/ Language: Русский / Genre:det_police, / Series: Банда

Банда 7

Виктор Пронин

В жизни всякое случается. Бывает, что и личное дело вдруг становится служебным. И вот на этот раз Пафнутьев должен помочь человеку из своей команды — у эксперта Худолея пропала любимая девушка Света. Занявшись поисками, они неожиданно находят два женскихтрупа. А дальше — больше: проявляются контуры целой разветвленной криминальной сети, которая оранизует `секс-миссии`, вывозит `живой товар` в Италию. Так что работы следствию хоть отбавляй.

Виктор Пронин. Банда 7 Эксмо Москва 2003 5-699-02034-9

Виктор Пронин

Банда 7

* * *

С Пафнутьевым это случалось и раньше — он как бы терял ощущение жизни, не всегда мог сразу определить, что главное, а что второстепенное, что требовало немедленного вмешательства, а на что вообще можно было не обращать внимания. Ему временами даже трудно было решить — позвонить Шаланде или повязать галстук, отправиться на работу или починить розетку. Когда Вика с чем-то обращалась к нему, он думал не столько над ее вопросом, сколько пытался понять — кто эта женщина, почему она здесь и чего от него добивается, едва сдерживал себя, чтобы не спросить у жены — а кто ты, собственно, есть и как здесь оказалась?

Вика это недоумение прекрасно понимала и, едва взглянув в его глаза, молча удалялась заниматься своими делами.

— Все понятно, — единственное, что она произносила.

— Это хорошо, — кивал он, не интересуясь даже, что именно она поняла, до чего додумалась женским своим умом.

Отдернув штору, Пафнутьев ничего не понимающими глазами смотрел на стекающие по стеклу капли дождя. Не имея достаточно сил, чтобы скользнуть вниз решительно и неудержимо, они впитывали в себя водяную пыль, на своем извилистом пути сливались с такими же капельками и тогда уже маленькими ручейками устремлялись к жестяному карнизу.

«Не так ли и ты, Паша, не так ли и ты?.. — горестно подумал Пафнутьев и, как никогда, остро ощутил, что жизнь его идет совсем не так, как ему когда-то представлялось, совсем не так. — Что ты видишь, Паша, оглянувшись назад? — спросил он себя, заранее зная, что ответ будет печальным. — Ничего, кроме горы трупов и луж крови. Ни стихов не написал, ни музыки какой-нибудь завалящей не сочинил, дом не построил, пусть плохонький, с подтекающей крышей, без воды, газа, отопления... Даже такой халупы не смог соорудить. Да что халупа — ты ведь, Паша, и ребенка не родил, как это ни прискорбно. Может быть, не только ты в этом виноват, но, по большому счету, некого тебе винить, кроме самого себя, некого. Это плохо, Паша, так нельзя».

Пребывая все в том же сумеречном состоянии, Пафнутьев оделся, взял старый, но хороший, большой зонт и лишь в прихожей оглянулся, почувствовав, что Вика слышит его тяжкие вздохи, сборы и, конечно же, стоит уже в прихожей, устремив на него взгляд хотя и сочувствующий, но с осуждением.

Пафнутьев развел руки в стороны и бессильно уронил их вдоль тела — вот так, дескать, вот так, дорогая.

— Надолго? — спросила Вика.

— Не навсегда, нет.

— Кто-то ждет?

— Многие ждут. — Пафнутьев невольно расправил плечи, чуть вскинул голову. — Но сегодня меня никто не дождется.

— А я?

— Ты дождешься.

— Уже неплохо, — вздохнула Вика. — Уже кое-что.

— Что-то я маленько не в себе сегодня... Подышу.

— Подыши.

Пафнутьев некоторое время стоял, уставившись в пол, словно забыл, куда собрался, но, увидев в руке сложенный зонт, спохватился.

— Хочешь, вместе пойдем? — спросил он.

— Нет уж, избавь.

— Видимо, я сегодня не слишком общительный?

— Видимо.

Пафнутьев сделал прощальный взмах зонтом, который, наверное, мог бы служить и тростью, и, не добавив ни слова, вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Дождь к этому времени прекратился, и в зонте надобности уже не было. Да, прошел первый весенний дождь, смывая остатки грязного снега, пахло оттаявшей корой деревьев, дул теплый весенний ветер, который Пафнутьев еще улавливал, еще унюхивал даже не носом, а всем своим нутром. Что-то вздрагивало в нем, что-то тревожно отзывалось на неуловимые признаки скорой весны.

— Надо же, весна, — пробормотал он, подняв воротник коротковатого пальто, надвинув на глаза кепку, взяв зонтик под мышку, а руки сунув в карманы. Все это входило в ритуал вечерней прогулки, таким он помнил себя, когда был молод и без причины счастлив. Как бы наблюдая за собой со стороны, Пафнутьев сознавал, что вид имеет несколько угрюмый, сутуловатый, но он себе нравился и таким, и таким себя тоже помнил. Поэтому прогулка получалась как в давние годы, когда он все понимал, все знал и ни в чем у него не было никаких сомнений. Но с годами знания его покинули. Были и ушли, не дождавшись достойного применения. И понимание, уверенное, глубокое понимание ушло, уступив место бесконечным, раздражающим сомнениям, колебаниям, неуверенности. Может быть, он понял наконец широту жизни, ее неоднозначность, а знания и уверенность шли от молодости и дурацкой самонадеянности? Но, настаивая на своем, он побеждал, побеждал легко, играючи! Значит, понимание сути происходящего, понимание людей и себя самого было истинным!

Пафнутьев знал совершенно твердо — это происходит не только с ним, это происходит со всеми.

С годами.

В память врезались слова чемпиона по шахматам Петросяна. На освещенной сцене сражались за звание чемпиона другие игроки, более молодые. И когда Петросяна попросили пояснить возникшую на доске позицию, он лишь горько усмехнулся: «О, когда я знал все это, то был там, в лучах прожекторов».

Легкий дождь начинался, опять прекращался, постепенно темнело, явственнее становился запах весны, весна сильнее пахнет молодостью в сумерках, когда исчезают, становятся невидимыми подробности дневной жизни — озабоченной, суетной, корыстной.

Отшагав несколько кварталов, Пафнутьев вернулся домой уже не в столь подавленном состоянии. Он повесил зонт на крючок вешалки, отряхнул промокшую кепку, в комнату вошел со взглядом ясным и улыбчивым.

— Звонил Худолей, — сказала Вика.

— Да-а-а? — радостно удивился Пафнутьев.

— Трезвый.

— Это прекрасно! — с подъемом воскликнул Пафнутьев. — Трезвость — это всегда хорошо!

— Сюда едет.

— Да-а-а? — уже озадаченно протянул Пафнутьев. — По какой такой надобности?

— Не сказал.

— Ты не спросила?

— Пыталась.

— А он?

— Асфальт.

— Ладно, разберемся. — Пафнутьев опять подошел к окну, но прежнего настроения не было и судорожные движения капель по стеклу уже не тревожили. Он постоял над телефоном, безвольно провел пальцами по кнопкам, но звонить не стал. Попятившись, упал в глубокое, затертое кресло, ободранное котом. Из спальни появилась Вика и, опершись плечом о косяк двери, некоторое время молча смотрела на Пафнутьева. — Слушаю тебя внимательно, — наконец произнес он.

— Паша... Как тебе кажется, у нас с тобой хорошие отношения? Или еще какие?

— Уж если ты об этом спрашиваешь, то, видимо... Второе предположение ближе к истине.

— Ты чувствуешь напряг?

— Очень явственно. Временами даже шкурой. Озноб по телу и это... Гусиная кожа.

— Шутишь, Паша?

— Ничуть. Отвечаю искренне и чистосердечно. И, надеюсь, моя откровенность зачтется. Я употребляю или, скажем, произношу не те слова, которые произносят другие... Ну что ж... Какие есть. Знаешь, в чем главное достоинство моего ответа? В нем нет лукавства.

— И за то спасибо.

— Ты плохо ответила. Дала понять, что искренность — это далеко не самое главное, есть вещи поважнее. А их нет. Это я говорю тебе как профессионал по части искренних ответов на прямые вопросы.

— Ладно, оставим это для твоего кабинета в прокуратуре.

— Опять не в тон. — Пафнутьев неотрывно смотрел в серый пустой экран телевизора. Глядя на него, можно было подумать, что он сидит один в пустой комнате.

— И это оставим. Ты можешь сказать, в чем причина того, что между нами происходит?

— Люфт.

— Люфт? — удивленно переспросила Вика.

Ответить Пафнутьев не успел — в прихожей раздался звонок, и он пошел открывать дверь.

Это был Худолей.

Видимо, дождь на улице пошел снова, потому что гость был мокрым, капли воды стекали даже по его лицу, точь-в-точь такие же, какие совсем недавно Пафнутьев рассматривал на стеклах своего окна.

— Привет, Паша.

— Привет.

— Я разденусь, ладно?

— Только не до конца. Оставь что-нибудь на себе.

— Боюсь, сухого ничего не осталось.

— Это плохо. Так нельзя. Когда будешь уходить, я дам тебе зонт.

— Но я еще не ухожу. И не собираюсь в ближайшее время.

Пальто свое Худолей повесил на угол двери, туфли, не расшнуровывая, сковырнул с ног и задвинул в угол, по-собачьи потряс головой, избавляясь от влаги, и наконец посмотрел на Пафнутьева. И глаза у него оказались, как у побитой собаки.

— Ты чего, Валя? — Пафнутьев, кажется, даже вздрогнул — таким несчастным он Худолея еще не видел.

— Разговор есть, Паша.

— Пошли.

Так уж у нас повелось с некоторых пор, так уж мы привыкли, что серьезный разговор между мужиками может происходить только на кухне. Не в комнате, не в мягких креслах, при шторах, ковре и пусть даже выключенном телевизоре, нет. Кухня в пять квадратных метров как бы сближает, вынуждает смотреть в упор, поскольку глаза отвести в сторону просто некуда, собеседники касаются не только лбами, но и коленями под столом и ничто не может помешать им понять друг друга.

Одним махом Пафнутьев сгреб со стола все лишнее, понимая, что загроможденный стол мешает пониманию, разрушает само желание открыться до конца. Он водрузил на середину стола початую бутылку водки, две граненые стопки, на тарелку высыпал из кастрюли оставшиеся от ужина картофелины и туда же положил два соленых огурца.

— Все, Паша, — сказал Худолей. — Этого вполне достаточно. Что бы ты ни добавил еще, все будет лишним.

— И не собираюсь, — Пафнутьев пожал округлыми плечами. — Нам бы с этим управиться, — он сел и разлил водку в стопки, хорошо разлил, почти доверху. — С весенним дождичком тебя, Валя! — Пафнутьев поднял стопку.

— И тебя, Паша, — Худолей на мгновение задержал дыхание и, словно решив про себя что-то важное, выпил.

— Огурцы сам солил?

— Вика.

— Получились огурцы. Магазинные есть не могу — скулы сводит.

— Не надо. Валя, магазинные употреблять. Они плохие, — поддержал разговор Пафнутьев, давая возможность Худолею решиться наконец сказать, зачем пришел. — Казенные огурцы, как и все казенное.

— Светка пропала, — сказал Худолей, воспользовавшись заминкой. — Уже три дня.

— Какая Светка? — удивился Пафнутьев. — Ах да! Вспомнил. Так ты с ней...

— Да, последнее время мы с ней... Плотно общались. Плотней не бывает.

— Она тебя хорошо зацепила?

— Сильней не бывает, Паша. Меня уже нет. Я — труп. То, что ты сейчас видишь перед собой, — это труп.

— Понял, — кивнул Пафнутьев, наполняя стопки. — Сейчас у тебя на щеках появится румянец, и третью стопку ты уже попросишь сам. Найдется твоя Светка, некуда ей деться. Да, — понизил голос Пафнутьев, — что у тебя с правой рукой?

— А что у меня с правой рукой? — Худолей повертел ладонь, осматривая ее со всех сторон. — Ничего, все нормально.

— Почему тогда стопку не поднимаешь? — Пафнутьев даже припал к столу, чтобы заглянуть в глаза Худолею и наверняка убедиться, что у того действительно все в порядке с правой рукой.

— Да ладно, Паша, — вымученно улыбнулся Худолей, поднял стопку, чокнулся и выпил, даже и не заметив этого. — Ты ведь слышал, я по следственному делу работаю, от тебя кой-чего поднабрался... Знаю, куда позвонить, к кому обратиться, где справки навести... Я все это проделал.

— И что? Пусто?

— Пусто. Хотя добрые люди намекнули... Дескать, успокойся, мужик, жива красавица. Но не для тебя.

— Ты знаешь этих доброжелателей?

— Нет. В результате этой моей суеты я же засветился, я хорошо засветился, Паша! Так вот, раздается телефонный звонок и хорошо поставленный голос...

— Что ты называешь поставленным голосом?

— Уверенный, неторопливый, с четким произношением всех шипящих, свистящих, хрипящих звуков... И с бесконечной, этакой ленивой наглостью. С ярко выраженным комплексом превосходства. Даже с жалостью. Он меня жалеет, понял?

— Это нехорошо, — сказал Пафнутьев. — Так нельзя.

— Я его достану, — негромко произнес Худолей. — Этого хмыря я найду.

— Правильно, — кивнул Пафнутьев. — Только, Валя... Ты не допускаешь, что Света тебя просто кинула?

— Допускаю, — и Худолей с незнакомой Пафнутьеву твердостью посмотрел ему в глаза. Перед Пафнутьевым сидел не тот человек, которого он знал до сих пор, это уже был не бестолковый любитель выпивки, вечно опаздывающий, все забывающий, постоянно жалующийся на недостаточно уважительное к нему отношение.

— Валя, у меня такое ощущение, что ты влюбился, а? Тебе не кажется?

— Паша, я это уже проехал. Влюбленность — это слабое дуновение ветерка по сравнению с тем ураганом, который в данный момент зверствует в моей хилой груди. Я, конечно, выразился до неприличия красноречиво, но суть передал. Передал?

— Более или менее, — Пафнутьев повертел в воздухе растопыренной ладонью. — Мне кажется, ты готов на крайние меры. Может быть, даже на нарушение действующего законодательства. Это нехорошо.

Худолей некоторое время молча смотрел на Пафнутьева, пытаясь понять смысл сказанного, и наконец с облегчением перевел дух — Пафнутьев шутил.

— Паша, ты хоть одно свое расследование провел с соблюдением всех правил законодательства?

— Нет, — быстро ответил Пафнутьев.

— А вообще это возможно — соблюсти все правила и нормы?

— Нет.

— Но хотя бы стремиться, Паша, только стремиться к этому можно?

— Нет.

— Почему?

— Бесполезно.

— Значит, ты меня не осуждаешь?

— Ни в коем случае. Я сказал это только для того, чтобы предупредить — когда будешь нарушать, то должен знать — здесь нарушаю. Или — вот здесь нарушу.

— Паша... Я сегодня все морги обошел, — не справившись со своим лицом, Худолей опустил голову. — В жизни не видел столько трупов, — произнес он каким-то незнакомым, смазанным голосом.

— У тебя, Валя, поехала крыша, — сказал Пафнутьев будничным голосом, опасаясь, что даже от нотки сочувствия Худолей разрыдается. — У тебя просто поехала крыша.

— Да! — закричал Худолей, подняв голову. — Я счастлив, что наконец-то она у меня поехала! И готов всю жизнь оставаться со сдвинутой крышей!

— Что ты хочешь от меня?

— Включайся, Паша, пока не поздно. Я чувствую, что еще не поздно.

— Хорошо, — сказал Пафнутьев, чуть дернув плечом: дескать, стоит ли говорить о такой мелочи. И разлил остатки водки по стопкам. Опять получилось почти по полной. — За победу над силами зла. Как мы их понимаем.

Ушел Худолей, скорбно ушел и дверь за собой прикрыл почти неслышно, будто оставлял в доме нечто важное. А Пафнутьев так и остался сидеть за опустошенным столом, казавшимся почти оскверненным, поскольку бутылка была пуста, картошка остыла, хлеб подсох.

Пришла из спальни Вика, постояла, оценивая состояние Пафнутьева. Молча села на табурет, с которого совсем недавно поднялся Худолей, поставила на самый краешек стола локоток.

— Внимательно тебя слушаю, — произнес Пафнутьев, не поднимая глаз.

— Я насчет люфта.

— А... Понял. А что с ним, с люфтом?

— Мне бы хотелось знать, что это такое.

— Это зазор, просвет между двумя соприкасающимися деталями механизма. При хорошей, качественной сборке быть его не должно. Иначе детали начинают болтаться, что в конце концов приводит к их разрушению. Я внятно выражаюсь?

— Вполне. А какое отношение все это имеет к нам с тобой?

— Между нами образовался люфт, этакий милый просветик, в котором постоянно наличествует... Это слово такое — наличествует... Так вот, между нами постоянно ощущается легкий такой, холодящий сквознячок.

— И ничего нельзя сделать?

— Существуют различные приемы, методы, способы, уловки... Можно, например, использовать напыление, наплавку, шлифовку...

— Паша, я спрашиваю не о железках, я спрашиваю о живых людях.

— Понял, — кивнул Пафнутьев. — Ты намекаешь на нашу с тобой жизнь?

— Ты очень догадливый.

— Мне это многие говорят. И мужчины и женщины, и начальники и подчиненные, и старики и старушки...

— Куражишься?

— Нет, выкраиваю время, чтобы ответить нечто внятное... Понимаешь, люфт не может возникнуть при наличии одной детали, деталей должно быть не меньше двух. И они должны соприкасаться. А если соприкосновение недостаточное, то в починке нуждаются обе. Понимаешь?

— Попробуем?

— Попытка — не пытка, как говаривал вождь всех народов.

— Что у Худолея?

— Девушка пропала.

— Хорошая?

— Да.

— Тоже люфт?

— Нет, там все немножко хуже. Пропала одна деталь, а оставшаяся не имеет никакой ценности, все ее достоинства и недостатки сразу потеряли всякий смысл. Она попросту сделалась никому не нужной. В том числе и самой себе.

— Это печально. Будешь искать?

— Надо. — Пафнутьев поднялся, провел рукой по волосам жены, чуть подзадержал руку, но, устыдившись собственной слабости, прошел в комнату, опять приблизился к окну и уставился в мокрое ночное пространство. Но он уже не видел стекающих капель дождя по стеклу, вечерних огней, сполохов автомобильных фар. Перед глазами стояли затравленные глаза Худолея, но сказать, что они так уж растревожили его, заставили содрогнуться от сочувствия и желания помочь...

Так сказать, конечно, можно, чтобы подчеркнуть хорошие качества Пафнутьева, его готовность прийти на помощь, броситься на защиту, но это была бы не вся правда. Вечная беда профессионалов в том, что человеческие чувства отступают перед напором мыслей сухих и целесообразных — что нужно сделать, куда обратиться, какие вопросы задать тому же Худолею, как его вывернуть наизнанку и заставить произнести вслух те сведения, о которых он и сам не подозревает. А судьба красавицы Светы, худолеевские страдания, его просьба, высказанная между второй и третьей стопкой, — это толчок, сильный, неожиданный, но всего лишь толчок.

Да, ребята, да.

Это печально, но это так.

Мы можем помочь близкому человеку и деньгами, и временем, даже на жертвы готовы, но при этом помним, как прекрасно выглядим в своей самоотверженности.

Это нисколько не относится к Пафнутьеву, да и не о нем речь.

Речь о нас с вами, дорогие, о нас, любимых.

* * *

Утро было ветреное, на мелких лужах играла рябь, низкие тяжелые тучи цепляли верхушки деревьев, но все равно на душе у Пафнутьева было если и не радостно, то по-молодому взволнованно. Мелкие недостатки весны, тот же ветер, лужи, тучи выглядели даже ее достоинствами. Пафнутьев шел, привычно подняв воротник пальто, надвинув кепку на глаза, сунув руки в карманы. Именно таким он себя помнил, когда лет двадцать назад был молод и влюблен. Причем речь вовсе не идет о какой-то юной особе, вовсе нет, просто влюбленность была обычным состоянием души. Можно даже сказать, что он был влюблен во всех прекрасных особ, знакомых, незнакомых, черных, белых, желтых, перед ним простирался мир, простиралась бесконечная жизнь, и в нее он тоже был влюблен.

С тех пор многое изменилось.

Пафнутьев уже забыл, когда шептал срамные слова на ушко красавице прямо в трамвае. Тягостные впечатления, которые он ежедневно получал по долгу службы, поумерили его пыл, остудили желания и вместо радостно повизгивающей беззаботности пришла печальная сосредоточенность. Не унылая, нет, не безрадостная, просто печальная. Но вот потянуло весной, и что-то там, в глубинах пафнутьевской души дрогнуло, словно маленький росток очнулся и несмело потянулся к солнцу, которое еще пряталось за тучами, к теплу, которое еще не наступило, да и наступит ли...

Вечерний визит Худолея будто разбудил Пафнутьева от зимней спячки. Жизнь, оказывается, продолжается, люди по-прежнему сходят с ума, у них едет крыша, когда их бросают любимые девушки, и ничто не может остановить их безумства.

Пишу об этом убежденно и уверенно, поскольку знаю — так бывает.

Не по рассказам знаю, не по пьяным исповедям.

Войдя в свой кабинет, Пафнутьев повесил пальто на стоячую вешалку, сразу на несколько крючков набросил, чтобы просохло оно, чтобы в расправленном виде избавилось от холодной весенней сырости. Усевшись за стол, Пафнутьев с силой потер ладонями лицо, будто снимая с него остатки сна, снимая сонное выражение, которое здесь было совершенно неуместным.

— Разрешите, гражданин начальник? — в дверь заглянул Худолей.

— Заходи.

— Павел Николаевич! Ты напрасно на меня бочку катишь, зуб имеешь и мысли нехорошие в мою сторону допускаешь, — начал Худолей быстро, напористо, подчеркнуто деловито. — Снимки, которые я сделал на месте происшествия, не так уж и плохи, не так уж, Паша. Резкость в порядке, контрастность выше средней, труп во всех своих горестных подробностях. Вот посмотри, — Худолей протянул Пафнутьеву пакет со снимками.

Пафнутьев взял плотный конверт, не открывая, повертел его в руке и положил на край стола.

— Садись, — сказал он, указав на стул.

— Если ты считаешь, что эти снимки...

— Света нашлась?

— Нет.

— Звонки, записочки, телефонные перебрехи?

— Ничего.

— Подруги, друзья, родственники?

— Пусто.

— Помнится, после объячевских событий мы подвозили ее на какую-то квартиру.

— Заперта.

— Внутрь заходил?

— Нет.

— Напрасно.

— У меня нет ключей.

— У соседей спрашивал?

— Как-то в голову не пришло...

— Тебе не пришло в голову?! — вскричал Пафнутьев гневно. — Тебе? Да у тебя в самом деле поехала крыша!

— Похоже на то, — смиренно ответил Худолей, глядя на Пафнутьева с какой-то непривычной беспомощностью.

— Что говорят ее знакомые?

— Никто ничего не знает.

— Так не бывает, — негромко сказал Пафнутьев. И повторил тише и тверже: — Так не бывает. Вы с ней...

— Да, Паша, как выражаются в нашей конторе, мы с ней сожительствовали.

— На каком этапе были ваши отношения?

— На взлете.

— Другими словами...

— Все было прекрасно, Паша. Иногда я оставался у нее на ночь, иногда она у меня.

— Да, я заметил, — произнес Пафнутьев, думая о чем-то своем и глядя на мокрые стекла окна.

— Что заметил?

— Приоделся, причесался, похорошел... От тебя уже глаз не отвести. Догадки, предположения посещали? У людей в твоем состоянии часто возникают всевозможные прозрения, они как бы обретают способность проникать взглядом в прошлое, в будущее, разумом своим и интуицией просто буравят как пространство, так и время. Похожего не было?

— У меня было такое чувство, что все это вот-вот случится. Паша, ты ведь немного знаешь Свету, встречался с ней, нас вместе видел... Может быть, она не принадлежит к добропорядочным и высоконравственным девицам...

— Мне тоже так показалось. Но она обалденно красивая.

— Это я заметил, — сказал Худолей без улыбки. — Причем у меня она частенько вызывала не столько восторг, сколько ужас, самый настоящий ужас. Я догадывался — это не будет продолжаться всегда.

— Да-а-а, — протянул Пафнутьев не то озадаченно, не то восторженно. — Ишь как тебя достало!

— Осуждаешь?

— Завидую. Но почему ужас?

— Я боялся оставить ее на минуту, чувствовал, что она может исчезнуть, что она должна исчезнуть, рано или поздно в любом случае. Все, что сейчас со мной происходит, я предвидел, был даже уверен, что случится именно так.

— Вот видишь, — удовлетворенно кивнул Пафнутьев. — Я подозревал, что в тебе должны открыться сверхъестественные способности. Вот ты и признался, можно сказать, дал чистосердечные показания. Это облегчит твое положение.

— Ни фига!

— И опять согласен, — миролюбиво протянул Пафнутьев. — В русском языке есть очень точное определение для таких случаев. Не знаю, есть ли нечто подобное у других народов, но у нас есть. И оно все объясняет.

— Ну?

— Вы не пара.

— С чего ты взял, Паша?

— Ты ведь не хуже меня знаешь, что вы не пара. Иначе откуда в тебе ужас, о котором ты говорил, откуда уверенность, что Света исчезнет, откуда это мистическое проникновение в будущее, которое посетило тебя? Откуда?

— Все это, Паша, треп. Пустой треп. Я много чего тебе наговорил — какой ты умный, проницательный, как велики твои познания в разных областях человеческой деятельности... Говорил?

— Говорил.

— Отрабатывай. Все похвалы и восторги, Паша, любовь и преклонение, преданность и признательность... Все это, Паша, надо отрабатывать. Кровью и потом.

— Знаю.

— Тогда внимательно тебя слушаю. — Худолей сжал костистые свои ладошки и опустил голову, словно приготовился выслушать нечто кошмарное.

Пафнутьев взял наконец конверт со снимками, вынул их, просмотрел, снова сунул в конверт и положил на то самое место, где они лежали до этого. Снимки не вызвали в нем никакого интереса. Но эта маленькая пауза была ему необходима, мы часто отвлекаемся именно для того, чтобы сосредоточиться. Как бы освежаем мозги другими впечатлениями, чтобы уже освеженными снова вернуться к главному.

— Если она жива... Если она жива, — повторил он, чуть изменив интонацию, сделав ее как бы тверже, давая понять, что он и сам в это верит, — так вот если она жива, то находится где-то в параллельном мире.

— Так, — крякнул Худолей от неожиданности. — Будем обращаться к астрологам, колдунам, шаманам?

— Чуть попозже. Послушай меня, Валя, и не говори потом, что ты не слышал. Именно с этими словами древние глашатаи обращались к народу... Так вот, все пространство вокруг нас наполнено невидимыми, говоря точнее, неузнанными существами из других миров. Мы каждый день общаемся с ними, здороваемся, смотрим в глаза, интересуемся здоровьем, с некоторыми пьем водку, с некоторыми спим, некоторых даже любим.

— Говори, Паша, говори... Сквозь мистические наслоения я, кажется, начинаю улавливать твою хилую мысль.

— Не такая она уж и хилая, к тому же моя мысль крепнет с каждым словом. Света пришла из параллельного мира и туда же вернулась. Она должна была вернуться. Твой мир ей чужд. Я не утверждаю, что это так, но подобное не исключено.

— Разберемся, — пробормотал Худолей.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Так вот, мне кажется, она ушла к существам, которые ей ближе, или попросту не может их покинуть, они тянут к ней свои цепкие щупальца, и у нее не хватает сил, а может быть, и желания разорвать с ними окончательно. Или же нет возможности.

— О каких существах ты говоришь, Паша?

— Может быть, это наркоманы, может, проститутки, а это целый мир, параллельный нашему. Там свои законы, свои обычаи, нам непонятные и недоступные. Есть мир воров, там тоже свое. Время от времени мы пересекаемся, общаемся друг с другом, иногда проникаемся взаимной симпатией. Я частенько вижу существ из параллельных миров на том самом стуле, на котором ты сейчас сидишь. И знаю, что мне никогда не понять их печалей, радостей, вообще мне никогда не понять их до конца, как им не понять меня. Есть рассказ о том, как в марсианской пустыне, на закате дня встретились два существа — человек и марсианин. И они увидели друг друга, хотя каждый казался другому полупрозрачным. Они шли на праздник, каждый на свой праздник. Перед каждым полыхали прожектора, взлетали фейерверки, слышались музыка и веселые голоса, но оба видели и слышали только свой праздник, только тот, на который торопился сам. Между ними были миллионы лет. Не так ли и мы с вами, ребята, не так ли и мы с вами? — грустно закончил Пафнутьев.

— Фигня, — сказал Худолей с какой-то скрытой угрозой. — Я ее найду. И она увидит мой праздник. А я увижу ее праздник. Огни, музыку и голоса. У нас будет общий праздник. Мы и тебя пригласим, если, конечно, будешь хорошо себя вести.

— У тебя поехала крыша, Валя. Но мне это нравится. Мне это знакомо. Начнем с квартиры. Квартир без следов хозяина не бывает — ты это знаешь не хуже меня.

— Квартира заперта, ключей не оставила, соседи ничего не знают, заявлений к участковому не поступало.

— Ничего, — решительно сказал Пафнутьев. — Пробьемся.

— Дверь стальная, — продолжал канючить Худолей. — Три замка, все разные, ключи тоже разные: то в виде пластиночки, то в виде штырька какого-то, а в одном месте даже карточку нужно вставлять пластмассовую...

— Не о том говоришь, Худолей, ох не о том! — Пафнутьев подошел к вешалке, нырнул в сыроватое еще пальто, надвинул на глаза клетчатую кепку, поднял воротник и вопросительно посмотрел на Худолея. — Мы как, идем? Или у тебя другие штаны?

— Ну ты, Паша, даешь! — восторженно вскричал Худолей и унесся по коридору в свою каморку за жиденьким плащиком, за корявеньким зонтиком, за лыжной шапочкой с вязаным козырьком.

* * *

Дверь вскрывал слесарь из домоуправления — тощеватый парень со строгим, даже требовательным взглядом. Вызвал его участковый, к которому в самом начале и подошли Пафнутьев с Худолеем. Он внимательно их выслушал, полистал замызганный свой блокнот, что-то почитал там, шевеля губами.

— Светлана Юшкова, говорите? Семнадцатая квартира, говорите? Знаю. Раньше у этой квартиры был другой хозяин. Бабуля там жила. Потом ее забрала к себе дочка, а квартиру продали. Вроде купила ее гражданка Юшкова. Или же кто-то купил для нее. Во всяком случае, она вселилась сразу после ремонта. Ничего девушка, смазливая.

— Смазливая?! — возмутился Худолей, но Пафнутьев тут же ткнул его локтем в бок.

— Вы не согласны? — удивился пухлогубый участковый. — Тогда у нас с вами разные вкусы. Девушка была в порядке.

— Была?! — опять взвился Худолей.

— Уж если ее ищет прокуратура, значит, в данный момент ее в наличии не имеется? Я правильно понимаю?

— Все правильно, — заверил участкового Пафнутьев. — В данный момент ее в наличии не имеется.

— Что-то ваш товарищ каждое слово воспринимает больно уж нервно, а?

— Эксперт, — ответил Пафнутьев. Дескать, с него и взять-то нечего, и объяснять тоже нечего — эксперт.

— А, — понимающе протянул участковый. — Тогда все понятно. Так вот, навещал я ее...

— Это в каком же смысле?! — Худолей явно не владел собой.

— По службе. Прописка, выписка... Опять же познакомиться хотелось. Деньги заплачены крутые — двадцать тысяч. Район у нас неплохой, этаж элитный, третий, кухня десять метров, а в однокомнатных квартирах кухни в десять метров встречаются нечасто. Лоджия опять же застекленная... Так что по цене квартира, по цене. Откуда деньги? Уж коли, сестрица, при красоте такой и петь ты мастерица, — участковый развел руками, давая понять, что дополнительные объяснения не требуются. — Вот и пожалуйста — жар-птица.

— Пропала жар-птица, — суховато сказал Пафнутьев. — Надо вскрывать дверь.

— Стальную дверь поставили сразу после покупки, — заметил участковый.

— Знаю, — кивнул Пафнутьев. — Будем вскрывать.

— Нет проблем, — сказал участковый и, набрав номер телефона, попросил позвать Женю. — Женя? — уточнил он. — Работа есть. Бери свой инструмент, будем вскрывать семнадцатую квартиру. Да, пропала красавица. Я тоже подозревал. Как видишь, мы оба смотрели на это одинаково. Состоялось, сбылось, свершилось. Да, прямо сейчас.

Весь инструмент слесаря состоял из одной громадной фомки, сработанной, по всей видимости, из хорошего такого, массивного лома. Один конец ее был изогнут, расплющен и раздвоен, а второй заострен.

— Может, того, лучше болгаркой? — предположил Худолей, на которого фомка в руках слесаря не произвела впечатления.

Слесарь не ответил, даже не оглянулся на эти пустые слова, даже плечом не повел. Просто как бы не услышал.

— Пусть так, — пробормотал Худолей и отступил назад, снимая с себя ответственность за позорище, которое слесарь сам себе уготовил.

Участковый тоже не услышал слов Худолея: что с него взять — эксперт. Пафнутьев только руками развел, извини, дорогой, но тут свои правила, свои хозяева. А слесарь тем временем, подойдя к двери, позвонил, на кнопку жал долго, прерывисто. Приложив ухо к клеенчатой поверхности, он вслушивался, не прозвучат ли в квартире шаги, голоса, какие-никакие звуки.

Нет, ничего не прозвучало.

Но что-то все-таки слесаря насторожило, может быть, он и сам поначалу не понял, в чем дело, или, поняв, не хотел делиться подозрениями — его пригласили вскрыть квартиру, и больше от него ничего не требовалось. Но полностью скрыть свои подозрения не пожелал.

— У меня дурные предчувствия, — сказал он негромко, как бы между прочим.

— У всех дурные предчувствия, — ответил участковый, не придав словам слесаря никакого значения.

Не медля больше, полагая, видимо, что он произнес все необходимое в таких случаях, слесарь завел раздвоенный конец своей кошмарной фомки за металлический уголок двери и чуть поднажал. Как ни странно, но уголок, из которого и была сварена рама, подался. Послышался сухой шелест осыпающейся штукатурки, на площадку посыпались крошки раствора, а дверь, стальная, непоколебимая, призванная хранить хозяев от всех превратностей судьбы, пошатнулась, выдавая всю ненадежность железной своей сути. А слесарь тем временем завел раздвоенный конец фомки уже в нижней части двери, в полуметре от пола. Результат оказался точно таким же — шорох осыпающейся штукатурки. Уголок рамы легко, даже как-то охотно вышел из паза.

Не прошло и пятнадцати минут, как слесарь, последний раз заведя фомку за какой-то металлический выступ, сдавленно просипел:

— Держите дверь.

И действительно, не подхвати участковый с Худолеем это сооружение, дверь бы с грохотом вывалилась на площадку. В последний момент на подмогу пришел Пафнутьев. Совместными усилиями они прислонили дверь к стене.

Вход в квартиру был открыт.

И только тогда все переглянулись, поняв наконец, что имел в виду слесарь, когда намекал на какие-то свои подозрения, — из квартиры потянуло запахом, от которого хотелось немедленно выбежать на свежий воздух.

— Мне кажется, там немного пахнет, — пробормотал участковый и шагнул в сторону, пропуская вперед Пафнутьева.

Худолей побледнел и тоже отшатнулся от двери, не решаясь войти первым.

— Ну, что ж, придется мне, — пробормотал Пафнутьев, перешагивая порог. Как обычно бывало с ним в таких случаях, он внутренне сжался, каждый шаг давался с трудом — не мог Пафнутьев привыкнуть к зрелищам, которые обычно бывают в квартирах с трупным запахом, не мог. Когда была возможность, он увиливал от подобных впечатлений, но сейчас ему просто некуда было деваться — не Худолея же посылать вперед, не участкового, не слесаря, в конце концов.

И он шагнул сам.

— Дела, — протянул Пафнутьев озадаченно.

Это первое его слово оказалось единственным.

Обнаженный женский труп лежал на полу у дивана.

Смерть, видимо, наступила несколько дней назад, это Пафнутьев определил по многим признакам. Стараясь не всматриваться в подробности, он прошел через комнату, отдернул шторы, распахнул окно. Обернувшись, увидел, что Худолей стоит над трупом в каком-то оцепенении. Подняв голову, он посмотрел на Пафнутьева, молча указывая рукой на лежащий труп.

— Ни фига себе! — сказал участковый почти весело. — Да это же не она, не Юшкова. Хотя кто знает, может, после смерти люди меняются, а? Эксперт, что скажешь?

— Паша, это не Света, — сказал Худолей.

Сильным сквозняком из распахнутого окна в высаженную дверь выдуло трупный запах, и стало можно дышать.

— Ну что ж, — сказал Пафнутьев. — В таком случае приступай к своим обязанностям.

— Не могу, Паша, я же ничего с собой не взял.

— Это плохо, — сказал Пафнутьев невозмутимо. — Так нельзя.

Женщина лежала на паласе кверху лицом, глаза ее были открыты, и это было, наверное, самым жутким во всей квартире. Взгляд мертвой женщины казался осмысленным, живым, но кровавая рана на шее пониже уха не оставляла никаких сомнений.

И самое странное — в мертвой руке женщины был зажат нож, причем держала она его за лезвие. В подарочном исполнении он и сейчас казался нарядным, отполированное лезвие блестело в местах, не залитых кровью.

— Я знаю этот нож, — сказал Худолей. — Пользовался иногда. Но для кухонных надобностей такие ножи не годятся — слишком острые.

— А ты им что делал?

— Колбасу резал, яблоки, хлеб. А здесь, похоже, сонная артерия перерезана.

Участковый диковато смотрел на Худолея, ничего не понимая. В конце концов он, видимо, решил, что Пафнутьев привел с собой подозреваемого и тот сейчас, попросту говоря, колется. Стараясь не привлекать к себе внимания, участковый медленно сдвинулся в сторону, попятился и стал у входа в прихожую, перекрыв возможный путь бегства убийцы. Поймав взгляд слесаря, он кивнул ему: дескать, и ты становись рядом, мало ли чего.

— Ты ее знаешь? — спросил Пафнутьев.

— Не могу сказать твердо... Вроде видел как-то... Я к Свете пришел, а у нее сидела подружка... Может быть, эта самая...

— Тут явные следы борьбы, — Пафнутьев обвел взглядом комнату. На полу валялись осколки разбитой чашки, лежала початая бутылка с остатками вина, опрокинутый стул был отброшен к окну, в зажатой руке убитой женщины был окровавленный лоскут не то платья, не то ночной рубашки. — Твоя Света, — Пафнутьев исподлобья посмотрел на Худолея, — темпераментная девочка?

— В самый раз, — холодновато ответил Худолей.

— Это хорошо, — одобрил Пафнутьев.

— Есть мысли, Паша?

— Понимаешь, Валя, женское убийство какое-то... Нож в шею, причем нож хорошо тебе знакомый, заточенный гораздо лучше, чем это требуется для кухонных надобностей...

— Мужчины так не убивают?

— По-всякому бывает, сам знаешь. Но вот так... Мужчины бьют бутылкой по голове, душат чулками и колготками, выбрасывают из окон, в сердце бьют ножом, в спину... Квартиру поджигают, газ взрывают... Опять же бутылка недопитая... Посмотри, она лежит на боку, а в ней еще вина не меньше трети осталось... Мужчины обычно выпивают до дна, такая у них привычка, они к выпивке относятся более ответственно. Конфетные обертки вокруг... Мы их фантиками называли. Ты когда-нибудь собирал фантики?

— Собирал, — кивнул Худолей. — Моя коллекция до сих пор цела. Приходи, покажу.

— Приду обязательно. Смотри... Из выпивки — вино, да и то недопитое, из закуски — конфеты, трюфели называются, хорошие конфеты, из дорогих. И вино не самое плохое, каберне, да еще и не наше... Кстати, у нее, — Пафнутьев кивнул в сторону трупа, — в руке обрывок какой-то женской одежки. Тебе не знаком этот лоскут?

— Знаком.

— Ты раньше где-нибудь видел эту ткань в мелкий голубой цветочек? Незабудками их называют.

— Да, это незабудки, — каким-то мертвым голосом проговорил Худолей.

— Валя, мой вопрос в другом... Ты видел эти незабудки раньше?

— Паша, я ведь уже ответил — видел.

— Где? На ком? Когда?

— На Свете.

— Блузка?

— Нет, ночная рубашка.

— Представляю, — негромко проворчал Пафнутьев, но Худолей услышал его слова.

— Что ты, Паша, представляешь?

— Как она выглядела в этой рубашке.

— И как она выглядела?

— Потрясающе.

— Ты прав, Паша.

Пафнутьев походил по комнате, заглядывая в шкафы, под диван, встав на стул, раскрыл дверцы антресоли, осмотрел ванную, а возвращаясь в комнату, наткнулся на бестолково замерших у двери участкового и слесаря.

— А, вы еще здесь... Тогда поступим так... Я сейчас составлю протокол, отражу в нем все, что мы увидели, услышали, унюхали... Вы подпишете, а потом мы с Худолеем прибудем сюда уже для более внимательного осмотра — с инструментом, бригадой, увеличительными стеклами. Да, Валя?

— Как скажешь, Паша.

— А скажу я вот что... Я здесь не увидел чемодана, дорожной сумки или хотя бы авоськи. Света вышла из этой квартиры, рассчитывая вскоре вернуться? Или же она бежала, прихватив необходимые вещи? Другими словами... Она уходила, оставляя труп за спиной, или же труп появился позже и без ее участия?

— Я уже думал над этим, Паша... Она ушла, прихватив все необходимое. Все эти тюбики-шмубики, трусики-шмусики, платья-шматья и так далее.

— Значит, оставила за спиной труп.

— Получается, что так, — уныло согласился Худолей.

— И еще одно... Посмотри, нож зажат в руке этой несчастной, она держит его за лезвие. Как это могло получиться?

— Паша, — беспомощно проговорил Худолей, — я не знаю.

— Ей нанесли удар, собирались нанести еще один, но она, схватив нож за лезвие, сумела его вырвать из рук убийцы... Такое течение событий ты допускаешь?

— Не исключено, — в голосе Худолея появилось усталое безразличие. Он отвечал на вопросы, высказывал приходящие на ум предположения, но обычного азарта не было, он словно выдавливал из себя слова, чтобы хоть что-то отвечать Пафнутьеву. — Паша. — Худолей помолчал. — Освободи меня от этого дела... Да я, видимо, и не имею права им заниматься... По причине личной заинтересованности.

— Похоже на то, — согласился Пафнутьев. — Но я тебя не отстраняю. Более того, у тебя появляется уйма времени, чтобы заняться только этим. Без необходимости отчитываться в каждом своем поступке и решении.

— Понял, — кивнул Худолей.

— Кстати, а где остатки рубашки с незабудками? — Пафнутьев еще раз обвел комнату взглядом.

— Я их тоже не вижу. — Худолей уже все осмотрел в поисках злополучной ночной рубашки.

— Видимо, с собой прихватила. А вырвать из мертвой руки окровавленный лоскут не решилась.

