/ Language: Русский / Genre:romance_sf,fantasy_alt_hist,

Из Америки – С Любовью

Владимир Серебряков

В параллельный магический мир проникает ограниченный контингент советских войск, от которого не отстает и американское подразделение. Современное вооружение против магии мира, переживающиего уже не первое вторжение чужаков. После очень удачной альтернативки "Из Америки – с любовью", новый роман соавторов ожидал с интересом. Интерес остался и после этой книги – сюжет вроде и не нов, зато все с размахом и еще каким... Из библиотеки Альдебаран.(http://aldebaran.com.ru) От издателя Этот мир очень похож на наш. Тут есть телевидение и атомная энергия, автомобили и самолеты, Россия и Америка. Вот только Соединенные Штаты здесь третьестепенная держава, погрязшая в собственных проблемах, а Россия привольно раскинулась на трех континентах, от Варшавы до снегов Аляски и от Архангельска до Порт-Артура. А во главе крупнейшего и сильнейшего государства на Земле стоит не президент и даже не генеральный секретарь, а Император и Самодержец Всероссийский... Сладкий сон патриота-монархиста, не правда ли? Но далеко не всех устраивает сложившееся положение вещей. Конечно же, у Империи есть опасные враги, и поэтому в этом мире всегда найдется работа для специального агента Третьего управления Сергея Щербакова и его верного напарника Андрея Заброцкого! Комментарий Озона Как видно уже из названия, перед нами очередной шпионский боевик, продолжающий традицию мистера Флеминга с его бессмертным Джеймсом Бондом. Только на сей раз – боевик альтернативно-исторический: в начале века Николай II не пошел на поводу у либералов, согласившись на создание Думы, а вместо этого отрекся от престола в пользу куда более решительного брата. В результате, как нетрудно догадаться, к концу века Российская Империя оказалась впереди планеты всей и по техническому развитию, и по уровню жизни, и по всем остальным показателям. Чувствуется, что авторы романа проштудировали не только похождения агента "007", но и книги Андрея Лазарчука (оттуда позаимствованы сибирские егеря, повсеместная борьба с террористами и т.д.), а также Вячеслава Рыбакова (Российская Империя, благополучно дожившая до конца XX века). Что ж, не худшие образцы для подражания. Особенно если учесть, что роман дебютный. Увы, Серебрякову и Уланову так хочется восславить Российскую Империю, что они допускают кучу логических противоречий. Например: если в России все так безоблачно, откуда взялось столько разнообразных бомбистов, которыми герои то и дело пугают друг друга? А если террористов в действительности не так уж и много, каким образом российская "охранка" умудряется не потерять форму? Если в стране все благополучно, силовые ведомства утрачивают умение действовать жестко, решительно и эффективно – это аксиома. Следовательно, источник конфликта существует, хоть и не афишируется... Это только одна нестыковка из множества. Читать роман из-за этого становится еще любопытнее, но оцениваешь его несколько по-другому.

ruruNike Nike nike@sendmail.ru Far manager, Colorer plugin for Far, perl, hands http://book.pp.ru BiblioNet F5D7FB6D-81E2-4864-A598-782105516B20 1.0

Глава 1

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ'

18 сентября 1979 года

'Наш корреспондент из Бухары сообщает: 'Сегодня начался судебный процесс, которому по праву суждено стать судьбоносным для многих тысяч бухарцев – если быть точным, для ста восьми тысяч жителей Ширабадской долины, ставшей, если мне будет дозволено так выразиться, яблоком раздора.

Те из наших читателей, кто внимательно следит за новостями из Ташкента, уже осведомлены о трагической гибели одного из самых желанных женихов города – Георгия Александровича Ананьева, накрытого лавиной в Памирских горах, где этот известный охотник искал следы снежного барса. Оставленное им наследство превышает миллион империалов, причем большая его часть вложена в акции основанной отцом г-на Ананьева компании по орошению Ширабадской долины, вот уже шесть десятилетий снабжающей водой этот рукотворный рай.

Теперь за ананьевские миллионы готовы сразиться на судебной арене трое дальних родственников покойного миллионера и его светлость эмир бухарский, рассчитывающий, вероятно, поправить таким способом свое шаткое финансовое положение. Между тем от того, кто получит в свои руки контрольный пакет акций компании и как ими распорядится, зависит будущее этой части Туркестана...'

Рига, 18 сентября (нового стиля)

1979 года, вторник.

Анджей Заброцкий

Около участка я затормозил ровно без пятнадцати восемь. Выиграл пять минут и переплатил пять копеек по сравнению с подземкой. Зато – комфорт. Все никак не хотелось вылезать из уютной кабины 'патрульчика' в сырую промозглость, оставшуюся после долгого ночного дождя. А у меня мягко, тепло, радио мурлычет. Откинул бы сиденье да подремал часок. Только вот у меня такой номер не пройдет. Это Старик может приходить на час позже, и ему никто слова не скажет. Наоборот, начальник вежливо расшаркается и поинтересуется: 'Как здоровье, Михаил Иванович? Бок не беспокоит? Может, все-таки оставите нас на недельку да и в Пятигорск...'

Ладно. Тем более что все эти мысли лезут в голову только потому, что никак не хочется вылезать под своеобычное лифляндское морошение. Вроде дождя и нет – то есть он не капает, как дождю положено, – а все же что-то летает в воздухе наподобие мелкой водяной пыли. Я захлопнул дверцу и, поплотнее закутавшись в куртку, побежал ко входу.

В участке тоже было тепло. У нас котельная своя, поэтому температура в помещениях не зависит от настроения градоначальника. Вообще большая свинья у нас нынче в градоначальниках. Покойный Сторев, да будет земля ему пухом, умел находить деньги и на ремонт проезжих дорог, и отопление включалось при плюс пяти, а не при минус трех. А Тимирязев, сволочь, экономит... до очередной растраты.

Когда я вошел в отдел, из всех сотрудников там был только один Приходько. Ясно – остальные сладко спят.

– Доброе утро, Иван Ильич. Мне что-нибудь есть?

– Доброе утро, Анджей. Ничего. Да, вчера вечером Михаил Иванович просил подготовить новые списки вещей.

– Я знаю.

Еще бы мне не знать. Последним-то вчера ушел я. И список я подготовил еще вчера. Тоже ведь абсолютно бесполезное занятие. Ну скажите на милость, какой вор будет сдавать краденные на Рижском взморье вещи в рижский же ломбард, если за полдня можно сгонять в стольный Питер и сдать в тамошнюю скупку хоть крест от Александровской церкви?

Я сел за стол, сдул с него несуществующую пыль и уныло уставился на груду картонных папок. Бумаги, бумаги, бумаги. Два месяца я работаю в отделе. За это время мы закрыли пять дел. И целых три раза кто-то из сотрудников выезжал на задержание. Естественно, это был не я. Я за эти два месяца съел восемь фунтов архивной пыли, научился печатать на 'Зингере Л-400' не хуже заправской машинистки и безнадежно испортил пару брюк, лазая по чердаку в поисках следов одного неудачливого членовредителя – тот задался целью отомстить бывшей подруге и, кажется, серьезно повредился умом на этой почве. Впоследствии выяснилось, что преступник пролез через квартиру на пятом этаже, но мы узнали об этом только вечером, когда вернувшийся хозяин открыл аккуратно запертую дверь и обнаружил следы монголо-татарского нашествия. Безумного ревнивца мы так и не поймали. Пока. Я подтянул к себе верхнюю папку. '26 февраля в Екатеринославе была взломана квартира инженера Кущина В. Н. Убита находившаяся в момент совершения преступления в квартире мать инженера Кущина В. Н. Кущина A.M. Взято то-то, то-то и то-то. Отпечатков пальцев нет'.

У нас тоже нет отпечатков пальцев. Именно поэтому я сижу и перерываю груду старых отчетов с целью отыскать ограбления с идентичным почерком. А что считать идентичным почерком? Вот если бы вор каждый раз сворачивал вентиль с кухонного крана, причем именно с горячей воды, или рисовал карандашом на обоях три елки...

Были бы у нас, как в Москве и Питере, стационарные вычислители – сидел бы я без дела. Потому что с гораздо большим успехом сравнивать старые отчеты может вычислитель. Хотя вру, дело бы мне всегда нашли. Был бы человек...

Дверь в комнату резко распахнулась.

– Иван Ильич, собирайтесь. А, Анджей, ты уже пришел? Отлично.

Старик озабоченно взглянул на часы.

– Круминга ждать не будем. Срочный выезд. Задвинье. Еще одно ограбление. На этот раз с трупом.

* * *

Ехать пришлось по рижским меркам долго – почти полчаса. Труп нашли в одном из так называемых 'летних домиков'. Эти симпатичные с виду – точь-в-точь поганки – дачки разрослись, опять же как грибы известного сорта, между чопорно-нищим Задвиньем и прославленным Рижским взморьем вдоль скоростной дороги. Зимой они пустовали, а с весны до осени их заполняли толпы отдыхающих из столицы и Москвы. Традиционно сюда заезжали промышленники, купцы, а в особенности интеллигенты – люди серьезные, хотя и не всегда состоятельные. Наш 'клиент' относился, по всей видимости, к последней категории.

Дверь в летний домик не взламывали. На замке – никаких следов. Может, конечно, тут поработал отменный взломщик с хорошим набором отмычек, но скорее всего дверь отворил сам хозяин, который теперь лежал в коридоре. В большой кровавой луже.

Старик посторонился, пропуская экспертов.

– Та-ак. Значит, он открыл дверь, посторонился и... А вот и сам пистолет. Вы закончили? – спросил он фотографа.

Тот еще раз нажал на спуск и кивнул. Старик вытащил из кармана ручку и ловко подцепил изящный никелированный пистолетик за спусковую скобу.

– Та-ак, и даже номер не спилен. Анджей, как только вернемся, проверьте по картотеке.

Я уныло кивнул. Как будто в этом есть какой-то смысл. Я на эти пистолетики – 'беретта' 22-го калибра, дамская модель – еще на практике успел насмотреться выше крыши. Любимое оружие барышень... и воров, которые срезают у этих самых барышень сумочки. Маленький, удобный, и выстрела почти не слышно. Убить человека из 'беретты' можно или точно зная, куда стрелять, или случайно. На теле покойного я насчитал три раны. Дважды пальнули в грудь, и последняя пуля в голову – контрольный выстрел, прямо как в китайском фильме про русских шпионов.

– Михаил Иванович, посмотрите, – позвал из комнаты Приходько.

Старик спокойно переступил через труп и вошел в комнату. Я опустил 'беретту' в пакетик для вещественных улик, а пакетик – в портфель для образцов фирмы 'Люй Шунь и сыновья'. Отличная штука этот портфель. Отделений и кармашков в нем больше, чем рисинок в китайском бутерброде.

Когда я вошел в комнату, Приходько, стоя на постеленной на стол газете, увлеченно ковырялся в плафоне.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Старик.

– Одну секунду, Михал Иваныч, сейчас...

В плафоне что-то щелкнуло, и на Приходько посыпались деньги. В самом прямом смысле. Точнее – небольшая пачка, перетянутая резинкой. Отскочив от Приходькиного лба, она шлепнулась прямо мне в руки.

– Сколько там?

Я стянул резинку и с обалделой машинальностью пересчитал. В пачке были в основном червонцы и четвертаки, но попались и несколько полусотенных.

– Пятьсот семьдесят, Михаил Иванович.

– Да-а. – Приходько спрыгнул со стола и начал стряхивать с пиджака осевшую штукатурку. – Плохо дело, Михал Иваныч.

– Если бы плохо, Иван. – Старик устало опустился на стул, нимало не заботясь о сохранности места преступления в первозданном виде, и ослабил узел галстука. – Но просто плохо, а очень плохо.

Должно быть, у меня, стоящего посреди комнаты с открытым ртом и пачкой денег в руке, был исключительно идиотский вид. Настолько дурацкий, что даже Старик смилостивился надо мной и снизошел до объяснений:

– Видите ли, Анджей, – начал он, – когда семь лет назад китайцы начали штамповать вот эти плафоны, население быстро обнаружило, что между... не скажу, как эта штука называется по-инженерному... в общем, внутри у него остается щель как раз по размеру казначейского билета. А еще через месяц все воры в Российской Империи, увидев этот плафон, первым делом лезли именно туда.

– Из чего следует, – вмешался Приходько, – что мы имеем дело с любителями, но очень талантливыми и не останавливающимися ни перед чем. А поймать таких будет очень сложно.

То есть почти невозможно. Мне вдруг стало жарко. Я попытался расстегнуть верхнюю пуговицу и обнаружил, что до сих пор держу в руках профессорские сбережения.

– Михаил Иванович, – окликнул я Старика, уже начавшего рыться в столе. – А с ними что делать? Оформить? Старик кисло посмотрел на меня.

– Оформите как найденное при обыске.

Я отдал деньги чиновнику из прокуратуры, трудившемуся над протоколом, и прошелся вдоль книжной полки. На ней уместилась только часть книг. Остальные, сложенные в несколько стопок, лежали под ней. По дороге Старик сказал, что убитый был профессором из Питера. Судя по надписям на обложках толстенных фолиантов, для переноски которых явно потребовалось не меньше двух носильщиков, покойный имел отношение к какой-то химии. Если не считать вводного курса в судебную экспертизу, этой наукой я занимался только в гимназические годы. На юрфаке, слава богу, нам ей голову не забивали.

Мое внимание привлекла тоненькая брошюрка, лежавшая поверх остальных томин, именно тем, что была она слишком уж тоненькая и на серьезный научный труд, к которым господин профессор питал явную слабость, нимало не походила.

– 'АЯТ-четырнадцать', – почему-то шепотом произнес я название брошюрки и раскрыл ее. Точнее, она сама раскрылась у меня в руках на загнутой странице. – 'Поступенчатое разделение нитрокомплексов', – снова шепотом прочитал я название главы.

Посреди страницы несколько абзацев были отчеркнуты карандашом, а на полях напротив них четко выведено 'Чушь!'. У меня возникло нехорошее предчувствие. Я отогнул страницу и посмотрел на внутреннюю сторону обложки. В самом верху гордо красовался штамп 'Совершенно секретно', перечеркнутый крест-накрест. Рядом виднелась сделанная теми же чернилами замысловатая роспись и еще один орлоносный штамп – в/ч номер какой-то. Под ними стояла печать библиотеки Санкт-Петербургской Академии наук 'Только для служебного пользования'. Я осторожно закрыл книжечку. Конечно, всегда есть вероятность, что 'АЯТ' означает что-нибудь мирное и безобидное, вроде четырнадцатой жены в гареме эмира бухарского, а не 'А-чего-то ядерного топлива, этап четырнадцать'. И надпись 'Чушь!' сделана вовсе не покойным профессором, а кем-то из предыдущих читателей. Да, а еще есть вероятность, что Илья Муромец в самом деле когда-то сказал Шиве: 'А давай-ка дернем, восьмирукий, за развитие российской фантастики'. Эта маленькая книжечка означает, что покойным профессором будет интересоваться контора, которую не принято поминать к ночи. А может, и не одна она.

– Михаил Иванович, – позвал я. – Посмотрите...

Прочитав штампы и надпись на полях, Старик сразу же помрачнел. Хотя он и перед этим был не в самом веселом настроении, сейчас к нему дословно подходила песня 'Утро туманное, утро седое...'.

