/ Language: Русский / Genre:det_police, / Series: Банда

Банда

Виктор Пронин

Дуплет из обреза, оборвавший жизнь неприметного человека, положил начало серии убийств. Следователь выходит на целую банду, среди членов которой ряд крупных городских чиновников. Неожиданно интересы следователя и интересы одного из убийц, который не ведает жалости и не признает никаких законов, совпадают.

Виктор Пронин

Банда

Чуч с дубиною придет,

Всем затылки

Прошибет.

Как водица талая

Кровь польется алая.

Детская песенка

Часть первая

Утреннее убийство

Дождь начался сразу после полудня и продолжался до самого вечера, то затихая, то снова набирая силу. Иногда в тучах погромыхивало, где-то за городом вспыхивали молнии, потом вдруг над домами возникали голубые просветы, обещая ясный, тихий вечер. Но опять наплывали тучи и снова шел сильный упругий дождь. Дочиста вымытые булыжники блестели под вечерними фонарями, в асфальте отражались огни светофоров, витрины, окна домов. Хотя машины шли медленнее, прохожие шарахались от брызг, и висело в воздухе какое-то недовольство дождем, погодой, друг другом.

Проезжая по улицам мимо освещенных витрин, Пахомов видел темные очереди за водкой. За молоком стояли так же сумрачно и молчаливо. Правда, водочные столы были скорее мужскими, а за молоком стояли в основном старухи и дети. В одном месте очередь показалась ему поменьше других и он остановил машину.

— За чем стоим, бабуля? — спросил он у крайней женщины.

— А ни за чем.

— Это как?

— Чего привезут, за тем и стоим. Пока ничего не подвезли. Значит, так стоим... На всякий случай. Если подбросят чего, рыбу какую, крупу, консервы — а мы уж наизготовке.

— Шустры, — Пахомов подивился сноровке старушек.

Уже не задерживаясь, он отогнал машину в гараж, выключил мотор и некоторое время словно прислушивался не то к себе, не то к перезвону капель по железной крыше кабины. Никто не подходил к нему, никто не торопился рассказать анекдот, хотя совсем недавно его бы уже плотно окружили ребята. О, как радостно они приветствовали его из самых дальних углов автобазы!

Сквозь лобовое стекло он видел, что в гараже идет обычная жизнь, в свете сильных прожекторов мелькали знакомые водители, звучали голоса, но все проходили мимо, как бы огибая его...

— Ни фига, ребята, — пробормотал Пахомов.

С силой захлопнув дверцу кабины, подергав для верности ручку, он направился к выходу. Ни к кому не подошел, не стал навязываться, зная, что, кроме неловкости, ничего не увидит в глазах ребят. У каждого найдется неотложное дело, которое нужно выполнить ну вот прямо-таки в эту секунду, не то случится что-то страшное. А отбежав в сторону, они уже не вернутся — то одно их задержит, то другое.

Пахомов вышел из гаража не через проходную, а в ворота, перешагнув через натянутую над дорогой цепь. И неожиданно оглянулся, чтобы проверить. Едва ли не от каждой машины, из каждой ремонтной ямы на него смотрели водители, механики, ремонтники.

Все правильно — его возвращение из рейса и этот вот уход из гаража не остались незамеченными.

Дождь немного утих, но с неба продолжала сыпаться мелкая водяная пыль. Пахомов, не торопясь, зашагал в сторону радужного сияния проспекта. Все последние дни стояла изнуряющая жара, кабина раскалялась, мотор перегревался, стоило где-то остановиться ненадолго и колеса начинали медленно погружаться в расплавленный асфальт. А затянувшийся дождь, кажется, снял и дневную усталость, и дневное раздражение.

Пахомов почувствовал, что кто-то вцепился в его рукав, повиснув на нем живой тяжестью. Он повернул голову — женщина. Она заглядывала ему в глаза с вопросом, но он молчал и тогда она спросила сама.

— Ну, что смотришь? Сообразим?

— Разоришь, — усмехнулся Пахомов.

— Сотней?

— Сотней от тебя не отделаешься.

— Не переживай, отделаешься. Ну? Смотри, какой скверик... Дождь кончился, фонари люди добрые разбили... Вижу, что хочешь! — женщина была молодая, шалая, но какая-то заброшенная, Пахомову даже показалось — пыльная.

— Ты ведь уже хорошо дала сегодня?

— Еще хочу! — честно ответила женщина.

— Извини, дорогая, — Пахомов решительно снял ее ладонь со своей руки. — Как-нибудь в другой раз.

— Ну и дурак! — со вкусом произнесла она. — А с виду ничего еще мужик.

— Только с виду, — усмехнулся Пахомов. — Только с виду.

Через некоторое время он поймал себя на том, что старается идти по освещенным, многолюдным улицам, обходя темные переулки, не останавливаясь у сумрачных скверов. Усмехнулся своему открытию и, закурив, резко обернулся — кто это так настойчиво идет за ним? Он даже отшатнулся к стене, пропуская преследователя вперед. Девушка, похоже, и не заметила его, прошла мимо, слегка царапнув мокрым зонтиком по плечу.

— Простите, — произнесла она в пространство, опять не увидев его, не выделив из толпы.

Дальше он не пошел. Остался стоять у стены. Нащупав спиной какую-то нишу, втиснулся в нее и, невидимый, курил сигарету, пряча огонек в кулак. И за все это время никто из прохожих не вызвал у него подозрений, никто не привлек его внимание. “Если так и дальше пойдет, то можно умом тронуться”, — подумал Пахомов, выходя из ниши и снова вливаясь в поток прохожих.

Потом он поймал себя на том, что стоит у освещенной застекленной витрины. Вверху шла крупная красная надпись: “Их ищет милиция”. С плохо отпечатанных снимков на него смотрели молодые парни с какими-то обиженными, скорбными взглядами, будто, фотографируясь, заранее знали, в какую витрину попадут и какой текст будет напечатан рядом с их физиономиями — “опасный преступник”, “рецидивист”, “возможно, вооружен”...

Вторая половина витрины называлась “Пропал человек”. Здесь были помещены фотографии молодых красивых девушек. То ли название подействовало на Пахомова, то ли в самом деле так и было, но здесь на всех лицах ему виделись ласковость, мягкость и обреченность. Этим красавицам будто ничего и не оставалось, как пропасть в свои десять или в свои шестнадцать лет. “Вряд ли их найдут, — подумал Пахомов. — А если и найдут, то скорее всего то, что от них осталось. А где искать — надо спросить у этих молодых людей, которые так плотно расположились за соседним стеклом”.

И еще обратил внимание Пахомов — на обеих частях витрины были фотографии красивых в общем-то людей. Конечно, и тех и других красота убедила в какой-то избранности, исключительности. Но одних она толкала на рискованные поступки, ведь внешнюю привлекательность надо было подтверждать, а других красота обрекла на жизнь, полную опасностей и непредсказуемых ловушек. На каких-то житейских перекрестках их судьбы пересекались, высекая криминальные искры, оставляя кровь и боль...

Прежде чем толкнуть дверь отделения милиции, Пахомов замялся, помедлил, но все-таки вошел. Внутри он увидел узкую, затоптанную мокрыми следами прихожую громадное витринное стекло с прорезью. За ним — дежурный у пульта. Но сейчас рядом с ним сидели еще несколько милиционеров в позах расслабленных, располагающих к разговору длинному и пустому. Они курили, чему-то смеялись, их фуражки лежали на свободных стульях, на пульте. Едва Похомов вошел, все взглянули на него, и что-то неуловимо в них изменилось. Они как бы слегка подобрались, не сделав при этом ни одного движения.

— Слушаю вас, — посерьезневший дежурный смотрел на Пахомова требовательно и недовольно. Появление его было некстати — чей-то рассказ прервался, как это обычно и бывает, на самом интересном месте.

— Хочу сделать заявление, — произнес Пахомов давно заготовленные слова. Из внутреннего кармана куртки расстегнув молнию, он вынул мятый, чуть подмокший конверт. Дежурный с подозрением смотрел на действия посетителя. Он показался ему, как и его конверт, каким-то подмокшим, издерганным. Хотя старался держаться спокойно, но с каждой минутой его уверенность словно таяла.

— Слушаю вас, — повторил дежурный, стараясь произносить слова мягче — как бы этот странный посетитель не выкинул какой-нибудь фокус.

— Как... Прямо здесь?

— А вам здесь не нравится? К сожалению, у меня нет другого помещения, — дежурный оглянулся на приятелей, приглашая и их послушать — разговор намечался забавный. — Мы внимательно вас скушаем.

— Хорошо, — вздохнул Пахомов. — Дело в том, что мне стало известно... В общем, существует опасность для моей жизни.

— Простите, но и для моей жизни существует опасность, — дежурный не мог отказать себе в удовольствии подпустить немного ехидства. — Жизнь вообще опасна, от нее умирают.

Пахомов прекрасно понял издевку, но решил не отступать, он не был уверен, что придет сюда еще когда-нибудь. А если уж зашел, надо довести дело до конца.

— Я не шучу, — сказал он, и это прозвучало укором. — Мне вообще не до шуток. Вот мое заявление. Я хочу, чтобы вы взяли его... официально. Чтобы в журнале об этом была запись.

— О чем? — не понял дежурный.

— О том, что вы взяли у меня письменное заявление.

— Вы нам не доверяете? — дежурный почему-то обиделся.

— Я хочу, чтобы все было... По правилам. Чтобы остались следы моего здесь пребывания, — Пахомов говорил размеренно и почти без выражения, запретив себе как-то откликаться на слова дежурного.

— Так, — тот озадаченно взял конверт, повертел в руках, осторожно положил на угол стола. — Кто вам угрожает?

— Если вы спрашиваете, кто именно угрожает, от кого исходит опасность... То такого человека назвать не могу.

— Его нет?

— Он есть, но я его не знаю. И он не знает о том, что станет причиной...

— Вашей смерти? — подсказал дежурный.

— Да, можно и так сказать.

— Почему же вы решили прийти сюда? — дежурный обернулся к дружкам, откровенно прося поддержки. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, что человек, стоящий перед ним, озабочен всерьез.

— Когда меня убьют...

— Вы все-таки настаиваете на том, что вас хотят убить?

— Когда меня убьют, — повторил Пахомов, — я хочу, чтобы вы знали, где искать концы. Кроме того, я надеюсь... Если им станет известно о моем заявлении... Может, отступятся.

Дежурный помолчал, повертел в пальцах конверт, вчитался в адрес, фамилию, имя... Снова положил его подальше, будто чувствовал исходящую от него опасность.

— Пахомов Николай Константинович... Это вы?

— Да, это я. И адрес, который там указан — мой адрес.

— Простите, — дежурный затеял долгий разговор не только из служебной добросовестности — он видел, что его приятели заинтересовались происходящим. — Итак, вы не знаете человека, который хочет вас убить... А этот будущий убийца тоже не догадывается о своем желании?

— Это не его желание. Будет приказ.

— Ах, так! — воскликнул дежурный. — Заказное убийство?

— Примерно.

— Николай Константинович, но мы не можем предоставить вам телохранителей!

— Я и не прошу телохранителей. Тем более, что они бесполезны в данном случае. Речь идет не об уличных хулиганах, а о людях достаточно умелых в своем деле. И я прошу, чтобы вы сейчас, при мне, занесли в журнал сведения о моем посещении, о том, что я передал заявление для руководства. Чтобы остались следы.

— Завтра же ваше заявление будет на столе у начальства. Можете не сомневаться.

— Я хочу, — опять начал Пахомов, но дежурный его перебил:

— Вы нам не доверяете?

— Я уже ответил. Не имеет ровно никакого значения — доверяю, не доверяю... Если бы не доверял, то не пришел бы, — поспешил успокоить дежурного Пахомов, остро ощутив, как в том закипает гнев и обида. — В моем заявлении намечен путь поисков убийцы.

— Какого убийцы?! — не сдержавшись, закричал дежурный. — Что ты несешь?!

— Его имени я не знаю, но наводку даю. След.

— Чей след?!

— Человека, который убьет меня. Я не думаю, что вам придется ожидать слишком долго. Вы не хотите сделать в журнале запись?

— Я не хочу, чтобы потом надо мной смялось все городское управление!

— Над вами не будут смеяться, — негромко произнес Пахомов. — Но вопросы задавать будут.

— Вопросы — ладно, на вопросы мы ответим, — обернувшись, он подмигнул примолкнувшим приятелям. — Запишем, занесем, зарегистрируем, — он придвинул к себе толстый журнал, отметил дату, время, с конверта списал данные заявителя. А тот сквозь стекло внимательно следил, что именно пишет дежурный. Когда он уже собрался было отодвинуть журнал, Пахомов его остановил.

— Вы ничего не записали о содержании заявления.

— И что же мне записать? — растерянно спросил тот, глядя на Пахомова уже с некоторой беспомощностью.

— Так, дескать, и так... Предупреждение о готовящемся убийстве. Вот, — удовлетворенно проговорил Пахомов, увидев, что нужные ему слова легли на страницу журнала.

— Может, вам поговорить со следователем? Кажется, кто-то из них задержался в кабинете, а?

— Мне нечего ему сказать. А ему не о чем у меня спрашивать. Ведь пока ничего не произошло. Так, — Пахомов сделал рукой неопределенный жест, — невнятные душевные волнения. Мне нужно расписаться в вашей книге?

— Если хотите — пожалуйста... Большого криминала здесь нет, а вам, думаю, будет спокойнее.

— Конечно, — Пахомов старательно поставил свою подпись, найдя свободное место под записью о содержании заявления. — Ну что ж... Все, что мог, сделал. Если возникнут вопросы — всегда рад прийти, — Пахомов произносил необязательные слова и чувствовалось, что он тянет время, ему, видимо, не хотелось выходить из этого неуютного, но безопасного помещения.

— Послушай, Пахомов, — сказал дежурный, поняв его состояние, — если ты действительно опасаешься чего-то серьезного... Заночуй у нас, а? Помещение свободно пока... Может быть, к двенадцати подселим какого-нибудь заблудшего пьяницу, — дежурный, кажется, впервые за время разговора проникся сочувствием к Пахомову.

— Спасибо, конечно... Но не стоит... Тогда мне пришлось бы оформлять здесь постоянную прописку. Я не знаю, когда это произойдет, когда...

— Может, и не произойдет?

— Дай Бог, конечно... Но вряд ли.

— Тогда держись, Пахомов. В случае чего — звони, ребята у нас ничего!

Не отвечая, Пахомов махнул рукой и вышел.

Нет, не зря несколько раз дежурный задал ему один и тот же вопрос: “Вы что же, не доверяете нам?”. “А вот и не доверяю, — сказал себе Пахомов. — И вы прекрасно это знаете. И знаете, почему. Вы сами себе не доверяете..."

На улице в лицо Пахомову ударил порыв ветра, брызнули холодные капли дождя с мокрой листвы, но свежий воздух был приятен после прокуренной, провонявшей хлоркой дежурки. Пахомов вышел на освещенную часть дороги и, уже не задерживаясь, направился к дому. “Погодка еще та...” — подумал он, поднимая воротник куртки. “Самый раз... Но не сегодня. Сегодня вряд ли решатся... А если еще видели, что я в милицию заходил, что подзадержался там на какое-то время... Не решатся. Доложат, посоветуются, перезвонятся. Они должны убедиться, что не возникло ничего непредусмотренного. Хотя исполнителям на все эти тонкости наплевать. Но опять же смотря каким исполнителям, ведь, в конце концов, отвечать придется им... Нет, если они не круглые дураки, то сегодня не тронут. А если дураки? А от дураков все равно не спасешься. Нигде от них не спасешься. На то и дураки”.

Неожиданно для самого себя Пахомов впрыгнул в остановившийся троллейбус — водитель замешкался с продажей талонов и секунды хватило, чтобы принять решение. Двери тут же захлопнулись за его спиной и троллейбус тронулся с места. Приникнув к стеклу, Пахомов увидел метнувшегося следом человека в сером дождевике и кепке. Но тот опоздал и с досадой несколько раз ударил кулаком по дверям. Водитель остановил троллейбус, открыл двери, подождал подбежавшего мужчину. Но Пахомов в этот вечер принимал решения довольно необычные — в тот самый момент, когда мужчина входил в троллейбус, он успел выскочить на тротуар. И довольный собой, проводил взглядом удаляющийся троллейбус. Четкий контур человека в кепке на заднем стекле убедил его, что на этот раз удалось избежать больших неприятностей.

* * *

Странно, необъяснимо вел себя последнее время Николай Пахомов. Домой старался прийти пораньше, нигде не задерживался, соседи не могли соблазнить его ни пивом, ни домино, и через свой двор он проходил озабоченно, стараясь побыстрее нырнуть в подъезд. А едва пройдя в квартиру, тут же запирал дверь на один замок, на второй и лишь после этого раздевался.

— Лариса! — кричал он из полумрака прихожей. — Ты дома?

— Где же мне еще быть...

— Какие новости?

— Горбачева за рубеж не пускают.

— Это хорошо... Меня никто не спрашивал?

— Жорка спрашивал... Сотню просил. Водка во дворе у наших ханыг уже триста рублей бутылка.

Лариса прекрасно понимала, что не этих ответов ждет от нее муж, но дерзила и посмеивалась. Она, казалось, не замечала никаких перемен, вела себя ровно, чуть снисходительно, с усмешечкой. Так ведут себя с человеком, заболевшим не опасно и ненадолго. Заметив, как Николай запирает замки на двери, или старается поплотнее задернуть шторы, насмешливо стреляла глазками.

— Там еще небольшая щелка осталась, — говорила Лариса, глядя, как муж возится со шторами. Словно не чувствуя подковырки, он покорно шел к окну и поправлял штору.

— Да, — соглашался, — так будет лучше. И, бросив на жену взгляд опасливый и затравленный, тут же отворачивался, находя себе какое-то занятие.

— Напрасно ты, Коля, все это затеял...

— Что напрасно?

— Да все эти замочки, глазочки, крючечки... Хороший мужик, если ему очень уж захочется, плечом высадит нашу дверь вместе со всеми твоими жестянками. Что бы ни случилось, Коля, но дома, здесь... Никто тебя не тронет.

— Тебе виднее.

— Потому и говорю, — жестковато произнесла Лариса.

— Тебя виднее, — повторил Пахомов, и в этом было желание обидеть. В нем вдруг проступила нездоровая твердость, кулаки сжались, на щеках вздрогнули бугристые желваки, весь он сделался каким-то угластым — локти и плечи как бы заострились, выступили наружу.

Такие люди обычно склонны к поступкам вызывающим, к словам скандальным, хотя в жизни часто занимают место довольно скромное, работают слесарями при домоуправлениях, грузчиками в овощных магазинах, таксистами. Пахомов перепробовал немало занятий, побывал и в строителях, и в шахтерах, а задержался все в тех же водителях. Какую-то шутку с ними постоянно играет природа — при всей заносчивости, обостренной гордыне оказываются они рано или поздно в услужении, как говорится, на подхвате. Обладая врожденной добросовестностью, такие люди служат исправно, способны бесконечно долго сносить пренебрежение, насмешки и даже явное унижение, но однажды с ними происходит мгновенное и неожиданное превращение. И тогда косого взгляда достаточно, чтобы их покладистость взорвалась остро и болезненно. И никто уже не может предсказать их следующий шаг, никто не поручится, что они будут вести себя хотя бы в пределах нормального поведения. Все их существо требует возмездия за многолетние обиды, которые, конечно же, люди наносили сознательно и зловредно, они жаждут немедленного самоутверждения, их гордость, столь долго попираемая, вдруг извергается бешено, неуправляемо, приобретая формы дикие, а то и безумные. Но до этого предела Николай Пахомов, кажется, еще не дошел.

А Лариса была женщиной, которых принято называть красивыми. Наверно, они и в самом деле красивы, такие женщины — мягкие, спокойные, податливые, часто полноватые. Гладкие переливчатые волосы они нередко зачесывают назад так, чтобы открывался чистый высокий лоб. У них узкие, круто изогнутые брови, впрочем, женщины эти сами делают их такими, чувствуя, что именно брови “в ниточку” требуются для полной завершенности облика. А вот губы у них чаще бывают тонкими. Это неприятно, досадно, и они исправляют оплошность природы с помощью яркой помады, пририсовывая недостающую полноту.

У таких женщин ясный взгляд человека, который кое-что знает о вас, о тайных ваших желаниях, а то и грехах, более того, готов пойти навстречу в исполнении и желаний, и грехов. Поэтому ясность взгляда не должна вводить в заблуждение. Такие женщины пойдут на многое, на что угодно могут пойти, и взгляд их останется таким же чистым и незамутненным. Возможно, за этим стоит сила характера, уверенность в каком-то своем превосходстве, во всяком случае ближние охотно подчиняются им, понимая, что подчинение обещает обернуться какой-никакой выгодой, удачей. Но это ошибка. Если кого и ждет счастье, то настолько горькое, вымученное и издерганное, что его и счастьем-то назвать трудно. Так, маята сердечная и мука душевная. Впрочем, многие именно к этому и стремятся, именно это и называют счастьем, и, кто знает, может быть, они правы. Нельзя твердо сказать, что Лариса была именно из этих женщин, но внешне очень на них походила.

Войдя в комнату и увидев, что Николай сквозь щелочку в шторах смотрит в темноту ночи, она усмехнулась, передернула плечами, словно в этом его занятии увидела личное оскорбление.

— Знаешь, Коля, — сказала она с нервной улыбкой, — перестал бы ты метаться от окон к дверям, от дверей к унитазу... Смешно все это и глупо. Глупо и смешно.

— Может быть.

— Я уже говорила — здесь с тобой ничего не случится.

— Ты уверена?

— Да, Коля. Уверена.

— Тоща ты, очевидно, знаешь, где со мной может кое-что случиться, где со мной может кое-что произойти?

— Нет, этого я не знаю. Если бы знала — сказала. Можешь не сомневаться.

— Но случиться что-то может? — продолжал допытываться Николай, зная и следующие свои вопросы и ее ответы, потому что такие разговоры происходили каждый вечер.

— Конечно, — ответила Лариса, тяжело вздохнув. — Но ты же сам этого хотел. Признай, наконец, что все происходящее создано твоими неустанными усилиями. Как говорят, за что боролись, на то и напоролись.

— Я добивался другого.

— Чего же ты добивался, Коля? Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы у нас с тобой все было нормально. Это что, слишком много?

— Да как тебе сказать... Скучно все это. У нас с тобой все прекрасно, и эти бесконечные...

— Дело в том, Лариса, что у тебя все прекрасно не только со мной.

— О, Боже, — проговорила Лариса и вышла из комнаты. Пахомов слышал, как она возилась на кухне, собирая ужин, как выпала из ее рук и со звоном разбилась тарелка, как текла вода из крана. Он поднялся, выключил свет и, подойдя к окну, долго всматривался, пытаясь что-то рассмотреть среди зарослей кустов во дворе. Из их квартиры на первом этаже хорошо была видна освещенная фонарями дорожка, лужи на асфальте, изредка мелькающие прохожие под зонтиками. Ничего подозрительного, настораживающего Николай не увидел, но это его не успокоило. Так и не включив свет, он сел за стол.

Неожиданно резко зазвонил телефон. Гудки шли частые и длинные — звонили из другого города. Пахомов сидел не двигаясь. Пришла из кухни и остановилась в дверях Лариса, молча глядя на Николая.

— Может быть, я возьму трубку? — спросила она.

— Да нет, поговорю... — Николай подошел к телефону. — Слушаю. Говорите, я слушаю!

— Николай? — голос у собеседника был густой и сдержанный.

— Ну? Николай, дальше что? — Пахомов говорил с нарочитой грубоватостью, но она прозвучала как-то по-мальчишески.

— Что хорошего в жизни?

— Ни фига!

— Это плохо... Могу помочь... Ты же знаешь, я всегда готов тебя выручить... И выручал.

— Спасибо. Больше ничего не надо. У вас все?

— Почти... Будь добр, дай трубку Ларисе.

— Не дам.

— Ну, что ж... Скажи мне, Коля, как ты решил поступить? Ты что-то затевал, а?

— Как решил, так и поступил.

— Ты хочешь сказать, что... что уже осуществил свою угрозу?

— Да, именно это.

— Жаль... Напрасно ты так сделал, Коля. Ох, напрасно. Даже не знаю, что тебе сказать...

— У вас все?

— Подожди. Не перебивай, может случиться так, что мы с тобой разговариваем последний раз. Ты уж потерпи мою старческую болтовню. Долго говорить не буду, да и монетки кончаются... Пять штук осталось... Так вот, Коля... Похоже, ты и сам не представляешь, на что замахнулся. Иначе бы этого не сделал. Рискуешь, Коля. И я честно предупреждаю.

— Я уже слышал ваши предупреждения!

— Еще послушай... Они не будут продолжаться слишком долго. Ты должен знать, что замахнулся не только на мою жизнь, но и на других людей, куда более сильных... Понимаешь? И нам ничего не остается, как защищаться. У нас семьи, малые дети, даже внуки... Мы обязаны заботиться о них... Согласен? Времена наступили сложные, непредсказуемые... Мы не можем бросить на произвел судьбы наших близких. А своим поведением ты развязываешь нам руки, Коля. Мы вынуждены идти на крайние меры, чтобы спастись, понимаешь?

— Понимаю.

— Это хорошо... Ты всегда был сообразительным, нетерпеливым, обидчивым, но все-таки сообразительным.

— Почему был? — спросил Пахомов и почувствовал, что вопрос его прозвучал как-то смазанно, невнятно. То ли горло пересохло, а может, губы... Они плохо повиновались, как бывает после обезболивающего укола. Уверенный, спокойный, чуть сипловатый голос собеседника лишал его той злой правоты, которой он жил последнее время. Все, что делал Пахомов, этот человек легко, играючи, превращал в обыкновенную истерику, и после этого отстаивать что-то становилось невозможно, оказывалось, отстаивать-то и нечего. И Пахомов невольно стремился быстрее закончить разговор, вырваться из этой паутины предостережений, добрых советов.

— Ты что-то спросил? — услышал Пахомов после некоторой паузы.

— Я спросил, почему “был”? Почему вы говорите “был”?

— Прости, Коля, сорвалось! — собеседник усмехнулся. — Раньше времени сорвалось. Прости. И вот еще что... Я не знаю всех тонкостей в твоих отношениях с Ларисой, но, похоже, у вас не сложилось. Бывает. Она немного подышала другим воздухом, сделала всего несколько вдохов... И для нее все стало на свои места. Ваше семейное блюдо уже не склеить. Уйди от нее... Прояви гордость, жесткость, еще что-нибудь прояви... И все, мы остаемся если не друзьями, то добрыми знакомыми, всегда готовыми прийти на помощь друг другу, а? Это же прекрасно! А так она сама от тебя уйдет... Уйдет, Коля. Уходи лучше ты, это достойнее для мужчины. Ведь ты еще мужчина?

— Так что мне, заткнуться?

— Да, Коля, да! Именно!

"Что-то у него никак монетки не закончатся, — раздраженно подумал Николай. — Боится, что трубку брошу и пудрит мозги этими пятью монетами!” Но, поняв маленькую хитрость собеседника, все-таки не решался прервать разговор. Слишком долго он выполнял каждое желание этого человека, слишком многое их связывало.

— Хорошо, я подумаю, — сказал Пахомов.

— Ты слаб Коля. Жизнь продолжается, и где-нибудь в другом месте, с другими людьми ты окажешься сильнее. И тогда заткнуться придется им. Понимаешь? Затыкаться приходится и мне, Коля. Честно тебе признаюсь. Но сейчас — ты. Так надо. А от заявления своего откажись. Скажи, что вызвано оно ревностью, семейными неурядицами. Тебе поверят, потому что это правда. Правда убеждает. Тебя поймут. Знаешь, кто тебя поймет? Те самые люди, которым ты и отправил свои разоблачения. Они уже получили твое письмишко... Да-да, Коля. И тут же позвонили мне, — как, дескать, быть? Я сказал, чтоб не торопились с выводами, сказал, что поговорю с тобой, а то ведь... Люди на службе, могут сгоряча и натворить всякого... А, Коля? Ты меня слышишь?

— Я вам не верю.

— Почему? — искренне удивился собеседник. — Почему, Коля? Разве я тебе когда-нибудь врал? Ты возил меня лет семь, наверно, и могу поклясться, что ни единого лживого слова ты от меня не услышал. Я вообще не вру, Коля! Я могу о чем-то умолчать, чего-то не сказать, но врать... Это так бездарно! Это невыгодно, Коля! Это не уважительно по отношению к самому себе.

— Ладно, не будем, — перебил Пахомов. — Замнем для ясности.

— Если дело в этом, если ты мне не веришь и хочешь убедиться, что я не вру... Через пятнадцать минут после нашего разговора тебе позвонит человек, которому ты и направил свои писульки. И он спросит — неужели это правда, неужели это возможно... А ты, убедившись в моей искренности, заверишь его в том, что твои писания — сплошная выдумка. Ну? Ладушки?

— Я отправил письма не только по местным адресам. — Пахомов только сейчас увидел, что в дверях стоит Лариса и давно уже с напряженным вниманием вслушивается в разговор. Правда, она слышит только его слова, но и по ним может представить все, что говорит Голдобов, а что позвонил Голдобов, Лариса, конечно, догадалась.

— Знаю! Знаю, Коля! Если еще куда отправил, — разберемся. Но этому человеку ты скажешь о своей опрометчивости. Ну что, любовь и дружба?

— Нет.

Произнести это коротенькое словечко ему было непросто. Пахомов понимал, что все затеянное действительно глупо и бесполезно, но сейчас не мог вести себя иначе. Потом, когда этот разговор отойдет в прошлое, когда он не будет слышать льющиеся из трубки усмешливые слова, в самом деле разумные и убедительные, он снова наберется сил и утвердится в своем решении. Но сейчас только упрямство не позволяло ему признать поражение.

— Ox, Коля...

— У вас все?

— Еще одна монетка... Послушай меня, Коля... Если твой бунт направлен на то, чтобы отстоять Ларису... То зря. Она не сможет жить с тобой. И ты не сможешь. Я немного тебя знаю, ты ей никогда не простишь... Хочешь, расскажу немного о ее московских командировках? К кому она ездила, зачем, другие подробности... Лариса нам очень выручала. И мы в долгу не оставались. Она там приглянулась, ее заметили, оценили по достоинству. Мы уже просто вынуждены были отправлять ее в Москву гораздо чаще, чем требовалось по делу. И она всегда справлялась, блестяще справлялась со всеми своими обязанностями. Даже с теми, которые я не указывал в приказе о командировке. Она наш человек, Коля. И сама уже не сможет жить иначе. И не захочет жить иначе.

— Вы в этом уверены? — зло спросил Николай, снова обретя уверенность.

Последних слов Голдобову не следовало произносить. Это была ошибка. Дала себя знать спесь крупного начальника, который привык видеть почтительное послушание, а сейчас вынужден был уговаривать собственного водителя. Не сдержался Голдобов, оплошал.

— Да, Коля. Конечно, уверен, — ответил он после молчания, осознав, что занесло его, занесло, но было поздно.

— Вот и я хочу в этом убедиться! — сказал Николай и положил трубку.

Не прошло и минуты, как телефон звонил снова.

— Прощай, Коля, — услышал Николай тот же голос. — Я всегда буду помнить о тебе. Прощай, дорогой.

На этот раз Николай не успел бросить трубку. Он все еще держал ее в руке, а из нее уже неслись частые гудки отбоя.

— Он? — встревоженно спросила Лариса.

— Да.

— И что?

— Грозит. Рассказывает о твоих московских похождениях.

— Дерьмо. Много он о них знает!

— Тебе виднее.

— Коля, — проговорила она, помолчав. — Коля, послушай... Никаких московских похождений не было. Он не мог о них рассказывать, он мог только намекать. Ну?

— Намекал, — кивнул Николай.

— Как бы там ни было, Коля... Ты можешь думать обо мне все, что угодно... Но это страшный человек. Он готов на все, если почувствует опасность. Не остановится ни перед чем. У него есть люди, готовые выполнить любое приказание, Коля! Любое, — с нажимом повторила Лариса.

— Этот твой Голдобов...

— Остановись. Забудь эту фамилию и никогда не произноси ее вслух. Нигде. Коля! — она присела перед ним, заставила поднять голову и посмотреть ей в глаза. — Ты слышишь? Нигде и никогда.

— Разберемся, — Николай поднялся, постоял, глядя в пол и повторил, — разберемся. Не говоря больше ни слова, прошел в спальню и с размаху упал на узкую лежанку. Лариса осторожно прикрыла дверь снаружи. Теперь только уличные фонари освещали комнату, создавая зыбкий полумрак. Но не пролежав и пяти минут, Николай, мягко ступая в носках, прошел к окну, не впрямую подошел, а как-то наискосок, сбоку, и сдвинул край шторы. Увидел редкие светящиеся окна домов, зарево над проспектом, поблескивающую под фонарями мокрую дорожку между домами. Ни единой души в это время не было на улице. Николай зашел с другой стороны окна, но и отсюда не увидев ничего подозрительного, снова лег.

И опять не удалось ему полежать в одиночестве. Распахнулась дверь и в светлом прямоугольнике он увидел Ларису.

— Тебя к телефону, Коля.

— Кто?

— Не знаю. Он не назвался. Но голос незнакомый, раньше не звонил".

Николай медленно поднялся, оглянулся на окно, постоял, опустив голову, и побрел к телефону.

— Слушаю, — произнес он, стараясь говорить спокойнее. Последнее время не было у него ни встреч, ни звонков, которые можно было бы назвать приятными. За каждым звонком таилась опасность, каждая встреча была чревата угрозами, предостережениями...

— Товарищ Пахомов?

— Ну?

— Анцыферов говорит. Я получил ваше письмо Оно написано на мое имя.

— Ну... Получили и хорошо. Значит, почта еще работает. И ваша канцелярия работает.

— Не надо нукать. Я к этому не привык и не собираюсь привыкать. Вы говорите с прокурором города и будьте добры выражаться соответствующим образом.

— Простите.

— Так вот, ваше письмо получено. Там сделана приписка — чтобы вручили лично. Ваша просьба выполнена. А эта приписка дает мне право позвонить вам домой. Если, конечно, не возражаете.

— Чего возражать... Уж позвонили.

— Выдвинутые вами обвинения очень серьезные и направлены против людей тоже достаточно серьезных. Они не только занимают высокие должности, они народные депутаты, носители демократических перемен в обществе... Должен сразу предупредить, что если обвинения не подтвердятся, то отвечать уже придется вам. По закону, разумеется. Как быть? Как мне поступить?

— По закону, — ответил Николай, почувствовав, что ладони его взмокли. Перехватив трубку в левую руку, правой ладонью он несколько раз провел по штанине, пытаясь стереть липкую влагу. Разговаривать с прокурором города ему еще не приходилось, тем более в таком тоне. Но он уже начал дерзить и отступать был нельзя, хотя бы потому, что этот разговор — продолжение предыдущего. Голдобов предупредил, что через пятнадцать минут последует звонок от человека, к которому он обратился за помощью.

— По закону? — усмехнулся Анцыферов. — В этом можете не сомневаться.

Если письмо написали действительно вы, если вы настаиваете на всех его положениях.. Ведь случается, что люди пишут под влиянием минутной обиды, слабости, по пьянке, на спор, по каким-то личным мотивам... Все это бывает, верно?

— Бывает, уж коли вы об этом говорите, — ответил Николай. “Опять начинаются уговоры, — подумал тоскливо, — сейчас будет припугивать ответственностью... Ох, и влип ты, Коля, ох, и влип!"

— Николай Константинович, прошу понять меня правильно... Я хочу убедиться, что письмо написано именно вами, что в самом этом факте нет провокации, что вы готовы поделиться своими подозрениями...

— Да уж поделился, чего об этом трепаться?

— Очень хорошо, — голос собеседника был мягок, речь лилась свободно, ему не приходилось подыскивать слова, все они у него были наготове и разговаривать ему с Пахомовым было легко и просто. — Уж коли все подтвердилось, все, как говорится, всерьез, я завтра же подключаю следователя. Он и займется вашим письмом и вами.

— Это в каком смысле? — Николай чутко уловил перемену и в голосе собеседника и в содержании его слов — прокурор явно нанес удар.

— В том смысле, — охотно подхватил Анцыферов, — что следователь пришлет повестку, вы явитесь на допрос, подробно расскажете обо всем, что знаете, обо всем, что написали в письме, о чем умолчали, что предпочли забыть... И так далее. Следователь запишет ваши слова, вы поставите под ними свою подпись, он предупредит о том, что ложные показания влекут за собой уголовную ответственность, а они действительно грозят уголовной ответственностью. И начнется большая, кропотливая работа, К подобным заявлениям, как вы сами понимаете, мы не можем относиться легковесно. Брошено обвинение уважаемым людям, поставлена под сомнение не только их честь, но и честность. Кроме того, мы должны быть уверены, что за вашими обвинениями не стоят козни политического характера. Есть немало людей, готовых вернуть нас к постыдному прошлому. Вы, очевидно, знаете, уважаемый Николай Константинович, что в задачу прокуратуры входит не только наказание виновных. С неменьшим усердием мы должны защищать достоинство оговоренных, оклеветанных, оболганных... Вы меня понимаете?

— Как же, как же... Очень хорошо понимаю.

— Итак, вы настаиваете на расследовании?

— Да уж деваться некуда! Слово не воробей...

— Отчего же... Если вы не уверены в тех сведениях, которые сообщаете, если у вас возникли сомнения в их истинности... Напишите записку, объясните, что обстоятельства изменились, что ваш необдуманный поступок вызван... Ну, скажем, семейными неурядицами, личной неприязнью... Да и вообще можете ничего не объяснять!

— Хорошо, я подумаю.

— Только не очень долго. У нас жесткие сроки. Прокуратура обязана своевременно откликаться на заявления граждан. Вы согласны со мной?

Вместо ответа Николай лишь тяжело вздохнул — он не поспевал за этим человеком. Тот выливал на него такое количество слов, доводов, терминов, что переваривать все это, понимать, отвечать... Нет, у него так не получалось.

— Спокойной ночи, — заботливо проворковал Анцыферов. Наверно, с такой же вот заботой палач поправляет на плахе голову осужденного.

— Ну, до чего же ловкий! — воскликнул Николай почти восхищенно. — Ну, до чего же верткий! Не ухватишь ни за одно слово!

— Прокурор потому что, — пожала плечами Лариса. Николай не мог знать того, что осторожный Анцыферов все свои разговоры строил так, что будь они записаны, куда надо представлены, с пристрастием прослушаны... Никто не смог бы его ни в чем упрекнуть. Даже упрекнуть. И потому говорил так, что ни одна живая душа не нашла бы второго смысла, не уловила бы в его словах ни сговора с Голдобовым, ни запугиваний простого водителя. Все слова были выверены, произнесены с должной интонацией, в которой явственно звучало беспокойство о справедливости. И предупреждение сделал, и закон объяснил, и совет дал, как человек опытный, поднаторевший в правовых схватках.

— Как насобачился словами сучить! — продолжал зло восхищаться Николай. — Ухватить не за что! А по спине мурашки! Представляешь?! Он заботится обо мне, а у меня мурашки по спине! А мы все думаем, что бестолковые они, что дурью маются... Ни фига! Нашему Голдобову топать и топать до этого прокурора.

Лариса быстро взглянула на мужа, видимо, не согласившись с ним, хотела возразить, но промолчала.

— Коля, — она остановилась перед ним и в упор посмотрела ясными голубыми глазами. — Ты уж извини, но я больше не могу... — Я с тобой лягу, ладно?

Николай неожиданно для себя обнял ее, поцеловал в высокую теплую шею, опустил лицо в распущенные волосы, всхлипнул, не выдержав напряжения последних дней.

— Конечно, — прошептал он. — Конечно...

— Не верь этим подонкам, Коля... Они приходят и уходят, а мы с тобой остаемся... Мы ведь все равно с тобой остаемся?

— Конечно...

— Они завязли, они крепко завязли... — Лариса вдруг почувствовала, что Николай весь напрягся. Осторожно высвободившись из его объятий, она увидела, что он с ужасом смотрит в окно. Обернувшись, Лариса успела заметить лишь мелькнувшее белесое пятно чьего-то лица.

Николай бросился в коридор, схватил приготовленный у двери топорик и, откинув щеколды замков, в одних носках выбежал из квартиры.

— Куда? — простонала Лариса. — Зачем? — И присела на стул, не в силах сделать ни шагу. Из распахнутой двери тянуло свежим воздухом, со двора доносились голоса, но сколько она ни прислушивалась, шума схватки не услышала. Это ее как-то утешило.

Николай пришел минут через пять. Молча бросил в угол топорик, снял перепачканные мокрые носки. Некоторое время рассматривал их, словно решая, как с ними поступить, потом отнес в ванную. Похоже, самые простые решения давались ему с трудом. , — Ну, что, — спросила Лариса. — Догнал?

— Ушел.

— Кто это был?

— Не знаю, не рассмотрел... Какая-то узкая тощая морда... А может, через стекло так показалось. Когда я обежал дом, он уже драпал через кусты. Там мотоцикл ждал за углом... Прыгнул на заднее сиденье и был таков. Еще шлем успел надеть, падаль патлатая!

— Какая падаль? — улыбнулась Лариса.

— Патлатая... — Николай с удивлением посмотрел на жену. — У него длинные волосы, почти до плеч... Надо же, выругался и вспомнил. Почаще ругаться надо.

— Может, случайный человек... Пьяный... Искал кого-то... А?

— Чего ж ему удирать? А мотоцикл с заведенным мотором? Нет, Лариса, все одно к одному, все одно к одному, — Николай подошел к холодильнику, вынул бутылку водки, налил половину стакана и выпил. И остался стоять у кухонного столика, забыв поставить стакан на место. И только увидев протянутый Ларисой огурец, понял, что нужно чем-то закусить. А потом уже, поздним вечером, он замешкался, раздеваясь, не зная, куда бросить рубашку, и Лариса увидела громадный синяк на его предплечье.

— Господи, а это когда? — воскликнула она.

— Да уж несколько дней... Досталось маленько.

— Как?

— Как это бывает... Привязались трое, слово за слово... Вижу, что цепляются, повод ищут... Хорошо, успел руку подставить, удар хороший намечался... А когда увидели у меня в руке монтировку, так рванули врассыпную, что не знал, в кого запустить... Трусоватые они какие-то, а?

— Может, у них такая задача, — осторожно обронила Лариса, не глядя на мужа.

— Какая такая?

— Не доводить до крайности... Припугнуть... Так тоже бывает.

— Так-то оно так, а мне все равно достается.

— Бедный ты, бедный... Как же мне тебя утешить?

— Ложись. И утешишь. Может, хоть здесь у меня что-то получится.

— Здесь-то получиться, здесь и от меня кое-что зависит, — улыбнулась Лариса. И легкий озноб пробежал по его телу, как бывало всегда, когда он слышал этот ее ночной голос.

* * *

Убийство произошло утром.

И это было самым странным обстоятельством. К утру обычно страсти утихают, ненависть входит в привычные берега, а похмельные страдания располагают к чему угодно, но только не к убийству. Человек делается мягким, уступчивым и в поисках утешения готов припасть к любому плечу. Все было бы куда понятнее, случись убийство ночью, отпали бы многие загадки и недоумения, а мастера поиска и сыска сразу оказались бы в привычной своей колее. Ночью для них все проще, объяснимее — выпил лишнего, луна подействовала, телефон не отвечает, а вместо желанного голоса слышишь удручающие, безнадежные гудки, так похожие на прощальные... Ночью почти не бывает свидетелей. А если и найдется какой-нибудь подвыпивший, подзагулявший очевидец, то и доверия к нему немного, и убрать его нетрудно, если уж очень мешает. Да он и сам все это прекрасно понимает, потому помалкивает.

А утром люди приходят в себя, освобождаясь от тягостных неистовств, совладать с которыми ночью нет ни сил, ни желания, человека посещает здравость суждений или уж во всяком случае осторожность. Да и причины для того, чтобы отправить кого-то на тот свет, к утру попросту забываются, теряют злую свою убедительность.

После ночного дождя утро оказалось необыкновенно светлым — ни единого облачка на чистом, до синевы вымытом небе. Солнце сверкало в окнах, в оставшихся на асфальте лужах, на крышах легковушек. В утреннем воздухе далеко был слышен звон трамваев, редкие гудки машин, а шелест шин по влажным еще дорогам ощущался свежим и чистым.

Ночные страхи подзабылись, и Николай шагал к автобазе легко, размашисто, похлопывая по ноге свернутой газетой. Утром он не ожидал опасности и до середины дня обычно бывал спокоен. Что-то подсказывало ему, что в это время ничего с ним не случится. Только где-то в четыре, в пять часов он начинал оглядываться, старался быть среди людей.

Лариса проводила его до двери, а потом еще подошла к окну и помахала рукой в форточку, что случалось нечасто. Николай не мог видеть ее лица, и хорошо, что не видел. Скрытая отражениями в стекле и занавеской, Лариса плакала навзрыд. Вряд ли подозревая, что все произойдет именно в это утро, она гораздо лучше мужа знала людей, которым он бросил вызов. Получилось так, что весело машущая ладошка Ларисы в форточке и ее лицо в это время являли собой полную противоположность.

Треск мотоцикла многие услышали задолго до того, как он появился на перекрестке. Но никто не обратил на него внимания. В городе уже достаточно было звуков — гудел автобус, поторапливая ненавистного частника с надсадным ревом шел на крутой подъем грузовик с бетонными плитами, скрежетал трамвай на повороте. Поэтому мотоцикл приближался к перекрестку хотя и у всех на виду, но незамеченным. Так незамеченным входит в дом почтальон, все в упор не видят дворника, оплошно забывают о водителе в пустом троллейбусе. Пыльный мотоцикл с забрызганным грязью номером, с двумя седоками, тоже какими-то пропыленными от ботинок до круглых шлемов, шел в общем потоке транспорта, но старался держаться поближе к тротуару.

Проскочив перекресток на желтый свет, мотоцикл взял круто вправо и теперь ехал рядом с пешеходной дорожкой, иногда обдавая неосторожных прохожих водой из мелких луж. Но вода была чистая, оставшаяся после ночного дождя и потому проклятия вслед мотоциклистам неслись не слишком яростные. Постепенно скорость мотоцикла снизилась и теперь при желании его можно было даже обогнать его, если чуть прибавить шагу.

Так они и сближались — Пахомов, беззаботно помахивающий свернутой газетой, и запыленный, словно после долгой езды по проселочной дороге, мотоцикл. Когда расстояние между ними сократилось до десяти метров, человек, сидевший сзади, вынул из-за пояса что-то продолговатое — потом никто толком так и не смог сказать, что это было. Их разделяло не более пяти метров, когда человек вытянул руку вперед-вправо и выстрелил. Сильным и неожиданным ударом Пахомова отбросило в сторону и упал он уже за пределами тротуара, на мокрую после дождя траву.

Когда прохожие подбежали к нему, он уже был мертв. Лицо его серело прямо на глазах, он пытался что-то сказать, даже произнес какие-то слова, но никто ничего не понял. Потом, уже в морге, установили, что в грудь ему вошли два полных заряда картечи, с которой обычно ходят на кабанов и медведей. Следовательно, можно было сделать вывод, что стреляли из обреза. Расстояние было совсем небольшое и рассеивание оказалось незначительным — свинцовые обрубки двумя плотными гнездами вошли в грудь, проломив и искрошив ребра. Значит, стреляли из двух стволов одновременно. Это утверждали и свидетели — прогремел один выстрел, но необычайно громкий, он перекрыл уличный шум и слышен был в нескольких кварталах от перекрестка.

Но, что больше всего потрясло прохожих, и в этом они тоже были единодушны, — стрелявший весело рассмеялся. Верхняя часть лица его была закрыта очками, но вот улыбку, когда он оглянулся на упавшего, улыбку запомнили все. Не торжествующие крики, не проклятия и ругань — только смех.

После выстрела мотоцикл резко набрал скорость, через несколько секунд свернул вправо и скрылся за углом. В этом тоже была какая-то странность. Он не помчался по широкой проезжей части улицы, где можно было развить большую скорость, а свернул в переулок, на грунтовую дорогу, еще не просохшую после дождя. Правильно ли поступили убийцы, ошиблись ли, однако, своего они добились — скрыться с глаз им удалось за несколько секунд.