— Видимо, — сказал Худолей.

Тут же, не выходя из комнаты, Пафнутьев позвонил в свою контору и вызвал эксперта, фотографа, санитаров с носилками и прочими приспособлениями.

Участковый со слесарем, не выдержав зрелища и запаха, тихонько пятясь, как бы извиняясь, что оставляют Пафнутьева с Худолеем в столь неприятном месте, вышли из квартиры, спустились по лестнице, не решаясь даже вызвать лифт, словно грохот железной кабины осквернял скорбную тишину. Выглянув в окно, Пафнутьев увидел, что оба они сидели недалеко от подъезда на скамейке и, похоже, прекрасно себя чувствовали на свежем весеннем ветре, выталкивая из себя зловонный воздух, которым пропитались, пока находились в квартире.

Пафнутьев с Худолеем тоже вышли во двор и в ожидании опергруппы расположились на соседней скамейке.

— Прекрасная погода, не правда ли? — преувеличенно громко спросил Пафнутьев, сознательно нарушая печальное молчание.

— Да, что-то есть, — согласился участковый, маясь от необходимости отвечать.

— В прошлом году весна была поздняя, в это время еще снег лежал, — продолжал Пафнутьев. — А в этом году снега уже нет, похоже, и не будет.

— Скорее всего. — Участковый был растерян и даже, кажется, оскорблен столь пустым словоблудием.

— Весна нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь, — продолжал Пафнутьев. — И каждый вечер сразу станет вдруг удивительно хорош.

— Пойду к себе загляну. — Участковый поднялся и, не выдержав истязания начальственным куражом, прямо по лужам зашагал к соседнему дому.

Пафнутьев и Худолей проводили его взглядами. Похоже, участкового они и не видели, они все еще находились в комнате на третьем этаже, где лежала распластавшись девушка с темными волосами, раскрытыми глазами и трупными пятнами. Когда Пафнутьев говорил о весне, которая нечаянно может нагрянуть в самый неподходящий момент, о прошлогоднем снеге и удивительно хорошем вечере, Худолей его прекрасно понимал — Пафнутьев не слышал своих слов, они просто вытекали из него неосознанно, как вода из сломанного крана.

— Она нездешняя, — произнес наконец Пафнутьев.

— Кто? — Худолей нехотя повернул голову.

— Она, — Пафнутьев показал взглядом на окна третьего этажа. — С Украины или из Молдавии. Скорее, с Украины. Молдаванки другие.

— С чего ты взял?

— Из какого-нибудь промышленного пригорода... Донецк, Запорожье, Днепропетровск...

— Павел Николаевич! — в голосе Худолея послышались живые нотки.

— У нее длинные ногти с серебристым отливом. Такие бывают у людей, которые ведут светский образ жизни. И при таких изысканных ногтях — натруженные руки. И пятки.

— Что пятки?

— Деревенские. Не успела еще отпарить, отскоблить, отдраить. На Украине такие пятки называют порепанными. Впрочем, не исключено, что она из какого-нибудь маленького городка. Жила на земле, ходила с ведрами за водой, весной сажала картошку, а осенью собирала урожай.

— Это все можно сказать по ее пяткам?

— Пятки — это второе лицо человека. Только более искреннее. Пятками не слукавишь, не состроишь лживую гримасу. Пятки, Валя, откровенны и простодушны. Ты давно видел свои пятки? Давно с ними общался?

— Не помню... Как-то на море был... На пляже о бутылочное стекло порезал. Вот тогда и общался.

— Как впечатление?

— Пятка мне не слишком докучала, там же, на море, и зажила. С тех пор мы не встречались. Я делал свое дело, она — свое. Мы забыли друг о друге. Но знаешь, Паша, предположение насчет Украины довольно рискованное.

— А я и не настаиваю. Делюсь с тобой, как с человеком почти посторонним, в деле не участвующим по причине личной заинтересованности. Поболтали и забыли.

— Хотя... — произнес Худолей врастяжку и замолчал, уставившись взглядом в ветреное весеннее пространство, наполненное домами, голыми деревьями, машинами и гаражами. — Как-то в разговоре со Светой мелькнуло это словцо — «Украина», мелькнуло все-таки... И было это не так уж давно, не так уж давно, не так уж...

— Следы всегда остаются, — невозмутимо проговорил Пафнутьев. — Темные волосы, вишневые глаза, крепенькая фигурка, порепанные пятки... Все это толкает мою неспокойную мысль в южном направлении. А вот и наши приехали, — проговорил Пафнутьев, поднимаясь с сырой скамейки. — Быстро собрались. Ты как, с нами, или у тебя свои планы, дела?

— Побуду пока. Вдруг пригожусь, вдруг понадоблюсь... Все-таки я бывал в этой квартире, правда, в другие времена, более счастливые.

— Не возражаю, — Пафнутьев направился к машине, из которой уже вылезали оперативники. Соседи, пронюхавшие, или, лучше сказать, унюхавшие суть случившегося, скорбной стайкой стояли в стороне, о чем-то переговаривались, на приехавших смотрели с опасливым интересом, и было все это Пафнутьеву до боли знакомо.

* * *

Каждый раз приближаясь к владениям патологоанатома, Пафнутьев маялся и даже, кажется, жалобно поскуливал про себя от неизбежности этого визита. Не любил он бывать в этом сыром, с громадными каменными плитами помещении. Плиты служили подставкой для трупов, сделаны были с выемкой, чтобы не вытекало на пол все, что обычно вытекает при вскрытии. Он с интересом, увлеченно и азартно разговаривал с убийцами, насильниками, маньяками — они, несмотря ни на что, были живыми людьми со своими желаниями, надеждами, страстями. В морге же он видел лишь бессловесных мертвецов, облик которых выражал только одно: укор. Молчаливый, неназойливый укор.

Весна бурлила, солнце полыхало в полнеба, бликующие ручьи набирали силу, женщины обнажали шеи и коленки, а Пафнутьев вроде и видел все это, но в то же время проникнуться и насладиться торжеством оживающей природы не мог. Он даже становился меньше ростом, заранее съеживаясь от впечатлений, которые его ожидали.

Но шел. А куда деваться? Надо.

— Здравствуйте! — сказал он нарочито громко, голосом стараясь разрушить, взломать эту мертвенную тишину. Он произнес приветствие, едва открыв дверь в фанерный кабинетик, выкрашенный голубоватой масляной краской.

Патологоанатом поднял голову, поправил на носу толстые зеленоватого, чуть ли не бутылочного стекла очки, за которыми плавали глаза, напоминающие каких-то живых существ.

— А, — личико анатома сморщилось в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. — Рад приветствовать. Что хорошего в нашей быстротекущей жизни?

— Течет, — Пафнутьев развел руками.

— Течет или вытекает? — уточнил человечек в белом халате и с жилистыми натруженными руками.

— Вопрос, конечно, интересный, — озадаченно протянул Пафнутьев, изумляясь неожиданному повороту мысли собеседника. — Действительно, ведь жизнь может и вытекать!

— И как! — подхватил анатом. — Иногда мне кажется, что она только этим и занимается.

— Кто?

— Жизнь. Ведь мы с вами говорим о жизни. — Зеленоватые существа за толстыми стеклами очков остановились, замерли, рассматривая Пафнутьева не то с интересом, не то с настороженностью. Впрочем, настороженность — это тоже интерес.

— Ах да, я и забыл, — смутился Пафнутьев. — Заведение у вас своеобразное, поэтому, направляясь сюда, я уже как бы готовлюсь говорить только о смерти. Простите, конечно, за бестолковость. Со мной бывает.

— Смерть — это разновидность жизни, ее продолжение, логическое, разумное, необходимое завершение. Поэтому никакой бестолковости в ваших словах я не уловил. В них мудрость и понимание сути вещей. Но в то же время смерть есть тайна великая и непознаваемая.

— Да, наверное. — Пафнутьев уже прикидывал, как бы ему незаметнее перейти к делу. — Где-то я уже слышал эти слова.

— Возможно, от меня и слышали?

— Не исключено. Цель моего появления здесь... — Пафнутьев замялся, но его собеседник все понял и охотно подхватил его робкий намек:

— Понимаю, вы интересуетесь этой слегка подпорченной девушкой. Я вас понимаю, девушка интересная. Но тело слишком долго находилось в неподобающих для его состояния условиях.

— Да-а-а? — протянул Пафнутьев, ничего не поняв из сказанного. — Простите, а о каком состоянии и о каких условиях вы говорите?

— Состояние у нее было далеким от живого, другими словами, девушка была мертва. А что касается условий, то мертвые тела требуют особого обхождения. Главное, конечно, температура. Для тела, о котором мы говорим, температура оказалась слишком высокой. И тело не выдержало, начало портиться, терять свой... Я не хочу сказать — товарный вид... Скажем, приличествующий вид. Если вас это устроит.

Пафнутьев в ответ лишь тяжко вздохнул — его устраивало все, что угодно, лишь бы это хоть немного касалось дела.

— Кстати, уважаемый Павел Николаевич, говоря об подпорченности я имел в виду не только состояние тела.

— Что же еще?

— При жизни она была, видимо, не совсем нравственным человеком. Ей были свойственны некоторые недостатки.

— Так, — протянул Пафнутьев, проникаясь смыслом сказанного.

— Она страдала болезнью, которую принято называть нехорошей. Хотя, конечно, вы можете меня поправить, сказав, что хороших болезней вообще не бывает. Но, надеюсь, вы понимаете, что именно я хочу сказать.

— Вполне, — заверил Пафнутьев, приложив ладонь к груди, чтобы у этого странного человечка, не решающегося произнести вслух название нехорошей болезни, не оставалось сомнений. — В полной мере.

— Вот и хорошо, — с облегчением проговорил анатом, но тут же снова озаботился. — Да, вот еще... Как бы это вам сказать, чтобы вы смогли понять правильно... Дело в том, что... Видите ли, ее иногда кусали.

— В каком смысле? — отшатнулся Пафнутьев.

— В самом прямом. Зубами.

— Получается, что она в какой-то степени покусанная?

— В значительной.

— И как это можно объяснить?

— Мне кажется, если, конечно, я не ошибаюсь... Некоторые люди так ведут себя при совокуплении. Это придает им дополнительные ощущения. Так вот, эта девушка, видимо, вызывала у мужчин вышеназванные порывы.

— Так, — сказал Пафнутьев. Он услышал то, что и предполагал услышать. Изысканный маникюр при натруженных руках, алый педикюр при порепанных пятках могли говорить только об одном — девушка действительно приехала на заработки особого свойства. А если ее еще и покусывали, причем покусывали так, что даже на подпорченном трупе это можно увидеть... То нетрудно себе представить, в каких кругах она вращалась.

— Я вас огорчил? — спросил патологоанатом.

— Ничуть, — быстро ответил Пафнутьев. — Можно даже сказать, порадовали.

— Я, конечно, понимаю, что это радость...

— Со слезами на глазах?

— Нет, дело в другом. Я ожидал чего-то подобного. Скажите, ее убили ножом? Так? Мой вопрос в следующем — могла ли такой удар нанести женщина?

— Ее убили ударом по голове. А нож... Нож был уже потом.

— Да-а-а? А на наших снимках она держит нож в руке, причем за лезвие... И мне казалось, что она в последний момент вырвала нож из руки убийцы.

— Такого не было, — сказал анатом и опустил глаза, будто ему стало совестно за свои слова. — И быть не могло. Судя по ране, нож был очень острым.

— Да, это я могу подтвердить.

— А на ладони нет ни царапины. Чтобы вырвать подобный нож подобным образом... Ладонь была бы разрезана до кости.

— Значит, удар по голове чем-то тупым и тяжелым, а потом уже ножом по шее?

— Во всяком случае, порядок действий был именно таков.

— Значит, инсценировка.

— Сие есть тайна великая и непознаваемая. От мертвых никаких неожиданностей ожидать не следует, а вот с живыми сложнее. Мне иногда кажется, что они только тем и заняты, что устраивают друг другу всевозможные неожиданности.

— Я тоже с этим сталкиваюсь постоянно, — сказал Пафнутьев и подумал, что ему есть чем порадовать Худолея — тот последнее время совсем захирел и все больше оправдывал свою бестолковую фамилию.

— Чрезвычайно этому рад.

— Ну, что ж, — Пафнутьев поднялся. — Я вам очень благодарен, вы мне помогли, развеяли сомнения и колебания, можно сказать, указали верную дорогу. — Пафнутьев чувствовал, что говорит не свои слова, они ему самому казались казенными, такие обычно произносят на юбилеях, но в то же время он понимал, что именно эти слова более всего понятны стыдливому патологоанатому.

— Спасибо. — Существа за зеленоватыми стеклами очков патологоанатома увлажнились после слов Пафнутьева. — Если мне действительно удалось вам помочь, то я чрезвычайно этому рад, — повторил он. — Да, и еще одна маленькая подробность... Вполне возможно, она покажется вам не лишней... Женщина, о которой мы с вами сегодня говорили, она... Она, видите ли, слегка беременна. Была.

— Слегка — это как?

— Я имел в виду, что срок беременности не слишком большой, три месяца, так примерно.

— И при этом покусанная, — пробормотал Пафнутьев.

— Это и меня огорчило. Мне кажется, у нее была тяжелая жизнь. И впереди ожидали испытания.

— Кто-то избавил ее от этих испытаний.

Не задерживаясь больше, Пафнутьев покинул сыроватое помещение морга, стремясь побыстрее выйти на солнечное пространство улицы, по которой неслись машины, разбрызгивая весенние лужи, торопились люди, не всегда нравственные люди, не всегда здоровые, нередко с преступными намерениями, люди, которые пили водку, ругались матом, блудили и воровали, предавали и подличали, но Пафнутьев был счастлив выйти к этим людям, потому что, несмотря на все свои недостатки, они оставались живыми, хотели и стремились. К любому из них Пафнутьев мог подойти, что-то сказать, что-то услышать в ответ и почувствовать, что он тоже пока еще жив, пока еще чего-то хочет, к чему-то стремится.

На этом месте можно было бы завершить главку, но поскольку страничка оказалась незаконченной, автор решил этим воспользоваться, чтобы пояснить одну наспех высказанную мысль. Когда Пафнутьев подумал, что ему есть чем порадовать Худолея, он имел в виду новые вскрывшиеся обстоятельства убийства, позволявшие усомниться в причастности красавицы Светы к преступлению. Впрочем, об этом достаточно подробно Пафнутьев с Худолеем еще поговорят, обсудят все те подробности, сообщать которые сейчас преждевременно.

Состояние беспомощности охватывало Пафнутьева каждый раз, когда на него сваливалось очередное преступление. Он уныло перебирал снимки, сделанные на месте происшествия, вспоминал то, что удалось увидеть самому, перечитывал бестолковые донесения оперативников. За годы он настолько привык к такому началу, что другого не ждал и почти не огорчался, понимая, что это норма. Рассчитывать на какие-то счастливые находки, которые сразу бы все поставили на свои места... Нет, на подобное может надеяться только новичок. Преступники тоже листают всевозможные кодексы, разъяснения к ним, детективы почитывают, ведут себя более или менее грамотно, ошибок грубых, очевидных и смешных почти не совершают.

Да, это приходится признать — ошибок с их стороны становится все меньше. И про отпечатки пальцев они помнят, знают, что губы и уши тоже имеют свои неповторимые узоры, по которым легко установить, чье ухо было последний раз прижато к телефонной трубке, чьи губы отпечатались на визитной карточке, оконном стекле или хрустальном фужере. Да что там уши или губы — плюнуть лишний раз убийца поостережется, понимая, что оставленный на полу плевок это почти отпечаток пальца.

Пафнутьев в который раз перебрал снимки, сделанные в квартире Юшковой, снова всмотрелся в лицо мертвой женщины, в ее раскрытые глаза, но ничто не зацепило его, ничего не пришло на ум, а все сведения об этом человеке ограничивались словами патологоанатома — сие есть тайна великая и непознаваемая.

— Ладно... — пробормотал Пафнутьев. — Скажите пожалуйста, какая она непознаваемая!

И в этот момент зазвонил телефон.

— Ну и что? — спросил Шаланда вместо приветствия. — Как ты к этому относишься?

— Положительно.

— В каком смысле? — насторожился Шаланда, сразу почувствовав, что отвечает Пафнутьев не в тон, а потому наверняка затевает очередную издевку и нужно быть очень осторожным, чтобы не вляпаться в заготовленную ловушку, а то, что Пафнутьев постоянно готовит ловушки для него, для Шаланды, полковник милиции нисколько не сомневался.

— Надо соглашаться. Такие предложения бывают нечасто, — серьезно отвечал Пафнутьев.

— Паша, о каких предложениях речь? Не получал я никаких предложений! — Шаланда помолчал, ожидая, что Пафнутьев сам пояснит, что имеет в виду, но тот садистски молчал. — Так о чем речь, Паша? — Врожденное любопытство Шаланды не позволило ему забыть о глумливых словах Пафнутьева.

— Предложение, можно сказать, совершенно непристойное.

— Тогда я о нем и слышать ничего не желаю! Что ты думаешь об убийстве? Ты ведь уже включился, как я слышал?

— Убита молодая красивая женщина. Причем совершенно зверским способом — ударом по голове...

— Чем нанесли удар?

— Тяжелым тупым предметом.

— А мне доложили, что ножом! — Шаланда начал раздражаться — Пафнутьев явно куражился, а, кроме того, Шаланда не мог вот так просто забыть о предложении, которое упомянул Пафнутьев. Что-то стояло за его словами, причем, как казалось Шаланде, имеющее прямое отношение к нему.

— Ну, что я могу сказать... Убили все-таки тяжелым предметом, может быть, припасенным кирпичом, завернутым в газету, например, или в целлофановую сумочку... А потом для верности полоснули ножом по шее, повредили сонную артерию.

— Да, действительно, — механически согласился Шаланда, услышав в голосе Пафнутьева озабоченность, даже потрясенность. — Но почему она голая?!

Пафнутьев протяжно вздохнул, давая понять, как тяжело ему говорить об этих кошмарных подробностях, помолчал, шумно налил в стакан воды, чтобы Шаланда это слышал, выпил и лишь после этого продолжил:

— Дело в том, Шаланда, что она не просто голая, она еще и беременная.

— Это что же получается, двойное убийство?!

— Шаланда, она еще и немного больная.

— Что же у нее болит?

— У нее уже ничего не болит, как ты догадываешься. Но вроде бы болезнь ее была... Как бы это сказать, чтобы ты не обиделся... Нехорошая болезнь.

— А почему я должен обидеться? — обиделся Шаланда.

— Ну, мало ли... Может, у тебя свое отношение к подобным вещам, может, слова покажутся циничными и ты не одобришь мои суждения.

Все это звучало уважительно, достойно, и Шаланда немного отошел, успокоился. Пафнутьев, похоже, всерьез взволнован случившимся, и разговор у них получается ответственным. Шаланда любил такие разговоры.

— Знаешь, Паша, что меня больше всего беспокоит? Я не могу понять, почему она была голая.

— Как почему? — слегка растерялся Пафнутьев от искренней доверчивости Шаланды. — Бывают случаи, когда люди раздеваются, и даже догола... Некоторую работу лучше исполнять именно в голом виде.

— Какую работу? — не понял Шаланда.

— Интимную.

— А, ты опять за свое! Видишь ли, Паша, может быть, ты не слишком внимательно осмотрел ту квартиру... Дело в том, что там нет ни одной одежки этой женщины. Понимаешь? Не нагишом же она пришла.

— Видимо, убийца унес с собой.

— Думаешь, ограбление? Больно круто для ограбления... Убийство, нож, артерия... И все для того, чтобы взять поношенные шмотки? И потом — шмотки — это видимость. Главное наверняка в другом. Наркотики, например.

— Нет, Шаланда... Вряд ли это ограбление. Убийца унес с собой одежду, чтоб мы не смогли ее опознать. Если не знаем, кто убит, то и убийцу не найти.

— Ты, Паша, не поверишь, но мне удалось установить такое... Такое... Ты просто схватишься за голову!

— Говори! Уже схватился!

Слова Пафнутьев опять произнес несерьезные, и Шаланда помолчал, преодолевая обиду.

— Помнишь объячевское дело? Помнишь красавицу, вокруг которой ты носился, как петух в курятнике? Помнишь?

— Ты хочешь сказать, что это ее убили?

— Нет, Паша, ошибаешься... Она убила.

— Этого не может быть, — твердо произнес Пафнутьев.

— Почему, Паша? — ласково спросил Шаланда. — Почему?

— Потому что этого не может быть никогда.

— Очень убедительно. Паша, она сбежала после убийства. Соседи не видели ее несколько дней. Как раз со времени убийства, с того самого дня, ее никто и не видел. А нож, который держала в руке несчастная жертва, это ее нож, Паша, он принадлежал Юшковой. Соседка его опознала. Это узбекский нож. Широкое лезвие, узкая ручка, арабская вязь. Знающий человек мне сказал, что у них принято на лезвие наносить изречение из Корана.

— Думаешь, азиатский след? — серьезно спросил Пафнутьев.

— Азиатский? — В этот момент Пафнутьев, кажется, даже увидел плотного Шаланду в тесноватом кителе, застегнутом на все пуговицы, увидел, как от его вопроса тот прямо-таки осел в своем кресле. — А что... Как знать, как знать. У Юшковой бывали смуглые ребята, захаживали, как говорится. Я понимаю, тебе не хочется верить в то, что столь роскошная бабенка оказалась замешанной в убийстве, но, Паша, это ведь не первое огорчение в твоей жизни и, наверное, не самое сильное, а? Не переживай, Паша, — Шаланда пожалел своего собеседника за бестолковость и человеческую слабость. — Многое проходит в жизни, пройдет и это... Как бы там ни было, но я уже объявил Юшкову в розыск. Не думаю, что ей удастся скрываться слишком долго: девица яркая, не сможет она жить в подполье.

— А что касается убитой... Твои ребята ничего не выяснили? Кто она, откуда, как оказалась в этой квартире, бывала ли там раньше, в каких отношениях со Светой?

— Вот Свету, как ты ее называешь, задержим, она нам все и расскажет. Без утайки. Знаешь, чьи отпечатки пальцев на рукоятке ножа? Знаешь, Паша? — повторил Шаланда в ответ на затянувшееся молчание Пафнутьева.

— Знаю, — кивнул Пафнутьев. — На рукоятке ножа отпечатки пальцев Светы Юшковой. И это мне не нравится.

— Как я тебя понимаю, как я тебя понимаю, Паша! — хохотнул Шаланда в трубку, и этот его короткий, уверенный смешок не понравился Пафнутьеву. Какой-то второй смысл прозвучал в этом смехе, смысл, который затрагивал Пафнутьева уже не по должности, как бы лично цеплял. — Извини, если что не так, — спохватился Шаланда. — Я чувствую, огорчили тебя мои находки?

— Находки — ладно, нашел и нашел, подумаешь...

— Паша, я ведь с некоторыми соседками поговорил, они толпились там у подъезда, когда я подъезжал... Так вот, у этой Юшковой, оказывается, хахаль был довольно интересный, она соседкам хвалилась своим хахалем. И работал он чуть ли не в прокуратуре, во всяком случае, Юшковой представлялся прокурорским работником, представляешь?

— Кошмар какой-то, — вяло откликнулся Пафнутьев.

— Они описали мне его... Невзрачный такой мужичонка, в вязаной шапочке, вечно с сумкой на «молнии»... Цветочки Юшковой приносил, представляешь?

— Надо же...

— А ведь его нетрудно вычислить, если он, конечно, в самом деле в твоей конторе работает.

— Уже вычислил.

— И кто же это? Ты его знаешь?

— И ты тоже.

— Я теряюсь в догадках, Паша!

— Не надо теряться, Жора, в догадках, и вообще в жизни теряться не надо. Фамилия человека с цветочками — Худолей. Эксперт, фотограф, твой лучший друг.

— Мой?! Паша, мой друг?!

— Не торопись, Жора, так быстро отрекаться... Не надо. В жизни все меняется и гораздо чаще, чем кажется, гораздо круче и необратимее.

— Но в таком случае Худолей не имеет права заниматься этим делом! Его надо отстранить! Он должен знать, где Юшкова скрывается, где отсиживается, а? Ты у него спрашивал?

— Не знает.

— Ох, лукавит, Паша, ох, лукавит! Любовь зла, полюбишь и козла.

— Тогда уж козлицу, — поправил Пафнутьев. — А во-вторых... Я вот только сейчас прикинул... На каком основании отлучать его от дела? Юшкова ему не жена, он ей не муж, они не состоят ни в каких родственных связях, у них нет общих детей, общего имущества... Он знаком с подозреваемой? Ну и что? Ты вот тоже знаком с подозреваемой. И я, помнится, провел с ней ночь... Правда, ночь оказалась позорно целомудренной, но она была ведь, ночка-то, а? А ты в машине с ней ездил, домой подвозил, ручкой своей махал приветственно, а?

Шаланда молча сопел, потрясенный неожиданным поворотом пафнутьевской мысли, обвинением, от которого он не мог вот так просто отмахнуться, как от очередного розыгрыша. Все, что сказал Пафнутьев, было чистой правдой. Он выстроил такие подлые слова и в таком подлом порядке, что вина Шаланды проступала даже с некоторой юридической убедительностью.

— Ну, ты, Паша, даешь, — пробормотал Шаланда оскорбленно. — Я от тебя подобного не ожидал. Прокурором тебе, Паша, надо работать, а не следователем.

— Прокурорство от меня не уйдет, но в этом деле подзадержусь следователем. Я ведь почему все это тебе сказал? — Глумливый свой тон Пафнутьев опять сменил на уважительный и даже подобострастный. — Я посоветоваться с тобой хотел, как с человеком опытным, знающим... Может, все-таки мы оставим Худолея в деле, он знает Юшкову побольше нас с тобой, полезным оказаться может, как ты думаешь, Жора?

— А что, — немедленно откликнулся на лесть Шаланда, — человек он проверенный, много раз показывал себя с наилучшей стороны, у него и заслуги есть... Достижения. Он может пользу принести, Паша.

— Как скажешь, Жора, как скажешь... Мне важно было услышать твое мнение. Спасибо, Жора, — и Пафнутьев положил трубку, прекрасно представляя себе, какое гневное выражение приобретает лицо Шаланды в эти самые секунды. Ведь последними своими словами Пафнутьев как бы переложил всю ответственность на него, получается, он просто выполнил его просьбу оставить Худолея.

И действительно, услышав в трубке короткие гудки отбоя, Шаланда поперхнулся, бросил мелко попискивающую трубку на рычаги, оглянулся по сторонам — на кого бы выплеснуть свою обиду, на кого бы сбросить гнев, но никого в кабинете не было. Сжав громадный свой кулак, он повертел его перед глазами, осматривая со всех сторон, и опустил на стол с такой силой, что из невидимых щелей выползли маленькие облачка пыли от многочисленных милицейских протоколов, побывавших в разные годы в тумбочках и ящиках безразмерного шаландинского стола.

* * *

Пафнутьев звонил по телефону, с кем-то договаривался о встрече, запрашивал документы, выслушивал чьи-то анекдоты, рассказывал свои, и все это время в углу, у маленького столика в затертом кресле сидел Худолей и безучастно смотрел в окно. Там, во дворе, колыхались на ветру голые ветви деревьев, в небе тяжело проплывали сырые тучи, доносились какие-то голоса, но и их он тоже не слышал. Увидев, что Пафнутьев вернулся из морга, Худолей рванулся к нему в кабинет за новостями, но оказался некстати, поскольку начался послеобеденный телефонный перезвон. Он уже хотел было уйти, но Пафнутьев остановил его и молча указал на кресло в углу.

Худолей послушно сел, взял журнал с голыми красавицами. Да, настали времена, когда в каждой конторе на столике лежит тот или иной журнал с голыми. Не потому, что покупали только такие журналы, нет, причина в другом — все журналы печатали голых в полной уверенности, что это и есть свобода печати, что именно это убережет издателей от краха скорого и неминучего. Перевернув одну, вторую страницу, Худолей со стоном отодвинул затертый журнал в сторону — не было никаких сил смотреть на загримированные ноги, призывные улыбки, подсвеченные груди и прочие мясы.

Да, ребята, да!

В таком количестве, как и на любом нудистском пляже, самые прекрасные тела воспринимаются мясом. Хотя Вовушка со мной и не согласится. После кошмарных впечатлений в юшковской квартире у Худолея просто не было сил на все это смотреть.

— Паша! — не выдержал Худолей. — Откуда у тебя этот журнал?

— Наверное, кто-то принес. Может, подарил, а может, в качестве взятки. Взятки, знаешь, разные бывают... Один мне попался — жену свою начальству подсовывал.

— И что?

— Похоронили.

— Кого? Жену? Начальника?

— Мужа похоронили. Зарезала баба. Насмерть.

— И правильно сделала.

— Так-то оно так, — вздохнул Пафнутьев. — Но ей эта справедливость обошлась в шесть лет.

— Мог бы и помочь несчастной.

— Помог, как мог, — Пафнутьев развел руками. — Если будет хорошо себя вести, через два года выйдет на свободу. Ну, ладно, это все в прошлом. Тебя интересуют свежие новости из морга. Я правильно понимаю?

— Да, — кивнул Худолей. — Меня интересуют новости из этого скорбного заведения. Если там вообще может быть что-то свежее.

— Новости хорошие, — Пафнутьев прижал ладони к столу и твердо посмотрел на Худолея.

— Девушка ожила?

— Нет. Ей нанесены повреждения, несовместимые с жизнью. Но, как выразился наш друг патологоанатом, девушка оказалась подпорченной.

— Да, я видел, — кивнул Худолей.

— Болезнь у нее нехорошая — это первое. Беременной она была где-то уже после третьего месяца. Убили ее ударом по голове. Тяжелым, тупым предметом. Ножом полоснули уже потом.

— Разве в таких случаях можно установить очередность нанесения ударов?

— Худолей! Зачем тебе об этом думать? Зачем мне об этом думать? Есть специалист, который все установил, во всем разобрался, на бумаге свои выводы изложил. Теперь это не просто бумага, а документ. Который носит явно обнадеживающий характер.

— И кого же он обнадеживает?

— Тебя!

— Надо же, — Худолей с сомнением посмотрел на Пафнутьева. — Ты так красиво говоришь, Паша, тебя так интересно слушать... Я никогда не думал, что труп юной женщины несет в себе нечто обнадеживающее, что из морга можно принести хорошие новости, я никогда не думал... — Худолей чуть запнулся, и Пафнутьев немедленно этим воспользовался.

— Самое правильное твое замечание — ты никогда не думал. Полностью с тобой согласен. Скажи мне, не лукавя, не тая, — что заставило Свету поступить с женщиной так нехорошо?

— Я не верю, что это сделала Света.

— Что же в таком случае заставило ее бросить труп в собственной квартире и бежать без оглядки? Ведь она знала, что ты работаешь в прокуратуре, знала, что можешь помочь — советом, деньгами, адресом... И так далее. Ты не хуже меня знаешь, чем можно помочь убийце в бегах. Она к тебе не обратилась. Ваши отношения позволяли ей надеяться, что ты не потащишь ее в милицию, не сдашь Шаланде, не запрешь в кутузку. Она это знала. И не обратилась. Не пришла, не позвонила, хотя прошло уже сколько... Неделя. От нее ни слуху ни духу... Всему этому есть простое и разумное объяснение? Есть? Ты можешь сейчас произнести вслух самую дикую версию, которая бы сняла со Светы все подозрения?

Худолей помолчал, долго рассматривая свои ладони — правую, потом левую и наконец поднял глаза на Пафнутьева.

— Продолжай, Паша, — сказал он.

— Значит, нет у тебя версии. Просто безоглядная вера в то, что любимое существо так поступить не может.

— Да, — кивнул Худолей, — безоглядная вера. Можно даже сказать, уверенность.

— Так вот я — старый и некрасивый...

— Некоторые женщины говорили мне, что ты им нравишься.

— Как говорили? — откинулся Пафнутьев на спинку стула.

— С придыханием.

— Оставь адрес, телефон, имя... Обязательно проверю. Но чуть попозже. Смотри, что получается... Да, Света повела себя подозрительно. Видимо, у нее были основания вести себя именно так. Я немного с ней общался, и впечатления у меня остались...

— Плохие? — настороженно спросил Худолей.

— Восторженные!

— У меня тоже.

— Это видно. Идем дальше. Труп в квартире, характер раны, отпечатки пальцев на ноже, брошенные вещи... Все это выстраивается в одну линию. Достаточно убедительную линию. И вдруг анатом мне говорит открытым текстом — удар сзади по голове. Удар, после которого человек если и будет жить, то чуть попозже, а сразу после удара он вырублен, надежно вырублен. Но убийце этого мало, понимаешь? Ему нужна не месть, не сброс неожиданного гнева, неистовства, не расплата какая-то там, ему нужна смерть этого человека. И он наносит удар ножом. Но и этого ему мало!

— Боже, что же он еще натворил?

— Он взял нож и сунул его женщине в руку. Причем таким образом, что женщина как бы держала нож за лезвие, якобы была борьба и она этот нож сумела у злодея вырвать. Другими словами, явная, но поспешная инсценировка, которая должна по мысли исполнителя изменить картину убийства.

— Паша, у меня в голове что-то забрезжило, — сказал Худолей. — Ты все-таки очень умный человек, и я горжусь тем, что первым тебе это сказал. В свое время.

— У тебя еще будет такая возможность, — невозмутимо ответил Пафнутьев. — Так вот, я вполне допускаю, что Света в порыве гнева, а мы все иногда впадаем в гнев праведный и необузданный, а красивые девушки впадают в такой гнев гораздо чаще, чем остальные люди...

— Почему именно красивые девушки?

— Потому что они получают от жизни гораздо меньше, чем заслуживают. Как им кажется. Они уверены, что мир должен лежать у их ног, а вместо этого у ног барахтается какой-то хмырь, который служит в прокуратуре не то фотографом, не то экспертом, не то притворяется и тем и другим...

— Паша, ты меня имеешь в виду?

— Нет, это Света имеет тебя в виду!

— Имеет меня? — Худолей, похоже, начал оживать.

— Так вот, я допускаю, что Света в порыве гнева могла полоснуть подругу по шее. Как и каждый из нас. Могла она чугунной сковородкой врезать по ненавистному затылку? Запросто. Как и каждый из нас. Но я не верю, что она в состоянии была сделать и то и другое! Сунуть нож в руку умирающему человеку, бросить в сумку чугунную сковородку и с оной отбыть в неизвестном направлении... Зачем она прихватила с собой сковородку?

— Паша! Остановись! При чем тут сковородка? Откуда ты взял сковородку? Почему ты решил, что удар нанесен именно сковородкой?

— А чем еще? — тихо спросил Пафнутьев.

— Да чем угодно!

— Например?

— Ну, хотя бы... Хотя бы...

— Валя, нет в квартире ни одного предмета, которым можно сделать подобное. Просто нет. А если и был, то убийца унес его с собой. А сковородка ли это, гантеля, солдатский сапог... Главное мы установили — орудие преступления унесено с собой. Возможно, его и принесли заблаговременно. Если все это так, то мы имеем хорошую такую, продуманную подготовку убийства. Но вложить лезвие в руку — это глупость. Нож очень острый, ты сам говорил. Я хорошо его рассмотрел. Такие ножи в ходу у таджиков, узбеков... Им можно вскрыть дыню, зарезать барашка и не только барашка... Тонкая узкая ручка, широкое, злое лезвие, на котором слова из Корана... Что-нибудь этакое нравственное, возвышенное.

— Я знал, я знал, что Света невиновна! — Худолей вскочил из кресла, порывисто подошел к окну и, кажется, только сейчас увидел, как раскачиваются на весеннем ветру деревья, услышал визги ребятни во дворе.

— Валя, — грустно проговорил Пафнутьев. — Я не сказал, что она невиновна. Обстоятельства позволяют толковать и так и этак. Убийц могло быть и несколько. Кто-то бил по голове, кто-то орудовал ножом, кто-то затыкал тряпкой рот. Но то, что есть инсценировка, попытка изменить характер преступления, это очевидно. Анатом сказал, что, если бы женщина схватилась рукой за лезвие, как нас пытаются убедить, она вспорола в себе ладонь до кости. А у нее на ладони ни царапины, представляешь?

— Паша, а может, они и Свету... А?

— За что?

— А за что эту?

— Было за что... Она беременная.

— Разве за это убивают?

— Да, — сказал Пафнутьев, как о чем-то само собой разумеющемся. — Встречаются люди, для которых подобное обстоятельство просто непереносимо. А убийство кажется им самым легким решением, самым разумным. Представляешь, как странно устроена психика человеческая — сказать женщине твердо и ясно, что он ребенка не желает, жить с ней не хочет, что уходит и навсегда... Сказать это в глаза — совесть не позволяет. Неловко ему, поскольку прекрасно понимает, что все эти слова, вместе взятые, есть подлость. Да, после всего, что было у него с этой женщиной, сказать подобное — чистой воды подлость. И он выбирает путь более легкий, более для него простой — бьет сзади по голове тяжелым предметом и тем самым выключает ее сознание. Он не может допустить, чтобы женщина о нем плохо подумала. Ему это тяжело, поскольку душа у него трепетная, воспитание тонкое, психика уязвимая. Ранимый он, понимаешь? Поэтому решает — надо отключить сознание, чтобы она не успела подумать о нем плохо. А потом перерезает горло. В полном, ясном и незамутненном своем сознании. И совесть его спокойна, поскольку женщина о нем плохо не подумала, даже мысленно не произнесла о нем нехорошего слова.

Пафнутьев развел руки в стороны, словно изумляясь собственным мыслям.

— Паша, — Худолей помолчал, подбирая слова, которые бы не задели Пафнутьева грубостью или, того хуже, глупостью. — Паша... Скажи честно — ты все это вычитал в толстых книгах или же тебя посетило озарение? Может, в тебе открылся дар?

— Какой дар?

— Ну, знаешь, у некоторых людей, к примеру, после удара током открываются сверхъестественные способности. Они могут разговаривать с покойниками, слышат голоса из пространства, перед их мысленным взором проносятся картины грядущих катастроф... Скажи, Паша, то, что ты сейчас рассказал... Неужели это было на самом деле?

— И не один раз. В том или ином исполнении. Да что там говорить, это происходит постоянно! Иногда без крови и без ударов по голове, иногда с кровью и ударами. По-разному, Валя. Мысль человеческая находится в постоянном поиске. Что делать, часто гораздо проще поступить подло, но анонимно, нежели честно, но публично. Сие есть тайна великая и непознаваемая.

— Да, я про эту тайну слышал от него не один раз. Скажи, Паша, ты считаешь, что с убитой произошло нечто подобное?

— Скажем так — не исключаю. Возвращаемся к Свете. А то меня нежданно-негаданно занесло в нравственные болота. Выбираемся на твердую почву фактов и обстоятельств. Как ты намерен ее искать?

— Не знаю.

— С чего хочешь начинать?

— Понятия не имею.

— Но хоть желание-то не пропало?

— Разгорелось с невиданной силой, — быстро, без запинки, ответил Худолей. Неожиданно для самого себя, даже с некоторой ошарашенностью он вдруг осознал, что в самом деле не представляет, с чего начинать, как организовать поиск пропавшей красавицы. Да, он мог найти следы, дать им неожиданное, чуть ли не провидческое толкование, изобличить и уличить. Во всем этом он ничуть не уступал Пафнутьеву и частенько даже его превосходил. Но теперь, когда пришлось самому принимать решения и направлять поиски, он растерялся. Это нисколько не говорило об ограниченности его возможностей, ничуть, все мы, ребята, хороши давать советы, поступать дерзко, а иногда даже с некоторой долей социальной отваги, но! Когда дело касается кого-то другого. А стоит обратиться к собственным бедам, нас неожиданно охватывает робость, неуверенность, а то и ужас перед самым простым и очевидным шагом.

Самое-то интересное во всем этом — когда дело касается кого-то другого, наши отвага и решительность разумны, целесообразны. То есть легкое, вполне допустимое безразличие к результату усилий позволяет уберечься от вариантов глупых, нервных, продиктованных самолюбием, обидой, ужасом перед возможными последствиями. А вполне простительное равнодушие позволяет принимать решения здравые, свободные от безрассудства и умственного помешательства.

— Включайся, Павел Николаевич, — сказал Худолей таким тоном, будто все предварительные слова сказаны. — Теперь, когда мы имеем в наличии труп, ты просто обязан заняться этим делом.

— Света местная? — спросил Пафнутьев.

— Не знаю, — растерялся Худолей. — Наверное.

— Сомневаюсь. Она не может быть местной. Живет одна, в однокомнатной квартире, ее посещают странные личности...

— Ты хочешь сказать, что Света...

— То, что я хочу сказать, я говорю, — жестковато ответил Пафнутьев, понимая, что именно такой тон в разговоре с раскисшим от несчастья Худолеем наиболее уместен. — Кому принадлежит ее квартира?

— Ты имеешь в виду...

— Она снимает эту квартиру? Арендует? Ей позволили там пожить какое-то время? Света сама купила ее или же ей позволили внести деньги, а на самом деле квартира принадлежит кому-то другому? Ты можешь ответить внятно хоть на один из этих вопросов?

— Нет, — ответил Худолей, не задумываясь.

— О чем вы с ней говорили? Что обсуждали? Чем вообще занимались?

— Если я тебе отвечу, Паша, ты покраснеешь до корней волос. И тебе будет неловко за неуместное любопытство.

— Это не любопытство, — Пафнутьев не пожелал проникнуться срамными тайнами Худолея. — Это следствие.

— Оно уже началось, Паша?

— Три дня назад.

— И у тебя есть успехи? Неужели такое возможно? Какой ты все-таки умный, Паша. — Худолей прижал свои ладошки к груди и посмотрел на Пафнутьева, придав своему лицу выражение, в котором можно было различить восторг, преданность и даже осознание собственной беспомощности. — Что ты пьешь, Паша, последнее время? Я готов сбегать немедленно.

— Немедленно, прямо сейчас, ты занимаешься квартирой Светы. Все, что можно о ней знать, ты должен знать. Метраж, ремонт, площадь жилая и общая, размер туалета и стоимость унитаза, мнение соседей, сплетни, участковый, прописка, юридическое обоснование...

— Обоснование чего?

— Участковый говорил, что у этой квартиры недавно сменился хозяин. Помнишь?

— Наверное, я был в беспамятстве, — признался Худолей.

— Юридическое обоснование купли-продажи. Договор, свидетельство...

— Свидетельство чего?

— Юристы подскажут. Есть такой документ. Расписки, банковские бумаги...

— О чем?

— Сейчас деньги не дают из рук в руки, их переводят через банки, через специальные ячейки с системой обмена ключей, проверкой купюр...

— Паша! И ты все это знаешь?! — воскликнул Худолей почти в ужасе.

— К концу дня и ты все будешь знать. Причем заверяю — гораздо полнее, чем я. У тебя будут фамилии, имена, адреса, суммы, расписки... Дальше говорить?

— Вполне достаточно, Паша. Потому что я перестал слышать твои слова и понимать их смысл сразу после того, как ты произнес «купля-продажа». Я тут же вырубился.

— Это было заметно.

— И еще, Паша... Ты тонко так намекнул на понятие, которое означает женщину легкого поведения... Так вот, должен сообщить... Меня это не смущает. Я проехал через это, Паша.