– Вы что-нибудь в этом понимаете, Анджей?

– Только то, что здесь идет речь о разделении чего-то с чем-то, – честно ответил я.

– Михаил Иванович, а может, позвонить? – обеспокоено спросил Приходько.

– Если из-за этого действительно стоит звонить, – Старик усмехнулся, – помяните мои слова, Анджей, они нам позвонят сами, причем не позже чем завтра.

Закончив с книгами (ничего подозрительного), я отправился осматривать домик снаружи. Никаких следов, естественно, не осталось – местный дождик смывает все следы чуть ли не раньше, чем они появляются, а воры (точнее, уже убийцы) не такие дураки, чтобы ставить в грязи на краю лужи большой и красивый отпечаток ботинка, по которому чудо-эксперт установит все, вплоть до длины... штанин. Непонятно, зачем вообще им понадобилось стрелять. Людей поблизости нет, справиться со старым профессором можно было и без пистолета. А за убийство при отягощающих расстрелом не отделаешься – могут и на уран законопатить. А это куда как хуже. Я два раза обошел вокруг домика. Безнадега. Посыпанная гравием тропинка ведет от крыльца к асфальтовой дорожке. А по асфальту можно спокойто топать прямо к автобусной остановке. Это если они авто, свое или прокатное, поблизости не оставили. В любом случае – проще ветер в поле поймать.

Провозились мы в этом домике аккурат до обеда. Пока вернулись в управление, пока я бегал сдавать 'беретту' на экспертизу, пока... В общем, как говорят наши клиенты, 'пока суд да дело', наступил уже и вечер. Казенная столовая закрылась, а в платный буфет для ночной смены мне путь заказан – 'деньга карман пусто-пусто'. Опять придется жрать китайскую лапшу для огнеедов, сушеную. Или пельмени, отмороженные. Потому что ничего другого в доме нет.

Придя домой, я порылся в холодильнике в тщетной надежде найти забытую предыдущим жильцом плитку шоколада, извлек надоевшие до чертиков макароны и поставил их разогреваться. Пережевав тоскливый ужин (он же обед), я включил телевизор и забрался с ногами на кровать под одеяло – отопление в доме так и не включили. Вообще-то в Лифляндии можно принимать больше десяти каналов – три всероссийских, Санкт-Петербургский, Польский, Финляндский (правда, прием неважный, да и толку мне в переводе на чухонский?), да еще не меньше пяти частных проводных, если деньги есть (у меня – нет). А если покрутить настройку, то и шведов и немцев можно ловить без всяких сложностей. Проблема в том, что кнопок на моем визоре только шесть, так что крути как хочешь. Или что хочешь, то и крути. Сегодня по третьему всероссийскому показывали хорошую французскую комедию с Аленом Делоном. Я было пристроился смотреть, но каждые четверть часа фильм прерывали визгом итальянской рекламы ('Покупайте только наши колготки, и можете не бояться бродячих собак – они такую гадость в пасть не возьмут...'). Причем звук рекламы был на порядок громче, чем фильма. В Америке меня давно б уже арестовали за нарушение общественного порядка. После трех взвизгов я не выдержал и с полфильма переключился на 'Новости' первого канала. Делон, конечно, великий комик, но всему есть предел. Тем более что фильм этот я смотрел уже два раза. На новостях я и задремал, едва успев выключить квохчущий ящик.

Разбудил меня утром, как всегда, гудок с 'Феникса'. Все-таки удобно иметь завод прямо под окнами. И квартиру приличную я снял за полцены, и нет риска проспать на работу – гудок такой, что и мертвого подымет. Я поставил кастрюльку на плиту, кинул пару горстей пельмешек, наскоро побрился, отловил бултыхающиеся в кипятке разваренные ошметки, вывалил на тарелку, окинул критическим взором, густо залил острым соусом (чтоб глаза мои на вас не глядели...) и все равно съел, запивая нехмельным 'полицейским' пивом. Потом с грустью уставился на шкаф. Собственно, выбора не было. После того как две химчистки подряд не сумели отмыть пятен мазута с испоганенных на приснопамятном чердаке штанов, у меня остались выходные, они же теперь рабочие, они же единственные брюки. И хотя лелеял я их, как любимую тешу, каковой у меня пока не имелось, ясно было, что зиму они не переживут. Но пока выглядели. Ну а поскольку в дареном отцом тулупе выходить рановато – не минус сорок все-таки, – то оставалась только румынская кожанка, купленная на распродаже конфискованного барахла для сотрудников полиции.

В отдел я в тот день явился первым. На моем столе, поверх груды папок, уютно устроился акт баллистической экспертизы.

'Пуля, послужившая причиной смерти покойного фон Садовница...' Восхитившись этой потрясающей фразой, я прервал чтение и заглянул в блокнот, чтобы убедиться, что покойного профессора звали все-таки фон Садовиц, а не Садовниц, как записали в акте, '...по своим характеристикам совпадает с теми, которые в ходе экспертизы показали пули, выпущенные из пистолета 'беретта' 22-го калибра, представленного на экспертизу как вещественное доказательство номер один. Данные пули не совпадают ни с одним образцом, имеющимся в картотеке. Проверка серийного номера пистолета показала, что он не был реализован и вообще не поступал в продажу на территории Российской Империи, а также не ввозился в страну законным путем'. Отлично. В смысле совсем даже наоборот. Нигде из нашей 'беретты' до этого не стреляли, и вообще ее в России быть не должно. Скорее всего ввез ее какой-нибудь турист или туристка, наслушавшаяся рассказов о страшных русских мужиках и медведях и не захотевшая почему-то регистрировать эту безделушку на таможне. Протащить-то ее проще простого – бомбисты вон пулеметы через границу провозят, и ничего. А нам что теперь прикажете делать? Опрашивать всех отъезжающих из империи: 'Простите, это не у вас украли незаконно ввезенный в страну пистолет, которым на днях в Риге было совершено убийство?' Полный капут. Преступники возникли ниоткуда и ушли в никуда, оставив после себя труп, а около трупа пистолет, также возникший из ниоткуда. Причем если у бандитов есть хоть капля мозгов (а у них, судя по всему, серого вещества гораздо больше одной капли), то они сейчас находятся никак не ближе Уральского хребта. А дело повиснет на нашем отделе мертвым грузом. Я переправил акт на стол Старика и едва успел вернуться назад, как в комнату ввалились Приходько и Круминг. Дверь за ними с грохотом захлопнулась. Приходько обернулся и с ненавистью посмотрел на пружину.

– И когда ше ви ее смените, Иван? – безуспешно пряча ухмылку, поинтересовался Круминг.

Пружину на двери установили недели за три до моего появления. И все два месяца, пока я работаю в отделе, Приходько не меньше трех раз на день грозился сменить ее.

– В этот понедельник точно, – заявил Приходько. – Я ж никак не могу до ящика с инструментами добраться. Такой завал на даче. Вот на выходные махну, один, без семьи, и разберу все, что в сарае за лето накопилось.

– Ну-у, ну-у, – протянул Круминг. – По-осмотрим.

На дачу к Приходъко я не попадал ни разу, но один раз мне довелось побывать у него на городской квартире, где меня чуть не засыпало барахлом из неосторожно открытого чулана. Если в сарае на даче царит хотя бы треть такого 'порядка', то рота каптенармусов не разберется там и за месяц. Дверь снова противно взвизгнула.

– Что нового?

– Пока нишего, Михал Иванович, – ответил Круминг. Никак не могу понять, почему он сокращает имя и полностью выговаривает отчество Старика.

– Хорошо. – Старик быстро просмотрел акт экспертизы. – По делу Мальчева что-нибудь есть?

– Все то ше, Михал Иванович. Пора перетафать в сут.

– Да, да. – Старик побарабанил пальцами по столу.

– Вообще надо избавляться от всей рутины и вплотную заниматься Садовицем, – подал голос Приходько. – Дело Берзина, например, давно пора спихнуть Галинову. Это же типичная бытовуха, при чем тут мы?

– Да, да. – Удивительно, но, по-моему, Старик просто не понял, что сказал Приходько. Пропустил мимо ушей. А это для Старика оч-чень нехарактерно – пропускать что-либо мимо ушей. – Так дело Мальчева у вас готово?

– Пошти, Михал Иванович. Протокол топроса...

– Уже в папке, – сказал я, прежде чем Круминг успел помянуть меня.

С Мальчевым мы на самом деле провозились неделей больше, чем следовало. Личностью он был действительно интересной – один из немногих и, дай бог, последних воров 'старого' образца. Первый раз сел в неполных двадцать на шесть, второй раз в тридцать два, и только тот факт, что техника меддопроса была тогда недоступна полиции, помог ему получить восемь лет каторги, а не все пятнадцать. Теперь он шел по третьему разу, да еще один тип, которого его банда попутно обработала в Царицыне, скончался в больнице, не приходя в сознание, так что шел он по всероссийскому списку. Он и сам понимал, что его песенка спета, поэтому 'покаянный лист' написал почти полный – под 'соловьем' вспомнил только пару мелких краж, да и их, наверно, просто запамятовал. Дело было с самого начала ясное, как стопарик – третья ходка, соответственно – пожизненное, а это значит – уран. С его так и не долеченным туберкулезом он максимум через год выхаркает легкие в парашу. По-моему, милосерднее было бы пристрелить его при задержании. Дверь снова взвизгнула.

– Телеграмма, Михаил Иванович.

Старик вчитался в текст, побагровел и пошевелил губами – наверное, выматерился, потому что сразу же перекрестился.

– Анджей? – Он брезгливо отодвинул листок, словно тот мог его укусить.

– Да, Михаил Иванович?

– Поедете на вокзал. Из Двинска в двенадцать сорок пять прибывает, – Старик специально сделал ударение, что некто именно прибывает, словно поезд или государь император, а не просто приезжает, как обычные люди, – господин титулярный советник Сергей Щербаков. – Старик сделал паузу. – Специальный агент Третьего управления.

– Вот дерьмо, – прокомментировал Приходько.

Двинск, 18 сентября 1979 года, вторник.

Сергей Щербаков

А в общем, Ваня, мы с тобой нужны в Париже,

Как, извините, в...

Доносившаяся из привокзальной закусочной расхожая песня назойливо вертелась в голове, напрочь отбивая охоту мыслить.

Пересадочная станция в Двинске, заново отстроенная четыре года назад после того, как в старой, сооруженной наспех сразу после войны, рухнула крыша, обладала теми особенностями, которые роднят между собой все без исключения провинциальные вокзалы, даже стоящие на магистральных трактах империи. Здесь торговали разносчики, здесь припахивало горячим маслом из чебуречных, карри из индийских забегаловок, пирожками, машинным маслом и толпой, здесь включали магнефоны на полную громкость, заполняя просторный зал хриплым голосом популярного московского певца. От всех прочих виденных мною вокзалов двинский отличался разве что несколькими вывесками на идиш да необычно большим числом ожидающих в ермолках и с пейсами. Спустя полвека после отмены 'черты оседлости' Двинск оставался местечковым городом.

В Двинске я был проездом. Экспресс на Варшаву проходил через этот городок по пути из Дерпта в Вильно. По моим подсчетам получалось, что, проехав из Питера в Двинск экспрессом, а оттуда до Риги – местным поездом, я сэкономлю больше времени, чем дожидаясь самолета в столичном аэропорту. На деле же оказалось, что последний поезд ушел за четверть часа до того, как экспресс почти беззвучно подкатил к перрону, а следующего мне предстояло ждать почти два часа.

Я купил за семь копеек два чебурека с лотка, над которым красовалась огромная вывеска 'Кошерно' – почему-то не только по-еврейски, но и по-русски, хотя как раз русских это должно бы волновать меньше всего, – и принялся жевать Чебурек был горячий и вкусный. Чтобы скрасить ожидание, я принялся вспоминать все, с чем отправился в Ригу.

Итак, Рига. Губернский город, центр Лифляндии. Население – около четырехсот тысяч. Промышленность – дочерние предприятия заводов Зингера, несколько фабрик 'Руссо-Балта', оставшихся с той поры, когда фирма еще не перебазировала на Урал производство моторов и корпусов, небезызвестный 'Феникс'... Пожалуй, и все. Еще несколько фабричек местного значения. Крупный торговый порт, практически незамерзающий. Морской курорт на Рижском взморье. Бывать там прежде мне еще не доводилось – ни по делу, ни на отдыхе.

Именно курорт и привлек моего 'клиента'. Профессор Николай фон Садовиц, известный среди сотрудников под нелестной кличкой фон Задниц, один из последних учеников Чугаева (фамилия Чугаев мне лично ничего не говорила, но, судя по уважительным на нее ссылкам, я решил, что это был тоже ученый не из последних). Пятьдесят восемь лет. Несмотря на германскую фамилию, 'больше русский, чем Илья Муромец', если мне будет дозволено перекроить поговорку В вольнодумстве замечен не был, скорее уж наоборот – отличался неуемным рвением и почти пародийным монархизмом. Во время войны пошел на фронт добровольцем... санитаром; отслужил все три года на Дальневосточном фронте. На протяжении последних пятнадцати лет имел привычку каждую осень брать академический отпуск и уезжать на Рижское взморье – утверждал, что там ему удобнее заниматься теоретическими изысканиями и писать статьи по накопленному за год материалу. Холост, в порочащем поведении замечен опять же не был (хотя это еще ни о чем не говорит). Убит два дня назад в снятом им 'летнем домике'.

И никогда бы не приплели достославное Третье управление к делу покойного профессора, если бы не та область, в которой специализировался действительный член Санкт-Петербургской Императорской Академии наук.

Николай фон Садовиц был химиком и занимался комплексными соединениями рутения. Разумеется, он не был инженером или технологом – его интересовала чистой воды лабораторная наука. Промышленное применение он оставлял ассистентам и ученикам, недвусмысленно намекая, что все это – работа для подмастерьев, а истинные таланты не должны утруждать себя низменными соображениями практической пользы, хотя, безусловно, признавал, что его исследования с какой-то стороны даже являются государственно важными. Еще бы не признать!

Вот поэтому-то меня, только что вернувшегося из Дальнего, где я помогал местной полиции и жандармерии ловить фанатиков-ризалистов из Группы освобождения Филиппин, прежде чем те сумеют привести в действие свои безумные угрозы, отправили, не успел я продышаться, в Ригу – наблюдать за ходом следствия по делу фон Садовица, к вящей радости местных полицейских.

Чебуреки кончились удивительно быстро, и все же хвостик последнего изрядно поостыл – в здании вокзала было прохладно. Вытерев пальцы салфеткой, я подошел к кабинке элефона и затребовал прогноз погоды. В Риге было чуть теплее, но обещали 'кратковременный' дождь.

Посмотрев на часы, я сообразил, что до моего поезда осталось десять минут – как-то удивительно быстро пробежало время. Я только-только успел купить билет у улыбчивой польки в кассе и вскочить в уютный вагон, как зашипели тормоза и протяжный гудок возвестил об отправлении.