Кто-то побежал вслед за мотоциклом, пытаясь на ходу рассмотреть номер, но через десяток метров понял бессмысленность своей затеи, кто-то наклонился к пострадавшему, но тут же отшатнулся, увидев кровавые дыры в груди, некоторые бросились к телефонам-автоматам, которые, конечно же, не работали — прожженные сигаретами диски, обрезанные трубки, разграбленные монетоприемники, вскрытые рукой дурной и безжалостной. Разумнее всех поступил парнишка в белой шведке — вошел в подъезд жилого дома, постучал в первую же квартиру и по домашнему телефону вызвал “скорую помощь”, хотя в этом уже не было надобности. Все с тем же самообладанием он позвонил и в милицию. Как потом выяснилось, именно его сообщение оказалось самым надежным.

— Записывайте, — сказал он. — Три минуты назад совершено убийство... Перекресток рядом со сквером... Двое на мотоцикле, в шлемах. Стреляли из обреза. Номер замазан грязью... Свернули в переулок направо. Поторопитесь, пока есть свидетели, — добавил он, почувствовав недоверие дежурного.

"Скорая — приехала через десять минут — видимо, в этот ранний час у них не было вызовов. И тут же примчалась милицейская машина.

— Вот оно как бывает, вот! — не замолкая твердила женщина. — Вот так и бывает, а вы как думали!

— Зря стрелять не станут, — раздумчиво произнес мужичок в синем спецовочном костюме. — Еще надо разобраться — кого, за что...

— Уж если пошли на такое... Это надо заслужить.

— Вот так хлопнуть средь бела дня и ищи-свищи!

— Заслужить надо, — твердил толстяк, пристально оглядывая толпу, видимо, в поисках того, кто собирается возразить. Но никто не возражал и он опять повторял все с большей убежденностью, — и не говорите мне! Такое просто так не случается! Это надо заслужить!

— Заслужишь! — обронил молодой парень. Санитары молча положили тело на носилки, вдвинули их в машину, захлопнули заднюю дверцу и отъехали. Прибежавший участковый вызвал дворника из соседнего дома и велел навести порядок. Дворник откровенно прикидывался дураком, делал вид, что ничего не понимает, не знает, как ему поступить, что вообще он человек темный, ни к чему не приспособленный и даже сделал попытку удрать, но участковый проявил твердость.

— Слушай, ты! Хмырь болотный! Исполняй, когда тебе говорят, а то я тебя обещаю — будем встречаться чаще!

— А я что, я ничего...

— Засыпь кровь песком, песок сгреби и унеси. Потом это место окати водой. Понял?

— Так ведь песок найти надо!

— Помочь? — с тихим бешенством спросил участковый.

— Справимся, — недовольно проворчал дворник, но все сделал быстро, хотя не переставал чертыхаться — дескать, убирать прилегающие улицы в его обязанности не входит.

— Слушай, ты! Хмырь! Если хочешь я тебя добью твоими же обязанностями! Ты у меня сделаешь двор образцовым, понял?!

— Ладно-ладно... Расходился, понимаешь, как холодный самовар...

Подъехавшие оперативники из управления внутренних дел бросились искать свидетелей, спрашивать о подробностях, но ни от кого толком ничего добиться не могли. Кто ушел, не желая связываться, кто промолчал, охваченный необъяснимым страхом, а кто про себя решил, что уж если хлопнули мужика, то за дело. Но нескольких оплошавших свидетелей все-таки удалось уломать — дали они свои телефоны, позволили записать фамилии, согласились побеседовать со следователем, хотя сразу предупредили, что видели мало, помнят и того меньше, а уж судить о случившемся им и вовсе не дано.

Через полчаса уже новые прохожие, конторские, более нарядные и ухоженные, торопились мимо этого места. И никому в голову не приходило, что сыроватое пятно на траве совсем недавно, еще этим утром было Николаем Пахомовым, неплохим парнем, но уж больно самолюбивым и обидчивым.

Примерно через полчаса в кабинете прокурора Анцыферова раздался звонок. Хотя звонили по прямому, он выждал три-четыре звонка, и лишь потом поднял трубку. Звонил начальник городской милиции генерал Колов.

. — Издалека к телефону бежал? — спросил усмешливо.

— Дай отдышаться, — ответил Анцыферов. Человек, который постоянно слышал бы их разговоры, наверняка заметил бы некоторую странность — они не здоровались и не представлялись, сразу узнавая друг друга по голосу, по той доверительности, которая с некоторых пор установилась между ними. Это было удобно — посетители в кабинете, если таковые и оказывались, никогда не знали, с кем разговор, о чем. Но сегодня их кабинеты были свободны от посторонних и оба могли говорить откровенно.

— О происшествии знаешь? — спросил Колов.

— А что случилось?

— Убийство. Мне только что доложили.

— Утром? — удивился Анцыферов.

— Да, действительно, — согласился Колов. — По-моему у нас такого еще не было.

— Кого? Как? За что? Уж если ты решил позвонить, то, очевидно, что-то из ряда вон?

— Убит некий Пахомов. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет, — ответил Анцыферов, но внутри у него что-то заныло, застонало. — Ничего не говорит. А что мне должна говорить эта фамилия, подскажи.

— Лукавишь, Анцышка! — рассмеялся Колов. — И голосом не владеешь. Убит выстрелом из обреза, с мотоцикла. Подъехали двое прямо на улице, бабахнули и скрылись. Надо бы Илье позвонить, как ты думаешь?

— Позвони, — коротко ответил Анцыферов.

— Хитер, — опять рассмеялся Колов. — Ладно, я думаю, он сам позвонит. Он всегда все раньше нас знает. И я не думаю, что этот случай — исключение.

— Первый знает? — Первым называли бывшего первого секретаря Сысцова. Ныне он стал председателем городского Совета, но прежнее его звание осталось — в качестве клички.

— Да. Минут пятнадцать назад я сам ему сообщил.

— Как он?

— Приказал срочно бросить все силы на раскрытие преступления.

— Хм, — усмехнулся Анцыферов. — А что он мог еще сказать... Сложное дело.

— Чепуха! — оборвал прокурора Колов. — Все очень просто. Он — водитель, они — на мотоцикле... Наверняка своя компания. Чего-то не поделили, из-за чего-то поцапались... Публика пошиба невысокого, на расправу скорая. У них это быстро. Да еще целый спектакль с убийством устроили на глазах у всего города. Серьезные люди так не поступают. Я совершенно уверен — пьяницы, перекупщики запчастей, рокеры... Что-то в этом духе.

Анцыферов промолчал. Он представил себе Колова в кабинете — при полном параде, со всеми орденскими планками, с литым стриженым затылком и упругим животом. Весь он был плотный, тренированный, тренированным казалось даже его лицо — крупноватое, румяное.

— Так-то оно так, — раздумчиво проговорил Анцыферов, — но, сдается мне, возможны неожиданности...

— Ничего подобного! Все просто, как пареная репа. На улице были сотни свидетелей, все произошло среди бела дня. Тебе даже не придется подключать лучшие силы. Пусть лучшие твои силы занимаются более сложными делами. А это дело поручи какому-нибудь простачку, дай парню шанс отличиться.

— Такое убийство... И простачку? — не понял Анцыферов.

— Да! — рявкнул в трубку Колов. — Да, черт подери!

Надо верить в людей, Анцышка! Глядишь, самый вроде бы тупой и безнадежный, а дело сделает, как надо! Пусть покопается... Оперативников подключу... Хорошие ребята, не сомневайся в них. Крепкие, положительные, старательные... С твоим следователем неплохо сработаются, они будут просто без ума друг от друга!

— Ну что же, — Анцыферов понял, наконец, что предлагает Колов. — Есть такой следователь... Тоже крепенький, старательный,.. Как я понимаю, главное — чтоб он был неутомим в поисках, чтоб в версиях у него недостатка не было.

— Во-во! — одобрил Колов. — И это... приглядывай за ним. Может, помочь надо, направить, посоветовать... Не бросать же человека без присмотра. Возьми под свое личное покровительство, понимаешь? У тебя опыт, знания, да и понимание задач шире, чем у исполнителей. Будут новости — звони.

— Будут, — заверил Анцыферов.

— Своему можешь дать полную свободу действий. Пусть даже в Сочи слетает, чтобы проверить — где был Илья в это роковое утро. Разворот следственных действий нужен, понимаешь? Всеохватность. Город взбудоражен, мы должны этому убийству уделять постоянное внимание. Придут корреспонденты, может быть, тебе придется выступить по телевидению, дать заметку в газету... Но торопиться не надо. Пусть сначала твой крепыш разберется, мои крепыши постараются... тогда и разговор будет.

— Все понял.

— Желаю успехов.

Анцыферов послушал короткие гудки, озадаченно положил трубку, да так и остался сидеть с рукой на телефонном аппарате. Окинув себя взором как бы со стороны, он понял, что поза у него получилась красивая. Синий костюм-тройка, галстук сине-красными полосами, такой же платочек в кармашке, и сам он подтянутый, моложавый, с легкой проседью на висках, которая только красит настоящего мужчину... Злые языки утверждали, а в наше время злые языки самые правдивые, так вот они поговаривали, что уж раз в день, но обязательно, забегала к нему в кабинет молодая парикмахерша из соседнего салона — поправить прическу, освежить, сделать легкий массаж. Говорили и о других услугах, тем более, что иногда девица задерживалась гораздо дольше, нежели требовал прокурорский пробор. Хотя, если задуматься... Комната отдыха была, в ней холодильник, душ, диван, отдельный вход-выход... Для испорченного мышления этого вполне достаточно.

Почувствовав, что рука его на телефоне слегка занемела, Анцыферов поднялся, подошел к окну, остановился, отодвинув штору и опершись рукой о подоконник. Тоже красивая поза, если смотреть от двери. За окном стояла громадная липа, под ней безобразной толпой клубились всевозможные жалобщики, сутяги, свидетели, заявители и прочая шелупонь, которая сшивалась у прокуратуры каждый божий день. Он смотрел на них с высоты третьего этажа, сквозь гардинное полотно невидимый, скорбный и могущественный... Да, прокурор города был могущественным человеком, принимал он позы или нет, тешился с юной парикмахершей или читал ей вслух статьи уголовного кодекса, называли его Анцышкой или каким другим непочтительным именем.

Заскучав у окна, он подошел к столу, набрал номер по внутренней связи и коротко сказал:

— Павел? Зайди.

И через несколько минут он вошел — Павел Николаевич Пафнутьев. Едва взглянув на него, сразу можно было сказать, что со следователем Пахомову явно не повезло. Нет, Пафнутьев не казался таким уж дураком или убогим, но огня в нем было немного, если вообще был в нем огонь. Выглядел смурным, какая-то угнетенность светилась в его глазах, над которыми нависал тяжелый лоб. Бывает, конечно, что хотя человек и не хватает звезд с неба, но шустростью берет, усердие проявляет, по земле перемещается с некоторой живостью. А этот... Нет, ничем похожим Пафнутьев не отличался.

Вот вызвал его начальник, пришел он... Ну, поздоровался бы, руку пожал, улыбнулся бы, к окну подошел, сказал бы какие-то слова насчет толпящихся внизу граждан, которые, похоже, умом тронулись от безуспешных своих попыток найти правду и справедливость, о погоде что-нибудь ляпнул бы, похвалил бы начальство за нарядность, дескать, прекрасно выглядите, Леонард Леонидович... Нет. Вошел, остановился у двери, руки вдоль тела свесил, голову набок склонил и смотрит, не то затравленно, не то обреченно...

Надо сказать, что одевался Пафнутьев прилично, рубашонка хоть и заношенная, но чистая, местами даже выглаженная. Пиджак и брюки хотелось бы видеть на нем одного покроя, от одного костюма, но это не всем удается. К тому же тесноват на нем был пиджак, тут никуда не денешься, тесноват. То ли Пафнутьев купил его таким, то ли сам располнел за те годы, пока этот костюм носил. Носовой платок при нем был постоянно и, замечали, чистый, но всегда каким-то несуразным комком, отчего карман пиджака отдувался, а стоило ему вынуть платок, на пол вываливались крошки, мелочь, обломки спичек, троллейбусные билеты, какие-то таблетки, понять назначение которых было невозможно.

С начальством Пафнутьев здоровался постоянно, когда замечал, разумеется, причем с подчеркнутой уважительностью, даже если не слышал ни слова в ответ. Некоторые утверждали, что у него и настроение улучшалось, если удавалось где-то столкнуться с Аниыферовым и хорошо, не торопясь поздороватся, остановившись и вытянув руки вдоль тела. Впрочем, это могли быть и наговоры. Но не было, не было в нем блеска, не было привлекательности, если не для женщин, то хотя бы для мужчин. Ни у тех, ни у других ничто не содрогалось при виде Павла Николаевича. Женщины не манили его в укромные уголки, в липовые аллеи под лунный свет, в сиреневые заросли, в светелки свои, в постельки не завлекали, хотя Пафнутьев и не возражал бы. И мужчины не тащили его в свои забегаловки, а он и здесь бы не отказался. Правда, когда все складывалось, от забегаловок Пафнутьев не уклонялся, посещал. И стаканчик мог пропустить, и второй. Но пить с ним было неинтересно — не пьянел. Впрочем, нет, он пьянел, но чем больше выпивал, тем более становился нормальным человеком. И когда собутыльники теряли всяческую над собой власть, Пафнутьев выглядел как огурчик, был тверд на ногах, весел, шутлив. И только тогда, только тогда возникал вокруг него тот самый ореол некоторой привлекательности, которой ему так не хватало в каждодневной жизни.

Вот этого следователя и вызвал к себе прокурор Анцыферов. До сего дня Пафнутьев занимался несложными делами и слыл специалистом в семейных конфликтах, в бухгалтерской отчетности и торговых махинациях. Не потому, что он действительно во всем этом разбирался, а потому, что никаких других преступлений Анцыферов просто не решался ему поручить, опасаясь срама и конфуза.

— Здравствуйте, — произнес Пафнутьев, остановившись в дверях. — Вызывали, Леонард Леонидович?

— А, Паша! — обрадованно произнес Анцыферов, подошел к следователю, пожал руку, подхватил под локоток, усадил за приставной столик, участливо заглянул в глаза.

— Как самочувствие?

— Спасибо. Не жалуюсь. Много доволен, Леонард Леонидович.

— Прекрасное утро, не правда ли? — Анцыферов улыбался широко, доброжелательно и с заметным превосходством, поскольку был уверен, что на такие вот необязательные слова следователь сказать ничего не сможет, недоступны они ему.

— Да, утро ничего, — согласился Пафнутьев. — Мороз и солнце, день чудесный, еще ты дремлешь, друг прелестный, — вдруг заговорил он нараспев. — Вставай, красавица, проснись...

— Остановись, — посерьезнел Анцыферов. — Что-то тебя не в ту степь понесло... На улице жара, асфальт течет, все сточные решетки уж закупорил, а ты про мороз...

— Виноват, — Пафнутьев потупил глаза.

— Паша, перестань валять дурака. Произошло чрезвычайное событие.

— Чего там стряслось?

— Похоже, убийство.

— Похоже или убийство? — уточнил Пафнутьев.

— Если речь идет о насильственном лишении жизни...

— Тогда убийство, — кивнул Пафнутьев, будто снял для себя какие-то сомнения. — Но я-то здесь при чем?

— Как? — возмутился Анцыферов и даже ладошками всплеснул. — Ты следователь прокуратуры! Кому же заниматься опасными преступлениями, как не тебе! Что-то, Паша, я тебя не понимаю! Ты задаешь такие вопросы, что...

— Ладно, — перебил Пафнутьев с простоватой бесцеремонностью. — Замнем. Поехали дальше. Ты же меня никогда на убийства не посылаешь, Леонард! Вот я и думаю — что же это за убийство такое необыкновенное, что ты решил послать именно меня? Чем же это я в лучшую сторону отличаюсь от всех прочих?

Анцыферов не сразу нашелся, что ответить. Он некоторое время иронически посматривал на следователя, как бы слегка его жалеючи, а сам быстро-быстро соображал, потому что вопрос Пафнутьев поставил достаточно жестко.

— Но, Паша, надо ведь когда-нибудь заявить о себе! Ты же у нас самый способный! — пошутил Анцыферов, но шутка оказалась настолько прозрачной, что он сам устыдился и, чтобы сгладить промах, похлопал Пафнутьева по руке, дескать, мы-то с тобой прекрасно друг друга понимаем.

— Самые способные в отпуск летом ездят. Вон, половина кабинетов пустые. В командировки, на совещания разные... Благодарности получают, а то и ордена. Я не прав?

— Прав, как всегда! — ответил прокурор с легким раздражением. — Дадут и тебе орден. Если заслужишь.

— Спасибо. Буду стараться.

Против желания Анцыферова разговор получался тяжелый, с какими-то обидами, с намеками на что-то недополученное. Не любил он такие разговоры, не было в них легкости, понимания с полуслова, готовности пойти навстречу, помочь.

— Значит так, Паша... Человека застрелили час назад прямо на улице. На пересечении Карла Маркса и Миклухо-Маклая. Проезжали двое на мотоцикле и на ходу, из обреза, картечью... Представляешь? Ужас. Собрался народ, шум, крики, в наш адрес слова нехорошие прозвучали...

— Что-то новенькое, — с интересом проговорил Пафнутьев.

— Да, я тоже ничего похожего не помню. Было-было, но такого... Ни в какие ворота.

— Кого убили?

— Водитель. Некий Пахомов.

— Где-то я слышал эту фамилию...

— В прошлом личный шофер Голдобова — начальника управления торговли.

— Да? — Пафнутьев первый раз за все время разговора в упор посмотрел на прокурора, причем, с таким неподдельным изумлением, что тот ощутил неловкость, будто по неосторожности оплошал, брякнул что-то неуместное. Так оно, в общем-то, и было, Анцыферов спохватился, настороженно взглянул на следователя — понял ли тот его промашку? Но Пафнутьев сидел сонно-недовольный и, похоже, это его настроение было вызвано лишь свалившейся нервотрепкой с расследованием убийства.

— Значит, договорились, — Анцыферов поднялся, неуловимым движением одернул жилет, вышел из-за стола. — Отправляйся немедленно на место происшествия. Вернешься — расскажешь во всех подробностях.

— Так уж и во всех, — Пафнутьев тоже поднялся, неловко выпрямился у стола.

— Дело шумное. Никаких заявлений журналистам телевизионщикам... Молчать ты умеешь, я знаю.

— У меня на сегодня люди вызваны, — Пафнутьев не пожелал услышать похвалу. — Как с ними?

— Отменяй все допросы, запросы... Понял? Отменяй.

— Было бы ведено, — Пафнутьев пожал плотными плечами, скучающе посмотрел в окно, — А что... Уже кто-то вел следствие?

— Убийство совершено час назад! — отчеканил Анцыферов. — Какое может быть следствие? Что ты несешь?!

— Так это... Если тебе, Леонард, уже известно, что стреляли из обреза, что в патронах были не пули, не дробь, а картечь, что убийц было двое, они на мотоцикле, если тебе известно, что убит водитель Голдобова... Я и подумал... Чтобы собрать такие сведения, нужно хорошо поработать.

Анцыферов смотрел на собеседника в полнейшей растерянности, но лицо на всякий случай старался держать усмешливое, как бы жалея непонятливого Пафнутьева. И мелькнула опасливая мыслишка — не ошибся ли он, подключив к расследованию этого человека? Но тут же успокоил себя — Пафнутьев просто запомнил то, что он сам, Анцыферов, ему рассказал.

— Паша, — прокурор взял Пафнутьева под локоток, проводил к двери, — Паша, что мне успели сказать, то я тебе и передал. Поможет — буду рад. Окажется информация ложной — извини, дорогой. Ты уж меня не подведи, прошу. А за мной, как говорится, не заржавеет. Понимаешь.. Колов звонил, — сказал Анцыферов и сразу пожалел об этом.

— Колов? — встрепенулся Пафнутьев и осторожно высвободил локоть из прокурорских пальцев. — А он-то при чем? Ему какое до этого дело?

— Паша! Он же начальник милиции города'.

— Что же, он по каждому убийству звонит? — с подозрением просил Пафнутьев.

— Через одно. Понял? Если по одному не позвонит, то уж по следующему — обязательно. Все! Иди. Не теряй времени, его уже и так потеряно достаточно.

— А эти... Оперы и прочие?

— Все уже там. Ты вот только никак не соберешься, все дурью маешься.

— Обижаете, Леонард Леонидович!

— Катись! — и Анцыферов закрыл за Пафнутьевым дверь. Он знал — ничто так не поощряет подчиненных, как доверительная грубоватость начальства. А если еще по доброте душевной и словечко непечатное ввернуть, то некоторые просто захлебываются от счастья и приобщенности к чему-то высокому. Знал, потому что сам из таких, сам бывал польщен, услышав мат из начальственных уст.

Вернувшись к столу, Анцыферов в рассеянности побарабанил пальцами по телефону, отбросил, подвернувшийся карандаш и замер, уставившись в окно. Что-то ему не понравилось в разговоре с Пафнутьевым, что-то насторожило. Отточенное годами чутье отметило не то слово какое, не то взгляд... Пафнутьев спросил о следствии, не проведено ли уже следствие... Правильно спросил, не лезь, Леонард, раньше времени со своими познаниями. Но ведь я лишь передал слова Колова... Все равно нехорошо получилось. Но, с другой стороны... Пафнутьев понятия не имеет, что именно сообщил Колов, а тот мог узнать подробности от участкового, который уже успел побывать на месте преступления. Дальше... Пафнутьев удивился звонку Колова... В самом деле, зачем тому звонить прокурору из-за какого-то убийства, если их на день случается по несколько? Мало ли, кого удавили, утопили, угробили...

"А, ерунда! — мысленно отмахнулся от собственных сомнений Анцыферов. — В конце концов, Пафнутьев он и есть Пафнутьев. И не более того. Специалист по семейным скандалам и отчаянный борец с самозастройщиками. Все! Иди, мальчик, гуляй! А может, позвонить Колову? Нет, совсем ни к чему. Он попросил об одолжении? Я выполнил просьбу. Назначил на расследование человека, который никогда убийствами не занимался. Так что и ты, Колов, иди гуляй. Все, отвалите! Надоели!” — произнеся мысленно эти слова, вытолкав из себя всех, кто внушал ему беспокойство, Анцыферов почувствовал уверенность. И чтобы окончательно избавиться от дурных предчувствий, решительно набрал номер парикмахерской.

* * *

Выйдя из кабинета прокурора, Пафнутьев постоял в растерянности, взлохматил шевелюру, поскольку думать мог только при взлохмаченных волосах, и вышел на улицу. Слепящее солнце набрало силу и день обещал быть таким же нестерпимо знойным, как и предыдущие. Почти две недели стояла изнуряющая жара и переносить ее становилось все труднее. Кто отсиживался дома, время от времени забираясь под холодный душ, кто ехал за город, и улицы выглядели свободнее, чем обычно. Но Пафнутьев не мог позволить себе даже снять пиджак — ему нужны были карманы для блокнота, удостоверения, ручки, проездного билета, ключей и всей той мелочи, которую служивые люди вынуждены таскать с собой повсюду. Единственное, что он сделал — снял и сунул в карман галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки, сразу из следователя превратившись в простого прохожего.

«Так, Павел Николаевич, — сказал он себе, заложив руки за спину и размеренно вышагивая по направлению к перекрестку. — Попробуем понять, что происходит... Спозаранку нашему Анцышке звонит генерал Колов и сообщает сведения, которые выглядят несколько преждевременными. Тем не менее, осведомленность Колова в общем-то легко объясняется... По своим каналам узнал. Хорошо, допустим...»

Пафнутьев остановился перед светофором, дождался, пока вспыхнет зеленый, пока промчатся отчаянные водители, испытывающие судьбу красным светом, и лишь после этого перешел улицу.

"Продолжим, Павел Николаевич... Как бы там ни было, убийству придается большое значение в высших кругах нашего города. Но что делает Анцышка! Он назначает следователя не просто неопытного, но и весьма недалекого, то есть тебя, Павел Николаевич”.

Пафнутьев не боялся употреблять по отношению к себе самые жесткие слова, его самолюбие это нисколько не затрагивало. Он прекрасно знал, что о нем думает тот или иной человек, как оценивает его умственные способности, как относится к его одежде, привычкам, внешности. Возможно, если интуиция пересиливала ум, а может быть, ум был замаскирован настолько тщательно, что никак не проявлял себя даже в самых необходимых случаях. Как бы там ни было, Пафнутьев после трех минут общения уже знал, что Анцыферов считает его если и не туповатым, то явно неспособным к, работе, требующей смекалки, хватки, быстроты. Но Пафнутьев никогда не пытался исправить впечатление о себе в чьих-то глазах. Ему доставляло удовольствие оставаться как бы неузнанным, непонятым. Может быть, именно эта черта характера и привела его когда-то в следственные коридоры. Во всяком случае, его не тревожило, как глубоко он пал в тех или иных представлениях, вполне довольствуясь тем, что сам к себе относился неплохо, кое за что даже уважал себя, принимал от себя поздравления, такое тоже случалось. Наверное, это было тщеславие.

«Что происходит... К расследованию Анцышка подключает не многоопытного Дубовика, не Чистякова, необычайно самолюбивого и гордого, а потому неутомимого, не разгорающуюся звезду Спицкого... Нет, он назначает тебя. Вывод? А вывод простой — у Анцышки появился свой человек... И ему требуется место. А ты, завалив расследование, такое место освободишь... Ох и умный ты, Павел Николаевич, до чего же ты все-таки умный!»

На месте убийства уже ничего не напоминало об утренних выстрелах. Спешили по своим делам прохожие, по тому месту, где лежал несчастный Пахомов несколько раз прошла поливальная машина, от горячего асфальта вода поднималась паром и высыхала прямо на глазах. Рядом прохаживался взмокший на жаре участковый, невдалеке, в тени деревьев, лакомились мороженым оперативники, присланные уголовным розыском. Ждали указаний. Едва взглянув на них, Пафнутьев утвердился в своих подозрениях — от него ждут провала. Оба они, Ерцев и Манякин, были известны нерасторопностью, если не сказать бестолковостью. Вряд ли о ком-то еще рассказывали столько забавных историй. “Компания, однако же, подбирается еще та... — подумал Пафнутьев. — Если явится Худолей в качестве эксперта, то можно сливать воду..."

— Привет, Паша! — раздался радостный возглас и кто-то хлопнул его сзади по плечу. Пафнутьев обернулся. Так и есть. Худолей. Длинный, с нервно искривленным ртом, в облаке легкого перегара, с какими-то по-бабьи несчастными глазами. Не то умолял понять и простить, не то пытался внушить сочувствие к своей незадавшейся судьбе, но оба предположения были ошибочными. Пафнутьев прекрасно знал, что за этим просящим выражением — Худолею наверняка не хватало на бутылку водки.

— Рад тебя видеть, — ответил Пафнутьев и направился к участковому. Тот, похоже, был здесь самым толковым человеком, но и от него ничего нового узнать не удалось. — Так, — проговорил Пафнутьев. — И это все? — поскольку Пахомов, отброшенный зарядом, упал на траву, на тротуаре были нарисованы лишь его ноги.

— Они даже не остановились. На ходу бабахнули и сразу в переулок. И ищи-свищи.

— Какой мотоцикл?

— А черт его знает! Я попытался опросить кое-кого... Говорят, старый. Как я понимаю, он был не столько старый, сколько грязный. И это не случайно, грязь оправдывала и то, что номера прочитать невозможно, и цвет не все увидят, и модель не рассмотрят... Готовились ребята, это однозначно.

— А седоки? — спросил Пафнутьев, уже догадываясь об ответах.

— Паша, ты знаешь, как они ездят... Шлем с очками закрывает все лицо. Единственное, что можно сказать — глушитель на мотоцикле не был снят. Нынешние пижоны его снимают, чтоб треску было больше, это треск приводит их в восторженное состояние. Так вот, здесь глушитель был на месте. Грамотно, в общем-то, зачем шум поднимать.

— Сколько было выстрелов?

— Знаешь, могу ошибиться, но кажется, дуплетом из двух стволов. Я видел этого парня, когда он еще здесь лежал... Тут в другом странность — участковый посмотрел на Пафнутьева, словно проверяя, готов ли тот воспринять то, что он скажет. — Они смеялись, эти мотоциклисты.

— Как смеялись?

— Свидетели говорят, что весело. Оглянулись, увидели, что парень упали просто залились счастливым смехом.

— Дичь какая-то, — пробормотал Пафнутьев. — А что это за переулок? Тупиковый?

— Не ищи легких решений, Паша. Конечно, нет. Рядом с этой улицей, за домами, идет другая, из частных домиков. А с этой она соединяется перемычками, переулками то есть. Они могли свернуть в переулок, проехать квартал по той улице, снова выехать на асфальт и уже спокойно отправиться восвояси. Мало ли мотоциклов шастает по улицам.

Пафнутьев обернулся к оперативникам. Расправившись с мороженым, они подошли и остановились рядом, чем-то похожие друг на друга. У обоих во взгляде была преданность и готовность немедленно что-то делать — пусть только Пафнутьев скажет, пусть только направит их. И еще они выглядели слегка виноватыми — вместо того, чтобы искать убийц, лакомились мороженым и их застали за этим. Худолей курил в сторонке, сплевывал под ноги и растирал плевки подошвой. На Пафнутьева он поглядывал несчастными глазами и словно умолял пощадить, учесть жестокое его похмельное состояние.

— Виталий! — резко сказал Пафнутьев, и Худолей вздрогнул всем своим немощным телом. — Быстро! С крыши вон того дома нужно снять весь перекресток. Чтоб как на ладони. Понял? И с крыши того дома.

— Паша, я не уверен, что есть лестница...

— С чердака заберись.

— Там же все перекрыто!

— Найди слесарей, коменданта, домоуправа... Они откроют. Вот это место — крупно. Но с привязкой к местности. Чтобы был в кадре угол киоска, или крышка люка, что угодно. Когда подойдет троллейбус, попроси водителя задержаться, заберись на крышу и сними место происшествия. Понял, да? Дальше... Что было перед глазами у преступников в момент выстрела. И еще — что видел пострадавший, какой вид открывался перед ним.

— Это же на два дня работы, Паша! — в ужасе воскликнул Худолей. — Это для целой бригады экспертов... Это...

Пафнутьев терпеливо молчал, глядя на Худолея, и тот остановился сам. Открыл сумку, вынул фотоаппарат, повертел его в руках, будто не мог понять — что это за штуковина такая?

— Ладно, — сказал. — Я попробую...

— Виталий! Пробовать не надо. Одна попробовала...

— И что? — с интересом спросил Худолей.

— Сам знаешь. Она была очень озадачена результатами своих проб. — И, не слушая жалобных причитаний эксперта, Пафнутьев зашагал к переулку. Оперативники потоптались, переглянулись и потянулись за ним.

— Паша, — не выдержал один из них, — нам за тобой идти или как?

— Вы уже были здесь? — обернулся Пафнутьев.

— Да нет, дело в том, что...

— Почему?

— Тебя ждали, Паша! Мы подумали, вот придет товарищ Пафнутьев, во всем разберется, даст задание... Тебя ждали.

— Зачем?

— Ну как... Я же сказал... Чтоб все было по порядку.

— А мороженое где брали?

— Ну, как где... Купили. В киоске продавали. На той стороне площади... Там, у сквера... Наверно, уже кончилось. Жара...

— Значит, за мороженым смотаться успели, сообразили и меня дожидаться не понадобилось? Ладно, начинаем... Осмотреть переулок, опросить жителей. Тут живут частники, они встают рано, могли видеть мотоцикл... Кто на нем ехал, куда, где свернул и в какую сторону. Может, по дороге с него кто-то соскочил или на него кто-то вскочил, может, они раньше этот мотоцикл видели или знают, кто его хозяин... И так далее. Ясно? Вперед. Виталий! — крикнул Пафнутьев, обернувшись к эксперту. — Хватит стонать, иди сюда... Пейзажи снимешь потом, в нарабочее время. Твоя задача — пройти по проезжей части переулка. Видишь, асфальта нет, дорога грунтовая. Где-то наверняка отпечатались колеса. Понял? Не может такого быть, чтобы после убийства у них руки не дрогнули. А если дрогнут, то обязательно съедут с наезженной колеи. Смотри, вот тебе для начала! Едва свернули с улицы, как тут же выехали на пешеходную дорожку...

Видишь?

Ну, скажи хоть — видишь?! — закричал Пафнутьев, потеряв терпение — не мог он смотреть на понурого Худолея, который только сейчас, кажется, начинал понимать, по какому поводу здесь оказался.

— Вижу, — кивнул он. — Очень хорошо вижу... Ясно так, отчетливо.

— А резкость?

— Да, и резкость хорошая. Только это, Паша... А если это не они проехали? Ведь может такое быть? Вдруг окажется, что они вовсе и не убивцы, которых ты ищешь так настойчиво и целеустремленно?

— Шутишь, да? Значит, просыпаешься. Слушай меня — всю ночь шел дождь, убийство совершено около часа назад, сейчас еще утро... Большая вероятность, что именно они пальчики свои оставили.

— Протекторы, — поправил Худолей.

— Правильно. Протекторы. Молодец. Умница. Виталий, проползи вдоль переулка на брюхе и сними все самые малые кусочки протектора, самые малые отпечатки. Смотри, вот четкий след... Но какой-то вихляющий. Они поторопились набрать скорость и не вписались в поворот. Смотри, как их вынесло к забору! Они просто врезались в него! Видишь? Спрашиваю — видишь?!

— Вижу, — кивнул Худолей.

— На заборе осталась полоса — они теранулись о доски. Соскобы, понял? Соскобли и — в лабораторию. Пусть установят — что это за темная полоса? Смазка, грязь от ботинка, примеси бензина, масло машинное... Кроме того, они сами должны удариться об эти доски и оставить ворсинки, шерстинки, нитки, кусочки искусственной кожи, если были в куртках... Но снимки, Виталий, снимки я должен иметь сегодня к вечеру.

— Ха! Скажите, пожалуйста! Он должен иметь к вечеру! — в голосе Худолея появились капризные нотки. — А что буду иметь к вечеру я?

— И ты будешь иметь. Обещаю.

— Точно? — Худолей недоверчиво посмотрел на следователя. — Тогда, Паша, совсем другое дело. А теперь иди к этим недоумкам, к этим любителям мороженого. И не мешай мне. Иди, Паша, иди.

Переулок казался тупиковым, но в зарослях кустарника, в ветвях деревьев, свисающих из-за заборов, скрывался поворот. Пройдя переулок до конца, Пафнутьев опять увидел след мотоцикла. Здесь, видимо, следили за порядком и, чтобы не было грязи, присыпали дорожку песком. Он помахал Худолею, подзывая его к тебе. Тот подбежал, запыхавшись. Лоб его то ли от жары, то ли от вчерашнего перебора покрывали маленькие капельки пота.

— Виталий, смотри... Отпечаток... Откладывать нельзя, песок высохнет и отпечаток осыпется... Щелкни, а потом дуй к забору.

Но самое удивительное поджидало Пафнутьева, когда он прошел метров тридцать за поворот. Здесь след мотоцикла обрывался. Шел четкий отпечаток, и вдруг исчезал. Казалось, в этом месте седоки встали и дальше пошли с мотоциклом на руках. Но тогда остались бы следы человеческих ног. Однако, не было и их. Ровная поверхность песка, прибитая ночным дождем и след протектора, словно обрезанный ножом. Рядом шли отпечатки шин какого-то грузовика, но с ними ничего не произошло — они так и тянулись вдоль улицы.

Подошли оперативники и дружно доложили, что никто из жителей мотоцикла не видел, шума мотора не слышал и потому ничего полезного сказать не может.

— А мы, говорят, от шума деревьями отгородились, поэтому если кто и пройдет, то нам и не слышно, и не видно, — сказал Ерцев, показав на густые деревья, которые росли вдоль заборов.

— А потом, говорят, улица рядом, и даже если чего услышишь, то не поймешь — там ли кто газу поддал, или по нашему переулочку проехал, — добавил Манякин.

— У кого-нибудь в этих домах есть мотоциклы? — спросил Пафнутьев.

— А кто их знает, — пожали плечами крепкие, румяные оперативники. — Надо уточнить.

— Кто-то мешает?

— Да никто... Было бы указание.

— Считайте, что оно у вас уже есть. Начинайте. Один берет правую сторону улицы, другой — левую.

— А кому брать правую? — спросил Манякин.

— Конечно, тебе.

— Почему?

— А потому! — ответил Пафнутьев серьезно.

— Ну, тогда ладно, — кивнул Манякин, будто уяснил для себя что-то важное. Повернувшись к Ерцеву, он развел руками — вот так-то, брат!

Пафнутьев посмотрел вслед неторопливо удаляющимся операм, вздохнул протяжно, снова склонился над следом протектора.

— Повезло, тебе, Паша, с операми, — посочувствовал Худолей. — Те еще оперы.

— Да мне и с тобой повезло.

— А что я? Я в порядке! Знаешь, какой я фотограф? Нет, скажи — знаешь, какой я фотограф?

— Тебе на резкость сегодня не нужно наводить? — усмехнулся Пафнутьев.

— А, вон ты о чем... Я уже с утра, Паша, свою резкость в порядок привел.

— На заборе нашел что-нибудь?

— Ох, забыл! — Худолей трусцой побежал к забору, в который врезались утренние мотоциклисты.

— Да не по следам же! — простонал сквозь зубы Пафнутьев. — Затопчешь!

— Не боись, Паша, я их уже на пленку заснял. Не боись. Все у нас с тобой будет прекрасно. Ты даже удивишься. Преступников мы возьмем тепленькими. И одного, и второго.

— Пока я вижу только одного тепленького.

— Нехорошо говоришь. Очень нехорошо. Ведь я знаю — совесть тебя, Паша, просто замучает. Ты же спать не будешь, пока не позвонишь и прощения не попросишь за свои несправедливые слова. Но лучше не звони. Считай, что я тебя простил. И надеюсь на взаимность. Ведь я могу надеяться на взаимность?

— Конечно; Виталий. Сказал, будет, значит будет.

— Все, Паша! Бегу! Даже если на том поганом заборе ничего не найду... Да я, знаешь, что сделаю... Со своей куртки соскобы соскоблю! Собственной кровью доски повымажу! Морду свою отвратную в грязи отпечатаю, чтоб легче тебе было злодея изловить! Бегу!

И неловко вскидывая коленки, Худолей побежал какими-то прыжками разной длины — то далеко прыгнет, то чуть ли не на месте остается, но к забору, тем не менее, приближался.

— Крепко же тебя похмелка прижала, — пробормотал следователь озадаченно.

* * *

Возвращался Пафнутьев один. Медленно вышел из переулка, постоял на перекрестке, на том самом месте, где сделал последние свои шаги по земле Николай Пахомов. “Вот здесь у этого киоска и настигла его картечь, как утверждает прокурор Анцыферов — не без ехидства подумал Пафнутьев. Ну, что ж, начальству виднее."

Была во всем случившемся странность, которая не давала следователю покоя. Он чувствовал, что, найдя ей объяснение, поймет остальное — зачем понадобилось совершать убийство среди бела дня, на глазах прохожих? Какой смысл в этой театральности, вызове, в этом кураже?

Понимаю — решили парня убрать. Заслужил ли, знал ли что такое, чего знать ему было неположено, плохо хранил чужие секреты, неважно. Главное — решили убрать. Но ведь можно его подстеречь и на дальнем перегоне, можно остановить на трассе, в лесу... Вон недавняя история... Какой-то шизик пятерых водителей убил, мстил за что-то оскорбительное. Останавливал машину, просил подбросить на окраину города, садился на заднее сидение. И в момент остановки в безлюдном месте, стрелял водителю в затылок из малокалиберного пистолета. Выстрела почти не слышно, водитель падал на руль, шиз выходил и исчезал.

Здесь же нечто вопиющее, фильмов насмотрелись, что ли? Там на каждом шагу происходит что-то похожее.. Неужели подростки? — осенило Пафнутьева. — Да и свидетели рассказывают, что после выстрела они смеялись, выкрикивая что-то озорное...

Но водитель директора — не просто шофер, это доверенное лицо, помощник, хранитель семейных и деловых тайн своего шефа. Вряд ли он мог связаться с какой-то шелупонью, у них не могло быть общих дел, интересов, конфликтов... Но чтобы вот так, с мотоцикла, на ходу, влепить в грудь заряд из обреза, который к прицельной стрельбе вообще не приспособлен... Сноровка нужна. Хладнокровие. Натасканность... Нет, это не подростки. Те увлечены скоростью, самими собой и подружками, которые повизгивают за спиной на крутых виражах.

«В то же время, — продолжал бормотать про себя Пафнутьев, — мы должны признать, что на подобное не идут без предупреждений. Наверняка чего-то от него добивались и лишь убедившись в бесполезности, могли пойти на крайние меры. Если, конечно, это не шалость, не картежный проигрыш, не риск ради риска...»

Оперативники ушли, получив задание. Жена, дети, работа, начальство, автобаза, собутыльники, любовницы, слабости и увлечения — все это должен был проработать Манякин, сам вызвался. Ерцеву достались рокеры, моторынок, дорожники, гаишники. В конце концов, надо плясать от того, что мотоциклисты — люди дорог, и появилась у них последнее время забава — стрелять на ходу из обрезов по дорожным знакам. Вокруг города не осталось ни одного не расстрелянного знака. А в таких случаях происходит неизбежное — рано или поздно шалунам надоедает стрелять по бессловесным жестянкам, хочется кой-чего острее, рисковее.

"Но среди бела дня! — который раз воскликнул про себя Пафнутьев. — Вот загадка! Вот что не вписывается ни в какую схему! Рокерная публика смела и отчаянна в стае, среди своих.” Ему приходилось иметь дело с этими бесстрашными владыками ночных городов — когда они в стае, к ним лучше не подходить, друг перед дружкой выпендриваются. А один на один — и смотреть не на что. Трусоваты.

Есть надежда, что у Худолея получатся снимки протектора. Но они заработают, когда найдется мотоцикл. А это непросто, мотоциклисты носятся без номеров, крадут машины друг у друга, одалживают, меняются колесами, шлемами, колясками...

Что еще? Худолей настрогал с забора щепок — на них могут обнаружиться следы мотоцикла, ворс от куртки, кровь... Но все обретет доказательный смысл лишь с появлением подозреваемого... Вот тогда обследуем его, определим группу крови, с пристрастием осмотрим мотоцикл...

А пока... Полная неопределенность.

Но надо что-то доложить Анцыферову. Мечется, наверно, по кабинету в ожидании новостей. Уж если его потревожили сверху, не успокоится, пока не доложит о победе. Очень любит докладывать о всевозможных свершениях. И правильно, это надежный путь наверх. Пусть о неудачах и срывах докладывают другие. Анцыферов прекрасно знает, что отсвет провала неизбежно ложиться тенью на человека, который сообщил о нем. Не зря древние правители казнили гонцов, приносящих печальные вести.

* * *

По дороге Пафнутьев решил заглянуть еще в одно место — был у него заветный человек, с которым ему было необходимо переброситься несколькими словами, чтобы вернуться в мир естественных понятий, далеких от кровавых происшествий. Это был Аркадий Халандовский, носитель здравого и насмешливого отношения к чему бы то ни было. Если он и приворовывал, то даже с неким чувством правоты, полагая, что обязан это делать, чтобы не выглядеть белой вороной. Он мог быть щедрым и не скрывал того, что это недорого ему обходится. Халандовский знал многих влиятельных людей в городе и далеко не со всеми у него были добрые отношения. Но вел себя осторожно, на рожон не лез, храня чужие тайны и собственное благополучие.

Подойдя к небольшому гастроному, занимавшему первый этаж жилого дома, Пафнутьев воровато огляделся, втянув голову в плечи, сразу сделавшись меньше и зависимее. В магазине, не оглядываясь по сторонам, прошмыгнул мимо продавца и скрылся за тощей картонной дверью. Продавщица покосилась на него, но, видимо, повадки Пафнутьева отвечали ее представлениям & людях своих, надежных, и она даже не спросила, кто он, куда направляется и вообще по какому такому праву проникает на запретную территорию.

А Пафнутьев бочком, бочком, как это делают люди невысокого положения, но пользующиеся благосклонностью торговых, транспортных, гостиничных и прочих служб, мимо ящиков, коробок, банок протиснулся к двери, на которой была прикреплена маленькая фанерная дощечка с надписью: “Директор А. Я. Халандовский”. Осторожно толкнув дверь, с выражением шаловливым и самую малость заискивающим, Пафнутьев заглянул внутрь, готовый тут же уйти, если окажется некстати.

— А я — Пафнутьев, — сказал следователь.

— А я — Халандовский, — улыбнулся смуглый мохнатый мужчина. Это была их обычная форма приветствия. Произнося “А я — Халандовский”, он просто называл свои инициалы и фамилию. — Заходи, Паша, рад тебя видеть, — полноватый директор, влившийся в затертое кресло, сделал попытку подняться, но тут же снова упал на сиденье. — Что-то давно тебя не видеть? Все ловишь?

— Ловлю, Аркаша, ловлю! Без сна и отдыха.

— Садись, отдыхай... — Халандовский приглашающе махнул рукой в сторону свободного стула. — Слышал, у нас тут на углу сегодня утром ахнули одного?

— Вся прокуратура гудит об этом! Начальник милиции с утра прокурору нагоняй дал, — Пафнутьев сознательно выдавал служебную тайну. И Халандовский, конечно, оценил доверие следователя. — Кого ахнули, Аркаша?

— Лукавишь, — усмехнулся Халандовский. — Уж если в дело вмешался генерал Колов, если твой недоделанный Анцыферов тебя ко мне посылает...

— Сам пришел, — успел вставить Пафнутьев. — Никто не посылал.

— Тогда ладно... А кого порешили при ясном солнце и скоплении народа... Персонального водителя директора управления торговли Голдобова. У самого же Голдобова — железное алиби. На юге он. В Сочи. Отдыхает.

— А при чем тут алиби? — невинно спросил Пафнутьев. — Разве оно ему требуется?

— Не знаю, как в данном случае, — Халандовский из-под мохнатых бровей испытующе посмотрел на Пафнутьева, прикидывая, насколько можно довериться. Его большие, чуть навыкате глаза, наполненные непреходящей грустью, выдавали, как больно и огорчительно видеть ему текущую вокруг жизнь. Уши директора гастронома настолько заросли и снаружи, и внутри, что Пафнутьев постоянно удивлялся, обнаруживая, что Халандовскому как-то удается слышать собеседника. Из носа у него тоже торчали пучки шерсти и опять удивительно — как он может дышать? И из распахнутого ворота рубахи выпирала мохнатая грудь, вздымавшаяся мерно и тяжело. — Не знаю, насколько ему нужно алиби в данном случае, — Халандовский настораживающе поднял волосатый указательный палец, — но иногда оно требовалось ему позарез. И всегда находилось. Ты меня понял, Паша? Алиби у Голдобова было всегда, есть оно у него и сейчас.

— Так, — протянул Пафнутьев, втискиваясь в угол кабинетика, выгороженного, по всей видимости, из спальни бывшей здесь когда-то квартиры. — Обычно персональным водителям много известно, но воспитание не всегда позволяет им с должной осторожностью относиться к своим знаниям.

— Как приятно поговорить с умным человеком! — воскликнул Халандовский с искренним восхищением.

— А чем занимается водитель, когда начальник в отпуске?

— Видишь ли, Паша, у Голдобова с водителем были отношения... Хорошие. Настолько, что они и в отпуск ездили вместе.

— Ишь ты! Что же это за дружба такая? Уж не любовь ли?

— Ни то, ни другое, Паша, — Халандовский в упор посмотрел на следователя. — Для дружбы у него есть более влиятельные люди... Твой шеф, например.

— Анцыферов?!

— Паша, я стараюсь не произносить вслух имен больших людей. Не надо. Это... чревато. Ты, к примеру, выскажешь восхищение, а кому-то покажется, что в твоем голосе прозвучало осуждение, издевка.

— Ну хорошо, для дружбы у него были люди... С этим ясно. А для любви?

— Ты еще не говорил с женой пострадавшего?

— Нет. А что?

— Поговори, — Халандовский потупил глаза.