Пафнутьев помолчал, исподлобья рассматривая Худолея, потом перевел взгляд на стол, подвигал в растерянности бумаги, блокноты, зачем-то поднял трубку, послушал гудок.

— Я сказал предположительно. А что касается женщины, которую убили... То я почти уверен — она из них. Зона повышенного риска.

— Я расширил твое предположение. И вот что хочу, Паша, сказать... Ты должен заботиться только о четкости и ясности своих слов. Пусть тебя не тревожат мои чувства, какими бы трепетными они ни казались. Это не любовь, Паша. Я знаю, что такое любовь. Это совсем другое. Гораздо страшнее. Я сейчас даже не уверен, что Света так уж мне нужна. Да, Паша, да! Я в этом вовсе не уверен. Но если кто-то скажет, что... Если кто-то мне скажет, что... Что я должен взорвать город, чтобы ее вернуть... Я взорву город, Паша.

— И правильно сделаешь, — кивнул Пафнутьев. — Только чуть попозже.

* * *

Худолей оказался не столь уж беспомощным, как он сам о себе думал. Несколько лет работы с Пафнутьевым даже в качестве эксперта дали ему и знания, и опыт, позволявшие поступать правильно, вопросы задавать грамотные, вести себя осторожно и неуязвимо. Желание во что бы то ни стало найти Свету, нервная взвинченность, в которой он пребывал последнюю неделю, придали его уму несвойственную остроту, незнакомую доселе цепкость, а непривычно трезвая жизнь придала телу, духу легкость и неутомимость, с которыми он тоже столкнулся в себе впервые.

Прежде всего он направился в домоуправление.

И сразу же наткнулся на открытие, которое предвидел Пафнутьев, отправляя его в свободный поиск. Домоуправление располагалось в полуподвале, за дверью, обитой ржавой жестью. С трудом открыв ее, Худолей оказался в полутемном коридоре, забитом посетителями, в основном бойкими, раздраженными старухами, пришедшими, видимо, решать проблемы вроде протекающего крана, неработающей розетки, выбитых стекол.

Сжавшись, опустив глаза и надвинув шапочку на самые брови, Худолей протиснулся сквозь толпу и уже вплотную приблизился к двери со стеклянной табличкой «Начальник», но вдруг почувствовал, как сразу несколько цепких старушечьих рук вцепились в его куртку и потащили обратно. Несмотря на изможденный вид и предсмертную печаль в глазах, старухи оказались на удивление сильными, и Худолею удалось удержаться у двери, только ухватившись рукой за металлическую ручку. Он боялся, что еще немного старушечьих усилий — и ручка оторвется от двери вместе с шурупами.

— Очередь! — закричали старухи, словно опознав в Худолее давнего своего и ненавистного врага. — Куда без очереди?!

— Кто последний, я за вами? — спросил Худолей, обернувшись.

— В очередь! В очередь! — Старушечья масса заколыхалась, надвинулась на Худолея. На какое-то мгновение ему стало попросту страшно: искаженные яростью лица были совсем рядом, все они орали, показывая редкие зубы, железные челюсти, какие-то розовые провалы внутрь организма.

— Я на минутку! — беспомощно пропищал Худолей.

— Мы все на минутку! — было ему ответом.

— Я из прокуратуры!

— Мы все из прокуратуры!

— Я по поводу убийства!

— Мы все по поводу убийства! — жарко дохнула на Худолея старушечья масса, продолжая оттаскивать, оттирать его от двери, за которой сидел начальник.

Трудно сказать, чем бы все это кончилось, но Худолей, рванувшись из последних сил, сумел ослабить хватку цепких, когтистых пальцев, чуть приоткрыл дверь в кабинет, протиснулся в образовавшуюся щель и тут же, захлопнув за собой дверь, набросил на петлю крючок.

И только тогда повернулся к столу.

За столом сидела полная женщина с дымящейся сигаретой и тяжелым усталым лицом. На Худолея она смотрела совершенно спокойно, может быть, даже с некоторым пониманием. Больше никого в кабинете не было, и это озадачило Худолея — он полагал, что увидит здесь такую же толпу, от которой спасся минуту назад.

— Прорвался? — спросила женщина низким сипловатым голосом.

— Еще не уверен, но похоже на то. Мне казалось, что меня тащат в преисподнюю, — жалобно усмехнулся Худолей.

— Хх, — ответила женщина, что должно было, видимо, означать смех, — я каждый день там бываю. С утра до вечера. И ничего, пока удается выкарабкиваться. Хотя я в этом уже не уверена.

— Мне казалось, что тут у вас полно народу.

— Нет, я решила немного подумать.

— О чем?

— Как жить дальше... Мне не нравится такая жизнь, — она кивнула в сторону клокочущего коридора. — Мне захотелось другой жизни. Где море теплое, песок и пляж.

— Март, вода еще холодная.

— Я подожду, — сказала женщина и, с силой раздавив окурок в тарелке, которая стояла перед ней, подняла на Худолея глаза уже с некоторым смыслом, некоторым выражением. — Номер?

— Чей?

— Ваш.

— Мой номер восемь, когда надо спросим, — ответил Худолей неожиданно подвернувшейся детской присказкой.

— Смешно, — кивнула кудлатой головой женщина. — Надо будет запомнить. Но я спрашиваю номер квартиры и дома.

— Там, где я живу?

— Мне безразлично, где вы живете и с кем. Ведь вы пришли ко мне по квартирному вопросу?

— Да, меня интересует семнадцатая квартира этого дома.

— Понятно. Значит, ваш номер не восемь, а двадцать четыре семнадцать. Запомните.

— Да, я усвоил.

— Итак?

— Я из прокуратуры, и меня интересует...

— Удостоверение, — женщина протянула пухловатую руку с алыми длинными ногтями — похоже, она и в самом деле собиралась на море, только на море можно носить такие ногти. Внимательно прочитав все, что было написано в удостоверении, женщина подняла на Худолея глаза. — Тут сказано, что вы эксперт. По каким вопросам?

— По жилищным, — не задумываясь, ответил Худолей.

— Нехорошая квартира. — Женщина вынула из пачки очередную сигарету, сморщившись от огня и дыма, прикурила, выпустила дым куда-то вниз, так, что он еще долго поднимался из-под стола мимо лица домоуправа.

— В каком смысле?

— Во всех. — Женщина откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу.

— Дело в том, что в этой квартире, как вы, наверное, уже слышали, произошло убийство, а владелица квартиры некая Юшкова Светлана Васильевна в данный момент отсутствует.

— Вопрос поняла, — сказала женщина, хотя Худолей не успел ни о чем спросить. — Про убийство слышала. Кого именно убили, не знаю, но некоторые наши жильцы, — женщина кивнула в сторону коридора, где продолжали гневно бесноваться старухи, — утверждают, что эту женщину видели. Бывала она у Юшковой. Более того, она бывала здесь и до Юшковой. Последнее обстоятельство, думаю, вам покажется интересным. Кстати, меня зовут Элеонора Юрьевна. — Она вскинула голову как бы говоря, что готова по этому поводу выслушать самые нелестные замечания.

— А я — Худолей. Валентин, если уж полнее.

— А по батюшке?

— Алексеич.

— Неплохо, — кивнула Элеонора Юрьевна. — Это что касается первой части вашего вопроса. А что касается второй части... Никакой владелицей Юшкова не является. Квартиру она снимала. И платила за нее двести долларов в месяц.

— Сколько?!

— Двести долларов. Другими словами, шесть тысяч рублей. Ваша зарплата, простите, сколько составляет?

— Вдвое меньше.

— А моя втрое, — Элеонора Юрьевна опять по странной своей привычке пустила дым под стол. На этот раз Худолею показалось, что дым поднимается из-под юбки домоуправа, будто там в неведомых глубинах что-то не то пылало, не то плыло. — Вас это не наводит на мысли?

— Наводит.

— Это хорошо. Подобные цифры всех наводят на мысли. И, что самое интересное, на правильные мысли. Безошибочные. У вас ведь безошибочные мысли?

— Надеюсь. Скажите, Элеонора Юрьевна, а кто владелец этой нехорошей квартиры?

Но ответить она не успела — нервно вздрагивающая дверь наконец освободилась от крючка — он как-то обесчещенно откинулся и повис на изогнутом гвоздике. В образовавшуюся щель протиснулись сразу несколько старушечьих физиономий, выстроившихся по высоте в некую гирлянду. Старухи молчали, укоризненно глядя на Элеонору Юрьевну, а она с таким же точно выражением скорбной укоризны тоже молча смотрела на них. Между ними, видимо, происходил в эти мгновения неслышный, но напряженный разговор, полный упреков, обещаний, заверений. Наконец вся эта печальная гирлянда как-то одновременно исчезла, и дверь осторожно прикрылась.

— Может, у них там что-то случилось? — предположил Худолей.

— У них каждый день что-то случается. Как только они появились на свет божий, так и начало случаться. И вот без перерыва уже семьдесят-восемьдесят лет случается. А они все надеются, что вот-вот случаться перестанет. И действительно время от времени для той или иной жилички случаться перестает. Но это уже никого не радует. Возвращаемся к нашим баранам, уважаемый господин Худобед.

— Худолей.

— Пусть будет по-вашему. Так вот, владельцем этой квартиры с некоторых пор стал гражданин... — Элеонора Юрьевна раскрыла пухлую амбарную книгу, поплевав на пальцы, принялась ее листать с конца, потом с начала. Страницы она переворачивала резко, шумно, будто каждая ее чем-то раздражала. Наконец нашла то, что искала. — Величковский его фамилия. Дмитрий Витальевич. Хмырь, пройдоха и шалопут. А до него квартирой владел еще один хмырь. С бомжами связался, устроил в квартире бомжатник. Жили весело, били друг другу морды, ходили обезображенные, хуже некуда, но друг дружку узнавали. На расстоянии. Обшаривали мусорные ящики, сдавали пивные бутылки, попрошайничали, кое у кого пенсия была — тоже шла в общий котел. Пили все, что льется. У вас как по этому делу, по питейному? — Элеонора Юрьевна требовательно посмотрела Худолею в глаза и щелкнула алым своим ногтем по горлу — звук получился мелодичный, но булькающий какой-то. — Увлекаетесь? Злоупотребляете? Признавайтесь!

— Признаюсь.

— Это правильно, — и не спрашивая больше ни о чем, ничего не уточняя, Элеонора Юрьевна достала из тумбочки бутылку водки несъедобного фиолетового цвета с какой-то металлизированной этикеткой, две граненые стопки и ловко, сноровисто наполнила обе до краев. — Набросьте крючок! — бросила она заговорщицки и вынула из тумбочки блюдце с нарезанным соленым огурцом. Худолей хотел было воспротивиться, но, видя неподдельный азарт женщины, ее уверенные, гостеприимные движения, не осмелился возражать.

— Будем живы!

— С весной вас... С наступающей, — невпопад брякнул Худолей и тут же понял, что тост получился не слишком удачным — Элеонора Юрьевна сделала резкий пренебрежительный жест в сторону окна, где по ее предположению и набирала силы весна.

— А! — сказала она и махнула полновато-смугловатой рукой.

Огурец оказался неплохим, на зубах похрустывал так, что, казалось, семечки устроили во рту маленький фейерверк.

— Как огурец? — спросила повеселевшая Элеонора Юрьевна.

— Потрясающе!

— Сама солила. И выращивала, кстати, тоже. Так вот бомжатник, — сказала она без паузы. — Сгорел бомжатник. Квартира выгорела полностью. До бетона. И два бомжа сгорели. Установить личности не представилось возможным. Не осталось ни одного живого места.

— И хозяин сгорел?

— Выжил. За водкой его послали. А он решил, что это несправедливо. Водки-то взял, но домой не пошел. Пристроился под грибком в детском саду. Когда бутылка закончилась и он вернулся, уже пожарные машины разъезжались. Внутри квартиры, как у негра... Вот он ее этому самому Величковскому и продал. За бесценок, в общем-то, продал. Повторим?

— Что вы! Что вы! — замахал руками Худолей — он не привык к таким темпам.

— Тоже правильно, — легко согласилась Элеонора Юрьевна. — Хорошего — понемножку. Так вот этот Величковский оказался первоклассным отделочником. Из квартиры сделал конфетку. Евроремонт. Кафель, паркет, испанская сантехника... Ну и так далее. Мебель завез! Телевизор поставил.

— Не такой уж и хмырь?

— Хмырь, — Элеонора Юрьевна сделала отбрасывающий жест рукой. — Двести долларов драл с Юшковой за месяц проживания. Многовато. — Элеонора Юрьевна пошевелила в воздухе растопыренными пальцами, прикидывая значительность суммы. — Но это все ладно. — Женщина в задумчивости, как бы даже не сознавая, что делает, наполнила стаканчик водкой, все в той же задумчивости выпила, закусила огурцом. Во время всех этих действий выражение лица ее не менялось, оставаясь таким же отрешенным. — Я вот что хочу сказать... Вроде как видела я эту девушку, вроде как видела.

— Какую девушку?

— Пострадавшую.

— Вы имеете в виду...

— Да ничего я не имею в виду! — вдруг сказала она раздраженно. — Имеете в виду, не имеете в виду... Путаюсь я в этих словах. Чуть попроще. Я говорю о той зарезанной, которую нашли в юшковской квартире. Во время всех этих осмотров там многие вертелись, и я вертелась. И когда выносили, рядом оказалась. По ней, конечно, пятна всякие пошли, но глаза открытые и выражение оставалось, как у живой... И я сказала себе... Элька, да ты же ее видела! А где, когда, с кем... Ума не приложу.

— Может быть, она подруга Юшковой?

— Вряд ли... Другая кровь.

— В каком смысле?

— Юшкова и эта погибшая... Они разных кровей, такие не становятся подругами.

— Может быть, она приходила с Величковским?

— Вы думаете? — Элеонора Юрьевна склонила голову набок.

— Предполагаю.

— А может, я ее во сне видела?

— Тоже не исключено, — вежливо согласился Худолей, опасаясь сбить женщину с тонких, неуловимых воспоминаний.

— Должна вам сказать, молодой человек, вернее, предостеречь, чтобы вы не слишком доверяли моим словам. Могу очень даже запросто подвести. Меня вот, например, сейчас такое чувство охватило, будто я и вас встречала... Такое может быть?

— Вполне.

— Вы заглядывали когда-нибудь в наш двор до этого кошмарного убийства?

— Не исключено. — Худолей действительно бывал здесь, и не один раз. Так что воспоминания женщины, как выясняется, не столь уж и расплывчаты были, не столь уж и неуловимы. — Скажите, Элеонора Юрьевна... А как бы мне найти этого Величковского?

— Нет ничего более простого. — Она приподняла настольное стекло и, плюнув на палец, подцепила маленький белый прямоугольничек. — Он здесь каждому изловчился сунуть свою визитку. Плиточник! — сказала она таким тоном, будто одно это все объясняло. — Ему нужны заказы. И он раздает визитки десятками. Авось кто-то клюнет и пригласит сделать ремонт.

— И что? Клюют?

— Он хоть и хмырь болотный, но плитку кладет неплохо. У него две страсти в жизни — бабы и плитка.

— И там и там он одинаково мастеровит?

— Про баб не знаю, врать не буду. А что касается плитки — зайдите еще раз в юшковскую квартиру. Зайдите в туалет нашего домоуправления, — она ткнула большим пальцем куда-то за спину.

Визитка была совершенно потрясающего качества. На упругом белом пластике был нанесен, видимо, герб самого Величковского — переплетенные малярные кисти, мастерок, еще какие-то хитроумные приспособления. Тут же крупно набраны фамилия, имя, отчество и длинный номер мобильного телефона.

— У прокурора города такой нет, — озадаченно сказал Худолей.

— И не будет, — подхватила Элеонора Юрьевна.

— Почему?

— Потому что ваш прокурор не умеет класть плитку, как кладет ее Величковский. Ему за эту кладку не то что визитки, уже «Мерседес» обещали. Подержанный, правда.

— А где живет этот умелец?

— Где придется. Обычно устраивается в той квартире, которую в данный момент ремонтирует. Хозяева ему, естественно, постель, естественно, питание, а он, естественно, на этом экономит и свою квартиру вылизал до полной невозможности, — на этот раз Элеонора Юрьевна ткнула пальцем в потолок, где, по ее представлениям, видимо, и располагалась величковская квартира.

— Что же это получается... У него и недостатков никаких нет? Само совершенство?

— Есть недостатки. Больно блудлив.

— Сверх всякой меры? — уточнил Худолей.

— Сверх всякой меры, — спокойно кивнула Элеонора Юрьевна, словно речь шла о чем-то очевидном.

— И в чем это выражается?

— Вы всерьез спрашиваете? — Тяжелые складки на лице женщины изобразили крайнее удивление. — Вы хотите, чтобы я рассказала, в чем выражается крайняя степень блудливости? Я правильно поняла?

— Правильно, но не полно. Блудливость разная бывает, — Худолей замялся, но, увидев неподдельный интерес в глазах Элеоноры Юрьевны, позволил себе расслабиться. — Одни на улицах пристают ко всем, у которых мелькнула обнаженная пятка или, скажем, лодыжка. Другие в постель тащат все, что в состоянии двигаться, третьим каждую ночь новый объект подавай...

— Субъект, — поправила Элеонора Юрьевна.

— Да? Вы уверены?

— А может, и объект, — засомневалась женщина. — Но это, в конце концов, несущественно. Важно другое — Величковский подходит под все ваши три категории. Вот я сейчас подумала... А не с Величковским ли я видела вашу красавицу, не с ним ли она весело шутила и радостно смеялась звонким, переливчатым смехом? — Все это Элеонора Юрьевна произнесла медленно с какой-то озабоченностью — она и в самом деле в этот момент что-то, похоже, вспомнила.

— Какую красавицу вы имеете в виду? — похолодев, спросил Худолей — он решил, что речь идет о Свете.

— А эту... Потерпевшую, как выражаются в вашей конторе, — легко ответила женщина и сделала пренебрежительный взмах полноватой своей ладошкой — дескать, о чем говорить, если мы друг друга понимаем с полуслова.

— А как выражаются в вашей конторе?

— Гораздо проще. Я имела в виду зарезанную.

— Крутовато, — поежился Худолей.

— Зато прямо и откровенно, — с неожиданной резкостью ответила Элеонора Юрьевна.

— Но если уж вы так любите прямоту и откровенность, скажите, не лукавя, не тая, где искать этого похотливого плиточника?

— Скажу! — весело ответила женщина. — Не лукавя и не тая. Вот прямо сейчас и скажу — не знаю. Я же сказала — он живет, где работает. И потом — на фиг я вам нужна, на фиг вам нужны мои трепетные воспоминания... На визитке указан мобильный телефон. Звоните и ждите ответа.

— Тоже верно, — вынужден был согласиться Худолей, но со звонком решил не торопиться: надо обо всем доложить Пафнутьеву. Хоть тот и предоставил ему полную свободу, но Худолей знал — полная свобода может быть только на поводке, на длинном, даже на очень длинном, но на поводке. Свобода без поводка — это разгул и распутство. И потом, к разговору с Величковским надо подготовиться, блудливые люди часто непростые, тайная страсть, которую они вынуждены скрывать, обостряет их ум, делает осторожными и опасливыми, за каждым словом может стоять второй смысл. Конечно, не все блудливые поголовно подлецы, среди них попадаются люди, искренне увлеченные своей пагубной страстью, но легкая, почти неуловимая, этакая милая подловатость в них присутствует обязательно. И не потому, что такими они родились, нет, просто без этой подловатости они не могут существовать, не могут добиваться того, к чему стремятся постоянно и неустанно.

Конечно, всего этого Худолей подумать не успел, но ощущение именно этих обстоятельств в нем возникло сразу и укрепилось, пока Элеонора Юрьевна опять наполняла свой граненый стаканчик, опрокидывала его и хрумкала огурцом. Убрав следы своего безнравственного поведения на рабочем месте в рабочее место, она смешливо и доброжелательно посмотрела на Худолея.

— Могу подкинуть неплохое предложение, — сказала она. — Ведь мы все немного следователи, немного эксперты, да? — Она подмигнула Худолею, давая понять, что ему нисколько не удалось обмануть ее и ввести в заблуждение.

— Слушаю вас внимательно, — Худолей даже сам не заметил, как произнес привычные пафнутьевские слова.

— Позвоните Величковскому и сделайте заказ. Так, мол, и так, хочу отремонтировать трехкомнатную квартиру по полной программе. Скажите, что у вас две дочки — бездельницы и шалопутницы, которые только и делают, что тусуются где-то по ночам... Клюнет! Заглотнет, как голодный ерш! Мое вам слово!

— А что ерш? Заглатывает?

— Ерш? Он заглатывает так, что потом приходится разрезать его на куски, чтобы достать крючок.

— Какой ужас, — пробормотал Худолей. — Неужели вы прошли через подобное зверство?

— Если я перечислю все, чем мне приходится заниматься, вы поседеете.

— Тогда не надо, — быстро сказал Худолей и поднялся. — Спасибо за угощение...

— Может, еще пригубите?

— Нет, чуть попозже, — опять сорвались у Худолея пафнутьевские слова. — Там, в коридоре народ истомился. Страшно выходить, растерзают, как ерша.

— Не посмеют, — усмехнулась Элеонора Юрьевна. — В случае чего — заходите. Вдруг что-нибудь вспомню, вдруг на ум что придет, всяко бывает.

— На этот случай я оставлю телефон, — Худолей нацарапал шариковой ручкой на подвернувшемся бланке номер телефона Пафнутьева и приписал слова — «Павел Николаевич Пафнутьев».

— А вы вроде как иначе назвались? — Элеонора Юрьевна с подозрением посмотрела на Худолея.

— Начальство, — Худолей постучал пальцем по своим каракулям.

— Будете уходить, загляните в наш туалет — величковская работа.

— Обязательно! — заверил Худолей.

Уходил он, переполненный самыми противоречивыми чувствами. С одной стороны, в душе что-то саднило и напрягалось, едва он вспоминал блудника Величковского и Свету — они были знакомы, она снимала у него квартиру, платила деньги этому беспредельщику в области блуда.

Какими их отношения были на самом деле?

Как далеко простирались щупальца любвеобильного Димы?

Уж если его приводила в возбуждение мелькнувшая на улице обнаженная женская пятка, то хватило ли у Светы сил устоять перед чарами этого хмырюги? Но, с другой стороны, в их отношениях было, было что-то такое, что позволяло Худолею все-таки надеяться на лучшее, вернее, надеяться на не самое худшее, так будет точнее.

Теперь эта странная дама Элеонора Юрьевна... Явно говорит не все, явно темнит. Уж если Величковский отделал туалет домоуправления, то ясно, что их отношения ближе, чем она хочет показать, и не исключено, совсем не исключено, что она уже звонит ему, уже предупреждает. Как бы там ни было, Величковский кое-что знает о Свете, они знакомы, неоднократно встречались, между ними деловые или, скажем, денежные отношения. Но если он вот так свободно раздает визитки со своим мобильным телефоном, значит, чувствует себя в безопасности? Это действительно неуязвимость или ловкий ход, прикрывающий нечто большее?

Худолей путался в предположениях и только сейчас начал понимать сложность положения Пафнутьева, когда тот принимался за очередное расследование. Многозначность следов и улик, сознательная и невольная путаница в показаниях, притворство и откровенное придуривание, ложные следы, фальшивые адреса, искаженные фамилии... Все это месиво нужно было просеять, отделить зерна от плевел и в конце концов твердо и бестрепетно указать пальцем на человека, а если и не называть преступником, то сделать все, чтобы преступником его назвал суд.

* * *

Пафнутьев слушал рассказ Худолея, не перебивая и не задавая вопросов. Он вскидывал брови, склонял голову то к одному плечу, то к другому, вертел ручку на столе, заглядывал в ящик стола, потом, словно спохватившись, вынимал блокнот и листал его в поисках какого-то телефона, а найдя, снова прятал в карман.

Когда Худолей умолк, Пафнутьев некоторое время рассматривал его, как обычно рассматривают попутчика в троллейбусе — вроде с интересом, но в то же время совершенно безразлично.

— Сколько она тебе налила? — наконец спросил Пафнутьев.

— Элеонора Юрьевна? Граммов сто.

— Больше не предлагала?

— Предлагала, но я отказался.

— Напрасно. Совместное распитие спиртных напитков располагает к разговору доверительному, искреннему, даже задушевному. Разве ты этого не знал?

— Догадывался, Паша... Но, знаешь, робость обуяла.

— Тебя?!

— А что ты удивляешься?.. В душе я робкий. И Света всегда подтверждала. Ты, говорит, робкий, но настырный. Но ведь и настырность мне не присуща, Паша, верно? Я же не по нахаловке прикасался к разным ее местам... Это, Паша, от невозможности себя сдержать.

— Любовь? — уточнил Пафнутьев.

— Нет, Паша, не любовь. Любовь — это вздохи на скамейке, прогулки при луне... А здесь наваждение какое-то, можно сказать — умопомешательство. Это страшно, Паша, не дай тебе бог испытать подобное. Теперь я понимаю тех, которые вешаются, травятся, топятся, с крыш сигают... Раньше я смеялся над ними, дураками обзывал, а теперь мне за это совестно. Я даже переживаю. — Худолей помолчал, рассматривая собственные ладони, и добавил: — Иногда.

— Вывод? — спросил Пафнутьев.

— Величковского искать надо.

— И тащить на опознание.

— Думаешь, что он... — Худолей замолчал, предоставляя Пафнутьеву самому произнести и собственный вопрос, и ответ на него.

— Смотри, что получается... Квартира принадлежит Величковскому, плиточнику, блуднику и, как я понимаю, большому пройдохе. Юшкова снимала у него квартиру и в ней проживала. Ты тоже эту квартиру навещал. Навещал?

— Было.

— И даже ночевал там.

— Какая же это ночевка, если мы за всю ночь глаз не могли сомкнуть!

— Что же вам мешало?

— Ты, конечно, очень умный человек, Паша, но этот вопрос задал, не подумав. Знаешь, у одной бабы спрашивают: ты с чужими мужиками спала? Никогда! — отвечает она. — Разве с ними заснешь?

— Виноват, — согласился Пафнутьев. — Идем дальше. Света пропала. Вскрываем дверь — в квартире труп. Как я понимаю, лежал он там ровно столько, сколько отсутствовала Света. То есть, есть основания предполагать, что исчезновение Светы и убийство произошли примерно в одно время.

— Хочешь на нее повесить убийство? — Худолей смотрел на Пафнутьева исподлобья, но взгляд его не был твердым, скорее, испуганным, так смотрит человек, который ожидает удара, но не знает, когда он последует и в какое место будет нанесен.

Не отвечая, Пафнутьев набрал номер, подождал, пока где-то поднимут трубку.

— Шаланду, пожалуйста, — сказал он, помолчал и добавил: — Понял. Спасибо. Пусть позвонит, когда появится. Нет Шаланды на месте, — пояснил он Худолею. — Продолжаю свою мысль... Хочу ли я повесить это убийство на Свету? Нет такого желания. Буду ли я выгораживать твою Свету, если все ниточки к ней потянутся? И этого желания у меня нет.

— А вообще у тебя есть какое-нибудь желание?

— Выпить хочу. Могу даже сказать чего и сколько. Я хочу выпить водки, граммов сто шестьдесят пять, ну в крайнем случае сто семьдесят, не больше.

— Могу сбегать.

— Чуть попозже. Ты никогда, Худолей, не задумывался над некоторыми простыми вещами?..

— Над некоторыми задумывался.

— Не перебивай... Если я что-то спрашиваю, то отвечать не торопись, это прием такой, я задаю вопрос, чтобы самому же на него и ответить. Потому что никто лучше и полнее меня ни на один мой вопрос ответить не сможет.

— Согласен, — кивнул Худолей.

— Так вот, не задумывался ли ты над тем, что по одному маленькому обстоятельству, маленькой подробности жизни можно о человеке понять все самое главное — надежен ли он, можно ли ему дать деньги в долг, можно ли познакомить со своей девушкой, можно ли, не рискуя жизнью, оказаться у него во власти, в полной власти? И так далее.

— Короче — можно ли с ним пойти в разведку?

— Да, — раздумчиво протянул Пафнутьев. — Так вот отвечаю — только по тому, как человек пьет, из какой рюмки, сколько в ней оставляет, как прячет недопитую рюмку среди тарелок, чтобы никто не упрекнул его в лукавстве, какой тост произносит, как разливает водку по рюмкам... То есть мне достаточно распить с человеком бутылку, чтобы знать о нем все... Ты можешь в это поверить?

— Могу, — твердо сказал Худолей. — Потому что обладаю такими же способностями.

— Это великое дело, — серьезно произнес Пафнутьев.

— Хочешь с кем-то выпить?

— С Величковским. Ты сказал, что Элеонора вроде бы видела убитую женщину в собственном дворе? Так? И якобы она была с Величковским?

— Она этого не утверждала, Паша. Это были ее смутные, ничем не подкрепленные видения. Может, сон или забытье...

Пафнутьев потянулся было к телефону, но, видимо, вспомнив, что Шаланды на месте нет, снова повернулся к Худолею.

— Эти ее смутные, как ты говоришь, видения находят очень жесткое подтверждение. Труп женщины найден в квартире, которая принадлежит Величковскому. Значит, Элеонора их вместе все-таки видела. Значит, имеет эта женщина какое-то, пусть самое мимолетное отношение к Величковскому.

— Может, он и убийца?

— Убийцы обычно не раздают визитки направо и налево. Опять же не увлекаются кладкой кафеля, это достаточно тяжелая работа. Хотя бывают и исключения. Но, с другой стороны, мы только исключениями и занимаемся.

— Звони, Паша, звони.

— Кому? Шаланде?

— Величковскому.

— Хорошо, — Пафнутьев придвинул к себе визитку с гербом, составленным из малярных кистей, мастерка, обыкновенной фомки и, не колеблясь, набрал длинный номер мобильного телефона. Худолей понял, что весь предыдущий треп был всего лишь подготовкой к этому звонку, проговором основных зацепок. Расслабленность Пафнутьева на самом деле оказалась сосредоточенностью. Даже попытка созвониться с Шаландой тоже шла от нерешительности сделать главный звонок — Величковскому. Пафнутьев и сам не знал — готов ли он к этому разговору, все ли предусмотрено, но наступил момент, когда он сказал себе — пора. Не потому, что действительно подготовился и все предусмотрел, просто откуда-то из организма поступил сигнал, что, начиная вот с этого момента, он может разговаривать легко и свободно с кем угодно — будь то английская королева, президент нефтяной компании или плиточник Дима.

Пафнутьев некоторое время вслушивался в длинные звонки, пытаясь определить — зацепило ли, состоялась ли связь или же наглый бабий голос на английском что-то сейчас провякает в трубку. Не разбирая ни слова, он тем не менее понимал значение вяканья — абонент недоступен или телефон выключен. Почему об этом надо сообщать именно на английском, а не на китайском или на языке племени дулу-дулу, никто не знал. Видимо, по замыслу владельцев этой сети английский был гораздо более достойным языком, нежели русский.

— Зацепилось, — сказал Пафнутьев замершему от напряжения Худолею. — Пошли гудки. Алло! — сказал Пафнутьев, и голос его в доли секунды преобразился до неузнаваемости: стал нагловатым, несколько бесцеремонным и даже вроде чем-то недовольным. Что делать — такова была манера, сложившаяся в России в начале третьего тысячелетия. Именно таким голосом нужно было вести переговоры с электриками, плиточниками, сантехниками, со всеми, кто тебе был нужен позарез, без кого ты не мог обойтись, потому что у тебя искрило электричество, кухню заливал кипяток из сорванного крана, в собственном туалете на голову летели отваливающиеся кафельные плиты. Но показать свою зависимость — значило навсегда попасть в немилость к этим мастерам. Слабость клиента они чувствовали с полуслова и тут же удваивали стоимость своих услуг. И было еще одно обстоятельство — нагловатость была признаком того, что звонит свой человек, которому можно доверять, с которым всегда договоришься, которому, конечно же, нужно помочь.

— Слушаю! — услышал Пафнутьев в трубке голос хрипловатый, как бы чуть надтреснутый, но веселый, даже какой-то подъем чувствовался в этом единственном слове.

— Величковского ищу! — сказал Пафнутьев уже чуть иначе, с легким куражом, за которым при желании можно услышать доброжелательство, готовность сторговаться, а если все сложится хорошо, то и бутылку водки распить под разговор доверительный и необязательный.

— Уже нашли.

— Дмитрий Витальевич?

— Он самый.

— Мне дали ваш телефон, сказали, что можно поговорить насчет плитки, я не ошибся?

— Кто дал телефон?

— В домоуправлении, на Садовой.

— А, Эля?

— Она самая, — сказал Пафнутьев, скорчил гримасу удивления и озадаченности. Из рассказа Худолея эта самая Эля представала существом, которого вряд ли можно было назвать столь ласково.

— А что у вас? Какая работа?

— Трехкомнатная квартира, кафель, пол, неплохо бы стенку снести из кухни в соседнюю комнату...

— Понятно! — почему-то радостно ответил Величковский. — Сейчас все так делают. Если, конечно, позволяет количество комнат. Если жильцов немного, то отличную можно сделать кухню — два окна, большой стол, заодно и ванная увеличивается, стиральная машина поместится... Надо смотреть.

Пафнутьев, сам того не желая, невольно рассказал Величковскому о давней мечте Вики — переоборудовать квартиру, как это сделали едва ли не все в их подъезде.

— Повидаться бы, — сказал Пафнутьев уже доверительно, уже как своему человеку, который не осмелится вот так легко и просто завысить цену в несколько раз.

— Нет проблем, — ответил Величковский. Его веселость почему-то больше всего настораживала Пафнутьева, он даже делал над собой усилия, убеждая, что разговаривает именно с тем человеком, который ему нужен и который так кроваво засветился в юшковской квартире. Не мог он разговаривать так легко, он просто обязан быть настороженным, опасливым, но уж никак не игривым. — Завтра годится?

— А сегодня? — спросил Пафнутьев.

— Сегодня я заканчиваю ремонт в квартире... Если хотите, подходите, но тут сейчас пыльно, неубрано.

— Стерплю. Дело в том, что я должен уехать... Если у нас все сложится, то сложится. Нет — так нет.

— Вы где сейчас? — Вопрос был вполне естественный, но для Пафнутьева он прозвучал неожиданно.

— Недалеко от универмага.

— Подходите, это рядом. Улица Подгорного, семнадцать, квартира тридцать первая. Запомнили?

— Подгорного семнадцать — тридцать один.

— Вот здесь я и ковыряюсь. Буду здесь допоздна, так что подгребайте.

— Заметано, — озадаченно проговорил Пафнутьев и медленно положил трубку.

— Ну что? — вскинулся Худолей и даже вскочил со своего стула. — Договорились?

— Он согласен снести стенку между кухней и маленькой комнатой. Помнишь, у меня в квартире эта комнатка, в общем-то, не используется, Вика там что-то вроде склада устроила... А если снести стенку, а коридор присоединить к ванной, то получится вполне...

— Паша! — закричал Худолей. — Прекрати! И отвечай на вопрос.

— Понимаешь, Валя, чудной какой-то мужик. Вроде как не наш клиент. У нас ведь с тобой народ в основном неразговорчивый, опасливый, за каждым словом ему ловушка чудится, волчья яма, капкан и все такое прочее. А этот...

— Придуривается! — твердо сказал Худолей. — Труп нашли в его квартире. Света пропала из его квартиры. Деньги с нее кто брал? Он.

— А где брала деньги Света? — негромко спросил Пафнутьев. — Двести долларов в месяц... Да еще жила на что-то... У тебя, Валя, какая зарплата?

— Меньше, — буркнул Худолей.

— Вдвое меньше, Валя.

— И что из этого следует?

— Из этого следует, что мы с тобой столкнулись не просто с убийством невинной женщины, не просто с исчезновением прекрасной девушки Светы, не просто с плиточником Величковским. Какая-то громоздкая глыба чувствуется за всем этим. Элеонора Юрьевна со своей водкой, плиточник со своим блудом, Света со своей непонятной подругой, которую обнаружили без всяких признаков жизни... Теперь вот ремонт моей собственной квартиры, — закончил Пафнутьев уже чуть другим тоном, и Худолей понял — начальство шутит.

В этот момент раздался телефонный звонок. Пафнутьев быстро поднял трубку.

— Внимательно вас слушаю!

— Привет, Паша, — завопил Шаланда.

— О, Жора! Рад слышать твой голос!

— Так уж и рад? — настороженно спросил Шаланда, опасаясь розыгрыша.

— А я всегда! — заверил Пафнутьев. — Я же знаю, что по плохому поводу беспокоить не станешь. Если звонишь, значит, случилось что-то радостное, необычное!

— Случилось, — негромко произнес Шаланда. — Труп, Паша.

— Молодая прекрасная женщина? — спросил Пафнутьев, еще секунду назад не думая ни о чем подобном.

— Да, Паша... Молодая и прекрасная. Ты уже знаешь? Кто-то меня опередил?

— Что, угадал?! — Пафнутьев потрясенно откинулся на спинку стула. — Кошмар какой-то!

— Ты в самом деле ничего не знал, Паша? А я подумал, что шутишь... Извини, конечно. Так вот, Паша... Удар по затылку и ножом по шее. Тебе это немного знакомо, да? И это, Паша... У нее в руке зажат нож... Причем так странно зажат... Она держит его за лезвие.

— Голая? — спросил Пафнутьев.

— Одежек на ней я не заметил. Никаких. Наши ребята прикрыли какими-то тряпками, что под руку подвернулось... А так чтобы на ней, то ничего нет. У тебя не завелось мыслишки какой-нибудь по этому поводу?

— Есть, но ни одной приличной.

— У меня тоже, — пожаловался Шаланда.

— Один вопрос, Жора... Ты ведь был на месте обнаружения этой находки?

— Ну?

— Она это... Светленькая?

— А ты откуда знаешь? — У Шаланды была одна особенность: то ли слабость, то ли достоинство — не мог он в разговоре произнести ни слово «да», ни слово «нет». Как-то обходился, выкручивался, и, надо же, удавалось, хотя многих это раздражало.

Трудно сказать наверняка, что за этим стояло, но постоянная необходимость брать на себя ответственность выработала в нем эту привычку. Ведь всегда можно потом, при новых вскрывшихся обстоятельствах сказать с чистой совестью — я этого не подтверждал, я этого не отрицал, я вообще своего мнения не высказал, потому что у меня к тому времени не было мнения, да, я не могу себе позволить, как некоторые, судить с кондачка, поскольку знаю, что за каждым моим словом судьбы людские, а не хухры-мухры махорочные!

Возможно, дело было в этом, а скорее всего, в другом — подшучивали над Шаландой, разыгрывали его, за спиной пальцем на него показывали и делали при этом непристойные телодвижения. Во всяком случае, так ему казалось, и потому он осторожничал, понимая, что хотя соображает неплохо в своем деле, получше других, но гораздо медленнее, гораздо. Отсюда и привычка на вопрос отвечать вопросом, как бы уточняющим, как бы и с согласием, но в то же время и с сомнением. Такой человек, куда деваться, не самый, между прочим, плохой человек, и недостаток этот тоже не из самых тяжких.

— Догадываюсь, — ответил Пафнутьев.

— Таишься?

— От тебя?!

— Что-то ты, Паша, скрываешь, — проворчал Шаланда. — А напрасно. Я мог бы тебе кое-что и поподробнее рассказать.

Пафнутьев хотел было ответить не слишком серьезно, этак шаловливо, но вдруг увидел замершего в углу Худолея. Тот был бледен, как никогда, сидел, сжавшись, и Пафнутьева достаточно легкомысленные, между прочим, слова, словно невидимые кувалды, били Худолея по голове, и он не просто сгибался, а даже как бы вдавливался в затертое кресло. А когда услышал слово «светленькая», кажется, готов был потерять сознание.

Пафнутьев спохватился.

— Послушай, Жора, а лично тебе пострадавшая знакома? — спросил Пафнутьев, ради Худолея спросил, чтобы снять с того груз ужаса и неопределенности. Но Шаланда понял его по-своему.

— Приезжай, Паша, приезжай. Здесь и покуражишься. — Даже этот спокойный вопрос Шаланда принял как издевку.

И положил трубку.

— Что он ответил? — Худолей даже не спросил, а просипел эти слова.

— Заверил, что никогда прежде в своей жизни эту женщину не видел. — Видимо, какие-то из этих слов были излишними, произошел явный перебор, и Худолей сгорбился еще больше, он понял, что Пафнутьев просто хочет его успокоить.

— Буду в машине, — сказал он и направился к двери.

— Иди, я догоню, — крикнул вслед Пафнутьев и снова поднял телефонную трубку. Нужно было захватить с собой кого-то из экспертов, Худолей был явно неспособен к исполнению своих обязанностей. — Надо же, как достало мужика, — озадаченно пробормотал Пафнутьев. — И так, оказывается, бывает. И кто бы мог подумать, что подобное может случиться, и с кем?! С Худолеем! Уж лучше бы он запил, что ли... Я бы хоть знал, что делать.

* * *

Наверное, это бывает в каждом деле — есть работа, за которую берешься охотно, с улыбкой на устах, с песней в душе и носишься, будто у тебя где-то за спиной уже пробиваются крылышки с белым пухом, а есть работа все в том же деле и при тех же твоих обязанностях, от одного упоминания о которой сводит скулы, в душе наступают сумерки, а единственная мысль в таких случаях — нельзя ли на кого-нибудь ее спихнуть, нет ли возможности улизнуть на денек-второй, да что там денек, достаточно бывает исчезнуть на часок, на минутку, чтобы поручили это паскудное дело кому-нибудь другому.

Но не было, не было у Пафнутьева такой возможности, не на кого было спихнуть и раствориться на часок в воздухе тоже было совершенно невозможно. И потому пришлось ему, ссутулившись, сунув руки в карманы и надвинув кепку на глаза, под мелким весенним дождиком плестись к машине, плюхаться на переднее сиденье и, стараясь не смотреть в зеркало заднего обзора, чтобы не столкнуться с по-собачьи несчастными глазами Худолея, уставиться в стекло, по которому судорожными рывками передвигались капли. Потом, когда машина набрала скорость, капли поползли в стороны — встречным потоком воздуха их как бы раздвигало.

За рулем сидел Андрей, как обычно немногословный, но он все видел, слышал, все ощущал остро, будто происходящее относилось к нему прямо и непосредственно.

— Опять, наверное, Шаланда звонил? — спросил он.

— Звонил, — кивнул Пафнутьев.

— Что-то случилось?

— Случилось.

— Ограбили? Убили? Изнасиловали?

— Знаешь, Андрюша, у меня такое ощущение, что всего понемножку.

— Немножко ограбили, случайно убили, нечаянно изнасиловали?

— Да, Андрюша, да. Именно так.

— Неужели это когда-нибудь кончится, Павел Николаевич?

— Кончится?! — вскинулся Пафнутьев. — Ты спрашиваешь, кончится ли это когда-нибудь? Ты в самом деле надеешься на это? Андрюша, я правильно тебя понял?

— Наверное, я сказал что-то глупое?

