/ / Language: Русский / Genre:det_crime

Купель дьявола

Виктория Платова

Что может связывать фартового вора, известного коллекционера и преуспевающего молодого бизнесмена? Только смерть! Всех троих убивает картина старого голландского мастера, обладателями которой они были. Их смерть кажется необъяснимой Такой же необъяснимой, как и сходство новой хозяйки картины, владелицы крохотной арт-галерии Кати Соловьевой, с изображенной на полотне рыжеволосой красавицей. Шлейф мистических смертей тянется из далекого прошлого, но у картины-убийцы есть соучастники и в настоящем…

ru ru Black Jack FB Tools 2005-03-04 http://www.aldebaran.ru 5918BE38-B718-4187-B5A4-F1B0950AF634 1.0 Платова В. Купель дьявола ЭКСМО М. 2003 5-699-02165-5

Виктория ПЛАТОВА

КУПЕЛЬ ДЬЯВОЛА

Все события и герои романа вымышлены, любое сходство с реально существующими людьми случайно.

Автор

ПРОЛОГ

Нидерланды. Поздняя весна 1499 года

Мой город сожран морем.

Погребен в его холодной, набитой рыбой и моллюсками пасти. Никто не спасся, даже любимая кошка дочери бургомистра, даже колокол церкви Святой Агаты. По ночам я слышу его слабый голос, доносящийся сквозь толщу вод. Или мне только кажется, что я слышу?

Мой город сожран морем.

Оно просочилось сквозь дюны, когда все спали, — даже любимая кошка дочери бургомистра, даже колокол церкви Святой Агаты. Не спал только ты — Лукас вин Остреа.

Лукас Устрица.

Именно ты виноват в смерти моего города, Лукас Устрица. Будь проклят тот день, когда ты появился в нем. Ты возник из тумана в самом конце улицы, у рыбной лавки одноглазого Рогира. Как раз в тот момент, когда кухарка бургомистра, толстая Ханна, выбирала сельдь для торжественного обеда в магистрате по случаю годовщины корпорации стрелков. Сельдь не нравилась Ханне, и все три ее подбородка отчаянно тряслись. И налитые водянкой ноги тоже тряслись. И единственный глаз Рогира подрагивал — они никак не могли сойтись в цене.

И тогда появился ты, Лукас Устрица.

Тяжелый липкий парус тумана приподнялся, дети перестали играть, мертвые угри приоткрыли глаза, мертвая сельдь приоткрыла рот, а Рогир и Ханна сразу же забыли о своей склоке из-за двух лишних монет.

Красавчик Лукас Устрица с ящиком красок за плечами — даже рыбьи хвосты влюбились в тебя. С первого взгляда. Ты потрепал детей по грязным взмокшим макушкам, ты по-дружески подмигнул одноглазому Рогиру, а потом почтительно спросил у толстой Ханны, как пройти к бургомистру. Сначала Ханна не сообразила, что тебе ответить: все три ее подбородка тоже влюбились в тебя. С первого взгляда. Кровь отхлынула от ее щек, дурная вода отхлынула от ее щиколоток, и ноги ее сразу же стали стройными. Как у девушки.

Клянусь, я сам это видел. Но тогда я и представить себе не мог, какую беду ты приведешь с собой под уздцы, Лукас Устрица. И сказал своей возлюбленной жене… Своей маленькой женушке, которая сейчас покоится в мрачной утробе моря вместе со всеми, будь ты проклят, Лукас Устрица… Я сказал ей в то утро: “Должно быть, это и есть тот самый мастер из Гента, которого пригласили писать портрет наших стрелков”. — “А он хорошенький”, — сказала моя возлюбленная жена, моя маленькая женушка. И коснулась мизинцем кончиков губ: так она делала всегда, когда пребывала в задумчивости. Или в восхищении. Или хотела солгать мне. А потом глаза ее увлажнились и стали такими же темными и блестящими, как загривок только что пойманного угря. Никогда раньше я не видел у своей Урсулы таких темных и блестящих глаз. Даже когда надевал ей на палец кольцо. Даже когда она сообщила мне, что ждет ребенка, — много позже, когда потоки твоих красок накрыли город с головой, Лукас. “Ты обязательно должен заказать ему наш портрет, Хендрик, ходят слухи, что он очень хороший художник, этот мастер из Гента”, — сказала тогда Урсула.

Странно, что эти слухи обошли меня стороной…

Ты поселился у одноглазого Рогира, Лукас Устрица, снял у него три комнаты под мастерскую на втором этаже. И в тот же день был представлен бургомистру, дочери бургомистра и начальнику стрелков.

На кошку дочери бургомистра ты не произвел никакого впечатления. Она оказалась единственной, кого ты оставил равнодушной. Зато ее хозяйка, рыжеволосая Катрин… О, что случилось с первой красавицей нашего города!

Она разделила участь всех — она влюбилась в тебя. И сделала все, чтобы разделить твое ложе.

Но это произошло чуть позже. Уже после того, как ты написал групповой портрет наших стрелков. Он был выставлен в магистрате, и это лучшее из того, что я когда-либо видел. Я утверждаю это и сейчас, хотя ненавижу тебя, как ненавижу Ад и всех демонов Ада. Он до сих пор стоит у меня перед глазами, этот чертов портрет, вся дюжина стрелков с их начальником Цирком Хемскерком в центре. Дирк получился у тебя отменно, холодный и мужественный, — должно быть, именно таким видела своего мужа жена Дирка в самых постыдных предутренних снах. И юный Иос, сын одноглазого Рогира, получился у тебя отменно: он стоит за спиной Хемскерка, и ужасный шрам на его правой щеке вовсе не выглядит ужасным, — скорее он похож на нежную полусонную веточку вереска. Этот шрам, из-за которого Иос никак не мог жениться, стал вдруг предметом поклонения. Ты вернул Иосу благосклонность всех женщин, Лукас Устрица! Ты стал его первым другом, ты стал другом бургомистра и другом Дирка Хемскерка тоже. А одноглазый Рогир стал давать тебе рыбу бесплатно, лучшую рыбу, — еще бы, ты ведь подарил его сыну надежду на любовь самых красивых невест города! Ты хорошо распоряжался этой рыбой, Лукас, — ты просто рисовал ее. И все кошки города — все! — клянусь, я сам это видел, забыли о настоящих потрохах и розовых жабрах, они целыми днями отирались в твоей мастерской, у твоих картин. И в один прекрасный день передохли от голода, беспомощно глядя на это, написанное маслом, рыбье великолепие. Все до единой, кроме кошки бургомистра, на которую ты не произвел никакого впечатления… Если бы кто-нибудь задумался, почему это произошло, если бы кто-нибудь решился изгнать тебя, Лукас Устрица, город был бы спасен. Но никому и в голову не пришло связать смерть несчастных тварей с твоими картинами. Все были ослеплены тобой, а ты все рисовал и рисовал, целыми сутками. После стрелков пришла очередь семьи сборщика податей Яна де Блеса, потом — старшего сына письмоводителя, потом — алтаря церкви женского монастыря Святой Терезы… Тебя завалили заказами на несколько лет вперед, только потому, что твои картины были настоящим чудом, Лукас Устрица. Я утверждаю это и сейчас, хотя ненавижу тебя, как Ад, как всех демонов Ада. Ад, Ад… Ад пришел вместе с тобой, вот только мы не сумели разглядеть, мы не испугались его. Мы забыли главное — “Cave, cave, Deus vivit”[1]. И поплатились за это.

Первым стал юный Иос, сын одноглазого Рогира: его лодка не вернулась с лова угря. Он вышел в тихую, безветренную погоду, когда на небе не было ни облачка, — и больше никто его не видел. Дирк Хемскерк, начальник стрелков, оказался вторым. Дирк умер в своей постели, крепкий Дирк, не болевший даже простудой. Он просто заснул и не проснулся. Жена нашла его, одетого и в башмаках, с соколиным когтем на груди — эмблемой корпорации стрелков. Дирк был именно в той одежде, в которой ты нарисовал его, Лукас Устрица.

Но и тогда никто не забил тревогу. Две смерти, не считая кошек, — и всего лишь за месяц — разве можем мы сказать, мало это или много?.. Оставшиеся стрелки умерли в течение следующих девяти месяцев: они встретили смерть по-разному, но всегда в одной и той же одежде.

Именно в той одежде, в которой ты нарисовал их, Лукас Устрица.

От них остался только портрет, прекраснее которого я не видел в жизни, клянусь!..

А потом наступил черед монастыря Святой Терезы. Три монахини и три послушницы разрешились от бремени в один и тот же день. Они родили шестерых младенцев мужеского пола. Все младенцы оказались мертворожденными, а настоятельница монастыря повесилась перед алтарем, который украшал написанный тобой триптих, Лукас Устрица. Ступни матери-настоятельницы смотрели на правую створку триптиха — “Избиение младенцев”…

Признайся, ведь эти шесть мертворожденных произросли из твоего семени, Лукас Устрица! Дьявольского семени, будь ты проклят! В который раз я говорю тебе это?.. Не знаю, может быть, ты и пальцем их не тронул, может быть, это семя капало с кончика твоей кисти — а скорее всего так и было, я уже ничему не удивляюсь.

Никто не служил мессу по Христовым невестам, да и были ли они Христовыми невестами, если ты так легко соблазнил их? И так легко ушел от возмездия: ты успел стать святым для всего города, люди поклонялись твоим доскам, как никогда не поклонялись господу. Толпы зевак торчали под окнами твоей мастерской, в надежде увидеть хотя бы кусочек алтаря, который ты писал для церкви Святой Агаты.

Апокалипсис, вот что ты писал.

И все знали об этом. И все холодели от этого. И дождаться не могли завершения работы.

Ты никого не пускал к себе, Лукас Устрица. Никого, кроме рыжеволосой Катрин, дочери бургомистра, первой красавицы города. Она была влюблена в тебя, об этом знали все, об этом толстая кухарка Ханна нашептывала рыбам на лотках. Бедняжка Катрин! Она влюбилась в тебя еще до того, как ты нарисовал ее портрет с кошкой на коленях. Влюбившись в тебя, она еще не знала, что ее ждет смерть. Утонула — так же, как и юный Иос.

Вот только сына одноглазого Рогира так и не нашли, а рыжеволосую Катрин — нашли. Но сначала…. Что оке было сначала?

Сначала была Дева Мария.

Дева Мария, которой тоже было уготовано место в твоем Апокалипсисе.

Ты написал ее с влюбленной Катрин.

С мертвой Катрин.

Никто не знает точно, утонула ли она или утопилась, потому что ты отверг ее, Лукас. А может быть, ты сам подтолкнул несчастную к этому шагу: ведь тебе нужна была идеальная натурщица…. Так или иначе, но Катрин исчезла вечером, забыв покормить свою кошку.

Кошка промяукала всю ночь — так рассказывал сам бургомистр, — а наутро у нее выпала шерсть. День спустя, у плотины, рыбаки нашли одежду Катрин, а еще три дня спустя — и саму Катрин. И знаешь, что еще они нашли рядом с телом, Лукас?

Маленькую дощечку с разведенными на ней красками. Твою дощечку.

Признайся, Лукас Устрица, ведь ты с самого начала знал, куда морские воды вынесут тело дочери бургомистра. Ты всегда оказывался в курсе, не было случая, чтобы чужие смерти забыли назначить тебе свидание. А может быть, ты сам выбрал это место у подножия дюн на северной оконечности города? Море, небо и песок создают там необычайно мягкое освещение, ты сам любил говаривать об этом.

Я так и вижу эту картину: мертвая Катрин у самой кромки воды, прикрытая лишь своими волосами. Кожа, облепленная рыбьей чешуей, — ее так и не смогли отодрать; ракушки, что есть силы уцепившиеся за рыжие пряди, — их так и не смогли отодрать. Она была первой красавицей города, но после смерти стала еще прекраснее.

О, как была прекрасна мертвая Катрин, когда ее отпевали в церкви Святой Агаты. Церковь не могла вместить желающих попрощаться с дочкой бургомистра, там были все. Все, кроме тебя, Лукас.

Странно, но никто даже не побеспокоился, чтобы одеть ее: нагота Катрин была такой целомудренной, что любая одежда на ней выглядела бы святотатством. Впрочем, святотатство все-таки свершилось: оно исходило ото всех — от мужчин и женщин, пожиравших Катрин глазами. Женщины…. Женщин обуревала яростная, неприкрытая, почти животная зависть: им всем хотелось быть такими же божественно прекрасными, как Катрин. Они бы продали душу дьяволу, лишь бы на одно мгновение стать такими же, как она. Я видел это в самой глубине их остановившихся зрачков. И моя жена, моя маленькая женушка, моя Урсула, — ее тоже не миновала чаша сия. Она хотела быть на месте дочери бургомистра, — клянусь, я сам видел это! Зависть так свела Урсулины пальцы, что, когда мы вернулись из церкви, я даже не смог сразу разжать их. А когда разжал, то увидел глубокие порезы от ногтей — порезы с ровными краями; в их глубине стояла тягучая кровь. Ее цвет понравился бы тебе, Лукас, — точно такой же по цвету была застежка на плаще Девы Марии в твоем алтарном Апокалипсисе…

Все эти месяцы я, как мог, оберегал от тебя свою жену: ты должен был писать наш портрет еще в сентябре, но я перенес сеансы на декабрь, а потом — на март. Если бы ты только знал, чего мне это стоило! Я был единственным, кто смутно чувствовал исходящую от тебя угрозу. Почему я был единственным? Почему кроткий Господь смотрел на тебя именно моими глазами?.. Я никогда не узнаю этого. Я никогда не узнаю, как тебе удалось овладеть городом — но это случилось. Он созрел, как плод, и упал к твоим ногам, Лукас Устрица. Ты нарисовал почти всех его жителей, всех его рыб, всех детей, все булыжники и вывески, все кружева и перстни, все волынки и мушкеты, — ты старательно выкачал из города жизнь и переместил ее на свои чертовы доски.

На свою главную чертову доску (господи, прости меня!) — алтарь для церкви Святой Агаты.

Апокалипсис.

Все ждали, когда он займет свое место в церкви, это было единственным, о чем говорили в городе весь апрель и самое начало мая. Все хотели увидеть Апокалипсис твоими глазами — единственными глазами, которым верили… Все хотели увидеть Апокалипсис и уцелеть. Но так не бывает, когда имеешь дело с концом света, — и получилось, что только я один знал об этом.

Я один.

Почему Господь выбрал меня для этого знания?

И почему, понимая неизбежность беды, которая пришла в наш город вместе с тобой, — больше, — предчувствуя беду, я ничего не сделал, чтобы спасти его? Да что там город — чтобы спасти хотя бы собственную жену, маленькую Урсулу с ямочками на щеках и ребенком под сердцем. Нашим ребенком.

Или он тоже был твоим, Лукас Устрица?

Почему я не смог никого спасти?

Но ведь и Иисус не смог спасти себя, хотя и знал заранее обо всем. И о поцелуе, и о Варавве, и о платке Вероники… Иисус знал — и ничего не сделал. Таким был его путь. Таким стал и мой путь.

Освящение алтаря было назначено на вторую среду мая. А накануне я уехал. Я был единственным, кто уехал. Я мог остаться в городе еще на день, дела не торопили меня. Но я уехал с печатью молчания на устах. Урсула проводила меня до дверей, я до сих пор помню, как она нетерпеливо переступала теплыми от сна пятками, я до сих пор вижу это. Я до сих пор вижу ее округлившийся живот. Я ждал, что моя женушка скажет мне: “Зачем ты едешь, Хендрик, останься…” Так она говорила всегда.

Только не в этот раз.

Такой ли уж неотложной была моя поездка в Утрехт ? Но я уехал, нет, я бежал из города. По дороге мне попадались целые семьи рыбаков из окрестных деревушек: мужчины в новых шляпах и с новыми курительными трубками в зубах; мальчишки в камзольчиках с надраенными пуговицами, почтенные матери в новых чулках и чепцах с лентами, собаки с лоснящейся от сытой жизни шерстью. Я знал, куда они шли.

В город, на смотрины нового алтаря церкви Святой Агаты.

Я заночевал на маленьком постоялом дворе, на полпути к Утрехту. Даже здесь слышали о тебе, Лукас Устрица. Странное дело, мир вокруг казался мне тусклым, звезды — слишком высокими, а дюны — слишком серыми. Наш город был совсем другим… Нет, он СТАЛ совсем другим — с тех самых пор, как в нем появился ты, Лукас…

Я долго не мог заснуть — должно быть, ужин в местном кабачке “К трем мухам” был чересчур обилен: омлет, свинина с бобами и воздушный рисовый пирог. А когда наконец-то заснул, то увидел сон.

Я увидел мой город, сладко заснувший в предчувствии твоего Апокалипсиса, Лукас Устрица. Я видел детей, спавших в деревянных кроватях, маленьких люльках и в животах своих матерей. Я видел женщин, прильнувших к правому плечу своих мужей, я видел уснувший колокол церкви Святой Агаты и уснувшие дюны. А потом море затопило их и затопило мой город. Я видел, как волны входят в дома, как хозяева, как они пенятся, и гребни их так похожи на вздыбившиеся гривы коней всадников Апокалипсиса. Холодными руками волны хватали спящих и совали их себе в пасть. И моя Урсула, и мой неродившийся ребенок — они даже не успели позвать на помощь. Вместе с волнами пришли тучи песка и ила, они забивали рты спящим, забивали их закрытые глаза… Смерть их была ужасной.

Никто не спасся. Никто.

Я проснулся — и сразу же понял, что это не сон. Я не помню, как выбрался с постоялого двора, как пустился в обратный путь, дрожа от страха и отчаяния и проклиная все на свете…. Впрочем, далеко я не уехал. Вода остановила меня. В ту ночь она полностью затопила мой город и еще десять деревень в округе: такого наводнения не помнили даже старики. Но я знал, что не стоит винить в этом небо.

Стоит винить только тебя, Лукас ван Остреа. Лукас Устрица.

Стоит винить только тебя, ибо ты — посланец дьявола. Ты украл у моего города жизнь, а сколько еще городов ты погубил своими картинами, этим исчадьем Ада? Твои картины убивали и убивали, пока не убили всех. Я надеюсь, что и ты подох в волнах, и твои краски подохли, и твои кисти подохли, я хочу верить, что какая-нибудь, поднятая с самого дна раковина перерезала тебе горло острым краем…. Впрочем, это слишком слабая надежда и слишком шаткая вера — ведь дьявола невозможно уничтожить.

Завтра я отправляюсь в Рент, Лукас. Ведь говорили, что ты пришел из Рента.

У меня ничего не осталось — ни дома, ни жены, ни ребенка. Только ненависть к тебе, и я надеюсь, что Господь укрепит меня в этой ненависти. Я, Хендрик Артенсен, пойду по следу твоих картин — ведь именно ими ты мостишь дорогу антихристу. Я буду уничтожать их, если найду. Я узнаю их по нескольким мазкам. Я слишком хорошо запомнил их, слишком хорошо. Быть может, мне удастся спасти от тебя то, что еще можно спасти. Яне знаю всего твоего сатанинского плана, я знаю лишь одно: твои картины — это и есть сам сатана, они искушают, и бороться с этим искушением невозможно.

Но я верю, что Господь не оставит меня, а его карающая десница когда-нибудь настигнет тебя, Лукас. Она обязательно тебя настигнет…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Санкт-Петербург. Лето 1999 года

Порнография ближнего боя.

Я ненавижу это выражение, но не могу от него избавиться. Вот уже три года плюс еще один, который чертов Быкадоров прожил со мной. Порнография ближнего боя — слова, предваряющие любовную игру, артобстрел, точечные удары, — Быкадоров знал толк в точечных ударах, на заре туманной юности он служил в артиллерии… В этих словах было сумасшедшее бесстыдство страсти и какое-то удивительное целомудрие. Они капали с его губ, как яд, а я так и не сумела выработать противоядия. Я до сих пор не нашла его: может быть, поэтому я не замужем. В двадцать девять это почти неприлично, что-то вроде плохо залеченного герпеса или шести пальцев на руке.

Дурацкое выражение “порнография ближнего боя” прочно засело у меня в мозгу. Но с этим можно было смириться. И я смирилась. Я смирялась с этим три года, после того, как Быкадоров бросил меня. Я была уверена, что больше никогда не увижу Быкадорова.

Но я ошиблась. Я не знала тогда, что еще раз увижу его.

Мертвого.

Итак, мне двадцать девять, в городе плавится асфальт, а за городом горят торфяники. Впрочем, мое дело тоже горит. Синим пламенем. Крошечная галерейка на Васильевском, угол Среднего и Шестнадцатой линии. С подачи ушибленного мифологией Лаврухи Снегиря она называется “Валхалла” — должно быть, именно это отпугивает клиентов. Мы открывали ее втроем: я, Лавруха и Жека Соколенко. Теперь осталась я одна — Жека погрязла в детях, а Лавруха — в реставрационных мастерских. Мы редко видимся, но это почти не огорчает меня. Неудачник Лавруха напоминает мне о несостоявшейся карьере художника-станковиста, а неудачница Жека — о Быкадорове.

До того, как уйти ко мне и заняться порнографией ближнего боя, Быкадоров служил Жекиным мужем, именно служил. Секс с Жекой Быкадоров характеризовал еще одним стойким идиоматическим выражением, подцепленным в испаноязычной литературе — “медио трабаха”.

"Медио трабаха” — почти как работа.

Быкадоров был из тех, кто горит на работе: Жека родила двойню, мальчика и девочку — Катю и Лавруху, — в честь нашей незабвенной троицы. В честь нашей художественной школы, где Лавруха преуспевал в композиции, Жека — в рисунке, а я — в истории искусств. В журнале мы шли друг за другом — Снегирь, Соколенко и Соловьева, крохотная стая пернатых. Они-то нас и сблизили поначалу, наши птичьи фамилии. Потом была Академия художеств, которая выплюнула в мир одного художника (Жеку) и одного искусствоведа (меня). Лавруха окончил Академию тремя годами позже; год он провел в химико-технологическом и еще два — в университете. И только потом, бросив совершенно ненужные ему вузы, встал под знамена Академии художеств. Белобрысая флегматичная Жека оказалась самой талантливой, ей прочили большое будущее, какой-то заезжий итальяшка с ходу предложил ей стажировку во Флоренции. Но за три дня до отъезда, в зачумленной блинной, Жека встретила Быкадорова. И все пошло прахом. Жека сразу же перестала отличать аквамарин от охры, сунула холсты на антресоли и заставила их банками с солеными огурцами. Впрочем, огурцы недолго томились в изгнании: Быкадоров пил как лошадь и другой закуски не признавал. Целый год Жека скрывала своего муженька от нас с Лаврухой. Снегиря это приводило в ярость: несмотря на два года, проведенных в стенах психфака университета (туда Лавруха сдуру поступил после академии), он так и не научился философски относиться к жизни. Я же ограничивалась ироническим похмыкиванием: любовь зла, на крайний случай и Быкадоров сгодится. Но когда в течение месяца Жека трижды изменила цвет волос, неладное заподозрила даже я. Жека собрала нас на совет (все в той же зачумленной блинной, которая служила теперь местом поклонения) и поведала фантастическую историю о деспотизме Быкадорова.

— Неделю назад он сказал, что ненавидит блондинок, — глотая мелкие слезы, заявила Жека.

— Кэт, у тебя все шансы, — не отличавшийся особым так-том Лавруха дернул меня за рыжую прядь.

— Рыжих он тоже ненавидит… Я перекрасилась в черный, но и брюнеток он не переносит…

— Идиотизм, — резюмировал Лавруха, и было непонятно, к чему это относится — к самой Жеке или к ситуации, в которую она влипла.

— А как насчет, шатенок? — из нас троих я слыла самой практичной.

— Шатенкой была его первая женщина, и опыт оказался неудачным….

— Н-да… Тебя надо спасать. Поехали, Евгения, — Лавруха поднялся из-за стола. — Пора уж нам познакомиться с этой ошибкой природы.

И мы отправились в Купчино, в родовое гнездо Жеки, оккупированное ныне карманным тираном Быка-доровым.

…Вплоть до исхода из блинной я почти ничего не знала о Быкадорове. Он был родом откуда-то из-под Херсона, в Питер попал вместе с партией арбузов, погорел на краже магнитолы из автомобиля и, отсидев два года, устроился дворником. А потом появилась Жека, и обязанности дворника автоматически перешли к ней. Быкадоров же валялся на диване, почитывая Шопенгауэра, Ницше и популярного сексолога Игоря Кона.

— Ты клиническая дура, — пожурил Жеку Лавруха, когда мы выкатились из трамвая, — загубить карьеру и связаться с таким быдлом… Хоть бы ты ее образумила, Кэт.

Я дипломатически промолчала, хотя была полностью согласна с Лаврухой.

— Вы не знаете его… Не смейте так говорить о нем! — стенала Жека.

Мы действительно не знали его, но это не помешало Лаврухе дать Быкадорову в морду, как только он открыл дверь. Лицо Быкадорова радостно просемафорило красным — удар Снегиря, сокрушающий и унизительный, пришелся по носу, и кровь Быкадорова брызнула во все стороны. Даже Жека опешила от подобной прыти, даже сам Лавруха не ожидал подобной легкой победы. Спокойным остался только Быкадоров. Он с достоинством вытер кровь под носом и, сидя на полу, кротко взглянул на нас.

— Наконец-то ты их привела, — сказал Быкадоров Жеке. — Целый год мечтал познакомиться с твоими друзьями.

— Правда? — Лавруха нахмурился.

— Святая, — подтвердил Быкадоров и кивнул в сторону своей гражданской жены. — Она не даст соврать. Помогите подняться. Такие люди на дороге не валяются.

Лавруха смерил Быкадорова презрительным взглядом, но руку все-таки протянул. Быкадоров тотчас же уцепился за нее и легко вскочил. Теперь я имела возможность по-настоящему рассмотреть Быкадорова.

Ничего особенного.

Ничего особенного на первый взгляд — в речном омуте тоже нет ничего особенного на первый взгляд: тишь, гладь и божья благодать. Он был чуть повыше мешковатого Снегиря и неизмеримо тоньше. Не правильный череп, застенчиво прикрытый шкуркой черных, лоснящихся волос; не правильный приплюснутый нос, не правильные, хищно вывороченные ноздри; не правильные, слишком темные губы, извивающиеся как змеи, неприлично голый детский подбородок… При определенном освещении его даже можно было бы назвать мулатом.

— В каких джунглях ты его нашла? — спросил Лавруха у Жеки, никогда не выезжавшей дальше Выборга.

— Кстати, насчет джунглей, — оживился Быкадоров. — Не выпить ли нам огненной воды?..

Спустя десять минут мы уже пили водку, а спустя еще полчаса Лавруха предложил Быкадорову позировать для очередной заказухи. И я тотчас же пожалела, что давно не пишу сама, а моя жалкая специализация “прерафаэлиты”[2] не имеет к Быкадорову никакого отношения. Водка делала свое дело, Быкадоров тоже делал свое дело: он не делал ничего. И все же я не могла оторвать от него глаз, уж слишком экзотическим животным он оказался.

Экзотическое животное, именно так. Даже странно, что он умеет разговаривать. И в состоянии поддерживать беседу о прерафаэлитах. Был ли Данте Габриэл Россетти[3] великим живописцем — какая разница, если я хочу коснуться тебя, Быкадоров?.. Когда мое поведение стало совсем уж неприличным, я отправилась в ванную, вывернула кран с холодной водой и подставила лицо под упругую струю.

Только этого не хватало! Забыть о еще незаконченной прерафаэлитной диссертации так же, как Жека забыла об охре и аквамарине.

…Жека просочилась в дверь спустя две минуты, вытерла полотенцем мои разгоряченные щеки и грустно улыбнулась.

— Ты тоже влипла, — проницательно сказала она.

— О чем ты? — я по-настоящему струсила.

— О Быкадорове. Тащит, да?

— Прет, — созналась я. — Прости меня. Скрывать что-либо от Жеки бесполезно: мы знали друг друга много лет, она подправляла мою не совсем удачную живопись — светотень не получалась у меня никогда… И полутона. И теперь — никаких полутонов. Я хотела обладать ее мужем. Или навсегда уйти из ее жизни.

Я ушла из ее жизни. Жека проводила меня до дверей и поцеловала на прощание. Последнее, что я услышала, был голос Быкадорова, доносящийся с кухни. Он спорил с Лаврухой о женском либидо.

Мы перестали видеться с Жекой, зато стали еще больше близки с Лаврухой. Я ходила в его мастерскую на Петроградке, как на работу: раз в неделю по пятницам. И только потому, что в углу, заставленный сухими цветами и драпировками, пылился Быкадоров.

Тогда, за водкой, Снегирю пришла шальная мысль увековечить Быкадорова в образе святого Себастьяна (его живописное изображение заказал Лаврухе поляк Кшиштоф, отчисленный за профнепригодность со второго курса академии). Кшиштоф вернулся в Польшу и удачно пристроился в одном из костелов Щецина. Впрочем, до щецинского костела Себастьян-Быкадоров так и не доехал: богобоязненный Кшиштоф посчитал его изображение слишком уж сексуально-разнузданным.

Конечно же, поляк прав, тупо думала я, исподтишка наблюдая за Себастьяном с ноздрями Быкадорова. За год я вдоль и поперек изучила его написанное маслом тело: ни единого волоска на груди; соски, по цвету совпадающие с темными губами, крошечный шрам на бедре, две оспинки на правом предплечье — Снегирь воспроизвел Быкадорова с фотографической точностью. Всепрощающий Лавруха только качал головой и подливал мне чифирь, который по неведению именовал цейлонским чаем. Целый год я провела в его мастерской, забитой латиноамериканскими этюдами, пан-флейтами и кувшинами, выдолбленными из сухих тыкв. Целую стену Лаврухиной мастерской украшали баночки с намертво притертыми пробками. Лавруха пугал меня историями, которые касались содержимого этих банок. Он уверял меня, что в них хранятся травы из сельв и джунглей, пепел каких-то святых и слюна каких-то богов. Слюна и пепел мало интересовали меня, равно как и какие-то подозрительные латиносы, которые иногда всплывали в его мастерской. Они с удовольствием позировали Лаврухе, а сам Снегирь считал их лучшими натурщиками. Но меня интересовал только один натурщик — Быкадоров. Насмотревшись на него до одурения, я возвращалась к себе.

Тут-то они и начинались. Порнографические сны с пятницы на субботу. Каждый раз, ложась в кровать, я боялась умереть: слишком уж реально Быкадоров обладал мной, слишком уж реально я ему отдавалась. Иногда я пыталась обмануть поджидавшего меня Быкадорова, отправляясь куда-нибудь в ночной клуб или на вечеринку копеечных авангардистов. Впрочем, хватало меня часа на два, не больше: под занавес ночи я хватала машину и отправлялась к себе. Спать и видеть сны. Быкадоров педантично являлся в них, он ни разу не подвел меня и ни разу не разочаровал.

Именно Лавруха сообщил мне, что Быкадоров бросил Жеку. Самым банальным образом: он отправился в булочную в тапочках на босу ногу — и так и не вернулся. А еще спустя полгода Жека родила двойню.

Катю и Лавруху. Имена были даны в честь нас со Снегирем.

Это было прощение. Рука, которую Жека мне протянула. И я уцепилась за протянутую мне руку, я вновь вернула себе подругу. Я полюбила маленькую Катьку и маленького Лавруху только потому, что на первых порах они были совсем не похожи на Быкадорова. Такие же белобрысые и флегматичные, как и мать.

На имя Быкадорова было наложено табу. Жека не вспоминала его, слишком старательно не вспоминала. Лавруха учил двойняшек рисовать, я учила их говорить, Жека же осуществляла общее руководство. Но спустя два года они перестали быть белобрысыми и флегматичными, Быкадоров полез из них, как лезет сорная трава. Двойняшки темнели, стремительно и вероломно меняя масть, их глаза сузились, а крылья носа раздались.

— Мать твою, — сказала как-то раз Жека, когда мы ложили малышей. — Чертово семя! Ты видишь, как они на него похожи?..

— Что же делать? Не выкинешь теперь.

— Не выкинешь, — согласилась Жека, подтыкая одеяло Лаврентию. — Главное, чтобы не выросли ворами и ублюдками, как их драгоценный папочка.

Я сильно сомневалась, что это было главным.

Как бы то ни было, с рождением Жекиных двойняшек Быкадоров перестал влезать в мои сны, он обходил их стороной.

А потом Лаврухе-старшему пришла в голову светлая идея организовать маленькую картинную галерею: мы арендовали небольшой полуподвал на Шестнадцатой линии, совместными усилиями привели его в порядок и вывесили несколько десятков работ для пробы. Пятнадцать из двадцати пяти принадлежали самому Лавру-хе, которого шарахало из реализма в авангард и обратно. Снегирь раскупался из рук вон, зато хорошо пошел полунищий и почти испитой Дюха Ушаков. На Дюхе мы сделали свои первые пять тысяч долларов, купили на корню трех выпускников академии и отправили Жеку с детьми в Турцию на отдых. Из Турции Жека привезла лихорадку, и это стало началом черной полосы: Дюха соскочил в арт-галереи на Невском с перспективой персональной выставки в Нью-Йорке, три выпускника уехали в Германию, даже не сказав нам последнее прости. Картины Снегиря пылились на стенах, на других художников не было денег, а моя карьера владелицы галереи закончилась, не успев даже как следует начаться.

Вот тут-то и появился Быкадоров.

Я нашла его в своей квартире поздно вечером, вернувшись из галереи. Быкадоров валялся на диване в одних шортах и пожирал грецкие орехи, с оказией присланные матерью из Самарканда. Самым странным было то, что я даже не удивилась его присутствию. Я не спросила его, как он проник в дом, как он вообще узнал мой адрес и где был последние два года. Быкадоров стряхнул скорлупки орехов на пол и улыбнулся мне голым, почти детским подбородком.

— От кошки придется избавиться, — сказал он мне. — У меня аллергия на шерсть.

— Это кот, — спокойно сказала я, присев на кончик стула напротив Быкадорова.

Мой сиамский кот, несчастный кастрат Пупик, тотчас же подал голос: прежде чем улечься с грецкими орехами на диван, Быкадоров запер его в ванной.

— Один черт, — Быкадоров обнажил неприлично белые клыки. — Или он, или я.

— Ты, — сказала я, расстегивая пуговицы на блузке.

— Не будем торопиться, — умерил мою прыть Быкадоров.

— Ты знаешь, что у тебя двое детей? — с ненавистью прошептала я, но стрелы не достигли цели.

— Думаю, их гораздо больше.

— Учти, красить волосы ради тебя я не буду, — вранье выглядело неубедительно, но Быкадоров сделал вид, что не заметил этого.

— Не надо. Мне нравятся рыжие старые девы. Но только без котов.

— Не такая уж.я и старая. И не такая дева, как может показаться на первый взгляд.

— Прости. Я не хотел тебя обидеть….

— Ты не можешь меня обидеть, — его тело, тело, которое я так хорошо изучила в мастерской Лаврухи и в своих собственных снах, сводило меня с ума. — Я отвезу кота твоей бывшей жене.

Одним махом я предала и кроткую Жеку, и кротких двойняшек, один из которых носил мое имя; и кроткого Пупика заодно, — предала, и сама не заметила этого.

— Завтра, — жестко сказал Быкадоров. — Нет, послезавтра.

— Почему послезавтра? — глупо спросила я. — У тебя же аллергия на шерсть…

— Потому что ближайшие два дня я не намерен расставаться с тобой. Как у тебя с продуктами? После любви мне всегда хочется жрать.

Я заверила Быкадорова, что с продуктами все в порядке, и снова потянулась к пуговицам.

— Нет, — сказал Быкадоров и снова обнажил клыки. — Нет. Я сделаю это сам. Иди сюда.

Секунда, отделяющая меня от тела Быкадорова, показалась мне вечностью: я успела несколько раз умереть и несколько раз родиться прежде, чем он заключил меня в объятья.

— Порнография ближнего боя, вот как это будет называться, — прошептал Быкадоров, и лезвия его губ сладко полоснули меня по мочке уха. — Я буду сражаться с тобой до тех пор, пока ты не попросишь пощады. Ты не против?..

Как я могла быть против?

…Два дня мы провели в постели. Мы сказали друг другу не больше сотни слов, но говорить с Быкадоровым было вовсе не обязательно. Главным было его тело — тело святого Себастьяна. Он обратил меня в веру своего тела так же, как сам святой Себастьян обратил в веру Марка и Маркеллина. Мы разбили телефон и прожгли диван, мы исцарапали друг друга в кровь и сами же зализали друг другу раны, мы едва не раздавили кота, когда Быкадорову захотелось проделать это на полу в ванной, и едва не обварились горячим вином, когда Быкадоров решил соорудить глинтвейн.

На третий день Быкадоров отвалился от меня, как пиявка. Он лежал на ореховых скорлупках, опустошенный и самодовольный, куря и стряхивая пепел мне в ладонь.

— Теперь ты можешь увезти кота, — сказал наконец Быкадоров.

— Где ты пропадал столько лет? — спросила я, оттягивая момент облачения во власяницу, которая лишь по недоразумению называлась моей собственной одеждой. За два дня я отвыкла от всего, кроме оголенной, как провода, кожи — своей и Быкадорова.

— Это имеет значение?

— Нет. — Это действительно не имело никакого значения. Значение имели его филиппинские глаза, его норманнский рот, его индейские волосы, лоснящиеся, как змеиная чешуя. — Я предала всех, кого могла.

— Ничего не поделаешь. Любить одних всегда означает предавать других.

Для херсонских бахчевых культур его голова неплохо соображала.

Посадив ошалевшего Пупика в корзинку для фруктов, я отправилась в Купчино и, стоя на эскалаторе в метро, поклялась себе, что ни словом не обмолвлюсь о Быкадорове. Я готова была гореть в аду, но втайне надеялась, что сгорю еще раньше, в топке быкадоровского паха.

Эскалаторную клятву пришлось выбросить на помойку, как только Жека открыла дверь. Она втянула воздух невыразительными северными ноздрями и уцепилась за дверной косяк.

— Он вернулся, — просто сказала Жека. — Он вернулся, и ты с ним переспала. Я заплакала.

— Не реви. Он вернулся, ты с ним переспала и решила это скрыть, да?

— Но как ты…

— Запах, — Жека еще раз обнюхала меня. — Это его запах. Он метит свою территорию. Ты ведь теперь его территория, и он наследил везде, где только можно наследить….

Конечно же, его запах выдал меня с головой: запах старых открыток в букинистическом на углу, запах нагретого камня, запах молотого кофе, рыбьих потрохов, ванили и раздавленного пальцами кузнечика.

Адская смесь.

— Тетя Катя, тетя Катя, — Катька-младшая повисла на мне, а независимый Лавруха-младший принялся дергать Пупика за усы.

— Могла бы детям хоть батончик купить. Шоколадный, — укоризненно сказала Жека, пропуская меня в квартиру.

— Я забыла…. Но ведь ты тоже бы забыла, да?

— Да. Не волнуйся, теперь это не имеет никакого значения. Ты сказала ему о детях?

— Открытым текстом.

— Мне плевать, как он отреагировал, — Жека прекрасно знала, как может отреагировать на приплод самец-одиночка Быкадоров.

— Не плевать, — я еще раз всхлипнула. — И на него не плевать…

— Плевать, — Жека почесала почти несуществующую бровь. — Когда он отвалит в булочную и больше не вернется, тебе тоже будет плевать. А за Пупиком мы присмотрим, не волнуйся.

Жека как в воду глядела…

Быкадоров исчез через год, хотя все это время я была настороже и ни разу не позволила ему сходить в булочную. Он испарился в самом начале зимы, не оставив даже следов на только что выпавшем снегу. Два дня я решала, к какому способу самоубийства прибегнуть, а на третий села за диссертацию о прерафаэлитах. Пупик, так до конца и не простивший меня, снова воцарился в квартире, первым делом нагадив в мои единственные приличные ботинки. Следом явился Снегирь с нудным, как вечный двигатель, тезисом о возрождении галереи.

…Первым мы продали лже-Себастьяна со всеми его оспинками, темными сосками, безволосой грудью и маленьким шрамом на бедре. Я легко рассталась с ним — так же легко, как и с самим Быкадоровым; так же легко, как с непристойными снами о нем в ночь с пятницы на субботу. Вот только дурацкое выражение “порнография ближнего боя” прочно засела у меня в мозгу.

* * *

…Я так и не дождалась телефонного звонка от атташе по культуре из шведского консульства. Она забрела в “Валхаллу” случайно, только потому, что решила зата-риться в ближайшем к галерее супермаркете; в супермаркете был технологический перерыв, до конца которого оставалось десять минут. Конца же августовского пекла не предвиделось, и атташе решила скоротать время под родной ее шведскому сердцу вывеской “Валхалла”.

"Валхалла” оказалась картинной галереей, а я — ее деморализованной жарой владелицей, единственным живым существом среди пустынных пейзажей Снегиря и керамических козлов его приятеля Адика Ованесова. Скульптор-неудачник Адик снабжал нас стадами этих дивных животных в неограниченном количестве.

— The weather is terrible [4], — на хорошем английском сказала мне атташе по культуре и попросила каталог.

— It is very hot [5], — на плохом английском ответила я, проклиная бедность, которая не допускала даже мысли о каталоге.

Атташе улыбнулась мне, прошлась по двум зальчикам, едва не задела мощными мифологическими бедрами одного из козлов и приклеилась к картине Снегиря “Зимнее утро”. Еще ни разу я не видела, чтобы кто-то так пожирал глазами безыскусно написанный маслом снег.

— What is the price of this [6]? — тяжело дыша и вытирая салфеткой взопревшую холку, спросила меня атташе.

Вот ты и попалась, Ингрид (или Хильда, или Бригитта, или Анна-Фрида), жара сыграла с тобой злую шутку, сейчас главное не продешевить, снег стоит дорого, фрекен, тем более таким непристойно жарким летом.

Мы сошлись на пятистах долларах. И обменялись телефонами.

Крутобедрая Ингрид (или Хильда, или Бригитта, или Анна-Фрида), растянув в улыбке блеклые губы, сказала, что позвонит ровно в четыре и подъедет за картиной.

"Нужно было заломить шестьсот”, — меланхолично подумала я.

…Звонок раздался без семи четыре. Надо же, как припекло, нужно выждать три звонка и только потом снять трубку. Это прибавит солидности. И мне, и “Валхалле”. А вечером можно будет прикупить на комиссионные помаду и лифчик, поехать к Адику Ованесову с холодным пивом и успеть вернуться домой до разведения мостов.

Мосты — это святое.

Если бы я знала тогда, какие странные и страшные события последуют за этим звонком, я бы просто не сняла трубку. Ни на три звонка, ни на шесть, ни на девять. Но я сняла ее, даже не предполагая, какой опасности подвергаю себя и своих близких. Я сняла ее, и это стало моим первым ходом в смертельной игре, правила которой я узнала лишь в самом финале. Когда занавес раскрылся в последний раз и на поклон вышел убийца.

— Слава богу, ты здесь, — услышала я на том конце провода голос Жеки. Нет, это был не голос — лишь его слабое подобие, вылинявшая шкурка; скелет, деформированный ужасом. У меня подкосились ноги, и я вцепилась в край стола, чтобы не упасть.

— Что?! — заорала я в трубку, и мой позвоночник окатило холодной волной. — Что случилось? Что-то с детьми?! Жека, Жека…

— Нет, — прошелестела Жека, и я почти физически ощутила, что она близка к обмороку. — Дети еще в Зеленогорске, на даче. Я приехала одна… Быкадоров. Он здесь, в квартире.

Три года я запрещала себе произносить его имя, оно никогда не всплывало в наших с Жекой разговорах, когда мы простили друг друга. Это было добровольное табу, печать на устах, запрещенные песенки.

— Он здесь, — еще раз произнесла Жека. — Он здесь, и он мертв.

— Ты с ума сошла…

— Сойду, если ты сейчас не приедешь.

— Звони в милицию. Я приеду, звони в милицию…

— Если бы ты видела… Приезжай. Я никуда не буду звонить, пока ты не приедешь.

— Хорошо. Я беру машину. Буду у тебя через полчаса. Ты выдержишь?

— Приезжай…

Я выскочила из “Валхаллы”, напрочь забыв об Ингрид-Хильде-Бригитте-Анне-Фриде из шведского консульства и спустя двадцать пять минут была возле Жекиного дома в Купчине. Она ждала меня на скамейке у подъезда, сжавшись в комок. Светлый Жекин сарафан вымок от пота, а лицо — от слез. Она вцепилась в мою руку, больно оцарапав ладонь ногтями.

— Пойдем, — сказала я.

— Нет…. Подождем немного. Меня вырвет. Меня уже вырвало.

— Хорошо. А теперь объясни, что произошло. Ты ведь должна была вернуться в пятницу, а сейчас только среда…

— Ты хотела, чтобы я приехала в пятницу?.. Боже, боже… Я сама не знаю… Проснулась сегодня в пять утра. Нет, не проснулась… Села в кровати и поняла, что должна быть в Питере.

— Предчувствие?

— Нет… Нет… Я просто должна была приехать. Представляешь, если бы я вернулась в пятницу с детьми, и они бы увидели весь этот ужас…

— Ужас?

— Идем, — сказала Жека, и боль в ладони от ее ногтей стала невыносимой. — Он там. Идем, ты все увидишь сама.

Когда мы вошли в подъезд, решительность сразу же покинула Жеку. Мне пришлось волоком тащить ее по ступеням, она то и дело останавливалась и хваталась за перила. На третьем этаже ее снова вырвало.

— Черт возьми, — я даже рассердилась — на нее. — Держи себя в руках, Жека.

— Посмотрим, как ты будешь держать себя в руках, когда увидишь все это…

В квартиру она так и не зашла, осталась сидеть на лестничной площадке. Устав сражаться с ее страхами, я толкнула дверь и оказалась в прихожей, знакомой до последней мелочи: ботинки Лаврухи-младшего под вешалкой, куртка Катьки-младшей на вешалке, Жекина дубленка, мой плащ, ватник Снегиря…

Я сразу почувствовала запах. Нет, не запах разлагающегося тела, а запах самого Быкадорова. Адскую смесь, в которой первую скрипку играл кузнечик, раздавленный в пальцах. Я пошла на запах, мимо гостиной и детской — в Жекину спальню. Дверь была приоткрыта ровно настолько, насколько Жеке хватило сил приоткрыть ее. С внутренней стороны она была забаррикадирована трюмо, на котором Жека держала кремы от морщин, ватные шарики для снятия макияжа и полуистлевшую коробочку “Коко Шанель”.

