/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography, / Series: Архив

Последний Император Китая. Пу И

Виктор Усов

Перед вами – первая в нашей стране книга о трагической жизни последнего императора Китая Пу И. Она написана на базе воспоминаний самого императора, широко известных как в Китае (впервые изданы в 1964 г.), так и за рубежом, а также воспоминаний его жен, близких, современников. В книге широко используются архивные материалы и документы о жизни и деятельности Пу И, рассказывается о трагических годах, проведенных в советской, а затем в китайской тюрьме, о реабилитации императора и превращении его в простого гражданина КНР, его встречах с руководителями КНР и последних годах жизни в период «культурной революции».

Виктор Николаевич УСОВ

ПОСЛЕДНИЙ ИМПЕРАТОР КИТАЯ. ПУ И (1906-1967)

Жизнь и судьба

1. Смерть императора Гуансюя

Запретный город в столице Поднебесной и загородные дворцы и резиденции императоров, их жен, детей и ближайших родственников испокон веков были наполнены интригами, сплетнями, взаимным подсиживанием, тайным и явным соперничеством, странными и неожиданными убийствами. Враждовали между собой «великие кланы» – различные семьи и роды, принадлежавшие к императорскому дому, часто ненавидели и пытались устранить с политической арены любыми способами друг друга жены и наложницы Сына Неба, в грязные дрязги и тайную борьбу «кланов» вовлекались евнухи, сановники из Дворцового управления, служанки Запретного города. В сложную сеть интриг и доносительства вплеталась борьба между сановниками и главами ведущих ведомств императорского дворца Запретного города за место под Солнцем и близость к Сыну Неба. Несмотря на многие дворцовые тайны, оставшиеся нераскрытыми на протяжении веков, кое-что из жизни императорского двора все-таки становилось достоянием общественности.

Внимание большинства китайцев, иностранцев, находящихся в Китае, глав ведущих держав в 1908 году привлекло одно странное событие. Многие не могли дать ему логичного и правдоподобного объяснения.

Менее чем за тридцать часов с 14 по 15 ноября 1908 года в жизни Запретного города, Пекина, всего Китая произошло три довольно значительных события: 1) неожиданная смерть тридцатишестилетнего императора-маньчжура Гуансюя, 2) назначение вдовствующей императрицей Цыси двухлетнего Пу И наследником трона, 3) довольно странная кончина от дизентерии на 74-году жизни самой императрицы Цыси, правящей единолично Китаем 43 года (1865-1908).

«По мнению китайцев, – писал в 1910 г. журнал «Вестник Азии», – императрицу сломил новый дух: она не выдержала натиска новых условий и вместе с собой увлекла того, кто явился виновником ее несчастья на склоне лет, – императора Гуансюя. Смерть императрицы была встречена страной с нескрываемым удовольствием. Считали, что вместе с ней умерли все попытки ее сподвижников вернуть страну на путь старого порядка, вернее – беспорядка».

Последний маньчжурский император Пу И, позднее в своих воспоминаниях разбирая несколько версий смерти императора, писал: «Когда вдовствующая императрица Цыси поняла, что уже больше не встает с постели, она не захотела умереть раньше Гуансюя и поэтому убила его» [1]. Однако он был склонен все же верить иной версии, по которой Цыси не собиралась умирать. Так, в день объявления двухлетнего Пу И наследником престола Цыси еще не думала о своей скорой смерти. Спустя два часа после кончины императора Гуансюя она приказала отцу маленького Пу И, князю-регенту Чуню, родному брату Гуансюя: «Ты будешь управлять всеми государственными делами, как я тебе велю» [2]. На следующий день императрица сказала: «Мое состояние критическое, и я чувствую, что больше не встану. После моей смерти все государственные дела должны решаться регентом. В случае особо важных дел необходима предварительная санкция императрицы (жена Гуансюя – Нала была племянницей Цыси)» [3]. Однако эти заявления вовсе не говорили, что Цыси в скором времени планировала отойти в мир иной.

Имелись и иные версии смерти императора Гуансюя.

По одной – смерть была насильственной и виновницей ее была престарелая Цыси. Утром 14 ноября 1908 г. якобы главный евнух Ли Ляньин (наиболее близкий к Цзян Цин и любимый ею) в сопровождении двух преданных людей явился во дворец Иньтай, где находился в заточении Гуансюй, он положил перед Сыном Неба три варианта орудий самоубийства: пилюли опиума, тонкий золотой лист (который кладется на губы и при дыхании и плотно закрывает дыхательное горло, вследствие чего наступает удушение) и тонкий шелковый шнур. После этого он ушел, напомнив императору, что вернется к часу дня, и если и один из этих трех предметов не будет употреблен, то евнухи получат приказ задушить его.

Когда главный евнух вернулся после полудня, пилюль на столе не оказалось, а Гуансюй лежал с едва заметными признаками жизни. Ли Ланьинь понял, что его помощь уже не нужна, приказ Цыси выполнен – все кончено.

По другой версии – к этому времени тридцатишестилетний император ослабел телом и его жизнь угасла.

Якобы в 3 часа пополудни 14 ноября 1908 г. вдовствующая императрица Цыси навестила серьезно больного и ослабевшего телом и душой императора Гуансюя. Он находился без сознания и не узнал ее. Позже, когда император пришел в сознание, слуги пытались уговорить его надеть церемониальное «одеяние долголетия», как это предписывалось делать китайским правителям перед смертью. Согласно общепринятому обычаю, если возможно, больной должен надеть такое одеяние в самый последний момент расставания с жизнью. Считалось признаком несчастья, если «одеяние долголетия» надевали на человека после его смерти. Однако Гуансюй в знак протеста против грубого обращения с ним уклонился от совершения этого ритуала. В 5 часов вечера он умер в присутствии вдовствующей императрицы Цыси, его первой жены, его второстепенных жен и нескольких евнухов.

Официальная версия смерти императора Гуансюя были озвучена «Китайским благовестником» 15 ноября 1908 г.:

«Отличаясь слабой тщедушной комплекцией, государь с весны этого года почти беспрерывно хворал. Особенно тяжело было ему переносить летнюю жару (справедливости ради скажем, что действительно переносить летнюю жару в Пекине, когда градусник от жары зашкаливает за 30 градусов, крайне тяжело даже здоровым людям – В.У.) и припадки малярии. К больному были вызваны восемь лучших врачей со всего Китая. Установив симптомы болезни, они предложили императору лекарства, которые не имели решительного действия, и державный страдалец продолжал испытывать страдания: тяжелое дыхание, кашель, отеки ног, озноб, жар, бессонницу, отсутствие аппетита. Пониженная деятельность нервной системы послужила почвой для атрофии сердца».

Давайте постараемся ответить на вопрос: чем же действительно болел император Гуансюй?

Поражение Китая в войне с Японией (1894 –1895) вызвало у большинства китайцев чувство национального позора, взбудоражило умы мыслящей части общества и породило в нем сильную оппозицию маньчжурскому правительству во главе с вдовствующей императрицей Цыси.

Осенью 1895 г. на юге Китая в Гуандуне цинская полиция раскрыла антиправительственный заговор. Он был подготовлен конспиративной политической организацией «Союзом возрождения Китая» («Синчжунхуй») [4]. Объединившиеся в «Союз возрождения» пытались совершить вооруженный государственный переворот: свергнуть правящую маньчжурскую династию и учредить в стране новое правительство. Ими была продумана программа переустройства Китая. Национальные требования китайских буржуазных революционеров были сформулированы в программе «Объединенного революционного союза». Провозглашенный союзом «принцип национализма» предусматривал «изгнание маньчжурских варваров, восстановление национальной государственности Китая». Принцип «национализма» разъяснялся в клятве, которую давали члены союза при вступлении. В целом в этом лозунге отразилось стремление различных социальных сил революционного лагеря уничтожить те порядки и явления в жизни Китая, которые находились в противоречии с их интересами. Призыв к свержению маньчжурской династии сливался с требованиями политического и социального переустройства, то есть с антифеодальной программой революции. В то же время в нем звучал протест против национального гнета, против привилегированного положения маньчжурской аристократии и военщины, против национальной дискриминации, проводимой маньчжурским двором в отношении ханьцев и других национальностей Китая.

Организаторы «Союза возрождения» верили в то, что, заимствуя опыт Запада и опираясь на достижения многовековой китайской цивилизации, страна сможет восстановить свое могущество, обрести богатство и независимость. Восстание «Союза возрождения» было первым в длинном ряду политических выступлений накануне Синьхайской революции 1911 года. С истории создания «Союза возрождения Китая» началась деятельность китайского революционера-демократа доктора Сунь Ятсена.

Возникнув как новое явление в общественно-политической жизни Китая. Оно развивалось в тесном взаимодействии с другими общественными силами: стихийным антиманьчжурским движением и движением за реформы.

Сторонники реформаторского движения, возглавляемые Кан Ювэем и Лян Цичао, включились в общественно-политическую жизнь страны почти одновременно со сторонниками революционного движения. Однако вторые создали конспиративную организацию, которая по их замыслу должна была совершить государственный переворот, а первые – заявили о себе представив трону коллективный меморандум, подписанный претендентами на ученую степень, съехавшимися на столичные экзамены со всего Китая.

До 1900 года революционеры и реформаторы смотрели друг на друга как на реальных союзников и вместе собирались «спасать Китай». По мере дальнейшего развития революционного движения и разложения лагеря реформаторов, возглавляемого Кан Ювэем, возможные союзники расходились все больше. В острой борьбе, развернувшейся после 1900 года между революционерами и реформаторами, обе стороны признавали, что стали друг для друга «врагом номер один». Так, в письме к Кан Ювэю в 1906 г. Лян Цичао писал: «Революционная партия – это наш первый враг, а режим императрицы второй» [5].

Многие ученые объясняли невозможность сотрудничества между революционерами и реформаторами личностным фактором в отношениях между Кан Ювэем и Сунь Ятсеном. Рассказывали такую историю. О Кан Ювэе и его учениках Сунь Ятсен узнал в тот период, когда занимался практикой в Гуанчжоу на улице Шуанмэнди в 1893 г. Неподалеку находилась школа «Вань му цао тань » (Школа десяти тысяч деревьев и трав), где преподавал Кан Ювэй. Кан Ювэй часто заходил в книжную лавку, принадлежащую другу Сунь Ятсена, в доме которого обосновался молодой врач. Прослышав о Сунь Ятсене как о «человеке, глубоко интересующемся западными науками», он неоднократно выражал желание познакомиться. Через общих знакомых они обменялись записками. Кан Ювэй настаивал, чтобы сунь Ятсен был представлен ему в качестве ученика. Сунь отказался, и возможная встреча будущих лидеров страны не состоялась. Сторонники Сунь Ятсена обвиняли Кан Ювэя в «чрезмерном зазнайстве».

Итак, японо-китайская война показала полную неспособность маньчжурских правителей организовать защиту родины, а это усилило «бунтарские» настроения молодого императора Гуансюя, с именем которого было связано движение за реформы.

Реформаторы боясь возможных революционных взрывов в китайском обществе снизу, пытались подвести это общество и его руководство к идее реформ. И тем не менее, всякое радикальное выступление против абсолютизма, против утвердившихся столетиями закостенелых конфуцианских традиций и догм рассматривалось Цыси и ее приближенными как неслыханное бунтарство.

Одним из выдающихся руководителей реформаторского движения в Китае конца Х1Х в. был выходец из Гуандуна шэньши [6] Кан Ювэй [7](1858-1927), оставивший глубокий след в истории борьбы народа против абсолютизма.

В 1887 г. он завершил свою книгу «Датун шу» («Книга о Великом Единении»), по цензурным соображениям так и не увидевшей света до свержения цинской монархии в 1911 г. (частично она была опубликована в 1913 г. в журнале «Бужэнь цзачжи», а полностью только в 1935 г.), где излагалась его утопическая теория будущего общества. Кан Ювэй пытался указать путь к избавлению человечества от горестей и страданий, порожденных бедностью и общественным неравенством, путем создания идеального общественного строя «Великого единения», о котором якобы пророчески говорил Конфуций в беседе с одним своим учеником. В книге содержалась обличающая критика современного китайского общества, а также наглядно показывалось несовершенство общественного строя буржуазных стран Запада. Для достижения «Великого Единения» Кан Ювэй предлагал во всем мире упразднить частную собственность и объединить людей в крупные производственные коллективы – сельскохозяйственные и промышленные «площадки», которые должны были явиться и основными общественными ячейками. В обществе будущего Кан Ювэй предусматривал гармоничное развитие людей, отсутствие какого-либо принуждения, ликвидацию государств, границ и армий, введение международного языка (без резкого упразднения национальных языков, которые в перспективе отомрут и станут мертвыми наподобие латыни), всемерное развитие общественного самоуправления, поощрение изобретений и открытий и даже проект социального обеспечения по разрядам в зависимости от заслуг перед обществом. Институт семьи предусматривалось заменить временными брачными соглашениями, дабы недвижимое имущество наследовалось только обществом. Кан Ювэй считал религию важным общественным институтом, а главным объектом поклонения Шанди – «Верховного владыку», Бога. Религией будущего по его мнению станет буддизм, последним ему уступит место даосизм, а христианство, ислам и другие религии исчезнут раньше как не соответствующие условиям общества, где нет деления на богатых и бедных. Появление даной книги озноменовало собой возникновение в Китае новой политической философии.

Свой первый меморандум с предложениями о переустройстве общества Кан Ювэй отправил в императорский дворец в 1888 г.

Отстаивая философский тезис «Изменение – это путь (дао) Неба» Кан Ювэй в докладах императору Гуансюю рекомендовал повторить опыт «революции Мэйдзи» в Японии и реформ Петра 1 в России. Кан Ювэй подготовил специальный труд «Записки о реформах росссийского (царя) Петра Великого» с целью ознакомления с российскими реформами исператора.

В 1898 г. учитель императора Гуансюя Вэн Тунхэ познакомил своего «ученика» с Кан Ювэем, который поражал современников широтой своего мышления, страстностью и убежденностью суждений. Незаурядный ум, широкая эрудиция, пламенное красноречие, глубокая вера в свои идеи, смелость суждений Кан Ювэя произвели неизгладимое впечатление на молодого императора.

Сущность политической программы Кан Ювэя состояла во введении в Китае конституционной монархии и осуществлении умеренных буржуазных реформ. Он выступал против революционного преобразования китайского общества, утверждал, что маньчжуры и китайцы объединены общей религией и культурой. Кан Ювэй выдвинул лозунг: «Единство маньчжуров и китайцев, монарха и народа». Одним из ближайших учеников и соратников Кан Ювэя стал Лян Цичао (1873-1929) – выходец из помещичьей семьи, также уроженец южной провинции Гуандун. Реформаторы не призывали к свержению монархического строя, а лишь мечтали о конституционной монархии, чтобы власть императора была ограничена законом. Их реформы не затрагивали существа экономического и политического строя, а касались создания сильной армии, распространения образования, привлечения талантливых людей к управлению государством, защиты частных предприятий от произвола чиновников– казнокрадов, развития национальной промышленности, товарного сельского хозяйства, транспорта, торговли, прикладных наук. Эта группировка добивалась проведения реформ усилиями самого молодого императора, которого они поддерживали. Росло взаимопонимание между императором и Кан Ювэем, вскоре они стали друзьями-единомышленниками, долгие часы проводя за разговорами в одной из комнат Дворца небесной чистоты Запретного города. Беседы шли о неурядицах, поразивших империю, о коррупции чиновничества в правительстве, о поражении в японо-китайской войне 1894-1985 гг.

Планы реформ, которые разрабатывали молодой император и его друг Кан Ювэй, сохранялись до поры до времени в глубокой тайне: они не знали, что многочисленные шпионы в лице евнухов Цыси рыскали по дворцу и обо всем докладывали ей.

Находясь под сильным влиянием незаурядной личности Кан Ювэя и его реформаторских взглядов и деятельности, император Гуансюй пытался ограничить власть назначенных Цыси наместников, губернаторов, глав приказов и других начальников столичных и провинциальных учреждений путем выдвижения на ответственные должности в центре и на периферии молодых чиновников и ученых – сторонников реформ. Его поддерживали передовые демократические представители интеллигенции Китая, которые настойчиво выступали за отмену заскорузлой конфуцианской системы образования и воспитания, за использование иностранной науки в интересах страны, против засилья консервативных элементов в маньчжурском правительстве.

С 11 июня по 21 сентября 1898 г. то есть в течение 103 дней, император Гуансюй издал большое количество указов, которые составлялись участниками движения за реформы. Период времени, когда были изданы эти указы, в китайской истории получил наименование и известен как «сто дней реформ».

А как же действовала в это время Цыси?

Понимая всю сложность сложившейся обстановки в Китае она пыталась маневрировать. С одной стороны, Цыси не возражала против некоторых реформ, проводимых императором Гуансюем, и даже пыталась выглядеть в глазах своих приближенных в известной мере сторонницей нововведений. Так, она дала согласие на обнародование 23 июня 1989 г. императорского указа от отмене системы экзаменационных сочинений стилем багу на государственных экзаменах (написание сочинения стилем багу усложнялось трудностью китайской иероглифической письменности, в которой отсутствует алфавит. Каждый предмет, каждое явление и понятие выражается на письме особым знаком – иероглифом или соединением нескольких иероглифов, которые составляются из различных черт и имеют разнообразное начертание. Иероглиф пишется в определенной четко установленной последовательности, количество черт в нем доходит до 52. Чтобы читать китайскую литературу, надо знать не менее 4 тыс. иероглифов, а это требует огромного напряжения памяти. Люди, долгое время не писавшие иероглифы, могут забыть их написание – В.У.). Она сочувственно отнеслась к кампании за запрещение бинтования ног китайским девочкам [8]. Однажды она вместе с императором Гуансюем и всем двором прибыла из загородной прогулки в Пекин по железной дороге в особом императорском поезде. Населению было разрешено вопреки традициям наблюдать за поездкой высоких императорских особ. Это было неслыханное «новшество» и грубое нарушение устоявшихся веками правил, однако оно должно было подчеркнуть что осуществляется отказ от некоторых старых традиций.

Кан Ювэй встречаясь в Гуансюем, пытался настроить последнего против Цыси. Он утверждал, что она расточительно относится к государственным средствам: тратит огромные суммы денег на сооружение своего мавзолея и не устройство Летнего дворца-парка Ихэюань. Он предлагал покончить с властью вдовствующей императрицы, окружить Летний дворец, где развлекалась Цыси, арестовать ее и заточить на одном из островов озера Наньхай на территории запретного города.

Слабовольному, не имевшему влиятельных друзей, армии и фактической власти Гуансюю трудно было противостоять решительной и опытной Цыси, которая в столице и провинциях, повсюду имела своих агентов и сторонников. Отношения между Цыси и ее сторонниками, с одной стороны, и реформаторами, поддерживаемыми Гуансюем, с другой стороны, все более обострялись. Летом 1898 г. Цыси заставила Гуансюя отдать указ об отстранении его наставника и учителя Вэн Тунхэ и высылке его из столицы. Реформаторы понимали, что такая же участь ждет и всех остальных, если они не будут предпринимать активных действий.

Один из планов реформаторов сводился к следующему. Во время смотра императорских войск в октябре 1898 г. в Тяньцзине предполагалось убить Жун лу, а также арестовать Цыси и сторонников консервативной партии. Жун Лу был одним из наиболее преданных сторонников императрицы, он непосредственно руководил гвардейским отрядом, охранявшим императриц Цыань и Цыси, а практически под его командованием находились почти все вооруженные силы страны. По некоторым данным, Жун Лу находился в интимных связях с Цыси, считаясь ее возлюбленным.

Был и другой вариант плана: убить Жун Лу в его резиденции в Тяньцзине, а затем быстро перебросить в Пекин около 10 тыс. его войска и с их помощью арестовать Цыси. Причем, речь шла не о ее физическом уничтожении, а о содержании под стражей до тех пор, пока все указы Гуансюя о реформах не будут обнародованы и не обретут силы. Заговорщики понимали, что если этого не сделать, то вдовствующая императрица не только наложит вето на его указы, но просто уничтожит их. Аннулировать уже официально обнародованные императорские указы, с которыми познакомились в стране, намного сложнее.

Когда Цыси узнала об этих планах, и в первую очередь об ее аресте и содержании под стражей, чтобы она не противодействовала реформам, ее отношения с Гуансюем резко обострились. Все противники реформ объединились вокруг Цыси. Друзья императора уговаривали его принять решительные меры против вдовствующей императрицы и ее сторонников. Намечалось превратить ее дворец в тюрьму, откуда она лишилась бы возможности вмешиваться в государственные дела.

Если реформаторы на какое-то время получили право составлять проекты и издавать указы (Гуансюй издал свыше двух десятков указов), то консерваторы во главе с Цыси обладали реальной военно-политической властью в стране.

Сторонники реформ не могли рассчитывать на поддержку Жун Лу или Ли Хунчжана – верных приверженцев политики Цыси. Они решили привлечь на свою сторону Юань Шикая. Юань – китаец по национальности, выходец из влиятельной феодально-бюрократической семьи. В 1880 г. поступил на военную службу и принимал участие в усмирении антикитайского восстания в Корее. В 1885 г. его назначают китайским наместником в Корее, где он длительный период времени выполнял военно-дипломатическую службу. В результате поражения китайских войск в японо-китайской войне Корея была потеряна для Китая, и это вызвало острое недовольство Юань Шикаем со стороны Цыси и маньчжурского двора.

Юань Шикай слыл богатым промышленником: он вкладывал свои капиталы в строительство и расширение фабрик, заводов, шахт, а также в железнодорожное строительство Северного Китая. Он усиленно пропагандировал идеи модернизации армии, поддерживал некоторые реформы и принимал участие в деятельности реформаторской организации «Союз усиления государства». Юань Шикай понимал, что Китаю нужны преобразования, чтобы догнать передовые страны. Но он слабо верил, что император Гуансюй и его наставник Кан Ювэй способны осуществить такого рода реформы.

14 сентября 1898 г. генерал Юань Шикай прибыл из Тяньцзиня в Пекин и был принят Сыном Неба в летнем дворце. В первой ознакомительной беседе императора с гостем, Гуансюй не мог сразу же раскрыть все планы реформаторов. Они поговорили о модернизации вооруженных сил, о создании современной армии. На вопрос императора о преданности, если Юань Шикая поставят во главе вооруженных сил страны, последовал ответ о «готовности преданно исполнять свой долг до последнего дыхания». Когда вскоре Цыси донесли о встрече Юань Шикая с императором, она пригласила первого и допросила его с пристрастием. После этого она пришла к мысли, что готовится заговор против нее.

Затем генерал Юань Шикай тайно вновь был приглашен на встречу с Гуансюем. Она происходила в сумрачном Тронном зале императорского дворца Запретного города, куда едва проникал утренний свет, были предприняты специальные меры предосторожности. Император сидя на лакированном троне дракона посвятил Юань Шикая в свои реформаторские планы: Юань Шикай должен немедленно вернуться в Тяньцзинь и убить Жун Лу, затем во главе войск вернуться в столицу и взять под стражу Цыси. В конце беседы Сын Неба даровал гостю золотую стрелу – символ власти при исполнении императорского повеления. Пообещав все исполнить, генерал пошел на предательство доверчивого императора. Вернувшись 20 сентября 1898 г. в Тяньцзинь, он немедленно направился в резиденцию маньчжура Жун Лу и пересказал ему планы и замыслы реформаторов. Уже через час после встречи с Юань Шикаем Жун Лу ехал в специальном поезде в столицу. Нарушив все установленные церемонии он добился немедленной встречи с Цыси и пересказал новости полученные от Юань Шикая о казни Жун Лу и взятии под стражу императрицы. 64-летняя императрица по получении этого известия в слепой злобе и страхе за свою жизнь приняла решение совершить государственный переворот. Поздно ночью вся дворцовая стража была заменена преданной Цыси гвардией под командованием Жун Лу. Рано утром она выехала из своей летней резиденции, направившись в Запретный город, чтобы наказать Гуансюя.

В то время среди обслуживающего персонала императрицы существовало правило: если Цыси выезжала из летнего дворца в Пекин, то на высоком месте летней резиденции зажигали яркий факел, который могли видеть в столице. Это служило сигналом для евнухов Запретного города быть готовыми к встрече вдовствующей императрицы.

Утром 21 сентября 1898 г. Сын Неба спал крепким сном, не подозревая, что над его головой сгустились грозовые тучи и не предполагая, что он предан генералом Юань Шикаем и планы его раскрыты. Его преданный евнух, заметив сигнал о скором прибытии Цыси, поспешил в опочивальню императора, разбудил его и предупредил о скором прибытии паланкина вдовствующей императрицы. Интуитивно почувствовав что-то недоброе, император поспешил предупредить Кан Ювэя о грозящей опасности. В записке, написанной второпях Кан Ювэю, говорилось: «Мое сердце охвачено великой печалью, и это невозможно выразить на бумаге. Вы должны немедленно отбыть за границу и изыскать средства для моего спасения». Кан Ювэй успел бежать в Тяньцзинь, где его встретил японский консул, под защитой которого он прибыл в Дагу, а оттуда на английском пароходе – в Шанхай. Когда руководителям дворцового переворота стало известно об отъезде Кан Ювэя из столицы, в Тяньцзинь и Шанхай были отправлены срочные телеграммы, извещавшие о внезапной смерти императора от пилюль, якобы данных ему беглецом. Властям предписывалось арестовать Кан Ювэя как убийцу императора и казнить его на месте. В соответствии с этими инструкциями едва пароход с Кан Ювэем прибыл в Шанхай, как представители маньчжурских властей явились на его палубу с требованием выдать беглеца, но встретили энергичный отказ со стороны капитана, заявившего, что Кан Ювэя на пароходе нет (в то время как он был спрятан в трюме). Представители маньчжурских властей возвратились в город ни с чем. Итак, несмотря на предложенное Цыси большое вознаграждение за живого или пойманного Кан Ювэя, при содействии англичан реформатору удалось избежать ареста в Шанхае и найти убежище в Гонконге. Игнорируя указ об его аресте державы не выдали реформатора маньчжурскому правительству и это приводило Цыси в бешенство.

Цыси 21 сентября утром лично прибыв в императорский дворец, арестовала Гуансюя, его охрану и евнухов. Молодой император был посажен под домашний арест в небольшой дворцовый павильон Иньтай, расположенный на островке посреди озера Наньхай внутри Запретного императорского города в Пекине, а 14 приближенных евнухов и личная охрана были казнены. Дворцовый павильон, где должен был томиться Гуансюй, соединялся с другими дворцами лишь единственным подъемным мостом. Император-узник практически мог общаться только с евнухами, назначенными для наблюдения за ним. Даже его законная жена Лун Юй довольно редко могла его навещать.

Отобрав у Гуансюя императорскую печать, Цыси в тот же день от его имени опубликовала указ, вводивший регентское управление; в этом указе император признавал, что он «оказался не в силах» разрешить множество вопросов, связанных с управлением империей в крайне сложной обстановке и «просил Цыси вновь взять бразды правления в свои руки».

Итак, начиная с1898 г. Гуансюй находился под домашним арестом на этом острове.

«Можно себе представить, – писал один из современников этих событий, – что перечувствовал несчастный император в своем заточении в одиноком помещении среди озера, в могильной тишине дворца. Как прежде – один со своими горькими думами, несбывшимися надеждами, с погубленном делом, над которым все они так горячо, так беззаветно работали. Где его друзья, где этот удивительный человек Кан Ювэй, который своими пламенными речами побудил дремавшую душу и заставил ее затрепетать в неудержимом порыве к свету и добру? Жив ли он, удалось ли ему спастись. Вот те мысли, которыми терзался Гуансюй в своем одиночестве».

По прибытии в Пекин из Тяньцзиня и Баодина основного контингента войск Жун Лу в столице начались повальные обыски и аресты сторонников реформ.

Лян Цичао удалось бежать из Пекина при помощи японских дипломатов.

«Союз защиты государства» и другие патриотические организации и ассоциации были распущены. Реформаторскому движению был нанесен серьезный удар со стороны консерваторов, его организаторы либо были арестованы и казнены, либо спаслись бегством за пределы страны.

Репрессиям в столице было подвергнуто 38 человек; многие столичные и провинциальные чиновники были уволены в отставку или понижены в должности за симпатии делу реформ. Арестованные маньчжурскими властями видные участники движения за реформы, такие как Тань Сытун, Ян Жуй, Линь Сюй, Лю Гуанди, Ян Шэньсю, Кан Юлу, Кан Гуанжэнь (брат Кан Ювэя) на рассвете 28 сентября 1898 г. были обезглавлены без суда и следствия [9].

Цыси заставила императора Гуансюя 4 апреля 1900 г. подписать указ, в котором он публично отрекался от Кан Ювэя.

Евнухи по приказанию вдовствующей императрицы бдительно охраняли место заключения Гуансюя – дворец Иньтай. Их старались менять каждый день, опасаясь, что они смогут проявить симпатию к узнику и помочь ему освободиться от заточения. После заточения Гуансюй заболел, лишился аппетита, его и без того небогатырское здоровье стало резко ухудшаться. Из города Сучжоу был вызван знаменитый доктор Чэнь Лянфан для наблюдения за больным императором. Ему, однако, не разрешали осматривать Гуансюя. Доктор становился на колени перед троном и выслушивал объяснения Цыси о симптомах болезни Сына Неба. На основании таких объяснений знаменитый доктор поставил диагноз: серьезное воспаление гортани и языка и сильная лихорадка как следствие нервной напряженности. Доктор также обнаружил, что у больного не в порядке легкое. Но эти болезни были только побочными к его главному недугу: серьезному нервному расстройству.

Вся дальнейшая жизнь императора-узника была лишь медленным угасанием. Слабый по природе, он уже не мог поправиться от пережитых страшных потрясений. Вот как описывали состояние и жизнь Гуансюя его современники: «Несчастный Гуансюй, Сын Неба, пленный властелин, не имеет никаких прав. После многих лет царствования император Китая не мог избавиться от опеки вдовствующей императрицы. Старая женщина держит взаперти молодого императора. Гуансюй, существо слабое, выглядит слабосильным и нездоровым. При его 33 годах ему нельзя дать больше 15-16. Он кажется маленьким, хрупким подростком с большими черными глазами, с мягким, сдержанным и застенчивым взглядом. Овал его лица, правильный по форме, по чистоте своей мало походит на типичное китайское лицо. Рот императора постоянно полуоткрыт, и легкая гримаса со сдвинутыми немного влево губами обнажает ряд сильных красивых белых зубов». Многие отмечали, что когда требовалось присутствие императора при совершении определенных традиционных церемоний в Запретном городе или в летнем дворце, Гуансюй, сидя рядом с Цыси на официальных приемах, выглядел подавленным, напуганным и растерянным. Никто с ним не советовался и не слушал его, даже если он что-то говорил.

И хотя Гуансюй постоянно находился под арестом и бдительным присмотром, он по-прежнему представлял потенциально большую опасность для консерваторов: если бы после смерти Цыси власть перешла в его руки, он смог бы расправиться со своими противниками и это они хорошо понимали. Для того чтобы предотвратить эту опасность, надо было либо совершить тайное убийство Сына неба, либо низложить его.

Была предпринята тайная попытка физически уничтожить Гуансюя и объявить, что «император тяжело болен», таких случаев китайская история знала довольно много. Но такой план не удался: посланники держав, получив сообщение о «болезни» императора, направили во дворец французских врачей для освидетельствования больного. Следующим шагом была попытка низложить его с престола. Но на стороне молодого Гуансюя оказалось довольно много сочувствующих.

Кан Ювэй, находясь за границей, обратился к европейским державам с воззванием о помощи заточенному императору-узнику Гуансюю. «Китай возродится, если Гуансюй будет восстановлен на троне, – говорилось в нем. – Страдания, которые император лично перенес за свое старание преобразовать правительство и спасти империю, были ужасны:

1) Прежде он был здоров; теперь он исхудал, и китайские доктора получили приказание давать ему яд.

2) Он томится на острове Иньтай как обыкновенный преступник и ему запрещено видеть кого бы то ни было.

3) Все его верные слуги или изгнаны, или погибли под ножом палача.

4) Его ноги обожжены раскаленным железом.

5) На свои просьбы относительно какой-нибудь лучшей пищи он получает отказ и должен довольствоваться самым грубым рисов.

6) Его супруга, даже в продолжение самого сурового времени года, не смеет надевать на него теплого платья, и он должен оставаться в летних одеждах.

Не должны ли возмущать нас до глубины сердца весь позор и лишения, которым подвергается наш великодушный государь?», – говорилось в воззвании Кан Ювэя.

Требования отказаться от идеи отстранить императора от трона, разрешить Гуансюю возобновить управление страной звучали все громче. Об этом заявила созданная за пределами Китая «Партия защиты императора» (Баохуандан), состоящая из китайских эмигрантов, с таким же требованием выступил мер Шанхая от имени конфуцианских ученых, торговцев и общественности города. Цыси и ее окружение поняли, что Сын Неба не одинок, это мешало им тайно физически расправиться с императором или осуществить план его отречения от престола.

Поэтому довольно логично звучит предположение и объяснение столь неожиданной смерти Гуансюя как насильственной, и виновниками ее были сторонники Юань Шикая. Если бы Цыси умерла раньше Гуансюя, то он мог бы отомстить своим противникам за предательство и грубое с ним обращение. Насильственная смерть Сына Неба освобождала их от наказания и возмездия на земле.

Двор попытался сохранить красивую мину при плохой игре. Врачи, лечившие Гуансюя, подверглись наказанию: они лишились официальной должности и им объявили порицания. Даже наместники провинций, которые рекомендовали таких врачей, были понижены в должности.

На утро следующего дня после кончины Гуансюя вдовствующая императрица созвала высший орган, решавший наиболее важные государственные дела, Верховный императорский совет, на котором выразила соболезнование Лун Юй – вдове покойного императора. От имени нового императора Пу И был объявлен указ, даровавший Лун Юй титул «новой вдовствующей императрицы» и право принимать участие в выработке важных государственных решений.

После смерти Сына Неба в его память были устроены большие траурные церемонии. Вдова императора и его наложницы отрезали несколько волос на голове, завернули в специальную бумагу и вложили в правую руку покойного. Объявленному наследнику трона двухлетнему Пу И также помогли отрезать кончик своей косички, завернуть в бумагу и вложить в левую руку покойного императора. Гроб с телом Гуансюя был выставлен во дворце Небесной чистоты. Погребение же тела состоялось 18 апреля 1909 г. Это объясняется тем, что требовалось время для выбора подходящего дня для захоронения. Этим делом специально занимались предсказатели.

2. Пу И – наследник трона

Почему выбор Цыси пал на двухлетнего (трехлетнего по китайским понятиям, так как они считают возраст ребенка с момента зачатия) Пу И как наследника маньчжурского трона станет ясно, если ознакомиться с его родословной.

Дед Пу И был сыном императора Даогуана и императорской наложницы первого ранга У Я, младшим братом императора Сяньфэна и имел почетный титул великого князя Чуня (И Хуань). Он родился в 1842 г. прожил 48 лет и умер в 1890 г. У него было четыре жены, которые родили ему семь сыновей и трех дочерей. Однако в год его смерти в живых были лишь три сына и одна дочь. В 1861 г. великий князь Чунь по настоянию Цыси женился на младшей сестре Дафэн. От этого брака родился сын по имени Цзай Тянь, которого в четырехлетнем возрасте Цыси взяла во дворец и сделала императором Гуансюем.

От второй жены великого князя Чуня осталось три сына: Цзай Фэн, Цзай Сюнь и Цзай Тао. После смерти их отца его титул получил самый старший восьмилетний сын Цзай Фэн, будущий отец Пу И, поэтому его называли, как и отца, – «великий князь Чунь», а его два младших брата были пожалованы в князья императорской крови шестой степени. Великий князь Чунь доводился младшим братом умирающему императору Гуансюю.

Цыси повелела молодому великому князю Чуню (Цзай Фэну) (12.2.1883-3.2.1951) взять в жены дочь сановника Жун Лу. По утверждению некоторых источников, это была родная дочь Цыси, рожденная от ее фаворита Жун Лу. Девочка появилась на свет при загадочных обстоятельствах в апартаментах Цыси и вскоре была передана в семью Жун Лу, где она воспитывалась до замужества. От брака с дочерью Жун Лу у великого князя Чуня было два сына: старший Пу И, родившийся в феврале 1906 г., и младший – Пу Цзе, родившийся годом позже. Всего же у князя Чуня было четыре сына и семь дочерей.

Если верить этой версии, то Пу И доводился Цыси внуком, и, чтобы сохранить родство своего клана, она решила сделать его наследником умирающего императора.

Учитывая тяжелое болезненное состояние Гуансюя Цыси повелела подыскать специальную кормилицу для сына великого князя Чуня – грудного младенца Пу И. Уже это означало, что он должен унаследовать трон Гуансюя. Придворные сановники неоднократно просили ее официально объявить имя наследника трона, но Цыси отказывалась, так как считала это нарушением установившихся древних обычаев, по которым имя наследника объявлялось только в том случае, если царствующий император находился в «критическом состоянии».

И вот настало то самое «критическое состояние» царствующего императора. Тогда заняв свое место на императорском троне, Цыси обратилась к членам Верховного императорского совета с такими словами:

«Много лет тому назад по моему велению дочь Жун Лу была отдана в жены великому князю Чуню. Я решила назначить наследником престола Пу И – старшего сына от их брака, выражая этим признание преданности Жун Лу и его больших заслуг перед маньчжурской династией, особенно во времена восстания бунтовщиков-ихэюаней. Он спас маньчжурский трон, предложив прекратить штурм иностранных посольств».

Однако не все члены Верховного императорского совета были согласны с мнением Цыси. Князь Цин и генерал Юань Шикай предлагали в наследники трона Пу Луня – сына князя Цзай Чжи, который, в свою очередь, доводился старшим сыном императора Даогуана, но это предложение вызвало раздражение и гнев вдовствующей императрицы. «Ты думаешь, я стара и выжила из ума, обратилась она к Юань Шикаю. – Так знай же, что я еще в здравом уме, и никто не остановит меня в своем намерении. В такой критический момент для государства молодой наследник может стать источником борьбы за власть, но не забывай, что я еще смогу помочь князю-регенту Чуню в решении государственных дел». Цыси предложила Верховному императорскому совету немедленно обнародовать от имени умирающего императора Гуансюя два указа: первый – о назначении великого князя Чуня князем-регентом; второй – о возведении его малолетнего сына Пу И (Пу И родился 7 февраля 1906 года) на престол, что было сразу же исполнено.

Эра правления Пу И получила по китайским традициям наименование «Сюань-тун » (всеобщее единение), сам Пу И именовался Айсин Цзюэло ( либо Айсин Гиро – это маньчжурское произношение – «айсин » значит «золотой», а Цзюэло или Гиро – означал род [10]) Пу И.

Затем Цыси повелела немедленно привести во дворец двухлетнего Пу И.

Как было встречено известие о назначении Пу И императором в семье князя Чуня можно судить по следующему описанию самого Пу И в его книге «Первая половина моей жизни»:

«Вечером 20-го числа девятого месяца по лунному календарю в тридцать четвертый год правления императора Гуансюя (13 ноября 1908 года) резиденция великого князя Чуня была охвачена паникой. Моя бабушка, не дослушав высочайший указ, который привез с собой новый регент, упала без чувств. Евнухи и служанки бросились наливать настойку имбиря, кто-то побежал за доктором. Из угла доносился плач ребенка, вокруг которого суетились взрослые, пытаясь его успокоить. Князь-регент совсем сбился с ног. То он велел пришедшим вместе с ним членам Государственного совета и евнухам одеть ребенка, забыв, что бабушка лежит без сознания; то его звали к бабушке, и тогда он забывал, что его ждут сановники, которым велено отвести наследника престола во дворец. Тем временем бабушка, наконец, очнулась, и ее проводили во внутренние покои, где будущий император по-прежнему «противился указу». Он кричал благим матом, отбиваясь от евнухов, которые с усмешкой смотрели на членов Государственного совета, ожидая дальнейших указаний, а те в свою очередь, не зная, как поступить, ждали князя-регента, чтобы с ним посоветоваться, но князь-регент был способен только кивать головой» [11].

Князь Чунь доставил своего сына во дворец. Цыси после принятия порции опиума, что она делала постоянно в последнее время, настолько ослабла, что удалилась в свои покои. Мальчугана встретила Лун Юй, жена умирающего императора, которая обещала хорошо к нему относиться и отвела его в покои Цыси. Вот как вспоминал свою первую встречу с Цыси сам Пу И: «Внезапно я оказался среди множества незнакомых людей. Передо мной находился темный полог, из-за которого выглядывало ужасно уродливое лицо – это была Цыси. Говорят, что, увидев ее, я стал опять реветь. Цыси приказала поднести мне засахаренные фрукты на палочке, но я бросил их на пол и стал громко кричать, что хочу к няне. Цыси была недовольна. «Какой непослушный ребенок, – сказала она. – Возьмите его, пусть пойдет поиграет!» [12]

Перепуганного множеством незнакомых лиц, новой обстановкой, отчаянно ревущего двухлетнего малыша отец-регент, охватив руками, силком усадил на огромный холодный трон и удерживал, пока происходил церемониал принесения присяги и поклонения новому властителю, увещевая ребенка словами, которые позже истолкованы были как дурное и вещее предзнаменование: «Не плачь, сынок, не плачь, скоро все это кончится!».

Но мальчик был слишком мал, чтобы хоть что-то понимать.

Власть в его младенческие годы фактически была сосредоточена в руках маньчжурских принцев.

С детства Пу И привык к обилию желтого цвета во дворце. Иногда от желтого цвета рябило в глазах. Желтой была императорская одежда. Желтыми чехлами из сатина были покрыты сиденья кресел и стульев. Желтыми были застелены столы и желтыми были стеганные на вате утепленные крышки для серебряных кастрюль. Желтыми были тарелки. Желтыми шелками была обтянута постель, и простыни на ней были из желтого шелка, расшитого голубыми облаками. Шифоновый желтый полог над нею был увешан желтыми мешочками с душистым мускусом. Желтой бумагой были оклеены окна.

В день смерти Цыси от имени двухлетнего императора Пу И был обнародован первый его указ такого содержания:

«Мы пользовались в нашем детстве любовью и вниманием Цыси, великой вдовствующей императрицы. Наша благодарность безгранична. Нам повелели унаследовать трон. Мы глубоко были уверены, что благородная вдовствующая императрица с ее энергией доживет до 100 лет, поэтому мы хотели лелеять надежду и быть рады почтительно получать ее указания до того времени, когда наше правительство утвердится и государство станет сильным. Однако похоронный звон днем и ночью постепенно ослабил ее. Вопреки ожиданию она на драконе взлетела в небо. Мы неистово сетовали и плакали. Мы узнали из ее последнего завещания, что время траура ограничено до 27 дней. Мы не можем быть удовлетворены этим. Полный траур должен продолжаться в течение 100 дней, а половинный траур – в течение 27 месяцев с тем, чтобы наша горечь могла быть полнее выражена. Чтобы сдержать и рассеять наше горе, на первое место следует поставить дела государства. Мы не осмелимся вместе с тем пренебрегать повелением Цыси. Мы будем стараться сдерживать наше горе и ублажать дух покойной императрицы на небе».

19 ноября 1908 года в траурном одеянии малолетнего Сына Неба Пу И в сопровождении 16 высших сановников во главе с князем-регентом Чунем в пышном паланкине доставили в павильон покойной императрицы, где они поклонились гробу Цыси, а затем гробу покойного императора Гуансюя. После этого Пу И быстро переодели: с него сняли траурное одеяние и надели парадный костюм. Его усадили в Тронном зале на престол лицом к югу. Один из высших сановников зачитал манифест о новом воцарении. Прочитанный манифест вложили в рот сделанной из золотой бумаги мифической птицы феникс, которая была эмблемой императрицы. Это означало, что высочайший манифест объявлялся от имени императрицы. Его почтительно слушали, стоя на коленях. А напуганный всеми этими непонятными церемониальными процедурами император-двухлетний мальчишка в это время тоскливо озирался по сторонам, неутешно плакал и все повторял слова: «Мама, где моя мама…»

3. Смерть и похороны Цыси

Согласно стародавним китайским поверьям, человек, заканчивая свой жизненный путь, не исчезает бесследно, а лишь покидает этот мир, чтобы продолжить существование в мире духов, расположенном под неким загадочным Нефритовым, или Желтым Источником.

Отношение китайцев к смерти сложно и неоднозначно.

У многих мыслителей Китая прошлых веков можно найти парадоксальный на первый взгляд тезис о том, что «смерть есть путь (дао) жизни». Следуя своей логике, они совершенно непротиворечиво включали категорию смерти в понятие жизни, рассуждая о кончине как о естественном продолжении жизни, как о деле вполне земном, житейском, как одной из мирских забот. Данный постулат, сообразуясь с представлением о человеке как о части космоса, гармонизировал бытие с небытием и способствовал примирению состояния души с объективной реальностью.

В древнем трактате «Цзочжуань » есть такая фраза: «Организацию похорон, равно как и отправление дел житейских, надлежит производить в соответствии с правилами (ритуалом) ли ». Эти правила, как известно, обобщил и переформулировал еще Конфуций, ревностно чтивший ритуалы: траур по умершей матери он носил ровно три года. Его идеи развивали ученики и последователи. Так, Сюаньцзы, один из наиболее ярких продолжателей дела Конфуция, был убежден, что к мертвым следует относиться так же, как к живым. Когда же воззрения этого философского клуба приобрели при династии Хань (206 год до –н.э. – 220 год н.э.) силу и размах государственной идеологии, подданным Поднебесной было дано указание не только жить, но и умирать по строгим конфуцианским канонам. И с этого времени регламентироваться в Китае стало буквально все, что было связано с погребальным обрядом, и в первую очередь – обустройство «темного кабинета» иньчжай ( под этим эвемизмом подразумевалось загробное жилище покойника – в отличие от «светлого кабинета» Янчжай – его пожизненного дома). Гробницы готовились еще при жизни их будущих хозяев. Размер могильника определялся в соответствии с социальным статусом хозяина. Форма надгробного холма также имела большое значение. Например, в периоды Хань и Тан (618-907 годы н.э.) самой престижной считалась квадратная насыпь. Могилы сунских императоров (960-1279 годы н.э.) можно отличить по трехъярусному холму, в то время как двухъярусная конструкция указывает на принадлежность могильника императрице.

Цыси, как и большинство китайских правителей до нее, начиная с древнейших времен, уделяла большое внимание сооружению своей гробницы в Восточных горах, расположенных в 70 км Пекина, в тихом месте, окруженном девственным сосновым лесом. Рядом находились могилы ее покойного мужа императора Сяньфэна и сорегенши Цыань, когда-то делившей с ней власть.

Начав строительство гробницы за 20 лет до своей смерти Цыси довольно часто посещала это место, давала различные указания по поводу строительства своей гробницы, контролировала процесс сооружения мавзолея, выделяла средства не считаясь с расходами (все строительство обошлось императорскому двору в 2,3 миллиона лянов серебра, то есть это было значительно дороже любой гробницы девяти предшествующих маньчжурских правителей Китая и из 35 жен). В 1897 г., когда гробница была почти отстроена, она повелела ее переделать, так как, по мнению императрицы, столбы из тикового дерева оказались недостаточно массивными и внушительными.

Могильный курган Цыси по форме напоминал курганы императоров-предков, однако он был значительно крупнее по размеру и богаче по отделке.

Предметом особой заботы вдовствующей императрицы был гроб, который состоял из двух частей: самого гроба и его футляра. Внутреннюю часть гроба сделали из сухих толстых кедровых брусков, пропитанных ароматической жидкостью; его окрасили бледно-желтым лаком и задрапировали ярко-желтым атласом, расшитым изображениями дракона и феникса. На дне гроба разместили нефритовые камни различных цветов, бронзовые сосуды, золотую и серебряную утварь, дорогой фарфор, семнадцать связок бус из редких пород жемчуга в виде четок.

Пустые места под сокровищами для предохранения тела императрицы от гниения (напомним, что Цыси была захоронена почти через год после смерти 9 ноября 1909 года) и сохранения приятного запаха заполнили древесным углем, благовонными предметами: камфарой, мускусом, сандаловым деревом.

Чтобы покойнице было удобнее и «мягче» лежать, в гроб постелили три матраца: один – из бархата – подбитый атласом; второй – из желтого атласа – расшитый драконами и облаками; третий – из шелковичных коконов – расшитый девятью драконами.

Согласно распространенным суевериям, душа человека обитает в его одежде. Этим можно объяснить древний обычай предавать платье и головной убор усопшего земле рядом с его погребением.

Тело усопшей Цыси опустили в гроб, у ее изголовья положили нефритовый цветок лотоса, а у ног – нефритовые листья лотоса [13]. Возле ее рук поставили 18 маленьких изображений будд, сделанных из жемчугов. Над ее бровями растянули четки из жемчугов, а все ее тело девять раз обвили длинной лентой с крупными жемчугами. Вокруг нее расставили 108 золотых и нефритовых будд, а у ног – нефритовые дыни, персики, яблоки, груши, абрикосы, финики и нефритовый кубок, из которого спускались драгоценные листья и цветы. По обеим сторонам тела покойной уложили ценное дерево с коралловыми листьями.

Покойную императрицу одели в желтый атласный халат, отделанный жемчугом и украшенный драконами и буддийскими символами долголетия. Ее жакет и туфли также были отделаны жемчугом, ее корона была сделана из тонких золотых нитей. На ее руку надели браслет из сверкающих бриллиантов в виде большой хризантемы и шести маленьких цветов сливы, а в руке Цыси держала изумрудный жезл в три дюйма, отгоняющий злых духов.

Между телом покойной и стенками гроба положили разноцветный шелк. Сверху положили несколько шелковых одеял, на которых золотыми нитками были вышиты буддийские изречения. Рядом с покойной императрицей положили также «семь удивительных предметов», которые являлись самими ценными из всех сокровищ, хранившихся в громах императорских предков: две длинные связки янтарных бус; одно ожерелье из 180 больших жемчужин и из такого же количества разноцветных драгоценных камней; «наколки феникса» из 128 жемчужин; два ослепительно-белых нефритовых браслета в форме драконов; жемчужные бусы из 18 особой формы жемчужин необыкновенного цвета; выполненные из жемчуга изображения солнца и луны.

Внешнюю часть гроба покрыли лаком и украсили гравюрами с изображением знака долголетия и пионов. Понятное дело, что обитый тремя слоями золотых пластин футляр гроба, наполненный разнообразными драгоценностями, имел довольно внушительные размеры; свыше 16 метров в длину, более 1,5 метра в ширину и около 2 метров в высоту. Его разукрасили гравюрами и задрапировали атласом с изображением золотых драконов.

Из истории хорошо известно, что родственники и друзья покойного, относясь к нему, как к живому, одаривали его подарками, которые погребались вместе с ним. Таким способом близкие, как бы поздравляли умершего с предстоящим переселением в иной мир.

Именно поэтому родственники и близкие в знак почтительности к императрице Цыси пожертвовали большое количество ценных предметов, которые были захоронены вместе с ней.

9 ноября 1909 г. состоялась церемония перенесения покойной Цыси в мавзолей. В 5 часов утра гроб с телом покойной, покрытый желтым шелковым покрывалом, расшитым драконами, на огромном катафалке вынесли из дворца и понесли по направлению Восточных гор, расположенных в 70 км. северо-западнее Пекина.

Дорога, по которой двигалась похоронная процессия, была посыпана желтым песком на всем ее протяжении. По ее обочинам стояли солдаты и полицейские.

Гроб несли 84 человека – предельное количество носильщиков, которые смогли пронести эту громоздкую ношу через городские ворота. Но как только похоронная процессия оказалась за пределами городской стены, количество носильщиков было увеличено до 120. Они несли эту тяжелую ножу регулярно сменяясь, поэтому общее задействованное количество носильщиков превышало 7 тысяч человек.

Впереди шли отец Пу И великий князь– регент Чунь, его охрана, члены Верховного императорского совета, сопровождаемые штатом чиновников, двигалась по-европейски вооруженная кавалерия, а за ней – большое количество верблюдов с погонщиками. Верблюды были навьючены разнообразными юртами – они предназначались для отдыха ночью во время четырехдневного шествия к месту захоронения.

Затем несли нарядно разукрашенные зонты, подаренные вдовтсвующей императрице при ее возвращении в Пекин из города Сианя в 1901 г. (зонты были сожжены во время ее погребения).

Далее шествовали главный евнух Ли Ляньин, высшее духовенство ламаистской церкви и служители императорского двора. Они несли маньчжурские жертвенные сосуды, буддийские музыкальные инструменты и ярко расшитые знамена.

Кортеж сопровождали три украшенные колесницы, запряженные лошадьми с нарядными попонами. Колесницы были покрыты балдахином из желтого шелка, разрисованным драконами и фениксами. Ро древнему поверью, феникс и дракон – божественные существа, магическим образом обеспечивающие непрерывность семейного рода. Несли также два паланкина по форме точно такие же, какие использовала Цыси при ее переездах (они были сожжены возле могильного кургана).

По прибытии на место гроб Цыси поставили на богато украшенное драгоценностями ложе с выгравированными фигурками девушек и евнухов, готовых вечно прислуживать своей повелительнице. Рядом стояли жертвенные сосуды из бронзы и фарфора покрытые вышитыми свитками. У ее гроба разместили большое количество бумажных жертвоприношений: лодочку, «жертвенные деньги», фигурки чиновников, фрейлин, стражи, служанок [14], евнухов, трон, дворцовую обстановку и т.п. Все эти бктафорные изделия имитирующие напстоящие под звуки молитв были сожжены со строгим соблюдением установленных обрядов.

Новая вдовствующая императрица Лун Юй – вдова умершего императра Гуасюя и дворцовые дамы выполнили последние церемонии внутри мавзолея Цыси, в то время как мужская часть императорской семьи совершила траурные поклоны снаружи. Наконец, после исполнения всех траурных церемоний огромная каменная глыба, своими формами напоминавшая дверь, была спущена сверзу вниз, и Цыси навсегда оказалась изолированной от живых.

Хорошо зная о том, что многие императорские захоронения в прошлом часто грабились – была поставлена задача: сделать его недоступным для грабителей. К усыпальнице, построенной в форме восьмигранника, можно было пройти через четыре мраморные двери. На куполообразном потолке сверкали девять золотых драконов. Усыпальница занимала такую же площадь, что и дворцовая палата Чжунхэдянь в бывшем императорском дворце. Тоннель, который вел к гробнице был облицован белым мрамором. Все в гробнице было сделано из редчайших драгоценных камней.