— Да нет, — Пафнутьев передернул плечами, — вроде как не столь уж и глупое... Во-первых, преступления, даже убийства — это проявления жизни. Вспомни третьего человека на земле — Каина... Ведь убил, родного брата убил из зависти, всего лишь из зависти! А посмотри на так называемые развитые страны, за которыми мы устремились, задрав штаны выше пупка... Что ты видишь?

— А что я вижу?

— Ты видишь, как стоэтажные дома рушатся, будто карточные домики, погребая под собой десятки тысяч людей! Ты видишь, как тонут шаланды, да простит меня Жора, как тонут шаланды, наполненные сотнями беженцев из разных стран. Школьники, самые сытые в мире школьники расстреливают своих одноклассников десятками!

— Так мы еще хорошо живем, Павел Николаевич?

— Мы прекрасно живем! Если, конечно, Худолей, присутствующий здесь, позволит мне так выразиться.

— Позволяю, — отозвался Худолей. — Так что Шаланда... Светленькую, говорит, нашли?

— Да, — кивнул Пафнутьев. — Светленькую.

— Это она, — просипел Худолей.

— Светка? — дернулся Андрей. — Вы о Светке говорите? — Не обращая внимания на движение встречных машин, Андрей круто оглянулся, чтобы увидеть Худолея.

— Вроде, — ответил тот.

— Ее убили? Павел Николаевич, это ее убили?!

— Едем разбираться, — невозмутимо ответил Пафнутьев, уставившись в лобовое стекло. — Придем, посмотрим, убедимся, составим протокол... Что касается лично меня, то я не верю. Вернее, мне не верится.

— Почему? — спросил Худолей.

— Не знаю, — Пафнутьев передернул плечами. — Не стыкуются многие обстоятельства.

— Павел Николаевич, — заговорил Андрей, — а у вас были расследования, в которых все обстоятельства стыковались?

— Не было, — ответил Пафнутьев быстро и как-то уж очень легко, будто разговор не имел для него значения и никакого интереса не вызывал.

— Может быть, их и не бывает?

— Может быть.

— Тогда о чем мы говорим? — опять подал голос Худолей.

— О жизни. О чем можно еще говорить? Пока живые, будем говорить о жизни, о различных ее проявлениях, как хороших, так и дурных. По долгу службы нам чаще приходится говорить о дурных проявлениях жизни, но они тоже все-таки лучше, чем полное отсутствие жизни, — Пафнутьев бормотал, казалось бы, пустые и опять же какие-то нестыкующиеся слова. — Пока мы можем издавать различные звуки, передвигать предметы, сами можем передвигаться в пространстве... Это надо ценить, особенно самые простые вещи, настолько простые, что перед ними даже пареная репа может показаться атомным реактором.

— Способность издавать звуки, передвигать предметы и передвигаться самим? — спросил Андрей. — Что же здесь ценного?

— Однажды все это кончится. И никогда не повторится.

— Ни с кем?

— С кем-то это будет происходить в будущем, но мне от этого какая радость?

— Приехали, — сказал Андрей. — Похоже, вон там все и произошло, — он показал на толпу людей у мусорных ящиков. Далее шел какой-то редкий неухоженный кустарник с обломанными ветвями, которые раскачивались на весеннем ветру, создавая ощущение зыбкости, неуверенности, временности всего происходящего.

— Я останусь в машине, — сказал Худолей.

— И это правильно, — одобрил Пафнутьев. — Мы тебе потом все расскажем.

Пафнутьев с Андреем отправились вслед за экспертом — длинноногим парнем в затертых джинсах. Видимо, ему нечасто приходилось выезжать на место происшествия или же он вообще был новичком — бежал к мусорным ящикам вприпрыжку, словно опасаясь не успеть к самому важному. Несколько человек стояли в стороне, видимо, уже насмотрелись на печальное зрелище и теперь обменивались впечатлениями. Среди них возвышался Шаланда — успел все-таки приехать раньше Пафнутьева, рядом вертелся парнишка в форме, скорее всего участковый, маялась тетенька с массивным задом и недовольным лицом — эта, похоже, из домоуправления.

Труп лежал затиснутый между двумя железными коробами. Он был накрыт тряпьем, который жильцы сносят к ящикам из самых добрых побуждений — кому-то понадобится старое пальто, кто-то соблазнится поношенными джинсами, детскую одежку расхватывали охотнее всего.

— Ты спросил, не встречался ли я с ней, — Шаланда кивнул в сторону трупа. — Это что, хохма у тебя такая?

— Нет, — Пафнутьев подошел поближе, но отдернуть старушечье пальто, которым был накрыт труп, не решился. — Это был серьезный вопрос.

— Да-а-а? — протянул Шаланда, все еще опасаясь розыгрыша. — Тогда ладно... Не встречался, Паша. Не довелось.

— Это хорошо.

— Почему хорошо?

— Меньше переживаний. Знания рождают скорбь, — Пафнутьев с интересом наблюдал за новым экспертом, который вертелся вокруг трупа, не зная, как поступить — фотографировать комок затертой одежды ни к чему, сдергивать пальто с тела — вроде команды такой не было, — он беспомощно оглянулся на Пафнутьева. — Отбрось в сторону тряпки-то! — крикнул Пафнутьев.

Взяв двумя пальцами край затертого рукава, эксперт медленно стянул его в сторону. Пафнутьев подошел ближе, зашел с противоположной стороны, чтобы рассмотреть лицо. Да, женщина была светловолосой, но у корней волосы были темные, почти черные. Присев на корточки, он всмотрелся ей в лицо — это была не Света.

Отойдя в сторону, Пафнутьев нашел взглядом в глубине двора свою машину. Он знал, знал наверняка, что где-то там, в глубине салона затаился несчастный Худолей и смотрит в эти секунды на него, на Пафнутьева, ждет слова, жеста какого-нибудь, чтобы знать, как ему быть, как жить дальше. Пафнутьев поднял руку повыше и помахал приглашающе. Дескать, хватит тебе там в одиночестве сидеть, подходи, ничего страшного здесь нет.

Задняя дверца машины распахнулась в ту же секунду — Худолей был наизготове, словно бегун на старте. Бросив дверцу за спиной, он бегом помчался к месту страшной находки. Бежал и смотрел в глаза Пафнутьева, все еще опасаясь, что тот остановит его, что смысл взмаха руки был другим, не столь обнадеживающим. Но Пафнутьев не остановил Худолея, терпеливо дождался, пока тот остановится рядом.

— Что, Паша?

— Не она.

— Точно?

— Я же говорил.

Худолей повернулся и заплетающимися шагами пошел к ближайшему подъезду. Сев на сырую скамейку спиной к мусорным ящикам, он опустил лицо в ладони и замер.

— Чего это он колотится? — спросил подошедший Шаланда.

— Бывает, — Пафнутьев развел руки в стороны.

— Он что... Это самое... — Шаланда с трудом пытался осмыслить посетившее его озарение. — Это его баба? — Шаланда кивнул в сторону мусорных ящиков.

— Нет, но думал, что его.

— И ошибся?!

— Немного. С кем не бывает, — Пафнутьев виновато поморгал глазами.

— Так это же здорово! — закричал Шаланда и так яростно сверкнул глазами, будто женщина между мусорными ящиками вдруг ожила. — Это же прекрасно!

— Конечно, — кивнул Пафнутьев. — Только это... Его баба все равно не нашлась. Так что он всего лишь получил небольшую отсрочку. Теперь к каждому трупу будет подходить с хорошим таким, доброкачественным, полноценным ужасом.

— Разберемся, — прорычал Шаланда и решительно, крупными шагами чуть вразвалочку, направился к Худолею.

Что он скажет, как выразит свое сочувствие, какие слова найдет — Пафнутьев даже представить себе не мог. Проводив Шаланду жалостливым взглядом, он подошел к мусорным ящикам.

Женщина в самом деле оказалась светленькой, но волосы были наверняка крашеными. Да, опять молодая, опять красивая. Как выражаются модные авторши криминальных романов, смерть была ей к лицу. Пафнутьев не знал более кощунственных слов о смерти, и потому название шумного романа запомнилось. Он это знал — смерть меняет не только выражение человеческого лица, она меняет и само лицо. Случается, что грубое, наспех, словно топором, вытесанное лицо после смерти становится одухотворенным, черты лица превращаются в тонкие, почти аристократические — человек только после смерти предстает перед людьми в истинном своем обличье, отбрасывая наконец-то дурашливость, напускную грубоватость, лукавую глупость. Уже ничем не рискуя, ничего не требуя, никого не опасаясь.

Страхи кончаются вместе с жизнью.

В беспомощном, устремленном в весеннее небо кулачке женщина сжимала нож. Пафнутьев наклонился, всмотрелся, не прикасаясь. Замусоленная, затертая деревянная ручка, а само лезвие было настолько истонченным, с такими зазубринами, что этим ножом можно было отрезать разве что кусок хлеба, кружок вареной колбасы, разбить яйцо для яичницы. Отведя мертвую руку в сторону, Пафнутьев обратил внимание, что нож к тому же оказался настолько коротким, что на кухне им попросту ничего не сделать — лезвие было надломлено.

— Что скажешь, Паша? — услышал Пафнутьев за спиной голос Шаланды. — Следы предсмертной схватки?

— Никакой схватки не было.

— А как же понимать нож в руке? Причем, обрати внимание, она держит его за лезвие.

— И что из этого следует? — Пафнутьев обернулся и посмотрел на Шаланду снизу вверх.

— В последний момент вырвала нож из руки убийцы — вот что из этого следует! Но силы уже оставляли ее — убийца успел полоснуть ножом по шее. Она умерла от потери крови. Согласен?

— Не было схватки, не хваталась она за лезвие, никто не убивал ее этим ножом, потому что этим ножом вообще никого убить нельзя. Присядь, Шаланда, присядь, а то ты смотришь с очень большого расстояния. Приблизься!

Шаланда оглянулся по сторонам, убеждаясь, что никто над ним не шутит, никто не слышал пафнутьевских слов, что он выглядит достойно, как и подобает человеку его положения.

Но все-таки присел, покряхтывая, опасаясь за форменные брюки, которые могли, ох могли каждую секунду разойтись по швам от необъятных бедер начальника милиции.

— Смотри, — Пафнутьев осторожно вынул нож из мертвой руки женщины. — Видишь эту железку? Ею можно убить кого-нибудь? Нельзя. Почему же тогда он оказался в руке этой несчастной? Зачем он оказался в руке этой несчастной? — спрашиваю я у себя и одновременно у тебя. А затем, что кто-то решил нам с тобой передать горячий привет. Тебе и мне.

— Кто? — выдохнул Шаланда.

— Убийца.

— Паша... Ты смеешься надо мной?

— Помнишь, неделю назад мы занимались убийством в квартире? Обнаружена женщина, обнаженная, с ножом в руке, и держала она его точно так же... Помнишь?

— О! — Шаланда в ужасе закрыл рот плотной своей ладонью, словно опасаясь, что ненароком произнесет нечто запретное, слово, которое никому слышать не позволено. — Точно, Паша! Это что же получается? Маньяк завелся?

Пафнутьев поднялся, отряхнул руки, поправил кепку.

— Ты как хочешь это назови... Может, для кого-то летная погода, может, это проводы любви.

— Шутка? — настороженно спросил Шаланда.

— Какие шутки! Посмотри на эту женщину... За ее убийством действительно стоять проводы любви. Во всяком случае, мне так кажется.

— Но цель, Паша, цель?!

— Может быть, кому-то хочется, чтобы мы думали, будто убийства совершил один человек, хотя на самом деле эти преступления совершили разные люди... Может быть, все наоборот. Не исключено, что и маньяк задумал поиграть с нами в прятки. Могут быть варианты из всех этих предположений... Но убийства эти... — Пафнутьев замолчал, рассматривая проносящиеся над головой весенние облака — были они полупрозрачными, легкими, торопящимися. — Но убийства эти... — взор Пафнутьева снова опустился к земле.

— Ну, ну? Паша, ну?! — постанывал от нетерпения Шаланда и даже, кажется, пританцовывал в блестящих своих остроносых туфельках.

— Убийства эти разные, — Пафнутьев справился наконец с выводом, который блуждал где-то в его сознании, не находя выхода.

— Что значит разные, Паша?

— Там ухоженная квартира, здесь — свалка. Там действительно нож, которым можно полоснуть по прекрасной женской шее, а здесь какой-то обрубок, пригодный только для ковыряния в носу. Но, с другой стороны, и там и здесь всякие, как видишь, маникюры, педикюры... Причем свеженькие. Крашеные волосы, обнаженные тела... Что это у нее за пятно на шее, видишь? Может, ссадина? Или грязь, а, Шаланда?

— Похоже на синяк.

— Или прикус?

— Не понял?

— Да я все о том же! Проводы любви, Шаланда. Весной не только встречают любовь, но и провожают. Постой, постой, — Пафнутьев с неожиданной сноровкой обошел вокруг трупа, зашел с противоположной стороны, склонился над ногами.

— Что ты там увидел, Паша? — подошел поближе и Шаланда.

— Пятки.

— И что пятки?

— Порепанные.

— Это какие?

— Как бы тебе это объяснить, какое словцо подобрать... Да, вспомнил! Растрескавшиеся.

— И что это означает?

— Это означает, что убийство прошлой недели и это, — Пафнутьев кивнул на труп, — как бы это выразиться поточнее...

— Да уж выразись как-нибудь наконец!

— Мне кажется, что обе пострадавшие были знакомы друг с дружкой.

— По пяткам определил?

— Да, Шаланда, по пяткам. Ты вот свои пятки пемзой трешь, когда в баню ходишь?

— Банщик трет. Я не могу дотянуться.

— Значит, они у тебя имеют приятный вид, нежные, розовые, есть на что посмотреть.

— У меня, и кроме пяток, есть на что посмотреть, есть чем полюбоваться. Не хуже, чем у людей, Паша.

— Они знали друг друга, — повторил Пафнутьев, словно уговаривая самого себя. — Они наверняка друг друга знали. Не исключено, что даже приехали из одного места. Многовато совпадений. Слишком их много, Шаланда.

— Слишком хорошо — тоже нехорошо.

Пафнутьев уставился Шаланде прямо в глаза. Но чувствовалось, что не видит он ни Шаланды, ни его озадаченного взгляда, да и вообще Пафнутьев, кажется, подзабыл, где находится и как оказался среди мусорных ящиков, возле трупа женщины с крашеными волосами и яркими ногтями.

— Ты чего, Паша? — спросил Шаланда, сбитый с толку странным поведением Пафнутьева. — Тебе плохо?

— А кому сейчас хорошо? — Пафнутьев мгновенно преодолел какие-то свои космические расстояния и в доли секунды вернулся на место происшествия.

— Ты оцепенел?

— С кем не бывает! — махнул рукой повеселевший Пафнутьев. Что-то ему открылось за те недолгие секунды, пока он отсутствовал, что-то осознал. И Шаланда звериным своим чутьем, нутром, интуицией это понял.

— Паша, у меня такое чувство, будто тебя посетила мысль?

— Посетила, — кивнул Пафнутьев. — Ты, Шаланда, открыл мне сейчас такие глубины человеческой сути, такие глубины... Я прямо содрогнулся всем своим телом.

— Это что же я такого сказал? — насторожился Шаланда.

— Что слишком хорошо — тоже нехорошо.

— Раньше ты этого не знал?

— Слышал, конечно, но как-то не проникался.

— А теперь проникся? — продолжал допытываться Шаланда. — Теперь дошло, да?

— И продолжает доходить.

— А мне можно об этом знать или нежелательно?

— Комедия все это, — произнес Пафнутьев, кивнув в сторону прикрытого уже трупа.

— Веселая? — осторожно спросил Шаланда.

— Веселого тут, конечно, мало, но и истинного тоже немного.

— Хочешь сказать, что все это ненастоящее? — Шаланда неотрывно в упор смотрел на Пафнутьева. — И труп тоже ненастоящий?

Но Пафнутьев опять унесся в свои запредельные дали, опять не видел ни Шаланду, ни мусорных ящиков, ни вороха тряпья, которым накрыли труп юной красавицы. Шаланда рванулся было повторить свой вопрос, шагнул уже было к Пафнутьеву, чтобы ухватить за рукав, встряхнуть хорошенько и вернуть на этот грязноватый двор, но подошедший Худолей успел остановить его. Приложив палец к губам, он дал понять, что говорить сейчас не следует, что Пафнутьев думает, а поскольку подобное случается нечасто, такое его состояние надо ценить. Худолей скорчил гримасу: дескать, извини, дорогой товарищ, но у нас свои правила и нарушать их нежелательно.

Шаланда раздраженно передернул плечами, сунул руки в карманы форменного плаща и, круто развернувшись, зашагал к своей машине, бормоча слова нервные и непочтительные.

А Худолей терпеливо дождался, пока Пафнутьев вернется из мистических своих блужданий, дождался, пока тот увидит его, заметит, словечко молвит.

— Ну как, Худолей? Что скажешь? — Голос его был по-прежнему бодр — голос человека, который понял наконец то, что от него так долго скрывали.

— Сдается мне, Паша, это не конец.

— Ты о чем?

— Будет третий труп, Паша. Два — это не число. А если число, то плохое. Природа не любит плохих чисел.

— А какие числа любит природа? — чуть раздраженно спросил Пафнутьев. — Семнадцать? Сто тридцать девять? Пятьсот восемьдесят один?

— Семнадцать — хорошее число, — невозмутимо ответил Худолей. — Остальные тоже ничего, но похуже. И потом, Паша... Не надо вслух произносить эти числа. Они не любят.

— А что они любят? Бутерброды с икрой? Водку из холодильника? Живых, веселых блондинок?

— Это, Паша, ты о себе говоришь, это ты все о себе, любимом. А числа любят молчаливое почтение. Они считают, что заслуживают уважительного к себе отношения.

— Так, — Пафнутьев постоял, глядя прямо себе под ноги. — Так, — повторил он. — И какой же нам сделать из всего этого вывод?

— Третий будет, Паша.

— Или третья?

— А сие уже есть тайна великая и непознаваемая. Как говорит один наш общий знакомый.

— Поехали, Худолей. Нам здесь уж делать больше нечего. Нас Величковский ждет, лучший плиточник всех времен и народов, — и Пафнутьев решительно зашагал к машине.

* * *

Величковский оказался точно таким, каким его можно было себе представить по телефонному разговору. На звонок Пафнутьева дверь открыл длинноватый, поджарый детина, явно лысеющий, с золотыми фиксами, в дырявых тренировочных штанах и клетчатой рубашке нараспашку. Весь он был покрыт белесой строительной пылью — шлифовал стены после покраски.

— Это вы звонили? — спросил он, и Пафнутьев опять отметил про себя отсутствие настороженности. Величковский произносил слова легко, не задумываясь. Опыт Пафнутьева позволял ему подобные интонации различать быстро и безошибочно. Если и можно было во всем облике Величковского обнаружить какую-то обеспокоенность, то это было вызвано, скорее всего, работой, которую ему пришлось оставить на какое-то время.

— Да, это я звонил, — ответил Пафнутьев.

— Входите... Только осторожно, здесь все в пыли, касаться ничего нельзя.

— Не будем касаться. — Пафнутьев пропустил Андрея вперед, прошел сам, закрыл за собой дверь. Худолея они оставили в машине, чтобы не подвергать лишним переживаниям — вдруг и здесь обнаружится труп блондинки, вдруг и здесь у нее в ладошке окажется нож, который она будет держать за лезвие. За последние дни Пафнутьев уже привык к таким блондинкам и в глубине души был согласен с Худолеем, допускал, что среди мусорных ящиков видел не последнюю. Самое печальное было то, что подобные худолеевские предсказания обычно сбывались. Пафнутьев в них не верил, раздражался, не пытаясь найти им разумное объяснение, но знал, что, скорее всего, они сбудутся. Не один раз Худолей доказывал, что его цифровое восприятие мира оказывается правильным.

— Дело идет к концу, — пояснил Величковский. — Еще неделя, может быть, две.

— Чьи хоромы? — спросил Пафнутьев, заглядывая в одну комнату, вторую, третью.

— Да есть тут один... Пятьдесят тысяч отвалил. Ничего, да? — со смешком спросил Величковский, пребывая в настроении благодушном и беззаботном.

— Рублей? — спросил Андрей.

— Ха! — залился плиточник веселым смехом, в котором прорывались нотки обиды и обделенности. — Долларов!

— Где же он их взял? — спросил Пафнутьев, стараясь, чтобы в его словах не прозвучало заинтересованности, чтобы только равнодушие и скука были в его вопросе.

— Девочки! — Величковский опять хохотнул, показав сквозь легкую строительную пыль золотые свои фиксы.

— Да-а-а? — протянул Пафнутьев, чтобы не дать возможности Андрею задать неосторожный вопрос. — Хорошие девочки?

— Интересуетесь? — спросил Величковский таким тоном, каким один мужик может говорить с другим мужиком о женщинах.

— Кто ж ими не интересуется, — протянул Пафнутьев. — Да только вроде того, что годы вышли, — Пафнутьев развел руки в стороны, как бы показывая полнейшую свою беспомощность в этом вопросе.

— У тебя?! — В вопросе наконец-то прозвучали и шутливый гнев, и вполне серьезная страсть. — Да в твои годы, мужик, все только начинается, понял? Все только начинается! До этого была строевая подготовка и ничего более! Только строевая подготовка! Понял?

— О-хо-хо! — протянул лукавый Пафнутьев со стоном. — Вот Андрей еще может блеснуть удалью молодецкой, да, Андрей?

— Как скажете, Павел Николаевич, как скажете. — Не любил Андрей подобных разговоров и никогда их не поддерживал. Что-то мешало ему, что-то всегда останавливало. Пафнутьев это прекрасно знал и обратился к нему с одной только целью — разбавить треп словами необязательными и пустыми, чтобы в них, в этих пустых и необязательных утонула суть других слов — жестких и необходимых.

— Не понимаю, как можно зарабатывать на девочках, — проговорил Андрей, поняв Пафнутьева. — На девочек обычно тратятся, и хорошо тратятся.

— Как поставить дело! — Величковский рассмеялся легко, беззаботно, даже готовность поделиться своими знаниями промелькнула в его смехе. И Пафнутьева опять озадачила беззаботность парня. То ли откровенно глуп, то ли не подозревает, какие события разыгрались в его квартире. «А может, просто хорошо владеет собой? — спросил у себя Пафнутьев и тут же себе ответил: — Нет, так владеть собой невозможно».

— Я пройдусь, посмотрю? — спросил Андрей у Величковского.

— Да, конечно! Начинай с ванной! Там все уже готово. Кухня тоже в порядке, а в комнатах еще с паркетом надо повозиться... Мастер уже проциклевал, осталось нулевкой пройтись.

— Так ты не один здесь?

— Мое дело — плитка, стены, сантехника... А паркетчик, электрик, плотник — эти за свое отвечают.

Андрей медленно прошел в следующую комнату, потом заглянул в ванную, в туалет. Плитка и в самом деле была положена неплохо — ни единого сбоя в рядах, ни единого выступа или утопленного уголка он не обнаружил. И шершавая плитка на полу, и кафель на стенах, и декоративный ряд вдоль потолка — все было в одном теплом, палево-коричневом тоне, даже светильники у зеркала были подобраны такого же цвета.

— Ну как? — просунул голову в ванную Величковский. — Здорово, да? Мне самому понравилось.

— А плитку хозяин подбирает?

— Конечно! Я бы зеленую поставил, но ему захотелось теплую. Говорит, что зеленый холодит, кожа у него от зеленого цвета покрывается мурашками, как у лягушки.

— А себе бы зеленую поставил?

— Конечно! Верх посветлее, низ потемнее... Сейчас все так делают. Но если у вас другие пожелания — нет проблем. Только у меня машины нету, доставка материала на вас.

— Доставим, — пробормотал Пафнутьев в коридоре, но и Андрей, и Величковский его услышали. И хотя в этом негромком слове не было ни угрозы, ни предупреждения, Величковский насторожился, некоторое время молча смотрел в спину Пафнутьеву — тот уже осматривал кухню. — Отличная работа! — сказал он веселее, и эти простенькие в общем-то слова успокоили плиточника, он даже не удержался, снова себя похвалил.

— А пол! Вы посмотрите, какой пол! — Он провел ладонью по нескольким плиткам. — Ни выступа, ни зазубрины!

— Плитка испанская? — деловито спросил Андрей.

— Италия!

— А лучше какая?

— Хозяину ближе Италия, бывает он там.

— Часто? — невинно спросил Пафнутьев, подходя к окну — подоконник тоже был в порядке, гладкий, без пузырей из старой краски и окаменевших трещин.

— Да чуть ли не каждый месяц.

— Дела? — как бы между прочим, как бы скучая, спросил Пафнутьев.

— Да вроде того, — хохотнул Величковский, и опять в его словах прозвучало нечто такое, что вернуло мысли Пафнутьева к девочкам.

— Павел Николаевич, — появился из кухни Андрей. — Может, полюбуетесь, может, это всколыхнет ваши уставшие силы, — и он протянул пачку цветных фотографий. — Лежат на холодильнике без всякого присмотра... Такие веши нельзя оставлять без присмотра.

Снимки были в пыли, с затертыми уголками, примятыми краями, кое-где просматривались надломы. Видимо, носили их в кармане, рассматривали в этой же квартире, среди кафеля, стружек от паркета, наждачной бумаги.

На всех снимках были изображены обнаженные женщины. Некоторые простодушно улыбались, глядя в объектив, у других улыбки были откровенно блудливые с этакой вызывающей порочностью, попадались лица спокойные и серьезные, будто озабоченные делом привычным и достойным. Съемка была явно любительской — плохо освещенные женщины лежали на каких-то затертых простынях, клетчатых одеялах, на некоторых фотографиях можно было заметить угол журнального столика, стакан, бутылку, тарелку с остатками закуски.

— Что скажете, Павел Николаевич? — спросил Андрей.

— Жирноваты.

— У нас все такие, — заметил Величковский, нисколько не смутившись неожиданной находкой Андрея.

— Где у вас? — скучая, спросил Пафнутьев.

— В Пятихатках. Город наш так называется — Пятихатки.

— А где это?

— Украина.

— Украина? — вздрогнул Пафнутьев.

— А что, бывали там? — беззаботно спросил Величковский.

— Приходилось, — и Пафнутьев снова потянулся к снимкам, которые уже успел передать Андрею. На этот раз он просмотрел их более внимательно. И увидел, что женщины не то полупьяные, не то полутрезвые, позы явно вызывающие, они как бы показывали фотографу самые заветные свои места. Впрочем, можно было уверенно сказать, что эти места уже не были у них заветными, скорее, наиболее сокровенными местами остались подмышки, нежели что-то еще. — Кто снимал? — спросил Пафнутьев.

— Да ну! — махнул рукой Величковский и, как ни странно это было видеть, густо покраснел.

— Отличные снимки, — похвалил Андрей, понимая, что разговор явно приобретает второй смысл. — И девушки красивые... Это как же надо уговаривать, чтобы они согласились вот так сфотографироваться, — Андрей испытывал самолюбивую натуру Величковского, терзал его душу, жаждущую похвалы.

И тот не выдержал.

— Уговоры у меня получаются, — признался наконец Величковский, улыбнувшись широко и простодушно.

— Но это же старые снимки, — пробормотал Пафнутьев, пытаясь изобразить безразличие к разговору. Для убедительности он провел пальцем по стене, отряхнул руки.

— Как старые?! — возмутился Величковский. — Здесь нет снимка старше полугода.

— И что, с любой можешь познакомить?

— Запросто!

— Плитку ты, конечно, кладешь хорошо, но девушки у тебя еще лучше, — пробормотал Пафнутьев, снова перебирая фотографии. — Хорошо устроился... Иметь такой курятник не каждому удается. Неужели плиткой можно заработать на всех?

— А я их не балую. Трусики, лифчики, еще какая-нибудь мелочь... Вот и все мои подарки.

— Так, — Пафнутьев мучительно думал над следующим вопросом. — Значит, говоришь, сантехнику сам устанавливаешь?

— Да я все делаю сам! — воскликнул Величковский. — Кроме электрики, паркетных дел и плотницких работ. Может, и смог бы, но не люблю, не нравится. А плитку люблю укладывать. Если у вас работа по полной программе, могу поговорить с ребятами, не откажутся.

В кармане Пафнутьева зазвонил мобильный телефон. Пафнутьев, склонив голову, прислушался к дребезжанию звонка, поколебался и вынул коробочку.

Звонил Худолей.

— Ну что, Павел Николаевич? Забрезжило?

— Понимаешь, электрику он заменить не сможет, по паркетным работам тоже не силен... Но что касается плитки, то тут полный порядок.

— Колется? — спросил Худолей главное.

— И да и нет.

— А так бывает?

— Понимаешь, Валя, вроде всему находится объяснение, все в пределах разумного, целесообразного, хотя и слегка криминального. Легкий такой криминальный душок, как от женщины, которая хлебнула коньяка, но не хочет в этом признаться: дескать, после шампанского от нее такой запах идет... Врубился?

— А пальцы в дверь?

— Чуть попозже.

— Слиняет, Паша! — простонал Худолей. — Как пить дать слиняет!

— Давай так договоримся... Через полчаса, в крайнем случае через час я буду у себя. Подходи, поговорим.

— Сейчас я не нужен?

— Вроде обо всем договорились... Договорились? — спросил Пафнутьев, повернувшись к Величковскому.

— Обо всем, кроме денег, — ухмыльнулся тот.

— Слышал? — спросил Пафнутьев у Худолея. — Во всем у нас ясность, остались только деньги.

— И объем работы, — подсказал Величковский.

— Я слышал про объем работы, — сказал Худолей. — Как я понимаю, ты к себе с ним подъедешь?

— Хотелось бы, — вздохнул Пафнутьев.

— На всякий случай буду внизу. Подстрахую. А то знаешь, два трупа — это такая вещь, которая вот так просто на дороге не валяется. Их ценить надо, беречь, чтобы ничего не случилось ни с ними, ни с теми, кто пока еще жив.

— Тем более что ты третьего ждешь, — неосторожно проговорил Пафнутьев, но Величковский понял его слова по-своему.

— Что, ребята выпить собираются? — спросил он.

— Уже собрались, — и Пафнутьев сунул телефон в карман. — Давай, Дима, так договоримся... Ты про деньги говорил, про объемы... Поехали сейчас со мной и все эти вопросы снимаем. Готов?

— Я переодеться должен, — Величковский растерянно осмотрел свой замызганный наряд, перепачканный всей пылью, которая только была в доме, — известковой, паркетной, кафельной, похоже, ему еще пришлось повозиться со ржавыми трубами.

— Подождем, — решительно сказал Пафнутьев.

А дальше Пафнутьева и Андрея ожидало маленькое потрясение. То, что Величковский назвал простым словом «переодеться», оказалось процессом долгим и каким-то причудливым. Для начала он принял душ и смыл с себя строительную пыль. Потом принялся перед зеркалом тщательно укладывать небогатые свои волосенки, и не просто причесывать, он как бы углубился в поиск — куда направить главную оставшуюся прядь, какой изгиб придать вспомогательной пряди где-то за правым ухом, потом навел порядок на затылке, где, собственно, и сохранилась основная масса его волосяного покрова.

Покончив с прической, Величковский вынул из какой-то сумки газету, развернул и поставил на нее извлеченные из целлофанового пакета сверкающие туфли, каких наверняка не было и никогда не будет ни у Пафнутьева, ни у Андрея. Надев штаны с легкой искрой, натянув носки, тоже слегка посверкивающие, Величковский затянул пряжку ремня, чуть втянув слегка выпирающий молодой животик. Вынув из шкафа белоснежную рубашку, он, не торопясь, надел ее, застегнул все пуговицы, все до единой. Это сразу выдало в нем приезжего из какой-то деревни, может быть, из тех же Пятихаток — городской житель никогда не застегнет на рубашке все пуговицы, две верхние у самого воротника обязательно оставит свободными. Или уже в крайнем случае наденет галстук. Хотя и с галстуками ныне происходят, похоже, необратимые перемены — избегает их молодое поколение, предпочитая свитера, джемперы, маечки, напоминающие нижнее белье.

Набросив на плечи куртку из тонкой кожи, Величковский еще раз придирчиво осмотрел себя в зеркало и лишь после этого улыбчиво повернулся к поджидавшим его Пафнутьеву и Андрею.

— Вперед? — спросил он.

— Только вперед, — подхватил Пафнутьев и, незаметно сунув в карман пачку снимков, первым шагнул к двери. Он сознательно не оглядывался, как бы полностью доверяя идущему следом Величковскому, но в то же время прислушивался к его шагам, готовый каждую секунду рвануть наверх, если шаги позади него вдруг затихнут. Но, не подозревая подвоха, Величковский даже догнал Пафнутьева и шел рядом, посверкивая роскошными своими туфлями. На площадке первого этажа, перед тем как выйти из дома, он остановился и вынул из кармана куртки черную коробочку. Это оказалась вакса, намазанная на поролон. Не обращая внимания на Пафнутьева, на догнавшего их Андрея, Величковский еще раз протер свои туфли, добившись почти нестерпимого блеска, и невозмутимо сунул коробочку в карман.

— Теперь я знаю, за что тебя девушки любят, — заметил Пафнутьев.

— За что?

— За туфли.

— У меня есть и другие достоинства.

— Разберемся, — Пафнутьев опять допустил неосторожность, произнеся это словечко, но Величковский ничего не заподозрил. Похоже, он и в самом деле не чувствовал опасности. — Прошу! — Пафнутьев распахнул правую заднюю дверцу машины.

— О! «Волга»! Наверное, в начальниках ходите?

— Стараемся. — Пафнутьев знал, что левая дверца заблокирована, и, втиснувшись в машину вслед за Величковским, расположился на заднем сиденье.

Ехали молча.

Величковский несколько раз попытался было заговорить, но слова его были необязательными, предназначенными единственно для того, чтобы нарушить тишину. Но никого, кроме него, молчание в машине не угнетало, казалось естественным. Замолчал и Величковский, только сейчас, видимо, начиная сознавать, что происходит нечто непонятное. И забеспокоился. Посмотрел на одного, на второго. Во всем облике Пафнутьева чувствовалась какая-то каменная непоколебимость. Оглянувшись несколько раз назад, Величковский обратил внимание на машину Худолея — тот шел следом, не отставая больше чем на двадцать-тридцать метров.

— По-моему, за нами хвост, — сказал Величковский и привычно хохотнул, стараясь оправдать собственную подозрительность.

Остальные промолчали.

— Куда едем? — дернулся Величковский обеспокоенно.

— Куда надо, — ответил Андрей.

— Не понял?!

— В Чечню.

— Зачем?!

— Будешь там плитку класть.

— Десять лет, — добавил Андрей. — А потом отпустим.

— Вы что, серьезно?! Я еще не закончил ремонт в той квартире!

— Вернешься — закончишь! — весело обернулся Пафнутьев. И, чтоб успокоить разволновавшегося плиточника, похлопал его ладонью по коленке. — Все нормально, старик, все в порядке. Ты что, в самом деле нас за чеченцев принял?

— А кто вас знает... Может, вы перекрашенные. Вон показывали недавно старика — десять лет в рабстве у чеченцев был. Даже забыл, как его зовут.

— Напомним, — мрачно обронил Андрей.

— Приехали, — сказал Пафнутьев. Машина остановилась у здания следственного управления. Первым вышел Андрей, распахнул заднюю дверцу машины и напористо произнес: — Прошу!

Величковский вылез осторожно, чуть помедлив. Он тоскливо посмотрел по сторонам, механически бросил взгляд на свои туфли.

— Так это же прокуратура? — жалобно произнес Величковский. Голос его сделался каким-то слабым, в нем не осталось и нотки того куража, с которым он совсем недавно показывал снимки девиц.

— Ты что же думаешь, в прокуратуре туалета нет? — спросил Худолей, выбравшись из своей машины. — У нас тут все как у людей. Краны, правда, текут, пол мокрый, вода в бачках не держится, туалетную бумагу посетители воруют с такой скоростью, что невозможно уследить... А так все в порядке, все как у порядочных.

— Если дело в этом, тогда другое дело, — облегченно протянул Величковский, но опасливость в его взгляде, скошенном, как у молодого жеребца, не исчезла. — А платить кто будет?

— Еще сам доплатишь.

— Как сам?!

— Пошли, — Пафнутьев положил руку Величковскому на плечо. — Шутят ребята, понял? Шутки у них такие.

— Таких шуток не бывает, — плиточник послушно поплелся к зданию.

— Я с вами, Павел Николаевич? — крикнул им вслед Худолей. — А то вроде того, что...

В ответ Пафнутьев, не оборачиваясь, махнул приглашающе рукой: давай, дескать, не отставай. И Худолей обрадованно бросился следом, будто опасался, что начальство передумает.

— Прошу садиться, — сказал Пафнутьев Величковскому уже в кабинете.

— А плитка...

— О плитке чуть попозже. Сначала о людях.

— Каких людях?

— А вот об этих, — Пафнутьев бросил на стол пачку снимков.

— Вы думаете, что я...

— Нет, я вообще не думаю. Все, что можно, я в своей жизни уже передумал. Мне теперь нет никакой надобности заниматься этим пустым делом.

— Каким? — не понял Величковский.

— Думанием.

— А ваш туалет, о котором говорил...

— О нем тоже чуть попозже. У тебя есть фотография? — обратился Пафнутьев к Худолею, расположившемуся в углу кабинета.

— Какая? — спросил тот, но тут же понял, о чем идет речь. Порывшись во внутреннем кармане пиджака, Худолей положил перед Пафнутьевым портрет Светы Юшковой. Снимок был сделан хорошим мастером — объемный свет, мягкие линии, подсвеченные со спины светлые волосы.

— Да, — протянул Пафнутьев, рассматривая портрет. — Кажется, я начинаю тебя понимать.

— В жизни она еще лучше.

— Допускаю, — кивнул Пафнутьев. — Подойди, — сказал он Величковскому. — Знаешь этого человека?

— О! — счастливо протянул Величковский. — Светка... Надо же где довелось свидеться!

— Знаешь, кто это? — спросил Пафнутьев, делая успокаивающий жест Худолею, который напрягся в своем кресле, готовый вскочить и разобраться с этим долговязым фиксатым плиточником.

— Говорю же — Светка Юшкова.

— Откуда ее знаешь?

— Общались.

— В каком смысле?

— А! Не то что вы подумали. Не мой человек. — Величковский бросил быстрый взгляд на пачку снимков, лежащих на столе. — Просто общались. Она это... Игорёвая.

— Какая? — не понял Худолей.

— Ну... В смысле человек Игоря. Зовут его так.

— Фамилия?

— Фамилия? — удивился Величковский. — Фамилия, — повторил он растерянно. — А я не знаю. Игорь, он и есть Игорь.

— Хорошо, — Пафнутьев помолчал, не зная, что спросить, поскольку очевидных вопросов в разговоре с этим странным плиточником у него не возникало. — Хорошо... Квартира, которую ты сейчас ремонтируешь... кому принадлежит?

— Игорю.

— Он там прописан?

— А вот этого не скажу.

— Почему?

— Потому что не знаю. — Величковский преданно смотрел Пафнутьеву в глаза, и тот понимал — не врет. Может быть, просто потому, что неспособен, не дано это ему, он, похоже, может произносить только ответы на четко поставленные вопросы. Но знал Пафнутьев и то, что можно отвечать прямо, правдиво, но при этом отчаянно лукавить.

— Хорошо. — Пафнутьев медленно перетасовал пачку снимков. — Хорошо... Как же они согласились вот так сфотографироваться?

— Я же говорил — уговоры у меня получаются! — воскликнул Величковский даже с некоторой горделивостью. — Доверяют они мне. Глупые, — добавил он для убедительности.

— Так это твоя работа?

— Вы имеете в виду...

— Фотографировал ты?

— Ну.

— Послушай, Дима... Я понимаю, когда говорят «да», понимаю, когда говорят «нет». Но я не понимаю, когда говорят «ну»! Скажи мне, пожалуйста, что означает эта конская погонялка?

— Какая погонялка? — Величковский был, кажется, испуган неожиданным вопросом.

— Конская! Лошадиная! Кобылья! Жеребячья!

— Вы же сами спросили...

— Ты фотографировал этих толстозадых красавиц?

— Ну.

Пафнутьев обессиленно откинулся на спинку стула и некоторое время сидел, уставившись в противоположную стенку. Он прекрасно понимал значение злосчастного «ну», это было своеобразное, смягченное, но все-таки утверждение, то же «да», но с вопросом, дескать, да, согласен, но не окончательно, произнося «ну» вместо «да», человек как бы и соглашается, но оставляет себе запасной выход.

— Где ты познакомился с Юшковой? — устало спросил Пафнутьев, уже не надеясь на ясный ответ.

— Так она же ко мне пришла квартиру снимать!

— Почему она пришла именно к тебе?

— Я же сказал — Игорь направил. Она — Игорёвая. Чтобы вам было понятнее, могу сказать по-другому... Светка — человек Игоря.

— Сколько ты с нее получал за квартиру?

— Не надо меня дурить! — взвился Величковский. — Ничего я не получал! Ни копейки!

— Сдавал квартиру даром?

— Ничего я ей не сдавал! — выкрикнул Величковский и даже отвернулся обиженно, будто обошлись с ним незаслуженно грубо.

— Чем же она с тобой расплачивалась? — спросил Пафнутьев, прекрасно сознавая, как к этому вопросу отнесется оцепеневший в углу Худолей.

— Ничем! — Величковский все еще был обижен и не желал разговаривать с человеком, который задает такие неприятные, оскорбительные вопросы. — Говорю — ничем, значит — ничем. И вообще, ничего мне от нее не надо! Мне есть кому позвонить, с кем вечер провести, — он неуловимо быстро бросил взгляд на пачку снимков, которые все еще лежали на столе.

— Прости, Дима. — Пафнутьев нащупал наконец тональность, с которой можно разговаривать с этим по-детски обидчивым человеком, — слова нужно подбирать уважительные, поскольку душа его желала пусть маленького, но восхищения со стороны людей грубых и бестолковых, неспособных даже установить унитаз в собственном туалете. — Прости, Дима, — повторил Пафнутьев для надежности, — но я не понимаю... Ты вложил в эту квартиру кучу денег, отремонтировал так, как мало кто может, ты же настоящий мастер... А потом отдаешь ее едва знакомому человеку, ничего за это не требуя... Объясни, пожалуйста!

— Не вкладывал я в эту квартиру никаких денег! Не моя она. Это Игорёвая квартира. И деньги со Светки получал он. Светка сама ему эти деньги отдавала. — Обида Величковского с каждым словом таяла.

— А в домоуправлении говорят, — начал было Худолей, но Величковский его перебил:

— Тоже еще — домоуправление! Что им скажешь, то они и запишут! Игорь на меня записал эту квартиру, чтобы не платить много денег за излишки жилья — вот и вся хитрость.

— Он не побоялся записать на тебя эту квартиру? Ведь ты можешь и не отдать?

— Не побоялся. Во-первых, потому что он бандюга, каких свет не видел, а во-вторых, я бумагу подписал у нотариуса.

— Какую бумагу?

— Что на самом деле эта квартира принадлежит ему, а не мне.

— А квартира, которую ты сейчас ремонтируешь? На кого записана? Тоже на тебя?

— Нет, на меня нельзя. Тогда это будет уже вторая моя квартира, и платить придется по полной программе.