— Даже так? — озадаченно проговорил Пафнутьев. — Даже так... Странные нравы, я смотрю, в торговой сети... Наводят на размышления.

— Тебя только наши нравы изумляют?

— Да нет... Нельзя же каждый день с утра до вечера изумляться... Для этого надо быть немного дураком.

— Значит, тебе поручено это дело? — спросил Халандовский, не поднимая глаз, словно бы стесняясь собственной проницательности.

Пафнутьев встал, распахнул пошире форточку, снова сел, оглянулся по сторонам, но прежде чем понял, чего ему хочется, Халандовский опустил руку и, нащупав что-то в маленьком холодильнике, поставил на стол бутылку минеральной воды, придвинул стакан.

— Пей, Паша... Жарко... Эта жара меня доконает... Ты извини, но должен подойти один человек... Если он увидит тебя здесь, если узнает, кто ты, то больше не придет. А мне бы этого не хотелось, мне бы хотелось, чтобы он почаще заглядывал.

— Понял. Ухожу.

— Говори, Паша... Тебе ведь что-то нужно?

— Бутылка.

— Ты же не пьешь? — удивился Халандовский. И тут же поправился, — Ведь ты только со мной пьешь!

— Эксперту пообещал.

— Чтобы лучше следы прочитывал?

— Совершенно верно.

— Но ведь после бутылки... Он увидит следов в два раза больше!

— На это я и надеюсь, — усмехнулся Пафнутьев.

— Куда идем, Паша?

— Когда-нибудь оглянемся.

— Оглядываться будем уже не мы, — Халандовский ленивым движением полной смуглой руки открыл тумбочку, пошарил там и поставил на стол бутылку водки, держа ее за кончик горлышка. — Одной хватит?

— Вполне, — Пафнутьев щелкнул замком потрепанного портфеля и среди бумаг аккуратно положил бутылку — чтоб не разбилась при случайном ударе, чтоб не раскололась в трамвайной толчее, чтоб цела осталась, если упадет невзначай портфель со стола, сброшенный рукой равнодушной и бестолковой. И полез в карман.

— Не надо, Паша, — остановил его Халандовский. — Ей-богу, это немного смешно.

Пафнутьев заколебался, посмотрел в тоскливые глаза Халандовского, но, пересилив что-то в себе, вынул кошелек.

— Знаешь, Аркаша, все-таки возьми. Я думаю не о твоих расходах. О себе пекусь. И в будущем я надеюсь пользоваться твоим расположением, злоупотреблять твоими возможностями и добрым отношением... А если начну слишком уж... Твое расположение пойдет на убыль. Этого я опасаюсь больше всего.

— Паша, если б ты знал, как иные пользуются моим расположением, как злоупотребляют...

— Не хочу им уподобляться.

— Как знаешь, — Халандовский все с той же ленцой взял деньги и, оказывая уважение гостю, запихнул их в раздутый кошелек. — Зайди как-нибудь, посидим... А?

— Зайду, — пообещал Пафнутьев, поднимаясь. — Обязательно зайду. Посплетничаем, о чужих женах посудачим, о дружбе и любви.

— Это всегда интересно, — ответил Халандовский. — Значит, все-таки подсунули тебе этого водителя?

— Подсунули, Аркаша.

— Но это же не твой профиль?

— В том-то и дело... Я тоже в недоумении. Словно забыв о госте, Халандовский рассеянно смотрел в окно и лицо его, усыпанное солнечными зайчиками, пробивающимися сквозь листву деревьев, казалось значительным и скорбным. Маленький вентилятор гнал струю горячего воздуха, тронутые (Сединой волосы Халандовского слегка шевелились на искусственном ветерке, полуопущенные веки создавали впечатление не то крайней усталости, не то сонливости, но Панфутьев знал — это высшая сосредоточенность.

Отрешившись от будничных подробностей, суеты, Халандовский в такие моменты проникал в суть грядущих событий. Вот он встряхнулся, поморгал глазами, вздрогнул.

— Рискуешь, Паша. Голдобов на взлете. Начальник... Народный избранник... Демократ... На митинге при массовом стечении народа сжег партийный билет, отрекся от проклятого прошлого... Метит в Москву... Обычно Голдобов не идет на крайние меры... А если он на них пошел... Ты в зоне риска, — Халандовский поднял заросший указательный палец.

* * *

В кабинете, помимо Пафнутьева, сидели еще двое следователей — у каждого небольшой столик и общий телефон. Естественно, когда они собирались вместе, работать было невозможно, поэтому все стремились поменьше бывать в кабинете, и все что можно, выполнять на стороне. Действительно, допрашивать одновременно трех человек, когда один признается, второй запирается, третий пудрит следователю мозги...

Но самым забавным в комнате были разбросанные повсюду вещественные доказательства. Новому человеку, впервые попавшему сюда, было явно не по себе, когда он видел окровавленную рубаху, свисавшую со шкафа, топор, завернутый в газету с подозрительными бурыми пятнами, затертый лифчик, давно уже пылившийся на подоконнике. В углу стоял опечатанный бидон с самогоном, у стены — радиатор с клочьями ткани и с пятнами “по виду напоминающие кровь”, как было сказано в протоколе. Тут же валялись поношенный женский сапог, пробитое цинковое ведро, самодельный нож невероятных размеров — похоже, умелец собирался сделать меч, но еще до окончания работы вынужден был пустить его в дело. На стене висел расколотый мотоциклетный шлем, из-под стола Пафнутьева торчала лошадиная нога со сбитой подковой, в шкафу на полочке лежал высохший человеческий палец, словно бы в ожидании, пока явится за ним хозяин. Все это были молчаливые свидетельства происшествий, которые расследовались хозяевами кабинета. Конечно, вещественным доказательствам положено лежать опечатанными и неприкосновенными, чтобы не видели их ни свидетели, ни потерпевшие, и не могли бы, увидев эти предметы, поправить свои показания. Но следователи даже не мечтали о других условиях, поскольку никогда других условий и не видели.

Войдя в кабинет, Пафнутьев в дальнем углу у стола увидел зареванную женщину с синяками на полной руке, а перед нею — проникновенного Дубовика, в глазах которого было столько боли и сочувствия, что любой бы разрыдался на месте женщины.

— Старик, — Дубовик оторвался от протокола, — что произошло? Каждые две минуты забегает шеф и задает один и тот же глупый вопрос — где Пафнутьев? Будто это не кабинет, а туалет... Ты бы зашел к нему, успокоил.

— Надо же, — проговорил Пафнутьев, усаживаясь за стол.

— Я сказал, что как только появишься, сразу отправляю тебя к нему... Что там случилось?

— А! — Пафнутьев махнул рукой, поставил в угол портфель, помня о его содержимом. — Прихлопнули одного... Вот и беспокоиться. Любопытно ему.

— Как, сегодня? Так ведь это... Утро!

— Жизнь, — Пафнутьев развел руками. Что-то заставило его замолчать и вовсе не женщина была тому причиной. Обычно они и при посторонних могли обменяться незначащими подробностями. Но сегодня, едва он заговорил об убийстве, возник в памяти настораживающий мохнатый палец Халандовского.

— Тоже верно, — согласился Дубовик и снова нос его завис над строчками протокола. Нос у Дубовика с годами не только краснел, но наливался какой-то внутренней силой, словно в нем что-то зрело, грозя каждую минуту взорваться не то диковинным цветком, не то уже зрелым плодом. А иногда он казался органом, вышедшим из повиновения и живущим своей таинственной жизнью. Но глаза оставались добры до беспомощности, характер у него тоже сохранился тихий и какой-то сочувствующий. — Итак, я вас внимательно слушаю, — проговорил Дубовик с почти религиозной смиренностью обратившись к женщине. — Продолжайте, прошу вас.

— Когда мы вышли из ресторана, было уже темно, — начала женщина Слабым голосом. — И вдруг появляется этот самый...

Сложив руки на столе, Пафнутьев сидел, уставившись взглядом в стену, на которой висели отвратительно сработанные отмычки, целая связка кривых, мятых, жеванных гвоздей, которые, тем не менее, в преступных руках работали не хуже родных ключей. Но Пафнутьев не видел отмычек, он опять брел по переулку, всматривался в следы протектора на мокрой земле, щупал свежие доски забора, в который неосторожно врезались мотоциклисты, удирая с места убийства.

«Так, — проговорил он про себя с вялой медлительностью, — постараемся прокрутить еще раз... На заборе должны были остаться ворс и кровь... Допустим, я буду знать группу... А на фига мне группа крови, если нет подозреваемого... Водитель Пахомов... Характеристика с места работы? Можно, но что она даст? Жена... Да, там еще жена... Голдобов со своим сочинским алиби... Колов, который с утра так разволновался, что принялся звонить прокурору и чего-то там лопотать... Скажите, какой впечатлительный... Теперь еще Анцыферов, весь издергался... Что он хочет услышать? И что я должен ему сказать? Ладно, разберемся. А на заборе должен остаться ворс от куртки, а на куртке — занозы от свежих досок. И ушиб на левой руке, локте, плече, а может быть, он и коленкой приложился...»

На этом месте мысли Пафнутьева неожиданно прервались — дверь распахнулась и на пороге возник прокурор — молодой, подтянутый и взволнованный.

— А, ты уже здесь, — проговорил удовлетворенно. — Зайди ко мне. Прямо сейчас, — в голосе Анцыферова звучало нетерпение. — Я жду, — успел сказать он еще до того, как за ним закрылась дверь.

— Во дает мужик! — озадаченно проговорил Дубовик.

— Разберемся, — Пафнутьев со вздохом поднялся, по привычке оглянулся на стол — не оставил ли чего, одернул пиджак. Анцыферов уже сидел за столом, куда-то звонил, отрывисто бросая в трубку односложные слова. Пафнутьев сразу понял, что говорит прокурор с человеком, который в чем-то выше его. Еле заметная зависимость проскальзывала в голосе Анцыферова.

— Ну что? — обратился он к Пафнутьеву, еще не совсем расставшись с предыдущим собеседником. — Пришел? Хорошо... Ближе садись. Что нового?

— Колбаса опять подорожала. Теперь я на свою месячную зарплату могу купить два-три килограмма, притом, не самой лучшей. Ужас какой-то!

— Да? Это хорошо. На месте происшествия был?

— Свинью ты мне подложил, Леонард. — Не пойму вот только — за что? Вроде не ссорились, на место твое не мечу...

— Подожди! — остановил Анцыферов. — Что ты несешь? Причем здесь колбаса? В каком смысле свинью?

— В самом полном. Приехали отчаянные ребята, бабахнули из какой-то штуковины, завалили мужика и были таковы. Все. К моему приезду труп убрали, кровь смыли. И ты, Пафнутьев, иди и узнай, где преступники в настоящее время водку пьют.

— Что, совсем глухо? — опечаленно спросил Анцыферов, но Пафнутьев с удивлением заметил, что в голосе прокурора нет сожаления. Он произнес эти слова чуть ли не с облегчением.

— После того, как выстрелили, тут же свернули в переулок. А там асфальта нет, земля после вчерашнего дождя сырая... Ну, если присмотреться, то следы конечно увидеть можно...

— Следы?! — вскрикнул Анцыферов. — А говоришь, ничего не обнаружено! Значит, что-то все-таки есть?

— А! — Пафнутьев махнул рукой. — Следы от протектора.. Тянулись, тянулись эти следы и вдруг пропали. Будто это был небольшой самолет, замаскированный под мотоцикл. Наш Худолей излазил, исползал на брюхе весь этот злосчастный переулок, отснял целую пленку, но, боюсь, толку не будет. Опросили местных жителей... Там частные домики, вроде должны были что-то видеть... Не видели. В двух домах мотоциклы, но не те. Во-первых, чистенькие, один вообще в смазке, а что касается второго...

— Твои соображения? Что намерен делать?

— Пойду перекушу. С утра ничего не ел...

— Я спрашиваю, что ты намерен делать по этому происшествию, — холодно сказал Анцыферов, давая понять, что шутить не время и обедать тоже рановато.

Пафнутьев помолчал в полнейшей растерянности, пошевелил в воздухе пальцами, посмотрел на Анцыферова беспомощно и обреченно.

— Что делать... Медэкспертиза должна заключение прислать... Почитаем, ознакомимся... Снимки со следов протектора надо изучить, вдруг мелькнет счастливая находка.. А? — он вопросительно посмотрел на прокурора. — А потом — личность убитого, круг друзей, знакомых, возможная причина убийства... Может, счеты свели с мужиком, может, он где-то повел себя опрометчиво... Ведь так бывает в жизни, правильно, Леонард?

Анцыферов посмотрел на Пафнутьева — ему показалось, что тот попросту потешается над Ним. Но нет, Пафнутьев был серьезен, на прокурора смотрел с надеждой, ожидая, видимо, одобрения.

— И все? — нетерпеливо спросил Анцыферов. — И это все, что ты можешь предложить? Маловато, Паша.

— Ну, так уж и мало! Скупишься, Леонард. — Я вот еще о чем подумал, мне вот еще что показалось...

— Ну? Слушаю тебя!

— Чтобы попасть в движущуюся цель с мотоцикла, который, в свою очередь, сам движется... Тут ведь сноровка нужна! Вот так, с бухты-барахты... Нет, Леонард, это подготовленные люди. И два заряда всадить в грудь...

— Откуда ты знаешь, что именно в грудь, что два заряда? — с подозрением спросил Анцыферов.

— Так ведь ты сам мне и сказал!

— Ну... Я сказал предположительно, — смешался прокурор. — Просто допустил такую возможность...

— Да? Ну, ладно... А то мне показалось, что ты уже все разузнал, чтобы облегчить расследование... — Пафнутьев разочарованно развел руками. — Но не волнуйся, Леонард! Прошло всего два часа после преступления. И уже есть первые впечатления.

— Да и впечатлений у тебя маловато. Не знаю даже как быть... Ты, Паша, должен знать, что это дело для тебя — счастливый шанс... И ты должен его использовать. Я всегда верил в тебя, всегда знал, что ты способен...

— Леонард! — перебил Пафнутьев. — Ты не волнуйся. Все образуется. Или уже дергать начали?

— Начали, Паша.

— Откуда?

— Не будем об этом. Выстрелы много шуму в городе наделали. Знаешь, какие слухи? Перестрелка, мафия, трупы, невинные жертвы среди прохожих...

— Скажи, что подключил лучшие силы.

— Да уж лучшие, — хмыкнул Анцыферов. — Лучше не бывает...

— А чего ты так? — обиделся Пафнутьев. — Сомневаешься — отдай дело Дубовику.

— Поздно отдавать. Я уже оповестил, что ты занимаешься. Ладно. Встретимся вечером. Не уходи, пока со мной не встретишься, понял? Да, с оперативниками все в порядке?

— Отличные ребята, — серьезно сказал Пафнутьев. — С ними можно горы своротить.

— Давай, Паша. Не подведи, — и Анцыферов снова потянулся к телефону.

* * *

Вернувшись в свой кабинет, Пафнутьев увидел, что Дубовик продолжает допрос. Женщина уже не рыдала, да и никто не сможет слишком долго так рыдать, теперь в ее облике чувствовалась усталая безутешность. Но Дубовик выглядел еще более участливым.

— Да, — обратился он к Пафнутьеву и голос его тут же сделался самым обыкновенным, как у актера, который, отыграв на сцене что-то очень трогательное, прошел за кулисы и попросил воды. — Тебе звонили из милиции, от дежурного. Что-то связано с сегодняшним убийством. Спросили, кто им занимается... Я скрывать не стал, назвал тебя... Что бы это значило, а, Паша?

— Разберемся, — Пафнутьев быстро набрал номер дежурного. — Здравствуйте. Пафнутьев из прокуратуры. Выполняю ваше указание — звоню.

— Привет... Тут вот какое дело, — голос у дежурного звучал замедленно, будто он в это время что-то искал на столе. — Тут вот какое дело... Пришла ориентировка по поводу утреннего убийства. Некого Пахомова, якобы, застрелили... Я заступил на дежурство утром, два часа назад... И вижу в журнале запись...

— О чем запись? — нетерпеливо спросил Пафнутьев.

— Вот, слушай... Приходил какой-то Пахомов, тот самый или нет тебе судить... Приходил и оставил письмо на имя начальника. Указано и содержание письма — гражданин Пахомов опасается за свою жизнь, о чем заблаговременно ставит милицию в известность. Подпись, дата, время и все такое прочее. Это тебе интересно?

— Где письмо?

— Передано начальству. Как и положено.

— Сейчас оно у секретаря?

— Вряд ли, уже у Колова. Она все ему передает.

— Кто дежурил?

— Этот... как его... Вахромеев. Сегодня отдыхает. Дрыхнет, надо понимать.

— У него есть телефон?

— Нету. Где-то на частной квартире со своей бабой живет. Хотя нет, подожди... Вот подсказывают — поженились они месяца три назад. Так что он, скорее всего, с женой... Но долго женились, все квартиру искали, по уголкам мыкались, чуть ли не в парке на скамейке тешились... Вот ребята подсказывают — даже в нашей камере изредка ночевали. Когда она свободна была, конечно. Но иногда и нарочно выпускали нарушителей... Если они были не очень опасны. Голь на выдумки хитра, а? Вот ребята подсказывают — в рафике летом ночевали... Не представляю, как там можно устроиться... Ребята вот смеются, не самый худший вариант, а, Паша, как считаешь? Тут у нас один старшина такое устроил, такое устроил, что ум меркнет. Представляешь...

Пафнутьев положил трубку и рванулся к двери.

— Я в милицию, — успел он бросить Дубовику. В дежурке все еще стоял хохот — неожиданно возникшая тема получила продолжение и свободные от выездов милиционеры наперебой припоминали, как кому приходилось преодолевать жилищные сложности.

— А Жорка Шестаков до чего хитрый оказался, до чего сообразительный! Как только дежурство сдал, подружку под мышку и на вокзал. А там у него с бригадирами поездов дружба — раньше в железнодорожной милиции работал. Садятся в мягкий вагон, в двухместное купе и всю ночь едут. Просыпаются в Ленинграде, Днепропетровске, Казани, Симферополе, знакомятся с местными достопримечательностями, мороженое кушают, винцом балуются. А вечером на вокзал. И снова в отдельное купе, и снова ночь вдвоем. А мы все удивлялись — что такое, почему после смены не можем Шестакова найти для сверхурочного дежурства! А попробуй найди его, если он за тысячу километров на Черном море балдеет! Отдохнувший возвращается, посвежевший, весь довольненький! Не Жорка, а самовар тульский!

Дослушав историю про сообразительного Жорку, Пафнутьев постучал в стекло, напоминая о себе.

— А, Паша! Сейчас покажу... Вот, смотри, какая интересная запись, — дежурный протянул журнал. — Все, как я тебе сказал.

Прочитав немногословную запись, Пафнутьев вернул журнал разочарованным — никаких дополнительных сведений обнаружить не удалось. Действительно, здесь, в дежурном отделении милиции, был человек по имени Николай Пахомов, который оставил письмо. В письме он вроде бы сообщал об опасности, которую чувствует в последнее время. Откуда опасность, кто преследует — ни слова.

— Колов у себя? — спросил Пафнутьев.

— Вроде, на месте. Он не любит далеко от телефона отходить, — рассмеялся дежурный. — Только на расстояние прямой видимости. Или слышимости. Большой начальник хорош в кабинете, чтоб всегда на него выйти можно было. Хочешь зайти?

— Хочу.

— Попробуй. Может, получится. Обычно он визитов не поощряет. Мы у него бываем только по вызову. Но ты — другое дело. Опять же по делу.

На второй этаж Пафнутьев поднимался медленно. Что-то подсказывало — удачи не будет. Слишком все было просто. Раз — и на тебе письмо со всеми именами, адресами и приметами убийц. Так не бывает. И потом, если Колов звонил Анцыферову... Если все в открытую... То Пафнутьев бы знал о письме от прокурора. Если, конечно, все в открытую, — подвел Пафнутьев итог своим раздумьям.

Крупная блондинка с крашеными волосами и ярко-красными губами сидела на секретарском месте, зажав в зубах перемазанную помадой сигарету. Увидев Пафнутьева, улыбнулась, но улыбка была как бы про себя, словно она вспомнила об этом человеке что-то смешное, или увидела что-то неприличное. И многие, попадая в приемную впервые, столкнувшись с этой улыбкой, растерянно осматривали себя — в порядке ли брюки, не торчит ли где чего смешного или срамного.

— Здравствуй, Зоя, — приветствовал ее Пафнутьев. — Что хорошего в жизни?

— А, Паша, — секретарша улыбнулась, окинув Пафнутьева взглядом. И он не мог удержаться, чтоб не провести пальцем по ширинке — все ли там в порядке.

— Послушай, от вашего дежурного должно поступить письмо на имя Колова. Было?

— Вся почта у него.

— А сам он?

— Занят. Не принимает.

— У него много народу?

— Один сидит. Но на телефоне. Доложить?

— Конечно!

Зоя, не глядя, нажала кнопку и, выпустив облако дыма изо рта, подмигнула Пафнутьеву. Сейчас, дескать, все решим, не дрейфь.

— Слушаю! — раздался искаженный динамиком голос Колова.

— Геннадий Борисович... Пафнутьев из прокуратуры.

— В чем дело?

— Хочет сам доложить.

— Это что... Срочно?

— Говорит, срочно. Наступило молчание.

— Начальство думает, — сказала Зоя, прикрыв трубку рукой. — Это хорошо. Когда думает, соглашается. Если бы почаще думал, золотой был бы человек.

— Пусть войдет, -j— разрешил Колов.

— Вот видишь, — усмехнулась Зоя, искривившись от сигаретного дыма.

Пафнутьев передернул плечами, поправляя пиджак и, решительно перешагнув порог, оказался в длинном кабинете, казавшемся еще длиннее оттого, что от двери к столу тянулась красная ковровая дорожка. Стены были обиты древесными плитами, сработанными на местном мебельном комбинате. Кабинеты всех приличных начальников города были обшиты этими плитами из прессованной стружки, и к кому бы ни явился новый человек, он не мог избавиться от ощущения, что все время оказывается все в том же кабинете, приходил ли в больницу к главврачу, в милицию, в исполком. И Пафнутьев не удержался, хмыкнул про себя, удивившись, что на месте Анцыферова на этот раз сидит Колов — кабинет прокурора был отделан такими же плитами.

Генерал Колов сидел за полированным столом, похоже, собравшись на прием чрезвычайной важности — столько в нем было блеска и торжественности. Пуговицы форменного кителя зеленого цвета сверкали, обжигая взгляд, значки играли вишневой эмалью и золотом, колодки наград, оправленные в металл и покрытые прозрачной пленкой, придавали генеральскому облику нарядность и недоступность. Впрочем, впечатление парадности было не так уж далека от истины, Колов шел по жизни как на параде — уверенной, неуязвимой поступью. Короткая стрижка, седоватые волосы, выбритое, отяжелевшее лицо бывшего боксера создавали облик человека волевого, сильного. Даже без кителя каждый сразу бы заподозрил в Колове генерала. А перебитый в юности нос придавал ему некую романтичность, чувствовалось, что этот человек через много прошел. Пафнутьев знал, что и шутка, и злость генерала рядом, и никогда нельзя заранее знать, что вызовут в нем твои слова — ярость или смех. Впрочем, и ярость в нем держалась недолго, и смех не был столь уж веселым.

— Здравствуйте, Геннадий Борисович! — бодро приветствовал его Пафнутьев, невольно включаясь в торжественность, наполнявшую помещение.

— А, Пафнутьев, — Колов решительно отодвинул в сторону бумаги. — Проходи. Садись. Рад тебя видеть. Как поживаешь? Что привело?

— Дела, Геннадий Борисович.

— Это хорошо. О делах забывать нельзя.

— Да они сами о себе не дают забыть.

— Тоже правильно. Тем и живы. Делами, заботами, хлопотами. Зачем пожаловал?

— Убийство, Геннадий Борисович.

— Это плохо. Рождение — хорошо. Убийство — плохо. Знаю, о чем ты говоришь, что имеешь в виду. Анцыферов звонил. Значит, тебе поручено?

— Как видите...

— Одобряю. Молодец Анцыферов. Соображает. Несмотря на откровенную и наглую лесть, Пафнутьев ощутил в душе теплую волну благодарности. Знал, что ничего не стоят слова Колова, знал, что тот попросту лжет ему в глаза, но ничего не мог поделать — было приятно.

— Спасибо на добром слове, Геннадий Борисович.

— Ха! А я о тебе ничего не сказал. Я Анцышку похвалил, его выбор одобрил. Ладно, не обижайся, и ты доброе слово заслужишь, все впереди. Слушаю тебя.

— Убит Пахомов. Личный водитель Голдобова...

— Да, будет подарок Илье Матвеевичу к возвращению! А ведь он возил меня, этот Пахомов. Как-то зашел по делу к Голдобову, а он и доставил меня домой. И Пахомов вел машину. Но сказать, что запомнил его... Нет, не запомнил.

— Он был здесь, Пахомов, — Пафнутьев настойчива продирался к цели своего прихода.

— У меня? В этом кабинете?

— Нет, в дежурной части, — Пафнутьев удивился неожиданной резкости Колова. — В журнале есть запись о том, что он был...

— Сейчас вызову дежурного!

— Не надо! Потом, если возникнет необходимость. Около девяти вечера Пахомов зашел в дежурную часть, оставил письмо.

— Письмо?! — встрепенулся Колов. — Какое письмо?

— Пахомов опасался за свою жизнь, об этом и написал в письме.

— Ты видел письмо?

— Нет, к сожалению...

— Как тогда можешь судить о содержании?

— Геннадий Борисович! — взмолился Пафнутьев. — Послушайте! В журнале есть запись, краткое содержание заявления. И там сказано — посетитель опасается за свою жизнь. Письмо передано вам. Для следствия оно имеет важное значение. Возможно, в нем названы люди, названы причины... Вот я и решил зайти.

— Хм, — сказал Колов озадаченно и принялся беспорядочно просматривать бумаги на столе. Несколько раз мелькнуло плотное письмо в стандартном конверте, Пафнутьеву нестерпимо захотелось выхватить его из общей кучи, он даже приподнялся, но Колов каждый раз успевал перевернуть письмо, накрыть другими бумагами. Однажды даже взял в руки и вчитался в надписи, но тут же снова бросил на стол. — Странно, — сказал он, нажимая кнопку звонка. — Если письмо передали, оно должно быть здесь. А если его нет, значит мне его не передавали.

Вошла Зоя, молча остановилась у двери. На этот раз сигарету она держала в руке.

— Зоя, возникло недоразумение... Пафнутьев утверждает, что должно быть письмо от некоего гражданина Пахомова... Ты мне все передала?

— Почта у вас, Геннадий Борисович.

— У тебя ничего не осталось?

— Нет, все у вас на столе. Я сама положила.

— Странно, — проговорил Колов. — Ну, ничего страшного, найдется. А ты посмотри у себя повнимательней — может, где и затерялось... Всякое бывает.

— Геннадий Борисович, — начала было Зоя, но Колов перебил ее.

— Ты все-таки посмотри. Это ведь не очень трудно? Руки не отвалятся? — Колов, улыбаясь, посмотрел на секретаршу и та исчезла быстро и бесшумно. — Если письмо было, мы его обязательно отыщем, — продолжил Колов. — Ты вот что... Позвони Зое через час. К тому времени все выяснится. Я еду на совещание, меня не будет, связь поддерживай с Зоей. Она баба толковая. Теперь скажи, тебе известно, что именно было в письме?

Пафнутьеву вопрос не понравился. Десяток лет он проработал следователем, почти ежедневно допрашивая людей, задавая им сотни вопросов. И шкурой чувствовал скрытый смысл сказанного.

— Могу только предполагать...

— Слушаю! — произнес Колов. И это его слово можно было истолковать как “немедленно выкладывай все, что знаешь”.

— Если Пахомов решился зайти в милицию, если он объяснил дежурному причину своего визита... Значит, что уже достали. Он был на пределе. Вполне обоснованно можно предположить, что в письме речь шла именно об этом. Думаю, мы вправе допустить, что в письме он указал источник опасности. Очевидно, от него что-то требовали или к чему-то склоняли... Иначе какой смысл угрожать... То есть, в любом случае письмо может оказаться хорошим подспорьем. Сразу отпали бы многие вопросы. Не исключено, что следствие могло закончится прямо сегодня.

— Сегодня? — усмехнулся Колов. — Круто. Он встал, прошелся по кабинету. Пафнутьев убедился, что и брюки у генерала позволяли ему прямо сейчас отправиться на парад.

— Тебе часто приходится расследовать дела, связанные с убийствами? — спросил Колов.

— Да нет, не очень.

— Не очень — это как?

— С подобным я сталкиваюсь в первый раз, — смешался Пафнутьев. — Но следователем работаю достаточно долго, насмотрелся всякого, — попытался он поправить свой авторитет.

— Но убийство — первое?

— Да.

— Это чувствуется, — Колов вернулся к столу и сел. Помолчал, глядя на лежащие перед ним бумаги. Наконец, поднял глаза на следователя. В его взгляде не было уже ни улыбки, ни готовности вести разговор. — Прости, но у тебя облегченный подход к делу. Вот найдется письмо, вот раздастся голос автора с того света и к вечеру следствие закончено. Музыка играет, барабаны бьют... Нет, Пафнутьев, так не бывает. Анцыферову, конечно, виднее, кому поручать следствие, не мне об этом судить... Желаю успеха. А что касается письма... Если оно действительно было... Найдем. Удасться тебе помочь — будем рады. Не удастся — не взыщи, — Колов поднялся и протянул руку. Пафнутьеву ничего не оставалось, как пожать крепкую, суховатую ладонь бывшего боксера. — Будут новости — не таи, порадуемся вместе.

— Порадуемся, — обронил Пафнутьев. — Был бы повод.

В приемной он остановился у столика секретарши, ожидая, пока она закончит разговор по телефону.

— Все ему отдала, — прошептала Зоя, прикрыв трубку рукой.

— И письмо? — спросил Пафнутьев тоже шепотом. В этот момент затрещал телефонный динамик и в приемной раздался смазанный голос Колова.

— Зайди ко мне.

Зоя бросила трубку, перемазанную губной помадой, сделала прощальный жест — “Иди, ради Бога! Хватит тебе здесь торчать! Иди, пока отпускают!”. Уже выйдя в коридор, Пафнутьев еще раз придирчиво осмотрел себя — вроде, все в порядке. Пуговицы, которым положено быть застегнутыми — застегнуты, которым позволительно быть расстегнутыми — расстегнуты. Тогда нечего дыбиться, проворчал он про себя и покинул мрачноватое здание Управления внутренних дел. На улице его встретило серое от зноя небо, слепящий свет, размякший асфальт. Сунув руки в карманы, Пафнутьев бесстрашно шагнул на залитый солнцем тротуар.

* * *

— Падай, падаль! Падай, ты убит! — закричал Андрей, не сдерживая восторга, когда увидел, что Пахомов, в которого он целился с пяти метров, рухнул на высохшую траву газона. На ходу сунув обрез за пазуху, он ухватился за ручку и крикнул на ухо Махначу: “Гони! Теперь твоя очередь!"

Но Махнач, то ли от излишней поспешности, а скорее с перепугу, не рассчитал скорости и на повороте их вынесло на высокий забор из неструганых досок. В последний момент Андрей успел оттолкнуться, мотоцикл выровнялся и, проскочив лужу, они выбрались на плотную песчаную дорожку. Им повезло, — переулок был пуст, не встретилось ни одного человека, да и за заборами, насколько успел заметить Андрей, тоже не мелькали любопытные лица. Свернув в конце переулка влево, оба с облегчением перевели дух. Все шло как и намечалось — посредине проезда стояла грузовая машина с крытым верхом, а из кузова свисала на дорогу толстая доска. Чуть притормозив, Махнач въехал по доске в кузов и резко нажал на тормоз. Машина стояла с заведенным мотором, и водитель так рванул с места, что они еле устояли на ногах. Доску пришлось втаскивать уже на ходу.

Прошло не больше минуты, и грузовик влился в общий поток транспорта и ехал, никого не обгоняя, соблюдая правила движения, притворяясь машиной добропорядочной и трудолюбивой. Ни у кого не вызывал ни малейшего подозрения фургон, на котором можно перевезти мебель, мешки с картошкой, бочки, а то и несколько сот кирпичей. Еще до того, как примчалась “скорая”, к месту происшествия, грузовик был уже далеко и продолжал неумолимо удаляться от опасного места.

— Ну, Вовчик! Славно мы сработали! — восторженно проговорил Андрей. Он все никак не мог успокоиться, был возбужден и ему не терпелось выплеснуть свою радость. — Ты видел, как он рухнул, нет, скажи, ты видел? — Сняв шлем, Андрей стоял с всклокоченными волосами и лицо его заливала счастливая улыбка.

— Видел, — кивнул Махнач — коротко остриженный парень с впалыми щеками и редковатыми зубами. — Все видел, — ответил он, слегка не в тон. Что-то мешало ему отдаться радости успеха.

В машине находились еще двое — тощий, сутулый, с волосами до плеч, и коротковатый толстяк. Они придерживали лежащий мотоцикл, чтобы не бился он о металлический пол грузовика. Эти в разговор не вмешивались, молчали.

— А мы, главное, едем, смотрим — нет мужика! — продолжал рассказывать Андрей. — Неужели, думаю, на третий круг пойдем, а это уже ни к чему, уже и заприметить нас могли, верно говорю?

— Верно, — кивнул Подгайцев — парень с длинными спутанными волосами до плеч. Был он старше других, сутуловатый, с тощими руками. Что-то заставляло остальных заискивать перед ним искать поддержки собственным словам, поступкам.

— Когда смотрю — идет! — в глазах Андрея сиял откровенный восторг от пережитого приключения. — Причем, так все удачно получилось, дальше некуда. Я заметил его метров за пятьдесят — было время и подготовиться и прицелиться. Ну, думаю, все — сейчас стрельну из двух стволов и сматываемся. И Вовчик его заметил, хотел мне подсказать, но я его успокоил, да, Вовчик? Говорю, вижу! Сам вижу! Мы подъехали почти вплотную, Вовчик, скажи! Когда я выстрелил, до него не было и пяти метров!

— Да, что-то около этого, — вяло подтвердил Махнач. Видно было, что радость Андрея его смущает, он старался как-то погасить ее собственной сдержанностью. Проведя рукой по взмокшим волосам, Махнач приник к щели в кузове, пытаясь определить, где находится грузовик.

— Представляю, как там менты носятся! — воскликнул Андрей, обернувшись к остальным и только сейчас обратил внимание, что с ним никто не говорит, ни о чем не спрашивает, радости его никто не разделяет.

— Какие-то вы, ребята, смурные, — озадаченно проговорил Андрей.

— Повеселимся потом, Андрюша, ладно? — сказал Подгайцев, остро глянув на него снизу. — Приедем, отдохнем, тогда и повеселимся.

— Как скажешь, Михей, как скажешь, — Андрей сделал последнюю попытку и тоже смолк. Сев на пол рядом с Махначом, он придерживал попрыгивающий на ухабах мотоцикл, поглядывая на ребят и никак не мог понять их настроения.

— Приехали, — подал голос молчаливый до сих пор Феликсов, невысокий, толстоватый, если не сказать жирный. Его так и звали в своем кругу — Жирный. Мягкий, безвольный живот нависал над затертым ремнем, штанишки были ему тесноваты, а щечки, как говорят, почти на плечах лежали. В духоте закрытого кузова он потел, под мышками растеклись мокрые пятна, ручьи пота стекали по шее на спину. Время от времени Феликсов смахивал пот, оставляя на лбу грязные разводы. — Все, уже можно не трястись, — продолжал Феликсов, приникнув к щели в кузове. — Я уже ворота вижу.

— Да в общем-то никто и не трясется, — как бы про себя сказал Мохнач. — Правда, некоторые усиленно потеют... Но это не от страха, это от здоровья, — все рассмеялись и атмосфера в кузове немного разрядилась. И дорога к концу подошла, и шутка кстати оказалась, тем более, что над Феликсовым все смеялись охотно, зная, что это ничем не грозит. Он безропотно терпел насмешки, даже если они переходили в откровенную издевку.

Грузовик тем временем замедлил ход и судорожно, рывками проехал в арку, сваренную из толстой арматурной проволоки. Когда-то здесь был гараж — несколько крытых отсеков для машин, эстакада из железных балок, двор, залитый бензином и маслами, небольшая конторка на пять-шесть комнат, где и располагалось правление кооператива “Автолюбитель”. Здесь же размещался склад запасных частей, сторожка, бухгалтерия и кабинет для руководства — с пыльным телефоном, затертым диваном и небольшим фанерным столиком.

Посреди двора, на самом солнцепеке, стояли несколько машин, предназначенные, судя по их виду, для ремонта — помятый в столкновении “жигуленок”, “москвич” без колес, “запорожец” без мотора. Над раскаленным металлом дрожал воздух, воняло смазкой, резиной.

Грузовик вкатился во двор, царапнув бортом по проволочным воротам, дернулся, остановился. Водитель, тощий парень в обвисших штанах, выскочил первым и бросился к воротам. Сведя вместе обе половины, он протянул цепь, накинул замок.

— Приехали, — выдохнул водитель. — Вылезай, кто жив.... Да поживее, а то какие-то вы все приморенные.

— Сам бы проехал в этой железке при такой жаре, — проворчал Феликсов, спрыгивая на землю.

— А тебя никто не заставлял туда забираться.

— Заткнись, — беззлобно ответил Феликсов и поковылял в тень.

— Ты куда? — взъярился Подгайцев. — Назад! — Машину на эстакаду и вымыть так, чтоб ни пылинки с того перекрестка не осталось.

— Ты, Михей, не суетись, — остановил его водитель. — С машиной я разберусь.

— Андрей! — не унимался Подгайцев. — Мотоцикл выкатить из кузова и из шланга, понял?

— Что-то ты расшумелся, — с недоумением проговорил Андрей. — Дело сделали, вернулись без потерь, хвоста тоже не видать... Михей! Дай дух перевести!

Подгайцев подошел к Андрею, приблизил к нему лицо с узко поставленными глазами и прошептал сквозь зубы:

— Потом будем дух переводить, понял? Если этот дух останется в тебе к тому времени.

— А может и не остаться?

— Остановись, — Махнач взял Андрея под локоть и оттащил в сторону. — Не видишь, наш Михей вот-вот в штаны наложит, верно, Михей?

— Не забудьте про номера, — сказал Подгайцев. — А я пошел звонить.

Андрей с Махначом откатили мотоцикл в угол двора к водопроводному крану, торчащему прямо из земли. Грузовик уже стоял на эстакаде, и водитель в упор поливал его упругой струей, смывая не только пыль дороги, но и невидимые, а то и несуществующие следы преступления. С каким-то злым наслаждением он выбивал из колес грязь, которая там скопилась, наверно, за последние годы, потом залез в кузов и принялся орудовать струей, вымывая из щелей пыль, крошки, бумажки, забившиеся в щели между железными листами. Закончив работу, спрыгнул, не закрывая крана, отбросил тяжелый шланг, еще раз осмотрел машину.

— Доски заберешь? — спросил Андрей.

— Ты что одурел? — прошипел водитель с таким напором, будто доски что-то решали. — Найду доски! А этими пользуйтесь сами!

— Как хочешь.

— На них следы, понял? — вдруг нервно закричал водитель. — Они меченные! Я к ним не прикоснусь!

— Ну и не прикасайся, — Андрей отошел к мотоциклу. — Что-то вы, ребята, задергались, что-то вы засуетились... Такие были отважные ребята, а, оказывается, столько дерьма в каждом скопилось...

Водитель хотел что-то ответить, но, видимо, решил не терять времени — залез в кабину, включил мотор, съехал с эстакады. Выскочив из кабины, он открыл ворота и до того, как они успели снова соединиться, выехал со двора, опять царапнув бортом по арматурной проволоке.

Махнач проводил взглядом грузовик, поднявший на дороге клубы пыли, постоял, глядя, как Андреи смывает с мотоцикла пыль, оглянулся по сторонам.

— Слушай, — сказал он негромко. — Когда ты выстрелил из этой штуки... Ничего не заметил?

— А что? — резко повернулся Андреи. — Что я мог заметить?

— Ну, понимаешь... В том смысле... Ничего странного не показалось?

— А тебе показалось?

— Когда я оглянулся... Вроде, он упал как-то не так... Не так он упал, понимаешь?

— Как смог, так и упал, — Андреи передернул плечами. — А как ему надо было упасть?

— Как-то уж очень всерьез... От испуга так не падают.

— А как падают от испуга?

— Его отбросило.

— Да ну тебя! — отмахнулся Андрей. — Нормально упал мужик, чего там... Как ему еще падать?

— Что-то тут не то, Андрюша... Посмотри на ребят... А этот истеричный водила... Даже доски свои оставил, побоялся забрать. А как ему без досок? Он же мебель возит... Шкаф затолкнуть, буфет какой-нибудь... Не взял. А Михей как мотанулся к телефону... В машине, помнишь, когда ехали... Ты там что-то рассказывал потешное... Никто даже не улыбнулся.

— Ты тоже не улыбался? — спросил Андрея.

— Понимаешь, я сразу почувствовал, что они взвинченные какие-то... Им не до шуток. Они перепуганы, Андрей, оглянись. В деле были мы с тобой, ты стрелял, я вея... А перепуганы они.

— Черт их знает! — Андрея раздражал этот разговор. Он чувствовал, что Махнач прав, происшедшее имеет какой-то смысл, ускользающий от вето. Да, конечно, он заметил странности в поведении ребят, но объяснял это необычностью всего, что случилось. — Может, они вообще трусоваты? — предположил Андрей, найдя самое простое объяснение.

— Нет, они не трусоваты, ребята тертые... Бывали во всяких переделках. И Жирный, и Михей... Вон машину как обработали... Когти рвали, чтоб побыстрее грузовик со двора выпихнуть. А водило как дергался...

— Слушай, Вовчик, ты на что намекаешь? Скажи прямо, придумаем что-нибудь!

— Да нет, я не намекаю... Но упал тот мужик по-чудному... Так не падают.

Андрей с недоумением посмотрел вслед Махначу, попытался вспомнить подробности всего, что произошло утром, но ничего нового на память не пришло. Направив струю воды на номер, он смыл грязь, которую сам же утром старательно наносил, отодрал два кусочка изоляционной ленты, наклеенный на номер — они превращали тройку в восьмерку, а из девятки делали ноль. Теперь это был истинный номер мотоцикла и никто уже не сможет доказать, что видели его на месте происшествия.

Мотоцикл стоял на небольшом возвышении, и черный ручей стекал за пределы гаража в небольшой овраг, навсегда унося следы утренней поездки. Андрей старался промыть углубления протектора, зная, что грязь на колесах позволяет доказать — именно этот мотоцикл был какое-то время в этом месте. Вода, унося песок, как бы отмывала душу, очищая ее от слабых угрызений совести, от боязни разоблачения. Андрей не просто мыл мотоцикл, он смывал с себя ощущение вины. Очищался и мотоцикл, это уже было не серое механическое сооружение с фальшивым номером — проявились никелированные части, вспыхнул красным цветом бак, заиграли на солнце фара, габаритные фонарики, заискрились спицы, проступили мордашки наклеенных на бак красоток.

Но слова Махнача не забывались. Андрей снова и снова вспоминал падающего после выстрела человека, его удивленное лицо. Андрей видел того человека шагающим, потом расширенные глаза, грохот выстрела, человек отшатывается, падает... А дальше их бросило к забору, но Махнач успел вырулить, и, проскочив переулок, они по приготовленной доске въезжают в кузов грузовика..:

Сзади приблизилась чья-то тень. Оглянувшись, Андрей увидел Подгайцева. Тот внимательно наблюдал за работой, но был в его глазах еще какой-то смысл, он не просто интересовался, хорошо ли отмывает Андрей мотоцикл.

— Ну как? — спросил Андрей, ощутив неловкость.

— Ничего. Колеса лучше промывай. Чтоб от того переулочка не осталось ни единой песчинки. Номер поправил? Хорошо... Протри бензином, чтобы следов ленты не осталось. И шлем вымой, на всякий случай.

— Зачем?

— А затем, мой мальчик, что когда тебя заподозрят в чем-нибудь и твой номер отдадут на экспертизу, и твой шлем, и тебя самого станут просвечивать да прощупывать..

— Думаешь, будут прощупывать?

— Чего не бывает, — криво усмехнулся Подгайцев и опять не понравилась Андрею его улыбка — был, все-таки был в ней второй смысл, в чем-то опасный. — На всякий случай. Не помешает. И тебе спокойнее, и всем нам не так страшно. Да, где обрез?

— А вон, — Андрей показал на обрез, лежащий на скамейке у здания конторы. Освещенный солнцем он хорошо выделялся на фоне выгоревшей доски.

— Ты что?! Быстро!

Андрей не успел удивиться резкой перемене в тоне Подгайцева, не успел даже обидеться — какая-то сила заставила его броситься к скамейке. Нагретые на солнце стволы обжигали ладонь. Переломив обрез, он вынул две горячие латунные гильзы.

— Забудь, что он был у тебя и не вздумай никому о нем напомнить. Даже мне, понял. Чтоб я и не слышал о нем ни слова, — и, прихватив обрез, Подгайцев заторопился в контору.

В окно было видно, как он набирает номер телефона. “Кому это он все время докладывает?” — подумал Андрей, возвращаясь к мотоциклу. Что-то они в самом деле засуетились. Ну, сделали дело, вернулись в целости и сохранности, без потерь в живой силе и технике... Что же их так растревожило? Да еще Вовчик со своими опасениями...

— Кончай, — услышал он голос Подгайцева за спиной. — Хватит мыть. Теперь вот что... Садись на мотоцикл и погоняй по грунтовке минут десять.

— Зачем, Михей?

— Слишком чистый он у тебя. Нельзя, чтоб он был таким чистым. Вроде специально отмывал.

— Но ты сам сказал...

— А теперь говорю другое! Садись и прогони несколько километров. Чтоб была на нем пыль, грязь, но не из того дурацкого переулка.

— Поеду домой — запылится, — беззаботно ответил Андрей.

— А я говорю — сейчас! — сорвался на крик Подгайцев. — Понял? Сию минуту! — его длинные волосы, взмокшие еще в грузовике, не просохли, узко поставленные глазки горели злобой, но в них явно проступал страх.

— Что-то ты, Михей, плывешь, — озадаченно проговорил Андрей, откатывая мотоцикл от крана.

— Значит, так надо, — Подгайцев похлопал его по плечу. — Кому-то ведь и поволноваться надо, если все вокруг такие невозмутимые. Ты ведь спокоен, Андрюша?

— Да, вроде...

— Вот и хорошо. Как говорится, здоровеньким помрешь да спокойненьким. А я помру старым, больным, нервным, всеми брошенным стариком. Договорились? — Подгайцев рассмеялся, показав желтоватые несвежие зубы. Андрей почувствовал, что это не тот смех, к которому можно присоединиться. Окинув взглядом двор, Андрей поразился неподвижно застывшим фигурам приятелей. Все смотрели на них с Подгайцевым, словно вот тут, возле мотоцикла, происходило главное.

— Что-то я вас, ребята, не пойму, — пробормотал Андрей, выруливая за ворота. Оказавшись на дороге, он резко увеличил скорость. С одной стороны мелькали высохшие теплые сосны, с другой — желтое поле недавно скошенной пшеницы. Упругий воздух бил в лицо, трепал волосы, надувал пузырем рубашку. Вдали от гаишных постов Андрей ехал без шлема, без тяжелых липких очков, едва ли не впервые за последнее время остро ощутив радость быстрой езды.

Когда через полчаса он вернулся в гараж, от тягостного настроения не осталось и следа. Казалось, все выдуло настоянным на соснах ветром. Все-таки Андрей водил мотоцикл лучше всех в этой компании и его удивило, что Подгайцев поручил ему стрелять, а вести мотоцикл должен был Махнач.

* * *

Ребята сидели в тени за небольшим столом, наспех сколоченный из досок. Обед намечался плотный — на расстеленной газете лежали колбаса, хлеб, несколько банок консервов, сало, стояла бутылка водки со одернутой уже пробкой. Феликсов высматривал куски повкуснее, незаметно передвигаясь к ним по скамейке. Махнач сидел как бы в стороне, настороженно поглядывая на приготовления. Орудовал за столом Подгайцев.