В результате этого – могильный курган Цыси напоминал собой настоящую крепость: стены и потолок были настолько массивными и толстыми, что, казалось, представляли непреодолимое препятствие. Однако проектировщики и строители гробницы не учли одну важную деталь: они никак не могли предположить, что внутрь могильного кургана можно проникнуть снизу, то есть со стороны пола, который не был достаточно мощным и толстым. Этим просчетом и воспользовались грабители: спустя 20 лет после захоронения Цыси, в июле 1928 г., они проделали снизу гробницы проход, без особого труда взломали пол и оказались у гроба императрицы. Похищенные посмертные сокровища оценивались в огромную сумму – боллее 750 миллионов долларов!

«Известие об ограблении Дунлинских гробниц потрясло меня больше, чем собственное изгнание из дворца, – вспоминал Пу И. – Это событие взволновало также членов императорской семьи и цинских ветеранов. …К какой бы группировке они не относились, – все поспешили выразить мне свое возмущение поведением солдат Чан Кайши. Из разных районов цинские ветераны присылали деньги на восстановление гробниц предков» [15]. Якобы командир дивизии, а затем – корпуса 41–дивизии у Чан Кайши, бывший аферист и торговец опиумом Сунь Дяньин под видом проведения военных маневров направил свои войска в долину Малань, уезда Цзяньхуа провинции Хэбэй, где находились Дунлинские гробницы.

Предварительно объявив, что в этом районе будут проведены военные маневры, он блокировал ближайшие пути сообщения. Командир саперной дивизии Сун Цзыюй вместе с солдатами, по заранее намеченному плану, в течение трех дней и ночей совершил ограбление императорских гробниц.

Когда об этом узнали, Цинский дом и ветераны двора послали телеграммы Чан Кайши и Янь Сишаню – начальнику гарнизона Пекин-Тяньцзиньского района, а также в различные редакции газет с требованием наказать Сунь Дяньина и восстановить гробницы за счет властей. Казалось, что вначале правительство Чан Кайши с должным вниманием отнеслось к случившемуся и приказало Янь Сишаню произвести расследование. Последний задержал одного командира дивизии, которого прислал в Пекин Сунь Дяньин. Однако вскоре появилось сообщение, что он освобожден и Чан Кайши решил его больше не преследовать. Поговаривали еще, что Сунь Дяньин послал в подарок молодой жене Чан Кайши драгоценности и жемчужины с короны императрицы Цыси, которые вскоре стали украшать туфли Сун Мэйлин.

Разгневанный Пу И перед потомками своего рода поклялся отомстить за такие наглые и неуважительные действия чанкайшистских военных.

В результате ограбления с покойницы Цыси были сняты все дорогие украшения и одеяния, и она осталась лежать возле опустошенного смертного ложа, став беззащитной жертвой бездомных голодных собак. Когда об этом узнали преданные вдовствующей императрице евнухи, они, рискуя жизнью, проникли в могильный склеп и осторожно уложили ее останки в разграбленный гоминьдановскими солдатами гроб.

4. Жизнь во императорском дворце

Всем мужчинам, кроме Сына Неба и его евнухов, запрещалось оставаться на ночь в пределах стен императорского дворца (поэтому и называемого «Запретным городом»), который превращался в своеобразный «женский мир».

"В прошлом в Запретном городе ежедневно к определенному часу все – от князей и сановников до слуг – должны были покинуть дворец, – вспоминал последний император Пу И. – Кроме стоявших возле дворца Цяньцингун стражников и мужчин из императорской семьи, во дворце не оставалось ни одного настоящего мужчины".

Выполняя роль надзирателей, евнухи использовались одновременно и как слуги, шпионы, и как сводники. Некоторые из них становились доверенными лицами правителей и высших сановников государства и оказывали влияние на политическую жизнь страны. Император-дракон делал их своими "ушами, клыками и зубами".

"Каждый день, едва сумерки окутывали Запретный город и за воротами скрывался последний посетитель, тишину нарушали доносившиеся от дворца Цяньцингун леденящие душу выкрики: "Опустить засовы! Запереть замки! Осторожней с фонарями!" И вместе с последней фразой во всех уголках Запретного города слышались монотонные голоса дежурных евнухов, передававших команду. Эта церемония была введена еще императором Канси для того, чтобы поддержать бдительность евнухов (еще в период Мин ночную стражу в Запретном городе заставляли нести проштрафившихся евнухов – В.У). Она наполняла Запретный город какой-то таинственностью", – вспоминал Пу И свои годы жизни в императорском дворце в Пекине.

Евнухи, «по оплошности не запершие ворота Императорского города, когда они должны быть заперты», по «Законам великой династии Мин» должны были отправляться в солдаты на границы Поднебесной.

При посещении императорского дворца складывалось впечатление, что евнухи были повсюду. Они драили полы, ходили с мухобойками, уничтожая мух, прислуживали императору, его семье, лечили и охраняли их, пели, играли в театре, готовили и подавали пищу.

Вот как происходила церемония принятия пищи у императора.

«Время для еды не было определенным, все зависело от решения самого императора, – вспоминал Пу И. – Стоило мне сказать: «Поднести явства», как младший евнух тут же сообщал об этом старшему евнуху в палату Янсиньдянь. Тот в свою очередь передавал приказ евнуху, стоявшему за дверьми палаты. Он-то непосредственно и доносил приказ евнуху из императорской кухни в Сичанцзе. Тут же от нее выходила процессия, подобная той, которая бывает на свадьбах. Несколько десятков аккуратно одетых евнухов вереницей несли семь столов различного размера, десятки красных лакированных коробок с нарисованными на них золотыми драконами. Процессия быстро направлялась к палате Янсиньдянь. Пришедшие евнухи передавали принесенные явства молодым евнухам в белых нарукавниках, которые расставляли пищу в восточном зале. Обычно накрывалось два стола с главными блюдами; третий стол, с китайским самоваром, ставился зимой. Кроме того, стояли три стола со сдобой, рисом и кашами. На отдельном столике подавались соленые овощи. Посуда была из желтого фарфора, расписанного драконами и надписью: «Десять тысяч лет долголетия». Зимой пользовались серебряной посудой, которую ставили в фарфоровые чашки с горячей водой. На каждом блюдце или в каждой чашке лежала серебряная пластинка, с помощью которой проверялось, не отравлена ли пища. Для этой же цели перед подачей любого блюда его сначала пробовал евнух. Это называлось «пробованием явств». Затем эти блюда расставлялись на столах, и младший евнух, перед тем как мне сесть за стол, объявлял: «Снять крышки!». Четыре или пять младших евнухов тут же снимали серебряные крышки, которыми покрывались блюда, клали их в большие коробки и уносили. Наступала моя очередь «принимать явства»».

В функции евнухов входила и охрана самого императора и его дворца, поэтому они всегда присутствовали во время церемоний и выездов, посещений дворца зарубежными гостями, охраняли входы и имущество в Запретном городе, хранили военную амуницию, оружие и боеприпасы.

Обязанности личной охраны императора и тайного сыска раньше лежали на двух органах дворцовой службы – Цзиньивэе и Дунгуане (либоДунсингуане).

Цзинвэй (род гвардейских войск) созданный при Минах и возглавлявшийся впоследствии евнухом дунсичан (Управление Востоком и Западом) помимо охраны Сына Неба были предназначены главным образом для подавления недовольства в народе и одновременно использовались также для наблюдения за сановниками империи.

Цзиньвэй выполнял обе названные функции. Во-первых, это было воинское соединение, несшее охрану двора. Во-вторых, в распоряжении этого органа была сеть тайной полиции, следственные органы и даже особая тюрьма. Как сообщается в источниках, «старшие и младшие офицеры ежедневно собирали сведения о тайных сочинениях, хитростях и злословии». Кроме того, Цзиньивэй следил за тем, чтобы «императорские указания широко распространялись по стране», то есть за неукоснительным исполнением всех распоряжений двора.

Дунгуан был создан в 1420 г. Прообразом Дунгуана было Управление сыскных дел Дунчан – существовавшее еще с февраля 1410 г. Дунгуан, занимавшийся слежкой, арестом, расследованием и тюремным заключением заподозренных в нелояльности чиновников, размещался недалеко от императорского дворца, к северу от ворот Дунаньмэнь. Начальник секретной службы становится одной из самых влиятельных фигур в иерархии придворных евнухов и даже получал право на личную охрану. Побудительными мотивами создания сыскного управления, как считают некоторые китайские историки, были недоверие императорского двора к сановникам гражданской администрации; боязнь возникновения недовольства в армии; беспокойство центральной власти по поводу исполнения ее распоряжений на местах.

В отличие от Цзиньивэя, состоявшего из военных чинов, Дунгуан был сформирован из дворцовых евнухов. По мнению некоторых историков, Дунгуан имел не меньшее могущество, чем Цзиньивэй, и оба эти органа сотрудничали, взаимно дополняя друг друга, за что и получили у простых людей название – Гуан-вэй.

Оба тайных ведомства не имели прямых аналогов в системе недворцовой администрации.

При последней династии Цин, по имеющимся данным, ежегодно на императорский двор поставляли до 40 кастрированных мальчиков. Для китайцев это был один из самых надежных способов получить службу при дворе и урвать хотя бы частицу власти. Брали в евнухи при маньчжурах только детей китайской национальности (характерно, что в Турции евнухами не имели права быть турки, так как мусульман по религиозным соображениям запрещалось кастрировать), чтобы не нанести урон господствующему клану. Если в Персии или в Турции евнухи могли поступить на службу ко всякому, кто мог им платить, то в Китае только император и члены его семьи имели право пользоваться услугами евнухов.

В "Заметках о цинском дворе" фрейлины вдовствующей императрицы Цыси Юй Жунлин (дочери полуамериканки и маньчжурского сановника Юй Гэна, служившего посланником Китая в Японии, а затем во Франции 1895-1903 гг.)) говорится: "Евнухи большей частью выходили из бедных семей и попадали во дворец не от хорошей жизни. Мальчиков на эту роль по традиции выбирали в основном из области Хэцзянь провинции Хэбэй. Во дворце их делали учениками старых евнухов и платили им небольшое жалованье. Заслуженные евнухи часто имели собственные дома (иногда весьма богатые), слуг, лошадей, экипажи. Порой они усыновляли детей, но обязательно из своего рода".

В 1964 г. в КНР 15 евнухов пригласили от имени администрации на собеседование в Пекин, чтобы выслушать их рассказы о своем прошлом. В ходе бесед было подтверждено, что евнухи большей частью набирались только из нескольких районов: из нескольких уездов провинции Хэбэй, из нескольких уездов в окрестностях Пекина и отдельных районов Шаньдуна. Однако известно, что в танское время многих мальчиков в евнухи набирали из провинций Фуцзянь и Гуандун (к примеру, известный танский евнух Гао Лиши из Фучжоу). Однако встречались случаи, когда в евнухах оказывались жители и других провинций и районов страны и даже жители ближайшего зарубежья. Однако все-таки чаще всего евнухами становились северяне, в истории Китая известны случаи, когда южане выражали довольно резкое недовольство именно тем, что евнухами становились северяне.

По некоторым источникам, император Поднебесной мог иметь до 3 тыс. евнухов, принцы и принцессы – до 30 евнухов каждый, младшие дети императора и племянники – до 20, их двоюродные братья – до 10 евнухов. В древности евнухи императору доставлялись вассальными князьями, которые обязаны были каждые пять лет представлять по 8 евнухов, за что им уплачивалась приличная сумма.

Особенно ценились при императорском дворе у женского пола именно маленькие евнухи, где-то с пятилетнего возраста. Они использовались в качестве забавы или развлечения у придворных дам, которые держали маленьких скопцов до десятилетнего возраста, а затем их меняли и те переходили в разряд обычных слуг во дворце. Маленькие евнухи до десятилетнего возраста имели свое особое имя «непорочные», они приравнивались к девочкам и прислуживали молодым дамам. С 10 до 15 лет их уже именовали просто «маленькими евнухами», которые были предназначены для службы по дому. Более старые евнухи назначались для пожилых и старых дам.

В начале ХХ в. в императорском дворце насчитывалось свыше трех тысяч евнухов. Евнухи делились на две категории. Принадлежавшие к первой категории обслуживали императора, императрицу, мать императора и императорских наложниц, они обычно пользовались особыми привилегиям; принадлежавшие ко второй категории – всех остальных. Субординацию евнухов можно представить следующим образом: был специальный орган по делам евнухов при императорском дворце, который назывался "Цзиншифан ", были главные управляющие придворными евнухами (таких было 16 человек – то есть менее 1% от общего числа евнухов), начальники отделений евнухов (таких было 152 человека) и более 90% – собственно евнухи. Около императора и императрицы находились главные управляющие и начальники отделений. Наложницы имели только начальников отделений. Наивысший титул, которого обычно мог достичь евнух, был титул четвертого ранга, однако, начиная с Ли Ляньина, были случаи награждения евнухов более высоким титулом третьего и второго ранга. Но это чаще были исключения из правил. В связи со своим высшим рангом евнухи носили на шапках синие шарики и синие перья (Ли Ляньин носил красный шарик и разноцветное перо).

По воспоминаниям императора Пу И, больше всего евнухов было в эпоху Мин (1368-1644 гг.) – 10 тыс. человек (другие китайские источники дают цифру 100 тыс.). При императрице Цыси число их превышало 3 тыс. человек. В 1922 г. их было 1137, два года спустя их осталось 200 человек, а в 1945 г. всего 10 человек.

Как сообщалось в недавно изданной в КНР книге "Тайны евнухов последней династии", никто никогда не знал, с какого времени ведется список евнухов императорского дворца. Кто из них умер, вышестоящие чиновники не знали, а распорядители евнухов пользовались списком с "мертвыми душами", в котором большинство евнухов уже давно умерло. Чтобы распорядители евнухов не брали взятки за вакантные должности, проводился осмотр каждого павильона матерью-императрицей или императрицей. Они в свою очередь тоже были их соучастниками. К концу династии Цин деньги каждого нового евнуха пропорционально оседали в карманах распорядителей евнухов, императрицы и наложниц императора данного павильона.

При вдовствующей императрице Цыси институт евнухов вновь стал играть важную роль.

Многие евнухи были нечисты на руку. По словам Пу И, внешне в Запретном городе царило полное спокойствие. Но внутри него творилось что-то необразимое. «С детских лет я постоянно слышал, что во дворце происходят кражи, пожары и даже убийства, не говоря уж об азартных играх и курении опиума, – вспоминал китайский император. – Воровство достигло такой степени, что, например, не успела еще закончится церемония моей свадьбы, как все жемчужины и яшмовые украшения короны императрицы были подменены фальшивыми».

Рассказывая о сокровищах цинского двора, собранных императорами двух династий – Мин и Цин, и имевших мировую известность, Пу И признавался, что большинство из накопленного не было описано и никем не проверялось. Этим пользовались и «грабили все без исключения» кто находился во дворце, каждый, кто имел возможность тащить, тащил без зазрения совести. «Крали по-разному, – вспоминал Пу И.– Одни взламывали замки и крали потихоньку, другие пользовались легальными методами и крали средь бела дня. Евнухи больше использовали первый способ, в то время как служащие Департамента двора и сановники прибегали к последнему. …Когда мне исполнилось шестнадцать лет, однажды из простого любопытства я попросил евнуха открыть хранилище возле дворца Цзяньфугун. Ворота хранилища были опечатаны и, по крайней мере, несколько десятков лет не открывались. Я увидел, что помещение до потолка сплошь заставлено большими ящиками, на которых были наклеены ярлыки, датированные годами правления Цзяцина. Что находилось внутри, сказать никто не мог. Я велел евнухам открыть один из них. В ящике оказались свитки надписей и картин и необычайно изящные антикварные изделия из нефрита. Позднее выяснилось, что это были драгоценности, которые больше всего любил сам император Цяньлун (1736-1796). После его смерти император Цзяцин приказал опечатать все эти драгоценности и заполнил ими множество хранилищ, расположенных вдоль дворца Цзяньфугун. В одних хранилищах находилась исключительно ритуальная утварь, в других – только фарфор, в-третьих – знаменитые картины». Кражи все учащались. Кто-то сорвал замок с дверей хранилища возле дворца Юйцингун, кто-то открыл заднее окно дворца Цяньцзиньгун, чтобы легче было незаметно воровать. Исчез только что купленный Пу И большой бриллиант. Императорские наложницы приказали допросить евнухов, ответственных за эти хранилища, и если понадобится, подвергнуть их пытке. Однако ни пытки, ни обещания щедрых наград не возымели действия. Пу И как то доложили, что на улице Дианьмэнь открылось много новых антикварных магазинов, часть из которых принадлежит евнухам. Тогда он принял решение провести инвентаризацию хранилищ дворца. Как только началась инвентаризация хранилища дворца Цязньфугун в ночь на 27 июня 1923 г. возник внезапный пожар, который уничтожил все дотла.

«Говорят, – вспоминал Пу И,– что первыми пожар обнаружили пожарные команды итальянской миссии. Когда пожарники подъехали к воротам Запретного города и стали звонить, стража у ворот еще ничего не знала. Пожар тушили всю ночь. Тем не менее, большой участок около дворца Цзяньфугун, включавший множество дворцовых помещений, превратился в груды пепла. Именно в этих помещениях хранилось больше всего драгоценностей. Сколько вещей погибло во время этого пожара, остается загадкой и по сей день. В наспех составленном списке, который потом опубликовал Департамент двора, было сказано, что сгорело и испорчено 2665 золотых будд, 1157 свитков надписей и картин, 435 антикварных изделий, несколько десятков тысяч древних книг». Позднее один из пекинских магазинов за 500 тысяч юаней купил право на вывоз золы, оставшейся от пожара, из которой впоследствии было получено свыше 17 тысяч лянов золота. Остатки золы по приказу Департамента двора были собраны в льняные мешки и затем розданы служащим Запретного города. По воспоминаниям императора, один чиновник рассказал ему, что его дядя преподнес ламаисткому монастырю Юнхэгун в Пекине и храму Болиньсы по два золотых алтаря, имевших в диаметре и в высоте около одного чи (30 см. – В.У) . Они были сделаны из металла, сохранившегося в этих мешках с золой.

Вскоре в одном из помещений Восточного двора, около палаты Янсиньдянь загорелось окно. К счастью, пожар был обнаружен сразу и смоченный керосином комок пакли не успел разгореться.

Пу И решил дознаться – кто устраивает пожары, чтобы скрыть свои преступления. Он еще раз прочел «Наставления предков», которые лежали в его спальне, где говорилось, что императоры Юнчжэн и Канси советовали своим потомкам никому не доверять, особенно евнухам. Затем Пу И принял решение – опросить молодых евнухов, которые находились возле него и тайком подслушать их разговоры. Однажды под окном дома, где жили евнухи, он услышал, как они сплетничали о нем, сетуя на то, что его характер день ото дня портится. Подслушанный разговор вызвал у императора еще большую подозрительность. В тот вечер, когда в дворцовом кабинете Тяньичжай возник пожар, он снова отправился послушать, что говорят евнухи, и неожиданно услышал, что в поджоге они обвиняют его. Тогда он пришел к выводу, что на евнухов уже нельзя полагаться и что следует немедленно предпринять против них какие-то меры.

А как раз в это время во дворце только что было совершено новое злодеяние. Один из евнухов по доносу был наказан главным управляющим за какой-то проступок. Однажды утром, воспользовавшись тем, что доносчик еще спал, евнух проник к нему в комнату, насыпал ему в глаза негашеную известь, а затем исполосовал лицо бритвой. Все это побудило Пу И придти к выводу о необходимости распустить всех евнухов за ненадобностью. Было решено оставить только небольшое число евнухов, которые обслуживают императорских наложниц и наложниц-матерей.

Последний евнух императорского двора в своих воспоминаниях рассказывает об этом пожаре несколько в ином ключе.

«Было 26 июня по лунному календарю 1923 г., – вспоминал Сунь Яотин. – Вечером в павильоне Цзяньфугун Пу И с интересом смотрел кинофильм. В 8-9 часов устав, он вышел из павильона. За ним следовали его придворные. Вдруг через некоторое время возник пожар около павильона Цзяньфугун.

В этот момент Сунь Яотин увидел, что северо-западный угол дворца, где находится павильон Цзяньфугун, объят огнем. Виделись языки пламени. Доносились даже взрывы.

С резкими гудками показались пожарные машины. … Видя, что пожар разгорается, Пу И сильно волновался. Он ходил туда и обратно по павильону и ругался: «Хм, эти евнухи, черт бы их побрал. Уверен, что это дело их рук. Они хотят поджечь нас, императора! … Эти паршивые евнухи, всех прогоню!». Пу И ежеминутно выбегал во двор и смотрел на пожар, кругами передвигаясь по двору. Услышав ругань императора, евнухи тайно передавали его слова другим. Утром Пу И, покинув императорский дворец, уехал в северную резиденцию. Там он заявил отцу, что вернется во дворец только в том случае, если будет принято решение об изгнании всех евнухов из дворца. Здесь уместно сказать, что в последнее время, особенно после упоминавшегося покушения одного из евнухов на своего обитчика, Пу И стал опасаться нападения ранее избиваемых им евнухов на него. «Постоянно думая об этом, – пишет он в своих мемуарах, – я боялся даже заснуть. Начиная с комнаты рядом с моей спальней вплоть до выхода из дворца – всюду дежурили евнухи, постелив для сна на пол циновки. Если кто-нибудь из них таил на меня злобу и хотел свести со мной счеты, то сделать это было проще простого. Для охраны я решил выбрать самого надежного человека. После долгих раздумий мой выбор остановился на Вань Жун (Ван Жун, второе имя Мухун, жена Пу И, старше его на год – В.У.). Я велел ей всю ночь охранять меня и будить, как только послышатся какие-либо шорохи. На всякий случай я приготовил палку, положив ее рядом с кроватью. Несколько ночей подряд Вань Жун не спала, и я понял, что метод этот не из лучших. Чтобы покончить с возникшей проблемой, я, в конце концов, решил распустить всех евнухов за ненадобностью!». Такое решение для всех евнухов, привыкших жить во дворце, было, без сомнения, как гром среди ясного неба. Сильный ветер и дождь сотрясали крыши павильонов. Ливень долго не останавливался. Но приказ об отставке из императорского дворца был объявлен: во дворце останутся только около 170 евнухов, которые служат у двух наложниц-матерей, остальные оскопленные, и старые и молодые должны уйти. Под сильным проливным дождем в этот день происходил исход евнухов из дворца через ворота Шэньумэнь.

Пу И, будучи еще подростком, по примеру Цыси, уже довольно жестоко обращался с евнухами, то же самое он делал уже будучи взрослым, по его приказу их избивали.

Одну из злых шуток Пу И не мог забыть евнух Сунь Яотин вплоть до своей смерти. Однажды Сын Неба по своей прихоти велел евнуху в павильоне Янсиньдянь императорского дворца встать перед ним на колени, после этого император с револьвером в руках стал устрашать Сунь Яотина. Запуганный до смерти, евнух бился лбом об пол в поклонах, пока не разбил его до крови, а император лишь сказал с издевкой окружающим: «Да я пошутил над ним!».

. Видимо в этом он брал пример с вдовствующей императрицы Цыси.

Хорошо известно, как много рядовых евнухов пострадало от жестокости вдовствующей императрицы Цыси. Она часто поговаривала: «Кто мне хоть раз испортит настроение, тому я его испорчу на всю жизнь». Ее жестокость в сочетании с беспредельной властью рождали у многих панический стах. При ней всегда находился желтый мешок с различными бамбуковыми палками: такими палками по ее распоряжению наказывали евнухов. Куда бы она не отправлялась, этот мешок всюду носили за ней. Если евнух совершал проступок, его били бамбуковыми палками, как в предыдушем примере. За попытку к бегству его также избивали палками. При повторной попытке к бегству на шею евнуха вешали кангу – шейную колодку, состоящую из двух досок с полукруглыми вырезами для шеи. Такую шейную колодку он носил, не снимая, в течение двух месяцев. При последующей попытке к бегству его ссылали в Мукден – древнюю столицу маньчжуров. Если евнуха уличали в воровстве, его немедленно обезглавливали.

Вот несколько наглядных примеров наказания евнухов императрицей. Однажды евнух, составивший императрице Цыси партию в шахматы, сказал во время игры: "Раб бьет коня почтенного предка", на что она в гневе воскликнула: "А я бью твою семью!" Евнуха выволокли из комнаты и избили до смерти.

Рассказывали, что вдовствующая императрица очень берегла свои волосы. Евнух, который причесывал ее, обнаружил на гребне несколько волос. Он растерялся и хотел было спрятать их, но Цыси в зеркало увидела это, и евнуха избили палками. Императрица тщательно скрывала свои лета и старалась заставить приближенных забыть о них. Когда один из евнухов задержал свой взгляд на ее лице, она резко спросила: "Чего уставился?". Тот не нашелся что ответить и тут же получил несколько десятков ударов палкой.

Как-то Цыси спросила евнуха: какая на улице погода? Евнух, у которого сохранился еще деревенский выговор, ответил: "Погодка сегодня холодная-прехолодная", и евнуха избили. Однако Цыси не брезговала применять и более сильные средства. Она с помощью яда травила неугодных ей и провинившихся евнухов. Так, жертвой яда стал один из евнухов, по имени Лю, влияние которого на Цыси некоторое время было сильнее, чем влияние главного евнуха двора Ли Ляньина. Он ненавидел Лю и делал все, чтобы очернить его в глазах повелительницы Китая. И как Лю ни отбивался от клеветнических наветов, в конце концов он впал в немилость Цыси и стал ее жертвой.

Цыси вызвала Лю в свои покои и дала полную волю ярости.

– За твою непочтительность ты заслуживаешь обезглавливания! – прозвучал ее злобный голос.

Лю понял, что судьба его предрешена. Он встал на колени и сказал:

– Ваш раб заслужил смерть, но я умоляю Старую Будду вспомнить, что я служил ей, как собака или лошадь, в течение тридцати лет. Поэтому прошу позволить мне умереть с целой головой.

–Идите и ждите моего приказа, – брезгливо ответила она, повелев служанкам отвести обреченного в отдельную комнату и закрыть ее на замок. Затем, разразившись смехом, Цыси вызвала своих евнухов и служанок и сказала:

– Сегодня у меня есть новая забава для вас.

Одной служанке было велено принести небольшой ларец из спальни вдовствующей императрицы. Цыси открыла его с помощью крохотного ключика, висевшего у нее на поясе. В ларце оказалось около 20 пузырьков. Выбрав один из них, она вылила содержимое его в рюмку, добавила туда воды и приказала служанке отнести рюмку свой жертве.

– Пусть он выпьет и спокойно ложится на кровать, – сделала она последнее распоряжение.

Вскоре служанка вернулась и доложила, что сделала все так, как велела Старая Будда (титул Старая или Почтенная Будда был выдуман льстецом Ли Ляньином, видимо с подачи самой императрицы, так как она часто сравнивала себя с Буддой).

Через несколько минут Цыси сказала собравшимся:

–Теперь вы можете убедиться в шутке, которую я вам обещала. Откройте дверь комнаты Лю и посмотрите, что там случилось.

Все направились в комнату: там лежал евнух Лю в безжизненном состоянии – он был мертв без всяких признаков мучения.

По китайским данным, не выдержав пыток и истязаний при Цыси погибло более 30 евнухов.

С помощью своих трех ближайших евнухов – Ань Дэхая, Ли Ляньина и старого Ван Чанъюя, отмечал американский историк Хасси, Цыси создала, пожалуй, лучшую из шпионских систем, когда-либо существовавшую при дворе. От преданных ей евнухов она знала почти все, что делалось во дворце и днем и ночью, включая и такие интимные моменты как, с кем и сколько раз спал император в то или иное время. Такими же методами, как мы знаем, пользовались и ее последователи.

В императорском дворце Запретного города, где оказался маленький будущий император, помимо большого числа евнухов было много различных наложниц.

Известно, что любой состоятельный мужчина на Ближнем и Среднем Востоке мог иметь несколько жен; это подчеркивало его благосостояние. Для того чтобы позволить себе такую роскошь, он должен был только обеспечить каждой жене собственный дом, или отдельный этаж, или, по меньшей мере, свой особый очаг.

Гомер называл многоженство восточным обычаем. У греческих царей и героев было лишь по одной жене, но у Приама, царя малоазийской Трои, было множество жен, хотя его главная жена Гекуба не чувствовала себя при этом ущемленной:

Пятьдесят (сыновей я) имел при нашествии
Рати ахейской,
Их девятнадцать от матери было единой;
Прочих родили другие любезные жены в чертогах.

(В переводе Н.Гнедича)

Аменхотеп Ш (1408-1372 гг. до н.э.), любивший хвастать своим великолепием и обожавший свою жену Тейю, сообщает, что одна из его жен, митанийская царевна Тадухепа, дала ему помимо большого приданного также 317 служанок в женский дом. Царь Соломон (Х в. до н.э.) имел, по приданию, от трехсот до тысячи жен родом из разных стран, среди них были египетская царевна, взятая, впрочем, лишь по «политическим мотивам». Когда этот миролюбивый царь заключал союз с какой-либо соседней страной, он каждый раз брал в жены дочь соответствующего царя.

Каждая из жен-цариц имела собственный дом. Как можно понять из исторических материалов, такой дом существенно отличался от «классического» восточного гарема, тип которого сложился лишь позднее в Персии. Ислам ввел определенные ограничения на количество жен: у мужчины могло быть не более четырех жен. «Ваши жены – нива для вас, ходите на вашу ниву, когда пожелаете, и уготовывайте для самих себя »– говорится в Коране. Хотя сам пророк Магомет эти ограничения не соблюдал, у него было девять жен. А как с этим обстояло дело в Поднебесной?

По преданиям, уже сын прародителя китайской цивилизации Желтого Владыки, имел одну официальную супругу и трех наложниц. Наличие у императора древнего Китая четырех жен было, как правило, как и в странах исламского мира – нормой дворцовой жизни. Как отмечает известный российский китаист В. Малявин, четыре жены императора символизировали, по мысли придворных книжников, четыре стороны света и четыре времени года, а вместе с Сыном Неба они составляли священное число пять: пять стихий, пять цветов, пять вкусовых ощущений и т.д. "С этой точки зрения, – отмечает В.Малявин, – императорский гарем являл собой прообраз универсума. Согласно более позднему и более экстравагантному разъяснению, императорская семья должна напоминать чайный сервиз, где одному чайнику сопутствуют несколько чашек". Впрочем, по данным китайского историка Ван Япина, мудрый царь Шунь имел только три жены, а трижды три образуют девятку – пик мужской силы ян. Число же императорских жен при династии Ся должно было составлять 12 (тройка, взятая четыре раза). При династиях Шан-Инь государю были приданы еще 27 (то есть трижды девять) наложниц, так что император обладал 39 женами и наложницами. Такое число объяснялось также тем соображением, что женский век заканчивался в сорок лет. Наконец, при династии Чжоу число обитательниц императорского гарема должно было уже равняться 120.

Более менее окончательный вид организация императорского гарема приобрела при династии Тан.

Все женщины императорского дворца были разбиты на несколько разрядов. Ко времени правления императора Юаньди (48-32 гг. до н.э.), по данным известного российского историка Р. Вяткина, насчитывалось уже 14 категорий наложниц.

Шестнадцать молодых служанок
Придут, чтоб угождать тебе,
Наскучат – замени другими,-
Немало есть невинных дев
Подобных тем, которых иньский
Когда-то Чжоу Синь любил!

( перевод Н.Т.Федоренко)

Писал поэт Цюй Юань (340-278 до н.э.) в «Призывании души».

А вот какую градацию жен и наложниц дает историк Ван Япин в разделе о дополнительных женах, причем она несколько отличается от вышеуказанных.

Итак, главной среди женщин во дворце была императрица, или главная жена Сына Неба (хуань хоу), далее шли четыре (а не три) дополнительные «жены» (фу жэнь), каждая из них имела особый титул: драгоценной наложницы (гуйфэй), добродетельной (шуфэй), нравственной (дэфэй) и талантливой наложницы (сяньфэй), занимавшие первую высшую ступень, девять «старших наложниц» или «конкубинок» (цзю бинь), занимавших вторую ступень, далее 27 «младших наложниц» (шифу). Те, в свою очередь, делились на: девять цзе юй (фрейлин), девять мэй жэнь (красавиц) и девять цай жэнь (талантов), занимавших третью, четвертую и пятую ступень, и 81 «гаремная девушка» (юй ци). Они, в свою очередь, делились на три категории: 27 девушек бао линь (драгоценный лес), 27 – юй нюй (императорские женщины) и 27 – сай нюй (женщины-сборщицы), составлявшие шестую, седьмую и восьмую ступень. (Согласно числовой символике, о которой мы уже упоминали, нечетные числа, кратные 3, символизируя положительные силы природы, мужское начало и мужскую потенцию – были строго регламентированы. Четные числа символизируют женское отрицательное начало и женское плодородие. Число три является первым нечетным числом после единицы: оно означает мощную мужскую потенцию. Девятка означает три раза по три и символизирует собой изобилие. Если перемножить эти числа, получится соответственно двадцать семь и восемьдесят один).

Помимо выше перечисленных наложниц во дворце Сына Неба еще имелись нюй гун (дворцовые девушки), которые стояли на последней ступени и гун нюй (дворцовые служанки), которые были за пределами всех ступеней и являлись самыми низшими существами во дворце.

Все эти числа, как мы видим, имели космологическую семантику. Однако эти цифры не являлась пределом для количества гаремных девушек и женщин. Как утверждают китайские авторы Дянь Дэнго и Ван Япин именно в период династий Тан (618-907 гг.) и Мин (1368-1643 гг.) было больше всего наложниц во дворцах императора, число их доходило до 40 тысяч человек и более. Известно, что император Сюаньцзун (712-756), отличавшийся крайним любвеобилием и подпавший уже в шестидесятилетнем возрасте под чары 22-х летней очаровательной наложницы своего сына Ян Гуйфэй, держал в своих дворцах около 40 тысяч женщин.

На основе исторических материалов Ван Япин приводит такие данные по количеству женщин во дворцах Сына Неба в разные исторические эпохи:

Во дворцах Цинь Шихуана (246-210 гг. до н.э.) их насчитывалось 10 тысяч, Уди ханьского (140-87 гг. до н.э.) – 20 тысяч, Уди цзиньского (265-290) – 15 тысяч, во дворцах Янди суйского (605-617) – несколько десятков тысяч, и, как мы уже говорили, у Сюаньцзуна в танское время около 40 тысяч женщин.

К примеру, самый крупный гарем в эпоху Сасанидов, когда «классические» гаремы получили наибольшее распространение, имел царь Хосров 1 (531-579 гг.н.э.), в нем было, по некоторым сведениям, всего 1200 женщин.

В период других династий в Китае, по данным Дянь Дэнго, количество наложниц было значительно меньшим.

По некоторым материалам сунского времени, император якобы должен был официально иметь двенадцать жен и наложниц, по числу месяцев (12) в году, из них: три жены и девять наложниц; князья должны иметь девять женщин, из них: одна жена и восемь наложниц; крупный сановник должен был иметь одну жену и двух наложниц. Однако на самом деле в императорском дворце женщин было намного больше двенадцати, их количество не ограничивалось даже такой цифрой как 1200 человек. У китайцев даже была такая древняя поговорка: «хороший молодец обладает ста женщинами».

Однако у императора Гуансюя последней династии Цин, как мы знаем, было всего две наложницы. Таким образом, мы видим, что число наложниц и жен в гареме Сына Неба могло доходить от нескольких до нескольких десятков тысяч человек.

Наложниц во дворце обслуживали евнухи и женщины-служанки. Количество тех и других в разные династии варьировалось. Так в последюю половину династии Цин, по данным Дянь Дэнго, у вдовствующей императирцы было 12 служанок, у императрицы – 10, у наложниц первой категории – 8, второй – 6, третьей – 4, у обычных наложниц – 3 служанки.

Правом иметь наложниц в древнем Китае, как правило, кроме Сына Неба обладали также князья императорской крови. Однако постепенно мужчины с достатком, имевшие возможность обеспечить содержание наложницы, стали брать их в свой дом. Уже при династии Хань мужчины среднего достатка, судя по историческим материалам, могли позволить себе держать наложниц. Они нередко выкупали понравившихся им девушек из публичных домов, и этот обычай сохранялся на протяжении последующих династий.

В танское время, да и позже, как считает известный российский историк А.А.Бокщанин, вплоть до ХУ1 века число наложниц не лимитировалось. Брак с наложницей в те годы оформлялся официально. Наложниц или «брали в жены» (цюй), или «покупали» (май). «Когда вступают в брак с наложницей, то также следует оформлять контракт»,– говорилось в танских уложениях. – «Если покупают наложницу и не знают ее фамилии, последнюю следует определять посредством гадания». Запрещалось брать в наложницы бывших наложниц родственников старших поколений, а также женщин одной с будущим мужем фамилии.

В танское время наложницы делились на две группы – ин и це . Наложницы чиновников 5-го ранга и выше именовались ин, в прочих чиновников и простолюдинов – це . Понятно, что правовой статус ин был выше, чем цэ . Различие в статусе объяснялось не социальным происхождением наложниц, а положением их мужей. Позднее в минское время, а может быть и раньше, как утверждает российский китаевед Н.П.Свистунова, произошла нивелировка двух данных групп и в результате все конкубины стали именоваться це.

Наложница называла жену своего мужа госпожой (нюйцзюнь) и носила по ней траур в случае ее смерти, а жена в аналогичном случае траура по наложницам мужа не носила. Естественно, наложница должна была носить траур и по своему мужу, но муж по своей наложнице, не имевшей от него сына, и по наложницам своих сыновей и внуков траура не носил. За избиение наложницы без видимых ран, переломов или увечий муж никакой ответственности не нес. Но если муж убивал наложницу, то его наказывали на две ступени менее слабо, чем за убийство простого человека. По законам танской империи раб за изнасилование наложницы хозяина получал наказание на одну ступень меньшее, чем за изнасилование его жены. Вообще за изнасилование наложницы или прелюбодеяние с наложницей наказание всегда было меньшим на одну ступень, чем за изнасилование жены или прелюбодеяние с ней. Жена, обругавшая мужа, получала год каторги, наложница – полтора. Наложница в случае нанесения мужу раны или увечья в средневековье подлежала смертной казни.

Положение наложницы в семье резко менялось, если она рожала сына и особенно, если ее сын, при отсутствии прямых наследников у главы семьи, сам становился во главе этой семьи. Преимущественное право в данном отношении принадлежало старшему сыну первой наложницы.

За изнасилование наложницы отца или деда, у которой от отца или деда был сын, виновному грозила смертная казнь путем удавливания. Если же у нее не было сына, наказание было менее суровым. За изнасилование же жены налагался более суровый вид смертного наказания – отсечение головы. В минское время наложница, поднявшая руку на жену, подлежала порке 60 толстыми батогами и годичной высылке, жена же, не причинившая наложнице переломов и более тяжелых увечий в результате рукоприкладства, вообще не привлекалась к ответственности. Наложница, обругавшая жену, получала 80 ударов толстыми батогами, тогда как за словесное оскорбление наложницы официальной супругой закон не предусматривал никакого наказания. Таким образом, мы видим, насколько разным было отношение в семье и обществе к главной жене и наложницам.

«Всем мужчинам разрешается иметь наложниц, – писал знаменитый миссионер Маттео Риччи (1552-1610), побывав в Китае, – и здесь ни социальное положение, ни состоятельность не принимаются во внимание, единственным условием являются исключительно женские прелести. Наложницу можно купить за сто золотых. А иногда и того меньше. Среди низших сословий женщин продают и покупают за серебро, и делают это столь часто, как мужчина того пожелает».

"Идеальная женщина должна быть благорасположена к другим женщинам, которых может взять в свой дом ее повелитель, но сама же она может выйти замуж однажды, – говорится в конфуцианском трактате "Нюйцзе «. – Муж для нее – само Небо. Есть лишь одно Небо. Искать еще одно Небо в этой проходящей жизни – значит предрекать себе беду».

В семейной иерархии у каждой женщины было строго определенное место: служанки подчинялись наложницам, наложницы – женам, жены – главным женам, и все без исключения – первой госпоже, главной жене отца, а в случае его смерти – главной жене старшего сына. А в гареме Сына Неба императрица заведовала всеми второстепенными женами. Второстепенные жены, а также наложницы не имели права сидеть при первой или главной жене. Это выразилось даже в написании иероглифа «це » – наложница, который состоит из двух частей: сверху иероглиф «ли » стоять, а снизу «нюй» – женщина, девица.

«Тому, кто низводит главную свою жену в положение второстепенной, – говорилось в законах династии Цин, – назначается 100 ударов; кто при жизни главной супруги дает такое же звание второстепенной, тому назначается 90 ударов, в обоих случаях жены должны быть возвращены в свое первоначальное положение».

Все бездетные мужья имели официально право на брак с наложницами. Вот как происходило такого рода бракосочетание, по воспоминаниям современников: «В самый день брака с нею муж вместе с законной женою испрашивают благословения от умерших предков, выставляя причиною этого брака продолжение своего рода. Затем муж и жена занимают почетные места в одной из зал своего дома и приказывают наложнице сделать им должные коленопреклонения. Потом муж вместе с наложницей пьет сочетальную чашу, – и назначает ей имя, которым должны называть ее все остальные члены дома».

Если муж брал в свой дом наложницу и его жена к ней хорошо относилась, то и муж относился к такой конкубинке с большим уважением.

Мужчина брал себе наложниц, не только согласуясь со своим желанием, но и со своим карманом. В небогатых семьях все наложницы жили в одном доме, сидели за одним столом. Они исполняли всю домашнюю работу, готовили пищу, мыли посуду, словом – вели домашнее хозяйство.

Жены и наложницы Сына Неба жили во дворцах. В пекинском комплексе Гугун бывшего Запретного города имеется к востоку и западу от Хоусаньгуна – трех «дальних» дворцов, изначально отведенных под резиденцию императора, по шесть дворцов, предназначавшихся для императриц и наложниц.

Обычно в последнюю эпоху Цин вдовствующая императрица, императрица носили светло-желтый халат, расшитый драконами, а наложницы высших рангов – темно-желтый.

Наложницы старались угодить жене своего господина, расположение которой почти наверняка обеспечивало к ним хорошее отношение их господина.

Наложницы по мере поступления их в дом хозяина получали свои порядковые номера: наложница № 1, № 2, № 3 и т.д. Чем больше порядковый номер наложницы, тем меньшую цену имела она в глазах общества. Если хотели обидеть мужчину или женщину, то про нее или про него говорили: "Он сын (или она дочь) пятнадцатой наложницы". Такое выражение стало почти народной поговоркой.

Наложницы должны были следить за своим туалетом, чтобы нравиться императору, тратя большое количество времени на это. Особое внимание обращалось на прическу и головные украшения. "Тучи волос", уложенные в тугие черные пучки, удерживались шпильками разнообразной формы с превосходной отделкой. Шпилька в Китае считалась символом самой женщины. Как известно, один из первоначальных вариантов известнейшего китайского романа Цао Сюэциня (1724-1764) "Сон в Красном тереме" имел название "Двенадцать цзиньлиньских шпилек", а имя одной из героинь романа Баочай – "Драгоценная шпилька". Шпильки дарили возлюбленной, ими обменивались любовники. Шпилька – как важный предмет украшения актрисы на театральной сцене – часто присутствовала в сценарии той или иной пьесы. Шпильки из драгоценных камней, шпильки в виде феникса и т.д. вызывали у зрителей множество бытовых и культурных ассоциаций, не последними из которых были эротические.

Позднее в императорском комплексе Гугун было построено шесть западных дворцов, где расселились вторые по старшинству императрицы, вдовствующие императрицы-матери, наложницы высокого ранга.

У всех женщин и наложниц было право на удовлетворение их сексуальных потребностей. Хотя физический контакт ограничивался исключительно супружеской постелью, там муж был обязан одарять каждую из своих женщин вниманием, от чего был избавлен сразу же после того, как покидал это ложе. Здесь уместно сказать, что это ложе или постель были значительно больше, чем это необходимо для сна: это было весьма просторное ложе, в сущности, маленькая комната с четырьмя колоннами, соединенными решеткой, а изнутри закрытая занавесками.

Если мужчина в сексуальном отношении игнорировал какую-то из своих женщин, это считалось по "Лицзи ", серьезным прегрешением: ни возраст, ни внешность не принимались в расчет и не позволяли мужу избегать строго предписанного древними протокола, предусматривающего очередность и частотность половых сношений с женами и наложницами.

"Даже если наложница состарится, но при этом еще не достигла пятидесятилетнего возраста, – говорилось в инструкции, – муж обязан совокупляться с ней раз в пять дней. Со своей стороны, она обязана, когда ее приводят к ложу мужа, быть чисто умытой и опрятно одетой; она должна быть как следует причесана и напомажена, одета в длинное платье и обута в соответствующим образом подвязанные домашние туфли".

Существовал ряд второстепенных правил: в случае, если главная жена отсутствовала, то наложница не могла оставаться с мужем всю ночь. А должна была покидать спальные покои сразу же после завершения полового акта.

Только траур по родителям (в течение трех месяцев и более) мог быть для мужчины уважительной причиной воздержания от сексуального союза с женами и наложницами.

Наложницы императорского дворца до их любовной связи с Сыном Неба должны были все быть девственницами. Регулярные специальные чиновники, как правило, из евнухов (или псевдоевнухов – хитрецов, каковых, как это подтверждает китайская история, было немало при дворе), объезжали страну с целью набрать новых "непорченых" красавиц для императора, но в дальнейшем этих отобранных евнухами красавиц император мог даже почти и не видеть. Известно, что не каждая, увы, удостаивалась чести разделить ложе с императором. Потерять же невинность иным способом, например, при помощи псевдоевнуха, многие опасались, во всяком случае, до тех пор, пока в душе еще надеялись на высшее благоволение, ибо если уже совершившая грехопадение наложница потом все-таки попадала в опочивальню Сына Неба, то кончалось это великим позором для нее, для ее ближайшей родни, избежать ужасных последствий которого можно было лишь наложив на себя руки.

Но очень часто наложница (из-за их большого количества), после того как она побывала в опочивальне императора и провела с ним счастливые часы, забывалась на долгие годы Сыном Неба.

Когда маленький Пу И был введен в императорский дворец в качестве приемного сына скончавшихся императоров Тунчжи и Гуансюя, все их жены стали «матерями» мальчика. У Пу И была также были свои кормилицы, которые прикармливали императора грудью почти до восьмилетнего возраста. Однако вдова Гуансюя императрица Лун Юй не желала рассматривать других «матерей» в качестве законных. Она объявила им – наложницам третьего ранга Юй, Сюнь и Цзинь «холодную войну», перестав считать их матерями маленького Сына Неба. Когда вся женская половина вместе с Пу И встречались за обедом, Лун Юй и маленький император сидели, а другие «матери» должны были стоять. И так продолжалось до самой смерти Лун Юй. Лишь в день ее смерти 22 февраля1913 года наложницы императоров Тунчжи и Гуансюя потребовали у князей восстановления справедливости. Поговаривали, что это произошло не без участия Юань Шикая. Именно он предложил Департаменту двора повысить в ранге четырех наложниц императоров Тунчжи и Гуансюя, присвоив им почетные титулы, и признать наложницу Цзинь старшей из четырех. Поговаривали, что в этот процесс включился и брат наложницы Цзинь. Отец Пу И Цзай Фэн и другие князья согласились с предложением об изменении статуса наложниц: императорским наложницам Юй и Сюнь были пожалованы почетные титулы Цзинь И и Чжуан Хэ, в две другие наложницы были возведены в императорские наложницы первого ранга и им пожаловали почетные титулы Жун Хуэй и Дуань Кан. С этого дня каждую из них Сын Неба стал называть «августейшей матерью». Официальной преемницей императрицы Лун Юй стала наложница Дуань Кан. Итак, Дуань Кан стала первой «матерью» маленького императора. С этого времени они стала относиться к Сыну неба все строже и строже.

Дуань Кан стремилась во всем подражать вдовствующей императрице Цыси, даже несмотря на то, что ее родная сестра, наложница Чжэнь, погибла от руки этой деспотической женщины. Хотя император к этому времени уже отрекся от престола, наложница-мать Дуань Куан все еще мечтала о сохранении династии.

Довольно быстро она научилась не только избивать евнухов, но и подсылать их следить за действиями императора. Она специально прислала к мальчику своего близкого евнуха, чтобы тот ухаживал за ним, предварительно расправившись с прежними евнухами. Евнух должен был докладывать ей ежедневно о каждом шаге мальчика и всем том, что там происходит. Чтобы завоевать расположение Сына неба, Дуань Куан иногда приглашала мальчика к себе в павильон Юнхэгун. Пу И тогда было немногим более десяти лет. Когда ему сообщали, что его зовет к себе Дуань Кан, он сильно трусил. Перед уходом всегда расспрашивал о настроении наложницы-матери. Во время встреч с ней, как вспоминал один из евнухов, мальчик всегда трепетал от ужаса.

Как и все дети мира Пу И очень любил новые игрушки, любил также наряжаться во все модное. Некоторые евнухи, стараясь угодить ему, время от времени покупали для него что-нибудь интересное. Однажды один из евнухов подарил мальчику парадную форму, которую носили республиканские генералы. На шапке красовался султанчик, похожий на метелочку из белых петушиных перьев. К форме прилагалась сабля и кожаный пояс. Мальчик немедленно натянул форму на себя и был в неописуемом восторге. Прослышав об этом Дуань Кан пришла в страшную ярость. Она ужаснулась, когда узнала, что мальчик носил еще и заморские чулки, купленные евнухами. «Ни закона, ни порядка!» – возмущалась она. Немедленно вызвав к себе во дорец Юнхегун подарившего форму и чулки евнуха по имени Ли Чанъань, она велела наказать палками. Другие евнухи долго били его бамбуковыми розгами по ягодицам, на нем не осталось живого места. Затем провинившегося еле живого потащили обратно извиняться перед Дуань Кан. Этим не обошлось, он был понижен в должности и послан на грязную работу по уборке помещений. После этого она послала за императором и прочитала ему нотацию: «Великий цинский император надевает республиканскую одежду и заморские чулки. На что это похоже!» [16]. Сразу же любимая подаренная форма и сабля императора были спрятаны, а мальчик облачился в дворцовые одеяния и сменил заморские чулки на матерчатые, с вышитыми на них драконами.

После этого отношения между Дуань Кан и Пу И еще более обострились. Хотя обе стороны еще не выступали с открытым забралом, каждая внимательно следила за действиями другой стороны. При их встречах все чаще стали вспыхивать ссоры. После первых нескольких слов они начинали ссориться, размолвки тянулись подолгу.

Чтобы окружить себя верными и послушными людьми, Дуань Кан набрала несколько мальчиков, которых оскопили «частным» образом (В эпохи Мин и Цин помимо существования при императорском дворе специального ведомства (при цинах это была Палата "Шэньсинсы " – Департамент внутренних дел), отвечавшего за оскопление будущих дворцовых служителей, в Пекине, например, были хорошо известны местные «специалисты» по оскоплению, которые фактически держали эту «отрасль» в своих руках, ремесло передавалось от одного члена семьи к другому. Самыми известными в Пекине было две семьи, одну звали «Би У» («Пять закончить» или «Пять полностью»), а вторую «Сяодао Лю» (Лю – маленький нож), которые жили недалеко от императорского дворца. Их ремесло было наследственным. Их орудия труда мало чем отличались от древних. Перед операцией они прокаливали нож на огне, чтобы уничтожить весь «яд», затем этим ножом делали операцию. Фатальный исход случался довольно редко, смертность в результате операции составляла 3-6%. Но нередко мальчиков оскопляли и «частным» образом, домашними средствами, не прибегая к помощи «специалистов» и казенных ведомств. Об оскоплении сообщалось в уездное правительство, чтобы имя мальчика было занесено в список кандидатов в императорскую челядь. Между прочим, в «Старой летописи эпохи Тан» есть запись о запрещении «оскопления частным образом, домашними средствами», в виду нередкой гибели кастрированных, однако а дальнейшем частная практика продолжала существовать). Одного из них звали Сяоциэр. Ему было лет 8-9. Мальчик был находчивый и смышленый, умел говорить ласковые слова, поэтому Дуань Кан очень к нему привязалась. Однажды пошел ливень, а он еще не вернулся. Дуань Кан стала волноваться. Неожиданно Сяоциэр весь промокший до нитки, босой вбежал в павильон. Неся обувь в руках, он тяжело дышал.

– Матушка, обуйте меня!

– Куда ты запропастился в такой ливень! – Дуань Кан взяла туфли.

– Матушка, я играл во дворе.

– Да ты ведь мокрый, как мышь… –

Дуань Кан лично обула мальчонку, велела слугам принести ароматные полотенца и вытерла его.

– Спасибо матушка. – Сяоциэр умел в нужное время сказать ласковое слово.

Это привело Дуань Кан в хорошее настроение.

– Ай, мой милый Сяоциэр! – У Дуань Кан не было своих детей и на склоне лет у нее проснулись материнские чувства. А Сяоциэр всегда умел порадовать ее. Дуань Кан стала относится к нему, как к родному сыну.

Узнав об этом от евнухов, Пу И был возмущен, он ревновал этого маленького евнушенка к наложнице-матери.

– Она устроила Сяоциер, лучше меня! – возмущался он.