— На кого же она записана?

— Не знаю. Может, на Игоря, может, еще на кого... Мы с ним об этом не говорили.

В этот момент в кармане Величковского запищал мобильный телефон. Он хотел было тут же вынуть его, но Пафнутьев с неожиданной ловкостью выскочил из-за стола и успел перехватить руку Величковского.

— О том, что ты здесь, ни слова! Ясно?

— А где же я?

— Скажи, что в той квартире, что ремонт продолжается.

— А если звонок как раз из квартиры?

— Какой хитрый! — восхитился Пафнутьев. — Тогда скажи, что сидишь возле универмага на скамеечке и ешь мороженое.

— Мороженое я люблю, — кивнул Величковский и нажал наконец кнопочку мобильника. Разговор был совершенно бестолковым.

— Да! — кричал Величковский почему-то радостным голосом: видимо, был польщен проявленным к нему вниманием. — Конечно. Будь спок! — И вдруг осекся — похоже, прозвучал вопрос, касающийся его места пребывания. И Пафнутьев тут же угрожающе показал кулак — дескать, только попробуй скажи, где находишься, только попробуй.

— Так это же самое... На месте! Ну как где, где всегда... Возле универмага. Ну как что... То, что и всегда... Мороженое ем, ванильное. Почему не нормальный голос... Как всегда. Мороженое еще не успел проглотить. Погода? Летная погода. Да ничего я не пудрю... Какой телевизор! Мне сейчас только телевизора не хватает. Хорошо, посмотрю, я всегда эти передачи смотрю... Доложу! Звони вечером, все как есть доложу! Ну, пока.

Сунув мобильник в карман, Величковский ссутулился, уставившись взглядом в пол, и, казалось, забыл и о Пафнутьеве, и о Худолее.

— Кто звонил? — нарушил Пафнутьев молчание. — Игорь?

— Ага, — кивнул Величковский, все еще не отрывая взгляда от пола.

— Как у него там?

— Нормально.

— Погода хорошая?

— Там всегда хорошая погода.

— Южное побережье? — продолжал допытываться Пафнутьев.

— Северное, — неожиданно сказал Величковский.

— Да-а-а? — протянул Пафнутьев, стараясь вложить в это слово как можно больше удивления, может быть, даже потрясенности. И, кажется, добился своего — Величковский вскинул голову, горделиво оглянулся на Худолея: дескать, и ты должен знать, откуда мне иногда звонят. — Северное побережье Италии.

— Рановато он собрался на отдых, там еще холодно, — заметил Пафнутьев.

— А он и не отдыхает.

— Работает?

— Можно и так сказать.

— Девочки?

— С чего вы взяли? — насторожился Величковский.

— Так ты же сам и рассказал, — обращаясь на «ты», Пафнутьев точно рассчитал — доверительность интонации часто срабатывает лучше, чем самые коварные вопросы.

— Надо же... А я и не заметил.

— В квартире рассказал, где мы встретились. Даже на выбор предложил некоторых, — Пафнутьев взял со стола пачку снимков и снова положил их на место. — Вот эти красавицы... Ты ведь с любой можешь связаться?

— Ну.

— И любая откликнется?

— Еще как!

— Тогда вот что, — Пафнутьев встал из-за стола, решительно подтащил парня к своему стулу, усадил, положил перед ним пачку снимков, ручку. — Садись и пиши! На обороте каждого снимка. Как зовут, куда звонить, где живет... Ну, и так далее.

— А я не помню, — попытался было отвертеться Величковский, но Пафнутьев был неумолим.

— Сам предложил? Сам. Мы твоим девочкам такую жизнь устроим, такой спрос обеспечим... Они будут визжать от счастья. Тебя подарками завалят в знак благодарности.

— Точно? — Губы Величковского медленно расползлись в улыбку, обнажив золотые фиксы. — Может быть, кого-то из них нет в городе...

— Подождем.

— Или не согласятся...

— Уговорим. Ты умеешь уговаривать? Сам говорил, что умеешь. Авось и у нас получится.

— Только это самое, — посерьезнел Величковский. — Не насильничать.

— Ты что, старик?! — вскричал потрясенный Пафнутьев. — Посмотри на меня! Посмотри на Валю! — И он кивнул в сторону Худолея. — А Андрея в машине видел? Ему в кино предлагали сниматься! Может быть, и твои красавицы на экран попадут!

— А что, можно?

— Нужно! — отсек Пафнутьев слабые сомнения Величковского.

— Тогда это... Может, и я в кадре окажусь?

— Да тебе только захотеть!

Дальнейшее происходило в полной тишине. Слышалось только усердное посапывание Величковского. Он вынул из своей сумки маленький блокнотик и, сверяясь с ним, старательно вывел на оборотной стороне снимков имена, фамилии, возле некоторых указал даже телефоны.

— А адреса? — спросил Пафнутьев.

— Зачем вам адреса? Я их и сам не знаю. Все они из Пятихаток. Какие у них там улицы и переулки — понятия не имею. Покажете фотки — вам каждый дорогу поможет найти.

— Известные, значит, девушки?

— В определенных кругах.

— И тебя все знают?

— Меня? — весело удивился Величковский. — Да я только появлюсь — через два часа Пятихатки на ушах! Я у них, как принц на белом коне. Они же не знают, как мне вкалывать приходится, не знают, что ночую где попало, ем где перепадает. Они думают, что я крутой. — Величковский счастливо засмеялся. — Поэтому эти красавицы и липнут ко мне, просят в город их забрать, пристроить где-нибудь! Потому и фотографируются в чем мать родила. Скажешь, ножку поверни — поворачивает, скажешь, чтоб заросли сбрила — тут же!

— Значит, они знают, на какую работу ты пристраиваешь?

— А что ж тут догадываться? Конечно, знают.

— И соглашаются?

— С восторгом! И меня готовы благодарить всем, что у них в наличии имеется.

— Везучий ты мужик! — простонал в своем углу Худолей.

— А я вообще ничего! Никто не жаловался! И на подарки не скуплюсь.

— Лифчики-трусики?

— Думаешь, мало?! Они же в Пятихатках и этого никогда не видят! За коробку конфет лягут с кем угодно, какую угодно позу примут!

— Шоколадных конфет? — серьезно спросил Пафнутьев.

— Да какая разница! Была бы коробка!

— А родители?

— Какие там родители! Они счастливы хоть на время здыхаться от этих детишек.

— Здыхаться? Это как?

— Ну... Избавиться. Передохнуть. Дух перевести. Вы что думаете, я тут дуркую перед вами?

— Дуркую? — уточнил Пафнутьев.

— А! — Величковский весело махнул рукой, — Это я опять сбился. Дуркую — значит, валяю дурака, придуриваюсь... — Видимо, механически, не совсем понимая, что он делает и насколько это уместно, парень достал черную коробочку, открыл ее и тщательно протер свои и без того сверкающие туфли.

Пафнутьев некоторое время с удивлением наблюдал за ним, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, потом собрал снимки, убедился, что на обороте каждого указаны имя, фамилия, и спрятал все их в стол.

— Теперь они от вас никуда не денутся! — одобрительно хохотнул Величковский.

— От меня вообще никто никуда не девается.

— В каком смысле?

— Во всех, — без улыбки ответил Пафнутьев и, открыв другой ящик стола, вынул снимки, которые совсем недавно были сделаны между мусорными ящиками, в юшковской квартире, в морге. И положил их перед Величковским.

— Что это?! — в ужасе отшатнулся плиточник.

— Сличай. С теми, которые только что держал в руках. Может, кое-какие совпадут.

— Где вы их взяли?

— Валя сфотографировал.

Теперь в кабинете сидел совсем другой человек. Вместо румянца и шаловливой, самодовольной улыбки Пафнутьев и Худолей видели белую маску с отвисшей губой и посверкивающим золотым мостом.

— Внимательно посмотри эти снимки, — медленно, негромко произносил Пафнутьев слово за словом, прекрасно понимая, какое впечатление они сейчас производят на расслабленное сознание Величковского. — Может, кто-то из этих женщин тебе знаком, может, где-нибудь встречались, — продолжал Пафнутьев. — Посмотри, нет ли и среди них девочек из Пятихаток. Может, родители хватились своих детей и там, на Украине, уже объявлен розыск... А? Ты об этом ничего не слышал?

— Сейчас... Я это... Сейчас. — Величковский неловко, как-то боком приблизился к распахнутому окну, поставил туфлю на край стула и, достав черную свою коробочку, принялся тщательно протирать носок туфли, потом перешел к боковой поверхности, добрался до каблука. Потом точно так же протер вторую туфлю, время от времени произнося без всякой связи одни и те же слова: — Сейчас... Я всегда так делаю... Потому что работа у меня пыльная... Если мент увидит меня в пыльных туфлях, он сразу поймет, что я приехал на заработки... А у меня нет регистрации, я без регистрации живу, за нее надо платить, а платить часто нечем, поэтому дешевле купить такую вот коробочку, чем каждому менту давать сотню рублей... А меньше сотни они не берут... Раньше полсотни можно было дать, а сейчас ни в какую. Если дашь меньше сотни, то и разговаривать не станут. Это уж совсем новичок, совсем салага согласится взять полсотни...

Пафнутьев некоторое время внимательно слушал, потом вопросительно посмотрел на Худолея — но тот лишь молча повертел пальцем у виска. Дескать, тронулся мужик умом, не выдержав кошмара следственных фотографий.

Как выяснилось, он ошибался. Не так прост был Величковский, не так глуп и беспомощен, как это могло показаться. Оторвавшись на секунду от своей туфли и увидев, что Пафнутьев и Худолей заняты друг другом, он вскочил на стул, со стула на подоконник и, не медля ни секунды, спрыгнул вниз. Хотя это был и второй этаж, но высота оказалась достаточно большой, потолки были трехметровые.

— Ни фига себе, — пробормотал Пафнутьев и подошел к окну, не подбежал, нет, не рванулся, просто подошел.

Величковский, подволакивая ногу и растирая ушибленную коленку, торопился к железным воротам, чтобы выскочить на улицу и скрыться, скрыться от этих настырных людей, от этих страшных фотографий, на которых он узнал, конечно, узнал женщин из города Пятихатки.

— Эй, мужик! — крикнул сверху Пафнутьев. — А как же нам быть с плиткой? Мы же договорились!

Величковский на ходу оглянулся, досадливо махнул рукой и продолжал свой судорожный бег к арке, где, как ему казалось, его поджидала свобода. Не знал бедный, наивный плиточник, почему Пафнутьев так беззаботно держал открытым свое окно, несмотря на то, что в кабинете бывали люди, готовые на поступки безрассудные и отчаянные.

Не было из этого двора выхода. Не было.

Все три выходящие во двор подъезда имели свои хитрые кодовые замки. Арка, такая большая и соблазнительная, заканчивалась красивыми воротами, которые были заперты на вечный замок.

Величковский ткнулся в одни двери, в другие, подергал добротно сработанные ворота — наконец стали восстанавливать кованые узоры на воротах, и улицы сразу похорошели, приобрели вид если и не аристократический, то что-то достойное в них все-таки появилось.

— Эй, мужик! — повторил Пафнутьев, заметив появившуюся из арки бледную мордочку Величковского. — Вон там, возле грибка лежит лестница. Видишь? Приставь ее к моему окну и поднимайся. Я тебе помогу.

— Не хочу! — обиженно проговорил Величковский.

— Напрасно, — огорченно сказал Пафнутьев. — Сейчас набегут охранники, набьют тебе морду, чтоб не сопротивлялся, наденут наручники, поволокут по коридору ногами вперед... Тебе это нужно? По дороге растеряешь все свои золотые фиксы, потом будешь их искать, найдешь далеко не все... А за попытку побега... Сам понимаешь. Это признание во всех преступлениях, которые совершал, которые не совершал, а только собирался... Тебе это нужно? Лезь сюда, и мы продолжим наш разговор.

Величковский некоторое время молчал, глядя на Пафнутьева, потом поковырял ногой землю, оглянулся по сторонам, словно хотел еще раз убедиться, что бежать и в самом деле некуда.

— А где лестница? — наконец спросил он.

— Видишь грибок с красной крышей? Под мухомор его раскрасили... Возле этого грибка.

— Коротка вроде?

— Не переживай... Кто через мое окно убегает, все этой лестницей пользуются... А ты мужик длинный... Не робей, мы с Худолеем тебя подхватим.

Величковский молча, все еще преодолевая в себе обиду, прошел в конец двора, нашел лестницу, прислоненную к песочнице, и, не поднимая глаз, поволок к пафнутьевскому окну.

— Только осторожней, чтобы нижнее окно не разбить, — предупредил Пафнутьев. — Бросай сюда свою сумку, легче забираться будет.

Величковский послушно закинул сумку в окно, Пафнутьев ловко поймал, перебросил Худолею, дав знак, чтоб тот внимательно ее осмотрел. Через некоторое время над подоконником показалась сконфуженная физиономия плиточника.

— Заходи, старик, не стесняйся, — радушно показал Пафнутьев на стул. — Как посоветуешь, будем оформлять попытку побега или обойдемся?

— Не было никакой попытки, — с неожиданной твердостью сказал Величковский. — Я думал, что во дворе туалет. Каждому может приспичить.

— Нет, дорогой, ты ошибся, — вмешался в разговор Худолей. — Туалет у нас в конце коридора. Приспичит — могу сводить. Но уж если заговорил о туалете, то с тебя причитается.

— А что с меня причитается?

— По твоей специальности. Ни шагу в сторону. Понял?

— Не понял, — ответил Величковский уже с легким вызовом — он освоился в кабинете, к нему вернулось самолюбие, явно завышенное самолюбие, как успел заметить Пафнутьев.

— Я же говорил — краны текут, кафель отваливается, на полу сырость, запах опять же неприятный...

— А я при чем?

— А при том, что тебе придется навести марафет в нашем туалете.

— Это не мое дело.

— Хорошо, — подхватил Пафнутьев. — Каждый из нас будет делать только то, что обязан. Договорились?

— Ну?

— Сейчас составляем протокол о попытке побега. Что равносильно признанию собственной вины в соучастии в многочисленных убийствах.

— Каких еще убийствах?

— Снимки видел?

— Ну?

— Твоей рукой на обороте написаны имена, фамилии, особенности сексуальной ориентации...

— Какой еще ориентации? — Чувствовалось, что Величковский не столько возражает, сколько тянет время: ему нужно было определиться, сообразить, в какую историю попал и чем ему все это грозит. — Я ничего не знаю! — вдруг тонко выкрикнул он. — И не надо меня дурить!

— Дуркуешь?

— Ничего я не дуркую! Очень мне надо — дурковать! — Величковский нащупал позицию, на которой, как ему казалось, он может продержаться, — не говорить ничего конкретного, все отрицать, ничего не понимать, и тогда, глядишь, удастся вывернуться.

Но он не знал Пафнутьева.

И Худолея не знал.

Оба они некоторое время молчали, рассматривая своего гостя. Потом Пафнутьев тяжело вздохнул, выбрал из пачки снимков два, потом взял два снимка, сделанных у мусорных ящиков и в квартире Юшковой, и попарно положил перед Величковским.

— Вот на этих снимках ты собственной рукой написал имена и фамилии красавиц. А вот на этих — те же красавицы лежат совершенно неживые.

— А я при чем?

— Ты их привез в город?

— Сами напросились. Они каждый раз просятся. В очередь становятся, чтоб я их сюда привез.

— Эти двое своей очереди уже дождались, да?

— А я при чем?

— Давай договоримся... Я задаю вопрос, а ты быстро, не раздумывая, отвечаешь. Короткий вопрос и тут же короткий ответ. Поехали?

— Ну.

— Где Юшкова?

— Не знаю, — прозвучала, все-таки прозвучала чуть заметная заминка в ответе Величковского, он словно бы и собирался ответить быстро, но что-то его остановило.

— Повторяю: где Юшкова? — сказал Пафнутьев с тем же выражением.

— Я могу, конечно, ошибиться...

— Прошу!

— Мне кажется, она в Италии.

— Север Италии?

— Да, скорее всего. А вы откуда знаете?

— Твой Игорь оттуда звонил?

— Да.

— Зачем?

— Интересовался...

— Чем?

— Как идет ремонт.

— Хотел убедиться, что ты на свободе?

— А где же мне быть? — искренне удивился Величковский, в очередной раз озадачив Пафнутьева и Худолея непробиваемым своим простодушием.

— Ну, что ж, все ясно. Поедем в Пятихатки.

— Зачем?

— У этих женщин есть родители, братья, сестры, друзья, женихи... У них будут к тебе вопросы, думаю, много вопросов. Называется — очная ставка.

— Не хочу, — капризно сказал Величковский. — У меня здесь еще много работы.

— Надо, Дима, надо. Конечно, мы можем и подождать, отложить...

— Я согласен.

— На что?

— Привести в порядок ваш туалет.

— Это уже кое-что, — заметил Худолей. — Но маловато.

— Бесплатно! — оскорбленно воскликнул Величковский.

— Кому сдавал девиц? — спросил Пафнутьев, усаживаясь за стол.

— Никому не сдавал. Сам иногда пользовался.

— Привозил, а дальше?

— А дальше их проблемы.

— А Игорь?

— Что Игорь?

— Дуркуешь?

— Я?!

— Старик, — Пафнутьев помолчал, перебирая снимки, потом сложил их стопкой, снова сунул в ящик. Все это он проделал медленно, аккуратно, видя, с каким ужасом смотрит на него Величковский. — Снимки, которые мы изъяли в твоей квартире, теперь в уголовном деле о двух убийствах. Вот этот товарищ, — Пафнутьев кивнул в сторону Худолея, — самый сильный наш эксперт. Он утверждает, что будут еще трупы. И я ему верю. Двое из твоей колоды уже никогда не вернутся в Пятихатки. А сам ты будешь отвечать на вопросы родни. После того, как освободишься. Могу утешить — выйдешь не скоро, может случиться так, что, когда выйдешь на свободу, тебя уже никто и не узнает, уже и забудут, что был такой. По-разному, старик, может получиться, очень даже по-разному. Заметь, я говорю обо всем открытым текстом. Двое мертвы. Ты один хочешь отвечать за их смерть?

— Мне надо заканчивать ремонт квартиры. Я Игорю обещал. А про остальное ничего не знаю. И знать не хочу.

— На тебе два убийства.

— Какие?!

— Показать? — Пафнутьев постучал пальцем по столу, в который он только что сунул пачку снимков.

— Не надо.

— Кому сдавал девочек?

— Пахомовой.

— Где-то я уже слышал эту фамилию. — Пафнутьев обернулся к Худолею. — У нее есть муж?

— Застрелили несколько лет назад. Была какая-то разборка.

— Средь бела дня? — спросил Пафнутьев.

— Да, из обреза.

— Валя, ты понял, о ком идет речь? — спросил Пафнутьев.

— А как же, Паша... Сразу все понял. Давненько мы с ней не встречались... Изменилась, наверное, похорошела.

— Старая кошелка! — обронил Величковский.

— После таких красавиц тебе любая кошелкой покажется. — Пафнутьев взял величковскую сумку, молча поднес к столу и вытряхнул все содержимое. На стол вывалились блокнотик, кошелек, авторучка, темные очки, коробочка с ваксой, какие-то таблетки, паспорт.

— Денег все равно не найдете, — проворчал Величковский.

— Доберемся и до денег, — ответил Пафнутьев. — До хороших денег доберемся, а, Валя? Как ты думаешь?

— Если дело дошло до трупов, появятся и деньги, — мрачно сказал Худолей.

* * *

Увели Величковского, ушел на разведку Худолей — чем сейчас занимается Пахомова, где живет, с кем общается. Пафнутьев остался в кабинете один. Он сложил стопкой бумаги, скопившиеся после разговора с Величковским, — его показания, адреса, имена, обстоятельства появления в городе девочек из далеких Пятихаток, все рассовал по конвертам и как бы освободил стол для мыслей новых, свежих и дерзких.

Но не было у него ни новых мыслей, ни тем более дерзких. Какая-то унылость навалилась, и за ней стояли не отчаянные поступки, не решительные действия, за ней стояла вдруг открывшаяся перед ним громадная работа, которую нужно было проделать быстро, четко, не теряя ни минуты и никому не давая ни минуты на раздумья, колебания.

Пафнутьев подошел к окну, через которое совсем недавно так отчаянно сиганул Величковский, сиганул, не зная зачем, с какой целью, будто в другой, соседний мир прыгнул, где все его девочки живы и здоровы, все с теми же порочно-податливыми взглядами и, простите, обильными ляжками — видимо, питались в своих Пятихатках картошкой, макаронами, украинским салом и прочими вещами, которые делают человека если и не соблазнительным, то упитанным.

За окном в песочнице играли дети, на скамейке шушукались старушки, опасливо поглядывая на его окно, будто были уверены, что через минуту-другую кто-то опять вывалится из этого окна к ним во двор и будет метаться, как загнанная зверюка, тыкаясь во все запертые двери. Пафнутьев помахал им рукой, старушки в ответ слабо улыбнулись.

Позвонил Шаланда.

— Ну и что? — спросил, ничего не поясняя.

— А что? Все в порядке. Весна идет, весне дорогу. Обещают резкое потепление, пора тебе свои войска переводить на летнюю форму одежды.

— Пусть еще немного попотеют.

— Правильно, — одобрил Пафнутьев. — Пар костей не ломит.

— А трупы?

— Опознаны.

— Шутишь? — недоверчиво спросил Шаланда.

— Записывай... Шевчук Надежда Ярославовна и Хмелько Таисия Петровна. Жительницы Днепропетровской области, город Пятихатки.

— По пяткам узнал?

— Нет, Шаланда, по пяткам я только высказал предположение. Теперь оно полностью подтвердилось. Женщины действительно копали картошку, носили воду ведрами из колодца, пасли скотину.

— С чем я тебя и поздравляю, — проворчал Шаланда, но Пафнутьев не пожелал услышать его ворчания, он пожелал принять поздравления всерьез.

— Спасибо, Жора! — прочувственно сказал Пафнутьев. — Я всегда знал, что ты человек, который может оценить истинно верную догадку, правильную версию, проницательность и даже более того.

— А что может быть более того?

— Озарение, Шаланда, озарение.

— Это взгляд сквозь время и пространство?

— Совершенно верно. Сквозь время и пространство.

— Что-то я смотрю, все вы там попали под влияние сверхъестественных сил, — усмехнулся Шаланда. — Худолей цифрами тешится, количество трупов вычисляет, ты по пяткам становишься специалистом...

— Шаланда! Ты записал, как зовут этих несчастных женщин? Записал. Тебе Худолей совсем недавно предсказывал третий труп? Предсказывал. Ты над ним весело смеялся? Смеялся.

— Скажи, Паша, — Шаланда посерьезнел, — ты в самом деле ждешь третьего?

— Худолей советует не расслабляться.

— А сам-то он где?

— На задании.

— Готовитесь к задержанию?

— Уже, — невинно обронил Пафнутьев.

— Что уже? — Пафнутьев даже на расстоянии почувствовал, как Шаланда осел в кресле. — Ты хочешь сказать, что убийца задержан?

— При попытке к бегству.

— Поздравляю, — пробурчал Шаланда и положил трубку. Но тут же, спохватившись, снова набрал номер. — Паша, это... Тут трубка сорвалась... Ты так и не сказал... Ты задержал убийцу?

— Нет, пока скрывается.

— А, — облегченно протянул Шаланда. — Так бы и сказал.

— Так и говорю. Открытым текстом.

— Больше ничего не хочешь сказать? Жлобишься?

— Жора, я взял одного мужика. Он у меня в работе. Его роли не знаю. Замешан — да. Но насколько, сказать не могу. Не знаю. Девочек я тебе назвал. Откуда они — сказал. Им положено регистрироваться, но, сдается мне, они уклонились от этой гражданской обязанности. Тут уж тебе карты в руки.

— Где они жили?

— Не знаю.

— Юшкова нашлась?

— Нет.

— Худолей беснуется?

— Беснуется. Появились выходы на дальнее зарубежье.

— Даже так! — крякнул Шаланда. — Италия?

— Значит, и у тебя кое-что есть?

— Работаем, Паша, работаем. Города какие-нибудь прозвучали?

— Пока знаю только, что это Северная Италия.

— Могу тебе назвать один городок, Паша... Маленький городок, с ласковым таким названием, но если он хоть невзначай мелькнет, прозвучит в твоем кабинете, ты мне об этом скажешь. Заметано?

— Скажу.

— Городок называется Аласио.

— Записал. Ты там бывал?

— Нет, но хотелось бы. Каждый раз, когда слышу это название, во мне что-то напрягается.

— В каком месте напрягается? — невинно спросил Пафнутьев.

— Не там, где ты подумал, Паша. Совсем не там.

— А там, где я подумал?

— Все в порядке.

— Это радует.

— Ты познакомь меня со своим мужиком, Паша, а? С которым сейчас работаешь... А?

— Обязательно.

— У меня к нему несколько вопросов. И знаешь, мои вопросы не оставят его равнодушным. Хочешь, назову тебе еще одну фамилию?

— Хочу.

— Пахомова.

Трудно сказать, чего ожидал Шаланда, произнося эту хорошо знакомую фамилию Пафнутьеву, но ничего в ответ не услышал — Пафнутьев ожидал продолжения. Не вскрикнул, стулом не заскрипел, просто молчал в трубку. И именно это его молчание зацепило Шаланду настолько, что он поначалу даже не поверил, что Пафнутьев его услышал.

— Паша! — окликнул он. — Ты меня слышал?

— Да, Жора. Я все хорошо услышал. А что касается Пахомовой, то именно в эти самые минуты Худолей интересуется ее жизнью, убеждениями, средствами к существованию и так далее. Если ему удастся добыть что-нибудь свеженькое, обязательно тебе позвоню. Принесет новости сегодня — звякну сегодня. Ты до которого часа на службе?

Шаланда помолчал, посопел в трубку, что-то кому-то сказал там у себя, в кабинете, сказал, не прикрывая трубку, чтоб знал Пафнутьев — нет у него секретов от давнего друга.

— Куражишься, Паша? Но вот что я тебе скажу... Хочешь — верь, хочешь — не верь... У меня такое ощущение, что перед нами глыба, какой еще не было. Все, с чем мы сталкивались до сих пор, — чушь собачья. Говоришь, у тебя мужичок завелся разговорчивый...

— Я не говорил, что он разговорчивый.

— Так вот, береги его, Паша. В городе многие хотели бы этого мужичка к себе прибрать, подальше от глаз людских. Это непростой мужичок. Я слышал о нем. Знаешь, в чем его ценность? Ему знакомо такое слово — Аласио... Ты у него мобильник изъял?

— Изъял.

— Мобильник звонил?

— Звонил.

— Ты откликался?

— Нет.

— Молодец. Не вздумай откликнуться.

— Это опасно?

— Пусть мужичок откликается. А тебе не надо. Вот позвонят ему, а никто не отзывается, да? Бывает так? Бывает. Чем он потом это молчание объяснит? Так, дескать, и так, пьян был, виноват. В магазин за кефиром бегал... И так далее.

— Из Италии ему звонили.

— Вот и я о том же, — без удивления ответил Шаланда. — Ты, Паша, газеты читаешь?

— Криминальную хронику в основном.

— Напрасно. Твои ориентировки, оперативки и прочие бумажки расскажут больше, чем наши купленные щелкоперы. Читай раздел, где говорится о видах досуга.

— Думаешь, можно найти что-нибудь приличное?

— Приличного не найдешь наверняка. А вот криминального — полные штаны.

— Жора, ты стал выражаться больно уж круто... Полные штаны.

— Я выражаюсь достаточно точно.

— Хорошо, Жора, обязательно для тебя что-нибудь подберу, только намекни, в каком направлении искать. А то вдруг хочешь одно, а я подберу совсем другое... Ты, например, пожелаешь сауну, а я поведу тебя в китайский ресторан с палочками...

— О палочках не будем. Перед тобой, Паша, лежит уголовное дело с цветными снимками. Ты просмотри, Паша, эту папочку, пока она не слишком толстая, пока ты еще сможешь пролистнуть ее за две-три минуты... И сразу поймешь мои вкусы и привязанности.

— Я уже понял, Жора, я все понял, — сказал Пафнутьев без улыбки. — Будут новости — доложу.

— Вот это, Паша, по делу, — ответил Шаланда и положил трубку. По его голосу Пафнутьев понял, что тот уже не таит обиды, что серьезными и ответственными словами он успокоил начальника милиции и снова вернул его уважение.

— Значит, мастер-плиточник высшей квалификации, — вслух проговорил Пафнутьев. — Блестящие туфельки, кожаная куртка, пачка фотографий пышнотелых землячек с выбритыми прелестями — видимо, заранее готовились к роскошной городской жизни... А что главное? Главными остаются все-таки начищенные туфельки — в них ключик к этому человеку. Фотографии голых девиц нынче могут оказаться у каждого, кожаной курткой тоже никого не удивишь, а вот коробочка с ваксой... Что-то тут есть. Он приезжает в свои Пятихатки и, прежде чем сойти с пыльного автобуса на пыльную дорогу, протирает туфельки. И все понимают — человек приехал из большого города с большими возможностями. Вот здесь и таится его секрет.

Прохаживаясь по кабинету, Пафнутьев вдруг замер — что-то его остановило. Может быть, неожиданный звук за окном? Нет, там все в порядке. Хлопок двери в коридоре? Нет, этого тоже не было. Телефонный звонок? Нет. Но ведь промелькнуло же, ведь что-то было совсем рядом, и он по бестолковости своей отмахнулся, не пожелал даже оглянуться на проскользнувшую мимо мысль, напоминающую дуновение, почти неслышное дуновение ветерка.

— Так, — сказал он вслух и плотно уселся в свое жесткое кресло. — Начнем поиски в потустороннем, мистическом мире, где мысли носятся, как клубы дыма в накуренном кабинете, а мы, толстые и мясистые, не в состоянии их не то чтобы понять, а даже увидеть, почувствовать, ощутить. — Так... Был разговор с Шаландой. Шаланда посоветовал беречь Величковского. Тут что-то есть? Нет, все спокойно. Дальше — объявления в газетах о всевозможных видах блудливого досуга... Да, Пахомова! После убийства ее мужа и началась уголовная деятельность самого Пафнутьева. Суховатая, жестковатая бабенка, но со своим шармом. Есть, есть у нее блуд в глазах и обещание неземных наслаждений. Когда-то генерал Колов как последний придурок кинулся на этот огонек... И сгорел. Мотылек задрипанный.

Так что, Пахомова?

Нет, ничто в воспоминаниях об этой женщине не зацепило Пафнутьева, не заставило душу пискнуть жалобно и обреченно. Уходи, Пахомова, сейчас не до тебя. Сгинь!

Кто остается?

Все тот же Величковский. Раздваивающийся, время от времени как бы растворяющийся в воздухе и снова сгущающийся, окруженный своими красотками. Что у него? Пачка снимков, плиточное мастерство, звонки из Италии, блестящие туфельки, Пятихатки... Чужая квартира на его имя, Света Юшкова... Визитки, которые он раздает везде, где бывает, роскошные визитки на жестком пластике, да еще с гербом в виде мастерка и малярной кисти...

Если понадобились визитки, значит, не хватает заказов?

Значит, и денег все-таки не хватает.

— Ну вот и все, — с облегчением произнес Пафнутьев, откидываясь на спинку кресла. — Так бы и сказал, дорогой Дмитрий Витальевич, а то туфельки у него блестят, куртка у него за пятьсот долларов, девочки с бедрышками, итальянские перезвоны...

Главное в другом — денег не хватает. Живешь в большом городе, в кармане мобильный телефон, в сумке пачка снимков неплохих, между прочим, девочек, совсем неплохих, — вынужден был признать Пафнутьев. С точки зрения международных стандартов они, может быть, и уступают той же Шиффер или черной Кэмпбелл... Но на тех тоже любителя поискать надо, и найдешь не сразу, далеко не сразу. Дима на свой товар быстрее покупателя найдет, да и по цене они доступнее, в общении приятнее той же Шарон Стоун... С ней-то и словцом не перебросишься.

— Так вот, — Пафнутьев положил потные ладони на холодную поверхность стола. — Делаем вывод. Величковский просто вынужден приезжать в свои Пятихатки за девочками. И все его прибамбасы — это маскарад самозваного принца. Да, он приезжает победителем — улыбчивым, нарядным, с деньгами, подарками, обновками. Только так он может подтвердить свое достоинство, свою победоносность! — почти воскликнул про себя Пафнутьев, и после этого его посетило прозрение — а не так ли и все мы, дорогие товарищи, не так ли и все мы? Приезжаем к старым друзьям, состарившимся подругам, к прежним ненавистным начальникам и любимым подчиненным, приезжаем улыбчивыми и победоносными! А иначе — зачем? Кому нужны вымученные встречи у поздних гастрономов, под детскими грибками, в подворотнях под крики жен, заподозривших что-то неладное!

Нет, подобные встречи должны быть радостными, щедрыми и победоносными!

Или никаких!

«Вот теперь Дмитрий Витальевич, я тебя понял! — мысленно воскликнул Пафнутьев. — Теперь ты мне доступен! И я готов встречаться с тобой в этом кабинете, в камере для свиданий, готов поехать даже в твои трижды разлюбезные Пятихатки и на месте познакомиться с твоими красавицами! Естественно, с теми, кому удалось выжить, кто уцелел и выкарабкался из твоих любвеобильных объятий».

А уцелели не все...

И хорошо бы, если бы ошибся злопыхательский Худолей и мы не обнаружили еще одну зловещую находку. Ведь что-то произошло в этом сексуальном клубке, если уж дошло до смертоубийства. Убийств быть не должно, вот в чем дело, не должно быть убийств. Оскорбление, грабеж, унижение всеми доступными и недоступными способами, но не убийства! А спокойная улыбчивая беззаботность Величковского объясняется только одним — он ничего не знал. А если не знал, то это значит...

Он поставщик.

Шестерка.

Плиточник.

А Шаланда настоятельно советовал его беречь. Видимо, пока он у нас, многие ощущают беспокойство, многие лишились сна спокойного и целебного.

— Все это очень мило, — пробормотал про себя Пафнутьев и повторил слова, всплывшие в его сознании из какой-то другой промелькнувшей мимо жизни, — все это очень мило, Дима. Но как понимать твой совершенно необъяснимый и, более того, глупый прыжок вот в это окно? Да, мне нравится твое согласие привести в порядок непривлекательный туалет следственного управления. Тут я буду совершенно откровенен — блеснуть прекрасным туалетом мечтает каждый захудалый руководитель. О, как будет потрясен Шаланда, войдя в сверкающие испанским кафелем хоромы!

Если бы...

Если бы не одно маленькое обстоятельство — свеженькие капельки крови на блестящих туфельках Величковского. Ведь они есть, существуют, более того, даже не думают просыхать, они как бы увеличиваются в размерах и вот-вот начнут стекать внутрь, а потом выплескиваться из переполненных туфелек, оставляя кровавые следы на паркете, на асфальте, на крашеных досках камеры предварительного заключения.

— А какой можно было бы сделать туалет! — простонал Пафнутьев с искренним сожалением. — Ни одна правовая контора города не смогла бы состязаться с нами в этом деле. И все начальники города бросились бы обустраивать свои отхожие места, стараясь перещеголять друг друга изысканным цветом, потрясающими формами и размерами кафеля, половой плитки, узорчатыми полосками, перепадом колоритов, хрустальными светильниками с золотым, серебряным, хромированным обрамлением! А вокзальные, парковые, ресторанные клозеты! А общественные места возле рынков и универмагов! — Пафнутьев в ужасе схватился за голову от открывшихся перед ним перспектив. — Соседние города, области, деревни, дорожные забегаловки, да что там забегаловки, страны всего ближнего зарубежья содрогнулись бы от неудержимости строительной истерии в области отхожих мест, клозетов, уборных, туалетных! Как мужских, так и женских!

А как рванула бы культура общения!

Как оздоровились бы нравы и обычаи!

Какой потрясающий вид могли бы приобрести городские скверы, дворы, парки, автобусные и троллейбусные остановки, очищенные от всевозможных отходов жизнедеятельности человеческих организмов!

И все это так возможно, так близко и доступно, если бы не одно маленькое обстоятельство — если бы не было капелек крови на блестящих туфельках Димы Величковского!

— О, горе, горе! — безутешно простонал Пафнутьев, скорбно раскачиваясь из стороны в сторону, и единственный, кто понимал его в этот момент, был, конечно же, автор, но ничем не мог помочь своему любимому герою, более того, собирался возводить на пути бедного Пафнутьева все новые и новые трудности, препятствия, козни, не чураясь при этом и самых обычных житейских неприятностей, коими жизнь наша и без того переполнена настолько, что бывает достаточно неприветливого взгляда, нерасслышанного слова, равнодушного жеста, чтобы сорваться в безумство и неистовство, от которого чуть попозже будет стыдно и горько, стыдно и горько.

* * *

Худолей докладывал о своих успехах немногословно и даже как-то хмуро, с опаской, будто боялся, что Пафнутьев прервет его, отбросив все его предположения. Но Пафнутьев сидел спокойно, вертел ручку на столе — странная такая у него ручка была, с центром тяжести посередине, и потому стоило ее крутануть, она вертелась долго и почти бесшумно. Худолея ручка раздражала, он полагал, что Пафнутьев больше увлечен этим дурацким верчением, нежели его рассказом, полным подробностей зловещих и таинственных.

— Итак, она звалась Ларисой, — напомнил о себе Пафнутьев, когда Худолей замолчал в очередной раз.

— Да, Лариса. Пахомова.

— Она до сих пор Пахомова? — спросил Пафнутьев, давая понять, что он внимательно слушает.

— До сих пор. Хотя уже дважды побывала замужем.

— Достойные люди?

— Какие-то сутенеры, сводники, гомики... Живет в той же квартире. Ты, Паша, бывал у нее несколько лет назад после убийства Пахомова.

— Помню, — кивнул Пафнутьев. — Незабываемая была встреча.

— Чем же она так запомнилась?

— Пользуясь моим мужским великодушием, если не сказать наивностью, если не сказать глупостью, вышеупомянутая Лариса прямо на моих глазах напилась в стельку и потеряла способность давать показания. Если уж говорить прямо, то она вообще потеряла способность произносить звуки. Не говоря уже о словах. Не говоря уже о показаниях.

— Так вот, живет она там же, в той же квартире. Но! — Худолей поднял указательный палец. — Стальная дверь. Решетки на окнах.

— Хорошие решетки?

— Железные. Узорчатые. Художественная ковка. Бешеные деньги. Спецзаказ.

— Почему ты решил, что это спецзаказ?

— Потому что все решетки подогнаны под оконные проемы с точностью до миллиметра. И еще потому, что сами мастера мне об этом рассказали. Так что, если тебе понадобится нечто подобное, смело обращайся ко мне. Только помни — это тысячи. — Худолей помолчал и, чтобы у Пафнутьева не оставалось никаких иллюзий, добавил: — Долларов.

— Усек, — кивнул Пафнутьев. — Вы поговорили?

— Она не открыла дверь.

— Ты был достаточно настойчив?

— Соседи сказали, что ремонт в квартире продолжался год. — Худолей попросту не услышал вопроса Пафнутьева. — Все, что завозилось в квартиру, перечислять не буду, хотя знаю, что именно завозилось и в каком количестве.

— Очень круто?

— Пахомова прикупила еще и соседнюю квартиру. Тоже трехкомнатную.

— Неужели это все она? — усомнился Пафнутьев.

— Я тоже усомнился. И вышел на человека, который стоит за ее спиной. Кошмарная личность.

— Говори скорее, мне страшно, — без улыбки произнес Пафнутьев.

— Сысцов.

— Пропой нам, священник, псалом боевой! — громко и внятно пропел Пафнутьев. Слова, видимо, совпали с его состоянием в этот миг, и он повторил: — Пропой нам, священник, псалом боевой!

— Не понял? — озадаченно протянул Худолей.

— Песня такая есть. Или псалом. Когда-нибудь я пропою тебе его полностью. Он придаст тебе силы и укрепит ослабший дух.

— Спиши слова.

— Чуть попозже. У меня все время, все время было ощущение, что перед нами глыба. И Шаланда жаловался на то же. Шаланда жаловался — представляешь? Уточняю — за Пахомовой Сысцов?

— Да.

— Они в контакте?

— Да.

— Встречаются?

— Гораздо чаще, чем это требуется для мужчины и женщины в их возрасте.

— Значит, они не мужчина и женщина?

— Партнеры, — твердо сказал Худолей. — Они партнеры, Паша. И давно. Чем занимаются, когда решат важные свои дела, когда подпишут бумаги и поделят деньги... сказать трудно, но оба еще в детородном возрасте.

— У них будут дети?

— Пока они занимаются чужими детьми. Двое из них в твоей папке.

— Пропой нам, священник, псалом боевой, — чуть слышно пробормотал Пафнутьев, но в голосе его послышался рокот приближающейся грозы. — Звоню Шаланде.

— Звони Шаланде, — пожал плечами Худолей.

Пафнутьев тут же набрал номер и долго ждал, пока там, на том конце провода, в большом, просторном кабинете начальника городской милиции поднимут трубку.

— Шаланда, — наконец раздался голос из трубки.

— Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя привозил, и все биндюжники вставали, когда в пивнушку он входил! Хорошие слова, а, Жора? Прекрасные слова! От них веет молодостью, тревогой, даже опасностью. Ветер, я чувствую ветер в лицо, когда произношу эти слова.

— Слушаю тебя, Паша.

— Появилась дичь, Жора. Ты помнишь шелест, сухой, жесткий, резкий шелест голубиных крыльев при взлете?

— Продолжай, Паша.

— Этот шелест, Жора, не затихает в моих ушах вот уже час.

— У тебя в кабинете Худолей? — проницательно спросил Шаланда. — Я угадал?

— Ты просто попал в десятку.

— Я такой, Паша. Так что там с шелестом? Кто прошелестел над твоей головой?

— Сысцов.

В трубке наступило молчание. Пафнутьев знал, что связь не оборвалась, он слышал жаркое дыхание Шаланды и не торопил его.

— Так, — наконец произнес Шаланда. И опять замолчал.

— Недавно, Жора, ты мне что-то говорил о глыбе, в которую уперся и которая не дает тебе прохода.

— Говорил.

— Это ощущение не исчезло?

— Укрепилось. Скажи... Ты на него вышел?

— На полпути.

— Он засветился?

— Я же сказал... Пока только шелест. Но я слышу его очень внятно. Сухой такой, жесткий шелест.

— Не такой он уж и сухой, — проворчал Шаланда. — Мне кажется, он перестал быть сухим.

— Каким же он стал?

— Мокрым. Чтобы тебе, Паша, уж совсем стала понятной моя глубокая мысль, я употреблю другое слово — мокруха. Усек? По твоему молчанию догадываюсь, что усек. Это говорит о твоей неувядаемости. Ты что-то пел про кефаль? Это не кефаль, Паша. Это что-то совершенно другое. Может, даже пиранья. Ты меня слышишь?

— Очень хорошо слышу, Жора. Очень хорошо. Я никогда не слышал тебя так внятно.

— Одна просьба... Он мой. Понял? Требуй у меня за него что хочешь. Понимаешь, о чем я говорю?

— Ты на него вышел?