— Присаживайся, Андрюша, — сказал он. — Подкрепись после трудов праведных. Устал, небось? С самого утра все на ногах, на колесах, да и работа нервная, а? “Жигуленок” надо бы сегодня перекрасить, — продолжал Подгайцев. — Так что вы уж, ребята, поднатужтесь... Хватит в прохожих из обрезов палить, пора и за дело браться. А завтра с утра займитесь мотором. Особо уродоваться не надо, но чтоб следы работы были — хозяин придет, вонять начнет, жлобиться...

— А ты, Михей, чем будешь заниматься? — спросил Феклисов, еле ворочая языком — рот его был набит до отказа и слова ему давались с трудом.

— А я, Женя, буду смотреть, чтоб ты не отлынивал, чтоб не зря хлеб ел, не зря салом обжирался, чтоб не растолстел ты еще больше, хотя не представляю, как можно растолстеть больше. Аппетит у тебя, я смотрю, как у нас всех вместе взятых... Много пиши переводишь, Женя. С продуктами в стране плохо, а ты только про свою утробу думаешь,.. Жируешь. Нехорошо. Но уж коли проявил интерес, спрашиваешь, чем буду заниматься, скажу — на мне запчасти. Хочешь поменяться?

— Ни за что! — уже внятно произнес Феклисов, торопливо проглотив непрожеванное сало.

Подгайцев хотел было разлить по стаканам водку, но вдруг замер, прислушиваясь, поднял руку, требуя полной тишины. И действительно, среди шелеста листьев, журчания воды из незакрытого крана все услышали мотор приближающейся машины.

— Шеф, — сказал Подгайцев и молча обвел всех глазами. Но взгляд Андрея ему удалось как-то обойти, он проскочил место, где сидел Андрей, словно его там и не было. Махнач на секунду прикрыл глаза, как бы говоря: “Вот видишь, я предупреждал..."

Подгайцев встал и быстро подошел к воротам. Но еще до того, как успел распахнуть их, раздался гудок. Шеф проявлял нетерпение и полнейшее пренебрежение к Подгайцеву, поторапливая его, хотя и видел, что тот несется к воротам трусцой — более обычного ссутулившийся, спутанные, нечесаные волосы развевались на бегу, длинные руки уже за несколько метров тянулись к замку на воротах. А за ними стоял, посверкивая в лучах солнца, зеленый перламутровый “мерседес”. Андрей уже знал, что шеф, он же Александр Заварзин, пригнал его в прошлом году из Германии, заплатив за машину пять тысяч марок. Вообще-то было бы куда разумнее продать сверкающую игрушку и купить на эти деньги три новых “жигуля”, но у Заварзина были, видно, свои соображения.

Проволочные ворота неохотно распахнулись со ржавым скрежетом, и “мерседес” мягко и внушительно въехал во двор. Подгайцев бросился закрывать ворота, а едва накинув цепную петлю, снова метнулся к машине — хотел раскрыть дверцу, чтобы выпустить Заварзина, но опоздал. Тот сам вышел из-за руля — под два метра ростом, под сто килограммов веса, в светлом свободном костюме он производил впечатление весьма внушительное. Крупное лицо, светлые волосы, зачесанные назад, светлые кожанные туфли... По сравнению с мелковатыми, замызганными ребятами он казался человеком какой-то другой породы и, кажется, прекрасно это сознавал. Все невольно встали из-за стола и подошли, остановившись на почтительном расстоянии.

— Команда в сборе, Саша, — сказал Подгайцев. — Рады приветствовать нашего кормильца и поильца! Просим к столу. Там, правда. Жирный крепко поработал, но кое-что осталось и на твою долю.

Но Заварзин не был настроен шутить. Дверца машины мягко захлопнулась за его спиной, он приблизился к подчиненным, замершим на солнцепеке.

— Кто стрелял? — спросил негромко.

— Я, — ответил Андрей. — Как и договаривались... А что?

С неожиданной для его крупного тела и легкостью Заварзин рванулся вперед и что есть силы ударил Андрея в лицо. Тот охнул и упал на залитую маслами землю. Но едва поднялся, прижимая ладонь к подбородку, Заварзин нанес еще один удар. И хотел было пнуть ногой, уже занес ногу, но его остановил Подгайцев.

— В чем дело, Саша! Остановись! Ты его убьешь! — Подгайцев повис на Заварзине.

— Он меня уже убил... Теперь моя очередь! Вставай, дерьмо! Вставай, кому говорю! — Андрей лежал на спине, не в силах подняться. Махнач и Феклисов помогли ему встать на ноги, усадили на скамейку отошли в сторону, опасаясь, как бы гнев Заварзина не обрушился и на них. — Слушай ты, подонок! — Заварзин навис над сидящим Андреем. — С тобой как договаривались? Ну?

Отвечай!

— Пужануть мужика договаривались... — Андрей сплюнул кровавую кашицу. — Что и сделали.

— Ты его убил, мудак!

— Как убил? — Андрей с ужасом посмотрел на Заварзина. — Он что... С перепугу,., того?

— Ты всадил в него картечь!

— Не может быть... Я холостыми...

— Ты всадил в него кабанью картечь, дерьма мешок! Вся милиция города на ногах!

— Ребята... Я сам заряжал. Даже прокладки сделал помягче, чтобы нечаянно его не повредить... А картечи у меня и не было никогда...

Заварзин снова размахнулся, но на удар у него уже не хватило ни злости, ни сил. Пошатываясь, он обошел вокруг стола, сел. Некоторое время молчал, уставившись в пространство, потом как бы очнулся, налил стакан водки, выпил и опять замер. Все стояли рядом, не решаясь присесть. Только Подгайцев опустился на лавку рядом с Заварзиным, легонько похлопал его по спине. Ничего, дескать, Саша, что-нибудь придумаем.

— Что делать будем? — Заварзин поднял голову, как-то затуманенно оглянулся, посмотрел на каждого, задержался взглядом на Андрее. — Вы хотя бы представляете, в какую историю влипли? Мы все замочены. Этот идиот стрелял, Вовчик вел мотоцикл, вы дожидались в грузовике, а я... Выходит, что я организатор, — он горько усмехнулся. — А неплохо все начиналось. — Заварзин окинул взглядом гараж. — Мы замочены, ребята. Идет следствие, создана оперативная группа, эксперты шастают по переулку, вынюхивают каждую травинку... И они вынюхают то, что им нужно, можете не сомневаться.

— Он умер? — негромко спросил Андрей.

— Умер? — Заварзин зло расхохотался. — Вогнать в человека два заряда рубленого свинца, ты хоть представляешь, что это такое? У него разворочена грудь, сердце перемешано с печенкой, из ребер сделано крошево!, И после этого спрашиваешь, не умер ли он?

— Я стрелял холостыми, — повторил Андрей. — Картечи там не было. Я сам сделал прокладки, сам вкладывал патроны в стволы...

— Ты все перепутал, мальчик... Сижу у себя дома, вдруг звонят... Так и так, убийство в центре города...

Двое на мотоцикле, обрез и так далее. Неужели, думаю, мои ребята уделались... Точно.

Андрей поднялся и пошел к крану. Плеснул в лицо холодной водой, прополоскал рот, наклонившись, подставил голову под струю. Тяжесть и дурнота после заваровских ударов понемногу проходила. Он с облегчением убедился, что зубы, вроде, остались на месте — Андрей почему-то больше всего опасался, что останется без зубов. Нет, кроме припухшей рассеченной губы, других повреждений не было.

— Где обрез? — донеслись до него слова Заварзина. Андрей думал было, что обращаются к нему, но ответил Подгайцев, успокоительно ответил, избавляя его от необходимости разговаривать.

— Это хорошо, — кивнул Заварзин, но тут же снова взвился. — Его нужно не просто спрятать, его нужно уничтожить! Ты понял, Михей? Уничтожить.

— Сделаю.

— А как быть с этим идиотом? — Заварзин кивнул в сторону Андрея, который все еще топтался возле крана, не решаясь присоединиться к остальным.

— Кончать его надо, — подсказал Феклисов.

— Еще одного? — тихо спросил Подгайцев. — Вроде, многовато будет. Пусть себе идет. Он больше всех замаран, ему ли еще возникать...

— Правильно, — согласился Заварзин. — Гнать его. Эй ты, придурок! Иди сюда. Он исподлобья посмотрел на Андрея, который остановился в нескольких шагах. — Значит, так... Ты нас не знаешь, мы тебя не знаем... Катись на все четыре стороны. И упаси тебя Бог попасться мне где-нибудь на глаза. Выкручивайся, как знаешь. Прячься, уезжай, сиди в подвале... Нас это не касается. Мы ребята попроще, тебе не чета. Можем кому-то по шее дать, поматериться, Михей вон у кого-то колеса спер. Но не больше. Мокрые дела делай без нас. С Вовчиком мы разберемся, ты же его под расстрел подвел, хоть это понимаешь?

— Патроны были холостые, — твердил Андрей уже не столько отвечая Заварзину, сколько пытаясь убедить самого себя.

— Что ты там бормочешь? Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Все понял?

— Все.

— Вопросы есть?

— Нет.

— Тоща катись. И не вздумай где-то сболтнуть... Загремишь первым. Если, конечно, до тебя дотянется рука правосудия... Мы ведь и сами можем разобраться. Ты и подсказал, как это сделать. Только без большого шума, без стечения народа... Сумеем.

Андрей молча пересек залитый солнцем двор, приблизился к своему мотоциклу. Смахнул ладонью пыль с нагретого солнцем бака, постоял, но сесть в седло не смог. Отошел к забору и опустился на землю. Мотоцикл как бы отгораживал его от всех.

— Ты чего ждешь? — крикнул Подгайцев.

— Не могу ехать... Посижу немного.

— Боюсь, посидеть тебе, мальчик, придется еще достаточно, — усмехнулся Заварзин. — Присаживайтесь, ребята... Тут у вас, я смотрю, еще немного осталось... Выпьем с горя, а?

Журчала вода из крана, от стала донесся глухой перезвон стаканов, невнятный говор. Андрей сидел, прислонившись спиной к дощатому забору и с удивлением ощущал наступившее равнодушие. Прошло первое удивление, ужас, непонимание происходящего и наступило спокойствие. Он смирился с тем, что сейчас, в эти минуты, все равно ничего не поймет. И вдруг в наступившей тишине услышал внятные слова Подгайцева, тот говорил громче, чем требовалось, видимо хотел, чтобы и Андрей его слышал...

— А знаешь, боюсь мы немного погорячились... Все не так уж и страшно... Смотри сам — ребята удачно смылись, не наследили, хвост за собой не привели... Погони не было, я сам смотрел — ни одна машина не увязалась, ни один мотоцикл... Что видели свидетели? Мотоцикл с фальшивым номером, двое ребят в шлемах... И все. На нас не выйдут. Скажи, Вовчик?

— Не должны, — согласился Махнач. — Мы чисто сработали.

— Вот видишь, Саша... Главное — не надо горячиться. С нами, в нашей компании Андрей будет надежнее, чем сам по себе, согласись. Среди друзей под присмотром... Чуть что — поддержим, поправим, а? Парень он все-таки стоящий.

— Это уж точно, — хмыкнул Заварзин, но возражать не стал.

— Нет, Саша, говорю без дураков... Ты видел, как он водит мотоцикл? Бог! Вовчик, скажи!

— Нормально водит, — солидно кивнул Махнач, польщенный тем, что Подгайцев обращается к нему за поддержкой.

— Да уж получше Вовчика, — проговорил Феклисов, осознав, что разговор идет как бы мимо него.

— Не знаю, лучше ли, но уж во всяком случае не хуже, — завершил тему Подгайцев. — Давай, Саша, подумаем... Ну, перепутал парень патроны... Может, это из тех, которыми он тренировался... Мы же провели испытательные стрельбы... И незаряженное ружье раз в год стреляет — это нам старшина в армии все втолковывал. Понял? Незаряженное стреляет, а тут сами зарядили... Вышла накладка. Он же сам больше всех и подзалетел! Ему и отвечать в случае чего, ему и вселяться в камеру смертников... И его же мы гоним? Нехорошо, не по-людски это, Саша! Ты как хочешь, но тут я с тобой не могу согласиться.

.; Андрей с удивлением прислушивался. После всей нервотрепки сегодняшнего дня слова Подгайцева вдруг вызвали в нем такой прилив благодарности к этому патлатому, сутулому парню, что Андрей невольно всплакнул и, устыдившись слабости, поспешно смахнул слезы ладонью.

— Тебя послушать — ему и премию надо выписать? — возмутился Заварзин. — Этак окладов пять, а?

— Не надо ему премии, — твердо проговорил Подгайцев. — Перебьется. Но кому-то и работать надо, Саша! А работник он неплохой, нам вон надо еще к завтрашнему дню “жигуленок” перекрасить, мотор в порядок привести... Свои полторы он отработает, не то, что некоторые, — Подгайцев в упор посмотрел на Феклисова, который все это время непрерывно жевал.

— Так, — протянул Заварзин. — Не знаю, ребята, не знаю... Решайте. Давить на вас не хочу, а что в городе происходит. Я доложил.

— Останется без работы, сразу к нему вопросы пойдут — что случилось, почему выгнали... Вот тебе и подозрения, — обронил Махнач, ни на кого не глядя. — А так он при деле.

— А ты, Жирный? — спросил Заварзин, — что скажешь? Ведь кончать его предлагал, я правильно понял?

— Да ну — кончать! — вскинулся Феклисов. — Это так, для разговора... Я как все. Если ребята оставляют Андрея, вроде того, что на поруки берут... Не возражаю.

Парень он надежный. Все сделал, как надо. Оплошал маленько — по морде схлопотал. Следующий раз осторожнее будет. А если выйдут на нас... В чем дело — вот он, стервец, забирайте его с потрохами, судите своим справедливым судом. Я так понимаю. А, Михей? — Феклисов не мог ничего сказать от себя, он постоянно просил других подтвердить его слова.

Андрей слышал разговор, поскольку все говорили громче, чем требовалось. Понимал, что все складывается не самым худшим образом, но подойти к ребятам, заверить их в своей преданности не мог. Он смутно ощущал легкую, почти неуловимую фальшь в разговоре, ему казалось, что все чуть играли, говорили не столько между собой, сколько для него. Но это мимолетное ощущение тут же было вытеснено благодарностью к Подгайцеву, Махначу, даже к Жирному. Голова еще гудела, подойти к столу у него просто не было сил.

— Иди сюда! — услышал Андрей голос Заварзина и понял — это ему. С трудом поднявшись, пошатываясь, подошел, сел на подставленный Подгайцевым табурет, оперся спиной о стену дома. — Что-то ты совсем раскис... Соберись!

— Собрался, — обронил Андрей.

— Тогда слушай, — твердо сказал Заварзин. — Ребята решили тебя оставить. Их благодари. Но отрабатывать придется. Понял?

— Понял, — кивнул Андрей, стараясь не встретиться взглядом с Заварзиным. Нет, страха не было, но останавливало опять промелькнувшее ощущение игры.

— Значит, остаешься. Так будет лучше, я согласен. Ты сейчас в шоке, еще глупостей наделаешь, с повинной явишься, себя загубишь и ребят подведешь... За тобой нужен глаз да глаз. Все понял?

— Да понял...

— Это хорошо. И в нашей конторе никаких перемен. Ничего не произошло. Запомни — ничего не произошло ни этим утром, ни вчерашним, ни позавчерашним. Нигде не трепаться. Даже между собой, — Заварзин посмотрел на каждого. — Даже между собой, — повторил он, опустив на стол тяжелый кулак, покрытый светлыми волосами. — Если узнаю, что вы трепались о сегодняшних похождениях... Изничтожу. Михей, это на тебе.

— Все будет в порядке, Саша.

— И ты, Жирный, запомни. Твой язык и твою дурь я знаю. Чуть что — прихлопну. Веришь?

— Верю, — кивнул Феклисов.

— И на этом все. Завязали. Михей, наливай. Андрею плесни побольше, чтоб мозги хорошо встряхнулись. Еще налей, еще... Вот так. Сегодня ему ездить не придется, пусть из шока выходит. Менты говорят, что после убийства человек больше месяца в шоке пребывает и совершает всякие глупости. Благодаря этим глупостям и ловят вашего брата. Слышишь, Андрей? Не вздумай сегодня куда-нибудь уходить. Заночуй здесь. Предупреди кого надо по телефону, чтоб в городе искать не бросились. Но сам оставайся здесь. Место в конторе найдется, диван есть. Это на тебе, Михей.

— Понял, Саша.

— Что я забыл?

— Ты забыл пожелать трудовых успехов.

— Желаю вам трудовых успехов, — проговорил Заварзин без улыбки. — Чтоб “жигуленок” завтра был готов. Я пообещал человеку, он надеется. Клиентов подводить нельзя. Все. Прощаюсь. А ты держись, — он легонько толкнул Андрея в бок, но тот, не ожидая толчка, свалился на землю. — Да ну тебя в самом деле, — подхватил Андрея под мышки, Заварзин снова усадил его на табуретку.

— Ничего, мы его восстановим, — сказал Подгайцев. — Все будет в порядке.

— Поеду на разведку, — Заварзин поднялся. — Есть у меня люди в тех самых органах. Узнаю, как продвигается следствие, какие следы оставили доморощенные убийцы... Андрей, тебе ведь интересно, как идет следствие?

— Не знаю... Наверно.

— Если что-то серьезное — доложу. Если очень серьезное... Придется устранять опасность. Тогда с тебя причитается, слышишь? Нынче все денег стоит.

— Слышу.

— Я не злопамятный, но добрые обещания помню. Скажем так — я добропамятный. Все, что мне обещано, помню. Надеюсь и жду.

— Дождешься, — обронил Андрей.

— Это в каком смысле? — насторожился Заварзин.

— Все в том же, в добропамятном.

— А, тогда ладно. А то уж как-то угрожающе у тебя прозвучало... Или мне показалось?

— Мне ли еще угрожать? — усмехнулся Андрей, сразу почувствовав боль в губе. Он вылил в рот остатки водки и сморщился от жжения.

— Я тоже так думаю, — Заварзин вышел из тени на сильное полуденное солнце и зажмурился от удовольствия. — Держитесь, ребята, — раздались его слова откуда-то из слепящего сияния. — В любом случае я с вами. Михей вон знает, что это кое-что значит. Михей, объясни.

— Да, если Саша сказал, на него можно надеяться.

Я в этом убеждался не раз. Вы тоже убедитесь, если вам повезет.

— Пируйте, ребята, — сказал Заварзин. — Но не забывайтесь. И ты, Андрей, кончай кукситься. Проехали. Забудьте. Михей, проводи меня, — быстро и легко, несмотря на свой вес, Заварзин прошел к сверкающему перламутром “мерседесу”, соскользнул в раскрытую дверцу. Подгайцев подошел, склонился так, что виден был только его тощий зал в промасленных спецовочных штанах. — Как я? — спросил Заварзин. — Ничего.

— Да ты что! Малый театр! — шепотом восхитился Подгайцев.

— Гастроль удалась?

— Все отлично, Саша! Ты и сам видишь! Не знай я всего заранее, сам бы проглотил, не поперхнувшись.

Он просто обалдел от всего!

— Ну, ладно... Пока. Продолжай в том же духе.

— Да иначе уже и нельзя, — заверил Подгайцев.

— Но за ним приглядывай... Что-то в нем бродит... И не отпускай сегодня. Оставь на ночь — пусть посторожит.

— Все отлично, Саша. Ни пуха! Будут новости — звони.

"Мерседес” неслышно скользнул в ворота, развернулся в сторону города и резко рванул с места, скрывшись в клубах горячей, разогретой на солнце пыли. Через десять минут сверкающая зеленой искоркой машина нырнула в городские кварталы, а пыль все еще стояла над дорогой неподвижно и округло.

* * *

Когда Подгайцев вернулся к столу, ребята, до того молчавшие, оживились, снова почувствовав себя вправе говорить.

— Что он сказал? — спросил Махнач.

— Кто? — недоуменно поднял брови Подгайцев.

— Как кто? Заварзин!

— Какой Заварзин?

Махнач некоторое время смотрел на Подгайцева в полнейшем недоумении, но постепенно в его глазах возникало понимание происходящего.

— Все понял, Михей. Прошу прощения.

— Если понял, мотанись к холодильнику. Там должна остаться бутылка... Я вижу, вы не прочь пригубить еще по одной, а? Нет возражений? Да! Чуть не забыл... — Подгайцев вынул из кармана несколько пачек сторублевок в банковских упаковках. — Это аванс за сегодняшние волнения... Андрей, правда, поработал больше остальных, но мы ведь об этом не договаривались... Поэтому всем поровну, — Подгайцев перед каждым положил по пачке. — Вопросы есть?

— Кто платит? — спросил Андрей.

— Как всегда — заказчик. Еще что-нибудь? — в голосе Подгайцева прозвучали нотки, заставившие Андрея замолчать. — И правильно. Не надо лишних вопросов. Не надо лишних знаний. Не надо ничего лишнего. Мы хорошо сработали в прошлом месяце, считайте это премией. Болтать о ней не стоит, поскольку в наших отчетах она не проходит, Вовчик, а где же водка?

Махнач сорвался с места и исчез в дверях.

А Заварзин, въехав в город, направился к переговорному пункту. Остановив машину в тени больших тополей, вышел, небрежно бросив за собой дверцу, еще раз насладившись звуком, с которым она захлопнулась. Нет, это не дребезжащая дверца “запорожца”, в которую, кажется, насыпи обрезки жести, не жесткий сухой стук “жигулей”, не тяжелый грохот “Волги”, когда металл бьется о металл... Хлопок “мерседеса” был мягким, надежным, скрывающим и хранящим уют. Услышав его, не нужно перепроверять запор, тыкать ключ, поворачивать его, а затем снова дергать ручку. Нет, здесь требуется немногое — красиво выйти из машины, легонько толкнуть дверцу за спиной и, не ожидая хлопка, спокойно отправиться по своим делам.

Войдя в кабину, Заварзин набрал номер, оглянулся. Сквозь мутное несвежее стекло он не увидел ничего подозрительного. Переговорный пункт был попросту пуст — не находилось желающих в такую жару запираться в тесную кабину, в которой мгновенно покрываешься липким потом. Его звонка, видимо, ждали — трубку подняли тут же. Разговор получился недолгим, а многим он показался бы странным.

— Простите, — сказал Заварзин, — куда я попал?

— А куда вы звоните? — спросил напористый голос.

— Видите ли, я по делу...

— И как дела?

— Хорошо идут дела... Голова еще цела.

— С чем я вас и поздравляю! Внимательней набирайте номер!

— Виноват! Исправлюсь! — ответил Заварзин, но не было в его голосе ни смущения, ни растерянности. Повесив трубку, он вышел на улицу. Вокруг “мерседеса” толпились зеваки, заглядывали в кабину, любовались зелеными переливами. Заварзин не стал им мешать. Он постоял в сторонке, прошелся по улице и только потом, легонько раздвинул толпу у машины, уселся в желтое бархатное сиденье. Заварзин не торопился. Включил магнитофон, ткнул в узкую прорезь кассету, уменьшил звук и некоторое время сидел, откинувшись на спинку сиденья, бездумно и расслабленно. И только по двигающимся под закрытыми веками глазам можно было догадаться, что он видел в эти минуты что-то беспокойное, тревожащее. Минут через десять он включил неслышный мотор и тронул машину. Бросив взгляд в зеркало, удовлетворенно кивнул — восторженные зеваки обалдело смотрели ему вслед. Сверкающий под полуденным солнцем зеленый “мерседес” миновал перекресток, на котором произошло убийство. Ничто сейчас не напоминало о трагедии — асфальт был чист и сух, прохожие предпочитали затененную противоположную сторону улицы, лишь несколько человек толпились у киоска с мороженым. Заварзин, не замедляя скорости, проехал мимо, хотя на светофоре уже горел желтый. Постовой проводил его взглядом — он знал эту машину.

На пляж Заварзин успел как раз к назначенному времени — крупноватая девушка с короткой стрижкой уже сидела под грибком, с легким нетерпением оглядываясь по сторонам.

— А вот и я, — сказал Заварзин. — И почти без опоздания.

— На такой машине грешно опаздывать.

— Ох, не сглазь, Наташа! Ох, не сглазь! — Заварзин снял светлый пиджак, мимоходом коснувшись ее груди. — Ой! Что там у тебя? Ты что-то прячешь!

— Шарики! — легко ответила Наташа. — Теннисные шарики.

— Крупноваты для игры!

— Смотря для какой.

— Поиграем, тогда и разберемся, а? — он посмотрел исподлобья. — Не возражаешь?

— Поиграем. Вот жара немного спадет...

— Эх, дожить бы! — шутливо простонал Заварзин.

* * *

Пафнутьев разложил на столе фотографии, которые принес Худолей, и, не торопясь, рассматривал одну за другой. Снимки получились неплохими, даже на глянец эксперт не поскупился, что бывало с ним нечасто. Сам Худолей сидел тут же, закинув ногу на ногу так, что тощая выпиравшая коленка была видна во всех анатомических подробностях. Скучая, Худолей листал какой-то журнал, листал шумно, резко, словно его раздражала каждая страница и он торопился побыстрее ее перевернуть. Время от времени взглядывал на следователя, пытаясь понять его настроение.

— Так, — произнес наконец Пафнутьев, откладывая в сторону один снимок. — А словами можешь что-нибудь сказать, — вслух, внятно, четко?

— Тяжелый случай, Паша. Но кое-что есть, не зря мы ползали по этому переулку. Ты правильный снимок выбрал. Как и старались ребята, а всего не предусмотрели — протектор оказался меченым. Зная, как они гоняют по дорогам, по бездорожью, можно предположить, что повреждение обязательно обнаружится. И оно обнаружилось. Смотри, вырвана часть протектора в виде этакого треугольничка довольно правильной формы...

— Вижу, — Пафнутьев взял снимок, всмотрелся в него. — Авось сгодится... Когда мотоциклиста поймаем, — он сунул снимок в потрепанную папку. — Помнишь, как обрывался на дороге след мотоцикла? Резко и навсегда. Мотоциклы, насколько мне известно, пока еще не летают... Куда он мог деться?

— А черт его, знает! Скорее всего, вкатили на что-нибудь... Другого объяснения не вижу.

— Вкатили? — с сомнением проговорил Пафнутьев. — Хлопотно это... И потом, остановка, кто-то должен с мотоцикла слезть... След в этот момент наверняка завиляет, появятся отпечатки подошв... А там ничего этого нет. Ладно, разберемся. Что еще?

— Кровь на заборе — третья группа. На левой руке у одного из мотоциклистов наверняка есть ссадина, содранное место... Что-то в этом роде. Эти охламоны с перепугу не вписались в поворот... Несколько метров они ехали вдоль забора и все это время от досок отталкивались.

— Это все? — уныло спросил Пафнутьев.

— На рукавах у преступников, на левых рукавах, должны остаться древесные занозы. Мелкие, почти незаметные. Их так просто не вытащить из ткани. И куртка оставила след на заборе... черная куртка из брезентовой ткани. И еще, Паша... Когда мотоцикл бросило на забор, один из седоков оперся ногой о землю. И оставил отличный отпечаток подошвы. Рубчатая подошва ботинка типа туристского... Если найдешь, доказать несложно, — Худолей протянул еще одну фотографию.

Пафнутьев взял снимок, всмотрелся в него и, не сказав ни слова, сунул в папку.

— Все это хорошо, — вздохнул он, — все это мило... Но у нас нет ничего, что помогло бы установить их самих.

— Я, конечно, извиняюсь, — перебил его Худолей, — но ты несешь чушь. Как это ничего нет?! А мотоцикл ни о чем не говорит? Рокеры-шмокеры тебя не интересуют? А обрез? А заряд? А прокладки? А связи бедолаги Пахомова? Эти убивцы, между прочим...

— Как ты думаешь, чем они занимаются?

— Водку пьют, — не задумываясь, ответил Худо-лей. — Тут и думать нечего. Все, кто достал водку, пьют. А кто не достал — маятся.

— Да, кстати, — Пафнутьев поднял с пола портфель, не торопясь пощелкал замками и, порывшись в его глубинах, вынул бутылку водки. Как недавно Халандовский, он взял ее за самый кончик горлышка и поставил на стол. — Хотя ты во мне и сомневался... Однако же, должен признать, что слов своих не забываю.

— Паша! — вскочил Худолей. — Паша... Представляешь, надежда в душе теплилась, слабая, гаснущая надежда... Но верить боялся. Как мы все-таки изверились, как обнищали духом! Как мало в нас осталось высокого и чистого! Если я когда-нибудь...

— Спрячь, — сказал Пафнутьев. — А то выгонят обоих.

— Да я мигом, да я... — Худолей сунул бутылку в карман, сверху на торчавшее горлышко натянув рукав, прокрался к двери, осторожно выглянул наружу. Убедившись, что опасности нет, выскользнул из кабинета, большими бесшумными шагами пробрался в конец коридора, где висели противопожарные ведра да топоры с крючьями и нырнул в свою каморку. Там, пометавшись из угла в угол, он, наконец, сообразил сунуть бутылку в корзину для мусора, сверху набросал бумаг, от двери обернулся, чтобы убедиться в надежности тайника, а выйдя, уже не торопясь, вернулся к Пафнутьеву.

— Паша, — торжественно сказал Худолей, — я твой должник по гроб жизни.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

— Используй меня, как душа пожелает! Я сообразительный, Паша! — Худолей прижал тощие ладошки к впалой груди и преданно заморгал длинными женскими ресницами. — Я все пойму, Паша! Верь мне, истинно говорю тебе!

— Значит, определимся... — Пафнутьев помолчал. Ты не уходишь отсюда, пока не сделаешь полсотни таких снимков, — он постучал пальцем по папке. — Рисунок протектора с треугольничком.

— Полсотни?! — ужаснулся Худолей. — На кой, Паша?! Неужто на всех углах расклеивать будешь?

— Участковым раздам. В мотоклуб занесу... Кто у нас рокерами занимается?

— Шестаков. Жорка Шестаков. Раньше Иван Лавров все воевал с ними, а теперь Шестакову поручено. Успехов у него немного, можно сказать и нет никаких успехов по причине врожденной бестолковости, но какой-то учет ведет.

— Вот ему нужно несколько фоток подарить.

— Не советую, Паша. Завалит. Начнет этим же рокерам и показывать. Уж очень бестолковый.

— Ладно, подумаем. И еще одно... — Пафнутьев запнулся, окинул взглядом вещественные доказательства, которыми был завален кабинет, с сомнением посмотрел на Худолея и тот понял его колебания.

— Говори, Паша! Говори! Я же сказал — верь мне и не пожалеешь.

— Попробую...

— Паша! — снова взвился Худолей. — Я могу напиться, деньги семейные прокутить, слово нехорошее произнесть могу, и даже в женском обществе. Но человека, который мне доверился, не предам. У алкоголиков, Паша, суровые законы порядочности, хотя ты в это и не поверишь. Да, среди нашего брата есть подонки, готовые ради рюмки водки и отца родного... Есть. Но в то же время у нас очень своеобразные понятия о нравственности, достоинстве... Да, Паша, да! Многие чувства у представителей нашего круга болезненно обострены... И часто обостренной бывает честь. Хоть для некоторых лозвучит и смешно!

— Да нет, почему смешно... Нормально звучит, — смутился Пафнутьев под горящим взглядом Худолея.

— Тогда говори, Паша.

— Значит так, Виталий... Дело это довольно своеобразное, как ты только что выразился... Некоторые вещи смущают, некоторые настораживают...

— Меня тоже. Я, например, очень озадачен тем, что расследование этого убийства поручили именно тебе. Не в обиду, конечно, будь сказано.

— Значит, мы с тобой мыслим в одном направлении, — Пафнутьев смахнул со стола невидимые крошки, словно расчищая место для разговора откровенного и прямого.

— Говори, Паша. Я очень хорошо тебя понимаю, — Худолей уважительно поморгал ресницами. Глаза его в это время оставались, как всегда, красновато-скорбными.

— Анцыферов, — наконец произнес Пафнутьев, преодолев в себе какое-то сопротивление. — Он ведь и тебя вызовет, будет долго, нудно расспрашивать о подробностях, успехах, находках... Это его право, разумеется. Может быть даже долг...

— Я не должен говорить ему все? — спросил Худолей в упор.

— Видишь ли, Виталий, я не уверен в том, что он...

— Понимаю.

— Да? — Пафнутьев озадаченно посмотрел на Худо-лея. — Ну, хорошо. Если все сопоставить... От моего назначения до...

— До личности пострадавшего, — подхватил Худо-лей, — то картина вырисовывается недоуменная. Паша, об этом нельзя говорить вокруг да около. Или в лоб, или совсем не надо. Намеки не пройдут. Иначе собьем друг друга с толку. Если мы вступаем в преступный сговор, надо и так сказать... Преступный сговор.

— Ну, так уж и преступный, — Пафнутьев досадливо отвернулся. — Обычное рабочее совещание.

— Пусть, если тебе так легче.

— Хорошо, — вздохнул Пафнутьев. — Так и быть. Не надо Анцыферову о треугольничке. Иначе мы его никогда, не найдем, он исчезнет с лица земли. И про куртку с деревянными занозами в левом рукаве. И про то, как странно исчез мотоцикл... Про кровь можешь сказать-поменять группу еще никому не удавалось.

— Отпечаток подошвы? — спросил Худолей.

— Не надо.

— Правильно, — одобрил эксперт. — Но ведь это... Сложная получается игра, Паша.

— Авось. Скажи мне вот что, Виталий... Мне впервые приходится сталкиваться с убийством, с таким убийством... Ты в этих делах вертишься постоянно. Я не спрашиваю у тебя имен, мне не нужны даты и цифры... Скажи общем... Тебя ведь не в первый раз понуждают скрывать те или иные обстоятельства того или иного преступления по настоянию того или иного человека?

— А как же, Паша! — воскликнул Худолей, прижав ладошки к груди. — А как же иначе! Ведь истина — это не потаскушка, которая с любым согласна... Истина — это приличная девушка, из хорошего общества, у нее уважаемые родители, у нее возвышенные представления о жизни... Это все надо учитывать. Выходя замуж, или другими словами, выходя к людям, истина должна выглядеть пристойно, чтобы все радовались, на нее глядя, чтобы никто не упрекнул ее в низменных страстях недостойном поведении, вульгарности манер... Дома, у себя на кухне или в спальне она может выглядеть, как сама того пожелает, но на людях, другими словами в зале правосудия, она должна быть прекрасной... Свежей и румяной!

— Как покойник?

— Что-то в этом роде, Паша. Вот подобрали Пахомова на асфальте... Знаешь в каком он был виде? А в гробу не узнать, залюбуешься! Он тоже будет свежим и румяным, — горящие, обрамленные красноватыми веками глаза Худолея говорили о предельной откровенности.

— Ну, ладно, — проговорил Пафнутьев, — это касается видимости, внешней подачи... А по сути?

— А какая разница? — воскликнул Худолей с азартом. Чувствовалось, что не часто ему приходилось говорить на эти темы, но хотелось. — Подробности, видимость, способ подачи создают суть, а суть тоже нуждается в поправках.

— И закон?

— Да, Паша! И закон. Ведь мы живые люди, мы не можем бездумно и бессердечно втискивать судьбу человека в железные прутья параграфов, статей, пунктов и подпунктов. Не роботы, слава Богу!

— Ну, ладно, — Пафнутьев устал от разговора. — Мы договорились?

— Паша! Могила!

— И чтоб не было недомолвок, скажу сразу... Румяна меня не интересуют. И укладывать истину в гроб я тоже не собираюсь.

— Паша! — в отчаянии вскричал Худолей, но высказать ничего не смог — распахнулись дверь и вошли оперативники, Ерцев и Манякин. Они не выглядели усталыми и изможденными, от предложенного чая отказались, сославшись на то, что только от стола. Где и чем их потчевали Пафнутьев уточнять не стал, хотя знал, что вот так просто, по одному лишь своему желанию, перекусить в городе невозможно. Оперативники уселись рядом у стены, с интересом огляделись, окинули одинаковыми взглядами Худолея. И тот невольно съежился, потускнел. Теперь у стены сидел не разгоряченный спором, раскованно и дерзко мыслящий человек, сидел, плотно сжав ладошки коленками, человек выпивающий, причем частенько и многовато.

— Готов вас слушать, ребята, — сказал Пафнутьев.

— Вот адрес пострадавшего, Пахомова Николая Константиновича, — Ерцев положил на стол листок бумаги.

— О, да это совсем недалеко! — воскликнул Пафнутьев.

— Рядом, — подтвердил Манякин. — Если дворами — не больше десяти минут ходу. В квартире осталась его жена, Лариса Пахомова. Дочь, у них есть дочь. Но родители примерно месяц назад отправили ее к бабке на Украину. В Мариуполь. И сама Лариса из Мариуполя. Женаты десять лет. Жили в мире и согласии, пока Пахомов не стал личным водителем Голдобова — начальника управления торговли. Ты, Паша, должен знать одну вещь... Голдобов хорошо знаком с бывшим Первым, ныне председателем Совета... С Сысцовым. И не просто знаком, а, можно сказать, пребывает в личных друзьях. Что, естественно, ко многому нас обязывает.

— К чему, например?

— К осторожности. К осмотрительности. К почтительности, — проговорил Худолей, невозмутимо глядя в окно.

— Вот! — подхватил Манякин. — Человек все знает.

— Лариса Пахомова, — напомнил Пафнутьев.

— Да! Поговаривают, что у нее с Голдобовым отношения не только служебные...

— Зря говорить не станут, — согласился Худолей, не отрываясь от окна, словно видел там срамные сцены из жизни высшего света города.

— Где работает?

— В системе торговли. Числится товароведом. Часто бывает в командировках.

— С Голдобовым?

— И с ним тоже. Как видишь, специалист незаменимый. Ее фотографию мы видели на доске Почета в управлении.

— Красивая?

— Вполне, — кивнул Ерцев.

— Блуд в глазах, — добавил Манякин. — Блуд и похоть.

— Значит, красивая, — умудренно заметил Пафнутьев.

— Это как, Паша? — удивился Худолей.

— А так... Красота — это ведь не цвет волос и не разрез ноздрей... И не завитушки над ухом. Красота — это и есть блуд в глазах. Можно сказать поприличнее — стремление к любви, готовность к любви, способность к любви... — Пафнутьев впервые за весь день рассмеялся, глядя на озадаченные лица оперативников. — А коли есть блуд, значит, у нее и в остальном все в порядке. Значит, уверена в себе, в своих ближних и получает от них все, что требуется для нормальной жизни.

— Ну, Паша, ты даешь! — искренне восхитился Худолей.

— Минутку, — Пафнутьев придвинул к себе телефон и набрал номер. — Зоя? — проговорил он голосом ласковым и почтительным. — Пафнутьев тебя тревожит...

— Пафнутьев меня не тревожит, — быстро ответила секретарша. — И никогда не тревожил.

— Но, может быть, в будущем, Зоя...

— Сомневаюсь.

— Сомнения — это моя профессия, Зоя. Сомнения питают душу... Опять я насчет письмишка... Принес человек письмо, а оно возьми, да и затеряйся в вашей конторе. Принес вечером, а утром его насмерть застрелили.. А в письме он своими опасениями поделился, сомнениями опять же...

— Нет письма.

— И не будет?

— Может быть, когда-нибудь найдется... Сейчас нет.

— И не было? — задал Пафнутьев главный вопрос. И секретарша поняла, что это и есть самое важное в разговоре. Зоя помедлила с ответом, в ней явно боролись две противоположные силы — желание быть искренней и верность служебному долгу.

— Что тебе сказать, Паша, — проговорила он раздумчиво.

— Спасибо, Зоя. Я понял, — и Пафнутьев положил трубку.

Некоторое время он сидел молча, разглядывая собственные ладони. Все молчали, уважая высокие его раздумья, лишь изредка переглядываясь и делая друг другу незаметные знаки — тише, дескать, начальство думает.

— Ладно, хватит вам перемигиваться, — Пафнутьев откинулся на спинку стула. — Слушай мою команду. Виталий, с тебя снимки. Сделай пару десятков, потом при надобности допечатаешь. Срок исполнения — завтра к утру.

Вместо ответа Худолей сложил руки на груди и склонил голову.

— На тебе, — Пафнутьев повернулся к Ерцеву, — ревизии последнего года. Все, что касается управления торговли. Кого привлекали и за что, кого посадили и на сколько, кого помиловали, на поруки взяли, кто откупился, отвертелся, отгавкался... Короче — вся уголовная хроника.

— Ни фига себе! — воскликнул Ерцев. — Да это на месяц работы!

— Не нужно слишком много подробностей, — успокоил его Пафнутьев. — Но общая сводка, из которой можно было бы заключить о положении вообще, понимаешь? Повторяю — сводка. Усек? Завтра жду с первыми успехами.

— Думаешь, они будут? — с сомнением спросил Ерцев.

— Уверен! — с преувеличенной напористостью произнес Пафнутьев. — Ты еще себя не знаешь! — он повернулся к Манякину. — На тебе результаты медэкспертизы, опознание...

— А кто опознает?

— Жена. Друзья. Соратники. Соседи. Хватит? Еще кого-нибудь назвать?

— Для начала достаточно.

— Но ты же знаешь, вовсе не обязательно, чтобы опознавали все, кого я перечислил?

— Да уж сообразил.

— Слава тебе. Господи! — облегченно воскликнул Пафнутьев. — И с баллистиками все нужно выяснить. Уточняю — картечь самодельная или заводская, бывают шарики от подшипников, колотый чугун, рубленый свинец и так далее. Может быть, что обнаружится — пыжи, жаканы, прокладки... Не забудь о содержимом карманов.

— Деньги? — оживился Манякин. — Так их уже санитары расхватали на сувениры.

— Какие деньги! — простонал Пафнутьев. — Блокнот, записная книжка, телефоны, квитанции, билеты на поезда и самолеты, на трамваи и автобусы, письма, наброски, бумажки для туалета...

— И это нужно? — удивился Манякин.

— Да! — заорал Пафнутьев. — Да! Изымешь для собственного употребления. Разве ты не знаешь, что в стране нет туалетной бумаги?!

Корчился от хохота Худолей, вертел головой Ерцев, не зная, как помочь товарищу, а тот озадаченно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, что стоит за последним указанием следователя.

— Мне кажется, — медленно проговорил Манякин, — что если при пострадавшем действительно была туалетная бумага в каких-то количествах, то санитары и ее...

— Все! — закричал Пафнутьев. — Нет больше сил моих. Катитесь!

* * *

Ушли оперативники, убрался в свою каморку Худо-лей, в кабинете наступила тишина, и Пафнутьев со вздохом откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Это была его привычная поза — затылком в холодную стену, выкрашенную масляной краской, и неустойчивое раскачивание на двух задних ножках стула. Он перебирал услышанные за день слова, вспоминал лица, имена, сведения, и тасовал все это, тасовал, пока не начинала устанавливаться взаимосвязь между событиями, пока не появлялся в них просвет.

В коридоре время от времени вспыхивали разговоры, перебранки, кто-то прощался, кто-то канючил, жалуясь на жизнь. За окном шумела городская жизнь, наполненная гудками машин, голосами, шелестом ветвей — начался ветер и появилась надежда, что опять короткий дождь освежит зелень, хоть на какое-то время смягчит зной.

— Похоже, Павел Николаевич, вы крепко влипли, — проговорил Пафнутьев вслух и, оттолкнувшись от стены, склонился над телефоном. Этот номер он набирал медленно, словно еще не решив окончательно, стоит ли звонить. Но палец продолжал набирать одну цифру за другой, и, наконец, раздались длинные гудки, прозвучал в трубке знакомый голос. Пафнутьев не сразу отозвался, все еще колеблясь. — Привет, Таня, — произнес он каким-то нерабочим, вечерним голосом. — Как поживаешь?

— А, Паша, — без подъема проговорила женщина. — Здравствуй, Паша. Жив?

— Местами, — у Пафнутьева сразу изменилось настроение. Шаловливые слова, которые уже плясали на кончике языка, исчезли, уступив место усталым и раздраженным.

— А вообще, что нового? — женщина явно тяготилась разговором.

— Самая большая новость в моей жизни — это то, что я вот собрался позвонить тебе. Неплохая новость, а? — Пафнутьев сделал попытку придать разговору хоть какой-то смысл.

— Долго собирался.

— Ждал, что ты позвонишь...

— Некогда, Паша.

— Дела? — участливо спросил Пафнутьев, уже жалея, что затеял этот разговор.

— Да... Сама удивляюсь, куда уходит время.

— Давай встретимся и я подробно, со знанием всех обстоятельств, объясню, куда уходит время. Твое, мое...

— Сегодня не получится, Паша, — произнесла женщина, не потрудившись придать голосу хоть какое-то сожаление.

— Экзамены? — подсказал Пафнутьев.

— Не только... Подруга заболела, надо навестить... Дома полный кавардак... Все собиралась за уборку взяться, .

— Гостей ждешь?

— Да какие гости, — небрежно сказала Таня, и Панфутьев улыбнулся своему печальному знанию человеческих слабостей.

— Ох, Таня, Таня, — вздохнул он непритворно, — ты даже не представляешь с каким страшным человеком разговариваешь. А если я скажу, что еще неделю назад приставил к тебе одного толкового оперативника, который не спускал с тебя глаз ни днем, ни ночью? Теперь я могу сказать, чем заболела подруга, какая тебя ждут экзамены и сколько они еще будут продолжаться. Могу сказать, почему у тебя кавардак в доме, какие подарки кому подарила, что вручили тебе и за какие заслуги... Кто посетил тебя, и кого посетила ты...

— Слушай, неужели в самом деле приставил?! — ужаснулась Таня. — Это ведь... Это незаконно!

— Очень даже законно. К нам прибыли на практику двое ребят... Надо же их на чем-то проверить. Одного я приставил к тебе, поскольку всегда могу оценить достоверность добытых сведений.

— Паша, это нечестно! — жалобно проговорила Таня.

— Если ты будешь и дальше вести себя со мной вот гак безжалостно, — жестко проговорил Пафнутьев, — я его попросту посажу.

— За что?

— А почему ты не спрашиваешь, кого я собираюсь посадить? Эх, Таня, не любишь ты меня, не жалеешь!

— Ну, почему же... Я очень тебя люблю.

— Когда говорят, что люблю очень, это значит, что не любят совсем. Мне не нужно, чтобы ты меня любила очень. Очень — никто никого не любит. Все проще: или любят, или нет.

— Опять ты за свои следовательские штучки...

— Я говорю только о любви.

— За что ты к нему прицепился?

— Ну... Прицепился я больше к тебе... А за что его сажать... У него три пары джинсов, — конечно, Пафнутьев не знал, сколько штанов у нового поклонника Тани, но он знал Таню.

— Это преступление?!

— Чтобы иметь три пары джинсов, надо совершить не одно преступление. Такова жизнь. Давно его знаешь?

— Месяца два...

— О, так у вас все впереди!

— Не все.

— Даже так, — упавшим голосом обронил Пафнутьев. — Даже так... Ну, ладно, приятно было с тобой поговорить. Если что — звони. Всегда рад, как говорится.

— Зашел бы как-нибудь, Паша!

— Зайду. Обязательно. Как пригласишь, так и зайду.

— Приходи сейчас, — произнесла Таня несколько вымученно.

— Что же это получается — запугал бедную девочку, нагнал страху и, воспользовавшись ее беспомощным состоянием, в дом проник... Нет уж! В другой раз. Но предупреждаю — я страшный человек. А в гневе даже неистовый. Все. Целую.

И Пафнутьев положил трубку, хотя слышал, что Таня еще что-то пыталась объяснить. Он снова откинулся на спинку стула, нашел затылком привычное место на холодной стене. Его озадачила двойственность собственного положения. С одной стороны, от него требуют результатов, но в то же время предпринимаются явные усилия, чтобы их не было. Иначе как понимать, что именно его, никогда убийствами не занимавшегося, вдруг бросают в это дело? Теперь эта пропажа письма в милиции... Колов не учел, что в журнале может быть запись о посещении Пахомова... Здесь у них прокол. И устроил им это... Пахомов. Он знал, что находится в зоне риска. Наверняка от него что-то требовали, к чему-то склоняли, чем-то угрожали. И если убийство состоялось, значит Пахомов не дрогнул. Следовательно, убийство было не случайным.

