь, он огляделся, затем заковылял к проходной. Сердце у Миллера упало: в первую минуту ему показалось, что это воскресший Пуансон направляется к нему. Впрочем, волнение, изобразившееся на лице инкилина, показалось охраннику естественным: десять лет разлуки — не шутка.

Заключив не успевшего опомниться человечка в крепкие объятия, Карло похлопал его по спине и громко сказал:

— Дядя прислал тебе привет.

Ильерасагуа вздрогнул.

— Ты тоже передай поклон дяде, — уныло попросил он.

Услышав ответ на пароль, Миллер облегченно вздохнул.

Они условились встретиться вечером, после работы, Ильерасагуа дал ему свой адрес. Карло отправился бродить по городу — в оливийской провинции он очутился впервые.

Если Ильерасагуа вызвал в его памяти француза, то здешние улочки чем-то напомнили нижнесаксонский городок. Такие же островерхие домики, утопающие в зелени, аккуратные ограды, вытертые плитки каменных тротуаров, даже лавочки у калиток и медные кольца на дверях. Правда, подобной зелени не увидишь в Нижней Саксонии. Это сколько же тысяч миль отсюда до Нижней Саксонии?!

Близ одного особенно фешенебельного особняка — их было несколько на главной площади — немец остановился. Дом был выстроен в готическом стиле, с лепным гербом на фронтоне. Стрельчатые окна, занавешенные гардинами, не давали возможности рассмотреть, что там внутри. Карло подошел поближе и попытался присмотреться — гардины были воздушными, ячеистыми.

Через минуту отворились ворота, из них вышел дюжий детина в брезентовом фартуке.

— Чего тебе? — спросил грубо вышедший из ворот.

— Да вот… работу ищу… — пролепетал Миллер, припомнив, что он всего-навсего батрак.

— Нет работы. Проваливай давай, бродяга. Еще раз увижу тебя здесь — бока намну, — пообещал брезентовый фартук и прошипел вслед: — Инкилин паршивый.

Настроение испортилось. Миллер без всякого аппетита перекусил в какой-то подозрительной лавчонке, у высокой грязной стойки, где был принят за своего обедавшими там погонщиками скота. Расплачиваясь, Карло лишний раз проверил содержимое своего бумажника, что отнюдь не улучшило его настроения. Он вытер жирные пальцы бумажной салфеткой, оглядел посетителей, никак не реагируя на их разговоры, и отправился убивать остаток дня.

Явившись по адресу, он застал Ильерасагуа уже дома.

— Ужинал? — спросил Ильерасагуа.

— Да.

— Это хорошо, — кивнул хозяин. — Я, как видишь, живу один, питаюсь на заводе, это выходит дешевле. Да и возни поменьше.

— Никак не запомню твое имя, — пожаловался Карло.

— Зови меня изобретатель, — улыбнулся растрепанный человечек. — Я привык уже к этому прозвищу.

— Изобретатель так изобретатель, — согласился гость, опускаясь на некрашеный стул.

— А тебя как зовут?

— Карло, — ответил Миллер. Он внимательно присматривался к изобретателю. Видимо, тот не так прост, как кажется с первого взгляда, недаром же он отвечает за такое важное звено в планах генерала Четопиндо, как обеспечение боеприпасов.

— Что передал генерал Четопиндо? — спросил Ильерасагуа, словно прочитав мысли гостя.

— Нужно подготовить тысячу гранат со слезоточивым газом.

— Срок?

— Неделя.

— Сложно за такой срок. — Ильерасагуа прошелся по комнате.

— Это не ответ.

— Вот что, Карло, — сказал Ильерасагуа. — Мне нужно некоторое время, чтобы переговорить с нашими людьми. Можешь ты подождать два-три дня?

— Двое суток — и ни часу больше.

— Ладно, — кивнул Ильерасагуа. — Живи у меня, это самое безопасное. Днем только нос на улицу особенно-то не высовывай.

— А что?

— У нас городок небольшой, каждый чужой человек на виду. Попадешь в поле зрения полиции, начнут копать — кто да откуда, неприятностей не оберешься…

— Почему тебя прозвали изобретателем? — поинтересовался Миллер за чаем.

— Ты обратил внимание, Карло, что наш завод довольно основательно охраняется?

— Как не обратить.

— Тебя это не удивило?

— Честно говоря, удивило, — кивнул Миллер. — Можно подумать, что у вас там не удобрения, а алмазные россыпи.

Ильерасагуа усмехнулся.

— А ведь ты угадал, Карло, — сказал он. — В некотором роде у нас там действительно алмазные россыпи.

— В виде суперфосфата?

— Напрасно смеешься. У нас есть что охранять. В сущности, «завод удобрений» — только вывеска. У нас мощная лаборатория синтеза, где получают вещества с весьма любопытными свойствами.

— Например?

Ильерасагуа махнул рукой.

— Тебе не интересно. В общем, речь идет об искусственных тканях, дешевых и необычайно прочных. Фактически я руковожу этой лабораторией. Отсюда мое прозвище… Ну, а под это дело мы, между прочим, и взрывчаткой можем заниматься…

В этот момент Миллер вспомнил о бумажке, отобранной у француза.