— У тебя, Паша, шелест. А у меня... свет. Блики фар и подфарников. Отражения на воде и в асфальте. Огоньки в глазах и «стволах». Такие дела, Паша.

— Может, совместим?

— Что? — не понял Шаланда.

— Свет и шелест. Так и операцию назовем — «Свет и шелест». Красиво?

— Красиво, — согласился Шаланда. Но Пафнутьев понял, что Шаланда согласился только с одним — слова действительно звучали красиво. Больше ни с чем Шаланда не согласился. — Ты познакомился с разделом объявлений в городской газете?

— Не успел, — признался Пафнутьев.

— Теряешь время.

— Исправлюсь, Жора.

— Упущенное время догнать невозможно, — умудренно произнес Шаланда. — Это еще никому не удавалось.

— Прекрасные слова! Я чувствую, что ты где-то их вычитал.

— Есть такая книга... «В мире мудрых мыслей».

— Это твоя настольная книга?

— Паша... — Шаланда помолчал, давая понять, что он понял издевку и оценил ее должным образом. — Паша, в Уголовном кодексе, который лежит на моем столе, мудрых мыслей ничуть не меньше. Они засветились, Паша. Они принимают меры. Они исчезают.

— Насовсем?

— Надеются вернуться, но чуть попозже, как выражается один мой знакомый. Ты знаешь, о ком я говорю?

— Ты говоришь обо мне, Жора.

— Что будем делать?

— Я займусь девочками...

— Что? — оскорбленно воскликнул Шаланда.

— Девочками, говорю, займусь. Вплотную. Теми, разумеется, которые еще живы. А что касается Сысцова... Сам знаешь — наблюдения, подслушивание, подглядывание. И так далее.

— Как-то ты, Паша, выражаешься... Рискованно...

— Но ты ведь меня понял, да?

— И понял, и согласился, — проворчал Шаланда.

— Пахомову помнишь?

— Она незабываема.

— Сысцов работает с Пахомовой. Они в одной связке.

— Это точно? — с сомнением спросил Шаланда — таких сведений у него, видимо, еще не было.

— Жо-о-ора, — укоризненно протянул Пафнутьев. — Обижаешь.

— Да ладно, — отмахнулся Шаланда. — Откуплюсь.

— Поскольку эти сведения добыл Худолей, то перед ним тебе и откупаться. И еще... Ты говорил, что твои клиенты время от времени исчезают... Ты знаешь, куда они исчезают?

— Работаем, — чуть сконфуженно ответил Шаланда.

— Италия, — коротко произнес Пафнутьев.

— Опять эта Италия, — недовольно проворчал Шаланда.

— Северная Италия. Граница с Францией. Безвизовая граница.

— Франция — это хорошо, — ответил Шаланда. — Какой-то он многостаночник, этот Сысцов... Ты ведь бывал у него на даче?

— Приходилось.

— Может, снова навестишь старого приятеля?

— Чуть попозже.

— Тоже правильно, — согласился Шаланда. — Поспешность хороша только при ловле блох. А мы, похоже, вышли на более крупную живность.

— Да, что-то вроде тараканов.

— Они живучие, эти тараканы, — серьезно заметил Шаланда. — Всеядные. И еще запомни, Паша, по ночам в основном действуют. Ведут ночной образ жизни. Не переносят солнечного света, свежего воздуха. Любой сквозняк — для них смерть, мучительная и неизбежная. Очень опасные твари.

— Авось, — беззаботно ответил Пафнутьев. — Где наша не пропадала. Авось, — повторил он, но на этот раз в коротком словечке уже не было беззаботности, на этот раз прозвучала отдаленная, но приближающаяся угроза.

— Что Худолей? — спросил Шаланда после некоторого колебания. — Переживает?

— Работает.

— Успешно?

— Ты получил Сысцова? Считай, что Худолею уже задолжал.

— А Юшкова?

— Ищем.

— Ох, чует мое сердце, ох, чует мое старое, истерзанное сердце, — запричитал было Шаланда, но Пафнутьев его перебил.

— Не надо, — сказал он.

— Хорошо, не буду. Ты же сам сказал — ждем третьего.

— Будет третий. Если Худолей пообещал — будет.

— Ты бы сходил к Пахомовой, — неуверенно проговорил Шаланда. — Все-таки старые знакомые, не откажет в беседе. Знаешь, на какие шиши она живет? Туристическое агентство. «Роксана» называется. Организует чартерные рейсы в Италию. Страна такая есть, Италия называется.

— Это прекрасно!

— Паша. — Шаланда помолчал, подбирая слова, которые были спокойны, но в то же время достаточно осуждающие. — Паша, ты так часто радуешься по недоступным для меня поводам, что у меня начинают появляться мысли — не пора ли тебе в отпуск.

— Пора, Жора, давно пора. Пока сердце просит.

— Знаешь, мое тоже, — признался Шаланда. — Пока, Паша. Созвонимся.

Пафнутьев положил трубку и, подперев ладонями подбородок, надолго замер, уставившись в стену, выкрашенную зеленоватой масляной краской. Та глыба, о которой недавно говорил Шаланда, громадина, уходящая вширь и вглубь, теперь предстала перед ним в более скромных размерах, с довольно четкими очертаниями. Более того, оказалось, что у нее есть слабые места, другими словами, с ней можно работать.

Пафнутьев неохотно оторвался от своих мыслей и придвинул к себе купленную утром газету, нашел страницу с объявлениями и углубился в их изучение — как и советовал ему недавно Шаланда. Пафнутьев просматривал колонку за колонкой, вчитывался в краткие объявления, и все больше его охватывало какое-то оцепенение. По долгу службы он был человеком достаточно осведомленным о криминальной жизни города, но то, что сейчас вот, в эти минуты открылось, было для него ново. Конечно, он знал о рынке любовных утех, который существовал в городе, но чтобы вот так массово, открыто, внаглую...

«Досуг. Красавицы. Все дозволено». Далее следовал телефон и заверения — где бы ни находился заказчик, красавицы будут у него через полчаса.

«Лолиты. Не пожалеете. Не теряйте времени».

«Удовлетворим. Не сомневайтесь».

«Юноши. А почему бы и нет?» И далее следовал телефон, заверения в готовности и самим приехать, и принять у себя, и даже отправиться вместе куда угодно, лишь бы только заказчик остался доволен и захотел неземное блаженство повторить еще разок-другой.

«Дашенька. Жду тебя всегда».

«Мулатки и шоколадки. Пальчики оближешь».

«Студентки. Круглосуточно».

«А девятиклассниц не хотите? Дешево. Шок обещаем».

Далее шли предложения всевозможных видов массажей, о которых Пафнутьев, к стыду своему, никогда не слышал и потому весь список прочитал внимательно. И почувствовал — что-то в нем происходит, порочный соблазн запретных удовольствий начал постепенно проникать в него. Иначе и быть не могло — живой ведь человек.

Так вот массажи — май-массаж, трио-массаж, французский массаж, далее шли массажи под самыми экзотическими названиями — шейх, элитный, эротический, эфлер, юкка, ян, яше, рише, шиатсу, юношеский...

Последнее слово было понятно само по себе, но что оно означало в объявлении, Пафнутьев не знал и вообразить себе юношеский массаж не мог. Дальше он бегло пробежал глазами по объявлениям, которые давали девчонки, барышни, красотки, негритянки, юные дамы, модели, попалось несколько Дашенек, три или четыре Сашеньки, мелькнули даже мальчики с припиской «полный отпад».

Пафнутьев свернул газету и положил ее в папку уголовного дела. Поскольку все объявления сопровождались телефонами, то кто знает, кто знает, может быть, и пригодится какое-нибудь. Все эти объявления Пафнутьев воспринимал как крики о помощи от гибнущих душ, от разбитых судеб, от умирающих долго и мучительно, даже с получаемым время от времени удовольствием от этого умирания.

И еще вдруг открылось Пафнутьеву нечто ошарашивающее — объявления о блуде, не о любви, нет, любовь — явление нечастое и не каждому доступное, так вот объявления о блуде занимали половину газетной полосы. А в городе выходит с десяток таких газет, и в каждой сотни объявления, а в газетах поменьше размером такие объявления занимают уже всю полосу, и газеты эти выходят едва ли не каждый день...

— Что же получается?.. — пробормотал потрясенный своим открытием Пафнутьев.

Да, ребята, да. Это надо признать. Существует мощная сексуальная индустрия, невидимая и неслышимая, но со своими схватками, сражениями, борьбой за выживание. Девочки из Пятихаток текут сюда тоненьким ручейком, но свои услуги предлагают негритянки, молдаванки, студентки, ученицы старших классов, и не только старших, ребята, не только старших...

Пафнутьев тяжко выдохнул воздух и, сложив руки на столе, снова навис над тощеньким уголовным делом. Если при таком размахе, при такой массовости и всеохватном блуде обнаружено два несчастных трупа...

Это же прекрасно!

Это же просто потрясающе!

Трупы должны появляться каждую ночь! Десятками!

А они не появляются.

— Вывод? — вслух произнес Пафнутьев.

Вывод может быть только один: вся эта индустрия прекрасно организована, действует, как хорошо отлаженная машина, без сбоев и остановок. Значит, во главе ее стоят люди с большим опытом организаторской деятельности, люди, которые, может быть, совсем недавно руководили многотысячными заводскими коллективами, руководили городами, областями, республиками...

— Иначе просто быть не может, — сказал Пафнутьев. — И не надо дурить.

Но если трупов быть не должно, а они случились...

Значит, произошло нечто чрезвычайное. Значит, в лагере блуда и похоти объявлена тревога, руководство легло на дно, затаилось, смотрит по телевидению криминальную хронику и ждет новостей.

— Ну что ж, они дождутся, — пробормотал Пафнутьев. — Надо их как-то утешить, успокоить, а то ведь убытки терпят, и какие убытки... По значению это можно сравнить с падением мировых цен на нефть, — подвел Пафнутьев итог своим рассуждениям, и по тому, как он положил папку в сейф, как, не торопясь, но тщательно проворачивал ключ в поскрипывающем запоре, можно было догадаться, что собой доволен — он осознал наконец, с кем имеет дело, кто поглядывает на него из-за каждого угла, опасливо и настороженно.

* * *

Дальнейшие действия Пафнутьева были легкими, беззаботными, даже очевидными, словно поступал он единственно возможным образом и ему даже задумываться было совершенно не о чем. Сначала он навестил Дмитрия Витальевича Величковского, который угрюмо и обиженно коротал долгие часы в камере предварительного заключения. Коробочку с ваксой ему оставили, и, время от времени вспоминая о ней, он тут же принимался протирать свои туфельки — наверное, никогда еще эта камера не знала постояльцев со столь ухоженной обувью. Можно было подумать, что Величковский собирался прямо отсюда отправиться на бал, где уже давно все его ждали и с нетерпением смотрели в окна, выбегали на дорогу, звонили по мобильникам — не приехал ли наш дорогой и долгожданный.

— Привет, — сказал Пафнутьев, входя и закрывая за собой дверь, укрепленную арматурной проволокой в палец толщиной. — Как поживаешь?

— Нормально.

— Ты вроде чем-то недоволен?

— Всем доволен.

— Поговорить хочешь?

— Не хочу.

— Даже о бабах?

— Сказал же — не хочу.

— Ну, что ж, нет так нет. — Пафнутьев обернулся от двери и увидел, увидел все-таки, что глаза Величковского наполнились чуть ли не ужасом — не хотел тот снова оставаться в этих стенах, покрытых цементной шубой с острыми шипами, чтоб не вздумалось никому писать прощальные послания родным и близким.

— Покормили бы, — сказал Величковский.

— Покормят, — заверил Пафнутьев. — Сейчас распоряжусь. Что там у нас сегодня?.. Чай, правда, остыл, да и сахар, похоже, кончился... И это... Каша.

— Какая каша?

— А кто ее знает... Каша, она и есть каша. Принесут. Я вот что хотел сказать... Ты, Дима, чего-то не понимаешь или попросту дуркуешь... Заведено уголовное дело. Убиты две молодые женщины. Их портреты в твоей колоде. В той самой колоде, которую ты сам мне и показывал. Один труп обнаружен в твоей квартире.

— Это не моя квартира!

— Я помню, что ты говорил... Квартира, дескать, Игоревая... Но по документам это твоя квартира. И ты ее сдал некой Юшковой. Юшкова пропала. Некоторые уверены, что будет еще один труп. Такие дела... А ты говоришь, дай каши, дай каши... Тут такая каша заварилась, что тебе светит... Хорошо светит. Да, чуть не забыл — привет из Италии.

— От кого?

— Как говорят у вас в Пятихатках... Думай, куме, думай. Надумаешь — дай знать, приду. Я тут недалеко, рядом, можно сказать.

Пафнутьев вышел, с силой задвинул засов, сознательно громко задвинул, понимая, как воспринимает этот железный скрежет запертый человек. И еще знал Пафнутьев, хорошо знал силу недосказанного. Вот передал он привет из Италии, хотя никакого привета не было, но передал, зная, что человек за железной дверью каждое его слово будет вертеть и прощупывать со всех сторон и, конечно же, выводы сделает самые печальные, самые беспросветные, поскольку не знает, что происходит за этими стенами, не знает, кого допрашивали и кто в чем признался. И потому вывод его неизбежно будет один: все валят на него, все дают показания против него, чтобы только самим очиститься, вывернуться, а он, Дмитрий Витальевич Величковский, пусть сидит в камере, пусть гниет в зоне, пока совсем не сгниет, а они тем временем будут летать в Италию на больших красивых самолетах, будут плескаться в теплом море, пить итальянские вина, спать с потрясающими женщинами и весело смеяться над ним, над Дмитрием Витальевичем, над этим придурком, который решил, что должен молчать, чтобы никого не подвести, чтобы никто не смог ни единым словом уколоть его, показать на него пальцем или хотя бы этим пальцем ему пригрозить.

Все это Пафнутьев знал и был уверен — будет у него разговор с Величковским, будет. Подробный, доверительный, откровенный разговор. И для этого нужно только одно — чтобы хоть раз переночевал Дима в камере предварительного заключения. На узкой жесткой скамье. В камере, где стены покрыты бетонной шубой с острыми иглами. И чтобы снаружи иногда доносились жалобные голоса задержанных, грубые голоса конвоиров, плачущие голоса женщин.

Вернувшись в кабинет, Пафнутьев позвонил Пахомовой. Так же легко, беззаботно, даже с каким-то куражом, будто у него было отличное настроение и прекрасное самочувствие.

— Здравствуйте! — сказал он громко. — Госпожа Пахомова?

— Ну? — Голос у Пахомовой был настороженный.

— Ой, Лариса! Как давно я не слышал вашего голоса!

— Кто это?

— Пафнутьев. Павел Николаевич. Помните такого?

— Нет.

— Не верю! — решительно сказал Пафнутьев. — Не верю! Я — незабываемый.

— Какой?

— Незабываемый. Никем. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

— А, — протянула Пахомова. — Вы, наверное, из прокуратуры?

— Точно! — воскликнул Пафнутьев вне себя от радости. — Мы с вами встречались несколько лет назад!

— Когда Колю убили.

— Да, это были печальные дни.

— Я тогда помогла вашему мальчику. Как его... Андрей.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Как?

— Я его вооружила. Вручила пистолет генерала Колова. Похоже, он неплохо им попользовался.

— Следствие пришло к другому выводу.

— Разумеется, — усмехнулась Пахомова. — Я знакома с выводами следствия. Ладно, дело прошлое. Вы, простите, по какому вопросу?

— Повидаться бы, Лариса... Можно, я буду называть вас Ларисой? Как и раньше, а?

— Да называйте как хотите, — в голосе Пахомовой все время проскальзывала ленивая, равнодушная вульгаринка, словно она заранее знала, что разговаривает с человеком не больно высокого пошиба. — А что до повидаться... Надо ли? На кой я вам понадобилась? Скажите уж, не томите душу.

— О жизни хотел поговорить.

— Больше не с кем?

— Да. Больше не с кем.

— Лукавите, Павел Николаевич.

— Конечно, — не колеблясь, подтвердил Пафнутьев.

— А зачем?

— Повидаться хочется.

— Если вы настаиваете, то я поступлю как и в прошлый раз, в прошлую нашу встречу.

— А как вы поступили в прошлый раз?

— Напилась. У вас на глазах.

— Но тогда у вас был повод — убили мужа. А сейчас? Просто так? Из озорства?

— А сейчас по привычке. Шучу, Павел Николаевич... Дело в том, что я страшно занята, ну просто страшно. Может быть, через недельку-другую, а?

— Хотите уехать?

— Дух хочу перевести.

— Много работы?

— Да не в этом дело. Работы не так уж и много, суета добивает. Бестолковщина, безалаберщина, беспредельщина... Ну и так далее.

— Лариса! — по-дурацки закричал в трубку Пафнутьев. — Клянусь, ни одного бестолкового слова не произнесу! А? И наша встреча будет, как всегда, краткой и обоюдорадостной! А?

— Ну что вам сказать, Павел Николаевич... Я же все понимаю. Мне приятно, что вы говорите со мной таким вот тоном, не высылаете группу захвата, не подстерегаете на улице. У вас хорошее настроение, видимо, для этого есть причина... У меня такой причины нет, а если и есть, то совсем для другого настроения. Приезжайте, Павел Николаевич. Жду.

— Прямо сейчас? — уточнил Пафнутьев.

— Если вам так хочется... — со вздохом проговорила Пахомова. — Я ведь ждала вашего звонка.

— С тех еще пор?! — счастливо воскликнул Пафнутьев. — Столько лет?!

— Да ладно вам, Павел Николаевич... Живу я там же, адрес тот же. И соседи у меня все те же. Прошлый раз они много чего вам рассказали, сейчас расскажут еще больше. Скучать не будете.

И Пахомова положила трубку.

Пафнутьев по своей привычке в раздумье склонил голову к одному плечу, потом к другому и только после этого услышал несущиеся из трубки короткие гудки отбоя.

— Худолей, — произнес Пафнутьев вслух. — Вот кто мне сейчас нужен. Мне нужен человек по фамилии Худолей.

Пафнутьев быстро набрал номер худолеевского мобильного телефона. Ответ прозвучал тут же:

— Слушаю, Павел Николаевич.

— Говорить можешь?

— Могу.

— Я только что напросился в гости к Пахомовой.

— Неужели согласилась принять?

— Ждет.

— Вы большой человек, Павел Николаевич. Ваши возможности безграничны. Мне таким никогда не стать. Никогда, — повторил Худолей горестно.

— А тебе и не надо. Как сказано в Писании, блаженны нищие духом.

— Это про меня, Павел Николаевич.

— Значит, так... Говори, что узнал.

— Пахомова — директор туристической фирмы. «Роксана» — так она называется, я уже говорил. Как только набирается самолет — заказывает чартерный рейс. Но она только директор. Учредитель — Сысцов, твой давний приятель, Паша.

— Придется повидаться. Куда рейсы?

— Ты уже знаешь — Северная Италия. Римини. Автобусные поездки во Францию, водные — в Швейцарию.

— Швейцария тоже на Средиземном море? — удивился Пафнутьев.

— Швейцария в Альпах. Но туда тянутся какие-то длинные горные озера. Необыкновенной красоты и привлекательности. Советую посетить.

— Обязательно. У тебя все?

— Иногда она дает объявления в газетах. Зазывает в Италию. Сулит неземные наслаждения.

— Наверное, не наслаждения, а впечатления? — уточнил Пафнутьев. — Как она может обещать наслаждения!

— А она обещает, Паша. Я не оговорился. Ребята в рекламном отделе газеты весело смеялись — какие, дескать, безграмотные заказчики! А я весело посмеялся над этими ребятами. Пахомова составила текст объявления очень точно. Не ошиблась ни в одном слове.

— Тогда ты можешь весело посмеяться и надо мной.

— Уже.

— У тебя все? — спросил Пафнутьев.

— Нет. Я не сказал главного.

— Так скажи уже наконец!

— Эти две тетеньки... Ну, у которых пятки порепанные... Зарезали которых...

— Ну?! Что с ними еще случилось?

— Они тоже побывали в Италии. В этом году. И не один раз.

— Неужели это можно установить?!

— И гораздо легче, чем может показаться. Они получали заграничные паспорта, очень быстро, кстати, получали, просто необыкновенно быстро. Ты знаешь, как это делается. Потом визы. Потом билеты на самолет заказывали, выкупали... Следы остаются, Паша, следы всегда остаются.

— И все через фирму Пахомовой?

— Самое интересное, Паша, заключается в том, что твоя Ларисочка вылетала вместе с ними. Она их сопровождала.

— Ты так уверенно говоришь об этом, будто тоже летал. Признавайся, Худолей!

— Нет, Паша. Чтобы все это узнать, вовсе необязательно летать в Италию. Просто у них билеты выписаны на один рейс.

— В таком случае у меня возникает вопрос, который тебе не понравится.

— Отвечу, Паша... Света летала вместе с ними.

— И...

— И не один раз.

— Ты до сих пор хочешь взорвать город?

— Уже этим занимаюсь.

— Ты большой человек, Худолей. Мне таким никогда не стать.

— А тебе и не надо, Паша.

— Ну, что ж... Спасибо на добром слове. Тебе есть чем заниматься?

— Да, тут возникли кое-какие подробности... Но, поскольку ты торопишься, я расскажу о них чуть попозже. Ближе к вечеру.

— Тогда встретимся у Халандовского.

— Ты предупредил его о наших намерениях?

— Он уже сунул мясо в духовку!

— Как прекрасна жизнь! — воскликнул Худолей.

«Неужели оживает? — изумленно подумал Пафнутьев. — Впрочем, работа лечит. Но ведет он себя неплохо. Когда со мной происходило нечто похожее, я так себя вести не мог. Я тоже готов был взорвать город. И я бы его взорвал к чертовой матери. Но не успел — все изменилось к лучшему. Город уцелел. А между тем... Все мы время от времени оказываемся в положении, когда хочется что-нибудь взорвать».

* * *

Несмотря на вихри враждебные, пронесшиеся над страной за последние годы, ничего, ну совершенно ничегошеньки не изменилось во дворе дома, где жила Пахомова. Пафнутьев был здесь лет пять назад, не меньше, но увидел все тот же выщербленный асфальт, вывороченные неведомой силой бордюрные блоки, беспорядочно разросшийся кустарник, который все те же неведомые силы безжалостно обламывали, выдергивали из земли, обдирали листья, давили машинами. Однако кустарник, видимо, поддерживаемый противоположными, но тоже неведомыми силами, продолжал разрастаться, хотя и не столь изысканно, как было предусмотрено природой. Да и стол, за которым, как и пять лет назад, сидели доминошники, грохотали о железный лист своими доминошными костями и бдительно, с интересом посматривали вокруг, отмечая все события, как маленькие, так и значительные.

Поразмыслив, Пафнутьев не стал подходить к доминошникам. Чуть попозже, решил он, если в этом будет надобность. Словно почувствовав его колебания, игроки дружно повернули головы в его сторону, молча проводили взглядами до самой двери и, даже когда дверь за Пафнутьевым уже захлопнулась, еще некоторое время продолжали смотреть в сторону подъезда — не случится ли что-нибудь забавное.

Но нет, ничего забавного не произошло и доминошники дружно, будто по чьей-то команде, уставились в собственные ладони, будто надеялись рассмотреть на них линии собственных судеб. Но нет, кроме белых прямоугольников с черными, будто пробитыми пулями дырами ничего не увидели.

Дверь в пахомовскую квартиру, конечно, была стальная, конечно, с тремя замками, конечно, один из этих замков был с тремя стальными штырями, которые удержали бы дверь при любом направленном взрыве. Впрочем, Пафнутьев прекрасно знал и то, что все эти стальные приспособления не значат ровным счетом ничего. От хулиганов, пьяниц, бомжей — да, такие двери служат надежной защитой. Но если квартирой заинтересуются серьезные ребята, то случится то, что всегда случается в таких случаях, — хозяин сам откроет дверь. И стальные ворота, вваренные в кирпичные стены вокруг самых крутых особняков, тоже открываются как бы сами по себе, когда этим особняком заинтересуются серьезные ребята.

А вот сама Пахомова изменилась — строгий деловой костюм в крупную серую клетку, белоснежная блузка, напоминающая мужскую рубашку, убранные назад волосы и усталый взгляд человека, обремененного многочисленными чрезвычайно важными заботами. Скорее всего, денежными заботами. Конечно, денежными, чем еще можно быть озабоченным всерьез? Больше ничем.

Изменилась Пахомова, изменилась.

Можно даже сказать, похорошела, несмотря на прошедшие годы. Ушла из ее облика непритязательность шоферской жены, чьей-то любовницы, торговой служки из управления, готовой с кем угодно нестись в любую командировку ради хмельных гостиничных утех, ради одной только видимости жизни свободной, обеспеченной, наполненной вечерним шампанским, заказными машинами, ночными забавами в люксовых номерах.

Бывало, чего уж там, бывало, и о многих подробностях той прошлой пахомовской жизни Пафнутьев знал если и не все, то достаточно для того, чтобы делать выводы правильные и обоснованные. Он не осуждал Пахомову, просто знал, и этого ему было вполне достаточно. Он и сейчас ее не осуждал, не его это было дело — осуждать. Как обычно, он хотел знать и как можно больше.

— Здравствуйте! — сказал он громко и радостно, едва только открылась дверь.

— Здравствуйте, — улыбнулась Пахомова с еле уловимой значительностью, с почти неуловимым превосходством. Дескать, времена, дорогой, изменились и роли наши в этой жизни тоже другие. — Проходите, Павел Николаевич.

— Спасибо! — с подъемом произнес Пафнутьев. — С вашего позволения разуюсь?

— Не стоит, — она первой прошла в комнату, увлекая за собой Пафнутьева, который едва успел снять с себя отсыревший на весеннем ветру плащ и повесить его на медный крючок в прихожей. — Садитесь, — она легким движением руки указала на кресло у журнального столика. Сама села в такое же кресло. — Кофе? Чай? Водка?

— Только чай, — быстро ответил Пафнутьев. — Если можно, покрепче.

— Выпить не хотите?

— Хочу! — Пафнутьев отвечал легко и беззаботно. Как только Пахомова поздоровалась с ним этаким светским кивком головы, ставя его, Пафнутьева, на место, ему сразу стало легко, и он готов был к любым словам и поступкам. — Но — чуть попозже. Когда я выпью, Лариса Анатольевна... Я не то чтобы хмелею... Нет, теряю нить. Представляете? Задаю вопрос, а зачем — не знаю. Ужас.

— Бывает, — Пахомова сделала рукой неуловимый жест, и где-то за дверью, в невидимой для Пафнутьева комнате, возникло движение.

— Там еще кто-то есть?

— Сейчас нам сделают чай. Я тоже выпью чаю. Чтобы не потерять нить, — тонко улыбнулась Пахомова. И Пафнутьев, который не сводил с нее вроде бы потрясенного взгляда, уловил в этой ее усмешке прежнюю вульгаринку. «Нет, ничуть не изменилась Лариска, ничуть. Как была шоферской бабой, которая сдала своего же мужа, так ею и осталась», — промелькнула у Пафнутьева жесткая мыслишка, но он тут же подавил ее, как бы даже отрекся от нее, чтобы мысль не отразилась на выражении его лица, не проникла бы во взгляд и не выдала бы его, не разоблачила перед этой потрясающей светской дамой.

Неслышно вошла в комнату девушка, внесла на подносе две чашки чаю, на блюдечке печенье, еще на одном блюдечке конфеты. Пафнутьев внимательно посмотрел ей в лицо.

— Простите, — сказал он со всей доступной ему вежливостью, — а сахарку у вас не найдется?

— Зараз, — сказала девушка и, покраснев от неловкости, вышла на кухню за сахаром.

— С конфетами не любите? — спросила Пахомова.

— Не привык, — Пафнутьев развел руки в стороны, как бы признаваясь в простоватости.

Девушка в белом кружевном переднике вошла и молча поставила на стол сахарницу. На отдельном блюдечке она принесла чайную ложку. Пафнутьев уже не задавал ей никаких вопросов, не заглядывал в глаза, показывая Пахомовой полнейшее свое равнодушие к служанке. Все, что ему нужно было, он узнал из одного ее неосторожно оброненного словечка — «зараз». То есть сейчас.

— Прекрасная квартира, Лариса Анатольевна! Я потрясен!

— Да, ничего получилось. Дороговато обошелся ремонт, но и результат налицо.

— Прошлый раз она мне показалась поменьше... И прихожая была тесновата, и эта вот комната...

— Я купила соседнюю, — пояснила Пахомова. — И объединила их в одну.

— Одобряю, — кивнул Пафнутьев солидно. — Жилье — это главное в жизни. Мне так кажется. Позвольте посмотреть?

— Посмотрите, — великодушно кивнула Пахомова. Пафнутьев не заставил себя упрашивать, легко встал из низкого кресла, прошел на кухню, полюбовался кафелем, напольной плиткой, встроенной мебелью, потом заглянул в ванную — она оказалась неожиданно большой, видимо, была соединена с бывшей кухней. Верхняя половина кафеля была светлая, нижняя из такого же кафеля, но темнее — точно такую описывал ему совсем недавно все тот же Величковский.

— Потрясающе! — воскликнул Пафнутьев, падая в кресло. — Мне такую никогда не иметь. Но хочется. Дайте адресок мастеров, Лариса Анатольевна.

— Дороговаты эти мастера, я не уверена, что они вам подойдут.

— Авось! — отчаянно воскликнул Пафнутьев.

— С удовольствием, но нет у меня их адреса... Пришли, сделали, ушли. Да сейчас в любой газете полно объявлений — мастера для любых работ. И делают примерно на одном уровне.

— На одном, да не совсем, — завистливо протянул Пафнутьев. — И никаких концов не осталось?

— Никаких. Деньги получили и свалили, — она с улыбкой смотрела Пафнутьеву в глаза, как бы давая понять, что прекрасно знает тайный смысл его вопросов.

— Жаль, — сказал Пафнутьев без нотки сожаления. — Очень жаль. Может быть, и в самом деле не потяну я такой ремонт.

— У вас же полно зэков, среди них и мастера попадаются первоклассные. Они вам за миску похлебки такой ремонт сделают, что я помру от зависти! — рассмеялась Пахомова.

— А вы напрасно смеетесь, Лариса Анатольевна, — серьезно сказал Пафнутьев. — Мысль-то неплохая, дельная мыслишка-то... Мне и в голову не приходило.

— Чаще со мной советуйтесь, Павел Николаевич.

— Хорошо. Тут же и начинаю. Посоветуйте, где достать деньги, чтобы прикупить еще одну квартиру и сделать вот такой ремонт?

— Другими словами — откуда деньги? — посерьезнела Пахомова.

— Можно и так сказать.

— Фирма у меня, Павел Николаевич. Неплохая фирма.

— Что производите?

— Услуги.

— Хорошие услуги?

— Хорошие. Рекомендую.

— Да-а-а?! — восхитился Пафнутьев, всем видом своим давая понять, что приятно удивлен и даже, более того, польщен. — А это... Услуги, которые вы производите столь успешно... Они в чем заключаются?

— Туризм. Хотите посетить другие страны, города? Посмотреть, как люди живут, себя показать... Хотите?

— Вот себя бы я показал с удовольствием. А где я могу себя показать?

— Вся Европа у ваших ног.

— Вся-вся?

— Без исключения.

— Надо же, как просто, как все просто! — Пафнутьев начал горестно раскачиваться из стороны в сторону, причитая о своей несложившейся жизни. — Но это же, наверное, бешеные деньги?

— Ничуть. Вашей месячной зарплаты вполне хватит на поездку. Не слишком далекую, не слишком комфортную, не слишком продолжительную. — Пахомова усмехнулась, стряхнула пепел в чашку, из которой только что пила чай, испытующе посмотрела на Пафнутьева — ну, что, дескать, слабо?

А с Пафнутьевым произошло обычное в таких случаях превращение. Уже не удивляли его соединенные вместе трехкомнатные квартиры, и служанка необыкновенной красоты и привлекательности тоже не слишком трогала, и хозяйка, которая так небрежно, со светским изяществом стряхивала пепел в чашку, тоже нисколько не смущала. Пафнутьев ощутил полнейшую раскованность — будто находился в своем кабинете после удачно проведенного расследования. А причина была в том, что в последних словах Пахомовой он вдруг почувствовал легкое такое, почти неуловимое, даже сочувствующее снисхождение. Это была еще не насмешка, нет, но насмешка таилась где-то совсем рядом, она как бы осторожненько выглядывала из уголков глаз Пахомовой, готовая выглянуть смелее, готовая вообще заявить о себе освобожденно и торжествующе.

И Пафнутьев, сбросив с себя скованность, которая, куда деваться, все-таки овладела им, когда увидел он эти потрясающие хоромы, сделал вывод простой и очевидный — отреклась Пахомова от Величковского, не задумываясь отреклась.

А это уже была зацепка, вроде маленького такого, тоненького рыболовного крючочка, который тем не менее мог оказаться очень надежным. Только не надо спешить, не надо делать резких движений, надо вести себя так, чтобы рыбка какое-то время даже и не почувствовала, что уже на крючке, чтобы она свободно плавала в прозрачной воде, шевеля роскошными своими вуалеобразными плавниками.

Пройдет какое-то время, и она ощутит некоторую неловкость, что-то ей будет мешать плавать, как прежде, наслаждаясь обильной пищей и чистыми струями вод, которые обтекают ее тельце, посверкивающее в солнечных лучах...

— Простите, Лариса Анатольевна... А если я попрошу еще одну чашечку чаю?

— Да сколько угодно! — воскликнула Пахомова даже радостно — она решила, что ее выпад Пафнутьев проглотил почти покорно.

Повинуясь какому-то неприметному знаку, из кухни опять вышла девушка с темными волосами и темными глазами. И опять на небольшом подносике стояла чашка чая, блюдечко с печеньем и сверкающая, видимо, натертая жестким полотенцем ложечка. Но не ложечку разглядывал Пафнутьев, не чашку и не кружевной передник девушки, он рассматривал ее лицо, все больше убеждаясь, что наверняка ее видел. После многих лет всматривания в человеческие лица, в лица самые разные, в разных состояниях не мог он, просто не мог не вспомнить, где и когда видел эту скромную, смущающуюся красавицу — ее портрет лежал у него в кармане. Правда, на портрете она была не столь целомудренна, но то, что это была именно та девушка, портрет которой совсем недавно вручил ему плиточный мастер из Пятихаток, в этом Пафнутьев уже не сомневался.

— Простите, — остановил Пафнутьев девушку, — мы с вами нигде не встречались?

— Не знаю, — смешалась та. — Кажется, нет. Я никогда раньше вас не видела.

— А я почти уверен, что встречались, — растерянно проговорил Пафнутьев. — И откуда во мне такая уверенность? Ума не приложу... С вами такое бывает? — обратился он к Пахомовой.

— Павел Николаевич, признавайтесь... Вы хотите с ней познакомиться?

— А почему бы и нет? — Пафнутьев поднялся из кресла, протянул руку. — Паша, — сказал Пафнутьев. — Меня зовут Паша. А вас?

— Оля.

— А фамилия?

— Семенчук.

— Очень приятно. Ведь вы не местная, Оля?

— Павел Николаевич! — нервно вмешалась Пахомова. — Вы к кому пришли? Ко мне или к Оле?

— Но вы сами предложили мне с ней познакомиться, — удивился Пафнутьев. — А потом... Кто знает, к кому я пришел, кто знает... Может быть, вы, Лариса Анатольевна, просто повод? Шучу! — поспешно добавил Пафнутьев, заметив, как быстро стало меняться лицо Пахомовой — от радушной и снисходительной улыбки к настороженности.

Не отвечая, Пахомова резко поднялась, подошла к стенке, откинула дверцу и вернулась с початой бутылкой текилы.

— Присоединитесь? — спросила она у Пафнутьева.

— Текила-то... Золотая?

— Только золотая, Павел Николаевич. Не отказывайтесь, когда еще придется попробовать золотой текилы.

— И не думаю отказываться, — Пафнутьев пожал округлыми плечами, будто ему задали настолько легкий вопрос, что и отвечать не было надобности. — Только это... Я бы хотел посетить одну комнатку... Руки сполоснуть, то-се... Текила все-таки требует к себе уважительного отношения.

— О! Я смотрю, вы кое-что знаете о текиле?

— По долгу службы, Лариса Анатольевна, только по долгу службы. А в жизни приходится перебиваться кое-чем попроще.

— Прямо и первая дверь налево, — Пахомова легким движением руки показала Пафнутьеву, куда ему нужно идти. А он, едва войдя в сверкающее кафелем помещение, ужаснулся — даже потолок, даже потолок был сделан зеркальным! «Какой кошмар!» — подумал Пафнутьев, запирая дверь.

Оглянувшись по сторонам и еще раз убедившись, что он здесь один, Пафнутьев достал из кармана конверт, вынул из него снимки и медленно, один за другим перебрал их в жестком свете пахомовской туалетной.

Точно!

Он не ошибся.

Красавица, изображенная на фотографии, только что подавала ему чай. Всмотревшись в снимок, Пафнутьев увидел на бедре женщины, гораздо выше колена, средних размеров родинку. Она была расположена на внутренней стороне бедра, и увидеть ее случайно, даже на пляже, непросто. Наверное, эта родинка помогала соблазнять людей простодушных и доверчивых, их руки сами собой тянулись к этой родинке, чтобы убедиться в ее истинности. А там уж как получится, там уж по издревле заведенному порядку...

Сунув конверт со снимками в карман, Пафнутьев не торопился выходить из туалетной. Это бывало с ним довольно редко — он ощутил неуверенность, попросту не знал, как сейчас поступить. Да, он мог доказать хозяйке, что он действительно знает эту красавицу, для этого достаточно упомянуть о родинке.

Хорошо, докажет. И что?

Каков будет результат?

Обе бросятся к нему со слезами на глазах рассказывать о подробностях появления двух трупов?

Пафнутьев наверняка знал, как поступит Пахомова — она попросту хлопнет у него на глазах еще один стаканчик текилы. И переместится в параллельный мир, где будет недоступна, неуязвима и насмешлива.

А горничная исчезнет. И тоже сделается недоступной.

Пафнутьев решил не торопиться. Тайна работает до тех пор, пока остается тайной. Пока о ней знают один, два, три человека. Тайна, которая у всех на устах, превращается в анекдот. Не более того. Главное он сделал — убедился в том, что между Величковским, Пахомовой, бандой голых девиц и двумя трупами существует жесткая связь. Чем бы ни угощала его Пахомова, какие бы слова ни произносила, как бы ни был прекрасен передник на животике — все это мишура. Значение имеет пропажа Светы, пропажа, от которой непоколебимый Худолей содрогнулся настолько, что готов на ее освобождение бросить авиацию, артиллерию, танки и смести этот поганый город, где бесследно пропадают любимые девушки.

«А что еще, что еще? — спросил себя Пафнутьев и вдруг вспомнил: — Сысцов».

Не забыть о Сысцове.

Когда он снова опустился в кресло, на столе стояли початая бутылка золотой текилы, два хрустальных стаканчика, хороших таких стаканчика, граммов на сто, не меньше. Раньше их стопариками называли, но то были стаканчики классической граненой формы, освященные народной любовью, к ним привыкали еще со школьной скамьи... А эти, хрустальные...

Ладно, оборвал свое ворчание Пафнутьев, сойдут и хрустальные — он вдруг почувствовал, что ему просто хочется выпить. Да, ребята, так бывает — иногда просто необходимо сбросить с себя какое-то вязкое наваждение, освободиться от ложных впечатлений, суждений, выводов — короче, хочется выпить, чтобы отрезветь.

Тут же рядом на столике стояли две тарелочки. На одной лежали тонко нарезанные кружочки лимона, на другой так же тонко нарезанная колбаса, хорошая колбаса, отметил Пафнутьев.

— Так что, по глоточку, Павел Николаевич? — спросила Пахомова, свинчивая пробку.

— С удовольствием! — подхватил Пафнутьев легко и беззаботно, как это может произнести человек, который выполнил тяжелую работу, выполнил хорошо, добросовестно и теперь может позволить себе расслабиться, поговорить о пустяках.

Пахомова наливала текилу медленно, ожидая, что Пафнутьев остановит ее, скажет, что он на работе, что ему нельзя, но ошиблась. Пафнутьев с интересом наблюдал, как наполняется его стаканчик золотистым напитком, и совсем не собирался останавливать Пахомову, хватать ее за руку, в ужасе округлять глаза.

Пахомова увидела в этом добрый знак — так ведут себя люди, которые не замышляют ничего плохого. Пафнутьев и в самом деле не замышлял, он просто интересовался.

По долгу службы.

— Со свиданьицем? — Пафнутьев поднял свой стаканчик.

— За встречу!

Выпили одновременно и до дна.

И это обоим понравилось.

Тем более что текила оказалась хорошей водкой, хмельной. Да-да, ребята, не все водки бывают хмельными. Одни сразу бьют по голове, как мешок с сырой травой, давят недоброй какой-то угнетенностью, от других зверский аппетит, есть такие, которые попросту вгоняют в непробиваемую тоску, и рука невольно шарит в поисках чего-то колющего, режущего, рубящего...

А текила дала хмель. Быстрый, воздушный какой-то, от которого хочется произносить нечто шаловливое, и Пафнутьев не смог устоять перед этим соблазном.

— Сысцов тоже бывает за этим столиком? — спросил он.

— Сысцов?

— Да, Иван Иванович, наш общий друг! Бывший комсомолец, спортсмен, да и просто представительный мужчина... А? — Пафнутьев весело глянул на Пахомову.

— Бывает, — сказала она холодновато. — А какой приятный разговор был, Павел Николаевич, — Пахомова горестно щелкнула язычком.

— Вам неприятно о нем говорить?

— Да нет... Поговорим. Если служба требует.

— Какая служба, Лариса Анатольевна! Вы напоили меня совершенно потрясающей водкой, вот и потянуло на воспоминания.

— А ведь я однажды вас крепко выручила, Павел Николаевич, — вдруг сменила тему Пахомова, и Пафнутьев понял — она захмелела гораздо больше, чем он.

— Да-а-а?

— Это я вооружила вашего мальчика...

— Да, вы говорили мне по телефону.

— Я вручила ему пистолет, и он смог разобраться со всеми, кто того заслуживал. А пистолет принадлежал генералу Колову. Номерной пистолет.

— Что-то пропал наш генерал, — подхватил Пафнутьев.

— С тех пор и пропал, — кивнула Пахомова.

— Наверное, повышение получил, — предположил Пафнутьев. — Ввысь вознесся.

— Вознесся, — усмехнулась Пахомова. — Выше не бывает.

— В министерство?! — по-дурацки ужаснулся Пафнутьев.

— Ладно, Павел Николаевич, ладно... Мы с вами знаем, куда он вознесся. Мир праху его. Еще по глоточку?

— Не мешало бы, — охотно подхватил Пафнутьев.

На этот раз Пахомова налила опять поровну, но чуть поменьше. Если первый раз она испытывала гостя, наливая явно больше положенного, то теперь, когда Пафнутьев испытание выдержал, она налила уже более гуманно.

— За победу! — воскликнул Пафнутьев все с те же куражливым подъемом.

— Над кем? — удивилась Пахомова.

— Над силами зла. Как мы их понимаем. У нас у каждого свои силы зла. Разве нет?