Я протиснулась в узкую щель и оказалась в спальне.

Запах раздавленного кузнечика стал нестерпимым — в кресле против окна сидел Быкадоров.

Мертвый Быкадоров.

Комната поплыла у меня перед глазами: я видела его черную макушку, схваченную первым хрупким ледком седины (что с тобой, Быкадоров, ты изменил себе, седина так не вяжется со святым Себастьяном), его опущенные плечи, на которых я столько раз бывала распята, как на кресте. Я все еще не решалась взглянуть ему в лицо. Тело, вот что сбило меня с ног: оно не отпускало меня, даже мертвое.

Быкадоров был абсолютно голым. Ничего удивительного, если ты собираешься жить. Но для смерти можно было бы выбрать одежду попристойнее. Я коснулась плеча Быкадорова: оно было холодным, нет — прохладным. Никаких следов насилия, даже постельные баталии обходились ему дороже… Это успокоило меня, и я наконец-то решилась.

Его лицо, совсем незабытое, знакомое до последней поры и трещинки на губах, стало еще красивее. Нет, оно стало дьявольски красивым. Именно — дьявольски: в мертвых глазах поблескивал незнакомый мне потусторонний огонь. Я пошла вслед за этим огнем, по направлению взгляда, и уткнулась в батарею отопления… Нет, в то, что стояло у батареи.

Небольшая доска, старая картина, полустертое изображение.

Мое собственное изображение.

Голый мертвый Быкадоров смотрел на меня.

На секунду мне показалось, что я теряю сознание. Я села на краешек кровати: картина у батареи и тело Быкадорова раздирали меня на части.

Нет, конечно же, это была не я — во всяком случае, сходство было не таким пугающим, как могло показаться на первый взгляд. Только рыжие волосы и овал лица. И еще, пожалуй, глаза и чуть приподнятые кончики губ. Лоб был слишком высок, должно быть, подбрит, как у всех случайных моделей Лукаса Кранаха. Только одно я знала точно: этой вещи никогда не было в нашей жизни, она никогда не принадлежала нам — ни Жеки-ной квартире, ни моей галерее, ни мастерской Снегиря. Значит, ее принес Быкадоров. Принес, закрылся с ней в комнате, разделся догола и умер, глядя на нее.

Я заставила себя встать с кровати и подойти к окну. И коснуться картины. Она оказалась прохладной — такой же прохладной, как и плечо Быкадорова. Она не принадлежала не только этой квартире, но и этому веку, я сразу же определила это, недаром столько лет меня мурыжили в Академии художеств со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Как же она хороша, черт возьми! Даже несмотря на холод, идущий от нее. Я дотронулась до рыжих волос девушки и вскрикнула: мне показалась, что веки ее задрожали. И только тогда мне в нос ударил запах уже начавшей гнить плоти. Я в ужасе обернулась на тело Быкадорова. Еще минуту назад он был совершенен, теперь же я увидела трупные пятна, взрывающие его тело, расползающиеся по нему, как тараканы.

Оставаться в спальне было невыносимо. Я выскочила оттуда, в самый последний момент прихватив доску и с маху закинув ее на стенку, под коробку от радиотелефона “Панасоник”, к сломанным роликам Лаврухи-младшего: с подбритым лбом девушки я разберусь потом. Отдышавшись и волевым усилием подавив тошноту, я набрала номер милиции.

Из всей нашей троицы я слыла самой практичной.

* * *

Они не заставила себя долго ждать и приехали почти сразу. Еще до того, как я успела построить линию поведения и забрать с площадки Жеку.

Первым в квартиру протиснулся относительно молодой человек со строгим ежиком на голове и такой же строгой вертикальной морщиной между бровями. Казалось, ему совершенно плевать на жару: твидовый пиджак был абсолютно стерилен и даже не морщил под мышками. Следственная бригада занялась телом Быкадорова, а мы с твидовым пиджаком уединились на кухне.

— Капитан Марич. Кирилл Алексеевич, — представился твидовый пиджак.

— Соловьева. Екатерина Мстиславовна, — отчеканила я, с трудом подавляя желание рассказать строгому юноше всю свою биографию.

— Вы обнаружили труп?

— Нет. Труп обнаружила хозяйка.

— А вы не хозяйка?

— Я — подруга хозяйки.

— А где она сама? — Марич приподнял брови.

— На лестнице. Боюсь, она сейчас не в состоянии давать показания.

Марич посмотрел на меня неодобрительно, но оставил мое замечание без комментариев.

— Разберемся, — он щелкнул авторучкой. — Теперь вы. Вам знаком э-э… пострадавший?

— Да, — запираться было бессмысленно. — Его фамилия Быкадоров. Он бывший муж моей подруги.

И твой бывший любовник, Катя Соловьева. Но этого не стоит заносить в протокол

— Быкадоров. Странная фамилия….

Действительно странная, почему я раньше никогда не думала об этом? Помесь тореадора и быка, которые так и не смогли победить друг друга.

— Значит, труп обнаружила хозяйка. Вы зашли вместе с ней?

— Нет. Она позвонила мне, попросила приехать, сказала, что в квартире… — я сделала паузу, чтобы набрать воздуха, — что в квартире мертвое тело… Тело ее бывшего мужа.

И твоего бывшего любовника, Катя Соловьева. Тело, которое сводило тебя с ума, но этого не стоит заносить в протокол.

— А почему она позвонила вам? Почему сразу не обратилась в органы?

— Она была напугана, — я старательно подбирала слова, боясь предать Жеку: ведь я уже предала ее один раз. — Представьте себе, вы входите в квартиру и обнаруживаете своего бывшего мужа мертвым… Очевидно, у нее хватило сил только на один звонок, очевидно, ей хотелось, чтобы рядом с ней был близкий человек. Пока весь этот кошмар не закончится.

— Она позвонила, вы приехали, и… — Марич принялся грызть колпачок ручки, совсем по-детски: в пятом классе я тоже грызла ручку, корпя над математикой.

— …и сразу же позвонила вам, — соврала я.

— А в комнату вы не входили?

— Заглянула, — если уж начала врать, то ври до конца, только тогда ложь сложится во вдохновенную правдивую партитуру: фаготы, валторны, арфа и большой барабан.

— Значит, заглянули.

— Поняла, что Жека… Евгения, моя подруга, говорит правду, и сразу-же позвонила. Вы очень оперативно приехали.

Марич пропустил мою мелкую заискивающую лесть мимо ушей.

— Я так понял, что вашей подруги не было несколько дней.

— Она была с детьми на даче, под Зеленогорском. У нее двое детей. Вернулась сегодня днем… И вот, пожалуйста.

— Это дети э-э… потерпевшего? — Кирилл Алексеевич проявил недюжинную для капитанских звездочек смекалку.

— Да. Но Быкадоров оставил их еще до рождения. Он много лет с ними не живет.

— Как же он попал в квартиру?

Точно так же, как попал в квартиру ко мне, материализовался из воздуха, вот и все. Для тела Быкадорова не было преград, будь то стена панельного дома или кожа влюбленной женщины.

— Должно быть, у него был ключ, — будет лучше, если я оставлю свое скорбное знание при себе. — Сохранился с прошлых времен.

— У кого еще был ключ от квартиры?

Только у меня и у Лаврухи Снегиря, крестных папы и мамы двойняшек. Теперь крестная мама сидела перед капитаном Маричем, а крестный папа вот уже полтора месяца гнил в Псковской области, на реставрации какого-то храма. Почетная ссылка, если учесть, что до Псковской области Лавруха объездил пол-Европы и три месяца прокантовался в Мексике, изучая монументальное наследие Сикейроса [7]. Сикейроса он терпеть не, мог, но души не чаял в Латинской Америке. Именно оттуда он привез все свои баночки и патологическую любовь к латиноамериканцам.

— Ключ был у меня, — сказала я, умолчав о Лаврухе: не стоит впутывать его в эти неприятности. — Он и сейчас у меня.

— Ну да. Вы ведь близкая подруга… Дверь на кухню приоткрылась, и в проеме дверей показалась лохматая голова.

— Ты сильно удивишься, Кира, но, кажется, это тот самый парень, который наследил у Гольтмана в Павловске. За ним еще пара дел. На него уже была ориентировка.

— Скоро закончите? — ни один мускул не дрогнул на лице Марича.

— Не можем найти его одежду. Не голым же он сюда ввалился, в самом деле, — пророкотала голова и исчезла.

— Н-да… — Кирилл Алексеевич откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня. — Слышали? Не такой уж он безобидный, бывший муж вашей подруги. Вы кем работаете, Катерина Мстиславовна, что-то я запамятовал….

— Запамятовали спросить, — огрызнулась я. — У меня арт-галерея на Васильевском.

— Так-так, картинная галерея, — ручка Марича зацарапала по бумаге. — Очень интересно. Фамилия Гольтман вам о чем-нибудь говорит?

Единственный Гольтман, которого я знала, золотушный Ося из параллельного класса, счастливый обладатель коллекции марок по экстремальным видам спорта, уже много лет жил в Хайфе.

— Нет. Фамилия Гольтман ни о чем мне не говорит.

— Странно. Вы занимаетесь картинами, у вас галерея, и вы слыхом не слыхивали об Аркадии Аркадьевиче Гольтмане…

Черт возьми, ну конечно же, полгода назад, трясясь в метро, я подсмотрела это имя в газете у соседа по вагону, мрачно читавшего газету. Аркадий Аркадьевич Гольтман был заключен в черную траурную рамку. Друзья и близкие скорбят о безвременной кончине… Крупный коллекционер… Камеи, миниатюры и коллекция живописи барокко…

— Подождите… Это коллекционер, да? Живопись барокко.

— Вот видите, — Марич почти влюбленно посмотрел на меня. — А говорите, что не знаете.

— Но ведь он умер что-то около полугода назад. Я читала некролог.

— Он-то умер, а наследники живы-здоровы. Вернее, наследник. Иосиф Семенович, племянник покойного. Его обокрали неделю назад. Судя по всему, бывший муж вашей подруги принял в краже самое непосредственное участие.

— Я должна воздеть руки к небу? — нагло спросила я, злясь на себя, а еще больше — на Быкадорова. Ну конечно же, мой святой Себастьян был фартовым вором, разве что слепой не заметил бы этого. Только фартовый вор мог легко проникать в чужие квартиры, взламывать чужие сны и без всяких отмычек отпирать сердца влюбленных женщин… А кража магнитолы много лет назад была лишь детской шалостью. Потом Быкадоров подрос и решил заняться чем-то более серьезным и респектабельным.

— Совсем необязательно. Мне бы хотелось посетить вашу картинную галерею. Где, говорите, она находится?

— Васильевский остров, угол Среднего и Шестнадцатой линии. Я бываю там с десяти до пяти, кроме суббот и воскресений. Милости прошу. Может быть, выберете что-нибудь для жены. Или тещи. Если, конечно, вы не стеснены в средствах.

— Увы, — интимно осклабился Марич. — Боюсь, что карман не позволит. Наше единственное богатство — это наши головы.

— Не переживайте, капитан. Бедность не порок.

Марич не нравился мне все больше и больше, я видела этого человека насквозь. Я читала его мысли. Еще бы, похититель произведений искусс!ва и владелица картинной галереи, ночной воришка и дневная сбытчи-ца — премиленькая связка альпинистов, след в след, полное взаимопонимание. Он уже выстроил схему, которой будет придерживаться, это было видно по его глазам и в морщинке между бровями.

— А вы занятная девушка, — промурлыкал Кирилл Алексеевич.

— Это вы тоже внесете в протокол?

— Воздержусь. Распишитесь, пожалуйста, — он подсунул мне листок, и я, не глядя, подписала его. — Если вы нам понадобитесь, мы вас вызовем.

Марич легко поднялся со стула, прошелся по кухне и выглянул в коридор.

— Пригласите хозяйку, — властно приказал он отирающемуся у входной двери участковому. — Она на лестнице.

— Может быть, не стоит? — я попыталась остановить капитана.

— Что стоит, а что нет, решаю я.

Решаешь ты, черт бы тебя побрал.

Я вышла из кухни со стаканом воды и отправилась на лестницу, где, всеми забытая, все еще сидела Жека. Отстранив неповоротливого участкового, я склонилась над ней.

— Ну, ты как?

— Могло быть и лучше, — зубы Жеки застучали о край стакана. — Забери меня отсюда… Я не могу…

— Конечно. Вы пока поживете у меня. Ты и Лавруха с Катькой, когда вернутся. Сегодня же позвоним Снегирю…. Сейчас с тобой побеседует один хмырь, и мы поедем домой…

Отдав Жеку на растерзание Маричу, я осталась в коридоре. И спустя несколько минут из коротких реплик оперативников воссоздала относительно цельную картину происшедшего.

Быкадоров умер предположительно около полутора суток назад (более точное время установит вскрытие), предположительно от инфаркта (более точную причину установит вскрытие). Никаких следов насильственной смерти. Никаких следов одежды. Ситуация достаточно ясна, дело можно сдавать в архив.

Но никто не знал больше, чем знала я.

Картина, лежащая под коробкой от радиотелефона, рядом со сломанными роликами Лаврухи-младшего. Рыжеволосая девушка, так пугающе похожая на меня.

Я еще могла сказать о картине капитану Маричу, но так и не сделала этого.

Потом я часто спрашивала себя — почему же я не сделала этого? Только ли потому, что капитан сразу же заподозрил в сообщничестве владелицу картинной галереи? Или я просто захотела еще раз взглянуть в подрагивающие веки девушки?..

Как бы то ни было, я промолчала, я передвинула фигуру и сделала второй ход…

* * *

Через четыре часа мы уже были на Васильевском. Капитан Марич, вислоусый участковый у порога квартиры и свора оперативников — весь раскаленный ужас раскаленного июльского дня был позади. Быкадорова отвезли в морг, млеющие от неожиданной причастности к смерти понятые разошлись по домам, а в большой холщовой сумке, между Жекиной ночной рубашкой и пижамкой Катьки-младшей лежала картина. Я сама собирала баулы, совала в них вещи, которые могли бы пригодиться Жеке и ребятам на первое время, — и не нашла ни одной тряпки, принадлежащей Быкадорову. Похоже, он действительно проник в квартиру голым. Это не укладывалось в моей голове, но было не самым странным обстоятельством. Совсем другое беспокоило меня. И это другое требовало от меня бесстрашия. А сейчас слишком жарко для бесстрашия.

Ночью, когда спадет зной, — только тогда я смогу позволить себе быть бесстрашной.

Я волочила за собой вконец измотанную Жеку и думала о Быкадорове. Я любила его, я действительно его любила, я могла бы подтвердить это под любой присягой, не боясь быть уличенной в лжесвидетельстве. Почему же его смерть не произвела на меня никакого впечатления? Даже в смерти какого-нибудь ручного скворца я приняла бы большее участие. Отрывающиеся от блузки пуговицы, сны в ночь с пятницы на субботу, ощетинившиеся от страсти волосы на затылке, вздыбившиеся ресницы, опрокинутые зрачки — порнография ближнего боя, которая попахивала кофейными зернами, — ведь все это было со мной. Ради него я предавала и готова была предать еще не раз, только бы окунуться в его тело. И вот теперь он мертв — и это не имеет для меня никакого значения.

Я свободна.

Впервые за последние шесть лет я поняла, что свободна. Ключи от одиночной камеры моих страстей все это время находились в бездонных карманах Быкадорова. Теперь тюремщик мертв, и я могу выйти на свободу.

В ближайшем ночнике с прозаическим названием “Костыль” мы купили литровую бутылку водки и банку херсонских килек в томате — последний салют мужу, отцу и любовнику, прощальный залп из тридцати трех стволов: Быкадоров оценил бы этот жест.

После второй рюмки Жека разрыдалась, а после четвертой я попросила у нее прощения.

— Ну вот, — сказала мне Жека. — Вот мы и освободились.

Судя по всему, ее одиночная камера находилась рядом с моей.

— Я люблю тебя, Катька… И дети тебя любят. Обещай мне, что ты никогда о нем не вспомнишь.

— Я уже обещала тебе… Три года назад.

— Да… А теперь пообещай еще раз.

Я еще раз пообещала, уложила вдрызг пьяную Жеку в кровать и отправилась звонить Снегирю в Опочку Псковской области. Он сунул мне номер телефона на вокзале, когда мы с Жекой провожали его. Я не думала, что мне придется воспользоваться этим телефоном, много чести для Снегиря. И вот теперь я накручиваю диск, чтобы сообщить ему о смерти “Святого Себастьяна”.

Сонный Лавруха не сразу понял, о чем я говорю ему, но когда понял — среагировал мгновенно.

— Сукин сын! Интересно, почему он приперся к Жеке, а не к тебе? Ведь ты же была последней в списке… Младшей любимой женой.

— Думаю, что последней была далеко не я, но сейчас это не имеет никакого значения. Когда ты сможешь приехать?

— Когда?..

Я представила себе, как Лавруха в раздумье почесывает теплую от сна и еще плохо соображающую задницу.

— Приезжай, Жеке нужен курс реабилитации.

— А тебе?

— Я в порядке.

— Подозревал, что все искусствоведы — бездушные циники… Ладно, в ближайшие три дня объявлюсь.

— Два, — поправила Лавруху я.

— Хорошо, — зевнул он и отключился.

Положив трубку, я прикрыла спящую Жеку простыней. Два часа, огрызок белой ночи, ни то, ни се, — но самое время для бесстрашия. Холщовая сумка с картиной, слишком уж небрежно брошенная в прихожей, манила меня. Я с трудом поборола искушение, допила остатки водки, вернулась в комнату, устроилась в Жекиных ногах.

И заснула.

А проснулась оттого, что в коридоре отчаянно выл Пупик, а Жека отчаянно трясла меня за плечо.

— Катька, — придушенным голосом прошептала Жека. — Чего это он, Катька?

— Не знаю… Кошку хочет, — брякнула я первое, что пришло на ум.

— Какую кошку, он же кастрат!..

— Мало ли, может, фантомные боли…

— Пойди успокой его, Катька. Иначе я с ума сойду… Господи, голова раскалывается…

За плотно прикрытой стеклянной дверью бродили предрассветные тени, предрассветные шорохи и вздохи. Я вдруг вспомнила девушку с картины — мгновенный взмах ее ресниц — взмах, который легко мог переполошить стаю голубей и заставить их подняться в бледное небо….

— Катька!.. Уйми его, пожалуйста. Все еще плохо соображая, я отправилась в коридор. Пупик сидел возле сумки и издавал горлом утробные звуки. Я погладила его по спине.

— Какого черта, Пупий Саллюстий Муциан?! Кот сразу же перестал ныть и уставился на меня.

— Идем, задам тебе корму, раз уж проснулась… Гад ты, Пупик!

На кухне я призывно потрясла коробкой с сухим кормом, но Пупик даже не подумал выдвинуться в сторону своего блюдца. Он по-прежнему сидел в коридоре и вертел головой — в мою сторону и в сторону сумки. Он выбирал и никак не мог сделать выбор.

Давно пора это сделать.

Присев рядом с Пупиком, я открыла сумку, вытащила пижаму Катьки-младшей и коснулась рукой картины. И тотчас же отдернула пальцы.

Поверхность картины была живой.

Прохладной и податливой, как кожа. Как плечо Быкадорова, о котором я поклялась не вспоминать до конца дней своих.

Похоже, нужно убираться из этого города, где даже ночи толком не бывает: так, стоячая вода в каналах, потерянные души в колодцах дворов и выщербленный парапет…

Пупик неожиданно успокоился, переложив всю ответственность на меня, и, тряся хвостом, отправился к своим сухарям. Я же, здраво рассудив, что картина может подождать до утра, вернулась в комнату и снова улеглась в Жекиных ногах. Спать больше не хотелось, и я принялась размышлять о событиях вчерашнего дня. Стройной картины не получилось, а вопросов оказалось гораздо больше, чем ответов.

Почему Быкадоров отправился умирать к Жеке?

Почему он сидел в кресле совершенно голый и где одежда, в которой он пришел?

Откуда эта картина? Здесь я поставила осторожный плюс, воспользовавшись информацией, которую получила от Марича: скорее всего Быкадоров просто умыкнул ее.

Кто эта девушка?

Он умер от инфаркта, пышущий здоровьем Быкадоров. Вряд ли он вообще знал, где у него сердце, да и все остальное тоже: никаких изъянов, не организм, а коллекция безупречно работающих узлов и соединений. И все же он умер. Почему?

И почему он смотрел на картину, когда сердце отказало ему? Или сердце отказало Быкадорову, потому что он смотрел на картину?

Я поежилась, но тотчас же заставила себя вспомнить о собственной практичности. Я не дам вовлечь себя в мистическую бойню, я буду обороняться всеми доступными мне средствами. И все же, все же… Мертвый Быкадоров был совершенен, когда я нашла его. Он, казавшийся восхитительно живым, собственноручно сопроводил меня к картине, следуя всем указателям. Он сам был указателем. И как только я обнаружила рыжеволосую девушку у батареи, его миссия была выполнена. Смерть вернулась к своим обязанностям, и тело Быкадорова стало расползаться на глазах.

Кого он ждал? Кого хотели увидеть его мертвые глаза? И почему он придвинул к двери трюмо? Не для того же, в самом деле, чтобы защититься от кого-то. Хлипкое трюмо — слишком ненадежная преграда, даже Жека легко с ним справилась…

Ненавижу этот город. Ненавижу ночные смутные мысли.

С моей холодной рассудительностью нужно переквалифицироваться в алеуты и осесть где-нибудь на Аляске.

…Жека разбудила меня в час. В руках она держала доску.

— Откуда это? — спросила она.

— Из твоей квартиры. Она лежала на стенке, вот я ее и прихватила.

— Это не моя картина.

— Понятное дело, не твоя. Стиль не тот. Слишком мрачно для такой светлой личности, как ты.

— Прекрати издеваться! Откуда эта картина?

— Не знаю. Она стояла в комнате, когда я нашла Быка… — вспомнив о клятве, я умолкла.

— Почему ты ее не отдала?!

— Не знаю, — честно призналась я.

— Потому что она похожа на тебя, да?

— Ты тоже это заметила?

— Любой бы заметил! — в блекло-голубых глазах Жеки промелькнула некрасиво состарившаяся ревность. — Является в мой дом с твоим портретом и подыхает. А мне — расхлебывай.

— Жека, Жека! О чем ты говоришь? В любом случае — это не мой портрет… Доске не меньше двухсот лет. Это так, навскидку. Я думаю, даже больше.

— Правда? — Жека успокоилась и принялась рассматривать картину. Я присоединилась к ней. Несколько минут мы глазели на доску в полном молчании.

Теперь, при свете дня, портрет больше не производил мистического впечатления. Отличная работа старого мастера, только и всего. Или более поздняя стилизация под старых мастеров, но тоже отличная. Едва заметные брови девушки были удивленно приподняты, а глаза — широко распахнуты. Солнечный луч упал на картину, и в глазах девушки вдруг мелькнул тот самый потусторонний огонь, который я уже видела в застывших глазах Быкадорова.

— Что скажешь? — тихо спросила я у Жеки.

— Знаешь, мне кажется, что это очень ценная картина. Только я к ней не подойду…

— О господи, — я придвинулась к картине и принялась сосредоточенно изучать ее поверхность. — Меньше нужно Стивена Кинга читать. Тем более на ночь.

Никаких следов подписи; ничего, что указывало бы на авторство. Фигура девушки была скрыта белой мантией, сквозь огненно-рыжие волосы проглядывали крошечные стилизованные звезды — я насчитала их двенадцать. В правом нижнем углу картины, почти скрытый складками мантии, покоился лунный серп. Его пересекала полустертая латинская надпись: мне удалось разобрать только несколько слов: “…amica mea, et macula non…” Я развернула доску: тыльная поверхность была размашисто закрашена маслом. Толстый слой краски так потемнел от времени, что определить ее истинный цвет было невозможно.

— Что ты собираешься с ней делать? — спросила у меня Жека.

— Для начала дождемся Лавруху. Он ведь у нас крупный специалист по реставрационным работам. Определим, что это за картина и кому она принадлежит. А потом видно будет.

— Ты авантюристка, — Жека завистливо вздохнула. — И кончишь жизнь в Крестах. Учти, если твоя задница запылает, я от тебя отрекусь. Мне еще надо детей на ноги поставить… Ты ведь не хочешь ее присвоить, Катька?

— Конечно, нет. Просто…

Договорить я не успела. За окном раздался страшный грохот и чихание мотора. Это чихание я отличила бы от тысяч других: во двор торжественно въехал старенький снегиревский “Москвич”.

* * *

Снегирь ввалился в квартиру с целым коробом давленой земляники и бутылью мутного самогона. От него за версту несло сухими сосновыми иголками, смолой и олифой. Русые пряди Лаврухи выгорели, а лицо приобрело кирпичный оттенок.

— Ну, как вы здесь, бедные мои сиротки? — зычно спросил он, сгребая нас в охапку.

— Отвратительно, — пропищала Жека.

— А где мальцы? Я им подарочки привез.

Снегирь, обожавший Лавруху-младшего, заваливал его подарками — глупыми и совершенно ни к чему не применимыми: керамическими свистульками (мини-козлы, произведенные все тем же Адиком Ованесовым), беличьими кистями и тюбиками с красками Верхом изобретательности Снегиря был выточенный из дерева пистолет, который был отвергнут Лаврухой-младшим по причине морально устаревшей конструкции.

— У нас для тебя тоже подарочек, — сказала я Снегирю.

— Я в курсе. Ну что ж, как говорится, ничто не вечно под луной. Выпьем по этому поводу, девки!

— Подожди. Сначала ты должен посмотреть на одну вещицу… — я взяла Лавруху за руку и отправилась с ним в комнату, где стояла картина.

Она произвела на Снегиря совершенно убийственное впечатление. Несколько минут Снегирь вертел головой, переводя взгляд с меня на рыжеволосую девушку.

— Что скажешь?

— Фантастика, — Снегирь шумно вздохнул и тряхнул выгоревшими волосами. — Вот и не верь после этого в переселение душ.

— Оставим портретное сходство. Что ты скажешь о картине?

Лавруха осторожно взял доску в руки и пристроился возле окна.

— Откуда она у вас? — спросил наконец он.

— Это имеет значение?

— Думаю, да, — Лавруха поцокал языком.

— Он ее принес, — Жека старательно избегала имени Быкадорова. — Катька нашла картину рядом с ним.

— А он где ее взял?

— Теперь не спросишь, — вздохнула Жека.

— А ты что о ней думаешь, искусствовед хренов? — обратился Лавруха ко мне.

— Ну, не знаю…. Судя по манере письма — очень поздняя немецкая готика. Или кто-то из голландцев. Или более поздняя удачная стилизация.

— Да ты с ума сошла! — возмутилась чересчур восприимчивая к красоте Жека. — Какая стилизация? Я такого даже у Кранаха не видела… Это же настоящий шедевр…

— Слышишь, Катька! — Лавруха подмигнул мне. — Ты у нас шедевр. Выйдешь за меня замуж?

— Скотина ты, Снегирь, — надулась Жека. — Ты же мне предлагал! Еще в мае, забыл, что ли?

— Девки, я вас обеих люблю. Предлагаю жить гаремом. Тем более что евнух у нас уже есть, — Лавруха погладил Пупика, взобравшегося к нему на колени.

Я даже не успела удивиться этому (Пупик не особенно жаловал Снегиря), когда поняла, что вовсе не Лавруха интересовал моего кота: картина, вот что влекло его. Почище валерьянки и псевдомясных шариков. Вернее, девушка, изображенная на картине. Пупик выгнул спину и потерся о доску.

— И ты туда же, ценитель! — Лавруха покачал головой и снова уставился на картину. — А в общем, Жека права: это действительно шедевр.

— Я засяду за каталоги. А ты проведи спектральный анализ, — сказала я Лаврухе. — Может быть, удастся установить время написания. И потом, эта надпись… Стоит сфотографировать картину в инфракрасных лучах. Глядишь, и автор всплывет. Ты же реставратор, Лавруха, у тебя связи.

— Ты знаешь, сколько все это будет стоить? Учти, у меня только две пары штанов…

— Я почти продала твое “Зимнее утро”, — обнадежила я Лавруху.

— И кто этот сумасшедший? — Лавруха шарил глазами по картине, он вовсе не собирался с ней расставаться.

— Не сумасшедший, а сумасшедшая. Шведка из консульства.

— Что ты говоришь? Хорошенькая?

— Где ты видел хорошеньких шведок, скажи мне на милость!

Только сейчас я вспомнила о вчерашней несостоявшейся покупке; нужно отзвониться белокурой бестии, проблеять что-то типа “зоггу” и все-таки втюхать “Зимнее утро”, пока не спала жара. Мы получим хоть какие-то деньги для работы над доской, а там видно будет.

Я поделилась с Лаврухой своими планами относительно картины, но тут снова вмешалась Жека.

— Лучше будет, если вы все-таки скажете о ней этому капитану… А вдруг она краденая?

В том, что она была краденой, я не сомневалась ни секунды. Покойный А.А. Гольтман дышал мне в спину. Но расстаться с картиной вот так, за здорово живешь, даже не попытавшись ничего узнать о ней, я просто не могла. И потом, это удивительное портретное сходство…. Почему рыжеволосая женщина так похожа на меня? Все эти “почему” позвякивали, как китайские колокольчики на сквозняке.

— Никто не собирается ее присваивать, Жека. Такую вещь просто нельзя присвоить. Но выяснить, что это такое, мы просто обязаны.

— Я в этом не участвую. И вообще возвращаюсь на дачу, к детям. У меня нервный стресс.

— Сделаем так, Евгения, — наш единственный мужчина оторвался наконец от доски и взял бразды правления в свои руки. — Сейчас я отвезу тебя в Зеленогорск, потом займусь картиной.

— А я попытаюсь выделить фрекен, — весело закончила я и повернулась к Лаврухе:

— Ты не против, если мы вобьем в эту рыжую прелестницу твой гонорар?

— Ты ведь и так все уже решила, Кэт.

— Авантюристка, — снова заклеймила меня Жека.

…Проводив Жеку и Снегиря до машины, я вернулась домой и набрала номер шведки. Буря и натиск, вот что срабатывает в таких случаях. Плачущим голосом, который делал мой английский неотразимым, я сообщила атташе по культуре, что трагические обстоятельства помешали мне продать картину вчера, но если фрекен не возражает и все еще готова…

Фрекен не возражала. Она все еще была готова.

Мы договорились встретиться в галерее через полтора часа. Умиротворенная этим известием, я отправилась в ванную: до “Валхаллы” десять минут прогулочным шагом, и у меня есть время, чтобы смыть с себя вчерашнее и подумать о завтрашнем.

Погрузив тело в теплую воду, я закрыла глаза. Каталоги. Нужно пересмотреть все известные каталоги на предмет идентификации стиля. В том, что это кто-то из немцев или голландцев, я почти не сомневалась, но такого смелого, такого раскованного письма я не видела ни у кого. Даже тайно любимый мной Рогир ван дер Вейден [8] остался далеко за бортом. Даже Лукас Кранах… Жека права. Это действительно шедевр. Даже в том плачевном виде, в котором он пребывает.

Я вдруг подумала о покойном коллекционере из Павловска. И о некрологе, подсмотренном мной в метро. Трагически погиб. Кажется, там была именно эта фраза. Черт возьми, можно ли считать смерть Быкадорова трагической гибелью? И почему я решила, что картина как-то связана с Гольтманом? Ведь он коллекционировал живопись барокко, а это совсем другие имена….

Я отогнала мысли о коллекционере, я спустила их в воронку вместе с уходящей водой, насухо вытерлась и спустя полчаса уже подходила к “Валхалле”. Доска лежала в полиэтиленовом пакете, завернутая в наволочку: я просто не могла расстаться с картиной, это становилось похожим на тихое помешательство.

…Первым, кого я увидела, был капитан Марич. Я наткнулась на него возле книжного магазина “Недра”, куда периодически заходила поглазеть на альбомы по живописи. И поздороваться с милой молоденькой продавщицей, которая в знак особого расположения иногда пускала меня за прилавок.

— Добрый день, Катерина Мстиславовна, — вежливо поздоровался Марич. — Опаздываете.

Только тебя здесь не хватало, подумала я и инстинктивно прижала к себе пакет с картиной.

— Сами понимаете, — хмуро сказала я. — Трудно прийти в себя после вчерашнего.

— Вам помочь? — предупредительная лапа капитана потянулась к пакету.

— Ничего, мне не тяжело, — я отпрянула от Марича, как от паука-сенокосца.

— Как себя чувствует ваша подруга?

— Более-менее. Она уехала к детям, в Зеленогорск.

Ведь никакого уголовного дела не возбуждено, насколько я понимаю?

— Правильно понимаете. У меня к вам будет несколько вопросов. Я насторожилась.

— Для этого не обязательно было тащиться сюда в такую жару. Могли бы известить меня повесткой.

— Я предпочитаю неформальное общение.

Конечно, ты предпочитаешь неформальное общение, никаких следов тяжкой милицейской работы на лице. При известной доле воображения тебя можно принять за какого-нибудь бизнесмена средней руки с обязательным набором из подержанного “Фольксвагена”, ботинок “Саламандра” и отдыха где-нибудь в пролетарской Анталии…

Под неусыпным оком Марича я отперла двери галереи.

Для того чтобы осмотреть ее, Маричу хватило двух минут. Пока он знакомился с экспозицией, я успела сунуть пакет в ящик стола и запереть его на ключ.

— Н-да, — вынес свой вердикт Марич, меланхолично барабаня пальцами по одному из ованесовских козлов. — Не Эрмитаж.

— Вы разбираетесь в живописи?

— Нельзя сказать, что разбираюсь. Это все питерские художники, да?

Вернее, питерский художник. Лаврентий Снегирь, мастер незамысловатых пейзажей и даже не член Союза.

— Да, это все питерские художники, — надменносказала я.

— Мне нравится Рубенс. А вам?

— Вы ведь не за этим сюда пришли, правда? Марич сделал вид, что пропустил мое замечание мимо ушей.

— Кстати, о Рубенсе. У покойного Аркадия Аркадьевича было несколько рисунков Рубенса. Большая историческая ценность.

— Счастливчик.

— Так вот, рисунки среди прочего похитили неделю назад, я говорил вам. Одним из похитителей, и это теперь установлено, был бывший муж вашей подруги.

Ты должна держать себя в руках, Кэт. Я опустила руку в карман платья и нащупала ключ от ящика стола. Это придало мне уверенности.

— И вы решили, что они могут всплыть в моей картинной галерее? Это просто абсурд, капитан, вы должны понимать, что художественные ценности такого уровня через никому не известную нищую галерею не продашь. Разве что где-нибудь на “Сотбисе”, и то как минимум год спустя.

— Вы полагаете?

— Не держите меня за дуру.

— Да нет, — Марич тотчас же пошел на попятный. — Я не подозреваю вас…

— Слава богу.

— Тем более что почти все похищенное мы нашли. И грабителей задержали по горячим следам. Скрыться удалось только господину Быкадорову.

— Ненадолго, — я цинично выгнула губы. — Рубенс вернулся к законному владельцу?

— Да.

— Вы сказали — “почти все похищенное”, — я все-таки не удержалась, жгучее любопытство накрыло меня волной. — Значит, было еще что-то, чего найти не удалось?

— Ну, это мелочи. Пара миниатюр и витражный проект ван Альста [9]… Две работы без указания авторства. Задержанные сообщили, что все это осталось у покойного господина Быкадорова.

Ни слова о доске, хотя она вполне может проходить под термином “работа без указания авторства”. И все же я воспрянула духом.

— Во-первых, ван Альст — это не мелочь, а весьма почитаемый живописец. И во-вторых, проще всего валить на покойника. Потрясите ваших задержанных.

— Да, может быть, вы и правы. Но дело в том, что задержанные еще не знали тогда, что господин Быкадоров умер.

— Чего вы от меня хотите, капитан?

— Я подумал…

— Знаю я, о чем вы подумали. Вы ищете связь между картинной галереей и похищением. Ее нет, Кирилл Алексеевич. Через мою картинную галерею подобные вещи реализовать невозможно. Последний раз я видела Быкадорова три года назад. И никогда не знала, чем он занимается. Надеюсь, мое незнание не будет преследоваться в уголовном порядке?

— Вот как? — Марич улыбнулся своей иезуитской, хорошо поставленной улыбкой и с треском захлопнул мышеловку. — Значит, три года назад, говорите? А ваша подруга — его бывшая жена — утверждает, что последний раз видела своего покойного мужа шесть лет назад. Значит, вы встречались с ним помимо его жены?

Ни один мускул не дрогнул на моем лице, когда я ляпнула первое, что пришло мне в голову.

— Ну, встречались помимо жены, — это сильно сказано. Так, увиделись случайно на трамвайной остановке. Привет-привет, вот и все.

Марич скорбно приподнял брови. Нет, я тебе не по зубам, капитан! От дальнейших расспросов меня спасла пришедшая за картиной шведка.

— Извините, у меня посетитель, Кирилл Алексеевич, — ангельским голосом сказала я. — Была бы рада вам помочь, но…

— Да, конечно, я понимаю. Всего доброго, — униженный и оскорбленный Марич побрел к выходу, а я занялась Ингрид-Хильдой-Бригиттой-Анной-Фридой.

Я извинилась за вчерашнее и поведала ей душераздирающую историю о кончине автора “Зимнего утра”. Он умер вчера, погиб в автомобильной катастрофе, “a motor car is off the road” [10]. Прости меня, Снегирь, живи сто лет, но смерть художника хороша только тем, что дает ему дополнительные козыри, смерть художника — еще одна разновидность скандала, и только она способна оживить угасший было интерес… Шведка оказалась не по-шведски впечатлительной и тотчас же отложила еще две снегиревские картины. Спустя двадцать минут я неожиданно оказалась счастливой обладательницей полутора тысяч долларов. Этого хватит на первоначальное исследование картины.

Со времени отъезда Жеки и Снегиря в Зеленогорск прошло два с половиной часа. Даже учитывая преклонный возраст “Москвича” и время на лобзание двойняшек, можно предположить, что Лавруха объявится в Питере в ближайший час. Я хорошо знала его, он не станет задерживаться, потому что его ждет картина. Он очарован ею так же, как и я. Он не станет терять времени… Нужно возвращаться домой и спокойно дожидаться Лавруху. Я вытащила пакет с картиной из ящика стола, направилась к выходу…

И снова столкнулась с Маричем. Из галереи он так и не ушел.

Черт бы тебя побрал, дашь ты мне покой или нет?

— Ну? — я была больше не в состоянии изображать любезность. — Что еще не слава богу?

— Я думал, вы поинтересуетесь судьбой покойного.

— Я уже поинтересовалась судьбой покойного, — это была чистая правда: бригада, увозившая Быкадоро-ва в морг, сообщила мне, что он будет сожжен и похоронен в городском колумбарии, если, конечно, родственники не возражают. Я не возражала и даже уточнила, куда можно внести деньги.

— А ваша подруга?

— Вряд ли она будет на похоронах.

— А вы?

— Я буду.

Уж не отправишься ли ты на похороны, чтобы убедиться, что Быкадоров ничего не унес с собой в могилу?…

— Я вот что хотел сказать, Катерина Мстиславовна, — Марич опустил глаза, и морщинка между бровями предательски дрогнула. — Может быть, мы выпьем с вами кофе где-нибудь, если вы не возражаете?

— В другой раз, Кирилл Алексеевич, — сказала я, искренне надеясь, что никакого другого раза не будет. — Сейчас начало шестого, галерея закрыта. Я больше вас не задерживаю.

Стараясь сохранять спокойствие и нести пакет как можно беспечнее, я закрыла галерею.

— Я провожу вас, — положительно, Марич никак не мог расстаться со мной.

— Не стоит. Я живу недалеко, за углом. Я ускорила шаг, давая понять незадачливому капитану, что аудиенция закончена.

— Еще один вопрос, Катерина Мстиславовна… Это ваш натуральный цвет? Я даже опешила.

— Какой цвет?

— Цвет волос, я имею в виду… Никогда не видел таких рыжих волос…

— Бедняжка, ничего-то вы не видели, — я не удержалась от шпильки. — Это мой натуральный цвет, капитан…

* * *

Похороны были назначены на два.

За полчаса до церемонии мы со Снегирем уже мчались по проспекту Непокоренных в сторону городского колумбария. На почти идеальной, недавно реконструированной трассе Лаврухин “Москвич” выжимал восемьдесят.

— Н-да, — глубокомысленно заметил Лавруха, переключая скорости. — О времена, о нравы! Единственная приличная дорога в городе, и та — в крематорий.

Вчера, вернувшись из Зеленогорска, он ухватился за картину и больше с ней не расставался. Он обзвонил нескольких своих приятелей, серьезно занимавшихся реставрацией, и договорился об экспертизе. Вечер прошел без происшествий, если не считать демарша Пупика, который наотрез отказался расставаться с доской. Кот ходил вокруг картины кругами, пытался потереться об нее и лишний раз лизнуть поверхность.

— Изменник! — прикрикнула я на Пупика.

— Ничего не поделаешь, ваши отношения никогда не были гладкими. — Некоторое количество самогона, влитого в глотку, сделало Лавруху философичным. — Ты ведь тоже многое себе позволяла…

— Лавруха!

— Я только хотел сказать, что и коты имеют право на адюльтер.

— Ценная мысль… Сколько займет экспертиза, ты как думаешь?

— Первоначальная — несколько дней от силы. Что ты собираешься предпринимать, Кэт? Не выставишь же ты ее в “Валхалле” в самом деле?

Снегиревский пассаж о галерее заставил меня вспомнить визит Марича. Я рассказала о Мариче Лаврухе, и это привело его в мрачное расположение духа.

— Не нравится мне, что он возле нас крутится.

— Ничего удивительного, — я даже не знала, кого хочу убедить больше: Лавруху или саму себя. — Он просто расследует обстоятельства дела, только и всего.

— Вот именно. Только какого дела?

— О смерти….

— Но ты же сама сказала, что со смертью как раз все ясно: безвременная-кончина, обширный инфаркт. Что-то здесь не то.

Я и сама знала, что не то… И потом — фраза Марича о нескольких работах, авторство которых не установлено. И его замечание насчет моих рыжих волос… Гольтман был крупным коллекционером, значит, не следует исключать того, что его коллекция описана и снабжена каталогом. И если доска действительно принадлежала Аркадию Аркадьевичу, то сохранилось и ее описание. И, возможно, фотография. Марич мог видеть эту фотографию, а мое сходство с написанной девушкой просто неприлично…. Засветив картину, мы с Лаврухой обязательно подставимся и, взявшись за руки, сразу же вольемся в ряды соучастников грабежа.

— А может, ты ему просто понравилась как женщина? — высказал осторожное предположение Лавруха.

— Не смеши меня, Лаврентий!

— Отчего же? Ты еще о-го-го, рыжая-бесстыжая….

— Оставим мои прелести в покое.

— Слушай, а может, Жека права? Ну ее, эту картину… Отдадим ее в надежные руки родной милиции.

Я посмотрела на Лавруху так, как будто видела его впервые.

— Сейчас это невозможно. Ну как ты представляешь себе сцену передачи? “Извините, товарищ капитан, рядом с телом была картина, но я как-то совсем о ней забыла. А теперь случайно вспомнила… Горю желанием передать ее правосудию…”

— Почему бы и нет?

— Я не могу, — честно призналась я и наклонилась к Снегирю. — Ты ведь и сам не можешь, правда? Не так часто в руки простых смертных попадают загадочные вещи подобного уровня… И вдруг нам удастся установить авторство…

— Давай рассуждать здраво, Кэт. Если эта картина принадлежала крутому мэну из Павловска, он наверняка тоже занимался ее экспертизой…

— Еще не факт. А вдруг это подлинник? Ты представляешь себе, сколько он может стоить?..

— Тогда это просто хищение в особо крупных размерах… Ты будешь великолепно смотреться в зале суда.

— Короче, Лавруха, — нытье Снегиря стало утомлять меня. — Ты со мной или нет?

— С тобой, — Снегирь вздохнул. — Жека права: ты авантюристка.

Больше к вопросу о законности наших действий мы не возвращались. По дороге в крематорий Лавруха сказал мне, что картина благополучно отдана на экспертизу, в надежные руки Вани Бергмана, закадычного снегиревского дружка. Бергман проводил исследования нескольких картин для Эрмитажа и слыл крупным специалистом в области реставрации.

…Церемония прощания с Быкадоровым прошла скромно. Кроме меня и Лаврухи, в зале оказался лишь представитель социальной службы, совсем не густо для такой феерической личности, как Быкадоров. Я подумала о его теле, которое так хорошо знала и которое лижут сейчас языки равнодушного пламени, — ничего себе, последнее объятие… На секунду мне стало муторно, и я оперлась о руку Снегиря.

— Здравствуйте, — услышала я за своей спиной тихий голос.

Ну конечно же, Марич, что-то давно его не было!

— Вы не даете мне соскучиться по вас, капитан, — сквозь зубы процедила я. — Хотя бы сегодня могли оставить меня в покое.

— Долг службы, — и здесь вывернулся Марич. — Вы не представили меня своему спутнику.

— Лаврентий Снегирь, — с достоинством произнес Лавруха. — Художник.

— Вот как? А ваша очаровательная спутница вчера вас похоронила, — тотчас же сдал меня капитан: очевидно, он подслушал мой .трогательный спич перед шведкой в галерее. Что ж, хотя бы английский он знает. Очко в пользу Кирилла Алексеевича.

— Что вы говорите? — Лавруха нежно погладил меня по щеке.

— Пришлось, — покаялась я. — Ты же знаешь, как любят художников после их смерти. Иначе я не сбагрила бы ей три картины.

— Она у нас большая затейница, — в голосе Снегиря послышалось одобрение.

— Я вижу… Не очень-то вы разборчивы в средствах, Катерина Мстиславовна.