Когда мальчик к тому же узнал о том, что за ним постоянно следят, это сильно ударило по его самолюбию. Был сильно возмущен и его наставник Чэнь Баошэнь. Он подробно объяснил мальчику разницу в положении первой и второй жены императора, что еще более усилило гнев Сына Неба. Поводом для взрыва недовольства послужило увольнение из императорской больницы врача по имени Фань Имэй. Этот доктор был одним из тех, кто лечил Дуань Кан и он ей по каким-то причинам разонравился. Но по рангу уволить врача она не имела права, это мог сделать только император, так как эта больница была императорской. Главный евнух двора Чжан Цяньхэ – тот самый, что донес о покупке военной формы и заморских чулок, втайне был тоже не доволен поведением Дуань Кан – еще раз напомнил об этом мальчику, сказав, что наложница превышает свои полномочия: «Она ведет себя как простая крестьянка. Почему ты не покажешь ей свою амбицию?» [17]. «Все, что касается императорской больницы, тоже должно решаться владыкой десяти тысяч лет! Даже ваш раб не может этого перенести» [18]. Это взорвало Пу И. «Я вспыхнул, все во мне закипело от злобы, и, разъяренный, я бросился во дворец Юнхэгун, – вспоминал он. – Увидев Дуань Кан, я закричал:

– Почему ты уволила Фань Имэя? Не слишком ли много ты берешь на себя? Император я или нет? Кто здесь распоряжается? Твое самоуправство переходит всякие границы!…

И, не дожидаясь, что ответит побелевшая от злости Дуань Кан, выбежал из зала. Когда я возвратился во дворец Юйцингун. Наставники стали наперебой хвалить меня.

Разгневанная Дуань Кан не послала за мной, а велела позвать отца и князей. Она рыдала, кричала, просила у них совета, однако никто не осмелился что-нибудь советовать. Узнав об этом, я позвал их к себе и сказал:

– Кто она такая? Всего лишь наложница. Никогда еще в истории нашей династии император не называл наложницу матерью! Должна быть разница между первой и второй женой императора или нет? Если нет, почему мой брат Пу Цзе не называет вторую жену отца матерью? Почему же я должен так называть и слушаться ее?

Князья выслушали мою тираду, но ничего не сказали.

Наложница Цзин И была с Дуань Кан не в ладах. Как-то она предупредила меня: «Говорят, ваших бабушку и мать хотят пригласить во дворец. Император, будьте осторожны!» [19]. Действительно начальник евнухов павильона Юнхэгун Лю Чэнпин и его помощник Му Хайчэнь посоветовали Дуань Кан вызвать родную мать Пу И – У Найнай. Чтобы она попыталась внушить императору, что необходимо жить в мире с приемной «матерью», уважать ее и не сориться по пустякам.

Когда мать Пу И прибыла во дворец, ей было очень трудною Она оказалась между двух огней: между наложницей-матерью Дуань Кан и своим родным сыном, который уже отрекся от престола. Как женщина, которая всегда заботилась о своем добром имени, она оказалась в очень трудном положении.

Сначала она стала увещевать своего сына.

– Хотя Дуань Кан не твоя родная мать, но она воспитывала тебя. С малых лет ухаживала за тобой. Научила тебя придворному этикету. Даже если она сейчас не права, она все равно для тебя – старшее поколение. Ты должен уважать ее…

Слова родной матери, казалось, убедили Пу И.

– Вы так думаете?

–Я не могу все время оставаться здесь. Мне надо возвращаться домой. Послушай меня. Иди в павильон Юнхэгун, поклонись перед наложницей– матерью, скажи ей ласковые слова…

– С ней невозможно разговаривать! – вспыхнул Пу И.

– Скажи, что ты еще молод и ошибаешься по неведению…

Напоследок мать еще раз наказала сыну почитать наложницу мать и слушаться ее, почаще заходить в павильон Юнхэгун и навещать ее.

Пу И с большим трудом взяв себя в руки, пообещал ей исправиться. А его родная мать отправилась в Юнхэгун навестить Дуань Кан.

При встрече Дуань Кан стала кричать на мать Пу И и его бабушку, резко критиковать поведение и действия императора. Крик возымел действие: они встав на колени и обливаясь слезами, умоляли Дуань Кан смилостивить свой гнев, обещая уговорить Пу И извиниться. Послали человека за императором. Вот как это событие описывает сам Пу И: «Подойдя к Дуань Кан и даже не взглянув на нее, я поклонился, невнятно пробормотал что-то вроде: «Августейшая матушка, я виноват» – и удалился.

Дуань Кан успокоилась и перестала рыдать» [20].

В тот же день У Найнай вернулась в северную резиденцию.

Однако на второй день рано утром неожиданно из северной резиденции пришло трагичное сообщение – У Найнай умерла, прияв опиум. Причину смерти своей матери сын объяснял так: «Рассказывали, что с детства на мою мать никто никогда не кричал. Она была очень самолюбива, и этот удар (имеется в виду крик на нее наложницы-матери – В.У.) был для нее слишком жестоким. Вернувшись из дворца, она приняла опиум. После этого Дуань Кан резко изменила ко мне отношение. Она не только перестала поучать меня, а, наоборот, стала необычно сговорчивой» [21].

Среди евнухов дворца проговаривали несколько иную версию ее гибели. Якобы Дуань Кан долго беседовала и спорила с У Найнай. Дуань Кан все еще надеялась восстановить власть Цинской династии. Ей было самой неудобно покидать дворец. Поэтому она еще раньше тайно передала У Найнай драгоценности, чтобы на эти средства заручиться поддержкой военных и политиков. Но ничего из этого не вышло. Дуань Кан сетовала, что У Найнай не предприимчива. Она даже выразила сомнение: не присвоила ли У Найнай эти ценности императорские себе. Вот почему и произошло это неожиданное событие [22].

5. Учеба Пу И

Когда императору исполнилось шесть лет было решено, что ему пора начинать учиться. Императрица Лун Юй подобрала для мальчика учителей– наставников. Астрологи рассчитали благоприятный и счастливый день для начала занятий и учеба началась. Сначала мальчик учился в парке Чжуннаньхай, но вскоре место учебы переместилось в не очень большой дворец Юйцингун, где в детстве занимался император Гуансюй. Тесно зажатый двумя рядами низеньких служебных помещений дворец был разделен на множество маленьких пустовавших комнат. Пу И были отведены для занятий две сравнительно большие просто обставленные комнаты, находившееся в западной стороне дворца. В одной из комнат стоял у окна длинный стол, на котором лежали коробки из под шляп и стояли вазы для цветов. Около стены находился кан (низкая кирпичная лежанка, внутри которой проходил дым, на которой сидели и спали. Зимой отапливалась наподобие печи, была весьма распространена в Северном Китае), сидя на котором мальчик и начал свои занятия, а партой ему служил низенький столик. Пу И первое время пугали громадные часы, висевшие на стене, диаметр их циферблата достигал двух метров, а стрелки были длиннее человеческой руки. Главным его учебником были «Тринадцать классиков», помимо них он изучал своды семейных укладов и описание подвигов предков, а также штудировал историю основания цинской династии. Наставники для мальчика, сидящего в классе, прочитывали вслух несколько раз определенный текст. Однако заставлять его заучивать наизусть, как это было в старых традиционных китайских школах, они не имели права и не проверяли пройденных уроков. Поэтому было решено, когда мальчик отправлялся на поклон к императрице, он зачитывал ей вслух заданный текст. Чтобы этот текст лучше запоминался каждое утро, когда император вставал с постели, главный евнух, стоя около спальни, несколько раз громко читал урок, пройденный накануне. Никого не касалось – сколько запомнил маленький Сын Неба и вообще было ли у него желание что-нибудь запомнить. Ему не давали специальных тем для написания сочинения и не обращали внимание на желание мальчика сочинять стихи. Как-то он написал несколько парных надписей, сочинил одно-два стихотворения в жанре люйши, но это никого не интересовало во дворце и мальчик продолжал писать стихи для собственного удовольствия ради забавы. Кстати, позднее он писал довольно неплохие стихи, которые стали известны. Мальчика все же больше интересовало содержание прочитанных книг, а не их литературная форма.

Пу И в детстве был ужасным баловником и проказником. Во время занятий он мог неожиданно снять ботинки и чулки и бросить их на стол, а наставник обязан был снова надеть их на него, мог подозвать к себе учителя и вырвать у него волосок из густых бровей и т.п. Поэтому чтобы изменить его поведение в лучшую сторону и заставить усерднее учиться, когда мальчику исполнилось девять лет, наставники придумали еще один метод, способствовавший, по их мнению, успешным занятиям Сына Неба. Ему подыскали соучеников, каждый из которых за учебу с императором ежемесячно получал вознаграждение в 80 лянов серебром и право въезда в запретный город верхом (такое право считалось большой честью в среде родственников императорской семьи, несмотря на то что уже существовала республика). Соученики удостаивались еще одной «чести» в соответствии с древним китайским изречением: «Когда ошибается князь, то наказывают птицу» – получали в классе от учителей наказание вместо маленького императора. Если учителя хотели усовестить императора, они обращаясь к его скромно сидевшему соученику говорили типа: «Какой же ты все-таки шалопай!», либо что-то другое в таком же духе.

К тринадцати-четырнадцати годам Пу И прочел немало книг, среди них почти все, что относилось к неофициальным историям и запискам минской и цинской династий; исторические романы, изданные в конце эпохи Цин и в первые годы республики; приключенческие романы об отважных рыцарях и детективные истории, сборники новелл и т.п. Став постарше подросток стал сам сочинять немало «удивительных историй», снабжая их собственными иллюстрациями, затем прочитывая их.

Занятия начинались ежедневно с восьми и длились до одиннадцати часов утра, позже были добавлены еще уроки английского языка с часу до трех. К началу занятий император прибывал во дворец Юйцингун в желтом паланкине с золотым верхом. После его приказа: «Позвать!» – евнухи, следуя императорскому повелению, созывали учителей и соучеников, ожидавших в боковом помещении. Причем в зал они входили в определенном строго установленном порядке: впереди шел евнух с книгами, за ним – учитель, который вел первый урок, после него – соученики. Учитель, войдя в дверь, останавливался замирая по стойке смирно, выполняя церемонию приветствия. По ритуалу мальчик не был обязан отвечать на его приветствие, так как «хотя он и учитель, но подданный; хотя это и ученик, но повелитель». После этого соученики становились на колени и приветствовали Сына Неба. Затем все садились. С северной стороны стола, лицом у юг, по этикету, сидел один император; учитель сидел слева от него. Лицом на запад, около учителя, сидели соученики. Евнухи клали их шапки на специальные подставки и гуськом уходил. Так начинался обычно урок вместе с императором.

По китайскому языку в Пу И было сначала один, а затем три преподавателя. Хуже всего у императора, по его собственным воспоминаниям, было с маньчжурским языком. Он учил его уже несколько лет, но знал всего лишь одно слово – «или », означавшее «вставай». Да и то потому, что это был необходимый ответ на вежливую фразу, которую произносили, стоя на коленях, маньчжурские сановники всякий раз, когда выражали свое почтение.

К 11 годам императору, помимо китайских наставников, решили найти преподавателя-иностранца. Он должен был учить мальчика английскому языку, быть его дополнительным и надежным «телохранителем», знакомить Сына Неба с современными достижениями европейской науки и техники и обстановкой в мире. Поиски императорских чиновников (последовала рекомендация сына Ли Хунчжана Ли Цзинмая) такого человека удачно закончились на господине Реджинальде Флеминге Джонстоне. Ранее Джонстон, типичный англичанин (шотландец по национальности), магистр литературы Оксфордского университета, служил секретарем у английского генерал-губернатора в Гонконге, был административной главой английской концессии Вэйхайвэй, которую получила Англия в 1898 г. в результате «битвы за концессии». За двадцать лет своего пребывания в Азии он объездил все провинции Китая, облазил известнейшие горы и реки, осмотрел все исторические памятники и достопримечательности Поднебесной. Он хорошо знал историю Китая, нравы, привычки и обычаи населения различных районов страны, изучал философию Конфуция, Мо-цзы, буддизм и даоисизм и особенно любил древнюю китайскую поэзию. Он любил читать танские стихи, покачивая головой, повышая и понижая голос и останавливаясь на цезурах, совсем как китайцы.

Официальное приглашение последовало с китайской стороны после обращения Сюй Шичана в английскую миссию. 4 мая 1919 г. отец императора и китайские наставники официально представили мистера Джонстона императору. «По этикету приема иностранных официальных лиц я сидел на троне, – вспоминал позднее Пу И, – он поклонился мне. Я встал, поздоровался с ним за руку, после чего он снова поклонился и отступил назад. Когда он подошел опять, я ему поклонился – это предусматривала церемония поклонения ученика учителю. Затем в присутствии наставника Чжу Ифаня начался урок» [23].

Как вспоминал Пу И, он первое время чувствовал некоторую скованность в присутствии Джонстона, человека лет сорока с голубыми глазами и светлыми, с проседью волосами, ловкого и быстрого с гладкой китайской речью, которую мальчик понимал даже лучше, чем фуцзяньский диалект своего китайского наставника Чэня или цзянсийский диалект наставника Чжоу.

Первое время Пу И, побаиваясь своего нового учителя, который называл своего маленького ученика «ваше величество», прилежно занимался с ним английским языком, не смея поступать так же, как с китайскими наставниками, с которыми он вел себя довольно фривольно: когда ему надоедало заниматься начинал болтать, либо вовсе отпускал их, заявляя, что он устал, зная что ему не будут перечить. Если мальчик был повинен в чем-то, то один из маленьких евнухов должен был быть за него отбывать наказание.

Когда императору надоедало заниматься, либо он уставал, Джонстон, отложив книгу в сторону, начинал о чем-либо интересном и занимательном рассказывать своему ученику. Для лучшего усвоения английского языка учитель предложил на уроках английского языка заниматься вместе с еще одним соучеником. Усилия Джонстона не пропали даром, как отмечали многие из тех, кто встречался с Пу И позднее, император очень хорошо владел английским языком, у него было отличное оксфордское произношение. Джонстон проявлял большое терпения в обращении с маленьким императором и во время его учебы.

За хорошую работу Сын Неба пожаловал английскому наставнику шарик первого класса, и тот с благодарностью принял это награждение. Джонстон специально сшил себе полный комплект придворной одежды образца цинского двора. В этой одежде он позировал перед фотокамерой, стоя у входа в свою загородную дачу в горах Сишань, позднее он раздаривал эти фотографии родственникам и друзьям.

Департамент императорского двора снимал в районе Дианьмэнь Пекина для Джонстона дом в китайском стиле с четырьмя соединяющимися двориками, который новый хозяин обставил строго, как жилище сановника цинской империи. При входе, в нише ворот, можно было увидеть четыре надписи черными иероглифами по красному фону – так называемые парные надписи на воротах. По одну сторону были написано: «Компаньон дворца Юйцингун» и «Удостоен разрешения ездить в паланкине с двумя носильщиками». На другой стороне надписи гласили: «Награжден шариком первого класса» и «Разрешено носить соболью куртку» [24].

Чтобы еще больше походить на китайцев Джонстон придумал себе литературный псевдоним – Чжи Дао, использовав часть фразы из «Лунь юя» («Суждения и беседы»), обращенную к ученикам: «Направляй всю свою волю на достижение Дао-Пути, будь добродетелен, опирайся на человеколюбие, упражняйся в искусствах» [25].

Джонстон пытался научить своего ученика и хорошим западным манерам, чтобы Сын Неба был похож на английского джентльмена. Когда Пу И исполнилось пятнадцать лет, произошел курьезный случай. Юноша решил одеваться по европейски точно так же, как его английский наставник. Он попросил у евнуха купить ему в городе европейскую одежду. Его желание было исполнено, костюм доставлен. Он надел новенький костюмчик, который был ему необычайно велик, и висел как вешалка, а галстук болтался как веревка, повязанная поверх воротника. Когда в таком довольно странном виде он появился во дворце Юйцингун, Джонстон велел своему воспитаннику немедленно вернуться и переодеться в привычную одежду. На следующий день он привез с собой портного, который снял с Пу И мерку и сшил английский костюм. Позднее англичанин говорил воспитаннику:

– Чем надевать костюм не по фигуре, уж лучше носить традиционный халат. А в одежде, купленной в магазине, ходят не джентельмены, а – но кто именно, он не досказал.

– Если ваше величество когда-либо появится в Лондоне, – говорил он Пу И, – вас будут постоянно приглашать на чай. Это довольно важные светские беседы, и проводятся они в большинстве случаев в среду. Там можно встретить членов палаты лордов, ученых, знаменитостей, а также различных людей, которых вашему величеству необходимо видеть. Одежда не должна быть слишком строгой, чрезвычайно важны манеры. Нельзя пить кофе, как кипяток, и есть печенье, как простой хлеб; нельзя звенеть вилками и ложками – все это считается неприличным. В Англии кофе и печенье – нечто освежающее, а не только еда…

Влияние, которое в те годы оказывал английский наставник на императора было огромным. Пу И приказал Департаменту двора купить для него иностранную мебель, во дворце Янсиньдянь был сделан деревянный пол, а столик из красного сандалового дерева с медными украшениями на кане по приказу императора сменили на столик, покрытый масляной краской, с белыми фарфоровыми ручками, после чего комната приобрела весьма странный вид. Подражая Джонстону Пу И накупал всякой мелочи: карманные часы, цепочку для них, перстни, английские булавки, запонки, галстуки и т.п. При виде автоматической ручки в его кармане, император стал стыдиться, что китайцы пишут кистью на бумаге ручной выделки. С тех пор, как он однажды привел во дворец английский военный оркестр и устроил концерт, китайские струнные инструменты перестали ласкать слух императора и даже древняя церемониальная музыка почти утратила для него свою величественность.

Джонстон часто смеялся над косами мужчин – китайцев и маньчжур, называя их свиными хвостиками. Официально ношение мужской косы было отменено после Синьхайской революции 1911 года. Однако на Запретный город указы Китайской республики не действовали. Со второго года республики Министерство внутренних дел несколько раз в письменном виде обращалось в Департамент императорского двора с просьбой содействовать тому, чтобы маньчжуры остригли косы. Выражалась надежда, что их остригут в Запретном городе. Тон писем был чрезвычайно мягким, и вообще конкретно ни император ни его сановники в них поименно не упоминались. А Департамент императорского двора находил немало доводов, чтобы не согласиться с предложением республиканского правительства. В Запретном городе утверждали, например, что косы у мужчин служат хорошим отличительным признаком тех, кому разрешается входить и выходить из дворца. Шли годы, а внутри Запретного города по-прежнему, не обращая внимания на весь остальной Китай, все носили косу. Но стоило Джонстону произнести несколько иронических фраз и Пу И одним из первых срезал свою косу. Затем, за какие-то несколько дней, подражая своему императору, косы срезали сразу тысячи чиновников и челяди двора. Только три китайских наставника и несколько сановников двора сохранили их.

Императорские наложницы несколько раз пытались оплакивать добровольное расставание со своей косой императора, наставники императора много дней после этого акта ходили с хмурыми и недовольными лицами.

Джонстон по мере взросления императора расширял круг внеклассных тем, которые обсуждались во время занятий с Пу И. Он рассказывал о жизни английского королевского двора, о политическом устройстве различных государств, о силе держав после Первой мировой войны, о природе и обычаях в разных странах мира, о «великой Британской империи, в которой никогда не заходит солнце», о гражданской войне в Китае, о движении за новую литературу на разговорном языке байхуа и его связях с западной цивилизацией. Под влиянием Джонстона он решил принять во дворце одного из руководителей движения «4 мая» 1919 года Ху Ши. Вот как это событие описывал Пу И: «Позабавившись так некоторое время (имеется в виду развлечения императора по телефоу, которые он устраивал), я вдруг вспомнил о докторе Ху Ши, о котором только что упоминал Джонстон. Мне захотелось послушать, каким голосом разговаривает этот автор «Пикника на берегу реки», и я назвал его номер. Так получилось, что подошел к телефону он сам. Я спросил:

– Вы доктор Ху Ши? Прекрасно. Угадайте, кто я?

– Кто вы? Что-то я не могу узнать…

– Ха –ха! Можете не отгадывать. Я скажу. Я – Сюаньтцн!

– Сюаньтун?.. Это ваше величество?

– Верно. Я импертор. Теперь я услышал ваш голос, но я еще не знаю, как вы выглядите. Будет свободное время – заходите во дворец, чтобы я имел возможность посмотреть на вас.

Эта случайная шутка действительно привела его во дворец. Джонстон рассказывал мне, что Ху Ши специально навестил его, чтобы убедиться в подлинности телефонного звонка, ибо он не смел и надеяться, что «его величество» позвонит ему по телефону. Он тут же узнал у Джонстона процедуру посещения дворца, понял, что я не заставлю его отбивать земные поклоны и что характер у меня неплохой» [26].

Встреча с Ху Ши длилась всего 20 минут. Пу И спросил его о назначении раговорного языка байхуа и о том, где он бывал за границей и т.п.

Однажды в апреле 1924 года иператор принял занменитого индийского писателя Рабиндранат Тагора.

Говорил Джонстон и о возможности реставрации цинской династии, и о ненадежности милитаристов… Он внушал императору мысль о необходимости поехать на учебу в Англию, в Оксфордский университет, где учился сам принц Уэльский. Там его воспитанник сможет получить множество различных знаний и расширить свой кругозор. Благодаря Джонстону в Запретном городе побывали начальник главного штаба английских военно-морских сил и английский генерал-губернатор города Гонконга. Каждый из них с необычайной вежливостью выражал свое почтение Пу И, называя его «ваше высочество».

В 1922 году летом решимость Пу И уехать за границу учиться возросла. Однако против этого резко выступили князья и родня императора. Джонстон, к которому император обратился за помощью в выезде за рубеж, был также против, сказав, что еще не время. Договорились с князьями, что будет только подготовлен на территории английской концессии в Тяньцзине дом, где Пу И в случае крайне необходимости мог бы укрыться. Так как императору трудно было покидать Запретный город, то он втайне договорился со своим младшим братом Пу Цзе, с которым у них были настоящие дружеские отношения, и которому разрешалось свободно уходить и бывать в городе, чтобы тот стал соучастником подготовки побега императора. Прежде всего для этого необходимо было запастись деньгами. Братья решили самые дорогие каллиграфические надписи, высоко ценимые в Китае, картины и антикварные изделия, якобы подаренные императором Пу Цзе, выносить за пределы дворца и собирать в купленном доме на английской концессии в Тяньцзине. И вот, в течение шести месяцев, уходя после занятий домой, Пу Цзе ежедневно уносил с собой большой сверток с надписями, картинами, старинными предметами, причем лучшими из лучших. В то время Департамент двора и наставники вели учет каллиграфических произведений и картин, и по составленным ими спискам Пу И выбирал самые ценные. Редкие книги, изданные в сунскую и минскую эпохи и находившиеся в зале Сичжаожэнь дворца Цяньцингун, также потихоньку «уплывали» из запретного города и оказывались в Тяньцзине. Общее количество вывезенного, поданным Пу И, составляло свыше 1000 настольных свитков с иероглифами и картинами, свыше 2000 различных стенных свитков и отдельных листов из альбома, свыше 200 редких ксилографов сунской эпохи. Многие из этих вещей потом оказались за границей. После образования марионеточного государства Маньчжоу-Го советник Квантунской армии японец Есиока перевез все эти ценности из Тяньцзиня на Северо-Восток. Трудно сказать, что с ними стало после капитуляции Японии в 1945 году.

Иногда у Пи И возникали реформаторские идеи, так он вдруг решил, что необходимо переделать летний дворец Ихэюань и торговый пассаж или торговые ряды [27].

Пу И и его окружение после его отречения от престола продолжали жить в Запретном городе в соответствии с «Льготными условиями для цинского двора».

Эти «Льготные условия» сводились к следующему:

1) После отречения императора великой цинской империи от престола его почетный титул сохранялся за ним. В дальнейшем Китайская республика будет относиться к нему с почетом, как к любимому иностранному монарху.

2) После отречения императора великой цинской империи от престола двору ежегодно будет выплачиваться 4 миллиона лянов серебра, или 4 миллиона юаней после денежной реформы. Данная сумма будет выплачиваться Китайской республикой.

3) После отречения императора еликой цинской империи от престола он временно может жить в императорском дворце. В дальнейшем резиденция императора должна быть перенесена в летний дворец Ихэюань. Его личная охрана может быть сохранена.

4) Строительство гробницы императора Дэцзуна (посмертное имя Гуансюя) завершится по намеченному плану. Церемония погребения будет совершена согласно существующему старому ритуалу. Все связанные с этим затраты возлагаются на Китайскую Республику.

5) Может оставаться на работе весь обслуживающий персонал дворца. Прием новых слуг и евнухов не разрешается.

6) После отречения императора великой цинской империи от престола его личная собственность станет особо охраняться Китайской республикой.

Прежняя дворцовая охрана будет влита в армию Китайской республики. Ее численность и размеры жалованья остаются прежними [28].

Однако средства, определенные «Льготными условиями», несмотря на оговоренную сумму, с каждым годом уменьшались несмотря на то, что расходы во дворце выли высокими. Чтобы их покрыть Департамент императорского двора ежегодно продавал и закладывал антикварные картины, каллиграфические надписи, золотые, серебряные и фарфоровые сосуды и изделия.

Упомянутое в «Льготных условиях» «временное проживание во дворце» не было ограничено конкретно установленным сроком. Кроме трех больших дворцовых залов, отошедших государству, вся остальная территория Запретного города по-прежнему принадлежала императорскому дому. И в этом маленьком мирке Пу И прожил почти тринадцать лет, до его изгнания республиканской армией в 1924 году.

Императорский двор, насчитывающий тысячи чиновников, евнухов, гвардейцев, наложниц гарема, императорской родни и жен, составлял маленькое государство в государстве с собственным управлением, законами, судом и финансами. Понятное дело, что для определенных ежедневных и периодических ритуалов и церемоний требовались специальные учреждения и персонал. Этим занимался Нейуфу или Департамент императорского двора, состоящий из большого штата министров и мандаринов, подразделялся на семь ведомств: ведомство дворцового казначейства, ведомство дворцовой стражи и императорской охоты, ведомство церемониальных дел, финансовое ведомство, ведомство императорских стад, судебно-исправительное ведомство, ведомство строительных дел – и сорок восемь отделов [29]..Третье церемониальное ведомство, к которому было причислено также определенное число евнухов, было ответственно за порядок, в котором наложницы гарема должны были являться на поклон к императору, оно составляло свиты и почетные стражи для императорских выходов, поддерживало порядок при торжественных приемах и на празднествах.

Каждое ведомство имело свои кладовые и мастерские. Так, ведомство дворцового казначейства заведовало шестью дворцовыми кладовыми: кладовой серебра, кладовой мехов, кладовой фарфора, кладовыми шелковых тканей, одежды чая. К моменту воцарения Пу И на престоле, судя по «Полному обзору служебных рангов», в департаменте двора насчитывалось 1032 человека (это исключая евнухов, стражи и сула (так по-маньчжурски назывался адъютант, при Цинах сула был из евнухов. Сула были и при департаменте двора, и при Государственном совете. Адъютант-лама во дворце Юйхэгун назывался сула-лама)). В 1912 году после Синьхайской революции и провозглашения республики количество обслуживающего персонала сократили до шестисот с лишним человек, а в 1924 г. их оставалось человек триста.

С детства у Пу И был больной желудок. Император считал, что в этом были виноваты его «матери». «Однажды, когда мне было шесть лет, – вспоминал он позднее, – я объелся каштанами. Свыше месяца императрица Лун Юй разрешала мне есть только рисовый отвар. И хотя я каждый день плакал и кричал, что голоден, это никого не трогало. Как-то во время прогулки по парку Чжунаньхай императрица велела принести сухие пампушки, чтобы я покормил рыбок. Не удержавшись, я запихал в рот целую пампушку. Этот случай не только не образумил Лун Юй, а, напротив, заставил ее прибегнуть у еще более строгим запретам. И чем строже были запреты, тем сильнее возникало у меня желание стащить что-нибудь поесть. Однажды в подарок императрицы из резиденции князей были присланы различные продукты в коробках. Я бросился в одной из них и открыл крышку – она была полна окороками в сое. Я схватил один и вцепился в него зубами. Следивший за мной евнух, побледнев от ужаса, стал его отнимать. Я отбивался, как мог, но силы были неравны ми в конце концов ароматный кусок окорока уплыл у меня из-под носа.

Даже когда я вернулся к обычной пищи, не обходилось без постоянных неприятностей. Как-то за один присест я съел шесть новогодних лепешек, и об этом узнал дежурный евнух. Испугавшись, что я объелся, он применил фантастическое средство профилактики. Два евнуха взяли меня под мышки и, словно сваю, стали вколачивать в пол. Позднее они с довольным видом говорили, что я не заболел только благодаря их методу лечения [30]».

Когда мальчику исполнилось одиннадцать лет, по решению вдовствующих императорских наложниц (вдов императоров Тунчжи и Гуансюя) его стали навещать бабушка и мать. Вместе с ними во дворец приходили его брат Пу Цзе и сестра, которые играли в прятки и другие детские игры с маленьким императором.

Пу И, как и все маленькие дети, любил побегать, порезвиться. Следуемая за ним свита евнухов старалась не отстать ни на шаг и бежала за ним; люди теряли по пути свои антрибуты не в силах перевести дух. Повзрослев мальчик понял. Что он может командовать этой свитой, теперь, когда ему хотелось побегать, он приказывал им стоять в стороне и ждать. Все, кто нес всякую утварь, кроме младших евнухов, отходили в сторону и, подождав, пока император набегается, вновь пристраивались сзади. Однако, когда он ежедневно отправлялся на поклон к императорским наложницам или шел во дворец Юйцингун заниматься, за ним по-прежнему следовала вереница людей. И если ее не было, император чувствовал, что ему чего-то недостает.

Обнаружив у своего воспитанника императора Пу И в пятнадцать лет признаки близорукости, Джонстон предложил пригласить иностранного окулиста проверить зрение и в случае необходимости подобрать юноше очки. Обитатели Запретного города резко выступали против такого шага. Разве можно позволить иностранцу осматривать глаза его императорского величества?! Его величество еще совсем юн. И чтобы он, как старик, надевал эти «стекляшки»?! Все, включая императорских наложниц, были категорически против. Пришлось позднее потратить немало сил и энергии Джонстону, чтобы вопрос с очками был решен положительно.

Князья и сановники, находящиеся в императорском дворце, всегда возражали против любого желания императора приобрести какую-либо новую современную вещь, хотя сами давно уже ее имели и пользовались. Так, например, было с установкой телефона.

Как-то, когда Пу И было лет пятнадцать, Джонстон рассказал ему о назначении телефона. Когда император, заинтересовавшись новинкой, спросил о ней своего брата Пу Цзе, то сказал, что телефон уже появился в северной резиденции Бэйфу ( в то время там жил отец Пу И). Тогда император приказал Департаменту двора установит один аппарат во дворце Янсиньдянь. Начальник Департамента двора изменился в лице, выслушав приказ Сына Неба, однако в присутствии императора он никогда не возражал. Сказав лишь: «Слушаюсь», он ушел. Однако на следующий день все наставники в один голос стали уговаривать молодого императора:

– Такого никогда не было в законах предков. Если поставить телефон, любой человек сможет разговаривать с вашим величеством. Предки никогда так не поступали… Всеми этими заморскими штучками они никогда не пользовались…

У Пу И же были свои доводы:

– А часы с боем, пианино, электрический свет тоже ведь заморские штучки, которых нет в законах предков, а вот мои предки ими пользовались.

– Если посторонние захотят звонить по телефону когда вздумается, это будет оскорблением вашей божественной личности! Ведь это умалит императорское достоинство.

Видя, что императора не уговорить отказаться от телефона, Департамент двора обратился к его отцу с этой же просьбой.

«Однако отец вовсе не обладал тем же искусством убеждения, на которое так надеялись в Департаменте, вспоминал Пу И. – Повторяя слова наставников, он не мог какими-либо новыми доводами убедить меня, и я одной фразой поставил его в тупик:

– Ведь в резиденции вашего высочества давно уже установлен телефон!

– Это… это… но…. Лучше об этом поговорить дня… дня через два.

Я вспомнил, что косу он перестал носить раньше меня, телефон установил раньше, не разрешил мне купить автомобиль, а сам купил, и в душе был очень доволен.

– Как это, император не одно и то же? Что у меня и такой свободы нет? Не согласен! Установить, и все! – Пу И обернулся к евнуху: – передать Департаменту двора – чтоб сегодня же был телефон!

– Хорошо, хорошо, – закивал отец императора головой, – хорошо, хорошо, установить…

Вместе с телефоном прислали телефонную книгу. Так был установлен телефон во дворце.

Когда Пу И захотелось иметь велосипед ему его купили. Но ездить по Запретному городу было крайне неудобно, повсюду были высокие пороги, которые мешали движению. Научившись ездить на велосипеде император приказал поснимать повсюду во дворце пороги. После чего он мог носиться по залам, как угорелый и без всякой свиты. Впрочем, именно это вменялось ему потом в особую вину: высокие пороги должны были препятствовать проникновению во дворец злых духов и иных темных сил, и коль скоро по повелению Пу И пороги были уничтожены, то приверженцы старины имели все основания считать Сына Неба основным виновником проникновения вообще в Китай всяческих новшеств и веяний. Вплоть до того, что даже победу возглавляемой Сунь Ятсеном Синьхайской революции кое-кто всерьез относил на счет снятых порогов.

6. Свадьба, жены и наложницы Пу И

Состав наложниц во дворце Сына Неба время от времени обновлялся. Во время династии Цин каждые три года в императорском дворце происходили своего рода "смотрины", когда в несколько туров отбирали лучших и наикрасивейших девушек Поднебесной.

"О, несравненная красота изысканных дев дворца!..

В них обаяние, сладость в них!

Пудра нравится и сурьма – черных бровей черта…

Строен, и статен, и тонок стан, –

Так миловидны черты лица, грация так проста!

В платье коротком летом она, – тонкого шелка ткань,

Тело чуть светится сквозь шелка, а сквозь него – луна…

Танец взвивает края одежд, – благоуханный ток,

Зубы в улыбке ее сверкнут, поступь ее легка!

Полуоткрыла она уста и взор устремила вдаль…

Душу захочешь отдать ей в дар – если душа чиста!"

(перевод А.Адалис)

Так писал о девушках императорского дворца уроженец Чэнду в Сычуани знаменитый поэт Сыма Сянжу (179-117 г. до н.э.) еще в древнем Китае.

Смотрины кандидаток в наложницы обычно устраивали императрицы-матери в Императорском саду Юйхуаюань Запретного города, который находился за воротами Куньнинмэнь, замыкавшими комплекс из трех тыльных дворцов. В одном из таких дворцов – Куньнингун (Земного спокойствия) были устроены жилые покои императрицы. Кстати, в Куньнигуне в 1644 г. совершила самоубийство императрица Чжоу, не пожелавшая попасть в плен штурмовавший Пекин крестьянской повстанческой армии.

Самым продолжительным и важным в Китае при подготовке к свадьбе был досвадебный период, когда происходили выбор "объекта" и сватание невесты. Само сватовство, непосредственно затрагивающее престиж семей, было в старом Китае чрезвычайно важным и щекотливым делом, которое требовало помощи посредников. Китайская пословица гласит: "На небесах без туч не собирается дождь, на земле без сватов не устроится свадьба".

А вот какие "смотрины" устраивались, когда император искал себе невесту. В период маньчжурского господства в Китае в упомянутой процедуре, по обычаю цинского двора, участвовали исключительно маньчжурки – дочери военных чиновников высших рангов. В маньчжурском Китае существовало девять чиновничьих рангов, среди которых девятый считался самым низким. В "смотринах" должны были участвовать дочери чиновников высших рангов «восьмизнаменных войск». Система «восьмизнаменных войск» стал создаваться с 1601 г., когда первый маньчжурский император Нурхаци учредил четыре знамени: желтое, белое, красное и синее, а через 14 лет в 1615 г. были добавлены еще четыре знамени: желтое с каймой, белое с каймой, красное с каймой и синее с каймой. Все маньчжуры входили в состав знаменных войск; в мирное время они должны были заниматься производством, в военное время – сражаться.

Все девочки маньчжурских сановников и военных в возрасте от 8 до 14 лет переписывались чиновниками Департамента императорского двора. Офицеры маньчжурских знамен обязаны были по определенному указанию сверху доставлять своих дочерей в возрасте от 12 до 16 лет на подобные "смотрины". Дочь посла маньчжурского правителя во Франции Ю Гэна Дерлин в своих мемуарах подтверждала, что «дочери всех маньчжурских чиновников второго ранга и выше по исполнению им 14 лет должны поехать во дворец, чтобы император из числа их мог избрать себе жен второстепенных, если он пожелает».

Родственницы императорской фамилии не должны были выставлять своих дочерей на смотрины по случаю выбора невесты Сына Неба – вероятно потому, что это создавало опасность кровосмесительства. Китаянок, в отличие от прошлых династий, тоже, как правило, не принимали, но по иной причине: маньчжурские императоры боялись покушений со стороны представительниц порабощенного народа. Но в качестве служанок и в роли наложниц китаянки могли допускаться во дворец.

Некоторые маньчжурские аристократы не желали, чтобы их дочери попадали во дворец императора, поскольку жизнь во дворце Сына Неба была не всегда сладка, да и если они хорошо знали плохой характер императора. Поэтому они иногда даже слегка уродовали своих дочерей, чтобы те не попали во дворец, или представляли вместо своих дочерей бедных молодых маньчжурок или китаянок, купленных специально для этого.

Император в сопровождении императрицы-матери устраивал "смотрины" этим девицам и выбирал из них для своего гарема тех, которые ему особенно приглянулись. Так, 14 июня 1852 г. состоялся один из туров смотрин маньчжурских девушек из аристократических семей перед придирчивым взором вдовы покойного императора Даогуана. Было отобрано из 60 девушек 28 наиболее достойных. Среди избранных в императорский гарем оказались: младшая сестра покойной жены императора Сяньфэна по имени Нюхулу (будущая Цыань) и шестнадцатилетняя девушка Ниласы (будущая Цыси). После строго отбора девушек отпускали домой на два месяца: те, кто удачно прошел смотрины, должны были обзавестись соответствующими одеяниями, достойными императорских наложниц. Затем их вновь собирали во дворце Сына Неба.

Однако после Синьхайской революции 1911 г. выборы невесты императору, который продолжал жить в Запретном городе, намного упростились. Вот как он сам описывал это событие.

«Когда князья и сановники, выполняя волю императорских наложниц, напомнили мне, что я уже достиг возраста «великой свадьбы», если я к этому и проявил какой-то интерес, то только потому, что женитьба – символ того, что человек стал взрослым, – вспоминал Пу И.– После нее уже никто не мог обращаться со мной, как с ребенком.

Больше всего эти вопросы беспокоили моих старых тетушек. В начале десятого года республики (1921 г. – В.У.), то есть когда мне только-только исполнилось пятнадцать лет, императорские наложницы несколько раз приглашали на консультации моего отца, а затем созвали десятерых князей для обсуждения вопроса о женитьбе. После этого до свадьбы прошло два года. (Официально свадьба состсоялась первого декабря 1922 года – В.У.). Сначала смерть наложницы Чжуан Хэ, а затем моей матери задержали приготовления. Кроме того, политическая обстановка в стране была крайне неясной; к тому же существовали серьезные разногласия в выборе невесты. В связи с этим моя женитьба несколько раз откладывалась. … Кого выбрать себе в жены, в конце концов, разумеется, решал император. При императорах Тунчжи и Гуансюе девушек-кандидаток выстраивали в ряд и жених тут же выбирал себе невесту. Избранницу на месте отмечали, вручая ей яшмовый скипетр либо привязывая к пуговице кисет. В мое же время князья после проведенного совещания посчитали, что выстраивать напоказ любимых дочерей почтенных особ не совсем удобно, и решили выбирать невесту по фотографиям. На фотографии приглянувшейся мне девушки я должен был сделать пометку карандашом.

В дворцовую палату Янсиньдянь были доставлены четыре фотографии. Мне показалось, что все четыре девушки были одинаковы: их фигуры походили на ведра, склеенные из бумаги. Лица на фотографиях были очень мелкими, и трудно было различить, красивы они или уродливы. Можно было сравнить лишь цвет и узоры на халатах – у кого более необычный. В то время мне не приходило в голову, что наступает одно из важнейших событий моей жизни. У меня не было какого-либо идеала, поэтому, недолго думая, я взял и поставил карандашом кружочек на одной фотографии, которая почему-то вдруг мне пришлась более по душе.

Это была дочь Дуань Гуна, маньчжурка по национальности. Ее звали Вэнь Сю (второе имя Хуэй-синь), и она была на три года моложе меня – ей было всего двенадцать лет. Это была избранница Цзин И (после смерти Лун Юй феодал-милитарист Юань Шикай, временно захвативший власть в стране, предложил Департаменту двора повысить в ранге четырех наложниц императоров Тунчжи и Гуансюя, присвоив им почетные титулы, и признать наложницу императора Тунчжи Цзинь старшей из четырех, остальных сделать наложницами первого ранга, это вызвало борьбу среди наложниц на главенство во дворце, Дуань Кан – наложница первого ранга, официально стала «первой матерью» Пу И – В.У.). Когда мой выбор стал известен наложницам, Дуань Кан была очень недовольна. Не обращая внимания на протесты Цзин И, она настаивала на том, чтобы князья уговорили меня заново сделать выбор, причем, той невесты, которая нравилась ей. Она считала семью Вэнь Сю бедной, а девушку некрасивой, тогда как ее протеже была из богатой семьи и хороша собой. Это была дочь Жун Юаня, маньчжура из корпуса белого знамени. Звали ее Ван Жун (второе имя Му-хун). Она была на год старше меня – ей было шестнадцать лет (некторые китайские историки считают, что они были одногодками и женой Пу И она стала в 17 лет [31]В.У.). Слушая уговоры князей, я подумал, почему они не сказали мне об этом раньше, тем более что мне ничего не стоило поставить карандашом кружочек. И вот теперь я поставил его на фотографии Вань Жун.

Однако недовольными на этот раз оказались наложницы Цзин И и Жун Хуэй. Не знаю, о чем спорили наложницы и князья, – вспоминал Пу И, – но Жун Хуэй предложила следующее:

– Поскольку его величество сделал отметку на фотографии Вэнь Сю, она теперь уже не может выйти замуж за простого смертного, поэтому ее можно взять в качестве наложницы.

Я подумал, что и в одной-то жене не вижу особой необходимости, а тут вдруг сразу две! Мне не очень хотелось соглашаться с таким предложением, однако возразить против доводов князей я не мог. Согласно традициям предков, император должен иметь и императрицу и наложницу. Я подумал, что раз это дозволено только императору, то я, конечно, должен быть к этому готов, и согласился».

Узнав о скорой свадьбе весь императорский дворец оживился. Все говорили, что у императора Пу И, правящего под девизом Сюаньтун, скоро будет свадьба и одновременно обряд возведения четырнадцатилетней Вэнь Сю в сан наложницы. Внутренние службы стали работать круглосуточно, кто-то покупал новые необходимые для свадьбы товары, кто-то готовил все необходимое для церемонии.

В старом Китае заключение брака сопровождалось довольно сложным и продолжительным комплексом обрядов, отражавших и одновременно освящавших важнейшие стороны традиционной культуры и общественной жизни жителей Поднебесной. Свадебный обряд изобиловал детально разработанными ритуалами, подчеркивающими важность события, происходившего в жизни человека и его семьи. В кодексе Цинской империи (1644-1911 гг.) имелась специальная статья "Бракосочетание мужчин и женщин", в которой большая часть ее положений восходит к шести свадебным обрядам (лю ли), зафиксированным еще в канонических книгах: трактате «Книга об этикете и обрядах» (И ли) и «Записи об обрядах» (Ли Цзи), составленных еще за несколько веков до н.э.

В трактате «И ли » все начинается с подбора невесты и визита в ее семью свата, который в качестве дара приносит дикого гуся. Сложный церемониал встречи завершается угощением свата и сообщением полного имени невесты. Затем следовал обряд гадания в доме жениха и, в случае благоприятного его исхода, назначался день свадьбы. Празднично одетый жених в соответсвующей шапке прибывал в дом невесты, где его торжественно встречал будущий тесть. Затем к жениху выходила приодетая невеста в сопровождении подружек. Следовал церемониал приема с поклонами и угощениями, посещением храма предков невесты. После этого жених сажал невесту в свою коляску, а в коляске невесты ехали ее сопровождающие. Невесту вводили в дом жениха, после угощения молодые отправлялись в спальню.

Свадьба у китайцев (также как и у корейцев) считалась одной из наиболее важных церемоний из четырех, предписанных конфуцианскими нормами (посвящение и совершеннолетие, похороны и обряд жертвоприношения предкам). С одной стороны, китайские свадебные обряды являли собой драматизацию взаимоотношений мужского (ян) и женского (инь) начал мироздания и других космических стихий, указывая на их взаимную гармонию или дисгармонию. С другой стороны, в свадебных обрядах находили выражение и признание основные жизненные ценности китайцев: наличие детей, желательно мальчиков, статусы отдельных семей и половозрастных групп. Эти аспекты свадебной обрядности проявлялись на разных стадиях свадебно-ритуального комплекса обрядов: досвадебного (обряд сватовства, приготовление к свадьбе), собственно свадебного (встреча жениха и невесты, сама свадебная церемония др.) и послесвадебного. Подготовка к самой церемонии свадьбы проходила традиционно в шесть этапов: 1) посылка первого подарка в дом невесты в знак помолвки; 2) запрос имени невесты; 3) извещение семьи невесты о результатах гадания в храме семьи жениха; 4) посылка заключающего помолвку подарка в дом невесты; 5) запрос семьи невесты о времени свадьбы; 6) встреча жениха в доме невесты и церемония переезда невесты в дом жениха.

В период взросления и подготовки к свадьбе с молодым китайцем проводили, как сказали бы сейчас, половое воспитание. Для этого имелись специальные книжки-картинки с разыми сексуальными позами, называемые «весенними картинками», которые показывали молодому человеку. Эту книжку он мог использовать во время своей первой брачной ночи.

С императором было несколько сложнее.

В таком же качестве как иллюстрации в старинных «пособиях по сексу», о которых мы упоминали, во дворцах императоров Поднебесной для будущих Сынов Неба в старое время использовались тантрические статуи, упоминания о которых мы находим в китайской исторической литературе. Так, Тянь Ихэн описывает тантрические статуи в храме Дашань-дянь при императорском дворце правителей Мин. Он утверждал, что в 1536 г. ученый Ся Янь (1482-1548) направил докладную записку трону с требованием уничтожить эти статуи. «Эти непристойные мужские и женские изображения именуют «радостными буддами», писал он. –Рассказывают, что их использовали для того, чтобы наставлять наследного принца. Поскольку он жил во дворце в полном затворничестве, то опасались, как бы он не остался совершенно несведущим в вопросах пола». Но очевидно, доклад Ся Яня был оставлен без внимания, потому что и в конце династии Мин эти статуи продолжали играть важную роль в придворных ритуалах. Это подтверждает и ученый Шэнь Дэфу (1578-1642) в одном из своих сочинений. «Я видел во дворце «радостных будд»; говорят, что их прислали в качестве дани из чужеземных стран. Другие же утверждают, что эти статуи остались от монгольского правления. Они представляют собой щедро украшенные парные изображения будд, обнимающих друг друга. Причем их половые органы соединены. У некоторых статуй имеются подвижные гениталии, которые отчетливо видны. Главный евнух рассказывал мне, что сразу же после женитьбы принца молодых водят в этот зал. Они опускаются на колени и произносят молитвы, после чего и жених, и невеста должны прикоснуться к гениталиям статуй, чтобы таким образом бессловесно познать способ сексуального союза. Только после окончания этой церемонии они могут испить из свадебной чащи. Причина же заключается в опасении, что высочайшие персоны могут пребывать в неведении относительно различных способов совокупления».

Свадьба Пу И отличалась от обычных мероприятий такого рода, справляемых в китайском обществе.

В день официальной свадебной церемонии красочная процессия не спеша двигалась по пекинским улицам к резиденции будущей императрицы. Впереди двигались два военных оркестра республики, за ними в дворцовом одеянии на конях двигались великие князья Цин и Чжэн, держа в руках специальные знаки полномочий. За ними следовали военные оркестры, войсковая и полицейская кавалерия, конные отряды службы внутренней безопасности. Далее шествовали знаменосцы с семьюдесятью двумя знаменами и зонтами с изображениями драконов и фениксов, затем несли четыре желтых беседки (в которых были драгоценности новой императрицы и ее свадебный наряд) и тридцать пар дворцовых фонарей. У ярко освещенных и украшенных ворот резиденции невесты ждал огромный отряд военных и полиции, который охранял отца Вань Жун и ее братьев, встречавших принесенный императорский указ стоя на коленях.

Свидетель свадебной императорской церемонии француз Анри Кардье так описывал это событие: "Через полуоткрытую дверь мы стали свидетелями, как двигалась эта процессия среди глубокой тишины. Великий князь Гун и другие ехали верхом на лошадях. Мы увидели глашатаев с посохами, завернутыми в желтый шелк; сотни слуг в красных халатах и с белыми зонтиками в руках; сотни людей, идущих попарно, с фонарями; 20 лошадей, покрытых попонами; плотно закрытый желтый паланкин, который несли на красных палках 16 носильщиков, окруженных массой евнухов, одетых во все желтое".

Императору были поднесены по случаю свадьбы богатые подарки высокопоставленных особ республики. Президент, написав на красной карточке тушью: «Великому императору Сюаньтуну в дар от президента Китайской республики Ли Юаньхуна», преподнес восемь подарков: четыре сосуда с художественной эмалью, две штуки шелка и сатина, один занавес и свитки с парными надписями пожелания долголетия и счастливой судьбы. Его предшественник Сюй Шичан прислал в подарок двадцать тысяч юаней и множество дорогих вещей, включая двадцать восемь предметов из фарфора и роскошной ковер с изображениями драконов и фениксов. Милитаристы, военные и политические деятели Чжан Цзолинь, У Пэйфу, Чжан Сюнь, Цао Кунь и другие также преподнесли деньги и подарки. На свадебную церемонию Министерство финансов республики выделило 100 тыс. юаней, из них 20 тысяч в качестве свадебного подарка от республиканского правительства [32].

На самой церемонии бракосочетания представитель республики Инь Чан, главный адъютант резиденции президента, официально принес Пу И поздравления, как иностранному монарху. Поклонившись, он вдруг воскликнул: «Это было от имени республики, а теперь ваш раб лично приветствует ваше величество!» – и, пав на колени, стал отбивать земные поклоны.

Впервые после Синьхайской революции 1911 года на свадебную церемонию в Запретный город пришли иностранные гости из Посольского квартала, хотя они прибыли в частном порядке.

В знак внимания и благодарности иностранным гостям по предложению Джонстона во дворце Цяньцингун для них был специально организован банкет. Пу И по бумажке на английском языке зачитал благодарственную речь, подготовленную ему заранее. Затем провозгласил тост и удалился в палату Янсиньдянь. Сняв с себя халат с драконами, символ императорской власти, он надел поверх брюк обычный длинный халат, а на голову нацепил островерхий охотничий картуз. Когда англичанин Джонстон увидел своего воспитанника в таком одеянии, лицо его побагровело. После того, как разочарованные таким поведением Сына Неба иностранцы ушли, он зло сказал: «Что за вид, ваше величество? Китайский император с охотничьим картузом на голове!…» [33]

Свадебный обряд в Запретном городе устраивался не днем, а ночью. В 2 часа ночи раздались звуки прекрасной музыки. Паланкин остановился у ворот Цяньцинмэнь. Сияющие принцы Наван и Гунван шли по обеим сторонам паланкина, держа его за палки. Вся процессия двигалась медленно. Императрица, прибывшая во дворец называлась Инцзюй («встреча со свадьбой»). Она сидела в паланкине, покрытая красной фатой, на которой были вышиты девять фениксов, драконы и сотня мальчиков. Ночью паланкин пронесли через ворота Дацинмэнь, Тяньаньмэнь, Дуаньмэнь, Умэнь, Тайхэмэнь, Нэйцзомэнь и центральный проход Цяньцинмэнь. Существовало строгое различие в церемониях между императрицей и наложницей. Наложница-шуфэй Вэнь Сю, называемая Инцхе (встреча), сидела на колеснице, покрытой вышивкой с девятью фениксами. Она прибыла во дворец через задние ворота Шэньумэнь и Шуньчжимэнь во второй половине дня. В прошлом императрица Тунчжи приказала императрице-матери Цыси, чтобы ее внесли во дворец на паланкине через ворота Дацинмэнь. Та сильно обиделась, так как это напоминало ей ее унижение. Известно, что Цыси въехала во дворец на служебной телеге в качестве простой наложницы через ворота Шэньумэнь.

Свадебный обряд между Пу И и Вань Жун совершался в павильоне Цзяотайдянь. Опять зазвучала музыка, и все присутствующие на церемонии возвратись в палату Сифан, являвшуюся восточной комнатой служащей для жертвоприношений богу, павильона Куньнингун. Это означало, что император и императрица должны были вместе отведать пельмени «цзы сунь » (сын и внук) и специальную лапшу долголетия. (Вообще пельмени играли значительную роль во время свадебной церемонии. Так, в Северной части Китая перед новобрачными ставили опрокинутый вверх дном таз, из которого после будет мыться невеста (опрокинутый таз хэтунпэн здесь понимается в значении мира, любви и согласия), на который ставили специально приготовленные 32 штуки пельменей, среди них было 2 больших пельменя, начиненных 7-ю маленькими, что выражало традиционное пожелание молодой семье родить «пять сыновей и две дочери». Пельмени специально не доваривали и когда невеста пробовала их (есть ей не разрешалось), ее спрашивали "Шэн бу шэн ?" т.е. «сырые ли нет?», что по созвучию могло быть понято и как вопрос: «Родятся или нет?». Невеста не отвечала на вопрос (так как она на протяжении всей свадьбы должна была хранить молчание). Но это было неважно. Всем был ясно, что они еще сырые и делался вывод, что невеста будет рожать.)

В палате во время свадебного обряда Пу И и его невесты на корточках на земле сидело много старушек. Не поднимая голову, они что-то причитали по-маньчжурски. Так они пели «сигэ » (радостную песню).

Через некоторое время вошла жена старшего брата наложницы Чжэнфэй, Чжи Даньси, знаменитая во дворце женщина. Она была одета в светлое маньчжурское платье и казалась красивее других. Ее называли «бэйбао ». Женщина делала специальный осмотр невесты. А само название «бэйбао » означало, что после полового акта, Чжи Даньси проверяла – будет ли у императрицы «си ».

Евнухи, присутствующие на церемонии, напрасно прождали императора полночи, но так и не увидели Пу И. К утру уставшие все разошлись. По Запретному городу на следующий день разносились разные слухи. Одни говорили, что императору не понравилась невеста, другие – что всем известно, что Сын Неба вообще никогда не интересовался женщинами… Все было ясно, что император не пошел в комнату Сифан, остался в павильоне Янсиньдянь на ночь один.