Народу в поезде было немного. По большей части ехали со мной торговые агенты. Если Рига была крупным портом, то Двинск наравне с Режицей – железнодорожным узлом, через который проходило немало товаров, идущих в центральные губернии России и Малороссию, и еще больше – в обратном направлении. Чтобы регулировать этот пестрый поток, требовалось немало народу. Почти исключительно торговлей жили Рига, Либава, Ревель да и прочие поселения в этом обделенном природой краю.

Я нашел свободный ряд, устроился в самой его середине и достал из чемодана папку.

Рутений... До вчерашнего дня я и не слышал о таком металле. Не говоря уже о его промышленном значении. Да, судя по осторожным формулировкам подготовленной для меня оперативной сводки, и применялся он нечасто. Самый нестойкий, самый капризный и не самый полезный из платиновых металлов. Все, на что он способен, может выполнять и платина, которая не в пример дешевле. Как мне показалось, основной областью его применения было изготовление памятных медалей академии и Императорского общества содействия наукам. А вот как от него избавиться... Огромные количества лучеактивного рутения рождаются в ядерных топках. Они тормозят цепную реакцию и при вторичной переработке урана и плутона становятся сущим бедствием. Я не химик и деталей процесса не вполне уяснил, зато понял, почему труды профессора фон Задница – тьфу, фон Садовица – становились объектом пристального внимания Третьего управления и военного министерства.

Конечно, скорее всего мы имеем дело с обычной уголовщиной. Убийство при совершении ограбления. Да и примерное поведение профессора не означает совершенно ничего – убить его мог, скажем, муж любовницы. Или любовница. Или, не приведи господи, любовник. Девять шансов из десяти. И все же... Кому может быть выгодна смерть химика? Англичанам? Нет, они, слава богу, удовлетворены тем, что сидят на обломках своей великой империи. Немцам, которые в области ядерной техники зависят от англичан? А кому тогда? Гоминьдановцам? Американцам?

Очень может быть. И у тех, и у других хватит наглости. Только если китайцы откровенно стремятся ослабить Россию, то у американцев правая рука не знает, что творит левая. Президент Форд может говорить много красивых слов с самыми добрыми, намерениями, но от тех горе-вояк, что едва не развязали войну четыре года назад, ему никуда не деться.

За окном мелькали ухоженные хутора, поля уже сжатой ржи, ровные ряды капустных кочанов от дороги до горизонта... Здешние жители умели брать все, что возможно, от тощей песчанистой земли, где прежде снимали урожаи валунами на строительство замков. Поезд набирал ход. До конечной станции два с половиной часа с двумя остановками.

Я решительно сложил бумаги обратно в папку, откинулся в кресле и попытался расслабиться. Приеду в Ригу, и все станет ясно.

Федеральная территория Аляска,

14 марта 1975 года, пятница.

Сергей Щербаков

Винтокрыл закладывает крутой вираж, заходя к бухте со стороны гор.

– Приготовиться! С богом!

В иллюминаторах виднеются редкие городские огни. Наплывают, накатываются, и кажется, что под гондолой не горняцкий поселок, притулившийся рядом с базой пограничников, а по меньшей мере столица небольшого государства. Брюссель какой-нибудь.

А вот и база. Катера и сторожевики у пирса, темные казармы. Скорее всего база полупуста – всех выгнали охранять морской рубеж. Тем лучше.

Винтокрыл разворачивается еще раз, устремляясь к земле по крутой спирали, и выравнивается так неожиданно, что десантников кидает друг на друга.

– Пошли!

В распахнутые двери – удар мороза. Винты бьют яростным бесшумным ветром, рождая метель, и солдаты по двое слаженно прыгают в снежные вихри.

Оживают наушники поясной рации.

– Рассредоточиться! Казармы окружить! Второму взводу занять оружейный склад!

Тихо хрустит снег под ногами. Вообще стоит противоестественная тишина. Над головой стремительно проносится войсковой винтокрыл, похожий на распятую черную чайку.

И внезапно, резко – тихое шлепанье глушеных выстрелов. В ответ раздается грохот 'кольта', но почти моментально обрывается. Несколько пуль вонзаются в сугроб совсем рядом. Поганая штука этот сорок пятый калибр.

– Прикрытие снято, – сообщает рация. – Свет! И ночь превращается в день.

Рига, 18 сентября 1979 года, вторник.

Анджей Заброцкий

Часы над перроном показывали ровно без четверти три – точно, как и мои 'офицерские', подаренные братом к двадцатилетию. Я проторчал на вокзале добрых два часа, продрог, несмотря на куртку, и дико проголодался.

– Поезд из Двинска прибывает на четвертый путь второго перрона.

– Спасибо, – поблагодарил я девушку-диспечера на тот случай, если громкоговоритель оборудован еще и микрофоном, и отклеился от столба, который подпирал последние полчаса. Если господин специальный агент Щербаков не приедет и этим рейсом, мне придется торчать на вокзале до пяти часов – до следующего двинского поезда. А если этот тип в последний момент решил лететь самолетом... Я зябко поежился под курткой и решил, что, если потайной полицейский и сейчас не объявится, я разорюсь на копейку и позвоню Старику за дальнейшими указаниями.

– Повторяю, поезд из Двинска прибывает на четвертый путь второго перрона.

– Уже прибыл, – сообщил я диспетчерше, наблюдая, как мимо меня проплывает туша почтового вагона.

Пройдя перрон из конца в конец три раза, я дошел до того, что начал задавать всем встречным исключительно идиотский вопрос:

– Простите, вы не из Питера?

– Нет. – Красавица в собольей шубке томно взмахнула ресницами. – Я из Москвы, а что?

– Пошли, Наташа, – прогундосил сопровождавший ее пузан, обладавший, судя по всему, двумя достоинствами – богатством и физической силой, но не наделенный избытком интеллекта. – Нас ждут.

– Простите, вы... – Я осекся и оглянулся. Тип в гражданской шинели, мимо которого я только что пробежал в третий раз. На опустевшем перроне он был одним из четырех мужчин, считая меня. Он явно кого-то ждал!

– Простите, вы не из... – Тип как-то странно смотрел на меня. – ... Питера?

– Из Питера. Вы должны кого-то встретить? Я тихо заскрипел зубами.

– Если вы господин Щербаков, то вас.

Рига, 18 сентября 1979 года, вторник.

Сергей Щербаков

Заснуть я так и не сумел. Впрочем, какой сон на два часа в середине дня? Так, дрема. В голове метались старые воспоминания, обрывки мыслей, которые я никак не успевал додумать до конца. В конце концов я не выдержал и оставил все попытки отдохнуть, а вместо того вытащил карту Риги и принялся изучать.

Когда поезд подкатил к перрону, часы мои показывали 14.45. Не столь уж плохо. Хотя самолетом все же было бы быстрее. Я уже сидел бы, наверное, в полицейском управлении и сосредоточенно выслушивал затравленных сыщиков. А так мне еще предстоит выходить из теплого вагона, где я успел пригреться, наружу. За окном было даже на вид холодно. Впрочем, не мне, после питерских дождей и ветров, жаловаться.

На перроне было немноголюдно. Пассажиры торопливо разбредались, закрывая лица от зарядов ледяного дождя, летящих по ветру. А я остался ждать встречающих. Конечно, можно было попытаться отыскать управление самому, тем паче что от вокзала его отделяли две остановки на подземном трамвае, если верить карте. Но блуждать в незнакомом городе мне вовсе не улыбалось. Уж лучше немного потерпеть причуды погоды.

Однако прошла минута, потом пять, а потом еще чуть-чуть, и я начал серьезно сомневаться, что в здешнем полицейском управлении получили каблограмму. Конечно, инспектор – не бог весть какая шишка, но я бы на месте туземцев встретил себя с фанфарами, приставил бы к себе молодого, зеленого, как огурчик, вьюношу только со студенческой скамьи и предоставил двоим неуделкам взаимно нейтрализоваться.

К этой минуте на перроне осталось пять человек, считая меня, – дамочка, вылезшая из вагона первого класса и продвигавшаяся исключительно медленно, поскольку после каждого шага дамочка брезгливо подбирала подол платья, опиралась на плечо встретившего ее тучного господина и, кажется, бормотала что-то жалостное, немолодой инвалид, путавшийся между тростью, зонтиком и портфелем, и молодой человек, которого я с первого же взгляда мысленно припечатал ярлычком 'хлыщ' – уж больно щегольски был он одет для такой неприютной погоды. Мое внимание он привлек с самого начала исключительно тем, что сновал по перрону туда-сюда наподобие ополоумевшего муравья, явно кого-то поджидая. 'Наверное, мамзельку свою', – ехидно подумал я, с трудом подавляя зябкую дрожь. Чем меньше оставалось на перроне приезжих, тем более суматошным становилось его мелькание. В конце концов он, не выдержав, подлетел к брезгливой дамочке, спросил ее о чем-то, отскочил как ошпаренный, метнулся было к инвалиду, но внезапно остановился рядом со мной, видимо, пораженный пришедшей ему в голову мыслью.

– Простите, – чуть заикаясь, начал он, – вы не из Питера? Вот так так. А я тоже хорош. Хотел зеленого новичка? Вот он, пожалте, с хренком и уксусом – аж скулы сводит.

– Из Питера, – подтвердил я своим лучшим 'допросным' тоном. – Вы должны кого-то встретить?

На лице юноши отразилась целая гамма чувств – судя по заигравшей на щеках краске, хроматическая, причем преобладающими, как мне померещилось, были досада и разочарование.

– Если вы господин Щербаков, то вас.

Рига, 18 сентября 1979 года, вторник.

Анджей Заброцкий

– Сначала поедем в управление, – я открыл Щербакову дверцу, а сам обошел 'патрульчик' с другой стороны, – а потом вам подберут номер в гостинице.

Прежде чем сесть, 'гороховая шуба' глянул на номерную табличку.

– Номер не служебный, – разъяснил я, снова скрипнув зубами. – Это личная машина.

– Понятно. – Шпик захлопнул дверцу и уставился прямо перед собой, как Медный всадник.

'Что тебе понятно, индюк питерский? – подумал я, с остервенением выжимая газ. – Может, понятно, что деньги на первый взнос подарили мне родители к выпуску, а остальное брат выплачивает? А ты знаешь, откуда у моего брата деньги? Почему Ян Заброцкий в тридцать два года штабс-капитан ВВС'.

Индюк.

Глава 2

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ'

18 сентября 1979 года

Не успела стихнуть одна бескровная война в киномире – скандальный процесс о плагиате, на протяжении трех недель привлекавший внимание 'желтой прессы', – как готова разразиться новая. Известный актер Николай Зверев заявил вчера, что отказывается от съемок в пятисерийной эпопее 'Ермак'. Напомним, что двумя днями раньше режиссер Сергей Бондарчук, уже снискавший себе известность батальным кинополотном 'Малая земля', прославившим подвиги русской морской пехоты на Тихом океане, назвал Зверева исполнителем главной роли в новом фильме, съемки которого готовы начаться будущей весной. Пока неясно, была ли то оплошность со стороны режиссера или, как утверждает сам Бондарчук, актер отказался от уже взятых им на себя по договору обязательств...'

Рига, 18 сентября 1979 года, вторник.

Сергей Щербаков

Хотя карта не соврала и езды до полицейского управления было от силы минут пять, все же я был рад, что у моего стручка оказалась машина От одного взгляда на серые улицы под серым небом хотелось ежиться и сворачиваться в клубок.

Интересно, однако, откуда у него свой автомобиль? То ли бабушка-миллионерша подарила... Один бог и ведает. Да и вообще интересная у него фамилия. Скорей всего поляк.

Не доверяю я полякам. Наверное, это у меня семейное. Отец еще рассказывал, как они под Варшавой стояли в сорок третьем. Всякое бывало – и стекло толченое в каше солдаты находили, и сахар в бензобаках, и пушки немецкие наводились на наши позиции с прямо-таки противоестественной точностью. Хватало иуд Вроде бы и немного их, если здраво рассудить, а они как та ложка дегтя. Это уже потом, когда ясно стало, что урок немцам преподадут во второй раз, как-то поутихли саботажники, вспомнили, почему половина Варшавской губернии по сию пору в уссурийской тайге панами сидит. Но это уже после прорыва было.

– Проспект Трех Императоров, – проговорил Заброцкий, притормаживая перед поворотом на широкую и, по всему видно, центральную улицу, пересекавшую парк.

– Что-то я такого по карте не припомню, – усомнился я. 'Никак разыгрываешь?'

– А на картах не все пишут, – усмехнулся он. – На плане города он честь по чести проспект Александра Третьего. А проспект Трех Императоров – это от Ратушной площади до Новой Гертрудинской церкви, потому что тут каждые пару кварталов памятник – здесь, видите, Петру Великому, старинный памятник, дальше Александру Миротворцу, а за полицейским управлением, почти перед самой церковью, – Михаилу... э-э... Суровому.

– 'Топтыгину' сказать побоялись? – попытался я пошутить.

Юноша резко покосился на меня.

– Вы к нам по уголовному делу приехали или мелкое вольнодумство выкорчевывать?

Ох, горяч. Того и гляди вспыхнет. И с чувством юмора плоховато.

– Упаси боже, пан Заброцкий. Неблагодарная это работа.

– Можно просто 'господин Заброцкий', – чопорно ответил мой шофер. Переигрываешь, парень. – А еще лучше – Анджей.

– Простите, а по отчеству?

– Войцехович.

– Хорошо, Андрей Войцехович. – Мой спутник брезгливо повел верхней губой, точно унюхал дохлую кошку. – А меня зовут Сергей. Сергей Александрович Щербаков. К вашим услугам.

Заброцкий молча кивнул. Мы подъезжали к перекрестку за памятником Александру Второму; движение здесь было бурное, и водителю требовалось все внимание, чтобы не покалечить автомобиль.

Дальше мы ехали молча, да, по правде сказать, и ехали-то недолго – три квартала. Я рассеянно любовался видами Риги. Посмотреть было на что – ни судьба, ни долг не заносили меня раньше в такие вот совсем не российские города. Даже Дальний казался как-то роднее. Я уже успел обратить внимание, что и здесь, как в Двинске, вывески на русском языке попадались не всегда, зато много было латиницы – немецкий язык, польский. Да и архитектура тут была совсем иная несхожая со столичным классицизмом или московским 'русским барокко'. Добротный немецкий довоенный модерн и послевоенный неомодерн. Точно где-нибудь в Киле или Карлмарксштадте... Нет, Карлмарксштадт тоже, что называется 'шпеернули', превратив в образчик монументального социалистического строительства. Есть у меня тайная мечта – побывать в тех странах, куда меня не пустят никогда: в Германии, в Британии... Только вот нельзя. Агентам тайной полиции не разрешается выезжать за пределы империи и ее доминионов иначе как по служебной необходимости. Исключения делаются, но только для посещения союзных государств. Так что из всей Европы мне светят разве что Рим с Парижем. И то если начальство смилостивится. Что ж, буду довольствоваться суррогатной лифляндской Германией.

Полицейское управление размещалось в массивном здании, вовсе не имевшем архитектурного стиля. У парадного толпился народ, двое постовых волокли сопротивлявшегося долговязого парня, не обращая внимания на его истошную божбу и вопли, и Заброцкий после недолгого раздумья повел меня черным ходом с угла. По крутой лестнице мы поднялись на третий этаж, где и размещалась собственно уголовная полиция.