Что есть, то есть, капитан. Но это вполне укладывается в вашу схему. Я уже заклеймена, как мелкая прохиндейка и мошенница…

Спустя час урна с прахом Быкадорова была установлена в крошечном отсеке, и мы, в молчании постояв возле нее несколько минут, направились к выходу.

— Вы не подбросите меня до центра? — спросил Марич, не отстававший от нас ни на шаг.

— С удовольствием, — Лавруха, в отличие от меня, был сама любезность. — Вам в какое место?

— На Литейный.

— На Литейный, четыре? — уточнил Лавруха.

— Да, если можно.

На Литейном, четыре, располагалось главное управление ФСБ. Кроткий агнец капитан Марич оказался серьезным человеком. Гораздо более серьезным, чем могло показаться на первый взгляд. Но на это обстоятельство мне было совершенно наплевать. Сейчас мне было наплевать на все, кроме картины. Угнездившись в машине, я демонстративно врубила магнитолу. В динамиках сразу же заворочался последний хит Лаврухиной любимицы Алсу, и капитан поморщился: похоже, он не любил попе, даже высококлассный.

…На прощание Марич поцеловал мне руку.

— Хотелось бы подольше не видеть вас, капитан, — сказала я.

— Боюсь, мы еще встретимся, и не раз, — с достоинством парировал Кирилл Алексеевич. — Интуиция никогда еще меня не подводила….

— Тогда передавайте ей привет. Мы остались одни. Лавруха подогнал “москвичок” к тротуару, включил аварийку и нервно закурил.

— Интересно, как и когда тебя угораздило так ему не понравиться? — спросил Лавруха.

— У нас было некоторое количество времени… А в общем, я и сама ума не приложу. Ты думаешь, это может как-то на нас отразиться?

— Я, конечно, не Господь Бог, и даже не искусствовед, но одно я знаю точно: вокруг больших полотен всегда идет большая игра. Особенно если они не находятся под защитой государства.

— Ты решил соскочить?

— Я уже ввязался….

— Я смотрю, ты этому совсем не рад.

— Кэт, — Лавруха обернулся ко мне и коснулся пальцами подбородка. — Скажи, ты все мне рассказала, Кэт?

Конечно же, я не все рассказала Снегирю. Подробности первого свидания с картиной я благоразумно опустила: взгляд Быкадорова, устремленный на картину, его абсолютно обнаженное тело; трюмо, придвинутое к двери… Китайские колокольчики вопросов снова зазвенели в моей изнывающей от жары голове.

— Абсолютно все. Ты знаешь ровно столько, сколько и я.

— Ну хорошо. Сейчас я двину к Ваньке, может быть, что-то уже прояснилось.

Неожиданно меня обдало холодом. А вдруг законопослушный Бергман поднимет тревогу и переполошит всю культурную столицу?..

— Ты можешь на него положиться, Лавруха?

— На кого?

— На Ивана? Он никому не расскажет о картине?

— Я взял с него слово, — успокоил меня Лавруха. — И потом, он же мой лучший друг, почти брат. Молочный.

— Интересно, что ты ему наплел?

— Сказал, что прикупил ее у старухи в Опочке. За смешные деньги, — в изворотливости Снегирь мог посоревноваться со мной. — Видишь, для только что погибшего в автомобильной катастрофе я довольно изобретателен.

Это был камень в мой огород: Лавруха запомнил реплику Марича о моей домашней заготовке для шведки.

— Будешь жить сто лет, — беспечно сказала я. — Я сейчас в Эрмитаж, к Динке. Просмотрю” кое-что. Буду дома к девяти. Если что-нибудь прояснится — подъезжай прямо ко мне.

Динка Козлова, моя однокурсница по академии, удачно пристроилась в отделе фламандской живописи и имела доступ к эрмитажным фондам. Именно в них я надеялась разжиться информацией о голландцах и немцах: я до сих пор пребывала в твердой уверенности, что неизвестный автор доски был или немцем, или голландцем.

— Нужно было бы сфотографировать картину. Для сравнительного анализа, — пояснил Снегирь.

— Зачем? — искренне удивилась я. — Я и так ее помню. До последнего мазка.

Это была чистая правда: картина уже жила во мне, в любой момент я могла вызвать в памяти каждое движение кисти неизвестного мне художника, каждый изгиб мантии девушки, каждую звезду в ее рыжих волосах.

— Ну конечно, — Снегирь улыбнулся. — В молодые годы ты проводила слишком много времени перед зеркалом.

— Теперь мне двадцать девять, и я кардинально изменила поведение, — утешила я Снегиря.

— Как ты думаешь, почему она так похожа на тебя?

— Ты же сам сказал о переселении душ. Так что я в отношении этой картины обладаю правом первой ночи.

— Не увлекайся, Кэт, — напутствовал меня Лавруха. — Чует мое сердце, что мы с чертовой доской еще хлебнем.

Почему я не прислушалась тогда к пророческим словам Снегиря?..

Динка встретила меня причитаниями. В основном они касались аномальной для Питера жары: мама с гипертоническим кризом, папа с ишемической болезнью, отпуск не раньше ноября, да еще муж, похоже, бегает на сторону и столуется у какой-то жлобки-буфетчицы с Адмиралтейских верфей. Терпеливо выслушав Динку, я приступила к изложению своей просьбы.

— Я могу посмотреть материалы на кое-каких голландцев? Приблизительно шестнадцатый-восемнадца-тый век?

— Ты же занимаешься прерафаэлитами, — Динка отличалась профессиональной искусствоведческой памятью.

— Именно поэтому! Не читала новых исследований о влиянии Жана Белльгамба [11] и его последователей на “Братство прерафаэлитов”? — тут же слепила горбатого я. Мне совсем не улыбалось посвящать в свои последние перипетии кого бы то ни было.

Заручившись согласием Динки, я приступила к изучению всех доступных мне материалов.

Эрмитажная коллекция голландцев не была особенно обширной, иначе я просто утонула бы в потоке информации. И все равно, к ночи у меня уже кружилась голова от обилия имен или подобия имен — Мастер женских полуфигур, Мастер легенды о святой Марии

Магдалине, Брауншвейгский монограммист… Исследователям не откажешь в логике — чего проще: собрать похожие по манере письма картины и объединить их именем неизвестного автора. Интересно, как назовут художника, если авторство так и не будет установлено? Мастер видения святой Екатерины? Или Мастер скорбного финала святого Себастьяна?.. Я перерыла шестнадцатый век и перешла к семнадцатому — но ничего хотя бы приблизительно похожего так и не обнаружила. Я утешала себе тем, что анализ картины даст нам возможность хотя бы приблизительно установить время ее написания. И тогда поле поиска максимально сузится.

В любом случае остается надеяться только на Лавруху.

Но вечером Лавруха так и не объявился. Я слонялась по дому, меланхолично пробовала читать, просмотрела пару дурацких детективных сериалов по телевизору: сериальных убийц я угадывала с лету, капитан Марич вполне мог бы зачислить меня на довольствие.

— Давай, звони, скотина! — заклинала я молчащий телефон.

И Лавруха откликнулся.

Он позвонил в. половине второго и долго сопел в трубку.

— Ну? — спросила я.

— Ты сидишь? — хрипло пробубнил Лавруха.

— А что?

— Если стоишь, то сядь. Мы провели предварительную экспертизу. Пятнадцатый век. Этой картине цены нет.

Ну конечно же, я знала, я чувствовала, я не могла ошибиться!…

— Бери тачку и приезжай. Немедленно. В реставрационные мастерские, к Ваньке. Тут тебя такое ждет…

— Не мог раньше позвонить.? — я сразу же возненавидела Снегиря. — До мостов пятнадцать минут…

— Пулей из дому! Еще успеешь… Говорил же тебе, меняй свой Васильевский остров на проспект Ветеранов! Или улицу инженера Графтио.

Не дослушав Лавруху, я бросила трубку, втиснулась в джинсы и выскочила из дому.

* * *

Я уложилась в сроки и добралась до Бергмана за десять минут. Всего и нужно было, что перемахнуть мост лейтенанта Шмидта, проехать площадь Труда и повернуть на Декабристов. Снегирь ждал меня у дверей реставрационных мастерских.

— Давай, колись! — крикнула я ему, едва отпустив машину.

— Не сейчас. Все будет происходить в торжественной обстановке. Сейчас сходим за шампанским, и я представлю вас друг другу.

— Кого?

— Тебя и картину.

Всю дорогу до ближайшего магазинчика “24 часа” и обратно Снегирь хранил молчание. Я видела, чего это ему стоило. Лицо Лаврухи ходило ходуном, щеки вздувались, а рот постоянно растягивался в улыбке. Я начала бояться — как бы Лавруху не разнесло изнутри.

— Если ты не освободишься от тайны в ближайшие пять минут, тебя хватит апоплексический удар, — припугнула я Снегиря.

— Уже хватил, — признался Лавруха. — Как только Ванька снял ее в инфракрасном излучении и мы сделали спектральный анализ.

— Так быстро? — удивилась я.

— Они получили новое оборудование, американское… Компьютерная обработка данных. Ладно, все это неважно. Важно то, что ты умница, Кэт!

…Я знала Ваньку Бергмана много лет, но еще никогда не видела его в таком возбужденном состоянии. Его изящная, построенная по всем правилам золотого сечения лысина то и дело покрывалась испариной, а по вискам струился пот. Ванька сидел на стремянке возле стены, заставленной стеллажами со специальной литературой, и рылся в каком-то журнале.

А на отдельном мольберте у окна, под огромным увеличительным стеклом, стояла картина.

— А вот и мы, — сказал Снегирь и выстрелил в потолок пробкой от шампанского.

— Я нашел, — Бергман обвел нас невидящим взглядом. — Кое-что о нем. Последняя статья в “Вестнике Британской Академии”.

— О ком? — я уставилась на Бергмана.

— Об авторе, — ответил за Ваньку Снегирь.

— Вы установили авторство?

— С очень большой долей вероятности. Девяносто девять и девять десятых процента. Сама все увидишь.

Снегирь проворно разлил шампанское по глиняным кружкам.

— Похожа на модель? — спросил он у Бергмана.

— Кто? — Бергман близоруко сощурился.

— Да Катька же! Удивительное сходство…. Ну, друзья мои, за лучший день в нашей жизни.

Снегирь подошел к мольберту и чокнулся с увеличительным стеклом. Затем принялся раскладывать снимки на полу.

— Итак, — голос Снегиря был таким торжественным, что я невольно вздрогнула. — Рубеж веков, что-то около 1498 — 1499 года.

— Пятнадцатый век, — прошептала я.

— Пятнадцатый век, Нидерланды. Полный текст надписи под изображением, — Снегирь ткнул в одну из фотографий:

— “Tota pulchra es, amica mea, et macula non est in te”.

— “Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе”, — гулким, полуобморочным эхом отозвался Бергман.

— Именно. Надпись иногда сопутствует Деве Марии, в ипостаси так называемой “Жены Апокалипсиса”. Так же, как и луна, двенадцать звезд, белая мантия и голубой плащ.

Нет, ничто больше не может удержать меня. Я подошла к картине и благоговейно коснулась ее края, с трудом подавляя желание упасть на колени. Я бы и упала, если бы Снегирь не поддержал меня. Его прерывистое дыхание обдало жаром мой несчастный, промокший от волнения затылок.

— Обрати внимание на застежку мантии, Кэт.

— А что?

Снегирь подхватил меня под руку и поволок к компьютеру, быстро пробежался по кнопкам.

— Мы сканировали детали. Сейчас ты поймешь…

Снегирь дал максимальное увеличение, и на экране монитора зависла застежка. Что-то отдаленно напоминающее ракушку.

— Ну?! — Снегирь торжествовал. — Знаешь, что это?

— Похоже на ракушку.

— Да, сразу видно, что ты не специалист по моллюскам. Это устрица.

— Устрица?

— Ну! Соображай быстрее! Чему-то же тебя учили на искусствоведческом факультете…

Смутная догадка пронзила меня. Единственная лекция на четвертом курсе, искусствовед из Амстердама с высохшим лицом средневекового мистика…

— Ты хочешь сказать, что это Лукас ван Остреа? — тихо спросила я.

— Да! — Лавруха швырнул кружку с остатками шампанского об пол, и она разлетелась на мелкие куски. — Да, черт возьми! Да, да, да! Именно это я хочу сказать. Лукас ван Остреа. Лукас Устрица! Это его знак…

Ноги отказались мне служить, и я села на пол рядом с осколками кружки.

— А теперь послушаем нашего уважаемого Ивана Теодоровича с его последними сведениями о Лукасе ван Остреа, — Снегирь пристроился на полу рядом со мной.

Бергман осторожно кашлянул в сухую, похожую на лапку ящерицы ладонь.

— Сначала общие сведения, — начал он. — Лукас ван Остреа, по прозвищу Лукас Устрица. Год рождения приблизительно 1466-й, год смерти неизвестен. Одна из самых загадочных и мистических личностей в истории искусств. До настоящего времени дошли всего лишь три его работы…

— Четыре! — не выдержал Снегирь.

— …До настоящего времени дошли три его работы.

Одна хранится в Лувре, другая в музее Прадо в Мадриде. Еще одна — в Голландии, в так называемом Мертвом Городе Остреа. Страховка луврского Остреа, “Hortus conclusus” — “Запертый сад” — колеблется в пределах от пяти до пяти с половиной миллионов долларов. Это, конечно, рыночная цена. Я не говорю о реальной ее стоимости.

Я крепко сжала пальцы Снегиря.

— Сведений о нем мало, в основном это легенды с не очень хорошим подтекстом. Современники считали его семенем дьявола.

— Семенем дьявола? — я втянула голову в плечи, вспомнив огонь в глазах мертвого Быкадорова.

— Он был чрезвычайно плодовит, некоторое время работал в Брюгге, Генте и Антверпене, но нигде долго не задерживался. Ему сопутствовали скандалы, многие его заказчики, становившиеся потом владельцами картин, умирали при невыясненных обстоятельствах сразу же после написания.

— Насильственной смертью? — спросил Лавруха.

— В том-то и дело, что нет…

Смерть Быкадорова никак не назовешь насильственной, обширный инфаркт, очень респектабельно… Я с трудом заставила себя не думать об этом. Конец двадцатого века, разнузданный материализм, ты должна трезво смотреть на вещи, Кэт!..

— Смерть не была насильственной, хотя очевидцы утверждали, что картины как будто выкачивали соки из окружающего мира, — Бергман раздул ноздри. — Его изображения были более живыми, чем сама жизнь. Даже недоброжелатели Устрицы не могли не признать, что его полотна божественно хороши. У него было еще одно прозвище — “пробный камень антихриста”. Возможно, так его стали называть позднее.

— Ничего себе!

— Ты сказал, что он был очень плодовит, — Снегирь отхлебнул шампанское прямо из горлышка. — Тогда почему до нас дошло только несколько картин?

— Большая их часть уничтожена еще при жизни Лукаса Устрицы. Или сразу после его смерти. Несколько свихнувшихся бюргеров взяли на себя миссию возмездия. В “Хрониках города Гента” указана пара-тройка имен. Якоб де Фас, стрелок Питер и некий Хендрик Артенсен. Последний был из Мертвого Города Остреа — единственный оставшийся в живых после наводнения 1499 года…

— А сам Устрица?

— О его смерти ничего не известно. Предполагают, что он тоже погиб во время наводнения. Во всяком случае, после 1499 года его никто не видел.

— Сколько она может стоить? — спросила я.

— Не знаю… Во всяком случае, по размерам доска больше, чем “Запертый сад”, и находится в довольно приличном состоянии….

— Но это еще не все, Кэт. — Снегирь крепко сжал мои плечи. — Самое интересное мы приберегли на десерт.

— Думаю, ты уже ничем не можешь меня удивить, — от обилия информации голова моя шла кругом, а тело приобрело пугающую легкость.

— И напрасно. Дело в том, что это не картина.

— Не картина?

— Вернее, не совсем картина. Судя по всему, это внешняя створка триптиха, Кэт.

— Внешняя створка триптиха?

— Идем, я покажу тебе ее обратную сторону. Ваньке пришла светлая мысль сфотографировать ее в инфракрасных лучах. Под несколькими слоями масла существует еще одно изображение.

Я прижала руки к щекам, и сердце мое бешено заколотилось.

— И вы собираетесь его раскрыть?

— А как ты думаешь? Конечно, собираемся. Сделаем компрессик, снимем более поздние наслоения, вот и все… Не бойся, ты имеешь дело с лучшими реставраторами этого города.

— Нет! — это вырвалось помимо моей воли: я снова вспомнила прикрытые веки Быкадорова, за которыми бушевал ад.

— Что-то я тебя не узнаю. Ты же ведь была инициатором и идейным вдохновителем. Теперь поздно что-либо менять. Мы просто обязаны это сделать. Открыть новую вещь Лукаса ван Остреа, такой шанс выпадает раз в жизни!

— Ну хорошо, — я сдалась. — Допустим. Допустим, вы проводите все на высшем уровне. Что потом?

— Мы должны будем обнародовать это, — веско сказал Бергман. — Невозможно долго скрывать такую ценность.

Снегирь нахмурился: похоже, по гладкой и благостной поверхности реставрационного коллектива пошли первые трещины разногласий.

— Полегче, Ванюша. Ты забываешь, что картина принадлежит мне. — Снегирь вовсю раскручивал миф о покупке картины у ветхой старушки из Опочки.

— И что ты собираешься с ней делать?

— Что хочу, то и сделаю, — неожиданно окрысился Снегирь. — Могу с маслом съесть, могу господину Пиотровскому подарить на день ангела. А могу и на аукцион выставить.

— Ты не понимаешь, Лаврентий, — Ванька наконец-то слез со стремянки и нервно заходил по мастерской. — Это же национальное достояние…

— Значит, я являюсь владельцем национального достояния. Только и всего.

— Нет…. Я тебе не позволю…

Снегирь со злобой уставился на Ваньку.

— Интересно, каким же это образом ты можешь мне не позволить? Разве забыл, что у нас частная собственность охраняется государством?

— Эта картина не может…

— Ах, не может!

С неожиданной для его грузного тела ловкостью Снегирь накинулся на тщедушного Ваньку, и спустя секунду они уже катались по полу. Я с ужасом взирала на беспричинную и беспощадную мальчишескую драку двух тридцатилетних лбов. Снегирь наседал, но и Ванька оказывал ему достойное сопротивление. И все-таки силы были неравны. Через несколько минут огрубевшие пальцы Снегиря сомкнулись на бергмановском кадыке, и Ванька отчаянно захрипел.

Мне с трудом удалось оттащить Лавруху — и то после того, как я обдала его остатками шампанского. Руки Снегиря разжались, и он всей тушей рухнул на пол. Ванька же, скуля, отполз в дальний угол и затих.

— Черт, что это было, — замычал Снегирь. — Я тебя чуть не убил… Помутнение какое-то.

— Ничего себе, помутнение, — сглотнул Ванька.

— Ничего не могу понять… Мальчики кровавые в глазах, — Лавруха все еще не мог прийти в себя.

Я обернулась на картину. И снова мне показалось, что ресницы рыжеволосой Девы Марии дрогнули. Или это была просто игра света?

— Ладно, — я попыталась примирить дураков-реставраторов. — Будем считать инцидент исчерпанным и отнесем его на счет нервного потрясения. Не каждый день к нам в руки такие полотна плывут.

— Вот именно…. Прости меня, Ванька.

— Я не сержусь, — щуплый Бергман всегда обладал кротостью матери Терезы. И всех более ранних святых, вместе взятых.

— Идиоты. Вот так посмотришь на вас и уверишься в “пробном камне антихриста”. Должно быть, эта картина действительно как-то влияет на людей…

— Скажешь тоже! — Снегирь поморщился и снова воззрился на Ваньку. — Поможешь мне снять слои?

— Конечно, — Бергман почти успокоился и снова водрузил очки на нос.

— Отлично. Ты, Кэт, можешь отправляться спать. А мы тебе завтра позвоним.

— Ну уж дудки, — возмутилась я. — Во-первых, я тоже хочу присутствовать на этом историческом событии. И, во-вторых, должен же кто-то за вами присматривать, иначе вы друг другу кадыки повырываете.

Мое предложение было воспринято благосклонно.

— И когда вы собираетесь начать? — спросила я.

— Прямо сейчас и начнем, — видно было, что Лав-

Рухе не терпится приступить к работе. — Ты пока можешь подняться наверх, поспать часок. Все равно ничего интересного сейчас не будет. Пока аэфтэшкой покроем, пока компресс, пока слой размягчится, пока краска набухнет…

— И всего лишь часок? — недоверчиво спросила я.

— У Ваньки смывка новая, презент коллег из галереи Уффици. Так что спи спокойно, дорогой товарищ. На заключительную часть драмы мы тебя позовем. Сама понимаешь, реставрация — процесс интимный. “Камасутра” отдыхает.

Им все-таки удалось уломать меня. Им хотелось обладать картиной безраздельно и без свидетелей, так, как обладают женщиной. Это было очень по-мужски, и я не стала спорить. Я уважала чужие чувства.

Прихватив “Вестник Британской Академии”, заложенный на странице со статьей о Лукасе ван Остреа, я отправилась наверх, на второй этаж мастерской, в крошечную монашескую келью Ваньки. Забравшись с ногами на кушетку, я открыла статью с пророческим названием “Deadly kiss” [12].

Выглядит слишком уж романтично для такого консервативного издания. Фамилия автора не очень-то смахивала на английскую, некий Ламберт-Херри Якобе. Я перевернула несколько страниц и заглянула в комментарии: Ламберт-Херри оказался довольно молодым человеком и — по совместительству — директором музея Мертвого Города Остреа.

С фотографии на меня взирала типичная голландская, кисло-интеллигентская морда: круглые очочки и такой же круглый подбородок. “Deadly kiss” оказался слишком сложным для моего бытового английского; хорошо еще, что полиглот Ванька успел сделать подстрочник тех абзацев, которые непосредственно касались биографии художника. Странная статья, смесь панегирика, эссе и теософского трактата, сразу видно, что достопочтенный Ламберт-Херри серьезно болен Лукасом Устрицей. Интересно будет посмотреть, как вытянется его лицо, когда он узнает о существовании четвертой работы…

И узнает ли он об этом когда-нибудь?

Я вытянулась на жестком бергмановском ложе. Что-то внутри мешало мне полностью насладиться триумфом первооткрывателя — как будто я стояла на хрупком льду и под моими ногами неслышно ворочалась бездна. Нет, это не связано с “пробным камнем дьявола”, я всегда была кондовой реалисткой. Чертов Марич маячил за моей спиной, вот кто. Пока не будет окончательно выяснено происхождение картины, я не успокоюсь. Ведь не могла же она быть фамильной ценностью фартового вора Быкадорова, в самом деле!.. Я вдруг подумала о том, что Снегирь прав, — если все сложится удачно и звезды встанут именно так, как они стоят сейчас в рыжих волосах Девы Марии, доску можно выставить на аукцион.

Почему бы и нет?

Наверняка найдутся ценители, особенно если снабдить картину соответствующим пресс-релизом. А это не одна сотня тысяч долларов. С нищетой будет покончено навсегда, я смогу поднять галерею, скупить на корню лучших художников, выйти на международный уровень и крупно играть. Играть — вот чего я хотела больше всего. Играть и выигрывать. И потом, мы так похожи с моделью Лукаса, это еще больше увеличит мои шансы.

Интересно, нет ли у меня родственников в Голландии?..

Ни тетка, после смерти которой мне досталась квартира на Васильевском, ни мама, до сих пор живущая в Самарканде, ничего мне об этом не говорили. И про своего отца я слышала только байки: он утонул в арыке через полгода после моего рождения. А вдруг он был голландцем и его всегда тянуло к устрицам?.. Устрицы в арыке, неплохой сюжет…

Мне расхотелось оставаться одной наверху, и я решила спуститься в мастерскую.

…Лавруха, скрестив руки, стоял у стола, на котором теперь лежала картина. Ванька аккуратно проглаживал компресс утюгом. Когда процедура был закончена, он счистил взбухшую краску шпателем и снова наложил компресс.

— Ну, что? — шепотом спросила я у Снегиря.

— Третий слой… Совсем немного осталось, потерпи.

Манипуляции с компрессами и шпателем длились бесконечно. Пальцы Ваньки крупно дрожали. Я, не отрываясь, смотрела на прямоугольник доски: теперь он уже не был таким беспросветно глухим. Под тонкой пленкой, отделяющей нас от пятнадцатого века, уже просматривались смутные контуры фигур. Отложив шпатель, Ванька вооружился марлевым тампоном и аккуратно выбрал остатки самой поздней по времени масляной покраски.

Все.

В час быка мы выпустили демонов наружу, еще не подозревая, что они — демоны…

Последний слой был снят, и освобожденная из плена столетий картина предстала перед нами, сверкая и переливаясь девственными, казалось, только что наложенными красками. В жизни я не видела ничего прекрасней и яростней.

Четыре фигуры на лошадях, темное пламя ада внизу, раздавленные тени под копытами. От тишины, стоявшей в мастерской, у меня лопались барабанные перепонки.

— Что это? — спросила я.

— Похоже на всадников Апокалипсиса, — судорожно сглотнул Ванька. — Бог ты мой, он действительно великий художник…

От картины шло странное тепло — или все дело в лампах, которыми она была окружена? Я не могла избавиться от мысли, что картина дышит и ноздри лошадей вибрируют.

— Мать твою, они же сейчас нас растопчут… — Лавруха ухватился за меня.

Они действительно хотели нас растоптать, они сделали бы это немедленно, если бы клетка картины не останавливала бы их. В глазах всадников, в глазах их коней, в их развевающихся гривах было столько божественного гнева, что я невольно отступила.

— Победоносный на белом коне. Война на рыжем коне. Голод на вороном коне. Смерть на бледном коне. И Ад следует за ним… — голос Ваньки звучал в ледяной пустоте.

Мне показалось, что бледный конь смерти повернул голову, — и в его зрачке блеснула устрица.

Знак Лукаса ван Остреа.

Картина втягивала нас как воронка, я не знаю даже, сколько мы простояли над ней. Детали изображения змеями переползали в нас, чтобы навсегда там остаться. Первым очнулся Снегирь.

— Пойду за водкой… — пролепетал он.

— Я с тобой, — тотчас же присоединилась к нему я…Уже в подворотне нас догнал Ванька.

— Решил составить вам компанию, — пряча глаза, сказал он.

Лавруха остановился, задрал подбородок к ясному, уже налитому зноем небу, и расхохотался.

— Испугался, да? Боишься остаться с Ними наедине? Признайся, Иван Теодорович!

— Не испугался…. Но все равно, как-то не по себе… — Ванька поскреб затылок.

— Вот что, — я видела их насквозь: и Ваньку, и Снегиря. — Давайте уж будем откровенными до конца. Ты ведь тоже чувствуешь себя не в своей тарелке, Снегирь. Иначе бы не побежал за водкой. Верно?

— Ну, допустим, за водкой я готов бежать всегда…. А в общем, ты права, Кэт, Как-то муторно, вдруг о душе стал думать… Ая, между прочим, даже некрещеный… И склонен к материалистическому взгляду на мир. Не нравится мне все это.

— Ладно. Остановимся на том, что мы, три взрослых человека, испугались и сбежали.

Где-то вдалеке, за домами, раздались глухие раскаты грома. Впечатлительный Ванька вздрогнул, а совсем не впечатлительный Снегирь коротко хохотнул.

— Как вы думаете, что это может быть? — спросила я.

— Всадники Апокалипсиса стучат в нашу избушку и вопят “Отдай мое сердце”! — Лавруха, по правилам давно забытой детской игры, ухватился за меня. Я вскрикнула от неожиданности.

— Не надо так шутить, Лаврентий, — тихо сказал Ванька. — Картины живут своей жизнью, о которой мы ничего не знаем. И еще неизвестно, что у них на уме.

Ванька и Снегирь напились. Тут же, в мастерской, под испепеляющими взглядами всадников. Не пила только я. Я просто не могла пить, находясь рядом с бешеными тысячами долларов. Ясно, что долго хранить в тайне “Всадников Апокалипсиса” не удастся, слишком велика их ценность. Да и капитан Марич совсем не зря ходит вокруг меня кругами. Тут же, под богатырский храп Снегиря и тонкое посапывание Ваньки, я принялась набрасывать план действий на ближайшие несколько дней. Спустя час он был сформирован и в окончательном виде выглядел следующим образом:

1. Уточнить, не являлась ли картина чьей-либо собственностью до того, как она оказалась у Быкадорова.

2. Если в ближайшее время никто не предъявит прав на картину, необходимо заняться ее предпродажной подготовкой.

Насчет продажи картины у меня были свои, далеко идущие планы. В начале сентября в городе должен состояться крупный аукцион, и “Всадники Апокалипсиса” могут стать самым запоминающимся лотом, самым ярким бриллиантом в короне.

Далее следовали пункты об экспертной оценке картины и определении ее рыночной стоимости. Последний же пункт выглядел совсем уж романтически-неприлично: МЫ БОГАТЫ.

Я нисколько не стыдилась его, ведь это означало процветание галереи, покупки дорогих картин, Итон или Кембридж для крестников-двойняшек и торжественный ресторанный обед с Лаврухой и Жекой где-нибудь недалеко от Елисейских полей.

Я обязательно закажу себе бадью устриц.

И прощай, полунищее существование, дешевое белье, купленное у хитроглазых осетинок на рынке. Прощайте, долги по аренде галереи и польская косметика. Прощай, шаурма из собачатины, и здравствуй, бадья с устрицами!

Но до бадьи устриц было еще слишком далеко: мой план мог полететь под откос, подорвавшись на первом пункте.

А если картина действительно принадлежит племяшу-наследнику покойного Аркадия Аркадьевича? Я мысленно показала ему средний палец и задумалась. Решение, к которому подталкивала меня моя авантюрная и беспринципная половина, выглядело на редкость простым и кощунственным: ведь я имела на руках не одну картину, а две! Даже если рыжая бестия принадлежит Гольтманам, то никто и слыхом не слыхивал о “Всадниках Апокалипсиса”. Следовательно, и продавать можно только всадников. А себя, любимую, рыжую и прекрасную, можно замазать маслом.

От такого святотатства у меня даже зашевелились волосы на голове. Нет, по зрелому размышлению, я на это не способна. Ни по этическим, ни по эстетическим соображениям. Рано или поздно Дева Мария всплывет, поскольку вечная жизнь ей гарантирована самим богом. И тогда скандала не избежать. Со мной просто никто не станет иметь дела. Никто, не говоря уже о серьезных заказчиках. Нужно оставить все как есть и отправляться на охоту за головами гипотетических владельцев картины.

Рубикон должен быть перейден.

* * *

Вот уже час я сидела в маленьком уличном бистро напротив дома Гольтмана. На мне был строгий деловой костюм (одолженный у Жеки), а переносицу украшали очки (взятые напрокат у Ваньки Бергмана). Все это должно было придать мне чопорный вид, который так располагает к себе владельцев крупных коллекций, пугливых, как енотовидные собаки.

Стратегия и тактика была выработана в стареньком “Москвиче” Лаврухи. Он нашел мою идею культпохода к наследнику Гольтмана далеко не блестящей, но смирился с ней, как с неизбежным злом. Последние три дня мы осторожно прощупывали всех серьезных коллекционеров — и все они оказались счастливо непричастными к “агшса теа”.

Последний рывок — и путь к обладанию картиной будет открыт. Или мы свалимся в пропасть.

— Ну, как я выгляжу? — спросила я у Лаврухи и спустила очки на кончик носа.

— Чересчур фривольно. Под музейную крысу ты не прокапаешь. Тем более под работника прокуратуры.

— Я не собираюсь канать под работника прокуратуры. Я хочу выяснить у него, что скрывается под термином “работы без указания авторства”, только и всего. Вполне невинно.

— Да уж, невинно… Ну, хорошо, а вдруг окажется, что наши Всадники все-таки принадлежали Гольтману?

— Тогда я просто куплю у него эту картину. Поплачу ему в жилетку, скажу, что эту картину принесли к нам в галерею на оценку…

— Интересно, на какие шиши ты собираешься ее покупать?

Это был один из немногих вопросов, на который я знала ответ.

— Продам свою квартиру. Двухкомнатная на Васильевском, к тому же старый фонд — тысяч двадцать пять — двадцать семь она потянет.

— Ты рехнулась, Кэт!

— Что такое двадцать семь тысяч по сравнению с миллионами, которые нас ожидают? Потом можно будет прикупить недвижимость на Майорке. Или на Кипре, там любят русских…

— Русских любят только в приграничных районах Китая, и то только потому, что они закупают там пуховики. И где ты собираешься жить, если продашь квартиру?

— У тебя в мастерской. Или у Жеки. Вы же не выгоните меня на улицу. Тем более что все это я делаю для вас.

— Для нас? Для своей галереи ты это делаешь. И для собственного самоутверждения.

— Ну, хорошо. Допустим. Не забывай, Снегирь, ты ведь тоже совладелец… Значит, выгляжу я фривольно?

— Более чем. Рыжие волосы — это порнография. Я всегда это утверждал.

— Рыжие волосы — это гипноз и свобода маневра, — я никогда не давала себя в обиду. — Ладно, я пошла. Пожелай мне удачи.

— Погоди, — Лавруха наморщил лоб. — А если он знает об истинной стоимости картины?

— Не думаю. Помнишь, я говорила тебе о разговоре с Маричем? Так вот, он сказал мне, что преступление раскрыто по горячим следам и большинство похищенного возвращено владельцу. Остались мелочи. “Остались мелочи” — это его слова. Если бы истинная стоимость картины была известна — ее никто бы не отнес к разряду мелочей.

— Тебе нужно работать аналитиком при президенте, — Лавруха одобрительно хлопнул меня по плечу.

— Лучше в МОССАДе.

— Когда за вами подъехать, мадемуазель?

— Ну, не знаю. Думаю, двух-трех часов мне хватит, чтобы разобраться с этим детищем Сиона.

— Тогда я по парку прошвырнусь. Кое-какие наброски поделаю.

— Истинный художник! Ни дня без эскиза.

Лавруха высадил меня возле кафешки, где я тотчас же заказала себе стакан сока и джин с тоником И, просидев час и простроив все возможные линии поведения, решительно направилась к железной двери в заборе, за которой меня ждал ничего не подозревающий Иосиф Семенович Гольтман. Перед тем, как нажать кнопку звонка, я поправила свои порнографические волосы и одернула Жекин асексуальный костюм.

Все, можно приступать к операции.

Голос из небольшого динамика раздался не сразу, а только после четырех настойчивых звонков. Я совсем было собралась уходить, когда он наконец прорезался.

— Слушаю вас.

— Добрый день, Иосиф Семенович. Я по поводу недавнего ограбления.

Это прозвучало вполне нейтрально: сдавать козыри раньше времени мне не хотелось.

Замок в двери щелкнул, и я оказалась в частных владениях Гольтмана. И в очередной раз восхитилась Быкадоровым: проникнуть в эту крепость было непросто. Высокий, в полтора человеческих роста, забор отделял дом от улицы, да и сам двухэтажный особняк с забранными решеткой окнами больше смахивал на средневековый замок. Не хватало только рва, подвесного моста и отрубленных разбойных голов на кольях перед воротами.

Иосиф Семенович оказался худосочным молодым человеком в затрапезной футболке, болгарских джинсах 1977 года выпуска и шлепанцах на босу ногу. Хорек, да и только, ручная-крыса — с ним можно справиться в два счета.

— Слушаю вас, — повторил Иосиф Семенович, близоруко сощурившись.

— Меня зовут Соловьева, Катерина Мстиславовна, — строго сказала я. — И я занимаюсь экспертизой картин.

Вряд ли он потребует документы, слишком уж интеллигентен.

— Проходите, — младший Гольтман посторонился, пропуская меня в дом.

…Его первый этаж оказался забит антиквариатом. Мебель красного дерева, напольные китайские вазы, гора фарфоровых безделушек на камине. И самый настоящий клавесин в углу у окна. Клавесин произвел на меня особенно сильное впечатление. Гольтман провел меня к оттоманке, на ходу задев стул.

— С утра не могу найти очки. Без них я почти ничего не вижу, — извинился он. — Слеп, как летучая мышь. Это у нас семейное.

— Может быть, вам стоит сделать операцию?

— Мне противопоказаны операции, у меня слабое сердце. Это тоже семейное. Дядя умер от инфаркта.

— Соболезную…

Плевать он хотел на мои соболезнования.

— Когда мне вернут ценности? — спросил у меня Иосиф Семенович. — Вы ведь обещали не задерживать их.

Иосиф Семенович, сразу видно, что вы презираете программу “Человек и закон”!..

— Видите ли, следствие пока еще не закончено, — в отличие от Гольтмана я обожала телевизионные криминульки. — И ваш Рубенс и все прочее являются вещественными доказательствами. Вы ведь получили расписку?

Моя произнесенная с апломбом тирада в стиле адвокатского сериала “Закон и порядок” возымела действие.

— И что мне прикажете делать с этой распиской? — Гольтман обиженно выгнул губы. — Через неделю я уезжаю из страны, на некоторые картины уже существуют реальные покупатели. Вы меня без ножа режете.

Ты уезжаешь из страны, — отлично, даже лучше, чем я могла предположить!

— Это не моя компетенция. Я ведь только сотрудничаю со следствием и приглашена в него как эксперт.

— Что-то я вас ни разу не видел, — запоздало насторожился Гольтман.

— Я независимый эксперт.

Даже сейчас он не потребовал у меня документов, хотя хлипкая ксива у меня все-таки имелась. Вчера Снегирь состряпал мне бумажонку от Союза художников: одна из его натурщиц работала в Союзе секретаршей.

— Дело в том, — вкрадчивым голосом сказала я, — что нужно уточнить выходные данные некоторых пропавших вещей.

— Их нашли? — неожиданно дернулся Иосиф Семенович.

— Пока еще нет, но… Мне бы хотелось изучить их поподробнее. Мы отслеживаем несколько сомнительных картинных галерей. Не исключено, что вещи из вашей коллекции могут всплыть на черном рынке.

— Хорошо, — Гольтман оказался кроткой овцой. — Может быть, чаю?

— С удовольствием.

Гольтман скрылся в недрах особняка, я присела на оттоманку, за инкрустированный перламутром столик против клавесина. На столике стоял крохотный китайский болван, такой хорошенький, что мне сразу же захотелось сунуть его за пазуху. Иосиф Семенович появился спустя несколько минут с папкой и вазочкой печенья.

— Чайник сейчас закипит. Есть отличный зеленый чай. Изумительно действует на печень.

— Буду признательна, — зеленый чай я ненавидела лютой ненавистью.

Иосиф Семенович посмотрел на меня с любовью.

— Сейчас мало кто знает толк в зеленом чае. Он создан для гурманов.

— Не могу с вами не согласиться, — руки мои так и тянулись к папке. — Если вы не возражаете, я просмотрю бумаги.

Две миниатюры, витражный проект ван Альста и картины без указания авторства. Но их оказалось не две, а три. Должно быть, Марич ошибся, когда перечислял украденные ценности. Мне было наплевать на миниатюры и даже на картонку ван Альста. Совсем другое интересовало меня. И я сразу же нашла то, что меня интересовало. “Рыжая в мантии”, вот под каким именем проходила Дева Мария!.. Я вдруг испытала чувство жгучей ненависти к очкастому счастливчику. Но чем дольше я изучала бумаги, тем в большее недоумение приходила. И миниатюры, и злосчастный ван Альст, “Снятие с креста” и даже “Отдых на пути в Египет” неизвестных авторов семнадцатого века школы Рубенса были описаны с чисто еврейской основательностью.

В записях было указано все, вплоть до малейших деталей, кракелюров [13] и механических повреждений поверхности. К реестру каждой вещи были приложены фотографии. Вот только “Рыжая в мантии”…

Ни единого слова, кроме порядкового номера в общем перечне. Одна-единственная строка, против которой стоял вопрос.

Пока я размышляла над этим удивительным обстоятельством, явился Гольтман с чайником и маленькими фарфоровыми чашками.

— Ну как? — спросил он, разливая зеленую бурду в коллекционный китайский фарфор.

— У вас уникальная коллекция, — совершенно искренне сказала я.

— Дядя собирал. Он был одержимым человеком.

— А вы?

— Знаете, я вряд ли смогу достойно продолжить его дело. Барокко всегда казалось мне слишком помпезным стилем. Готика — вот что меня привлекает.

А он милашка, этот Иосиф Семенович! И дремучий аскет — только аскетам могут нравиться вытянутые ступни готики.

— Куда вы уезжаете?

— Я уже говорил следователю… В Эссен, на постоянное место жительства. Мне предлагают хорошую работу.

Милашка и дурак. Имея такой Сезам на дому, такие копи царя Соломона, можно не работать до конца дней своих. Положительно, Иосиф Семенович был выбракованной овцой в прагматичном еврейском стаде.

— Пейте, прошу вас. Заварен по старинным тибетским рецептам.

Я отхлебнула из чашки и даже не поморщилась.

— Божественный вкус. Такой же божественный, как и ваша коллекция. Надеюсь, скоро она будет восстановлена полностью.

— Это было бы замечательно.

— С вашего позволения, Иосиф Семенович… Нас интересует одна картина. К сожалению, она не описана. Я имею в виду “Рыжую в мантии”…

Гольтман поперхнулся чаем и покраснел так, как будто я сказала что-то непристойное. Нет, я была не совсем точна в определении: в глазах Иосифа Семеновича промелькнул легкий ужас.

— Почему… почему вы спрашиваете о ней?

— Потому что она была украдена.

— Но ведь… я не указал ее….

— Что значит — не указали? — удивилась я.

— В списке похищенного ее не было.

Ты трижды дура, Кэт! Но кто мог предположить, что у Гольтмана странные отношения с доской. Такие странные, что он даже не хочет афишировать ее похищение. В любом случае картина принадлежит ему. Ему и его покойному дяде. Интересно, кто поставил вопрос против названия картины? И почему нет ее описания?

— Как вы узнали, что она украдена? — не отставал от меня Иосиф Семенович.

— Компетентные органы ведут сейчас оперативную разработку одного нерного антиквара. Есть сведения, что некоторые вещи из украденной коллекции могут быть у него.

— Не поймите меня превратно… Но я вообще не связывал эту картину с ограблением. Час от часу не легче!

— Почему?

— Она хранилась совсем в другом месте. Не там, где все остальные похищенные ценности. Я не мог предположить, — Гольтман вдруг прикусил язык. — Ее нашли?

— Пока нет, но…

— Слава богу! — невыразительное лицо Гольтмана пошло пятнами.

— Я не понимаю вас…

— Я надеюсь, что эта картина никогда не будет найдена, — Иосиф Семенович близко придвинулся ко мне, и я явственно почувствовала запах магнезии, исходящий от его волос. Магнезии и валерьянки. Рука с чашкой повисла как плеть, и несколько капель чая пролилось на мой костюм.

Гольтман не заметил этого.

— Мы постараемся вернуть ее вам. И в самом ближайшем времени, — я осторожно отвела от себя руку с чашкой.

— Вы не знаете. Почему вы ей заинтересовались? Именно ей?

— Я уже говорила вам. Эта картина…

— …эта картина убила дядю, — выдохнул Иосиф Семенович.

Ничего себе поворотец! Чтобы собраться с мыслями и выбрать верный тон, я качнула голову болванчика. Влево-вправо, влево-вправо, узкие глазки, узкий ротик — все ли ты делаешь верно, Катька, Катенька, Кэт, Катерина Мстиславовна? И не будешь ли ты гореть в аду за свое вранье?..

— О чем вы говорите, Иосиф Семенович? Вы же трезвый человек…

— Хорошо. Я объясню… Я не стал рассказывать следователю, потому что меня сочли бы за сумасшедшего. Я думал, что избавился от нее навсегда.

— Надеюсь, мы сумеем вернуть ее.

— Нет. Никто не требует от вас такого рвения, — Гольтман попытался взять себя в руки. — Я бы предпочел никогда не то что не видеть, но и не слышать о ней.

— Даже если ее рыночная цена составит несколько сот тысяч долларов?

— Сколько бы ни стоила. Это проклятая картина. Она была у дяди всего лишь месяц. И она его убила.

— Насколько я знаю, он умер от инфаркта.

— Какая разница, от чего он умер… Мы не были особенно близки с ним. Дядя Аркаша был вообще замкнутым человеком. Его семьей были его картины, он был одержим ими. Но особая привязанность… Нет, он не был привязан ни к чему, он продавал и покупал, загорался и охладевал. Он никогда не был женат — его картины были его гаремом. Иногда он от них избавлялся, как избавляются от надоевших наложниц. И тотчас же покупал новые. Он был чрезвычайно влюбчивым человеком.

— Очень странный вид влюбленности, вы не находите?

— Он вообще был своеобразным человеком. В прошлом году его пригласили на Рождество — в маленькую деревеньку под Кингисеппом, кажется, она называется Лялицы. Там живет его старый друг по Корабелке, какой-то отошедший от дел публицист. Мизантроп, каких мало, ненавидит людей, потому-то и уехал из Питера много лет назад. Оттуда дядя Аркаша и привез картину.

— Из деревни Лялицы?

Интересно, как Лукаса Устрицу могло занести в богом забытые Лялицы?..

— Да. Это забавная история. Дядя Аркаша рассказал, что эту картину, — лицо младшего Гольтмана исказила гримаса гадливости, — эту картину привез после Второй мировой войны отец его друга. Он был военным комендантом небольшого немецкого городка и вроде бы там, в каком-то замке, и разжился этой картиной. Замок принадлежал то ли Герингу, то ли Лею, то ли кому-то из военной немецкой аристократии. Тогда это было принято, трофеи… Пара ружей с инкрустацией, несколько кукол для дочери, посуда, швейная машинка, гобелен и эта картина.

— Занятно, — я подумала о том, что спонтанная версия Лаврухи о старушке из Опочки имеет все шансы на существование.

— Так вот, дяде Аркаше эту картину подарили.

— Хороший подарок.

— Ужасный подарок. Дядя с ней не расставался. Поставил у себя в кабинете….