А убийцы — всего лишь исполнители. За ними стоят другие люди — состоятельные и осторожные. Они могут сделать заказ, расплатиться и остаться в стороне. И то, что ты, Павел Николаевич, оказался в роли следователя... Это их выбор. Ты должен уяснить и запомнить — именно они, организаторы преступления, выбрали тебя. А задача их заключается в том, чтобы следствие шло активно, но без результатов. Ты не должен их обнаружить. Да тебе никто и не позволит. Значит ты, Павел Николаевич, оказался вроде чучела — руками маши сколько угодно, но с места не двигайся.

Ну что ж, будем махать руками...

Но почему выбор пал на меня? А потому, Павел Николаевич, что ты в прокуратуре самый занюханный и никто в тебя не верит. Ты самый бестолковый и потому самый безопасный. Нравится это тебе или нет, ласкает это твой слух или оскверняет...

Дальше — Колов... Он принял меня, чтобы убедиться — расследование в надежных руках. Ха! Письмо не отдал, а потому не отдал, что в нем все ответы изложены открытым текстом. Письмо не найдется, в этом, Павел Николаевич, не сомневайся. И не стоит тебе тревожить Колова, тешить его своей беспомощностью. Он сам позвонит... Не выдержит неизвестности и сам подаст голос... Если, конечно, сможешь создать некую завесу таинственности вокруг следствия. Итак, твоя задача — поменьше трепаться. Или наоборот — трепаться побольше, но бестолковее, дурнее. Чтобы все знали — глухо. В этом твой шанс и твое спасение.

Он окинул взглядом кабинет, заваленный окровавленными тряпками, корявыми кастетами, обрезами, ножами, железками и деревяшками, торчавшими из-под каждого шкафа, стола, стула, мысленно посмотрел на себя — сероватый, тесноватый костюм, бесформенные туфли, застиранный воротничок рубашки, который когда-то блистал белизной.

— Все правильно, — проговорил он вслух. — Все правильно... Зашморганный ты, Павел Николаевич. И смотреть на тебя просто противно. И показания тебе дают не уверенные даже в том, что правильно поймешь сказанное, оценишь откровенность, прямоту, отчаяние сидящего перед тобой человека... Таня — ладно, с Таней разберемся, Бог даст... Но в этой жалкой одежонке ты приходишь словно бы из прошлого, из паскудного прошлого... Над тобой смеются, а теперь еще и в дураки записали... Поприкинули, кто тут всех дурней? Конечно, Пафнутьев. Вот ему и поручим... Валяй, Павел Николаевич! Вперед! Ату!

— Неужели не ошиблись во мне? — вдруг подумал он зло. — Неужели для того меня и держат здесь, чтобы поручать время от времени такие вот забавные дела? Напрасно, ребята, это вы напрасно, — Пафнутьев вдруг ощутил упругие удары сердца. — Напрасно, — повторил он. — Не надо так, ребята, с мной. Как бы не ошибиться...

Как бы вам не сплоховать.

Поколебавшись, Пафнутьев набрал номер телефона Халандовского.

— Аркаша? Опять я... Пафнутьев.

— Слушаю тебя, Паша.

— Скажи, пожалуйста... Только откровенно... Я не показался тебе... занюханным?

— Хм... Смотря что иметь в виду...

— В самом полном и прямом смысле слова!

— Видишь ли, Паша, — Халандовский помялся, сбитый с толку неожиданным вопросом, — возможно, у тебя такая работа, что легкая занюханность и не мешает?

— Значит, есть? — Пафнутьев представил себе печальные глаза своего друга.

— Как и у всех нас, — помедлив, ответил Халандовский. — Это то качество, которое свойственно всему нашему государству. И потом, Паша... Когда с нами происходят те или иные события, на первый взгляд пустяковые, незначительные события, мы обнаруживаем, что слегка занюханны, слегка заброшенны, слегка отвергнуты... Чаще всего это дает понять женщина... Может быть, сама того не желая. Начальство принимает нас в любом виде, подчиненные тоже готовы многое простить, семья... Семья часто не представляет даже, что мы можем быть другими... А вот женщины... С ними сложнее. Я прав, Паша?

— Ох-хо-хо!

— Это печально, — умудренно ответил директор гастронома. — Я могу тебе помочь?

— Только ты, Аркаша! Я знаю безграничность твоих возможностей, поэтому и звоню.

— Говори, Паша.

— Мне нужно несколько хороших вещей... Туфли, штаны, кепочка... Может быть, легкий костюм... Или курточку? Как посоветуешь?

— Ты ведь не позволишь подарить тебе все это?

— Не могу, Аркаша. С удовольствием, но не могу. Меня не правильно поймут.

— Все это стоит примерно половину твоей годовой зарплаты.

— Сколько?!

— Да, Паша. Да. Это грустно, но это так.

— Как же быть?

— Бери взятки.

— Не дают! — рассмеялся Пафнутьев.

— Начни с меня.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Хм... Больно круто.

— Тогда назови это дружеским подарком. Ты, Паша, можешь быть уверенным в том, что я никогда не напомню об этом. И тебе не придется ради меня нарушать закон.

— Ха, я сам его нарушу! По своей доброй воле, когда дело коснется тебя.

— Спасибо, Паша, я буду это помнить; — несмотря на расслабленность Халандовского, при разговоре с ним надо было всегда соблюдать крайнюю бдительность. Он слышал все, не пропускал ни единого неосторожного слова, опрометчивой интонации, рискованной шутки, мгновенно подсекая собеседника, как простодушную рыбешку, и выволакивая его, беспомощного и покорного, на ясное солнышко.

— Ладно, созвонимся, — Пафнутьев прибег к привычной уловке, чтобы закончить чреватый разговор. “Созвонимся” — говорил он Тане, когда в прежние счастливые времена она слишком уж допекала его укорами, это словечко он бросал и подчиненным, и начальству, когда нечего было сказать или когда хотелось уйти от обещаний, к которым его подталкивали.

— Созвонимся, — великодушно согласился Халандовский.

* * *

По привычке оглянувшись — не забыл ли какую бумажку, запер ли сейф, прикрыл ли форточку на случай ночной грозы, Пафнутьев покинул свое рабочее место. Опять же по привычке постарался побыстрее и незаметнее прошмыгнуть через коридор, чтобы не натолкнуться на начальство, не встретиться с человеком, который бы снова увлек его в пыльные недра прокуратуры по делам важным и неотложным. Выйдя на порог, он с наслаждением зажмурился от яркого предвечернего солнца и лишь постояв несколько мгновений, решился шагнуть со ступенек. Отойдя на сотню метров, вспомнил, что так и не заглянул к Анцыферову.

— Перебьется! — проговорил он в сердцах и размеренно зашагал в сторону перекрестка, где утром разыгрались столь печальные и неожиданные события.

Обычные обязанности Пафнутьева не требовали от него большого напряжения, не были слишком уж нервными, и по вечерам он не ощущал себя закабаленным очередным делом. Все, что не успел сегодня, можно было закончить завтра, послезавтра, через неделю. Дела, которые поручали Пафнутьеву, странным образом соответствовали его характеру. Вполне возможно, что ему и подбирали дела, не требовавшие срочности, отвечавшие его собственной неторопливости и основательности. А он, привыкнув, невольно склонялся к мысли, что дела все такие.

Это было заблуждение и Пафнутьев знал, что это заблуждение. Он видел, как работает тот же Дубовик — бессонные ночи, неожиданные выезды, досадные срывы, когда вынужден, наплевав себе в душу, освобождать какого-нибудь хмыря, за которым носился не одну неделю. Но следовал телефонный звонок или добродушный совет, следовала выволочка от Анцыферова и... И приходилось отпускать, стараясь не замечать блудливую улыбку подонка.

Бывало, что делать, и с Пафнутьевым бывало. Ну что ж, рассудительно говорил он себе в таких случаях — специфика работы. И вспоминал лукавые слова Анцыферова — задача не в том, чтобы отлавливать и сажать всех, кто того заслуживает, задача в том, чтобы содержать общество в разумном правовом равновесии, чтобы каждый знал о существовании справедливости, но не был в ней полностью уверен, тогда он управляем и законопослушен... Не стремитесь к бытовой справедливости, не увлекайтесь так называемым житейским здравым смыслом. Есть смысл более высокий, есть целесообразность высшего порядка... Государственная! — и он со значением поднимал обе руки, как бы поддерживая пошатнувшуюся планету.

Теперь же Пафнутьев неожиданно ощутил острую неуютность в душе. Он и Тане позвонил в какой-то смутной надежде обрести прежние покой и уверенность. И, кажется, она его поняла, даже предложила повидаться. И не потому, что так уж испугалась за своего приятеля, она понимала, что Пафнутьев ничего плохого ему не сделает, даже если для этого будут основания. Таня с первых дней из знакомства поняла, что Пафнутьев живет не по статьям закона, а по устаревшим приметам здравого житейского смысла, от которого так настойчиво и безуспешно отучал его прокурор Анцыферов.

«Чаще надо позванивать красивым женщинам, Павел Николаевич, — корил он себя, удаляясь от прокуратуры. — Даже когда для этого вроде бы и нет прямой необходимости. Напоминать надо о себе, чтобы они ни на минуту не забывали — есть, есть на свете Павел Николаевич Пафнутьев, который их любит, к ним стремится, хотя и безуспешно...»

Да, неуютно было Пафнутьеву в этот вечер. Слишком многое было нарушено в его привычных представлениях. По его понятиям, сразу же после убийства нужно было организовать следственную группу из ребят опытных, цепких, шустрых. Он мог бы войти в эту группу в качестве одного из многих, и было бы вполне разумно поручить ему проверить состояние дел в том же Управлении торговли. А тут вдруг нечто несуразное — он да еще два опера-недоумка... Но с другой стороны, Павел Николаевич, тебе дается шанс проявить себя, показать наконец, на что ты способен, тебе предоставляется возможность заглянуть в замочную скважину городской жизни, скрытой от посторонних глаз, ушей и прочих органов дознания...

Остановившись у газетной витрины, Пафнутьев пробежал взглядом по заголовкам, отдавая предпочтение четвертым полосам газет — нет ли чего про неопознанные летающие объекты? Он чувствовал к ним какую-то неодолимую тягу, как и к откровениям экстрасенсов, астрологов — эти ребята тоже тревожили его следовательскую душу своими непредсказуемыми способностями в области сыска. Он видел в них коллег, испытывая некую ревность — слишком легко и просто им открывалось то, чего он должен был добиваться неустанными усилиями, работой долгой, изнурительной. Что же касается политических страстей, экономических бурь, социальных потрясений, то все это не интересовало Пафнутьева — по простоте душевной он уклонялся от всего, во что не мог вмешаться.

Но в этот день его внимание привлекли не столько астрологические прогнозы на год черной обезьяны, сколько прекрасные кожаные туфли, о которых он и сам мечтал не один год. Человек в туфлях стоял по ту сторону газетной витрины, Пафнутьева видеть не мог и потому следователь рассматривал туфли подробно, с явной заинтересованностью. Желтая кожа, мягкая выделка, литые пряжки из красноватой меди — все выдавало нездешнюю добротность. Не поговори час назад с Халандовским о желании одеться пристойно, Пафнутьев, вполне возможно, и не увидел бы этих туфель, а так они стал как бы продолжением разговора.

И было еще одно обстоятельство — Пафнутьев сегодня уже видел эти туфли. Не так уж часто мы встречаем хорошие вещи, чтобы тут же о них забыть, они врезаются в воображение, истязая напоминанием о скромности наших возможностей.

Так вот — Пафнутьев на эти туфли сегодня уже бросал взгляд тоскливый и жаждущий. И сейчас, время от времени поглядывая на переминающиеся по ту сторону витрины туфли, он пытался вспомнить — где?

Утро... Место происшествия... Перекресток, переулок, эксперт Худолей, оперативники, прохожие... Нет, отпадает. Идем дальше... Анцыферов? Отпадает. У него туфли не хуже, но черные, в тон костюму. И потом, Анцыферов строже, он себя блюдет и не наденет на работу столь легкомысленную обувь. Дальше — милиция. Приемная Колова, секретарша Зоя, в приемной посетители... Что-то там промелькнуло... Человек в углу с газетой... Нога за ногу, лица не видно, раскрытый газетный лист... Ждал приема? Но у Колова никого не было и Зоя вполне могла его впустить... А она не обращала на него внимания... Случайных людей в приемной начальника городской милиции не бывает... Но когда я выходил от Колова и приставал к Зое со своими вопросами... Мне ничто не мешало... Если бы в приемной сидел этот человек, я бы не решился спросить о письме... Значит, его уже не было. Куда же он делся? И какого черта дожидался? Ну, ладно, тут я могу ошибиться, поскольку в приемных больших начальников здравость мышления часто уступает место чему-то другому.

Идем дальше, Павел Николаевич... Прокуратура. Ты вернулся в свою родную контору. Общался с Худолеем, вручил ему бутылку водки в слабой надежде, что тот вовремя сделает снимки, и вообще отнесется к обязанностям более или менее пристойно... Как бы там ни было, водку ты вручил, чем осчастливил несчастного на целые сутки... Потом рванулся к Анцыферову, но передумал, по каким-то надобностям выскакивал в коридор... Стоп! Есть!

Пафнутьев с облегчением перевел дух и оглянулся — не слишком ли явно выдает свою радость. — Ну, молодец ты, Павел Николаевич, ну, молоток!

В прокуратуре, как всегда, было полно народу — свидетели, жалобщики, доносчики, обвиняемые. В конце коридора сидел человек явно здесь чужой — это Пафнутьев понял сразу и еще отметил его роскошные туфли. Парень сидел с газетой, но не с развернутой во всю ширь, а в несколько раз сложенной. Он не связан с прокуратурой, это ясно, иначе не выглядел бы столь вызывающе. А он выглядел вызывающе.

Работа в прокуратуре дала Пафнутьеву одну странную способность — едва взглянув на человека, он сразу мог определить цель его прихода в эти сумрачные коридоры, мог сказать вызван этот человек в качестве свидетеля, подозреваемого, пострадавшего. По внешнему виду Пафнутьев легко узнавал алиментщиков, самозастройщиков, людей, у которых угнали машину, увели жену... Вряд ли он смог бы толково перечислить признаки, которые подсказывали ему тот или иной вывод, но ошибался редко, Итак, парень сидел, закинув ногу на ногу, откинувшись на спинку стула, поигрывая носком туфли — так в этом коридоре не сидят. В позе сквозила непричастность к здешним кабинетам и их служителям. Человек вызванный — уже зависим. Даже если его пригласили консультантом, экспертом, советником.

Так уж сложилось, что прокуратура в восприятии наших граждан являлась учреждением если и не зловещим в полном смысле слова, то весьма непредсказумемым.

А этот парень сидит, закинув ногу на ногу. Причем, газета ему явно надоела. Пафнутьев знал, как читают газету с интересом, как скучают с газетой, как с помощью газеты тянут время, как маскируются. Так вот, этот тип — маскировался. На нем был светло-серый костюм и голубая рубашка, — вспомнил Пафнутьев. Рубашка со свежим, жестковатым воротником. Запомнил он эту подробность, потому что сопоставил его воротник со своим — смятым и скомканным...

Напустив на лицо скуку, Пафнутьев, не отрывая взгляда от газет, медленно двинулся в конец витрин, намереваясь обогнуть их и зайти с другой стороны. Но обладатель желтых туфель, видимо, ожидал чего-то похожего и тут же двинулся в противоположную сторону. Ему казалось, наверное, что он выбрал удачную позицию — оставаться невидимым, находясь в шаге от объекта наблюдения. Действительно, едва Пафнутьев обошел витрину, парень нырнул за поворот.

Если допустить, что этот тип сидел в приемной Колова, подумал Пафнутьев озадаченно, если я уверен, что наткнулся на него в прокуратуре, если я вижу его сейчас в двух шагах, то просто вынужден сделать вывод прямой и очевидный — слежка. Но, судя по всему, парень в оперативном деле новичок. Настоящие оперы такие туфли не носят. Тем более на работу. Хорошие вещи ныне у кого угодно вызывают настороженность и желание немедленно ими возобладать. Для опера это не просто недосмотр, это грубая ошибка, в которую и поверить-то невозможно. Отсюда вывод... Туфли для него — вещь настолько естественная, что он даже не подозревает — выглядит вызывающе. И в прокуратуре вел себя глупо, стараясь подчеркнуть пренебрежение ко всем этим допросам, вопросам, запросам... И сидел в конце коридора, в небольшом тупичке. Обособлялся. Следовательно, ни в какой кабинет не стремился — люди обычно торчат у двери, за которую им необходимо попасть.

Это не опер — твердо решил Пафнутьев.

Кто же он?

Представитель противной стороны? Другими словами, убийцы приставили своего наблюдателя?

Но как тогда понимать его пребывание в приемной Колова? У того есть оперы, и неплохие, грамотные. Почему же он прибег к помощи этого пижона?

Пафнутьев озабоченно посмотрел на часы, дескать, пора. И, не оглядываясь, пошел прочь от газет. И подумал, поймал себя на опасливой мыслишке — пистолет остался в сейфе. Напрасно. Если сегодня все сойдет, на будущее надо иметь в виду.

* * *

Это был обычный пятиэтажный дом из серого силикатного кирпича. У подъездов сидели старушки, в стороне, на железных прутьях, крючьях, кольцах визжали дети, воображая себя не то космонавтами, не то обезьянами — и то, и другое приводило их в одинаковый восторг. Сваренные из толстой проволоки аттракционы, призванные украсить детство, похоже, вполне справлялись с поставленной задачей. В глубине двора за разросшейся зеленью, полувытоптанной, полуобломанной, виднелась покосившаяся беседка, которая вряд ли когда пустовала. Пафнутьев и сейчас мог поспорить, что зайдя в нее, увидит подвыпивших мужичков, перекидывающихся в картишки, в домино, в углу обязательно стоит замызганная сумка, а в ней несколько бутылок водки, которые мог купить каждый желающий за тройную, естественно, цену.

Старушки на скамейке шептались зловещими голосами, обсуждая утреннее происшествие, коснувшееся их дома, их соседа, на прохожих поглядывали с подозрением, дружно замолкали при появлении нового человека, отовсюду ожидая опасности. Даже на детей не покрикивали, а лишь шикали, чтоб те не кричали слишком громко, не нарушали их горестную сосредоточенность.

Пафнутьев, поколебавшись, решил вначале заглянуть в беседку.

— Привет, труженики! — сказал он, входя. — Как жизнь молодая?

На него уставились молча, неодобрительно. Здесь не принято было приветствовать, восклицать, вот так круто входить в разговор. Пафнутьев знал об этом, но на нарушение обычая пошел сознательно.

— Водка есть?

И опять никто не ответил, но на него посмотрели уже с интересом, как на человека в чем-то забавного.

Гость явно пренебрегал принятыми нормами общения, не те слова говорил, да и в тоне звучала снисходительность. А должен был проявить зависимость, готовность все стерпеть, чтобы получить, в конце концов, бутылку. И само слово “водка” вслух не произносится, да еще с такой легкостью. О ней спрашивают как о заветном, о чем и сказать грешно. Сначала одними бровями ты должен вскинуть — “Есть”? Или же произнести нечто незначащее, вроде ни о чем, например: “Ну как?” Да и вопрос задается опять же со смущением и беспомощностью, готовой тут же превратиться в безутешность. А вот так сразу, со ступеньки требовать: “Водка есть”... Грубо это, безнравственно. Оскорбительно. Мужики от этого вопроса поежились, переглянулись, потупились.

Сознавая все сделанные им оплошности, Пафнутьев вошел в беседку, сел на узкую скамейку, весело глянул на обитателей.

— Ладно, — сказал он, — не будем темнить... Соседа вашего сегодня хлопнули, а мне вроде того, что поручили этим заняться... Тыкаюсь-мыкаюсь, а узнать нигде ничего не могу... Вроде, водителем работал, вроде, в этом доме жил, вроде, жена у него... Дочка где-то... Может, вы чего скажете?

— А чего услышать хочешь? — с какой-то испитой нервностью спросил небритый тощий парень.

— И сам не знаю, — вел свою дурацкую линию Пафнутьев. — К чему подступиться, с какого конца — понятия не имею. Вот и подумал — может, вы чего знаете про этого самого Пахомова? Вы же в этом дворе все знаете... А убили мужика так, что в нашей конторе за головы схватились. Не было такого никогда! Средь бела дня, из двух стволов, на виду всего города... Ошалеть можно.

— Да, гробанули Кольку — будь здоров! — согласился пожилой степенный мужик в спецовочно-синем халате — не то грузчик из соседнего магазина, не то слесарь из ближайшего подвала.

— Главное — узнать, за что! — подхватил Пафнутьев.

— А! — спецовочный махнул рукой. — Какая тайна, никакой тайны тут нет... Вон подойди к подъезду — любая бабка все секреты откроет.

— Ну, бабки, — ладно, скажи сначала ты, уж коли давно все известно, — в голосе Пафнутьева прозвучало и почтение к знаниям мужика, и пренебрежение к бабкам, и собственная благодарная заинтересованность.

— Персональным был Колька. Большого начальника возил. Тут надо копать. Говорили ему — брось это дело, запутаешься... Не послушал. И вот, нате вам!

— А здесь, во дворе, он ни с кем не ссорился, морду никому не бил, баб чужих не трогал?

— Не то что не бил, знаться не хотел! — выкрикнул нервный парень с какой-то исступленной обидой. — Ты вот сидишь в беседке? Отвечай, сидишь?

— Ну, сижу, — кивнул Пафнутьев. — И что?

— А он ни разу! Чего ему здесь делать? Бутылку всегда на складе возьмет, начальство в багажнике забудет пару поллитровок, баба в сумочке принесет... На кой мы ему? Какая ему от нас корысть?

— Тут еще, наверно, и в бабе евойной дело, — проговорил спецовочный. — В Лариске.

— А что баба? — живо повернулся к нему Пафнутьев.

— Та еще баба! — нервный сплюнул сквозь провал в зубах и отвернулся, словно бы не в силах больше продолжать этот разговор.

— Не понял! — требовательно произнес Пафнутьев. — Что она у него — дура?

— Игривая больно, — негромко пояснил мужик в синем халате. — Понял? Играться, значит, любит. Дошло?

— С детишками, что ли обожает возиться?

— Ха, с детишками! — воскликнул нервный. — Это уж точно! Только тем детишкам уж паспорта давно повыдавали. А некоторым и о пенсии пора подумать, о заслуженном отдыхе... Такие у нее детишки.

— Круто, — покачал головой Пафнутьев. — Это что же, она с соседями такие кренделя выделывает? Оно вроде бы и ни к чему при таком надзоре, — он кивнул в сторону плотных рядов старушек.

— Какие соседи! — возбуждаясь, закричал парень. — Какие, к чертовой матери, соседи! — он махнул ладошкой, из которой выпирали тонкие, почит куриные косточки. — Иногда такая машина подкатит к подъезду... Закачаешься! Понял?! Закачаешься.

— “Мерседес”, — негромко сказал в наступившей тишине третий мужичок, до того молча сидевший в дальнем углу беседки и вроде не проявлявший интереса к разговору. Был он плотный, со здоровым цветом лица, и клетчатой рубашке с подкатанными рукавами. На следователя взглядывал изредка, но остро, как бы не во всем доверяя ему. Похоже, механик, — для себя определил Пафнутьев.

— Ты Михалыча слушай! — опять взвился небритый парень. — Он в машинах... Бог, царь и герой. Не нам с тобой чета. Верно, Михалыч?

— Что-то я не видел в городе “мерседеса”, — растерянно тянул свое Пафнутьев. — Надо же, как бывает...

— Зеленый “мерседес” с перламутром, — негромко проговорил механик. — Цвет... Вот, — он вынул из-под скамейки и поставил на стол пивную бутылку. — Цвет бутылочного стекла — так и называется. И перламутр. Мелкая искра. Модель не новая, ей уж лет десять. Оттуда пригнана, из-за бугра. Из Германии.

— Почему именно из Германии? Может, из Голландии? Оттуда тоже, я слышал, гонят.

— Буква “Д” на багажнике, — терпеливо пояснил механик. — Дойче, надо понимать. Они эти буквы навечно ставят, ни снег, ни зной на них не действует. Буква уж чуть тронутая, старая буква, и машина старая. По их понятиям. А для нас — чудо света. Вид неплохой, но в руках побывала.

— Может, кто из заезжих посетил соседку? — раздумчиво проговорил Пафнутьев.

— Наш номер, — отрезал механик. — Частный.

— И что же она, постоянно на этом “мерседесе”?

— Какой постоянно! — опять взвился нервный. — Пару раз приезжала. Но это такая машина, что не забудешь... А чаще “жигули”. Иногда “Волга”. Черная. Понял? Черная, последней модели. Казенная.

— А за рулем “Мерседеса” кто был?

— А черт его знает! Мордатый хмырюга, упакованный.

— Это как?

— Не знаешь, что ли? — рассмеялся парень, довольный своей осведомленностью. — Глянешь и сразу понимаешь — все у него есть. И видик дома стоит, порнухой набитый до отказа, и со шмотками порядок, и баба всегда под рукой... Одно слово — упакованный. И это... чисто хряк.

— Молодой?

— За тридцать. Самый сок.

— Жирный?

— Не сказал бы... Но зад такой, что этот несчастный “мерседес” стонет под ним, — парень сплюнул под ноги то ли от презрения к мордатому хмырю, то ли от презрения к самому себе — человеку, у которого нет ни “мерседеса”, ни бабы. — В порядке мужик, — добавил он, уставившись в пространство двора маленькими больными глазками. — С ним это... Лучше не заводиться.

— Может, это для вас важно, — заговорил механик, терпеливо переждав крики парня. — Чуял Николай опасность, знал, что угроза подстерегает. И это... нервничал. Помню, сидим вот так же...

— Да-да-да! — зачастил парень. — Точно! Ты слушай Михалыча, ты его слушай. Михалыч, давай!

— Так вот, — невозмутимо продолжал механик, — сидим недавно вот здесь в этом же составе. Уже стемнело.. Вдруг грохот — распахивается дверь подъезда и выскакивает Коля. Босиком. В руке — топор. И прожогом — за дом. Они живут на первом этаже и мы подумали, что скорее всего кто-то к окну подобрался в темноте... Там кустарник, подобраться можно... Минут через пять возвращается. Вошел в подъезд, по сторонам не смотрит. Мы подумали — уж если выскочил босиком, с топором... И тихонько, кустами за дом прошли. Вдруг там кто-то с раскроенным черепом лежит...

— А что! Запросто мог уложить! — нервно вскрикнул парень, видимо, все еще переживая увиденное. — Зря человек хвататься за топор не станет! А если схватился, то тут трудно удержаться, чтоб в дело не пустить.

— Нет, — спокойно продолжал механик — Все было чисто. Никого Николай не порешил в тот вечер. Да и вы в своей конторе уж знали бы.

— Но хотелось, — протянул парень. — Видно было, что не прочь Коля топориком поработать.

— Не поработал, — твердо повторил механик.

— Зато над ним поработали! И как! Говорят, на три метра мужика отбросило! А! — глазки парня горели от возбуждения, он, похоже, ярче других представил утреннее убийство.

Пафнутьев помолчал, подумал, что неплохо бы записать услышанное, составить протокол, взять адреса мужичков, но отказался от этой мысли. После такой доверительной беседы переключиться на протокольный допрос будет непросто, да и не будут мужички уже столь откровенны и бесхитростны. Спросил только:

— А сами здесь живете? В этом доме?

— Да, если это можно назвать жизнью! — расхохотался парень, показав провалы в зубах. — Наверно, к себе пригласите? Показания будете снимать?

— Да надо бы, — вздохнул Пафнутьев. — Может, попваже, не сейчас. А Лариса дома?

— Только что прошла. Вон наши старухи высыпали, как мухи... Боялись пропустить ее возвращение, — пояснил спецовочный. — Теперь и мышь не пробежит незамеченной — круглосуточное наблюдение установили бабки.

— “Мерседес” последний раз давно видели?

— Да уж месяц прошел, не меньше... Чаще “семерка” заезжала, — ответил механик.

— А за рулем в “семерке”? Тот же хмырь?

— Не могу сказать. Не видел. Они, наверно, договаривались по телефону... Только машина подойдет, только становится — уж и она из подъезда выходит.

— Понятно. А теперь, если не возражаете, запишу ваши фамилии — вдруг уточнить что потребуется. Мало ли...

Поначалу все насторожились, помялись, видимо, не чувствуя себя вполне чистыми перед законом, но согласились. Назвали и адреса, и телефоны. Пафнутьев старательно все записал в своем блокнотике, почувствовав удовлетворение, какое посещало его после удачно выполненной работы. Появились зацепки, версии, люди, которые могут опознать и семерку “жигулей”, и зеленый “мерседес”, и мордатого хмырюгу. Расследование наполнялось живыми людьми.

Подходя к подъезду, Пафнутьев почти физически ощущал нестерпимый интерес старушек, занявших две скамейки вдоль прохода. Годы однообразного существования приучили их ценить самые незначительные события, а тут вдруг жизнь подбросила такое кошмарное происшествие. Небось, помолодели от волнения, — усмехнулся про себя Пафнутьев. — “Ничего, бабули, мы еще встретимся, еще поговорим, и вы расскажете все, что томит ваши души...” — Он шел между скамейками и старушечьи лица, как подсолнухи за солнцем, поворачивались вслед за ним.

Дверь квартиры Пахомовых отличалась от соседних — плотная обивка, перетянутая тонкими стальными струнами, создавала рисунок изысканный, ощущение добротности и недоступности жизни, протекающей в этой квартире. Соседние двери были просто выкрашены коричневой краской, казалось, строители лишь недавно ушли из подъезда.

Нажав кнопку звонка, Пафнутьев прислушался. В квартире стояла полнейшая тишина, потом что-то прошуршало, он явственно почувствовал, что за дверью есть живой человек. Видимо, там колебались — открывать ли, не стоит... Но замок в конце концов щелкнул, и Пафнутьев увидел перед собой хозяйку. И сразу понял — да, это она, Лариса Пахомова. Она не выглядела слишком уж убитой происшедшим. Лишь бесконечная усталость была на ее сером лице.

— Здравствуйте. Вы Пахомова?

— Да.

— А я — Пафнутьев. Следователь прокуратуры. Войду, если вы не возражаете.

— Входите, — сказала она безразлично. И, не оборачиваясь, пошла по коридорчику, свернула на кухню — босиком, в длинном розовом халате, прошитом квадратами, отброшенные назад волосы плескались по спине. Пафнутьев осмотрелся. Квартира была довольно бестолково обставлена, но все вещи были хорошими. Мелькнула в комнате стенка, сверкнула искорками хрусталя люстра, в кухне высокий холодильник непривычного зеленого цвета. Хороший холодильник. Наверняка, там найдется бутылочка минеральной воды...

— Вы уж меня извините, — сказал Пафнутьев, останавливаясь на пороге кухни. — Понимаю, что некстати...

— Да ладно... Ваши уже приходили, тоже извинялись... А потом повезли на опознание.

— Опознали?

— Да, все в порядке, — она улыбнулась и Пафнутьев понял, что хозяйка слегка под хмельком. — Опознала, — она села на стульчик, втиснутый между стеной и маленьким столиком. Механически передвинула сахарницу, чашку. — Садитесь, чего стоять... В комнате полный бардак, лучше здесь посидим... Чаю выпьете?

— Лучше водички, если, конечно, найдется.

— Найдется. А как насчет водки? — она в упор посмотрела на него, вскинув тонкие изогнутые брови.

— Можно и водки, но как-нибудь в другой раз. Служба... Прошу простить великодушно.

— Как хотите. А я с вашего позволения пригублю, — Лариса поднялась, вынула из холодильника бутылку нарзана, и Пафнутьев не смог сдержать внутреннего стона. Вынула и початую бутылку водки, и хорошей водки, отметил следователь, “Сибирская”. В продаже таких нет и, наверно, уж не будет. Поднявшись на цыпочки, Лариса взяла с полки два тонких стакана. Пафнутьев заметил — кроме халата на ней не было ни единой одежки. Откуда-то возникшим в ее руке ножом открыла “Нарзан” — он завороженно смотрел, как под действием небольшого взрыва рванулись вверх мелкие пузырьки. Наполнив его стакан, Лариса почти столько же налила себе водки. Пафнутьев удивился, но промолчал. Вода оказалась холодная, острая, и он почувствовал, как что-то оживает в нем. Лариса выпила так же спокойно, до дна. И отставила стакан, немного помедлив, словно прислушиваясь к себе.

— Пейте еще, — она поймала стыдливо брошенный на бутылку взгляд Пафнутьева. — Там такая жара... Пейте, я еще открою, если захотите.

— Спасибо. Скажите, Лариса, как вы объясняете происшедшее?

— Чушь какая-то. Не знаю, что и думать. Пафнутьев внимательно посмотрел на женщину и согласился со всем, что сегодня услышал о ней. Действительно, во взгляде у нее была игра, которую можно было назвать и блудом. Но сейчас все было подавлено горем. Вспомнил слова Ерцева, странные слова... Когда ей сообщили об убийстве, то первое, что он произнесла, было — “убили все-таки..."

— Может быть, у него завелись враги, недоброжелатели? — спросил Пафнутьев.

— Да какие враги! Он же водитель.

— Никто не угрожал ему? Возможно, были какие-то звонки, письма...

— Мне об этом ничего не известно.

— Знаете, о чем я подумал... Ведь для того, чтобы убить водителя, вовсе не нужно устраивать такой фейерверк в центре города. Он бывает в поездках, на дальних дорогах, в стороне от жилья... Там куда удобнее. А тут... Наши просто ошалели от такой наглости.

— Вам виднее, — Ларса добавила себе “Сибирской”. — Вам виднее, — и медленно выпила. Но заметил, все-таки заметил Пафнутьев настороженный взгляд, который она бросила на него поверх стакана.

— Говорят, будто Николай Константинович написал какое-то письмо в милицию...

— Письмо? — удивилась Лариса. — В милицию? Мне об этом ничего не известно, — повторила она уже знакомые Пафнутьеву слова. Он частенько слышал именно эти слова во время допросов от людей, которым было что скрывать. — Мы с мужем обычно не касались личной жизни друг друга, — Лариса снова добавила себе водки, сделала глоток. Пафнутьев начал понимать — она хотела опьянеть. Но пока Лариса держалась, отвечала внятно.

Увидев на подоконнике тарелку с солеными молодыми огурчиками, Пафнутьев поставил их на стол, как бы предлагая закусить.

— Спасибо, — сказала Лариса. — Вы еще что-то хотели? Торопитесь, а то я, честно говоря, устала... Вернее, опьянела.

— Вы давно были женаты?

— Лет десять... Что-то так.

— Дети?

— Дочка. На Украине, у бабки.

— Школьница?

— Да, пойдет в третий класс. Сейчас загорает на Азовском море, там мои родители. Чего ей здесь делать? Здесь стреляют прямо на улицах, — Лариса усмехнулась, отвернулась к окну и вдруг заплакала. — Как же мне паршиво, — проговорила она сквозь слезы, — как же мне паршиво, если бы кто знал... Такое чувство, будто я его убила...

— Почему вы так думаете? — насторожился Пафнутьев.

— Не успокаивайте, я знаю, что говорю... Я всегда знаю, что говорю, даже после “Сибирской”, — она выплеснула в стакан остатки водки и тут же выпила, вытерев губы рукавом халата. — Две вот такие дыры в груди, — она показала свой кулачок. — Какие сволочи, какие сволочи... Разве так можно...

— Что же нужно натворить, чтобы с тобой так поступили, — проговорил Пафнутьев сочувствующе, но в то же время ожидая, что Лариса как-то откликнется.

— На такое можно пойти, только спасая собственную жизнь, — проговорила она, а Пафнутьев никак не мог понять, к кому относились ее слова — к убийцам или к их жертве. — Ах, Коля, Коля... Я же тебе говорила, я тебя предупреждала... Дурак, какой дурак... Из-за такой чепухи...

Лариса подняла голову и увидела Пафнутьева. Поморгала, пытаясь, видимо, вспомнить — кто этот человек и как он здесь оказался?

— Знаете, мне плохо, — проговорила она невнятно. — Я, похоже, совсем опьянела... Мне очень плохо... Хочу прилечь, помогите добраться до дивана...

Пафнутьев осторожно провел Ларису в комнату, уложил на диван, целомудренно поправил халат, соскользнувший с ее бедер, под голову положил подушку.

Лариса вела себя послушно, не пытаясь ни противиться, ни возражать.

— Спасибо... Все хорошо... Я скоро приду в себя...

— Не беспокойтесь, — утешил Пафнутьев. — Вам надо отдохнуть, хорошо выспаться. И все станет на свои места.

— Да-да, конечно, — бормотала женщина заплетающимся языком. Мягкий диван, удобная поза, подушка под головой делали свое дело — она засыпала прямо на глазах. А когда Пафнутьев набросил на нее теплое мохнатое одеяло, Лариса тут же заснула. Он отошел в сторонку, сел в кресло. Прошло всего несколько минут и лицо Ларисы разгладилось, исчезло напряженное выражение. Ровное дыхание не оставляло сомнений — женщина крепко спала.

— Вот и хорошо, — пробормотал Пафнутьев, поднимаясь. В комнате ничто не привлекло его внимания, он лишь еще раз убедился — все вещи были явно повышенного качества. Если здесь жил водитель, то довольно необычный. Семейная кровать в залитой солнцем спальне вообще озадачила следователя — белая, с золотыми резными завитушками, покрытая желтой шелковой накидкой с громадными золотистыми розами, посверкивающими в солнечных квадратах от окна...

— Желтый — цвет разлуки, — пробормотал Пафнутьев и направился к столику, стоявшему в углу. Видимо, здесь готовила уроки дочка Пахомовых — он не видел другого места, где можно было бы присесть и что-то написать.

Стол был чист, но у самой стены стояла картонная коробка с письмами, открытками, счетами за телефонные разговоры... Пафнутьев присел и начал внимательно просматривать содержимое коробки. Если Пахомов отнес письмо в милицию, то вряд ли ему удалось с первой попытки изложить все, что он хотел, должны остаться заготовки, черновики... Если, конечно, никто не побывал здесь раньше. Но убийство произошло лишь сегодня утром... Пафнутьев перевернул коробку и высыпал все на стол.

— Слава тебе. Господи! — шепотом воскликнул он, увидев продолговатую бумажку — такие полоски из нескольких почтовых квитанций отрывают, когда человек отсылает письма сразу в несколько мест. Пафнутьев вчитался в адреса — прокуратура, редакция, какой-то контрольный орган... — Спасибо, Коля, ты продолжаешь действовать.

Квитанцию Пафнутьев сунул в карман, а остальные бумаги положил на место. Отошел, оглянулся — вроде, все, как прежде, явных следов не оставил.

Лариса спала. Обнаженная полноватая рука свесилась с дивна, на лице ее возникло скорбное выражение, она, кажется, легонько всхлипывала во сне. Пафнутьев осторожно завел руку под одеяло, поправил подушку, сбившуюся в сторону. “Красивая? — спросил он себя. — Как сказать.. Наверно, может эта женщина довести до неистовства. Не каждого, не всегда, но может... Впрочем, как сейчас шутят, плохих женщин не бывает, бывает мало водки..."

И еще знал Пафнутьев, что в каждом кругу людей складываются свои понятия о красоте, и женщины подстраиваются, подгоняют себя под те или иные требования. Вряд ли та же Лариса, работая, к примеру, в прокуратуре, стала бы делать такие тонкие изогнутые брови... А оказавшись в управлении торговли, сделала, и не ошиблась. Добилась и потрясла. Конечный результат, правда, оказался печальным, но это уже другое сработало... Хотя толчок, самый первый, неслышный, неприметный, возможно, дали именно брови, яркая помада, золотой перстень с розовым камнем или тем, что принято называть камнем — настоящих самоцветов такого размера и цвета в природе не бывает.

Полюбовавшись перстнем, Пафнутьев положил его на полку и вздрогнул от резко прозвучавшего телефонного звонка в прихожей — шли длинные с паузами звонки, кто-то пробивался из другого города. Поколебавшись, Пафнутьев взял трубку.

— Слушаю, — сказал он негромко, стараясь не разбудить хозяйку.

— Ларису мне, — произнес мужской голос с некоторым недовольством.

— Она плохо себя чувствует... Передать ей что-нибудь?

— Что значит, плохо чувствует? И к телефону подойти не может?

— Как вам сказать... Она недавно заснула...

— А кто это? С кем я разговариваю?

— Родственник, я только сегодня здесь оказался, — сказал Пафнутьев чистую правду. — А вы, простите, кто будете?

— Передайте Ларисе, что звонили из Сочи. Он знает. Скажите, что снова буду звонить.

— А вы знаете о несчастье? Сегодня случилось... — Пафнутьев хотел подольше послушать этот хрипловатый властный голос.

— Какое еще несчастье? — спросил мужчина после заминки. — Что вы имеет в виду?

— Дело в том, что убит Коля... Вы знакомы с Колей? Это ее муж... Он работал водителем... Извините, я не знаю вашего имени, как мне вас называть?

— Не надо меня никак называть. Передайте, что буду снова звонить. Вот и все.

— А как ей о вас сказать-то. — прикинулся Пафнутьев круглым дураком.

— Скажите, что был звонок из Сочи. Все. На том конце провода положили трубку и Пафнутьев услышал частые гудки отбоя. Но об был доволен этим кратким и вроде бы бестолковым разговором. Многое в нем звучало странно, во всяком случае озадачивало. Человек звонит в чужой дом, а говорит тоном недовольного хозяина. Ему сообщают о смерти знакомого, а он не высказывает ни малейшего интереса. Значит, знает об убийстве, но что-то заставляет его скрывать свое знание... И довольно забавно прозвучало в конце словечко “все”. Так закончить разговор мог человек, привыкший работать секретарем, который выполняет указания, сидит на телефоне, охраняя от разговоров ненужных, от просителей никчемных. Похоже, большой начальник звонил, — усмехнулся Пафнутьев. — А в Сочи в данное время находится только один начальник, который мог звонить Лариса Пахомовой в этот день — Илья Матвеевич Голдобов.

— Ну что ж, Илья Матвеевич, вот мы и познакомились, — подумал Пафнутьев, выходя из квартиры и старательно закрывая дверь. Старушки опять повернули к нему свои вопрошающие лица-подсолнухи и продолжали поворачивать, пока он проходил между скамейками. — “С нетерпением жду вашего возвращения с южных берегов, Илья Матвеевич, — продолжал Пафнутьев свой мысленный разговор с Голдобовым. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули и сможете выкроить часок, чтобы ответить на мои невинные вопросы. Заверяю вас, уважаемый Илья Матвеевич, что постараюсь подготовиться к встрече и сделаю все, чтобы наш разговор не оказался пустым. Водителя вашего “все-таки убили”, как выражается его жена, и мне любопытно, какими словами вы сами расскажете о столь печальном происшествии”.

Выйдя из затемненного двора на залитую солнцем улицу, Пафнутьев невольно зажмурился, привыкая к свету и зною, а заметив телефонную будку, направился к ней. Она стояла на самом солнцепеке и была настолько раскалена, что к ней нельзя было притронуться. Но автомат, как ни странно, работал и Пафнутьеву удалось связаться с прокуратурой.

— Леонард Леонидович? — почтительно произнес он, узнав голос Анцыферова. — Рад приветствовать вас в столь солнечный день! Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

— Кончай трепаться. Что у тебя?

— Первые поиски и находки. Первые просьбы, Леонард..

— Слушаю тебя! Говори быстрее, у меня мало времени!

— Надо бы срочно установить прослушивание домашнего телефона Пахомовых. Прямо сейчас, Леонард.

— А основания? И потом — зачем? Что это даст?

— Дело в том, что сегодня, может быть, даже в ближайший час или два, жене Пахомова будет звонить Голдобов.

— Выразить соболезнование?

— Возможно. Но он, как мне кажется, скажет и нечто существенное.

— Павел! Причем здесь Голдобов? Он за тысячи километров, ведь не будешь же ты утверждать, что...

— Именно это я и буду утверждать, — твердо сказал Пафнутьев. — Пахомов, расстрелянный сегодня утром в центре города, долгие годы был не просто водителем Голдобова, но и его доверенным лицом, человеком, который знает все его тайные и явные деяния. А жена Пахомова, краса и гордость Управления торговли, была, как многие утверждают, любовницей Голдобова.

— И ты этому веришь? — рассмеялся Анцыферов, но как-то напряженно. — Надеюсь, ты не считаешь, что Голдобов стрелял из Сочи, да так метко, что...

— Остановись, Леонард. Ты поступишь так, как считаешь нужным. В течение ближайшего часа будет звонок от Голдобова. И я вполне официально прошу тебя установить прослушивание. Ты отказываешь мне, я правильно понимаю?

— Нет. Не отказываю. Но мне нужны основания. Откуда тебе известно, что такой звонок последует?

— Откуда? — Пафнутьев хихикнул в трубку. — Я только что разговаривал с Голдобовым. И он твердо заверил меня, что позвонит.

— Что?! Ты разговаривал с Голдобовым? Зачем?

Как?

— По телефону, Леонард. По телефону. Междугородному.

— И что он сказал? — каким-то смазанным голосом спросил прокурор, и Пафнутьев догадался, — в кабинете еще кто-то есть.

— Знаешь, привета он тебе не передавал, пренебрег, хотя, возможно, ты огорчишься. А в остальном все нормально. Чувствует себя неплохо, загорел, посвежел. Скоро собирается вернуться. Очень опечалился, узнав о смерти Пахомова.

— Павел, то о чем ты просишь, я не могу решить походя, между прочим. Такие вещи требуют серьезных и обоснованных... Обоснований.

— Обоснованных обоснований? — переспросил Пафнутьев. — Леонард, ты выражаешься с каждым днем все изысканнее. — Тебя кто-то смущает в кабинете. Но я заканчиваю. И хочу повторить... Совершено убийство. Через час в телефонном разговоре будут обсуждаться подробности преступления. А ты, прокурор, не желаешь эти подробности знать. По каким-то своим, очевидно, уважительным причинам. Отныне я не очень в тебе уверен, Леонард. Следовательно, отныне и ты не можешь быть вполне уверен во мне. Согласен?

— Павел, послушай меня... Голдобов — не тот человек, с которым можно вести себя столь... Бесцеремонно.

— Я ничего не говорю о Голдобове. Я говорю о телефоне Пахомова, убитого сегодня утром в двух шагах от прокуратуры, — отчеканил Пафнутьев. И повесил трубку. И подумал: “Анцыферов допустил ошибку, Анцыферов засветился."

Из раскаленной будки Пафнутьев вышел с облегчением. У него не возникло ни огорчения, ни досады после разговора с прокурором. Конечно, Голдобов мог сказать нечто существенное, как-то определить свою роль в происшедших событиях, могла раскрыться и Лариса. Но досады не было. Прокурор подтвердил, что надеяться на него не надо, что Пафнутьев в одиночестве. И все, что он подумал плохого о начальстве, — справедливо. Его расчеты верны, а это приятно само по себе.

Увидев в тени большого тополя бочку с квасом, Пафнутьев, не раздумывая, стал в очередь. Ему нужно было осмотреться, а очередь подходила для этого, как нельзя лучше. И опять он не ошибся — обладатель желтых туфель стоял у табачного киоска. Теперь Пафнутьев мог рассмотреть его подробнее. Пиджак светло-серый, в легкую клетку. Рубашка голубая, воротничок действительно четкий, поскольку новый. Короткая стрижка.. “В наше время это говорит о том, что парень не чуждается спорта, а поскольку фигура его не отличается атлетическими излишествами, то спортом он увлекается скорее всего бойцовским. Осторожнее с ним надо. Подойти поговорить? Не получится. Он решений не принимает. Откровенничать не станет. Его задание простое, как пареная репа — проследить, знать мой сегодняшний день, чтобы оценить мои успехи, если таковые появятся. Охотиться на меня рано, я не представляю пока никакой опасности. Я управляем, я под контролем, я хмырь поганый... Ладно, пусть так. Но что делать? Не заметить? Это тоже ход, и неплохой. Не заметить, когда замечаешь, не понимать, когда все прекрасно понимаешь, ничего не предпринимать, когда все на изготовке..."