– Я смотрю, вещей у вас, Сергей Александрович, не много, – заметил Заброцкий, пока мы шли по коридору. – Но, может, заглянем в отдел, прежде чем идти к Старику, – разденемся?..

Видно было, что ему просто хочется скинуть куртку – топили в управлении отменно.

– Пойдемте, – согласился я. – Кстати же, а почему 'к Старику'?

Юноша нервно огляделся.

– Сорвалось по привычке, – пояснил он. – Прозвище такое заглазное. Вообще-то к господину Ковальчику Михаилу Ивановичу.

– Хоть какое-то разнообразие, – подумал я вслух. – Как правило, все говорят одинаково – 'к Самому'. 'Сам' сказал, 'Сам' решил...

Заброцкий попытался скрыть улыбку. Нет, все-таки он не безнадежен.

В отделе особо тяжких преступлений было тихо. Очевидно, все сотрудники разошлись по делам. Пахло присутственным местом – бумагами, пылью, чернилами и множеством прошедших через эту комнату людей.

Я с наслаждением сбросил с плеч тяжелую шинель. Заброцкий тем временем избавился от своей пижонской курточки. Под ней оказалась форменная рубашка. Одно из двух – или он полный идиот, или ему просто нечего надеть

– Ну, – проговорил мой Вергилий рижского розлива, – пойдемте, Сергей Александрович.

Я шагнул было к двери, и тут мое внимание привлек значок, приколотый к рубашке. Я присмотрелся.

– Простите, Андрей Войцехович, – осторожно поинтересовался я, – вы из Приморья родом?

– Родом я из Польши, – ответил он довольно холодно. – Но семья моя живет в Приморье Предупреждаю ваш следующий вопрос – это настоящий значок.

Я беззвучно присвистнул. Вот вам и пижон, фертик в курточке. А тебе, Сергей, урок – не суди о людях по одежке.

– Что ж, пойдемте к вашему Старику, – проговорил я.

– А где вы сталкивались с егерями? – спросил Заброцкий, выводя меня из кабинета. Кажется, он отходил так же быстро, как вставал на дыбы.

– В Дальнем, – машинально брякнул я и тут же попытался исправить ошибку: – По делам службы.

Слава богу, мой спутник понял намек и больше вопросов не задавал.

Дальний (Далянь), 19 июля 1978 года, среда.

Сергей Щербаков

Красные флажки полицейского кордона окаймляли улицу, точно по ней вот-вот пронесется охота в погоне за волком. Но минуты шли, а охоты все не было.

– Скоро еще? – спросил я не оборачиваясь.

– Сказали, едут, ваше сокблагародие, – ответил Чжоу. По-русски он говорил бегло, но чуть шепелявил.

Едут. А пока они едут, волки готовятся. Вон они, затаились за ставнями, ждут.

* * *

Дом стоял одиноко – сзади и слева к нему примыкал огороженный колючей проволокой пустырь, сдававшийся под застройку, но пока не нашедший подходящего хозяина, от ближайшего дома справа его отделял проезд. Даже не дом, а так фанза китайская. Ризалисты засели там, когда стало ясно что уйти из города им не удастся. Было их там не меньше дюжины, включая человека, за которым Третье управление охотилось давно и безуспешно, – Бениньо Аквина, известного под кличкой Каброн, бывшего соратника Магсайсая разошедшегося со стариком на религиозной почве. Не самый опасный из руководителей подпольщиков, но один из самых горластых. А вместе с ним в доме находились заложники взятые Каброном от безнадежности. Двадцать восемь гимназистов, классная дама и шофер автобуса

Зазвонил телефон. Чжоу поднял трубку, спросил что-то по-китайски, потом осторожно подал телефон мне.

– Алло? – Я вцепился в трубку, как держат ядовитую змею, двумя пальцами, с такой силой, что пластик начал прогибаться.

– Мы хотим говорить с губернатором Порт-Артура, – донесся хрипловатый голос. Это был не Каброн – тот хвастался, что не знает ни слова ни по-русски, ни по-английски, дескать, языки угнетателей учить не стоит. Поэтому все переговоры велись через рядовых членов банды.

– Губернатор не будет с вами говорить, – повторил я уже в третий раз, – пока вы не отпустите детей.

– Если вы не выполните то, что мы говорим, мы будем убивать детей. По одному. Пока не начнете исполнять наши приказы. – Это я уже знал. Пока что Каброн не привел в действие ни одной из своих угроз, но время шло. Отчасти поэтому я и не пытался связаться с губернатором, хотя мог бы. Я предпочел позвонить коменданту базы, как только жандармы окружили здание.

– Подождите, – выговорил я неохотно. – Ваших товарищей сейчас привезут.

– Нам не нужно, чтобы наших собратьев везли сюда, – раздраженно ответил голос. В трубке затрещало. – Их должны освободить. Немедленно.

Ризалисты передали нам список вожаков движения, находящихся в российских тюрьмах, – полтора десятка человек. Трое из них содержались в Далянском централе, остальные – кто по урановым рудникам, кто на Чертовом острове. Но, что вытащить человека с рудничной каторги не может даже квантунский губернатор, бомбистам явно не приходило в голову. Я не разубеждал их. Все равно освобождение их товарищей не входило в мои планы.

– Мы будем вести обмен, – возразил я. – Ваши люди на наших детей.

Наступила пауза.

– Я не могу сам разрешить такое, – произнес наконец мой собеседник. – Я должен посоветоваться с Каброном.

– Буду ждать. – В трубке раздались гудки.

Ты еще не знаешь, как и чего я буду ждать.

Грузовики вывернули из-за угла неожиданно и тихо. Только что не было их, а через секунду на мостовую уже выпрыгивали поджарые фигуры с винтовками в руках. Два взвода Третьего резервного Уссурийского егерского полка выделил мне комендант. Егеря рассыпались цепочкой, быстро и спокойно, как на учениях, окружая дом.

Телефон зазвонил снова.

– Что это значит? – осведомился все тот же голос в трубке. – Кто эти люди?

– Они обеспечивают безопасность мирных обывателей, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал достаточно жалко. – Они не станут приближаться к дому, если вы нас не вынудите. Одну секунду... – Ко мне подбежал молодой егерский штабс-капитан, молодцевато отдал честь, потом сообразил, что я, в сущности, лицо гражданское, и смешался.

– Начинаем, – шепнул я, прикрыв трубку рукой.

– С кого?

– Неважно. – Я снова поднес микрофон ко рту. – Выгляните в окно.

Егеря уже рассеялись и заняли укрытия, сменив жандармов. Я мысленно вздохнул с облегчением. Армии я по старой привычке доверял больше.

Двое егерей вывели на середину пустой улицы филиппинца в арестантской робе. Кандалы с него сняли, оставив только наручники.

– Видите? – спросил я. – Да. – Я махнул рукой. Три пули пробили грудь ризалиста в ту же секунду, как голова его раскололась в кровавом всплеске. Тело мягко рухнуло на мостовую. Егеря кинулись в стороны и залегли.

– А теперь слушай меня, – произнес я, и мне уже не было нужды скрывать свои чувства. – Если вы немедленно не выпустите детей, мы будем расстреливать ваших командиров каждые две минуты. Сначала здесь. Потом в тюрьмах. А когда они кончатся, мы войдем внутрь, и вы позавидуете убитым.

В трубке слышалось напряженное дыхание. Потом на другом конце провода бурно заспорили на тагалогском.

– Мы будем убивать заложников, – без особого убеждения проговорил мой собеседник.

– Стоит хотя бы одному волосу упасть с их головы, – прошептал я, – и ваши товарищи будут расстреляны немедленно и все. Ты меня слышишь?

– Что будет с нами? – спросил голос.

– Ты еще осмеливаешься спрашивать, что будет с вами? – прошептал я так, что, наверное, вся улица услышала. – Вы сдадитесь на милость закона. И молитесь господу богу, чтобы закон проявил к вам милость. У вас осталось тридцать секунд.

– Подождите, мы...

– Двадцать.

– Не надо!..

– Выводите детей.

В трубке опять заспорили разом несколько голосов.

– Десять, – проговорил я сдавленным голосом и поднял руку. Штабс-капитан напрягся. – Девять... восемь... семь...

По счету 'ноль' я махнул рукой. На мостовую вытолкнули второго филиппинца. Он уже понял, что его ждет. Вскрикнув по-заячьи, он зигзагами помчался к дому. Первая пуля попала ему в ногу, и ризалист с разбегу упал на одно колено. Из окон началась беспорядочная пальба – видно, бомбисты надеялись таким образом остановить снайперов. Но следующие три пули нашли цель с пугающей точностью.

– Выводите детей, – приказал я, когда тело в полосатой робе перестало дергаться.

Из трубки донесся какой-то странный звук. Что фанатик плачет, я понял, только когда дверь распахнулась и из здания на обрамленную алыми флажками улицу хлынули гимназисты с белыми от ужаса и мокрыми от слез лицами.

Рига, 18 сентября 1979 года, вторник.

Анджей Заброцкий

С чувством громадного облегчения я избавился от румынской душегубки и остался в одной форменной рубашке. Слава богу, что хоть личное оружие я держу в конторском сейфе, а не таскаю с собой, как, к примеру, тот же Приходько. Видок бы у меня был – вылитый сержант Седов. Питерский следопыт со смеху бы умер.

– Ну, – проговорил я, видя, что потайной полицейский уже выпутался из своей шинели, – пойдемте, Сергей Александрович.

Их превосходительство шагнул к двери, но застыл на полушаге, точно в детской игре 'Море волнуется – раз...'.

– Простите, Андрей Войцехович, – осторожно поинтересовался он, – вы из Приморья родом?

Я чуть не застонал. К тому, что меня зовут Андреем, я уже давно привык – в России все живем – и не обращал на это ровно никакого внимания. Но сочетание 'Андрей Войцехович' было для меня внове и бесило почему-то со страшной силой.

Кстати, а как этот тип вообще догадался, что я из Приморья? Ах да, значок с тигром. Я как прицепил его для солидности к рубашке в первый день выхода на службу, так и забыл о нем. Хотел, понимаете ли, показать, что не какой-нибудь стручок зеленый прямо из универа приехал, а настоящий уссурийский егерь – тигру брат, медведю дядя.

– Родом я из Польши, – ответил я, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно более морозно. – Но семья моя живет в Приморье. Предупреждаю ваш следующий вопрос – это настоящий значок.

Эк загнул, Анджей. Прям самому приятно.

– Что ж, пойдемте к вашему Старику, – как мне показалось, слегка озадаченно проговорил господин Щербаков.

Один – один в нашу пользу. Я позволил себе миг позлорадствовать, а потом попытался настроиться на деловую волну. В конце концов, мы – коллеги и вроде бы делаем общее дело. Правда, каждый на свой лад.

– А где вы сталкивались с егерями? – спросил я, выходя из кабинета.

– В Дальнем, – сказал Щербаков и тут же многозначительно добавил: – Поделам службы.

Намек прозрачный, как гранитная скала. О служебных делах господина тайного агента мне, по младости лет и незначительности чина, ведать не полагается. Ну и ладно. Хотя интересно, по ходу каких это дел господин потайной агент с егерями сталкивался да еще, как видно, и впечатлений нахватался? Очень любопытно.

По дороге к кабинету Старика я попытался суммировать первые впечатления от знакомства с агентом всетретьего управления. 'Все третье' – в смысле 'всемогучее и вездесучее', как любили говорить наши университетские остряки, предварительно убедившись в отсутствии слухофонов и просто слухачей.) На вокзале он замаскировался неплохо – так, что я его в толпе из четырех человек углядел с превеликим трудом, и это учитывая, что, как выражаются старые девы на выданье, он 'мужчина видный'. Это ему несомненный плюс. Я, по своей таежной дремучести, зачет по наружному сопровождению, или, проще говоря, по слежке, едва вытянул на 'удовлетворительно'. Теряюсь в городе. На машине – еще куда ни шло, а пешком совсем плохо. Или я к объекту наблюдения приклеиваюсь намертво, как рыба-прилипала – только слепоглухой не засечет, – или я от этого самого объекта потихоньку удаляюсь, чтобы не маячить на виду, после чего этот самый объект благополучно исчезает, а я остаюсь с разинутым ртом. Попробуйте-ка выследить в городе человека по следам обуви. Эт-то вам, батенька, не уссурийская тайга.

Едем дальше. Шуточки эти по дороге... То ли профессиональная привычка у него такая – удочки закидывать, чтобы было чего в рапорте потом настрочить, то ли просто чувство юмора у человека есть. Неизвестно. Мне по все той же младости лет шутить не полагается. Тем более – со старшими по чину. Звание его тоже ни о чем не говорит. Лет ему на вид эдак тридцать. Ну там плюс-минус. Если брат у меня в свои тридцать два по выслуге лет капитан авиации, в армейской табели тоже ранг, правда, восьмой, а не девятый, так оно оч-чень даже и неплохо, а ведь это в армии, не по гражданке, где в чинах повышают редко и неохотно. (Я прикинул, сколько мне еще лет барабанить по клавишам 'Зингера' до повышения, и приуныл.) А с другой стороны – вроде бы как и подзасиделся господин Щербаков. В управлении, по моему глубочайше дилетантскому мнению, способных людей все-таки побыстрее продвигают. Что еще? Ну, что карьеру господин Щербаков делал не за письменным столом, это даже мне видно. Явно не канцелярский вид у специального агента. Я бы даже сказал, совсем не канцелярский. Чувствуется что-то... военное, что ли. Точно, военное! Интересно, откуда и какими судьбами господин Щербаков угодил в охранку? И кем он был до этого? Не десантура, габариты не те. Явно не флот и скорее всего не авиация. Танкист? Да нет, шутить изволите. Артиллерия? Мотострелки? Или, может, военмедик?

Ишь, куда меня занесло. Прямо археолог... Нет, палеонтолог. Кювье новоявленный. По обломку хвоста стадо мамонтов насочинял. Ерш твою коцынь, что ж я с такой фантазией еще ни одного дела не раскрыл? Обидно прямо, такой талант погибает. В газетчики, что ли, податься? Уголовную хронику сочинять. А то каждый раз, как газету раскрываю, надивиться не могу, как это из нашей дохлой сводки такое выжать можно. Вроде бы тишь да гладь, полная сиеста. А глянешь в колонку уголовной хроники – батюшки-светы, да у нас же тут сущий кошмар, кровь рекой заместо водки, не жизнь, а рождественская бойня.

Я распахнул дверь в кабинет Старика и вежливо посторонился, пропуская столичного гостя вперед. После чего зашел сам, захлопнул дверь и начал было докладываться, но Старик меня тут же одернул: расслабьтесь, мол, Анджей. И занялся господином Щербаковым.

А я так и остался стоять столбом, точно отчитанный за мелкую провинность мальчишка-скаут.

Тайга, 24 версты от города Тетюхе

Уссурийской губернии, 27 июня 1969 года, пятница.

– Раз-два, раз-два...

– Хорошо живет на свете Винни-Пух...

Потому что не играет в военные игры. Это же надо быть таким идиотом – добровольно вызваться участвовать в этом... беге с препятствиями. В виде стволов. Я покосился вниз. С китайских кедов начала отлущиваться зеленая краска. А, ладно, все равно выбрасывать.

– Раз-два, раз-два...