— Что-то в этом есть, — протянула Пахомова.

Оба выпили и не торопились закусывать, общаясь с текилой наедине, без колбасы и лимона.

— Вы что-то говорили о Сысцове? — напомнил Пафнутьев.

— Я?!

— Вроде того, что заглядывает, текилой балуется, о жизни разговоры разговаривает, а?

— Компаньоны мы, Павел Николаевич, — устало проговорила Пахомова.

— В чем?

— В этой самой туристической фирме. Кстати, у нас бывают горящие путевки. На треть дешевле. Подумайте.

— А чего думать? Я уже согласен ехать! Сегодня, — Пафнутьев посмотрел на часы, — уже поздновато, не успею собраться. А вот чуть попозже...

— С женой желаете?

— А надо ли?

— Вам решать, — усмехнулась Пахомова. — Но я бы не советовала. Нет никакой надобности брать с собой еще кого-либо.

— Значит, фирма принадлежит вам с Сысцовым? Вы вроде как совладельцы? Я правильно понял?

— Владелец — Сысцов. А я — директор. Если проще — наемный работник.

— Зная Сысцова, могу предположить, что воз приходится тянуть вам?

— Да, вся текущая работа на мне.

— А он определяет политику?

— Какую политику? О какой политике речь? Мы не занимаемся политикой!

— Я имею в виду... Куда возить людей, сколько с них брать, как распределять доходы...

— Да, это на нем... Но должна сказать, Павел Николаевич, он прислушивается к моему мнению. Прислушивается! — Пахомова назидательно подняла вверх указательный палец. Жест получился откровенно пьяным.

— Это он посоветовал вам прикупить вторую квартиру?

— Ха! — рассмеялась Пахомова. — Да он сам ее и прикупил. Но я частями выплачиваю ему долг, так что скоро квартира будет моей. Совсем скоро.

— У него здесь свой кабинет? — решился Пафнутьев на шалый вопрос.

— Спаленка.

— Это правильно, — одобрил Пафнутьев. — Разумно. Практично. Или, как говорят ученые люди, целесообразно. Кто в основном пользуется вашими услугами?

— Какими услугами? — не поняла Пахомова.

— Услугами фирмы.

— А, — она протянула с облегчением. — Разные люди... Есть челночники, старички со старушками на старости лет вдруг решают посмотреть мир, юные влюбленные, да и не только юные. Бывает, людям просто оторваться хочется.

— Есть и постоянные клиенты?

— Есть, — кивнула Пахомова, но ничего пояснять не стала. Плеснула себе немного текилы, вопросительно посмотрела на Пафнутьева.

— Нет-нет, — поспешно сказал он. — Много доволен. Мне еще на службу.

— Докладывать об успехах? О том, что вы здесь увидели, услышали?

— А также о том, что я здесь принял.

— Что же вы приняли?

— Текилу.

— А, — и опять в голосе Пахомовой прозвучало столь явное облегчение, что Пафнутьев только сейчас понял, в каком напряжении находится хозяйка, с каким ужасом ждет она каждого вопроса.

— Скажите, Павел Николаевич, а чем, собственно, вызван ваш приход ко мне? В прошлый раз вы пришли, когда убили моего мужа... Это было понятно. А сейчас?

— Сейчас тоже кое-кого убили, — негромко обронил Пафнутьев, неуверенный, что следует об этом говорить, именно в эти минуты, именно в этой квартире. Откинувшись в кресле и подняв беззаботные свои, простоватые глаза, полные признательности за выпитую текилу, он вдруг наткнулся взглядом на девушку, которая недавно подавала чай. Она стояла в дверях совершенно белая, и руки ее судорожно мяли кружевной, накрахмаленный, выглаженный передник. На Пафнутьева она смотрела широко раскрытыми глазами, полными ожидания следующих его слов.

И он поспешно опустил глаза к столу, машинально взял свой пустой стаканчик, повертел, как бы убеждаясь, что он безнадежно пуст, и снова поставил на стол.

— Может, все-таки добавить? — спросила Пахомова.

— Все-таки нет, Лариса Анатольевна. Спасибо.

— Кого же убили на этот раз?

— Двух молодых прекрасных девушек. — Пафнутьев осторожно бросил взгляд в сторону горничной, но ее в проеме двери уже не было. «И хорошо, — подумал он. — Не надо бы ей вот так явно выдавать свои чувства. Пусть слушает из кухни, не показываясь».

— Вы считаете, что я имею к этому какое-то отношение? — спросила Пахомова.

— У меня нет таких оснований.

— Но вы все-таки пришли...

— Обе пользовались вашими услугами, Лариса Анатольевна. И не один раз.

— Вы хотите сказать... Вы хотите сказать, — и она опять запнулась, опасаясь выдать себя вопросом. Да, вопросами люди выдают себя чаше, нежели ответами, как бы при этом ни лукавили, как бы ни хитрили. — Что вы хотите этим сказать? — нашлась наконец Пахомова.

— Кроме того, что сказал, — ничего, — Пафнутьев растерянно пожал плечами, как это может сделать человек, незаслуженно заподозренный в чем-то низком и недостойном...

— Какими моими услугами они пользовались? Не оказывала я им никаких услуг! И они мне тоже!

— Вы о ком? — спросил Пафнутьев со всей невинностью, на которую был только способен.

— Как о ком?! Ну, об этих ваших... Убитых.

— Вы их знали?

— С чего вы взяли?

— Вы так уверенно говорите о том, что они не оказывали вам услуги, что вы им тоже не оказывали... Так можно говорить, только зная человека. Может быть, одна из них была почтальоном, который приносил вам газеты, письма... Может быть, официанткой, которая обслуживала вас в ресторане и таким образом услуги вам все-таки оказывала... А вы утверждаете, что нет, не оказывала. Значит, все-таки знаете, о ком я говорю?

— С чего вы взяли? — повторила Пахомова, совершенно сбитая с толку.

— Даже не знаю, что и ответить, Лариса Анатольевна, — Пафнутьев растерянно поморгал. — Дело в том, что эти две молодые женщины пользовались услугами фирмы «Роксана». Вы оформляли им документы для поездки в Италию. Совсем недавно, уже в этом году.

— Ах, вы об этом! — почти радостно воскликнула Пахомова.

«Надо же, — озадаченно подумал Пафнутьев. — Каждый раз, когда я заговариваю о туристической фирме, она не может скрыть облегчения. Значит, ждет других вопросов, не о фирме... О чем же тогда? Она потеряла самообладание, когда я заговорил об убитых... Похоже, именно здесь ее болевая точка».

— Так вот, эти несчастные женщины, — Пафнутьев продолжил свои истязания. — Я подумал, что, может быть, вы их помните?

— Вряд ли.

— Ну почему так резко... Бывают запоминающиеся клиенты. Может быть, при заполнении анкет, при покупке билетов, во время пребывания в Италии с ними что-то произошло, какая-то неурядица, недоразумение... Ведь вы сопровождаете группы в поездках?

— Иногда.

— Может быть, сопровождали группу, в которой были эти женщины?

— Надо уточнять... Я не уверена, что сохранилась документация. Мы стараемся не накапливать бумажный хлам.

— Но они летали уже в этом году. И не один раз.

— Они были в одной группе? Летали одновременно?

— Я не готов ответить на этот вопрос, Лариса Анатольевна, — сказал Пафнутьев, хотя уже знал, что девушки трижды летали одновременно и каждый раз их группу сопровождала Пахомова. Он не был уверен, что нужно прямо сейчас раскрыть свою осведомленность. Пахомова была осторожной женщиной, но все-таки глуповатой. Не могла она быстро и правильно оценить суть вопроса, и, как каждая глупая баба, скрывала это раздражением. Пафнутьев прекрасно видел, что перед ним человек, который смертельно чего-то боится, впрочем, он мог даже сказать, чего именно: Пахомова опасается всего, что связано с погибшими женщинами.

Как должен себя вести в ее положении человек, который не совершил ничего предосудительного? Она должна пообещать, что поднимет документы, списки туристов, даты вылетов. Все это можно сделать в течение получаса, поручив секретарше. Но для этого она должна узнать фамилии погибших, их имена, адреса...

Что же мы видим вместо этого?

Бабья истерика.

«Почему она не спросит у меня фамилии убитых женщин? — озадаченно подумал Пафнутьев. — А потому что она их знает».

— Ну что ж, — Пафнутьев поднялся. — Спасибо за угощение. Мне очень понравилась как сама текила, так и наша беседа, Лариса Анатольевна. У меня просьба — посмотрите документацию, может быть, там остались какие-то сведения.

— Конечно, конечно, — закивала Пахомова. — Обязательно посмотрим. Если что-то обнаружится, тут же сообщим.

— Да, — спохватился Пафнутьев, — я ведь не попрощался с девушкой, которая угощала нас чаем, — и он решительно направился на кухню. Пока Пахомова сообразила, в чем дело, Пафнутьев уже стоял рядом с Олей. Он молча сунул ей в кармашек передника свою визитную карточку, поднес палец к губам: дескать, это между нами, никому ни слова, потом повертел пальцем в воздухе, описывая небольшие круги — обязательно позвони.

Перепуганная горничная лишь послушно кивала головой. Поэтому, когда спохватившаяся Пахомова вошла на кухню, она не услышала ни единого слова.

— Чай был прекрасен, надеюсь, мне представится возможность воспользоваться гостеприимством хозяйки и отведать чайку еще разок.

— Отведаете, Павел Николаевич, — мрачно сказала Пахомова, стоя за его спиной.

— Приглашаете?

— Какая разница, приглашаю или нет... У меня откуда-то уверенность, что видимся мы с вами не в последний раз.

— Вашими устами да мед пить, Лариса Анатольевна! — воскликнул Пафнутьев.

— Я предпочитаю текилу.

— У вас прекрасный вкус!

— Павел Николаевич, — Пахомова помолчала, как бы борясь с собой, поскольку слова, которые уже плясали у нее на кончике языка, были слишком непочтительны. — Павел Николаевич, если у вас ко мне больше нет вопросов, то давайте... Давайте попрощаемся.

— Но ненадолго! — Пафнутьев с хитроватой улыбкой поднял указательный палец. — Договорились, Лариса Анатольевна, а? Следующий раз уже я буду угощать вас чаем.

— На текилу надеяться не стоит?

— Только намекните! — воскликнул Пафнутьев с такой радостью, будто добился от женщины невесть какого согласия.

— А чего намекать-то? Говорю открытым текстом. Хочу текилы.

— Будет текила!

— И все? Больше ничего?

— Вспомнились детские стишки... Будет тебе белка, будет и свисток.

— Это в каком же смысле, Павел Николаевич?

— Лариса Анатольевна, что бы я вам сейчас ни сказал, наверняка ошибусь. Жизнь бесконечна в своих проявлениях. Как говорит один мудрый человек, сие есть тайна великая и непознаваемая.

— Угу... Понятно, — кивнула Пахомова, думая о чем-то своем.

— Встречусь с Сысцовым, поговорю, у нас давнее знакомство... Выслушаю доклад своего помощника Худолея, вы, наверное, его помните... Просмотрю криминальную хронику по телевидению — не обнаружился ли за последние сутки еще один труп из ваших клиентов...

— Думаете, еще будет? — Пахомова побледнела.

— Некоторые утверждают, что будет. Правда, этот человек не настаивает на том, что обязательно из ваших путешественников... Труп может появиться и со стороны. Всего доброго, Лариса Анатольевна. Я, конечно, на текилу не надеялся, я надеялся на разговор, подробный, искренний, откровенный. Такие разговоры редко получаются, но у нас с вами получится. Проводите меня, пожалуйста, к выходу, а то я боюсь заблудиться в ваших анфиладах.

Когда Пахомова первой вышла из кухни, Пафнутьев успел обернуться к горничной и еще раз повторил движения своего указательного пальца — сначала к губам: дескать, мы в сговоре, потом вращение — позвони мне, и, наконец, постучал пальцем по столу — не вздумай ослушаться.

Конечно, Пафнутьев мог вызвать Олю к себе в кабинет вполне официально. Для этого имелись основания — ее портрет, в каком бы виде она ни была изображена, лежал в пачке вместе с фотографиями двух убитых женщин, а это позволяло предположить, что она была с ними знакома, может быть, даже они и приехали вместе из Пятихаток.

Но Пафнутьев решил поступить иначе. Во-первых, получив повестку, Оля, скорее всего, попросту сбежала бы домой, исключать этого было нельзя. Но, с другой стороны, придя в кабинет по вызову, она постаралась бы отмолчаться. Наверняка ее милое рыльце тоже в пуху и за ней тянется маленький хвостик правонарушений. Пусть не криминальных, пусть не подлежащих уголовному преследованию, но такой хвостик обязательно должен у нее быть.

— Хотя на фотографии я его не заметил, — усмехнулся Пафнутьев собственным рассуждениям.

Если же его затея удастся и Оля позвонит, то придет она уже как соратница, единомышленница.

Авось! — подумал Пафнутьев, удаляясь от пахомовского дома. — Авось! — повторил он, осознав вдруг, что не зря сходил к давней знакомой Ларисе Анатольевне, не зря провел с ней чуть ли не полтора часа. Ни в чем не разубедила его Пахомова, ни единого подозрения не отмела. Более того — усугубила.

* * *

Худолей вошел в кабинет и молча остановился у двери. Пафнутьев махнул рукой в сторону кресла в углу: присаживайся, дескать. Усевшись, Худолей поставил локти на колени, подпер ладонями подбородок.

— Паша, я загибаюсь, — сказал он.

— Выпить хочешь?

— Нет.

— Тогда дела твои действительно неважные. Это плохо. Так нельзя.

— Что Пахомова?

— Дала показания.

— Признательные?

— Признательные даст чуть попозже. Хотя... Хотя, как сказать... А знаешь, она ведь дала все-таки признательные показания. Но не заметила этого.

— Так бывает, — кивнул Худолей.

— В дело подшить нечего, а чувствую, что сходил не зря. Текилой угостила. В путешествие звала. Вся Европа, говорит, у твоих ног, дорогой Павел Николаевич. Это она меня так называет — дорогой Павел Николаевич.

— А ты ее?

— Дорогая Лариса Анатольевна.

— Италию назвала?

— Нет.

— Ее фирма организует поездки только в Италию. И никуда больше. Аэропорт в городе Римини. Курортные места. Многие гостиницы скуплены нашими ребятами. Небольшие гостиницы, но в сезон всегда переполнены. Там постоянно нужны люди. Женщины в основном. Приятной наружности.

— А вот у Пахомовой горничная приятной наружности, — заметил Пафнутьев.

— Это хорошо, — кивнул Худолей.

— Ее портрет в нашем уголовном деле. Голенькая, правда, но зато все видно... Родинка на внутренней стороне бедра. Пикантная такая родинка, некоторых очень волнует.

— Паша! — воскликнул Худолей. — Неужели ты изловчился...

— Зачем? — пожал плечами Пафнутьев. — На фотке разглядел. Хочешь посмотреть?

— Хочу.

Пафнутьев вынул из стола конверт, перебрал снимки и нашел наконец обладательницу бедра с родинкой.

— И в самом деле, — пробормотал Худолей. — На внутренней стороне бедра.

— Обещала звонить.

— Тебе?

— А что, я еще ничего... Если в баньке попариться, в парикмахерскую сходить, свежую рубашку надеть, стаканчик текилы хлопнуть... Глядишь, еще и сгожусь на что-нибудь.

— Кроме этих блудливых мыслей, у тебя еще какие-нибудь есть?

— К Халандовскому надо идти.

— Зачем?

— Во-первых, кушать хочется. А во-вторых, он все знает. Халандовский — это наша маленькая криминальная энциклопедия. Он все знает, — повторил Пафнутьев и, подняв трубку, почти не глядя, набрал знакомый номер. — Аркаша, это я звоню, Пафнутьев моя фамилия.

— А у меня стол накрыт, — ответил Халандовский буднично, будто разговор шел давно и все приветственные слова были уже произнесены.

— Мы с Худолеем заглянем к тебе минут через двадцать?

— Через пятнадцать, — поправил Халандовский. — А то мясо остынет, а водка нагреется.

— А ты пока не вынимай ее из холодильника.

— Тоже верно, — согласился Халандовский. — А что у тебя, Паша, случилось?

— Труп появился, Аркаша. Странный такой труп.

— Ты хочешь сказать — два трупа?

— Именно так, Аркаша. Два. А Худолей, который напротив меня сидит и привет тебе передает, говорит, что еще будут.

— И ему, Паша, привет. Скажи, что я всегда восхищался его проницательностью и правильным пониманием жизни. Сейчас осталось мало людей с правильным пониманием жизни.

— У него девушка пропала... А следы ведут к этим трупам.

— Это плохо.

— Он говорит, что готов взорвать город.

— Это правильно. Скажи ему, что нас уже двое. Мне тоже приходила в голову такая мыслишка. Все, Паша, мне некогда, я должен заняться столом. Не опаздывайте, — и Халандовский положил трубку.

Стол действительно оказался уже накрытым, но гораздо скромнее, чем обычно. Посредине стола помещалась квадратная бутылка «Гжелки», покрытая мохнатым слоем инея, и рядом с ней керамическое блюдо, на котором горкой возвышалось только что прожаренное мясо — свиная вырезка на ребрышках. Мясо было приготовлено за минуту до того, как в дверь позвонили гости, — на косточках еще пузырился жир. Резать хлеб у Халандовского, видимо, не хватило ни терпения, ни времени — свежий батон был просто разорван на куски.

Впрочем, звонил Пафнутьев напрасно — дверь уже была открыта, и едва он коснулся ручки, как она призывно распахнулась перед ним.

— Прошу садиться! — заорал Халандовский из глубины комнаты. — Кушать подано!

— Да! — крякнул Пафнутьев, окинув взглядом стол еще из коридора. — Мысль человеческая не стоит на месте. Мысль человеческая просто буравит пространство и время, добираясь до самых глубин, до самой сути событий и вещей! Красиво сказал?

— Твое красноречие, Паша, тоже не стоит на месте, — сдержанно откликнулся Халандовский. — Оно становится все более изысканным, но в то же время тебе, Паша, неизменно удается отметить главное, — произнося так много слов, Халандовский не терял времени зря — разрезав пополам лимон, он тут же волосатыми своими лапами из обеих половинок до последней капли выдавил сок, обильно поливая им полыхающее жаром мясо.

Худолей судорожно проглотил слюну и беспомощно оглянулся по сторонам, словно в поисках спасения от всего, что он увидел. Ничего, ничего не требовалось, кроме того, что уже было на столе — хлеб, мясо, водка.

— Я невнятно выражаюсь?! — снова заорал Халандовский. — У меня плохое произношение? Ведь было сказано — садимся! — И он широким жестом указал на кресло и диванчик, словно бы замерших у низкого столика в ожидании гостей дорогих и желанных.

Пафнутьев опустился в кресло, с силой потер ладонями лицо, словно стирая с него унылое выражение, словно разминая щеки и губы для улыбок радостных и беззаботных.

— Только здесь, — сказал он в наступившей тишине, — только здесь, Аркаша, в мой организм, уставший и опустошенный, начинает просачиваться жизнь и понимание того, что не все еще кончено.

— И опять, Паша, красиво у тебя получилось. Уж не в адвокаты ли ты собрался?

— Меня в Италию зовут.

— Кто?

— Одна прекрасная женщина... Пахомова Лариса Анатольевна.

— В город Римини? — уточнил Халандовский, раскладывая щедрые куски по тарелкам.

— Как, и тебя звала?

— Она многих приглашает... Но ходят слухи, что не все возвращаются. По разным причинам. Давайте все-таки уделим немного внимания этому скромному столу, — и Халандовский, да-да, так обычно это и бывает, обхватил мохнатой своей лапой квадратную «Гжелку» и разлил в тяжелые стаканы с толстыми днищами. А когда поставил бутылку на стол, на ней во всех подробностях оказалась отпечатанной жаркая ладонь Халандовского — иней под ней мгновенно растаял, обнажив посверкивающую жидкость. — Девушка, говоришь, пропала? — резко повернулся он к Худолею. — За скорейшее ее возвращение! Любви вам, согласия и детишек побольше! — Халандовский с силой ткнулся своим стаканом в стаканы Пафнутьева и Худолея и несколькими большими, просторными глотками выпил.

— Как ты думаешь, Паша, на чем следует жарить мясо? — спросил Халандовский.

— На масле, наверное, — неуверенно ответил Пафнутьев.

— На каком масле?

— Сливочном, подсолнечном... А какое еще бывает?

— Ужас! — воскликнул потрясенный Халандовский. — Мясо на масле? Паша! Совсем недавно ты так красиво говорил, так проникновенно, что я уж решил, будто ты и во всех других областях столь же хорош... Жаль, как жаль разочаровываться! Если говорить о свинине, которую вы сейчас так охотно вкушаете, то жарить ее нужно только на ее родном сале! Только! И ни на чем больше. Ни на солидоле, ни на кремах от пота, которые неустанно предлагают по телевидению... Заметь, чтобы забить вонь из подмышек, советуют не в баньке попариться, советуют эту вонь забить другой вонью, более благовонной!

— Так что с салом-то? — скромно напомнил Худолей.

— С каким салом? — не понял Халандовский.

— Ну, на котором надо свинину жарить...

— Какую свинину?

— Которую мы сейчас вкушаем.

— А! — протянул Халандовский просветленно. — Понял! Дошло! — И, обхватив бутылку, он опять наполнил стаканы. — Вы не смущайтесь, что многовато наливаю, просто в этих стаканах очень толстое дно.

— Да и отбивные заканчиваются, — негромко проговорил Пафнутьев.

— Паша, — Халандовский положил вилку на стол и скорбно посмотрел на Пафнутьева, как на человека, который незаслуженно нанес ему смертельную обиду. — Паша... Пока я жив, в этом доме ничего не кончится — ни свинина, ни водка, ни наши с тобой надежды и упования. Все только начинается.

— Это обнадеживает, — заметил Худолей.

— Ну что ж, поскольку вы обнадежены, а мясо и водка заканчиваются, я вынужден оставить вас на несколько минут. Обсудите пока свои проблемы.

Халандовский появился через пять минут. В керамическом блюде лежал точно такой кусок жареного мяса, какой только что съели, во второй руке он нес мохнатую от инея бутылку водки.

— Я уложился в пять минут? — спросил он. После этого разрезал еще один лимон пополам и из обеих половинок выдавил сок на пышущее жаром мясо.

— Да, Аркаша, ты уложился. Отправляю к тебе Вику на стажировку.

— Не возражаю. Я многому ее научу.

— Например? — настороженно спросил Пафнутьев.

— Я научу ее жить. Я научу ее ценить маленькие радости, из которых жизнь и состоит. Мне кажется, она их недооценивает. Она постоянно живет в ожидании больших праздников.

— А что ты называешь маленькими радостями?

— Маленькие радости — это дождь за окном, это форма облака, напоминающая подушку, кошку, женскую грудь... Неважно, на что похоже облако, важно его увидеть. Это твой, Паша, телефонный звонок из любимой мною прокуратуры. Кружка пива на троллейбусной остановке. Это утреннее пробуждение. Ты открываешь глаза и видишь свет. Просто свет. Не роскошные шторы, не итальянский пейзаж, даже не потрясающую женщину, которая лежит рядом с тобой... Ты видишь свет. Значит, жизнь продолжается и будет продолжаться еще некоторое время. Как сказал однажды один умный человек.

— Кажется, это был я, — скромно заметил Пафнутьев.

— Возможно, — согласился Халандовский. — Поэтому тост — будем живы!

Когда все выпили, съели по куску мяса и отложили вилки, Халандовский снова наполнил стаканы, но пить не торопился.

— Значит, говоришь, Пахомова спуталась с Сысцовым? — спросил он у Пафнутьева.

— Я это говорил?!

— Какая разница, Паша, о чем ты говорил, о чем умолчал... Весь город говорит об этой противоестественной связи.

— Почему противоестественной?

— Жена убитого шофера спуталась с человеком, которому этот шофер мешал, так мешал, что он вынужден был его убрать. Прошли годы. Теперь они опять вместе. Не всегда, правда, не каждую ночь. Только когда позволяют физические возможности. Годы, Паша, берут свое. Ты слышал такое слово — Аласио?

Пафнутьев склонил голову к одному плечу, к другому, вскинул брови, с недоумением посмотрел на Халандовского, не то удивляясь вопросу, не то затрудняясь с ответом.

— Где-то я слышал это слово, совсем недавно... А от кого, в какой связи...

— Не мучайся. Подскажу. Это маленький курортный городок на севере Италии.

— Вспомнил, — сказал Пафнутьев.

— Говоришь, Пахомова приглашала? Знаешь, Паша, если женщина просит... Надо уважить. Не считаясь с расходами.

— Уважу, — кивнул Пафнутьев. — Теперь послушай... Света Юшкова, которую ищет Худолей, снимала ту самую квартиру, в которой обнаружен труп. О Пахомовой я заговорил не зря... У нее в горничных девушка, которая, как мне кажется, знала обеих убитых. Обе жертвы только в этом году несколько раз побывали в Италии.

— Другими словами, Паша, намечается плотная связка... Юшкова, Пахомова, Сысцов, горничная, два трупа.

— Есть еще плиточник Величковский. У него я изъял пачку снимков голых девиц, среди которых, прости меня, уже двое убитых. Величковский прекрасно знает Свету Юшкову, делал ремонт в шестикомнатной квартире Пахомовой...

— Шестикомнатной? А такие бывают?

— Она прикупила соседнюю. Правда, сегодня пояснила, что купил квартиру все-таки Сысцов, но она якобы постепенно за нее расплачивается.

— А Юшкова исчезла?

— Да, — ответил Худолей.

— Еще одно, Аркаша... Убитая женщина, которую мы нашли в квартире Юшковой, в руке держала нож... За лезвие держала. Якобы из последних сил вырвала нож у убийцы.

— Так не бывает, — возразил Халандовский.

— Я знаю, — кивнул Пафнутьев. — Так вот, на ноже отпечатки пальцев Юшковой.

— Другими словами, Паша, кто-то пытается тебя убедить в том, что Юшкова зарезала подругу и сбежала... Я правильно понимаю суть происшедшего?

— Ты, Аркаша, всегда все понимаешь правильно.

— Ты в тупике, Паша?

— Тупиком это назвать нельзя.

— Но брать некого?

— Величковского вот взял.

— Он в самом деле плиточник?

— И неплохой.

— Когда освободишь, пришли ко мне. Я затеваю ремонт.

— Думаешь, освобожу?

— Конечно. Если он плиточник, то плиточник. А остальное шелуха. Она осыплется, как только в поле твоего внимания появятся настоящие преступники.

— Из всех, кого я перечислил...

— Они плохие люди, Паша, они очень плохие, их можно и должно осудить. Но я не уверен, что тебе удастся их посадить.

— Как же быть, я обещал Сысцову посадить его...

— Слово надо держать, Паша. Настоящий мужчина всегда должен держать свое слово.

— Но ты говорил...

— Я могу ошибаться! — гневно воскликнул Халандовский. — Я часто ошибаюсь. И в людях, и в событиях. Я в себе самом ошибаюсь. Иногда. Ты меня слушай, более того, прислушивайся, но верить мне... Не советую. Нельзя мне верить, Паша. Ненадежный я человек. Опять же с пристрастиями. С нездоровыми, порочными пристрастиями. — Халандовский бросил быстрый взгляд на настенные часы, потом взглянул на наручные и потянулся к бутылке, иней на которой слегка увял, не выдержав жаркого дыхания сидящих за столом мыслителей.

— Ты торопишься? — спросил Пафнутьев.

— Мы все торопимся.

— Куда?

— В одно место.

— Нас там ждут?

— Нет.

— Нам обрадуются?

— Вряд ли.

— Но мы все равно пойдем?

— Обязательно, Паша. Мы просто обязаны сходить сегодня в одно место и засвидетельствовать свое присутствие.

— Это нам ничем не грозит?

— Разве что потерей репутации.

— Тогда ладно, — легко согласился Пафнутьев. — Репутация — дело наживное. И потом, как говорят ученые, отрицательный результат — тоже результат. А я добавлю, что плохая репутация — тоже репутация. Это лучше, чем никакой.

— Ты мудреешь, Паша, с каждым тостом. Это радует. Теперь слушайте меня внимательно... Мы заканчиваем эту бутылку и уезжаем. Не потому, что кончились бутылки, вовсе нет, просто мы должны сегодня быть трезвыми как стеклышки.

Худолей бросил быстрый взгляд на две пустые бутылки и почтительно склонил голову.

— За победу, — Халандовский поднял бокал. — На всех фронтах!

— И без потерь, — добавил Худолей.

— Согласен, — кивнул Халандовский и, подойдя к окну, отодвинул штору. На улице была уже ночь — редкие ночные фонари, фары машин и ни единого прохожего.

— Не поздновато? — спросил Пафнутьев.

— В самый раз.

— Ничего, что я без оружия?

— Это даже лучше. Без оружия, Паша, ты свободен в своих поступках, решениях, ты можешь произносить любые слова и совершать легкомысленные деяния. С пистолетом ты скован, как бы порабощен. Несамостоятелен. За тебя думает пистолет. И ты подчиняешься ему. Даже не задумываясь, прав ли он. Потому что уверен — пистолет всегда прав. Я уже не говорю о тех непредвиденных обстоятельствах, когда кто-то другой обнаруживает у тебя пистолет. Это уже полный отпад, Паша.

— Почему?

— Это опасно — носить с собой пистолет.

— Опасно?

— Человек, обнаруживший у тебя пистолет, имеет нравственное право поступить с тобой как угодно плохо. Твой пистолет дает ему такое право. Ведь ты мог поступить с ним как угодно плохо, значит, и ему позволено.

— Когда мы выходим?

— Когда подъедет твой Андрей?

— Через десять минут.

— Значит, мы выходим через десять минут. Вызывай Андрея.

— Если время так ограничено, — раздумчиво проговорил Пафнутьев, — мы должны успеть выпить.

— Я уже подумал об этом, — сказал Халандовский, снова задергивая штору. — Стаканы полны, мясо в достатке, мы едины, и даже тост произнесен с худолеевским уточнением — за победу на всех фронтах без потерь! — Халандовский, не присаживаясь, взял свой стакан, чокнулся со всеми и выпил.

Пафнутьев уже набирал номер на мобильнике, вызывал Андрея, Худолей втискивался в свой плащ, Халандовский, сгребя со стола посуду и бутылки, унес все на кухню, а вернувшись с полотенцем, тщательно протер стол.

— Посудой можно было заняться позже, — пробормотал Пафнутьев.

— Нет и еще раз нет! — с неожиданной твердостью произнес Халандовский. — Стол всегда должен быть готов к твоему приходу, Паша! Даже если мы, выйдя на площадку, по каким-то причинам вернемся обратно, ты увидишь стол, готовый немедленно тебя принять, увидишь хозяина, готового снова накрыть этот прекрасный стол. Грязная посуда на столе — самое страшное, что вообще может быть в мире! — воскликнул Халандовский убежденно.

— Полностью с тобой согласен, — согласился Пафнутьев. — Только так и никак иначе.

— А ты, Худолей? — требовательно спросил Халандовский.

— Чистый стол — это чистый лист бумаги, на котором можно написать прекрасные стихи о любви к женщине, о мужской дружбе! — воскликнул Худолей.

— Сам придумал? — подозрительно спросил Пафнутьев.

— В календаре прочитал, — потупился Худолей.

Со двора донеслись гудки машины, приглушенные шторами, — приехал Андрей. Все быстро спустились вниз, вышли во двор. Мокрая машина с каплями на крыше и стеклах стояла у самого крыльца. Халандовский сел на переднее сиденье — ему предстояло показывать дорогу, Пафнутьев с Худолеем расположились сзади.

— Куда едем? — спросил Андрей, не оборачиваясь.

— Сегодня штурманом Халандовский, — ответил Пафнутьев. — Он скажет, куда, какой дорогой, с какой скоростью.

— Максимально разумной, — откликнулся Халандовский. — Значит, Андрюша... Со двора на проспект и направо. Нам предстоит очень важное дело, поэтому прошу не медлить.

— Намечается продолжение застолья? — усмехнулся Андрей, трогая машину с места.

На некоторое время в машине воцарилась тишина, поскольку слова Андрея были явно не в тон всему предыдущему разговору.

Первым заговорил Халандовский:

— В твоих словах, Андрей, прозвучало осуждение. Не надо нас осуждать. Мы не заслужили. Мы пили за победу на всех фронтах, причем совершенно без потерь.

— А так бывает?

— Так не бывает, но стремиться к этому надо. И выпить за это не грех.

— Потери могут быть даже сегодня?

— Даже сегодня, Андрюша, даже сегодня. Не говоря о тех, которые мы уже понесли, да, Худолей?

— Я в этом еще не уверен.

— Правильно говоришь, — Халандовский протянул руку назад, нащупал в темноте ладонь Худолея и крепко ее пожал. — Мы победим, Валя, мы победим.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— И опять хорошо сказал. А я добавлю — мы победим, если ты будешь тверд. Имей в виду, что многое зависит от тебя.

— Понял.

— Сразу за светофором направо, — подсказал Халандовский.

Потом был поворот налево, потом проезд в узкую арку, в которую «Волга» втиснулась, почти касаясь бортами кирпичной кладки, и выехала на просторный двор, производивший впечатление странное, если не сказать — жутковатое. Со стороны арки, в которую только что въехал Андрей, стояли десятка два самых разных машин, все они были выстроены в один ряд, и у всех были включены фары дальнего света. В самих машинах было темно, и нельзя было даже определить, есть ли внутри люди.

— Пристраивайся в ряд, — сказал Халандовский.

— Да вроде некуда, — растерянно пробормотал Андрей, но, проехав несколько метров, он все-таки высмотрел небольшой просвет и втиснулся между старым «Мерседесом» и новой «Ауди».

— Включай дальний свет, — сказал Халандовский.

— Зачем?

— Чтобы не отличаться от остальных машин.

Андрей включил свет и только тогда увидел, что перед ним, метрах в пятнадцати, залитые этим бьющим в глаза слепящим светом стоят около двадцати девушек. Они стояли в ряд, в позах свободных и раскованных, все в коротких юбчонках, которые позволяли оценить не только привлекательность коленок, но и все, что простиралось выше, у некоторых даже ягодичные складки можно было увидеть во всей их прелести. Девушки переговаривались, улыбались, иногда поворачивались к свету спиной, но тут же снова оборачивались, наверняка ничего не видя, кроме пылающих фар. Шел несильный весенний дождь, некоторые девушки держали под собой разноцветные зонтики, сверкающие струйки воды в свете фар смотрелись нарядно, даже празднично.

— Как понимать? — спросил Пафнутьев.

— Рынок. Можешь назвать его невольничьим. Люди приезжают сюда выбрать себе девушку на ночь, — ответил Халандовский. — Посмотри, Паша, может, приглянется какая. Иногда попадаются очень неплохие экземпляры.

— Они могут и не знать, кто их выбирает? — спросил Андрей.

— А зачем? — удивился Халандовский. — Они заранее согласны и на любого, и на все.

— Дорогое удовольствие?

— За сотню долларов снимешь любую.

— И что я должен сделать? Вот так просто выбрать и увезти?

— Именно так. Худолей, советую выйти, осмотреть товар, может быть... Ты меня, старик, извини, но иногда надо называть вещи своими именами...

— В чем же дело? Назови.

— Хорошо, — Халандовский помялся. — Может быть, ты найдешь здесь свою пропажу? Это очень удобно, свет бьет тебе в спину, а им в глаза... Они тебя не видят, не узнают, даже если вы знакомы. Очень удачная форма купли-продажи, это я вам говорю как торгаш. Человек выбирает товар, никак себя не обнаруживая, не проявляя. Здесь однажды случилась забавная история... Мужик приехал и в этом ряду увидел свою жену. Выбрал ее, заплатил и увез домой.

— И что? — спросил Андрей.

— Ничего. У них была ночь, какой не случалось давно.

— Надо же, — пробормотал Пафнутьев. — Они что, заранее сговорились?

— Да нет, она даже не видела, кто ее выбрал. И только оказавшись в собственной спальне, поняла, в чем дело. Очень удивилась.

— Морду не бил? — спросил Худолей.

— Кому?

— Бабе.

— Нет... Только тискал очень. До синяков. Но это были сладкие синяки. Так что? — обернулся Халандовский к Худолею. — Пойдешь, посмотришь?

Худолей вышел из машины, бросил за собой дверцу. Не подходя слишком близко к выстроившимся красавицам, он медленно двинулся вдоль ряда, внимательно всматриваясь в лица. И увидел то, что и ожидал, — красавицы таковыми вовсе и не являлись, обыкновенные лица, на улице встретишь и не оглянешься. Крашеные губы, сощуренные на ярком свете глаза, будничное выражение лиц. С таким выражением можно чистить картошку у плиты, стирать мужнины трусы, пить водку с подружкой. Просматривалось, правда, и некоторое даже не скрываемое пренебрежение. Трудно сказать, относилось ли оно к самим себе или к тем покупателям, которые темными тенями бродили за стеной света. А что касается непритязательных мордашек, то Худолей справедливо рассудил, что, видимо, у этих женщин есть другие достоинства, которые перевешивают и ранние морщинки, и поздние прыщи, и ноги, которые язык не повернется назвать ножками.

Все правильно, все правильно — обладательницы ноже-к не нуждаются в подобных торжищах. Они находят более достойные места, чтобы предложить себя.

Дойдя до конца ряда и убедившись еще раз, что Светы здесь нет, Худолей уже хотел было свернуть к машине, но его остановил голос, раздавшийся из темноты. Голос был неторопливый, густой, с подчеркнуто правильным произношением. Таким голосом можно вести международные переговоры или предлагать бриллианты.

— Простите, пожалуйста, — проговорил невидимый человек за спиной Худолея. — Вы так ничего и не подобрали?

Худолей обернулся, всмотрелся в темноту, но, кроме темной тени, ничего не увидел. Однако по контуру говорившего понял, что это высокий, спортивного вида человек, Худолей при желании мог бы даже приблизительно определить его возраст: где-то тридцать — тридцать пять лет.

— Душа не дрогнула, — виновато пояснил Худолей.

— Простите, но, может быть, вы несколько поторопились с выводами? Не кажется ли вам, что некоторые экземпляры весьма достойны вашего внимания?

— Вы думаете? — В душе Худолея что-то напряглось, что-то запищало, как датчик, который вдруг почувствовал поток радиации. И поток не ослабевал, более того, усиливался, и Худолей ощутил, что он вот-вот поймет что-то, наступит какое-то прозрение, понимание.

— Смею вас заверить, — продолжал невидимый собеседник, — что в другой обстановке каждая из этих девушек способна произвести совершенно другое впечатление... Я уж не говорю о результатах.

— Результаты? — Худолей не сразу понял, о чем идет речь.

— Вы будете потрясены, это я вам гарантирую. Мне известны случаи, когда даже самая непритязательная дурнушка творила буквально чудеса! Оживали и впадали в неистовство люди, которые давно поставили на себе крест!

— И эта... Дурнушка сейчас здесь? — спросил Худолей, мучительно пытаясь вспомнить, где он слышал этот роскошный голос — каждое слово невидимый собеседник не просто выговаривал, а как бы преподносил на блюде.

— Я вас заинтересовал? — Теперь в голосе появилась улыбка, не ухмылка, нет, уважительная улыбка человека, который действительно предлагает товар высшего качества.

— Да, — честно признался Худолей.

— Прошу. — Мужчина вышел из тени, и Худолей, всмотревшись в него, сразу понял — никогда он этого человека не встречал, водку с ним не пил.

— Знаете, — промямлил Худолей, — позвольте мне немного поколебаться... Я посижу в машине.

— Колебания разжигают желания, — тонко улыбнулся человек и снова ушел в тень.

Вернувшись к машине и втиснувшись в темный угол заднего сиденья, Худолей попытался разобраться в своих впечатлениях. Что-то говорил Халандовский, ему отвечал Пафнутьев, даже Андрей разговорился, но Худолей их не слышал. Он не мог избавиться от ощущения, что слышал этот голос, причем в очень важном для себя положении, что-то решалось, что-то было на кону. В голосе незнакомца была не только приятная бархатистость, в нем была почти неуловимая сладковатость, приторность, которые если и не разрушали значительность всего облика, то ставили под сомнение его идеальность. Да, именно сомнения будоражили душу Худолея, а вовсе не гарантированные обещания ночи, полной сладких безумств с дурнушкой, которая к утру окажется принцессой. Или наоборот.

И еще одно озадачило Худолея: ведь этот человек с самого начала видел его на свету, разговаривал с ним и тоже не узнал, не спохватился, не смутился... Значит, он тоже не вспомнил меня, — маялся в своем углу Худолей.

Потом он как бы очнулся от наступившей в машине тишины. Уже никто не шутил, не произносил двусмысленных шуточек, все молчали. А Пафнутьев, приникнув к лобовому стеклу, внимательно всматривался в женщин, стоявших перед ними в свете фар. Иногда из темноты входили какие-то люди, подходили к той или иной и уводили в машину. Машина тут же отъезжала. Торжище, видимо, подходило к концу, машин становилось все меньше, их плотный ряд заметно поредел, и женщины уже не стояли столь плотной шеренгой, как полчаса назад.

— Андрей, давай подъедем чуть поближе, а то мы вроде стесняемся, последними стоим.

Андрей включил мотор и подъехал так близко, что «Волга» оказалась ближе всех машин, метрах в пяти от женщин.

— Что, Паша, — спросил Халандовский, — дрогнула все-таки душа? Засосало под ложечкой?

— Ага, — кивнул Пафнутьев. — Еще как засосало.

— Тогда вперед!

— Значит, так, ребята, — проговорил Пафнутьев негромко, — Я, пожалуй, решусь... Есть тут одна раскрасавица, которая сразу мне приглянулась, но врожденная робость не позволяла вот так сразу идти на абордаж.

— Есть силы, которые преодолевают робость, да, Паша? — спросил Халандовский.

— Есть, Аркаша, оказывается, есть такие силы, они, похоже, пробудились во мне и клокочут со страшной силой. Вы тут потеснитесь немного, я же не один вернусь.

— Знаешь, Паша, — сказал Худолей, — я тоже выйду. Останусь здесь.

— Тоже силы пробудились? — поинтересовался Андрей.

— Да, Андрюша. Клокочут. И рвутся наружу.

— Надо выпускать.

Когда выходил из машины Пафнутьев, одновременно с ним, чтобы не привлекать внимания, вышел и Худолей.

— Куда?! — успел крикнуть ему вслед Халандовский.

— Надо, — Худолей успокаивающе махнул рукой. — Меня не ждите. Позвоню.

Если Пафнутьев направился к залитым светом женщинам, то Худолей нырнул в темноту и тут же растворился среди машин, полувытоптанного кустарника, мусорных ящиков.

Неторопливо и обстоятельно, походкой, которая выдавала человека, принявшего решение, Пафнутьев подошел к одной из женщин, улыбнулся, развел руки в стороны: дескать, простите великодушно, но нет сил совладать с собой. Женщина тоже улыбнулась, тоже развела руки в стороны, но ее жесты были скромнее пафнутьевских, да и в поведении чувствовалась зависимость, подневольность. Она как бы не была свободна в своем решении. Из машины было видно, как женщина, что-то сказав Пафнутьеву, беспомощно оглянулась по сторонам.