А вот как описывал начало своей первой брачной ночи сам император Пу И: "По традиции наша первая брачная ночь должна была проходить во дворце Куньнингун, в свадебной комнате размерами не более десяти квадратных метров; в ней находился только кан, занимавший четверть комнаты. Кроме пола, все было красного цвета.(Напомним, что свадьба по-китайски называлась"хунши " (красным делом), на свадьбах по преимуществу во всем используется красный цвет, означающий веселье, радость, счастье, в отличие от похорон, которые назывались "бай ши " (белым делом)– В.У.).

Испив брачный бокал и съев так называемые "пампушки, приносящие детей и внуков", я вошел в эту темную красную комнату, и мне стало как-то не по себе. Императрица сидела на кане, опустив голову. Я огляделся и почувствовал, что перед глазами все красно: красный полог, красные цветы, красное лицо… все, словно масса расплавленного красного воска. Я не знал, сесть мне или стоять. «Все-таки в палате Янсиньдянь лучше», – подумал я, открыл дверь и вышел" [34].

Ничего не удалось узнать евнухам и относительно осмотра «си ». Некоторые считали, что у императора не было интимных отношений с императрицей, а «си » – это доказательство девственности невесты.

Скоро предметом шуток во дворце, особенно среди евнухов, стал факт, что после свадьбы императора «си » не было. Однако старым евнухам такие насмешки над «си » не нравились, они поговаривали, что это не к добру. Император ходил сердитый. Вообще после великолепной свадебной церемонии во дворце царила какая-то странная атмосфера.

Все знали, что император Пу И редко ночевал у императрицы. Иногда он приходил к ней, но через короткое время вновь уходил. У них не было обычной супружеской жизни. Это не было секретом в павильоне Чусюгун. Из праздного любопытства евнухи интересовались личной жизнью Вань Жун. Менструация у молодой женщины – дело естественное. А об этом у императрицы знали не только придворные служанки, но и евнухи. Эту новость всегда должен был знать и император. Обычно в такие дни Вань Жун приказывала старшей служанке мамаше Фу вызвать придворного медика.

Интересно, что когда у Вань Жун бывала менструация, то она обращалась к императору Пу И в павильон Янсиньдянь взять «отпуск». В потом, когда отношения между императором и императрицей стали неблагополучными, то этим делом стал заниматься Сунь Яотин. Ежемесячно мамаша Фу тайно подсказывала ему:

–Сегодня же, ты должен обратиться к императору за «отпуском».

Он тут же отправлялся к Пу И. Если обычно, докладывая о чем–либо он не приседал, то в таких случаях обязательно садился на корточки. Если у императора бывало хорошее настроение, он лишь приклонял тело:

–Хозяйка императрица просит отпуск у императора.

Услышав это, Пу И махал рукой:

Ладно…

Спустя несколько дней, Сунь Яотин опять заходил в павильон Янсиньдянь:

– Императрица приказала мне сообщить императору о снятии отпуска.

Известно, что последний китайский император Пу И, которого развратили еще в раннем детстве, проявлял нездоровую любовь к мальчикам. Вот что рассказывал об этом последний евнух императорского дворца. Когда мальчик стал императором, ему было всего три года. С тех пор он все время жил во дворце. Хотя наличие во дворце 72 наложниц было на закате династии Цин просто формальностью, придворных дам и служанок вокруг императора было все же много и сексуальная жизнь тяготила его. Юный Сын Неба мог набирать себе наложниц только по достижении совершеннолетия, то есть в семнадцать-восемнадцать лет, и лишь по истечении положенного срока траура по усопшему императору. В течение 27 месяцев после смерти императора никто из членов императорской семьи не имел права вступать в брак. Чиновники не имели права вступать брак в течение 12 дней со дня смерти Сына Неба. Даже простолюдинам в течение 100 дней после кончины императора запрещалось устраивать свадьбы. Жены и наложницы не имели права в это время беременеть. Дети, зачатые в дни траура, объявлялись незаконнорожденными. Причем пользоваться гаремом своего покойного отца новый император права не имел.

В разное время Пу И был официально четырежды женат, но об этом мы расскажем несколько позже.

Жена Вань Жун, которая считалась одной из красивейших девушек– маньчжурок белого знамени, высоко ценила свое положение императрицы и «готова была быть женой только ради этого». Весной 1932 г. Пу И стал верховным правителем Маньчжоу –Го, переехав в Чанчунь, вместе с ним переехала и Вань Жун. Император мало интересовался ее делами, редко разговаривал с ней. Она также никогда не говорила о своих чувствах, желаниях, обидах. Из-за одиночества, отсуствия общения с близкими людьми, влияния общего окружения во второй половине 30-х годов она пристрастилась к курению опиума. Телохранитель Ли Юэтин сочувствовал Вань Жун, был к ней нежен и заботлив и разбудил ее угасшее чувство любви. Вскоре она забеременила от него. Пу И, узнав об этом (по одной из версий глаза ему раскрыли японцы, которые следили за всем и всеми и все знали), был вне себя. Ли Юэтина арестовали за совращение и затем казнили, а только что родившегося младенца сожгли. Ван Жун отправили в «холодный» дворец (кстати, этот эпизод Пу И «забыл» описать в своих воспоминаниях, хотя в Китае он многим известен). После смерти ребенка у Вань Жун помутился расссудок (На этот сюжет в КНР в 1987 г. был снят художественный фильм «Последняя инператрица).

После капитуляции Японии Пу И с ней расстался, после тяжелой болезни в 1946 году она умерла в Гирине.

В 1937 году император, по рекомендации одного из своих родственников в Пекине, завел себе младшую наложницу Тань Юйлин, «чтобы наказать Вань Жун». Она происходила из старинного маньчжурского рода Татала и училась в одной из пекинских средних школ. Ей было всего семнадцать лет, когда она стала наложницей императора. Они поженились. Отношения между ними были довольно искренними. Она не любила японцев, и иногда говорила об этом открыто императору. Но вместе они прожили всего пять лет. В 1942 году она при странных обстоятельствах умерла, когда ей было всего 24 года. «Смерть ее и по сей день остается для меня загадкой, – писал Пу И. – Как определил китайский доктор, она заболела тифом, но положение не было критическим. Потом мой личный доктор Хуан Цзычжэнь рекомендовал японского доктора из городской больницы. Есика сказал, что лично будет ухаживать за ней и добился того, что ее перевезли во дворец. Японский доктор стал лечить Тань Юйлин под наблюдением Есика. Но она внезапно умерла на следующий же день.

Мне казалось странным, что японский доктор, который сначала принял большое участие в ее лечении (по его указаниям ей делали уколы и переливание крови), после того как Есика вызвал его в другую комнату и долго разговаривал с ним за закрытой дверью, перестал спешить с уколами, стал тихим и замкнутым. Живший во дворце Есика приказал японским жандармам круглые сутки звонить по телефону дежурной сестре и справляться о здоровье больной. Так прошла ночь, а на следующее утро Тань Юйлин скончалась.

Сразу же после того, как мне сообщили о ее смерти, явился Есика и от имени командования Квантунской армии выразил мне соболезнование. Он принес венок из цветов. В душе я удивился. Когда его успели приготовить. … Поведение Ёсика вскоре после смерти Тань Юйлин натолкнуло меня на мысль, что если не он, то, во всяком случае, Квантунская армия имела отношение к ее смерти. Не успела Тань Юйлин умереть, как Ёсика принес мне большое количество фотографий японских девушек и предложил выбрать любую из них» [35]. Действительно, можно согласится с Пу И, что смерть его жены была довольно странной. При том уровне развитии медицины в 40-х годах 20-го века, квалификации японских врачей, от тифа вполне можно было вылечить. Можно вполне допусттиь, что она была умерщвлена японцами из-за того, что она была насроена антияпонски и могла оказывать определенное влияние на императора.

В соответствии с воспоминаниями последней жены Пу И Ли Шусянь, Пу из четырех жен больше всего любил Тань Юйлин. О ней он чаще всего рассказывал последней жене. «Однажды, я среди вещей Пу И обнаружила маленькую деревянную коробочку. – вспоминала Ли. – Я спросила Пу И: что лежит в этой коробочке? Он ответил, что там находится прах Тань Юйлин» [36]. Только через семь лет после смерти Пу И прах Тань Юйлин был передан ее старикам и был захоронен [37].

После смерти Тань Юйлин японец настаивал на том, чтобы император подыскал себе подходящую кандидатуру из японских девушек. Последний решительно отказался иметь жену-японку, так как он отлично понимал, что « это было равносильно тому, чтобы иметь в своей кровати чужие глаза и уши». Когда японец понял, что Пу И против японских девушек, он вскоре принес ему несколько фотографий китайских учениц из Японской школы в Люйшуне (Порт-Артуре). Сестра Пу И предупредила брата, что эти китайские девушки обучены японцами и их можно приравнять к японкам. Но видя назойливые предложения японцев Пу И понял, что его все-равно заставят жениться на той кандидатуре, которую подыщет Квантунская армия, и выбрал весьма молодую девушку из предложенных ему на фотографии по фамилии Ли Юйцинь. Итак, пятнадцатилетняя девушка стала его очередной «женой», войдя в императорский дворец. Однако уже через два года после ее появления во дворце Сына Неба, то есть еще до ее совершеннолетия, государство Маньчжоу-Го потерпело крах, после чего Пу И превратился в советского военнопленного, а его молодую «жену» отправили домой в Чанчунь. Как вспоминала Ли Юньцинь, практически она была «дворцовой игрушкой», ее задачей во дворце было прислуживать императору, делать все, чтобы ему было радостно. Пу И просил петь для него и она пела, посидеть вместе с ним и она сидела по нескольку часов, пока от скуки не засыпала. Тогда он сердился и бил ее. Почти ежедневно она слушала, как он рассказывал ей родительские наставления и афоризмы, буддийские каноны, закончив, он требовал от нее, чтобы она пересказывала услышанное. По собственному признанию Пу И, он ее рассматривал как маленького неразумного ребенка. Если ему хотелось ее видеть, он шел к ней, если настроение было плохое, он гнал ее прочь с глаз. Иногда он ее грубо ругал либо бойкотировал. У них не сложились нормальные взаимоотношения, какие должны быть между мужем и женой, они почти не жили вместе [38].

Когда десятилетний Пу И жил в императорском дворце, служившие там евнухи беспокоились, чтобы император ночью куда-либо не убежал. Некоторые из дежурных евнухов ночью надеясь немного отдохнуть, покидали свое место и уходили к себе в опочивальню. Поэтому они клали в кровать десятилетнего Сына Неба для "присмотра" за ним служанок. Те всячески ублажали императора, "присматривали" за ним не допуская, чтобы он встал с кровати. Все служанки были намного старше Пу И, а он был еще совсем ребенком, и мало что понимал. Поэтому он слушался их. Иногда Сын Неба попадал в окружение не одной, а двух или даже трех служанок сразу. Служанки тоже были не прочь заняться любовью с самим императором, хотя и малолетним, который лежал рядом с ними, молодыми, пышущими здоровьем, полными сил и энергии. Вот они-то и научили его "заниматься любовью" и различными плохими делами. Только когда он был уже в полном изнеможении после любовных утех, служанки его отпускали спать. На другой день утром, когда император вставал, он всегда казался усталым. Даже на солнце у него рябило в глазах. Он рассказывал о своих недугах евнухам, и те приносили ему какое-нибудь лекарство. Лекарство на время помогало и он опять занимался любовью со страстными молодыми служанками. Скорее всего в такие минуты он вспоминал известную в Китае издревле историю о развратном шанском правителе Чжоу Синем(1154-1122 гг. до н.э.), как пример, которому он должен подражать, восхищаясь его сексуальными возможностями.

Чем же поражал мужчин-китайцев Чжоу Синь. Как отмечает в своих "Исторических записках" Сыма Цянь: "Император Чжоу отличался красноречием, живостью и остротой, воспринимая все быстро, а способностями и физическими силой превосходил окружающих. Он мог голыми руками бороться с дикими зверями". "Имея телосложение быка и обладая при этом гибкостью тигра" Чжоу Синь держал себя в форме при помощи напряженной программы специальных упражнений и поединков, куда входило единоборство с дикими зверями на специально устроенной для этого арене, а также схватки одновременно с пятью-шестью его лучшими войнами. Предания о невиданной физической силе Чжоу Синя встречаются и в других сочинениях. В них рассказывается, что Чжоу мог перетянуть одной рукой девять быков; пока он поддерживал крышу дома плечом, можно было сменить опорные балки, он в совершенстве владел приемами китайского и ряда других восточных видов единоборств, мог голыми руками разбивать камни и доски и т.д. Однако его подвиги не ограничивались боевыми поединками и демонстрацией физической силы. "Чжоу любил вино, распутство и развлечения, – писал Сыма Цянь, – питая пристрастие к женщинам". У себя во дворце он содержал одну царицу, трех супруг, девять жен второго ранга, двадцать семь жен третьего ранга и восемьдесят одну наложницу. В штате дворца состояли также 3 тысячи девушек для участия в пирах, празднествах и прочих развлечениях, где они могли продемонстрировать свои возможности. Предание гласит, что Чжоу Синь собирал своих придворных вокруг той же самой арены, на которой устраивал поединки с дикими зверями. И радовал их взор своими сексуальными подвигами. Один из таких подвигов заключался в том, что он разгуливал по арене в объятиях голой девушки, оседлавшей его возбужденный член. При этом в одной руке он держал поджаренную телячью ногу, в другой – двухлитровый бронзовый сосуд с вином, и, поочередно подкрепляясь то вином, то мясом, он для пущего удовольствия заставлял наложницу, обнимавшую его ногами за талию, двигаться вверх и вниз". Именно эти качества Чжоу Синя, видимо, очень импонировали китайцам.

Однако такая активная сексуальная жизнь на протяжении ряда лет сделала Чжоу Синя импотентом. Не веря в то, что он может быть подвержен расстройствам здоровья, какие бывают у простых смертных, он обвинил в этом своего медицинского советника Фан Нэйбу. В свое время Фан убедил своего повелителя жить согласно заповеди Желтого Императора Хуанди, суть которой заключалась в том, чтобы "совокупляться каждую ночь с десятью женщинами, не расходуя при этом Жизненный Субстрат". Этот совет ван также посчитал причиной того, что у него не рождались сыновья. Фан был обезглавлен, все женщины, кроме официальных жен вана, были возвращены в свои семьи, и был устроен новый гарем. Особым придворным дамам (в седой древности при императорском дворе существовали особые придворные дамы (тунгуань, тунши, нюйгуань), главной обязанностью которых было вести учет Царственных Соединений для подтверждения законорожденности детей. Этот учет они вели специальными кисточками для письма. Впервые же должность тунгуань была официально учреждена именно при дворе Чжоу Синя. В обязанности дам, занимавших эту почетную должность, входили две задачи: первая – организация программы сексуальных контактов вана и вторая – подбор красивых девушек на каждую ночь. Если в доханьское время сами императоры или ваны подбирали себе красивых девушек, то после династии Хань сложилась специальная система подбора красивых девушек во дворец. Нюйгуани подбирали красивых девушек по указаниям Сына Неба, затем под их руководством шло их соответствующее воспитание и обучение). Им были выданы новые красные кисточки для письма, а старые уничтожены.

В опочивальне шанского правителя было установлено специальное кресло, сидя в котором, тунгуань внимательно наблюдала за происходящим, следя за тем, чтобы Царское Соединение без обмана действительно имело место. Для регистрации таких акций использовались специальные кисточки красного цвета.

Супругам вана, занимавшим более высокое положение, позволялось находиться в обществе столько, сколько он сам пожелает, наложницы должны были покидать опочивальню вана до наступления рассвета, а дворцовых девушек, положение которых считалось самым низким, отсылали прочь сразу же после Царственного Соединения. Те, кому удавалось доставить удовольствие вану, получали серебряное кольцо. А если при этом происходило зачатие, серебряное кольцо заменялось на золотое.

От Чжоу Синя, однако, ни одна девушка не получила золотого кольца, по крайней мере за рождение сына и наследника. И он принялся еще яростнее биться на арене с дикими зверями и со своими войнами. В это время в его гареме появилась девушка "прекраснее пиона и лотоса" по имени Тацзи. И так необычны были ее красота и особый дар, что ей удалось избавить императора от импотенции. Согласно сохранившимся хроникам, поведение наложницы во время первой брачной ночи с Чжоу Синем было настолько смелым и необузданным, что он поначалу не поверил, что она – девственница. Лишь после того, как придворная дама подняла над ними лампу и шанский ван увидел кровь на своем Нефритовом Стебле и на шелковой простыне, он окончательно удостоверился в ее невинности.

Тацзи сразу же стала фавориткой вана и была возведена в ранг официальной супруги. Из-за нее с этого времени он стал уделять намного меньше внимания своим остальным женам и наложницам, о некоторых совсем позабыв.

Как признавался евнух Сунь Яотин, здоровье Пу И было таким слабым не только потому, что евнухи подстрекали его к занятиям "любовью" со служанками, но еще и потому, что евнухи мучили молоденького императора, занимаясь с ним гомосексуализмом.

В детские годы, когда юный Пу И пострадал от половых излишеств, он стал искать возможность покончить с этим. Тогда он попал в развратную жизнь с евнухами. В то время во дворце был евнух, которого звали маленький Ван Саньэр. Это был красивый, статный и высокий парень с тонкими правильными чертами лица, он был похож на юную прекрасную девушку, некоторые евнухи говорили даже, что он женственнее и красивее. Он был необыкновенно белолицый с оваловидным безусым лицом. Пу И полюбил красивого молодого евнуха и дал ему официальное имя Ван Фэнчи. Маленький Ван уже с детства страдал во дворце от сексуальных домогательств некоторых евнухов. Он был "игрушкой" в руках старых евнухов, их сексуальным партнером. А в семнадцати –восемнадцатилетнем возрасте возмужавшему Ван Саньэру, который набрался "опыта" у своих старших товарищей, уже самому нравилось развратничать с новыми маленькими евнухами в темных углах дворца. По воле судьбы он стал евнухом в покоях императора. Он был старше Сына Неба на несколько лет. Вскоре, став неразлучными друзьями, они всегда бывали вместе. Как утверждал последний китайский евнух, все это Пу И не осмелился рассказать в своих мемуарах "От императора до гражданина", изданных в КНР.

Здесь уместно сказать, что любовь к мальчикам не является чисто китайским "изобретением". Если мы обратимся к истории древней Греции и Рима, то и там обнаружим подобные вещи. Там довольно часто проявлялась индивидуальная любовь мужчин к мальчикам и юношам. В связи с этим развилась обширная гомосексуальная проституция.

Объяснение этому извращению можно найти в преклонении древнего грека перед физической красотой форм мужского тела. Он восторгался мощью, красотой мышц и телесных форм, присутствуя на олимпийских играх, или принимая сам участие в спортивных состязаниях.

Любовь к красоте мужских форм вырабатывалась в гимназиях и других общественных местах, где толпилась нагая молодежь и где сообща занимались физическими упражнениями. Во время больших праздников и в театре также представлялась возможность любоваться мужской красотой и силой.

Это чувство изящества вызывало желание обладания теми роскошными формами, которые приводили в восторг зрителя. Обладание изящным, сильным и мужественным телом сулило наслаждение. В Греции педерастия была взаимностью, ей предавались, как наслаждению, люди часто равные по положению, люди, соединявшиеся страстью через любовь и взаимную дружбу.

Кроме эстетического характера, в любви к мальчикам можно обнаружить и значительную примесь чисто духовного элемента индивидуальной любви. Это прежде всего заметно в дорийской любви к мальчикам, которая послужила исходной точкой для развития античной однополовой любви. Если гомосексуальная любовь существовала в Греции (как и везде) и раньше, то дорийцы – последние иммигрировавшее в Грецию дикое горное племя – первыми ввели любовь к мальчикам как явление, признанное публично, заслуживающее уважения, как народный обычай. Гомер никогда не упоминает о каких бы то ни было педерастических отношениях. Но уже Солон описывает педерастию как безобидную радость юности. И в цветущую эпоху Эллады такие мужи, как Эсхил, Софокл, Сократ и Платон, были педерастами. "Характер этих отношений своеобразен: качества мужчины, его геройство через посредство любви передаются любимому мальчику, – писал И. Блох. – Поэтому общество считает желательным, а государство даже настаивает, чтобы выдающиеся мужчины любили мальчиков; поэтому мальчики предлагают себя героям. Для мальчика считалось позором не найти себе возлюбленного, и считалось за честь – которую на Крите праздновали и публично, и в семье, – если мальчик приобрел любовь уважаемого возлюбленного и торжественно соединялся с ним".

Античная любовь к мальчикам покоилась на старинной вере, что при половом сношении душа, ум, характер любовника переносятся на мальчика и что таким образом из чисто чувственного акта возникает душевное взаимодействие значительно более индивидуального характера, чем была в то время гетеросексуальная любовь. Высокая оценка любви к мальчикам как политическо-педагогического учреждения относится к У1 и У в. до н.э., до наступления персидских войн. С ослаблением отношений между юношами и взрослыми мужчинами в эллинскую эпоху – быть может, в связи с выступившими в ту пору на сцену гетерами – индивидуальный, душевный и социальный моменты в гомосексуальной любви все более и более отходили на задний план, уступая место чисто физическому влечению. Римляне переняли от греков уже только эту сторону любви к мальчикам.

Итак, если принять во внимание всеобщее распространение педерастии в классической древности и ее публичность, нетрудно понять, что и мужская проституция пользовалась тогда почти равными правами с женской и достигла таких размеров, о которых в настоящее время невозможно себе составить истинного представления.

В Китае не было намека даже на эстетику духовную вообще и на красоту телесных форм в частности. Известно, что китайцы относились в высшей степени равнодушно к мужской телесной красоте, а красоту в женщинах признавали в изуродованных ножках, в ярко раскрашенном румянами лице, когда невозможно различить, где кончается краска и начинается кожа лица, в плоских грудях, которые специально с подросткового возраста затягивались специальными корсетами и бинтами, чтобы придать им такую форму и т.д. Для китайца педерастия не являлась половым извращением, а служила только одним из способов удовлетворения общей чувственности, находящим себе полное объяснение в складе его общественной жизни, которую он проводил исключительно в мужском обществе, к которому он принадлежал с самых ранних лет, с самых первых пробуждений полового влечения. Детство и отрочество он проводит в школе, не только чуждаясь, но и воспитывая презрительное и пренебрежительное отношение к женскому полу. Китаец подросток и юноша первое пробуждение чувства любви и половой жизни отдает своим товарищам и впервые пользуется педерастией, в которой проявляется чувство дружбы, любви и находит удовлетворение своему назначению мужчины. Начавшись пробуждением юношеской силы, педерастия становится уже постоянной спутницей в жизни китайца мужчины, который не может найти в своей семье ничего, кроме грубого удовлетворения половых сношений с женщиной, обязанной своим положением только служить этому удовлетворению.

Многовековая история Китая знает немало примеров гомосексесуальных историй.

О гомосексуальных наклонностях августейших персон открыто сообщается в официальных историографических хрониках уже древнего Китая. Как утверждается в них, во П – 1 вв. до н.э. в штат императорского двора стали включаться мальчики-фавориты. В начале новой эры в период династии Хань жили императоры, чье увлечение гомосексуализмом превратило их почти в садистов. Часто любовниками императоров становились и евнухи, либо последние участвовали в оргиях, устраиваемых во дворце. Известно, что у одного старшего военачальника ханьской эпохи Лян Цзи любовником был евнух Цинь Гун. Как утверждает китайский историк Лю Дацзянь в книге "Секс и китайская культура" из 25 императоров периода поздней Хань по меньшей мере 10 человек – то есть 40% – были гомосексуалистами. Как явствует из китайских исторических хроник, императоры и их родственники помимо этого, довольно часто вступали и кровосмесительные отношения с сестрами и другими родственниками, а над своими женами издевались, насколько им позволяла фантазия.

Так князь Дуань страдал "ослаблением сексуальной потенции" и ему становилось плохо всякий раз, когда нужно было приблизиться к женщине. При этом у него имелся юный возлюбленный, которого он убил собственноручно, обнаружив, что тот вступает в запретные сношения с дамами из его гарема.

Три первых императора династии Хань – это Гаоцзу (так называемый Лю Бан, основатель династии, умер 53 лет от роду, на троне с 206 по195 г. до н.э.), его сын Хуйди (195-187) и Вэньди (179-157 гг. до н.э.) – были несомненно бисексуалами: помимо регулярных любовных утех с бесчисленными дамами и наложницами из гарема, у всех троих были связи с молодыми людьми. В правление Хуйди, который вступил на престол в 11 лет, вместо него правила мать Люй Тайхоу, его дворцовые евнухи и молодые "любовники"-слуги были одеты как чиновники высокого ранга в позолоченных шапках с фазаньими перьями, с поясами, усыпанными драгоценными камнями, они переодевались в женское платье, румянили и пудрили лица и постоянно находились в опочевальне императора. Сын Неба решил также, что слишком многие из его подданных не живут интимной жизнью, и поручил особым чиновникам (мэйши) вести учет холостых мужчин старше тридцати лет и незамужних женщин старше двадцати, которые еще не стали ничьими наложницами. Тем, кто попадал в регистрационную книгу, предлагалось до следующей весны заключить супружеский союз с кем-то из представителей противоположного пола. А нарушителям полагалось суровое наказание – сто ударов плетью.

Хронист в жизнеописании Чжоу Жэня сообщает, что когда тот стал фаворитом императора Цзинди (156-141 гг. до н.э.) его пригласили в императорские спальные покои и позволили присутствовать в тот момент, когда император "тайно забавлялся" с женщинами своего гарема. Из летописи "Цянь Ханьшу" следует, что от какой-то болезни гениталии Чжоу Жэня усохли. Когда он в результате этого превратился в подобие евнуха, Цзинди сделал его своим гомосексуальным любовником.

Гомосексуальные наклонности побочного сына Гаоцзу Вэньди, умер 46 лет (79-157), стимулировались его даосскими увлечениями. Как-то ему приснилось, что некий лодочник перевозит его в обитель бессмертных. Впоследствии он познакомился с молодым и красивым лодочником по имени Дэн Тун, который напомнил ему красавца-юношу из сна, и тогда он сделал его фаворитом, осыпав почестями и одарив богатством. Увлекался мальчиками и его сын Цзиньди (157-141), а также император Чжаоди, который умер молодым в 22 года (86-74). Особенно известен в китайской истории император Уди, который прожил 71 год (140-87 до н.э.). У Уди ханьского, по данным историка Лю Дацзяня, было более пяти таких "любовников". С детских лет у Сына Неба был приятель по имени Ханьянь. Юноша был человеком очень способным и оставался любовником Уди на протяжении многих лет, пока он не был оклеветан и погиб. Помимо Ханьяня у императора постоянно находилось рядом еще двое любовников, один из которых вступил в незаконную связь с наложницами из гарема, и тогда другой убил его. Император, не зная причины, пришел в страшную ярость, по после выяснения обстоятельств, Уди расплакался, и с той поры Сын Неба испытывал к этому убийце еще более глубокие чувства. Четвертым любовником был некий Ли Яньнянь, актер, которого за какую-то провинность оскопили. В результате этого унижения он приобрел прекрасный голос, чем снискал симпатии императора. Как гласят хроники, император в то же время был страстно привязан к сестре этого актера, госпоже Ли, после кончины которой оставался безутешным. Бисексуалами были и император Сюаньди, умер 43 лет (73-48); его сын Юаньди (48-33); сын Юаньди Чэнди, умер в 45 лет (32-7); и, наконец, его племянник последний император династии Ранняя Хань Айди, который умер в 26 лет (6-1 гг. до н.э.). У Айди было тоже несколько юных любовников, более известный из которых был некий Дун Сянь. Пристрастие к "любовникам" даже получило свой особый термин в литературе "отрывание рукава". В основе его лежит следующее историческое повествование: Дун Сянь (1 в. до н.э.) попал во дворец Айди путем протекции и по заслугам отца. Он вошел в необыкновенный фавор у государя, который стал его быстро выдвигать и отличать и, наконец, не расставался с ним ни днем, ни ночью. Однажды днем, когда император делил ложе с Дун Сянем, и они оба спали, Дун повернулся и лег на рукав государя. В это время императора пригласили для участия в торжественной церемонии и ему необходимо было встать с царского ложа, но Дун не просыпался. Тогда государь оторвал (по другой версии отрезал мечом) рукав, чтобы не потревожить сон возлюбленного, и поднялся, оставив юношу спать. С этих пор в китайской литературе и существует такой эвфремизм (дуаньсю – оторванный рукав) для обозначения предосудительной любви мужчин друг к другу. В ХУП в. некий анонимный автор написал даже трактат «Дуаньсю бянь» («Записки об отрезанном рукаве»), в котором из литературных источников собрал около пятидесяти широко известных в китайской истории случаев мужского гомосексуализма, снабдив их примечаниями и комментариями.

Последние правители династии Хань, как считают некоторые, по той же причине были слабы и даже дегенеративны настолько, что власть оказалась в руках жен императоров, фавориток, которые старались отдавать ответственные посты своим родственникам и фаворитам, а также жестоких евнухов.

Говоря о мужском гомосексуализме следует упомянуть книгу цинского ученого Чжао И (1727-1814) "Гай юй цун као ", где имелся специальный раздел об этом. Упомянутый автор считает, что расцвет гомосексуализма приходился в истории средневекового Китая в эпоху Сун. В книге говорилось, что при династии Северная Сун (960-1127) существовала специальная категория мужчин и юношей, которые зарабатывали на жизнь проституцией, и что в годы правления Чжэнхэ (1111-1117) был принят закон, который за это предписывал сто ударов бамбуковой палкой и большой штраф. Несмотря на такие строгости мужская проституция продолжала существовать и позже в южной Сун (1127-1279), молодые люди одетые и напомаженные, как женщины, ходили по улицам крупных городов. Они составляли особую гильдию мужских проституток.

"Ода великой радости" ("Да ло фу ") или ее полное название «Ода великой радости сексуального союза инь и ян и неба и земли», автором которой считается Бо Синцзян, младший брат знаменитого танского поэта Бо Цзюйи, является одним из важнейших текстов эротической литературы, обнаруженный Полем Пельо и сейчас находящийся в Париже в Дуньхуанской коллекции. Ее 14-й раздел, посвященный гомосексуальным отношениям между мужчинами, где давалось много хорошо известных китайцам примеров, преимущественно из жизни ханьских императоров, был очень сильно поврежден.

Вообще в старом Китае мальчики, которые в дальнейшем должны были обслуживать «голубых», готовились заранее.

Мальчики, предназначенные для публичных домов, подбирались в возрасте 4-5 лет из детей продаваемых родителями либо украденных у них. Кража детей, мальчиков и девочек, широко известное явление в старом Китае. "В Тяньцзине ежегодно в конце лета, когда лодки идут по большому каналу на юг за рисом, – писал русский врач В. Корсаков, – появляются извещения о продаже детей. Скрытые в джонках и бараках дети во время пути продаются в публичные дома или частным лицам. Бороться с промыслом воровства детей нет возможности, и власти китайские оповещают только население о наступлении времени отправки лодок за рисом и предлагают самому населению смотреть за детьми и охранять их от воров".

Основываясь на записях В.Корсакова, О.М. Горрдецкая вычленяет пять подвидов китайской педерастии.

Первый – это приятельская, которая сопровождала китайца всю его жизнь, начиная с самых первых побуждений полового чувства.

В качестве второго подвида гомосексуализма следует выделить подростково-профессиональный, который был в Поднебесной своеобразным элитарным дорогостоящим удовольствием.

Третьим подвидом педерастии была дешевая уличная самопродажа, четвертым – самопродажа актерская.

Пятый подвид, в отличие от предыдущих проявлений китайских гомосексуальных привычек, не был связан с выездной жизнью. Это были домашние развлечения со слугами.

Мальчики, воспитываемые для публичных домов, проходили своеобразное "воспитание". "Попав в руки содержателей публичного дома мальчиков, ребенок в 5 лет подвергается особому воспитанию телесному, а затем и образованию, дабы он мог достойно выполнять свое будущее назначение, – констатировал В.Корсаков. – Подготовка продолжается до 13-14 лет, когда они пускаются уже в общее обращение. Телесная подготовка мальчиков для целей педерастии состоит в правильном и систематическом массировании заднепроходной области, а затем в постепенном расширении заднего прохода введением особых расширителей, все большей и большей толщины. Первое время эта операция для мальчика довольно болезненна; за всякое сопротивление достается не мало побоев, особенно у хозяев, жадных к наживе и пускающих мальчиков в оборот в более раннем возрасте. Но другие мастера, не столь жадные, расширяют отверстие, применяя предварительно местную анестезию. Дабы расслабить сфиктер и держать его в расслабленном состоянии". Мальчиков приучали одеваться как девочек, обучали всем ухищрениям кокетства. Часто бывали случаи, что к 14-15 годам их оскопляли. Если же молодые люди попадали в публичные дома в более позднем возрасте, то кастрацию производили позже. Мальчики в богатых публичных домах стоили довольно дорого и были доступны очень богатым китайцам. Мальчики активно "работали" пять-шесть лет, когда они еще очень молодые и пользовались популярностью, уже к 22 годам цена на них начинала падать и они поступали на содержание или поступали в публичный дом, шли в актеры, становились приказчиками или секретарями у богатых купцов или мандаринов. Мальчики, так же как и проститутки-девушки, делились на несколько категорий, в зависимости от их подготовки, внешности и манер. Для богатых публичных домов мальчикам давали приличное образование, учили пению, музыке, стихосложению и декламации стихов, рисованию, современному и древнему стилю каллиграфии (мальчики, жившие в старых японских борделях, также были хорошо обучены музыке и танцам и отличались мастерством во всех искусствах). Они знали наизусть множество китайских пословиц, афоризмов и "чэньюев", поговорок, прибауток, умели быстро и хорошо каламбурить, во время препарировать изречения Конфуция, Лаоцзы, Мэнцзы и других китайских философов. Одним словом, они вполне отвечали вкусам и интеллекту образованного китайца. Среди золотой китайской молодежи считалось большим шиком устроить обед в ресторане, пригласив своих друзей и этих "молодых господ". Владельцы многих ресторанов уже хорошо знали всех своих клиентов и заранее готовили для них необходимое число юношей "услаждающих ум". Хорошо образованные мальчики в богатых публичных домах стоили довольно дорого и были доступны только очень богатым китайцам. Были среди этой мужской когорты проституции и свои звезды, многие из них подобно девушкам капризничали, ревновали, разоряли своих любовников на дорогие подарки и безделушки. Бывали случаи, когда некоторые китайцы разорялись, удовлетворяя капризы своего "маленького друга", заменявшего им и жену и любовницу. Костюмы "мальчиков" были отличного качества с претензией на роскошь, цвет обычно преобладал розовый. Эти "маленькие друзья" вели праздный образ жизни, ездили на каретах, редко передвигаясь пешком. "Они чрезвычайно заняты всегда своею наружностью, – писал упоминавшийся В.Корсаков, – тщательно вырывают повсюду всякий волосок и особенно следят за красотою и чистотою своего заднего прохода, постоянно душатся духами и до того входят в роль женщины, что усваивают себе женскую походку, манеру держать себя, даже выражение лица и тембр голоса".

Второй сорт мальчиков был менее образован и воспитан, они использовались часто богатыми горожанами и коммерсантами. "Маленькие друзья" также любили подарки, лакомства, любили покутить.

Третий сорт мальчиков был низшей или уличной категорией, он пополнялся из всех отбросов старого общества; здесь были и бродячие дети, и нищие, они являлись рассадником сифилиса и разных заразных венерических заболеваний. Эта категория молодых людей бродила и искала себе клиентов по домам терпимости, по театрам, у цирюльников, на улицах, давая знать о своем ремесле, делая известные знаки рукою днем, а вечером издавая особого рода свист.

В обиходе у китайцев педерастия означалась несколькими символическими выражениями, наиболее распространенными из которых были "тань лу цзя " («мешать кочергой в печке») и "туцзы " («заяц»), относящееся к «молодому другу» и имеющее унизительный смысл. «Китайцы в такой степени не стыдясь, предаются этому гнусному и противоестественному пороку, – писал в своих путевых заметках Барроу, – что главные сановники государства в этом сознаются без стеснения. Каждый из них имеет всегда при себе мальчика называемого „носильщик трубки“, которым бывает обычно красивый юноша от 14 до 15 лет, замечательно роскошно одетый».

Доктор Матигнон с целью изучения, дважды посетив публичный дом мальчиков в Тяньцзине: днем и ночью, затем опубликовал свои впечатления. Он был возмущен тем, что некоторые европейцы пользуются этими домами терпимости. Мальчики, которых он увидел там, были грязны, плохо содержались и были дурно воспитаны. Входящего гостя они встречали пением какой-нибудь песни, но голоса их были неприятны. Затем они предлагали трубку табака или опиума, тотчас же садились гостю на колени, рассказывали несколько пошлых анекдотов и ожидали приглашения… В Тяньцзине из 5 мальчиков, которые были предложены, у нескольких доктор в углах губ видел сифилистические язвочки.

Мальчиков можно было получить помимо публичных домов также, как это было в древнем Риме, и в лавках цирюльников, где клиента во время бриться и стрижки окружают маленькие мальчики. Много "молодых друзей" шлялось и в театрах. Некоторые иностранцы называли театр в Китае "питательной средой для мужской проституции" (то же самое можно сказать и о Японии), имея в виду не только сцену, но и зрительный зал. Этому благоприятствовало то обстоятельство, что женские роли в китайских (и японских) театрах исполняли почти исключительно юноши, большей частью накрашенные и в женских костюмах. Актеры, с ранней юности обучаемые всем женским искусствам, составляли предмет страстных вожделений гомосексуалистов и образовывали главное ядро мужской проституции.

Эта тема нашла отражение и в китайских романах ХУП-Х1Х вв. Так в середине Х1Х столетия в Китае появился вскоре став широко известным роман Чэнь Сэня "Драгоценное зерцало прелестей любовных" ("Пинь хуа бао цзинь "). Вся книга была посвящена «любви» чиновников периода правления императора Цяньлуна к молодым актерам – исполнителям женских ролей, т.е. отражала одно из самых отвратительных явлений, бытовавших в стране издавна. Большинство реальных героев, по мнению российского литературоведа В.И.Семанова, имело реальных прототипов и иногда они были названы своими именами (наложница Юй Тяньсянь, актер Юань Баочжу). Рядом с чиновниками в «Драгоценном зерцале» действуют десять мальчиков-актеров, наделенных женскими именами. Подтверждением реальности описываемых событий в романе являются рецензии цинских критиков на эту книгу: «вульгарные дела горожан» нарисованы в «Драгоценном зерцале» гораздо правдивее, чем в других любовных сочинениях того времени, писал один из критиков; этот роман они называли «социальным романом», говорили, что он вскрывал тайны цинского двора, «разоблачал и критиковал» распутство столичной знати. «Книги о мужеложестве писались еще в эпоху Мин, – писал Чжэн Чжэньдо, – но все они были грубы и отвратительны. Тот же роман полон благородства и иносказаний». Одно время данная книга была запрещена властями.

В начале Х1Х в. в Китае появился роман "Юй цзяо ли ", который пользовался большой известностью в европейских литературных кругах благодаря «манерности» его героев и из-за того, что главный герой в конечном счете женился сразу же на обеих своих возлюбленных. Он был переведен в 1826 г. на французский язык известным французским синологом Абель-Ремюза под названием «Les deux cousines», вскоре также появились английский, голландский и немецкий переводы данного романа. В главе 14-й этого романа главный герой Су Юйбо влюбляется в красавицу Лу Мэнли, переодетую в юношу, и смятение, в которое он приходит, когда обман раскрывается, свидетельствует о природной склонности героя к педерастии.

"В театрах по коридорам, а также в ложи всегда заходят два-три мальчика, прилично одетых, которые мало-по-малу приближаются к посетителю и вступают в разговор, давая взглядами и жестами понять в то же время о своем ремесле, – замечал очевидец событий тех лет В.Корсаков. – Эти ма-льчики, которых посылает тут же находящийся содержатель. Они обычно чисты, красивы, хорошо выдержаны, прилично держат себя. Для китайца театр представляет одно из величайших удовольствий и понятным является обилие проституток-мальчиков, предлагающих здесь себя зрителям. На китайской сцене роли женщин исполняются и при том чрезвычайно естественно, молодыми мужчинами, которые в совершенстве усвоили весь женский характер, привычки, жесты, голос. Китаянке считается неприличным не только быть актрисой, но и посещать театр совместно с мужчинами. Следовательно, вся публика, зрители в театре исключительно мужчины, среди которых всегда есть любители педерастии. Среди актеров также всегда есть промышляющие и педерастией, а талантливые из них в молодом возрасте еще более высоко ценятся и за свой талант и за педерастию".

А вот еще одна похожая характеристика "питательной среды" мужской проституции в изложении иностранца. "Безбородые юноши, играющие женские роли и достигшие удивительного драматического совершенства, обязаны большей частью своих доходов не артистической деятельности, а известным личным услугам: юные жрецы Талии, живущие в предместье Вайлотшен, поблизости от театра, нередко принимают посещения своих богатых почитателей. Мало того, что сама сцена уже служит отрадой для педерастов, – места для зрителей представляют в этом отношении еще более поразительную картину: зала, партер, ложи переполнены молодыми людьми с женственной походкой, хотя и в мужском костюме, но из тончайших материй самых ярких цветов. Они переходят от одного стола к другому, здесь расточая улыбки, там – перемигиваясь с сидящими, получая от одних лакомства, от других выслушивая сомнительного достоинства шутки, пока, наконец, не усядутся за какой-нибудь стол со своими знакомыми или с людьми, которые им кажутся богатыми".

К молодым актерам, занимающимся педерастией, применялся специальный термин "сян гуй " – «молодой господин».

Кроме проституции, промышляющей педерастией, в старом Китае была развита и педерастия домовая: богатые люди держат у себя мальчиков, как личную прислугу, которые подают им чай, трубку с табаком, оказывают мелкие личные услуги. К примеру, главный герой романа "Цзинь, Пин, Мэй " Симэнь баловался и со своим слугой, который со служанками вел себя как мужчина а с господином – как женщина.

Немало гомосексуальных пар, судя по имеющимся документальным материалам, обнаруживалось также среди деятелей культуры и искусства Китая, хотя точно судить о характере из взаимоотношений в ряде случаев довольно затруднительно. Дело в том, что первоисточником здесь часто оказываются поэтические эпистолы, которые, как и вся китайская "поэзия дружбы" (стихи, посвященные мужским дружеским связям) по сюжету и лексике мало чем отличаются от любовно-лирической поэзии. Поэтому однозначное принятие таких текстов за описание гомосексуальной любви может быть ошибочным.

Была развита педерастия и среди монастырского монашества, так как в монастырях находилось много молодых учеников и послушников, особенно в монастырях монгольских. "…Вероятность существования гомосексуальной любви в среде безбрачных монахов, увы, не вызывает особых сомнений, – пишет российский исследователь О.М. Городецкая. – Человек часто бывает не в силах вытравить из себя все свои природные желания, забыть свое телесное. Факты монашеской педерастии известны, увы, не только культуре даосов или буддистов, где, кстати, возможно они были и не столь уж самоубийственным криминалом, в силу известной терпимости этих учений к плоти. Печально, что эти факты встречаются и в христианской культуре, особенно в отдаленных провинциальных монастырях".

7. Распространение опиума

Для Поднебесной основным потребляемым средством был опий, где это наркотическое средство являлось основой и двигателем всех сладострастных оргий.

Пристрастие к курению опиума повсеместно и широко распространилось в стране в Х1Х веке. Хотя опиум как медицинское средство был известен в Китае начиная с УШ в., предположительно он был завезен в Поднебесную арабскими купцами в качестве снотворного средства. Однако как наркотическое вещество опиум становится известен с ХУШ в., благодаря распространению его в период оккупации голландцами Тайваня. Первоначально в ХУШ в. курение опиума распространяется среди жителей ряда приморских провинций Южного Китая, а в конце ХУШ в. опиекурение становится серьезной общественной проблемой, существование которой начинает признаваться правительственными кругами Поднебесной. Первый императорский указ о запрещении курении опиума был издан в 1729 г. А в 1796 г., в первый год своего правления, император Юнъянь (годы правления Цзяцина) издал указ о запрещении ввоза опиума, однако это не значило, что наркотика стало ввозиться меньше. Так, в 1798 г. управляющий пароходством доносил старшему начальнику в Индии, откуда шел опиум: «все уверены в том, что комиссар морской таможни втайне поощряет эту незаконную торговлю в целях личного обогащения, поэтому он, конечно, не может активно проводить настоящее запрещение».

В 1802 г. Навигационный комитет докладывал: «хотя правительство Китая не раз издавало указы о запрещении опиума, однако, совершенно несомненно, что сбыт опиума в действительности сильно увеличился».

В 1809 г. начальник провинции Гуаньдун и Гуанси и одновременно начальник таможни Бай Лин издал строгий приказ о запрещении ввоза опиума, а в 1811 г. Навигационный комитет докладывал: «Согласно наблюдениям, приказ губернатора о запрещении опиума – всего лишь слова, записанные в официальном документе, и у него вовсе нет намерения активными мерами воспрепятствовать торговле (опиумом), ибо правительство давно уже потворствует контрабандным перевозкам, используя их в качестве удобного средства для наживы». В 1813 г. император Юнъянь приказал уголовной палате выработать положение о наказании за преступления, связанные с покупкой и потреблением опиума военными и гражданскими лицами. В указе, укоряя чиновников, Сын Неба писал: «Во всех морских таможнях, в конечном счете, есть такие (чиновники), которые в личных интересах взимают опиумные сборы в серебре, а это в итоге ведет к тому, что подлые люди занимаются барышничеством; можно ли удивляться, что приток этой отравы все больше возрастает?».

И это не было пустыми словами. В одном источнике записано, что «капитан 1 ранга Хань Чжаоцин специализировался на захвате контрабанды в личных интересах. Он договорился с иностранными судами и каждый раз, пропуская 10 тысяч ящиков опиума в страну, брал несколько сот ящиков и докладывал о них командованию морских сил, как об успешно им захваченных. Дело доходило до того, что он ввозил опиум в порт даже на военных судах флотилии и, тем не менее, получал при этом награды как за захват контрабанды. В результате он получил чин адмирала и право ношения павлиньих перьев на головном уборе, его подчиненные нажили кучу денег, а в это же время ввоз опиума дошел постепенно до 40-50 тысяч ящиков в год».

Следующий император – Мин Нин (годы правления Даогуана) также издавал строгие указы о запрете ввоза и распространения опиума, но результат был такой же.

Так, в 1822 г. императорский указ строго запрещал всем чиновникам, охраняющим морские порты, принимать какие-либо суммы и за это разрешать без пошлин ввоз контрабанды. Указ гласил: «Опиум, поникая внутрь страны, весьма сильно вредит нашим обычаям и отражается на умственных способностях людей. Все это происходит в результате того, что таможенные чиновники в портах берут взятки и допускают беспошлинную контрабандную торговлю, которая приняла большие размеры. Повелеваю (наместнику провинции Гуаньдун и Гуанси) Юань Юаню и (главному директору морской таможни в провинции Гуаньдун) Да Саню тщательно проверить сие и наказать нарушителей». В 1831 г. официальным императорским декретом были строжайше запрещены контрабандный ввоз и курение опиума частными лицами, а также посевы мака для получения опиума на территории страны.

Генерал-губернатор провинции Шэньси в докладе, поданном императору, писал: «Запрещение опиума существует уже не один день, но тот факт, что пристрастие к нему не уменьшается, а все больше возрастает, объясняется не мягкостью законов, но неэффективностью контроля, ибо иностранные корабли, нагруженные опиумом, становятся на якорь в двух местах: в Вампу и Лаованьшань в Гуаньдуне, там преступные торгаши из внутренних районов устраивают свои заведения для приема и транспортировки опиума по морю в порты провинций Фуцзянь, Чжэцзян, Цзянсу, Шаньдун, в порт Тяньцзинь, на Ляодунский полуостров, а в каждом из портов, в свою очередь, имеются специальные фирмы, занимающиеся скупкой, хранением и перепродажей опиума. Полные ящики и корзины, принадлежащие этим торговцам, отправляются на судах по внутренним рекам и в повозках по дорогам, достигая всех провинций, как на юге, так и на севере. Число таких торговцев действительно велико.

Все, кто причастен к этой контрабанде, оставляют следы своей деятельности, и их нетрудно проверить и обнаружить. Ведь заведения такого рода находятся во всех крупных городах, и обмануть людей, наблюдающих все это, нельзя. Если бы крупные чиновники во всех провинциях проверяли и руководили подчиненными им чиновниками, честно выполняли бы работу по контролю и преследованию, то разве дошло бы до того, что эту торговлю стало невозможно пресечь?».

Такой же точки зрения придерживалась и другая сторона. «Цинский двор со всеми его делами грязен и консервативен, он лишен всяких прогрессивных тенденций, – заявил в личной встрече в 1836 г. Карл Гюцлафф, немец, протестантский миссионер, тесно связанный с торговлей опиумом, ведущейся Ост-Индской компанией, английскому капитану Чарлзу Эллиоту, направленному британским правительством своим представителем в Гуандун. – При дворе только и знают, что кичатся и важничают, закрывая глаза на то, что творится во всем мире. Все видные и известные чиновники – коварные льстецы; превыше всего они ставят свои интересы и помышляют только о взятках. Значительная часть правительственных чиновников пристрастилась к опиуму, вот почему, если мы попытаемся с помощью взяток расширять пути для нашей торговли, мы почти наверняка добьемся цели».

«Опиум распространяется по внутренним областям, – говорилось в императорском указе 1829 г., – с иностранных судов его распределяют по торговым судам различных провинций, а затем развозят повсюду для продажи».

Через два года в указе 1831 г. вновь признавалось: «Повсюду в городах, селах и поселках имеются опиумные конторы». Опиум «морским путем поступает в Тяньцзинь, где большое число складов использовалось как таможни. Торговцы различных фирм из провинций Шаньси и Шэньси сбывают свои товары в Тяньцзине и затем, нагрузившись контрабандным зельем, возвращаются к себе домой».

Довольно прогрессивный деятель Х1Х в. Хуан Цзюэцзы в своем докладе императору в 1838 г. откровенно признавался: «Начиная с чиновного сословия правительственных учреждений вплоть до хозяев мастерских и лавок, актеров и слуг, а также женщин, буддийских монахов и даосских проповедников – все среди белого дня курят опиум, приобретают трубки и все принадлежности для курения опиума».

В специальной книге 1848 г. «О запрещении опиума» двух авторов Цзян Сяннаня и Хуан Цзюэцзы констатировалось: «Ныне среди столичных чиновников являются курильщиками опиума 1-2 человека из десяти, среди провинциальных чиновников – 2-3 из десяти, среди писцов и чиновников уголовной и налоговой палат – уже 5-5 из десяти, что же касается мелких чиновников, то среди них курильщиков несметное число». То есть вся страна с ее центром в Пекине была заполнена людьми, пристрастившимся к опиуму; к ним принадлежали: маньчжурская знать, знаменные маньчжурские войска, евнухи, чиновники, землевладельцы, шэньши, ученые, советники и секретари при чиновниках, торговцы, актеры, слуги, «зелено-знаменные» китайские войска, монахи, монахини, даосские проповедники, проститутки. По имеющимся данным, в 1835 г. число лиц, куривших опиум, ввезенный иностранцами, составляло свыше двух миллионов человек.

Характерно, что эта губительная страсть охватила в первую очередь верхи китайского общества – чиновничество, а также тех, кто входил в «восьми знаменную систему».

Итак, несмотря на всевозможные эдикты и указы, издаваемые китайским правительством и, казалось бы, направленные на уничтожение опиума с конца ХУШ века, и особенно с 1800 по 1850 гг., опиумокурение в Китае не только не сокращалось, но проникало все глубже в китайское общество. В 1858 г. последовали новые законоположения, имеющие целью урегулировать торговлю опиумом. С этого времени ввоз опия из Индии составлял лишь одну седьмую потребляемого в Китае опиума, а остальная часть поступала с собственных китайских плантаций.

В 1906 г. маньчжурское правительство вновь вынуждено было издать указ о запрещении торговли и курения опиума, а в 1911 г. подписало с Англией договор о запрещении торговли опиумом. В нем было сказано: «Ввоз опиума должен сокращаться пропорционально сокращению производства опиума в самом Китае (статья 1-я договора), «нужно ограничить ввоз опиума двумя портами – Шанхаем и Кантоном» (статья 3-я). То есть фактически договор ставил своей целью сократить производство опиума, конкурирующего с английским, только в самом Китае и одновременно содержал признание, что опиум можно ввозить через Шанхай и Кантон. Отсюда мы видим, что несмотря на различные разговоры и всевозможные указы о запрещении ввоза и распространения опиума он с каждым годом продолжал ввозиться все в больших масштабах.

27 декабря 1912 г. президент Китайской Республики вновь издал указ, которым с 1-го января 1913 г. курение опиума под страхом тяжких наказаний запрещалось совершенно, но это вновь не решило проблемы.

В качестве возбуждающего средства этот наркотик действовал скорее на сознание, чем на тело, вызывая у потреблявших его чувственные фантазии, но одновременно при больших дозах подавляя соответствующие физиологические функции.

Поэтому большинство борделей имело приспособления для курения опиума. В каждой комнате китайского борделя имелась трубка для курения опиума, которую приготовляет для клиента принимающая его проститутка. Перед половым сношением он несколько раз потягивал трубку, чтобы усилить эрекцию. Многие курили до наступления состояния, похожего на опьянение.