— И он что, не пригласил экспертов? Не занялся историей картины? — я слабо верила в то, что коллекционер такого класса даже не попытался узнать о ее происхождении.

— Кажется, он кого-то пригласил. Одного или двух. По-моему, даже какого-то иностранца… Я же говорю, мы были не особенно близки. Но когда эта картина появилась в его доме, он просто с ума сошел. Я несколько раз заставал его в кабинете, он часами мог сидеть перед ней. Забросил все. Скажу честно, я боялся к ней подойти. Особенно после того, как остался с ним на несколько часов. У дяди была одна ценная книга, бестиарий [14] тринадцатого века. А я составляю сейчас словарь сюжетов и символов, это моя специализация… Так вот, эту книгу дядя никогда не выносил из кабинета. Он позволил мне работать с ней. Одиннадцатого января, я точно помню дату…

— И что же произошло одиннадцатого января? — мой собственный день рождения, как мило. Если все сложится удачно, я, Лавруха, Жека и двойняшки отметим его где-нибудь за границами нашей многострадальной родины.

— Я остался у него ночевать. Работал в кабинете, за столом. А он сидел в кресле, против картины, она была выставлена на специальном пюпитре… Расстояние между ним и картиной было не слишком велико, и, по-моему, день ото дня сокращалось. Дядя сам говорил мне, что придвигается к ней все ближе, что ему хочется влезть в картину и овладеть этой женщиной.

— Неужели? — я скептически посмотрела на Гольтмана и заложила ногу за ногу.

— Ну, не совсем так, — смутился он. — Я несколько преувеличил. Но общий пафос был именно таким, поверьте.

Поверить в то, что красотка из пятнадцатого века заставила старого козла предаваться греховным мыслям, было трудно. Хотя сюжеты и символы, над которыми корячится младший Гольтман, вполне это допускают.

— И что же произошло одиннадцатого января?

— Так вот, я работал с бестиарием, сидел за письменным столом дяди. Он находится в правом углу, не-

Далеко от двери и против окна. Картина тоже стояла против окна. Дядя сидел в кресле метрах в двух от картины. По легенде это кресло принадлежало Павлу Первому…

— Не отвлекайтесь, Иосиф Семенович.

— Да-да… так вот, когда часы пробили полночь, я вдруг почувствовал… Заметьте, не увидел, а почувствовал… Что в кабинете что-то неуловимо изменилось. И эти изменения шли от картины.

— И какого рода были изменения? — теперь уже я наклонилась к Гольтману и почему-то понизила голос.

— Мне трудно объяснить… Мне вдруг показалось, что она ожила.

— Кто?

— Нет, не сама картина… Девушка на картине, вот кто! — перешел на трагический шепот Гольтман. — Я даже услышал ее легкий смех. Он как будто звучал в моей голове. И смех этот был… как бы помягче выразиться… Не очень пристойным.

— Как у шлюхи?

— Ну что вы! — дернулся Гольтман. — Я совсем не это хотел сказать. Это было бы слишком простым объяснением. Она знала обо мне все — вот что это было. Мне неудобно говорить, но…

— Но вы почувствовали желание, — положительно, кроме МОССАДа, по мне скучала еще и кафедра психоанализа в каком-нибудь престижном университете.

— Именно! — обрадовался Гольтман. — Но это было самое низменное желание, которое я испытывал в жизни.

Я бросила иронический взгляд на субтильную фигурку Гольтмана, его узкие женские плечики и на глубокую впадину в районе паха.

— На какое-то мгновение я даже возненавидел дядю, ведь это он был хозяином картины. И эта ненависть тоже была низменной. Я ощутил его соперником, вы понимаете, о чем я говорю?…

— С трудом.

— Мне вдруг захотелось убить его. В глазах плавали клочья тумана. А потом мне перестало хватать воздуха. Я задыхался. Я даже попробовал позвать его на помощь, но так и не смог раскрыть рот. А ее смех все время звучал у меня в голове. Зловещий и прекрасный. Мне удалось сползти с кресла, и я на четвереньках добрался до двери, выскочил наружу. Если бы я остался там хотя бы на пять минут дольше… Боюсь, я бы просто умер.

— Да. Удивительная история, — сказала я только для того, чтобы что-то сказать. — Надеюсь, вам полегчало.

— Не сразу. Я нашел нитроглицерин, выпил сразу несколько таблеток. Только после этого мне стало лучше.

— А дядя?

— Он не обратил на мой приступ никакого внимания. Его интересовала только картина. Девушка на картине. Я уехал утром. Самым страшным было то, что мне все время хотелось вернуться. Еще раз посмотреть на нее. Я с трудом справился с собой. Две недели спустя, когда ощущения несколько притупились, я снова вернулся в Павловск.

— Бестиарий, я понимаю. Вам необходимо было закончить работу.

— Я тоже говорил себе это. Мне нужно закончить работу. Но истинная причина была в другом — вы ведь понимаете. Когда я вошел в дом… У меня есть ключи, как вы понимаете… Так вот, когда я вошел в дом, никто меня не встретил. Сначала я подумал, что дядя уехал в Питер, как раз в это время в Питере находился его старый знакомый, антиквар из Осло… Но все оказалось страшнее. Кабинет дяди был заперт — и заперт изнутри. Я обогнул дом — его кабинет на первом этаже, и окна забраны решетками…. Шторы на окнах были задернуты, и форточка закрыта. Я сразу почувствовал неладное. Вызвал слесаря, вдвоем мы взломали дверь…

— И снова услышали смех? — не удержалась я.

— Не иронизируйте, Екатерина Мстиславовна… Мы взломали дверь и увидели дядю Аркашу, сидящим против картины. В том же кресле, только он теперь придвинулся к ней еще ближе.

— И что?

— Он был мертв. Лицо исказила чудовищная гримаса, оно посинело. Боже мой, я никогда не забуду выражения его лица. Смесь ужаса и наслаждения… Правая рука дяди вцепилась в подлокотник кресла. А левая… Скрюченными пальцами он указывал на картину.

— Что показало вскрытие? — строгим прозекторским голосом спросила я.

— Он умер от инфаркта. Таково было официальное заключение. Но я… Я знал, что это картина убила его.

Быкадоров умер от инфаркта, Аркадий Аркадьевич Гольтман умер от инфаркта — ничего не скажешь. Дева Мария подвизается на неблагодарном поприще серийного убийцы.

— Вы считаете меня сумасшедшим? — облизав пересохшие губы, спросил у меня Иосиф Семенович.

— Почему же… А что было дальше?

— Я спрятал эту картину. Поклялся себе никогда ее не видеть, никогда не смотреть на нее. Я спрятал ее на чердаке, среди старого хлама. Быть может, я совершил кощунство по отношению к произведению искусства. Но это не было произведением искусства…

О, как ты ошибаешься, Иосиф Семенович! Это произведение искусства, да еще какое!

— Это не было произведением искусства, — упрямо повторил Гольтман. — Произведение искусства не может убивать, оно создается совсем для другого.

И здесь ты ошибаешься. За право обладать ценностями люди истребляли друг друга веками, разве в твоем бестиарии нет комментариев по этому поводу?

— А потом была эта жуткая кража… Знаете, выскажу крамольную мысль. Я даже обрадовался, когда исчезла и эта картина. Я посчитал это провидением. Ее не найдут? — он молитвенно сложил руки на груди.

— Не знаю, — вот он, мой звездный час! — А вы бы не хотели видеть ее в своей коллекции снова?

— Нет! Рано или поздно я вернулся бы к ней. И умер бы такой же страшной смертью, как и дядя… Вы ведь эксперт? Вы имеете дело с картинами…

— Похищенными картинами, — осторожно добавила я. — И если мы найдем ее, то обязательно вам вернем. Таков закон.

Тело Гольтмана, и без того тщедушное, опало, как будто все органы — от сердца до селезенки — сбились в кучу и теперь дрожали от страха.

— Таков закон… — повторил он. — Но ведь я могу отказаться от нее…

— И даже ее цена вас не остановит?

— Мне плевать, сколько она стоит. Я и так обеспечен сверх меры, наследство дяди было сказочным подарком… Через неделю меня не будет в стране, я уезжаю в город, который нравился мне всегда и где я смогу наконец спокойно заняться исследовательской работой. Готика, вы понимаете, готика — вот все, что меня интересует. А Эссен — это готика. Я хочу дожить до старости и успеть сделать все, что наметил. Я ничего не хочу больше слышать об этой картине…

— Но вы можете ее подарить, если когда-нибудь она найдется, — ввернула я. — Передоверить право наследования.

— Я не могу… От этой картины исходит опасность… Я не хотел бы, чтобы еще кто-то…

— Этот вопрос можно решить, — о такой удаче я и мечтать не могла. Затравленный интеллектуал, начитавшийся средневековых религиозных теософов, архивная крыса, владелец карманных аллегорических животных, готов избавиться от Лукаса Устрицы любой ценой. — Если картина будет найдена…

Мягкие волосы на макушке Гольтмана задрожали.

— …если картина будет найдена, я могу заняться ей. При условии, что вы доверяете мне все правовые действия, с ней связанные.

— Вы отчаянный человек, — Гольтман снова близоруко прищурился. — Через неделю меня не будет в стране, меня ждет Эссен. И я жду его — как манны небесной…

— Отлично, — я тотчас же прервала его приторно-сладкий поток слов. — Вы согласны, Иосиф Семенович?

— Право, не знаю…

— Вы избавляетесь от головной боли, а все последствия я беру на себя, — уламывала я мнительного ученого.

— Вы думаете?

— Что тут думать? Сейчас составим бумагу, потом заверим ее у нотариуса. Вы уезжаете в Эссен свободным и богатым человеком.

— Ну, хорошо, — сказал наконец он.

Я с трудом удержалась, чтобы не вскочить и не задушить Гольтмана в объятьях: путь свободен, отныне только зеленый свет, через несколько вшивых месяцев мы будем обеспечены до конца дней своих!

— Что я должен делать?

— Я составлю соглашение, вы подпишете его. А потом отправимся к нотариусу. Вы располагаете парой свободных часов?

— Конечно. Я только найду очки и переоденусь.

— Вот и отлично. А я набросаю проект. У вас есть ручка и бумага?

Гольтман сунул мне стодолларовый “Монблан” и несколько листов хорошей писчей бумаги. Спустя десять минут документ был готов. По нему я являлась доверенным лицом И.С. Гольтмана (непозволительная наглость с моей стороны) и брала на себя все обязательства по продаже картины “Рыжая в мантии” неизвестного автора. Поставив последнюю точку, я завернула колпачок ручки, качнула голову китайского болвана и принялась внимательно изучать внутренности комнаты.

Я успела дойти только до каминной полки, когда появился облаченный в тройку Иосиф Семенович. Выглядел он торжественно: именно такие тройки практикуются на свадьбах и похоронах.

— Все готово, Иосиф Семенович. Я внесла свои паспортные данные. Вы ведь даже не посмотрели — ни их, ни лицензию, ни документы от Союза художников. Вы слишком доверчивы.

— Каюсь, не люблю бумажек. Люди должны доверять друг другу. Вы ведь пришли не для того, чтобы облапошить меня, правда?

— Правда, — я даже не покраснела.

— Вот и отлично, — он присел рядом со мной и вынул из кармана очки с толстыми линзами: бедняга, он действительно был почти слеп. — Слава богу, наконец-то их нашел… Они лежали в ванной, представьте себе. Извините, что заставил вас ждать.

— Ну что вы! — я готова была сидеть здесь сутками, лишь бы заполучить Деву Марию относительно законным способом.

— Где мне нужно расписаться?

— Вот здесь. Вы взяли паспорт и завещание?..

Гольтман водрузил очки на нос, пробежал глазами текст, поставил трогательную закорючку и мельком взглянул на меня. И больше уже не отрывался от моего лица.

Сначала я даже не поняла, что произошло. Глаза Гольтмана за толстыми стеклами очков наполнились ужасом и едва не вылезли из орбит, плохо выбритые щеки посинели, и мне показалось, что он сейчас умрет.

— Что с вами, Иосиф Семенович? — я невольно потянулась к нему.

Гольтман отшатнулся от меня, как отшатываются от омерзительной гадины.

— Я знал… Я знал, что ты придешь убить снова, что ты не оставишь нас в покое…

— Что с вами? — я снова попыталась придвинуться к нему, но он сполз с оттоманки, бухнулся на колени и поднял руки, худые и бледные.

— Я знал, что ты вернешься, рыжая бестия… Я чувствовал это…

Рыжая бестия… Неожиданная догадка поразила меня, и я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться: портретное сходство с Девой Марией, вот о чем я забыла. “Рыжая в мантии” была точной моей копией, а он не мог разглядеть моего лица, пока не надел очки. А когда разглядел — страшно испугался. Испугался по-настоящему. Сумасшедший книжный червь, жучок-короед, готовый источить готику Эссена вдоль и поперек. Все происходящее выглядело смешно и пугающе одновременно. Он действительно меня боится, боится до смерти, он верит в черную магию картины. Что ж, тем лучше, не мытьем так катаньем. Я всегда была изворотлива, еще в академии я добывала зачеты самыми невероятными способами. Недаром Жека зовет меня авантюристкой.

Так что сейчас или никогда. Всадники Апокалипсиса будут мной довольны.

Я загнала остатки совести в предназначенную для них клетку (не очень-то они и сопротивлялись) и решила сыграть роль рыжей бестии до конца. Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы сосредоточиться. И все эти несколько минут Гольтман беспомощно отползал от меня.

— Не стоит меня бояться, — нейтральным голосом сказала я и засмеялась.

Непристойным в моем понимании смехом. Должно быть, он не слишком отличался от смеха девушки на картине, и Гольтман затих.

— Чего ты хочешь? — пролепетал он. — Чего ты хочешь от меня?

— Забудьте о картине. Забудьте и никогда о ней не вспоминайте. Езжайте в свой Эссен, и никто вас не потревожит. Никто и никогда.

— Боже мой!..

— Не стоит призывать бога. Вы должны пообещать мне, что никогда не вспомните о картине, иначе… Не стоит повторять участь дяди.

Гольтман сжался на полу. На секунду мне стало жалко его, но в конце концов он сам виноват в этом балагане, он сам предложил мне правила игры.

— Вы обещаете?

— Да, да, да…

Я склонилась над ним — запах магнезии и валерьянки усилился. До чего же просто его запугать!.. Гораздо сложнее поставить последнюю точку. Нужно сначала найти ее.

И я нашла.

Я поцеловала Гольтмана в пергаментный, покрытый испариной лоб — поцеловала со всей страстью и всем бесстыдством, на которые была способна. Иосиф Семенович почти не дышал, на какую-то страшную секунду мне показалось, что он отдал богу душу.

Нет, он все-таки жив, хотя и находится в полуобморочном состоянии. А мне нужно убираться отсюда, иначе он придет в себя.

Собрав со стола бумаги, я прошла к двери и закрыла ее за собой.

* * *

Чтобы прийти в себя, мне пришлось выпить коньяку: все в том же бистро. Это помогло, но лишь на несколько минут. От последней сцены остался осадок, который ни в каком коньяке не утопить. Я закрыла глаза и принялась ждать, когда мой рассудок справится со всем и, самое главное — примирится. Ждать пришлось недолго. Сначала я находила ситуацию чудовищной, потом, омытая еще одной порцией коньяка, она стала казаться мне забавной. Я просто приняла подачу, вытащила почти безнадежный мяч, — медаль мне за это!

В конце концов, ничего страшного не произошло: младший Гольтман увидел во мне только то, что хотел увидеть, а я не стала его разубеждать. Если он хочет видеть во мне материализовавшегося демона — на здоровье. Нельзя мешать людям верить во что-то. Главное достигнуто: картина принадлежит нам.

Я ни секунды не сомневалась, что Гольтман никому не расскажет о случившемся, что он уедет в свой Эссен и постарается забыть обо всем. И никогда к этому не возвращаться. Я не верила в мистическую способность картины убивать. Я сама столько времени находилась рядом с ней — и ничего не произошло.

Или картина действует только на мужчин?

Но и Лавруха жив-здоров, и Ванька Бергман, который вообще не вылезает из азиатского гриппа… Так что выкинь все дурные мысли из головы, Кэт. Тебе предстоит большая работа….

— Не помешаю? — услышала я над своей головой вкрадчивый голос.

За последнее время он так меня измучил и так въелся во все поры кожи, что я узнала бы его и со спины.

— Как вы можете помешать? Присаживайтесь, капитан.

И проклятый капитан опустился на стул рядом со мной. Мне сразу же захотелось надраться, как только я увидела его дурацкий ежик и дурацкий твидовый пиджак.

— Вам взять что-нибудь? — спросил он.

— Кофе. Вы же хотели выпить со мной кофе…

Пока Марич ходил за кофе, я успела собраться с мыслями. Отрицать, что я пасу здесь Гольтмана, бессмысленно, следовательно, нужно сказать правду. Я пыталась поговорить с ним о некоторых картинах, но он не стал меня слушать. Сейчас я ввяжусь в разговор, а там посмотрим.

Марич уселся за стол и принялся размешивать ложечкой сахар.

— Я же говорил вам, что мы еще увидимся, — приветливо начал он.

— Нисколько в этом не сомневалась.

— Вам тоже нравится Павловск?

— Я без ума от Павловска. Люблю приезжать сюда. Здесь дивный парк.

— И дивные коллекционеры, — ввернул капитан. — Что вы здесь делаете, Екатерина Мстиславовна?

— Навещала одного дивного коллекционера.

— Удачно?

— Не совсем.

— Что такое? — Марич посмотрел на меня с деланным сочувствием.

— Вы меня заинтриговали. И мне захотелось самой взглянуть на коллекцию. Я ведь владелица галереи, узнала, что Гольтман уезжает из страны, кое-что распродает.

— А вы решили купить это кое-что? — Он не верил ни одному моему слову, это было видно.

— Вряд ли я располагаю такими суммами. Спортивный интерес, не более. У вас есть новости о похищенных вещах?

— Вы прекрасно знаете, что нет, — с нажимом произнес Марич. Он по-прежнему меня подозревал.

— Не знаю. Но надеюсь, что ваш героизм и самоотверженность рано или поздно принесут плоды. И вещи вернутся к хозяину.

Марич промолчал и сосредоточился на кофе.

— Как вы нашли наследника? — спросил он через минуту.

— Забавный тип, — я старалась не грешить против истины. — Типичный книжный черв… человек не от мира сего. К сожалению, он неважно себя чувствовал, так что визит пришлось скомкать. А вы тоже собрались его навестить?

— Собирался, но раз вы утверждаете, что он неважно себя чувствует… Боюсь, что посещение придется отложить. Не хотите покататься на лодке, Екатерина Мстиславовна? В парке выдают лодки напрокат.

— И за этим вы притащились из Питера? Чтобы прокатить меня на лодке?

— Почему бы и нет? Мне бы хотелось узнать вас поближе.

Конечно, тебе хочется узнать меня поближе, чтобы при первом же удобном случае защелкнуть наручники и зачитать права.

— Думаю, я вас разочарую. Я боюсь воды.

— Жаль. Зачем вы ездили к Гольтману? — он так резко изменил тон, что я даже вздрогнула.

— Я же сказала….

— Вы думаете, я вам поверю?

— Зато какая непаханая целина версий! — я решила вести себя по-хамски.

— Ну, хорошо. В конце концов узнать это не составит труда.

Капитан поднялся и направился к дому Гольтмана.

Я совершенно спокойно осталась сидеть на месте: святая простота, да и только. Даже если Гольтман впустит его и начнет лепетать об ожившей картине, Марич просто-напросто ему не поверит. Но ведь Гольтман сам сказал мне, что боялся выглядеть сумасшедшим в глазах следствия… И потом — он не указал картину в списке украденного.

Марич вернулся через пять минут.

— Ну как? — сочувственно спросила я.

— Пожалуй, вы оказались правы. Он не пустил меня вовнутрь. Сослался на нездоровье, — Марич хотел ухватить меня и не мог, и это выводило его из себя.

— Вот видите. Всегда нужно верить людям, даже рыжим.

Договорить я не успела: в конце улицы показался допотопный снегиревский “Москвич”. Еще никогда я не радовалась ему так сильно. “Москвич” издал призывный гудок, и я поднялась.

— До свидания, капитан. Сегодня подвезти не сможем, увы.

…Только захлопнув дверцу “Москвича”, я почувствовала себя в безопасности. Вечная крошка Алсу, нещадно эксплуатируемая Снегирем, показалась мне Монтсеррат Кабалье и Марией Каллас в одном лице: наконец-то я могу расслабиться!

— Опять этот хрен, — проворчал Снегирь, поворачивая ключ зажигания. — Что это он к тебе приклеился, как банный лист к заднице?

— У него работа, Лаврентий. У нас тоже. И большая.

На лице Снегиря отразилась борьба чувств.

— Сначала скажи: да или нет?

— Да! — заорала я на весь салон и бросилась Снегирю на шею. — Да! Картина наша, Лавруха! Снегирь целомудренно отстранился.

— Я бы на твоем месте так не радовался. Картина его?

— Говорю тебе — картина наша!.. к Через минуту я уже рассказывала ему о визите к Гольтману во всех подробностях. Лавруха лишь вздыхал и недоверчиво качал головой: все происшедшее показалось ему несусветной опереточной глупостью.

— Он шизофреник? — с надеждой спросил у меня Снегирь.

— Шизофрения, навязчивые мании, пляска святого Витта — какая разница, если он поклялся мне нигде не упоминать о картине. Тем более что через неделю его не будет в стране.

— Сегодня поклялся, а завтра… Я не дала Снегирю договорить.

— Ты не понял, Снегирь? Он боится картины. Он даже не заявил ее в розыск… Он смертельно ее боится.

— Как можно бояться картины? — здесь Снегирь лукавил: мы ведь тоже в какой-то момент испугались ее.

— Но ведь и нам было не по себе, когда ты снял последний слой…

— Это совсем другое, Кэт. Это не страх, это священный трепет перед великим. От великого всегда за версту прет опасностью, и только потому, что мы не можем понять, как это сделано. А обвинять картину в убийстве — пусть с этим разбираются психиатры.

— Но ведь его драгоценный дядя умер.

— От инфаркта.

— И Быкадоррв умер от инфаркта… И оба они имели дело с картиной.

— Мы тоже имели дело с картиной, но, как видишь, живы, здоровы и довольно упитанны, — Снегирь сказал именно то, что я хотела услышать.

Я услышала и успокоилась окончательно.

— Значит, он принял тебя за оживший образ? — перевел тему Лавруха.

— Представь себе, — рассмеялась я.

— Клиника. А ты?

— Я не стала его разубеждать. Просто припугнула, вот и все. Надо же извлекать какую-то выгоду из нашего сходства.

— Думаешь, он будет молчать?

— Уверена. Мент уже пытался к нему прорваться, но он просто не открыл. Сказал, что болен. Он будет болен до самого отъезда, или я ничего не понимаю в людях. Так что можно смело готовить “Всадников” к продаже…

— Для начала нужно выяснить, не была ли она украдена раньше.

— Снегирь, ты зануда! Ванька же читал нам свеженькую статейку из “Вестника…”. Она, между прочим, датирована маем месяцем. Там говорится всего лишь о трех известных работах Остреа! О трех. А в мае Гольтман был уже мертв, а его племянник…

Я осеклась. В мае Гольтман был три месяца как мертв, а его племянник изъял картину из коллекции и спрятал где-то на чердаке, если верить его словам. Ограбление произошло в июле, когда обчистили несколько комнат особняка: именно там располагалась вся коллекция. Но как можно было украсть картину, находящуюся на чердаке, спрятанную под хламом, — то есть в месте, где ее не должно быть по определению? Только в одном случае — если кто-то целенаправленно искал именно ее. Почему я не спросила об этом Гольтмана? В любом случае, теперь я этого не узнаю. Но ведь Быкадоров нашел ее, и нашел на чердаке…

Это была неудобная мысль. Но я поступила с ней так же, как обычно поступала с неудобными мыслями. Я просто выкинула ее из головы.

* * *

Гольтман уехал.

Убрался в свой Эссен. Ровно через неделю после нашего с ним разговора. Лавруха, издали наблюдавший за ним в Пулкове, подтвердил это. Теперь руки у нас были развязаны. И мы смогли наконец-то заняться картиной. Только ей.

Для начала необходимо было придумать легенду ее возникновения в “Валхалле”. Версия со старушкой из Опочки выглядела несколько приземленно, и тогда мы решили совместить две истории: о старушке (в новой редакции она оказалась покойной бабушкой Снегиря) и о Второй мировой войне. Месяц мы убили на изучение всех возможных источников, Лавруха даже затерся в комиссию по возвращению культурных ценностей, а я, с помощью Динки Козловой, подняла эрмитажные архивы, касающиеся голландцев.

Мы потратили уйму денег на факсы во все крупнейшие галереи мира: шведских денег от “Зимнего утра” хватило ненадолго, и Лаврухе пришлось продать свой “Москвич”, а мне — недавно купленную стиральную машину “Аристон” и музыкальный центр.

— Я без колес как без рук, — ворчал Лавруха.

— Зачем тебе руки, ты ведь уже год ничего не пишешь, художничек! — урезонивала его я.

— А женщин обнимать, Кэт? Под юбки к ним забираться…

— Потерпи, продадим “Всадников” и купим тебе “шестисотый” “Мерседес”.

— Не нужны мне бандитские машины. Мне бы что-нибудь скромное, трехдверный джипик, например.

— Будет тебе джип, а также белка и свисток…

С каждым днем белка и свисток становились все очевиднее: картина не была засвечена нигде, никто не разыскивал ее, никому из известных музеев, не очень известных музеев и частных коллекций она не принадлежала.

Она принадлежала только нам. Перед тем как хлопнуть дверью в небытие, фартовый вор Быкадоров сделал нам царский подарок…

Только один раз мы выбрались в Зеленогорск, к Жеке и двойняшкам. История с Лукасом ван Остреа, рассказанная нами в лицах, неожиданно произвела на Жеку странное впечатление. Она расплакалась и сказала, что мы роем себе могилу. Что эта картина принесет нам массу неприятностей и что лучше, пока не поздно, передать ее государству.

Почему я не прислушалась тогда к Жекиным словам?..

Но я не прислушалась, и спустя две недели в одном из питерских арт-журналов появилась небольшая статья о “Всадниках Апокалипсиса”. За попсовым журналом потянулись солидные академические издания, и скоро говорить о “Всадниках” стало хорошим тоном на высоколобых тусовках.

У гипотетического владельца картины Лаврентия Снегиря даже взяли несколько интервью. Лавруха, как мог, закручивал интригу. Ни одной фотографии “Всадников” он не дал. Картины еще никто не видел, но она уже становилась знаменитой.

Было проведено три независимых экспертизы с привлечением специалистов из Эрмитажа, Пушкинского музея и нью-йоркского “Метрополитена”. Авторство Лукаса ван Остреа никто так и не смог оспорить. Перед экспертизами произошел маленький казус: юркий агент какого-то крупного американского коллекционера, еще не видя картины, с ходу предложил за “Всадников” восемьсот тысяч долларов. Но Снегирь, выпивший накануне слишком много коньяку, заартачился.

— Я хочу, чтобы мои “Всадники” остались в России, — сказал Лавруха.

Последнее интервью с Лаврухой вышло именно под этой шапкой.

И в нем Лавруха наконец-то объявил, что арт-галерея “Валхалла”, с которой он сотрудничает, выставляет “Всадников Апокалипсиса” на аукцион. Я узнала об этом, когда случайно купила “Искусство Санкт-Петербурга” в ларьке возле дома. С журналом наперевес я отправилась к Лаврухе в мастерскую. Он валялся на продавленной тахте и попивал французский коньяк.

— Восемьсот тысяч! — я швырнула журнал Лаврухе в лицо и едва удержалась, чтобы не надавать ему тумаков. — Это же колоссальные деньги. Ты мог хотя бы вступить в переговоры.

— Не боись, старуха, — успокоил меня Снегирь. — Что такое восемьсот тысяч? Может, она стоит двадцать миллионов… Или пятьдесят.

— Никто не даст тебе пятьдесят миллионов за картину, никто, слышишь?.. Даже Ван Гог на последнем “Сотбисе”…

— Вот аукцион и покажет. У Ван Гога куча работ, а у нашего голландского мистического мальчика только четыре сохранившихся. Поставим первоначальную цену в девятьсот тысяч, чтобы не обидно было…

— Ты задираешь планку, Снегирь. Сразу видно, что ты никогда не занимался рынком.

— Ты, можно подумать, большой специалист.

— Даже не очень большой специалист знает правила. Картины — это такой же товар, как и все остальное. Реклама и торговая марка — вот что важно. Ван Гог — это уважаемая торговая марка. То же самое можно сказать о Рубенсе, да Винчи и Микеланджело. Никто до сих пор не может с точностью сказать, сколько работ у них было… Периодически всплывают все новые.

— А Босх? — прищурился Лавруха.

— Босх — это модно. Это хороший тон. Это устоявшееся раскрученное имя. Попса, если можно так выразиться.

— Ну, ты загнула, Кэт… Босх — и вдруг попса.

— В хорошем смысле. Он общеупотребим. Это целый пласт культуры. А что такое Лукас ван Остреа? Нидерландская страшилка, полумистическая сказочка, известная лишь узкому кругу специалистов…

— Но ты же сама говорила, что мы огребем бешеные тысячи, — сразу же сник Лавруха.

— Я и сейчас этого не отрицаю. Устрица может быть безумно интересен исследователям и музеям. Но они таких крупных свободных денег не имеют. А у коллекционеров свои приоритеты. Им нужны только имена, проверенные временем и беспроигрышные. Это как старое вино, Снегирь…

— Значит, старое вино, — Снегирь прищурился. — Ладно, хотел скрыть, но придется… Тут ко мне одно чмо голландское яички подкатывало, дало сто долларов, только чтобы посмотреть на Лукаса Устрицу, а ты говоришь “планку задираешь”…

— А ты? — я подивилась цинизму Снегиря.

— Позволил одним глазком взглянуть.

— Черт! Мы же договорились никому не показывать “Всадников” до аукциона.

— Двести долларов нам всегда пригодятся.

— Ты же сказал — сто.

— Я повысил цену. “Всадники” того стоят, к тому же с тобой в придачу. Оно и сейчас любуется.

— Кто?

— Да чмо голландское.

— Ты оставил его с картиной один на один? — я даже задохнулась от возмущения.

— Почему же “один на один”. Там Ванька, он присмотрит.

— Едем!

— Куда?

— К картине! А вдруг он задумал украсть ее?

— Не похоже, — сказал Снегирь, но все-таки поднялся и подтянул штаны. — И потом, это не какой-нибудь разбойник с большой дороги, а вполне уважаемый человек. Ламберт-Херри Якобе из Голландии, директор Музея Лукаса ван Остреа. Специально приехал в Россию, я просто не мог его отфутболить.

Ну конечно, именно его статью я читала в “Вестнике”. Ламберт-Херри Якобе, самый крупный специалист по творчеству Лукаса Устрицы, цепной пес его единственной картины в Нидерландах. Я вспомнила круглые очки и постную вегетарианскую физиономию Ламберта-Херри, и в моем несколько люмпенизированном сознании он соединился с Иосифом Семеновичем Гольтманом. Почему же все исследователи так похожи друг на друга?

…Через полчаса мы уже были в реставрационной мастерской Бергмана. Ванька встретил нас у порога и приложил палец к губам.

— Ты чего? — удивился Снегирь.

— Пойдем на кухню… Не будем мешать ему созерцать, — Ванька увлек нас в отстойник без единого окна, который только при наличии большой доли воображения можно было бы назвать кухней. В углу, на грубо сколоченных козлах стояла электрическая плитка, а пол был усеян пакетами из-под китайской лапши.

— Третий час сидит, — сообщил нам Ванька. — Смотрит не отрываясь. Я уже беспокоиться начал, как бы не умер.

— Пойдем проверим, — предложила я.

— Не нужно… — начал было Ванька, но остановить меня было уже невозможно. Я слишком хорошо знала, как действует картина на некоторых, особо впечатлительных людей.

Ламберт-Херри сидел на стуле против “Всадников”, сложив руки на коленях.

И совсем не был похож на свою фотографию в “Вестнике”. Нет, черты лица были теми, но живого Лам-берта-Херри сжирал какой-то внутренний огонь. Да и сам он казался лишь необязательным придатком к глазам. Глаза — вот что было главное в Херри-Ламберте. Никогда еще я не видела таких фанатично горящих глаз.

Чтобы хоть как-то привлечь его внимание, я уронила книгу В. В. Филатова “Реставрация настенной масляной живописи”, которая лежала тут же, на журнальном столике.

Никакой реакции. Ламберт-Херри даже не шелохнулся.

Тогда, осмелев, я подошла к нему и несколько раз щелкнула пальцами у него над ухом. Тот же эффект. Глаза, сообразила я, фанатично горящие глаза, вот на что надо воздействовать. И провела ладонью у него перед лицом. Это возымело действие. Ламберт-Херри Якобе вздрогнул и воззрился на меня.

— Good day, — поздоровалась я.

— Divine painting [15]!, — едва шевеля губами, произнес он.

Это был совершенно неподъемный для меня английский, так что для дальнейших разговоров нужно привлекать Бергмана, который вполне сносно болтает и в состоянии отличить бук от пляжа[16]. Пока Ванька вел светскую беседу с Ламбертом-Херри, я не отрываясь смотрела на него. Стерильное, лишенное всяких пороков лицо, как будто взятое напрокат из обожаемого им пятнадцатого века. Волосы, слишком темные для голландца, и кожа — слишком светлая. И глаза…

Тебя можно полюбить за одни глаза, взрослый мальчик, Херри-бой, жаль только, что они не видят ничего, кроме Лукаса Устрицы. Так, пожалуй, я и буду звать тебя, — Херри-бой.

Что-то в разговоре с ним, должно быть, взволновало Ваньку, во всяком случае, он отвел нас в сторону и жарко зашептал:

— Парень не совсем уверен, но говорит, что это скорее всего левая створка триптиха. А центральная доска находится у него, в музее, в Мертвом городе Остреа…

— Мертвый город, мертвый город… Мне все говорят о мертвом городе! Что это такое? — спросила я.

— Его не существует с 1499 года, когда произошло крупнейшее наводнение. Мертвый город — место, где Лукаса Устрицу последний раз видели живым. Он проработал там около года и, судя по всему, погиб вместе с остальными жителями во время наводнения. Во всяком случае, после 1499-го сведений об Устрице не существует. А картина, которая хранится в Мертвом городе, — одна из последних его вещей. Если не последняя.

— Мило, — только и смогла выговорить я. — Что еще он тебе рассказал?

— В основном причитал. Он понимает, что “Всадники” стоят баснословные деньги, но истина в искусстве всегда стоит дороже. Если бы их нынешний владелец, — Ванька кивнул на Снегиря, — проявил бы жест доброй воли… Если бы…

— Он что, хочет, чтобы мы подарили ему картину? И снабдили ее дарственной надписью? — Снегирь иронически хмыкнул и метнул уничижительный взгляд на голландца.

— Не совсем так… Он готов выложить определенную сумму. Конечно, она будет значительно ниже рыночной… Своих денег он не имеет, но существует фонд Остреа.

— Сколько? — тоном нижегородского купчика спросил Снегирь. — Сколько реально он может предложить сейчас?

Ванька подошел к голландцу и о чем-то деликатно прошептал ему на ухо. Лицо Херри-боя исказила мука; очевидно, сумма, которой он располагал, была смехотворной.

— Триста тысяч долларов. Фонд может собрать их в течение полугода. Есть еще надежда на добровольные пожертвования.

— Дохлый номер, — Снегирь демонстративно потянулся. — Скажи ему, что это несерьезно. И несолидно по меньшей мере.

— Сам и скажи, — неожиданно окрысился Ванька. Судя по всему, он был на стороне Херри-боя.

— Миллион и сразу. Плюс некоторая сумма за национальный престиж, — потерявший чувство реальности Снегирь был непримирим. — Картинка того стоит.

Голландец, втянув голову в плечи, ожидал нашего приговора. Он был таким трогательным, что я решила подсластить пилюлю:

— Ты можешь намекнуть, что мы ждем его на аукционе. Что, возможно, ему повезет, — бедняжка Херри-бой, у тебя нет никаких шансов.

Херри-бой и сам понимал это. Когда Ванька перевел ему пожелание владельца, он судорожно сомкнул и разомкнул губы. И снова уставился на картину. Только она интересовала его. Не отрывая взгляда от “Всадников”, он попросил сфотографировать картину.

— Это можно. Скажи, что мы нарушаем правила, но ради высокого голландского гостя и крупного специалиста….

Крупный специалист метнулся в предбанник Ванькиной мастерской и приволок огромную сумку с аппаратурой. Полчаса ушло на то, чтобы установить крошечные софиты, сама же съемка заняла больше часа.

Херри-бой никак не мог расстаться с картиной, это было видно невооруженным глазом. Сфотографировав ее во всех ракурсах, он приступил к съемкам деталей, он как будто раздевал ее и снова одевал. Похоже, что именно она становилась лицом молельного дома Лукаса ван Остреа.

— Не нравится мне этот голландец, — сказал Снегирь, от скуки выдувший уже три кружки чая и подкрепившийся китайской лапшой. — Бродит вокруг картины, как хохол вокруг сала. Как бы не спер…

Я тотчас же усовестила Лавруху: я понимала интерес к “Всадникам” несчастного Херри-боя. Он был помешан на Лукасе ван Остреа, ничем другим его патологическую тягу к доске объяснить было невозможно. Странно, что он до сих пор жив.

Мобилизовав свой английский, я решилась спросить о странностях, которые несут в себе картины Лукаса.

— Скажите, Херри, я могу называть вас Херри?.. Скажите, Херри, правда ли, что картины Устрицы мстят людям, ими обладающим? Влюбляют их в себя и доводят до смерти?

— О, это всего лишь легенда, милая Катрин, всего лишь легенда… Но в его вещи люди действительно влюбляются, самым мистическим образом, — влюбляются в то, чего нет даже на полотне… Это правда. В этом смысле Лукас ван Остреа самый эротический художник в истории. В его картинах, тех немногих, что дошли до нас, живописуется зло. А зло всегда эротично.

Зло всегда эротично.

Не в бровь, а в глаз, Херри-бой. Фартовый вор, подонок и ублюдок Быкадоров был очень эротичен.

…Нам удалось выдавить Херри-боя из мастерской только через три часа. Он цеплялся за поводы и предметы, уделил даже некоторое внимание реставраторской деятельности Бергмана — и только потому, что ему не хотелось расставаться с картиной. В том, что он останется в Питере до аукциона, я не сомневалась ни секунды.

* * *

Аукцион был назначен на одиннадцатое августа.

Эту дату я не забуду никогда. До сих пор картина не доставляла нам никаких неприятностей: смерть Аркадия Аркадьевича и последующая за ней смерть Быкадорова, а также временное помешательство младшего Гольтмана и булавочные уколы капитана Марича в расчет не шли. Мы провели со “Всадниками” больше месяца и за это время не заметили никаких отклонений — ни в здоровье, ни в психике.

За несколько дней до начала аукциона, когда “Всадники” были благополучно помещены в хранилище одного из банков, обстановка начала накаляться. Снегиря, как владельца картины, осаждала толпа желающих провести предварительные переговоры о покупке: засланные казачки обрывали телефоны и толпились у дверей галереи. Я выслушала в свой адрес такое количество комплиментов, какого, наверное, не удостаивались покойные Мэрилин Монро, Жаклин Кеннеди и принцесса Диана, вместе взятые. Снегирь надоумил меня эти комплименты записывать и присуждать недельный приз самым изощренным из них. Но и я, и вошедший в роль хозяина Снегирь были непреклонны: встретимся на аукционе, господа хорошие. Несколько дней я провела с Херри-боем. Он оказался неважным собеседником: о чем бы ни говорили, беседа непременно сползала к Лукасу Устрице. Красоты Петербурга совсем не тронули его. Оживление вызвал лишь ничем не примечательный замызганный домишко с башней на углу Пятнадцатой линии и Малого проспекта. Он напомнил милый сердцу Херри-боя дом в Мертвом городе Остреа, только этажность не совпадала. В такой же башне, на втором этаже рыбной лавки, по преданию, снимал комнаты под мастерские Лукас ван Остреа. Взволнованный Херри-бой отирался вокруг него полчаса, пока я, не без удовольствия, сообщила голландцу, что до революции под изящной башенкой располагался публичный дом.

Херри-бой страшно покраснел: было видно, что никаких дел с женщинами он не имеет — даже с публичными.

Кроме того, Херри-бой оказался довольно прижимист, самое большее, что я могла из него выдоить — посещение “Макдоналдса” с обязательной лекцией к кока-коле. Лекция была прочитана в свойственной Херри-бою заунывно-патетической манере и сводилась к тому, что картины должны жить в странах, в которых были написаны. Только так можно сохранить экологию этих стран. Так и не дождавшись от Херри-боя обещанного чизбургера, я посоветовала ему обратиться с такой революционной идеей в местное отделение “Гринписа”.

А за три дня до аукциона появился человек, который заставил меня напрочь забыть и о Херри-бое, и о “Всадниках”, и обо всем остальном.

Человека звали Алексей Титов.

Он подъехал к галерее на роскошном представительском “Мерседесе” с двумя джипами охраны. Я даже струхнула, когда дюжие молодчики оккупировали галерею. Но вместо слов: “Это ограбление. Всем лечь на пол”, их главарь, низкорослый сухонький азиат, произнес тривиальное: “Добрый день”. После этого появился сам Алексей Титов, милый молодой человек с лицом проектировщика финансовых пирамид. И тем не менее это лицо показалось мне смутно знакомым.

— Добрый день, — продублировал он свою собственную охрану. — Где она?

— Кто? — опешила я.

— Картина, которую вы продаете. Говорят, она стоит бешеных денег.

— Таких бешеных, что ни один противостолбнячный укол вам не поможет, — я терпеть не могла финансовые пирамиды, моя родная тетка пала их жертвой перед самой смертью.

Милый молодой человек посмотрел на меня с одобрением.

— А вы забавная штучка, как я посмотрю, — сыто хохотнул он. — Давайте знакомиться. Меня зовут Алексей Титов. Вам что-нибудь говорит это имя?

— Космонавт, что ли?

— Космонавта звали Герман, — терпеливо пояснил Титов. — А меня зовут Алексей Алексеевич. Хочу купить у вас картину.

— Аукцион будет через два дня.

— Никаких аукционов. Беру не глядя.

— Вы коллекционер? — это был праздный вопрос: даже пуговицы на пиджаке выдавали в нем нувориша, поднявшегося в 1991 году на поставках цитрусовых.

— Возможно.

Все ясно, если ты что-то и коллекционируешь, так это не праведные денежки и заказы на устранение конкурентов.

— Боюсь, наша картина вам не по карману, — подначила я Титова, не подозревая, что наношу ему личное оскорбление.

— Сколько?

— Миллион двести долларов, — зажмурившись, выпалила я: Лавруха бы мной гордился.

— Вам чек или наличные? — осведомился чертов нувориш.

— Миллион двести — это начальная цена. Возможно, кто-то предложит больше.

— А вы сами что предложите?

— Могу предложить кофе, — ляпнула я. — Растворимый.

— Валяйте растворимый, — он посмотрел на меня с интересом.

Этот интерес касался меня самой — моих рыжих волос, Жекиного асексуального костюмчика, с которым я почти сроднилась, и туфель на шпильках, нестерпимо натиравших ноги.

— Как вас зовут? — наконец-то удосужился поинтересоваться он.

— Екатерина Мстиславовна.

— Отчество, я думаю, мы опустим. А все остальное меня устраивает. Что вы делаете сегодня вечером?

— Ничего не выйдет. Картина не продается до аукциона, — опыт последних дней подсказывал мне: держи глухую оборону, даже если твои псевдовоздыхатели и охотники за картиной по совместительству предложат тебе недельный тур на Мартинику.

— Оставим картину, — в голосе Титова проскочили нотки нетерпения. — Что вы делаете сегодня вечером?

— Хотите предложить мне казино? Или ночной клуб со стрип-шоу?

— Сегодня в Капелле грузинские духовные песнопения. Не составите компанию?

Я прикусила язык: неудачный пассаж о стрип-шоу показал, что дешевкой выгляжу я, а не он. Так ничего и не ответив на его приглашение, я отправилась в кабинет, повернула ключ в замке и уставилась на себя в зеркало.

Я не проделывала подобного со времен Быкадорова.

Вернувшись в зал с подносом, я уселась против молодого человека, даже не одернув юбку.

Я не проделывала подобного со времен Быкадорова.

— Так как? — снова спросил у меня Алексей Алексеевич Титов, шумно прихлебнув эрзац из чашки. — Или грузинские духовные песнопения вас не вдохновляют?

— Не знаю, — искренне призналась я.

— Ансамбль “Рустави” и Смешанный хор Сионского кафедрального патриаршего собора. Кофе у вас отвратительный. Настоящая бурда.

Его безразлично-оскорбительный тон задел меня. Я была мелкой сошкой в дешевеньком костюмчике, а он — хозяином жизни с полным боекомплектом охраны. И ему было плевать, где именно залезть под юбку понравившейся ему случайной женщины: в ночном клубе или в Сионском кафедральном патриаршем соборе.

— А вы, смотрю я, потомственный дворянин. И ваши предки владели собственной яхтой уже во времена всемирного потопа.

— Возможно. О вас такого не скажешь.

Конечно, я была не только мелкой сошкой, но и строптивой владелицей второсортной галерейки, запруженной керамическими козлами. Лишь благодаря фантастическому стечению обстоятельств строптивая владелица оказалась причастной к сотням тысяч долларов. И она сделала то, что обычно проделывал Пупик, если ему что-то не нравилось. Пупий Саллюстий Муциан гадил в ботинки. Я такой счастливой возможности была лишена напрочь и потому плеснула остывший кофе прямо в холеную морду Алексея Алексеевича Титова. Дюжие молодчики из охраны схватились за полы пиджаков, но Титов властным жестом пресек их служебное рвение. Он с достоинством вынул из кармана носовой платок, протер им лицо и непоправимо испорченную сорочку. И, не говоря ни слова, поднялся со стула.