И тут же из темноты появился спортивного вида поджарый человек, который недавно разговаривал с Худолеем.

— Познакомились? — спросил он, подходя.

— И даже более того, — улыбнулся Пафнутьев. — Вступили в сговор. Как видите.

— Надеюсь, не преступный сговор? — поддержал шутку обладатель роскошного голоса.

— Именно преступный! — Пафнутьев сделал страшные глаза. — Но мы не намерены от него отказываться!

— Это прекрасно! В таком случае отойдем в сторонку, — и он галантно взял Пафнутьева под локоток и вывел из светлой полосы. — Аванс составляет тысячу рублей. Готов эту сумму принять немедленно.

— Нет проблем, — Пафнутьев вынул из кармана деньги, повернувшись к свету, отсчитал и протянул их парню.

— Остальные вручите вашей избраннице, когда будете прощаться, — сказал парень, пряча деньги в карман.

— А сколько остальных?

— Два аванса.

— Крутовато!

— Зато мы гарантируем здоровье, обхождение, воспитание и даже усердие, если позволите мне употребить это слово.

— Усердие — это хорошо, — кивнул Пафнутьев и, взяв женщину под руку, повел к машине. Он открыл заднюю дверцу, пропустил свою избранницу вперед, втиснулся вслед за ней и захлопнул дверцу.

— Вас трое?! — ужаснулась женщина.

— Нет, я один, — успокоил ее Пафнутьев. — Остальные — это так, попутчики, — сказал он с некоторым пренебрежением. — Болельщики. Они не представляют для нас с вами никакого интереса.

— А ты, Паша, не говори так, не говори! — зачастил Халандовский. — Мы с Андреем еще ничего ребята, совсем ничего! Да, Андрей?

— Мы — обалденные!

— Если так, то знакомьтесь, — сказал Пафнутьев. — Эту девушку зовут Оля. Сегодня днем она угощала меня чаем, когда я навещал нашу подружку Пахомову. А тут вдруг такая неожиданная встреча вечером, под весенним дождем... Чего в жизни не бывает, ребята, чего только не бывает, — сказал Пафнутьев с тяжким вздохом. — Поехали, Андрюша, нам здесь больше делать нечего. Худолей не вернулся?

— Растворился в темноте, — сказал Халандовский. — Сказал, чтоб не ждали. Обещал звонить.

— Если обещал, позвонит, — рассудительно заметил Пафнутьев. — Он такой... Всегда держит слово. Хотя некоторые в нем сомневаются. Я имею в виду Шаланду. Шаланда ревнует. Его раздражает способность Худолея предсказывать появление трупов на городских улицах. — Пафнутьев продолжал бормотать, а Андрей тем временем выехал на проспект, но едва хотел втиснуться в общий поток, Пафнутьев его остановил: — Стоп, Андрюша! Задний ход. Забыл одну вещь... Вернемся на минуту во двор.

— Вернемся, — Андрей резко сдал назад, проехал арку и остановился в полном недоумении — двор был совершенно пуст.

Темный, мокрый, продуваемый ночным весенним ветром. Ни единой машины, ни одного человека во дворе не было.

— Кажется, мы заблудились, — неуверенно проговорил Пафнутьев.

— Мы правильно приехали, — сказала Оля, до сих пор не проронившая ни слова. — Так всегда бывает.

— Но только что здесь было полно народу, больше десяти машин, прекрасные женщины, потрясающие мужчины, яркий свет, как поется в народной песне — смех, веселье и суета... Неужели это возможно? Такое ощущение, что нас здесь не было год, хотя я уверен, что мы вернулись через пять минут.

— Так всегда бывает, — повторила Оля. — Наверное, Игоря что-то спугнуло. Его могли предупредить по мобильнику.

— Этого хмыря зовут Игорь? — уточнил Пафнутьев.

— Да.

— А что его могло спугнуть?

— Может, облава готовилась. Но у него везде свои люди, его всегда предупреждают.

— Это правильно, — одобрил Пафнутьев. — Везде должны быть друзья, да, Аркаша?

— Совершенно с тобой согласен, Паша. Только так. И никак иначе.

— Мы тебя, Аркаша, сейчас забросим домой, а завтра созвонимся, если не возражаешь.

— Но ведь у меня там кое-что осталось...

— Чуть попозже.

— Как скажешь, Паша. Вот перед этим светофором я и выйду... Остановишь, Андрей, да?

— Как не остановить, если красный перед нами... Всего доброго, Аркадий Яковлевич.

— Паша, я ведь в хорошее место тебя свозил? — обернулся Халандовский с переднего сиденья.

— Прекрасное.

— С женщиной познакомился... Смотри, какая красавица! А как она на тебя смотрит, ты только взгляни, как на тебя смотрит! Ты не обижай ее, Паша, она хорошая.

— Я знаю.

Выйдя из машины, Халандовский тихонько притворил за собой дверь, постоял на тротуаре, дождался зеленого света светофора, махнул на прощанье рукой и неохотно зашагал к своему дому. Не хотелось, видимо, ему возвращаться одному в пустую квартиру, не хотелось.

— Куда, Павел Николаевич? — спросил Андрей.

— Не домой же...

— В контору-то поздновато...

— Пропустят.

— Если с этим сложности, могу кое-что предложить, — сказала Оля.

— Чуть попозже.

— Сколько с вас Игорь взял?

— Тысячу.

— Нормально.

— Сказал, что и тебе я задолжал.

— Еще не задолжали.

— Все впереди? — усмехнулся Пафнутьев.

— Да, так можно сказать. Все впереди.

— Давно в городе?

— В городе? — переспросила Оля и на какое-то время замолчала. Видимо, вопрос ей показался необычным, видимо, такого вопроса ей клиенты не задавали. — С Нового года. А почему вы решили, что я не местная? Одежда? Вид? Манеры?

— Говорок у тебя немного непривычный.

— Это хорошо или плохо?

— Ни то ни другое.

— Некоторым нравится.

— Это хорошо, — кивнул Пафнутьев.

— Почему хорошо?

— Ты не оставляешь людей равнодушными. Они, наверное, благодарны за это?

— По-разному бывает.

— Домой не тянет?

— У меня под коленками тянет. От долгого стояния на ветру. Простите, конечно. Я понимаю, что такие подробности вряд ли кого возбудят. Но вы сами заговорили на посторонние темы.

— Дом — это посторонняя тема?

— Да.

— А непосторонние — это какие?

— Любовь и ласка. Зачем вам остальное? Об остальном вы поговорите с женой.

— Тоже верно, — вынужден был согласиться Пафнутьев.

— Далеко едем? — спросила Оля.

— Уже приехали.

Андрей остановил машину перед шлагбаумом, посигналил, из будки кто-то долго всматривался в машину и, только убедившись, что приехал свой, поднял шлагбаум.

— Когда подъехать? — спросил Андрей, не оглядываясь, словно опасался увидеть на заднем сиденье нечто непристойное.

— Через час-полтора, — неуверенно ответил Пафнутьев. — Хочешь отлучиться?

— Надо повидать одного человека.

— Если надо, значит, надо, — вздохнул Пафнутьев и вылез из машины. — Прошу, — сказал он Оле. — Мы уже дома.

— А дом-то казенный.

— Какой есть. Не самый плохой, между прочим.

— Надо же... А я уж губу раскатала — клиент подвернулся приличный, спокойный.

— Бывают неспокойные?

— О! — рассмеялась Оля. — Это долгий разговор... Не на одну бутылку.

— Игорь, который взял у меня деньги... Как его фамилия?

— Игоря? — Тон Оли неуловимо изменился. — Не знаю. Я о нем ничего не знаю. Ничего об Игоре я не знаю.

— Ну, нет так нет, — пожал плечами Пафнутьев. — Я подумал, что к нему можно время от времени обращаться с деликатными просьбами, уж коли у него столько добра. Мне кажется, он должен приветствовать каждого постоянного клиента. Пойдем, — Пафнутьев распахнул дверь. — Я должен вернуть долг.

— Какой долг?

— Чай. Я угощу тебя, Оля, потрясающим чаем.

* * *

Коридоры управления были пусты, затемнены. Горели лишь слабые дежурные лампочки. Пафнутьев шагал почти неслышно, зато четкий стук Олиных каблучков отдавался гулким эхом. Скрывая растерянность, она шла с некоторым вызовом, независимо помахивала сложенным зонтиком, с которого все еще продолжали падать редкие капли того блудного дождя, под которым увидел ее Пафнутьев. По сторонам она не смотрела, лишь изредка бросая взгляды на таблички, прибитые к дверям. Но было темно, и ни одной надписи так и не успела прочитать.

Пафнутьев открыл дверь своего кабинета, шагнул в сторону.

— Прошу!

— Спасибо, — Оля вошла опасливо, не представляя, что увидит, когда вспыхнет свет. — Мы так... В темноте и будем сидеть?

— Почему же сидеть? — спросил Пафнутьев, нажимая кнопку выключателя. — Сидят те, кого посадили. А мы люди свободные, поступаем, как сами того пожелаем, — он прошел к своему столу, уселся, показал Оле на кресло. — Присаживайся.

— Спасибо, — Оля прошла в угол, села, закинув ногу на ногу. Неплохие коленки, отметил про себя Пафнутьев. Прекрасной лепки, как сказал бы скульптор, художник или какой-нибудь многоопытный распутник. Оля вынула сигарету, уже хотела было щелкнуть зажигалкой, но спохватилась. — Я закурю?

— Конечно.

— А вы напрасно тащили меня сюда таким хитрым и коварным способом. Я бы и сама позвонила. Ваша визитка цела, да и номер запоминается легко.

— Я не знал, что встречу тебя в том дворе. Все получилось случайно. Так что не было никакой хитрости, никакого коварства.

— Тогда ладно, тогда прощаю, — Оля изо всех сил старалась выглядеть независимой. Пустив струю дыма к потолку, она снова затянулась. — А между прочим... Вы имеете право вот так среди ночи арестовывать людей, вести в служебный кабинет, устраивать допросы?

Пафнутьев помолчал, достал из стола папку уголовного дела, вынул из нее конверты с фотографиями, положил на стол и, подняв голову, посмотрел на женщину, напряженно сидящую в его низком затертом кресле.

— А я тебя не арестовывал.

— Как же это понимать? — Оля обвела недоуменным взглядом кабинет.

— Я тебя снял. И уже заплатил деньги. Аванс. Так что твое пребывание здесь оплачено.

— Аванс — это хорошо. Будет и основная проплата?

— Если заработаешь.

— Я готова. — Она поменяла положение ног, и теперь на Пафнутьева смотрела уже не правая коленка, а левая. И, как он заметил, левая была ничуть не хуже правой, она даже показалась ему лучше, но, скорее всего, это объяснялось тем, что он начал привыкать к ним и находить достоинства, которых не заметил с первого взгляда. — Правда, помещение у вас не слишком приспособлено...

— Это дело привычки, — Пафнутьев махнул рукой. — Пройдет совсем немного времени, и тебе даже понравится. Скажи, с Димой Величковским вы земляки?

Оля помолчала, поискала глазами, куда бы стряхнуть пепел с сигареты, и, увидев на полу блюдце с окурками, поняла, что оно для этого и предназначено.

— Как говорится, вопрос на засыпку? — спросила она.

— Ничуть. Вопрос по простоте душевной. Ведь ты с ним знакома?

— Знакома.

— Близко?

— Достаточно.

— Ты, Оля, такая разговорчивая, слова так и сыпятся, так и сыпятся! Не можешь умолкнуть ни на единую секунду! С тобой так интересно разговаривать!

— Простите... Если я не ошибаюсь, вас зовут Павел Николаевич? Кажется, так называла вас Пахомова?

— Совершенно верно. Павел Николаевич. А друзья называют меня просто Паша. И я откликаюсь. Очень даже охотно. И на Павла Николаевича, и на Пашу. Я не виноват, это папа с мамой меня так назвали. Я, естественно, не возражал. По причине малолетства. — Всю эту чушь Пафнутьев проговорил с совершенно серьезным выражением лица, даже как бы придавая особое значение каждому своему слову. И на Олю смотрел с некоторой скорбью, будто жаловался на людскую несправедливость.

— Павел Николаевич, хватит мне пудрить мозги. Чего вы хотите? Ведь зачем-то вы притащили меня сюда?

— Если ты озабочена выполнением своих обязанностей, то можешь не переживать. Игорю я скажу о тебе самые благодарственные слова. Я смогу доказать ему нашу с тобой порочную связь, даже если она и не состоится. Скажу, например, что у тебя на внутренней стороне бедра, рядом с самым что ни на есть заветным местечком есть прекрасная родинка, которая потрясает знатоков своей формой, цветом, размером и, конечно, месторасположением. Поговорим о родинке?

— Так, — сказала Оля и с силой раздавила окурок в блюдце на полу. — Как я понимаю, разминка закончилась. Пора приступать к делу, да?

— Если настаиваешь... — Пафнутьев вынул из конверта величковские снимки, отложил в сторону тот, на котором была изображена Оля со своей родинкой, и, пройдя в угол кабинета, протянул ей всю пачку. — Посмотри, а нет ли тут знакомых лиц?.. Да, лиц, так, пожалуй, можно выразиться.

Оля взяла снимки, перебрала их один за другим и тут же быстро, словно они жгли ей руки, положила на стол.

— Почему вы решили, что я должна их знать? — спросила она, но прежнего вызова в ее голосе уже не было.

— Есть основания.

— Я их не знаю. Никого.

— Оля, ты думаешь, что таким образом спасешь их, избавишь от неприятностей, да? — Пафнутьев взял снимки, сделанные на местах происшествия, и, положив перед Олей, вернулся к своему столу.

Женщина быстро взглянула на снимки, готовая тут же отвернуться, но, увидев, что изображено на них, схватила, всмотрелась уже внимательнее, повернулась к Пафнутьеву, который сидел, подперев щеки кулаками.

— Вы хотите сказать... Они мертвы?

— Да.

— Давно?

— Несколько дней.

— Их убили?

— Да, убили.

— И это... Мне тоже грозило?

— Трудно сказать... Но не исключено.

— За что?

— Оля! Если бы я знал! — оживился Пафнутьев. — Мы бы не сидели с тобой сейчас в этом кабинете. Ты не знала, что они убиты? Что их уже нет в живых? — поправился Пафнутьев.

— Нет. Мы думали, что они уехали домой.

— Вы не смотрите телевизор?

— Мы смотрим телевизор. Но у нас другие программы. Кассеты в основном.

— Крутые кассеты? — поинтересовался Пафнутьев.

— Достаточно.

— Значит, ты все-таки знаешь этих женщин?

— Мы все из одного места, из Пятихаток. Среди них должен быть и мой снимок. Наверное, он у вас есть... Иначе откуда вам знать про родинку.

— Есть, — кивнул Пафнутьев.

— Почему же вы мне не показали?

— Постеснялся. Величковский снимал?

— Да.

— А кто он такой?

— Подонок. Придурок. Хмырь вонючий.

— Он говорит, что вы охотно снимались, что он кого угодно уговорит сняться в таком виде, что у него просто талант общения с женщинами.

— И вы поверили? — усмехнулась Оля.

— Засомневался.

— А что, в самом деле можно допустить, что он меня уговорил сняться в чем мать родила? Он — меня?! Можно такое допустить? — Голос Оли впервые зазвенел обидой.

— Сие есть тайна великая и непознаваемая, — уклонился Пафнутьев от ответа.

— Хорошо. Так и быть, — Оля раздавила в блюдце очередную сигарету. — Если уж в прокуратуре знают, что у меня между ногами, то и я могу себе кое-что позволить. Могу? — с напором спросила она.

Пафнутьев не мог сказать сурово и твердо: «Да ты просто обязана рассказать следствию все известное тебе по этому делу!» Это было бы казенно, и, скорее всего, Оля бы замолчала. Не имел он права просто кивнуть дескать, давай выкладывай, если уж тебе так хочется. Это было совершенно недопустимое превосходство.

У Пафнутьева на языке вертелись десятки ответов, и суть всех их сводилась к одному смыслу: «Говори, дорогая, конечно, говори!» Но, просчитывая их, Пафнутьев безжалостно браковал, отвергал все случайное и поспешное. И наконец произнес негромко, без нажима, будто не с блудницей, снятой в ночном дворе, говорил, а с самим собой советовался:

— А почему бы и нет, Оля, почему бы и нет...

Оля молча кивнула, она приняла его слова, его тон, приняла их разговор в пустом, гулком здании следственного управления. Закурила новую сигарету, пустила дым к потолку, закинула ногу на ногу так, что теперь на Пафнутьева опять смотрела левая коленка, та, которая показалась ему краше и совершеннее.

— Этот Величковский... Знаете, бывают такие... Улыбчивая, в меру дурноватая сволочь. Говорят, что людей город портит, городские соблазны, городские деньги. Нет, он всегда был таким. Но, с другой стороны, если вы соберетесь его посадить... То и сажать-то не за что. Этакий бытовой подонок. Подвернется случай украсть что-нибудь — молоток, зонтик, перочинный ножик, — украдет. Дорвется до вашего телефона — наговорит на тысячу рублей. Из ресторана без вилки, без ложки не уходит. Представится возможность гадость о человеке сказать — скажет, не упустит случая, останется один в чужой комнате, а на столе письмо лежит — прочтет! Подвернется случай трахнуть бабу пьяную, беспомощную... Трахнет. Бомжиху, проводницу в поезде, малолетку из школы...

— И тем не менее, — начал было Пафнутьев, но Оля его перебила, зная заранее, что он хочет сказать.

— Да! — воскликнула она. — Да! И тем не менее он меня фотографировал, наводя резкость на полюбившуюся вам родинку!

— Да я не так чтобы уж и очень, — смущенно пробормотал Пафнутьев, словно уличенный в чем-то не слишком симпатичном.

— Ладно! — опять оборвала его Оля. — Мне об этой родинке не только вы говорили, Павел Николаевич! Не только вы!

— Значит, он эти снимки отпечатал...

— Он эти снимки заказывает по новой каждую неделю! Он торгует ими, Павел Николаевич!

— А, — разочарованно протянул Пафнутьев. — Так я не первый, значит, видел ту самую родинку...

— Я вам скажу больше... Только не свалитесь со стула... Вы и не второй, Павел Николаевич. — Оля наконец улыбнулась.

— Надо же... А я уж...

— Размечтался?

— Не так чтобы очень... Но где-то рядом, где-то рядом. — Пафнутьев сокрушенно покачался из стороны в сторону. — Так этот Величковский, как вы говорите...

— Неплохо зарабатывает на своей поганой плитке.

— Он кладет испанскую!

— Даже испанская плитка после его рук становится поганой! Не в смысле блеска, цвета, рисунка... Она становится грязной после того, как побывала в его руках.

— Круто, — Пафнутьев склонил голову к одному плечу, к другому. — Как же тебе удалось на него выйти?

— А! Говорю же, он неплохо на этой плитке зарабатывает. Десять долларов квадратный метр. Приезжает в Пятихатки, как... американский дядюшка. Чемодан подарков на все случаи жизни — трусики, лифчики, прокладки с крылышками, без крылышек... И покупаются девочки, покупаются. За трусики рублевые, за лифчики капроновые. Городок-то нищий, голода нет, но он где-то рядом. А Дима обещает взять в ваш город, а то и Москву сулит... Пристрою, дескать, в хорошие руки. Он не зря говорит, что умеет уговаривать, умеет. И покупаются девочки, хотя знают, на что идут. А он условие ставит — каждая должна пройти через его постель. Разве это уговоры — за горло берет. Или еще за что... Но берет прочно.

— Но ведь надо же где-то расположить девочек, обустроить... Накормить в конце концов. Это он как решает?

— Никак. Для этого есть Пахомова. Вы хорошо знакомы с Пахомовой?

— Слегка.

— Познакомьтесь поближе. Не помешает для общего развития. Наш Величковский не единственный ее поставщик.

— Игорь?

— О! Это бригадир. Но о нем я действительно ничего не знаю. Очень грамотный товарищ.

— В каком смысле?

— О нем никто ничего не знает. Кроме имени. Он о нас знает все. Адреса, телефоны...

— Подожди, Оля... Какие телефоны, какие адреса? Ведь вы приезжие?

— У них несколько квартир... Нас по этим квартирам разбрасывали. Мы, конечно, должны платить. Из своих скромных остатков, — Оля улыбнулась как-то кривовато, загасила сигарету в блюдце и тут же вынула из пачки следующую.

Пафнутьев распахнул окно, чтобы хоть немного проветрить задымленный кабинет. На него дохнуло свежим ночным воздухом, шелестом ночного дождя, приглушенными звуками ночного города.

— Как я понимаю, двор, где мы встретились, не единственный путь к сердцу клиента?

— К сердцу? — переспросила Оля. — До сердца мы обычно не добираемся, времени не хватает. Да и желания тоже, честно говоря, нет. Работаем с тем, что доступнее.

— Кажется, я понимаю, о чем вы говорите, — кивнул Пафнутьев.

— Чего ж тут понимать... Каждый мужик подобные вещи схватывает с полуслова.

— Поэтому и говорю, что понимаю, о чем речь, — невозмутимо ответил Пафнутьев. — Но дело в том, Оля, что подобное случается не всегда... Некоторым удается и до сердца добраться.

— Сказки! — с раздражением произнесла Оля. — Не надо мне пудрить мозги!

— Скажи, вот эта девушка тебе знакома? — Пафнутьев вынул из ящика стола фотографию Юшковой. — Посмотри внимательно.

Оля мельком взглянула на снимок и отвела его от себя вместе с рукой Пафнутьева, подальше отвела, будто от снимка исходило что-то неприятное для нее, о чем она не желала помнить, думать, знать.

— Она не из наших. Как-то я ее видела... Это Игоревая девочка.

— Игоревая? — переспросил Пафнутьев, хотя уже догадался, что хотела сказать Оля. — Это в каком смысле?

— При Игоре она... Вместе их видела. В каких отношениях — не знаю, хотя мысль имею.

— Поделись.

— Да чем тут делиться, Павел Николаевич! Все мое нынешнее положение, общественный статус, если хотите, выстраивает мысли в одном-единственном направлении — блуд и похоть, похоть и блуд.

— Но наверняка не знаешь?

— Не знаю.

— Это радует, — кивнул Пафнутьев, осознав, что хоть что-то обнадеживающее сможет сказать Худолею. — И уж поскольку, Оля, мы немного разговорились, стали понимать друг друга, скажи мне, пожалуйста, что могло случиться с вашими девочками, как понимать происшедшее?

— Похоже, их убили, — передернула плечами Оля.

— За что их могли убить?

— Мало ли... Мы ведь находимся в зоне рискованного предпринимательства. Люди, которые не могут по каким-то причинам удовлетворить свои потребности легко, просто, красиво, в конце концов, а шастают по ночным улицам, играя желваками и выискивая двуногую тварюку женского рода... Это же ненормальные люди. Или полная разнузданность, или полная беспомощность, или полное уродство, в чем бы оно ни заключалось... Вот наши клиенты.

— А что же вас...

— Что нас заставляет? — перебила Оля звенящим голосом. — Кушать хочется. На мне двое стариков и дочка... Их пенсии хватает только на оплату коммунальных услуг — газ и свет.

— Вода? — подсказал Пафнутьев.

— Вода во дворе. А тут подворачивается хмырь Величковский. Он не настаивает, нет, все проще. Весело смеется, открывает шампанское, играет золотой печаткой... Вы заметили, что эти самые печатки обожают, ну просто обожают люди определенного пошиба?

— Какого пошиба?

— Невысокого. Придурки в основном.

— Ну, так уж и придурки, — засомневался Пафнутьев.

— Ладно, Павел Николаевич, ладно. У кого-нибудь из ваших друзей, знакомых, сослуживцев есть золотая печатка, носит кто-нибудь из них эту золотую бородавку на пальце?

— Вроде нет...

— Так вот этот хмырь... Сидит, закинув ногу на ногу, сверкает золотыми своими зубами, поигрывает блестящей туфелькой... И говорит... В чем дело, девочки? Вперед! Жизнь коротка! Хватит вам в этой деревне грязь месить! Хорошие бабки светят! И что делать? Я дрогнула. И другие дрогнули. Если хотите знать, еще полдюжины девочек ждут не дождутся, когда приедет наконец Величковский и заберет их в город. И у них начнется жизнь рисковая, но сытая. Может быть, этот хмырь думает, что соблазняет нас красивой жизнью? Ничуть. Кормежкой соблазняет. И это... Ваш вопрос — за что могли убить... Мы ведь девочки почти деревенские, выросли в гордости... Каждая из нас может взорваться, каждая! В любую секунду! И никто не предскажет, отчего именно! А взорвется — ничто не остановит, ни от чего не убережет! Ничто!

— И до смертоубийства? — ужаснулся Пафнутьев.

— Ха! — пренебрежительно ответила Оля, и Пафнутьев понял — смертоубийство ничуть ее не смущает, не трогает, не остановит.

— Ну что ж, ну что ж, — пробормотал Пафнутьев, слегка озадаченный подобным откровением.

— Вы меня не поняли, Павел Николаевич, — сказала Оля. — Дело в том, что когда человек взрывается, у него больше шансов погибнуть самому, чем нанести вред кому-то другому. Я же говорю — взрывается. Почти в прямом смысле слова.

— Думаете, девочки взорвались?

— Наверняка. Они были подругами еще со школы... В одном классе учились. Сочинения писали о Наташе Ростовой, что-то трепетное из Тургенева, о сновидениях Веры Павловны... Отписались. Мне бы хотелось, конечно, чтобы убийцу нашли и покарали, но я ничего сказать не могу... Я не знала даже, что они мертвы. Ведь живем мы здесь, если можно так выразиться... Разрозненно.

— Надежду Шевчук нашли в квартире Юшковой...

— Надежду нашли у Юшковой? А что она там делала?

— Лежала.

— Нет, я в том смысле, что нечего ей там делать! Я не уверена даже, что они были знакомы. А Таю где нашли? Там же?

— Нет, в другом месте. Возле мусорных ящиков.

— Кошмар какой-то, — Оля закрыла лицо руками.

— Надежда Шевчук была беременна, — сказал Пафнутьев, стараясь произнести это как можно спокойнее.

— Да-а-а? Сколько месяцев?

— Не меньше трех. Между тремя и четырьмя. Так примерно.

— Понятно, — кивнула Оля с таким видом, будто ей открылось нечто важное.

— Что вам стало понятно? — спросил Пафнутьев.

— А то, — и Оля потянулась за новой сигаретой.

Этого у Пафнутьева отнять было нельзя — он умел разговаривать с людьми. И умение заключалось в том, что он стремился слушать, а не говорить. Не делал вид, что слушает, а слушал, что встречается в нашей жизни не столь уж часто, ребята, не столь. Вот сказала Оля одно словечко со странным выражением, и Пафнутьев тут же стал в охотничью стойку, как это делает хороший породистый пес, натасканный на дичь. Он сразу заподозрил, что в этом ее «понятно», произнесенном врастяжку, что-то таится и надо вернуться назад, чтобы вызвать у Оли то же состояние, чтобы захотелось ей произнести то же словечко, а заодно и все, что за ним стоит.

— Да, три-четыре месяца было ребеночку... Даже пол определили... Мальчик должен был родиться.

— Понятно, — повторила Оля, но уже простым, будничным голосом, в котором не было той тайны, которую так остро почувствовал Пафнутьев минуту назад.

— Что-то ты вспомнила, что-то на ум пришло, а, Оля? Поделись.

— Да так, ничего особенного... Маленькие житейские подробности. И ничего больше.

— Если в мире и есть что-нибудь стоящее, так это маленькие житейские подробности, — сказал Пафнутьев.

— Вы говорите, мальчик... Знали мы про этого мальчика, знали. Темненький был? Светленький?

— А это имеет значение? — растерянно протянул Пафнутьев.

— Нет, не в Италии Надежда подзалетела. Здесь. Поэтому я и спросила.

— Она была в Италии? — удивился Пафнутьев. — Уже в этом году?

— Три раза.

— Это точно?!

— Точней не бывает. Потому что и я тоже была в Италии три раза. Вместе с Надеждой. И с другими девочками. Кстати, Тая, которую вы нашли возле мусорных ящиков, тоже была с нами. Нас было много, почти половина автобуса.

— Что же вы там делали? — спросил Пафнутьев изумленно.

— Работали.

— Успешно?

— Нормально.

— Как же вам удалось?!

— Пахомова, туристическая фирма «Роксана». А у Надежды ребеночек... Думаю, он возник не случайно. Ожидаемый был мальчик.

— Не в мальчике ли дело? — предположил Пафнутьев.

— Очень даже может быть. Надежда так относилась к ребенку, что вполне могла...

— Что могла? — быстро спросил Пафнутьев, пока мысль Оли не скользнула в сторону.

— Взорваться. Вы, Павел Николаевич, никогда не взрываетесь?

— Обычно это происходит незаметно для постороннего взгляда. Но я знаю одного человека, который именно сейчас находится во взорванном состоянии. И готов немедленно взорвать все, что угодно, все, что под руку подвернется.

— Баба? — проницательно спросила Оля.

— Он не баба, он мужик. Но причина его состояния... Да, тут ты права, баба.

— Бывает, — на этот раз в голосе Оли прозвучало резанувшее Пафнутьева безразличие, если не сказать удовлетворенность — кому-то тоже плохо, кто-то тоже бьется в истерике, значит, в своих бедах она не одинока. Это была своеобразная защита, и Пафнутьев подавил в себе обиду.

— Италия! — громко и резковато сказал он. — Давай, Оля, раскрутим Италию. Поскольку уж мы вышли на международные отношения. Как я понимаю, идет речь о Северной Италии?

— Да, почти на границе с Францией.

— Вы своими заботами охватывали и Францию?

— Монако, Монте-Карло посещали, а что касается Франции, то только самую южную ее часть... Ницца, окрестности.

— Туда добирались самолетом?

— Да, чартерный рейс.

— Римини?

— О, вы много знаете, оказывается. А все простачком прикидываетесь.

— Мне еще знакомо слово Аласио.

— Аласио — это маленький курортный городок. Если вы так много знаете, то я могу колоться с чистой совестью. Я грамотно выражаюсь?

— Вполне. Но должен сказать, что колоться с чистой совестью ты можешь независимо от моих познаний. Два трупа, которые лежат сейчас в морозильной камере морга, дают тебе такое право, — Пафнутьев сознательно произнес страшноватые подробности, поскольку знал, что частенько слово «смерть» не производит на людей большого впечатления, оно кажется каким-то отстраненным, люди часто не представляют, что именно стоит за этим словом, оно стало почти философским термином. И он, кажется, добился своего — Оля чуть заметно побледнела, нервно загасила сигарету, подняла к нему лицо, на котором уже не было кривоватой ухмылки.

— Аласио, — опять произнес Пафнутьев. — Там что у Пахомовой? Квартира, фирма, гостиница?

— И то, и другое, и третье. Есть там у нее квартира с окнами на море, в ней частенько живет какой-то ее знакомый. Достаточно пожилой человек. Но с ним она ведет себя... По-женски. Вы понимаете, о чем речь?

— Нет.

— Улыбки, касания, красное вино на набережной, чоканье бокалами, глядя друг другу в глаза... Все эти милые подробности вам о чем-то говорят?

— Да. Этот мужик... Густые, чуть вьющиеся волосы с проседью?

— Вы и его знаете?

— Крупное лицо? Его можно назвать мордатым?

— Можно, — усмехнулась Оля. — Пахомова называет его Ваней.

— А по паспорту он Иван Иванович Сысцов, — негромко добавил Пафнутьев. — Теперь фирма... Ты сказала, что у нее есть там какая-то фирма?

— Мне так кажется... Мы ездили на громадном туристическом автобусе, «Мерседес», между прочим. Водителя зовут Массимо. Максим по-нашему. Он водитель и владелец этого автобуса. Переезды иногда бывали долгие, сотни километров, мы останавливались, разминались, перекусывали и, конечно, фотографировались. На снимках вы можете увидеть и меня, и Пахомову, она обычно всегда нас сопровождает, и Массимо, и вашего приятеля Ивана Ивановича... А если возьмете хорошее увеличительное стекло, то кто знает, может быть, сможете различить и номер автобуса. Это вам интересно?

— Ты очень умная женщина, — серьезно сказал Пафнутьев.

— Это не главное мое достоинство.

— Я говорю о тех достоинствах, в которых уже успел убедиться.

— Может быть, вы захотите удостовериться и в главном моем достоинстве? — усмехнулась Оля.

— Чуть попозже, — невозмутимо ответил Пафнутьев. — Ты мне подаришь такой снимок?

— А почему бы и нет! — Оля не спросила, она негромко воскликнула, утверждающе воскликнула, но Пафнутьев решил закрепить этот маленький успех.

— Спасибо, — сказал он. — Буду очень признателен.

— Надеюсь, — закрепила свой маленький успех и Оля.

— Теперь гостиница.

— "Верона" — так она называется. Кажется, что-то с Шекспиром связано.

— Ты еще и начитанная! — восхищенно воскликнул Пафнутьев.

— Ничуть. Там портрет его висит, маленький бюстик в вестибюле. Насмотрелись и на то и на другое. Повысила культурный уровень. Так что я теперь знаю, где Ромео и Джульетта тусовались. Кстати, у них тоже кончилось не слишком хорошо. Но вы, наверное, об этом слышали.

— Приходилось, — кивнул Пафнутьев. — Скажи, Оля... Почему именно Аласио?

— Понятия не имею. Скорее всего, у Массимо там какой-то бизнес. Вполне возможно, что и гостиница принадлежит ему. Как-то уж по-хозяйски он себя там вел. Знаете, это сразу чувствуется, есть какая-то неуловимая разница в поведении — гость и хозяин. Гость может хамить, требовать, бить посуду, но при этом все понимают — гость. Потому и хамит. А хозяин вроде и прислуживает, но все видят — хозяин. Там штору поправит, там бумажку с пола поднимет.

— На этом роль Массимо заканчивалась?

— На этом его роль только начиналась.

— Это как? — не понял Пафнутьев.

— Сутенер. Если вам это слово не нравится, назовите его диспетчером. Принимает заказы на девочек, развозит, привозит после выполнения задания... Вы понимаете, о каком задании речь?

— Догадываюсь.

— Опять же и себя не забывает.

— В каком смысле?

— Половой гигант. Перещупал всех наших девочек, включая ту же Пахомову. Пока с ним собеседование не пройдешь, с места не сдвинешься. Вернешься ни с чем. Еще и долги потом отрабатывать приходится, но уже на местном, здешнем материале. Вы меня понимаете?

— Думаю, что да. Как ты оказалась у Пахомовой дома?

— Время от времени она берет кого-либо из девочек в качестве даровой прислуги. Квартира громадная, две трехкомнатные в одну соединены, работы хватает. Когда вы появились, как раз моя очередь подошла. Кому-то из нас повезло, — усмехнулась Оля. — Может быть, даже обоим. А, Павел Николаевич?

— Вполне возможно, — согласился Пафнутьев.

В этот момент зазвонил телефон.

Оказалось — Худолей.

— Паша! — закричал он обрадованно. — Жив?!

— Местами.

— А я звоню домой — нет тебя, думаю, может, вернулся к Халандовскому — тоже пусто. Мелькнула мыслишка — неужто на службе? Точно.

— Сидим вот, беседуем. С Олей.

— О! Я некстати?

— Да нет, ничего... Есть новости?

— Есть, Паша.

— У меня тоже.

— Тогда я мчусь к тебе?

— Встретимся утром. У меня еще маленькое мероприятие. Ты будешь лишним. Я сегодня очень занят. Ну просто очень.

— Паша! Неужели?! И тебя, оказывается, жизнь может пробрать до костей?

— Почему же до костей? В таких случаях кости ни при чем.

— Виноват, Паша! Виноват! — И Худолей отключил мобильник.

— О вас могут подумать что угодно, — заметила с улыбкой Оля. — Обычно в таких случаях думают худшее.

— Знаешь, Оля, в таких случаях худшие мысли и лучшие — это одни и те же. А что касается, кто чего подумает... Я уже это проехал. Наверное, ты тоже.

— Еще нет, Павел Николаевич. Здесь, в городе — да. Но что касается Пятихаток... О! Мне далеко не безразлична людская молва.

— Это правильно, — сказал Пафнутьев. — Теперь вот что, Оля... Едем к тебе домой.

— А здесь не найдется подходящего местечка?

— Найдется. И не одно. Но чуть попозже. Снимки нужны, Оля. Снимки, о которых ты недавно говорила. Вся ваша компания на фоне роскошного автобуса марки «Мерседес». Ты не передумала? Не дрогнула?

— Два трупа на кону.

— Это правильно, — повторил Пафнутьев и набрал номер мобильника Андрея. — Андрей, ты где?

— Во дворе. Жду.

— Мы выходим.

Город был совершенно пуст. Прошли времена, когда по весенним улицам до утра бродили теплые компании мужичков, решающих проблемы Южной Африки, марсианских пустынь, обсуждавших загулявших жен, отбившихся детей, когда до рассвета неприкаянно бродили влюбленные пары или же пары, считающие себя влюбленными, когда вообще в городе на ночь не прекращалась человеческая жизнь.

Теперь она прекратилась.

Слишком велик риск быть зарезанным, задушенным, просто потехи ради забитым юными отморозками, насмотревшимися американских фильмов — которые для того и крутятся по всем каналам, чтобы вдохновить юных отморозков на подобные подвиги.

Да-да, ребята, идет крутая работа, брошены бешеные бабки, чтобы из самой духовной нации мира сделать нацию отморозков. И у этих затейников есть успехи, у них есть успехи. Это надо для себя твердо знать — деньги они не тратят зря, и у них есть успехи.

— Если вы, Павел Николаевич, надеетесь, что я приглашу вас к себе домой, то ошибаетесь, — сказала Оля.

— А! — Пафнутьев беззаботно махнул рукой. — Одной ошибкой больше, одной меньше... Переживем.

— Я понимаю, что должна это сделать по законам жанра... Но не могу. Там сейчас девочки.

— Хорошие девочки? — живо спросил Пафнутьев.

— А ночью других не бывает, Павел Николаевич. Разве вы этого не знали?

— Догадывался, — виновато протянул Пафнутьев. — Ты, Оля, сейчас произнесла очень мудрые слова. И сама это знаешь.

— Но если вас не смущает наша компания...

— Смущает.

— Тогда дождемся другого раза, — на Олю, кажется, нашло шалое настроение.

— Да, — согласился Пафнутьев сокрушенно. — Чуть попозже.

— Вот здесь остановите, пожалуйста, — сказала Оля, когда машина поравнялась с унылой серой пятиэтажкой, на стенах которой даже при свете тусклых уличных фонарей были видны ржавые потеки от балконов, сваренных из арматурных брусков. — Вот здесь я и живу. Если, конечно, это можно назвать жизнью.

— Пахомова поселила?

— Нет, это Игоревая квартира. Загляните как-нибудь, а, Павел Николаевич?

— Обязательно загляну, — кивнул Пафнутьев совершенно искренне. — Кстати, а номер квартиры?

— Семнадцатая.

— Запомнил? — спросил он у Андрея, когда Оля скрылась в подъезде.

— Навсегда, Павел Николаевич. И дом семнадцатый, и квартира семнадцатая, и девушке этой, как я понял, если и больше семнадцати, то ненамного.

Оля спустилась минут через пятнадцать, уже была без куртки, которая ее явно тяжелила. Теперь она выглядела действительно на свои семнадцать лет — Пафнутьев удивился проницательности Андрей, который за какие-то секунды в ночном полумраке успел заметить ее семнадцатилетние формы. Оля почти невесомо перепорхнула через лужу и под мелким дождем подбежала к машине.

— Там у нас небольшое веселье... Копаться в снимках у меня не было возможности. Вот пленка, — Оля протянула черный пенальчик. — Снимала своей мыльницей. Она не слишком хороша, но у нее есть одно достоинство: отщелкивает даты. Может быть, это окажется кстати в вашей сложной и опасной работе, — она засмеялась.

— Наверняка окажется. Спасибо, Оля.

— И еще одно — я вам пленку не давала. Это на всякий случай. Вдруг там что-то такое-этакое, да? И тогда уже вам придется фотографировать меня на фоне мусорных ящиков.

— У вас там много народу? — Пафнутьев поймал себя на мысли, что ему не хочется отпускать девушку.

— Да нет, не очень... Но я там если и не лишняя, то свободная, — Оля чутко уловила его настроение. — У вас есть шанс, Павел Николаевич.

— Чуть попозже, Оля, — в который раз за этот вечер пробормотал Пафнутьев. Обычно он эти слова проговаривал с неким вызовом, весело и куражливо, а сейчас понял — виновато произнес, будто не оправдал он чьих-то надежд, будто оплошал в чем-то важном.

— Между прочим, Павел Николаевич, вы мой должник.

— Понимаю.

— Я не пленку имела в виду. Теперь мне придется отстегивать Игорю из своих.

— Я готов, — Пафнутьев смущенно полез в карман.

— Чуть попозже, Павел Николаевич! — рассмеялась Оля.

* * *

Для Худолея ночь оказалась не менее напряженной. Выскользнув из пафнутьевской машины, он тут же скрылся между гаражей, которые щербатым рядом протянулись через весь двор, и затаился там, невидимый и неслышимый, продолжая наблюдать за ночным торжищем. Он видел, как Пафнутьев прошелся вдоль ряда красавиц под зонтиками, выбрал одну из них, как расплачивался в сторонке, как увел женщину в машину и отъехал вместе с нею, с Халандовским и Андреем.

Далее происходили события не менее интересные. Время от времени из машин выходили покупатели, тут же рядом с ними оказывался тип, который вызывал в худолеевском сознании какие-то смутные воспоминания, происходила проплата услуг, машина с женщиной отъезжала, и тут же на ее место втискивалась другая. Оказывается, там, за аркой, выстроилась целая очередь и специально выделенный человек пропускал машину, едва только для нее освобождалось место. Все шло четко, отлаженно, беспрерывно, откуда-то из темноты возникали все новые женщины и заполняли просветы, которые образовывались по мере отъезда ночных красавиц.

Но вдруг наступила какая-то сумятица, Худолею так и не удалось понять, что собственно произошло, что изменилось, но за несколько секунд все женщины вдруг исчезли, машины погасили фары, наступила темнота, и когда Худолей вышел из своего укрытия, выяснилось, что двор пуст, а несколько милиционеров с дубинками, вынырнувшие из темноты, обескураженно оглядываются по сторонам.

Пройдя вдоль темной стены дома и свернув в арку, он чуть не наткнулся на двух вполголоса беседующих людей. Одного узнал по тулье — это был милиционер. Его фуражка напоминала головной убор какого-нибудь южноамериканского бананового диктатора, но что делать, такова уж была мода в начале третьего тысячелетия, больная мода. Второй был без головного убора, и Худолей, бросив взгляд в его сторону, узнал, все-таки узнал — это был распорядитель, который предлагал женщин, брал деньги и вообще вел все торжище.

— В чем дело, ведь все проплачено? — услышал Худолей роскошный баритон. Но сейчас в нем чувствовалась растерянность.

— Поступила неожиданная команда. Не переживай, наверстаешь. И потом вот еще что...

Но задерживаться Худолей не мог и вынужден был пройти мимо. Свернув за угол, он осмотрел