Мешок, такой легкий вначале, тянул меня к земле, словно кирпичами набитый. Да и винтовка, похоже, стала весить не меньше станкового пулемета.

– Привал десять минут.

Наконец-то. У меня еще хватило сил сбросить мешок и медленно сползти по стволу. Большинство рухнули там, где их застал приказ.

– Далеко еще?

– Если верить карте, – Саня покосился на валявшийся рядом планшет, – и если мы не ошиблись с тем ручьем, то цель прямо перед нами метрах в... семистах.

– Не могли мы ошибиться, – прохрипел я, старательно откусывая воздух. – На полверсты – еще куда ни шло, но не на три же!

– Посмотрим. – Саня попытался встать и со стоном рухнул обратно.

– Давайте отрежем Сусанину ногу... – предложил кто-то.

Я попытался улыбнуться. Но произнести вторую строку сил ни у кого не хватило. Поляков хотя бы никто не заставлял бежать. И завели их в болото. Там вода. Ее можно пить. А еще там ягоды. Кислые. Их можно есть. Я покосился на мешок. Во фляге должно было остаться не меньше половины. Выхлебать, что ли? Все равно бежать уж не надо будет. Не-ет, нельзя. Вот разнесем эту цель к лешей матери, и тогда напьюсь. А пока нельзя.

– Па-адъем!

Я оперся на винтовку и попытался встать. Авось ствол не погнется, мне ведь из нее еще и стрелять...

– Смотреть па сторонам!

Тоже мне, раскомандовался. И ежу понятно, что рядом с Целью мин, как лягух в болоте. Ладно. Я сосредоточился на траве. Если мина будет натяжная, то ее заметят идущие впереди. Возможно, ценой собственной 'жизни'. А вот если нажимная... Мухомор. Семейство сморчков. Земляника. Поганка. Муравейник. Может, они муравейник заминировали? Я бы лучше уж в осиное гнездо бомбу подложил.

Идущий первым Санек замер с поднятой рукой. Увлеченный исследованием травы, я проглядел этот жест и чуть не ткнулся в спину ведущего.

– Ну, что там? – шепотом спросил кто-то сзади.

Саня осторожно повел рукой. В воздухе перед ним почти незаметно поблескивали две перекрещенные нити. Еще одна нить протянулась ниже и параллельно земле. Неплохо. Правда, я бы на их месте зарыл сразу за нитями еще парочку мин Вот тогда бы пришлось повозиться. А так мы миновали эту ловушку и две следующие, почти не сбавляя хода.

– Приготовить оружие!

Я вытащил из кармашка на груди первую из четырех обойм и загнал ее в магазин. После чего осторожно выглянул из-за ствола кедра и мысленно присвистнул. Нич-чего себе! Я-то думал, что цель будет как в прошлом году – сплошная фанера и резина. А они, видите ли, расстарались – даже парочку списанных танков приволокли. Ох, чует мое сердце, неспроста это. Наверняка с этими коробками железными какой-то подвох связан.

– Сколько видишь?

Я еще раз внимательно осмотрел залитую солнцем поляну.

– Пять.

– Смотрите лучше. Их должно быть больше.

– С чего это ты взял?

– Нашла! – одновременно с Лехой возбужденно прошептала Женька. – Вон из-под танка ноги торчат.

Точно. Из-под правого танка призывно высунулся сапог. Значит, шестая фанера под самим танком. И как прикажете его оттуда выковыривать?

– Может, гранатой его? Леший с этими секундами! – предложил Илья. – А то потом окажется, что он автомат прихватил в тенек покемарить.

– Нет. – Саня задумался. – Обойдешь танк слева. Как только мы начнем – выпустишь туда весь рожок.

– Понял.

Учебный 'сударев' нам еще не положен. Его таскают те, кто постарше – лет по четырнадцать-пятнадцать. Поэтому мы бегаем со спортивными 'монтекристо', а попадания нам считают из расчета один к трем. Одна малокалиберная пулька за очередь в три выстрела. То есть Леха всадит под танк десять таких пулек, и пусть потом инструктор доказывает, что там мог кто-то уцелеть.

– На счет 'три'.

Один, два, ТРИ! Пыпых! Имеем пять фанерок, каждая с двумя дырками в том месте, где у людей располагается голова. Неплохо.

Я рванул к танку. В тот момент, когда я преодолел половину расстояния, дверь одного из домиков распахнулась. Э-э, это уже подлость. Считается, что мы используем глушители, так что услышать выстрелы он не мог. Это инструктор забавляется. Прежде чем дверь распахнулась до конца, в возникшую в проеме фанерину одновременно вколотилось три пули. Мишень откинулась назад. Отлично. Я с разбегу взлетел на гусеницу танка и засадил учебную гранату в гостеприимно распахнутый люк. После чего отскочил на пару метров и улегся в полном соответствии с инструкцией – ногами к взрыву, голова прикрыта руками. Хоть я и не верю, что от осколочной гранаты начнет боекомплект рваться, но правила лучше соблюсти. Штрафные очки нам ни к чему. Взрывпакет глухо рванул, и из танка повалило облако дыма. Еще одна шутка от инструктора. Хлоп, хлоп, хлоп! Ребята закидывали фанерные декорации учебными гранатами. Это мы, конечно, страхуемся. Вытянуть вдоль этого домика очередью в полрожка – и я бы посмотрел на того, кто там окажется. И сколько в нем будет дырок. Учебная взрывчатка звонко хлопнула, выбросив вверх огромный клуб белого дыма. Мы сгрудились посреди поляны, с гордостью взирая на дело рук своих.

– Неплохо, неплохо. – Идущий к нам с секундомером в руке инструктор довольно улыбался. Плетущийся за ним командир группы противодействия, напротив, выглядел, как на похоронах любимой тети.

– Господин штабс-капитан, одиннадцатая разведывательно-диверсионная группа поставленную задачу выполнила! Потерь среди личного состава нет! – отчеканил Саня.

– Вольно, Медведев, – усмехнулся штабс-капитан и оглядел весь наш спешно подровнявшийся отряд. – Сработали неплохо. Хвалю. Но... – Штабс-капитан поднял руку, затянутую в белую перчатку. – В следующем году вам нужно будет не просто уничтожить цель, но и вернуться к точке эвакуации. Справитесь?

– Так точно, ваше благородие! – дружно выдохнули мы.

– Ну-ну. Посмотрим. А пока... – инструктор сделал паузу. – За выполненное задание присуждаю группе высшую оценку – семь баллов.

– Ура-а!!

Рига, 18 сентября 1979 года, вторник.

Сергей Щербаков

Кабинет начальника отдела показался мне непропорционально огромным. Потом я понял, что иллюзию простора создает огромное зеркало напротив широкого окна. Стол у окна отражался в зеркале, отчего казалось, будто начальников в кабинете двое. Обязательный фотопортрет государя императора висел напротив двери, пронизывая входящих взглядом.

Пана Заброцкого потеря ориентации не мучила – он явно не в первый раз попадал в этот кабинет. Он молодцевато повернулся 'налево' и вытянулся во фрунт.

– Михаил Иванович...

– Расслабьтесь, Анджей, – посоветовал Старик, вставая из-за стола. Оба они – Старик и стол – прекрасно гармонировали: оба кряжистые, древние, могучие. Что-то в них было от египетских пирамид. Если бы меня заставили сидеть за таким столом, у меня за неделю развился бы комплекс неполноценности. А этому носорогу хоть бы хны. Видно, не зря этот ветеран кабинетных игр получил прозвище.

Несколько секунд мы со Стариком играли в молчанку. Он сдался первым.

– Добрый день, господин титулярный советник. Позвольте представиться – Ковальчик Михаил Иванович, начальник отдела по особо тяжким преступлениям Рижской уголовной полиции.

– Добрый день, Михаил Иванович, – вежливо откликнулся я. Главное – не дать противнику расслабиться. – Думаю, мое имя вам известно, как и цель прибытия. Когда я мог бы ознакомиться с материалами по делу фон Садовица?

– Ну зачем же такая спешка, Сергей Александрович? – Старик, по всей видимости, немного опешил, но радушное выражение не покинуло его лживую физиономию ни на секунду. – Вы, я знаю, только с поезда. Я взял на себя смелость заказать для вас номер в гостинице – обустройтесь, отдохните с дороги...

– Это надо понимать так, что материалов нет? – осведомился я.

На самом деле я прекрасно знал, что материалы – какие-никакие – уже есть. Откуда знал? Увидел на плоскогорье стола сиротливо жмущийся к краю акт баллистической экспертизы. Но мне просто хотелось взбаламутить это провиниальное болото. Номер он мне, видите ли, заказал.

– Нет, почему же, – спокойно парировал Старик. – Но мне казалось, что вам будет лучше ознакомиться со всеми уликами по делу одновременно, чтобы не делать поспешных выводов.

– Уж позвольте мне, Михаил Иванович, самому решать, что для меня лучше, – устало выговорил я. Каждый раз одно и то же. Даю себе слово не открывать огонь из орудий крупного калибра, но не могу сдержаться. – И позвольте напомнить вам, что я не только не подчиняюсь вам, но даже имею право в отдельных случаях отстранять вышестоящих лиц от командования.

– Да. – Похоже, начальник отдела был осведомлен об этом преотлично. – Поэтому мне и хотелось бы произвести на вас благоприятное впечатление.

'Уже не получилось', – чуть было не отрезал я, но придержал язык. Озлобленный господин Ковальчик мне был не нужен.

– Если вы настаиваете...

– Нет, пока не настаиваю. – Как правило, внезапная смена тактики ошеломляет собеседника. – Давайте приступим к серьезной работе завтра.

– Хорошо. – Старик нагнулся, вытащил из стола блокнотный листок и вручил почему-то Заброцкому. – Тогда, Сергей Александрович, организуем дело так. Мы, как вы понимаете, без дела не сидим, но ради вашего удобства я выделяю вам, так сказать, связного. Анджей Заброцкий, прошу любить и жаловать.

Ох как я был прав тогда, на перроне.

– Город знает отменно, сможет ответить на все ваши вопросы. Кроме того, он может получать для вас любые материалы по делу. Анджей, пока отвезите господина Щербакова в 'Ориент', познакомитесь получше...

С этими словами Старик надвигался на нас, явно давая понять, что аудиенция окончена, пора и честь знать.

Мы с Заброцким в беспорядке отступили из кабинета. Дверь захлопнулась, и мы недоуменно воззрились друг на друга.

Глава 3

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ',

18 сентября 1979 года

Чтобы возобновиться очередные переговоры между I Британской империей и Ирландией о статусе Белфаста – последнего ирландского города, остающегося в руках англичан. Предполагается, что и этот раунд окажется столь же бесплодным, как и предыдущие. Не претерпевшая изменений за последние три десятилетия городская черта Белфаста, ставшая границей между двумя странами, вряд ли сдвинется и в будущем, что б ни утверждали политики с обеих сторон. Ирландия добивается передачи спорного города ей, Британия же не может согласиться вернуть Белфаст мирно, потеряв, таким образом, еще одну каплю неуклонно тающего престижа. Присоединение Ирландии к Римскому Союзу не улучшило отношений между двумя державами. Очередным препятствием на пути переговоров стал отказ Британии проводить очередной раунд, как предыдущие, в Париже, куда они были перенесены в 1971 году после небезызвестного выступления бомбистов в Белфасте, где переговоры проводились прежде. Министр иностранных дел Великобритании лорд Дарстон фактически впрямую объявил Францию и Римский Союз в поддержке ирландских бомбистов из радикальной группы 'Крест Падрайга'...'

Рига, 18 сентября 1979 года, вторник.

Сергей Щербаков

– Ну, – нарушил молчание Заброцкий, – пойдемте, Сергей Александрович.

Фраза повисла в воздухе. Я молча повернулся и двинулся в сторону лестницы. Плохо быть пророком. Потому что, будучи переведенными на простой русский язык, слова господина начальника отдела значат: 'Вот сейчас засунем мы тебя, голуба, в отдельную гостиничную камеру, и будет тебе мальчик Андрюша единственным светом в окошке до конца твоих дней'.

– И куда меня поместили? – поинтересовался я, пытаясь через плечо провожатого заглянуть в бумажку. – Не в 'Империал', надеюсь?

– Никак нет, – ухмыльнулся Заброцкий. – Если мы вас на недельку в 'Империале' поселим, весь отдел придется распустить месяца на три, потому как денег нам платить уже не останется.

Ну еще бы! В 'Империалах' останавливаются только богатые купцы, промышленники и политики. И самое высокое дворянство. Мне доводилось слыхивать про агентов управления которых для поддержания легенды за счет охранки селили в 'Империале', но встречать таких людей лично мне не приходилось, а потому я склонен списывать эти истории на счет людского воображения, которое всегда готово придумать красивую сказку в поддержание несбыточных надежд.

– Так куда нам?

– В 'Ориент', – ответил Заброцкий, открывая мне дверь. Я вырвал ручку у него из рук чуть более резко, чем стоило. Не люблю, когда передо мной заискивают хорошие люди. – Неплохая гостиница.

– Признаться, я ожидал, что услышу знакомое имя 'Метрополь'. – Я улыбнулся. Заброцкий тоже. Почему-то приезжие по делам предпочитают селиться в 'Метрополях' – наверное, потому, что уж 'Метрополь' найдется в любом городе, где стоит вести дела.

– Да нет, в 'Ориенте' лучше, – сообщил мой спутник, когда мы залезли в машину. – А 'Метрополь' сейчас на ремонте после пожара. Очередного.

– Как так?

– Третий раз за последние десять лет, – со злорадным весельем пояснил Заброцкий. – Говорят, хозяева подумывают сменить название. Не везет этому 'Метрополю'.

– А вы давно в Риге живете? – поинтересовался я.

– Четыре месяца, – ответил Заброцкий, выворачивая машину на проспект Трех императоров.

– Вы хорошо изучили город, – одобрительно заметил я. Мнение о моем невольном спутнике поднялось еще на дюйм.

Гостиница 'Ориент' расположилась в той части исторического центра города, которую больше всего затронули перестройки, как разъяснил всезнающий Заброцкий, после налета немецких бомбардировщиков во время Второй мировой. Сразу после войны ее и построили. Не заметить этого было трудно. Все здания, возведенные в конце сороковых, имеют нечто общее, несмотря на различия стиля. Радостнее тогда строили, что ли. Ну еще бы – третья подряд война завершилась победой. Британский лев повержен, германский молот разбит на линии 'Барбаросса', японское восходящее солнце скрылось за горизонтом, и если вам кажется нелепо-помпезным это геральдическое перечисление, поезжайте в Москву, на станцию подземки 'Архангел Михаил', следующую после 'Храма Христа Спасителя', – там это все изображено на мозаиках. Казалось – ничто не устоит перед мощью Российской Армии... Это уже потом выяснилось, что вся Российская Армия не в силах противостоять двум-трем оголтелым бомбистам, если у тех есть хоть капля ума. Для борьбы с бомбистами нужны такие люди, как я. Работники Третьего управления. Давители свободы. Кандалы на ногах мысли, как в запальчивости обозвал меня один студент. (Я хотел было спросить, откуда у мыслей ноги, но воздержался.) Шуты гороховые.