— Кофе действительно отвратительный. Настоящая бурда, — бросила я вслед ему и наконец-то одернула юбку.

Пошел ты!..

На пороге Алексей Алексеевич остановился, повернулся ко мне и обезоруживающе улыбнулся.

— Жду вас без пяти семь у Капеллы.

…Остаток рабочего дня я провела в библиотеке имени Л.Н. Толстого на Шестой линии. Проштудировав годовые подписки “Коммерсанта”, “Делового Петербурга”, а также — на всякий случай — некоторые криминальные издания и газету “Вне закона”, я оказалась подкована на все четыре конечности. И теперь знала об Алексее Алексеевиче Титове гораздо больше, чем любая из его девочек по вызову, не говоря уже о стационарных любовницах.

Он владел крупнейшей топливной компанией в регионе, разветвленной сетью бензоколонок и не менее разветвленной сетью супермаркетов. О таких мелочах, как ресторан и два казино, даже неловко было упоминать.

На все руки от скуки. И швец, и жнец, и на дуде игрец. Интересно, сколько он платит за ночь?

Ни в какую Капеллу я идти не собиралась, но самым необъяснимым для себя образом ровно без пяти семь уже торчала у входа в Капеллу. Ждать не пришлось: Алексей Алексеевич Титов оказался пунктуальным человеком.

Ко мне подошел все тот же азиат из его охраны и, почтительно склонив голову, предложил следовать за ним.

— Какой у вас пояс? — спросила я. Азиат, надменный, как лорд Адмиралтейства, непонимающе уставился на меня.

— Карате или айкидо? А может быть, борьба сумо?..

Так ничего и не ответив, азиат провел меня в переполненный зал.

Алексей Алексеевич уже поджидал меня, демократично устроившись в пятом ряду. Охрана маячила тут же — справа и слева, спереди и сзади — с выражением профессиональной скуки на лицах. Я плюхнулась в кресло по левую руку от Титова. Кресло по правую занимала какая-то старая грымза.

— Здравствуйте, Катя! — приветливо поздоровался Титов, обнажив два ряда великолепных фарфоровых зубов

— Здравствуйте, — ничего более оригинального я придумать не могла.

— Познакомьтесь, это моя мама, Агнесса Львовна.

Грымза повернулась ко мне и протянула сухую лапку, унизанную бриллиантами. Теперь я поняла, почему лицо Титова показалось мне смутно знакомым: он был похож на свою мать.

А уж забыть ее физиономию, растиражированную телевидением и прочими, весьма достойными средствами массовой информации, было невозможно.

Агнесса Львовна Стуруа, известная правозащитница и член Хельсинкской группы, активный участник общества “Мемориал”. Более нелепого альянса, чем мать и сын, капиталист и бессребреница, и придумать было невозможно. Я едва удержалась от улыбки, но протянутую мне лапку все же пожала. Агнесса прошипела что-то вроде “Очень приятно”, обнажив такие же фарфоровые, как и у сына, зубы. Ей совсем не было приятно, в гробу она меня видела, очередную шлюшонку ее любвеобильного Лешика, но положение обязывает.

— Вы поклонница духовной музыки? — светски спросила Агнесса.

— Предпочитаю трэш, хип-хоп и техно, — ответила я. — Вы позволите программку, Алексей Алексеевич?..

Уткнувшись в программку (“регент Этери Коходзе, молитву читает Джони Джанджалашвили”), я исподтишка наблюдала за известной правозащитницей. Лицо ее, унавоженное дорогой косметикой; лицо, потрепанное классовыми боями .с агентами КГБ и ночными попойками с агентами ЦРУ, являло собой настоящее произведение искусства. Лукас ван Остреа остался бы доволен такой натурщицей. В его полотнах она заняла бы достойное место старухи, напялившей на себя маску молодой женщины.

Персонификация Лжи, сказал бы младший Гольтман, специалист по сюжетам и символам.

Все первое отделение я не могла сосредоточиться на грузинских духовных песнопениях: мне мешали волны скрытой ненависти, идущие от Агнессы, и тупые затылки охраны, окружавшие меня со всех сторон. Поэтому последнюю вещь перед антрактом — “Рождество твое нетленно есть, Дево”, я восприняла с энтузиазмом. Интересно, чем займет меня в коротком перерыве Алексей Алексеевич?

В антракте мы просочились в буфет, часть которого была предварительно оцеплена охраной Титова. Он заказал шампанское и пирожные. Я тотчас же принялась пожирать их.

— Ну как? — спросил Алексей Алексеевич, с умилением наблюдая за мной.

— Вы всегда знакомите всех своих шлюх с мамой? — спросила я, заталкивая в рот остатки крема.

— А вы думаете, что вы шлюха?

— Это вы так думаете.

— С чего вы взяли? — он даже не нашелся, что ответить.

— Ну как же, приперлась сюда, а ведь могла не приходить. Если бы мне, после десяти минут знакомства, предложил подобный культпоход какой-нибудь кровельщик из жека, я послала бы его подальше.

— А меня?

— Вас не послала, как видите. Более того, нахожу вас очень сексуальным.

— Правда?

— Большие деньги всегда сексуальны, — продолжала вовсю откровенничать я.

Пока он соображал, что же мне ответить на такие убийственные откровения, к нам присоединилась Агнесса Львовна.

— Вот, купила диски, — сказала она, мгновенно оценив мизансцену: богатый простак и коварная соблазнительница. — Вам понравился “Тропарь святым апостолам”, милочка?

— Я ничего не понимаю в духовной музыке. Должно быть, это действительно красиво. Хотя и несколько однообразно.

Я залпом осушила свой бокал и подмигнула Агнессе.

— Скучаете по Советской власти, Агнесса Львовна? Агнесса поджала свои неистовые, стертые многочисленными шпионскими поцелуями, губы.

— Буду ждать тебя в зале, — сказала она сыну и в сопровождении двоих охранников направилась в зал. Мне было отказано в праве на существование.

— Ты не очень-то вежлива с моей матерью, — заметил Титов.

— Ненавижу правозащитников, — совершенно искренне ответила я. — А также американский империализм, НАТО и бомбежки Сербии. И еще ненавижу, когда меня называют милочкой.

Изложив свои программные тезисы, я уставилась на Титова. Если он проглотит и это…

Он проглотил.

— Еще шампанского? — спросил Титов, игнорируя третий звонок.

— Пожалуй.

— Знаешь, что? Поехали в ресторан.

— К цыганам?

— Что-то вроде того.

— А как же церковные хоралы?

— Ты права, — в глазах Титова явственно прочитывалось желание обладать рыжей хамкой здесь и сейчас. — Это несколько однообразно.

И к тому же — присутствие страстотерпицы-мамаши, которая явно мешает тебе углубиться в изучение моего тела.

Титов подозвал охрану, как подзывают породистых собак: сухим пощелкиванием пальцами. Он что-то шепнул на ухо своему азиату. Тот коротко кивнул и исчез из поля зрения.

— Ну что, едем?

— Раз уж я пришла в Капеллу, то от ресторана не откажусь. Оттянемся по полной программе, — я с трудом удержалась от циничного “деньги вперед”.

Бедная Агнесса Львовна!

Мы вышли из Капеллы в сумерки, еще дышащие дневным зноем. Телохранители вполне профессионально придерживали нас, пока азиат не обшарил глазами прилегающую к Капелле площадь и не проверил представительский “Мерседес” Титова.

— Бедный ты, бедный, — сказала я Титову. — Не хотела бы я быть твоей женой. Каждый раз трястись перед банальной посадкой в автомобиль…

— Я пока не предлагаю тебе быть моей женой. Какую кухню ты предпочитаешь?

— Мне все равно. Я же не жрать с тобой еду!

— Правда? — Титов озадачился. — А что тогда?

— Оттянуться по полной программе.

— Интересно, каким образом?

— Посмотрим.

За моей спиной маячил призрак “Всадников Апокалипсиса”, и я была совсем не намерена оставлять хоть какие-то козыри в руках бензинового короля. Я портила ему всю игру, я шла не с тех карт, ловчила и откровенно подменяла масти. Стандартный план ухаживания рассыпался на глазах, и у Титова не было времени, чтобы придумать новый. Если он окучивает меня, чтобы заполучить “Всадников”, то ничего у него не получится.

Наконец все прилегающее (оно же простреливаемое) пространство было изучено юрким азиатом, и мы забрались в “Мерседес”. Я никогда не была ни валютной проституткой, ни бизнес-леди, и мой опыт ограничивался лишь работягами-“Жигулями”, подержанным “Опель-Кадетом” да снегиревским “Москвичом”. Только раз я прокатилась на “Шкоде” одного приятеля и посчитала это верхом блаженства.

И вот теперь “Мерседес” представительского класса, шикарная вещь, будет о чем рассказать Лаврухе и Пупику.

Совсем забыла, что через два дня я получу свои деньжата и смогу купить такой же “Мерседес”. И небольшой особнячок в районе Крестовского острова.

Я улыбнулась своим мыслям и Алексею Титову заодно.

…Ресторан назывался “Анаис”, и швейцар у входа распахнул перед нами дверь с истинно французской галантностью.

— Ваша частная собственность? — небрежно спросила я у Титова.

— Нет. Я не ужинаю в своем ресторане.

Достойный ответ. Алексей Алексеевич Титов, несмотря на свое богатство, нравился мне все больше и больше. Да что там говорить, к концу вечера я почувствовала легкое покалывание в пальцах. Первый признак влюбленности. Он и сам почувствовал это.

— Ну что, — спросил он, поднимая бокал с вином. — Больше не испытываете ко мне классовой ненависти?

— Счастливо излечилась.

В ресторане мы снова перешли на “вы”, это больше соответствовало свечам, неспешной перемене блюд и интимному полумраку.

Он накрыл мою руку своей, и тут я вдруг подумала о до сих пор не всплывавшем настоящем хозяине картины из деревни Лялицы.

Лялицы. Вот что было нашим с Лаврухой упущением. Мы пробили все возможные каналы, пытаясь установить принадлежность картины, и не позаботились только о друге Аркадия Аркадьевича Гольтмана. Он может возникнуть в самый последний момент и предъявить права на картину. От этой мысли у меня похолодел затылок.

— Что с вами, Катя? — встревоженно спросил Титов.

— Мне нужно позвонить.

— Так срочно? — ему явно не хотелось выпускать мою руку.

— Один-единственный деловой звонок.

— В двенадцать часов ночи?

— Я же имею дело с богемой, — пора напомнить ему, что, кроме всего прочего, я являюсь владелицей галереи.

Титов достал из кармана сотовый и протянул его мне.

— Нет. Мне не хотелось бы… Это конфиденциальный разговор.

— По поводу картины? — неожиданно холодно спросил Титов.

И сразу разонравился мне. Я была лишь средством, целью оставались “Всадники Апокалипсиса”.

— Именно по поводу картины.

— Надеюсь, вы замолвите за меня словечко? — сразу же сменив тактику и сладко улыбнувшись, спросил Титов.

Я положила локти на стол: классовая ненависть вспыхнула с новой силой.

— Зубки не на Ломоносовском фарфоровом заводе делали? — спросила я.

— Нет.

— Вот что, Алексей Алексеевич, давайте условимся. Если вы так уж фанатично хотите обладать картиной, то роете не в том направлении. Вряд ли я смогу вам пригодиться. Картина уже выставлена на аукцион. Я ничего не могу сделать в обход хозяина. Теперь все решают только деньги.

— Сколько комиссионных вы должны получить в случае продажи?

— Думаю, это не ваше дело.

— Я дам вдвое больше, если поможете мне заполучить ее.

"Заполучить” было очень точным словом. Титов не смыслил в коллекционировании ни уха ни рыла, вряд ли он даже знал о наличии в истории голландской живописи такого художника, как Лукас ван Остреа. А его треп о миллионе долларов наличными был обыкновенным блефом: даже преуспевающему бизнесмену не так просто вытащить из кармана (или из производства) такую сумму. Но почему он так домогается “Всадников”?

— Говорят, что это створка триптиха, — он внимательно посмотрел на меня. — Это правда?

— Допустим.

— А еще говорят, что женщина, изображенная на ней, — копия вы. Это правда?

Я едва не упала со стула: из инстинкта самосохранения мы делали упор на “Всадников”, по возможности замалчивая Деву Марию. Фотографии картины нигде не публиковали а цельное представление о доске имели только несколько специалистов-экспертов.

— Откуда вы знаете?

— Агентурные данные. Это правда, что вы похожи?

— Слухи сильно преувеличены. По лицу Титова пробежала едва заметная тень разочарования.

— Зачем вам картина, Алексей? — спросила я. — Вы ведь не коллекционер.

— Собираюсь им стать.

Ну конечно, в богатых домах это считается хорошим тоном.

— Знаете, что я вам посоветую? Если у вас так много лишних денег, начните с Ван Гога. Семьдесят восемь миллионов за вариант “Подсолнухов”, как вам?

— Никак, — честно признался Титов.

— Не любитель Ван Гога?

— Говорят, что это очень редкая вещь. Что этот художник оставил после себя три картины. А эта — четвертая.

— Вы вообще когда-нибудь слыхали о Лукасе ван Остреа? — Мой тон стал подозрительно похож на тон Херри-боя.

— В общих чертах.

Ничего ты не слышал вплоть до последнего благословенного августа. Это и ежу понятно.

— Он не слишком ценится на рынке, — продолжала запугивать я бензинового короля.

— А почему же за него так много просят?

— Редкая вещь. Ни одной из картин Остреа нет в частной коллекции, — тут я снова вспомнила деревню Лялицы.

— Вот видите! Ни одной, — Титов удовлетворенно откинулся на стуле.

Теперь я увидела его насквозь: печень, разъеденная циррозом честолюбия; легкие, отягощенные кавернами амбиций; и сердце, качающее спесь по венам. Ему необходимо обладать редкой вещью, чтобы утвердиться в собственных глазах. И в глазах всех окружающих тоже. Представительский “Мерседес” есть у каждого второго, любовница-фотомодель — у каждого первого, а вот картина, которой никогда не было в частной коллекции… Я представила себе загородный дом Титова — где-нибудь в освежеванном нуворишами Репине. Или Комарове. Он поставит “Всадников” на каминную полку, между какими-нибудь породистыми пастухом и пастушкой из фарфора. По средам “Всадников” будет протирать от пыли домработница, а по пятницам Алексей Алексеевич Титов займется приемом зарубежных деловых партнеров: “I hope you will fill at home with us”.

Они выпьют баккарди и уставятся в картину. Это очень редкая вещь, скажет Алексей Алексеевич, единственная вещь голландского художника Лукаса ван Остреа, находящаяся в частной коллекции. С таким человеком стоит иметь дело, подумают деловые партнеры, это солидный человек. Это человек, не лишенный вкуса. Это богатый человек, верящий в стабильность: только в стабильных обществах люди вкладывают в картины большие деньги. Так подумают его партнеры. И подпишут с ним соглашение о намерениях.

А потом приедут его приятели. Они выпьют водки, и Леха Титов небрежно скажет им, что отвалил за картину миллион баксов. Сумасшедший мужик, подумают его приятели, но до чего широкая душа!.. В России любят широкие души…

Я хоть сейчас бы отдала картину идиоту-подвижнику Херри-бою, но нам нужны деньги. Очень нужны. И мне, и Жеке, и двойняшкам, и Лаврухе…

Лавруха.

Я немедленно должна позвонить ему, не хватало, чтобы неучтенные нами Лялицы всплыли в самый последний момент.

— Вы не слушаете, — вернул меня к действительности голос Титова.

— Я все уже выслушала, — я поднялась из-за стола. — Простите, мне нужно позвонить.

Я воспользовалась телефоном, любезно предоставленным мне метрдотелем. Набрав номер Лаврухиной мастерской, я принялась считать звонки. Лавруха снял трубку на седьмой.

— Ну что ты за человек, Кэт? Мешаешь человеку спать и видеть сны.

— Лавруха, — выдохнула я в трубку. — Лялицы!

— А что — Лялицы?

— Я еду туда.

— С ума сошла! — Лавруха сразу проснулся. — Что за блажь?

— А вдруг он объявится в Питере, этот публицист? Или узнает об аукционе из газет? И предъявит задокументированные права? И расскажет, что картина была подарена коллекционеру Гольтману? Нас же посадят… — тут я понизила голос. — За соучастие в краже. И сокрытие улик от следствия…

— Ты вообще где находишься?

— В ресторане…

— Эти мысли тебе печеночный паштет навеял, что ли?

— Японские рыбные лепешки, — огрызнулась я.

— Тогда понятно. Не жри на ночь, сколько раз тебя предупреждал. И вообще, с каких пирогов должен объявиться этот чертов публицист? — продолжил гастрономическую тему Лавруха.

— Мало ли…

— Во-первых, какую картину он подарил Гольтману?

— Нашу…

— Какую из двух? У нас же две картины, не забывай. Левая створка триптиха. И продаем мы не твоего двойника, а “Всадников Апокалипсиса”. А о “Всадниках” никто и понятия не имел до этого лета. Усекла? А если ты отправишься в Лялицы и начнешь устраивать там дознание… Мне продолжить?

Яснее ясного. Сонный Лавруха оказался гораздо прозорливее меня. Я даже рассмеялась: нужно же быть такой дурой! Со “Всадниками” нам ничто не угрожает, потому что их просто не существовало в природе до июля месяца. В который раз я умилилась расположению звезд над нашими преступными головами.

— Ну, что ты замолчала? — недовольно спросил у меня Лавруха.

— Пребываю в немом восхищении. Ты прав, Снегирь. Никакой горячки я пороть не буду.

— Вот и умница, Кэт. Кстати, с кем это ты заседаешь в ресторане? Уж не голландец ли расщедрился?

— Да нет. Наш с тобой соотечественник.

— Ну-ну… Ладно, без любви не давай. Пока.

Лавруха отключился, а я еще несколько минут простояла возле телефона. А затем, поблагодарив метрдотеля, вышла на улицу и глубоко вдохнула ночной воздух. И снова услышала дальние глухие раскаты грома. Странные шутки шутит природа: гром без грозы и дождя, аномально жаркое лето, возникшая из небытия картина… В этом городе возможно все, что угодно. Ни в одном другом месте ничего подобного случиться не может.

Вывеска ресторана “Анаис” все еще подмигивала мне неоном, а за столиком все еще сидел Алексей Алексеевич Титов. Меня он больше не увидит, во всяком случае, до аукциона. Агнесса Львовна и представительский “Мерседес” злорадно помахали мне ручкой.

Я перешла на другую сторону улицы, юркнула в подворотню и спустя несколько минут уже стояла на набережной Фонтанки. Где-то далеко, над Невским, болталось светлое от огней, почти предрассветное небо, а здесь, у Фонтанки, было темно и тихо. Так же темно и тихо, как в моей душе. Она плыла сейчас в почти невидимой воде, преломляясь и обретая самые неожиданные очертания. Да, именно так, эти отражения и преломления собственной души пугали меня. За какой-то месяц я понаделала массу мелких и крупных подлостей и при этом чувствовала себя прекрасно. Но кто сказал, что добро есть норма, а зло — аномалия?

Зло всегда эротично, вспомнила я асексуального Ламберта-Херри Якобса.

Если это правда, то скоро я заблистаю на обложках “Плейбоя”.

Эта мысль так понравилась мне, что я рассмеялась, нашарила на парапете маленький камешек и швырнула его в реку. Жаль, что поблизости нет спуска, а то я бы спустилась к воде и с удовольствием поболтала бы в ней ногами. Послезавтра, нет, уже завтра, будет аукцион, “Всадники” обретут нового хозяина, а мы — свободу…

— О чем задумались? — раздался за моей спиной вкрадчивый голос.

Я обернулась. Так и есть, Алексей Алексеевич Титов собственной персоной.

— Прелестный городишко Санкт-Петербург, — я была вовсе не расположена продолжать знакомство.

— Неплохой. Почему вы ушли?

— Мне надоела ваша мышиная возня вокруг картины. По-моему, вы получили от меня исчерпывающую информацию. А я оттянулась по полной программе.

— Только за ужин не заплатили, — он все-таки не удержался от укола.

— Кому?

— Мне.

— Пришлите счет на галерею.

Я наконец-то отклеилась от парапета и двинулась в сторону Невского. Алексей Алексеевич последовал за мной. В полном молчании мы прошли несколько кварталов и оказались на площади Ломоносова.

Завидев вдали машину, я подняла руку.

Титов посчитал это достаточным поводом, чтобы возобновить разговор.

— Зачем? Я сам подвезу вас…

— Обойдусь, — бросила я, но руку все же опустила.

— Мне не трудно.

Чего уж трудного: за нашими спинами маячила вереница джипов и намозоливший мне глаза “Мерседес”.

— Я предпочитаю передвигаться без эскорта.

Титов воспринял это как руководство к действию. Он подошел к телохранителям, что-то сказал им, и спустя минуту джипы развернулись и отбыли в неизвестном направлении. Титов приветливо распахнул дверцу, и я, проклиная себя за слабость к красивой жизни, снова устроилась на сиденье.

— Куда? — спросил у меня Титов.

— На Васильевский. Пятнадцатая линия.

Азиат, сидящий за рулем, настороженно ухмыльнулся. Я сразу же заметила эту его ухмылочку — такую же узкую, как и глаза. Он никому не верил, даже львы на Банковском мостике и памятник Барклаю-де-Толли у Казанского были у него на подозрении. В конце улицы снова появились джипы: теперь они следовали за нами, постепенно сокращая расстояние.

— Не многовато ли охраны?

— Не многовато. На меня уже было два покушения, — в голосе Титова вдруг прозвучала нелепая мальчишеская гордость за себя, такого рискованного мужика. — А хочется дожить, по крайней мере, до чемпионата мира по хоккею.

— А потом?

— А потом — до Олимпийских игр… Зимних.

— А потом?

— А потом — до летних.

…Через десять минут вся кавалькада остановилась около моего дома на Пятнадцатой линии. Я сдержанно поблагодарила Титова и вылезла из машины. И снова он последовал за мной. А азиат последовал за ним. Втроем мы подошли к ночному ларьку, где я под бдительными взглядами своих спутников взяла себе бутылку пива. Это дополнило мой образ: пиво — развлечение для бедных.

— Ну, всего доброго, Алексей Алексеевич, — сказала я. — Все еще не передумали покупать картину?

— Нет. Вы не пригласите меня на чашечку кофе? — урок, преподанный ему в галерее, видимо, впрок не пошел.

— Вы же знаете. У меня только растворимый, — я отхлебнула из бутылки и прищурилась.

— Обещаю!.. — он молитвенно сложил руки на груди.

— Черт с вами, пойдемте. Только учтите, что лифт не работает, а я живу на шестом этаже.

Даже это не испугало Алексея Алексеевича. Он мужественно потащился за мной. И начал приставать уже на площадке между-третьим и четвертым этажами.

— Зачем вы это делаете? — искренне удивилась я. — Вам что, своих женщин не хватает?

— Вы мне нравитесь, Катя, Вы забавная.

То ли освещение на площадке было недостаточным, то ли пиво слишком быстро ударило мне в голову, но Алексей Алексеевич вдруг снова показался мне милым мальчишкой. Почему бы и нет, сказала я сама себе. Я — забавная, рыжая и удачливая, почему я не могу позволить себе…

И я позволила.

Я позволила, как только за нами захлопнулась входная дверь. Я позволила поцеловать себя и осторожно расстегнуть пуговицы на костюме. И — уже менее осторожно — пуговицы на блузке. И — совсем неосторожно — застежку от лифчика.

— Где у тебя кровать? — шепотом спросил Алексей.

— Я провожу… — ничего умнее этой фразы мне в голову не пришло.

— Я сам тебя провожу, — рассмеялся он, переступил с ноги на ногу, и мне вдруг показалось, что под подошвами его туфель что-то хрустнуло.

Уж не скорлупки ли от быкадоровских грецких орехов, в самом деле?..

…Я проснулась от того, что мне нечем было дышать.

Спящий Леха (ночью, между двумя поцелуями, он позволил называть себя именно так) навалился на меня всей тяжестью: даже во сне он не выпускал меня из рук и контролировал ситуацию. Осторожно высвободившись из его объятий и погладив Пупика, прикорнувшего на кресле, я босиком прошлепала к окну. Лехин “Мерседес” по-прежнему стоял на противоположной стороне улицы. Я представила, как костерит меня верный азиат, вынужденный коротать ночь в машине. Голодный и холодный телохранитель бензинового короля, тебе не повезло.

Наскоро соорудив несколько бутербродов и налив в маленький термос кофе, я отправилась вниз, чтобы подкормить цепную собаку и задобрить ее: дотлевающая за окном ночь была чудесной, и я надеялась, что впереди у меня будет еще не одна такая.

Через несколько минут я уже была на улице.

Азиат разгадывал кроссворды, когда я легонько стукнула в стекло.

— Вы оставили его одного? — вместо приветствия спросил он.

— Он спит. Не буду же я его будить, в самом деле. Не волнуйтесь, я заперла двери. Вот, возьмите, — я сунула ему сверток с бутербродами и термос.

Азиат еще больше нахмурился, но сверток взял. А потом, подумав, распахнул дверцу. Я уселась на переднее сиденье рядом с ним.

— Не устали? — спросила я.

— Ничего. Я привык.

Мне стало грустно. Но, с другой стороны, этого и следовало ожидать. Молодой свободный богатый мужчина может запросто взломать любую койку, как какой-нибудь медвежатник. И я, несчастная Красная Шапочка, не самый большой бриллиант в его короне.

— Как вас зовут?

— Жаик, — нехотя ответил он. — Ударение на первом слоге.

— Странное имя.

— Обыкновенное. Казахское.

— Правда, что на него покушались? На вашего хозяина?

Жаик посмотрел на меня, как на Мату Хари при исполнении. И ничего не ответил.

— Никогда не была в Казахстане, — разговаривать было решительно не о чем.

— Немного потеряли, — он снова уткнулся в кроссворд.

— Я пойду?

— Идите.

Когда я вернулась в квартиру, Леха уже бродил по ней, сонный, голый и восхитительно красивый. И жевал наскоро приготовленный бутерброд с колбасой.

— Где ты была? — накинулся он на меня. — Я чуть с ума не сошел, когда проснулся.

— Нигде. Относила еду твоему парню. Вот и все. Он посмотрел на меня с интересом.

— Зачем?

— Я подумала, что он голодный.

— Да? — Леха почесал переносицу. — Мне только сейчас пришло в голову… Он работает на меня уже три года. И я ни разу не видел, как он ест. И как спит — тоже.

— Он же телохранитель. А телохранители не должны есть и спать. Почему ты взял казаха? Толковых русских не нашлось?

— Его физиономия доставляет мне эстетическое удовольствие. Ты тоже доставляешь мне эстетическое удовольствие…

Последняя фраза разозлила меня. Ну конечно, мои абсолютно натуральные огненно-рыжие волосы, вот что доставляет ему эстетическое удовольствие. Редкая картина пятнадцатого века, телохранитель-казах, случайная любовница с рыжими волосами, а не какая-нибудь там пошлая блондинка или тривиальная брюнетка. Подобный экстерьер должен согревать его бензиновое сердце.

— При твоей любви к экзотике тебе нужно заниматься не топливом, а экспортом черного жемчуга. Или разводить крокодилов и опоссумов.

— Я учту, — серьезно сказал он, и через секунду на его руке пропищали часы.

— Мне пора, — вздохнул Леха. — Все было замечательно.

— Попутного ветра в горбатую спину, — напутствовала его я.

Все было замечательно, более обтекаемой фразы и придумать невозможно. Замечательно и бесплатно. Исчерпывающая информация о “Всадниках” получена, договориться со мной не удалось, но зато удалось со мной переспать. Не бог весть что, утешительный приз, не больше. Забирай свои вещички и проваливай.

— Ты сердишься? — невинным голосом спросил уже одетый Леха. — Ты жалеешь о том, что произошло?

— Нисколько не жалею. Я сама этого хотела.

— Ну, пока, — он поцеловал меня в лоб.

— Передавай привет мамочке.

— Обязательно.

Я проводила его до двери, на ходу придумывая слова утешения. Мне они понадобятся, когда я останусь одна. Леха взялся за ручку двери, но так и не открыл ее.

— Вот что я хотел сказать тебе, Катя… Еще вчера.

— Вчера и нужно было говорить, — резонно заметила я. — А сегодня — это сегодня.

— Да. Сегодня — это сегодня. Я хочу, чтобы ты пожила у меня.

Ни спокойные глаза Титова, ни его спокойный затылок, ни его аккуратно затянутый галстук не предполагали такого оборота. До меня даже не сразу дошел смысл его фразы.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты пожила у меня, — терпеливо повторил он.

— Ты… Ты всем это предлагаешь?

— Нет. Ты первая.

— Почему?

— Не хочу с тобой расставаться.

— Да. Я забавная. Я помню.

— Ты согласна?

— Я не знаю. Это очень неожиданное предложение.

— Для меня тоже. Честное слово, — Леха притянул меня к себе. — Я заеду за тобой вечером. В семь тебя устроит?

— Ты форсируешь события.

— А чего тянуть, когда и так все ясно? — он касался меня всем телом, он торопился жить: при его сволочной профессии и двух покушениях ничего другого не оставалось.

— Завтра будет аукцион. Давай перенесем на после аукциона.

— Ну, хорошо, — Титов нехотя согласился. — Тем более что я туда собираюсь. Я куплю эту картину, вот увидишь!

Он торопливо поцеловал меня и открыл дверь: на площадке уже маячила узкая фигура телохранителя Жаика.

— Увидимся сегодня? — напоследок спросил Леха.

— Завтра. Завтра, после аукциона.

Закрыв двери, я отключила телефон и отправилась в ванную. Завтра я буду богатой сама и в придачу получу богатого любовника. Красивого любовника, породистого любовника. Парня, с которым хорошо в постели, что немаловажно. Он не даст захиреть галерее, а при его помощи и при его тщеславии я смогу горы свернуть. Он введет меня в круг людей, о котором и мечтать не могла обыкновенная выпускница давно и благополучно забытого искусствоведческого факультета. Лавруха упадет на задницу, когда узнает об этом… “Тебе дьявольски повезло, старуха”, — хрюкнет он.

Дьявольски повезло. Именно — дьявольски.

Интересно, это как-то связано с картиной или нет? Наверное, связано — мой живописный двойник и Дева

Мария по совместительству не оставляют меня ни на секунду; все шары кладутся в лузу, все карты — на стол. Это моя игра. И меня ждет блестящее будущее, если я не буду дурой.

А дурой я не была никогда.

* * *

Аукцион проходил в недавно отстроенном здании гостиницы на набережной Карповки — “Хилтон” русского разлива, последнее прибежище WIP-персон. В конференц-зале гостиницы было не продохнуть. Набившаяся в зал публика истекала потом и ожиданием. Главный лот сегодняшнего дня, сенсация последних трех с половиной недель, доска кисти Лукаса ван Остреа, был еще впереди. Лавруха, притихший и облаченный в строгий костюм, терся рядом со мной, то и дело без причины хватая меня за руки.

— Как ты? — сочувственно спросила я.

— Как грешник в аду. Сижу на тефлоновой сковородке, а меня сам Сатана поджаривает.

— Полагаешь?

— Гореть мы будем, это точно.

— Что-то ты совсем раскис, Лавруха.

— Зато ты, я смотрю, в отличном расположении духа.

— Еще несколько часов, и мы богаты, Снегирь….

Я отошла от Лаврухи и заглянула в зал. И тотчас же мое настроение упало до нуля. Зал был забит до отказа: строгие костюмы, сосредоточенные лица охотников на лосей и водоплавающих, аккуратное шуршание каталогов и стыдливое покашливание. В общей массе легко прочитывались банкиры, крупные коллекционеры, несколько известных ювелиров и шоуменов. Но Лехой в зале не пахло. Интересно, что заставило его передумать в самый последний момент?

— Ты кого-то ищешь? — подошедший Лавруха снова вцепился мне в локоть.

— С чего ты взял?

— Я же тебя насквозь вижу. Ищешь и не находишь.

— Отстань от меня!..

От дальнейших объяснений меня избавил Херри-бой, как будто выросший из-под земли.

— Здравствуйте, Катрин! — грустно поздоровался он. Даже его обычно бодрый и правильный английский сник и потускнел.

— Привет, — рявкнула я в надежде отыграться за утраченные иллюзии. — Ну что, собрали необходимую сумму?

— О, если бы вы могли подождать, Катрин… Возможно, мне бы удалось…

— I am very sorry! — с плохо скрываемым удовольствием сказала я.

— Так-то, дружище! — Лавруха снисходительно похлопал Херри-боя по плечу. — Знай наших! Чужого нам не нужно, но и своего не отдадим.

От Лаврухи за версту несло спиртным: в холле конференц-зала был организован шведский стол, и вышколенные официанты обносили шампанским всех желающих. Там же, в холле, я столкнулась со своей, уже почти забытой шведкой из посольства. Зато она сразу же узнала меня.

— Ви сегодня Герой дня, Катья, — Ингрид (или Хильда, или Бригитта, или Анна-Фрида) приветственно подняла бокал. — Ви скрываль в своей гэллери такую ценную картину!..

Интересно, что она здесь делает?

— Вы хотите ее купить? — спросила я у шведки.

— О, нет! Это очень большие деньги… — в глубине холла она увидела кого-то из знакомых и помахала им рукой. — Извините меня, Катья… Желаю вам удачи…

Лавруха, все это время стоявший неподалеку, заметно оживился.

— Что за дивная самка? — спросил он развязным голосом. — И почему ты меня ей не представила?

— Ты для нее умер.

— Она сама тебе об этом сказала?

— Лавруха, это та самая шведка, которой я продала твои картины…

— А-а… Может быть, мне воскреснуть, как Иисусу Христу, ты как думаешь, Кэт?

— Для Иисуса Христа ты не вышел ни рылом, ни пропорциями. Так что придется тебе довольствоваться отечественными экземплярами.

— Убийца!..

Ничего не значащий треп Лаврухи немного отвлек меня от мыслей о Титове. Интересно, почему он не приехал? Может быть, мне стоило с ходу согласиться на его предложение? И ухватить бензинового короля за мошонку, пока он не передумал и был податлив, как сомнительного качества глина, из которой Адик Ованесов лепил своих керамических козлов?..

— О чем ты все время думаешь? — Снегирь снова подтолкнул меня под локоть. — Идем. Следующий лот наш.

Я мысленно выругалась: из-за дурацких воспоминаний о Титове я напрочь забыла, зачем мы здесь. “Всадники Апокалипсиса”, вот что бесспорно, вот что никогда мне не изменит. Мы с Лаврухой ворвались в зал в самый последний момент и едва не пропустили ритуал заявки лота. Стоящий за изящной конторкой жрец от искусства хорошо поставленным голосом представил нашу доску. И только теперь я оценила красоту и торжественность момента. Слова плыли в пространстве, сталкиваясь друг с другом и удачно друг друга дополняя: картина “Всадники Апокалипсиса”…. Пятнадцатый век… дерево, масло… Нидерланды… Лукас ван Остреа по прозвищу Устрица… Первоначальная цена…

Я видела сотовые телефоны в руках агентов, таблички с номерами, напряженно склонившиеся головы, бычьи затылки и бычьи лбы участников торжища. Только Титова не было среди них. Первыми сошли с дистанции расчетливые иностранцы: имя Лукаса Устрицы было вовсе не тем именем, ради которого стоило раздеваться до трусов. А после третьей перебивки цены отпали основные претенденты из числа крупных коллекционеров: слишком высоки были ставки. Планку пытались удержать только двое: стареющий холеный банкир (его лицо периодически мелькало на страницах деловых газет) и молодой бизнесмен, темная лошадка из газонефтяного стойла. Их торг был по-настоящему красив, а интрига закручена до предела. Наблюдая за ними, я забыла обо всем. Банкир повышал цену осторожно, цепляясь зубами за каждую лишнюю сотню; бизнесмен пытался сломить сопротивление противника лихими кавалерийскими наскоками. Общими усилиями они преодолели рубеж в один миллион, и зал затаил дыхание.

— Старый хрыч его обставит, вот увидишь, — жарко прошептал мне на ухо Лавруха.

— Свалится. Уж больно прижимист, — я была всецело на стороне молодого ретивого жеребца. Широта его души увеличивала мои и без того фантастические комиссионные.

— Ничего. Курочка по зернышку клюет, — Лавруха проявил завидную проницательность, которую я оценила много позже. — Парнишка не стайер, салага, помяни мое слово…

Я обвела глазами зал и сразу же выхватила из толпы Херри-боя. От него исходили токи ненависти и полуобморочного желания обладать картиной. Волосы Херри-боя слиплись и намертво приклеились к черепу, кадык поршнем ходил в узком кожухе шеи, а глаза пожирали недосягаемых “Всадников”, выставленных на подиуме.

Если бы Херри-бой родился в России, то в его душе сейчас звучали бы такты “Прощания славянки”. Через несколько минут картина уйдет с молотка, и ты больше никогда не увидишь ее, бедняжка Херри-бой.

Глухим расслабленным голосом банкир накинул еще пару сотен, и молодой человек неожиданно сломался, притих и покинул поле боя. Выездка и конкур были закончены для него навсегда. Аукционный жрец два раза ударил молоточком и снова занес его для третьего удара. И тут случилось невероятное: никому не известная серая личность с последнего ряда подняла свою табличку. И предложила сумму, на сто тысяч превышающую последнюю цену. Лицо банкира неожиданно превратилось в маску гнева: морщины на его лбу пошли волнами, а крылья носа раздулись, как паруса какой-нибудь фелюги; я даже испугалась, что старика хватит апоплексический удар. Он так и не смог перебить цену, заявленную серой личностью с последнего ряда. Видит око, да зуб неймет.

Молоток в третий раз опустился на головы несчастных соискателей.

Картина ушла, а мы с Лаврухой в одно мгновение стали богатыми. И зайцами проскочили в никогда не принадлежавший нам хай-класс.

— Красиво сработано, — выдохнул Лавруха, вытирая галстуком вспотевший лоб. — Беспроигрышная тактика…

— Ты о ком?

— О нынешнем владельце… Дождался критического момента и саданул старому хрычу прямо в яйца. Но для такой тактики нужно иметь железные нервы и быть профессионалом экстра-класса. Аукционным игроком. Похоже, что он работает на кого-то, не для себя покупает…

— Все-то ты знаешь, Снегирь!

— А ты смотри и учись. Такие игры, между прочим, тоже входят в систему профессиональной подготовки галерейщиков.

Я с удивлением уставилась на Лавруху. Я и подумать не могла, что Снегирь обладает такими познаниями в аукционных играх.

— Ну, что варежку разинула, миллионерша? — подмигнул мне Снегирь.

— Я даже не знала, что ты у нас такой крупный специалист.

— Ты еще многого обо мне не знаешь. Идем, шампанского на радостях выпьем.

В холле Снегирь продолжил свою лекцию.

— Это же чистой воды психология, Кэт. Парень — физиономист от бога, да еще, наверное, с хорошим образованием. Наблюдает за участниками торгов, выжидает момент. Ясно, что повышать ставки до бесконечности никто не в состоянии. И максимальная сумма всегда прочитывается на чьей-то алчной роже.

— Ты думаешь?

— Уверен. Когда предел наступает, игрока всегда что-то выдает.

— Как он мог увидеть, он же сидел на последнем ряду…

— Ты заметила, что у него был сотовый? Наверняка кто-то из команды сидел неподалеку от банкира с таким же телефоном. Или хозяин…

— Это только твои предположения, Лавруха.

— Не лишенные оснований предположения.

Я несколько секунд разглядывала Снегиря. В нем ровным счетом ничего не изменилось: та же потешная рожа, те же толстые губы и не поддающаяся никаким бритвам поросячья щетина. Те же круглые и блестящие птичьи глаза (Лаврухина внешность всегда старалась соответствовать фамилии). Ничего не изменилось, и изменилось все. Я бросилась Лаврухе на шею, с трудом подавив торжествующий крик.

— Ты чего, Кэт?

— У нас все получилось, Лаврентий! Мы провернули это дельце, и мы богаты! Ты хоть это понимаешь?

— Если честно — нет. Пока не возьму их в руки, наши денежки, ничему не поверю… Кстати, когда мы их получим?

— Не сегодня и не в ближайшую неделю. Ты же знаешь, есть еще куча формальностей… Да и вряд ли тебе кто-то выдаст наличными такую сумму. Вычтут налоги, откроют счет, переведут в банк…

— Лучше заграничный. Швейцарский.

— Хотелось бы.

— Наконец-то я доберусь до Италии…

— А на рождественские каникулы сгоняем в Париж, — поддержала Лавруху я. — Возьмем Жеку, двойняшек и поедем… И еще в Барселону: мечтаю увидеть дома Гауди [17]. И весь остальной мир тоже…

Мы сразу же покинули аукцион, свободные и независимые молодые люди, и уже в дверях гостиницы столкнулись с Херри-боем. Он потерянно стоял у кадки с экзотическим деревцем и курил (я еще ни разу не видела, чтобы он курил).

— Ну, уважаемый, вот все и закончилось, — сказал Лавруха.

— Это большая ошибка. Вы не понимаете…

— Когда вы улетаете, Херри? — спросила я.

— В следующую среду. Вы не могли бы познакомить меня с покупателем?

— Мы даже не знаем, кто он, Херри.

— Да, конечно, — он совсем по-русски бросил окурок в кадку и побрел к выходу.

— Жаль беднягу, — сказала я Лаврухе.

— Что делать… Все получает только победитель. То есть мы. И новый владелец картины, естественно. Поехали в Зеленогорск, Кэт.

…Как и следовало ожидать, правильная Жека вовсе не разделяла наших восторгов. Целый час мы сидели на покосившейся терраске Жекиной дачи, стараясь убедить ее в том счастье, которое нам привалило.

— Как хотите, — Жека воинственно поджимала бледные губы. — Но ни копейки из этой суммы я не возьму…

— Ты хотела сказать — ни цента… Это же доллары, Жека! Целая куча долларов, — в очередной раз пробубнил Снегирь. — Ты решаешь все свои проблемы до конца жизни. Ты и крестники. Живете припеваючи на процент с капитала, Лавруху-младшего устраиваем в Итон, Катысу-младшую устраиваем в Оксфорд…

— Нет. Это плохие деньги…

— Послушай! — Лавруха уже начал терять терпение. — Мы никого не убили и не ограбили в темной подворотне. Мы просто воспользовались шансом, вот и все.

— Они принесут беду, я это чувствую, — с тех пор, как Быкадоров бросил Жеку, в ней, по ее утверждению, открылись экстрасенсорные способности. — Давайте просто забудем о них, раз уж так все получилось. Откажемся… У меня дети, и я хочу жить спокойно.

В концовке общей беседы я не участвовала. Переубедить в чем-то упрямую Жеку было дохлым номером.

По террасе бродили сонные расплавленные тени, отяжелевшие от зноя насекомые падали в чашки с шампанским, и где-то за деревьями вздыхал залив. И меня вдруг пронзило чувство острой зависти к миру вокруг. Тени никогда не лжесвидетельствовали, насекомые — не крали картин, выдохшееся шампанское никогда не запугивало настоящего владельца доски, а заливу и в голову бы не пришло выставить краденую вещь на аукцион. А мы с Лаврухой были мелкими злодеями и портили природе всю ее отчетность.

— Жека! — по-прежнему канючил Снегирь. — Подумай сама, Жека… Мать-одиночка с двумя детьми. Они же растут… А твой батик не продается ни черта. И твоя акварель. А когда детки попросят у тебя компьютер и золотые серьги в уши — вот тогда-то ты и наплачешься…

Почему Снегирю так важно было выпросить у несчастной Жеки индульгенцию, я так до конца и не поняла.

— Даже если я буду подыхать от голода, я никогда не воспользуюсь вашими погаными деньгами! — надменно заявила Жека.

— Ну-ну, — Лавруха отодвинул стул и поднялся. — Идем, Кэт. Как видно, наша подруга страдает патологической честностью. А это требует хирургического вмешательства.

Возле самой калитки он обернулся и заорал:

— Ты дура, Евгения!

А потом по очереди поцеловал вертевшихся под ногами двойняшек и снова не удержался:

— Ваша мама — дура, дети. Идиотка. Так ей и передайте.

…Всю дорогу до Питера мы молчали: визит к Жеке оставил тягостное впечатление, круговой поруки не получилось. Честная Жека была нашим слабым местом, я никогда не подозревала в своей аморфной подруге такой несгибаемости, такого железобетонного упрямства. И не могла понять, почему Жека так противится деньгам. Ведь не убили же мы никого в самом деле. Разве что подняли то, что плохо лежит. Девять человек из десяти поступили бы на нашем месте точно так же. Пошла ты к черту, Жека!..

— Ты ведь тоже так думаешь? — наконец-то нарушил молчание Лавруха, и я вздрогнула.

— Ты о чем?

— О Евгении. Ты ведь тоже думаешь — “пошла ты к черту, Жека”!

— Читаешь мысли. Ладно, подождем немного. Лето скоро кончится, грибов не будет и клюквы тоже. Никакого подножного корма. А когда ей в очередной раз не дадут пособие на детей, сама к нам приползет.

— Будем надеяться, — Лавруха подвел черту под нашими отношениями с Жекой, которые вдруг стали зыбкими и совсем не правильными.

…Мы расстались в метро. Напутствуемая Снегирем (“ничего, скоро будем в персональном бронепоезде раскатывать, старуха”), я перескочила на свою ветку и спустя двадцать минут уже была на заплеванной, до боли родной “Василеостровской”. Под ногами плавился асфальт, распаренные бомжи клянчили пустые бутылки, шла бойкая торговля газетами, мороженым и шаурмой из собачатины. И я вдруг подумала о том, что скоро расстанусь со всем этим.

Расстанусь без сожаления.

Расстанусь и найму себе телохранителя из нацменьшинств. Такого же преданного и узкоглазого, как титовский Жаик. Еще более преданного и узкоглазого. Мои будущие деньги к этому обязывают и это позволяют. Я буду богатой сукой, я перевезу на Невский вывеску своей галереи, я смогу летать в Париж, Лондон и Нью-Йорк на все престижные аукционы, я соберу команду профессионалов и начну сдавать их напрокат всем желающим приобретать картины и вещи инкогнито…

— …Куда прешь, тварь! Глаза разуй! — облаяла меня какая-то толстая бабища с авоськами.