Известно, что проститутки в Бомбее предпочитали находиться не вблизи кабаков, а поближе к заведениям для курения опиума, потому что он возбуждал половое чувство сильнее, чем алкоголь. О действии опиума как афродизического средства, то есть средства, возбуждающего половое влечение, известно, что расслабляющее действие его на половые органы дает себя знать при больших и продолжительных приемах, а маленьких же дозах он, наоборот, возбуждает половое чувство. Умеренные дозы опия (от 10 до 20 трубок) оказывают следующее действие: под влиянием прямого или церебрального эротического возбуждения эрекция наступает быстрее, но – что пока еще не удостоверено ни одним автором – в то время как член находится в состоянии сильного возбуждения, нервы его, в частности нервы головки, от действия опия становятся нечувствительными. Поэтому несмотря на сильную эрекцию, извержение семени весьма затягивается и наступает лишь после продолжительного соития. Аналогичное действие наблюдается и в женских половых органах. Возбуждающее действие опия на половые органы прекращается от 15 – 20 трубок, от 25-30 – эрекции становятся несовершенными и затем прекращаются от количества трубок свыше 40, несмотря на энергичную прямую стимуляцию. Дж. Дулитл в 1867 г. опубликовал свои впечатления о наблюдениях за заядлыми курильщиками опиума. "Первым знаком разрушения является насморк. Из носа и глаз курильщика начинают течь слизистые выделения. У него появляется приступ рези в животе. Вид его становится беспокойным и жалким. Накурившись, он обычно засыпает, однако сон его не освежает. Проснувшись, он приходит в себя, если только может тотчас же получить свежую порцию опиума. Если же у него такой возможности нет, он страдает от сильных болей. У него появляется ужасный и чрезвычайно болезненный понос, характерный для курильщиков опиума, и у него пропадают силы и желание даже пошевелиться. В конце концов, мучения его становятся невыносимыми, и облегчить их может лишь все более частое обращение к наркотику. Мало кто выживает после того, как боли достигнут этой мучительной стадии".

Поскольку курильщиками опиума были, в большинстве случаев, мужчины, обычно лежавшие на матах в обществе других мужчин, это нередко приводило к установлению гомосексуальных отношений.

С созданием марионеточного государства Маньчжоу-Го наркомания распространяется по всему Северо-Востоку страны, особенно в крупных городах. В Мукдене, Харбине, Гирине буквально на каждой улице, в каждом крохотном переулке можно найти опиокурильню либо лавку, торгующую наркотиками: продают морфий, героин, кокаин. Было довольно много опиокурилен с «девочками». Во всем Северо-Востоке Китая на каждые сто человек приходилось пять курильщиков опиума.

Пу И на Токийском процессе выступая свидетелем по преступлениям Японии в Маньчжурии подробно рассказал о системе, которая позволяла японцам поставить на службу агрессии даже наркотики.

Владельцами опиокурилен либо специальных лавок по большей части являлись корейцы, среди владельцев много и японцев. Пред каждым таким заведением вывеска: «Лавка находится под японским управлением». Чуть ниже вы можете прочесть объявление: «Опиокурильня наверху сейчас открыта. Опиум хорош на вкус и стоит недорого. Пожалуйста, заходите и попробуйте». Либо другое: «Лучший персидский опиум, приготовлен специалистом. Цена – 10 центов за 1\10 таэля. Обслуживают красивые официантки». Здесь учитываются и бедные клиенты. Тем, кто не может заплатить за посещение заведения и «красивых официанток», достаточно постучать условленным образом в дверь – тотчас открывается глазок, куда гость просовывает руку с зажатыми в ней 20 центами; взамен выдается кулек с порошком морфия, кокаина или героина.

В одном из официальных докладов министерства внутренних дел Маньчжоу-Го отмечалось, что из 30 миллионов жителей более 9 миллионов – постоянные опиокурильщики: 69% всех наркоманов (то есть свыше 6 миллионов человек) – люди моложе 30 лет. За этот счет касса правительства Пу И и японского казначейства ежегодно пополнялась на 500 миллионов долларов. Это была вполне сознательная и целенаправленная политика: в начале 1933 г. еще до военных действий в провинции Жэхэ было решено для обеспечения военных расходов использовать опиумную политику; 11 апреля 1933 года японский кабинет министров принял решение, санкционирующее свободный перевоз опиума-сырца из Кореи в Маньчжурию, так как «Великой Маньчжурской Империи» катастрофически не хватало своего сырья. Производство опиума на Северо-Востоке тогда контролировалось японцами еще не полностью, наличие товара в Маньчжурии было явно недостаточным, однако это не помешало контрабандой продать за границу свыше 2 млн. лянов опиума [39].

Маньчжурским фермерам японцы настоятельно рекомендовали отказаться от посадок соевых бобов, этого «хлеба Маньчжурии», и выращивать опийный мак, из которого, помимо самого опиума, производили и морфий, и героин. Так, в провинции Жэхэ с самолетов разбрасывались листовки, в которых активно поощрялось выращивание опиумного мака.

Причем после таких рекомендаций ежегодно площади, предназначенные для посевов опиумного мака, заметно увеличивались. Году в 1936 в семи провинциях Маньчжоу-Го были заметно увеличены площади под посевы опиумного мака, возросло его производство, а затем была юридически уствновлена легальная монополия на специальную продажу опиума.

Это было даже зафиксировано в Докладе комиссии Лиги Наций от 12 июня 1937 года:

«…В трех северных провинциях Китая площади, предназначенные для посевов мака, увеличились на 17% по сравнению с 1936 годом. Предполагаемый валовой доход от правительственной продажи опиума в 1937 году на 28% выше, чем в 1936 году». Вы не могли увидеть маковых полей из окон поездов, идущих по маньчжурским железным дорогам, но если вы отъезжали чуть в сторону от центральных магистралей, ваш взгляд сразу же упирался в необозримые поля, засеянные алыми цветами.

Китайских крестьян пытались заставить увеличивать посадки мака не только с помощью приказов, но и с помощью экономических рычагов и стимулов.

«Недавно японские власти в шести уездах Северного Чахара, – говорилось в Докладе американского казначейства в Шанхае от 8 апреля 1937 года, – в качестве меры поощрения разведения мака издали обращение к крестьянам:

а) те, кто выращивает мак в нужном количестве, будут освобождены от уплаты земельного налога;

б) те, кто выращивает мак на участке больше чем 5 му, будут, кроме того, освобождены и от обязательной воинской службы;

в) те, кто выращивает мак на участке больше чем 50 му, будут, в дополнение к привилегиям, означенным в пунктах а) и б), считаться старейшинами деревни или уезда и будут занесены в списки кандидатов на общественные должности».

Крестьяне должны были продавать агентам наркотических монополий 100 таэлей опиума-сырца с каждого му посевов мака. Причем, скромные протесты Лиги наций и консульского корпуса японцы пропускали мимо ушей.

«Saturday Evening Post» 24 февраля 1934 года опубликовала статью известного американского «журналиста» Эдгара Сноу, автора нашумевшей книги «Красная звезда над Китаем»:

«Недавнее заявление Стюарта Фуллера в комиссии Лиги Наций, который по поручению президента Рузвельта выразил протест против деятельности опиумной монополии «Маньчжоу-Го», стало лишь бледным описанием наркотической опасности, исходящей с китайского Северо-Востока. Один только Харбин буквально нашпигован ласками, легально торгующими наркотиками – опиумом, морфием, героином. Лицензии приобретают, главным образом, корейцы и японцы. Но их может приобрести любой – никакой лицензии, по существу, и не требуется… Один представитель властей уверил меня, что по крайней мере 20% подданных Японии и Кореи в Маньчжоу-Го прямо связаны с торговлей наркотиками».

Несмотря на эти протесты японцы в начале 30-х годов создали специальную организацию для сбора опиума, чтобы скупать его по твердым ценам. Офис японской компании, специализирующейся на экспорте опиума в Китай, располагался в Харбине на Участковой улице. Директором был офицер японской армии, как, впрочем, и остальные служащие.

Отправка опиума по разным районам Китая осуществлялась ежедневными рейсами японских судов под вывеской «военных поставок». Суда бросали якоря в Тяньцзине, Ханькоу, Шанхае и других китайских портах. Там, где не было представителей военного командования Японии, наркотик пересылался в адрес японского консульства. Итак, японские военные суда развозили опиум по всему китайскому побережью, а военные катера речного флота – по крупнфым рекам Китая. В Дайрене (Дальнем), Мукдене, Харбине, Гирине, Тяньцзине японцы открыли крупные фабрики по производству морфия, кокаина и других наркотических веществ. Поточное производство приносило миллионы долларов в год. Так, 20 марта 1939 года американский генконсул в Мукдене отправил своему правительству Справку по поводу бюджета Маньчжоу-Го на 1939 год, где в частности говорилось: «продажа опиума все еще составляет главный денежный источник Маньчжоу-Го после таможенных доходов. В прошлом году стоимость опиума, купленного монополией для своих предпринимателей, достигла почти 33 миллионов иен; в этом году эта сумма будет равна более чем 43 миллионам иен. Каждый мужчина, женщина и каждый ребенок должны, как предполагается, истратить 3 иены из своего небольшого денежного заработка на опиум».

В докладе Лиги наций о наркотиках, где сравнивалось положение вещей до и после японского вторжения в Маньчжурию, было засвидетельствовано, что в результате целенаправленной политики Японии эта обширнейшая территория превращается в источник наркотической угрозы для всего человечества. Именно со времен японской оккупации Маньчжурии складывается разветвленная мировая сеть наркомафии. Япония отнюдь не ограничивала свою торговлю наркотиками только Маньчжурией и Китаем; значительные их количества стали продаваться на Северном и Южном американском континентах, на Филиппинах, Яве, Суматре, и Борнео, в Малайзии, Австралии и Новой Зеландии.

В 1942 г. японский «Совет возрождения Азии» провел «Конференцию по производству и потреблению опиума в Китае», принявшую решение, по которому пограничные районы Маньчжоу-Го и Монголии должны были удовлетворять потребности в опиуме «Сферы взаимного процветания Великой Восточной Азии». На основании данного решения площадь выращивания опиумного мака в Маньчжоу-Го увеличилась до 3000 га. К моменту краха Маньчжоу-Го было произведено около 300 лянов опиума. Для сравнения можно привести две цифры: так, прибыли от продажи опиума в 1938 г. составили одну шестую часть всех доходов Маньчжоу-Го, в 1944 г. прибыли от продажи опиума уже увеличились до 300 млн. юаней, то есть в сто раз больше, чем в начальный период существования Маньчжоу-Го. Поступления от опиума были одним из главных финансовых источников, направляемых на военные расходы Японии и ведение ею агрессивной войны.

Характерно, что провоцируя в других нациях страсть к наркотикам, японские власти строго запрещали самим «Сыновьям Богов» употреблять наркотические средства. В самой Японии вы не нашли бы опиокурилен. В Маньчжурии же японец, замеченный в посещениях в пристрастии к курению опиума,– скорее всего получил бы за это не менее пяти лет тюрьмы.

В небольшой брошюре, которую японское военное командование вручало каждому своему солдату, служащему в Маньчжурии, в частности, говорилось: «Параграф 15: Употребление наркотиков – недопустимое занятие для представителя высшей нации. Наркоман недостоин называться японцем, носить военную форму нашей армии и почитать нашего божественного Императора. Только низшие расы, такие как китайцы, европейцы или восточные индейцы, занимаются употреблением наркотиков. Вот почему они самой судьбой назначены стать нашими слугами, а потом и постепенно исчезнуть с лица земли».

Однако даже подобные строгие приказы для «высшей расы» мира не всегда были действенными. Соблазн был велик, запретный плод сладок и чересчур доступен, поэтому не становились исключением и японские армейские офицеры. Ситуация становилась настолько серьезной, что встревоженный генерал Муто, тогдашний Главнокомандующий Квантунской армии и первый «Чрезвычайный посол Японии в Маньчжоу-Го», направил 3 мая 1933 года циркулярное письмо шефу разведывательной службы следующего содержания: «До Высшего командования дошли сведения о том, что многие японские офицеры посещают игорные дома и, что еще хуже, заведения для курения опиума. Они пристрастились к наркотикам. Главнокомандующий обращает ваше внимание на эти факты и напоминает, что одной из обязанностей разведки является контроль за частной жизнью офицеров, особенно молодых, и немедленное информирование командования о любом их поступке, дискредитирующем Императорскую армию».

8. Синьхайская революция и установление республики

Во время правления цинской династии Китай превратился в полуколонию империалистических держав. Куцые реформы, которые стало проводить правительство в первом десятилетии ХХ в., уже не могли спасти маньчжурскую империю. Они даже ускорили ее падение.

Одним из центров подготовки антиманьчжурских выступлений был центральный город провинции Хубэй – Учан. Там действовали две революционные организации – так называемое Литературное общество и Союз общего прогресса. Членами революционных организаций состояли несколько тысяч солдат и младших офицеров из частей «новой армии» в провинции Хубэй. Восстание было назначено на октябрь 1911 г., сначала на 6-е, потом на 16 число. Но за неделю до последнего срока, 9 октября, на территории русской концессии в Ханькоу в конспиративной квартире революционеров произошел взрыв, привлекший внимание полиции. Она захватила на квартире списки заговорщиков, тут же начались аресты и казни, революционерам грозил разгром.

10 октября хугуанский наместник Жуй Чэн отправил в императорскую канцелярию, военное министерство и Генеральный штаб депешу с сообщением, ч то в Учане и Ханькоу революционеры готовили восстание, но полиция и войска нанесли им упредительный удар, раскрыв «гнезда бандитов» и арестовав 32 мятежника, три из которых будут казнены. Наместник заверял цинское правительство в том, что в Учане и Ханькоу «наведен порядок и население не испытывает беспокойства волнения».

На следующий день Цины издали указ, в котором говорилось, что Жуй Чэн предотвратил «беду в самом зародыше» и что военные и гражданские чиновники Учана проявили мужество и заслуживают поощрения. Императорский указ требовал от хубэйский властей «выследить и схватить всех бандитов, избежавших ареста, и предать их суду» [40].

Поиски заговорщиков в воинских частях усилили волнения среди солдат. Вечером 10 октября в казарме произошло столкновение между двумя солдатами и командиром взвода, послужившее сигналом к восстанию.

Итак, 10 октября 1911 г. в Учане вспыхнуло восстание, явившееся началом Синьхайской революции (по старому традиционному китайскому календарю 1911 год назывался «годом Синьхай»).

11 октября Цины получают от Жуй Чэна совершенно противоположную телеграмму с плохими вестями из провинции. Наместник горестно сообщал, что революционеры захватили Учан и что ему удалось спастись, лишь укрывшись на канонерской лодке, стоявшей на Янцзы. Он просил императорский двор прислать в Хубэй «отборные войска для подавления мятежа».

12 октября 1911 г. последовал императорский указ, показавший полную растерянность маньчжурских властей: «Мы были искренне изумлены и поражены. Войска и революционеры давно сговорились между собой, чтобы сообща произвести беспорядки. Между тем Жуй Чэн заблаговременно не принял никаких мер и дал таким образом революционерам возможность овладеть главным городом провинции» [41].

В свержении маньчжурской власти 10-12 октября в Ухане участвовали 2-3 тыс. солдат, сержантов и младших офицеров.

Учанские революционеры также как и другие последователи Сунь Ятсена, были убеждены в том, что антиманьчжурская революция должна объединить всех китайцев, вне зависимости от их политических взглядов.

Маньчжурские власти бежали, из тюрем были освобождены сторонники революции. Демократически настроенные офицеры, пытавшиеся руководить восстанием, оказались не в состоянии овладеть ситуацией. У них не было опыта легальной политической деятельности и отсутствовали соответствующие политические структуры. Поэтому они вынуждены были обратиться к либерально-конституционным деятелям. Те имели свою легальную организацию – провинциальное совещательное собрание во главе с Тан Хуалуном. Последний получил хорошее классическое образование (имел научную степень цзиньши), которое дополнено было изучением юридических наук в Японии. Он успешно служил в бюрократическом аппарате Поднебесной, поэтому обладал политическим опытом. Он и его сторонники разочаровались в возможностях реформирования деспотического режима и это подтолкнуло их к революционерам.

Уже 11 октября в Учане либералами было принято решение, по которому Китай провозглашался республикой – государством, принадлежащим пяти народностям: китайцам, маньчжурам, монголам, «мусульманам» и тибетцам; отменялся счет по годам правления маньчжурских императоров, третий год правления императора Сюаньтуна (1911 г.) переименовывался в 4609 год Хуанди (мифический родоначальник китайского народа), было издано воззвание о «карательной экспедиции» против маньчжурского правительства, все провинции призывались к восстанию; создавалось военное правительство провинции Хубэй. Иностранным консулам в Ханькоу было сообщено, что интересы и особые права иностранных держав в Китае будут уважаться.

В знак освобождения от маньчжурского ига все участники революционных выступлений срезали свои косы, в течение всего маньчжурского господства служившие зловещим символом унизительного подчинения китайцев маньчжурам.

На призыв хубэйских революционеров к свержению маньчжурского деспотизма откликнулся весь Китай. В течение ближайших двух месяцев власть маньчжуров была свергнута в 15 провинциях. К декабрю цинская власть фактически сохранилась только в тех северных провинциях – Чжили, Хэнань и Ганьсу. Начались волнения на национальных окраинах Китая – в Тибете, Синьцзяне, Внешней Монголии.

В первые дни после победоносного восстания и свержения маньчжурско-цинской власти в Ухане иностранные консулы в Ханькоу занимали выжидательную позицию. Лишь 18 октября 1911 г. после получения соответствующих указаний от своих правительств консульский корпус в Ханькоу, ссылаясь на «принципы международного права», опубликовал заявление о невмешательстве держав в гражданскую войну в Китае и соблюдении ими «строгого нейтралитета».

Поскольку революция началась на юге страны в провинции, это наложило на нее определенный отпечаток. Прежде всего, она сразу же вылилась в гражданскую войну, в ожесточенную схватку между двумя враждебными лагерями, территориально четко разграниченными. Гражданская война выдвинула армию, как с той, так и с другой стороны, на первое место в революции, превратила ее в решающий фактор политической борьбы 1911-1913 гг.

Цинский двор, как мы уже видели, был застигнут врасплох учанским восстанием и размахом революционного движения. Маньчжуры оказались не в состоянии контролировать ситуацию в стране. За помощью двор обратился к известному, но уже опальному китайскому сановнику Юань Шикаю, игравшему большую политическую роль в Китае в конце Х1Х – начале ХХ в., хорошо известному западным державам. 27 октября 1911 г. он назначается главнокомандующим карательными войсками, а 2 ноября ему дают пост премьер-министра.

Кандидатура Юань Шикая на высокий государственный пост была предложена США. Как только победило восстание в Учане, американский посланник в Пекине Кальхун посетил великого князя регента Чуня, отца Пу И, и предложил ему призвать Юань Шикая к власти в качестве «советника и исполнителя –власти богдыхана». Инициативу США сразу же поддержала Англия, экономические интересы которой были связаны преимущественно с южными и центральными районами Китая, охваченными революционным движением. Британский посланник в Китае Джордан в конце октября 1911 г. писал министру иностранных дел Англии Э. Грэю: «Никто лучше Юань Шикая не сможет сыграть роль посредника между китайским народом, надежным представителем которого он является, и маньчжурской монархией, которой он и его семья служили в течение нескольких поколений» [42] В своем ответе Грэй сообщал, что английское правительство к Юань Шикаю относиться «весьма дружественно и с уважением».

Однако Юань Шикай не торопиться в столицу, не спешит приступить к исполнению новых обязанностей, выжидая развития военно-политической ситуации, результатов наступления правительственных войск. Преданные правительству войска под командованием генерала Фэн Гочжана начали наступление на Ухань и после тяжелых воев 2 ноября заняли Ханькоу, а 27 ноября 1911 г. – Ханьян, остановившись перед героическими защитниками Учана. Но это была последняя победа правительственных войск. В то же время революционные войска в Восточном Китае предприняли ответное наступление и 2 декабря заняли Нанкин.

В разгар этих боев Юань Шикай 13 ноября приезжает в Пекин и приступает к исполнению своих обязанностей главы правительства. В условиях полного политического бессилия малолетнего императора Пу И, его регентов и всего его маньчжурского окружения Юань Шикай оказывается хозяином положения в Пекине, сосредоточивает в своих руках всю реальную власть.

В это время опасаясь за свою жизнь маньчжурская знать бежит из Пекина в Маньчжурию, занявшую нейтральную позицию в борьбе Цинов с революционерами, к началу ноября туда выезжает более 250 тыс. человек.

Юань Шикай первым делом стал наводить порядок в Пекине, взяв под охрану важнейшие объекты города и введя патрулирование улиц.

Новый премьер сразу же нанес ряд визитов: регенту Чуню, вдовствующей императрице Лун Юй, посетил посланников великих держав. Российскому посланнику И.Я.Коростовцу он признался, что готов помочь цинскому правительству, но задача трудная, ибо революция охватила три четверти Китая, «подавление мятежа вооруженной силой может затянуться, и посему нужно искать компромисса с восставшими путем удовлетворения их разумных требований». Республиканский строй в Китае, добавил премьер, является утопией, стране больше подходит конституционная монархия, а потому он будет опираться «на умеренные элементы» [43].

Большое значение для укрепления его позиций имела и политическая поддержка великих держав, которые видели в Юань Шикае политического гаранта своих интересов.

Как опытный политик, Юань Шикай видел обреченность маньчжурской династии и это подогревало его честолюбивые и далеко идущие планы. Уже в середине ноября он через британского посланника зондирует позиции держав в отношении планов провозглашения его императором. Одновременно в переговорах с лидерами революционеров он обсуждает возможность своего выдвижения на пост временного президента.

Представители банковского консорциума США, Англии, Франции и Германии также рекомендовали маньчжурскому двору передать власть в руки «сильного человека».

Несколько иной была позиция Японии и царской России. Вначале японское правительство не прочь было поддержать антиправительственное движение, рассчитывая ослабить Китай, вызвать междоусобную борьбу, потеснить английских и иных конкурентов в Центральном и Южном Китае и усилить там свое влияние. Но оно не предполагало, что революция может принять такие широкие размеры и поставить под угрозу само существование монархии. Поэтому Япония поставила перед Англией и Россией вопрос о необходимости военной интервенции в Китае с целью удержать на троне цинскую династию. Однако ни Россия, ни Англия не поддержали предложений Японии. Тогда японское правительство также стало делать ставку на Юань Шикая. 23 декабря 1911 г. японский посланник в Китае заявил Юань Шикаю, что Япония ни при каких условиях не признает южное республиканское правительство.

Царская Россия не была заинтересована в усилении пекинского юаньшикаевского правительства и даже пыталась установить возможно дружеские отношения с южными республиканскими властями. Такая позиция царского правительства объяснялась тем, что гражданская война в районах, не входящих в сферу влияния России, была ему на руку, ибо она отвлекала внимание цинского двора от Маньчжурии и Монголии, где русское правительство добивалось для себя новых прав и привилегий. Однако не желая обострять свои отношения со странами Антанты – Англией и Францией, царская Россия принимала участие во всех коллективных мероприятиях этих держав, направленных на удушение революции и поддержку Юань Шикая. «Для нас, – писал российский посланник в Пекине И.Я.Коростовец, – невозможно идти явно против стремлений дружественных нам Франции и Англии. С коими нас связывает целый ряд вопросов первостепенной важности» [44].

Выдвинув Юань Шикая на пост премьер-министра, державы оказывали всяческое содействие в укреплении его положения в стране. Известно, что Цины боялись Юань Шикая и пытались вначале контролировать его деятельность. Иностранные дипломаты помогли Юань Шикаю освободиться от контроля маньчжурского двора, и в первую очередь отца Пу И великого князя – регента Чуня. 23 ноября 1911 г. в Пекине состоялось заседание дипломатического корпуса, на котором было одобрено предложение американского посланника «о желании обезопасить положение Юань Шикая и дать ему возможность действовать». Заручившись поддержкой держав, Юань Шикай 6 декабря заставил великого князя-регента отречься от власти в пользу императрицы Лун Юй.

О событиях в Учане Сунь Ятсен узнал в США из газет 12 октября и принял решение вернуться в Китай, но не кратчайшим путем, а через Европу, надеясь получить в столицах европейских государств политическую и материальную поддержку революции. Через Лондон и Париж он 21 декабря прибыл в Гонконг, а 15 декабря был торжественно встречен в Шанхае. На следующий день на совещании Объединенного союза Сунь Ятсен был выдвинут на пост временного президента Китайской республики.

29 декабря делегаты 17 провинций, собравшиеся в Нанкине, избрали Сунь Ятсена временным президентом Китайской Республики (против голосовал только представитель Чжэцзяна). Однако собрание обратилось к Сунь Ятсену с просьбой после выборов послать телеграмму Юань Шикаю и заверить его что, как только переговоры между Севером и Югом будут закончены, он, Сунь Ятсен, уйдет в отставку.

1 января 1912 г. Сунь Ятсен прибыл из Шанхая в Нанкин, вступив в должность временного президента. 3 января нанкинское собрание делегатов избрало Ли Юаньхуна вице-президентом. В тот же день Сунь Ятсен опубликовал список временного республиканского правительства Китайской республики. Правительство было коалиционным и состояло из революционеров и старых бюрократов маньчжурской школы, примкнувших к революции в самом ее начале.

За короткое время своего пребывания у власти правительство Сунь Ятсена провело ряд прогрессивных мероприятий: запретило курение опиума, бинтование ног девочкам, физические пытки арестованных, вывоз китайских рабочих за границу. Был учрежден новый пятицветный государственный флаг.

10 марта 1912 г. была принята, а на следущий день обнародована президентом временная конституция Китайской республики, готовившаяся под руководством Сунь Ятсена. Она провозглашала свободу личности, слова, печати, собраний, организаций, равноправие всех граждан «независимо от расы, класса и религии», право частной собственности и свободу предпринимательства. Конституция провозглашала также разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную. В течение десяти месяцев должен был быть избран постоянно действующий парламент, функции которого временно осуществляло Национальное собрание, составленное из сената в Нанкине и совещательной палаты в Пекине. Верховное командование вооруженными силами принадлежало временному президенту.

На совещании, проходившем 17 и 18 января, маньчжурские князья выступили против отречения династии. 19 января совещание продолжилось, но уже с участием министров юаньшикаевского правительства. Министр внутренних дел внес предложение: одновременно ликвидировать правительства в Пекине и Нанкине и учредить временное объединенное правительство в Тяньцзине. Маньчжурские князья отклонили его.

26 января 1912 г. революционерами из «Республиканского союза» был убит в Пекине генерал Лян Би – руководитель группировки «Цзуншэан» («Партия предков»), состоявшей из наиболее упорных защитников цинской династии. Убийство Лян Би напугало маньчжурских князей и сановников. Некоторые из них в спешке стали покидать Пекин и уезжать в Тяньцзинь, Циндао и другие города, где имелись иностранные концессии. 27 января те же 42 генерала Северной армии, ставленники Юань Шикая, отбросив свою недавнюю клятву верности Цинам, потребовали установления в стране республиканского строя.

5 февраля Нанкинское собрание приняло одобренный Юань Шикаем проект «Условий отречения цинской династии»: император получал ежегодное содержание 4 млн. юаней [45]; имущество императора и князей охранялось законами республики; титулы императора и князей оставались без изменения и признавались республикой; члены императорской семьи пользовались правами, одинаковыми с гражданами республики. Юань Шикай вручил эти условия маньчжурскогому двору, которому не оставалось ничего иного, как принять их.

12 февраля 1912 г. маньчжурский император Пу И отрекся от престола. Его последний указ предписывал Юань Шикаю сформировать временное республиканское правительство.

«Необходимо, чтобы Юань Шикай, облеченный полномочиями, организовал временное республиканское правительство, – говорилось в нем, – и обсудил совместно с республиканской армией тот способ действий, при коем население могло бы наслаждаться спокойствием и миром на благо Великой Китайской республики».

12 февраля 1912 г. спустя три дня после отказа императрицы Лун Юй от регентства, временным президентом республики, как было заранее условлено, вместо Сунь Ятсена был избран Юань Шикай.

14 февраля члены Национального собрания единогласно приняли отставку Сунь Ятсена, а 15 февраля избрали Юань Шикая временным президентом Китайской республики. Обращаясь к Юань Шикаю, они писали: «Вы избраны временным президентом Китайской Республики. В истории всего мира только один человек удостоился быть избранным президентом единогласно – это Вашингтон. Все мы глубоко счастливы, что именно Вы явились вторым Вашингтоном для всего мира и первым Вашингтоном для Китайской Республики».

В тот же день в ознаменование исторической победы китайского народа было организовано торжественное шествие к могиле основателя минской династии Чжу Юаньчжана. Шествие возглавил Сунь Ятсен.

В конце марта в Нанкин приезжает Тан Шаои, вступивший к этому времени в Объединенный союз, в качестве назначенного Юань Шикаем премьер-министра и начинает формировать новое правительство. Состав сформированного правительства по существу носил коалиционный характер, отражая реальное соотношение сил. На ключевые посты военного министерства и министерства финансов Юань Шикай назначил близких ему Дуань Цижуя и Сюн Силина. После формирования нового республиканского правительства Сунь Ятсен полагает свою миссию временного главы государства завершенной, 1 апреля выступает перед Национальным собранием с заявлением об отставке, а 3 апреля уезжает в Шанхай. Завершается решающий этап революции – этап свержения маньчжурского деспотизма и утверждения республиканского строя. Завершается он историческим компромиссом, инициаторами которого были Юань Шикай и Сунь Ятсен, компромиссом, который позволил по сути дела избежать кровопролития гражданской войны и прямого вмешательства иностранных держав, способных привести к распаду страны. Начинается новый этап политической жизни Китая, связанный с попытками утвердить парламентские формы управления страной и стремлением Юань Шикая к авторитарному правлению.

Много позднее Сунь Ятсен писал: «Я отказался от поста в пользу Юань Шикая, так как мои друзья, которым я полностью доверял и которые обладали более точными знаниями китайских внутренних отношения, чем я, убеждали меня, что Юань Шикай способен объединить страну и обеспечить устойчивость Республики, располагая доверием со стороны иностранных держав. Мои друзья теперь признают, что моя отставка была большой политической ошибкой, имевшей в точности такие же политические последствия, которые имели бы место в России, если бы на смену Ленину в Москве пришел Колчак, или Юденич, или Врангель».

Буржуазные революционеры, представлявшие промышленно более развитые по сравнению с Северным Китаем провинции Восточного, Южного и Центрального Китая, рассчитывали, что им удастся обеспечить себе большинство мест в будущем парламенте, избранном на основе принятой в Нанкине временной конституции, и таким путем ограничить власть Юань Шикая и стоящих за ним феодально-помещичьих и компрадорско-бюрократических сил. Однако из этой попытки парламентским путем, без привлечения народных масс к борьбе, ограничить силы реакции ничего не вышло; получив от империалистических держав крупный заем на подавление революции, Юань Шикай перешел в наступление, расправился с деятелями парламентской «национальной партии» («гоминьдан»), созданной 25 августа 1912 г. после роспуска «Объединенного союза», и затопил в крови разрозненные революционные выступления мелкой буржуазии, солдатских и крестьянских масс в июле-сентябре 1913 г., вошедшие в историю Китая под названием «Второй революции». В стране была установлена военная диктатура Юань Шикая и взращенной им еще при цинском режиме группировки бэйяньских (северных) милитаристов. Сунь Ятсен и другие деятели революционного крыла китайской буржуазии были вынуждены эмигрировать за границу.

«Впервые я увидел иностранцев, когда императрица Лун Юй в последний раз принимала жен иностранных посланников, – вспоминал Пу И.– Меня поразил внешний облик этих иностранок, их одежда и особенно их глаза и волосы разных цветов и оттенков. Они казались мне уродливыми и страшными. Тогда я еще не видел иностранцев-мужчин. Первое представление о них сложилось у меня по иллюстрированным журналам: у всех над верхней губой были видны усики, на брюках – безукоризненно прямая складка, в руках – трость. Евнухи говорили, что усы у иностранцев настолько жесткие, что на концах их можно повесить фонарь, а их ноги настолько прямые, что в год восстания ихэтуаней один из сановников даже предложил императрице Цыси новый способ ведения войны с ними: достаточно лишь свалить иностранцев бамбуковыми шестами, и они уже больше не смогут подняться. Трость в руке иностранца называли «палкой цивилизации», которая служила для того, чтобы бить людей» [46].

9. Исход из Запретного города

К 1924 г. обострилась борьба между милитаристскими группировками на Северном фронте.

6 октября войска Чжан Цзолиня начали наступление против главных сил У Пэйфу. В ходе многодневных боев под Шанхайгуанем чжилийцы потерпели сокрушительное поражение. Одной из главных причин были измена Фэн Юйсяна, оголившего фронт в Жэхэ, что дало возможность Чжан Цзолиню сосредоточить мощную группировку войск под Шаньхайгуанем.

Фэн Юйсян примкнул в 1920 г. к У Пэйфу и сделал быструю карьеру: стал командиром дивизии, затем генерал-губернатором Шэньси, а после первой чжили-фэнтяньской войны, генерал-губернатором Хэнани. Вскоре, однако, между ним и У Пэйфу возникли трения, в результате чего Фэн Юйсян лишился Хэнани и вместе со своим 30-тысячным войском был переведен в –Пекин на малодоходный пост генерал-инспектора армии. В 1923 г. он сыграл видную роль в изгнании президента Ли Юаньхуна и помог Цао Куню занять освободившийся президентский пост, примкнув к группе фрондирующих генералов чжилийской клики. Победа У Пэйфу над Чжан Цзолинем в надвигающейся второй чжили-фэнтяньской войне не сулила Фэн Юйсяну ничего хорошего, и это побудило его вступить в сговор с фэнтяньцами.

В политическом отношении Фэн Юйсян принадлежал к малочисленной группе милитаристов-реформаторов консервативного толка, выступавших под расплывчатым лозунгом «спасения страны и народа» за техническую модернизацию страны. Восстановление ее независимости и сохранение традиционной социальной структуры, очищенной от наиболее архаичных черт. Приверженность Фэн Юйсяна традиционным нормам конфуцианской этики сопровождалась широким использованием им христианской морали для укрепления дисциплины среди солдат и «улучшения нравов» населения. Большинство солдат и почти все офицеры армии Фэн Юйсяна обращались в христианскую веру, благодаря чему тот приобрел прозвище «христианского генерала». В начале 1924 г. он женился на либерально настроенной воспитаннице американских миссионеров Ли Дэцюань, принявшей активное участие в политической деятельности мужа и впоследствии включенной в состав правительства КНР. Консервативный национализм Фэн Юйсяна проявился, в частности, в таком факте: в его казармах были развешаны карты Китая в границах начала Х1Х в., на которых кроваво-красным цветом были закрашены так называемые утраченные территории, включавшие и некоторые районы СССР. Временами Фэн Юйсян выступал с открытыми антиимпериалистическими заявлениями. Но это был (свойственный и другим китайским милитаристам) своего рода «избирательный» антиимпериализм, объяснявшийся зависимостью милитаристов от иностарнной подждержки, откуда бы она не исходила. Поскольку в начале 20-х годов Фэн Юйсян ыходил в чжилийскую клику, придерживающуюся англо-американской ориентации, в его частях велась антияпонская пропаганда, но после разрыва с У Пэйфу и заключения союза с Чжан Цзолинем острие антиимпериалистических выступлений Фэн Юйсяна было повернуто против Англии. Он же поддерживал связь с представителем Сунь Ятсена в Пекине Сюй Цянем.

В заговор Фэн Юйсяна против У Пэйфу и Цао Куня были вовлечены командир одной из частей 2-й полевой армии чжилийцев генерал Ху Цзигнъи и заместитель начальника пекинского гарнизона генерал Сунь Юэ (ранее были связаны с гоминьданом). Заговор финансировался японцами через аньфуистского деятеля Хуан Фу, а также через майора Мацумуру, после победы заговорщиков ставшего личным советников Фэн Юйсяна. Одним из условий японской поддержки Фэн Юйсяна, принятой им, была передача власти после переворота в Пекине аньфуистским политикам во главе с маршалом Дуань Цижуем. Одновременно Фэн Юйсян договорился о координации действий с Чжан Цзолинем.

Получив известие о критическом положении У Пэйфу под Шаньхайгуанем, Фэн Юйсян 20 октября 1924 г. двинул основные силы из Губэйкоу на Пекин, одной бригаде приказал перерезать Пекин-ханькоускую железную дорогу в Чансиньдяне, а частям Ху Цзинъи перерезать Пекин-Фэнтяньскую железную дорогу в тылу У Пэйфу. Северные ворота столицы по приказу Сунь Юэ были открыты войскам Фэн Юйсяна, занявшим к утру 23 октября весь город. Был окружен дворец президента, блокированы подступы к посольскому кварталу – традиционному прибежищу побежденных.

Когда весть о перевороте достигла дворца Пу И и его окружение стали волноваться. Еще были свежи в памяти императора события, когда Фэн Юйсян присоединился в армии защиты республики. Если бы не милитарист Дуань Цижуй, который срочно вывел отряды Фэн Юйсяна из Пекина, последний наверняка ворвался бы в запретный город. После прихода Дуань Цижуя к власти Фэн Юйсян и некоторые другие генералы посылали телеграммы с требованием изгнать малый императорский двор из Запретного города.

После захвата столицы дворцовая охрана была обезоружена национальной армией Фэн Юйсяна и выведена из Пекина. Солдаты национальной армии заняли их казармы и посты около ворот Шэньумэнь. Памятуя о прошлых событиях с требованиями изгнать императора из Запретного города переворот Фэн Юйсяна воспринимался в Запретном городе, учитывая также перемещение дворцовой охраны, как дурное предзнаменование.

Пу И из императорского сада Запретного города с опаской наблюдал в бинокль за горой Цзиншань, находившейся рядом с дорцом, и видел, что она кишела солдатами, одетыми в форму, отличную от одежды дворцовой охраны. Хотя в поведении этих солдат не было ничего необычного, однако никто в запретном городе не был спокоен.

5 ноября 1924 г. Пу И встал довольно рано. В ожидании супруги он подошел к фортепьяно, сел на табурет стал наигрывать какую-то бодренькую мелодию. Он прервал свое музыцирование, чтобы выпить чашечку ароматного жасминного чая. Пришла его жена Вань Жун и присоединилась к чайной церемонии. После чая они ели фрукты и о чем-то болтали. Неожиданно императору доложили, что просят его аудиенции старшие сановники из департамента внутренних дел двора Шао Ин, Бао Си и тесть Пу И – Жунбань. Император сообразил, что, видимо, произошло что-то чрезвычайное, они не могли бы просто так придти так рано. Он приказал звать нежданных гостей. В комнату, запыхавшись ворвались крайне взволнованные сановники. Шао Ин держал в руке какую-то бумагу.

– Ваше величество, ваше величество… – говорил он задыхаясь скороговоркой. – Фэн Юйсян прислал войска! Они приказали нам выселиться из дворца в течение трех часов. Еще пришел Ли Шицэн – преемник Ли Хунцзао, говорит, что республика намерена аннулировать «Льготные условия». Они хотят получить Вашу подпись об этом…

– Пу И вскочил, надкусанное яблоко полетело на пол. Выхватив бумагу из его рук, он прочел:

«По указу президента Лу Чжунлинь и Чжан Би посланы для согласования с цинским двором вопроса о пересмотре «Льготных условий».

5 ноября, тринадцатый год Китайской республики

Исполняющий обязанности премьер-министра

Хуан Фу.

Одновременно был предложен проект пересмотренных «Льготных условий для цинского двора». В нем говорилось:

Поскольку император великой цинской династии желает глубоко проникнцутся духом республики пяти национальностей и не намерен поддерживать какую-либо систему, несовместимую с республикой, «Льготные условия для цинского двора» пересмотрены следующим образом:

1. Императорский титул императора великих Цинов Сюаньтуна отныне упраздняется навечно. Отныне император пользуется теми же законными правами, что и все граждане Китайской республики.

2. С момента пересмотра «Льготных условий» правительство республики будет ежегодно выплачивать на нужды цинского дома 500 тысяч юаней и специально выделит 2 миллиона юаней на организацию Пекинской фабрики для бедных, куда будут приниматься преимущественно маньчжуры.

3. Согласно третьему пункту «Льготных условий» цинский двор сегодня покинет дворец. Он свободен выбрать себе место резиденции, и правительство республики будет продолжать нести ответственность за его охрану.

4. Жертвоприношения в храмах предков и гробницах цинского дома будут сохранены навечно, и республика выделит стражу для их охраны.

Цинский дом сохранит свое частное имущество, которое станет пользоваться специальной охраной правительства республики. Вся общественная собственность будет принадлежать республике» [47].

Переговорив с императором, сановники ушли.

– Это невозможно! А как же быть с моим имуществом? Как быть с императорскими наложницами? – метался по комнате Пу И.

– Позвоните Джонстону!

– Телефонные провода перерезаны! – последовал ответ.

– Пошлите за его высочеством! Я давно говорил, что что-нибудь случится! А вы ни за что меня не выпускали! Позовите его высочество!

– Мы не можем выйти, – сказал Бао Си. – Ворота охраняются, и никого не выпускают.

– Этот Фэн Юйсян вознамерился выгнать меня из Запретного города…

Воскликнул Пу И, рассказывая об услышанном и прочитанном императрице. Он был в полной растерянности, и следа не осталось от его обычной невозмутимости, которую он считал признаком хорошего тона.

– Не стоит так волноваться, ваше величество – успокаивала мужа Вань Жун внешне сохраняя свою обычную спокойную манеру.

– В случае, если мы откажемся добровольно покинуть Запретный город, они будут стрелять по нему из пушек, что установлены напротив, на горе Цзиншань… Бунтовщики! – Пу И был вне себя от негодования.

Затем Пу И обратившись к евнуху приказал, чтобы тот немедленно отправился во дворец Чанчуньгун и сказал Вэнь Сю, чтобы она собрала что есть ценного и пришла побыстрее сюда.

Шао Ин отправился на переговоры с Лу Чжунлинем и в результате этого была получена отсрочка еще на час до трех часов дня. После полудня удалось добиться разрешения войти во дворец отцу Пу И и двум его наставникам. Не пропустили только англичанина Джонстона, и он остался ждать снаружи.

Когда отец императора вошел в ворота дворца, сын спросил его – как же быть?! Отец остановился точно завороженный. Губы его долго шевелились, и наконец, он с трудом выдавил из себя: – Я… я подчиняюсь указу. –

Вскоре императорский двор облетела ошеломляющая новость: император дал согласие покинуть Запретный город. Теперь оставалось только побыстрее собрать и уложить вещи, а то срок ультиматума истечет и нагрянут войска. Разнеслась весть, что император уже здал свою печать Лу Чжунлиню. Дворец напоминал растревоженный улей. Когда евнух доложил императрице Вань Жун о последних новостях, та неожиданно разразилась слезами, вслед за ней в плач пустились фрейлины. Все казались очень беспомощными, не знали, что предпринять.

«Его Величество император приказал всем выходить через ворота Шуньчжэньмэнь», – доложил старший евнух отдела докладов. Кажется это был последний приказ, отданный самолично Пу И. Решено было взять с собой только самое необходимое.

И вот раздался трубный глас: «Всем выходить!». Он отдавался горестным эхом в стенах Запретного города, усугубив атмосферу безысходности и страха.

Евнух обслуживающий императрицу, краем глаза взглянул на нее и тихо произнес:

– Ваше величество, пора…

Вань Жун шла впереди, возглавляя группу челяди. Все были нагружены узлами, баулами, чемоданами. В восточном крыле сада Юйхуаюань остановились подождать Пу И. Вскоре и он подошел со свитой, которая состояла из нескольких приближенных. С ним была также наложница Вэнь Сю, отец Вань Жун. Заметно выделалась фигура отца Пу И, регента Цзай Фэна. Он был одеть в парадную форму, которую обычно надевал во время аудиенций, на голове его красовался клобук, украшенный драгоценными камнями и тремя длинными павлиньими перьями «хуалин » [48]. В то время как отдельные группы обитателей Запретного города, слившись в один поток, подходили к воротам Шуньчжэньмэнь, Цзай Фэн остановился, обернувшись в сторону горы Цзиншань и произнес: «Конец Цинской империи! Конец! Теперь это уже ни к чему!» Он сорвал с головы высокий клобук и с силой бросил его к подножию искусственно горки. Это не укрылось от глаз Пу И, императрицы и наложницы, но никто не произнес ни слова. Все, как ни в чем не бывало, продолжали путь. Впереди показались ворота Шуньчжэньмэнь. В опустевшем и осиротевшем императорском саду лишь яркие перья «хуалин» тихонько трепетали под порывами ветра. Этот ставший ненужным клобук как бы символизировал уход с исторической арены регента, да и самого Сына Неба.

За воротами Шэньумэнь императора и его свиту ожидали несколько автомобилей. К Пу И подошел с непроницаемым видом начальник гарнизона Ли Жунлинь.

– Мы проводим вас в Северную резиденцию, – сказал он тоном, не допускавшим возражений.

В головную машину сел Чжан Би. Пу И оказался во второй, и ему пришло в голову, что первой раз в жизни его лишили права приказывать, да еще посадили не в первую машину кортежа. В третьей машине были его жена Вань Жун в сопровождении евнуха Сунь Яотина и одной из служанок в четвертой – наложница Вэнь Сю. Ли Чжунлинь сел в пятую, предпоследнюю машину, кортеж завершала машина, в которой были Шао Ин и другие сановники. За воротами Запретного города, когда выезжал императорский кортеж, по обеим сторонам пути стояли солдаты с винтовками наизготове.

Вскоре кортеж добрался до Северной резиденции князя Чуня, что находилась на северном берегу озера Шичахай.

Северная резиденция была второй резиденцией князя Чуня. Резиденция Князя Чуня в Пекине трижды меняла свое местонахождение. Когда в десятый год правления Сяньфэна девятнадцатилетний князь второй ступени И Хуань, следуя императорскому указу, вступил в брак с Ехэнала – младшей сестрой второй жены императора, то по обычаю своих предшественников ему полагалось получить резиденцию вне императорского дворца. Пожалованная ему резиденция была расположена на восточном берегу озера Тайминху в Пекине, недалеко от ворот Сюаньумэнь, там, где сейчас находится Центральная консерватория. Это была первая резиденция князя Чуня. Место для второй резиденции выделила вдовствующая императрица Цыси – раньше это была резиденция князя императорской крови четвертой степени. Ее заново перестроили и отделали, на что потребовалось около 160 тысяч лянов серебра [49].

Когда подъехали к главному входу в Северную резиденцию, машины остановились, Пу И вышел из автомобиля. К нему подошел Лу Чжунлинь. Пожав руку он спросил:

– Господин Пу И, вы намерены оставаться императором или хотите стать обыкновенным гражданином?

– Отныне я хочу стать обыкновенным гражданином, – последовал ответ.

– Хорошо! – засмеялся Лу Чжунлинь. – Тогда я буду охранять вас.

Он добавил, что, поскольку существует Китайская республика, бессмысленно сохранять титул императора и Пу И, как гражданину, следует хорошенько служить стране.

– Вы теперь гражданин, – значит, у вас будет право избирать и быть избранным, – добавил Чжан Би. – Вы даже сможете в будущем стать президентом!

При слове «президент» Пу И стало не по себе. Он сказал: – Я давно уже думал отказаться от «Льготных условий», и их аннулирование совпадает с моим желанием. Я полностью одобряю ваши слова. Будучи императором, я был лишен свободы, теперь я ее получил». Такими словами он сорвал аплодисменты у солдат национальной армии, стоявших вокруг и у ворот Северной резиденции.

Когда Пу И с сопровождавшими его лицами прибыли в Северную резиденцию, то они обнаружили там панику, охватившую великокняжескую резиденцию. Никому не разрешали выходить из резиденции. Отец императора был страшно напуган. Джонстон впоследствии так описывал события того вечера в своей книге:

«Он (отец Пу И – В.У.) встретил меня в большой приемной, где было полно маньчжурской знати и чиновников Департамента двора… Прежде всего я должен был доложить о результатах посещения Министерства иностранных дел тремя посланниками.. Они уже знали от Цзай Тао, что утром мы вели переговоры в голландской миссии, и, естественно, спешили узнать, как проходила встреча с доктором Ваном (новый министр иностранных дел временного кабинета – В.У .). В се внимательно слушали меня, кроме великого князя Чуня, который, пока я говорил, бесцельно слонялся по комнате. Несколько раз он внезапно ускорял шаги, подбегал ко мне и бормотал что-то невнятное, заикаясь больше обычного. Смысл его слов каждый раз сводился к следующему: «Попросите императора не бояться!» – замечание совершенно излишнее, ибо сам он был перепуган значительно больше императора. Наконец мне это надоело, и я сказал ему: «Его величество стоит рядом со мной, почему вы сами ему это не скажите?» Но он был слишком взволнован, чтобы заметить мою резкость, и продолжал бесцельно кружить по комнате…»

Более приятные новости к вечеру того же день принес Джонстон. Благодаря его энергичным действиям дуайен дипломатического корпуса голландский посланник Удендайк, посланники Англии – Маклей и Японии Есидзава выразили протест новому министру иностранных дел временного кабинета. Последний гарантировал им безопасность жизни императора и его имущества.

Ежедневная коммерческая газета «Шуньтянь шибао», контролируемая японской дипломатической миссией, в те дни много писала о событиях в Пекине, часто публикуя всевозможные небылицы. К примеру, она сообщала, будто «такая-то наложница пожертвовала жизнью в знак преданности династии Цин», якобы «наложница Шу отрезала себе палец и кровью написала, что хочет собственным телом охранять ворота дворца», а «наложница Шу распустила волосы, сплела их с колесами, чтобы остановить колесницу».

За всеми этими событиями внимательно следили японцы. После пожертвования Пу И денег в помощь пострадавшим от землетрясения в Токио между японской миссией и «преданными» чиновниками свергнутого императора установилась тайная связь. Был установлен контакт с японскими казармами. Японский полковник Такэмото из Посольского квартала вместе с Чжэн Сяосюйем, служившим у Пу И чиновником, выработали тайный план побега императора из Северной резиденции. Капитан Накахира Цунэмура, подчиненный полковника Такэмото, переодевшись в гражданскую одежду, должен был вместе с доктором прийти в Северную резиденцию и под предлогом отправки в госпиталь перевести Пу И в японские казармы. Однако этот план встретил единодушное решительное неприятие со стороны князей и чиновников, а также отца императора. Они считали, что таким образом очень трудно проскользнуть мимо стоящих у ворот солдат, а на улице легко наскочить на патруль национальной армии.

На следующий день ограничения, связанные с посещением Северной резиденции, усилились. Из ее ворот никого не выпускали, разрешалось только туда входить. Затем последовало некоторое послабление – разрешили входить и выходить только наставникам императора, а также сановникам. Иностранцев в резиденцию вообще не пускали. В связи с такими запретительными действиями паника в резиденции усилилась, большинство считало – если уж национальная армия не считается с иностранцами, значит, никаких гарантий больше нет.

В это время от Пу И за помощью к японцам в международном вагоне поезда Пекин-Тяньцзинь отправился один из его приближенных. Тайно прибыв в штаб японского гарнизона г. Тяньцзиня посланник Сына Неба просил японское командование открыто выразить поддержку императору. В японском гарнизоне г. Тяньцзиня его заверили, что в Пекине императора будет охранять полковник Такэмото, затем была достигнута договоренность с этим полковником, что вблизи Северной резиденции начнет патрулировать японская кавалерия и что, если национальная армия предпримет какие-либо действия против резиденции, где находится император, японский гарнизон немедленно прибегнет к решительным мерам. Якобы японцы даже намеревались прислать в резиденцию военных почтовых голубей на случай внезапной тревоги. Когда же Пу И была получена через японский гарнизон секретная телеграмма Дуань Цижуя следующего содержания: «Я буду всеми силами поддерживать императорский двор и защищать его имущество», а также сообщение о том, что Дуань Цижуй протестовал против давления Фэн Юйсяна на императорский дворец, то у Пу И возникла мысль, что еще не все потеряно, и затеплилась новая надежда. Когда в резиденции узнали о разногласиях между Чжан Цзолинем и Фэн Юйсяном, а затем о согласии последнего на решение Чжан Цзолиня разрешить Дуань Цижую вернуться к общественной жизни – это всколыхнуло обитателей Северной резиденции. Через несколько дней Чжан Цзолинь и Дуань Цижуй уже прибыли в Пекин. Джонстон дважды был приглашен к Чжан Цзолиню – цель визитов – выяснить через него настроения Посольского квартала. Пу И от своего имени послал Чжан Цзолиню через англичанина подписанную его рукой фотографию и бриллиантовый перстень. Фотография была с любезностью принята, от перстня Чжан Цзолинь отказался, в то же время, подтвердив свои симпатии императору. Дуань Цижуй дат понять, что цинской двор может рассчитывать на восстановление «Льготных условий». Такие высказывания и действия подавали орпделенные надежды обитателям северной резиденции, что еще не все потеряно.

У обитателей Северной резиденции отсутствовала единая точка зрения на дальнейшие действия. Вот как об этом в «Дневнике переворота» позднее писал Цзинь Лян:

«Войдя в столицу, Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь отнеслись к нам очень дружественно, однако их дружба была лишь на словах. Все были введены в заблуждение, поверив, что возращение во дворец неизбежно, и, когда этого не произошло, начались разные толки. Одни говорили, что мне не следовало разрешать менять ни одного слова в «Льготных условиях; другие считали, что император должен вернуться во дворец с восстановленным титулом; третьи – что ему нужно изменить свой титул на «уединившийся император»; четвертые предлагали сократить ежегодные ассигнования, сохранив, однако, иностранные гарантии; пятые – переехать в загородный летний дворец Ихэюань; шестые – купить дом в восточной части города. Но поскольку реальная власть находилась в руках других людей, все эти планы оставались лишь пустой мечтой».

10. Бегство в японскую миссию

Когда однажды Джонстон пришел к Пу И (к этому времени у ворот резиденции были сняты часовые национальной армии) и рассказал о новостях, которые он прочел в иностранных газетах, в частности о намерении Фэн Юйсяна в третий раз двинуться на Пекин, эта информация крайне взволновала императора. Вновь встал вопрос о необходимости укрыться в Посольском квартале. Был предложен в Посольском квартале немецкий госпиталь, где один из докторов знал Пу И. Быстро был разработан план, как обмануть бдительность властей республики, а также отца императора, который был категорически против его отъезда из своей резиденции. «Сначала я и Джонстон отправились навестить двух императорских наложниц – Цзин И и Жун Хуэй, также покинувших дворец и живших в переулке Цилиньбэй, – рассказывал об этом позднее Пу И. – После этого мы возвратились в Северную резиденцию и тем самым завоевали ее доверие. Первый шаг был сделан». На следующий день был предпринят второй шаг. В тот день погода была плохая, дул сильный ветер, воздух был наполнен желтой пылью и в двух шагах ничего не было видно, это должно было помочь беглецам. Они сели в автомобиль, по обеим сторонам автомобиля на подножках, как положено церемонии сопровождения важной персоны, стояли двое полицейских. «Желая якобы посмотреть в переулке Бяобэйхутун сдающийся внаем дом, мы намеревались, сделав круг, попасть оттуда в Посольский квартал, и прежде всего в немецкий госпиталь, а затем в иностранную миссию, – продолжал свои воспоминания Пу И. –. Стоило только попасть в Посольский квартал, как все остальное, связанное с переездом Вань Жун, не вызывало затруднений [50]. Наконец, император появился у немецкого доктора Диппера в Посольском квартале, его поместили в палату для отдыха. Джонстон ушел связаться с английской миссией. Однако в там не очень желали видеть императора, было заявлено, что в «миссии мало места и принимать императора неудобно». Опасность того, что за Пу И могли приехать из Северной резиденции и вернуть его обратно туда возрастала с каждой минутой.