Пафнутьев, не торопясь, пил квас, поглядывая поверх кружки на парня — тот беззаботно скучал на скамейке, поигрывал только что купленной пачкой сигарет. А сигареты купил дорогие. Далеко не каждый вот так запросто подойдет к киоску и возьмет курево за двести рублей. Значит, не опер. Ни одна зарплата не позволит курить сигареты по десятке за штуку... Задержать? И что дальше? Смех, конфуз и позор.

Ну, ничего, разберемся.

И Пафнутьев с преувеличенной решительностью снова направился к телефонной будке, не без содрогания вошел в ее раскаленное нутро, пошарил в карманах, сделал вид, что набрал номер, склонился словно бы в каком-то важном и срочном разговоре, но тут же в сердцах бросил трубку на рычаги и спешно зашагал в сторону от проспекта. Когда-то эта несложная игра ему крепко помогла. Звонок из будки должен был убедить кретина в желтых туфлях, что произошло нечто чрезвычайное и сейчас важно не упустить объект. Пафнутьев сознательно не делал ничего отвлекающего — не оглядывался по сторонам, не наклонялся, чтобы завязать шнурок, не смотрел сквозь витрины киосков, он вел себя с легкомысленной простотой, как это и положено человеку самоуверенному и туповатому.

Свернув в переулок, Пафнутьев прошел вдоль длинного дома, потом в глубину двора и через несколько минут оказался в безлюдном месте. Когда-то здесь располагалась автобаза, но несколько лет назад ее разогнали, перевели куда-то на окраину города, а неспешные городские архитекторы никак не могли сообразить, что делать с освободившейся площадью. С тех пор и стояли эти покосившиеся железные ворота, осталась и рассохшаяся деревянна будка, в которой когда-то коротал бесконечные и бессмысленные часы вахтер. Убедившись, что парень след не потерял, Пафнутьев вошел в будку. Сквозь ее немытое стекло заглянуть внутрь было невозможно, зато изнутри все прекрасно просматривалось, а дверь распахивалась от одного удара ноги. Ждать пришлось недолго.

Сначала Пафнутьев увидел, как на солнечную щель между половинками ворот легла тень — кто-то осторожно заглядывал во двор автобазы. Убедившись, что все спокойно, парень протиснулся в ворота, стараясь не запачкать пиджак. Он отряхнул следы ржавчины, оставшиеся на рукаве, и лишь потом осмотрелся. “Пижон”, — подумал Пафнутьев. Через просторный пустырь тянулась протоптанная местными жителями тропинка. Все говорило о том, что именно по ней и удалился следователь. Еще раз оглянувшись, парень торопливо направился вглубь пустыря. Но не успел сделать и нескольких шагов, как сзади раздался грохот распахиваемой двери. Тяжелый Пафнутьев одним прыжком настиг его, свалил на залитую мазутом землю и, не давая подняться, всем телом вдавил в грязь.

— Лежать, подонок! Лежать, а то придушу! Однако, следователь не знал, с кем имеет дело, и это его подвело. Парень лежал покорно и с недоуменным лицом смотрел на красное от натуги лицо Пафнутьева. Но стоило тому чуть разжать хватку, чуть приподняться, как он тут же спружинил, откатился в сторону и вскочил на ноги. Через секунду в его руке блеснул нож.

— Спокойно, дядя, — проговорил он, — Спокойно. Не надо горячиться. Не советую...

— Брось нож! — приказал Пафнутьев, даже не надеясь, что тот послушает, но ему важно было вступить в разговор.

— Уйди с дороги, дядя, — сказал парень. — Дя-дя!

Ты меня слышишь? Уйди с дороги, — он, видимо, хотел снова нырнуть между половинками ворот, не зная, какая неожиданность подстерегает его в глубине заброшенного гаража. Возможно, там у Пафнутьева назначена встреча и его ждут сообщники... А за воротами уже знакомое пространство.

Отскочив к воротам, Пафнутьев поднял с земли обрубок трубы. Это уже было оружие. Держа нож перед собой, парень начал осторожно заходить сбоку, стараясь повернуться так, чтобы щель в воротах осталась у него за спиной. Он добился своего, но просвет был слишком узок, чтобы можно было с ходу проскочить в него. Сейчас последует отвлекающий прием, подумал Пафнутьев. Ему важно выиграть время, две-три секунды, а за воротами его уже не поймать. И в самом деле, парень вдруг, попятившись, с искаженным от ужаса лицом уставился Пафнутьеву за спину. Следователь с трудом подавил инстинктивное желание повернуться, и когда парень выбросил вперед руку с ножом, успел ударить по ней трубой.

Нож выпал, но в тот самый момент Пафнутьев ощутил сильный удар под дых. Это у него получилось, подумал он, заваливаясь набок. Согнувшись в поясе, парень в прыжке нанес удар головой в солнечное сплетение и, проскочив вперед, поднял нож. Единственное, что давало Пафнутьеву надежду на спасение — это кусок трубы. Падая, он не выпустил ее и, пытаясь отдышаться, лишь успевал поворачиваться, грозя подсечкой опрокинуть противника наземь.

— Хитер ты, дядя, — проговорил парень, заходя то с одной стороны, то с другой. — Но староват... Для таких дел уже не годишься... Придется тебя кончать... Извини, дядя, но ты сам захотел...

— Слушай, — Пафнутьев смог наконец продыхнуть, — а ведь это в твое задание не входит... Остановись. А то, глядишь, свои же и накажут...

Парень на мгновение отступил, озадаченно прикидывая, как поступить, и Пафнутьев, изловчившись, что есть силы ударил его трубой по коленке. Тот сел, взвыв от боли, а едва оперся рукой о землю, Пафнутьев нанес удар по ладони. И, не теряя времени, зашел сзади, захватив парня трубой под горло. Тот захрипел, попытался освободиться, но Пафнутьев сжимал все сильнее.

— Так... Продолжим наши игры, дорогой, — почувствовав, что противник теряет сознание, он немного отпустил трубу. — Как? Говорить будешь?

— Сука... Отпусти, задыхаюсь...

— Кто послал? Ну? — и труба снова впилась в горло. — Отвечай, а то ведь знаешь... Тебя здесь нескоро найдут... Да и найдут ли... Когда завоняешься, а в такую жару ты наверняка завоняешься... Тогда и найдут... Говорить будешь? Кто послал?

— Дай продыхнуть...

— Кто послал?

— Колов.

— Зачем?

— Следить... Только следить.

— Кому докладывать?

— Ему.

— Когда?

— Вечером... Сегодня вечером... Отпусти, — просипел парень, и Пафнутьев почувствовал, что тот вот-вот потеряет сознание.

— Творя фамилия? Имя? Ну?!

— Дышать...

— Оттащу в отделение... Там заговоришь...

— Тащи...

— А, не возражаешь... Тогда еще поиграемся...Фамилия?

— Жехов...

— Зовут?

— Олег... Олег Жехов.

Воспользовавшись тем, что Жехов был почти в бессознательном состоянии, Пафнутьев быстро очистил его карманы и лишь убедившись, что у того не осталось ни одной бумажки ни в пиджаке, ни в брюках, отпустил его. Последнее, что он нашел — тонкий кожаный бумажник в потайном кармане пиджака. Всю добычу он, не глядя, рассовал по своим карманам.

— Грабишь, дядя? — прохрипел Жехов.

— Деньги верну... С остальным разобраться надо. Не сейчас... — но в паспорт, найденный в пиджаке, Пафнутьев все-таки заглянул, убедился, что Жехов не соврал, назвав свою фамилию. — А теперь, все-таки в отделение, — Пафнутьев подобрал на земле нож, спрятал лезвие, сунул в карман. — Поднимайся. Вздумаешь бежать — пеняй на себя. Буду бить трубой по темечку. Понял? Трубой по темечку.

— Ладно, дядя... Пошли.

Жехов с трудом поднялся, попытался было отряхнуться, но понял, что занятие это бесполезное. Он постоял, пошатываясь, оглянулся по сторонам и, прихрамывая, зашагал к воротам.

— В обратную сторону, — приказал Пафнутьев. — Вот так. По тропинке, медленно, не торопясь... Давай-давай, дорогой...

Это глухое место отличалось еще и тем, что совсем рядом, за двумя домами, находилось отделение милиции Когда здесь располагалась автобаза, кипела жизнь, когда едва ли не каждый день возникали недоразумения между водителями, заказчиками, между механиками г слесарями, милиция была весьма кстати. Но база убрались жизнь установилась спокойная и размеренная. В это отделение и доставил Пафнутьев своего пленника. Помог подняться по ступенькам, поддержал сзади, когда тот пошатнулся, втолкнул в дежурную часть.

— Привет, ребята! — поздоровался Пафнутьев. А увидев полноватого капитана, даже развеселился. — А, Шаланда... Рад тебя видеть... Доставил вот клиента, а то совсем вы тут разленились... — Пафнутьев чувствовал, что у него очень мало времени, что каждая прошедшая минута работает против него — приходит в себя Жехов, могут кинуться искать его, да и ему самому лучше бы побыстрее отсюда смотаться.

— Где подобрал? — Шаланда вышел из-за стеклянной перегородки, пожал Пафнутьеву руку, остановился перед Жеховым, уперев кулаки в бока.

— Да, рядом. Иду по автобазовскому пустырю, а он из-за кустов и сразу в штыки, — Пафнутьев протянул капитану нож с выкидным лезвием.

— Ого! — присвистнул Шаланда, выпятив красные сочные губы. — Прямо со статьей заявился голубок сизокрылый.

— А как не хотел, как упирался, — огорченно покачал головой Пафнутьев. — Пришлось поговорить... Как видишь, убедил. Значит, так... Времени у меня нет. Бегу. Вот нож этого гражданина, вот его паспорт, вот мое удостоверение...

— Да знаю я тебя!

— Мне важно все оформить как можно официальное, — сказал Пафнутьев. — Не возражаешь?

Через полчаса он уходил из отделения, унося в кармане протоколы задержания и предварительного допроса гражданина Жехова Олега Михайловича, спортивного организатора завода “Коммунар”, как значилось в его удостоверении. Больше всего радовало Пафнутьева, прямо наполняло гордостью за себя — в протоколе было упомянуто о том, что слежка велась по указанию Колова. Сначала Жехов, видимо, решил, что фамилия генерала произведет впечатление на Шаланду и тот возьмет да и отпустит. Однако, Пафнутьев ухватился за эти слова, вписал их в протокол, чуть ли не силой заставил Жехова подписать, уговорил поставить подпись и Шаланду. Деньги Жехова оставил в отделении вместе с паспортом, а удостоверение и записную книжку с телефонами захватил с собой. Жехов смотрел на его действия с легкой снисходительностью, будто был у него козырь, перебивающий всю эту следовательскую суету. Но Пафнутьева его взгляды не трогали, он понимал — у генерала прокол.

— Послушай, Шаланда, — обратился Пафнутьев к капитану, — просьба — в кутузку до утра. До полной проверки данных. И главное — ни в коем случае, повторяю — ни в коем случае он не должен ни с кем связываться.

— А если о нем спросят?

— О нем не спросят, потому что никто не знает, где он находится. Да и некому о нем спрашивать. Бандит-одиночка. Что тебя смущает?

— Видишь ли, он упомянул генерала...

— А завтра назовет Президента!

— Колов ближе...

— Сдашь дежурство — доложишь. Как положено. Я ни к чему тебя не склоняю. Наоборот, делаю все, чтобы малейшее нарушение не просочилось в наши действия.

— Это меня и смущает, — признался Шаланда, бросив на Пафнутьева осторожный взгляд из-под пухлых век.

— Ну и пусть смущает! Девиц вон тоже многое смущает, а потом проходит. Смущение — это такое чувство, которое не может находиться в организме слишком долго. К утру отпустит.

Когда Пафнутьев ушел. Шаланда посидел в задумчивости над записью в журнале, которую сделал сам, с досадой вспомнил, что Пафнутьев унес протоколы и на них стоят его подписи. Что-то терзало Шаланду, он все сильнее ощущал раздражающее беспокойство. Поведение Пафнутьева явно выходило за рамки обычного задержания. Покряхтев, Шаланда тяжело поднялся и направился к камере — захотелось взглянуть на задержанного. Тот сидел в конце коридора, отгороженного от остального помещения стальной решеткой. Увидев Шаланду, Жехов поднялся.

— Капитан, слушай меня внимательно... При том мудаке я не мог всего сказать...

— Говори, — Шаланда, наклонив голову вперед, внимательно рассматривал носки своих ботинок.

— Подойди ближе, я не могу кричать... Немедленно свяжи меня с начальником милиции.

— Зачем?

— Надо. Понял? Надо.

— Вот завтра сдам дежурство и связывайся с кем хочешь, — Шаланда повернулся и уже зашагал было по коридору, но его остановил свистящий шепот Жехова.

— Капитан, ты сгоришь!

— Рабочий день у начальства кончился. Его уже нет на месте. Связаться с ним невозможно, — Шаланда стоял полуобернувшись к задержанному.

— Позвони домой!

— Мне не положено знать его домашний номер, — широкое лицо Шаланды выражало в этот момент сложные чувства. Он уже понимал, что дело куда сложнее, чем ему показалось вначале. Да еще его подпись на протоколах, с которыми ушел Пафнутьев, будь он проклят!

— Я дам тебе номер его домашнего телефона, — сказал Жехов.

— Не положено звонить по домашнему, понимаешь? — он подошел к самой решетке. — Не положено. Каждый должен знать свое место.

— Капитан, послушай... Если Колов узнает, что ты мог и не связал меня с ним... Он тебя размажет по этим стенам. Допусти к телефону, говорить буду я. Уложусь в одну минуту. Скажу, что сижу в твоем отделении, под твоим присмотром. И все.

— А следователь предупреждал, чтобы я ни с кем тебя не связывал... Ведь не зря же он предупреждал! — медленно сдавался Шаланда.

— Дерьмо он, а не следователь! Пойми, мне надо связаться не с бабой, не с рестораном! А с генералом Кодовым! С твоим же начальством! И с моим! Ты это можешь понять?!

— Добре, — сказал Шаланда. — Набрать номер телефона... Позволю. Но говорить не буду. Если услышу, что разговор не тот... Связь прекращу.

— Ладно, открывай. Хватит трепаться, — нетерпеливо сказал Жехов.

Часть вторая

Кто есть кто?

Андрей с облегчением проводил взглядом уехавших ребят. Клубы пыли еще долго стояли над дорогой красноватыми, окрашенными закатом глыбами. К вечеру пыль остыла, но поднималась в воздух также легко и невесомо. Андрей видел, что ребята уезжали с явной поспешностью. Не только он был в шоке, им тоже требовалось время, чтобы прийти в себя.

Вслушиваясь в лязг цепи, которую он продевал сквозь прутья ворот, Андрей как никогда раньше ощутил свое одиночество. От низкого солнца, лежавшего на горизонте, стены конторы казались вымазанными в красноватые пятна. Что-то раздражало Андрея в этих пятнах, видеть их было неприятно и он вошел внутрь. Кривоватый коридор, пыль на полу, шелушащиеся стены, когда-то выкрашенные масляной краской, жиденькие двери... Последнюю комнату заняли Махнач и Феклисов, иногда оставаясь здесь на ночь. Подгайцев не возражал — и охрана надежная, и люди под рукой.

Поколебавшись, Андрей запер дверь не только на ключ, но и засунул в ручку подвернувшуюся швабру — теперь сюда никто не сможет войти. Постоял, прислушиваясь, привыкая к тишине. Взгляд его упал на электрический счетчик. Колесико его медленно вращалось. Это насторожило Андрея, он вспомнил, как восторженно Заварзин относился ко всевозможным штучкам вроде магнитофонов, передатчиков, телефонов с самописцами... Подставив табуретку, он выкрутил одну пробку. Колесико остановилось, лампочка на длинном шнуре погасла. Вздрогнул, словно поперхнувшись, холодильник. Обойдя еще раз всю контору и убедившись, что он один во всем здании, Андрей прошел в приемную и присел к телефону.

Диск скрипел, заклинивался, приходилось силой возвращать его в исходное положение, но номер набрался.

— Света? Привет. Как поживаешь?

— Ты куда пропал? Мать не знает, никто не знает... У тебя что-то случилось? — у Светы был низковатый голос, Андрей хорошо узнавал его по телефону. Рыжеватая, с чуть припухшими веками, которые придавали ей слегка сонное выражение, и джинсы он представил, и голубую рубашку мужского покроя... — Андрей! Ты слышишь меня? Что случилось?

— Да, так... Небольшая неприятность. Ты можешь приехать на мою новую работу?

— Так ты там... А почему бы тебе оттуда не уехать? Или тебя еще и ночным сторожем определили? Бешеные деньги будешь получать?

— Света, слушай меня внимательно... Я крепко влип. По самому большому счету.

— Сильней не бывает? — он понял, что девушка улыбается.

— Да, можно и так сказать. Сильней не бывает. Приезжай. Садись на мотоцикл и дуй сюда, как можно скорее.

— Даже так... Тебе паршиво?

— Хуже не бывает.

— Ни фига себе! Что-нибудь связанное с твоими новыми приятелями? Я была права?

— Да.

— Полностью? — она никак не могла проникнуться ощущением беды. Слишком безоблачными были их отношения до сих пор, да и жизнь в общем-то шла без больших осложнений.

— Все хуже, чем тебе казалось.

— Ты не можешь говорить открыто?

— Нет.

— Ну, хорошо... Я еду. Надену что-нибудь приличное и выезжаю. Через полчаса буду у твоих ворот.

Положив трубку, Андрей тут же набрал еще один номер. Забитый пылью диск с трудом отщелкивал знакомые сочетания цифр.

— Мама? Привет. Слушай, сегодня все так складывается, что ночевать я, скорее всего, не приду... Нет, Света здесь ни при чем. Меня попросили переночевать в конторе... Мало ли чего... Так им спокойнее. Машины пригнали на ремонт, а нашего брата кооператора последнее время частенько поджигают, — пошутил он. — Здесь все есть. Холодильник, диван... Не беспокойся, жизнь прекрасна и удивительна. Пока. До завтра! — он так и не позволил ей сказать что-то связное.

Низкое солнце теперь светило прямо в окно и Андрей вздрогнул, увидев, что его руки, лежащие на столе, красные по локоть. Он поспешил убрать их, но тут же увидел в косо висящем зеркале свое лицо. Освещенное последними лучами солнца, оно тоже было неестественно красного цвета. Андрей встал и вышел в коридор.

Дальнейшие его действия очень удивили бы приятелей, окажись они здесь — он принялся за обыск. Начал с приемной — осмотрел стол, стулья, заглянул во все ящики, под шкаф, ощупал куртки и плащи, висевшие на гвоздях. Потом настала очередь батареи, парового отопления, он простучал доски пола — нет ли под ними тайника. Покончив с приемной, Андрей перешел в кабинет, в котором иногда задерживался Заварзин и, не торопясь, осмотрел ящики стола, тумбочку, бумаги. В конверте среди бланков он нашел конверт с несколькими сотнями рублей, в глубине стола наткнулся на спрятанную на черный день бутылку водки, обнаружил коробочку с французскими духами. Но все это нисколько его не заинтересовало. Искал Андрей нечто совершенно иное — два желтых латунных патрона.

Услышав нетерпеливые гудки за воротами, Андрей выглянул в окно и увидел мотоцикл с седоком в блестящем шлеме. “Светка!" — обрадованно подумал он и бросился открывать ворота. Света резко рванула с места, так же резко затормозила, спрыгнула с седла. Сбросив шлем, встряхнула рыжими волосами, обеспокоенно посмотрела на Андрея.

— Жив? — спросила она. — Похоже, жив.

Андрей запер ворота, подошел к Свете, взял у нее из рук шлем.

— Пошли, — сказал он. — Поговорим в конторе. Ах, да! Нужно закатить твоего зверя, чтобы с дороги не было видно.

— Ну и пусть, — возразила Света, почувствовав странность в поведении Андрея.

— Не надо, — поморщился он.

Что-то произошло с Андреем, он стремился поступать так, чтобы не оставлять следов. Мотоцикл? Убрать с глаз долой. А недавно он поймал себя на том, что, позвонив, сдвинул аппарат, вернул в прежнее положение. И замок на воротах поправил, передвинув вправо, в прежнее положение, хотя, казалось бы, какая разница? Он помог Свете закатить мотоцикл в гараж, набросил на него промасленный брезент, оглянулся — хорошо ли спрятал.

— Думаешь, я приехала надолго? — спросила Света, озадаченная его поведением. — Я сказала своим, что вернусь часа через полтора...

— Там будет видно, — неопределенно ответил Андрей.

— Слушай, а почему ты не радуешься?

— Пошли, — он подтолкнул ее к конторе. — Последнее время я почему-то стараюсь не торчать под открытым небом... Вроде какая-то от него опасность исходит... Такое ощущение, — пояснил он, оправдываясь. Пропуская Свету вперед, Андрей полюбовался ее волосами — они свободно плескались по плечам, но прежней взволнованности не ощутил, и это его огорчило.

— Как я сегодня? Ничего? — обернулась Света.

— Ты прекрасна, — он обнял ее в темноте коридора, поцеловал, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

— Какой-то ты не такой, — пробормотала она растерянно, когда ни оказались в приемной. Она подвела Андрея к окну, повернула к себе, всмотрелась в его лицо. — Ну? Рассказывай.

— Ох, Светка, Светка... Я влип, как...

— Ладно, хватит причитать. Что у тебя?

— Знаешь, кто я? Я есть убийца. Сегодня утром убил человека. В городе. Вот этими руками, — он протянул растопыренные ладони.

— Это... тот случай, о котором весь город гудит? — медленно проговорила Света.

— Он самый.

— С мотоцикла?

— Да.

— Зачем? — спросила она почти спокойно.

— Сдуру. Такое можно сделать только сдуру.

— За что?

— Понятия не имею. Ни за что. Просто так.

— Вы там были всей компанией?

— Да, почти все.

— Но стрелял ты?

— Так уж вышло. Стрелять пришлось мне.

— Ну ты даешь, — она откинула назад волосы, оглянулась беспомощно, села на жесткий диванчик, стоящий у стены. — А это... Ты хоть знаешь, кого убил?

— Понятия не имею.

— Слушай, но тогда получается, что... Получается, что ты стал наемным убийцей?

— Похоже на то.

— И тебе заплатили?

— Не знаю. Может быть, именно за это и платили? — Андрей сел рядом со Светой, зажал вздрагивающие ладони коленями, посмотрел ей в глаза, словно надеясь, что она в чем-то разубедит его, найдет случившемуся объяснение простое и невинное.

— Ты пьяный?

— Немного. Да и прошло уже... Это утром, после всего... Вот слушай, сейчас все расскажу... Только не перебивай. А то заткнусь. У меня сил не хватит начать сначала. Значит так... Ребята пригласили меня в этот кооператив. “Автолюбитель” называется. Здесь их база. Гараж, ремонтные ямы, запчасти, эта вот контора. В моторах я разбираюсь, а они как раз решили открыть лавочку по ремонту частных машин. Определили мне десять тысяч рублей в месяц, а если все будет нормально, то еще и премия.

— Неплохо, — не удержалась Света.

— Молчи. Поначалу вроде все шло хорошо. Зарплату платили, потом и премию дали. Хотя, честно говоря, работы было не очень много. Ну, ладно... Как-то ребята говорят — надо одного подонка проучить. Сволочь, дескать, и гнида. Ну надо, значит, надо. И это... Ничего особенно — поговорить с ним построже, если случится, по физиономии съездить. И все. Но он тоже оказался не промах... В общем, как-то подстерегли его поздним вечером, а у него в руках монтировка... Короче, разбежались. Потом Михей, наш вроде как бригадир, так вот, Михей и говорит, что тот мужик продолжает подличать... Не буду долго рассказывать, скажу сразу — решили припугнуть серьезнее.

— Это как?

— Ну как... Бабахнуть в него холостыми патронами из обреза. Чтоб знал, что дело имеет с ребятами крутыми. А тут еще Заварзин подключился...

— Заварзин? — Света старалась задавать вопросы покороче, чтобы не сбить Андрея с рассказа.

— Председатель нашего кооператива. Он и деньги вложил, пробил решение в горсовете, печать ему сделали.. Ну и так далее. Короче — шеф. У него связи, блат, какие-то знакомства... Здесь бывает не часто. Михей Подгайцев встречается с ним где-то в городе.

Короче — решили. Вопрос — кто? И как-то само собой получилось, что Вовчик Махнач сядет за руль, а мне придется стрельнуть. И все это было, знаешь, со смехом, с шуточками. В общем — хохма.

— Дурацкая хохма, — не сдержалась Света.

— Конечно, — Андрея немного отпустило и он рассказывал уже без прежнего напряжения. — Но это сейчас так кажется. А тогда... Заварзин пару бутылок принес, угощать начал, ребята завелись, поддали, треп...

— Всем легко и весело, но стрелять тебе? — суховато спросила Света.

— Понимаешь, я и не возражал особенно. Мне, так мне. Какая разница. Патроны холостые... Нам этот мужик никакого вреда не сделал, а мы просто на стороне справедливости... Но вот сейчас припоминаю — никто вроде и не рвался стрелять. “Бабахнешь? — спросил Михей. — Или слабо? — Бабахну”. И все решилось.

— Я всегда тебе, Андрей, говорила...

— Заткнись, Света. Слушай. Всю нашу подготовку я пропускаю...

— И подготовка была?

— О, еще какая! Заварзин настоял. Щит установили у дороги, Вовчик мотоцикл разгонял, я с десяти метров по этому щиту палил...

— Холостыми?

— Нет, настоящими, — Андрей встретился с недоуменным взглядом Светы. — Что ты так смотришь?

— А зачем по щиту боевыми патронами... если стрелять собирались холостыми?

— Ну, вроде как твердость руки проверяли, — недоуменно ответил Андрей.

— Зачем? — повторила Света.

— Теперь и я смогу спросить — зачем! — вспылил Андрей. — А тогда все казалось игрой... Игра и все тут. Слушай дальше...Я сам, понимаешь, своими руками подготовил два патрона. Холостые. Сам засыпал порох, пыжи изготовил... Причем, делал их помягче, чтобы не повредить того мужика... С близкого расстояния даже пыжом можно глаз выбить... И сегодня утром зарядил обрез.

— А обрез чей?

— Не знаю... Он тут давно болтался без дела...

— Значит, пристроили к делу, — как бы про себя произнесла Света.

— Повторяю — я сам подготовил патроны и сам вставил их в стволы. Это я помню до последней секунды.

Сто раз уже прогнал в мозгах каждый свой шаг, каждое движение... Не мог я перепутать патроны по той простой причине, что не было у меня боевых патронов. Их не было!

— А они говорят, что перепутал? — усмехнулась Света.

— Да! Именно! И вроде того, что я круглый дурак!

— Послушай, — она положила ему руку на колено. — Остановись... Вспомни... Постарайся вспомнить... Перед самым выездом на эту вашу операцию... Ты на минутку отлучился?

— Откуда ты знаешь? — отшатнулся Андрей.

— Умная потому что. Если ты вложил холостые патроны, а они оказались боевыми, значит, их подменили. Если ты не видел как их подменили, значит, отлучился. Могу предположить, что отлучился не сам по себе, а тебя куда-то послали, о чем-то попросили... Ну? Вспомни!

— Тут вот что произошло... Когда собрались выезжать, меня позвали к телефону...

— Кто позвал?

— Кто... Сейчас скажу... Подгайцев. Нет, не так, Михей послал Вовчика, чтобы он позвал. Я подумал, что ты звонишь... Мне сюда больше никто не звонит, еще не успел никому дать этот номер... И я подумал, что это ты... И, конечно, со всех ног бросился вот в эту комнатку... Знаешь, когда звонишь ты, я все бросаю и бегу, — он вымученно улыбнулся.

— Вот и нашли виноватую.

— Да нет, Света, ты здесь ни при чем. Когда я вошел в конторку, трубка лежала на столе. Это точно. Но уже шли короткие гудки. Михей сказал, что, наверно, не дождались и положили трубку, и что сейчас снова позвонят. Дескать, подожди минутку. И я, как последней дурак, сижу и жду второго звонка.

— И, конечно, его не было, — произнесла Света.

— Само собой.

— А этот ваш председатель... Заварзин? Он был здесь?

— Нет, только я и Михей. Потом он ушел. Я остался у телефона один. Подождал-подождал, вышел во двор. И там увидел Заварзина. Он приехал на своем “мерседесе”, весь в белом, двор залит солнцем, так что на нашего шефа смотреть было больно. Тут, конечно, суета, Михай дает последние указания, Махнач бегает туда-сюда..

— А где обрез? — остановила Света воспоминания Андрея.

— Обрез лежал на седле моего мотоцикла. Как я его положил, так он и лежал.

— На самом виду?

— Получается, что так... И все бегают, ни за кем не уследишь.

— И все только для того, чтобы припугнуть какого-то мужика? — с сомнением спросила Света.

— Да, сейчас кажется подозрительным... А тогда все шло мимо внимания. Понимаешь, как Михей объяснил... Пообещали хорошему человеку убрать ухажера его жены, а человек с возможностями нас еще десять раз выручит. А коли пообещали, отказываться неудобно, надо, мол, держать слово. Да и дело-то пустяковое, за час управимся и назад вернемся.

— Скажи, Андрей, — медленно проговорила Света, — а патроны, которые ты подготовил... Их кто-нибудь видел?

— В каком смысле?

— Вот ты подготовил холостые патроны. Так? Но чтобы заменить их на боевые, нужны очень похожие! Правильно? Вдруг ты увидишь, что патроны другие... Так вот, твои патроны должны были видеть.

— Да я и не скрывал... Как-то даже похвастался... Приехал Заварзин, мы обед организовали, он тоже присоединился.

— И твои патроны видел?

— Да что там видел, он их в руках держал!

— Больше вопросов нет. Все ясно. Тебе тоже?

— Почти...

— Что тебе не ясно?

— Мне не ясно, кто это сделал. Кто именно.

— Это важно?

— Я должен знать, кого благодарить.

— Неужели ты не понимаешь, что они все устроили тебе ловушку? Так ли уж важно, кто к телефону звал, кто в этой конуре задерживал, кто патроны менял? Надо срочно от них сматываться.

— Не получится, — обреченно проговорил Андрей. — Не отпустят. Я на крючке.

— Не вижу никакого крючка!

— Что ты. Света'. Теперь я для них незаменимый человек. Если они так ловко все обставили, так незаметно включили меня., значит, это убийство у них не первое.

Кооператив — прикрытие. Они не стремятся расширить дело, некоторых клиентов вообще отшивают, хотя те готовы хорошо заплатить. Им некогда. У них все время какие-то дела, встречи, поездки. Это банда, Света. Это банда. Пройдет немного времени... И они дадут мне другое задание. И тогда им не придется комедию ломать. Патроны я вынужден буду сам вложить. Боевые патроны.

— А если откажешься?

— Я уже не смогу отказаться. В один голос дадут суду свои чистосердечные показания и этого будет вполне достаточно. Они сами об этом сказали. И потом, знаешь... Наверняка предусмотрен и такой поворот. Дескать, начнет ерепениться — поговорим иначе. Это банда, Света.

Некоторое время оба молчали, завороженно глядя на маленькое красное пятнышко на стене — последний лучик солнца, пробившийся сквозь бетонные стены брошенного строительства. Красноватые сумерки, наступившие в приемной, быстро темнели, становились фиолетовыми, потом синими. Андрей и Света сидели на диване рядом.

— Знаешь, не верится, что все они одинаково виноваты, — наконец произнесла Света. — Кто-то из ребят, как и ты, не знает, куда попал, что произошло...

— Поэтому я хочу найти мои патроны. Если найду, сразу все станет ясно.

— Ты их узнаешь?

— Там есть пометки. Все охотники ставят знаки на своих припасах. Приемную и кабинет я обшарил, пока тебя дожидался. А в той комнате живут двое наших, Махнач и Феклисов. Иногда остаются ночевать. Я тебе их как-то показывал...

— Помню... Один толстяк, второй стриженый, — усмехнулась Света.

— Хочу устроить им легкий шмон... Поможешь? Света молча поднялась и направилась в коридор, Андрей проводил ее взглядом и решил, что этой ночью домой ее не отпустит, он просто не сможет остаться один. Света оглянулась, словно почувствовав его мысли.

— Подожди, я включу свет... — сказал Андрей. — Пробку надо ввинтить.

Вспыхнула лампочка, показавшаяся непривычно яркой. В желтоватом свете коридор выглядел особенно грязным, заброшенным. Андрей проверил запор, снова вставил швабру в ручку входной двери и первым вошел в комнату Махнача и Феклисова. Двери не запирались и он, не откладывая, принялся за дело. Обыск был несложным — в комнате не было ничего, где можно спрятать патроны. Две раскладушки, стол, рассохшийся шкаф без дверцы, одежда. Вскоре Андрей и Света убедились, что патронов здесь нет.

— Их могли просто выбросить, — предположила Света.

— Вряд ли... Это были хорошие гильзы. Металлические. Сейчас таких почти нет. У всех картонные, но это не то. Если человек хоть немного общается с оружием, он никогда не выбросит латунные гильзы. И потом — зачем? Они ничего не доказывают. Это не улика. Только я знаю, что на них есть метки, только я могу эти метки увидеть... Во всем они чисто сработали, а здесь промахнулись — нельзя было допустить, чтобы эти патроны у меня оказались. Оплошал Михей, крепко оплошал. Слушай, надо опять пробки выкрутить.

— Зачем?

— На всякий случай... Вдруг где-нибудь магнитофон подключен... Мало ли...

— Что же, так и будем в темноте сидеть?

— Почему... Можно и прилечь, — медленно проговорил Андрей. — Если ты, конечно, не возражаешь.

— Да тут у вас и негде... Этот диван слишком узок для двоих. Мы не поместимся.

— Придется в два этажа.

— Это как? — не поняла Света, но постепенно до нес стал доходить смысл сказанного. Как и все рыжие, она краснела быстро и ярко. Андрей обнял ее, отвел волосы в сторону, поцеловал в шею, да так и остался стоять.

— Осторожнее, — прошептала Света. — А то я потеряю самообладание.

— Теряй быстрее, — он потрогал губами ее ухо.

— А кто ляжет сверху? — прошептала она, и Андрей содрогнулся от этого ночного шепота.

— Как хочешь... Могу я...

— А потом поменяемся?

— Поменяемся.

— Все, — произнесла она, решившись. — Все... Гаси огни.

Андрей протянул руку и щелкнул выключателем. Теперь свет шел только от фонаря, который висел во дворе.

— С ним тоже надо разобраться, — сказала Света, показав глазами на окно. — А то какой-то он... Нахальный.

Дотянувшись до выключателя, Андрей погасил и этот фонарь.

— Ох, Андрей... И угораздило же тебя... Как же тебя угораздило... Бедный ты мой бедный, — она расстегнула пуговицы на его рубашке и он, поняв, осторожно раздвинул молнию на ее куртке.

— Давно хочу тебя раздеть, — прошептал он на ухо. Я уже делал это... В уме.

— Я знаю... А наяву?

— Боялся. И сейчас боюсь.

— Это хорошо, — Света присела на кушетку и привлекла его к себе. — Боже, как мне страшно, как страшно.

— Будем бояться вместе. Будем?

— Надо, — прошептала она.

* * *

Их разбудил настойчивый, повторяющийся стук — кто-то колотил в железные ворота. Приподняв голову, Андрей долго не мог понять, что происходит. Стук не затихал, ворота гудели, дребезжали в темноте. Света тоже проснулась, прислушалась, начала одеваться.

— Кто это может быть? — спросила она.

— Наши, наверно... Проверять пришли.

— А если милиция?

— Значит, милиция, — Андрей выглянул в окно, но кроме сероватой предрассветной полоски над верхушками деревьев ничего не увидел. И только тогда вспомнил — свет во дворе выключен. Ему не хотелось, чтобы кто-то знал об этой его предосторожности. Что-то подсказывало — будет лучше, если приятели убедятся в полном его доверии к ним. Выйдя в коридор, Андрей нащупал выключатель. Во дворе вспыхнул сильный фонарь, вырвав из темноты гараж, эстакаду, решетку железных ворот. Стук прекратился. Андрей спустился по ступенькам, подошел к воротам.

— Чего надо?

— Открывай.

— Кто такие?

— Открывай, Андрюха, свои, — это был голос Михея Подгайцева. Невдалеке темнел контур “мерседеса”. Значит, и Заварзин здесь...

— Чего это вам не спится на рассвете? — спросил Андрей, вставляя ключ в скрежещущий замок. Заварзин и Подгайцев вошли, придирчиво осмотрели его, остановились с разных сторон.

— Почему не открывал?

— Спал потому что, — Андрей присел на ступеньку крыльца, стараясь понять цель их приезда. Вроде все спокойно, в руках у них ничего нет...

— Зачем свет выключил? — спросил Подгайцев. — Длинная и изломанная тень его протянулась к ногам Андрея.

— Фонарь в глаза бил... Вот и выключил. А вы? Вы-то здесь зачем? Не спится?

— Не надо, Андрюша, так с нами разговаривать, — Заварзин присел на ступеньку рядом. — Сбавь обороты. Привыкай к вежливости со старшими. Старшие о тебе беспокоятся, ночей не спят, — опершись о плечо Андрея, Заварзин поднялся и прошел в контору.

— О! — пропел он из глубины коридора, увидев Свету. — Да наш вахтер неплохо устроился! Михей, иди сюда... Ты только посмотри! Видишь, кто завелся в нашем домике? Какая симпатичная зверюшка... Кто ты, девочка?

— Ее зовут Света, — сказал Андрей. — Для первого раза этого вполне достаточно. Света, иди сюда!

— Э, нет, так не пойдет, — Заварзин встал посредине коридора, перегородив проход. — Я должен знать, кто шастает по ночам в моем заведении. Александр, — он улыбчиво протянул руку.

— Света.

— Михаил, — Подгайцев тоже решил представиться, подыграть начальству.

— Так, — протянул Заварзин, — продолжим. Андрей, это наш человек? А то ведь тут последнее время случаются разные происшествия... Мы можем надеяться, что этот человек не подведет?

— Не бойся. Машину она не угонит.

— Ну, раз так... Понимаешь, главное, чтоб машину не угнала, — он хохотнул. — Иначе репутация нашего заведения пострадает, упадут доходы, заработки... И ты не сможешь ей гостинцы дарить... Все взаимосвязано, верно, Андрей?

— Похоже на то.

— Я рад, что ты это понимаешь. Все, Михей, сматываемся. Не будем мешать. Мы убедились, что у тебя порядок, ты на посту. Есть, правда, небольшая недоработка по части освещения, но она простительна. Верно, Света? Кстати, мы можем подбросить вас к городу...

Уже светает, родители, наверно, все милицейские телефоны оборвали...

— Не надо ее подбрасывать, — сказал Андрей из темноты — он все еще стоял у Заварзина за спиной.

— А я у тебя и не спрашиваю. Когда мне придет к голову дурная мысль спросить у тебя о чем-либо... Тогда и спрошу. Мы девочке предлагаем наши услуги... Она и ответит, если найдет нужным. Верно, Света?

— Я останусь, — сказала она.

— Жаль, — произнес Заварзин. — Очень жаль. Одно меня утешает — это ведь не последняя наша встреча? Наши пути еще пересекутся, а. Света?

— Не знаю, — она отбросила прядь рыжеватых волос и в упор посмотрела на Заварзина. — Жизнь покажет.

— А мне известно, что покажет жизнь, — усмехнулся Заварзин. — И ты, девочка, не сомневайся, нам с тобой жизнь устроит немало радостных сюрпризов.

— Держи карман шире, — обронил Андрей.

— Дерзишь... — кивнул Заварзин и его черная тень шатнулась от потолка до пола, кажется, поколебав стены конторки. — Это хорошо. Зачтется. Ладно... Сейчас, ребята, сделаем как вам хочется. Но вы должны знать, что так будет не всегда. Иногда и тебе, Света, и тебе, Андрюша, придется нам тоже идти навстречу. Договорились?

— Заметано, — сказал Андрей, все еще отгороженный Заварзиным от Светы.

— Дерзишь... Значит, есть характер. Значит, оправился от вчерашних потрясений. Хотя некоторым на это требуются годы. Я учту твои способности, Андрей. Они нам понадобятся. Но, Михей, ты только посмотри... До чего хороша Света на рассвете! До чего хороша! Единственная моя мечта в жизни — увидеть ее снова после полуночи. — Заварзин улыбался благодушно, почти отечески. — Чувствую за спиной недовольство Андрея и потому замолкаю. Он человек опасный, я это уже знаю и потому прощаюсь. Понимаю, вы немного устали... Пока отдыхайте, а там будет видно. Пошли, Михей.

Он круто повернулся и удалился по коридору. Вслед, за ним суетливо метнулся Подгайцев. Прочастили его шаги по гулким доскам, хлопнула дверь. Андрей и Света увидели в окно, как Заварзин пересекал двор, направляясь к воротам. Весь в белом, он шел словно в каком-то сиянии. Даже туфли на нем были белые, белая рубашка и поверх нее белый галстук. У Заварзина явно намечалось брюшко, но не дряблое и безвольное, нет, его живот был сильным, упругим, стянутым ремнем из желтой кожи. И шел он величественно, в походке чувствовалась властность. Подгайцев еле поспевал за ним — в замызганном пиджачке, сутулый, с длинными спутанными волосами. И тень его была какая-то ломаная, чуть ли не прерывистая.

Выйдя к “мерседесу”, Заварзин даже не оглянулся. Подгайцев прикрыл ворота, закинул цепь и показал появившемуся на крыльце Андрею — повесь, дескать, замок. Раздались мягкие хлопки дверей и машина тронулась с места. Прохладный ночной воздух и мотору, казалось, был приятен. Клубы остывшей за ночь пыли бесшумно поднялись в воздух и скрыли удаляющуюся машину.

Андрей сел на ступеньку крыльца, к нему присоединилась Света. Он положил ей на плечи руку, прижал к себе. Так они и сидели, глядя на светлую полоску над деревьями. Рассвет становился все ярче, небо розовело, поглощая густые августовские звезды.

— Засветилась, ты. Света, — проговорил Андрей с сожалением. — Ох, засветилась.

— Ты о чем? — она повернула к нему голову.

— Теперь они знают, что ты есть.

— Это плохо? Почему? Не буду здесь появляться и все. Они не знают, кто я, что я... Где живу не знают.

— Все проще... Они знают мое слабое место.

— Я — твое слабое место? — возмутилась Света.

— Виноват... Ты — мое самое сильное место.

— Вот так. И не забывай об этом.

Вечером, не сказав никому ни слова, Пафнутьев отправился на вокзал. Сначала прогулялся по городу, потом забрел в знакомый гастроном, но Халандовского не застал, чему был даже рад. Вышел через черный ход во двор, загроможденный пустыми ящиками, бочками, кучами мусора и прочими отходами торговли. Так что если слежка продолжалась, хвост должен был оборваться. На вокзале ему повезло — билет купил сразу, не пришлось прибегать к помощи красного удостоверения. И здесь удалось не оставить следов.

Войдя в купе, Пафнутьев поздоровался, осмотрелся, забросил портфель на полку, а едва поезд тронулся, начал стелить себе постель. Кто-то из попутчиков уже нетерпеливо намекал насчет ужина, второй, успевший натянуть на себя тренировочный костюм, доставал бутылку, третий спешно, боясь осрамиться, опорожнял свою сумку, пытаясь откупиться закуской, но Пафнутьев твердо пренебрег приглашением и, пожелав всем приятного вечера, забрался на верхнюю полку. Перебрав в уме события прошедшего дня, убедившись, что явных промахов вроде не допустил, незаметно уснул.

А проснулся, когда уже светало, когда попутчики, страдая и маясь, бегая в туалет, пили воду, а стонали так надрывно и жалобно, будто перенесли накануне жестокие пытки. Пафнутьев поторчал в коридоре, потом еще час провалялся на полке, глядя в вентиляционную решетку купе.

Прислушиваясь к себе, Пафнутьев с огорчением отмечал, что не испытывает ни волнения, ни радостного нетерпения, как это бывало в более молодые и беззаботные годы, когда он вот так же подъезжал к столице. На этот раз ничего подобного не возникало в душе. Была щетина на щеках и подпухшие после вагонного сна глаза. С трудом заставил себя умыться, побриться и только плеснув в лицо одеколоном какого-то ядовито-зеленого цвета, почувствовал, что проснулся, что готов жить дальше.

В редакцию журнала “Право и личность” он прибыл прямо с поезда — помятый, с вечным своим потрепанным портфелем, но утешало хотя бы то, что побрит и благоухает на весь трамвай, в котором добирался до Олимпийского проспекта. Вход в журнал был устроен со двора, и он издали увидел клубящуюся толпу жалобщиков, съехавшихся со всех концов страны. Невинно осужденные, обиженные и гонимые, их родственники и возлюбленные стремились сюда в последней надежде что-то доказать, чего-то добиться, в чем-то оправдаться. Пафнутьев лишь горько усмехнулся, зная несбыточность этих устремлений. Его тут же определили в какую-то очередь, и он с удивлением увидел свою фамилию в конце списка, занимавшего целую школьную тетрадь.

— Ведь вы по убийству? — проницательно спросил его старик, увешанный всем мыслимыми наградами — от звезды Героя до значка передовика производства. — Я сразу вижу, когда по убийству.

— Да, — растерянно кивнул следователь. — Можно и так сказать.

— Отмечаться в очереди приходите на следующей неделе... К концу месяца вас примут.

— А сегодня не получится?

— Сегодня? — удивился ветеран. Желание Пафнутьева было настолько диким и невыполнимым, что старик попросту потерял интерес к разговору.

Потолкавшись в толпе, Пафнутьев убедился, что люди прибыли в редакцию по самым разным делам — у кого-то посадили сына, у кого-то выселили из комнаты мать, дед приехал спасать внука, сбежавшего из армии, жена пыталась доказать, что муж ее, прячущийся где-то в сибирских лесах, никого не убивал. Но больше всего удивился Пафнутьев юридической грамотности очереди. Толпящиеся здесь люди, оказывается, прошли все правовые коридоры, кабинеты, конторы и уже сами могли кому угодно дать консультацию на самом высоком профессиональном уровне, причем реальный совет, а не придуманный, не вычитанный в кодексах и комментариях. В толпе мелькали фамилии прокуроров всех республик, их помощников и заместителей, здесь, не стесняясь, крыли матом самых высоких правовых светил государства, открытым текстом называя взяточников и мздоимцев, причем, с точностью указывали, кто сколько берет, за что, кто отрабатывает, кто только делает вид и дурачит, кто берет натурой, а кто предпочитает канистры с медом, ящики с армянским коньяком, ковры и строительный кирпич, собак и мастеров каменной кладки, кто берет валютой, кто рублями, кто зарубежными путевками, а кто японской радиотехникой. Мелькали на слуху фамилии, кто-то материл следователя, кто-то клялся собственными руками задушить прокурора. Но большинство покорно и обессиленно сидели во дворе длинного дома, похоже, ни на что уже не надеясь, а просто исполняя некий последний долг, чтобы потом, через годы унижений и проклятий, не корить себя за то, что не попытался использовать последний шанс. Молча, с неподвижным лицом, рыдала не первый день женщина, которая, как объяснили Пафнутьеву, хотела узнать лишь одно — расстреляли ее сына или еще нет, а расстрелять его должны были за то, что убил двух бандитов, решивших убить его. Не рассчитал парень своего гнева, не учел собственной жажды жизни и тем самым ножом, которым хотели зарезать его, лишил жизни двух подонков. И все инстанции, включая центральные газеты, Генерального прокурора и Президента страны подтвердили — заслуживает расстрела. А вывод из всего услышанного Пафнутьев сделал только один — никто не читал се жалоб. И судьи, вынося приговор, прекрасно знали — никто после них в дело не заглянет.