Я открыла было рот, чтобы сладострастно огрызнуться, но тотчас же закрыла его. Не стоит обращать внимание на такие мелочи, когда впереди тебя ждут сияющие вершины.

Вершины стали еще более ослепительными, когда я увидела один из титовских джипов, припаркованных возле моей парадной. Мальчик не соврал, он увяз во мне и хочет видеть. Ну что ж, белая полоса продолжается.

Когда я приблизилась на расстояние контрольного выстрела в голову, из джипа вышел Жаик и привычно обшарил меня глазами.

— Привет, — сказала я. — Термос привезли?

— Сколько вам нужно на сборы? — он даже не удостоил меня ответом.

— На какие сборы?

— Вы знаете. Мне нужно отвезти вас к хозяину.

— А если я не соглашусь?

— Исключено, — его узкие глаза вспыхнули предупредительным светом “Высокое напряжение”. — Будете разбираться с ним сами. Я только выполняю приказ.

Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Все понятно.

— Вы подниметесь со мной? — кротко спросила я.

— Да. Если это необходимо.

В сопровождении телохранителя я поднялась в квартиру. Телохранитель, верный психологии предбанников, остался в коридоре, а я уселась в кресло и обвела глазами комнату. Полированная стенка с хрусталем (память о покойной бабушке), люстра, сработанная под маковки Кижей (память о покойной тетке), три пейзажа (привет от Лаврухи) и гобелен с чайками, похожими на отъевшихся уток (привет от Жеки).

И Пупик.

Пупик не обратил никакого внимания на титовского телохранителя. Он вспрыгнул ко мне на руки и потерся спиной о мой подбородок.

— Теряем время, — сказал Жаик.

— Мне нужно сосредоточиться.

В глубине коридора поблескивали его узкие глаза; он может быть отличным натурщиком, прообразом какого-нибудь бога Игуаны, нужно порекомендовать казаха Снегирю… Я сняла со шкафа чемодан (проклятый казах, верный варварским обычаям своей степной родины, даже не подумал помочь мне) и бросила в него стопку белья и пару платьев. Туда же полетели косметика и шорты, которые так нравились Быкадорову. Затем наступил черед ботинок “Катерпиллер”, отмеченных неоднократным проявлением подлости моего кота. Швырнув ботинки прямо на платья, я щелкнула замками.

— Я готова.

— Идемте.

— Подождите, Жаик. Еще кот. Но у меня нет корзинки…

Корзинка Пупика, в которой он путешествовал от дома к дому в скорбные дни моих предательств, осталась на даче у Жеки.

Жаик наконец-то соизволил войти в комнату и подхватил кота за толстый загривок. Я ожидала, что Пупик начнет вырываться и расцарапает рожу неожиданному обидчику. Но Пупик молчал и даже не сучил лапами: он чувствовал, с кем имеет дело.

Мы спустились вниз — я с чемоданом, а Жаик — с котом. Устроившись на сиденье, казах бросил Пупика назад и завел двигатель. На правом запястье у него болтался золотой браслет, совсем не пошлый и вовсе не соответствующий его подневольному чину. Два маленьких бриллианта у застежки и тонкие золотые звенья. Сама застежка была выполнена в виде головы какого-то зверя.

— Ценная вещь, — заметила я.

— Фамильная ценность. Подарю первой девушке, которая мне понравится.

Судя по спокойствию запястья, этой девушкой вряд ли окажусь я.

— Куда мы едем? — я откинулась на сиденье.

— Увидите.

Исчерпывающая информация.

…Лихо проскочив все мосты от Васильевского до Черной речки, мы выбрались на загородную трассу и помчались в сторону Зеленогорска. Стоило тащиться по жаре от Жеки, чтобы снова, спустя какой-то час, проделать тот же путь. Мой отъезд из Питера больше напоминал самый банальный киднеппинг: бандитский джип и бандитская рожа за рулем. Я попыталась разговорить мрачного казаха, но все мои попытки завязать с ним светскую беседу пресекались в зародыше.

До Зеленогорска мы так и не доехали. За Сестрорецком Жаик свернул на нижнюю, недавно отремонтированную трассу, и джип понесся по берегу залива.

— Вы бы так не гнали, любезный, — пролепетала я, вжимаясь в сиденье. — Еще переедете случайно мирных обывателей. Или на зайцев наступите.

Улыбка вспорола лицо казаха изнутри, но так и не вырвалась наружу. Демократичные маленькие кафе и придорожные рестораны кончились. И сразу же за ними пошла полоса особняков. Развязка моей скоропалительной любовной истории стремительно приближалась. Джип Жаика свернул на малоприметную асфальтированную дорожку.

— Приехали, — процедил казах.

— Я вижу.

Кирпичный, в полтора человеческих роста, забор, ощетинившийся видеокамерами, произвел на меня дурное впечатление. Совсем немаленькая усадьба Гольтманов по сравнению с этим шедевром архитектурной мысли выглядела избушкой лесника.

— Н-да. Не дом, а окружная тюрьма штата Массачусетс, — сказала я.

— Вы там были? — казах был абсолютно лишен чувства юмора.

— Нет, но… — аргументов в поддержку окружной тюрьмы не нашлось, и я сочла за лучшее заткнуться.

Тяжелые ворота без всякого шума отъехали в сторону, и мы сразу же оказались у домика охраны. Из-за низкого стекла выглянула хмурая челюсть охранника.

— Документы предъявлять? — снова не удержалась я.

— Оставьте при себе. Пока.

Джип проехал по дорожке мимо высоких сосен, корта (о, роскошь!) и бассейна (о, великолепие!) и остановился против трехэтажного особняка. Будет что рассказать Снегирю и Жеке. Тем более что Жека находится совсем радом, в каком-нибудь десятке километров…

Рядом и недосягаемо далеко, если учесть наши отношения, стремительно испортившиеся из-за картины.

Парадные двери особняка приоткрылись, и на веранду выскочил молодой человек, в котором я без труда узнала аукционного бизнесменчика, все время повышавшего ставки. Я даже вздрогнула от неожиданности: даже появление здесь Блаженнейшего Католикоса, Патриарха Всея Грузии Илии Второго, произвело был на меня меньшее впечатление. Бизнесменчик мелким бесом подскочил к джипу, сунул руку Жаику и почтительно приоткрыл мою дверцу.

— Добрый вечер, — так же почтительно поздоровался он.

Никакого налета высокомерия. Я приободрилась: хоть кто-то со мной считается на территории этой запретной зоны. Подхватив ошалевшего от дороги и перемены мест Пупика, я вышла из машины и последовала за бизнесменчиком.

* * *

Леха ждал меня в гостиной, больше похожей на крытый стадион. Самый обыкновенный евростандарт, ничего выдающегося, заметила я про себя и успокоилась. Пупик принялся выдираться всеми четырьмя лапами, и мне пришлось выпустить его.

После этого я воззрилась на улыбавшегося Титова. Он стремительно подошел ко мне и стремительно поцеловал.

— Ты приехала. Я счастлив, — счастье тоже выглядело торопливым, если не сказать — скоропалительным.

— Я приехала. Но не могу сказать, что счастлива. Твой казах…

— Я скажу ему, чтобы был повежливее.

— Не нужно. Зачем ты привез меня сюда?

— Хочу, чтобы ты была рядом, — это прозвучало с теми же интонациями, что и его программное “Я хочу заполучить эту картину”.

— Мы совсем не знаем друг друга.

— Мне достаточно того, что есть. Я скучал…

Появившийся бизнесменчик прервал пламенные признания Лехи. Он принес мой видавший виды чемодан и поставил его возле кресла. Теперь, очевидно, он выполнял функции гостиничного боя.

— Это все твои вещи? — удивился Леха, и я вдруг почувствовала легкую, бьющую в голову, как хорошее вино, ярость.

— На уик-энд хватит. Где моя комната?

— Твоя комната?

— Ну да… У тебя же есть комнаты для гостей.

— Я думал… Ну, хорошо. Я провожу тебя.

Мы поднялись на третий этаж. Пройдя анфиладу комнат, набитых книгами, оружием и бытовой техникой последнего поколения, Титов остановился возле одной из дверей и распахнул ее.

— Прошу!

За дверью оказалась спальня. Широкое, во всю стену, окно выходило на близкий залив. Я подошла к окну, постучала по стеклу и проницательно спросила:

— Пуленепробиваемое?

— Да. Как ты догадалась?

Бедный ты, бедный…

— Торжественный ужин через час, — радостно сообщил мне Леха.

— По какому поводу пирушка?

Он подошел ко мне, обнял за плечи, повернул к себе и принялся неторопливо расстегивать пуговицы на костюме.

— Во-первых, ты приехала. А во-вторых… Ладно, я потом тебе скажу, что будет во-вторых…

…В час мы явно не укладывались.

Мне нравилось Лехино тело: оно было таким же торопливо натренированным, как и вся его стремительная жизнь. В этом-то и заключалось главное отличие Лехи от Быкадорова. Быкадоров был созерцателем, даже в любви. Он мог часами изучать мои руки и волосы, бродить пальцами по коже, сбиваться с главной дороги и снова возвращаться на нее.

Титов был совсем другим: он моментально оценивал ситуацию и моментально выбирал стратегию. Он схватывал все на лету. На то, чтобы изучить меня, у Быкадорова ушло несколько месяцев. Лехе же хватило одной — первой — ночи.

В разгар наших утех дверь в спальню приоткрылась, и на пороге появился бизнесменчик.

— Черт! — унизительно взвизгнула я и попыталась прикрыться простыней.

— Что такое? — недовольно спросил Леха, прочно застрявший в моем теле. Он даже не подумал отодвинуться.

— Время. Агнесса Львовна уже приехала.

— Ладно. Через двадцать пять минут спускаемся. Бизнесменчик исчез, а я тотчас же накинулась на Леху.

— Твои люди могли хотя бы стучать! Свинство натуральное…

— Прости-прости, — торопливо зашептал Леха, целуя меня. — Я как-то не подумал. Я скажу… Я распоряжусь.

Но злость моя куда-то улетучилась, стоило Лехе уткнуться в меня теплыми нетерпеливыми губами: чего еще ты ожидала от владельца небольшой империи? Ему и в голову не придет таиться от собаки, или кошки, или улитки на склоне. Или от клопа-солдатика. А вся его челядь — клопы-солдатики и есть…

Через двадцать пять минут мы уже спускались по лестнице: Леха, обладавший фантастическим чутьем на время, ускорил темп и уложился ровно в двадцать три минуты. Еще две минуты ушли на тряпки. Косметику этот цейтнот явно не предполагал.

…За накрытым столом уже скучала Агнесса Львовна. Коротая время, она курила мятую “беломорину” — очевидно, в память о проведенных на свободолюбивых кухнях молодости и зрелости. Я не удержалась от улыбки: у матери миллионера были довольно странные вкусы.

— Добрый вечер, — поздоровалась я, неловко спрятав руки за спину.

Агнесса не удостоила меня и взглядом.

— Ты все-таки привез ее, — обратилась она к сыну.

— Мама!..

Должно быть, таким же образом они устраивали склоки из-за подобранного щенка в далеком детстве Титова.

Леха устроился напротив матери, на противоположном конце стола, и принялся пожирать меня глазами. Я присела недалеко от Агнессы. Бизнесменчик откупорил бутылку с вином.

— Мне водки, Дементий. Как обычно, — ледяным тоном произнесла Агнесса.

Карманный Дементий кивнул и плеснул водку в стопку Агнессы Львовны так же изящно, как намедни повышал ставки на аукционе. Водка в тяжелом хрустале сверкала так соблазнительно, что я решила присоединиться к Агнессе.

— Я бы тоже не отказалась, — невинным голосом сказала я. Агнесса поджала губы, а Леха широко улыбнулся мне.

Он поднял свой бокал и торжественно произнес:

— Сегодня знаменательный день. Я наконец-то заполучил ее.

Лехина голая пятка коснулась моей ноги (под столом он уже успел сбросить туфли), и последнюю фразу я неосмотрительно отнесла к себе самой.

— Ты идиот, — парировала Агнесса. — Такие деньги…

— Тебя ждет большой сюрприз, мама. Думаю, ты начнешь относиться к Кате гораздо лучше, когда… Давайте сначала выпьем.

Агнесса махнула водку, как какой-нибудь прапорщик внутренних войск. Я последовала ее примеру.

Затем мы несколько минут молча работали вилками и челюстями.

— Чем вы занимаетесь, милочка? — спросила у меня Агнесса.

— У Кати галерея на Васильевском, — ответил вместо меня Леха.

— Я искусствовед. Специалист по прерафаэлитам.

Знаем мы, какой ты искусствовед, было написано на сморщенном лице Агнессы, специалист по оральному сексу и прочим извращениям, вот ты кто!..

— Это она тебе сосватала?

— Катя здесь ни при чем.

— Алексей, можно тебя на минутку? — наконец-то решилась Агнесса Львовна.

— Может быть, подождем конца ужина?

— Сейчас.

— Ну, хорошо, — его пятка, прощально скользнув по моей голени, опустилась вниз. Леха быстро надел туфли и вышел следом за матерью.

Агнесса даже не удосужилась прикрыть двери, чтобы еще больше унизить меня. Я меланхолично жевала мясо и слушала весьма нелицеприятный разговор матери и сына.

— Она что, здесь жить собирается? — фальцетом пропищала Агнесса.

— Я сам ее пригласил.

— Зачем?

— Потому что я так хочу. Хочу, чтобы она была здесь… Со мной. Мне она нравится. Очень нравится…

— У тебя было столько приличных девушек, но ни одну из них ты не привозил сюда… Людочка, дочь Ираиды Германовны, она так по тебе убивалась…

Бедная Людочка, пай-девочка, аспиранточка и наследница правозащитного движения, судя по интонациям Агнессы. Я снова налила себе водки, поднялась из-за стола и отправилась к двери. Голоса Лехи и Агнессы Львовны зазвучали явственнее.

— В гробу я видел твою Людочку. Катя останется.

— Ты давно ее знаешь?

— Это имеет какое-то значение?

— Поверь своей матери. Она типичная охотница за наследством. Хочет прикарманить и тебя, и твои деньги. Может, ты и женишься на ней, не приведи господи?

— Может, и женюсь.

Я едва не хлопнулась на пол. Неожиданный поворот, ничего не скажешь.

— Я не позволю… Приводишь в дом какую-то шлюху…

Пора вмешаться. Я толкнула дверь ногой и обворожительно улыбнулась.

— Я не шлюха, Агнесса Львовна, я специалист по прерафаэлитам. А что касается денег… я достаточно обеспеченный человек, поверьте. Все ваши деньги останутся при вас. Так что вы всегда сможете пожертвовать на нужды пострадавшим от политических репрессий.

Лицо Агнессы пошло пятнами.

— Хамка!

— Мне тоже очень приятно познакомиться с вами поближе.

Леха, взиравший на нашу перебранку с веселым удивлением, поднял руки.

— Ну, хватит, девочки. Сейчас вы забудете все дрязги, обещаю вам. Идемте.

И, не дожидаясь нас с Агнессой, двинулся по коридору.

— Ну что, Агнесса Львовна, — я подмигнула Агнессе, с трудом подавляя желание двинуть ей в сухонький, измордованный десятилетиями диссидентства бок. — Ночная кукушка дневную перекукует, а?

Агнесса задохнулась, но так и не нашла, что ответить. Она повернулась на каблуках и устремилась вслед за сыном.

— Дементий! — хозяйским голосом крикнула я, и образцово-показательный Дементий тотчас же вырос на пороге.

— Слушаю.

— Еще водки.

Дементий с видимым удовольствием плеснул мне водки, я с таким же видимым удовольствием выпила. Теперь, когда температура моей ярости подскочила сразу на сорок градусов, я была готова дать бой кому УГОДНО.

— Куда пошел хозяин? — спросила я.

— В кабинет.

— Проводи меня.

— Лихо начинаете, — заметил Дементий, впрочем, без всякого осуждения.

Кабинет Лехи располагался в самом конце коридора, прямо под спальней, в которой мы провели такие незабываемые полтора часа. Час и двадцать пять минут, если уж быть совсем точной. Дементий галантно придержал дверь, и я с трудом удержалась, чтобы не сунуть несуществующий кусок сахара в его собачью преданную пасть.

Первое, что я увидела, были “Всадники Апокалипсиса”.

Они стояли на специально оборудованной подставке и искусно освещались маленькими мягкими софитами. Человек, расположивший “Всадников” в кабинете, видимо, знал толк в подаче картин. “Всадники” втягивали в себя все окружающие предметы, как гигантская воронка, они изменили пространство кабинета самым причудливым образом.

— Что скажете? — самодовольно спросил Леха.

— Ты все-таки купил ее, — прошептала я. Агнесса Львовна, совершенно обессиленная, сидела в кресле.

— Это целая эпопея, — воодушевился Леха.

Он подошел к “Всадникам” и осторожно повернул подставку. Рыжеволосая Дева Мария, мелькнув отворотами мантии, царственно вплыла в кабинет. И в который раз я поразилась нашему удивительному, почти невероятному сходству.

— Это не просто картина, мама. Это часть триптиха, как утверждают специалисты. Дева Мария, прошу любить и жаловать.

Агнесса внимательно посмотрела на “Рыжую в мантии”, а потом перевела взгляд на меня.

— Ты тоже заметила? — Леха обнял меня за плечи. — Видишь, Кате удалось даже попозировать великому художнику в самом конце пятнадцатого века.

Челюсть у Агнессы непроизвольно отвисла.

— Действительно… Поразительное сходство. Ты поэтому выбрал для себя такую м-м… девушку? Я даже не успела оскорбиться.

— Да нет… Катю я увидел несколько раньше…

— И что ты будешь делать с этой картиной? — резонно спросила Агнесса.

— Положу ее в основу коллекции.

— Ты решил заняться коллекционированием?

— Почему бы и нет? — беспечно улыбнулся Леха. — Средства позволяют. Тем более что у моей девушки имеется в наличии картинная галерея. Она у нас специалист.

— По прерафаэлитам. Я помню.

— Надеюсь, вы поладите, мама. На жилистой шее Агнессы звякнули бусы из крупного необработанного жемчуга: и не надейся, сын мой.

— Но как… Как тебе удалось ее достать? Картину купил совсем другой человек.

— Это был мой человек, Катя.

Предположения Лаврухи сбывались на все сто процентов. Леха использовал аукционную тактику выжимания конкурентов — и победил.

— Все очень просто. Сам я на аукционе не светился. Отправил туда нескольких своих ребят. Дементий все время поднимал ставки, чтобы измотать конкурента. Я примерно знал, какой суммой он располагает. А когда критический момент настал — выступил еще один мой человек и снял все сливки.

— Здорово у тебя получилось, — не удержалась я от комплимента.

— У меня все здорово получается.

Агнесса поднялась и проплыла к двери, всем своим видом показывая, что ей совершенно наплевать на аукционные подвиги сына. Мы остались одни, и Леха снова вцепился в меня. И снова мне показалось, что веки девушки на картине дрогнули.

— Говорят, Лукас Устрица был самым мистическим художником в истории живописи.

— Может быть, — Леха спрятал лицо в моих волосах.

— Тебя не пугает эта картина?

— Нисколько. Она меня вдохновляет. Завтра она будет гвоздем вечера.

— Завтра?

— Я решил устроить небольшую вечеринку. Для нескольких близких друзей. Несколько бизнесменов, пара видных экспертов, кое-кто из мэрии… Представлю тебя и картину. Ты не возражаешь?

Как я могла возражать? Завтра его влиятельные друзья будут хлопать меня по холке и сравнивать с редкой картиной Лукаса Устрицы. Веселенькая перспектива.

— А можно… Можно я тоже приглашу кое-кого?

— Кого? — насторожился Леха.

— Двух моих друзей. Очень близких.

— Мужчин? — в голосе Лехи послышались нотки собственника.

— Ну, каких мужчин. Один — бывший владелец картины, Лаврентий Снегирь. Он художник и реставратор. И моя подруга, — я все еще не теряла надежды воссоединиться с Жекой.

— Не знаю…

— Вот что, — я решила показать характер. — До твоего появления я прожила определенное количество лет. И вовсе не собираюсь менять ни друзей, ни привычек.

— Ну что ты! Конечно, приглашай, я буду рад с ними познакомиться… Только учти, я бываю патологически ревнив.

— Я учту…

Леха нетерпеливо обшарил кабинет глазами, прикидывая, куда бы поудобнее завалить меня, и остановился на медвежьей шкуре, лежащей на полу.

— Ты не возражаешь?

Как я могла возражать?.. Но когда жесткая мертвая медвежья шерсть оцарапала мне щеку, в конце коридора раздался жуткий вопль Агнессы.

— Алексей!!! Алексей, иди сюда, немедленно!

— О, черт, — Леха нехотя оторвался от изучения моей груди. — Купил же ей квартиру на Невском, так нет… Никакой личной жизни…

Он встал, на ходу застегнул штаны и вышел из кабинета. Бросив прощальный взгляд на картину, я последовала за ним.

…Агнесса стояла посреди столовой и с возмущением взирала на стол. Посреди стола, на чистенькой тарелке из саксонского фарфора, красовалась сомнительная и весьма неаппетитная куча.

— Что это? — спросила Агнесса.

— Понятия не имею, — Леха приблизился к столу. — По-моему, это дерьмо.

— Кошачье дерьмо, — поправила я спокойно. Пупик и здесь остался верен себе. Безболезненной адаптации к новому месту жительства не получилось.

— Кошачье? — взвизгнула Агнесса. — Ты что, кошку завел?

— Это моя кошка. Вернее, кот, — заметила я.

— Видишь, мама, как просто все разрешилось, — рассмеялся Леха.

— Она и кошку с собой привезла?

— Кота, — устало перебила я. — Не на улице же его оставлять, в самом деле.

— Я уезжаю! Ноги моей не будет в этом доме, пока эта… пока этот… — Агнесса беспомощно переводила взгляд с тарелки на меня.

— Завтра в семь, мама. Мы будем тебя ждать…

Но Агнесса не дослушала сына. Она пулей вылетела из столовой. Ничего не скажешь, весело начинается жизнь с удачливым бизнесменом…

* * *

Во избежание дальнейших эксцессов Пупик на следующий вечер был заперт на прилегающей к кухне территории. Еще днем я дозвонилась до Лаврухи и пригласила его на вечеринку. Он воспринял это известие с энтузиазмом.

— Форма одежды парадная, — проворковала я в трубку. — И побрейся. Будет роскошное общество. Может быть, удастся втюхать кому-нибудь твои картины.

— Совсем ты обуржуазилась, старуха. А сам-то он кто такой, твой новый владелец?

Я расписала достоинства Титова и продиктовала адрес. Лавруха засопел.

— Далеко забралась.

— Экологически чистое место. Жеку мне самой пригласить или ты за ней заедешь?

— Сама с ней разбирайся.

— Хорошо. Будь к семи, и не вздумай опоздать.

Я нашла телефон Жекиной соседки по даче и набрала номер. Пять минут ушло на то, чтобы уломать соседку позвать к телефону Женю Соколенко. Еще двадцать минут я уламывала саму Жеку.

— Я очень прошу тебя, приезжай… Для меня это важно.

— Я не могу, Катька… Ты же знаешь, детей мне деть некуда.

— Договорись с хозяйкой, она же у тебя ангел.

— Падший ангел…

— Каких-нибудь вшивых два часа… Тебя привезут и отвезут, никаких проблем.

— У тебя давно уже нет никаких проблем, — это было несправедливо по отношению ко мне, но все же я проглотила пилюлю.

— Я очень прошу… Не бросай меня!

Это был запрещенный прием, которым я почти никогда не пользовалась. И Жека согласилась.

…Вечеринка началась ровно в семь. Под нее была отведена небольшая лужайка, засеянная травой. Отсюда хорошо просматривался залив. В высоких соснах шумел ветер, мелкие волны накатывали на берег, Леха был мил, купленное сегодня утром платье сидело на мне великолепно, а полное отсутствие белья придавало моим движениям необходимую пикантность. Конечно, о любви с первого взгляда речь не идет (Быкадоров стоил мне слишком дорого), но Леха неглуп, искренне ко мне относится и к тому же — совсем недурен как любовник.

Это неплохой стартовый капитал. Леха стоит того, чтобы смириться с излишней подозрительностью его телохранителей и даже попытаться укротить его мамашу.

На вечеринку Агнесса Львовна так и не приехала, и нельзя сказать, что я особо огорчилась по этому поводу.

Друзья Лехи оказались солидными людьми с хорошими манерами. Я была представлена им как подруга хозяина, и они поочередно приложились к моей руке. А когда это сделал один из высших городских чиновников (кормившийся, очевидно, из Лехиного топливного корыта), я почувствовала себя просто великолепно. Неплохо начинается твоя новая жизнь, Катерина. И ты просто создана для этой жизни.

Гвоздем вечера действительно стала картина, вернее, мое фантастическое сходство с Девой Марией. После того, как высокие гости обнюхали ее со всех сторон, я едва устояла под шквалом комплиментов. Произошло то, чего и добивался Алексей Алексеевич Титов: все стрелы легли точно в цель. Меня рассеянно расспросили о галерее и так же рассеянно выслушали мои ответы. А через пятнадцать минут я стала счастливой обладательницей вороха визиток, нескольких приглашений на презентации и даже билета на выставку “Нефтекомплексы и оборудование для нефтеперерабатывающих заводов”.

"Вы очаровательны, Катенька, вы можете обращаться к нам в любое время”, — музыкой звучало в моих ушах. Положительно, я создана для того, чтобы блистать. Ни управленцы, ни чиновники, ни бизнесмены больше не пугали меня, я выглядела естественной. Даже более естественной, чем обычно. Пара умных мыслей, пара удачно рассказанных анекдотов, пара капель дорогих духов на запястьях — приручить всех этих мужчин не составило труда. Меня так увлекли их властные морщины и сильные надбровные дуги, что я напрочь забыла о Лаврухе и Жеке. Я больше не нуждалась в группе поддержки.

Но она прибыла, хотя и с опозданием.

Первым на представительской лужайке появился Лавруха с довеском в виде Херри-боя. Херри-боя, с которым я уже распрощалась навсегда.

— Алексей Титов. Лаврентий Снегирь, — представила я друг другу Леху и Снегиря. — Поздоровайтесь, мальчики.

Мальчики пожали друг другу руки.

— А второй — и есть твоя подруга? — ревниво спросил Леха.

— Подруга будет позже. Это Ламберт-Херри Якобе из Голландии. Крупнейший специалист по творчеству Лукаса ван Остреа. Он был на аукционе.

Херри-бой застенчиво улыбнулся.

— Отлично. Вы ведь мне расскажете о картине, Ламберт-Херри? — Леха увлек Херри-боя в сторону, а я набросилась на Лавруху

— Какого черта ты его привез?!

— Он умолял… Говорил, что ему нужно последний раз взглянуть на картину. Что он не может уехать, не попрощавшись с ней. И так далее.

— Завидная страсть. Ладно. Голландец нам тоже не помешает. Пусть потешит публику средневековыми страшилками. Непонятно только, где Жека.

За Жекой полтора часа назад был послан верный Жаик.

— Ты все-таки ее уломала?

— Думаю, будет хороший повод помириться…

— Н-да… — Лавруха посмотрел на стадо власть предержащих, пасущееся неподалеку, и опрокинул в себя шампанское. — Неплохо ты устроилась, старуха. И такое стремительное восхождение. Некоторым на подобные вещи и жизни не хватает.

— Будем считать, что мне повезло, — просто сказала я и помахала рукой появившейся на лужайке Жеке. — А вот и наш несгибаемый железный Феликс!

— Явилась. Ладно, пойду послушаю умных людей…

Холодно кивнув Жеке, злопамятный Лавруха отделился от нас и направился к стае мужчин. Спустя минуту он уже весело болтал с одним из гостей. Тем самым, который всучил мне приглашение на выставку “Нефтекомплексы и оборудование для нефтеперерабатывающих заводов”.

— Ну, как ты? — спросила я у Жеки. — Почему так долго?

— У Лаврухи-младшего понос. А Катька целую сцену закатила. Еле уговорила Ларфу, чтобы отпустила меня на полтора часа… Ты же знаешь, какой вздорный характер у старухи…

Блокадница Лариса Федоровна, законсервировавшаяся на семидесяти, хотя ей недавно исполнилось восемьдесят три, славилась особой неуживчивостью. Ларфой ее называли все мы — это прозвище приклеилось к старухе с легкой руки Снегиря.

— А где твой парень? — полюбопытствовала Жека.

— Он сейчас подойдет.

Что-то странное произошло со мной — я вдруг увидела Жеку пресыщенными глазами титовских гостей: простенькое летнее платье из ситца, обгоревшее лицо, жидкие брови и стриженные под корень ногти. Из босоножек, которые мы вместе покупали в позапрошлом году, торчали пальцы. Во все стороны, черт их дери!..

— Идем, переоденешься, — шепнула я Жеке.

— Зачем?

— Здесь большие шишки… Неудобно, — лучше бы я этого не говорила.

— Ты что, стыдишься меня, Катька? — с обидой в голосе спросила Жека.

— С ума сошла! — я обняла ее за плечи. — Я думала… Может быть, в моем тебе будет удобнее…

— Которое женишок прикупил? — Жека уже выстроила линию наших взаимоотношений с Титовым, она видела меня насквозь. — Нет уж, лучше я в своем останусь. Буду шокировать твои денежные мешки.

Она взяла с подноса бокал с шампанским и залпом выпила.

— А где этот черт? Лавруха?

— Где-то здесь был.

— Пойду его искать. Все равно мириться надо…. Жека отошла от меня, нелепая и грациозная одновременно. И снова гаденькие мысли зашевелились во мне — мысли, которых я никогда себе не прощу. Не нужно было ее приглашать. С поносом ее детей и покосившейся дачкой (пятьдесят долларов в месяц).

Вечер катил по накатанной колее, а я с легкостью исполняла роль хозяйки богатого поместья. После очередной порции коньяка кому-то из гостей пришла в голову светлая мысль отправиться на залив и поплескаться в теплых волнах. Эта мысль была поддержана только после мартини. Языки и галстуки гостей развязались сами собой, даже Жека осмелела и почти естественно влилась в небольшую, но дружную мужскую компанию.

— У тебя милая подруга, — шепнул мне Титов. — Очень непосредственная.

— Кто это с ней?

— Бородин, из мэрии. Нужный человек. Ведает арендой… Непосредственные пейзанки вполне в его вкусе.

Я не одернула зарвавшегося Леху, напротив — гаденько хихикнула. Он обнял меня.

— Черт возьми, ты дивно хороша…

Я и сама знала, что хороша; несколько раз я ловила откровенно похотливые взгляды титовских гостей. Крепись, Кэт, это всего лишь оборотная сторона медали.

И все же без эксцесса не обошлось: изрядно набравшийся Лавруха опрокинул на меня чашу с пуншем. Напрочь забыв о светскости, я огрела Снегиря по спине.

— Измарал мне платье, гад! — прошептала я. — Четыреста долларов…

— Да ладно тебе, Кэт… Подумаешь, платье изгваздал. У тебя таких платьев вагон будет. Главное, что репутация осталась неподмоченной. Ты голландца не видела?

— Нет, а что?

— Если увидишь — передай, что его ждут. Общество жаждет услышать лекцию о средневековых живописных ужасах.

— Хорошо, передам.

Проклиная все на свете, я потащилась наверх — переодеться.

…В доме было пустынно. Приближающиеся сумерки придали ему таинственность, и я почувствовала себя женой Синей Бороды. Наверняка в этом доме есть комната, куда никто никогда не заходил… Я уже сутки здесь, но так и не изучила его до конца, хотя меня можно упрекнуть в чем угодно, но только не в отсутствии любопытства. Я прошла на кухню, выпустила из кладовки обиженного Пупика, взяла его на руки и поцеловала в мокрый нос.

— Ну, Пупий Саллюстий Муциан, все обстоит великолепно, ты как думаешь?

У Пупика не было никаких мыслей по этому поводу, и он попытался шваркнуть меня лапой по щеке.

— И ты туда же, — вздохнула я и выпустила из рук вздорного кастрата.

Поднявшись на второй этаж, я все-таки не удержалась. В конце коридора, в незапертом кабинете, на специальной подставке стоял миллион долларов. Никому сейчас не нужный. Самый обыкновенный вибратор для удовлетворения похоти. В конце концов, и стремление к власти, и стремление к богатству, и чрезмерное честолюбие — это всего лишь человеческая похоть, не больше…

Войдя в кабинет, я несколько минут простояла возле слабо освещенных “Всадников Апокалипсиса”. В изможденном жарой начале ночи они были еще более прекрасны и яростны, чем обычно. Имела ли я право присвоить их себе? Стать судьей их финального заезда, где так явно лидировал бледный конь Смерти?..

Легкий шорох за спиной заставил меня вздрогнуть.

Я обернулась. В углу, сжавшись в комок на кресле, сидел Херри-бой. Он все еще не мог оторваться от своих “Всадников”, он сам был готов вести их коней под уздцы куда угодно. Лучше всего — в Мертвый город Остреа…

— Вы напугали меня, Херри, — укоризненно сказала я.

— Простите, — он произнес это совсем без акцента, но я даже не удивилась этому. Две недели бесплодного ожидания сделали свое дело. Его обожаемый Лукас остается в России, и теперь нужно учиться общаться с ним на русском…

— Вас ищут, Херри.

— Меня?

— Общество хочет послушать маленькую лекцию о Лукасе Устрице.

— Я не знаю… — Херри-бой вжался в кресло.

— Давайте, Херри. Это доставит вам удовольствие.

Удовольствие ниже среднего, если учесть количество выпитого гостями, но я не стала об этом распространяться. Меньше всего Херри-бою хотелось оставлять картину без присмотра, но я была хозяйкой, а со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Пока я уламывала несчастного голландца, дверь скрипнула и в кабинет, помахивая хвостом, вбежал Пупик, еще один почитатель творчества Лукаса Устрицы.

Пупик по-хозяйски прошелся по кабинету и развалился на полу перед картиной.

— Вы идете, Херри? — спросила я.

— Да, конечно…

Больше всего Херри-бою хотелось оказаться на месте кота, я это видела. Но и гнать голландца в шею из кабинета я вовсе не собиралась. Оставив два тела на поле брани, я отправилась в свою комнату.

Переодевшись и наскоро подправив макияж, я нап правилась к двери, дернула ручку.

И с удивлением обнаружила, что дверь заперта.

Уж не Леха ли решил надо мной подшутить?

— Кончай свои шутки, — строго сказала я.

За дверью было тихо. Только в конце коридора были слышны чьи-то торопливые шаги. Я еще раз подергала ручку и нервно рассмеялась. Ситуация выглядела совершенно нелепой, если учесть, что до моего появления здесь двери в спальню не запирались вообще. Вчера, после того, как мы с Лехой были застуканы Дементием в самых недвусмысленных позах, я сама настояла на том, чтобы к двери в спальню был придан ключ. Но такой прыти от Лехи я не ожидала. ,

— Открой! — снова попросила я.

И снова — никакого ответа.

— Идиот, — крикнула я и, подумав, добавила:

— Идиоты!..

Тишина.

Я заходила по спальне, потом подошла к окну и забарабанила пальцами по пуленепробиваемому стеклу. Никакого намека на старые добрые шпингалеты, лишь гладкая поверхность и тихий шум работающего кондиционера. Черт бы тебя побрал с твоими двумя покушениями!..

Я вытянулась на кровати и забросила руки за голову. Злость на Леху постепенно проходила. Рано или поздно он заявится — не буду же я сидеть здесь вечно. А когда он заявится, я устрою ему Варфоломеевскую ночь. А потом, когда лимит на гугенотов будет полностью исчерпан, дам ему овладеть собой…

Эта мысль примирила меня с действительностью, и я сама не заметила, как заснула.

А проснулась от легкого покалывания в пальцах: так и есть, рука у меня затекла. В спальне было темно. Все еще туго соображая, я села на кровати и потрясла головой.

Мельком взглянув на часы (я проспала всего лишь тридцать пять минут, надо же!), я встача с кровати и решила предпринять очередной штурм двери.

Ручка поддалась сразу же. Чувствуя себя круглой дурой, я легко открыла дверь и вышла в коридор. Ключ торчал в замке, а я даже не могла вспомнить, видела ли я его, когда заходила. Как бы то ни было, Леху ждет не очень приятная сцена.

Так никого и не встретив, я спустилась вниз, вышла на террасу, уставленную соломенной мебелью, и втянула ноздрями воздух: да здравствует свобода! В кресле сидел Жаик с неизменным кроссвордом в руках.

— Отличный вечер, — как ни в чем не бывало сказала я ему. — Впервые вижу казаха, который разгадывает кроссворды.

— А вы что, когда-нибудь видели казахов?

В академии, на станковой живописи, училось несколько казахов. Они беспробудно пили и так же беспробудно дрались с монголами. И при этом были довольно приличными художниками.

— Имела счастье.

— Рад за вас.

Оставив Жаика наедине с “изобретением А.Ф. Можайского” и “персонажем оперы Р. Леонкавалло “Паяцы”, я пошла на гул голосов, мимо лужайки, уставленной креслами и столиками с остатками еды и выпивки. Любитель непосредственных пейзанок о чем-то сосредоточенно беседовал с человеком, который был мне представлен как директор частного охранного предприятия. Они синхронно кивнули мне, а любитель пейзанок даже скользнул по моему платью заинтересованным взглядом вышедшего в тираж самца.

Вечеринка уже вступила в свою завершающую стадию.

Над темной водой залива, недалеко от пришвартованной титовской яхты с сакраментальным названием “ГУЛАГ”, виднелось несколько отчаянных голов. Лав-руха и Херри-бой сидели на песке у самой воды и пили коньяк на брудершафт.

— А где Жека? — спросила я, так и не решившись упомянуть имя Лехи. Я найду его сама и призову к ответу.

— Уехала, — Лавруха потянулся и рухнул на песок.

— Как — уехала?

— Ты же знаешь, у нее дети и лимит времени…

— Понятно. А вы, я смотрю, времени зря не теряете.

— Ага. Дышим полной грудью. А где ты своего благоверного потеряла?

— Что значит — потеряла?

— Я думал, вы там предаетесь радостям секса… И все так думают…

— А его здесь нет?

— Нет. Во всяком случае, последние полчаса я его не видел.

Я побродила по узенькой полоске вылизанного пляжа и пересчитала все гостевое поголовье. Лехи среди гостей не было.

— Что, женишок сбежал? — подмигнул мне Лавруха и скабрезно хихикнул.

Не удостоив его ответом, я вернулась к дому. Жаик по-прежнему сидел на террасе.

— Вы не видели Алексея? — независимым голосом спросила я.

Казах сразу же отложил журнал, и в его узких глазах мелькнуло беспокойство.

— Разве он не с вами?

— Как видите.

— Но он же… — непроницаемое лицо Жаика сразу же перестало быть непроницаемым. Впервые я увидела, как происходят тектонические подвижки на поверхности его почти мертвой гладкой кожи, как заостряются скулы и вытягиваются губы. Сторожевой пес был явно взволнован, хотя объяснить причину его волнения я не могла.

С непередаваемой, почти животной грацией он выбросил тело из кресла и метнулся в дом. Я последовала за ним.

Казах обежал весь дом за каких-нибудь семь минут: в пространстве особняка он ориентировался гораздо лучше меня. Все это время он не отрывал от уха портативную рацию, которая обычно болталась у него на поясе.

— Андрей, хозяин не выезжал? — услышала я обрывок разговора. Андреем звали парня, который сегодня дежурил на воротах.

Ответ явно расстроил Жаика, и он принялся рыскать по дому с удвоенной энергией. А спустя несколько минут я услышала громкий стук в дверь на втором этаже. Судя по всему, Жаик бился в дверь кабинета.

— Хозяин? Вы здесь, хозяин? — от голоса телохранителя все еще исходило почтительное ледяное спокойствие.

Вот только я не была так спокойна. Кабинет Титова на втором этаже… Кабинет Гольтмана на первом этаже. И в недрах этих кабинетов, так непохожих друг на друга, мерцает холодным светом картина Лукаса ван Остреа… Холодным светом или адским огнем?

Ноги у меня подкосились. Почти теряя сознание, я рухнула в глубокое кресло.

Почему я подумала о картине? Почему я решила, что Леха обязательно должен быть в кабинете? Он мог отправиться куда угодно… Но тогда Жаик обязательно знал бы об этом, короткая азиатская тень, ангел-хранитель с черным поясом карате на бедрах… Но Жаик колотит в двери, а из-за дверей ему никто не отвечает.

Собрав остатки сил, я поднялась и побрела по лестнице вверх. Это заняло гораздо больше времени, чем я предполагала: я останавливалась на каждой ступеньке, чтобы хотя бы на несколько секунд отдалить конец пути. Я знала, что увижу в конце…

Много позже, когда события этого вечера отдалились и не вызывали ничего, кроме глухой тоски, я часто задавала себе вопрос: почему я сразу же спроецировала трагическую историю смерти Гольтмана на Леху? Но я спроецировала и оказалась права.

По лестнице, мимо меня, профессионально тихо пробежало несколько охранников: их портативные рации работали исправно. Когда же я наконец-то вскарабкалась на второй этаж, кабинет уже осаждали телохранители.

— Хозяин, вы здесь? — все еще увещевал закрытые двери Жаик.

Двери молчали.

— Что будем делать? — спросил один из охранников. Тот самый Андрей, страж врат и главный ключник.

— Он точно не выезжал?

— Нет.

— И на берегу его нет? — риторический вопрос. Если Жаик сидел у дома, значит, Леха обязательно должен был находиться в доме, этого требовали правила безопасности.

— Что будем делать?

— Ломайте двери, — неожиданно для себя скомандовала я.

Только теперь охранники обратили внимание на то, что рядом с ними находится еще кто-то. И этот кто-то им активно не нравится. “Возвращалась бы ты восвояси, в трущобы Гарлема”, — без труда читалось на их физиономиях.

— Делайте, что она говорит, — казах все-таки решился.

— Может, не стоит? — Андрей с сомнением осмотрел высокие дубовые двери.

— Хозяин в доме, — тихим бесцветным голосом произнес Жаик. — И я не видел, чтобы Он выходил.

— А если через кухню?..

— Он никогда не пользуется черным ходом. Он человек привычки.

И все снова посмотрели на меня: я одна была вопиющим нарушением всех правил. Разрушителем всех привычек.

— Слышали? — я непроизвольно отступила за спину Жаика. — Тоже мне, телохранители. У семи нянек дитя без глазу…

Лучше бы я этого не говорила. Охранники синхронно сжали кулаки и обрушили всю их мощь на дубовую дверь.

Она поддалась сразу. Или почти сразу. И снова меня посетило ирреальное чувство уже виденного. Точно таким же образом я открывала дверь в спальню Жеки, когда пыталась прорваться к Быкадорову. Только дверь была не из мореного дуба, а из прессованного картона, обитого фанерой. И к ней было придвинуто трюмо…

"Интересно, чем воспользовался Леха?” — совершенно буднично подумала я, а поймав себя на этой мысли, вскрикнула. Я знала, что увижу за дверью.

Единственная из всех.

Прямо за дверью послышался грохот, и охранники ворвались в кабинет.

Маленькая изящная конторка из красного дерева, которую я заприметила еще вчера, теперь валялась на полу. Должно быть, она была довольно тяжелой, если учесть те усилия, которые прилагали охранники, чтобы прорваться вовнутрь. Конторка оказалась придвинутой к двери — Леха тщетно пытался спастись от внешнего мира.

Так же, как и Быкадоров.

А потом я увидела и самого Леху.

Он лежал на полу, у подножия картины. Софиты бесстрастно освещали его обнаженное тело. Такое же совершенное, как и тело Быкадорова. В ложбинке Лехиного позвоночника стоял непросохший пот, а скрюченные пальцы впились в паркет. Ему не хватило всего лишь нескольких мгновений, чтобы войти в картину… Нет, он не созерцал, как Быкадоров, он хотел обладать женщиной с портрета. Я представить себе не могла, что внезапная смерть может таить в себе столько страсти. И быть такой прекрасной. Я хотела мертвого Леху так, как никогда не хотела Леху живого.

От этой преступной, противоестественной мысли мне стало тошно.

— Прекрати орать, — как сквозь толстое стекло, услышала я голос Андрея. Я орала? Я ору?..

— Выйди отсюда.

Я отчаянно замотала головой.

— Нет!..

Он легко справился со мной, отвел в угол и почти бросил в кресло. Отсюда мне была хорошо видна сцена жертвоприношения: Жена Апокалипсиса с полустертыми складками на мантии и ее несостоявшийся любовник. Остальные — живые — фигуры совсем не вписывались в композицию. Кто-то из охранников бешено щелкал телефонными кнопками, остальные окружили тело хозяина растерянным полукругом.

— “Скорая”?.. Это “Скорая”?.. Жаик присел на корточки перед телом хозяина и осторожно коснулся пальцами его шеи.

— Не нужно “Скорую”… Он мертв.

Мертв.

Я истерически засмеялась. Жаик неторопливо поднялся, подошел ко мне и наотмашь ударил меня по щеке. Это возымело действие: я сжалась в комок и затихла.

— Ничего здесь не трогать. И всем выйти из кабинета. Андрей, позови Юхно.

Юхно. Я запомнила золотое тиснение на визитке, врученной мне несколько часов назад, когда Леха был еще жив и утверждал, что я дивно хороша… Но в самый последний момент предпочел мне “Рыжую в мантии”. Предпочел мне — меня… А Владимир Николаевич Юхно был директором частного охранного предприятия “Орел”.

Орел — одно из четырех животных Апокалипсиса. Лукас ван Остреа был бы доволен.

— Забери ее отсюда, — кивнул Жаик в мою сторону. Я еще глубже вжалась в кресло и вцепилась в подлокотники.

— Ну, не знаю… — с сомнением произнес Андрей.

— Ладно. Пусть остается. Позови Юхно и принеси воды… Этой…

Андрей исчез за дверью, и мы с Жаиком остались одни в огромном кабинете. Он деловито обшарил поверхность наглухо закрытого окна с таким же пуленепробиваемым стеклом, что и в спальне. Я знала об этом. Еще вчера, раздувая жабры, Леха поведал мне, что его особняк охраняется так же, как резиденция президента “Бочаров ручей”.