Вот как в дневнике начальника дворцового управления, главного хранителя печати, бывшего (при Цинах) консула в Японии Чжэн Сяосюя описаны последующие события:

«Я посоветовал его величеству поехать в японскую миссию, и он приказал мне переговорить об этом с японцами. Я посетил полковника Такэмото и сказал ему о прибытии императора. Он поставил об этом в известность господина Есидзава. Такэмото просил меня немедленно пригласить императора в миссию. …Вернувшись в госпиталь, я посоветовал его величеству пересесть в мою коляску, боясь, что его шофер может не подчиниться приказу. Меня беспокоила толпа людей, стоявшая у главного входа в госпиталь; поэтому доктор Диппер и сестра вывели нас черным ходом, и там нас ждала коляска. Император сел в нее вместе со мной и слугой. Расстояние между немецким госпиталем и японской миссией равно примерно одному ли, и ехать туда можно было двумя путями. Первый путь пролегал через Посольский квартал с востока на запад, затем следовало свернуть на север; второй путь – вдоль улицы Чанъаньцзе с последующим поворотом на юг. Второй путь был несколько короче, и мы избрали его. Его величество встревожено воскликнул: «Почему мы едем здесь? На улице полицейские». Коляска ехала быстро, и я сказал: «Мы будем на месте в одно мгновение. Никто не знает, что в коляске император. Пожалуйста, не волнуйтесь, ваше величество».

Когда мы повернули на юг и поехали вдоль берега ручья, я смог доложить, что мы снова находимся в Посольском квартале. Мы приехали в японскую миссию. Императора встретил Такэмото и проводил в казармы. Где к нам присоединился Чэнь Баошань» [51].

Вскоре в газете «Шуньтянь шибао» была помещена информация относительно появления китайского императора в японской миссии следующего содержания: «Посланник Японии Есидзава, выступив вчера перед корреспондентами газет, рассказал о том, как бывший император Пу И переехал в японскую миссию. Вот что он сообщил:

«В прошлую субботу, после трех часов дня, неожиданно пришел человек (посланник предпочитает не объявлять его имени), который хотел встретиться со мной. Он сказал, что бывший император в настоящий момент находится в немецком госпитале, однако долго там ему находиться нельзя. Учитывая различные обстоятельства, ему лучше было бы переехать в японскую миссию. Именно поэтому бывший император направил этого человека для переговоров. Я, в общем, не имел каких-либо возражений, однако все это случилось столь неожиданно, что я обещал подумать и дать ответ. Через двадцать минут после ухода этого человека мне сообщили, что бывший император уже прибыл в японские казармы и просит встретиться со мной. Я велел приготовить помещение и лично отправился в казармы. В пять часов, после того как бывший император был приглашен в миссию, я послал секретаря миссии Икэбэ в Министерство иностранных дел к заместителю министра, чтобы сообщить о лучившимся и просить передать об этом временному правительству Дуань Цижуя во избежание неверных толкований…»» [52].

В японской миссии император встретил довольно теплое и дружеское к себе отношение. Ему было предоставлено три комнаты. Пу И стал просить японцев посодействовать вызволению супруги Вань Жун и наложницы Вэнь Сю из Северной резиденции. Миссия специально послала своего секретаря для переговоров в китайскими властями, но они прошли безрезультатно, женщин не отдавали. Пришлось японскому посланнику Есидзава лично обратиться к временному правительству Дуань Цижуя, и лишь после этого демарша Вань Жун и Вэнь Сю вместе со своими евнухами и служанками были выпущены из Северной резиденции (В 1931 г. Вэнь Сю неожиданно потребовала развод у Пу И и получила его. [53] В связи с этим она, по высочайшему указу императора, из ранга наложницы понижалась до звания простого человека. Умерла она в 1950 г. так и не выйдя больше замуж). В связи с увеличением количества домочадцев императора в японской миссии им было выделено специально здание, в котором и поселились члены Южного кабинета, сановники двора, а также несколько десятков телохранителей, евнухов, дворцовых слуг, служанок, поваров и т.п.

Японский посланник Есидзава добился от временного китайского правительства снисхождения для бывшего императора, оно не только вынуждено было выразить посланнику свое понимание сложившихся обстоятельств, но и направило в японские казармы к полковнику Такэмото китайского генерала для подтверждения того, что правительство уважает и приветствует свободную волю императора и в пределах возможного будет охранять его жизнь и имущество, а также безопасность его подданных. В миссию стали приходить китайские князья, отец императора и уговаривать его вернуться в северную резиденцию. Однако Пу И был категорически против этого. Хотя они и утверждали, что Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь подтверждают гарантию безопасности императора при его возвращении в Северную резиденцию, однако сами подыскивали себе жилье в Посольском квартале. Позднее одни оказались в немецких казармах, другие поселились в гостинице. Отец императора снял складское помещение при одном из соборов, где спрятал свои драгоценности и имущество. А вскоре и братья и сестры Пу И тоже перебрались из северной резиденции в этот собор.

Вскоре после китайского Нового года наступил день рождения Пу И – ему исполнилось двадцать лет. Император первоначально не хотел торжественно отмечать эту круглую дату вне своего дома, но хозяин японской миссии неожиданно для Пу И настоял на пышном торжестве. Он любезно предоставил для приема гостей парадный зал, который в день торжества был украшен и устлан великолепными коврами. Был сооружен трон из кресла, застеленного желтой подстилкой, ширму за креслом оклеили желтой бумагой, слуги недели цинские шапки с красными кистями. Число приглашенных бывших сановников, приехавших из разных мест – Тяньцзиня, Шанхая, Гуандуна, Фуцзяни и других мест, перевалило за сотню. Вместе с князьями и сановниками, а также иностранными гостями собралось около 500-600 человек.

Император одел синий шелковый халат с узорами и куртку из черного сатина. Князья и сановники были одеты так же.

После окончания праздничной церемонии Пу И обратился к присутствующим с речью, которая была опубликована в одной из шанхайских газет.

«Так как мне всего лишь двадцать лет, было бы неверным отмечать мое долголетие, и я, будучи гостем под чужой крышей, при нынешних трудностях не намеревался отмечать эту дату. Но поскольку вы прибыли сюда, проделав большой путь, я хотел воспользоваться случаем повидать вас и поговорить с вами, – изрек император. – Мне хорошо известно, что в современном мире императоры не могут больше существовать, и я решил не рисковать и не быть исключением. Моя жизнь в самом дворце мало отличалась от жизни заключенного, и я постоянно ощущал, что мне недостает свободы. Я долго питал надежды на поездку за границу учиться, усердно изучал для этого английский язык, но на моем пути оказалось слишком много препятствий.

Сохранение или упразднение «Льготных условий» не имело для меня большого значения. Я мог отказаться от них добровольно, но не потерпел насилия. «Льготные условия», являясь двухсторонним соглашением, не могут быть изменены указом одной из сторон, так как приравнены к международному договору. Посылка Фэн Юйсяном солдат во дворец – акт насилия, недостойный человека, в то время, как все можно было легко уладить путем переговоров. Я всегда искренне мечтал не пользоваться пустым титулом, но то, что это было сделано с помощью вооруженных сил, огорчает меня больше всего. Подобные варварские действия причиняют большой ущерб авторитету республики и ее репутации.

Не буду говорить о причинах, побудивших меня покинуть дворец: они, по-видимому, уже известны вам. Я был совершенно бессилен, и то, как действовал против меня Фэн Юйсян, не делает ему чести. Трудно передать чувство унижения, с которым я покидал дворец. Даже если Фэн Юйсян и имел основания изгнать меня из дворца, почему он конфисковал одежду, старинные вазы, каллиграфические надписи и книги, оставленные моими предками? Почему он не разрешил нам взять с собой чашки для риса, чайные чашки и кухонные принадлежности, так необходимые в повседневной жизни? Делалось ли это для сохранения антикварных вещей? Много ли они стоили? Не думаю, чтобы он поступал так грубо даже при дележе добычи между бандитами.

Когда Фэн Юйсян говорил, что реставрация 1917 года лишила законной силы «Льготные условия», ему следовало бы помнить, что мне тогда было всего лишь двенадцать лет и сам я не мог организовать реставрацию. Если даже оставить это в стороне, разве так называемая ежегодная субсидия когда-либо выплачивалась вовремя с тех пор, как были подписаны «Льготные условия»? Когда выплачивались дотации князьям и знати, о которых записано в различных соглашениях? Разве маньчжурам выплачивались средства на существование, предусмотренные «Льготными условиями»? Ответственность за нарушения «Условий» лежит прежде всего на республике: игнорирование этого и ссылка на реставрацию 1917 года лишены всяких оснований.

Не хочу жаловаться, но не могу упустить случая, чтобы не излить печаль, охватившую мою душу. Поэтому, если правительство республики услышит о ней, оно поймет, что все должно быть улажено справедливо. И я бы согласился с подобным урегулированием без колебаний.

Я хочу также сделать одно важное заявление. Я никогда не соглашусь ни на какие предложения прибегнуть ради собственных интересов к помощи иностранной интервенции. Я никогда бы не использовал иностранную силу для вмешательства во внутреннюю политику Китая» [54].

Примерно в те же дни, когда император отмечал свое двадцатилетие, во многих газетах появились полные негодования и возмущения материалы, направленные против Пу И и его окружения, скорее всего это было непосредственно связано с тем, что он переметнулся к японцам. В это время Комитет по реорганизации цинского двора, проводя инвентаризацию дворцового имущества, обнаружил ряд материалов, вроде резолюции на «Льготных условиях», написанной рукой Юань Шикая, документов о закладе, продаже и вывозе за границу антикварных изделий и т.п. Материалы были обнародованы и получили большой резонанс в китайской обществе. Наибольшее возмущение вызывала связь малого двора с японцами и начатое сторонниками монархии движения за восстановление «Льготных условий» (ко дню рождения императора в газетах уже было опубликовано тринадцать петиций за подписями более трехсот человек из пятнадцати провинций).

Среди –многочисленных газетных материалов разного толка, отражавших общественное мнение, были и фельетоны, и прямые гневные обвинения; встречались добрые советы, попадались и предупреждения японской миссии и республиканским властям.

В газете «Цзин бао» практически был расписан довольно точный и подробный сценарий дальнейшего развития событий:

«Самая мрачная цель заговора заключается в том, чтобы держать его (Пу И – В.У.) до тех пор, пока в одной из провинций не произойдет какой-нибудь инцидент и определенная держава не пошлет его туда и не восстановит при вооруженной поддержке титул его далеких предков. Провинция будет отделена от республики и защищена этой державой. Затем с ней станут поступать так, как поступают с уже анексированной страной.

Побег Пу И – результат преднамеренного запугивания и постепенного вовлечения его в сети далеко идущих планов. Заинтересованные лица согласны ради его обеспечения идти на любые расходы. Страна купила дружбу всех его последователей; сами того не подозревая, они попали под ее контроль и в будущем будут служить для нее орудием» [55]

Общественное мнение в то время было явно не на стороне императора. Со стороны же японцев Пу И ежедневно встречал подчеркнутое внимание. Широкая критика его в печати, недовольство его отца и его окружения – все это вызывало злобу и усиливало ненависть императора. Понимая, что ради своего будущего нужно что-то предпринимать, он решил попытаться уехать в Японию. Когда он сообщил о своем желании японцам, то японский посланник официально никак не выразил своего мнения, но секретарь Икэбэ открыто выражал свой восторг.

Спустя несколько дней после дня рождения Пу И сановник Ло Чжэньюй сказал императору, что он уже договорился обо всем с Икэбэ. Выезд за границу должен подготавливаться в Тяньцзине, в Пекине же оставаться императору не очень удобно. Вскоре в Тяньцзине на территории японской концессии был куплен дом и императору доложили, что все готово и можно выезжать»Момент был выбран удачно, – вспоминал Пу И, – так как национальная армия как раз меняла свои гарнизоны и вдоль железной дороги осталось лишь небольшое количество солдат фэнтяньской группировки. Я поговорил с Есидзава, и он дал согласие на мой переезд в Тяньцзинь. Не возражал и Дуань Цижуй, когда ему сообщили о моем намерении, и предложил послать своих солдат для охраны. Посланник отказался от его добрых услуг. Было решено, что в Пекин прибудут начальник полиции при японском генеральном консульстве в Тяньцзине и переодетые полицейские; они и будут меня охранять. Следом за мной приедут Вань Жун и другие» [56].

28 февраля 1925 года в семь часов утра Пу И любезно распрощался с японским посланником и его супругой и в сопровождении секретаря Икэбэ и переодетых японских полицейских он вышел через черный ход японской миссии в Пекине и пешком дошел до железнодорожного вокзала. Уже в пути из Пекина в Тяньцзинь на каждой остановке в поезд садилось несколько японских жандармов и агентов секретной службы, одетых в черные костюмы. Когда поезд прибыл в Тяньцзинь, почти половина пассажиров состояла из подобных лиц. Его встретили на Тяньцзиньском вокзале аккредитованный в этом городе генеральный консул Есида Сигэру и несколько десятков офицеров и солдат японского гарнизона.И так, начался тяньцзиньский период жизни Пу И, который продлился семь лет.

За эти годы Пу И потратил много денег и драгоценностей на подкуп военных разного уровня с целью привлечь их на свою сторону и надеясь на их помощь при восстановлении монархии. По его признанию на протяжении этого семилетнего периода он был непрерывно связан с атаманом Г.М.Семеновым [57].

Царский генерал Семенов после разгрома своих войск Красной Армией на Дальнем Востоке с их остатками бежал в пограничные районы Китая и Внутренней Монголии, где грабил, жег, насиловал, убивал местных жителей. После неудачных попыток проникнуть на территорию МНР, Семенов со своим отрядом обосновался на китайско-монгольской границе, но и оттуда его изгнали местные китайские войска. Семенов претендовал на роль руководителя контрреволюционных сил на Дальнем Востоке. Так как у него были довольно тесные отношения с японцами и поэтому многие российских эмигрантов считали его ставленником Японии и не желали с ним иметь дело. К примеру, когда он, поселившись в городе Нагасаки в Японии связался с бывшим управляющим КВЖД генералом Д.Л. Хорватом, который объявил себя главной русской эмиграции и считался хорошим дипломатом, установив «отличные отношения со старым Китаем, с дипломатическим корпусом», то тот не считал возможным «вести какую-либо работу» вместе с атаманом Семеновым. Атаман до этого побывал в Пекине, Тяньцзине, Шанхае, Люйшуне, а также в Гонконге, затем посетил Японию, пытаясь найти среди китайских милитаристов и иностранных политиканов, в том числе японцев, финансовую и военную поддержку своим начинаниям по борьбе с красной угрозой.

Известно, что в Нагасаки Семенов вел тяжбу за право распоряжаться крупными суммами бывшего русского Военного министерства, оставшимися нереализованными в японском банке.

Руководители белой эмиграции в Европе внимательно следили за тем, что делается в Китае. Им казалось, что разрыв дипломатических и торговых отношений Великобритании с СССР отразится «очень благоприятно на ведении на Дальнем Востоке работы по свержению советской власти в России» [58]. Так утверждалось в записке, составленной генералом А.С.Лукомским, выполнявшим при великом князе Николае Николаевиче роль уполномоченного по делам Дальнего Востока.

За несколько лет до этого, зимой 1924-1925 гг., Лукомский совершил конфиденциальную поездку в Китай. Этот белый генерал в прошлом занимал должности помощника военного министра (в годы мировой войны), начальника штаба генерала Корнилова, военного министра в деникинском правительстве. Он считался крупным военным специалистом и должен был не месте разобраться в обстановке, а если потребуется, возглавить силы контрреволюции на дальнем Востоке, поскольку полагали, что лучше, если таким лицом будет человек, ранее не связанный с враждующими между собой в этом районе эмигрантскими группировками. Великий князь тогда заранее даже сообщил Лукомскому текст телеграммы, которую он должен был получить в необходимый момент: «Назначаю Вас моим представителем на дальнем Востоке, главнокомандующим всеми вооруженными силами на дальнем Востоке, уже сформированными и впредь формируемыми, с присвоением Вам прав генерал-губернатора по гражданскому управлению. Да поможет Вам бог успешно исполнить Ваш долг и внушить это всем, Вам подчиненным» [59].

Чтобы попасть в Китай, Лукомский совершил морское путешествие из США, по пути побывав в Японии и в Нагасаки встретившись с Семеновым. Лукомский рассказывал, что атаман встретил его в форме забайкальского казака с погонами генерал-лейтенанта и что он, кроме того, имел звания монгольского князя и китайского мандарина 1-го класса. По впечатлениям, который вынес посланник Великого князя, японцы считали Семенова своим надежным агентом. В своем отчете Лукомский подчеркнул: «Он (Семенов – В.У.) связан с ними настолько прочно, что будет всецело находиться в их руках» [60]. Лукомский снова встретился с Семеновым в Шанхае, где обнаружил, что тот ведет переговоры с китайскими генералами.

Атаман Семенов вел переговоры с китайским милитаристом Чжан Цзолинем и с японским генеральным штабом о создании белых отрядов на территории Маньчжурии. Как сам Семенов писал в своих воспоминаниях, изданных в конце 30-х годов, в 1927 г. он обратился к маршалу Чжан Цзолиню с предложением «начать работу по созданию единого антикоммунистического фронта в Китае» [61].

Именно Семенов, по утверждению Пу И, получил от него больше всего денег [62].

Впервые Пу И встретился в своей резиденции с Семеновым в октябре 1925 года. Атаман изложил императору свои чаяния «совершить великие подвиги, несмотря на трудности, свергнуть коммунизм и восстановить династию» [63] Цинов, на что Пу И немедленно выдал ему 50 тысяч юаней. Семенов обещал использовать своих сторонников и военные отряды на Северо-Востоке и во Внутренней Монголии, чтобы создать там антикоммунистическую базу и сделать Пу И ее правителем. Чтобы обеспечить расходы по осуществлению этого плана Пу И открыл специальный счет в банке на имя Семенова, который мог в любое время там брать деньги. Сумма первого вклада составляла 10 тысяч юаней.

Атаман как-то уверял Пу И, что на самом деле он не нуждается в его деньгах, поскольку должен получить от русских эмигрантов пожертвования на сумму 180 миллионов рублей (несколько позднее он уже уверял, что должен получить до 300 миллионов рублей). Кроме того, он рассчитывал на финансовую помощь Англии, Америки и Японии. Но поскольку этих денег он еще не получил, то вынужден взять небольшую сумму у Пу И.

Между Пу И и Семеновым появилось немало посредников. Среди них были как китайцы, так и русские. К примеру, некий Ван Ши, утверждавший, что не только Семенов оказывает ему чрезвычайное доверие, но и японские важные лица и китайские милитаристы поддерживают с ним прочные контракты.

Далее – В.С.Слуцкий, офицер семеновских войск, который остался при атамане Семенове после расформирования недолго существовавшей в Чите еврейской роты. Он перешел на хозяйственную должность, продолжал служить и дослужился до чина подполковника. После окончания белого движения Слуцкий продолжал работать для атамана Семенова, но уже чисто на коммерческом поприще. Как известно, атаману довольно часто приходилось испытывать финансовые трудности и когда у него наступали особенно тяжелые времена, он призывал Слуцкого и поручал ему различные коммерческие комбинации. У Семенова имелось довольно много ценных подарков, полученных им в свое время от японских, монгольских и китайских кругов, и продажей их время от времени и занимался Слуцкий. Он также выполнял различные поручения для Пу И. Семенов как-то свел их вместе, а от сделок получал от Слуцкого комиссионные [64].

Работа с Семеновым свела Слуцкого с неким Л. Н.Гутманом, бывшим офицером российской армии, позднее начавшим свою службу у японских властей при судебно-уголовном отделе харбинской полиции, где он быстро приобрел репутацию садиста. Гутман помимо этого был большой шантажист. Он попался на шантаже во время процесса по делу о похищении Семена Каспе. Не получив от семьи одного из обвиняемых требуемого им откупа, он сообщил властям, что тот готовит побег из тюрьмы при содействии друзей на свободе. Расследование показало беспочвенность донесения Гутмана. Уголовно-судебный Отдел представил донесение Гутмана и другие его дела по вымогательству и шантажу в жандармерию и поднял вопрос об его неблагонадежности. Гутман был уволен со службы и выслан в Тяньцзинь.

Главная деятельность Гутмана проходила в Тяньцзине, там он связался с японским майором Таки. Одновременно Гутман стал служить в Особом Отделе японской железнодорожной полиции. В его ведении было около 80 русских эмигрантов, у некоторых из которых было довольно темное прошлое. Все они были набраны самим Гутманом. В специальном подвале Особого Отдела держали в заключении лиц, арестованных по тем или иным причинам при проверке документов в поездах. Было известно, что в этом подвале занимаются пытками, зверствами, вымогательством, насилуют женщин. Так, там был замучен один русский офицер за то, что когда то служил в штабе молодого маршала Чжан Сюэляна. А арестованная с ним жена подверглась неоднократным насилиям.

Однажды один из его помощников, видимо желая подсидеть Гутмана и завоевать у японцев особое расположение, подробно описал все случаи насилия, зверств, вымогательства, пыток, которые творились в подвалах Особого Отдела, и подал это в пекинскую японскую жандармерию. Там на дело Гутмана посмотрели как на самоуправство и превышение власти: право распоряжаться арестованными и их жизнью, как им заблагорассудится, принадлежало только японской жандармерии и никому другому. Произведенное следствие, полностью подтвердило донесение этого помощника. Хотя следствие велось секретно, Гутман узнал о нем. Он спешно выехал с женой в Циндао, но по прибытию туда оба были арестованы опередившими их японскими жандармами. Вслед за арестом Гутманов, в Пекине была арестована машинистка из Особого Отдела железнодорожной охраны, бывшая в близких отношениях с Гутманом. Начались допросы. После двух с половиной месяцев допросов и заключения Гутман, его жена и машинистка были освобождены. Однако через месяц супруги были арестованы вновь. После нескольких месяцев заключения их выслали в Японию.

Позже Гутману вновь удалось связаться с японцем Таки, который в то время был уже подполковником и возглавлял в Хайларе русский отдел японской военной миссии. Таки вызвал Гутмана к себе и поставил во главе разведки. Для Гутмана опять наступил период привычной деятельности, но быстро приближающееся завершение Второй мировой войны положило ей конец.

Итак, при встречах со Слуцким Гутман пытался вымогать у него деньги. Однако его шантаж и вымогательства потерпели неудачу, тогда он муссировать слухи, что Слуцкий занимается подозрительной деятельностью и порочит доброе имя атамана Семенова. Гутман сфабриковал ложные обвинения и довольно легко убедил японские власти в том, что Слуцкий человек подозрительный и что следует пресечь его влияние на Семенова. Слуцкий был арестован. Атаману Семенову стало известно об аресте Слуцукого. Многие думали, что он заступиться за него, так как он имел некоторое влияние среди японских властей и мог опровергнуть лживость обвинений Гутмана. Но у Семенова были свои причины не выступать в защиту Слуцкого. Вероятно, он не хотел раскрывать перед японскими властями некоторые свои тайные финансовые сделки и махинации.

Свергнутый император продолжал надеяться, что придет время и он может вернуться на императорский трон. Его надежды значительно укрепились, когда в 1927 г. в Японии к власти пришел кабинет Танака.

Барон Гиити Танака (1863 –1929) японский генерал, с сентября 1918 по июнь 1921 г., а затем с сентября 1923 по январь 1924 г. был военным министром Японии. С 1927 по 1929 г. – премьер-министр, министр иностранных дел и министр колоний Японии. Танака был хорошо известен советским властям, как один из главных руководителей интервенции на Дальнем Востоке. Он был известен также как инициатор создания беспорядков в северо-восточном Китае с целью вызвать там дистабилизацию обстановки и укрепить свое присутствие в этом регионе.

14 июля 1920 г. будучи тогда в должности военного министра Японии Танака инструктировал японского командующего во Владивостоке о посылке шпионов и диверсантов в такие города, как Харбин, Хайлар и Маньчжурия, для захвата телеграфных станций. 19 июля японскому командованию в Полосе отчуждения был отдан приказ о тщательном наблюдении за передвижениями китайских войск вдоль КВЖД и ежедневном информировании военного министерства о полученных данных [65].

Японское командование уже в начале 20-х годов установило довольно тесный контакт с отрядами хунхузов (бандитов) на территории Маньчжурии (на данной территории, по некоторым данным, в разные годы насчитывалось до 300 тысяч «лесных братьев» [66]), снабжая их оружием, обмундированием и деньгами и тайно руководя их действиями. Пред хунхузами была поставлена задача взрывать железнодорожные мосты, разрушать полотно, привокзальные постройки, нападать на мирных граждан [67]. Ссылаясь на такие действия, японцы намеревались продемонстрировать неспособность китайских властей установить порядок на КВЖД и доказать таким образом, что дело охраны дороги должно быть передано в японские руки. Так российское телеграфное агентство Дальта на 22 июня 1920 г. сообщало: китайский директор КВЖД уведомил свое правительство о том, что «шесть главарей хунхузских банд подписали с японскими властями секретные договоры, в силу которых хунхузы должны прерывать железнодорожные сообщения по линии. Тогда японцы примут на себя охрану станций под предлогом, что китайские войска и полиция оказались не в состоянии охранять дорогу» [68]. Предполагалось также, что для более успешной организации охраны КВЖД японские представители будут допущены в состав правления дороги.

В секретном «Меморандуме Танаки» представленном японскому императору в 1927 году впервые открывались истинные планы Японии по завоеванию мира и в первую очередь Китая. «…Для того чтобы завоевать Китай, – говорилось в нем, – мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Для того чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все остальные азиатские страны и страны Южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами… Имея в своем распоряжении все ресурсы Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, (Малайского – В.У.) Архипелага, Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы» [69]. Далее Танака писал: «первым шагом было завоевание Тайваня, вторым – завоевание Кореи. Мы уже осуществили это, и нам осталось предпринять третий шаг – захватить Маньчжурию и Монголию и всю территорию Китая…» [70].

(В СССР «Меморандум Танаки» стал известен после того, как его добыл советский агент Перекрест [71]. Получение его было «звездным часом» харбинской резидентуры.

В 1929 г., в разгар антисоветской кампании в Китае, в китайском журнале "Чайна критик" "Меморандум Танаки" с помощью российских спецслужб был обнародован. Его публикация вызвала широчайший резонанс в дипломатических кругах и оказала большое воздействие на развитие международных отношений в тот период и на многие годы вперед как в Азии, так и в других регионах мира.)

В Китае в те годы активно работала шпионская сеть Японии. Наиболее известной организацией из этой серии было «Общество Черного Дракона» (Кокурюкай). В названии общества содержался намек на реку Амур (Хэйлунцзян в переводе «река Черного дракона»), общество появилось в 1901 году. Эта организация играла весьма важную роль во время русско-японской войны 1905 года, по некоторым данным в то время общество насчитывало несколько сот тысяч человек и располагало громадным капиталом. Самым видным руководителем его был буддист и любитель роз с длинной серебристой бородой Тояма Мицуру, под руководством которого японские спецагенты пронили во все слои китайского общества. Они действовали повсюду – среди цинских князей и сановников, а также среди слуг и посетителей китайского императора и места его пребывания. Целью общества стало «широкое развертывание национальной политики Японской Империи для пробуждения народов Азии»

С помощью членов общества японцы замышляли чудовищные заговоры и организовывали злодейские и коварные убийства.

Доихара был один из самых активных членов Общества Кокурюкай. Именно им была отобрана и подготовлена для шпионской работы молодая японская девушка Кавасимо Иосико (или Момоако Иосико), которая являлась дочерью друга Доихара. Стройная, с коротко остриженными волосами, внешне походившая на юношу, она поступила в разведывательную школу Черного Дракона, где упорно изучала монгольский, китайский и бурятские языки. По окончании школы японка была заброшена в столицу Монгольской Народной Республики Улан-Батор под видом богомолки, но там чуть было не была схвачена и с большим трудом ей удалось скрыться и добраться до Маньчжурии. Позже Доихара выдал ее замуж за одного монгольского князя, от которого она вскоре сбежала, захватив с собой нужные ее покровителю бумаги. Как «десятой дочери принца Су» из маньчжурской правящей династии, Доихара устроил ей замужество в одним из маньчжурских князей, приближенных императора Пу И. После чего он мог из первоисточника знать обо всем, что происходило в частных покоях императорского дворца.

Некоторое время спустя ее уже видели на юге Китая, где она стала частой гостьей некоторых китайских генералов, недовольных политикой генералиссимуса Чан Кайши. Там она вновь вышла замуж за видного китайского сановника, что сразу же открыло источник информации для любознательного Доихара. Со временем имя Кавасимо Иосако стало настолько известным, что было решено инсценировать ее гибель. Во время боев за Шанхай в Чапее был найден труп женщины, который японская разведка выдала за тело Кавасима. На самом же деле Кавасимо Иосако перебралась в Гонконг, где создала (вероятно, не без помощи японцев) «интернациональную» шпионско-диверсионную организацию из японок, кореянок и аннамиток [72].

Еще за два месяца до событий 18 сентября 1931 г., когда Япония, используя в качестве предлога очередную провокацию (инсценировку попытки взорвать охраняемую японцами железную дорогу у Шэньяна) начала вооруженное вторжение в Маньчжурию [73], брат Пу И Пу Цзе, который тогда учился в Японии и собирался приехать на каникулы домой вдруг получил письмо от начальника одного из воинских соединений Есиока (раньше был офицером японского штаба в Тяньцзине). Последний приглашал Пу Цзе заехать к нему в гости перед отъездом домой в Китай. При их встрече Есиока сказал: «Когда прибудете в Тяньцзинь, сообщите вашему почтенному брату, что Чжан Сюэлян в последнее время ведет себя совершенно неподобающим образом и что, возможно, в скором времени в Маньчжурии что-нибудь произойдет. Прошу императора Сюаньтуна беречь себя, ему предстоят большие дела!» [74].

Выбор момента для агрессии Китая был обусловлен жесточайшим кризисом, охватившим с конца 1929 г. мировую капиталистическую экономику и особенно отразившемся на Японии. Наиболее реакционные, воинственные круги финансовой олигархии Японии надеялись найти выход из кризиса путем ликвидации остатков буржуазно-демократических свобод в стране и осуществления захватнической политики на континенте.

Япония учитывала и отсутствие в то период национального единства в Китае, гражданскую войну и междоусобицы китайских милитаристов, и международную неблагоприятную обстановку, полную изоляцию Китая от СССР после разрыва их отношений в 1929 г.

И в своих будущих агрессивных замыслах некоторые японские правящие круги тайно надеялась использовать бывшего китайского императора Пу И. Понятное дело, всего, что замышляли японцы, Пу И не знал.

В соответствии с документами Международного военного трибунала для Дальнего Востока, Итагаки уже в 1930 г., в мае, заявлял, что имеет «ясную и определенную идею», как решить маньчжурский вопрос. Решить вопрос между Японией и Китаем возможно только с помощью военной силы. Еще за год до событий 18 сентября 1931 г. он уже настаивал на том, чтобы прогнать Чжан Сюэляна и создать на Северо-Востоке новое государство. «Начиная с 1931 года, будучи полковником в штабе Квантунской армии, – говорилось в приговоре Военного трибунала по Дальнему Востоку, – он непосредственно участвовал в заговоре, который ставил своей непосредственной задачей захват Маньчжурии с помощью военной силы. Он проводил провокационную деятельность, направленную на осуществление этой цели. Итагаки помогал найти предлог, вызвавший так называемые «маньчжурские события» подавлял всякие попытки помешать военным действиям. Он одобрял эти военные действия и руководил ими. И, наконец, Итагаки играл важную роль в развертывании движения за так называемую «независимость Маньчжурии» и в заговоре, имевшем целью создание марионеточного государства «Маньчжоу-Го» [75].

Японская версия инцидента 18 сентября 1931 года, послужившего предлогом для вторжения, приводилась в заявлении лейтенанта Суэмори Кавамото и звучала так:

«Вечером 18 сентября 1931 года, примерно в 10.30, я с шестью солдатами совершал обход своего участка и одновременно проводил учения у железной дороги несколько севернее Мукдена. Постепенно мы подошли с западной стороны Бэйдаина к отряду Лю Чжэго. Внезапно с расстояния около 700 метров с запада от китайских казарм раздался взрыв, и мы поняли, что железнодорожное полотно разрушено. Когда начали выяснять, как это случилось, около сотни китайских солдат, прятавшихся где-то поблизости, открыли по нам стрельбу… Мы залегли в гаоляне в 300-400 метрах к северу от взрыва. В этот момент послышался перестук колес приближавшегося Чаньчуньского экспресса. Чтобы предотвратить катастрофу, я приказал своим солдатам произвести несколько предупредительных выстрелов и таким образом сигнализировать машинисту, но, видимо, он не понял, в чем дело. Экспресс продолжал свой путь и, достигнув того места, где произошел взрыв, каким-то непостижимым образом проскочил поврежденный участок полотна, не сойдя с рельсов, и в конечном итоге прибыл вовремя в Мукден» [76].

Показания, данные Кавамото комиссии Лиги наций во главе с лордом Литтоном, на месте расследовавшей все подробности «Маньчжурского инцидента», достойны описаний известного героя хвастуна и враля барона Мюнхгаузена: «Поскольку был взорван один рельс, поезд на быстром ходу проскочил, удерживаясь на другом, неповрежденном рельсе, покачнулся было, но устоял и помчался дальше» [77]. И бесспорно они должны быть занесены в книгу рекордов Гинеса [78].

Впоследствии комиссией Литтона будет доказано, что взрыв железнодорожного полотна был осуществлен уже после того, как поезд прошел через этот участок железной дороги.

Как же развивались события после 18 сентября 1931 г.

В 8.20 утра 19 сентября 1931 г., действуя быстро и уверенно, что говорит о тщательной подготовке операции, две роты японских солдат якобы проводя тактические учения, выходят на полотно железной дороги в районе Мукдена. Их встречают выстрелы китайской полицейской охраны, которая, правда, уже через полчаса разбегается под натиском японцев. В 9.00 батарея японских тяжелых орудий открывает прицельный огонь по казармам китайского полицейского полка и бригады регулярных войск к северу от железнодорожного вокзала – около Бэйдаина. Китайский гарнизон, общей численностью более десяти тысяч человек, захвачен врасплох, сонным и безоружным. Одна часть его уничтожена, другая – спасается бегством. Японцы, числом около 500, а именно батальон подполковника Симамото, без особых потерь занимают казармы, забрасывая их ручными гранатами. Казармы сразу же сожжены вместе с телами убитых и раненых. Артиллерия продолжает вести огонь по аэродрому, поджигает ангары и несколько военных самолетов. Полковник Итагава звонит со станции Мукден в Люйшкнь (Порт-Артур) и докладывает генералу Хондзе о ходе операции. Генерал удовлетворен: «Да, наступление – это лучший вид обороны… В конце концов случилось то, что так или иначе должно было случиться».

К вечеру того же дня и Мукден, и все крупные города к северу от него и до южного берега реки Сунгари оказываются в руках японцев при минимальных потерях (двое убитых); бригада полковника Хасэбэ вступает в Чанчунь. Китайцы в беспорядке с большими потерями отступают на северный берег Сунгари.

Итак, в ночь на 19 сентября 1931 года в течение суток Квантунская армия, почти не встречая сопротивления, оккупировала все главные центры Южной Маньчжурии. А к концу года под японским контролем оказалась вся Маньчжурия.

В первые дни февраля 1932 г., четыре месяца спустя после событий в Мукдене, японские воинские части, захватившие уже Цицикар и все города севернее Сунгари, подходят к Харбину – центру Северной Маньчжурии, крупному транспортному узлу, где пересекаются линии железных дорог, идущие из России, Кореи, Китая и Маньчжурии. В Харбине к началу 30-х годов насчитывалось около 200 тыс. китайцев и 100 тыс. русских. К ним прибавилось около 100 тыс. беженцев из районов, захваченных японцами.

Вот как это событие выглядело в воспоминаниях современников.

4 февраля передовые части бригады генерала Хасэбе подходят к Интендантскому разъезду. К десяти часам утра 5 февраля все отчетливее слышна артиллерийская канонада и частые пулеметные очереди. Японская авиация кружит над бараками и с бреющего полета расстреливает невооруженных китайских солдат-инвалидов, пытающихся укрыться от пуль за ветхими постройками. Корпусной и Госпитальный городки заняты японцами. Первым врывается в город танк под № 106.

К полудню стрельба стихает. В половине третьего дня колонны японских мотоциклетчиков с колясками и установленными на них пулеметами въезжают в город с двух направлений. Мотоциклетные команды подходят к Соборной площади и отсюда растекаются по улицам Нового города и Пристани. За ними движется кавалерия, бронеавтомобили, пехота и, наконец, танки. По мере продвижения мотоциклетчиков по улицам, те немногие китайские полицейские, которые не покинули своих постов, разоружаются, и их места занимают японские солдаты.

Уже через несколько недель после прихода японцев в Харбин тысячи русских вынуждены бежать из Маньчжурии. Тысячи русских брошены в тюрьмы, сотни расстреляны или убиты. Сплошные конфискации имущества у русских, почти всегда сопровождающиеся арестами, тюремным заключением или смертной казнью, это становится повседневным делом… Особенно тяжелое положение у русских женщин, которых почти повсеместно пытаются насиловать японские солдаты. По всей Маньчжурии каждый японец, занимающий хоть мало-мальский заметный пост, обладает одной или даже двумя русскими наложницами. Молодых русских девушек заставляют прислуживать в японских домах. Плата – пять китайских долларов в месяц. При случае некоторых отправляют в Японию в качестве «подарка». Начинается массовый исход русских из Маньчжурии. По опубликованным в свое время данным, в 1934 г. в Маньчжурии насчитывалось 43 тыс. русских белоэмигрантов и около 30 тыс. советских граждан [79], подавляющее большинство которых вернулось в СССР в 1935 г. после продажи КВЖД Японии.

После оккупации японскими войсками Маньчжурии в 1931 году Г.М. Семенов был вызван к начальнику 2-го отдела штаба Квантунской армии полковнику Исимура. По воспоминаниям Семенова на процессе, тот заявил, что японский генеральный штаб разрабатывает план вторжения японской армии на территорию Советского Союза и отводит в этой операции большую роль белоэмигрантам. Он предложил Семенову готовить вооруженные силы из белоэмигрантов [80].

Семеновцы всячески подчеркивали свою преданность японской империи и ее сателлитам. 10 марта 1932 г., на следующий день после провозглашения Пу И верховным правителем Маньчжоу-Го, белоэмигрантская газета «Мукден», которая издавалась под редакцией одного из сподвижников Семенова – генерала Клерже, вышла под лозунгом «Да здравствует новая счастливая эра «Да-Тунь!», приветствуя «от всей души и с полной почтительностью и искренностью» нового верховного правителя.

После смерти генералов Хорвата и Дитерихса атаман Семенов претендовал на роль единоличного вождя контрреволюции на Дальнем Востоке. В эти годы, когда опасность возникновения японо-советской войны на Дальнем Востоке стала постоянным фактором, его имя не раз называлось в белоэмигрантских кругах. «Будучи лично связан с вдохновителями японских агрессивных планов – генералами Танака, Араки и др., Семенов по их заданию участвовал в разработке планов вооруженного нападения на Советский Союз и предназначался японцами в качестве главы т.н. буферного государства, если бы им удалось вторгнуться на территорию советского Дальнего Востока» [81]. Мы цитируем выдержку из обвинительного заключения, которое было предъявлено Семенову Военной коллегией Верховного суда СССР в 1945-1946 гг. (за преступления суд приговорил Г.М.Семенова к повешению). Эмигрантские источники только подтверждали сделанные в этом заключении оценки.

18 января 1932 г. японцы спровоцировали в Чапее (Чжабэе) – рабочем предместье Шанхая – столкновение с китайцами. Несмотря на то, что гоминьдановский мер Шанхая согласился удовлетворить японские требования, японское командование направило в Шанхай значительные военно-морские силы. В конце января 1932 г. Японские части заняли Чапей.

Японская попытка захватить Шанхай, цитадель иностранного капитала в Китае, встревожила правящие круги Англии и США. Лондонское правительство потребовало от японского правительства объяснения, но правительства Англии и США действовали порознь, адресуя каждое в отдельности японского правительству свои ноты протеста. Новая инициатива государственного секретаря США Стимсона добиться согласия английского правительства на присоединение к американскому протесту против нарушения Японией Вашингтонского договора девяти держав не увенчались успехом. Стимсон вынужден был даже апеллировать к общественному мнению, рассчитывая, что при помощи прессы правительству США удастся воздействовать на Англию и добиться от последней совместного демарша против Японии. Однако выступление Стимсона с осторожной критикой Англии, осуществленной в форме открытого письма на имя сенатора Бора, опубликованного в американской печати 24 февраля 1932 г. не изменило позиции английского правительства.

Японские захватчики продолжали безнаказанно свои атаки в Шанхае, и только самоотверженная борьба китайских рабочих Чапея, действовавших совместно с частями 78-й дивизии 19-й китайской армии, заставила их отказаться от попыток овладеть городом.

11. Верховный правитель Маньчжоу-Го

Потерпев поражение в Шанхае, Япония занялась укреплением своего военно-политического аппарата на оккупированной территории трех северо-восточных провинций Китая. Еще в ноябре 1931 г. Совету Лиги наций стало известно о «похищении» японцами свергнутого с престола бывшего китайского императора Пу И.

Пу И в своих воспоминаниях рассказывает, что накануне 18 сентября 1931 г., он только и думал о том, что скоро вновь станет императором. 30 сентября 1931 г. в Тяньцзине Пу И был приглашен в японские казармы, где ему вручили большой конверт, в котором находилось письмо от его дальнего родственника Си Ся, являвшегося начальником штаба у заместителя главнокомандующего Северо-Восточной армией Чжан Цзолиня и одновременно губернатором провинции Гирин (Цзилинь) [82]. Си Ся, воспользовавшись отсуствием своего начальника, сдал Гирин японским войскам без боя. В письме Си Ся просил Пу И, «не теряя времени, немедленно» вернуться в «колыбель своих предков»; с помощью японцев, писал он, «мы сначала получим Маньчжурию, а потом и Центральный Китай» [83]. Си Ся сообщал, что, как только Пу И вернется в Шэньян, Гирин сразу объявит о восстановлении цинской монархии.

В день получения письма от Си Ся японцы предложили Пу И перебраться на Северо-Восток.

2 ноября ночью Пу И посетил начальник разведки в Шэньяне японский полковник Доихара [84], предложив Пу И выехать в Шэньян и встать во главе «нового» государства в Маньчжурии.

Во время разговора, состоявшегося между Пу И и Доихара, Пу И спросил: «Каким будет новое государство?». Доихара ответил: «Я уже сказал, что это будет независимое, суверенное государство, в котором хозяином станет император Сюаньтун (то есть Пу И – В.У .)».

« – Я спрашиваю не об этом. Я хочу знать, будет ли это республика или монархия?

– Этот вопрос можно решить по приезде в Шэньян.

– Нет! – решительно возразил я. – Если реставрация осуществится, то я поеду; если же нет – то остаюсь здесь.

Он улыбнулся и, не меняя тона, сказал:

– Конечно, монархия. Никаких сомнений на этот счет быть не может.

– Если монархия, то поеду!» – воскликнул Пу И.

Тогда прошу, ваше величество, выехать как можно скорее и во что бы то ни стало до 16 числа прибыть в Маньчжурию. После приезда в Шэньян мы подробно обсудим все планы [85].

10 ноября 1931 г. Пу И бежал из Тяньцзиня, спрятавшись в багажнике гоночной машины. Шофер оказался не очень опытным, и когда гоночная машина выезжала из ворот Тихого сада, она врезалась в телеграфный столб, Пу И сильно ударился головой о крышку багажника, затем машина понеслась дальше, подпрыгивая на ухабах, ее сопровождала другая, в которой сидел Есида. Машина остановилась у условленного места у ресторана, Есида выйдя из своей машины, подошел и открыл багажник спортивной машины, где сидел Пу И, и помог ему выбраться оттуда. Они зашли в ресторан, где их уже ожидал японский офицер – капитан Магата. Он снабдил Пу И японской военной шинелью и фуражкой, в которую должен был быстро переодеться беглец.

Затем они в двух машинах – спортивной и японской военной – помчались по набережной реки Байхэ прямо в порт. Там их ждал небольшой пароходик с погашенными огнями «Хидзияма мару», который принадлежал транспортному отделу японского штаба. В виду перевозки «особого» груза на палубе были навалены мешки с песком и установлены стальные листы брони. На борту находилось около десятка японских солдат, на которых было возложена охрана императора. На этом пароходике была спрятана большая бочка с бензином, о которой Пу И ничего не знал, хотя сидел от нее в трех метрах. Предполагалось, что, если побег не удастся, и корабль начнут преследовать китайские войска, японские солдаты подожгут пароход. В полночь они добрались до устья реки Дагу, туда должно было по плану прийти японское торговое судно «Авадзи мару» и взять на борт императора. Наконец, утром 13 ноября пароход «Авадзи мару» с Пу И причалил в порту горда Инкоу провинции Ляонин. Такова история «похищения» Пу И японцами.

В Инкоу, сошедшего на берег Пу И, встречало несколько японцев. Среди них был некий Амакасу Масахико. Он был в Японии известен тем, что после землетрясения в Японии в 1923 г., когда, воспользовавшись паникой среди населения, японское военное ведомство совершило убийства многих прогрессивных деятелей и действия военных властей стали известны широкой общественности, власти вынуждены были под давлением общественного мнения в качестве козла отпущения привлечь капитана японской жандармерии Амакасу Масахико к суду. Военный трибунал приговорил его тогда к пожизненной каторге. Однако вскоре он был амнистирован и послан во Францию «учиться». Там он якобы изучал живопись и музыку. Через несколько лет этот «художник» вернулся Японию, и его сразу же направили работать по своей «профессии» – на службу в разведку Квантунской армии. И вот этот вежливый близорукий «художник» в очках с тонкой оправой встретил Пу И в порту. Императору было предложено сесть в ожидавший экипаж, который отвез его на железнодорожную станцию. Затем около часа беглец ехал в поезде, потом вновь в экипаже, наконец, он добрался до курортного района горячих источников Танганцзы. Пу И без широкой огласки поселили в самой лучшей комнате на втором этаже великолепно меблированного отеля в японском стиле «Дуйнуйгэ», принадлежавшего японской железнодорожной компании Южно-Маньчжурской железной дороги «Мантэцу», где обычно селились лишь японские офицеры, высшие служащие Южно-Маньчжурской железной дороги и высокопоставленные китайские сановники. Временно его не только не выпускали погулять на улицу, но даже запретили спускаться на первый этаж. «В то время я еще не знал, что японцы весьма обеспокоены сложившимся положением, – вспоминал Пу И. – На международной арене Япония оказалась в изоляции, а внутри страны еще не существовало единого мнения, какую форму правления избрать для новой колонии. В связи с этим Квантунская армия, конечно, не могла разрешить мне сразу выйти на сцену. Я только почувствовал, что японцы относятся ко мне уже не с таким уважением, как в Тяньцзине. Да и Каесисуми уже был не тот, что раньше. Так в ожидании неприятностей я провел целую неделю. Вдруг мне позвонил Итагаки и пригласил в Люйшунь (Порт-Артур –В.У.) » [86]. В тот же день вечером Пу И сел в поезд на Люйшунь и на следующее утро был в городе. Там он остановился на втором этаже известной в городе гостинице «Ямато». В это время жена Пу И Вань Жун также решила из Тяньцзиня перебраться в Люйшунь, но когда ей передали приказ японцев, запрещающий трогаться с места, она решив, что с Пу И что-то случилось, закатила грандиозную истерику, после чего ей разрешили выехать к мужу. Однако ей не разрешили жить в отеле «Ямато», и только когда через месяц руководство Квантунской армии переселило Пу И в частный дом, ей и двум сестрам императора разрешили поселиться вместе с ним.

В значительной изоляции Пу И прожил в Люйшуне три месяца. Его волновало то, что японцы до сего дня не определили, какой строй будет в новом государстве: монархический или республиканский. В это время он впал в мистику, часто обращаясь к китайской книжке «Искусство предвидеть будущее», привезенной из Тяньцзиня, гадал на монетах, ниспрашивая советы у духов.

9 февраля 1932 года, на второй день после дня рождения Пу И, пришло сообщение: Административный совет Северо-Востока принимает решение учредить в Маньчжурии республику.

18 февраля один из членов этого совета по указке японца Итагаки объявил о принятии решения о создании республики, вслед за этим была опубликована «Декларация независимости Маньчжурии и Монголии». В ней говорилось:

«Несколько месяцев пролетели как миг со дня возникновения инцидента на Северо-Востоке. Народ всегда стремился иметь над собой власть, как жаждущий утолить свою жажду. В настоящее время, в период крупных преобразований, стремление народа к возрождению становится особенно искренним. …Создан новый орган власти, состоящий из высших руководителей каждой провинции Особого района Восточных провинций и Монголии, с присвоением ему названия «Северо-Восточный Административный комитет». О создании этого Комитета было оповещено повсеместно. Этим всякая связь с правительством Чжан Сюэляна была прервана, и Северо-Восточные провинции приобрели полную независимость.

Деспотическая власть уже уничтожена, кончено кровопролитие. Народ пережил времена тяжких испытаний, когда никто не был уверен в сохранении своей жизни. Но не обсохли еще слезы пережитых горьких страданий и не искоренены еще окончательно остатки сил узурпаторской власти, которая подобна когтям хищного зверя. Необходима полная ликвидация этих сил, чтобы предотвратить всякую возможность их воскрешения и распространения.

В священных книгах говорится: «Королева расточает милости, а король оберегает народ».

Создание власти, ставящей своей целью благое управление и стремящееся обеспечить спокойствие и благосостояние возродившемуся народу, и является первой задачей Административного Комитета» [87]. В заключительной части документа призывали всех соотечественников оказывать содействие и помощь Административному Комитету.

Когда эти новости дошли до императора, он был вне себя. «Всем сердцем возненавидел я Доихара и Итагаки, – вспоминал Пу И.– В тот день я, словно сумасшедший, бросив книгу «Искусство предвидеть будущее» на ковер, метался по гостиной бывшего великого князя Су и курил одну папиросу за другой. Я вспомнил Тихий сад и вдруг подумал, что если не стану императором, то лучше бы мне просто жить спокойной жизнью человека, устранившегося от дел. Продав часть драгоценностей и картин, я мог бы выехать за границу и жить там в свое удовольствие» [88].

Затем Пу И решил высказать в письменной форме командованию Квантунской армии те мысли и доводы, которые возникли у него в голове, доказывающие необходимость сохранения наследственной императорской власти. И если японское военное командование не поддержит его, то сразу же вернуться в Тяньцзинь. Они сводились к 12 пунктам (четыре последних добавил один из его приближенных):

«1. Мы не можем отказаться от наследственной императорской власти из уважения к пятитысячелетним моральным устоям Восточной Азии.

2. Поддерживая высокую нравственность, прежде всего необходимо подумать об основах взаимоотношений между людьми, а для этого необходима наследственная императорская власть.

3. При управлении государством необходимо, чтобы народ был полон веры и уважения, а для этого необходима наследственная императорская власть.

4. Китай и Япония являются дружественными братскими державами. Если мы хотим жить в мире и добиться общей славы, то должны уважать прочно сложившиеся нравственные устои, с тем чтобы народы наших стран воспитывались в духе равноправия, а для этого необходима наследственная императорская власть.

5. Китай уже более 20 лет терпит вред, причиняемый ему демократической системой правления. За исключением ничтожной кучки эгоистов, огромное большинство народа ненавидит республику и полно любви к нашей династии, поэтому необходима наследственная императорская власть.

6.Маньчжуры и монголы издавна привыкли сохранять свои обычаи, и, чтобы добиться их доверия и уважения, необходима наследственная императорская власть.

7. Республиканская система с каждым днем приходит все в больший упадок, к этому нужно добавить растущую с каждым днем безработицу – все это причиняет японской империи огромные тревоги; если Китай добьется восстановления императорской системы правления, то это будет огромным благодеянием для наших народов как в умственном, так и в моральном отношениях, а для этого необходима наследственная императорская власть.

8. Великая династия Цин существовала в Китае более 200 лет, до этого она более 100 лет правила в Маньчжурии; в целях сохранения обычаев народа, успокоения людских сердец, умиротворения нашей земли, сохранения духа жителей Востока, восстановления императорской власти, укрепления императорских традиций как Вашей, так и нашей страны необходима наследственная императорская власть.

9. Расцвет Вашей страны приходится на царствование императора Мэйдзи. Его наставления и указы, обращенные к народу, направлены на воспитание у народа нравственности и преданности. Император Мэйдзи стоял за то, чтобы в науке использовались достижения Европы и Америки, а в качестве реальных устоев брал за образец Конфуция и Мэнцзы; он сохранял дух древнейших времен, царивших на Востоке, чтобы избежать тлетворного влияния европейских пороков; поэтому он добился того, что весь народ полюбил и стал уважать своих наставников и старших, которых они охраняют как зеницу ока. Все это заслуживает огромного уважения. Чтобы следовать по пути императора Мэйдзи, необходима наследственная императорская власть.

10. Все монгольские князья наследуют старые титулы. При введении же республиканской системы их титулы придется отменить, что вызовет среди них брожение, и не будет никакой возможности управлять ими. Поэтому нельзя обойтись без наследственной императорской власти.