Окнами гостиница выходила на обнесенный аккуратной чугунной оградкой Верманский парк. Если приглядеться, то от парадного виден был памятник Петру Великому, а за ним – тусклые под серым поплевывающимся небом золотые купола православного собора.

– Вот и приехали, – жизнерадостно сообщил мой провожатый, останавливая машину у подъезда.

Несмотря на название, в декоре 'Ориента' псевдовосточный колорит не ощущался. Никаких арабесок, слоников и тошнотворно-милых китайчат (впрочем, мода на последних сошла еще в те времена, когда эти самые китайчата начали миллионами наезжать в Сибирь и Великороссию на черные работы). Строгие линии и минимум золоченой лепнины. Просто отдых для глаз.

Портье встретил нас без напускного восторга, но с отменной вежливостью. На стойку мигом легли ключи от заказанного полицейским управлением номера.

– Багаж прикажете поднести? – осведомился портье, приглядываясь то к моему чемоданчику, то к стоящей на подъездной, но хорошо видной сквозь огромные окна машине моего напарника. Стоящий рядом мальчик вытянулся струной, уже предвкушая чаевые.

– Я без багажа, – ответил я.

– Авто мое, если будет мешать, отгоните на стоянку, я скоро заберу. – Заброцкий положил рядом с ключами от номера связку собственных. Портье аккуратно уложил их в лоточек, поинтересовался фамилией моего спутника, черкнул записку и кивнул, подтверждая, что просьбу выполнят.

Номер, как оказалось, располагался на четвертом этаже – достаточно высоко, чтобы до нас не доносился уличный шум. Обстановка соответствовала облику отеля – консервативная, по-бюргерски пристойная. На стене марина, оригинал; не Айвазовский, конечно, но очень неплохо.

Я поставил чемодан около кровати, шлепнул зачем-то ладонью по эрзац-атласному покрывалу. Скрипнули пружины, и наступила тишина.

Рига, 18 сентября 1979 года, вторник.

Анджей Заброцкий

В комнате повисло тягостное молчание. Молчал, собственно, я. Господин Щербаков расхаживал по номеру, нервно ощупывая предметы гостиничного обихода, точно ревизор, и бормоча себе под нос нечто вроде исключительно немузыкальной песенки. Видно было, что ему тоже хочется что-нибудь произнести, но он, как и я, не находит что.

В какой-то момент господин тайный агент очень напомнил мне недовольного тигра, расхаживающего по клетке. У нас при гимназии был тигр. Настоящий, уссурийский. Нам его подарили маленьким тигренком, и он так и вырос при гимназии. Девчонки (гимназия была смешанная) его страшно обожали, все время норовили закормить домашними обедами. Один раз даже ветеринара пришлось вызывать. И никто его не боялся, наоборот – все страшно переживали, что, не дай бог, Кеша подбежит к кому-нибудь поиграть, а незнакомый человек испугается и... Поэтому ему сделали специальный, хорошо видный ошейник и отправили делегацию на уездное радио – чтобы все знали про нашего Кешу, и если на них случайно будет нападать тигр, не стреляли, а сначала посмотрели – нет ли на нем ошейника.

Когда этот 'котеночек' подрос, во дворе для него соорудили шикарную клетку, в которой он жил. Точнее, спал – тигры ведь, как и все кошки, звери страшно ленивые, спят едва ли не круглые сутки. Да и в самом деле, зачем ему в эту тайгу? Там другие тигры, да и кормить его там так не будут, и ухаживать за ним тоже.

И вот как-то одна из его 'любимиц' заболела и не появилась, как обычно. И Кеша забеспокоился. Он начал расхаживать взад-вперед по клетке, хотя мог сломать ее одним ударом лапы, и заглядывать в глаза всем, кто проходил мимо, издавая при этом жалобный полурык-полутявк. Представляете себе зрелище – полосатая клыкастая зверюга жалобно заглядывает вам в глаза и спрашивает: 'А где Аню-юта?'

Когда кому-то наконец стукнуло позвонить девчонке, та выскочила из постели и примчалась в гимназию с температурой тридцать семь с половиной. А любимая 'зверушка' уткнулась в нее мордой и начала радостно урчать на весь двор. (Насколько я знаю, этот тигр до сих пор там – катает детишек из младших классов под бдительным присмотром городового Феоктиста Евлампьевича и дворника Цзю.) Так вот, господин тайный агент Щербаков ходил по своему номеру в точности как Кеша по клетке.

Мысль эта вызвала у меня такой приступ смеха, что я не удержался и прыснул Щербаков замер и с подозрением посмотрел на меня

– В горле что-то... запершило, – выдавил я, согнувшись в три погибели и пытаясь замаскировать смех кашлем. Не пристало смеяться над господами тайными агентами. Даже если они и похожи на комнатных тигров.

– Что-то серьезное?

– Да нет, – я с трудом подавил очередной приступ и разогнулся, вытирая слезы. – Просто... пересохло.

– Тогда, может, спустимся в салон, выпьем что-нибудь? – неуклюже предложил Щербаков.

– С удовольствием.

А почему бы и нет. Пить за счет охранки мне еще не приходилось. Хотя вру, пить я буду не за счет охранки. Расходы, по проживанию господина Щербакова оплачивает мое родное полицейское управление. Потом, конечно, возместят из казны, но это еще когда будет Ну и ладно, главное – что плачу не я.

Ориентовский салон мне понравился. Мягкие высокие кресла, занавески, которыми можно отделить кабинет от остального зала, правда, мы их задергивать не стали. Тапер за роялем наигрывал попурри из песен Сэра.

– Что желаете-с? – перед нами вырос официант. Щербаков вопросительно посмотрел на меня.

– Двойной цейлонский, без сахара, и эклер.

Обеды заказывать в салонах как-то не принято А жаль. Я бы сейчас с удовольствием сожрал этих эклеров штук восемь, давясь и чавкая.

– Ну а мне индийский, – попросил Щербаков. – 'Дарджилинг' найдется?

– Разумеется. С сахаром желаете-с или без?

– Одну ложку. И... и тоже эклер Возьмите карту. – Господин тайный агент покопался в карманах, извлек бумажник, перебрал штук шесть идекарт – мне показалось, что он их сейчас начнет тасовать и раскладывать пасьянс, – и вытащил из колоды одну – красную с золотой полоской. Лицо официанта из вежливого сделалось прямо-таки подобострастным. Еще бы! Не каждый день видишь служебную идекарту 'Красный щит'. А за наше управление можно порадоваться – платить за ориентовские эклерчики будет столичная охранка.

– Минуточку-с.

Официант испарился и действительно возник ровно через минуту.

– Ваш заказ-с.

Я взял полулитровую чашку с блюдца и обнял ее обеими ладонями, наслаждаясь ощущением тепла и ароматом крепкого цейлонского чая. Почему-то он производит на меня особенное впечатление. Наверное, потому, что все детство я пил исключительно китайский.

– Итак, Андрей, – сказал Щербаков, осторожно отхлебнув дымящейся жидкости. – Раз уж мы в ближайшее время будем работать вместе, то, как мне кажется, нам стоит познакомиться друг с другом немного поближе

– Ну и что же вас интересует? – с любопытством спросил я. Биографию мою господин тайный агент мог изучить элементарно – просто заглянув в отдел кадров. Нужный допуск у него наверняка есть.

– Для начала хотелось бы услышать ваше мнение обо мне.

Вот те раз. Вышесидящее начальство интересуется моим мнением. Да не о чем-нибудь – о себе. После этой фразы господина Щербакова упомянутое мнение о нем значительно Улучшилось.

– Зря вы так наехали на Старика, – сказал я, опуская чашку обратно на блюдце. – У него, конечно, есть свои недостатки. А у кого их нет? Но господин Ковальчик – сыщик, как говорят, от бога. А вы проехались по его самолюбию, как танк по донской степи. Будь на его месте прежний хозяин кабинета, могли бы спокойно возвращаться к себе в Питер – работать бы вам все равно не дали.

– А вы еще застали прежнего хозяина кабинета? – спросил Щербаков.

– К счастью, не застал. Старик его сменил лет десять назад. Но этот господин преспокойно возглавляет другой отдел в нашем любимом управлении, и вот там мне довелось с ним столкнуться. Упаси меня боже от второй такой встречи. Гнида редкостная.

Щербаков отхлебнул еще глоток.

– А все-таки, что вы думаете о нашем дальнейшем сотрудничестве?

Как будто я могу что-то там думать. Не положено мне. Прикажут – с бегемотом из зоопарка будем сотрудничать.

Вслух же я выговорил следующее:

– Для меня лично очень большая честь сотрудничать с действительным агентом Императорского управления политической благонадежности. Надеюсь, полученный в результате этого опыт пригодится мне в дальнейшей работе.

Вот загнул. Удаются мне сегодня отборные фразы. Я посмотрел на Щербакова и решил, что все-таки сморозил полную чушь, и потому добавил уже нормально:

– Я думаю – сработаемся,

Так-то лучше.

Щербаков слегка, самую чуточку, улыбнулся и откинулся на спинку кресла. Я облегченно вздохнул. Похоже, какой-то экзамен на профпригодность я, в очередной раз, сдал. Хорошо, хоть не забыл правильно поименовать это самое управление. Уже лет сорок, как оно не Третье жандармское, а в разговоре его иначе не называют.

– А вы что думаете о нашем будущем сотрудничестве? – осмелился полюбопытствовать я.

Вот теперь Щербаков улыбнулся открыто. Не широко, а именно открыто.

– Я тоже думаю, что сработаемся. Возраст ваш, Андрей Войцехович, немного меня смущал. Но в вашем случае это скорее преимущество, чем недостаток.

На этот раз дикое сочетание 'Андрей Войцехович' резануло по ушам не так сильно. Я решил, что со временем притерплюсь.

– Что-нибудь еще хотите узнать, господин Щербаков?

– Хочу, – усмехнулся тайный агент. – Ваше личное мнение о деле фон Садовица.

– Вы же завтра ознакомитесь с материалами.

– Ну, бумага бумагой, а мнение очевидца важно в любом деле. Вам лично ничего не показалось необычным, странным?

– Лично мне, – на этот раз усмехнулся я, – не показалось странным ничего. А вот не понравившемуся вам господину Ковальчику один момент показался весьма и весьма любопытным.

Я подробно изложил Щербакову эпизод с пачкой в плафоне. Тайный агент задумался, параллельно поглощая эклер. Я последовал его примеру и через пару секунд, стерев с пальцев крошки, пришел к выводу, что огромное пирожное состояло в основном из воздуха, таинственным образом покрашенного в белый и коричневый цвета

– И к какому же выводу пришел господин Ковальчик? – поинтересовался агент, выходя из ступора.

– К самому вероятному. Что мы имеем дело с любителями.

– Любители, рискнувшие пойти на убийство? – усомнился Щербаков.

– Любители разные бывают, – неопределенно ответил я.

Насколько я еще не забыл затверженные в университете знания, по статистике большинство убийств совершается как раз любителями. Преступники, даже сами не сидевшие, а про сто 'связанные с уголовной средой' и, следовательно, имевшие дело с отсидевшими, а в особенности профессионалы 'воры' – убийств избегают изо всех сил.

А вот среди любителей из более благополучных слоев душегубов очень много.

Преобладают представители двух опасных категорий – одни уверены в своей безнаказанности, а вторые убеждены, что им уже нечего терять. Но Щербакову я этого говорить не стал. А то еще решит, что я перед ним образованность показываю.

Нашел перед кем...

– Возможно, – не стал спорить Щербаков. – А кроме этого плафона, было еще что-нибудь необычное? Орудие убийства, например? Что в акте на этот счет говорится?

'Откуда он знает про акт экспертизы?' – удивился я, а потом сообразил, что собственноручно относил этот акт на стол Старика. Где его и углядел господин Щербаков. Ай да тайный агент! Ну и наблюдательность.

– Оружие как раз самое обычное. Дамская 'беретта' двадцать второго калибра. Брошена возле трупа. И экспертиза совершенно определенно подтвердила, что именно из этого пистолетика профессора фон Садовица уложили наповал.

– По-моему, для двадцать второго калибра это нетипично, – усомнился Щербаков.

– Это типично для попадания в голову, – пояснил я. – Три выстрела в упор, все ранения смертельные. Больше двух шагов он бы сделать никак не успел.

– Значит, он открыл дверь, и в него сразу же выстрелили?

– Именно. Вот поймаем их, обязательно спрошу, какого черта они сразу принялись палить.

– Уверены, что поймаете?

– Работа у нас такая, – прибег я к банальности. – Ловить.

– Ну-ну, – протянул Щербаков.

– Если честно, то совершенно уверен, – заявил я. – Мне, конечно, в силу моего сомнительного возраста было бы крайне интересно принять участие в охоте на китайских шпионов, с погоней на машинах и перестрелками. Но даю десять шансов из десяти, что все эти, как вы сказали, 'странности' имеют самое простое и обычное объяснение. И в Ригу вы явились абсолютно зря.

– Ну, мы еще посмотрим, – сказал Щербаков. Видно было, что я его не убедил.

– Видите ли, Андрей... Разрешите вас звать просто Андреем? – Я кивнул. – Так вот, я бы с удовольствием с вами согласился. Но когда убивают ученого такого ранга, как фон Садовиц, я просто обязан предполагать худшее.

– Верно. А, позвольте спросить, какого ранга?

– Очень крупного. – Щербаков залпом допил чай.

Один из специалистов мирового ранга по аффинажу... э... платиновых металлов и... э...

– Ядерного топлива, – закончил я за него и тут же пожалел что не прикусил язык. Значит, вот что такое АЯТ – аффинаж ядерного топлива. Будем знать. Неудивительно, что охранка всполошилась.

– Ядерного топлива, – согласился Щербаков. – Когда догадались – при обыске?

– При обыске, – подтвердил я.

– Вот видите. Таких людей обычно не убивают случайно. Я склонен полагать, что это убийство было совершено на заказ.

– На заказ? – Я сначала не понял, о чем он говорит.

– Да, – ответил Щербаков. – Могу вас заверить, такое случается не только в криминальных драмах.

– Посмотрим, – неопределенно отозвался я и, убедившись, что второй эклер не воплотился из небытия на моей тарелочке, встал из-за стола. – Было очень интересно с вами побеседовать, но, к сожалению, вынужден откланяться. Уже поздно.

– Правда? – Щербаков вытащил часы из кармана, глянул и тоже поднялся на ноги. – И верно. Кстати, Андрей, завтра заезжать за мной не нужно. Дорогу в управление я найду сам.

– Если заблудитесь, спросите любого городового, – пошутил я напоследок.

– В крайнем случае, – невозмутимо ответствовал Щербаков, – я возьму такси.

– Тогда до завтра.

– Всего наилучшего.

Завершив ритуал взаимного раскланивания, я вышел из гостиницы. После горячего чая пронизывающий рижский ветер мигом пробрал меня до костей. Я шустро забрался в авто, которое никто так и не отогнал, завел мотор и полминуты отогревался, прежде чем тронуться с места. Мне было о чем подумать.

Когда я вошел в вестибюль управления, часы над входом показывали ровно пять. Плюс пять минут, на которые они вечно отстают, – имеем пять минут шестого. Так что на тренировку я успеваю и даже без особой беготни. Я было устремился вверх по лестнице, но, ступив на первую ступеньку, задумался, снял ногу обратно и заглянул в вахтерку.