Оставив в покое окно, Жаик переместился к картине и принялся внимательно рассматривать ее, затем коснулся варварским плоским пальцем поверхности.

— Не надо… — слабым голосом попросила я.

— Чего — “не надо”? — он даже не обернулся.

— Не трогайте картину… Это Остреа. В два прыжка он оказался возле моего кресла и поставил ногу в легком ботинке мне на колено.

— Мне плевать, что это Остреа, или как там его… Ты видишь, мой хозяин мертв. А еще сорок минут назад он был жив и здоров. И я хочу получить от тебя объяснения.

— От меня?

Чутье не изменило ему: я была единственной, кто имел самое полное представление о картине. И о той жатве, которую она собрала. Я знала о “Рыжей в мантии” больше, чем кто-либо другой. И все-таки меньше, чем Леха и Быкадоров. Но я была жива, и поэтому не могла претендовать на абсолютность этого знания.

— Я слушаю, — поторопил меня казах.

— Мне нечего сказать. Оставь меня в покое.

— Почему ты решила, что нужно ломать двери?

— Я не знаю… Ты сам это решил.

— Все было хорошо, пока не появилась ты. Ты в доме сутки, а хозяина уже нет в живых.

— Ну и что? — я медленно начинала приходить в себя. — Ты не сможешь обвинить меня в его смерти, как бы ни старался. Дверь ведь была закрыта изнутри. Задвинута мебелью, правда?

Казах скрипнул зубами; больше всего ему хотелось бы сейчас привязать меня к лошадям и стегануть их по крупу. Только куски моего мяса могут хоть как-то удовлетворить его. И накормить его скорбь. Он был искренне привязан к хозяину, он был предан ему, как только может быть предан восточный человек, — я это видела. И он видел, что я вижу. Обычная бесстрастность изменила ему, но он ничего не мог с собой поделать.

— Ты что-то знаешь.

— Что?

— Это ведь не просто так?

— Тебе виднее, — в отличие от Жаика я не была рядом с Лехой три года.

— Почему она так на тебя похожа? — неожиданно спросил он и кивнул в сторону картины.

— Вопрос к автору.

Пока Жаик соображал, что же мне ответить, в кабинет вошли двое — Андрей с низким стаканом коньяка и Владимир Михайлович Юхно, директор охранного предприятия “Орел”. Судя по сосредоточенному выражению лица, Юхно уже был введен в курс дела. Он сразу же присел перед телом Лехи и пощупал пульс на шее — точно так же, как это сделал Жаик несколько минут назад.

— Он мертв, — сказал казах. Он повторял это слово с разными интонациями, он так до конца и не смог поверить в реальность происходящего.

— Вижу. Что здесь произошло?

— Не знаю. Около пятидесяти минут назад он вошел в дом. Я остался на террасе.

— И больше никого в доме не было?

— Она, — Жаик кивнул в мою сторону. Юхно с любопытством охотника за головами взглянул на меня.

— Это правда?

— Да. Я зашла переодеть платье, — коньяк, принесенный Андреем, вернул мне способность соображать. — Маленькая неприятность, меня облили пуншем.

— И что дальше? — Неужели это он целовал мне руку совсем недавно? После подобного тона остается только снять отпечатки пальцев и сфотографироваться анфас и в профиль.

— Я переоделась.

— Пятьдесят минут переодевались?

— Переодевалась. Потом подправила макияж. Люблю чистить перышки…

Интуиция подсказывала мне, что не стоит потчевать серьезных дядей своей полудетской историей о закрытой двери. Во-первых, мне никто не поверит; во-вторых, никто, кроме Лехи, не сможет подтвердить, что она была закрыта. А Леха мертв, и бесполезно взывать к нему. И, наконец, в-третьих: мое вынужденное тридцатипятиминутное заточение выглядит непонятно. А непонятного и так хватает.

— Ну, хорошо, — Юхно оставил меня в покое и обратился к Жаику:

— Что скажешь?

— Она ни при чем, — со вздохом произнес он. — Может быть, она и была последней, кто видел хозяина живым. Но она ни при чем.

— Аргументы. — Очевидно, в прошлом господин Юхно имел отношение к правоохранительным органам. Жаик подвел Юхно к окну и постучал по стеклу:

— Пуленепробиваемое и к тому же закрыто наглухо. А чтобы зайти в кабинет, нам пришлось высаживать дверь.

— Она была заперта изнутри?

— В том-то и дело, что нет. Она вообще не запиралась. Хозяин придвинул к двери конторку. Так что нам пришлось приложить усилия…

— Давай-ка его перевернем.

Вдвоем они перевернули тело Лехи и несколько минут изучали его. Я знала, что они не найдут никаких следов насильственной смерти. И они не нашли.

— Как вы думаете, что случилось?

— Не знаю, — Юхно доскреб подбородок. — Вскрытие покажет. Во всяком случае, на убийство или самоубийство это не похоже.

— Я тоже так думаю.

— А почему он голый? — спросил вдруг Юхно.

— А почему он заставил дверь конторкой? — огрызнулся Жаик, прикрывая тело хозяина одеждой. Она валялась тут же, на полу.

Это была поэтическая вольность, отход от сценария смерти в Жекиной квартире: вещей Быкадорова так и не нашли. Я вдруг подумала о том, что мертвый Быкадоров все-таки переиграл мертвого Леху Титова — он оставил на одну загадку больше…

— Ничего не понимаю, — продолжал строгим голосом причитать Юхно. — Впервые с таким сталкиваюсь.

— Не вы один, — заметил Жаик.

— В странной позе он лежит… — наконец-то трезвый взгляд Владимира Николаевича Юхно остановился на картине. — Он как будто хотел до нее дотянуться.

— Вот именно.

— Хотел бы я знать, что здесь произошло.

— Я тоже, — снова откликнулся Жаик. — Только она не скажет.

Дева Мария взирала на происходящее с надменным безразличием дорогой проститутки. Да и была ли она Девой Марией, пронзила меня внезапная мысль. Кто был моделью Лукаса ван Остреа? И какие тайны — страшные или совсем невинные — хранила эта женщина? Может быть, пять веков назад она убила своего ребенка? Или своего любовника? Или своего престарелого отца?.. Кто бы она ни была, она знала толк в убийстве. В убийстве и любви…

— Вы похожи, — господин Юхно оторвался от картины и снова уставился на меня. — Поразительное сходство. Даже оторопь берет.

— Она что-то знает, — снова повторил Жаик.

— Картина или девушка?

— И та, и другая, — ответил казах, и я снова подивилась его проницательности.

— Он говорит правду, Катя? — мягко спросил Юхно. Он менял маски злого и доброго следователя с мастерством фокусника.

— Конечно, нет, — я подивилась собственному спокойствию.

— Но, согласитесь, не может же абсолютно здоровый человек отдать богу душу при таких экстравагантных обстоятельствах.

— Не знаю. Я была наверху, переодевалась… Потом спустилась и прошла к заливу. Я же видела вас, Владимир Михайлович…

— Я помню.

— Я искала Алексея… Вернулась в дом и спросила у его телохранителя…

— Она спросила, не видел ли я хозяина, — мрачно подтвердил казах. — Хотя прекрасно знала, что он в доме.

— Я? Я понятия не имела, что он вернулся в дом…

— Так уж не имели?

— Она лжет, — неожиданно заявил Жаик. К этому новому повороту сюжета я оказалась не готова. Похоже, я присутствую на финале драмы, которая разыгралась без меня.

— Лжет? — удивился Юхно.

— Мы вместе пришли. Я и хозяин. Он сказал мне: “Мы скоро придем”. Мы. Он имел в виду себя и ее, — Жаик кивнул на меня. — Перед тем, как зайти в дом, он с кем-то говорил по телефону. И сказал: “Извини, меня ждут”. Она была в доме, и она ждала.

Все его слова, все его несостоятельные свидетели обвинения отскакивали от меня, как горох от стенки.

— Вы дурак, Жаик, — с нажимом произнесла я. От собственной безнаказанности у меня зазвенело в голове. — Может быть, вы хороший охранник, в чем я сильно сомневаюсь…

Жаик двинулся в мою сторону, но Юхно остановил его.

— Пусть продолжает.

— Может быть, вы хороший охранник, но как аналитик никуда не годитесь. Даже если все, о чем вы здесь поведали, — правда, это не объясняет главного.

— Чего, интересно?

— Его смерти. Ведь нет никаких следов насилия, правда? И дверь была заставлена изнутри. И окно не открывалось. Когда он умер, рядом с ним не было никого.

— Ты… — Жаик задохнулся, он совсем забыл, что еще несколько минут назад сам был вынужден признать мою невиновность. — Ты могла… Ты могла отравить его. Вот тебе и отсутствие следов насилия…

— Я?!.

Эта мысль была столь же нелепой, сколь и оскорбительной. И все же — самой логичной. Чем иначе объяснить мистическую кончину Алексея Алексеевича Титова? Абсолютно здорового человека, который собирался дожить до летних Олимпийских игр?..

В кабинет снова заглянул Андрей.

— Там гости… Волнуются…

— Скажи, что мы сейчас, — Юхно подошел к двери и плотно прикрыл ее. И снова обратился ко мне:

— Серьезное обвинение.

— Подумайте, зачем мне было убивать его?

Действительно, зачем? Я не любила его: во всяком случае, не так страстно, как любила Быкадорова. Я не любила его, но могла полюбить. Я хотела нравиться ему, он чуть-чуть ударил мне в голову — совсем немного, как хорошее коллекционное вино… Но даже если отбросить эти романтические сопли и посмотреть на все с практической точки зрения… Живой Титов мог дать мне многое, если не все. Умерший Титов терял для меня смысл — точно так же, как теряло смысл мое пребывание в этом доме. Вся его челядь смотрит на меня, как на уличную девку, которой выпал счастливый билет… И не только челядь. Владимир Михайлович Юхно, директор частного охранного предприятия, думает точно так же.

— Пожалуй, у вас действительно не было повода, — он сочувственно улыбнулся.

— Никто не знает… Повод может быть самым незначительным, — настаивал на своем казах.

— Ну, хорошо. Допустим. Допустим, я отравила его, — я не узнавала своего голоса, таким циничным и отстраненным он был. — Дала какой-то хитрый, сильнодействующий яд. Я даже могла заставить его раздеться…

В этом месте моей тирады Владимир Михайлович понимающе хмыкнул.

— Но как я могла заставить его приставить конторку к двери ?

— Возможно, что-то сильно его напугало, — высказал осторожное предположение Юхно.

— Если его что-то и напугало, то только не я. Если учесть, что предыдущую ночь мы провели в одной постели.

Жаик снова скрипнул зубами. До чего же противный звук, черт возьми!..

— Она права, Жаик. Посмотри на его лицо.

И хотя Юхно обращался к казаху, совершенно игнорируя меня, я тоже подошла. Лицо Титова было искажено гримасой: смесь легкого ужаса, сладострастия и чего-то еще. Чего именно — я определить не могла. Веки его не были плотно прикрыты — так же, как у Быкадорова. И — так же, как у Быкадорова, — в их глубине тлел потусторонний огонь.

Я поежилась и отвернулась. Злость на Леху поднялась во мне с новой силой: сукин сын не оправдал тех ожиданий, которые я на него возлагала. И втянул меня в еще одну неприятную историю. И оставил мое любопытство неудовлетворенным. Я была в двух шагах от тайны и не имела к ней ключа. Я могла только констатировать факты. А факты нашептывали мне на ухо: за последний месяц ты стала свидетельницей двух почти одинаковых смертей. И так и не узнала их причины.

— Ладно, эксперты им займутся, — Юхно быстренько умыл руки. — Где у вас телефон?

Жаик кивнул на письменный стол Титова.

— Сделаю пару звонков своим людям. Огласка нам совсем не нужна. Еще раздуют до заказного убийства…

Пока Юхно договаривался с кем-то по телефону, Жаик отправил Андрея за простыней, чтобы прикрыть труп. Ко мне он потерял всякий интерес. Оставаться в кабинете мне не хотелось, но выходить наружу, к друзьям покойного Лехи, хотелось еще меньше. Подумав, я решила дождаться конца разбирательства. Максимум, что мне грозит, — это протокол допроса. Но допрос я уже проходила и считала это делом совсем нестрашным, хотя и тягостным.

Владимир Михайлович все еще не мог оторваться от картины.

— Можно подумать, что это вы, — снова сказал он. — Ваши предки не жили в Голландии? Это ведь голландская картина, если я не ошибаюсь?

— Мои предки жили в Самарканде.

— А почему вы рыжая?

— Спросите что-нибудь полегче.

— Полегче? Вы действительно не знаете, что здесь произошло?

— Нет.

— Думаю, вам лучше уехать отсюда. После того, как будут сняты показания, разумеется…

Все ясно. Его визитку можно спустить в унитаз. Равно как и все прочие визитки. Моя стремительно начавшаяся карьера светской львицы так же стремительно завершилась.

— Да. Я понимаю.

— Мне очень жаль, Катя.

Уж не нашей ли бурной ночи?.. Я подумала о том, что для пылкой влюбленной выгляжу очень уж нейтрально. Никаких следов скорби на лице. История с Быкадоровым повторяется. Что же я за бездушная скотина в самом деле? Даже плохо выстиранный комбине-зончик сочувствия жмет мне и морщит в складках.

— Вы не выглядите особенно огорченной, — господин Юхно как будто читал мои мысли.

— Я просто не могу поверить… Не могу прийти в себя…

— Но рассуждаете довольно здраво.

— Вы хотите, чтобы я заламывала руки?

Юхно ничего не ответил, зато Жаик посмотрел на меня со скрытым торжеством: вот видишь, сучка, тебе не верю не только я!..

— А это что такое? — Юхно, отошедший в дальний от меня угол, за кресло, присел на корточки. — Алексей что, кота завел? Он же терпеть их не мог…

Пупик! Боже мой, Пупик!.. Я бросилась к Юхно, едва не задев распростертое на полу тело Лехи. Пупик лежал на полу и не подавал никаких признаков жизни. Бедный мой кот, вздорный кастрат, любитель сухого корма, свежей печенки и помидоров, лучшая грелка в конце февраля и лучший утешитель…

— Пупик! — прошептала я и рухнула перед котом на колени.

— Это ваш кот?

— Да, это мой кот… Да… Да…

— Единственный свидетель, — констатировал Владимир Михайлович. — К сожалению, он не сможет нам помочь.

Бедный Пупик распростерся на полу, беспомощно вытянув лапы. По странному, пугающему стечению обстоятельств он почти полностью повторил позу мертвого Лехи. Я провела дрожащей рукой по боку кота и тотчас же отдернула ее. Шерсть потянулась за моими пальцами и клочьями вылезла из бока. Пупик слабо мяукнул.

— Он жив… Господи, он жив, — пролепетала я.

— И все равно ничего не скажет.

— Нужно позвать ветеринара… — состояние несчастного Пупия Саллюстия Муциана не внушало мне никаких надежд, но все же, все же…

— Вы с ума сошли? — тактично шепнул мне на ухо Юхно. — В доме труп хозяина, а вы причитаете над котом. Разве не видите, что он на последнем издыхании?

— Может, его еще можно спасти… Мне нужен ветеринар, — я стянула с кресла накидку, приподняла теряющего шерсть кота и положила его на ткань.

— Боюсь, у него нет шансов.

— Вы ветеринар? — злобно спросила я. — Я еду в город.

Железные пальцы Юхно больно сжали мне плечо.

— Вы не можете никуда ехать, пока не сняты показания.

— Я поеду, — слабое, прерывистое мяуканье Пупика придавало мне решимости.

— Нет.

— Интересно, как вы собираетесь меня удержать? Прикуете цепями к батарее?

— Черт с вами, сумасшедшая вы девка. Я позвоню своему ветеринару. В прошлом году он вытащил мою собаку.

Я заплакала.

— Он не успеет… До Питера полтора часа езды… Он не успеет…

— Он живет здесь, в Зеленогорске. Успокойтесь, я набираю номер.

Совершенно обезумевшая, я опустилась рядом с котом. Господи, зачем только я выпустила его из кладовки? Зачем он поплелся за мной в кабинет? А в кабинете сидел… в кабинете сидел Херри-бой, он оторваться не мог от картины. И ничего с ним не произошло… Впрочем, теперь это неважно. Я уткнулась щекой в холодный паркет и оказалась рядом с заострившейся мордой Пупика. Никогда еще я не любила его так сильно.

— Ты можешь гадить мне в ботинки хоть каждый день, мальчик… Только не умирай, пожалуйста… Не умирай…

* * *

К пяти утра все было кончено.

До сих пор я помню хронологию той августовской ночи, и с каждым днем, отделяющим меня от нее, подробности становятся все четче, а запахи и звуки приобретают законченность и приглушенность. Я еще не знала тогда, что смерть Титова явилась лишь прологом к кровавым событиям, которые разыгрались позже.

Той ночью я еще не знала этого.

А к пяти утра все было кончено.

Через час приехали люди, которых вызвал Юхно. Они попросили всех покинуть место происшествия и некоторое количество времени провели за закрытыми дверями.

Еще через час умер Пупик. Ветеринар, вызванный сердобольным Владимиром Михайловичем из Зеленогорска, приехал только за тем, чтобы констатировать смерть.

— Отчего он умер, доктор? — безжизненным голосом спросила я.

— Не знаю, — ветеринар, низенький пожилой человек с усами и бакенбардами русского самодержца Александра Третьего, пожал плечами. — Возможно, это какая-то ураганная инфекция… Если вы не возражаете, я могу провести вскрытие.

— Я не возражаю, доктор.

Усы и бакенбарды Александра вздыбились, а обширная, и без того румяная лысина — покраснела. Он отвел в сторону Владимира Михайловича и что-то шепнул ему на ухо. Юхно вернулся ко мне.

— Это будет стоить сто пятьдесят долларов. И двадцать пять долларов за визит, — донес он до меня скромное пожелание ветеринара. — Надеюсь, сумма для вас необременительная?

— Нет.

— Вот и отлично, — ветеринар подхватил мертвое тельце кота. — Подъезжайте утром, девушка, я смогу сказать вам что-то определенное.

— Спасибо…

Крошечный остров Пупия Саллюстия Муциана отделился от материка моей жизни, чтобы навсегда исчезнуть в холодных водах Стикса. Я расплакалась.

— Ну, слава богу, — сказал Владимир Михайлович. — Хоть что-то вас задело.

…Я думала о Пупике все то время, пока с меня снимали показания. Ваше имя и фамилия, девушка… Вы находились в доме по приглашению хозяина? Да. В каких отношениях вы состояли? Мы близки… вернее, были близки… В котором часу вы поднялись, чтобы переодеться? Не помню… Сколько времени вы провели в спальне? Не знаю, может быть, что-то около сорока сорока — пяти минут… Когда вы в последний раз видели Титова? Не помню… Где вы в последний раз видели Титова? На лужайке, перед домом. О чем вы разговаривали с ним? Не помню… Ничего не значащий разговор, самый обычный разговор… Нет, я не первой обнаружила тело Титова, я обнаружила тело Титова вместе со всеми. Почему я решила, что он в кабинете и что дверь нужно вскрывать? Потому что это была единственная дверь в особняке, которая оказалась закрытой. Так, во всяком случае, я поняла из действий телохранителя Титова. Вы находились в спальне? Да. И не слышали ничего? Ведь кабинет находится прямо под ней. Нет, я абсолютно ничего не слышала, в доме хорошая звукоизоляция…

О своем маленьком приключении в спальне я умолчала — это выглядело бы торопливой попыткой сконструировать себе алиби.

Когда дознаватели выпустили меня из своих цепких лап, я постарела сразу на несколько лет. Лавруха, которому подобный допрос с пристрастием не грозил, принялся утешать меня.

— Ну, успокойся, старуха. Тебя никто ни в чем не подозревает. Ты жива, а это главное…

— Я жива, а Пупика нет…

— Заведешь себе еще одного кота. Назовешь тем же именем…

— О чем тебя спрашивали, Лавруха?

— О том же, о чем и всех. Где был, что пил, как здесь оказался…

— И что ты сказал?

— Правду. Сказал, что коллега по работе любовницы хозяина.

— Очень остроумно. А Херри-бой?

— Лопочет на английском и делает вид, что совсем не понимает русского. Прямо как какой-нибудь негр на зачете по Кватроченто. Так ничего они из него и не выдоили. Пришлось мне взять на себя функции переводчика и сказать, что он крупнейший в мире специалист по творчеству Лукаса ван Остреа…

— А они?

— Спросили, кто такой Лукас ван Остреа.

— Понятно. Знаешь, Лавруха, перед тем как подняться, я видела его.

— Кого? Своего женишка?

— Да нет, Херри-боя. Он торчал перед картиной, в кабинете.

— Ну и что? Он же только за этим сюда и притащился. Чтобы сказать последнее прости.

— Да, я понимаю…

Я сказала, что понимаю, хотя не понимала ничего. Херри-бой просидел перед картиной гораздо больше времени, чем несчастный Титов, — и ничего с ним не случилось. Ничего не случилось со мной, Лаврухой и Бергманом, хотя именно мы находились в тесном контакте со “Всадниками”. От этих мыслей у меня заломило в висках, и я сочла за лучшее отложить их на потом.

В четыре утра, когда все показания были сняты, а тело Титова увезено в Питер для вскрытия, приехала Агнесса. Этой встречи я боялась больше всего, и все же мне не удалось ее избежать. Очевидно, она уже была введена в курс дела, поэтому сразу же дала мне пощечину.

— Убирайтесь из этого дома, убийца! — даже скорбь ее была надменной.

— Послушайте, Агнесса Львовна… Но она не слышала меня. Ее сын — единственный сын — сейчас находился в морге.

— Если окажется, что ты… Ты, дешевая шлюха, причастна к этому… Хотя бы косвенно… Я упеку тебя на всю катушку. Я добьюсь этого…

— Мне жаль…

— Тебе жаль? — она задохнулась от ярости и горя.

— Поверьте…

— Все было хорошо, пока не появилась ты. Но ты появилась — и его больше нет… Лешенька…

Она глухо, без слез, зарыдала. И забытые на шее бусы из черного жемчуга тоже зарыдали вместе с ней. Я вспомнила несчастного Пупика и тоже зарыдала. Совершенно неожиданно она взяла меня за руку, а я уткнулась в ее почти невесомое прокуренное плечо. Мы простояли так несколько минут, а потом она так же внезапно отстранилась.

— Убирайтесь из моего дома. И своего кота заберите.

— Он умер.

— Все равно убирайтесь.

— Да. Я понимаю.

Лавруха и Херри-бой ждали меня на террасе. Я еще успела переговорить с Юхно, который принимал самое непосредственное участие в расследовании обстоятельств дела.

— Надеюсь, мне не нужно говорить вам о конфиденциальности?

— Не нужно.

— Если вскроются какие-нибудь новые обстоятельства, вам позвонят. А пока я рекомендовал бы вам никуда не уезжать из города.

— С меня никто не брал подписку о невыезде.

— И тем не менее… Это в ваших интересах.

— Я бы хотела знать о результатах вскрытия.

— Я сообщу вам об этом.

— Буду признательна.

…Под рассеянными взглядами охраны, в одночасье потерявшей хозяина и кормильца, мы покинули особняк. Ворота за нами захлопнулись наглухо.

— Хорошо погуляли, — не удержался Лавруха. — Славно время провели. Ну и втравила же ты нас в историю, Кэт…

— Это есть ужас… Dreadful unlucky chance [18], — поддакнул Херри-бой. — Но что теперь будет с картиной?

Мы с удивлением воззрились на неистового в своей страсти голландца.

— О чем ты думаешь, Херри? — укорил его Лавруха. — Человек погиб… Да ладно, человек… У Катерины кот подох… пардон, погиб… любимый. А ты опять с картиной!

Судя по всему, после коньячных возлияний на пляже Херри-бой и Лавруха перешли на “ты”.

— Я думаю… Может быть, уместно поговорить о картине с матерью покойного? Может быть… Голландцы были бы счастливы.

Я не могла говорить обо всей Голландии, но то, что Херри-бой будет счастлив, — в этом не было никаких сомнений.

— Слушай, Херри, — такой шкурный интерес к картине озадачил даже Лавруху. — А может, это ты парня замочил по средневековым рецептам? К картине подбираешься? Truly?

Херри-бой не был особенно силен в русском сленге, но общий пафос Снегиря все-таки дошел до него. Херри пошел пятнами, а на глазах выступили совершенно детские слезы.

— Очень плохо так думать.

— Ну ладно, пошутил я. Пошутил…

Пока Лавруха препирался с Херри-боем, совсем рассвело. Тягостная ночь осталась позади, и только теперь я поняла, как вымоталась. Я присела на чемодан, который волокла всю дорогу (ни одному из мужчин не пришло в голову взять его у меня), и опустила голову в колени. Лавруха встал передо мной на корточки и осторожно коснулся волос.

— Успокойся, Кэт. Херри прав — ужасный несчастный случай. Что теперь поделаешь?

— Ты не понимаешь, Лавруха…

— Все я понимаю. Но никто не виноват, что это произошло. Благодари бога, что мы сами остались живы. И нас не расстреляли его громилы. Без суда и следствия… Или ты успела влюбиться в него до умопомрачения?

— Не в этом дело…

— Вот что. Предлагаю пойти на залив и выкупаться. Жизнь продолжается. Если хочешь, можешь пожить у меня. Пока все не утрясется.

— Не могу. Они должны звонить. Ты же сам слышал…

— Тогда я у тебя поживу. Проводим нашего доброго друга из Голландии. — Снегирь фамильярно ткнул крупнейшего специалиста по творчеству Лукаса ван Остреа в бок. — И займемся приятными формальностями. Нам еще нужно денежки получить, если ты не забыла.

Совсем забыла, Лавруха. Со всеми этими смертями я забыла о деньгах, которые мы выручили за “Всадников Апокалипсиса”. Деньги. Деньги помогут мне избавиться от воспоминаний. К тому же я искренне надеялась, что никогда больше не увижу рыжую Деву Марию. Слишком уж кровожадной она оказалась…

— Возьми хотя бы мой чемодан, Лавруха. Совсем совесть потерял.

— При одном условии: если мы сейчас же пойдем и выкупаемся. Смоем с себя всю эту грязь. — “Вся эта грязь” прозвучало в Лаврухиных устах как “Весь этот джаз”, с бесшабашностью и упором на синкопу. — Появимся в Питере чистенькими.

Он согнал меня с чемодана, легко поднял его и затрусил к пляжу. Херри-бой и я поплелись за ним.

Когда мы приблизились, Лавруха уже стоял в воде по колено и обдавал себя водой. Я поморщилась: Лавруха никогда не следовал моде на нижнее белье и предпочитал сатиновые семейные трусы всему остальному.

— Присоединяйтесь, — крикнул он.

Херри-бой помотал головой (очевидно, он не доверял экологическим характеристикам Финского залива), а я вошла в воду прямо в платье. Спустя минуту я уже плыла рядом с Лаврухой.

— Ну как? — спросил он. — Хороша водичка?

— Ничего себе.

— Первый раз купаюсь за последние два года. Поразительная все-таки штука жизнь.

— Что ты думаешь обо всем этом, Лаврентий? — отплевываясь от воды, спросила я.

— А что я должен думать?

— Эта смерть — она не кажется тебе странной?

— Не знаю… Люди всегда безмерно удивляются, когда умирают.

— Быкадоров, а потом Леха. А если учесть то, что мне рассказал Гольтман…

Лавруха перевернулся на спину и несколько минут плыл молча.

— Ты что, действительно считаешь, что это картина убила их?

— Я не знаю… Тогда я не все рассказала тебе. Я ведь тоже не могла сначала попасть в Жекину спальню. Быкадоров придвинул к двери трюмо.

Мое неожиданное признание не произвело на Снегиря особого впечатления.

— Да, это странно.

— Более чем.

— В любом случае, мы можем строить только предположения. А я не хочу строить предположения. Хочу строить себе мастерскую — где-нибудь в Акапулько. И бабки мы приобрели с помощью этой картины. Нужно уметь быть благодарными, Кэт.

— Помнишь, что написал Херри-бой в своей статье? Семя дьявола.

— Значит, нужно уметь быть благодарными дьяволу… — в чем, в чем, а в логике Лаврухе не откажешь. Почему бы и нет, в самом деле? Бедный Пупик…

— На него два раза покушались, — неожиданно сказала я.

— На кого?

— На Титова. И оба раза неудачно. Окружить себя телохранителями и пуленепробиваемыми стеклами — и все равно умереть…

— Да, повезло его конкурентам. Сам себя и заказал. За миллион долларов. Высоко себя ценил парень… Я не успела ответить — Лавруха нырнул.

Сам себя заказал. За миллион долларов. Лавруха прав. Его конкуренты будут счастливы, им не пришлось пачкать руки. Никаких затрат на киллеров, никаких простреленных голов и прочей чернухи. Эффективно и — главное — без всяких следов. Но почему доска убила его и почему не тронула нас?.. Почему люди, обладающие картиной, умирают не все, а через одного?.. Я резко ушла под воду — это Снегирь ухватил меня за ноги. От неожиданности я захлебнулась, в глаза мне хлынула зеленая распаренная влага, и я вдруг поняла…

Я поняла!

Вырвавшись из Лаврухиных рук и огрев его по затылку, я выскочила на поверхность.

— Я все поняла, Снегирь!

— Что еще ты поняла? — голова Лаврухи поплавком закачалась на волнах.

— Картина расправляется только с владельцами! Или с тем, кто себя им считает.

— К доктору и немедленно, — Лавруха развернулся к берегу.

Он плыл широкими сильными гребками, и мне не сразу удалось догнать его.

— Лавруха!..

— К доктору. К психиатру.

— Подожди, ты не дослушал.

— Я не хочу слушать бредни. Картина, которая убивает… Придумай что-нибудь пооригинальнее. Каменный век, ей-богу.

— Просто допусти это. Прими как данность. Из любви ко мне хотя бы…

— Из любви к тебе? Хорошо. Я слушаю.

— Я рассказывала тебе, как погиб Гольтман. А потом Быкадоров. И Леха. А с нами все в порядке. И с припадочным Херри тоже. Как ты думаешь, почему?

— Не знаю.

— Потому что они были владельцами. Гольтману картину подарили. А Титов ее просто купил.

— А твой романтический вор? Лавруха вылез на берег и растянулся на песке. Я пристроилась рядом с ним.

— Он же украл ее. Так же, как и мы. Он никак не мог быть ее владельцем. Значит, с ним ничего не должно было случиться, если принять твою версию.

— А что, если он решил оставить ее у себя? Песчинки под грузным телом Снегиря скрипнули.

— С каких пирогов? Он же вор. Зачем вору красть картину и оставлять ее у себя? Тем более такую картину. Куда он мог ее повесить? На стенку в камере?

— Но… Ты же сам сказал, что он романтический вор. И ты не знаешь, что было у него в голове. Может, он решил с ней не расставаться.

— Чушь, — уверенно сказал Снегирь, и я поразилась его уверенности. — С чем это он решил не расставаться? С твоим светлым образом, что ли?

— Если принять мою точку зрения, тогда все выстраивается. Мы ведь не думали о том, чтобы оставить ее у себя. Мы с самого начала решили продать… Мы не были опасны, и поэтому с нами ничего не случилось.

— Не верю я во всю эту мистику.

— Ты можешь не верить. И я могу не верить. Но факт остается фактом: все они умерли рядом с картиной. Должно же быть какое-то объяснение.

— Но не такое дурацкое.

— А случайные смерти от инфаркта — и Гольтмана, и Быкадорова — не выглядят по-дурацки? И на теле Лехи не было найдено никаких следов насильственной смерти.

— Ты же сама сказала, что у этого чертова Гольтмана было слабое сердце…

— Но у остальных со здоровьем все было в порядке.

— Кто знает…

— Я знаю.

Лавруха соорудил башенку из песка и теперь усердно прорывал под ней подземный ход.

— Тебе виднее. Ты же была их любовницей, не я… Заездила мужиков. Вот теперь и передо мной персями трясешь, бесстыдница.

Я инстинктивно прижала руки к груди; прилипшее к телу мокрое платье действительно выглядело двусмысленно.

— И вообще на месте компетентных органов я бы тобой занялся.

— Напиши заявление, — окрысилась я.

— Нет. Я тебя люблю и заявление писать не буду. И вообще ничего больше не хочу слышать. Ни об этой картине, ни об этом художнике.

Лавруха поднялся и с детской непосредственностью растоптал выстроенный им замок из песка. А вместе с замком были растоптаны и все мои хилые версии. Жека отпала сразу, Лавруха самоустранился, а я осталась со всеми этими загадками один на один. Кстати, за всю прошедшую ночь я ни разу не вспомнила о Жеке. И никто не вспомнил.

— Надо заехать к Жеке, — сказала я Снегирю. Лавруха, прыгавший в одной штанине, завалился на песок.

— Зачем? — спросил он.

— Нужно же все ей рассказать. Предупредить.

— Думаешь, это ее обрадует? Опять начнет распространяться, что мы решили воспользоваться дурными деньгами. Позже расскажешь, когда все утрясется. Не нужно давать лишних козырей в руки этой честной идиотки.

— Ты думаешь?

— Уверен!

— А если ее начнут трясти?

— Да кто начнет?! Она же уехала еще до того, как все произошло. Ты же в курсе, у Лаврухи-младшего понос. Я сам ее проводил. Сдал с рук на руки какому-то охраннику. Который должен был ее отвезти…

Херри-бой, до этого скучавший в сторонке, заметно оживился.

— Мы не вернемся обратно, Катрин? — спросил он.

— Нет. Мы уже никогда туда не вернемся, Херри.

— Но картина… Может быть, эта женщина — его мать — захочет ее продать… Я хотел бы поговорить. Конечно, у меня нет крупной суммы… как это по-русски… Cash… Но…

Проклятый голландец с его проклятой картиной надоел мне хуже горькой редьки. Лавруха, кажется, понял мои настроения. Он подхватил Херри-боя под острый локоть и потащил за собой по тропинке. Я плелась сзади с чемоданом в руках. Потершаяся ручка больно резала мне ладонь, но уж лучше тащить вещи, чем слушать Херри-боя. Я с ненавистью смотрела на подшерсток мягких волос на затылке. Непроницаемо-спокойный. Даже если небо упадет на землю, даже если все мельничные ветры его Голландии будут дуть в одну сторону — и тогда Херри-боя ничто не прошибет. Ничто, кроме Лукаса Устрицы. А ведь есть еще один человек, которому выгодна смерть Алексея Алексеевича Титова. Кроме его конкурентов, разумеется… И этот человек — ты, Херри-бой.

Пока Леха был жив, тебе не светило ровным счетом ничего. Но теперь его нет, и еще неизвестно, как отнесется к картине Агнесса. Завтра ты будешь у нее (в этом я даже не сомневаюсь) и начнешь лепетать о необыкновенной историческрй ценности доски. О ее значении для Голландии. Картины должны жить в странах, в которых написаны, — это твоя мысль. Она может быть убедительной для Агнессы…

И потом — ты был последним, кто видел Леху в живых. Кроме Пупика и Девы Марии, разумеется. Ты оставался в кабинете, когда я вышла оттуда. Я вышла, поднялась наверх и…

Я оказалась в запертой спальне.

Кто же все-таки меня запер?

Картина может убивать, я почти готова поверить в это, но поворачивать ключи в замках? Это уже слишком…

Споткнувшись о крошечный валун, я едва не растянулась на тропинке. Выходные туфли, в которых я проходила всю сегодняшнюю ночь, мало соответствуют пересеченной местности… Я раскрыла чемодан и извлекла из него шорты, футболку и ботинки “катерпиллер” на угрожающе толстой рифленой подошве. Любимые ботинки Пупика… Бедный кот.

Сквозь редкие сосны просматривалась трасса, и когда я вышла на нее, Лавруха уже договаривался с водителем какого-то “Жигуленка”.

— До Питера, шеф. Платим в баксах, — сказал Снегирь и подмигнул Херри-бою. Понятно, за чей счет он решил прокатиться.

— Я не еду, — сказала я.

— Почему? — Лавруха нахмурился. — Все-таки решила отправиться к Жеке?

— Нет. Пупик. Нужно забрать его у ветеринара. Ветеринар обещал сделать вскрытие. Это недалеко. В Зеленогорске. А вы езжайте в Питер, если хотите.

— Нет уж. Я тебя не оставлю в таком состоянии. Поехали вместе…

…Ветеринар не сказал мне ничего утешительного и взял только часть денег за услуги.

— Ничего не могу понять, — сказал он мне. — Внутренности абсолютно не повреждены. Внешне это похоже на инфекцию, но никаких подтверждений я не нашел.

— А почему у него выпала шерсть?

— Шерсть выпадает по совершенно разным причинам. Это самая естественная реакция на тяжелую болезнь.

— Он был совершенно здоров, доктор.

— Да. Во всяком случае, никаких патологий вскрытие не выявило.

— Что же тогда?

— Увы. Я не знаю… Если вы хотите, я могу провести химический анализ тканей. Не думаю, что это прояснит картину, но… — Александр Третий с сомнением взглянул на мою футболку и шорты, бывшие в девичестве джинсами “Ли Купер”.

Это обойдется мне в кругленькую сумму, понятно.

— Спасибо. Я думаю, не стоит. Оставлять здесь, на холодном прозекторском столе, тельце Пупика, да еще на неопределенное время, было выше моих сил. Я завернула кота в чистое полотенце и вышла из кабинета.

Снегирь и Херри-бой ждали меня на улице. Снегирь пил пиво, а Херри-бой — стерильную минеральную воду “Полюстрово”.

— Хлебни, — сказал мне Лавруха, — полегчает.

— Я не хочу…

— Нужно, — Снегирь аккуратно вынул сверток у меня из рук.

— Мне очень жаль, Катрин, — хоть здесь Херри-бой проявил сострадание, и я была благодарна ему за это.

— Ну что, двинули?

— Нет. Я хочу похоронить его здесь, на заливе, — везти мертвого Пупика в город — на это меня может не хватить.

— Как скажешь.

…Мы похоронили Пупия Саллюстия Муциана под сосной, совсем рядом с заливом. Снегирь насыпал аккуратный холмик и так же аккуратно подровнял его края.

— Спи спокойно, Пупик. И хоть покойника я не любил, по причине вздорности характера, давайте его помянем…

Снегирь протянул бутылку с пивом Херри-бою, но тот отрицательно покачал головой.

— Надо. Обычай такой. Русский обычай. Понимаешь?

— Я пил коньяк, ..

— То коньяк, а то — пиво. Это же ваш национальный напиток! И потом — когда это было! За упокой души — святое.

Херри-бой все-таки взял бутылку, предварительно обтерев горлышко, и сделал маленький глоток.

— Хорошее у нас пиво, да? Лучше, чем ваше, консервированное, — и здесь Лавруха остался верен себе. — Натуральный вкус, никакой подделки.

— Мне не очень нравится пить.

— Вижу. Ничего тебе не нравится. Никаких страстей. Тоска зеленая!..

Это было несправедливо по отношению к Херри-бою. Его можно было обвинить в чем угодно, даже в легком презрении к пиву, — но только не в отсутствии страстей. Но Херри-бой не стал оправдываться перед экспансивным русским художником. Мы были для него досадной помехой на пути к Лукасу Устрице. И Леха был досадной помехой. А теперь помеха устранена. Я внимательно посмотрела на Херри-боя.

Гладкие щеки, гладкие очки, только глаза выглядят на этом лице совершенно противоестественно: как будто кто-то, мастеривший Херри-боя, просто взрезал стамеской голую поверхность лица. И взрезал слишком глубоко. Херри перехватил мой взгляд и застенчиво улыбнулся.

С такой улыбкой на лице вполне можно убить. Кого угодно.

* * *

…Я добралась до дома только во второй половине дня. И, всласть наплакавшись над пустыми мисками Пупия Саллюстия Муциана, заснула. Прямо в кухне, на полу, еще пахнувшем кошачьим кормом. А проснулась от настойчивого телефонного звонка.

Звонил Владимир Михайлович Юхно.

— Добрый день, Катя. Как вы себя чувствуете?

— Как я могу себя чувствовать?

— Я получил данные вскрытия. Если это вас интересует…

Алексей Титов умер от обширного инфаркта. Никаких следов яда в организме не обнаружено (я мысленно щелкнула по носу чересчур подозрительного казаха). Нелепое стечение обстоятельств, и Владимир Михайлович Юхно приносит мне свои искренние соболезнования. Я ждала, что Юхно скажет мне то же, что сказал вчера в унисон со всеми: “Вы очаровательны, Катенька, вы можете обращаться к нам в любое время”… Или хотя бы, на худой конец, намекнет на чашку кофе. Но ничего подобного не произошло. Сейчас он положит трубку и исчезнет из моей жизни навсегда.

— А что с картиной? — спросила я у Юхно.

— Не знаю. Это не моя компетенция. Вас интересует картина?

— Нет, — соврала я. — Просто так спросила.

— Я не знаю, как с ней поступит Агнесса Львовна…

Я представила себе, что моя ненавистная физиономия, да еще снабженная выспренней латинской надписью, будет каждый день мелькать у нее перед глазами, и поежилась. Вряд ли Агнесса оставит доску у себя, а тут еще Херри-бой, который никак не может угомониться. Что-то его становится слишком много в моей жизни, этого проклятого Херри-боя…

— Значит, следствие закончено?

— Никакого следствия не было. Алеша умер от инфаркта. Я могу надеяться на вашу конфиденциальность? — снова спросил он.

Голое тело Лехи, распростертое перед картиной, совершенно необъяснимая смерть, девушка, похожая на меня….

— Конечно, Владимир Михайлович.

— Было очень приятно с вами познакомиться. Жаль, что при таких обстоятельствах.

— Приходите в галерею, — неожиданно пискнула я. — У нас выставляются очень хорошие художники…

— Меня мало интересует живопись, Катя. Всего доброго…

Я положила трубку, костеря себя на все лады: совсем ополоумела, девка, вылезла со своей картинной галереей в самый неподходящий момент… Бесцельно прослонявшись по комнатам, я снова влезла в “Катерпиллеры” и отправилась в “Пират”.

"Пиратом” назывался мой любимый кабачок на углу Седьмой линии. Там я назначала встречи всем своим поклонникам и заставляла их часами любоваться спасательными кругами с военных кораблей и формой, содранной с какого-то капитана первого ранга и выставленной на всеобщее обозрение. Список достопримечательностей дополняли штурвал, корабельный телефон и флаги Международного сигнального свода. Я и сама не могла объяснить себе такую патологическую страсть к морю: впервые я увидела большие водные пространства, когда приехала из Самарканда в Питер, к тетке, — учиться в художественной школе. С тех пор прошло много лет, я без сожаления рассталась с девичьей мечтой выйти замуж за какого-нибудь выпускника Академии имени Фрунзе, но привязанность к морю не ушла. И я удовлетворяла ее самым невинным образом — сидя в “Пирате”. Только здесь, в сигаретном дыму, среди пивных кружек, соленых орешков и фисташек, мне думалось лучше всего.

Я заказала кофе, орешки, бокал самого дешевого вина (“Улыбка Джоконды”, как раз в моем стиле) и уселась за столик у окна.

Итак.

Два трупа за месяц. Два трупа и бедняжка Пупик. Гольтман умер еще раньше, но его тоже нельзя сбрасывать со счетов. И в каждом из трех случаев на месте неожиданной смерти оказывалась доска Лукаса ван Ост-реа. Я была чересчур практичной, чтобы поверить в мистическое предначертание картины. И все же не совсем практичной, чтобы сбрасывать это предначертание со счетов. Особенно если учесть дошедшие до нас байки о Лукасе Устрице: “Семя дьявола”, “Пробный камень антихриста” и все такое прочее… Отпив вина, я закрыла глаза и принялась выстраивать логические цепочки. Гольтман — Быкадоров — Леха Титов. Все трое умерли от инфаркта, глядя на картину. Но Быкадоров и Леха Титов были без одежды, а Гольтман так и не обнажил чресла. И Быкадоров, и Леха пытались чем-то задвинуть дверь, Гольтман же обошелся ключом. Интересно, почему? Я выстроила из орехов знак вопроса и тут же нашла ответ. Гольтман закрыл дверь на ключ только потому, что ключ у него был. А две другие двери просто не запирались на ключ, и парни решили воспользоваться тем, что было у них под рукой.

Поехали дальше. Все трое были владельцами картины (исключение составлял лишь Быкадоров, но мало ли какая мысль могла прийти ему в голову). Может быть, он действительно решил оставить картину себе, и картина почувствовала это? Зло всегда эротично, сказал мне Херри-бой. В намерениях Быкадорова и Лехи я не сомневалась ни секунды, именно влечение заставило их раздеться. Похоть, если быть точной… Но ведь Гольтмана тоже снедала похоть, если верить его племяннику. И все же он не разделся. Почему? Я забросила в рот пару орешков и отнесла это к самой обычной стариковской стыдливости. А если учесть, что Гольтман был евреем… Евреи не только страстны, но и целомудренны, если верить Библии. А Библии я верила.

Я только не верила в мистику. Лавруха прав. Картина просто не может убить. Убить — это значит выстрелить в голову или в сердце, пырнуть ножом, стукнуть монтировкой по голове, подсыпать таллий в утренний кофе или цианид в коктейль. Да, человека можно довести до инфаркта, если капать ему на мозги и целенаправленно изводить подлостями, но для этого нужно время. И довольно длительное. И нужен человек, который займется этим профессионально. Рыжая Дева Мария совсем не похожа на такую профессионалку. И почему Быкадоров и Леха так хотели ее, что у них не выдержало сердце?.. И почему ее не хотели Лавруха или Ванька Бергман? А если ее хотел Херри-бой, то почему он жив-здоров и даже от пива отказывается? Запутавшись в физиологии, я взяла еще одну “Улыбку Джоконды”. И аккуратно выложила из орешков английскую Н. Херри-бой.