11. Ваше государство оказывает поддержку и помощь трем Северо-Восточным провинциям, оно заботиться о счастье тридцатимиллионного народа, что заслуживает благодарности и уважения. Мы хотим лишь, чтобы Ваше внимание распространялось не только на население трех Северо-Восточных провинций; нашим искренним желанием является, чтобы Вы использовали Северо-Восточные провинции как основу к завоеванию сердец народа всей нашей страны и тем самым спасению его от бедствий и лишений. Что же касается общей судьбы, общего расцвета Восточной Азии, то с этим полностью связаны интересы девяностомиллионного народа Вашей империи. У нас не может быть различия и в формах правления. В целях развития обеих стран необходима наследственная императорская власть.

12. После событий года синьхай, когда я удалился от власти и стал жить среди народа, прошло уже двадцать лет. Я совершенно не думаю о личном почете и уважении, все мои помыслы направлены на спасение народа. Если появится кто-то, кто возьмет на себя эту миссию и справедливым путем изменит нашу несчастную судьбу, я, как простой человек, выражаю на это свое полное желание и согласие. Если же мне самому придется взяться за осуществление этой миссии, то уже невозможно будет восполнить урон, нанесенный двадцатилетним республиканским правлением. Если я не получу законного звания императора, то фактически не смогу пользоваться правом распоряжаться людьми и поэтому независимое государство не будет создано. Один титул без реальной власти вызовет лишь множество затруднений, не окажет никакой помощи народу и лишь увеличит его страдания, что совершенно расходится с моими намерениями. Тогда моя вина еще более усугубится, с чем я ни в коем случае не могу согласиться. Двадцать лет, в течение которых я не находился у власти, прервали мои связи с обществом, и если в один прекрасный день я снова начну управлять страной и народом, то кем бы я ни стал – президентом или императором, – я буду целиком и полностью удовлетворен. Все мои намерения направлены лишь на благо народа, на благо страны, на благо наших обеих держав, на благо общего положения в Восточной Азии. В этом нет никаких эгоистических, корыстных интересов, поэтому необходима наследственная императорская власть» [89].

Этот документ вместе с несколькими драгоценностями, предназначенными в подарок Итагаки, Пу И попросил своего приближенного Чжан Сяосюя передать японцу, который устраивал совещание в Шэньяне. Однако, как выяснилось позднее, тот даже не удосужился сделать это, так как рассчитывал от японцев получить хороший пост в будущем новом государстве. Он еще в беседе с Итагаки заверил последнего, что императора Пу И он берет на себя. Император как лист белой бумаги и японские военные могут на этом листе рисовать все, что захотят.

Во второй половине дня 23 февраля 1932 года состоялась встреча Пу И с Итагаки. Последний поблагодарил императора за подарки и затем пояснил, что приехал по приказу командующего Квантунской армией Хондзе с докладом по вопросу создания нового государства на территории Маньчжурии. «Народ в Маньчжурии не поддерживает жесткий режим Чжан Сюэляна, – начал Итагаки неторопливо и тихим голосом рассказ о плане создания нового государства, – японские права и привилегии не имеют никаких гарантий… Японская армия желает искренне помочь маньчжурам установить добродетельное правление и создать рай. …Это новое государство получит название Маньчжоу-Го. Столица его – город Чанчунь, который с этим пор будет называться Синьцзин – новая столица. В состав государства войдут пять главных национальностей: маньчжуры, монголы, ханьцы, японцы и корейцы. Японцы, живущие в Маньчжурии в течение многих десятилетий, отдают свои силы и способности; поэтому их юридическое и политическое положение, естественно, должно быть такое же, как и других национальностей. Например, они могут, как и другие, служить чиновниками в новом государстве» [90].

Итагаки вытащил из портфеля Декларацию маньчжурского и монгольского народов, а также пятицветный флаг Маньчжоу-Го и положил на стол перед Пу И. Пу И больше всего интересовал вопрос о характере будущего государства: будет это монархия или республика? Он настаивал на монархии, но японец сказал, что административный совет принял решение и поддерживает кандидатуру Пу И на пост главы нового государства, то есть верховного правителя. «Я очень благодарен за большую помощь вашего государства; по всем другим вопросам мы можем договориться, но режим верховного правителя я принять не могу, – возбужденно и запальчиво отвечал Пу И на предложение Итагаки. – Императорский титул достался мне от предков; если я отменю его, то поступлю нечестно и непочтительно по отношению к ним». – «Так называемый режим верховного правителя – это лишь переходный период, – услышал он в ответ. – Я уверен, что, когда будет образован парламент, он обязательно примет конституцию о восстановлении императорской системы. Поэтому в настоящее время такой «режим» можно рассматривать как переходный период» [91]. Пу И трижды повторил свои двенадцать пунктов о необходимости наследственной власти, составленные раньше, доказывая, что отказаться от них он не может. Итагаки настаивал на своем, их разговор продолжался больше трех часов. Наконец японец спокойно начал собирать свой портфель, давая понять, что беседа закончена и посоветовав своему оппоненту как следует подумать до завтра. В тот день вечером Пу И дал банкет в гостинице «Ямато» в честь Итагаки. На банкете, который закончился в 10 часов вечера, он внимательно следил за настроением Итагаки. Однако лицо последнего было совершенно бесстрастным, он много пил, с радостью присоединялся к каждому тосту, ни разу не напомнив о споре, возникшем несколькими часами раньше. На следующее утро японец пригласил к себе помощников Пу И и просил их передать своему господину, что требования японского военного ведомства не изменились. Если Пу И их не примет, его поведение будет сочтено как явно враждебное и по отношению к нему будут приняты меры, как к врагу.

Этими словами Пу И был страшно напуган, у него подкосились ноги и он упал на диван, долго не мог выговорить ни слова. Один из его советников, успокаивая императора, сказал, что, как гласит китайская пословица, «не войдя в логово тигра, не добудешь и тигренка». Что надо разбираться в сложившейся обстановке, что они находятся теперь в руках японцев, и не стоит нарываться на неприятности, и ни в коем случае нельзя сейчас порывать с японцами. Следует действовать гибко и обдуманно в зависимости от обстоятельств, лучше используя замысел противника. Другие в окружении Пу И также настаивали на том, что не следует порывать с японцами, так как они поступят так, как говорят. Следует временно на один год согласиться с японским военным ведомством, но если через год императорская власть не будет восстановлена можно отказаться от звания правителя. На этом и порешили, послав гонца к Итагаки. Вскоре гонец вернулся и заявил, что Итагаки согласен и сегодня вечером устроит маленький банкет в честь будущего правителя. Вечером Итагаки на банкет пригласил для гостей японских проституток, все пили вино и веселились. Японец не скрывал своего удовольствия, много пил, угощал вином Пу И, желая «успешного будущего исполнения всех его желаний».

«Таким образом, – писал Пу И позже, живя в КНР, – я из-за своей бесхарактерности, а также потому, что мечтал о реставрации трона, открыто вступил на этот подлый и низменный путь, стал главным предателем своей родины, фиговым листком для кровавых правителей. Под прикрытием этого фигового листка с 23 февраля 1932 года Северо-Восток нашей родины полностью превратился в колонию и для тридцати миллионов соотечественников началась жизнь, полная бедствий и страданий» [92].

29 февраля 1932 года так называемая Всеманьчжурская ассамблея по указанию четвертого отдела Квантунской армии в Шэньяне приняла «Декларацию о независимости нового Монголо-Маньчжурского государства».

В ней говорилось: «Маньчжурия и Монголия начинают новую жизнь. В древние времена Маньчжурия и Монголия не раз были аннексированы и разъединены, но теперь природная связь восстановлена.

Эти земли обладают колоссальными природными богатствами, и народы, здесь живущие, отличаются прямодушием и простотой нравов.

С течением лет народонаселение Маньчжурии и Монголии увеличилось и параллельно этому – растет и крепнет народное хозяйство, увеличиваются рынки сбыта сырья и пушнины.

В 1911 году в Китае произошла революция. С первого же момента по образовании республики, деспотическая военщина захватила Три восточных провинции.

Военные тираны около двадцати лет преступно попирали международное и государственное право, демонстрируя на весь мир исключительную жадность, откровенный грабеж населения и отвратительный разврат.

Все это болезненно отзывалось на народных массах.

В результате дикого управления государством, край сделался ареной экономического кризиса. Торговля и промышленность пришли в застой.

Тираны часто выступали за пределы Великой стены и этим вызывали междоусобные кровопролития. В конце концов, горе-правители потеряли всякий авторитет и вызвали ненависть всех соседних государств.

Преступно попирая народные права, они взялись и за преследование иностранцев. Весь край наполнился бандитскими шайками, которые, не встречая отпора со стороны властей, открыто грабили мирное население, опустошая села и деревни.

Вследствие этого росло народное недовольство, росли кадры голодных, но власти продолжали прежнюю самоубийственную политику.

Теперь тридцатимиллионное население Маньчжурии и Монголии, задыхавшееся при старых тиранах, может, наконец, вздохнуть свободно.

Новое государство открывает перед ним широкие двери и светлую новую жизнь.

К великому счастью 30-ти миллионов, рука соседней державы ликвидировала варварскую военщину, освободила измученный край от тиранов. Заря новой жизни призывает все народы Маньчжурии и Монголии пробудиться от сна и начать стройку новой жизни во имя лучезарного будущего.

Когда мы вспоминаем, что было внутри Китая и на его окраинах раньше, с момента революции до самых последних дней. Перед нами встают картины междоусобных войн, созданных беспринципными военными партиями, не имевшими ничего общего с народными массами, от имени которых они выступали.

Эти партии заботились лишь о своем частичном благе, и разве можно назвать их «национальными»? Конечно, нет, т.к. государственная власть в руках гоминьдана была синекурой диктаторов-сребролюбцев и бездельников.

Гегемония военных группировок довела страну до того, что в Китае было невозможно даже установление более или менее определенных территориальных границ.

Богатая страна дошла до нищеты. Все чаще в памяти народной стала воскресать эпоха счастливой жизни во времена династии «Дацин», а также династии трех императоров Таку.

Как доктора являются врагами болезни, так и мы, новое правительство, являемся ярыми врагами коммунизма, к которому неизбежно привели бы страну все старые военные группировки.

Несколько месяцев тому назад мы начали устраивать совещания по созданию здесь правого государства. Для этой цели мы пригласили представителей Мукдена, Гирина, Цицикара, Жехэ и монгольских хошунов. На всех этих собраниях мы вынесли единодушно следующие заключения:

Основываясь на том, что Маньчжурия и Монголия раньше были независимыми государствами, мы теперь решили создать мощное независимое государство «Маньчжоу-Го» из двух этих составных частей.

В настоящей декларации мы доводим до всеобщего сведения пока самые главные принципы нашей работы, о чем и ставим в известность иностранные государства.

Фундаментом будущего правления будет исключительно справедливость, исходящая из высших моральных норм.

Новое правительство будет опираться на широкие народные массы, а не на эгоистические интересы правителей.

Все граждане нового государства будут иметь равные права; всякие привилегии – личные, классовые и национальные – отменяются.

Кроме коренных жителей ханьского, маньчжурского и монгольского племен, все другие народности, как ниппонцы (так тогда именовались японцы – В.У.), корейцы, русские и другие будут пользоваться в нашей стране всеми правами.

Ликвидировав темное прошлое, правительство реформирует законы, поощряя автономию уездов, развивая промышленность и сельское хозяйство, оказывая содействие в деле разработки естественных богатств.

Первоочередными задачами новой власти почитаются также реформа полицейского аппарата и непримиримая борьба с бандитизмом и коммунизмом.

Будут приложены все усилия для развития просвещения широких народных масс.

Особое покровительство получат в номов государстве религии, глумление над которыми будет рассматриваться как тяжелое преступление.

Все национальности, входящие в государство Маньчжоу-Го, получат возможности, подобно восходящему солнцу, сиять своим примерным поведением и создавать нетускнеющую славу Восточной Азии.

Во внешней политике будут также чистота и справедливость; будут признаны все долги старых властей. Те, кто пожелают вложить свои капиталы в торговлю и промышленность нового Государства, радушно будут приняты нами, согласно политике открытых дверей.

Вышеуказанная декларация является важной основой устройства нового государства. Начиная со дня ее правления, вся ответственность ложится на новое правительство.

Мы берем на себя заботы о 30-тимиллионном населении и клянемся, что выполним свой долг.

Издано 1-го марта 1932 года.

Правительство государства Маньчжоу-Го» [93].

Пу И назначался верховным правителем нового государства.

Далее по намеченному японскому сценарию следовало разыграть небольшой спектакль в двух действиях. Как сообщили Пу И – делегаты ассамблеи прибудут в Люйшунь просить его вступить на эту должность. Он должен к этому времени подготовить ответную речь. Таких речей должно быть две. Первая должна содержать отказ, а вторая – согласие, которое он должен был дать, когда делегаты ассамблеи обратятся со своей просьбой вторично.

1 марта 1932 года ожидаемые 11 делегатов прибыли в Люйшунь и встретились с Пу И. Начался спектакль, который длился двадцать минут. Делегаты, в соответствии с написанным сценарием и текстом краткой речи, усиленно «уговаривали» Пу И, а он всячески «отказывался». Второй акт спектакля прошел 5 марта, когда уже 29 делегатов по написанному сценарию прибыли, чтобы вторично обратиться к Пу И с «просьбой». На этот раз их миссия удалась. «Не смею отказаться от большой ответственности, которую налагает на меня ваше доверие, – заявил Пу И. – После глубокого размышления я понял, что не должен разочаровывать надежды народа… Постараюсь приложить все свои способности и буду выполнять функции верховного правительства в течение одного года. Если недостатков будет слишком много, то через год удалюсь от дел. Если же в течение года будет выработана конституция и установлена форма управления государством в соответствии с тем, как я это себе представляю, я снова подумаю, взвешу свои силы и буду решать, как поступить дальше» [94].

1 марта 1932 г. японский кабинет единогласно принимает решение о создании на оккупированной маньчжурской территории нового государства – Маньчжоу-Го. Во главе этого марионеточного государства японцы ставят последнего императора Цинской династии Пу И. Резиденцией Пу И и столицей нового государства становится Синьцзин («Новая столица»), бывший город Чанчунь. Меняется и административное деление: вместо трех крупных провинций: – Хэйлунцзян, Гирин, Фэнтянь – образовано 12 карликовых.

Через неделю 8 марта 1932 года Пу И вместе с женой Вань Жун, на поезде приехал в Чанчунь. Не успел поезд еще подойти к платформе вокзала, как на перроне раздались звуки военного оркестра. В окружении своей свиты, где были также японцы Амакасу и Каеисуми, Пу И вышел из вагона поезда. «Повсюду виднелись отряды японских жандармов и разноцветные ряды встречающих, – вспоминал он позднее. – Среди последних находились люди в длинных халатах, в куртках, в европейских костюмах и в японской одежде. В руках у них были флажки. Все это очень меня тронуло. Наконец я увидел то, о чем мечтал еще на пристани в Инкоу. Си Ся, указав на флаг с желтым драконом, видневшимся среди множества других флагов с изображением восходящего солнца, сказал: – Это все маньчжуры, они ждали ваше величество двадцать лет.

На глаза мои навернулись слезы, и я понял, что мне есть на что надеяться».

Флаг с изображением дракона и оркестр на железнодорожном вокзале Чанчуня, многолюдная церемония торжества по случаю вступления Пу И в должность Верховного правителя, приветственные речи – все это, как мы видим, произвело на Пу И глубокое впечатление.

«Если сработаться с японцами, – подумал он, – то, возможно, они поддержат меня и восстановят мой императорский титул. Раз я теперь глава государства, мне легче будет разговаривать с японцами. Когда у меня появится капитал» [95]. Должность Верховного правителя Пу И рассматривал как ступень к переходу на «императорский трон».

Он считал, что должен «успешно преодолеть эту ступень» и благополучно занять «трон». Через несколько дней он высказал новые, пришедшие в его голову идеи своим китайским советникам, как «два клятвенных обещания и одно желание», которые он должен реализовать и после этого «спокойно умереть». Первое – Пу И будет стараться исправлять все свои прежние недостатки, особенно лень и легкомыслие. Второе – он готов мириться со всеми невзгодами и клятвенно обещал не останавливаться, пока не восстановит великие деяния предков. Третье – он просил небесного владыку ниспослать ему сына, чтобы продолжить род и дела великой династии Цин [96].

На следующий день 9 марта в наскоро подготовленном приемном зале была проведена официальная церемония вступления в должность Пу И. На этой церемонии с японской стороны присутствовали – директор Южно-Маньчжурской железной дороги Утида, командующий Квантунской армией Хондзе, начальник штаба Квантунской армии Миякэ, государственный советник Итагаки и другие важные лица, с китайской – ближайшее окружение Пу И, старые цинские сановники и некоторые монгольские князья, бывшие деятели фэнтяньской группировки милитаристов, юрист, оформлявший развод Пу И в Тяньнцзине. Верховный правитель Маньчжоу-Го был одет в европейский парадный костюм.

Под взглядом высоких японских должностных лиц «основатели нации» трижды по этикету поклонились Пу И, и тот ответил им одним поклоном. Затем «делегаты» от «имени народа Маньчжурии» преподнесли Пу И печать верховного правителя, завернутую в желтый шелк.

Затем от имени Верховного правителя была зачитана Декларация Верховного правителя по случаю основания государства» следующего содержания:

«Человечеству надлежит почитать нравственные начала. Признавать неравенство различных народов – значит угнетать других чтобы возвеличивать самих себя, и тем самым нарушая принципы морали вплоть до их полного попрания. Человечеству надлежит уважать принципы благожелательности и миролюбия, между тем как международная вражда направлена к причинению вреда другим и извлечению выгод для себя; тем самым принцип благожелательности и миролюбия нарушаются до их полного попрания.

Ныне создалось новое государство. Основой этого государства являются нравственность, благожелательность и миролюбие. Мы уничтожим различия между народами, не допустим международных столкновений. Пусть все увидят на деле осуществление приводящего к земному благополучию принципа справедливости Ван-Дао.

Сим призываю всех верноподданных совместно с Нами пойти по этому пути» [97].

После официального торжества состоялся прием иностранных гостей, на котором выступил с приветствием директор ЮМЖД Утида и с ответную речь Верховного правителя зачитал один из китайских сановников. После этого все вышли во двор на подъем флага республики Маньчжоу-Го и для фотографирования. Под конец был дан торжественный банкет.

Спустя примерно месяц после этих событий резиденция «верховного правителя» переехала в заново переоборудованное помещение – бывшее здание управления Гирин-Хэйлунцзянской соляной компании. Пу И дал называние некоторым помещениям и кабинетам, свой кабинет он назвал «кабинетом служения народу».

Итак в Маньчжурии было образовано «новое» государство – Маньчжоу-Го во главе с Пу И, целиком находившимся в руках японцев и их ставленников.

28 апреля 1932 г. начавшая выходить в Синьцзине на японском языке «Ежедневная маньчжурская газета» («Мансю нити-нити») писала в передовой статье: «1312 тысяч кв. км территории, простирающейся с севера на юг на 1700 км и с востока на запад на 1400 км, представляют собой широчайшее поле деятельности для освобожденного 30-миллионного маньчжурского населения. Согретое восходящим солнцем империи Ямато, оно начинает перелистывать страницы истории своего свободного развития, и ему более не угрожает ни колониальная экспансия Запада, ни коммунистическая агрессия со стороны СССР или агентов Коминтерна из Пекина или Нанкина».

13 марта 1932 г. министр иностранных дел Маньчжоу-Го послал в адрес М.М.Литвинова телеграмму, в которой извещал о создании маньчжурского государства, заявлял о признании этим государством международных обязательств Китайской Республики и предлагал установить «формальные дипломатические отношения». Однако прямого ответа на данное предложение Москва не дала. 23 марта 1932 г. чиновник советского генконсульства в Харбине посетил начальника дипломатического отделения в этом городе только для того, чтобы сообщить о получении этой телеграммы Кремлем [98].С точки зрения международного права существование консульских отношений, по мнению историка-китаеведа Р.А.Мировицкой, вовсе не означает дипломатического признания того или иного государственного образования. В 1933 г. японское правительство и маньчжурские власти вновь подняли перед советским правительством вопрос об обмене послами между Маньчжоу-Го и СССР, Советский Союз вновь ответил отказом [99]. Однако это не мешало Москве поддерживать фактически дипломатические отношения с Маньчжоу-Го. Так, Советский Союз разрешил маньчжурским властям открыть пять консульств, в том числе и в Москве. Столько же существовало советских консульств в Маньчжурии. НКИД вполне логично объяснял этот шаг «практической необходимостью поддерживать фактические отношения с той властью, которая существует в настоящее время в Маньчжурии, где имеется наша дорога, где мы имеем десятки тысяч наших граждан, где мы имеем 5 наших консульств и где, кроме власти Маньчжоу-Го, нет никакой другой, с кем можно было бы разговаривать и вести дела» [100].

Хорошо известно, что в Китае издревле среди распространенных самых разнообразных форм культа, особое значение в народе имел культ предков, который обозначал обожествление и почитание общего предка рода или семьи по мужской линии. Иными словами, культ предков, который должен был особо почитаться, – это вера в самостоятельное существование духа покойного.

Потомки умершего всегда считали, что его дух постоянно сохраняет связь с ними и влияет на их жизнь. А раз это так, ему следует регулярно помогать, снабжать всем необходимым: жильем, пищей, одеждой, предметами первой необходимости и т.п. Все это «доставлялось» духам предков путем жертвоприношений.

Строго соблюдая сложный ритуал почитания духов предков, потомки рассчитывали на их помощь в самых различных земных делах. Они просили покойников продлить жизнь членов семьи, дать счастье и благополучие всему роду. В то же время потомок при церемонии поклонения предкам должен был раз в год как бы отчитаться перед своими родителями за содеянное и доложить о своих будущих планах.

26 июня 1932 г. Пу И как раз и совершил такую церемонию, поклонившись предкам и произнеся при жертвоприношении следующие слова:

«Тяжело в течение 20 лет взирать на бедствия, испытываемые народом, и быть бессильным ему помочь. Сейчас, когда народ трех Северо-Восточных провинций оказывает мне поддержку и дружественная держава помогает мне, обстановка в стане вынуждает меня принять на себя ответственность и выступить на защиту государства. Приступая к какому-либо делу, нельзя заранее знать, будет оно удачно или нет.

Но я помню приметы государей, которым пришлось в прошлом приходилось восстанавливать свой трон. Например, цзиньский князь Вэнь-гун нанес поражение циньскому князю Му-гуну, ханьский император Гуан У-ди сверг императора Гэн-ши, основатель государства Шу одержал победу над Лю Бяо и Юань-шао, основатель минской династии разбил Хань Линьэра. Всем им, чтобы выполнить свою великую миссию, приходилось прибегать к внешней помощи. Сейчас я, покрытый позором, желаю взять на себя большую ответственность и продолжать великое дело, с какими бы трудностями оно не было связано. Я хочу отдать все свои силы тому, чтобы непременно спасти народ, и буду действовать весьма осторожно.

Перед могилами предков я искренне говорю о своих желаниях и прошу у них защиты и помощи» [101].

В июне 1932 г. нижняя палата японского парламента на своем заседании единогласно приняла резолюцию о немедленном признании Маньчжоу-Го. Было также решено учредить в Маньчжурии должность посла, в задачи которого входили бы координация деятельности там всех японских учреждений, а также командование Квантунской армией [102].

Пред тем, как де-юре признать Маньчжоу-Го в Токио 15 сентября 1932 г. собралось на заседание японское правительство, которому Штабом Квантунской армии, обосновавшимся в Синьцзине, был подготовлен и издан специальный справочник «Маньчжоу-Го». Любой член правительства из справочника мог узнать о природных богатствах Маньчжурии. Запасы железной руды оценивались в 5 млрд. т, угля – 20-30 млрд.т, древесины – 100 млрд. куб.м, нефтяных сланцев – свыше 7 млрд.т, имелись значительные запасы руд цветных металлов, а сельское хозяйство позволяло собирать ежегодный урожай зерновых порядка 18-20 млн.т. [103] Правление ЮМЖД подготовило и опубликовало приложение к справочнику, в котором давалось краткое описание уже существующих промышленных центров в Аньшане, Фушуне, Мукдене. И Японское руководство надеялось в скором времени попользоваться этими богатствами Маньчжурии. (На долю Японии уже в начале 30-х годов приходилось 39% маньчжурского экспорта и 41% импорта, а в конце десятилетия – соответственно 65; и 85%) [104].

Именно познакомившись с этими данными 15 сентября 1932 года японское правительство признало Маньчжоу-Го де-юре.

Еще до признания Маньчжоу-Го де-юре в Токио была разработана первоначальная схема его государственного устройства, создававшая видимость самостоятельности. Формально вся полнота власти в стране сосредоточивалась в руках верховного правителя, а затем «императора» Пу И. Он же был объявлен главнокомандующим «национальных вооруженных сил». «Государственный совет» то есть правительство, состоял из министров, назначаемых Пу И после одобрения их кандидатур японцами. Президентом «Государственного совета» был назначен Чжан Цзинхуй, сотрудничавший многие годы с Чжан Цзолинем в интересах японского империализма. Таким же образом назначались начальники управлений и департаментов.

В действительности же вся власть принадлежала чрезвычайному и полномочному послу Японии в Маньчжоу-Го, он же по совместительству главнокомандующий Квантунской армии. Ему подчинялись все японские офицеры-советники в армии Маньчжоу-Го, а как послу – все японцы, занимающие любые должности в аппарате правительства и местных провинциальных органах власти. При посольстве Японии был создан департамент «общих дел», который контролировал деятельность всех министров и начальников департаментов правительства. Начальник этого департамента, японец, собирал так называемые координационные совещания вице-министров, на которых рассматривались проекты законов и постановлений. Затем они формально утверждались «Государственным советом».

К концу 1932 года в государственном аппарате Маньчжоу-Го находились специально подготовленные и командированные из Токио три тысячи заместителей и советников – японцев, которые по существу и вершили все дела «государства» Маньчжоу-Го [105].

Еще до официального признания Маньчжоу-Го японцы совершенно секретно подготовили будущий проект договора о сотрудничестве.

На Токийском процессе в 1946-1947 гг. на стол суда в качестве доказательства была положена секретная стенограмма заседания Тайного совета Японской империи от 13 сентября 1932 г., в которой содержался текст секретной части договора между Японией и Маньчжоу-Го и приводились высказывания членов этого совета, которым надлежало этот договор утвердить. Документ довольно любопытный и циничный.

В данном документе оговаривалось, что это соглашение «будет строго конфиденциальным по взаимному соглашению между Японией и Маньчжоу-Го».

«А. Маньчжурия доверит нашей стране ее национальную оборону и поддержание мира и порядка и будет нести все соответствующие расходы, – говорилось в пункте первом.

Б. Маньчжурия согласна, чтобы контроль над железными дорогами, гаванями, речными путями, воздушными линиями и т.п., так же как и сооружение новых пуей сообщения, поскольку это будет проводиться нашей имперской армией для целей национальной обороны, был полностью доверен Японии или такой организации, какую она назначит, – говорилось в пункте втором.

В. Маньчжоу-Го поможет всеми возможными средствами в отношении различных необходимых мероприятий, проводимых нашей имперской армией, – говорилось в пункте третьем. –

Г. На должность государственных советников Маньчжоу-Го будут назначаться японцы из числа людей дальновидных и хорошо себя зарекомендовавших, и, кроме того, японцы будут чиновниками как центральных, так и местных правительственных учреждений. Выбор этих чиновников будет делаться по рекомендации командующего Квантунской армией, их смещение будет производиться с его же согласия. Вопрос увеличения или уменьшения числа государственных советников будет решаться переговорами между обеими сторонами».

Судя по представленным документам, этот проект договора вызвал неоднозначную реакцию и споры даже у некоторых государственных деятелей Японской империи.

Так, советник Окада, одобрявший проект договора, в то же время заявил «что маньчжурский вопрос не может быть разрешен просто нашим признанием Маньчжоу-Го», поскольку секретное соглашение нарушало международный «пакт девяти держав», согласно которому Япония обязалась уважать целостность китайского государства и независимость его народа.

Окада не скрывал от коллег обуревавших его сомнений: «Сравнение секретных соглашений в этом проекте с «пактом девяти держав» показывает, что есть немало спорных пунктов, выявляющих противоречия между этими двумя документами. Кроме того, возможно ли вообще сохранить эти соглашения в строгом секрете? Это, вероятно, возможно для Японии, но едва ли возможно для Маньчжоу-Го. Я считаю, что нужно признать невозможность сохранения их в тайне. В случае если секреты будут разглашены, Китай не будет молчать, а потребует созыва конференции держав, подписавших «пакт девяти держав»… И Япония попадет в очень затруднительное положение».

Министр иностранных дел Утида поспешил успокоить почтенного советника. Он заявил, что «пакт девяти держав» предусматривает уважение территориальной неприкосновенности Китая, но не предусматривает такого положения, когда часть Китая становится независимой в результате его внутреннего разделения. Он ссылался также на помощь «дальневосточных мюнхенцев»: «Посол Дебути недавно спросил у руководящих деятелей Америки, заявят ли они протест, если Япония признает Маньчжоу-Го. Они ответили, что у них нет ни малейшего намерения заявлять какой-либо протест или созывать конференцию девяти держав, поскольку нет никакой надежды на то, что такая конференция придет к какому-нибудь соглашению. – И далее Утида резюмировал: – Я не вижу никаких возражений против того, чтобы Маньчжурия поручила Японии заниматься теми вопросами, которыми она сама не может заниматься. Если же секретные соглашения между Японией и Маньчжоу-Го будут разглашены, то я не думаю, чтобы о них стало известно от нашей стороны. Нужно обратить особое внимание Маньчжоу-Го на то, чтобы эти соглашения не были разглашены им».

Министра энергично поддержал советник Исии: «Теперь, когда Япония формально признала Маньчжлу-Го и вступила в союз с последним, Япония будет в состоянии в будущем заявить, что независимость Маньчжоу-Го – результат разложения Китая и что территориальная целостность Китайской республики была нарушена не кем иным, как Маньчжоу-Го. Это сведет к нулю аргумент, что якобы Япония нарушила «пакт девяти держав». Теперь, когда Япония заключила союз с Маньчжурией ради объединенной национальной обороны, я полагаю, что не встретится возражений против размещения японских войск в Маньчжурии, таким образом, последняя резолюция Лиги Наций превратиться в пустой клочок бумаги».

Даже военному министру Араки, славившемуся своей агрессивностью параграф «А» приведенного выше договора показался чрезмерным.

«Национальная оборона Маньчжоу-Го является одновременно и национальной обороной нашей страны, – сказал он. – Поэтому я считаю, что будет несправедливо и неразумно заставить Маньчжурию одну вести все расходы, необходимые для национальной обороны».

Но, несмотря на определенные сомнения и дискуссию, когда председатель Тайного совета предложил проголосовать, то закон был принят единогласно. После чего, как значится в протоколе, «его величество император удалился во внутренний дворец» [106].

А вот как подготовку данного документа описывал сам Пу И, признавая, что он был марионеткой в руках японского командования.

«18 августа 1932 года Чжэн Сяосюй пришел ко мне в кабинет, вынул пачку документов и сказал: – Вот соглашение, которое мы оформили с командующим Хондзе. Прошу ваше величество ознакомиться. Просмотрев соглашение, я пришел в ярость.

– Кто разрешил вам подписывать это?

– Все это было оговорено с Итагаки еще в Люйшуне, – спокойно ответил Чжэн Сяосюй. – Итагаки говорил об этом с вашим величеством еще раньше.

– Что-то я этого не помню. Да если бы и говорил. Перед тем как подписывать, следовало сказать мне об этом!

– Так мне велел Хондзе. Он боялся, что Ху Сыюань и другие, не поняв сложившегося положения, только осложнят все дело.

– Кто же все-таки здесь хозяин? Вы или я?

– Виноват. Это соглашение лишь временная мера. Если ваше величество рассчитывает на помощь японцев, как же можно отказать им в правах, которые они фактически уже имеют? В будущем можно будет подписать другое соглашение, по которому эти права будут иметь силу лишь определенный срок.

Он был прав. Права, которые японцы просили в соглашении, фактически давно уже принадлежали им. Соглашение имело 12 пунктов и множество всяких приложений. Основное содержание его было таково: охрана государственной безопасности и общественного порядка в Маньчжоу-Го полностью возлагается на Японию; она будет контролировать железные дороги, порты, водные и воздушные пути, а также в нужном случае создавать новые; за материальные ресурсы и оборудование, необходимое японской армии, отвечает Маньчжоу-Го. Япония имеет право проводить разведку недр и строить шахты; японцы могут назначаться на должности в Маньчжоу-Го; Япония имеет право переселять в Маньчжоу-Го японцев и т.п. В соглашении оговаривалось, что в дальнейшем оно ляжет в основу официального двухстороннего договора. …Раз я рассчитывал на помощь, полагалось платить вознаграждение. …Оставалось только смириться с тем, что уже произошло» [107].

К середине сентября 1932 год из Японии в Чанчунь прибыл новый командующий Квантунской армией и первый посол в Манчжоу-Го Муто Нобуеси (генерал-полковник в прошлом, занимал должности заместителя начальника штаба, главного инспектора по подготовке, военного советника. В Первую мировую войну он командовал японской армией, которая оккупировала Сибирь, скончался в 1933 году), вскоре получивший звание маршала.

От имени японского правительства он и подписал 15 сентября 1932 года японо-маньчжурский протокол, в основе которого лежало подписанное ранее секретное соглашение.

По заведенному порядку три раза в месяц Пу И встречался с новым командующим Квантунской армии и послом Японии для обсуждения некоторых вопросов.

Выбор Пу И японцами в качестве правителя Маньчжоу-Го был обусловлен его притязаниями на реставрацию в Китае монархической власти Цинов. Японцы рассчитывали сделать Пу И орудием утверждения японского господства на всей территории Китая. Не дожидаясь обсуждения доклада комиссии Литтона в Лиге наций, японское правительство поспешило «признать» де-юре Маньчжоу-Го и подписать с его правительством 15 сентября 1932 г. в Синьцзине «Протокол Ниппоно-маньчжурского соглашения».

1-й пункт этого «соглашения» предусматривал признание и уважение прав и интересов Японии и японских подданных на территории Маньчжоу-Го в соответствии со всеми прежними японо-китайскими договорами, соглашениями и различными частными договорами [108]; 2-й пункт протокола [109] зафиксировал, что в случае признания наличия угрозы территории, миру, порядку, сосуществованию одной из «высоких договаривающихся сторон» Япония и Маньчжоу-Го будут совместно сотрудничать в поддержании национальной безопасности пострадавшей стороны. В этих целях японские войска будут размещены на территории Маньчжоу-Го [110].

Японские власти, вскользь намекая местным китайским чиновникам на возможные неприятности в ближайшем будущем, рекомендовали тем, кто служил прежнему маньчжурскому правительству, не оставлять своих постов и продолжать исполнять свои обязанности. Это было частью общего плана: весь мир и, в первую очередь Лига Наций, должны убедиться, что образование Маньчжоу-Го – результат «революции, осуществленной самим народом Маньчжурии»; Япония имеет к этому лишь косвенное отношение. Но была и другая часть плана – в соответствии с которой еще в сентябре генерал-лейтенант Хондзе получил приказ из «нейтрального» Токио: «Выселить 25 тысяч китайских семей и подготовить условия для переселения на их место японских семей». Эта часть плана стала быстро исполняться даже с определенным превышением: если до оккупации в Маньчжурии было около 250 тысяч японцев (из них 115 тысяч в Квантунской области), то уже к концу 1932 года их число достигает 390 тысяч (при этом 220 тысяч – за пределами этой области).

На территории Маньчжурии в спешном порядке были размещены 150 тысяч солдат и офицеров Квантунской армии. С марта 1932 года под эгидой Токио начинают формироваться и «национальные вооруженные силы» Маньчжоу-Го, которые уже к концу года насчитывали более 75 тысяч военнослужащих. Оснащены они были за счет японских поставок старым, снятым с вооружения в японской армии снаряжением. У нижних чинов встречались и такие музейные экспонаты, как ружья Маузера образца 1888 года, пехота, саперы и кавалерия были вооружены малокалиберными пятизарядными японскими винтовками и карабинами. Все унтер-офицеры были снабжены очками от пыли, по два унтера на эскадрон – биноклями. Каждому офицеру полагались и очки, и бинокль. Главнокомандующим являлся Пу И, которому формально принадлежала и вся полнота гражданской власти. А в действительности вся реальная власть была сосредоточена в руках чрезвычайного и полномочного посла Японии в Маньчжоу-Го, который по совместительству был и главнокомандующим Квантунской армии. Во все воинские соединения Маньчжоу-Го – от взвода и до дивизии – назначались японские военные советники и инструкторы, определявшие программы военного обучения и идеологического воспитания и отвечавшие за моральных дух солдат. При штабах воинских частей создавались японские жандармские подразделения общей численностью около 18 тысяч человек, выполнявшие контрразведывательные функции. Еще четыре тысячи агентов секретных служб занимались контрразведкой. Все они должны были «защищать народ Маньчжурии от китайских большевиков, гоминьдановцев и прочих бандитов». Практически все финансовые рычаги также находились в руках японцев [111].

Обращает на себя внимание обилие различных разведывательно-полицейских органов в Маньчжоу-Го, доказывающих, что оно создавалось как полицейское государство.

Кроме полицейского аппарата там существовали следующие японские разведывательно-полицейские органы:

Японская разведка, глава которой подчинялся непосредственно Токио.

Японская жандармерия, подчиненная японским военным властям.

Жандармерия Манчжоу-Го, подчиненная военным властям Маньчжоу-Го.

Государственная полиция Министерства Внутренних Дел Маньчжоу-Го.

Городская полиция, управляемая городскими властями.

Японская консульская полиция.

Отделы уголовного розыска, самостоятельные и не подчинявшиеся городской полиции.

Государственные разведывательные органы Военного Министерства Маньчжоу-Го.

Железнодорожная полиция в ведении железнодорожной администрации.

Кроме того, к концу 1932 года в государственном аппарате Маньчжоу-Го насчитывалось около трех тысяч японских «советников» и «консультантов» правительственной администрации. (К 1935 году их число уже достигало 5 тысяч, а к 1945 –му – 100 тысяч человек). Не только департамент или контора, но и рядовой служащий работал под присмотром одного или даже двух «советников»; они контролировали все и вся, требуя неукоснительного выполнения своих распоряжений.

Кто же выступал в роли японских советников в Маньчжоу-Го, учитывая срочную потребность в большом количестве «советников» и «консультантов»?

Как сообщал итальянский разведчик Амлето Веспа, в те годы работавший в Маньчжоу-Го на японцев, первый контингент японских советников при правительстве Маньчжоу-Го составляли самые случайные люди: любой японец, который с грехом пополам объяснялся по-китайски или по-русски, вполне мог рассчитывать на эту должность. Более того, в 1932 году 95% всех японцев в Маньчжурии – это люди, так или иначе находившиеся в натянутых отношениях с законом: содержатели публичных домов и притонов, торговавших наркотиками, контрабандисты и авантюристы всех мастей – короче говоря, представители самых разных видов подпольного бизнеса. До оккупации все эти люди с сомнительным прошлым и не менее сомнительным настоящим, находясь под защитой своего белого флага с красным кругом в центре и пользуясь правами экстерриториальности, были недосягаемы для китайских законов. Теперь большинство из них – и многие неожиданно для самих себя – оказались в креслах начальников административных учреждений, стали обладателями почти неограниченной власти, наказывая или милуя «по настроению». Нельзя сделать и шага без того, чтобы не заплатить им. Если бы японцы могли, они, наверное, обложили бы всех неяпонцев налогом за саму возможность дышать маньчжурским воздухом [112]. (Это вообще тенденция оккупационной политики Японии: ведь еще после русско-японской войны 1904-1905 годов китайцы в завоеванном японцами у России Квантуне съели всех своих собак, мясо которых широко употребляется в пищу и китайцами, и корейцами, потому, что новые хозяева и это животное обложили непомерным налогом).

В строительстве и функционировании марионеточного государства Маньчжоу-Го японские власти в Токио важное место отводили наградной системе как инструменту не только поощрения, но и управления политической элитой «нового независимого государства». Но в не меньшей степени эта созданная ими система использовалась «для собственных нужд». Ордена и медали Маньчжоу-Го щедро вручались членам японской императорской семьи и представителям высшей аристократии, многочисленным японским чиновникам и советникам, работавшим в правительстве «империи», офицерам и рядовым солдатам Квантунской армии, а также чиновникам некоторых местных администраций Китайской республики, которые тесно сотрудничали с Маньчжоу-Го. Награждение же других иностранных граждан осуществлялось довольно редко.

Официально система государственных наград Маньчжоу-Го брала свое начало с закона, подготовленного японскими чиновниками об орденах за заслуги и медалях, принятого 19 апреля 1934 г. Наградная система новой «империи» была заимствована из Японии и практически была ее «калькой». В ней существовали аналоги большинства японских орденов (в том числе те же степени, правила награждения и ношения как и в Японии). Внешний вид орденов Маньчжоу-Го разрабатывал профессор Хата Секити, преподававший в Токийском высшем техническом училище. Они изготавливались на монетном дворе в г. Осака (Япония) и обычно имели клеймо этого монетного двора в виден латинской буквы «М» [113] Ордена, как утверждает О.Розанов, были выполнены в типичной для японских мастеров манере и технике. На ее реверсе имеются такие же иероглифы, как и на японских орденах.

Медали изготавливались на Осакском монетном дворе, а также некоторыми частными фирмами. Наградные планки, розетки на лацкан и даже наградные коробочки были аналогичны японским.

Офицеры и солдаты Квантунской армии носили награды Маньчдоу-Го наряду с японскими. Порядок расположение на общей колодке определялся последовательностью их получения награжденным.

Маньчжурский орден Столпов государства был учрежден эдиктом Пу И 14 сентября 1936 г. Он имел восемь степеней и соответствовал японскому ордену Священного сокровища. Название ордена было взято из китайской классической истории.

1 октября 1938 г. были учреждены Ордена и медали Общества Красного Креста Маньчжоу-Го. Помимо этого в Маньчжоу-Го было введено около восьми медалей.

Оккупировав Маньчжурию, Япония перешла к укреплению военного положения этого района для будущего наступления на СССР. Началась постройка и модернизация сети железнодорожных путей и шоссейных дорог к стратегическим пунктам вдоль советской границы. Создавался пояс укрепленных районов, особенно на приморском направлении. Одновременно значительно наращивалась мощь Квантунской армии: за десять лет, с двух дивизий в 1931 году она выросла до 15. На стратегических направлениях появились военные аэродромы и склады, казармы для солдат, оборонительные сооружения. По берегам Сунгари и по правому берегу Амура выросли пристани и речные порты. В тылу возникли крупные военные заводы и арсеналы. Сеть построенных маньчжурских железных и шоссейных дорог вела от главных центров к пограничной с Советским Союзом полосе. Глубокая полоса вдоль советской границы густо заселялась японскими колонистами-запасными, готовыми в любой момент облечься в военную форму и влиться в Квантунскую армию.

В течение 1936 г. японцы спровоцировали здесь более 40 пограничных инцидентов, которые грозили перерасти в серьезное военное столкновение. Активизировались военные провокации и на западных границах Маньчжоу-Го – с Монгольской Народной Республикой. Эти пограничные столкновения иногда носили характер открытой разведки боем. Японским разведывательным группам часто удавалось углубляться на монгольскую территорию и проводить рекогносцировочные работы по подготовке вторжения со стороны Маньчжурии. Демонстративно провокационные действия сопровождались активизацией антисоветской и антимонгольской пропаганды по радио и в печати в Японии и особенно в Маньчжоу-Го.

23 марта 1935 г. в Токио было подписано «Соглашение между Союзом Советских Социалистических республик и Маньчжоу-Го об уступке Маньчжоу-Го прав Союза Советских Социалистических республик в отношении Китайской Восточной железной дороги (Северо-Маньчжурской железной дороги)». Соглашение состояло из 14 статей, весьма подробно регламентировавших порядок передачи дороги, выплаты выкупной суммы и поставок товаров. В соглашении ничего не говорилось о праве собственности СССР на КВЖД – употреблялась общая формулировка «все права», которые СССР уступает за сумму в 140 млн. иен правительству Маньчжоу-Ди-Го.

Напомним, что переговоры о покупке Японией железной дороги начались с июня 1933 года и завершились почти через два года. Первоначальная цена, которую запрашивала советская сторона – 250 млн. золотых рублей (по курсу того времени это 625 млн. иен), а продана была КВЖД за сумму в четыре раза меньшую.

Напряженность в отношениях между Японией и СССР еще больше возросла после заключения в августе 1937 г. советско-китайского договора о ненападении. Этот период ознаменовался крупными военными авантюрами Токио, осуществляемыми с территории Маньчжоу-Го, прежде всего необъявленной войной на Халхин-Голе в мае-сентябре 1939 г. Однако отпор, который получила японская военщина, позволил сохранить независимость МНР и заставил японское руководство отложить планы «экспансии на север» против Советского Союза.

После заключения в 1936 г. Японией, Италией и Германией агрессивного «антикоминтерновского пакта» со стороны военного руководства Японии стали делаться попытки втянуть в этот пакт и Маньчжоу-Го. Так, 13 ноября 1937 г. командующий Квантунской армией направил совершенно секретную телеграмму товарищу военного министра и заместителю начальника японского генерального штаба. «Я полагаю, – писал командующий Квантунской армии, – что при настоящих обстоятельствах было бы своевременно заставить Маньчжоу-Го присоединиться к указанному пакту… В случае если у вас нет особых возражений, мы бы хотели, чтобы Маньчжоу-Го начала свою дипломатическую деятельность в этом направлении» [114].

Это предложение мотивировалось, в частности, и тем, что такое присоединение помогло бы добиться международного признания государства Маньчжоу-Го.

Однако если японские военные пытались форсировать этот процесс, то дипломаты страны Восходящего Солнца действовали в том же направлении осторожнее и медленнее, но последовательнее.

Об этом красноречиво может свидетельствовать вторая телеграмма от 15 мая 1938 г. командующего Квантунской армией в японское военное министерство. Ссылаясь на свою первую телеграмму, упомянутую выше, командующий указывает: «Теперь, когда договор о дружбе между Маньчжоу-Го и Германией подписан и дипломатические отношения между двумя странами установлены… необходимо, чтобы Маньчжоу-Го присоединилась возможно скорее к «антикоминтерновскому пакту»» [115].

И, наконец, 24 мая 1938 г. военное министерство дало фактическому хозяину Маньчжурии – командующему японской оккупационной армией долгожданный положительный ответ: «Мы считаем, что будет лучше, если Маньчжоу-Го формально будет просить о вступлении в пакт по собственному желанию, а Япония окажет ей в этом помощь…» [116]. Здесь мы видим, что решается вопрос – как лучше технически обставить вступление Маньчжоу-Го в «антикоминтерновский пакт».

После таких тайных приготовлений правительство Маньчжоу-Го, наконец, вступило в «Антикоминтерновский пакт». Им был подписан в феврале 1939 г. специальный Протокол о пролонгации Пакта против Коминтерна еще на пять лет. В нем говорилось:

«Правительство Японии, Германии, Италии, Венгрии, Маньчжоу-Ди-Го и Испании, констатируя плодотворность пакта, заключенного между ними в целях защиты против вредоносной активности Коминтерна, и общность интересов договаривающихся государств, требующих сплоченного сотрудничества против общего врага, решили пролонгировать означенный пакт и с этой целью постановили следующее:

Статья 1-я.

Пакт против Коминтерна, состоящий из заключенного 25 ноября 1936 года пакта и приложенного к таковому протокола, а также протокола от 6-го ноября 1937 года, и к которому присоединились: Венгрия – по протоколу от 24-го февраля 1939 года, Маньчжоу-Ди-Го – по протоколу от 24-го февраля 1939 года, Испания – по протоколу от 27-го марта 1939 года, – продлить сроком действия на пять лет…» [117].

12. Личная жизнь правителя

Характеризуя действия Пу И в период Маньчжоу-Го, следует сказать, что он был человеком довольно неуравновешенным, жестоким, трусливым и подозрительным. Если мы посмотрим на обличительные сведения, поданные его домочадцами, когда они все сидели в китайской тюрьме в начале 50-х годов (хотя здесь следует учесть долю приукрашивания действительности и наговаривания на Пу И, чтобы обелить себя и очернить бывшего императора), то они подтверждают такие характеристики. К примеру, Сяо Жуй сообщал о том, что Пу И использовал сирот в качестве слуг и как он был жесток с ними, часто незаслуженно наказывал. Да Ли сообщал, что «Пу И был человеком жестоким, трусливым и особенно подозрительным». «Он был коварен и лицемерен, – писал Да Ли. – Своих подчиненных он не считал за людей, а когда был в плохом настроении, проклинал и бил их, даже если они были невиновны. Если он был немного нездоров или утомлен, страдали от этого прежде всего слуги, которые, получали пинки и тумаки, считали, что еще хорошо отделались. При посторонних он держался так, словно был самым добрым человеком на земле.

В Тяньцзине он обычно наказывал людей деревянными палками и плетками, а во времена Маньчжоу-Го к этому добавилось много новых «способов»…» [118].

«Жестокость и подозрительность появились у меня еще в Запретном городе, – признавался Пу И в своей книге. – В Тяньцзине они усилились еще больше. Именно там я установил для своих слуг следующие правила домашнего распорядка:

1) запрещаются любые безответственные еседы, дабы предотвратить установление тайных связей;

2) запрещается защищать и покрывать друг друга;

3) запрещается спекуляция, присвоение чужих денег и вещей;

4) следует немедленно докладывать о проступке любого из сослуживцев;

5) подданные высшего ранга должны наказывать низших подданных немедленно после обнаружения их вины. Ослабление власти ведет к увеличению преступлений.

Приехав на Северо-Восток, я принял от моих слуг клятву, гласившую: «Если я нарушу эти правила, пусть меня накажет небо и поразит удар грома».

Я стал настолько жесток, что начал бить людей и даже прибегать к пыткам. Я мог приказать избить провинившегося любому человеку из моего окружения. Он должен был бить очень сильно, чтобы я не заподозрил его в сговоре с осужденным. Если же я сомневался в нем, он сам подвергался порке.

Моими жертвами были почти все окружавшие меня люди, кроме жены, братьев, мужей сестер» [119].

И это было правдой. Мальчиков-слуг у Пу И насчитывалось больше дюжины. У большинства из них родителей убили японцы, которые, страшась их мести в будущем, приказали правительству Маньчжоу-Го определить их в сиротский приют, где им изменили имена и приучали быть послушными, изнуряя тяжелым физическим трудом. Когда несколько таких мальчиков услышали, что их переведут обслуживать императора, у них появилась надежда, что во дворце жить будет легче. Однако этого не произошло. Одевали их в тряпье, кормили плохо, а работали эти маленькие слуги по 15-16 часов в день. Зимой они нередко мерзли от холода, голодали, постоянно не высыпались и потому часто во время уборки помещений на ходу засыпали, опершись на теплую батарею. Их постоянно били за разные провинности: за то, что заснули, не очень чисто прибрали, слишком громко что-нибудь сказали и т.п. Приближенные Пу И также часто срывали свою злость на них. Эти мальчики-сироты, дожив в таких условиях до семнадцати-восемнадцати лет, выглядели как десятилетние.

Известен случай, когда одного мальчика-слугу замучили до смерти. Вот как это случилось. Не желая терпеть такую «собачью» жизнь во дворце императора, мальчик несколько раз пытался бежать. После первого побега его поймали и жестоко избили. Во время второго побега он решил бежать через тоннели, вырытые под трубы центрального отопления. Он пробыл в полной темноте под землей двое суток, но так и не нашел выхода. Мальчик был страшно голоден, его мучила жажда. В поисках воды он снова выбрался на поверхность, и тут его заметили. Услышав доклад одного из приближенных, Пу И приказал: «Сначала дать ему поесть, а потом наказать!». Но его уже избили так, что он был почти при смерти. Испугавшись, что если он умрет его душа будет преследовать императора всю жизнь, последний приказал врачу спасти мальчика во что бы то ни стало, но было уже поздно, мальчик скончался [120].

Подозрительность Пу И проявлялась даже в отношении личного повара. Ему часто казалось, что повар обсчитывает его, и он посылал человека следить за поваром, когда тот покупает продукты. Если то или иное блюдо императору казалось приготовленным плохо или что-то в него попало, повара штрафовали.

Распорядок дня у Пу И был довольно прост. Он привык поздно ложиться спать и поздно вставать. Ложился спать он уже под утро в 2-3 часа и спал до 11-12 часов дня. Питался ежедневно два раза в день: обед примерно с часу до трех, ужин – с 11 часов вечера, иногда в 12. Примерно с пяти часов до девяти вечера – дневной сон [121]. В остальное время император ругался, гадал, молился, принимал лекарства, читал, писал дневники и т.п.

После приезда в Чанчунь Пу И пристрастился к чтению книг о дьяволах и духах. Вычитав из книг, что все живое происходит от Будды, он перестал есть мясо, так как думал, что оно – результат трансформации его же предков или родственников. Поэтому с этого времени, кроме молитв, которые он регулярно читал по утрам и вечерам, он стал молиться и перед едой. Вычитав, что если молиться в течение многих дней, может появиться Будда и захочет что-нибудь съесть, Пу И приказал приготовить для «гостя» комнату и еду. Под влиянием императора все домочадцы стали фанатиками буддизма. В доме, как в буддийском храме, непрерывно стучали деревянные колотушки и раздавались звуки бронзового гонга.

Пу И запретил всем убивать мух, разрешив слугам только выгонять их из комнат. Пищу, на которой посидели мухи, он не ел, зная что мухи распространяют инфекционные заболевания. Когда мухи садились императору на губы, он протирал губы спиртом, у него появилась новая привычка – постоянно в кармане своей одежды носить коробочку с ватой с спиртом. Обнаружив на подаваемом ему блюде лапки от мух, Пу И наказывал повара. Однажды он увидел, как кошка поймала мышь, чтобы спасти ее, император Маньчжоу-Го приказал членам своей семьи догнать кошку.

Ежедневно император впадал в созерцание. В эти моменты не разрешалось шуметь и даже громко вздыхать. Многие из его племянников, подражая своему дяде, также впадали в созерцание. Стала суеверной и его жена Вань Жун.