Не обращая внимания на возмущенные крики за спиной, отрывая от себя руки, пытающиеся остановить его, Пафнутьев продрался сквозь толпу по ступенькам крыльца, вошел в коридор, отодвинув дверью сразу несколько жалобщиков, и оказался в бестолковом угластом помещении. Вел прием тощий человечишко с пустым рукавом, замусоленными орденскими планками и со странно длинными зубами, которые к тому же были редковатыми и росли как-то вразнобой, словно по нынешним порядкам им была предоставлена слишком уж большая свобода. Человек беззлобно, но яростно кричал на всех, сыпал номерами статей и фамилиями прокуроров, дышал легким водочным перегаром и, как понял Пафнутьев, был посажен здесь, чтобы принимать на себя удары гнева и надежд, отвлекая ходоков от других кабинетов, чтоб не мешали работать — ведь кому-то надо и журнал выпускать. Накричавшись, человек с красными несчастными глазами алкоголика, горестно подперев единственной своей рукой щеку, выслушивал очередную старуху, мог всплакнуть вместе с ней, потом без переходов и без предупреждения начинал орать на нее, отчитывая за упущенные сроки, просроченное время, за то, что не обратилась она к нему в прошлом году, в позапрошлом... Старуха благодарно кивала, однорукий давал ей в утешение какую-то бумажку и она уходила с таким видом, будто уж теперь-то наверняка начнется у нее новая жизнь, куда счастливее прежней.

Дождавшись, когда из кабинета выйдет просительница, Пафнутьев решительно шагнул к двери. В него тут же вцепились несколько высохших ладошек, пытаясь остановить, уберечь от греха — старушки решили, что он пытается прорваться без очереди. Но он шел, и постепенно опадали, разжимались на его рукавах слабые старушечьи пальцы.

— Я здесь работаю, — объяснил Пафнутьев. — Я на минутку...

— Товарищ, — строго сказал алкоголик, — вы здесь не работаете. Не вводите людей в заблуждение. Их и так всю жизнь дурачат.

— Нет, работаю, — Пафнутьев показал ему следовательское удостоверение. — Мне нужно к главному редактору. Где он тут у вас сидит?

— Вы правы, товарищ, — охотно подхватил консультант, шало сверкнув глазами. — Он действительно сидит. И пока еще у нас. Но вас не примет.

— Почему?

— Потому что для приема я посажен.

— Значит так... Примет или не примет — это наше с ним дело! — Пафнутьев начинал терять самообладание. — И мы с ним как-нибудь разберемся.

— Без меня? — консультант окинул насмешливым взглядом Пафнутьева. — Что касается вашего удостоверения, то здесь у каждого пятого такое же или очень похожее. Пройдите в конец коридора, увидите дверь с деревянной ручкой. У нас все ручки железные, а на той двери — деревянная. Там и найдете заместителя главного редактора. Зовут его Тюльпин Святослав Юрьевич.

— А главный?

— Товарищ, вам нужно самолюбие ублажить или решить дело?

— Конечно, дело! — усмехнулся Пафнутьев. С этим человеком невозможно было говорить всерьез.

— Вот и идите, куда я направил. В редакции нет главного редактора. Нет, — консультант с дурашливой безутешностью отвел в сторону единственную свою руку. — Дома он сегодня. С женой. Детектив пишут.

— С какой женой? — не понял Пафнутьев.

— Естественно, со своей. С чужой женой обычно занимаются другими делами. А со своей — детективы. Понимаете, вместе они творят — главный редактор и его жена. Есть такое ученое слово — конгениальность. Слышали? Так вот, нашему главному редактору очень повезло с супругой. Как выяснилось, она у него конгениальна, — в глазах алкоголика плясали веселые искорки.

— А он... тоже...

— И он конгениален. Ей. А она ему. И получается оба они по отношению друг к другу конгениальны.

— Понятно, — произнес Пафнутьев, окончательно запутавшись. — И о чем же они пишут?

— А! — консультант махнул тощей, почти лягушачьей лапкой. — Зарезали, повесили, отравили, поймали, посадили. Вот и все. Главное не это, главное я вам уже сказал.

— А они только за столом конгениальны, или в... Алкоголик весело рассмеялся, простодушно откинув голову назад и показав Пафнутьеву все особенности своих зубов. Потом вынул свежий платочек, промокнул глазки, благодарно взглянул на Пафнутьева.

— Это мысль! — проговорил он. — Мы ее обязательно обсудим на наших редакционных летучках. У нас тут, знаете, иногда после работы собираются летучки...

— Как и везде, — кивнул Пафнутьев.

— Совершенно верно. Я работал в суде, в прокуратуре, даже в операх одно время ходил, адвокатский хлеб мне тоже знаком... Везде эти летучки примерно одинаковы. Едва начальство домой, тут и начинается настоящая жизнь. Обещаю — то, чем вы поинтересовались, обязательно выясню. Я ведь и следователем работал, так что для меня это не будет слишком сложно.

— Обязательно приеду к вам еще раз, — заверил Пафнутьев.

— Буду ждать вас с нетерпением! — проговорил консультант и вдруг закричал свирепым голосом:

— Где же вы были последние два месяца?! Упущены все сроки! Я же говорил! Вон отсюда! Чтоб и духу вашего здесь больше не было! Куда вы?! Назад. Садитесь. Пишите под мою диктовку...

Удаляясь по коридору, Пафнутьев слышал, как за его спиной продолжалась борьба за справедливость в великой безбрежной стране. Оглянувшись, он увидел, что темпераментный алкоголик слушает заплаканную женщину, а та несмело сует ему толстый пакет бумаг в целлофановом пакете. Наверняка это были приговоры, заключения, акты экспертиз, ответы из всех судов и прокуратур, куда только можно было послать крик о помощи. Но знал Пафнутьев — ничто не поможет женщине, и до конца своих дней она будет хранить эти бумажки, время от времени покупать билет и отправляться с ними в очередную столицу. Уже одно то, что она не успокоилась, не смирилась с беззаконием, будет давать ей какое-то удовлетворение в жизни и чувство достоинства. Алкоголик бесстрашно взял пакет, вынул бумаги с печатями, фирменными бланками, подписями и углубился в их изучение. Вот только за это женщина будет благодарна ему, будет слать поздравления к Новому году и благодарить за помощь в трудную минуту, хотя никакой помощи этот человек оказать ей не в силах. Но Пафнутьев искренне восхитился его мужеством и самоотверженностью — он давал людям утешение. Только утешение, но это было не так уж мало. Да они и сами это понимали, и ничего им больше не нужно было — только бы кто-то живой и участливый проникся их горем и возмутился вместе с ними, вместе с ними всплакнул бы...

— Как они могли написать такое! — услышал Пафнутьев отчаянный в своем гневе и возмущении крик однорукого консультанта. И улыбнулся понимающе. Женщине больше ничего и не нужно было. “Какие люди там работают! Какие люди!” — будет она рассказывать после возвращения из Москвы. И слух о могущественном консультанте пройдет по всей стране.

Заместитель главного редактора благосклонно кивнул, едва Пафнутьев приоткрыл дверь.

— Входите, — сказал он добродушно. — Присаживайтесь.

Тюльпин был откровенно стар, но это была добротная, ухоженная старость человека, который всю жизнь провел на высоких постах, а если что и тревожило его душу, то только по большому счету — состояние преступности в стране, статистика правонарушений, количество опротестованных приговоров.

— Моя фамилия Пафнутьев. Следователь. Веду уголовное дело по факту убийства Пахомова Николая Константиновича. Некоторое время назад он послал в вашу редакцию письмо. Предполагаю, что в этом письме есть сведения о людях, которые с ним и расправились, — с этими словами Пафнутьев положил на стол квитанцию об отправке заказного письма, ту самую квитанцию, которую похитил, преступно воспользовавшись опьянением Ларисы Пахомовой.

— Вы хотели бы получить это письмо?

— Совершенно верно. Если это возможно. Тюльпин поднял трубку, набрал какой-то номер, произнес какие-то слова. И ровно через пять минут в кабинет впорхнула девчушка в миниюбке и, обдав Пафнутьева духами, положила на стол письмо Пахомова с подколотой карточкой журнала. Красная полоса, пересекающая карточку по диагонали, придавала письму вид важного государственного документа. Тюльпин взял письмо, прочитал его, поднял глаза на Пафнутьева.

— Ну что ж, — сказал он с проникновенностью в голосе, — поздравляю. Ваша следовательская интуиция не подвела. Пахомов пишет здесь, что разослал копии в различные инстанции, в том числе и в вашу милицию... Это так?

— Это так, — кивнул Пафнутьев. — Но письмо, посланное в милицию...

— Затерялось? — подсказал Тюльпин с понимающей улыбкой. — Бывает. Но мы вас выручим, — и он легонько подтолкнул письмо через пустой стол к Пафнутьеву.

— Может быть, сделать копию? — неуверенна предложил следователь.

— А зачем? Автор, как вы утверждаете, убит, отвечать ему нет надобности. Вам же, как я понимаю, проще работать именно с оригиналом, а не с копией. А подобных писем у нас... Сорок человек в редакции отвечают авторам писем. Сорок человек. А вся редакция — пятьдесят человек. Так что — берите, не стесняйтесь. Желаю успешного расследования. Ни пуха! — Тюльпин встал, протянул широкую, чуть усохшую ладонь.

— К черту, — замявшись, произнес Пафнутьев, а про себя подумал, что он вот так просто с письмом бы не расстался. — Простите, а вы не хотите послать к нам своего корреспондента? — неожиданно спросил Пафнутьев, хотя секунду назад ничего подобного у него и в мыслях не было. — Все-таки, знаете, ваш автор, прислал письмо, его убили, в результате следствия разоблачения подтвердились...

Тюльпин несколько мгновений смотрел на Пафнутьева в полнейшем недоумении, потом перевел блекло-голубой взгляд на окно, отбросил назад упавшую на лоб благородную прядь чистой серебряной седины и, все еще пребывая в раздумьях и колебаниях, нажал кнопку звонка. Вошла секретарша. Дородная, спокойная, с замедленностью в движениях и во взгляде. На Тюльпина посмотрела с легкой укоризной — дескать, что это вы, Святослав Юрьевич, взялись беспокоить меня по пустякам?

— Фырнина ко мне, пожалуйста.

Секретарша посмотрела на Тюльпина на этот раз даже осуждающе, но промолчала и вышла все с той же невозмутимостью. Пафнутьеву показалось, что она не все поняла. Но тем не менее минуты через три в кабинет вошел Фырнин. Был он светловолос, лысоват, в сером костюме, на Тюльпина смотрел с почтением, но не слишком большим. На Пафнутьева взглянул только для того, чтобы поздороваться.

— Знакомьтесь... Это Фырнин. Виталий Алексеевич. Лучший наш очеркист.

— Очень приятно. Пафнутьев. Следователь.

— В командировку не хотите? — спросил Тюльпин.

— Хочу, — ответил Фырнин.

— Вот с этим товарищем...

— Когда? — спросил Фырнин.

— Сегодня, — ответил Пафнутьев.

— У них там человека убили, — пояснил Тюльпин с легкой зависимостью в голосе. — А тот успел перед смертью нам письмо написать. И отправить успел. Его письмо мы нашли. Но вмешаться не успели. Товарищ Прокофьев...

— Пафнутьев, — поправил следователь.

— Извините. Этот товарищ ведет расследование. Он уже добился больших успехов, вышел на банду расхитителей народного добра. В деле, оказывается, замешан начальник управления торговли, но взять его оснований пока нет. Однако, с этим письмом все упрощается и можно поспеть как раз к главным событиям... Я правильно понял?

— В общих чертах, — Пафнутьев восхитился способностью Тюльпина несколькими словами изложить суть происшедшего.

— Все ясно, — сказал Фырнин, — поезд отходит сегодня вечером, утром будем на месте, — он вопросительно посмотрел на Пафнутьева, и тот кивнул — все именно так.

— Тогда готовьтесь, Павел Николаевич сейчас к вам зайдет, вы подробно обсудите положение, познакомитесь с письмом, наметите план действий... И так далее.

— Все ясно, — повторил Фырнин и вышел, осторожно притворив дверь.

Все решалось так быстро, что Пафнутьев ощутил какую-то легковесность. Ни вопросов, ни сомнений, к которым он так привык...

— Видите ли, Святослав Юрьевич, — начал он, стараясь подорвать слова наиболее уместные и не обидные для Тюльпина. — Положение у нас в городе довольно своеобразное... Послушайте, пожалуйста... Очевидно, ваш корреспондент очень способный человек...

— Очень! Это вы верно подметили.

— Но положение таково, что способности сами по себе не столь важны... Он в любом случае разберется, со мной или без меня, за два дня или за две недели... Разберется. — Пафнутьев сложил письмо Пахомова, аккуратно поместил его во внутренний карман пиджака, а потом для верности еще и застегнул на пуговицу. — Но мне бы хотелось быть уверенным только в одном его качестве...

— Это любопытно! — воскликнул Тюльпин. — Какое же качество вас тревожит более всего?

— Мне бы хотелось быть уверенным в том, что когда ему предложат пять, десять или сто тысяч рублей, он не потеряет самообладания.

— Он его не потеряет, — сказал Тюльпин, поджав губы. — В этом можете не сомневаться.

— А возьмет?

— Не знаю... Но в любом случае напишет правду.

— У вас были возможности в этом убедиться?

— Да, — сказал Тюльпин. — Должен вам сказать, многоуважаемый Павел Николаевич, что Фырнин довольно странный человек, мы здесь не всегда его понимаем.. Наверно, как и он нас. Скажу больше... Если ваша позиция, если ваши действия не очень правомерны, скажем так... Или не слишком мужественны... Он может вас разочаровать.

— А в противном случае? Не разочарует?

— Восхитит.

— Это меня устраивает, — Пафнутьев протянул руку. — Спасибо за помощь.

— Желаю удачи. Позвольте предположить, что если уж вы приехали к нам вот так неожиданно... И не просите отметить командировочное удостоверение...

— У меня его нет.

— Я так и подумал... Сложная обстановка?

— И даже более того.

— Тогда Фырнин — тот человек, который вам нужен. Не сомневайтесь в нем. Некоторые его поступки могут показаться странными, каковыми они кажутся и нам в редакции... Не обращайте внимания.

Пафнутьев вышел от заместителя главного редактора, ощущая в кармане приятное похрустывание письма. Больше всего его радовало именно письмо. Тем более, что этот листок прошел через отделы журнала. Адрес, почтовый штемпель, красная полоска на учетной карточке, дата получения... Это уже не просто личное письмо Пахомова, это документ. Первоклассный документ для хорошего уголовного дела. “Спасибо тебе, Коля!” — искренне воскликнул про себя Пафнутьев, обращаясь к Пахомову.

Фырнин сидел в маленькой комнатушке, где с трудом помещались два письменных стола. Редакция размещалась в первом этаже жилого дома — несколько квартир соединили одним проходом. В этой комнатушке скорее всего была кухня — убрали раковину, газовую плиту, еще какие-то удобства и поставили столы.

— А, привет, — Фырнин улыбнулся Пафнутьеву, как старому знакомому. — Освободились от нашего старика?

— Да, вроде...

— Отлично. Давайте письмо.

— Как? Вам...

— Копию надо снять. Не могу же я ехать с пустыми руками. Да и начальству вашему надо что-то предъявлять..

— А это обязательно — предъявлять?

— Как договоримся, так и сделаем.

— Лучше бы уклониться.

— Заметано, — Фырнин взял письмо из дрогнувших пальцев Пафнутьева и вышел. Вернулся он минут через десять. Письмо уже было перепечатано на машинке. Копию он взял себе, оригинал вернул Пафнутьеву. И тот взял его с явным облегчением, словно и не надеялся снова получить в руки заветный конверт. — А теперь коротко, в двух словах — что у вас случилось?

Выслушав Пафнутьева, как тому показалось, совершенно безучастно, Фырнин только и произнес:

— Ни фига себе! Кто-нибудь знает, что вы здесь?

— Нет.

— Это мне нравится, — Фырнин посмотрел на Пафнутьева с интересом. — А теперь скажите... Зачем я вам нужен? Хотите очерк о следствии?

— Нет, об очерке я не думал... Мне показалось, что будет не лишним иметь... Скажем так — еще одну систему отсчета. Могут быть неожиданности, я человек служивый, со мной им проще... Отстранили от дела — и весь сказ. С вами сложнее... Если мы будем вместе, они совсем заскучают, так мне кажется. А очерк... Решать вам.

— Тоже верно, — согласился Фырнин. — Союзники у вас есть?

— Найдем, — с легкой заминкой ответил Пафнутьев.

— Ясно... Значит пока нет. Вариант “Одинокий бизон”.

— Не понял?

— Это я для себя определяю. Вы — один. Их расчет — на вашу управляемость. И в деле вы до тех пор, пока они не почувствуют опасность, верно?

— Примерно, — согласился Пафнутьев.

— Вот я и говорю — одинокий бизон. Теперь по делу... Сегодня вы отправляйтесь один. Я вылетаю завтра.

— Гостиницу сделаем, — заверил Пафнутьев.

— Ни в коем случае! Прилетаю, звоню вам, встречаемся, обмениваемся новостями, намечаем коварные планы. Встречать меня не надо. Говорить обо мне никому тоже не стоит. Встретит меня или прокурор, или кто-нибудь... Из управления торговли. И гостиницу устроят.

— Не понял? — Пафнутьев был ошарашен. — Но ведь они... они...

— Замараны? — усмехнулся Фырнин. — Ничего. Всегда полезно иметь в друзьях людей могущественных, обладающих возможностями, связями... Верно? Не переживайте. У вас есть маленькие профессиональные тайны? У меня тоже. Поэтому гостиницу заказывать не надо. Они все сделают, ваши клиенты. Глядишь, еще и оплатят, а? — Фырнин рассмеялся.

* * *

Приближаясь к прокуратуре, Пафнутьев увидел бежавшего навстречу эксперта. Худолей был чем-то взволнован, дышал часто и виновато, перед следователем остановился, не в силах перенести дух, прижав к груди красновато-прозрачные ладошки.

— Паша, — с трудом выговорил он. — Паша... Это самое... Я сейчас все объясню...

— Конечно, объяснишь, куда ты денешься!

— Я сейчас...

— Давай-давай, я подожду, — Пафнутьев не столько рассматривал Худолея, сколько принюхивался. Но никаких подозрительных запахов не уловил.

— Паша, ты должен знать, что вчера... Тебя не было, правильно? Я искал, но не нашел... Водка, понял?

— Вот как сказал “водка”, так я сразу все и понял.

— Подожди, не злись... — взяв Пафнутьева под руку, Худолей отвел его в ближайший сквер, усадил на скамейку, сел рядом. Дыхание его восстановилось и он смог, наконец, произнести несколько связных слов.

— Паша, ты просто обязан мне поверить, у меня есть свидетели и они подтвердят... Твою бутылку я унес с собой в тот же вечер. Угостил ребят... Они знали, что я приду с бутылкой. Предупредил, что один хороший человек, по доброте душевной... Ты понимаешь, я имел в виду тебя... Здесь я не выпил ни капли, даже не открыл бутылку... Уходя, сунул в портфель и унес с собой.

— А потом в портфеле ее не оказалось? — предположил Пафнутьев.

— Нет! — досадливо отверг Худолей оскорбительную догадку. — Все в порядке, она оказалась там, куда я ее положил.

— Вы ее выпили?

— Во единый дух! Прекрасная водка! Просто на удивление... Ты веришь, что я унес бутылку с собой? Веришь?

— Если еще произнесешь слово “бутылка”, я набью тебе морду. Понял? Нет сил слушать.

— Хорошо, пусть так. Тогда сразу... Пленка пропала.

— Какая пленка? — охнул, как от удара, Пафнутьев.

— На которую я снял место происшествия. Нет пленки. Прихожу утром пораньше, думаю, к твоему приходу отшлепаю пару десятков снимков, а это... Ее нет. Она висела возле увеличителя. У меня всегда так... Пленка, которая в работе, висит на виду, чтоб я не забывал о ней... А ее нет.

— Снимки?

— И снимков нет. Ни одного.

— А дверь? Опечатана?

— Знаешь, когда я открыл ее, то не заметил повреждений. Явных повреждений не было, это точно. А если бумажку заменили, или надорванную подклеили... Это возможно, но и этого не заметил.

— Так... — произнес Пафнутьев осевшим голосом. — Так... Жить стало лучше, жить стало веселее, шея стала тоньше, но зато длиннее.

— Паша, я ушел трезвым... Если бы дверь осталась открытой, вахтер поднял бы шум, он перед сменой осматривает все двери... Я был в порядке.

— Остановись, Виталий... помолчи. Очень много слов... Я так не могу... Ты пришел на работу за полчаса до начала, так?

— Понимаешь, когда ты мне сказал, что...

— Заткнись. Я задаю вопрос, ты отвечаешь. И все. Ты пришел за полчаса?

— Да. Даже минут за сорок.

— И ни пленки, ни снимков не было?

— Скажу больше — рядом в корзине валялись пробные отпечатки. Понимаешь? Там недодержка, там передержка, всегда первые снимки оказываются бракованными . Я их выбрасываю в корзину. Они плохие...

— Их тоже нет?

— Ни единого. На полу валялись несколько незакрепленных, изображение на них просто почернело... И тех нет. Паша, сними грех с души, скажи... Два отпечатка, которые ты отобрал — рубчатая подошва и треугольничек на протекторе... Они целы?

Пафнутьев с удивлением смотрел на Худолея, задумался на секунду и несколько суетливыми движениями раскрыл папку, вынул черный конверт, заглянул внутрь... И облегченно перевел дух.

— Слава Богу! — Худолей воздел глаза к небу. — Хоть что-то осталось!

— А теперь слушай меня внимательно, — Пафнутьев положил руку на тощую коленку эксперта, усмиряя его восторги. — Ты кому-нибудь говорил о пропаже?

— Ты что?! Думаешь, я дурак? Да? Ты в самом деле думаешь, что я спившийся идиот? Так и скажи! Скажи! Ну?!

— Виталий, дорогой... Заткнись. Помолчи. Отвечай на вопрос. И больше ни слова. Ты говорил хоть одной живой душе о пропаже в лаборатории?

— Нет, Паша, клянусь.

— И не скажешь. Понял?

— Но тебе-то я уже сказал...

— Значит, знаем об этом только мы двое. Не считая похитителя. Ты ведешь себя так, будто ничего не произошло. Ничего у тебя не пропало и никогда не пропадало. Если хочешь жить.

— Ты пугаешь или предупреждаешь?

— Предупреждаю. Но не преувеличиваю. Если доложить о пропаже, Анцыферов выставит тебя в течение часа. По статье.

— Паша... Как перед Богом!

— Я предупредил. К тебе будут разные вопросы... Ты должен стоять, как скала. У тебя все в порядке, ты прекрасный работник, а лаборатория — образец для подражания. И ты тоже — образец для подражания. А теперь — катись. Нам лучше встречаться в рабочей обстановке, а не в тени скверов и парков.

— Паша! — Худолей прижал ладошки к груди, склонил голову к одному плечу и прикрыл глаза, выражая покорность, благодарность и твердость. И тут же повернувшись, странной подпрыгивающей походкой, в которой все шаги, казалось, были разной длины, удалился в сторону прокуратуры.

Проводив взглядом эксперта, Пафнутьев посидел еще несколько минут, привыкая к неожиданной новости. “Вот тебе, Павел Николаевич, и ответный удар... Чтоб не думал ты, будто очень умный...” Он поднялся и медленно побрел к подъезду, украшенному красными и черными стеклянными вывесками. И по мере приближения к прокуратуре, лицо его становилось привычно благодушным, даже немного сонным. Не желающие быть причесанными вихры торчали над одним ухом более вызывающе, нежели над другим, а тесноватый костюм выдавал человека не очень удачливого, если не сказать незадачливого.

В кабинете еще никого не было, он пришел раньше положенного — прямо с поезда. Усевшись за стол, Пафнутьев обвел взглядом помещение, унылые стены, вещдоки, загромождавшие подоконники и шкафы. Взгляд его остановился на листочке папиросной бумаги, испещренной фиолетовыми строчками под копирку — ежедневная сводка о происшествиях уже лежала на столе. Пафнутьев механически придвинул ее поближе, продолжая думать о своем — мелькали перед ним очеркист Фырнин, эксперт Худолей, ограбленная его фотолаборатория, похищенная пленка. Потом он еще раз продумал причину вчерашнего отсутствия... “Скажу, что выезжал в район, где, якобы, пропал мотоцикл — не на нем ли совершено преступление.. Как-нибудь припудрю мозги нарядному Анцышке”, — и тут взгляд его зацепился за знакомую фамилию в сводке, что-то в нем напряглось, и Пафнутьев уже со вниманием вчитался в строчки... “В третьем часу ночи в состоянии алкогольного опьянения выпал из окна девятого этажа Жехов Олег Михайлович, работавший на заводе “Коммунар” в качестве спортивного организатора. Смерть наступила немедленно”.

Пафнутьев ощутил, как на него словно бы дохнуло холодком. Лицо его уже нельзя было назвать сонным. Он все-таки надеялся, что в печальных событиях последних дней большая доля случайностей и недоразумений. Теперь же понял, с кем имеет дело, понял насколько небезопасно его собственное положение.

— Прикинем, — Пафнутьев тяжело навис над столом, уставившись в шелестящий под его дыханием листок папиросной бумаги. — Пленка пропала. И снимки исчезли. Это ты, Павел Николаевич, усвоил. Погиб Жехов... Это уже крутовато. Отказаться от дела? В конце концов, твоя специальность куда проще... А с убийствами пусть возится кто-нибудь другой... Но ты уже завяз...

А Жехова убрали... Объяснение может быть только одно — он назвал Колова. И письмо пропало со стола Колова... Да, Жехов назвал Колова. И это отражено в протоколе. А где протокол? У следователя Пафнутьева, то есть, у тебя, дорогой Павел Николаевич. Что из этого следует? Из этого следует, что надо открыть сейф, вынуть пистолет и повесить его себе на одно место...

Придя к этому выводу, Пафнутьев, не торопясь, запер входную дверь, все с той же основательностью, но не теряя ни минуты, подошел к облезлому сейфу, открыл его, вынул пистолет в исцарапанной запыленной кобуре, дунул, встряхнул ремень и принялся влезать в эту упряжь, покряхтывая и раздражаясь — носить пистолет под мышкой в такой зной было сущим наказанием. Затянув пряжки, Пафнутьев надел пиджак, подвигал плечами, стараясь придать пистолету то единственное положение, которое позволяло бы его терпеть. Потом одернул рубаху, запихнув складки за брюки, и почувствовал себя готовым к будущим схваткам.

* * *

Скорбно, но с интересом Пафнутьев рассматривал тело человека, с которым так свирепо дрался совсем недавно — прошло с тех пор всего две ночи. Жехов умер, видимо, мгновенно, падение с высоты девятого этажа на асфальт оканчиваете! счастливо только в газетных заметках, посвященных всевозможным курьезам.

— А он вроде и без больших повреждений, — обернулся Пафнутьев к медэксперту.

— У него очень большие повреждения... Нам не сразу удалось придать ему столь приличную позу... Переломы, разрывы, потеря крови... Шансов не было.

— Надо же, как неудачно... — Пафнутьев постепенно подбирался к главным вопросам.

— Он был пьян, — сказал медэксперт, неотрывно глядя в серое лицо Жехова. — Просто очень пьян, — оторвав взгляд от трупа, медэксперт, не меняя выражения, так же пристально и отстранение посмотрел на Пафнутьева, — тому даже стало как-то по себе от этого взгляда больших прозрачно-голубых глаз на изможденном кривоватом лице. Сквозь толстые стекла очков глаза его казались неестественно громадными.

— Это интересно, — проговорил Пафнутьев, с трудом стряхнув с себя оцепенение... “Поддает этот эксперт, что ли... Конечно, поддает, тут не удержишься”. — А очень — это как?

— В нем было не меньше бутылки водки. С таким количеством алкоголя человек передвигаться не может. Я имею в виду — самостоятельно передвигаться. В организме срабатывает защитный блок. Что-то в нем, в человеке, стоит на страже... И выключает двигательную систему.

— Если двигательная система выключена, — медленно проговорил Пафнутьев, — то как ему удалось вывалиться из окна?

— Сие есть загадка, — мрачно ответил медэксперт. — В человеческом теле много загадок. Медицина, например, до сих пор не может ответить на вопрос — почему бьется сердце.

— Не может быть! — удивился Пафнутьев.

— Да, это так — безутешно кивнул медэксперт, не отрывая взгляда от трупа. — Сердце десятилетиями гонит кровь, перекачавает ее за жизнь тысячи тонн, но что заставляет его работать... Сие есть тайна.

— Если я правильно понял, — не в силах больше стоять рядом с мертвецом, Пафнутьев отошел к окну, — человек, выпивший такое количество водки, впадает в бессознательное состояние?

— Да, так можно сказать, — с загадкой в голосе проговорил медэксперт и взглянул на Пафнутьева сквозь свои необыкновенно толстые очки. — Хотя известны случаи, когда люди и в таком состоянии совершали весьма осмысленные действия...

— Например?

— Например, сажали самолеты, — эксперт решил, видимо, что не стоит говорить более подробно, вряд ли поймет все сказанное этот полноватый человек с неподвижным лицом.

— Надо же, — без интереса произнес Пафнутьев, — так не бывает, — добавил он, чтобы не огорчить собеседника равнодушием. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы в заключении подробно отразили именно этот момент.

— Какой, простите?

— О котором только что рассказали. О том, что в желудке этого человека обнаружено количество водки, позволяющее предполагать его бессознательное состояние во время происшествия. Ведь это так?

— Я в этом уверен. Учитывая его небольшую комплекцию и полное отсутствие закуски...

— Постойте-постойте! — остановил Пафнутьев. — Подробнее о закуске, пожалуйста.

— Подробнее не получится. В желудке ее попросту нет.

— То есть вы утверждаете, что он выпил бутылку водки не закусывая? Я правильно понял?

— Да, вы понятливый человек, — лицо медэксперта искривилось, и Пафнутьев не сразу сообразил, что это была улыбка. — Меня настораживает данное происшествие... Погибший не был пьяницей. Его внутренние органы в очень хорошем состоянии. Он вел жизнь весьма здоровую. И вдруг это страшное количество водки в пустом желудке... Сие есть загадка. Меня она наводит на размышления, — он посмотрел на Пафнутьева, словно надеясь найти понимание.

— Меня тоже, — кивнул следователь. — Скажите... Нет ли у него в полости рта, на губах, на деснах... или еще где-нибудь... Нет ли там небольших повреждений, ссадин, царапин... Я имею в виду...

— Есть. — Не дал ему договорить эксперт. И внимательно посмотрел на Пафнутьева — оценил ли он смысл его ответа.

— И это будет отражено в заключении?

— Уже.

— Ив заключении можно высказать предположение — откуда могли появиться эти ссадины?

— Уже, — повторил эксперт и, взяв со стола несколько листков, протянул Пафнутьеву.

Тонкая бумага чутко передавала дрожание рук. “То ли волнуется, — подумал Пафнутьев, — то ли в самом деле поддает...” На последней страничке стояла жирная фиолетовая печать, заковыристая подпись, дата, указано место и время. Пробежав глазами по строчкам и убедившись, что все необходимое в тексте отображено, Пафнутьев сложил листки и спрятал их в карман, неосторожно обнажив рукоятку пистолета.

— И до этого дошло? — усмехнулся эксперт невероятной своей улыбкой.

— Значит, вы утверждаете, что его внутренние органы были совершенно здоровы? — спросил Пафнутьев, не пожелав услышать последнего вопроса.

— Впечатление такое, что он никогда не пил. Его внутренности можно показывать студентам. Как пример для подражания. И об этом я написал в заключении, — предупредил эксперт следующий вопрос следователя. — Если уж мы с вами заговорили открытым текстом, то могу предположить... Это был здоровый человек Примерно тридцати пяти лет, в которого насильно влили поллитра водки, дождались, пока он опьянеет настолько, что потеряет ощущение реальности, и... — эксперт замялся.

— И выбросили с девятого этажа, — подсказал Пафнутьев.

— Где-то так... Выбросили, сбросили, столкнули...

— Это точно? То что они дождались опьянения?

— Понюхайте его мозг, — эксперт отбросил простыню, заставив Пафнутьева содрогнуться. — Понюхайте, — настаивал он. — От него просто разит алкоголем.

— Верю на слово, — Пафнутьев пожал красную от постоянного мытья руку эксперта. — Кто-нибудь уже интересовался результатами вскрытия? До меня?

— Было.

— Кто?

Эксперт натянул простыню на вскрытый череп, разгладил складки, посмотрел на свою работу, склонив голову, почти стыдливо взглянул на Пафнутьева.

— Зачем это вам?

— А затем, что в эту дурацкую жару я вынужден таскать с собой больше килограмма железа, — он показал на выпиравшую из-под пиджака рукоять пистолета. — Если я правильно понимаю, интересовался человек, который делает это впервые?

— Да, впервые. Раньше ваше руководство подобные вещи не интересовали, — эксперт поднял голову и посмотрел Пафнутьеву в лицо. Его глаза за стеклами очков были расплывчаты и мутны. — Я надеюсь, что вы...

— Договорились, — ответил Пафнутьев. — Спасибо. Большое спасибо, — и он поспешил выйти на свежий воздух, на солнце и зной, к живым людям, которые хотя и ведут себя не очень хорошо, пакостят, ругаются, пьют водку, но все-таки остаются живыми. Посещения морга всегда действовали на Пафнутьева угнетающе.

* * *

Начальник отделения милиции Шаланда сидел в глубокой задумчивости и медленно водил пальцем по столу, выписывая на пыльной поверхности фигуры, сложные и непознаваемые, словно бы отражающие непредсказуемость его мыслей и поступков. На Шаланде был, как обычно, китель, полы которого с трудом сходились на животе, создавая глубокие поперечные складки. Китель тоже казался пыльным, нуждающимся не просто в чистке, а в пропарке и длительном разглаживании.

Только так можно было убить ощущение, что Шаланда в нем и спал, не расстегивая пуговиц на животе.

— Привет, Шаланда, — сказал Пафнутьев, входя и плотно закрывая за собой дверь. — Рад тебя видеть. Вот и опять повстречались.

— А, здравствуй, — ответил тот без выражения. — С чем пожаловал?

— С трупом.

— Знаю, — кивнул Шаланда, — завершая создание очередного узора на пыльном слое стола. — Нехорошо вышло. Не повезло парню.

— С милицией ему не повезло. С тобой. Шаланда.

— Ну, это как сказать...

— Скажи, я просил не выпускать Жехова? Просил не давать ему связи? Ты обещал. Почему же сделал наоборот? Почему ты послушался его, а не меня? Скажи мне, добрый человек, чем этот уголовник лучше меня? Чем он тебя взял? Или вы в одной связке?

Шаланда помолчал, склонив голову к плечу, так что обильная щека легла на погон.

— Паша, ты ведь знаешь ответы на все эти вопросы. Зачем задаешь? Хочешь меня обидеть?

— Я хочу убедиться, что знаю правильные ответы.

— Поэтому ходишь с пистолетом?

— Случай с Жеховым меня убедил, что так будет лучше.

— Тебе поручили расследовать этот несчастный случай? — понимающе спросил Шаланда. — И стало страшно жить?

— Слушай, Шаланда... Страшно жить или не очень... Это не мешает мне делать свое дело. Но я знаю некоторых людей, которые не боятся ничего на свете, такие они смелые да отважные... Да только что-то мешает им свою отвагу в дело пустить, а. Шаланда? Чего ты испугался? После чего полные штаны наделал? Ведь они у тебя до сих пор полные, до сих пор от тебя дерьмовый дух идет... Ну?

Шаланда распрямился, придвинулся ближе к столу, сложив на нем руки, сразу став официальным и неприступным. Но Пафнутьев заметил, как капитан метнул настороженный взгляд к двери — достаточно ли плотно прикрыта — Не надо, Паша... Остановись. Не будем друг перед другом выворачивать наши штаны наизнанку... У каждого там хватает добра... Ты слышал, как он назвал одну интересную фамилию? И я слышал. Ты настоял на том, чтобы эти слова занести в протокол... Я не возражал. Пошел тебе навстречу. Хотя... нам не следовало этого делать. Тебе это пригодилось? Очень рад. Но не мешай и мне поступать так, как я считаю нужным.

— Зачем ты связал его с Кодовым?

— Он попросил меня об этом.

— А моя просьба не столь важна?

— Не столь, Паша.

— Я только что из морга... По заключению эксперта, который вскрывал его... Не исключено, что парня напоили силком, а потом выбросили из окна.

— Чего-то похожего я ожидал, — Шаланда отвернулся к окну, и по его лицу скользнули тени от листьев. — Не все имена можно произносить вслух... В нашей с тобой компании самое лучшее, что он мог сделать, это засунуть свой язык в собственную задницу.

— Он ошибся, — печально проговорил Пафнутьев. — Он, похоже, новичок...

— Или дурачок.

— Он думал, что эта фамилия прозвучит для нас паролем, что, едва услышав про Колова, мы тут же его отпустим...

— Пароль нужно произносить только своим, — отрешенно заметил Шаланда. — Не стоит, Паша, переживать, не бери это себе в голову. Люди знают на что идут... А наша с тобой задача — уцелеть. Мы ведь меж двух огней... У тебя вон под мышкой что-то выросло за ночь, я свою машинку тоже почистил, в порядок привел. История с Жеховым не кончилась. Ни для тебя, ни для меня.

— Скажи, — Пафнутьев помедлил. — За Кодовым такое водится?

— Знаешь, Паша... Я не удивился происшедшему. Чего-то похожего можно было ждать. Он пожелал связаться с Кодовым по домашнему телефону. Я не мог ему в этом отказать. Просто не мог. Дело в том, что...

— Колов тебе бы этого не простил.

— Ну, вот видишь, — облегченно вздохнул Шаланда. — Все мы понимаем, оказывается. Он дал его домашний телефон. Это уже кое о чем говорит. И я их связал. Колов тут же, по телефону, велел выпустить парня. И сказал, что высылает за ним машину. Мне показалось даже, что Колов опасается, как бы парень не сбежал от него... Пришла машина.

— “Мерседес?"

— Нет, какой-то задрипанный “жигуленок”. Даже номера не заметил, — Шаланда на пыльном столе написал пальцем — 78-69. Убедившись, что Пафнутьев увидел цифры, он смахнул их со стола вместе с пылью. Шаланда был прав — если у Пафнутьева слева под мышкой торчала рукоятка пистолета, то справа неслышно вертелась кассета диктофона. — И я его выпустил. Он расписался в получении своих вещей и вышел. А на улице его уже поджидали ребята. Мне показалось, что он не очень обрадовался, когда их увидел. Но те заулыбались, подхватили его под руки, будто год не виделись... И уехали.

— Увезли, значит, — уточнил Пафнутьев.

— Не правильно себя ведешь, Паша, — сказал Шаланда, глядя в свои пыльные узоры. — Ты завелся. С пистолетом вот ходишь, хотя раньше никогда... Ты же знаешь, пистолет ни от чего не спасает. С ним хуже. Он дает право поступать с тобой, как угодно. Не знаю, Паша, не знаю... Это твое дело запросто может оказаться последним, — Шаланда искоса посмотрел на Пафнутьева, их глаза встретились.

— Скажи мне лучше вот что... Ты можешь написать все, что рассказал? О том, как Жехов связался с Кодовым, как за ним пришла машина, как его увезли... Можешь?

— Конечно, нет, — улыбнулся Шаланда.

— Почему?

— Жить хочется, Паша.

— Разве тебе что-нибудь угрожает?

— Пока нет... Но если напишу... Угроза появится.

— Но ведь у меня все равно есть протокол допроса... Там упомянут Колов, там стоит и твоя подпись.

— Нет у тебя никакого протокола, Паша, — уже без улыбки тихо произнес Шаланда. — Забудь о нем. Колов посоветовал мне выбросить из головы жеховскую историю и все, что с ней связано. Я подумал, что это хороший совет. И выбросил. Твой протокол просуществует до того момента, когда решишь где-нибудь его показать. Сейчас можешь немного с ним поиграться, но не заиграйся, Паша.

— У тебя тоже остались кое-какие документы... Задержание, обыск, то-се... Ты от них избавился? — спросил Пафнутьев.

— Да. Я все отдал Колову.

— Напрасно.

— Почему?

— Ты стал беззащитным. Я бы на его месте постарался избавиться от тебя. Немного подождал бы, пока все затихнет, а потом под зад коленом. Неграмотно ты поступил.

— А как поступить грамотно? — Шаланда лет грудью на стол и посмотрел на Пафнутьева снизу, словно примериваясь к прыжку:

— Дураком прикинуться. Круглым дураком.

— Как ты?

— Да. Как я, — ответил Пафнутьев, поднимаясь. Он пожал руку капитану, с силой встряхнул ее. — За разговор, за номер машины, на которой Жехова от тебя увезли, — спасибо.

— Рад стараться, — проворчал Шаланда. Выйдя на крыльцо, Пафнутьев прищурился от яркого солнечного света и легко сбежал по ступенькам, на ходу выключив диктофон в кармане пиджака.

* * *

С некоторых пор Пафнутьев неожиданно для себя ощутил некую власть над Анцыферовым. Тот продолжал неусыпно контролировать следствие, интересовался самыми незначительными подробностями, высказывал недовольство, как-то даже пригрозил отстранить от дела, но когда Пафнутьев, до того сидев потупившись, вдруг поднял глаза и сказал: “Выгоняй, что тебе мешает, Леонард”, — тот растерянно осекся. И Пафнутьев понял — роли поменялись. Хотя Пафнутьев и выполнял какие-то следственные действия, не получая, правда, видимых результатов, но проявлял явную непокорность, иногда исчезал, иногда надолго. Это беспокоило прокурора.

Понял Пафнутьев и другое — теперь над ним нависла опасность. Не начальственный гнев, не увольнение за бездарность, а нечто более серьезное. Печальная судьба заводского организатора Жехова показала, как все может кончиться. Однако, прикинув свое положение, он решил, что в любом случае у него есть неделя некоторой неуязвимости. Противник не ощутил пока опасности. Да, его кое-что может раздражать, кое-что не нравиться, но все вписывается в естественное развитие событий.

— Послушай, Павел, — с деланным раздражением произнес Анцыферов, — где оперативники? Чем заняты? У меня такое ощущение, что ты совершенно устранил их из расследования!

— Да бестолковые они какие-то, — Пафнутьев виновато развел руками. — Не могу же я всюду бывать с ними только для того, чтобы подсказывать... Что сказать, о чем спросить, как поступить...

— Но если всю работу взвалишь на себя, тоже, пользы будет немного!

— Да загрузил я их... Пусть повозятся. Один отрабатывает общество охотников — стреляли ведь из обреза. Может, обнаружатся какие-то концы. Второй исследует контору Голдобова. Уж если Пахомов был персональным водителем, а убили его не случайные собутыльники, уж если убийство было по всем показателям заказное...

— Так уж и заказное! — вспылил Анцыферов. — Никогда у нас не было заказных убийств!

— Возможно, я ошибаюсь, — миролюбиво протянул Пафнутьев, — но мне так показалось... И я предположил — свели счеты. Или устранили исходящую от него опасность, утечку информации...

— Какое-то уж больно зловещее у тебя понимание этого происшествия!

— Простоват! — Пафнутьев виновато улыбнулся. — У меня же это убийство первое... Всюду мерещатся покушения, погони, трупы... Тот же Жехов... Вечером я с ним потолковал, а утром ему уж вскрытие в морге делала.

— Не вижу никакой связи!

— Я тоже не вижу, может, в самом деле слаб по этому делу, но чудится мне, Леонард, — Пафнутьев доверительно понизил голос, — чудится мне, что и этот труп не последний.

— Ну, ты даешь! — Анцыферов побледнел. — Кто же следующий?

— Откуда мне знать... Приходят в голову мысли, я и делюсь ими. Ведь кто-то же замарал шаловливые свои ручонки об эти два трупа, кто-то приложил усилия...

— Опять ты их связываешь вместе! Ведь установлено — по пьянке вывалился мужик. К бабе полез на соседний балкон!

—  — А я что? Я ничего... Пусть так, Леонард Леонидович, пусть так. Тем лучше, как говорится.

— Почему лучше? — опять насторожился Анцыферов.

— Да потому что преступления нет. Есть несчастный случай. И не надо никаких расследований. И статистика в порядке. И все прекрасно. А напился мужик, или с балкона ему дали под зад коленом... Так ли это важно!

Стремительный Анцыферов в темно-синей тройке, голубоватой рубашке, в галстуке с изысканными красно-синими полосами, пробежал по кабинету, мимолетно отражаясь в застекленных шкафах, набитых сводами законов, и, успев оценить прекрасное свое отражение в высоких стеклах, резко остановился перед Пафнутьевым.

— Звонил Колов, — произнес он так, словно все сказанное до сих пор было пустой болтовней и вот только теперь пора приступать к главному.

— Да? — неуклюже повернулся Пафнутьев. — Как поживает? У него все в порядке? Жена? Дети?

— Он просил тебя зайти к нему, — Анцыферов попросту не услышал следователя.

— Но мне нечем его порадовать... Может быть, нашлось письмо, которое исчезло с его стола? Да, наверно, письмо, — утвердился Пафнутьев в своей догадке и поднялся, чтобы уйти.

— Он ничего не говорил о письме, — бесстрастно сказал Анцыферов, с трудом сдерживая гнев. — Он говорил о том, что ты доставил в милицию хулигана, а тот пытался спекулировать его именем.

— Этого хулигана звали Олег Михайлович Жехов, — ответил Пафнутьев, потупив глаза.

— Ты хочешь сказать, — растерялся Анцыферов. — Ты утверждаешь, что...

— Да, Леонард! Именно это я и хочу сказать. Как бы мы с тобой не относились к этому делу, но их двое. Пока двое.

— Кого их?!

— Пахомов и Жехов. И я своевременно ставлю тебя об этом в известность.

Анцыферов некоторое время молчал. Потом посмотрел на часы — в затруднительном положении он всегда смотрел на часы, будто надеялся увидеть подсказку — что сказать, как поступить, какое решение принять. Через некоторое время опять выбросил левую руку вперед и взглянул на часы, похоже, не видя ни стрелок, ни цеферблата.

— Но ты все-таки зайди к нему, — сказал устало.

— Зайду, как не зайти... Прошлый раз он очень хорошо отнесся ко мне... Принял, поговорил...

— Кончай, Павел, трепаться. Куда сейчас?

— Хочу в автоинспекцию заглянуть. Может, чего о мотоциклистах узнаю... Рокеры-шмокеры, мало ли...

— Тоже верно. Сходи... Помощь нужна? Как знаешь.. Тогда — ни пуха.

— К черту! — с веселой злостью ответил Пафнутьев и увидел входящего Фырнина. Робкого, слегка подавленного величием кабинета и собственной незначительностью. Пафнутьева он не узнал, лишь кивнул отстранение и бочком протиснулся в кабинет. — К вам посетитель, Леонард Леонидович, — Пафнутьев закрыл дверь с наружной стороны и, поковырявшись в кармане пиджака, выключил диктофон. Постоял в коридоре, прошелся взад-вперед, ожидая — не пригласит ли Анцыферов для разговора с журналистом? Нет, не пригласил. Не счел. Ну и хорошо. Ну и ладно. Переживем. Переморгаем.

* * *

Двор оказался самым обычным, какой только можно себе представить у девятиэтажного дома, выстроенного на пустыре — со всех сторон он и просматривался и продувался. Зимой здесь, конечно, мела поземка и злые сквозняки выдували тепло и из самого дома, и из прохожих, а сейчас от вытоптанной земли поднимались жаркие волны горячего воздуха. Неизменные старушки сидели у подъезда на скамейках. Пафнутьеву показалось даже, что это одни и те же старушки кочуют за ним от дома к дому, поворачивая к нему свои высохшие лица, на которых неизменно было написано одно и то же — настороженное любопытство.

— Привет, бабули! — поздоровался следователь, присаживаясь рядом. — Ну, рассказывайте, что тут у вас произошло? Что случилось?

— А что случилось? — опасливо зашелестели старушки. — Ничего не случилось.

— Ну как же! У вас что, каждую ночь люди из окон выпадают? Так привыкли, что уж и не замечаете?

— Да, беда, — проговорила одна, скорбно кивая головой. — Ох, беда...

— Хорошо знали парня-то? Ну, который выпал?

— Да знали... Он лет пять здесь жил. Как дом построили, так и вселился. От завода ему квартиру дали.

— Бобылем жил?

— Как сказать... Захаживали к нему девушки, и хорошие девушки, случалось, захаживали... А вот не женился. То ли они ему не очень подходили, то ли он им...

— Может, поддавал крепко?