— Послушай, изобретатель, а ты можешь воссоздать вещество по его химической формуле? — спросил он.

Собеседник пожал плечами:

— Это мой хлеб.

Карло вытащил из бумажника измятый листок и протянул его Ильерасагуа.

— Ну и ну! — улыбнулся тот. — Интересно, что ты делал с этой бумажкой?

— Под дождь попал.

Ильерасагуа долго молча внимательно разглядывал листок, наконец спросил:

— Откуда это у тебя, Карло?

— Неважно.

— А все-таки?

— Допустим, приятель дал. А что?

Изобретатель еще несколько минут исследовал листок, вертя его так и этак, потом медленно произнес:

— Видишь ли, Карло, это очень интересная штука… Она получается из простых исходных веществ, но схема синтеза чрезвычайно остроумна.

— Можешь ты получать это вещество?

— Да зачем оно тебе?

— Сделай это. Мне очень нужно.

— Боюсь, ничего не получится, Карло, — сказал Ильерасагуа. — Эта штука ужасно трудоемкая, а у меня абсолютно нет времени. К тому же теперь гранатами надо заниматься…

— Послушай, изобретатель, или как там тебя… Я шутить не собираюсь, — с угрозой в голосе произнес Миллер. — Это вещество мне необходимо.

— Нет.

Миллер схватил Ильерасагуа за ворот куртки и тряхнул так, что у того в глазах потемнело.

— Ну! — рявкнул немец.

— Карло, пойми же, такую работу мне не осилить.

— А знаешь, Ильера… Ильерасагуа, — с внезапным спокойствием произнес приезжий, споткнувшись на трудном слове. — Я одним ударом вышибаю дух из человека. Проверено на опыте. — Он сжал огромный кулак, поднес его к лицу хозяина. — Желаешь убедиться?

Изобретатель отшатнулся.

— Кто же тогда выполнит задание генерала? — выдавил он подобие улыбки, идя на попятный.

— Что делать… Такова жизнь, как говорят французы, — пожал плечами Миллер. — Надеюсь, господь бог и генерал Четопиндо меня простят. Ну, так как?

— Ладно, давай свою бумажку, — сказал Ильерасагуа. — Попробую завтра в лаборатории что-нибудь придумать. Недаром говорится — утро вечера мудренее. — И, еще раз просмотрев сложные структурные формулы, вздохнул: — Бог ты мой, чего тут только не наворочено! Честное слово, это скорее математика, чем химия. Умная голова придумала. Карло, познакомь меня с этим человеком.

— Каким?

— Который дал тебе этот листок.

— Это невозможно.

— Он не наш человек?

— Он погиб.

— Печально, — подытожил Ильерасагуа. — Ну ладно, попробую сам все-таки разобраться.

— Попробуй только не разобраться! — пригрозил Миллер. — Четопиндо с тебя шкуру спустит.

— Я сразу догадался, что это задание Четопиндо, хотя ты и пытался морочить мне голову…

После этого Миллер заставил его переписать формулу, а свою бумажку, бережно свернув, тщательно спрятал в карман.

Разослав своих помощников под благовидными предлогами, Ильерасагуа заперся в лаборатории и принялся тщательно исследовать структурные формулы. Ильерасагуа успел заметить, что в оригинале они были выведены на бланке научно-исследовательской лаборатории швейцарской корпорации «Сандоз». В левом верхнем углу стоял штамп — «Сектор фармакологии». Бумага была датирована апрелем 1943 года. Лист был подписан четкими, чопорными готическими буквами — «д-р Гофман».

Как попала эта бумага из Европы сюда, в Оливию? Как очутилась она у генерала Четопиндо? Вероятно, ее привез генералу кто-то из людей, нелегально прибывающих из-за океана.

Работа увлекла его, и он не заметил, как наступил полдень. Судя по всему, синтезируемое вещество должно было обладать чрезвычайно интересными свойствами — на такие вещи у изобретателя за долгие годы выработался нюх.

В качестве рабочего вещества Ильерасагуа взял спорынью. Дело продвигалось успешно.

Само вдохновение руководило действиями Ильерасагуа. К тому же к его услугам было превосходное химическое оборудование, которым он мог пользоваться бесконтрольно. К этому нужно прибавить еще большое желание угодить Четопиндо…

Так или иначе, через определенное время на дне пробирки блестело несколько белых кристалликов — результат титанического труда Ильерасагуа. Он с гордостью посмотрел пробирку на свет и, сунув ее в карман, отправился домой.

Миллер, который весь день провел взаперти, уже начал было беспокоиться.

Сияющий Ильерасагуа вошел в дом, с треском захлопнул за собой дверь и с порога провозгласил:

— Все в порядке, Карло!

— Со взрывчаткой?

— Со взрывчаткой — само собой, — улыбнулся Ильерасагуа. — Я имею в виду последнее задание шефа.

— Неужели ты получил вещество? — недоверчиво переспросил Миллер.

Ильерасагуа вместо ответа похлопал себя по карману.

Немец протянул руку:

— Давай.

Взъерошенный человечек вытащил из кармана пробирку, тщательно обернутую вощеной бумагой.

— Осторожно, Карло, — предупредил он. — Я и сам не знаю, какими свойствами оно обладает.

«Зато я догадываюс