Крупнейший специалист по Лукасу ван Остреа, который хочет получить “Всадников” любой ценой. Живет в полумифической Голландии, в каком-то Мертвом городе Остреа, которого даже на карте нет. Собирает сведения о художнике и фанатично сторожит одну-единственную картину. Центральную часть триптиха. А “Всадники Апокалипсиса” — его левая створка, если, опять же, верить Херри-бою. До сегодняшнего дня дошло только три работы, “Всадники” оказались четвертой, тут на пупе извертишься, чтобы до них добраться. Я так до конца и не смогла понять этих страстей по Лукасу Устрице. Не может же живопись, даже очень хорошая, даже великая, заменить жизнь. Я знала это, потому что была искусствоведом.

Хреновый ты искусствовед. Ворюга, сказала я себе и чокнулась остатками “Улыбки Джоконды” со стеклянным аквариумом на окне. В аквариуме в художественном беспорядке были набросаны ракушки и искусственные водоросли, а венчала всю композицию резиновая ящерица с кровожадной улыбкой на морде. У Херри-боя была совсем другая улыбка. И я застала его в кабинете, перед тем как в нем умер Леха Титов. И Пупик.

Я ничего не знала о врагах Титова — но они наверняка имелись в наличии, если учесть два покушения на него. Сегодня враги могут торжествовать: Леха сам сошел с дистанции, не дожидаясь начала Олимпийских игр. Но Леха был спринтером, спринтером во всем: в жизни, в манере поведения, в отношениях, в постели. Он слишком торопился жить, как будто знал, что произойдет. Вот сердце и не выдержало. Быкадоров был стайером, но его сердце не выдержало тоже…

Из всех, кого я знала, смерть Лехи была выгодна только Херри-бою. Теперь у него появится шанс договориться со старухой-правозащитницей. И вырвать доску на божеских условиях. А что, если он действительно причастен к смерти Лехи?.. Я вынула ореховую серединку из английской буквы, и логическая цепочка бесповоротно распалась. Две остальные смерти не имели никакого отношения к Херри-бою. Он приехал в Питер сразу же, как только узнал о картине. А до этого он и понятия не имел о ее существовании. И о существовании фартового коллекционера и фартового вора. А Быкадоров с Гольтманом умерли так же, как и Леха… Нет, стройной картины не получается. Если вытягиваешь нос, то хвост обязательно увязает. Я сжала виски пальцами и попыталась дать себе слово: ты больше никогда не вспомнишь о картине. Достаточно того, что ты пережила. И денежная компенсация за это выглядит вполне законно. Пускай всадники Апокалипсиса дудят в свои трубы где-нибудь на стороне, а Дева Мария соблазняет своими формами кого угодно. А я выхожу из игры.

Приняв это решение, я окончательно успокоилась. И улыбнулась сама себе улыбкой Джоконды, оставшейся на самом дне бокала. И услышала легкий стук в стекло.

На улице возле невысокого окна “Пирата” стоял уже почти забытый мной капитан Кирилл Алексеевич Марич. Обладатель того же отчества, что и Леха Титов. Марич приветливо оскалился, я тоже оскалилась в ответ: только тебя здесь не хватало. И помахала капитану рукой: заходите, не стесняйтесь. Марич не заставил себя долго ждать. Он вошел в “Пират”, задев плечом маленькую, надраенную до блеска рынду.

— Добрый вечер, Катерина Мстиславовна, — галантно поздоровался он. — Неожиданная встреча. Вам взять что-нибудь?

— Вина, — сказала я.

Через минуту Марич вернулся к столику с очередным бокалом и чашкой кофе.

— А вы что же? — хмуро спросила я. — Не пьете при исполнении?

— Я сейчас не при исполнении, — он устроился напротив. — Заходил к приятелю, он здесь недалеко живет, на Смоленке.

— Да ладно вам заливать. Лучше скажите правду — пасете меня? Установили наружное наблюдение?

— Сдаюсь, — он опустил глаза и поболтал ложкой в кофе. — Но это личная инициатива.

— У меня умер кот, — непонятно почему сказала я.

— Сочувствую. Он болел?

— Да нет. Просто умер, и все. Его звали Пупик. Пупий Саллюстий Муциан…

— Красивое имя.

— А как ваши расследования?

— Движутся потихоньку. Говорят, вы продали очень редкую картину? — Марич проявил удивительную осведомленность, и это лишний раз убедило меня в том, что он появился в “Пирате” совсем не случайно.

— Говорят, — осторожно ответила я.

— И получили большие комиссионные?

— Пока не получила. А вообще — это не ваше дело.

— Как знать… Как знать, — он нанес первый, очень осторожный удар. — И что это за картина?

— “Всадники Апокалипсиса”. Пятнадцатый век. Лукас ван Остреа. Вряд ли вам что-нибудь скажет это имя. Оно известно узкому кругу специалистов, — еще каких специалистов, если внести в их реестр Херри-боя.

— И за сколько же вы ее продали?

— Это коммерческая тайна. А что еще говорят?

Марич запустил руку в аквариум на подоконнике и приподнял ящерицу за хвост. На меня он даже не смотрел.

— Редкостная гадость, — ящерица и вправду выглядела не очень аппетитно. — И морда какая-то фальшивая.

— Приходите в другой раз. Будут гуппи и испанские дублоны. Они здесь часто меняют экспозицию. Большие затейники.

— Да. Больших затейников у нас полно, — Марич снова провел маневр: теперь это было обманное движение. — Еще говорят, что это не просто картина, а створка триптиха.

— Верно, — я забарабанила пальцами по бокалу. — Двухстороннее изображение.

Марич достал из кармана маленькую записную книжку профессионального филера.

— “Tota pulchra es, amica mea, et macula non est in te”, — почти по складам, не отрываясь от книжки, прочел он. — “Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе”. Красиво звучит, правда?

— Не могу с вами не согласиться, — в душе моей звякнул страх, но я решила держаться до конца. Пусть Марич открывает карты первым.

— “Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе”… — задумчиво повторил Марич и посмотрел мне прямо в глаза. Вот ты и попалась, воришка, читала я в его бесстрастных зрачках. Будешь знать, как мародерствовать и вести следствие по ложному пути.

— Это вы обо мне? — нагло спросила я и закинула ногу за ногу. — Я польщена.

— Я тоже польщен. Девушка с картины похожа на вас.

— Завтра же перекрашусь под ореховое дерево…

— Не стоит. Вам идет рыжий цвет. А вот красть вам совсем не идет. Началось!..

— Красть? Что вы имеете в виду? — ни один мускул не дрогнул на моем лице.

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. То досадное недоразумение с бывшим мужем вашей подруги.

— А что? Вскрылись какие-то новые обстоятельства дела?

Судя по всему, запаса прочности Маричу не хватило, он заиграл скулами и в упор посмотрел на меня.

— Это старые обстоятельства дела. Я говорил вам о похищенном. В каталоге у Гольтмана была указана одна картина. Она называлась “Рыжая в мантии”. А в последней описи коллекции эта картина отсутствует.

— Что вы говорите!.. Ее тоже украли?

— Не валяйте дурака! Вы прекрасно знаете, что “Рыжая в мантии” и картина, проданная вами на аукционе, — одно и то же.

Больше всего мне хотелось забиться под стол и захныкать, и я с трудом поборола в себе это сладкое детское желание. Нужно идти до конца.

— Ошибаетесь, капитан. Я не продавала картину. Я продала створку от триптиха. Вам подтвердит это любой эксперт.

— Плевать я хотел на экспертов, — он нетерпеливо ударил ладонью по колену. — Это одна и та же картина. И мы с вами знаем это.

— Я ничего не знаю. Эта ваша… как ее… “Рыжая в мантии”… Она заявлена в розыск?

Сейчас или никогда. Если Иосиф Семенович Гольтман, этот недорезанный любитель сюжетов и символов, подвел меня, если дал показания, что я запугивала его… Мне труба.

Но Иосиф Семенович оказался пугливой душкой, он не подвел, — именно поэтому Марич сейчас молчал.

— Так она заявлена в розыск? — повторила я свой невинный вопрос. Он прозвучал издевательски.

— Нет, — сдался Марич. — В розыск она не заявлена. К сожалению.

— Почему же — к сожалению?

Марич перегнулся через стол и прошептал:

— Потому что я не могу ухватить тебя, хотя уверен, что ты не такая овца, какой кажешься!

— А я кажусь вам овцой? — продолжала издеваться я. — Очень жаль. Хотелось бы казаться Марией Египетской [19].

— Ты кажешься мне отпетой сукой, к тому же неразборчивой в средствах. И ты плохо кончишь, обещаю тебе.

— Я буду жаловаться на вас вышестоящему начальству, капитан. В подразделение внутренних расследований. Оскорбляете, угрожаете, пытаетесь навесить на меня какое-то дело… Вам что, больше всех надо, Кирилл Алексеевич?

— Мне не нравится история с картиной, — он уже и сам сожалел о своем внезапном порыве. Нужно помочь капитану укрепиться в этом своем сожалении и постараться быть с ним помягче. — И я подозреваю, что вы как-то причастны к краже у Гольтмана.

— Не причастна. Честное слово, — совершенно искренне сказала я. — Я просто имела неосторожность знать покойного Быкадорова. И оказалась в ненужное время в ненужном месте.

— Как у вас появилась эта чертова створка?

— О, это целая детективная история… — я со значением посмотрела на Марича. — Пардон, капитан! Мой приятель… Вы его знаете. Лаврентий Снегирь…

— Покойный, — губы капитана расползлись в иронической улыбке. Он ничего и никогда не забывал.

— Каюсь. Иногда приходится прибегать к таким невинным шуткам… Сами понимаете, время сейчас тяжелое, так что выживаем, как можем.

— Ну-ну…

— Так вот. Лаврентий купил ее где-то в провинции. Совершенно случайно. А оказалось, что она представляет большую ценность.

— Насколько большую?

— Не считайте меня за дуру, Кирилл Алексеевич. Вы же сидите сейчас со мной не просто так. Вы прекрасно знаете, сколько она стоит. Но налоги в казну мы выплатим полностью, можете в этом не сомневаться.

— Налоги — это не моя компетенция.

— Извините. Но раз вы такой борец за справедливость… Тогда закажите мне еще вина.

Марич молча поднялся со стула и отправился к стойке. Слава богу, хоть минуту я могу передохнуть. От этого неформального допроса с пристрастием у меня взмокла спина и подмышки. И теперь я ощущала тонкий запах пота, который не могла забить даже туалетная вода “True woman in blue”, подаренная мне Лаврухой на последнее Восьмое марта. Жека получила аналогичную коробочку — “True woman in red”. Я исподтишка наблюдала за Маричем. Если бы он не был поганым ментом, я бы даже могла попытаться закадрить его. И назначать ему встречи в “Пирате” по четвергам. У него хорошие руки — руки, которые готовы сомкнуться на моей шее. И хорошо очерченный рот. И ровные крупные зубы, которыми он готов рвать меня на части. Хорошенький бы получился альянс — мент и воровка, слуга закона и прожженная авантюристка.

Впрочем, не такая уж прожженная, хотя и легко обучаемая.

Марич вернулся с очередной порцией вина: теперь он взял дорогущий коллекционный “Аликант Буше”, который я не могла позволить себе последние полгода. Широкий жест, ничего не скажешь.

— Решили разговеться, капитан?

— Решил.

Марич поднял свой бокал, и мы чокнулись.

— Вы не сказали мне, что нынешний владелец картины умер сегодня ночью, — ласково произнес он, и я едва не поперхнулась “Аликантом”.

Экзекуция продолжается. Сейчас меня вздернут на дыбе.

— Вы меня об этом не спрашивали.

— Но про кота-то вы мне сказали…

— Кота я любила больше. А вы и в это дело сунули свой нос? Вы, я смотрю, многостаночник.

— Питер город маленький, Катерина Мстиславовна. Не часто в нем умирают люди такого калибра, как Алексей Титов. Вы ведь были там этой ночью, правда?

— Это допрос?

— Нет. Просто беседа за бокалом хорошего вина.

— Да. Я была там прошлой ночью. И даже успела переспать с ним позапрошлой ночью, — “Аликант Буше” ударил мне в голову, и я пошла вразнос. — Ну как, соответствую я званию отпетой суки?

— Вполне, — спокойно сказал капитан. — И что вы можете сказать о его смерти?

— Ничего. Знаю только, что он умер от инфаркта. Я здесь ни при чем.

— Вы здесь ни при чем… — Марич прищурился. — Вы только всегда оказываетесь рядом с трупами. Вот что меня смущает.

— Случайность. Мы все оказываемся рядом с трупами. Рано или поздно.

— Может, вам переквалифицироваться в патологоанатомы? Такая философия как раз в их духе.

— Меня вполне устраивает моя профессия.

— Торговать крадеными картинами, — не удержался капитан.

— Бросьте, — разговор стал утомлять меня. — Это недоказуемо.

— Пока недоказуемо. Будьте осторожны, Катерина Мстиславовна…

Он совсем не угрожал мне, он мягко увещевал меня: будь осторожна, Кэт, ты под колпаком. Впрочем, мне было решительно наплевать на его ко мне отношение. Рано или поздно он устанет пасти меня. А я уж постараюсь не дать ему никакого повода для решительных действий. Денег, которые принесли мне “Всадники Апокалипсиса”, с лихвой хватит, чтобы коренным образом изменить жизнь и навсегда позабыть этого комиссара Каттани для бедных.

— Будьте осторожны, — снова повторил Марич.

— Вы угрожаете мне?

— Предупреждаю. Вы мне нравитесь, и поэтому я только предупреждаю…

Я снова чокнулась с Маричем.

— Я учту. И буду предельно осторожна.

Мне нравилось дразнить его. Мне нравилось ощущение полной безнаказанности. Эта милицейская ищейка хоть и рвется с поводка, но крепко пристегнута, она чтит закон. Я тоже чту закон. Я — законопослушная девушка.

— Вы не проводите меня, капитан? — улыбаясь, спросила я.

— Извините. У меня еще дела.

— Тогда разрешите откланяться.

Вместе мы вышли из “Пирата”. Я направилась по Малому к своей линии, а капитан широким размашистым шагом двинулся к метро. Или только сделал вид, что направляется к метро?..

…У дома меня ждал еще один сюрприз: джип Жаика, припаркованный недалеко от подъезда. Увидев его, я порядком струхнула и даже решила обойти дом с тыльной стороны, юркнуть в проходной двор и зайти с черного хода. Но потом отбросила эту мысль: главная черта людей подобного типа — уметь ждать. Жаик пропишется у моей парадной, и рано или поздно я все равно столкнусь с ним. Лучше уже сейчас расставить все точки над “и”.

Жаик тоже увидел меня и несколько раз мигнул фарами. Я подошла к джипу.

— Нужно поговорить, — коротко бросил он.

— Подниметесь?

— Нет. Садитесь.

Пришлось повиноваться. Я обошла джип, открыла дверцу и устроилась на сиденье. Несколько минут мы молчали. Весело начинается разговор, ничего не скажешь.

— Как Агнесса? — спросила я.

— Плохо.

— Да. Я понимаю. Я слушаю вас.

— Хозяин умер от инфаркта.

— Я знаю. Юхно звонил мне, он все рассказал. Очень любезно с его стороны.

Жаик забарабанил пальцами по рулю.

— Хозяин умер от инфаркта, но я в это не верю.

— В то, что он умер от сердечного приступа?

— В то, что это была случайная смерть. Очень многие хотели убрать его.

— Я не хотела… Честное слово.

— Как вы познакомились?

Я посмотрела на Жаика, как на идиота.

— Вы же сами присутствовали при этом. Я впервые увидела его в своей галерее. А до этого и понятия не имела о его существовании.

— Вы случайно появляетесь в его жизни, и через трое суток он умирает. Уходит в дом, к вам, и больше из него не возвращается.

— Вы что, проводите параллельное расследование?

— Нет. Просто хочу понять, что произошло.

— Я ничем не могу вам помочь, Жаик. Это ведь не я была его телохранителем, а вы, — это был удар ниже пояса. Ниже его черного пояса карате. Он не уследил за хозяином, он плохо выполнил свою работу.

Лицо Жаика потемнело.

— Что это за картина?

О господи, еще один искусствовед, эксперт-любитель!

— Зачем это вам, Жаик?

— Затем, что его смерть как-то связана с ней. А получил он ее из ваших рук, если можно так выразиться.

— Это очень редкая картина. Но до этого она вела себя спокойно. Никаких нареканий со стороны предыдущего хозяина.

— Тот боров, который был на вечеринке? — походя узкотелый Жаик лягнул грузного флегматика Лавруху.

— Ну… В общем, да.

— Он ваш приятель?

— Можно сказать, что приятель, — “соучастник”, так будет вернее, подумала я.

— Я хотел бы поговорить с ним.

— Вряд ли он захочет с вами разговаривать. Вы ведь частное лицо, как я понимаю.

Верному казаху ничего не стоит наступить Лаврухе на мозоль: несколько приемов какого-нибудь из восточных единоборств, колено в кадык — и Лавруха свалится.

— Он не специалист, — торопливо сказала я — Картина досталась ему случайно. Он не знал об истинной ее стоимости. Все экспертизы были проведены уже потом. Невероятное везение, вот и все.

— Невероятное везение…

Жаик перегнулся через сиденье, взял лежащий сзади сверток и протянул его мне.

— Возьмите.

— Что это? — испугалась я.

— Ваша картина. Агнесса Львовна отказывается держать ее в доме.

В голове у меня зашумело.

— Я не могу… “Всадники” проданы Титову. Это очень большая сумма. Фантастическая. Агнесса должна знать об этом.

— Она знает.

— И что?

— Я сказал. Она не хочет этой картины. И это ее право, как единственной прямой наследницы капиталов сына. Хозяин не оставил завещания.

— Нет. Я не могу…

Не говоря ни слова, Жаик вышел из машины и направился к ближайшей урне. Как зачарованная я следила за ним. Жаик бросил картину в урну у ларька и так же неторопливо вернулся к машине. Двое бомжей самого отвратительного вида, роющиеся возле ларька, с удивлением наблюдали за манипуляциями казаха. Один из них даже сделал шаг к урне. Я сорвалась с места и, едва не растянувшись на асфальте, опередила предприимчивого бомжа всего лишь на несколько секунд. Крепко прижав сверток к груди, я заорала:

— Кретин!..

Жаик спокойно завел мотор. Он уже готов был тронуться с места, когда я вцепилась пальцами в опущенное стекло.

— Подождите! Я не могу взять ее…

— Ваше дело, — процедил он.

— Вы не понимаете. Она стоит баснословных денег, Ее нельзя передать просто так…

— Чего вы хотите?

— Если Агнесса… Если она отказывается, она должна подтвердить это документально. Она сама должна назвать того человека, кому передает эту картину… Вы понимаете? Эта картина — историческая ценность.

— Вы что, не понимаете? Агнесса Львовна потеряла единственного сына, ей сейчас не до документов.

— Да, конечно… И все же… Миллион долларов, — вплотную пригнувшись к казаху, зашептала я. — А с исторической точки зрения картина вообще бесценна. Я не могу взять ее… Я не могу хранить ее у себя.

— Я только выполняю распоряжение.

— Напишите расписку, — в отчаянье бросила я.

— Какую расписку?

— Ну… Я не знаю… Что картина передана на временное хранение Соловьевой Екатерине Мстиславовне. А когда все закончится… Когда Агнесса придет в себя… Мы вернемся к этому разговору.

— Я не буду писать расписок.

— Ну тогда… Тогда хотя бы обещайте мне, что вы передадите наш разговор Агнессе Львовне. И дайте мне знать, когда она будет готова принять меня. Я верну вам картину. Она принадлежит вам. Вы понимаете?

— Я только выполняю распоряжение, — тупо повторил казах.

— Ну что вы за человек!..

У ларька уже образовалась маленькая толпа: никогда еще к окошку за пивом “Балтика” не выстраивалось такой очереди. А если это не просто мирные обыватели, и кто-то из них подслушал нашу сумбурную беседу с казахом?.. И уяснил для себя, что возле самой обыкновенной заплеванной парадной стоит какая-то фря с миллионом долларов в свертке?.. Несмотря на жару, меня пробил холодный пот.

— Проводите меня, — понизив голос до истерического шепота, попросила я.

— Куда?

— До квартиры. Хотя бы… Я не могу идти вот так, с кучей денег под мышкой.

— Хорошо.

В сопровождении Жаика я поднялась на шестой этаж и как будто впервые увидела свою хлипкую дверь, закрывающуюся только на один замок. Вышибить такую дверь плечом ничего не стоит. Мне предстоит веселенькая ночка, ничего не скажешь… Только бы Лавруха был дома…

— Вы подождете, пока я сделаю один звонок?

Жаик пожал плечами, но остался.

В отчаянии ломая пальцы, я накручивала телефонный диск. Лавруха так и не отозвался. Телефон Ваньки Бергмана тоже молчал.

— Мне пора, — сказал Жаик. — Вы сделали два звонка, а просили об одном.

— Может быть, вы останетесь?

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую. Я прикусила язык: просьба — глупее не придумаешь. С какой стати чужой телохранитель должен пасти меня и картину. Тем более когда его хозяин мертв и хозяйка оплакивает его…

— Когда похороны? — я пыталась хоть чем-то его удержать.

— Послезавтра, — брови Жаика угрожающе сошлись на переносице: не вздумайте явиться на них, девушка.

— Вы позвоните мне, когда… Когда Агнесса оправится?

Он ничего не ответил и тихо прикрыл за собой входную дверь. Я осталась одна. Нет, мы остались вшестером: я, рыжая Дева Мария и четыре всадника Апокалипсиса. Я до сих пор не могла поверить в происходящее: описав круг во враждебном небе, картина снова вернулась ко мне. А я приложила столько усилий, чтобы никогда ее не видеть. Я почти убедила себя в том, что рассталась с ней окончательно. И вот теперь, отягощенная несколькими смертями, она лежит в кухне на столе.

Лавруха так и не появился, хотя я звонила ему каждые пятнадцать минут. Не было и Ваньки Бергмана. Не было никого, кто мог бы разделить со мной ответственность. А гостиничного телефона Херри-боя я не знала. Устроившись на полу, у батареи, я принялась размышлять над ситуацией. В Питере найдется немного квартир, где лежит миллион долларов. Можно, конечно, наплевать на все и вернуться в “Пират”, который работает круглосуточно. Можно поехать к Жеке, но тогда не удастся избежать разговора о прошедшей ночи. Можно, наконец, ломануться к кому-нибудь из знакомых художников на раггу, напиться водки, уснуть на стульях и, таким образом, безболезненно проскочить в следующий день.

А можно остаться дома.

Забаррикадировать дверь, вооружиться тупым кухонным ножом и… Хорошая идея — забаррикадировать дверь. Именно так поступили Быкадоров и Леха. Быкадоров и Леха. А теперь я иду по их следам. Я даже вздрогнула от этой мысли, отбежала прочь и остановилась, с трудом переводя дыхание. И снова осторожно приблизилась: мысль “пойти по следам” сверкала и переливалась, как хорошо обработанный алмаз. И на каждой его грани было выведено: “Почему бы и нет”.

Почему бы не повторить их путь?

Если в картине что-то есть — это “что-то” может проявиться в любой момент. И я смогу убедиться либо в полной ее безобидности, либо в демоническом предназначении. К тому же я нахожусь в более выигрышном положении. Я знаю, с какой стороны ждать опасности. Ни Леха, ни Быкадоров не знали. А я — знаю.

Предупрежден — значит, вооружен.

Искушение было слишком велико, я просто не могла ему противостоять. Порывшись в аптечке, я нашла валидол, забытый Жекой еще в день смерти Быкадорова. Не бог весть что, но на крайний случай сойдет. Нужно только дождаться ночи, лучшего времени для откровений и разгадок копеечных тайн.

Остаток вечера я тупо просидела перед телевизором, щелкая кнопками каналов; “Предзнаменование” с Грегори Пеком в роли ангела-мстителя, “Оно” по Стивену Кингу и “Секретные материалы” на закуску — телевизионщики как будто сговорились пугать ошалевшего от жары питерского бюргера. Неплохая собралась команда для разогрева, а во втором отделении нашего гала-концерта выступит легендарная голландская группа “Всадники Апокалипсиса” со своими племенными жеребцами. Руководитель проекта — Лукас ван Остреа, больше известный как Лукас Устрица.

…Дом напротив не прибавлял мне оптимизма. Вот уже полгода, как он был расселен и теперь смотрел на меня пустыми глазницами окон. Я убрала квартиру (последний раз я делала это месяц назад), вымылась в душе (неизвестно, в каком виде меня найдут, так пусть хотя бы я буду чистой) и съела целых две тарелки кукурузных хлопьев с молоком (Лавруха прав, негоже нажираться на ночь). Все оставшееся до двенадцати время мной владела какая-то истеричная веселость. Даже если со мной что-то случится, я не успею покрыться трупными пятнами: завтра утром мы провожаем в благословенную Голландию Херри-боя. А у Лаврухи есть ключ от моей квартиры. И от квартиры Жеки — тоже. У меня тоже есть ключи от их берлог — так повелось еще с незапамятных времен академии, когда мы были неприлично близки и не могли друг без друга шагу ступить. Так что о собственном бренном теле не стоит и беспокоиться. Лавруха найдет его вовремя… Я снова набрала номер Снегиря, и снова мне ответили длинные гудки.

Тем лучше. Теперь мне не отвертеться. Если я и трушу, то только самую малость. Но страх никогда не был моей отличительной чертой. Моя отличительная черта — здоровый авантюризм, здоровый цинизм и здоровое любопытство. Сгубившее не только кошку (бедняжка Пупик), но и жен Синей Бороды. А также изрядно сократившее жизнь Мате Хари.

…Когда на кухне задребезжал таймер, я развернула сверток с картиной.

Пора.

Держа доску в руках, я направилась с ней в комнату. И некоторое время, как какая-нибудь буриданова ослица, размышляла: с какой из сторон начать эксперимент. Логика подсказывала мне: стоит пококетничать со “Всадниками Апокалипсиса”, Кэт. Все четыре — зрелые мужчины, не лишенные внешней привлекательности. Даже всадник Смерть выглядит вполне респектабельно. Но и Быкадорова, и Леху сразил наповал мой двойник. А уж если я решила идти по их следам…

Вздохнув, я перевернула доску, поставила ее на стул и придвинула лампу. Это, конечно, не софиты в титовском особняке, но Быкадоров вообще обошелся без осветительных приборов. Навыки по установке света, полученные в галерее, позволили мне найти оптимальный вариант: картина перестала бликовать. Я уселась в кресло напротив нее, на расстоянии полутора метров. Теперь я могла разглядеть мельчайшие детали, которые и так знала.

…Через полчаса я заскучала. Мне захотелось попить водички, растянуться на диване и почитать очередной детективчик, купленный на развале у метро. Я обожала дамские детективы с их недалекой интрижкой и такими же недалекими опереточными героинями. Эти героини обводили вокруг пальца целые подразделения ФСБ, укладывали в койку целые филиалы банков и в финале уезжали на роскошных “Ролле-Рейсах” с пачками конвертируемой валюты под сиденьем. Лучшей юмористической литературы и придумать невозможно. Фамилий авторесс этой клюквы я никогда не запоминала. С легкой руки Лаврухи Снегиря они имели одну-единственную универсальную фамилию — Собакины.

— Ну что ты читаешь всякую дрянь, Кэт? — риторически восклицал Лавруха. — Какая-то Иванова, Петрова, Собакина… Лучше бы Курта Воннегута полистала.

— Курт Воннегут — плохой писатель, сделанный нашими хорошими переводчиками. А вообще не люблю я серьезную литературу.

— Собакины, конечно, лучше, — ворчал Лавруха, но сделать ничего не мог.

Теперь книга очередной Собакиной лежала у меня под диваном. А я, вместо того чтобы заняться ей, глазела в картину. Будем рассуждать здраво: для того чтобы свернуть Леху Титова в бараний рог, картине понадобилось полчаса от силы. Я сижу больше, чем полчаса, — и ничего не происходит. Складки плаща Девы Марии не подают никаких признаков жизни, и даже веки не дрожат. А ведь я сама видела это…

Или мне только казалось?..

Я вытянула ноги и нагнула голову — угол зрения слегка изменился, и кроваво-красная заколка на плаще Девы Марии вдруг приблизилась ко мне: я явственно увидела монограмму Лукаса Устрицы. Теперь заколка действительно напоминала моллюска. Живого моллюска, лежащего в какой-нибудь океанской впадине. Боясь нарушить это хрупкое равновесие между мной и картиной, я перевела взгляд выше, на лицо девушки. Нет, оно не было живым, но казалось живым. Только теперь я по-настоящему оценила силу Лукаса Устрицы. Все это время я стояла у двери, и мне даже в голову не приходило, что она не заперта. А теперь я лишь легонько толкнула ее — и она поддалась. Обрывки мыслей и образов толпой носились в моей в одночасье опустевшей голове. Девушка с портрета любила Лукаса Устрицу, и дело не в том, что модели всегда любят художников, всегда хотят любить их. Она любила его самой обыкновенной земной любовью, не очень выразительной, не очень выигрышной и не слишком красивой. И она была мертва, когда Лукас нарисовал ее. Это не просто прекрасное лицо — это прекрасное мертвое лицо. Оно совершенно, а совершенной бывает только смерть… Быкадоров и Леха тоже стремились к совершенству — только для того, чтобы соответствовать своей совершенной мертвой партнерше.

Я все еще не меняла угол .зрения. Я бродила по картине, как бродят туристы по незнакомому городу, — неторопливо и обстоятельно, фотографируясь на центральной площади с фонтанами на заднем плане и голубями на плечах. Легкий озноб, пустота внутри — и больше ничего. Никаких отклонений, никаких патологий.

Экскурсия завершилась, и я вышла из незнакомого города живой и невредимой. Отягощенной лишь знанием о совершенстве смерти. Это обязательно всплывет, когда я сдам свои туристические фотографии в проявку. Нужно еще раз поменять угол зрения — быть может, меня ждет еще один город…

…Меня разбудил настойчивый стук в дверь: колотили обоими кулаками. Это мог быть только Лавруха. Я тряхнула головой, приходя в себя. В комнату вовсю било солнце, на полу горела лампа, а невинная доска так никуда и не сдвинулась с места. Неужели я сладко проспала всю ночь перед портретом, убившим троих человек? Что ж, если Дева Мария и убийца, то сегодня ночью она явно взяла отгул по семейным обстоятельствам.

Стук в дверь становился просто неприличным. Я с трудом встала с кресла и потянула затекшие мышцы. И отправилась открывать.

На пороге стоял Лавруха. Он был явно навеселе.

— Который час? — зевая, спросила я.

— Восьмой. Ты что, с ума сошла? К телефону не подходишь, к двери тоже.

— Мог бы сам открыть. У тебя же есть ключ.

— Постеснялся. А вдруг ты не одна, а с каким-нибудь бизнесменом… Собирайся.

— Куда?

— Забыла разве? Мы же провожаем голландца. Самолет через полтора часа.

— Я тебе вчера звонила. Где ты был?

— У Херри. Устроили отвальную, так что мало не показалось. Он сейчас внизу околачивается.

— А почему вместе с тобой не поднялся? — я отправилась в ванную, наскоро вычистила зубы и обдала холодной водой лицо.

— Его тошнит. Пристроил беднягу в подворотне. Он блаженный, Кэт. Из тех блаженных, которых хочется распять перед центральным входом в Эрмитаж.

— Как вы меня достали. Оба! — вздохнула я.

— Вчера он ездил к твоему покойному женишку, — понизив голос, сообщил Лавруха. — Хотел поговорить о картине с его мамашей.

— Бестактный человек. И что мамаша?

— Выгнала в шею. Сказала, что не хочет иметь дело ни с ним, ни с картиной… Я взяла Лавруху за руку.

— Ты будешь смеяться, Лаврентий… Идем, кое-что тебе покажу.

Я почти силой втолкнула Лавруху в комнату.

— Мы опаздываем на регистрацию, а ты со своими фокусами… — Лавруха осекся на полуслове и уставился на картину. Таким потрясенным я не видела его еще никогда. — Это что такое?

— Наша картина, — просто сказала я. — Наш миллион долларов. Плюс те деньги, которые мы еще должны получить. Так что поздравляю.

Лавруха прошелся по комнате, хрустя пальцами. Потом открыл рот и снова закрыл его.

— Что, дар речи потерял?

— Почему она снова здесь? — спросил он.

— Так получилось.

— Ты что… Ты опять ее умыкнула?

— Нет. Мне ее вернула Агнесса Львовна. Мать Лехи.

— Но это… Это невозможно!

— Возможно, как видишь. А все потому, что Дева Мария похожа на меня. И еще потому, что картина виновата в смерти ее сына. Так что нам ее вернули.

— Вернули миллион долларов? Она хотя бы знает, сколько стоит эта доска?

— Утверждает, что знает. Но ей плевать на деньги. Что будем делать, Лавруха?

Лавруха упал в кресло и потер ладонями виски.

— Давай не сейчас, Кэт. Сейчас я просто не в состоянии сказать тебе что-нибудь вразумительное. Мы должны от нее избавиться.

— Интересно, каким образом? Выбросить в мусоропровод?

— Мне все это не нравится… — он подошел к картине и уперся в нее ладонями. — Поехали, а то несчастный Херри действительно опоздает на самолет…

— А картина?

— Оставим ее здесь.

— Я не могу оставить ее здесь… Ты же понимаешь. А вдруг ее украдут? Вдруг уже кто-то знает…

— Ну и слава богу. Вор у вора дубинку украл, а честные люди радуются… Поехали, Кэт.

Я заметалась по дому. Моя простодушная квартира вовсе не предполагала никаких тайников, сливной бачок и антресоли — не в счет. Наконец место было найдено: я аккуратно уложила “Всадников” на самое дно шкафа. Сейчас мы едем провожать Херри-боя, а там — будь что будет…

Уже на лестнице я попросила Лавруху ничего не говорить Херри-бою о картине.

— Не хочешь порадовать парня напоследок? — осклабился Снегирь.

— А ты хочешь, чтобы он никогда отсюда не уехал? Чтобы остался здесь и действовал нам на нервы?

— Тогда просто отдай ему эту картину. Свои бабки мы сорвали, чего уж мелочиться? Преподнеси как дар дружественной Голландии от дружественной России. Прямо сейчас и отдай.

— Совсем с ума сошел! Такие картины так просто не отдаются…

— Кто бы говорил! Тебе-то она вообще бесплатно досталась.

— Не мне, а нам.

— Мне, нам… Какая разница. Мы свое получили…

— Это же историческая ценность… А по таможенным правилам вообще нельзя вывозить из страны вещь, если ей больше ста лет… Только в исключительных случаях…

— Это и есть исключительный случай.

Мы вышли на улицу, где на поребрике у подъезда с бутылкой пива в руках (надо же какой прогресс!) сидел Херри-бой. За его спиной болтался худосочный рюкзачок. Крупнейший специалист по Лукасу ван Остреа был настоящим аскетом. Он приехал в Россию налегке. И возвращался тоже налегке. Если не считать невыносимой тяжести знания о том, что здесь остаются “Всадники Апокалипсиса”…

* * *

Мы едва не опоздали на регистрацию. Но Херри-бой все же успел пожаловаться на Агнессу Львовну, которая не захотела принять его. Он, конечно, все понимает, но… К сожалению, он больше не может оставаться в России, его виза кончается сегодня… Если бы я была так любезна, если бы мы были так любезны…

Если бы мы взяли на себя переговоры с Агнессой, а он, со своей стороны, прозондировал бы отношение к покупке картины в Голландии… О, он оценил бы по достоинству этот жест! Мы должны обязательно приехать к нему… Чтобы воочию увидеть… Он почти уверен, что “Всадники” — это левая створка триптиха, центральная часть которого находится у него, в Мертвом городе… Мы обязательно должны увидеть это… Он пришлет нам приглашение, как только вернется в Голландию… А мы со своей стороны… Маниакальная страсть Херри к картине начала серьезно беспокоить меня. Он был одержим, а я боялась одержимых людей. Боялась даже больше, чем картин, которые убивают. Картины, которые убивают. Картина, которая убивает. Я не переставая думала о том, что произошло сегодняшней ночью. Вернее, о том, чего не произошло. И не могло произойти. Я просто пошла на поводу у младшего Гольтмана с его мистическими представлениями о мире. Должно же быть объяснение всем этим смертям! Интересно, зачем Леха закрыл меня в спальне? Дурацкая шутка, которая тоже никогда не получит объяснения…

— А если это был не он, тогда кто? — неужели я произнесла это вслух?

Но я произнесла это, и Херри-бой с Лаврентием воззрились на меня.

— Ты о чем? — спросил Лавруха.

— Я не говорила тебе… Или говорила? Когда я поднялась в спальню, меня кто-то закрыл. Я думала, что это Леха так шутит. А если не Леха, то кто? И зачем он это сделал? Может быть, боялся, что я увижу что-то? Или кого-то…

Херри-бой переводил взгляд с Лаврухи на меня: он совсем не понимал беглый русский.

— О чем вы говорите, Катрин?

— Ни о чем, — Лавруха выразительно посмотрел на меня. — Давай все-таки сбагрим парня, а потом уже поговорим. Какие-то невменяемые меня окружают, ей-богу.

— Вы поговорите с хозяйкой картины? — снова завел свою волынку Херри-бой. — Я постараюсь вернуться сюда в ближайшее время…

— Поговорим, поговорим, уймись. И вообще, тебе пора.

— Я позвоню вам…

— Непременно, — Лавруха хлопнул Херри-боя по плечу. — Дуй до горы, не видишь, таможня волнуется…

Херри-бой помахал нам рукой на прощанье и скрылся в толпе улетающих в Амстердам счастливчиков. А мы с Лаврухой отправились в аэропортовский буфет. Снегирь заказал пару вторых, винегрет и холодное пиво. Мне совсем не хотелось есть, но из солидарности с Лаврухой я принялась ковырять вилкой в винегрете.

— Ну, выкладывай, что там у тебя стряслось?

— Когда я поднялась наверх, чтобы переодеться, кто-то закрыл меня в спальне. Я думала, что это сделал Леха… Решил подшутить.

— Глупая шутка.

— Не просто глупая, а абсолютно бессмысленная. Он не стал бы так шутить. Он просто вошел бы следом за мной и закрыл дверь. Но только с внутренней стороны…

— Семейный портрет в интерьере. Понятно, — Лавруха хмыкнул.

— А что, если это был не Титов?

— Тогда кому придет в голову следить за тобой, чтобы запереть в комнате?

— Вот и я думаю — кому?

Я замолчала и в упор посмотрела на Лавруху. Неприрученные догадки бродили во мне, но не подпускали близко.

— А что, если это связано со смертью Лехи?

— Интересно, каким образом?

— Ну, не знаю… Сегодня я целую ночь просидела картиной…

Лавруха сосредоточенно возился с жестким куском бифштекса.

— Н-да… Вот что я скажу тебе, Кэт. Лукас Устрица, это, по-моему, разновидность СПИДа. И передается она не только половым путем, но и воздушно-капельным.

— Ты не дослушал, Снегирь. Мы сто раз говорили с тобой об этих смертях. И я решила проверить.

— Что проверить?

— Как картина действует на людей.

— И как же она действует?

— В том-то и дело, что никак.

— Ну-у… Это не противоречит твоей теории о том, что доска убивает только хозяев.

— Да, черт возьми. Я готова с этим согласиться. Вот только спальня в эту мистику никак не вписывается.

— Что ты имеешь в виду?

— Дверь не только закрыли. Ее открыли. Потом. Через каких-нибудь полчаса. Когда Леха был уже мертв. А если он был мертв, то уже никак не мог открыть дверь, понимаешь. Значит, это сделал кто-то другой.

— Масштабно мыслишь.

— Кто-то другой был заинтересован в том, чтобы я выползла наконец-то из спальни и отправилась искать Леху, чтобы нащелкать ему по носу. Чтобы найти его. Ты ведь помнишь, я его искала.

— Очень темпераментно искала. Я помню.

— Я не нашла его и вернулась к телохранителю. Он сидел на террасе. Что было дальше — ты знаешь.

— Да, — Лавруха все еще не проявлял особого интереса к моим сумбурным выкладкам.

— Потом, когда мы нашли тело… Титовский телохранитель, казах, ты его видел… Так вот, казах был убежден, что Леха отправился в дом ко мне. Сам Леха сказал ему об этом.

— И что?

— Я подумала… А что, если кто-то ему сказал, что я жду его… Но не в спальне, а в кабинете… И он отправился в кабинет.

У Лаврухи отвисла челюсть. Он едва не подавился куском мяса и принялся громко кашлять. Я похлопала Снегиря по спине.

— Ну ты даешь! — отдышавшись, выговорил он. — Собакиных начиталась?

— Подожди… Не перебивай меня, — какое-то странное, болезненное вдохновение несло меня вперед. Еще одно маленькое усилие — и я прорвусь сквозь частокол тайны, я выстрою цельное представление о происшедшем я наконец-то сложу части страшной мозаики. — Я могла быть приманкой, понимаешь? Леху нужно было заманить в кабинет, и его заманили. А чтобы я случайно не выползла и не сломала начавшуюся игру, меня закрыли в спальне. А потом выпустили.

— Какую игру?

— Я не знаю…. Картина может убить, но не может повернуть ключ в замке. Это сделал человек. Возможно, убийца…

Лавруха жалостливо покачал головой и коснулся моего разгоряченного лба ладонью.

— Какой убийца, ? Он умер естественной смертью. Обширный инфаркт.

— А ты откуда знаешь об обширном инфаркте? Кажется, я не говорила тебе…

— Тоже мне, секрет Полишинеля. Я мотался с Херри к старухе. Не мог же я его бросить… Там все об этом говорят…

Весь мой пыл куда-то улетучился. Инфаркт. Ненасильственная смерть. И никаких ран на теле, и никаких следов яда в организме. Я почти ухватила за полу версию “умышленное убийство”, но тут же выпустила ее. Картонные кубики разрушились, карточные домики оказались унесенными ветром….

— Но ведь кто-то закрыл меня…

— Да что ты носишься с этим, как курица с яйцом? Закрыли — открыли, какая разница? Смерть это не объясняет. А ты вообще говорила об этом кому-нибудь?

— Тебе первому.

— Нужно было сказать. Тем, кто занимался этим делом.

— Зачем? Они все и так смотрели на меня косо.

— Тоже верно. Ладно, давай-ка не будем больше к этому возвращаться. Все равно мы ничего не решим.

— А что мы будем делать с картиной? Мне бы не хотелось, чтобы она оставалась у меня…

— Придумаем что-нибудь, Кэт…

— Обещай мне, что придумаем.

…Конечно, ты придумаешь, мой единственный друг, мой верный Савраска, мой Конек-Горбунок, мой подельник и соратник. Конечно же, ты придумаешь, Снегирь…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Нидерланды, Осень 1999 года

Я летела в Амстердам.

Не прошло и трех недель, как я рассталась с Херри-боем, и вот теперь, через какой-нибудь час, он будет ждать меня в зале прилета местного аэропортишки с труднопроизносимым названием “Schihol”. Херри-бой позвонил совершенно неожиданно и, путая старательный русский со старательным английским, заорал в трубку:

— Я проявил фотографии, Катрин…

— Поздравляю, — вежливо ответила я.

— Это часть целрго… “Всадники Апокалипсиса” — это левая створка триптиха, really [20]… И еще одно — триптих есть часть головоломки, есть послание Лукаса… Вы должны это видеть… Вы должны прилететь…

— Куда?

— В Голландию… Вы поговорили о картине? Мы просто обязаны соединить их, две части оf entire [21]… — Херри-бой даже задохнулся от волнения.

Послание Лукаса Устрицы — это было что-то новенькое.

— Вы можете прилететь? Я немедленно высылаю вам приглашение. У меня есть знакомые в консульстве, они знают, зачем прилетал я… Они оформят вам визу без задержек. Вы согласны прилететь сюда, Катрин? Когда вы увидите это… Вы сделаете все, чтобы помочь картине вернуться. Катрин, я прошу вас…

Голландия, почему бы и нет. Я никогда не была в Голландии, а последние два месяца окончательно вымотали меня. И последней жирной точкой стала встреча с Агнессой Львовной Стуруа. Меньше всего мне хотелось увидеть ее еще когда-нибудь, но картина была у меня — таинственные “Всадники Апокалипсиса”, лишенные статуса и гражданства…. Жаик позвонил мне и в своей обычной топорной манере сообщил, что Агнесса Львовна ждет меня, чтобы уладить все формальности. Я ждала этого звонка, и все же он застал меня врасплох. Любая из линий поведения, которую я выберу, будет выглядеть циничной, я хорошо это понимала.

Мы встретились в кафе Дома журналиста на Невском — таково было пожелание старухи: она до сих пор пописывала обличительные статейки в газеты правого толка. А до этого я целый час выбирала прикид для нашего совсем нерадостного свидания. Единственное черное платье, которое у меня было (открытые плечи, открытая спина, открытые ляжки) смотрелось бы откровенным надругательством над горем старухи. Веселенький сарафан был чересчур легкомысленным. Перебрав содержимое платяного шкафа, я остановилась на нейтральных брючатах из хлопка и такой же нейтральной блузке — черная и белая клетки, под стать нашим отношениям с Агнессой и ее покойным сыном.

Я пришла на десять минут раньше условленного времени, но Агнесса уже сидела за столиком. Рядом с ней отирался казах.

— Здравствуйте, Агнесса Львовна… Ей с трудом удалось справиться с ненавистью, и все же она сдержалась.

— Здравствуйте. Вы хотели поговорить со мной?

— Да. Это касается картины.

— Я передала вам картину. Чего же еще вы хотите от меня?

— Вы не можете просто так передать ее мне. Алек… Ваш сын заплатил за нее очень большие деньги. Грубо говоря, эта картина совершенно случайно попала в частную коллекцию. Она является национальным достоянием. Я не могу принять ее.

— А я не могу оставить ее у себя… Каждый день видеть вашу физиономию и знать, что мой мальчик умер возле нее…

— Я понимаю ваши чувства, — осторожно сказала я.

— Вы? — она засмеялась сухим безжизненным смехом, подозрительно смахивающим на клекот птицы. — Как вы можете понимать, жалкая продажная девка, охотница до чужого добра!..