— Олег, что ли? Да вы что! Ни разу не видела его поддавшим... Не-е-ет! Это наговоры. И в праздник мы его видели, и когда возвращался поздненько... Мой сын как-то попросил его помочь мебель затащить в квартиру... Помог. А от рюмки отказался. Так, из уважения пригубил, поздравил и был таков. Больно общительным его не назовешь, это правда, ну, а с другой стороны — чего с нами якшаться... У него свои друзья.

— И много друзей?

— Были, — кратко ответила старуха. — Были, — повторила она, подумав о своем.

— Заезжали за ним?

— А то как же! И заезжали, и заходили... Без этого нынче и нельзя.

— На машине? — уточнил Пафнутьев.

— И на машине, и на мотоциклах... Вот разве что на велосипедах не видела.

— А машина? — вел свою линию Пафнутьев. — Большая, иностранная, зеленого цвета, верно?

— Не помню... — пригорюнилась старушка. — Иностранная, да еще зеленая? Нет, не могу припомнить такой.

— Не было, — твердо сказала старуха, сидевшая рядом.

— Она знает, — закивали остальные. — Тихоновна — она разбирается. Ты ее слушай, Тихоновну-то.

— Ну, спасибо, подружки... Пойду с его соседкой познакомлюсь. Говорят, невиданной красоты девка, а? И что дружил он с ней душа в душу, а?

— А! — Тихоновна махнула загорелой до черноты рукой. — С ней особенно не задружишь... Да и зачем Олежке с ней путаться? Прощелыга и весь тут сказ, — Тихоновна даже рот вытерла, настолько неприятно было ей говорить о жеховской соседке.

— А там как знать, — рассудительно протянула маленькая старушка, до сих пор не проронившая ни слова. — Соседи, через стенку живут, дело молодое, организм своего требует...

— Что ты несешь?! — возмутилось сразу несколько ее подружек, а Пафнутьев, воспользовавшись общим гамом, нырнул в подъезд. За спиной его продолжалось осуждение безнравственного заявления маленькой старушки, а он уже мчался в грохочущем лифте. Убедившись, что диктофон на месте, нажал кнопку на запись и позвонил в квартиру. Его долго рассматривали в глазок, но, наконец, то ли любопытство взяло верх, то ли внешность Пафнутьева успокоила хозяйку, замок щелкнул, дверь приоткрылась. На пороге стояло существо вида весьма странного. На девушке было малиновое трико и длинный, растянутый свитер. Нечесаные волосы торчали во все стороны от миловидного личика, и прошло какое-то время, пока Пафнутьев убедился, что кавардак на голове и есть прическа.

— Ну? Что скажешь, папаша? — спросила девица. — С чем пожаловал?

— Моя ты деточка! — усмехнулся Пафнутьев. — Ты сначала в дом пригласи, водой хотя бы угости, вон жарища какая стоит, спасу нет... А потом уж вопросы задавай. Сказок не читаешь, наверно, а там все про это написано.

— Про бабу-ягу, что ли? — она прищурилась, склонив голову. — По-твоему, я на бабу-ягу похожа?

— Не вся, конечно, — миролюбиво сказал Пафнутьев, осторожно придерживая дверь, чтобы девушка не успела ее захлопнуть. — Так, местами.

— Ну, тогда входи... Только без этих... Без глупостей.

— Постараюсь, конечно... Хотя, глядя на тебя, сдержаться будет нелегко.

— Это почему же? — она вызывающе откинула голову с невероятной своей прической.

— Больно соблазн велик!

— Ну ты, папаша, даешь! — она рассмеялась на удивление простодушно. — С тобой не соскучишься! Ладно уж, заходи, хватит в темноте топтаться, — и она первой прошла в залитую солнечным светом комнату.

Пафнутьев осмотрелся. Странное жилище предстало перед его изумленным взором. Громадная кровать, сооруженная, скорее всего, из раздвинутого дивана, на кровати мохнатый ковер красного цвета, перед ним телевизор, расположенный так, чтобы можно было смотреть, не вставая с кровати, а включать и выключать — собственной пяткой. Вместо штор висели простыни, косо прихваченные к проволоке бельевыми прищепками. Простыней, видимо, не хватало в этом доме, и на окне болталась и скатерть, залитая винными пятнами...

— Да, — протянул Пафнутьев. — А ничего, уютно.

— Шторы в стирке, — смущенно пояснила девушка. — Пришлось повесить что попало. А то, знаешь, заглядывают... Внаглую. Все им интересно, как люди в кроватях ворочаются.

— А что, сон плохой?

— Это почему?

— Если всю ночь ворочаться приходится...

— Ну, ты даешь! — рассмеялась девушка. — С тобой и в самом деле не соскучишься. Молоток, папаша!

— С тобой, я вижу, тоже не заскучаешь, а?

— Стараюсь, — она смутилась.

— Это хорошо. Старательность — отличное качество для молодой девушки. Ну, ладно, порезвились и будя, — он сел в низкое продавленное кресло. — Пафнутьев моя фамилия. Следователь. Занимаюсь твоим соседом, который вот с этого балкона, говорят, свалился прошлой ночью.

— С моего? Ты что, ошалел?! Никто с моего балкона не сваливался! И нечего мне мозги пудрить.

— Тебя как зовут?

— Вика. Виктория, если хочешь. Это значит, победа. Понял? Так и заруби себе на носу — победа. А фамилия Инякина.

— Тогда слушай меня внимательно, гражданка Инякина, — Пафнутьев вместе с креслом сдвинулся в сторону — солнце, бьющее в окно, слепило его, заливало комнату безжалостным светом, обнажая запыленные углы, захватанные стеклянные дверцы стенки, полировку телевизора. — Что произошло... Парень свалился с балкона. Разбился насмерть. Я только что из морга. Его уже успели вскрыть. Смерть наступила от сильнейшего удара об асфальт. На вашем асфальте внизу еще пятна крови не успели смыть, — Пафнутьев сознательно наговорил кучу ненужных вещей, зная, что небогатый разум красотки будет подавлен жутковатыми его словами. — По данным, которыми располагает следствие, в деле оказалась замешанной и ты... Слушай и не перебивай, — сказал он, заметив, что Вика рванулась было возразить. — А потом скажешь все, что пожелаешь. Свидетели утверждают, будто Жехов лез к тебе на балкон, но сорвался.

А может, ему кто помог.

— А кто ему мог помочь?

— Конечно, 1ы.

— Та-а-к, — протянула девушка озадаченно. — Вон оно что выстраивается... Интересно. С тобой надо ухо востро — я сразу это поняла.

— И я сразу понял, что девушка ты умная, красивая, образования и разговаривать с тобой одно удовольствие.

— Не надо, папаша! — она выставила вперед узкую ладошку. — Я видела, как ты болтал с нашими старухами и знаю, что они могли сказать обо мне.

— Как же он все-таки свалился? А, Вика?

— А черт его знает!

— Но сама-то ты его знаешь? Вы знакомы?

— Слегка... Не очень.

— Подожди, что значит — не очень? Если Жехов вздумал пробраться на твой балкон, значит, бывал здесь? — Пафнутьев окинул долгим взглядом широкую кровать.

— Не надо нас дурить, — она опять выставила вперед ладонь с длинными красными ногтями на пальцах. Вика вытащила из-под подушки сигареты, зажигалку, прикурила, пустила дым к потолку и лишь после этого взглянула на Пафнутьева. По ее взгляду он понял, что Инякина не столь проста и не столь глупа, как ему показалось с первого взгляда. — Закуришь? — спросила она, протянув сигареты.

— Не курю.

— Все понятно, значит, пьешь. Но выпить у меня нечего.

— Я слушаю тебя, Виктория.

— Ничего не знаю, ничего не видела, ничего никому не скажу. И кончен бал.

Пафнутьев с трудом выбрался из низкого кресла, подошел к балкону... И ужаснулся. Он весь был завален хламом — велосипед, сани, лыжи, громадная кастрюля, самовар без ручек, размокшая коробка с бельем, ножки стола, мотки проволоки... Воспользоваться балконом, чтобы войти в квартиру... Нет, это было совершенно невозможно.

— Жаль, что разговор у нас не получается, — Пафнутьев опять опустился в кресло. — Я надеялся, что мы покалякаем полчасика без свидетелей и на том дело закончим. А раз ты так... Получишь повестку, придешь в прокуратуру...

— А если не приду?

— Пришлем еще повестку. А на третий раз доставим силком. С помощью наряда милиции. Проведем допрос со всеми формальностями. Запросим характеристики, ты же где-то работаешь или хотя бы числишься? А?

— Учусь.

— Значит, с места учебы... Ректор или учебная часть выделят своих представителей, общественных обвинителей... Или защитников... В зависимости от того, как к тебе относятся.

— Ты что, папаша? Офонарел?

— Человек погиб. Моя задача — выяснить обстоятельства. По нашим данным, он к тебе добирался по балкону.

— Что же это получается... Я влипла?

— Похоже на то, девочка.

— Я не девочка. И не надо, понял? Не надо.

— Хорошо, не буду называть тебя девочкой. Хотя тебе это слово идет. Но как же тебя называть? Гражданкой последственной?

— Если поговорим по-человечески, отстанешь?

— Отстану.

— Честно?

— Послушай, Вика... Если скажешь нечто важное и я увижу, что ты не имеешь к этой истории никакого отношения... Мы с тобой встретимся только если сама захочешь.

— И подписывать ничего не придется?

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— Я уже пообещала ничего не подписывать.

— Кому?

— Так ли уж это важно, — она легко махнула рукой, показавшейся Пафнутьеву тонкой и беззащитной.

— Записывать ничего не буду. С тобой больше не встречаемся. Дорогу к этому дому забываю до конца жизни. Мы должны поговорить. Ты же сама предложила условия. Я их принимаю. Ну? Смелее.

— Покажи удостоверение.

Пафнутьев откинул полу пиджака так, чтобы Вика рассмотрела рукоять пистолета, на многих это действовало убедительно, достал затертую книжечку. Вика взяла ее с некоторой опаской, долг? вчитывалась, всматривалась в печати, подписи, сроки действия, в портрет всмотрелась, бросив взгляд на Пафнутьева и, наконец, вернула.

— Похож, но не очень... Раньше ты выглядел моложе.

— Тебе хорошо говорить... Ты-то никогда моложе не выглядела.

— Почему? — Вика приготовилась обидеться.

— Потому что моложе выглядеть невозможно, — Хм... Спасибо, папаша... Я уж и не надеялась, что ты замечаешь такие вещи. Ладно, Павел Николаевич, где наша не пропадала. Спрашивай!

— Я уже все спросил. Теперь очередь отвечать.

— Отвечаю... Никакого отношения ни ко мне, ни к моему балкону Олег не имел. Посмотри на балкон — это же свалка районного масштаба. Я нарочно забросала его всяким хламом, чтобы ни у кого не возник соблазн спуститься сюда с крыши. Дом девятиэтажный, мой этаж девятый. Понимаешь, повадились воры с крыши прямо на балконы. И уходят по веревочной лестнице обратно. И будь здоров. Жехов не лез на мой балкон. Подумай — зачем? Если бы у нас с ним что-то корячилось, что мешало ему постучать в дверь? Что мешало мне впустить его? Причем вообще здесь балкон?

— Действительно, — пробормотал Пафнутьев.

— Но шуму за стеной было много.

— Музыка?

— Какая к черту музыка! Крики! Но была и музыка, тут ты, папаша, правильно подметил. Сначала, вроде, ругались, сосед орал так, что у меня мурашки по спине побежали; Потом затих.

Свет я не включала, сидела в темноте, дверь и окна заперла. Но слышимость у нас неплохая. Слышу, открывают дверь на балкон, выходят, переговариваются. Хотела и сама выглянуть, но сообразила, что это мне ни к чему.

— Что они с ним сделали?

— Не понятно? Разжевать? — с неожиданной злостью спросила Вика. — Сбросили вниз. А что было дальше, ты знаешь лучше меня, дальше уже ты должен рассказывать. Хотя подожди... Минут через пять начали ко мне в дверь звонить. Но я не открыла. Притворилась, будто меня и дома нет. Но дрожала, как... Как в постели.

— Представляю, — кивнул Пафнутьев.

— Да? — удивилась Вика. — Ну ладно, это потом... Взяла секач на кухне и думаю: так — если вломятся, буду рубить, не глядя, по чему попаду... Но до этого не дошло.

— Так и не открыла?

— Нет. Ушли.

— Значит, здесь они не были?

— Сюда не приходили.

Что-то странное прозвучало в словах Вики, да и в выражении ее лица осталась какая-то неопределенность.

— Ну, давай, заканчивай, — сказал Пафнутьев, посмотрев на часы — пленки в диктофоне оставалось минут на пять. — Чем все кончилось?

— Сегодня утром, когда вышла из дому... Во дворе увидела машину. Уже почти прошла мимо, как дверца распахнулась и меня просто втащили внутрь. И поговорили. Рассказали мне то же самое, что и ты... Сосед, дескать, крепко напился, воспылал чувствами и решил пробраться в мое гнездышко через балкон... Но не рассчитал сил и свалился. Был пьян потому что... И предупредили, что со мной случится то же самое, если в этом засомневаюсь. А я и не сомневаюсь, — сказала Вика с вызовом. — И кому угодно скажу, что нет у меня на этот счет никаких сомнений. Так что их скромное пожелание я выполнила.

— Машина была новая?

— Машина? Нет. Подержанная и хорошо подержанная. А вот номер у нее был новый. Он прямо светился на солнце. В глаза мне зайчики от этого номера ударили, поэтому и обратила внимание.

— Цифры запомнила?

— Нет... Но в номере была девятка, это я помню. А когда меня внутрь втащили... Тут уж не до номеров. Выжить бы...

— А ребят сможешь узнать?

— Мы же договорились, папаша!

— Нет-нет, никаких встреч с ними не будет, никаких опознаний устраивать не собираюсь. Спрашиваю так... Для общего развития. Узнаешь?

— Может быть... Не уверена. Аккуратненький такой, коротко подстриженный мальчик сидел за рулем. Мотор работал. Втащили меня на заднее сиденье. Ну, думаю, попалась птичка, сейчас начнется любовь да ласка. Но у них ко мне был только разговор.

— Сколько их было, кроме водителя?

— Двое. Один полненький такой парнишка, невысокий... Да, упитанный мальчик. Второй длинный, тощий, старше. И длинные волосы. Они у него под береткой были, но когда я начала дергаться, я же решила спасать свою девичью честь... Так вот, беретка у него свалилась и волосы оказались на плечах.

— Красивые волосы?

— Красивые? — задумалась Вика. — Нет. Немытые и нечесаные. Это я запомнила. Каштановые. Не черные и не светлые. Я, конечно, все, что им хотелось, пообещала. Они вытолкнули меня и уехали. Толстяк, правда, еще успел полапать немножко.

— Это как? — не понял Пафнутьев.

— Похватал за всякие места, которые ему показались на мне наиболее удачными. У меня же есть несколько таких мест, верно?

— Скромничаешь, — усмехнулся Пафнутьев. — Ты вся из этих мест состоишь.

— Ну, папаша! — с восхищением протянула Вика. — Я от тебя такого не ожидала... Глазастый!

— Эти ребята не звонили?

— А что, позвонят?

— Могут. Но ты будь спокойна. Ни на одной бумаге разговор наш не изложен, никто кроме нас с тобой не знает, что я здесь был. Но тебе бы уехать на месячишко... Куда угодно. Есть такое место?

— Найдется. Скучать не будешь?

— Буду. Ты же незабываема, Вика. И прекрасно это знаешь. Слушай, уезжай, прошу тебя. Не тяни. Лучше сегодня. У тебя же каникулы? Вот и отлично. Ребята они отчаянные, жизнь у них начинается нервная... — Пафнутьев услышал, как в кармане раздался слабый щелчок диктофона — пленка кончилась. — Хватай такси — ” на вокзал. Лучше без вещей. Сумка и все, чтобы никому в голову не пришло, что уезжаешь. И на билет время не трать, в кассе не толкайся, не светись. Сразу в вагон, договаривайся с проводником и мотай. Вот мой телефон, — подвернувшейся ручкой на клочке газеты он написал несколько цифр. — Прибудешь на место, заскучаешь — дай знать. Телефон домашний. На службу не звони. Все поняла?

— Да, я сообразительная, хотя с виду этого и не скажешь.

Пафнутьев поднялся, еще раз осмотрел комнату, будто проверяя, не забыл ли чего. В прихожей оглянулся.

— Хорошая ты девушка, Вика... Мужа бы тебе раздобыть...

— Бери меня, я вся твоя!

— Я подумаю, конечно... Но ты ведь сообразительная и сама понимаешь... У меня несколько другие вкусы, — Пафнутьев посмотрел на ее малиновое трико, прическу.

— А я изменюсь! Не веришь?

— Почему... Ты можешь. Тогда и поговорим. Через месяц. Пока, Вика, — он легонько тронул ее за локоть.

— Пока, папаша! Простите... Павел Николаевич!

— Ого! Меняешься прямо на ходу! До скорой встречи. Вика!

Пафнутьев вышел, закрыл за собой дверь и, лишь услышав щелчок замка, направился к лифту.

* * *

Большой самолет тяжело накренился на одно крыло, и опасливо охнувшие пассажиры увидели прямо перед собой в боковых окошечках землю, кромку леса, прямую дорогу с бегущими машинами, а пассажиры с другой стороны с неменьшим страхом смотрели в небо, пустое и безжизненное. ИЛ уверенно и грузно шел на посадку. Свободная, прожженная солнцем бетонка расстилалась перед ним до самого горизонта.

Загорелый пассажир в белой рубашке с подкатанными рукавами приник к окошку, рассматривая пригородные строения. Лицо его было нестарым, довольно добродушным, но, казалось, на нем многовато кожи, как на морде у крупной породистой собаки. Да, Голдобов возвращался из отпуска. Два часа назад он покинул сочинское побережье, с сожалением последний раз взглянул из самолета на сероватую от зноя полоску пляжа, усыпанную точечками тел. Он чувствовал себя готовым к поступкам и решениям.

Самолет выровнялся, за бортом мелькнула выжженная и порыжевшая трава, запыленные аэродромные фонари, колеса коснулись бетонки, самолет тряхнуло и по салону, напоминающему зрительный зал, средних размеров, пробежал вздох облегчения. Голдобов улыбнулся, показав крупные, чуть редковатые зубы.

Пассажиры засуетились, не в силах совладать с собой, начали расхватывать вещи, стремясь побыстрее покинуть помещение, где два часа томились, маялись и надеялись выжить. Выжили. Голдобов закрыл глаза и откинулся в кресле. Пусть торопятся, ругаются, оттаптывают друг другу ноги. Все равно дома он будет первым. Его ждут, его встречают, у него все в порядке.

Голдобов разрешил себе подняться из кресла, когда в самолете почти никого не осталось. Набросив пиджак на руку, в другую взяв небольшой кожаный чемоданчик с наборным замочком, свободно прошел по мягкой ковровой дорожке, спустился по ступенькам на первый этаж — он умел ценить эти мимолетные удовольствия. У самого выхода, ослепленный солнечным светом, он, тем не менее, увидел стюардессу, которая всю дорогу баловала его холодной минеральной водой, поцеловал ей руку, шало глянул в глаза.

— До скорой встречи, Наташенька. Еще полетаем?

— С вами? Хоть на край света! — весело ответила девушка, беззаботностью скрывая серьезность ответа.

— Договорились, — кивнул Голдобов и сбежал по трапу. Не ожидая душного автобуса, он зашагал через летное поле к зданию аэропорта, прекрасно сознавая, что нарушает порядок. В этом не было желания выделиться, нет. Он просто хотел избежать автобусной толчеи, а кроме того, великодушно давал встречающим возможность увидеть его заранее и не метаться в потной нервной толпе.

И действительно, едва он приблизился к зданию аэропорта, из стеклянных дверей, отодвинув в сторону человека в форме, навстречу выбежал плотный молодой человек в светлом костюме. На ходу пожав Голдобову руку, он взял у него чемоданчик и, легонько направляя под локоть, повел в сторону от главного входа — там можно было выйти на площадь, минуя общий поток пассажиров. Еле заметная зависимость промелькнула в поведении молодого человека, наблюдательный человек мог бы понять, что встретились не просто друзья, встретились хозяин и работник. И Пафнутьев, зажатый в плотной толпе, это понял. Выбравшись на залитую солнцем площадь, он убедился, что Заварзин встречал Голдобова не один, был еще парень — длинный, сутулый, с волосами до плеч. Этот держался в стороне. Не останавливаясь, Заварзин сунул ему в руку какую-то картонку. “Квитанция на багаж”, — догадался Пафнутьев. Длинноволосый тут же метнулся в здание.

Тем временем Голдобов со своим спутником, не торопясь, но и не задерживаясь, пренебрегая таксистами и нагловатыми частниками, прошли к стоянке автомобилей. И здесь Пафнутьев впервые увидел машину, о которой уже был наслышан. Зеленый “мерседес”, играющий искорками перламутра, стоял в длинном ряду машин, выделяясь добротностью и нездешней изысканностью. Он был тщательно вымыт и, несмотря на жару, казалось, хранил в себе свежесть и прохладу.

Забежав вперед, Заварзин распахнул перед Голдобовым дверь, подождал, пока тот усядется, вручил ему чемоданчик со сверкающими уголками и осторожно захлопнул дверь. И только после этого, полубегом обойдя машину, сел за руль. Пафнутьев проводил ее задумчивым взглядом, вынул блокнотик и записал номер.

— На дачу, — сказал Голдобов, сложив руки на чемоданчике.

— Понял, — кивнул Заварзин. — Как отдохнулось, Илья Матвеевич?

— Да ладно... Что тут у вас?

— Представляете, какой ужас... Николая убили, — Заварзин ловко обошел несколько машин и, вырвавшись на простор широкого шоссе, снова перестроился в правый ряд.

— Надо же, — обронил Голдобов. — Жаль... Хороший был парень. Мы с ним... немало поездили. И водитель хороший. Я ему доверял. И помогать приходилось, — Голдобов замолчал, сочтя, видимо, что достаточно сказал о покойнике и можно переходить к делу. — Как это произошло?

— Утром, до начала рабочего дня, двое на мотоцикле..

— В шлемах?

— Конечно! А как же иначе! И это... На ходу из обреза. Сразу из двух стволов. Картечью.

— Попали, значит? — Голдобов неотрывно смотрел на дорогу и со стороны могло показаться, что разговор совершенно его не интересует, что слова он роняет только чтобы не заснуть.

— Оба заряда в грудь, Илья Матвеевич... Он скончался на месте, до скорой, до милиции... Ларису возили на опознание, она там потеряла сознание, когда увидела...

— Выходит, опознала, — кивнул Голдобов.

— Да, лицо оказалось нетронутым, чистое лицо было у Николая.

— Да-да, — кивнул Голдобов. — Ты говорил с ней?

— Не получилось.

— Что так?

— Пьет. Все время пьяная, Илья Матвеевич. Как ни позвоню — еле языком ворочает. Меня даже не узнает. А словечки у нее еще те... Приложит — не разогнешься.

— Знаю я, какими словечками она иногда пользуется. Пусть. Попьет, попьет, душа устанет, опустеет. И отойдет. А что следствие? Началось?

— Да, поручили какому-то охламону... Он до этого занимался незаконными заселениями квартир, самозастройками, семейными скандалами... Я видел его. Мурло. Но вышла небольшая накладка. Этот Жехов...

— Знаю, — оборвал его Голдобов, и Заварзин понял, что продолжать об этом не следует, что не только он докладывает Голдобову о происходящих событиях. — И еще... Не забывай про Ларису. Понял? Все, что нужно, у нее должно быть в неограниченном количестве. Она больше лимонную любит. Охлажденную.

— Сделаю.

— Опять же следователь с ней захочет поговорить... Пусть бы они встретились попозже... А то она сейчас малость не в себе, может что-то лишнее брякнуть. С ней это бывает. Ты приглядывай за ней... Поплотнее.

Машина свернула в сторону от города и понеслась по асфальтовой дороге, хотя и узкой, но свободной. По обочине стояли сосны, с каждым километром они становились гуще, массивнее и наконец машина свернула на незаметную дорожку, над которой висел знал “въезд запрещен”. Через несколько минут “мерседес” остановился у железных ворот, выкрашенных зеленой краской. Заварзин открыл ворота, въехал во двор.

Здесь зной не ощущался, в тени сосен стояла летняя прохлада. Пройдя по дорожке, усыпанной сухими сосновыми иглами, Голдобов придирчиво осмотрел дачу — двухэтажное сооружение из новых бревен. Высокое крыльцо выдавало наличие подвала, направо шла застекленная терраса. Еще одна терраса, открытая, выходящая прямо в сосновые ветви, была на втором этаже.

— Сауна? — спросил Заварзин, когда они оказались в большой комнате.

— Потом. Все потом.

— Рюмка водки?

— Можно... И поговорим, — Голдобов со вздохом опустился в большое плюшевое кресло.

Заварзин вышел и через несколько минут вернулся с небольшим подносом, на котором стояла запотевшая бутылка “Московской”, тут же светилась уже открытая баночка красной икры, щедро нарезанные ломтики копченой осетрины были прикрыты кружочками лимона. И черный хлеб — он знал вкус хозяина. Не говоря ни слова, Заварзин наполнил стаканы водкой.

Голдобов окинул взглядом столик, убедился, что есть все необходимое для беседы, поднял стакан в приветственном жесте.

— Будем живы, — сказал он и, не торопясь, выпил с каким-то чувством освобождения, будто долго сдерживал себя и вот, наконец, смог поступить, как давно и нестерпимо хотелось. Осторожно поставил стакан, бросил в рот кружок лимона, зачерпнул ложку икры. — Ну, что, вроде как обошлось?

— Как нельзя лучше. Значит так, Илья Матвеевич, все сделал новый парень. Никто из наших даже руки не приложил. Мы все чисты и перед Богом, и перед законом.

— И как удалось?

— Парнишка оказался глуповатым, откровенно говоря... Сказали ему, что нужно одного типа припугнуть. Он и обрадовался — приключение, дескать. А в последний момент холостые патроны я заменил на боевые. Он и саданул из двух стволов сразу. С мотоцикла, с ходу. И тут же скрылись. Все. Ищи-свищи ветра в поле.

— Но теперь-то он знает, что стрелял боевыми?

— Теперь он и место свое знает.

— Его не пора...

— А зачем? Он один виноват... Все происшедшее — результат его неосторожного обращения с патронами. Если что-то вякнет — на себя же вякнет. А убирать рано. Пригодится. Этот парень, как выяснилось, неплохо стреляет.

— И он... Пойдет?

— А куда деваться? Жить-то хочется. Ведь знает, что за Пахомова светит в лучшем случае пятнадцать лет. Нет, с ним все в порядке. Он вполне управляемый.

— Ладно, покажешь как-нибудь. А второй?

— Проболтался Жехов... Этот следователь, даже представить не могу, как ему удалось... Захватил Олежку в какой-то подворотне, приволок в милицию и выдавал из него одну фамилию...

— Какую?

— Генеральскую. И когда тот узнал...

— Впал в гнев и неистовство? — усмехнулся Голдобов, наливая себе вторую дозу. Заварзину не налил. И тот не решился добавить себе сам.

— Не то слово, Илья Матвеевич! И приказал — немедленно! В тот же вечер. Что и было сделано.

— Дело завели?

— Никакого дела. Оказывается, Олежка по пьянке сорвался с балкона. Представляете, напился и воспылал неудержимыми чувствами к своей соседке... Живет рядом с ним одна, прости Господи... Понимаете. И полез. И, конечно, сорвался. Несчастный случай.

— А парень был ничего, — протянул Голдобов. — Ты плесни себе... Не робей. Что-то в последнее время нам с тобой частенько приходится пить за упокой... А эта женщина... Соседка... Она подтвердит?

— Уже подтвердила.

— За ней бы присмотреть.

— Я предупредил ребят. Они будут наведываться. К ней стоит наведываться, — ухмыльнулся Заварзин. — Один раз сходят, а потом их поганой метлой оттуда не выгонишь.

— А вот этого не надо, — Голдобов поставил пустой стакан на поднос. — Когда происходят подобные вещи, начинается нечто непредсказуемое... Николай Пахомов — свежий тому пример.

— Согласен, — кивнул Заварзин. — Предупрежу ребят.

— Обязательно, — Голдобов посидел некоторое время, отведал осетрины с лимоном, закончил баночку с икрой, но чувствовалось, что без радости. Чем-то он был озабочен. — Значит, ты утверждаешь, что у нас все в порядке и нет никаких оснований для беспокойства?

— Я этого не утверждаю, — поправил Заварзин, исподлобья глянув на Голдобова. — Я сказал только, что сделано все, о чем договаривались. И сделано неплохо. Возникла накладка, но и здесь приняты срочные меры. Хвост обрублен по указанию одного человека, которому не хотелось, чтобы его фамилия мелькала, где попало. И хвост этот — его, не наш. Вот так, Илья Матвеевич, — закончил Заварзин, давая понять, что его покорность имеет свои границы.

— Ладно, не заводись. Иди, подыши немного, мне позвонить надо.

— При мне не хотите?

— Могу и при тебе, — Голдобов посмотрел на Заварзина с пьяным добродушием. — Но тогда в случае чего, буду знать — разговор слышал мой лучший друг Саша. И потому снимать его с подозрения не имею права. Если хочешь — оставайся, — Голдобов поднял трубку.

— Нет уж, Илья Матвеевич, увольте, — Заварзин поднялся. — Как-нибудь в другой раз. Лучше подышу свежим воздухом. Вы все помните?

— Ты имеешь в виду деньги? — жестко усмехнулся Голдобов. — Помню. Я о них всегда помню. Как и о собственной смерти.

— Не понял? — остановился Заварзин в дверях.

— Ладно, потом. Тебе этого не понять. Сам-то ты думаешь о собственной смерти?

— Опять не понял...

— Это не угроза, Саша. Это философия. И немного возраста. Значит, не посещают тебя мысли о смерти... Это прекрасно. А я только о ней проклятой и думаю.

— И о деньгах, — напомнил Заварзин.

— Это одно и то же, — Голдобов тяжело поднялся, проводил Заварзина до выхода на террасу, запер за ним дверь и, вернувшись, снова опустился в кресло, придвинул телефон.

Складки кожи на лице еще больше сделали его похожим на старого породистого пса. Втыкая короткие толстые пальцы в дыры телефонного диска, резко и круто поворачивая его, он набрал номер.

— Привет, старина, — сказал Голдобов, откинувшись в кресле. — Как поживаешь?

— А, вернулся... Поздравляю. Давно о тебе слышно не было... Уж заскучали маленько.

— Слышал я, как вы тут скучаете... Эхо до самого Черного моря докатилось.

— Что делать, что делать... Выбирать не приходится. Как там, на югах-то?

— Жарковато... Не так, конечно, как здесь, но тоже... Жарче, чем у вас, наверно, нигде нет.

— Ты вот вернулся, авось, попрохладнее станет... Знал, когда вернуться, — с укором произнес собеседник.

— Нет, я знал, когда уехать! — рассмеялся Голдобов. Разговор получался странным. Собеседники не называли друг друга по имени и вообще не произносили имен.

Посторонний, случайно услышавший их беседу, наверняка решил бы, что они просто не знают, как убить время. Но человек опытный сразу бы сообразил, в чем странность разговора — оба говорили так, словно заранее были уверены, что их подслушивают, что кто-то записывает их слова и вертятся, вертятся колесики с магнитной лентой.

— Везучий ты...

— Нет, я прост? хитрый. Как с работой? Справляетесь? Поделись, может, радость какая есть, может, неприятность... Глядишь, советом помогу, делом, а? А то и повидались бы... По маленькой пропустим, попаримся, глядишь, жизнь-то и помягчает. Про баб давно не говорили, они уж заскучали небось, бабы-то?

— Неплохо бы... Да никто не зовет.

— Заглядывай завтра после службы, а? Старина? Отложи важные дела — государство уцелеет и без твоего усердия.

— Опоздал ты со своими советами. Государство не уцелеет даже с моим усердием. Похоже, ничто уже наше государство не спасет. Есть такое понятие в авиации — флаттер. Неудержимое разрушение самолета в воздухе.

Срабатывает ошибка в конструкции. Вот мы сейчас и попали в этот самый флаттер.

— А я прилетел — даже не заметил, — Голдобов не хотел ввязываться в разговор, в котором употребляется такое опасное слово, как государство. — Так как насчет баньки?

— Договорились. Может, и шефа затащить?

— Чуть попозже... Пусть потерпит маленько.

— А то у него свои проблемы...

— Знаю.

— Он ждал тебя. Письмами его одолевают отовсюду. Посылали эти письма отсюда, теперь они вернулись к нему. Ответы писать надо, объяснения, а тут стреляют на улицах...

— Знаю, — резко повторил Голдобов. — До встречи, старина, — и он положил трубку. И тут же без раздумий набрал еще один номер. Голос его изменился, сделался ленивым, будто говорил человек, довольный всем на свете, лежа на диване и почесывая под мышками. — Привет, дорогой... Рад слышать... Тебя так не хватало в дальних краях... Это единственное, чего мне там не хватало.

— О! Кто приехал! Загорел, небось, похорошел?

— Не без этого... Как тут моя красотка? Говорят, неприятности у нее?

— Плывет твоя красотка. Похоже, крепко запила.

— Слышал. Но ты не обижай ее... Не придавай значения ее маленьким женским слабостям. Ее можно понять, такое случается не с каждым... Кто угодно поплывет.

— Это уж точно!

— А то, говорят, натравил на нее какого-то пса злобного, он ей прохода не дает, все допытывается, домогается, все что-то узнать от нее хочет.

— Да ну, какой там пес... Дворняга!

— Однако, пришлось предпринимать нечто срочное, а? Значит, не такая уж и дворняга?

— Это не его заслуга. Парень слабаком оказался. Ты посмотришь на него и сам успокоишься. Он ведь и с тобой повидаться хочет.

— А это зачем? — нахмурился Голдобов.

— Положено. Тут я не могу ему помешать. Не переживай, все обойдется. И потом, мы тоже не дремлем. Кое-что сделано. Я же знаю, что у него есть... Пустая папка.

— Ну, смотри... Он на тебе висит.

— Да я только что с него стружку снимал!

— А я что? Я — ничего. Как у тебя завтра? Повидаться бы, а? Посидим, попаримся, про баб поговорим... Давно про баб не говорили.

— А что, пора?

— Давно пора, — серьезно ответил Голдобов, а знающий человек, услышав их разговор, мог бы догадаться, что за предложением поговорить про баб может стоять что-то другое, более важное. — До завтра, старина.

Положив трубку, Голдобов вынул из чемоданчика небольшой блокнотик и записал: “20 августа 15 часов 30 минут. Разговор с Кодовым и Анцыферовым. Пригласил в баньку поговорить про бабки”. Спрятав блокнот в чемоданчик и сдвинув цифровой набор, он налил себе водки, уже успевшей нагреться, медленно выпил и методично доел все, что еще оставалось на подносе. Потом откинулся в кресле, заложив руки за голову, и произнес с тяжелым вздохом:

— Вот ты и приехал, Илья...

* * *

Добираясь в автоинспекцию, Пафнутьев вымок насквозь. Но это его не слишком огорчило. Свежие струи дождя после изнурительной жары были приятны и он не стремился спрятаться от них. Шагая под дождем, он поднимал вверх голову, подставляя лицо под удары капель. Волосы его намокли, прилипли ко лбу, но его узнали, дали полотенце вытереть лицо.

— Ребята, — начал Пафнутьев, — вопрос на засыпку... Кому принадлежит зеленый мерседес, который совершенно безнаказанно разъезжает по городу под номером 54-78?

— Хозяин.:. Александр Владимирович Заварзин, — ответил лысоватый и добродушный лейтенант, покопавшись несколько минут в своих папках. — Адрес нужен?

— Конечно!

— Записывай!.. Вокзальная семнадцать, квартира шестьдесят пять. Председатель кооператива “Автолюбитель”. Ничего кооператив, пока не жалуются, — улыбнулся гаишник. — Но и у него, и у нас все впереди.

— Думаешь, пожалуются? — недоверчиво спросил Пафнутьев. — А на что именно?

— Могу спорить... Начнут халтурить, деньгу зашибать, попадутся на скупке ворованных запчастей, потом похищенную машину постараются разобрать... Ну, и так далее. Все это уже было, — он усмехнулся виновато, будто от него зависело, как скоро попадутся кооператоры.

— А где этот кооператив расположился?

— Скажу... Если по южному шоссе выехать из города, то примерно через семь километров с правой стороны увидишь железные ворота из арматурной проволоки, знаешь, рубчатая такая проволока... Над ними надпись “Автолюбитель”. Тоже из проволоки, только выкрашена какой-то краской, чуть ли не красной, не помню. Чтобы не проскочить мимо, запомни — слева корпуса недостроенного завода. Там собирались кирпичи выпускать, но что-то помешало нашим строителям. Теперь в цехах деревья растут, кустарники, бездомные юноши и девушки занимаются любовью. Поэтому корпуса завода имеют подпольную кличку “бардак”.

— А мерседес зеленого цвета... — начал было Пафнутьев, но лысый лейтенант его перебил.

— В прошлом году Заварзин пригнал его из Германии. Утверждает, что купил за пятьсот марок. Хотя я отлично знаю, что отдал он за него не менее пяти тысяч. Или около того.

— Это... слухи?

— Какие слухи, Павел Николаевич! Все, кто перегоняет оттуда машины, указывают одну и ту же стоимость — пятьсот марок. Как думаешь, почему? А потому, что за границу разрешено вывозить именно пятьсот марок. На самом деле они еще здесь прикупают валюту и едут гораздо увереннее в себе. Машина в таком состоянии — семь лет возраста и сто тысяч пробега по их дорогам стоит примерно пять тысяч. А пятьсот марок — это для дураков. Там продавец вписывает в купчую ту сумму, которую назовешь. Попросишь, чтоб он вписал стоимость десять марок, впишет десять.

— Ясно. Этот Заварзин по вашей линии никак не проходил?

— Вроде нет... Водит осторожно, машину бережет, знает, что починить в наших условиях не сможет. Зарегистрировали мы ее быстро, в тот же день он и номер получил. Помню, был какой-то звонок сверху, кто-то ему помогает. Есть у Заварзина мощная мохнатая лапа. Ты это имей в виду, не нарвись. Мне никто не звонил, выходили прямо на майора. Если хочешь, уточни у него.

— Да нет, не стоит... Я знаю, откуда был звонок.

— Точно? — по-детски удивился лейтенант. — Отку да?

— Управление торговли.

— Очень может быть... По нынешним временам это посильнее комитета госбезопасности. Те сами в торговле пасутся.

— Голдобов у них заправляет, — мимолетом обронил Пафнутьев, надеясь, что лейтенант как-то откликнется на эту фамилию. И не ошибся, — тот с интересом вскинул брови.

— Да? Как-то я прихватил его на дороге... Пьяный, с бабой. Хамоватый мужик.

— И водитель был?

— Нет, двое. Сам сидел за рулем. Не успел я протокол закончить, входит майор, спокойно берет у меня листочки, на моих глазах рвет их на четыре части и бросает в корзину. “Вы свободны”, — говорит. И, не добавив ни одного слова, вышел. Голдобов тоже поднялся... “Заходите, в случае чего, — приглашает. — Всегда буду рад”. А майор наутро сам извинялся. Прости, мол, но уж больно высокий звонок был.

— Кто звонил?

— Да ладно, Павел Николаевич. Кто звонил, откуда... Замнем для ясности.

— Володя, ты же знаешь, если спрашиваю, значит, по делу. Завяз я маленько, а кто помогает Голдобову, для меня важно.

— Колов, — сказал лейтенант, понизив голос и оглянувшись на инспектора, который никак не мог что-то найти в журнале регистрации. — Тебе помочь? — с раздражением спросил у него лейтенант. — Домой возьми, завтра у тебя выходной, за день-то найдешь то, что нужно?

Ничего не ответив, тот закрыл журнал, положил его на полку и вышел.

— Любопытство вообще-то не порок, — пробормотал Пафнутьев, но качество часто неуместное.

— Свинское качество, — уточнил лейтенант.

— Опять Колов, — вздохнул Пафнутьев. По жестяному карнизу звонко и часто стучали капли дождя, шумела листва тополя, стоявшего у самого окна, в кабинете установились серые влажные сумерки. Но ни лейтенант, ни Пафнутьев не включали настольную лампу и некоторое время сидели молча, и лица их время от времени вспыхивали от голубоватых отблесков молний.

— Я смотрю, ты не очень удивился? — спросил лейтенант.

— Скорее огорчился.

— Ухватил ниточку?

— Мне так кажется.

— Будь осторожен.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Житейском, обывательском смысле слова. В городе происходит много загадочных событий, далеко не все из них поддаются объяснению, не по всем с нас требуют объяснений, а иногда задача сводится к тому, чтобы вообще уклониться от каких бы то ни было объяснений.

— Значит, какие-то отголоски и до вас докатываются?

— А как же, Павел Николаевич! Мы на дорогах. Мимо нас не проедешь. Все видим, обладаем странной способностью запоминать номера, знать машины, их хозяев... Ну, и так далее.

И опять они помолчали, вслушиваясь во влажный перезвон капель. Машины за окном включили подфарники, над прохожими распахнулись разноцветные зонтики, с грохотом, в облаках водяной пыли проносились тяжелые грузовики. Лейтенант встал, открыл окно пошире. В кабинете сразу пахнуло свежестью. Мокрые листья тополя оказались совсем рядом и засверкали в свете фонаря, вспыхнувшего над дорогой.

— Вроде стихает, — Пафнутьев поднялся, ощутив влажность своей одежды. — Дома обсохну.

— Уже просветы появились. Завтра опять будет жара.

— Засиделся я у тебя...

— Но не зря?

— Нет... Все в одну масть, все в одну масть, Володя. Теперь у меня на повестке дня Заварзин.

— В случае чего — звони. Подсоблю... В пределах возможного, — лейтенант улыбнулся. А ты смотри, бдительность не теряй.

— Авось, — улыбнулся Пафнутьев не столько словам инспектора, сколько собственным мыслям. — Авось, — повторил он уже на крыльце.

И наступил момент, которого Пафнутьев более всего боялся — он не знал куда податься. Впереди был долгий вечер, совершенно пустой, не заполненный ни людьми, ни делами. В походке Пафнутьева появилась расслабленность, если не беспомощность. Перебрав мысленно знакомых, друзей-приятелей, он всех их забраковал, для этого вечера они не годились, встреча с каждым требовала водки, и неизбежно превратилась бы в пьянку. Это становилось нормой, ему одинаково обрадовался бы и профессор-хирург, и актер из местного театра, и сосед, и Аркашка Халандовский. Правда, у Халандовского есть водка и приди Пафнутьев со своей бутылкой, тот мог бы оскорбиться, сам постарался бы выставить три и, конечно, все три они бы, не торопясь, выпили за приятной вечерней беседой.

Может, так и поступить? — подумал Пафнутьев. — Нет, Халандовский будет попозже. Хорошо бы Фырнина к нему сводить, но тут нужно позволение Аркаши, он не с каждым пожелает разговаривать, а тем более пить.

Пафнутьев зашел в телефонную будку, потом во вторую, поскольку телефон не работал, в третью... И только в пятой раздались обнадеживающие гудки.

— Таня? — спросил он. — Рад слышать твой голос! Он как всегда полон жизни!

— А, Паша, — протянула женщина и привычное разочарование прозвучало в ее тоне. — Как поживаешь?

— Прекрасно! А у тебя, наверно, стирка в разгаре?

— Откуда ты знаешь?

— Следователь потому что. И из трубки распаренным бельем тянет.

— Да, немного есть, — без подъема ответила женщина.

— И по голосу чувствуется. Голос у тебя какой-то распаренный, размокший, кисловатый... Следующий раз, когда ты позвонишь, я буду отвечать таким же голосом. Успехов тебе, дорогая. Обрати внимание на скатерть — винные пятна плохо отмываются.

И Пафнутьев раздраженно повесил трубку.

* * *

Как и каждый уважающий себя журналист, Фырнин имел свои представления о том, как собирать материал, как его излагать, как вести себя в редакции, каким быть в командировке. Некоторые его коллеги начинали с того, что еще из Москвы звонили первым людям города, давая понять, какой скандал может разразиться и как много зависит от него, от человека, который едет в командировку, как правильно поступит начальство, приняв журналиста на уровне главы дружественной державы — с машиной на перроне, с оплаченным номером гостиницы, с холодильником, способным ублажить самые необузданные вкусы приезжего корреспондента. А к вечеру неплохо бы накрыть стол в укромном месте, неплохо бы к столу пригласить местную красотку, которая давно мечтает познакомиться с московским журналистом и готова... В общем, ко многому готова.

Так вот, Фырнин не принадлежал к этому пробивному неукротимому племени. Чем многих вводил в заблуждение, поскольку попрощавшись, расплатившись за билет, который хозяева великодушно достали для него, уезжал с искренней благодарностью в глазах, но никто не мог сказать определенно — напишет ли он фельетон, хвалебный очерк или не напишет ничего. И чаще всего начальство склонялось к тому, что ничего не напишет. Такие не пишут, — решало начальство. — Видно, приехал проветриться. И жестоко ошибались. Потому что, вернувшись домой и открыв свой блокнот, Фырнин не бывал ничем связан — ни оплаченной гостиницей, ни роскошным застольем, ни волнующими знакомствами с местной богемой. Конечно, такой подход делал его жизнь несколько скучной и обыденной, но он утешался событиями, которые начинались после опубликования его материалов — гневные звонки начальства, протесты в вышестоящие органы, тысячи писем от читателей со всей страны. Поэтому, возвращаясь без тяжелых коробок с коньяком и балыками, Фырнин не страдал от комплекса неполноценности.

И приехав в командировку, он тоже вел себя не совсем обычно. Забросив вещи в гостиницу, но не оставив в номере ни единого документа, отправлялся гулять по городу. Не стремясь во что бы то ни стало объявить властям о своем прибытии, шатался по улицам, покупал газеты, лакомился мороженым, мог зайти в кино, посидеть в ресторане, заглянуть в магазины. Он прекрасно знал, что администратор гостиницы в ближайшие же полчаса позвонит в Большой дом, позвонит еще по двум-трем телефонам и о его приезде будет известно. И, конечно, многих озадачит его исчезновение, начальнички обеспокоятся — где он, с кем, кто и какие материалы ему передает в эти минуты. И знал, что одним из первых вопросов завтра в высоком кабинете будет примерно такой:

— Как вам понравился наш город, как провели время?

— Прекрасный город, — неизменно отвечал Фырнин, сияя широкой улыбкой, поскольку отвечал искренне. В его глазах светился простодушный восторг и даже польщенность тем, что столь большой человек великодушно отдавал ему часть своего времени.

При этом Фырнин прекрасно сознавал, как на него смотрят, что думают, насколько весело будут смеяться, когда он уедет. И не возражал. А люди, видя перед собой если и не круглого дурака, то личность весьма незначительную, даже не считали нужным слишком уж таиться.

И опять жестоко ошибались. Ни единого оброненного ими слова, ни единого жеста, даже выражения глаз не забывал Фырнин и воспроизводил в своих очерках достоверно и глумливо. Да, тон его очерков был именно такой. И часто людей, которых он описывал, возмущало не столько раскрытие их неблаговидных дел, сколько тон — преувеличенно уважительный, но неизменно глумливый. Случалось, месяцами ходил Фырнин на судебные процессы, где обвиняли его в клевете, оскорблении достоинства, откровенном издевательстве. Наверно, это был едва ли не единственный журналист в Москве, которого вызывали в суд не за искаженные факты, а за скрытые намеки и куражливость.

Поскольку Пахомов в своем письме в редакцию обвинял Голдобова, с него Фырнин и решил начать. И на следующее утро, перекусив в гостиничном буфете, направился в управление торговли. Верный своим повадкам, не позвонил, не предупредил, а сразу бочком протиснулся в приемную с неловкой улыбкой, словно заранее прося прощения за то, что он, такой никчемный, посмел объявиться здесь.

— Простите — остановился он в нескольких шагах от стола секретарши — огненно-рыжей, со взглядом непреклонным и подозрительным. — Простите, — повторил Фырнин, — первого его обращения секретарша не услышала. — Мне бы к Голдобову попасть, если вы, конечно, не возражаете.

— У него прием по пятницам.