Еще раньше она любила, чтобы ей гадали и предсказывали будущее. Вот одно из предсказаний, сделанное во время гадания и связанное с ее соперницей по домашним покоям – наложницей Вэнь Сю:

«Я, божественный дух, говорю Вань Жун: пусть следует моим советам. Император всей душой привязан к Вань Жун, и в сердце у него нет других намерений. Вань Жун не должна сомневаться. Я, божественный дух, охраняю императора. У Вань Жун будет потомство, императора ждет большое будущее. Вань Жун, слушай мои слова – слова священного божества. Я забочусь о твоем здоровье, император не питает никаких чувств к Вэнь Сю. Ты можешь быть спокойна» [122]. Когда они жили в Тяньцзине для гаданий была специально отведена одна из комнат.

Позднее Вань Жун внушила себе, что, встретив злое предзнаменование, нужно поморгать глазами и поплевать. Это вошло у нее в привычку, и она потом часто без причины моргала и плевалась, как сумасшедшая.

Еще со времени жизни в Запретном городе Пу И стал очень мнительным. Ему всегда казалось, что его могут отравить, что он может умереть от какой-нибудь болезни. Поэтому он принимал много лекарств. Видимо и интерес к китайской медицине был связан с этим. Слабое здоровье императора усугублялось тем, что он отказывался есть много мяса став буддистом. Как-то во время императорского осмотра выстроенной японцами гидростанции в городе Аньдуне он чуть было не потерял сознание от слабости. Доктор, который постоянно сопровождал императора, и племянники сделали тогда ему укол и влили определенную порцию глюкозы.

Слабое здоровье и нервное напряжение заставляли его постоянно думать о смерти.

13. Русские эмигранты в Маньчжурии

В своей агрессивной внешней политике Япония рассчитывала активно использовать российских граждан, проживающих на Северо-Востоке Китая. Сколько же российских граждан, включая и русских, было на территории Маньчжоу-Го, какие слои и классы они представляли?

Отличительной особенностью русского дальневосточного зарубежья, включая и Маньчжурию, являлась «двуслойность» его происхождения: первая группа – это эмигрантская диаспора образовалась на основе дореволюционного населения полосы отчуждения КВЖД, вторая группа – из прибывших сюда во время гражданской войны бывших подданных Российской империи.

Таким образом, основную массу первых российских жителей полосы отчуждения накануне 1917 г. составляли следующие категории: железнодорожники и их семьи; гражданское население, занятое торговлей, образованием, здравоохранением и т.п.; члены Заамурского округа, вернувшихся с фронтов Первой мировой войны, семьи казаков, кочевавшие на лето из Забайкалья и т.п.

Далее событиями октябрьского переворота в России 1917 г. и гражданской войны в Маньчжурию оказались выброшенными представители различных категорий российского населения: от городских обывателей и мелких торговцев, чиновников и учителей, врачей, инженеров и техников, до крестьян из приграничных районов и рабочих, политических деятелей и членов различных «временных» правительств, университетских и институтских преподавателей и профессоров, различных журналистов и литераторов.

Ко второму слою российской диаспоры в Китае можно отнести лиц, изгнанных из России грозными событиями гражданской войны. Среди них были (хотя и не много) государственные политические и общественные деятели (Д.Л.Хорват, Н.Л.Гондатти, Н.В.Устрялов и др.); военные руководители белого движения (Г.М.Семенов, М.К.Дитерихс, Б.В.Аненков и др.); одной из самых больших групп эмигрантов в Китае после окончания гражданской войны в России и ставших основной для создания многочисленных белых военных организаций стали члены военных формирований Г.М.Семенова, И.М. Калмыкова, Р.Ф.Унгерна, В.О. Каппеля и т.п. Последняя категория людей ела активную борьбу с советской властью более тридцати лет: с начала гражданской войны и до конца Второй мировой войны. И, наконец, третья категория диаспоры Маньчжурии – рядовые беженцы из России. Они бежали по различным причинам, к примеру, в 1931 г. много русских крестьян бежало из Сибири и Забайкалья, спасаясь от насильственной коллективизации, они получили даже от белых русских в Маньчжурии прозвище «тридцатинки». Один из таких беженцев, А.Кузнецов, позже вспоминал, что в 1931 г. жители деревни Соловьево из-под Зыряновска перебрались в Маньчжурию практически «всем колхозом» (250 домов) [123].

Таким образом, события октябрьского переворота 1917 года и гражданской войны вызвали массовый исход русских беженцев в Маньчжурию 1918 –1923 гг. – годы формирования белой эмиграции в Китае и на Дальнем Востоке в целом. На протяжении 20-х годов численность русской колонии колебалось, так как политические события на КВЖД, прежде всего советско-китайское соглашение 1924 г., вызвали значительные миграции русского населения. Возникла серьезная проблема гражданства: брать гражданство какой страны – советское или китайское? Наиболее часто встречаемая в эмигрантских изданиях цифра русских белых в Китае в те годы 200 тыс. человек. Справочник «Весь Харбин на 1923 год», ссылаясь на Земельный отдел КВЖД, называет число русских жителей Харбина – 165857 человек, это половина или чуть больше половины от всего населения Харбина составлявшего 300-350 тыс. человек [124]. Выпускник Харбинского политехнического института П.Фиалковский в 1990 г. вспоминал, что в 1924 г. в Харбине было около 250 тыс. русских [125]. Очевидно он несколько преувеличивал число русских, так как по данным Земельного отдела КВЖД в 1923 г. русских в Харбине насчитывалось 165857 [126]. Известно, что в те годы статистические исследования на КВЖД были всегда организованы на самом высоком уровне. Дорога функционировала по старым, еще царским правилам, порядкам, все должности занимали опытные и хорошо подготовленные кадры, поэтому земельный отдел публиковал максимально приближенные к истине данные.

По данным на 1930 год, которыми располагал Особый район Восточных провинций, у которого дела со статистикой подсчета русских стали несколько лучше после введения Полицейским управлением в 1928 году паспортной системы, в Маньчжурии было 110 тыс. русских, из них: в Харбине и на КВЖД 96 тыс., в Мукдене – 2тыс [127]. Однако не все они могут быть отнесены к собственно белой эмиграции, так как после советско-китайского соглашения 1924 г. многие бывшие российские подданные, особенно железнодорожники, вынуждены были принять советское гражданство, чтобы не потерять работу.

Из общего числа «русских» в Маньчжурии приблизительно 50 тыс. человек являлись гражданами СССР, а остальные 60 тыс. – эмигрантами. В Харбине в 1929 г. насчитывалось 36 752 советских гражданина, 30 362 эмигранта. Мы видим, что почти все советские граждане, за небольшим исключением, жили в Харбине и полосе отчуждения.

Продажа советским правительством своих прав на КВЖД правительству Маньчжоу-Го в 1935 г. вызвала массовый отъезд русских, теперь уже советских подданных на Родину. Как отмечает историк Л. Чугуевский, вскоре после официальной передачи дороги правительству Маньчжоу-Го в конце марта 1935 г. на станции Харбин-Центральный не стало хватать места для эшелонов отъезжающих [128]. По данным Ван Чжичэна в связи с передачей КВЖД в 1935 г. в Шанхай из Харбина перебрались 2285 эмигрантов и 204 советских гражданина. Всего с Шанхае в тот период находилось примерно 16 тыс. русских. Таким образом, к концу 30-х годов в Маньчжурии оставались, в основном, русские с китайскими или нансеновскими паспортами, а советских граждан в Харбине остались единицы. Поэтому можно сказать, что со второй половины 1930-х годов в Маньчжурии понятие «русский» было почти тождественно понятию «эмигрант».

Белоэмигрантов в 1930 г. в Китае насчитывалось примерно 75 тыс. человек (60 тыс. в Маньчжурии и 15 тыс. – в Шанхае) [129]. Сюда включались не только русские, но все бывшие подданные Российской империи. По данным 20-х годов, здесь были представлены 28 национальностей бывшей Российской империи, многие из которых объединялись по этническому признаку.

Одной из самых крупных и богатых в городе была Харбинская еврейская духовная община, ее численность а концу 1930-х годов составляла примерно 2500 человек. С конца 1920 г. по 1942 г. в Харбине издавался общественно-литературный журнал «Еврейская жизнь». Еврейскую общину в Харбине долгое время возглавлял известный общественный деятель и глава еврейской общины Востока и Азии А.И. Кауфман.

Довольно крупной организацией было общество украинцев «Просвита», которое являлось не только национальным объединением украинцев, но и крупным антикоммунистическим центром, поэтому по настоянию советского правительства оно было закрыто в 1926 г. Но после японской оккупации Маньчжурии вновь возобновило свою деятельность, и к 1944 г. насчитывало 2037 членов. Председателем «Просвиты» был известный харбинский общественный деятель профессор В.А.Кулябко-Корецкий. С 1933 г. в Маньчжоу-Го существовала крайняя националистическая украинская организация «Громада» (руководитель А.С.Витковский) [130].

Существовали и другие этнические организации: армяне, грузины, белорусы, татары и т.д., но количественный состав их был небольшой. Итак, мы видим, что этнический состав белой эмиграции был очень пестрым. «Поскольку Д.Л. Хорват с самого начала проводил разумную политику, выделяя бесплатные земельные участки для строительства национальных домов и церквей, препятствовал любым проявлением нетерпимости, тем самым, способствуя возникновению национальных объединений в Маньчжурии, – пишет исследователь эмиграции в Китае и истории КВЖД Н.Е Аблова, – то беженцы из России впоследствии смогли найти в ОРВП (Особый район Восточных провинций – В.У.) не только кров и работу, но и очаг родной культуры. Для большинства бывших российских граждан в Харбине и на линии характерно также чувство общей родины – России, активное участие в культурной и духовной жизни русской общественности полосы отчуждения» [131].

Следует отметить, что к концу 20-х годов по капиталовложениям в экономику Маньчжурии российские эмигранты занимали второе – после японцев – место. Каждый русский эмигрант располагал капиталом почти в 10 раз больше капитала среднего статистического китайца.

Так, капитал белых русских составлял во второй половине 1920-х годов 158 млн. золотых рублей: на одного человека в среднем 2 633 рубля, для сравнения, на одного китайца – примерно 280 золотых рублей.

То уже в 30-40-е годы, прежде всего из-за политики сначала китайских, а затем японских властей, капиталы и предпринимательская деятельность российских эмигрантов постоянно сокращалась, эмиграция беднела и к началу 1940-х гг. материальное положение белых русских было очень тяжелым.

Так, в 1943 г. из 657 русских семей, предназначенных к переселению в Тоогенский район, имущих было – 66, малоимущих – 96, неимущих – 505 семей, то есть примерно 77% [132].

Наиболее точные статистические данные в отношении русской эмиграции относятся к периоду Маньчжоу-Го – 1932-1945 гг. Это объясняется существованием четкой системы органов управления страной, введенной японцами. Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии, созданное в 1934 г. специально по заданию японцев провело точные статистические обследования российской колонии в Маньчжурии. По их данным, к марту 1944 г. только русских по национальности в Харбине насчитывалось 25 441 человек; на линии – 37 086; всего 65 537 человек [133]. В Маньчжурии же всех бывших российских граждан, включая численность украинской, грузинской, еврейской и других национальных общин, насчитывалось 68 877 человек.

Японские власти взяли на учет белых эмигрантов, способных носить оружие. К концу тридцатых годов появились учебные команды и военные школы, укомплектованные эмигрантами.

В 1932 году в Харбине были открыты специальные курсы для эмигрантов, предназначенных для забрасывания в качестве агентов в Советский Союз. На этих курсах будущие агенты кроме таких специальностей как шофер, радист, механик, изучали приемы разведывательной работы под руководством японских офицеров разведки.

В виду того, что испытывалась явная нехватка добровольцев на эти шпионские курсы, нередко японская разведка прибегала к форсированному и отработанному способу вербовки в агенты лиц, не желавших добровольно идти на эту работу. Устраивались аресты, длительное подследственное заключение, во время которого применялись угрозы, издевательства и пытки, включая такие, как вливание из чайника через нос воды, смешанной с керосином, обливание ледяной водой, пропускание электрического тока и т.д. Причем мастерами таких пыток были как японцы, так и корейцы.

На основании данных 1944 года на территории Маньчжоу-Го насчитывалось около 130 различных тюрем.

Намеченные японским командованием для выполнения особо серьезных заданий агенты обучались в строго законспирированных секретных школах. Другие проходили особые курсы при обществе Кеовакай в Харбине, где преподавателями были такие специалисты по русским делам и ведению разведки, как японский генерал Кисабуро Агдо. Из русских преподавателей в школе был генерал от кавалерии В.В. Кислицын [134], занимавший с 1938 по 1944 гг. пост начальника Бюро по делам Российских эмигрантов.

Во многих городах Китая и Маньчжурии существовали также японские школы, готовившиеся кадры агентов из среды иностранцев. Обычно они скрывались под видом школ изучения японского языка и культуры. Наиболее известными из них были японский колледж Дунвэнь в Шанхае и «общество по изучению японского языка» в Тунчжоу.

Помимо этих школ и центров существовала специальная школа Накадо в столице Японии Токио, которая готовила сотрудников агентурно-разведывательной работы при японских военных миссиях за рубежом. В школе имелись русское, китайское и английское отделения. Кроме изучения языков изучалась география, экономика и политика соответствующих стран. Основным же предметом было подробное знакомство с методами работы иностранных разведывательных органов, главным образом советских, американских, английских и китайских. Одним из дополнительных курсов было изучение различных способов вербовки белых эмигрантов и китайцев для разведывательной работы.

Незадолго до начала войны японские власти в Маньчжурии ввели повсеместное обучение школьной молодежи военному делу. Военно-воспитательная подготовка была введена в таких эмигрантских учебных заведениях, как Железнодорожный институт, Русский техникум, колледж и институт Христианского Союза Молодых Людей, гимназия при Бюро по делам Российских эмигрантов, Школа языковедения, Лицей св. Николая, и даже духовная семинария.

15 апреля 1940 г. в Маньчжоу-Го был обнародован «Закон об обязательной воинской повинности» (до этого в государстве действовала система добровольчества). Еще в декабре 1938 г. для выработки этого нового закона был образован особый комитет. Состоялось более 200 заседаний специальной комиссии комитета, на котором обсуждались вопросы воинской реформы. Через год и три месяца проект указанной реформы был составлен. Согласно новому закону, все молодые люди, достигшие полных 19 лет, обязаны отбывать военную службу в рядах императорской армии Маньчжоу Ди-Го. Ежегодный призыв к военной службе производился первого апреля. Срок воинской службы составлял три года [135].

Однако в отношениях молодых русских юношей с японскими властями год от года нарастала напряженность. Русская молодежь не желала и старалась не участвовать в непосредственных военных действиях, но ее привлекали в «добровольно-принудительном» порядке служить в русском отряде Маньчжоу-Го, размещавшемся на станции Сунгари-П.

Первый отряд из русских белогвардейцев, по данным А.Кайгородова, был сформирован японцами в 1937 году. Располагался он в старых казармах русской (царской) Маньчжурскеой армии на станции «2-я Сунгари», недалеко от Харбина. Во главе стоял японский полковник Асано. Отряд так и называли «Асано», а тех, кто служил в нем, – асановцами. С 1944 года полковник Асано пошел на повышение в Харбин. Его сменил русский полковник Смирнов, его заместителем стал майор Михайлов, из казаков. В штабе Смирнова был еще один майор по фамилии Наголен. Но все равно, тех, кто служил в отряде, по привычке продолжали называть «асановцами». Каждый призыв в отряд состоял из 450-500 новобранцев, преимущественно из харбинцев, с восточной ветки КВЖД. Уже в 1938 г. отряд использовался японцами в боях против корейских партизан.

В 1939 г. часть отряда, примерно 250 человек, главным образом из трехреченских [136] казаков, перебросили в район боевых действий на реке Халхин-Гол. Командовал русским эскадроном тогда забайкальский казак В.В.Тырсин.

Русских кавалеристов (причем, явно с опаской) японцы использовали на Халхин-Голе исключительно в разведке, а в бою они были всего один раз. В голой степи на рассвете отряд из 60-70 асановцев столкнулся примерно с таким же по численности монгольским (МНР) разъездом, которые приняли их за своих. Затем произошла короткая, но жестокая схватка. Казаки вырубили монголов едва не до последнего цирика. Одного офицера живьем доставили в расположение японской части, двое или трое спаслись бегством. Сами казаки в том бою потеряли одного убитым (подпоручик Натаров) и восьмерых ранеными. Вскоре отряд неожиданно отозвали в Хайлар.

Второй русский отряд сформировали в Хайларе в 1939-1940 гг., во главе его стоял казачий полковник И.А.Пешков. Отряд поэтому называли «Пешковский», а тех, кто служил в нем – «пешковцами». Призыв состоял примерно из 250 новобранцев, преимущественно из Трехречья, Хайлара и других районов по западной ветке КВЖД [137].

Эти «добровольно-принудительные» меры вынуждали многих покидать Маньчжоу-Го. Начался «отток» русской молодежи из Харбина, сначала в основном в Шанхай, где были французская концессия и международный сеттльмент, стояли иностранные войска, где можно было укрыться от японцев, а также в другие города Китая, где японский прессинг был менее ощутим [138].

Русская колония в Маньчжоу-Го представляла для оккупационных властей, учитывая их дальнейшие планы по захвату СССР, особый интерес. В отношении эмигрантов японцы ставили вполне конкретные задачи: 1) Обеспечить в лице русских эмигрантов надежного союзника в возможной войне с СССР. 2) Использовать русские военизированные формирования в случае столкновения с СССР, а после победы задействовать эмигрантов во властных структурах на оккупированной территории. 3)Опираясь на антикоммунистические и антисоветские настроения у части эмиграции, вовлечь ее в идеологическую войну с мировым коммунизмом.

Вся политическая и общественная жизнь российской колонии в Маньчжоу-Го была под жестким контролем японских военных властей, создавших идеологическую и политическую организацию, регламентирующую буквально все стороны эмигрантского существования.

25 июля 1932 г. в Маньчжурии было организовано общество Кио-Ва-Кай (Се-Хэ-Хуй – японское и китайское произношение иероглифов) – «Общество мирного сотрудничества народов маньчжурской империи», главной целью которого провозглашалась «помощь Ниппон в борьбе с англо-саксонским миром и агрессией Коминтерна» [139]. То есть сразу же было заявлено, что одним из главных направлений работы общества является антикоммунистическая деятельность. Кио-Ва-Кай, можно сказать, была своеобразной государственной партией, по организации, содержанию и методам работы напоминавшая фашистскую партию в Италии или Германии.

«Однажды, спустя примерно месяц после моего назначения, – вспоминал позднее Пу И, – …Квантунская армия решила создать политическую партию под названием «партия сотрудничества», в задачи которой входило «мобилизовать народные массы для сотрудничества в деле строительства государства», воспитывать народные массы в духе «уважения к этикету и послушания»» [140].

Пу И выступал против слова «партия», считая, что ничего хорошего в ней нет. Синьхайскую революцию, после которой он лишился трона, тоже начала «партия». При этом в своих аргументах он ссылался на Конфуция, который говорил, что «благородный человек полагается на судьбу, а народ не объединяется в группировки» [141]. И когда ему доложили, что новую организацию назвали Обществом, он был доволен, что, наконец, одержал победу над японцами.

Общество Кио-Ва-Кай сразу же получило напутствие от верховной власти:

«Мы искренне приветствуем создание организации Се-Хэ-Хуй, –говорилось в нем, – и желаем, чтобы в стране не было других партий, дабы не было пагубных для государства трений между ними. Организации желаем единую веру, единое стремление к истине и глубокую веру в мощь создаваемой страны» [142].

25 июля 1932 года была обнародована инструктивная речь Верховного правителя Маньчжоу-Го Пу И по поводу создания общества. Он заявил:

«Народ составляет основу всякого государства. Если народ в государстве единодушен, представляет собой единый прочный национальный монолит, то государство сильно и мощно.

Если же, наоборот, народ в государстве не единодушен, разделен и живет на принципах индивидуализма, то в таком государстве господствуют беспорядок и хаос, такое государство слабое и не имеет мощи.

Об этом говорит история многих народов. С древних времен наше государство – Маньчжоу-Го обладает обширной территорией, природа его богата.

Нашему государству не нужен парламент, для его процветания необходимо народное общество. Такое общество было создано, им является Кио-Ва-Кай.

Общество Кио-Ва-Кай в своей деятельности стремится проводить начала мирного сотрудничества всех групп населения, всего народа государства.

Поэтому Мы преисполнены большой радостью и искренне желаем, чтобы в нашей стране не было никаких других партий, разделений, и весь народ государства был бы единым, воодушевлен единой идеей и глубокой верой в создание мощи и процветания Маньчжоу-Го» [143].

В первое время общество имело штат чиновников в размере 197 человек, семь районных бюро (в Харбине, Цицикаре, Мукдене, Гирине, Жэхе и Канто), насчитывало 962 отделения и 275701 члена общества [144].

По распоряжению властей, в общество Кео-Ва-Кай были включены все служащие государственных и общественных учреждений, чины армии и флота, правительственные чиновники, служащие муниципальных учреждений, чины полиции и т.д. Общество практически должно было включать все мужское, начиная с 20 лет и женское население (последние объединялись в Организацию женщин), а также молодежь от 15 до 20 лет (они считались членами Союза молодежи Кио-Ва) и подростков от 10 до 15 лет (входили в состав детской организвции Кио-Ва) [145].

Кио-Ва-Кай некоторые жители Северо-Восточного Китая называли «глазами и ушами Маньчжоу-Го».

Подводя итоги и оценивая значение общества через пять лет после его создания, командующий Квантунской армией в своей директиве отмечал следующее: «Кио-Ва-Кай, родившийся одновременно с основанием Маньчжоу-Диго, является обществом, учреждением, как государственная организация, которая неизменно охраняет дух основания государства, воспитывает народ и является единственной идеологической, культурной и политической, действующей практической организацией, осуществляющей дух и идеи основания государства. …Кио-Ва-Кай есть духовный фундамент правительства» [146].

В декабре 1936 г. была опубликована «Декларация Кио-Ва-Кай о борьбе с Коминтерном», согласно которой проводились регулярные мероприятия: конкурсы антикоммунистических лозунгов и плакатов, всевозможные собрания протеста против деятельности Коминтерна, недели разоблачения коммунизма и т.п.

Японская военная миссия в Харбине считала, что перед белой эмиграцией стоят особые задачи, которые она должна решать через организацию Кио-Ва-Кай: во-первых, политический характер российской эмиграции определялся ее антикоммунистической платформой, во-вторых, историческая миссия этой эмиграции в Восточной Азии заключалась в «установлении духовной и действительной связи между ее народами и народами Великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания и благополучия» [147]. Однако, несмотря на все усилия японских военных властей, эти идеи находили довольно слабую поддержку среди российского населения Маньчжурии.

Для практической работы среди эмиграции в Кио-Ва-Кай был создан Особый отдел с русскими сотрудниками, который занялся внедрением идей общества «в толщу эмигрантских масс» [148]. Главой отдела был японец Като, совмещавший одновременно должность «советника» Бюро по делам российских эмигрантов. Помощником Като был генерал Л.Ф.Власьевский [149]. Только в 1936 г. первые русские эмигранты вступили в члены Кио-Ва-Кай. В 1939 г. для работы с русской молодежью, чему японское военное командование придавало особое значение, учреждается Российская эмигрантская организация молодежи Кио-Ва. В июле 1940 г. были открыты Высшие курсы Кио-Ва-Кай для русской молодежи, специальное решение об этом было принято японской военной миссией в Маньчжоу-Го. Для воспитания в нужном японскому военному командованию русле русских юношей и девушек в мае 1941 г. был торжественно открыт в Харбине «Дом молодежи», затем были созданы русские отряды Кио-Ва-Кай [150].

Император Пу И «даровал» возможность для русских служить в специальных воинских формированиях, называвшихся «русскими воинскими отрядами армии Маньчжоу-диго» (измененное название империи, после провозглашения Пу И императором с 1 марта 1934 года – В.У.).

В конце 1934 года был создан общеэмигрантский центр – Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи – все это подчеркивало «особый» интерес оккупационных властей к российским гражданам на территории Маньчжурии.

История создания Бюро такова. Японские власти определенное время присматривались к эмигрантским организациям, через которые они могли бы контролировать русское население Маньчжурии. Их выбор останавливался то на Обществе Домовладельцев, то на Русской Фашисткой партии, но они не могли включить в свой состав всех эмигрантов, одних по убеждениях, других по имущественному цензу. Атаман Семенов предложил создать особое общество, в которое вошли бы все эмигрантские организации без различия. Вопрос о создании все-эмигрантской организации был представлен на рассмотрение японских военных кругов теми деятелями русской эмиграции, которые уже заранее решили, на кого им делать ставку.

В декабре 1934 года Фашистскому Союзу было предложено созвать представителей всех эмигрантских организаций в Харбине и окрестностях на обязательное собрание. В пригласительных повестках информировалось, что целью собрания является японское предложение создать большую русскую библиотеку. На собрание с безобидной повесткой дня прибыли представители почти всех эмигрантских организаций, а также городские власти Харбина, представители Министерства Иностранных Дел, представители прессы и высшие чины полиции.

Собравшихся встретил майор Акикуса, ведавший русским отделом в японской военной миссии, такими словами на русском языке:

«Господа, я пригласил вас сюда, чтобы объявить вам о необходимости сплотить всю русскую эмиграцию, преданную своей родине и ненавидящую большевиков. Я объявляю о создании в Харбине центральной для всей эмиграции в Маньчжоу-диго организации «Бюро по делам Российских Эмигрантов». В эту организацию должны войти все члены существующих общественных, политических, религиозных и других организаций и все частные лица, вне зависимости от политических убеждений. Я призываю вас провести это дело без шума и без каких-либо оппозиционных выступлений. Организации остаются теми же, какими они были, и в них остается прежнее руководство. Бюро же эмигрантов будет надпартийной организацией. При нем будет библиотека, а в дальнейшем – амбулатория, столовые, школы. Никакого партийного руководства в нем допущено не будет. Бюро, хотя и русское дело, но так как вы не можете объединиться сами, то мы хотим вам помочь. Наем помещения, распределение работ – ваше дело. Первое руководство уже намечено, и я объявлю его вам, но прежде я хочу сказать несколько слов начальствующим лицам» [151].

Далее японский майор перешел на японский язык, объяснив японским и китайским лицам цель собрания и, прося власти оказывать содействие новой организации.

Первым начальником Бюро по делам Российских Эмигрантов был назначен генерал В.В.Рычков [152].

Таким образом, Бюро было основано только на третий год по прибытии японских войск в Харбин и на второй после создания марионеточного правительства Маньчжоу-Го. В официально сообщении было сказано, что Бюро «учреждено надлежащими властями» и что оно «должно работать и сотрудничать в полном контакте с правительством».

Бюро по делам российских эмигрантов стало своеобразным эмигрантским правительством и в этом смысле, видимо, не имело аналогов в других странах. С первых дней своего существования оно взяло на себя решение всех проблем, связанных с обеспечением жизнедеятельности русской колонии. Бюро служило также орудием контроля властей над эмигрантами, вело учет численности русской диаспоры, обеспечивало набор новобранцев в воинские формирования, одновременно проводя прояпонскую агитацию. Одновременно Бюро по делам российских эмигрантов стремилось сохранить национальную культурную самобытность русской диаспоры, обеспечивая жизнеспособность островка дореволюционной России на маньчжурской земле.

В феврале 1941 г. представители россиян были приглашены на Всеманьчжурский съезд Кио-Ва-Кай, где в присутствии императора Пу И получили возможность говорить о своих проблемах. В связи с этим событием русских эмигрантов стали называть в официальной печати «полноправными гражданами великой страны» среди пяти «основных» групп населения, наряду с японцами, корейцами, маньчжурами и монголами [153].

Одной из существенных особенностей российского дальневосточного зарубежья явилось наличие хорошо организованной и активно действующей фашисткой партии. Возникновение первых фашистских организаций в Харбине большинство историков относит к середине 20-х годов ХХ века. В эти годы в Маньчжурии в среде российских эмигрантов, сохранявших антисоветские настроения и глубокую обиду на русских большевиков, лихорадочно искались новые организационные формы борьбы с советской властью Активными пропагандистами фашистских идей в Харбине в конце 20-х годов были белые генералы В.Д.Косьмин, В.В.Рычков и бывший министр приморского правительства братьев Меркуловых В.Ф. Иванов. Особенно много сторонников фашисткой идеологии было среди студентов Юридического факультета (А.Н.Покровский, Е.В.Кораблев, К.В.Роздаевский, Б.С.Румынцев и др.) На Юридическом факультете была создана Российская фашистская организация (РФО), которая в 1926-1927 гг. обнародовала программные документы «Наши требования» и «Тезисы русского фашизма». Однако заметной роли среди множества эмигрантских организаций она не сыграла.

В мае 1931 г. в Харбине была создана Русская фашистская партия, генеральным секретарем и бессменным руководителем которой стал К.В. Родзаевский [154]. Прекрасно образованный, обладавший несомненными организаторскими способностями, отличный оратор, он сыграл главную роль в превращении фашисткой организации в крупную политическую партию. Эмигрантские фашистские группировки и организации существовали во многих странах Европы, Латинской Америки, США и на Дальнем Востоке. Они возникали в среде российской эмиграции как реакция на поражение белого движения в России, и как попытка найти способы борьбы как с коммунистической идеологией в Советском Союзе, так и коминтерновскими идеями и действиями за его пределами. Многие представители этого движения рассматривали фашизм как благо для России. Эмигрантский фашизм носил больше подражательный характер и не был результатом эволюции русского правого радикализма. На идеологию русского фашизма в Маньчжурии сильное воздействие оказал итальянский фашизм и его лидер Бенито Муссолини, под влиянием личности которого долгое время находился Родзаевский [155]. В конце 1933 г. Родзаевский выдвинул идею объединения всех эмигрантских фашистских организации, в чем нашел поддержку у А.А.Вонсяцкого [156], русского эмигранта и американского гражданина, создателя Всероссийской фашисткой организации в США. На встрече в конце февраля – начале марта 1934 г. в Японии они договорились о создании объединенной фашистской партии с центром в Харбине. Вонсяцкий был объявлен председателем, Родзаевский – генеральным секретарем центрального исполнительного комитета этой партии [157]. В конце апреля того же года Вонсяцкий участвовал во 2-м съезде РФП, провозгласившем создание Всероссийской фашисткой партии. Однако единение фашистских лидеров было недолгим – уже в декабре 1934 г. произошел полный разрыв отношений. Это было вызвано тем, что лидер русских фашистов в США считал неприемлемым крайнее юдофобство Родзаевского и его единомышленников, а также выступал против сотрудничества с атаманом Г.М. Семеновым как личностью, глубоко дискредитировавшей себя еще во время гражданской войны и открыто поддерживающей Японию. Вонсяцкий переименовал свою партию во Всероссийскую национал-революционную партию и даже в дальнейшем стал противником дальневосточных фашистов. А в Харбине летом 1935 г. под почетным председательством командующего Квантунской армии генерала Минами и начальника японской военной миссии в Харбине полковника Андо состоялся 2-й съезд Всероссийской фашистской партии, одобривший исключение из партии Вонсяцкого. Съезд избрал 104 делегата от русских фашистских организаций Маньчжурии, Японии, Китая, Сирии, Марокко, Болгарии, Польши, Филиппин и Германии. Главой партии был провозглашен К.В.Родзаевский [158].

Основой идеологии и деятельности русских фашистов в Маньчжурии были антикоммунизм, антисоветизм и антисемитизм. Главные задачи партии заключались в осуществлении национальной революции в России, свержении советской власти, установлении фашисткой диктатуры. Они были изложены в программных документах, принадлежащих перу Родзаевского: «Монархия или республика», «Наше оружие», «Формы борьбы», «Фашистское мировоззрение», «Тактика В.Ф.П.», «Лицом к России», «Государство российской нации» и др. [159] В 1933 г. Российская фашистская партия определила своей целью «подготовку русской эмиграции к реальной национальной революционной работе – к проникновению в Россию».

В программе, одобренной 3-м съездом партии в июле 1935 г. было провозглашено «освобождение Родины от еврейского коммунизма любой ценой».

Фашисты придавали важное значение решению национальных вопросов. Они не принимали «интернационализм коммунизма», понимаемый ими «как презрение к России и русским, отрицание русского народа». Родзаевским было выдвинуто собственное определение «российская нация», включающая «все народы, живущие на территории России и единством исторической судьбы, а также экономической взаимозависимостью связанные в единую российскую нацию».

Российский эмигрантский фашизм имел свои периодические издания: ежедневную газету «Наш путь» (Харбин), ежемесячный журнал «Нация» (Шанхай), еженедельное приложение к газете «Возрождение Азии» (Тяньцзинь), ежедневную «Русскую газету» (Сан-Пауло, Бразилия), ежемесячную газету «Русь» (София).

Руководители русских фашистов в Маньчжурии уделяли большое внимание работе среди всех слоев эмиграции. По инициативе Родзаевского в 1932 г. было создано «Российское женское фашистское движение» [160].В 1934 г. были сформированы детские и юношеские организации: союз юных фашистов «Авангард» (мальчики от 10 до 16 лет), союз юных фашисток-авангардисток (девочки от 10 до 16 лет), союз фашистских крошек (дети от 5 до 10 лет) и Национальное объединение русской молодежи (от 16 до 25 лет) [161]. В 1934 г. в Харбине начала функционировать Высшая партийная школа – для подготовки руководящих кадров, организаторов и агитаторов, «будущих строителей Русского фашистского здания». Хотя нет точного количества членов Всероссийской фашисткой партии тех лет (цифры варьируются от 20 до 4 тысяч человек), однако и примерная численность говорит о ее значительности.

Главные направления антисоветской деятельности были определены программными документами этой партии, они включали доставку фашисткой литературы в СССР, устройство террористических актов, вредительство и повстанчество. Деятельность русских фашистов в Маньчжоу-Го полностью контролировалась японскими военными властями. Так, в 1936 г. под руководством японского офицера Судзуки был организован «Первый фашистский отряд спасения Родины», во главе которого стоял бывший телохранитель Родзаевского В.П.Маслаков. Переброской отряда в СССР занимались японцы. Но вскоре он был уничтожен частями НКВД в районе станции Амазар [162]. В 1937 г. в Харбине была создана особая секретная «школа организаторов», готовившая руководителей подрывной работы на территории СССР. Начальником школы был Родзаевский, его помощником – Л.П.Охотин [163]. Несмотря на то, что у большей части российской эмиграции в Харбине отношение к фашистам и их организациям было весьма прохладным, они все же находили сторонников прежде всего среди русской эмигрантской молодежи. Некоторые из молодых людей думали, что «белое движение не сумело противопоставить большевистским лозунгам собственных позитивных лозунгов» и «поверили в обещания Родзаевского возродить великую, единую, неделимую Россию, Россию русской нации».

14. Император Маньчжоу-Диго

Японцы по своим разведываетльным каналам были хорошо осведомлены обо всех действиях Пу И. За ним постоянно следили, при нем неотлучно находились люди, доносившие о каждом шаге его действий и разговорах Пу И. Как писал сам император, в первую очередь это был его слуга Ци Цзичжун. Он появился еще в императорском дворце в Пекине после того как Пу И выгнал почти всех евнухов из дворца. Тогда он был молодым человеком, которому император очень доверял. Когда Пу И выехал из Тяньцзиня на Северо-Восток он взял его с собой и понятное дело, тот знал каждый шаг молодого императора. После создания Маньчжоу-Го Ци Цзичжун был послан на учебу в Японию в военную академию, вскоре став офицером в марионеточных войсках Северного Китая [164].

Из показаний Пу И на Токийском процессе: «Генерал Ёсиока (японский министр двора императора Маньчжоу-Го – В.У.) дал мне список родственников, которым разрешалось видеться со мной. Когда я встречался с этими родственниками, японская жандармерия следила за тем, когда они приходят и уходят, и докладывала об этом Квантунской армии. Вся корреспонденция, которая приходила на мое имя от различных друзей, задерживалась и просматривалась японскими цензорами. Генерал Ёсиока на основании инструкций, полученных от генерала Умэдзу, запрещал мне посещать могилы моих предков» [165].

Японской военной разведывательной службой ведали 2-й отдел Генерального Штаба армии и 3-й отдел Морского Генерального Штаба. В эти отделы входили представители легальной разведки, как военные и морские атташе, военные миссии и разведывательные органы армии и флота. В Китае, Маньчжурии и Внутренней Монголии (кстати, как и во время японской интервенции в Сибири) разведывательную работу вели военные миссии, начальниками которых, как правило, назначались наиболее квалифицированные офицеры разведки.

Самостоятельную разведывательную работу вели и японские жандармские органы. Один из отделов жандармерии, кэмпетай, выполнял специфические функции контрразведки и «контроля мысли». Начальниками жандармских отрядов назначались, как правило, строевые командиры, поэтому большинство японских офицеров, занимавших ответственные посты, проходило стаж командования жандармскими отрядами и имело в послужных списках опыт разведывательной и контрразведывательной работы. Многие высшие военные руководители Квантунской армии прошли «курсы повышения» именно в жандармских отрядах. Так, обладавший большим стажем разведывательной службы генерал-лейтенант Итагаки [166] готовил маньчжурские события в качестве начальника штаба Квантунской армии. Генерал Тодзио [167], бывший премьер Японии в годы войны, в 1936 г. возглавлял жандармерию Квантунской армии, а затем стал начальником ее штаба. Генерал-лейтенант Тасиро, до принятия поста командующего японскими войсками в Северном Китае, занимал пост начальника жандармерии.

Разведывательную работу вела также гражданская полиция, в обязанности которой входили вербовка кадров провокаторов и насаждение шпионской агентуры в сопредельных странах.

Консульская и дипломатическая разведывательная служба находилась в ведении Министерства Иностранных Дел Токио. Разведывательная работа МИД Японии велась не только дипломатическими и консульскими учреждениями, но и огромной сетью исследовательских, научных, культурных и прочих организаций.

Во всех крупных городах Дальнего Востока японская разведка имела своих резидентов, обычно скрытых под видом фотографов, аптекарей, владельцев ресторанов и отелей, редакторов газет и журналов, научных работников, учителей, прислуги и т.п. Так, в Мукдене шпионской деятельностью занимался владелец Университетской аптеки являвшийся на самом деле полковником штаба жандармерии Квантунской армии некий Мияказава, хорошо говоривший по-русски и по-китайски. Пограничные разведывательные пункты в Сахаляне и Хайларе действовали под видом аптек, владельцами или управляющими которых были офицеры японского Генерального штаба или жандармерии.

Прошел год правления верховного правителя в Маньчжоу-Го. По договоренности с японцами Пу И соглашался быт верховным правителем в течение одного года и если через год руководство Квантунской армии не восстановить монархический строй он мог подать в отставку. Но этого не произошло, у верховного правителя, как он признавался сам позднее, не хватило смелости подать в отставку. И если при вступлении к новым обязанностям он еще заикался о дальнейшей своей судьбе и возможности стать императором при встречах с Муто Нобуёси, которые проходили три раза в месяц, то позднее уже не ставил этого вопроса, при встречах затрагивая лишь темы буддизма, конфуцианства, дружбы двух стран Маньчжоу-Го и Японии.

Однако на одном из совещаний, проходивших в первые дни после годовщины пребывания по посту верховного правителя Маньчжурии, Муто Нобуёси сам затронул давно волновавший Пу И вопрос, его «императорские сны», сказав, что Япония как раз изучает проблему, каким должен быть государственный строй Маньчжоу-Го. Когда создадутся подходящие условия, подчеркнул японец, этот вопрос, естественно, будет решен.

27 марта 1933 г. Япония, не получив признания «свершившегося факта», то есть создания Маньчжоу–Го со стороны Лиги Наций, обнародовала Извещение о своем выходе из этой международной организации [168], тем самым развязав себе руки для расширения агрессии в Китае. Еще за два дня до официального заявления о выходе из Лиги наций, командование Квантунской армии сосредоточило на фронте между Цзиньчжоу и Шанхайгуанем пять дивизий, которые при поддержке авиации корейской группы японских войск и военных кораблей 2-й эскадры готовилась перейти в наступление, форсировать проходы в Великой китайской стене, а затем повернуть фронт на запад и юго-запад, чтобы ворвавшись в Центральный Китай овладеть провинциями Жэхэ и Чахар [169], создав тем самым кольцо блокады вокруг Пекина и Тяньцзиня.

Ни одной дивизии центрального китайского правительства не было в этих угрожаемых районах. Находившиеся под командованием Чан Кайши и его Главного штаба 30 дивизий с частями усиления, вооруженных западными государствами современным стрелковым и артиллерийским вооружением, общей численностью более 350 тыс. человек были брошены в это время против советских районов и Красной армии южнее Янцзы. Генералы-милитаристы западных и южных провинций, со своей стороны, не собирались посылать свои войска на север, поскольку они рассматривали усиление власти Чан Кайши как угрозу своему положению.

Этой ситуацией и воспользовались японские войска, которые торопились развернуть наступление с целью захвата Северного Китая, и в первую очередь провинций Жэхэ и Чахар. Здесь им противостояли войска Чжан Сюэляна, в которых были сильны антияпонские настроения. Офицеры и солдаты бывшей Маньчжурской армии горели желанием идти в бой, чтобы смыть позор своего бегства из пределов Северо-восточного Китая. Однако эти войска были слабо вооружены, имели небольшие запасы патронов и артиллерийских снарядов. Неоднократные обращения Чжан Сюэляна к Чан Кайши об оказании ему помощи оружием остались без ответа.

25 февраля на рассвете две японские дивизии двумя эшелонами, начали наступление из районов Цзиньчжоу и Шанхайгуаня, вступив в пределы провинции Жэхэ. Китайские войска, имевшие приказ «не допустить форсирования японскими войсками Великой китайской стены», оставались на позициях вдоль стены, не оказывая японцам серьезного сопротивления. Тогда японские войска, свернувшись в колонны, стали быстро продвигаться в западном и северо-западном направлениях, занимая один населенный пункт за другим. За полтора месяца наступления эти колонные продвинулись на 280-200 км и 8 апреля вступили в главный город провинции Жэхэ.

Как только японская армия полностью заняла Жэхэ, Пу И поздравил японских генералов с одержанной победой и пожелал им дальнейших военных успехов. Он пожелал генералам, чтобы они «приложили новые усилия и добились новых побед» [170].

Продолжая развивать наступление, японские колонны к середине апреля вступили в провинцию Чахар. 2 мая они заняли г. Долоннор. Монгольские феодалы и их охранные войска встретили передовые отряды японских войск «хлебом-солью», что дало основание для японских захватчиков утверждать якобы об «освободительной миссии в отношении монгольского населения Внутренней Монголии». Японское правительство «предложило» Пу И «обратиться к руководителям провинции Жэхэ с предложением о переговорах на предмет присоединения их провинций к государству Маньчжоу-Го, встать под защиту этого признанного Японией государства» [171]. В столицу Маньчжоу-Го Синьцзин была доставлена японскими офицерами «делегация» от правителей Жэхэ в составе шести чиновников, пяти монахов и более десяти ранее работавших на японскую разведку офицеров армии Внутренней Монголии. «Делегация» была принята Пу И, разговор был предельно короткий. «Делегаты» поставили свои подписи под декларацией о «добровольном присоединении провинции Жэхэ к государству Маньчжоу-Го».

Из городов Жэхэ и Долонноора моторизированные подвижные отряды японской Квантунской армии двинулись в южном и юго-восточном направлении, прорвались через проходы в Великой китайской стене, вступили в провинцию Хэбэй, а на направлении Пекин-Мукденской железной дороги оказались всего в 180 милях от Пекина и в 250 милях от Тяньцзиня.

По всему Китаю поднялось движение протеста против японской агрессии. Советское правительство, прогрессивные силы в капиталистических странах выступили в защиту китайского народа, осуждая агрессивные действия японских империалистов. Правительства США и Великобритании вынуждены были заявить «о непризнании японских захватов в Китае», а президент США Ф.Д.Рузвельт обратился с открытым письмом к японскому правительству, в котором предлагал «прекратить военные действия в Китае и вступить в переговоры с нанкинским правительством» [172].

31 мая 1933 г. в Тангу состоялись японо-китайские переговоры, в результате которых раздираемое внутренними противоречиями нанкинское правительство, вновь капитулировав, подписано соглашение, известное как соглашение Хэ-Умэдзу (Хэ Иньцин – Умэдзу). По данному соглашению гоминьдановские войска должны были отойти на восток от Луаньдуна, а китайское правительство – дать обязательства Японии не предпринимать «никаких актов, которые могли бы спровоцировать военные действия и беспорядки». В этом соглашении говорилось, что «японские войска, желающие удостовериться, как исполняется соглашение, могут пользоваться для наблюдения самолетами и другими средствами, причем китайская сторона должна пропускать японских представителей, охранять их и предоставлять им все удобства» [173] Это позорное, капитулянтское соглашение, подписанное правительством Гоминьдана, где был подтвержден официальный отказ нанкинского правительства от Маньчжурии, положило начало новому этапу в политике Японии в отношении Китая. Японские руководители убедились в том, что Гоминьдан во главе с Чан Кайши и Ван Цзиньвэем готов пожертвовать Северным Китаем, готов пойти на любое соглашение с Японией, лишь бы получить «свободу рук» для широкого развертывания гражданской войны против коммунистов и Красной армии Китая.

Такая обстановка весьма воодушевляюще подействовала на людей, горячо заинтересованных в реставрации цинской монархии. Они решили, что наступил подходящий момент, и начали активные действия.

Си Ся еще в марте послал близкого к нему человека с поручением пригласить маньчжурских ветеранов-монархистов и бывших членов парламента трех восточных провинций на совещание в Чанчунь. Они хотели просить Пу И вступить на престол, но хорошо информированная о положении дел в Маньчжоу-Го японская жандармерия тогда запретила им это. В июне они вновь стали действовать.

Некоторые лица из чжилийской группировки, а также платные агенты и некоторые японцы готовы были поддержать милитариста У Пэйфу, если бы он вновь вышел на сцену. Это вызвало определенное волнение среди старых цинских монархистов Пекина и Тяньцзиня. Началось новое «обсуждение и изучение» вопроса о возможности реставрации монархии на севере и Северо-Востоке Китая. В июле начальник общей канцелярии Государственного совета Маньчжоу-Го японец Камаи неожиданно ушел в отставку. Ему выдали официально выходное пособие в размере одного миллиона юаней, и еще «определенную сумму» за то, что он обещал хранить молчание. После этого он начинает тайную борьбу за получение «независимости» Северным Китаем. В беседе с одним высокопоставленным китайским чиновником он заявил, что отправиться в Шанхай «действовать во имя будущей реставрации монархии на территории всего Китая» [174]. Таким образом, в обществе постоянно муссировались слухи о возможной реставрации монархического строя, что, несомненно, воодушевляло Пу И и его ближайшее китайское окружение. Верховный правитель посылает своего телохранителя Кудо Тэцусабуро [175], который приехал в свое время вместе с Пу И из Тяньцзиня и которому он доверял, считая его честным и преданным, в Японию, где косвенными путями выяснить обстановку и собрать некоторую информацию интересующую Пу И. Кудо вскоре возвратился, рассказав, что в Японии он встречался в Минами и важными лицами из Общества Черного дракона и узнал, что руководители японского военного ведомства согласны восстановить монархический строй в Маньчжоу-го [176].

Уже в октябре 1933 г. слова японца Кудо подтвердились. Новый главнокомандующий Квантунской армии Хисикари Такаси официально сообщил Пу И, что японское правительство готово признать последнего императором Манчжоу-Го. Пу И пришел в чрезвычайно радостное настроение, его «императорские сны» сбывались.

За три месяца до провозглашения его императором японские советники во главе с полковником Доихара инсценировали паломничество в Северный Мавзолей в Мукдене, где Пу И пришло видение и поведало, что «Душа умершего предка жестом показала ему, что восхождение на трон императора известно душам других его предков, пребывавших некогда на троне в Пекине, и что они оказывают этому полное одобрение» [177].

Верховный правитель Маньчжурии стал готовиться к вступлению на «императорский престол», считая, что первым делом, необходимо подготовить императорское одеяние.

Вот как сам Пу И описывал данные приготовления: «Императорский халат с драконами прислала из Пекина вдовствующая императорская наложница. Но командование Квантунской армией заявило, что Япония признает меня императором Маньчжоу-Го, а не цинским императором, поэтому мне следует надеть не халат с драконами, а парадную форму генералиссимуса морских, воздушных и сухопутных войск Маньчжоу-Го.

– Как это можно? Я потомок Айсинь Гиоро, разве можно не соблюдать установлений предков? К тому же приедут все члены рода Айсинь Гиоро. И я при них взойду на престол в заморской форме?

– Вы правы, ваше величество, – кивал головой Чжэн Сяосюй, глядя на брошенный на столе императорский халат. Этот человек, мечтавший о том, чтобы стать премьер-министром поздней Цин, очевидно, в этот момент как раз размышлял о коралловом украшении и павлиньих перьях на головном уборе, который могли носить сановники высшего ранга. В последнее время он стал немного почтительнее по отношению ко мне. – Вы правы, ваше величество, но только как на это посмотрит Квантунская армия?

– Переговорите с ними.

После ухода Чжэн Сяосюя я принялся любоваться императорским платьем, которое хранила императорская наложница Жун Хуэй вот уже двадцать два года. Этот императорский халат носил еще император Гуансюй, об этом халате с вышитыми драконами я думал двадцать два года. Я обязательно надену его на торжественную церемонию, и это будет началом восстановления династии Цин…

Чжэн Сяосюй вскоре вернулся. Он сказал, что Квантунская армия решительно требует, чтобы на торжественной церемонии я был одет в мундир генералиссимуса».

В результате переговоров с японским командованием был достигнут определенный компромисс.

1 марта 1934 г. ранним утром, в пригороде Чанчуня Синхуацюнь на искусственно насыпанном холме, изображавшем «храм Неба», Пу И до официальной коронации в древнем маньчжурском одеянии – императорском халате – совершил ритуал поклонения перед алтарем, принес жертвы предкам и совершил древний ритуал вступления на престол. Потом, вернувшись в город, он переоделся в форму генералиссимуса и в 12 часов дня провел торжественную церемонию восшествия на престол недалеко от дворца. «Его величество император соизволил пройти к Тронному месту и занять его». С этого времени «кабинет верховного правителя» был переименован в «дворцовый кабинет». Место пребывания Пу И в отличие от дворца японского императора, называвшегося «хуангун », стало называться «дигун » (то есть слово «хуанди » – император, состоящее из двух иероглифов, было поделено на две части, первой – назывался японский дворец, второй – дворец в Чунцине).

Торжественная церемония вступления на престол императора состоялась в дворцовом помещении Циньшянь. Его специально подготовили к этому значительному событию. В зале Цинминьлоу постлали огромный красный ковер. Около северной стены с помощью шелковых занавесок было изображено подобие алтаря, в середине которого поставили специально изготовленный в Японии трон: на его спинке вырезали орхидеи – эмблему императора.

Пу И стоял перед троном, рядом с ним с правой и левой стороны находились министр внутренних дел и военный атташе, японец Исимару, телохранители Кудо и сын Си Ся Си Луньхуан, брат Вань Жун Жунь Лян и другие. Все гражданские и военные чиновники, возглавляемые премьер-министром, трижды низко поклонились Пу И, последний ответил им легким поклоном. Затем командующий Квантунской армией и он же посол Японии Хисикари вручил Пу И свои верительные грамоты и поздравил его. После этого прибывшие из Пекина почти все члены императорского рода Айсинь Гиоро и бывшие придворные трижды преклонили колени и отбили девять поклонов. А император в это время уже сидел на троне.

Многие старые цинские придворные, проживающие в Центральном Китае прислали свои поздравления, глава шанхайских гангстеров Чан Юйцин тоже прислал Пу И свои поздравления и объявил семя верноподданным нового императора.

5 марта император соизволил даровать через военного министра Чжан Цзинкуя Высочайший рескрипт на имя военных и Рескрипт войнам, погибшим за дело основания государства.

10 мая 1934 г. по случаю коронации его величества, состоялся первый парад войск Маньчжоу-Ди-Го, устроенный на аэродроме в столице Синьцзин, который лично принимал император [178].

6 июня 1934 г. в Чанчунь прибыл брат японского императора Титибу-но-Мия Ясухито, который поздравил Пу И от имени японского императора и вручил ему высшую государственную награду Японии орден Хризантемы на Большой ленте (Дайкунъи киккадайдзюсе) [179], а императрице Вань Жун – орден Драгоценной Короны (Хокансе) [180].

В июле в Чанчунь на встречу с императором приехал отец Пу И с его братьями и сестрами. Император послал на железнодорожный вокзал отряд охраны для их встречи и препровождения в императорский дворец.

Пу И, одетый в военный мундир и увешанный орденами, и Вань Жун в дворцовом наряде, ждали гостей у входа в императорский дворец.

Подъехала машина с отцом Пу И, сын стоял по стойке «смирно», ожидая пока гость выйдет из машины, затем по военному отдал отцу честь, а Вань Жун опустилась на колени. Затем все прошли в гостиную, где находились все свои, поэтому Пу И прямо в военной форме встал на колени и отбил отцу земной поклон.

Вечером состоялся семейный банкет. Как только в зал вошел Пу И заиграл придворный оркестр. На банкете подавались европейские блюда, и гости были рассажены, как на званном ужине – по-европейски. Император Пу И и Вань Жун сидели на разных концах стола, как подобает хозяевам.

Пу Цзе по заранее намеченному своим старшим братом плану поднял бокал с шампанским и громко провозгласил: «Да здравствует его величество император! Ура! Ура! Ура!»

Все члены семьи Пу И, в том числе его отец, повторили это вслед за Пу Цзе возглас «Ура! Ура! Ура!».

На следующий день последовал протест со стороны японского посольства в связи с тем, что во время встречи отца Пу И на вокзале присутствовала вооруженная охрана, а это является нарушением соглашения, подписанного Японией и бывшими властями Северо-востока и признанного маньчжурской империей. В соглашении было сказано, что в определенной зоне – на землях, примыкающих с обеих сторон к Южно-Маньчжурской железной дороге, – не могут находиться ины