– Павел Петрович, ключи от сейфа не сдавали?

– От какого сейфа?

– Ну как это от какого? Естественно, от бухгалтерии. В каком еще сейфе в этом здании есть хоть что-то ценное?

Седовласый вахтер усмехнулся в бороду и, водрузив на нос очки, изучил сначала доску за стеклом, а потом амбарную книгу на столе перед собой.

– Ключ от сейфа из двести четырнадцатого у Круминга, – сообщил он.

– Точно не у Приходько? – на всякий случай переспросил я.

Домой Приходько, конечно, их вряд ли утащит, а вот уйти с ними куда-нибудь во время работы – это с него вполне станется.

– Расписывался Круминг.

– Ясно, Пал Петрович. Спасибо.

Я вихрем взлетел на второй этаж и ворвался в кабинет Круминг оторвался от изучения очередного дела и с любопытством посмотрел на меня.

– Ну и как там наш специальний агент? – поинтересовался он.

– Не так страшно, как мне думалось, – ответил я, избавляясь от кожанки. – Ингмар Карлович, ключи от сейфа у вас?

Вместо ответа Круминг вытащил связку из стола и бросил мне.

– Спасибо.

Я поймал ключи, открыл сейф и достал с полки кобуру и коробку патронов.

– Вы бы его почистили, Анджей, – посоветовал Круминг, снова углубляясь в изучение дела. – А то ведь от вас зависит честь всего отдела.

Я картинно вытянулся по стойке 'смирно' и прижал кобуру к груди.

– Будьте спокойны, Ингмар Карлович. Не посрамлю.

– Ну-ну, – протянул Круминг. – По-осмотрим.

Я снова запер сейф, вернул ключи Крумингу и второй раз за весь день оказался за своим столом. Открыл коробку, зарядил обе обоймы, вщелкнул основную в пистолет и прицелился в окно. Может, и в самом деле разобрать его и почистить? Нет, не стоит. Оружие, как и любой другой механизм, от излишне частого ковыряния в нем лучше не становится.

Пистолет мой – это тоже отдельная история. 'Чиж'. 'Чешска збройовка'. Десять патронов в обойме, калибр девять миллиметров, 'скорострельный'. Просьба не путать со 'специальным'. Большинство полицейских ходят с теми 'орлами', с которыми начинали еще в городовых. Во всем управлении пистолетов раз-два и обчелся, а уж иностранного оружия днем с огнем не сыщешь. Хотя нет, вру; видел один раз французский 'манурин', но хоть убейте, не помню, у кого. А тут мало того, что пистолет, так еще и иностранный. 'Чиж'. Ну и что с того, что пистолет честь по чести есть в списке 'рекомендованного к приобретению господам офицерам и чинам полиции'. Мало ли чего там нарекомендовано. Вот ведь стручок нахальный. Будь что другое – я бы плюнул и возникать не стал. Но насчет оружия в меня вдолбили накрепко: 'От оружия зависит твоя жизнь. И в нем ты должен быть уверен больше, чем в самом себе'. Вот и терплю. Я застегнул кобуру и накинул поверх куртку. Просто чтобы не распугивать посетителей в коридорах. Ха-ха!

Спустившись в подвал, я с наслаждением избавился от кожанки. Здесь я своим видом уже никого напугать не мог – наоборот, я тут выглядел чуть ли не самым мирным.

– Привет, Андрей.

– Здорово.

– Привет, как дела?

– Говорят, к вам в отдел чуть ли не из самого Питера нагрянули?

Вот и верь, что скорость света наибольшая в природе Не-ет, быстрее слухов ничего не распространяется

Я сделал стра-ашные глаза и зловещим голосом прошипел:

– Как ты об этом узнал, несчастный? Эта тайна не должна выйти из подвалов Третьего управления! Компания дружно заржала.

– Нет, а в самом деле, Андрей? Неужели и у нас работа появится?

Тренировки в подвале официально назывались 'курсы повышения квалификации и профпригодности и по идее должны были подтянуть рядовых полицейских до соответствия стандартам терроргрупп. На деле девяносто процентов тренирующихся были как раз штатными кадрами терроргруппы Лифляндской губернии. Остальные десять процентов, включая вашего покорного слугу, могли бы перейти в эту группу в любой момент – если бы захотели. Примерно два раза в месяц кто-нибудь из рядовых полицейских по наивности заглядывал в подвал во время тренировки, но, пронаблюдав минут пять, исчезал и больше уже никогда не появлялся. Когда я очутился в Риге со своим егерским значком, мне моментально предложили перейти в терроргруппу снайпером. До сих пор не могу понять, почему я отказался. Тройной оклад, плюс надбавка за риск, плюс служебная машина И какая машина! Бронированный 'патруль' с радиофоном, раскрашенный под 'полфлага'. 'Когда вы, бомбисты и банковские налетчики, видите сине-белый 'патруль', то читайте последнюю молитву'. Примерно так.

– Андрей! Сегодня будем в паре.

Я обернулся. Коля Швыдченко на первый взгляд совсем не похож на 'черную муромку'. Да и на второй тоже. Я сам личность довольно худая, и выручает меня только природная ширококостность, но к Коле вернее всего подходит определение 'мозгляк'. При этом господа славянские шкафчики, косая сажень в плечах, а таких среди террористов немало, спарринговаться с Колей очень не любят. Больно.

Я смерил Колю взглядом и улыбнулся.

– А ты все со своей гаубицей ходишь. Надеешься контузить меня и выиграть за счет этого?

Коля выбрал в качестве личного оружия 'беркут'. Это, по сути дела, тот же обновленный 'орел', но не 'специальный полицейский', а 'особо мощный'. Надо признать – Коля один из немногих известных мне людей, кто умеет управляться с этой штукой. У американцев, насколько я помню, самый популярный калибр вообще сорок пятый. В миллиметрах это около двенадцати. Точно у противотанкового ружья. Как из такого стреляют, ума не приложу. Спору нет, из такой дуры слона убить можно. Но и попасть из нее тоже можно исключительно в слона. Причем шагов с трех, не больше.

– Сегодня я тебя уделаю, – объявил Коля, усаживаясь рядом со мной. – В прошлый раз тебе просто повезло.

– Ага, – хмыкнул я. – И так четырнадцать раз.

– Заброцкий, Швыдченко, па-ашли!

Раз-два, три-четыре. На отжиманиях можно не спешить. Очки за время тоже идут, но много тут не выиграешь, а сгореть можно запросто. Так что лучше не выкладываться. Тридцать два, тридцать три. В конце концов, упражнение-то простенькое. Пятьдесят отжиманий, пробежка, еще полсотни отжиманий и шесть мишеней шестью выстрелами. На время. По сравнению с полосой препятствий – так, семечки. Пулемет над головой не стреляет, и ладно. Сорок девять, пятьдесят Я вскочил и развернулся спиной к мишеням, расстегнув при этом кобуру. Правилами дозволяется.

– Пошел!

Я развернулся, одновременно выхватывая пистолет и снимая предохранитель. Так-то, господа. Не путайте 'специальный' и 'скорострельный'.

– Заброцкий – восемьдесят один, Швыдченко – семьдесят три.

– И так пятнадцать раз, – добродушно ухмыльнулся Коля, косясь на моего 'чижика'. – Ничего, Андзюсь. Приложу тебя пару раз об мат – будешь знать.

Это он о рукопашном бое. Драться я в детстве так толком и не научился. Зато потом меня научили голыми руками убивать. И научили хорошо. Так что мне теперь пулей человека остановить легче, чем руками. Руки так и тянутся к жизненно важным органам. Вот и сдерживаюсь изо всех сил. А террористов наших натаскивают по системе Ли – Дзиткун, 'железная рука'.

– Извини, Коль. Не выйдет. Завтра у меня тяжелый день.

– Ну ничего, – Швыдченко пожал плечами. – В другой раз.

Глава 4

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ',

19 сентября 1979 года

Вчера его высочество наследник престола цесаревич Михаил Александрович вместе с сопровождающими прибыл на Якобинский космодром близ Царицына, чтобы присутствовать при запланированном на сегодня запуске российско-европейского спутника ретрансляционной сети 'Великое Кольцо'. Вместе с цесаревичем за стартом корабля-носителя будут наблюдать министр связи Французской Республики Дешантен и его итальянский коллега синьор Монтальи. Если запуск пройдет согласно намеченному плану, то послезавтра его высочество вылетит в Ташкент, а оттуда – в Бухару, где будет принят эмиром Абдуррахманом...

Интересующихся современными достижениями спутниковой связи мы отсылаем к четвертой странице нашей газеты, где своим мнением поделятся один из виднейших российских ракетчиков г-н Абдрашитов и представитель Священного Синода отец Гурий (Слепян). Для остальных же читателей напоминаем, что запуск нового спутника улучшит телефонную и элефонную связь с европейскими странами, в том числе не входящими в Римский Союз. Хотя Британия и страны социалистического блока не входят в 'Великое Кольцо', однако теперь связь с ними будет осуществляться не по кабелям, а непосредственно между орбитальными ретрансляторами'.

Рига, 19 сентября 1979 года, среда.

Сергей Щербаков

Странно, но выспаться мне удалось преотлично. Может, оттого, что за окнами с приходом сумерек наступила тишина, такая, что казалось – уши заткнуты ватой. Не то что в Питере или тем паче Москве, где даже за полночь по улицам снуют дорогие авто, нагло гудя клаксонами, и лучи фар заглядывают в окна, будто зеваки. Все же есть своя прелесть в провинции. Над Елизаветинской стояла свинцовая влажная мгла, сусальное золото лип в парке тускнело и осыпалось. Я глядел в раскрытое окно, пока не замерз; потом нырнул под невесомое теплое одеяло и тут же провалился в сон.

Поднял меня звонок элефона. Я машинально похлопал по столику, пытаясь найти и удавить будильник, потом вспомнил, что сам же заказал разбудить меня в восемь утра, рассчитывая, что на новом месте так и так не высплюсь. Просчитался: надо было дать себе еще хоть полчаса.

Поднявшись, умывшись и приведя себя в порядок, я вышел из гостиницы. Портье вежливо кивнул, когда я сдал ключ от номера. Все равно ничего ценного я бы не рискнул оставить в гостинице, где любая горничная, может порыться в твоих вещах просто из любопытства. Такое случается куда чаще, чем можно подумать, – очевидно, стремление копаться в чужом грязном белье неискоренимо. Идекарты, коды доступа, секретные номера покоились в моем бумажнике, 'орел' и рация – в складном чемоданчике, вместе с обычными принадлежностями сыскного дела.

На улице немного развиднелось по сравнению со вчерашним, но что немного. Сизая мгла по-прежнему висела над головой, только не цеплялась за крыши и не сыпала мелким дождиком. Липы роняли листву, ложившуюся на асфальт причудливой чешуей.

От гостиницы до полицейского управления я без приключений добрался пешком, решив, что ради нескольких кварталов не стоит ни брать такси, ни спускаться в подземку. Заброцкий, похоже, явился раньше меня, хотя машины я не заметил, швейцар у входа, очевидно, предупрежденный моим напарником, пропустил меня, когда я назвался. Не забыть бы выяснить, откуда все же у него авто. Да еще такая марка – 'Лотос-патруль'. С виду неказиста, но по надежности и мощности с ней не сравнится ни одна из отечественных машин среднего класса. Моторный парк охранки укомплектован почти исключительно ими.

В узких коридорах я чуть не сбился с пути и набрел на отдел особо тяжких преступлений едва ли не случайно. Мой напарник уже сидел за столом и сосредоточенно перепечатывал какие-то бумаги.

– Доброе утро, Андрей Войцехович, – приветствовал я его. – Что, машинистка заболела?

– Какая машинистка, – махнул рукой Заброцкий, потом, спохватившись, добавил: – Доброе утро, Сергей Александрович. – И продолжил с того места, на котором прервался: – В наше машинописное бюро отдавать – себе дороже. Неделю провозятся, да потом еще за ними ошибки замазывать два часа. Сами справляемся.

Подразумевалось, очевидно, что справляется за всех Андрей Заброцкий. В это я мог поверить с легкостью: горка бумаг перед ним громоздилась изрядная, а пальцы летали по клавишам 'Зингера' со скоростью, говорящей о большой практике.

– Боюсь, придется вас оторвать. – Я устроился на стуле 'для посетителей' – жестком и неудобном.

– Да бога ради, – отмахнулся Заброцкий. – Буду только счастлив. Сил моих нет их каракули разбирать.

– Я хотел бы лично осмотреть место преступления, – пояснил я. – Сможете устроить мне такую прогулку? Напарник мой широко улыбнулся.

– Сколько угодно. Пойдемте.

Я обратил внимание, что одет он был опять в неудобную модную куртку работы братьев наших румын. Что за притча? Неужели и правда денег нет на одежду? А куда деваются – на бензин все изводит?

Мы спустились во дворик, где Андрей Заброцкий оставлял свое авто.

– Садитесь, Сергей Александрович, – молодой человек опять открыл передо мной дверцу, и я с беспокойством поймал себя на том, что эта услуга перестает меня раздражать.

Если вчера я обращал внимание сначала на город, а потом на своего невольного спутника, то теперь меня интересовал сам автомобиль. Началась моя любимая игра – определить характер, склонности, прошлое человека по его вещам.

То, что Андрей Заброцкий не курит, я уже понял, и авто мою догадку подтвердило – ни пепельницы, ни зажигалки. Вообще салон привел мне на память старую поговорку о том, что чистота – это роскошь бедняков. Удивительно практичная машина, чистенькая, как немецкие бабушки в Верманском парке. И никакого украшательства. Только коврики под ногами резиновые, удобные и глянцевые... как в день покупки. Можно поручиться, что на них нога человеческая не ступала. Кроме, конечно, того, что под водительским креслом.

– У вас, полагаю, в Риге не много знакомых? – поинтересовался я как: бы невзначай.

– Да почти нет, – ответил Заброцкий. – Я тут недолго Только из Варшавы, знаете.

Вот и причина такого озверелого глянца. Его и не снимал никто. Машина новая, кроме хозяина, на ней никто не ездит.

– Теперь знаю, – ответил я. – А что ж не остались в Варшаве служить?

– Да... – мой спутник замялся. – Путаница такая с этими бумагами. Если хотите знать мое мнение, наше куцее Крулевство Польское – сущий анахронизм. Я поскольку сам из Уссурийской губернии, то прежде, чем в Польше служить, должен оформить проживание в тамошних краях. За время учебы не мог – тогда пришлось бы чуть не заново в универ поступать. Меня же по программе репортации зачислили. А если я в Варшавской губернии проживаю, то какой из меня потомок ссыльных? А после выпуска – все места бы расхватали, а жить на что-то надо. Тут как раз вакансия в Риге подвернулась. Ну и... Подумываю через год-другой в Вильно переехать. Все ж земля предков, Интересная история, подумал я, но промолчал. По программе, значит, репортации. Сколько уж лет прошло, а все поминают нам высылку этих борцов за свободу. Хотя для возвращения крепких сибирских парней в западные губернии есть и Другие основания. Война дорого обошлась польской земле, а еще дороже ее жителям. По Одре так и стоят 'горячие' руины почитавшейся неприступной линии 'Барбаросса'. А ветры в тех краях преобладают западные...

Кстати, вот еще деталь. Господин Заброцкий вроде бы поляк, значит, католик, а на ветровом стекле его 'патруля' вместо крестика покачивается забавная такая металлическая блямба, явно сделанная и отполированная вручную. Не то сувенир, не то памятка. А может, мой спутник и вовсе атеист? Среди студентов это модно. Потом мальчики взрослеют и приходят к богу... Большинство. Остаток составляют люди, разочарованные жизнью, избалованные ею и – изредка – философы.

Пока я предавался раздумьям, мы выехали на мост через Двину. Ветер гнал темную воду против течения, к верховьям. Оглянувшись, я заметил еще два моста, по обе стороны того, которым ехали мы, – автомобильный справа и железнодорожный слева.

– Не просветите насчет местной географии? – поинтересовался я. – А то я что-то запутался.

– А тут нечего и путаться, – ответил Заброцкий. – В Задвинье почти ничего нет. Там, – взмах рукой налево, – железная дорога. Там, – взмах рукой направо, – дорога на Усть-Двинскую крепость, она же Дюнамюнде. А прямо перед нами, – еще взмах, – парк.

– Какой парк? – переспросил я.

На мой взгляд, лежавшее перед нами предместье нуждалось скорее не в парке, а в филиале общества помощи бедным.

– Аркадия, – саркастически ответил Заброцкий и, перехватив мой недоуменный взгляд, принялся рассказывать: – Вы бы знали, какая это клоака. Понимаете, парк остался еще с тех времен, когда тут жили приличные люди. Застроить его ни у кого духу не хватает, потому что дышать тогда в Задвинье станет совершенно нечем – там, видите, трубы заводские: пока ветер с моря, еще ничего, а подует юго-восточный – так хоть святых выноси. Вот и фланируют там... всякие. До того дошло – городовые в парк если заходят, то только днем и только по двое. Здесь в округе и 'малины' воровские, и шалманы, и ночлежки... Короче, все городское дно. – Он усмехнулся. – А еще больница для бедных.

Дальше ехали молча. Проплыли мимо несколько добротных, старой постройки домов у моста – как пояснил Заброцкий, Управление железной дороги, – потом миновали заброшенный парк, где прогуливались несколько неприятных на вид личностей, миновали трущобы, 'черный город' трещиноватых стен и слепых окон, нищеты и грязи.

– А что, господин профессор тоже тут ездил? – спросил я. Заброцкий покачал головой.

– Не-ет. Есть и другая дорога, вот она эту выгребную яму огибает. Но туда выворачивать дольше, чем катить прямо. Я с самого начала сглупил, надо было не Каменным мостом ехать, а Разводным.

Я кивнул.

Город кончился как-то внезапно. Только что по обочинам пролетали фанерные развалюшки, и вдруг их сменил лес – прозрачный сосняк, голубая мгла, продернутая черными линиями стволов. Вырубки за кюветами заросли побуревшим в холодной осенней стыни кипреем.

– Вот так, – удовлетворенно промолвил мой спутник. – Теперь до поворота на Сосновку прямо.

– А откуда название такое русское – Сосновка? – поинтересовался я.

Андрей махнул рукой.

– Обычай такой. Все латышские названия здешние русские на свой манер переделывают. Мазакална – Малогорная, Элизабетес – Елизаветинская. Приедайне, соответственно, Сосновка. Почему именно Сосновка – ума не приложу. По-моему, тут вся Лифляндия – одни сосны да ели.

Мимо, точно опровергая его слова, пролетела бело-золотая береза.

Ехать пришлось еще минут пятнадцать. У обещанной Сосновки мы свернули на широкое шоссе к взморью и некоторое время двигались обратно, к городу. Потом Заброцкий резко повернул налево, долго возил меня по геометрически-одинаковым улочкам дачного поселка и, наконец, остановился у домика, на мой взгляд, ничем не отличавшегося от десятков стоящих рядом собратьев. Каждый домик поделен на четыре квартиры, в каждую отдельный вход с отдельной дорожки. Профессор жил один, без соседей, – непременное условие, на котором он настаивал всякий раз, въезжая. Поскольку в конце сентября курортников можно пересчитать по пальцам, желание почитали мелкой блажью. Сыщики теперь проклинали блажного профессора за то, что он не озаботился оставить свидетелей собственного убийства.

– Приехали.

Уже вылезая из машины, я заметил, что блямба на ветровом стекле сварена из отполированных до блеска стреляных автоматных гильз, Больше она мне забавной почему-то не казалась.

Рига, 19 сентября 1979 года, среда.

Анджей Заброцкий

Примерно через пять минут хождения по пустому дому мне надоело тупо наблюдать за Щербаковым. Хотя я не подвергал сомнению опыт и компетентность господина тайного агента, но что он столь тщательно искал в домике, который эксперты из управления уже перерыли сверху донизу, мне было неведомо. У нас, конечно, не Питер, но наши сыщики тоже хлеб с маслом не даром едят. Тем более что случилась не какая-то там квартирная кража, а убийство.

Впрочем, Щербакову виднее. Если ему захотелось еще раз перекопать мусор, оглядеть шкафчики в кухоньке и проползти на карачках по полу – пусть его старается, мне-то какое дело? Всяко лучше, чем сидеть в управлении и отбивать себе пальцы о зингеровскую клавиатуру.

Придя к столь утешительному для себя заключению, я прекратил наблюдение за процессом обыска и занялся книжной полкой. К моему величайшему сожалению, среди книг покойного профессора не завалялось ни одной книжонки господина Озимова. Фон Садовиц в таком не нуждался – в отличие от меня, ибо большая часть моих химических познаний была почерпнута именно из этого научно-популярного чтива.

Я осторожно вытянул из стопки не самый толстый фолиант, раскрыл наугад и попытался вчитаться в текст.

Полный банзай. Единственное, что отличало этот текст от японского, так это то, что напечатан он был кириллицей. Отдельные слова я понимал (да и то не все), но смысл предложений доходил до меня едва ли не в одном случае из десяти. Хэйка банзай. Я положил книгу на место и вытянул другую – еще потоньше. Это был какой-то справочник. Я осторожно раскрыл его, опасаясь, что оттуда может повеять химической отравой.

К вящей славе японских богов и моему счастью, автор этого справочника по литературному стилю находился куда ближе к господину Озимову, чем предыдущий. То ли он допускал возможность, что его книгу будут читать люди, не имеющие ученой степени, то ли просто с чувством юмора у него было получше. Первую страницу я прочитал без особых усилий, а вторую – даже с интересом. Особенно мне понравилась следующая фраза: 'При увеличении энергии бомбардирующих ионов химические реакции в веществе мишени уступают место ядерным, подобно тому, как переход от пулеметного обстрела к артиллерийскому вызывает смену активной обороны разрушением оборонительных позиций'.

– Нашли что-нибудь интересное, Андрей? – спросил Щербаков, поднимаясь с колен и отряхивая брюки.

Я с сожалением закрыл книгу и положил ее на место. Надо будет постараться запомнить фамилию автора и как-нибудь почитать на досуге.

– Нашел, но не относящееся к делу. А вы?

– А у меня результаты более интересные. Я внимательно осмотрел место преступления и пришел к некоторым, хм-м... – Господин тайный агент нервически потер руки. Мне заранее показалось, что находка ему не понравилась. – Как, по-вашему мнению, произошло убийство?

– Да мне как-то рано еще судить об этом, – попытался я отговориться. – Опыта мало...

– А по мнению ваших коллег? – напирал Щербаков. Я пожал плечами.

– Элементарно. Профессор открыл дверь, получил три пули из 'беретты' в упор, после чего господа грабители – или грабитель, в этом вопросе ясности нет, – спокойно перешагнули через его остывающий труп и занялись тем, за чем пришли.

– Действительно элементарно, – усмехнулся Щербаков. – Так вот, Андрей, на самом деле преступника, или преступницу, – в этом вопросе, как вы говорите, ясности нет, но скорее всего это был все-таки мужчина, – профессор пригласил пройти внутрь. Следовательно, это был либо знакомый профессора, либо кто-то, представившийся соответствующим образом. Некоторое время они спокойно разговаривали пили чай, а потом гость собрался уходить. – Щербаков сделал паузу. – Или профессор попросил его удалиться. И даже проводил до дверей, чтобы проследить за быстрым уходом 'гостя'. Вот тут-то 'гость' и достал пистолет.

Если бы Щербаков просто обрушил мне на голову книжную полку профессора со всем ее содержимым, шок был бы куда меньшим.

– Как вы это узнали? – шепотом спросил я. Похоже, голос у меня всю жизнь будет садиться от волнения. В юношестве я полагал, что это возрастное, – видимо, напрасно.

– А вы подумайте сами, Андрей, – посоветовал Щербаков не без иронии. – Если не догадаетесь, я вам потом объясню. И можете взять на заметку – наш убийца выше профессора на добрых четыре вершка. Пойдемте.

Он распахнул дверь. А я – сыщик, называется – так и застыл с раззявленным ртом.

Лодзь, 3 октября 1978 года, вторник.

Анджей Заброцкий

– Опергруппа – на выезд!

С грохотом ссыпаясь по лестнице и устраиваясь в фургончике, я не переставал поминать про себя всяческими недобрыми словами ту светлую голову из отдела распределения, которая из всех возможных мест стажировки умудрилась заткнуть меня именно в отдел быстрого реагирования. Другие стажеры будут глотать архивную пыль, подносить матерым сыщикам чай и кофе и дико завидовать Анджею Заброцкому, который с воем рассекает город на полицейской машине и имеет возможность стрелять по живым мишеням. А я дико завидовал им.

Японский городовой! Да если бы я хотел пострелять, так я бы и остался в егерях. Мне сыскной опыт нужен, сыскной! Так нет же! Хотя, с другой стороны, с точки зрения начальства, все как раз довольно логично. Место для стажера в Лодзенском управлении выделили? Выделили. Ехать туда кому-то надо? Надо. А кто из юрфаковцев лучше подходит для 'отряда скорой помощи', чем бывший сибирский егерь? У нас же полкурса – это будущие светила адвокатуры. Их не то что под пули подставлять нельзя, им оружие в руки давать опасно. И для них, и для окружающих.

Я скосил глаза. Под передним сиденьем, противно поскрипывая на поворотах, чернела груда пластиковых мешков. Для трупов. Ихних – если они попробуют схватиться за оружие, или наших – если мы окажемся хоть самую малость менее ловкими, быстрыми и везучими, чем они. Кто бы ни были эти 'они'.

Въезжая в предместье, водитель фургончика выключил сирену и сбавил ход. Мы осторожно проехали еще пару улиц и затормозили около потрепанной серой 'Вятки', на которой только что надписи не было 'Служебная'.

Стоящий рядом с авто плотный мужик в свитере подошел к нам.

– Опергруппа? Это мы вызывали, Я из отдела по...

– Знаю, – отмахнулся Кшиштоф. – Ты дело говори: где, кто, сколько?

– На Кривой улице, – принялся рассказывать полицейский в свитере. – ~ Двухэтажный деревянный дом. Квартира на первом этаже в конце коридора. Трое или четверо, все вооружены.

– Ясно. – Кшиштоф распахнул дверь и явил все свои два метра на свет божий. – Стефан, возьмешь ружье и проследишь за окном. Остальные – за мной.

Стефан, или, как его уважительно именуют все, кроме Кшиштофа, пан Ставицкий, извлек из фургона укороченный двухствольный штуцер. Убойнейшая штука. А он еще снаряжает его особыми пулями – 'экспресс' и тому подобное. Один мой знакомый охотник такой пулей медведя наповал уложил. Одной. Что такая штучка с человеком проделать может – думать неприятно.

– Трещотки кто брать будет? – осведомился Ставицкий, захлопывая дверцу.

Вопрос был явно риторический. Не любят почему-то в лодзенском отделе автоматы. В Варшаве наоборот – вовсю ими пользуются. Мы как-то приехали на одно задержание, естественно, когда уже все кончилось и даже трупы увезли, так там гильз сударевских было что в тайге шишек.

– Вот здесь, – шепотом произнес полицейский, – эта дверь.

Кшиштоф пригляделся к замку. Замок выглядел достаточно хлипко, как, впрочем, и вся дверь.

– Янош слева, стажер справа, – тихо скомандовал он. – На счет 'три' – раз, два...

При слове 'три' удар кованого ботинка Кшиштофа вынес фанерную дверь ко всем чертям. Я влетел в комнату следом за ним. Пистолет впереди, руки дрожат, колени подгибаются – ой, чтой-то сейчас будет...

Нас переиграли. Первая комната, в которую мы так геройски ворвались, оказалась проходной. В ней не было никого, за исключением ободранного шкета, которому и семнадцать-то можно было дать с большой натяжкой. Шкет этот не стал тянуться за спрятанным под подушкой пулеметом, а вместо этого завопил на весь дом:

– Позор! Облава!

Из соседней комнаты немедленно грохнул выстрел. Я метнулся за кресло, Янош – к стене. Кшиштоф, так и стоя посреди комнаты, выпустил две пули во что-то мне не видимое. Из соседней комнаты донесся скрип досок. Мне потребовалось две секунды, чтобы сообразить, что сие означает. Окна комнат все смотрят в одну сторону, и бандиты, если они не полные идиоты, должны были сообразить, что за окнами мы будем следить. Да и зачем им в окна соваться, если стену в этой дощатой хибаре можно плечом проломить? Кшиштоф это тоже сообразил.

– Стажер! За ним! – взревел он и выстрелил сквозь стену.

Я вылетел в коридор. На наше счастье, окно в конце него как выбило, по всему видать, еще военной бомбежкой, так его никто и не застеклил.

– Стой, стрелять буду!

Идиотизм полнейший. Но инструкция. Улепетывающий бандит, само собой, припустил еще быстрее. Я выстрелил один раз, целясь по ногам ниже колена. Попал. Вблизи убегавший оказался вполне прилично одетым парнем примерно моих лет – может, на год-два старше.

– У-у, гнида полицейская, – простонал он, держась за простреленную ногу. – Москальска крев.

– Ремнем перетяни, – посоветовал я, продолжая держать его на прицеле.

– Что за шум, а драки нет? – Из-за угла дома появился пан Ставицкий со штуцером наперевес.

– Да вот, – показал я на подстреленного, – убегал.

– Бегун, значит? – осведомился, подходя, Ставицкий. – И далеко бежать собрался? За Карпаты или дальше, за Урал?

– За Одру, – огрызнулся раненый.

– Вот только тебя немцы и ждут, – от души расхохотался Стефан. – Таких, как ты, они на границе без предупреждения стреляют.

Я спрятал пистолет в кобуру, натянул перчатки и поднял из травы небольшой бумажный пакетик, выброшенный раненым, как он считал, незаметно от меня.

– Что там? – насторожился Ставицкий.

Я осторожно раскрыл пакетик. Внутри был порошок – 'крупные, слегка розоватые кристаллы ромбовидной формы'. Точь-в-точь как нам показывали на инструктаже три недели назад.

– 'Цеппелин'.

– 'Цеппелин'?! – изумился Ставицкий и, наклонившись, рывком поднял раненого за шиворот. – Ах ты, мразина! Ах ты... курва твоя мать! Да за такое... тебя не стрелять, тебя живьем закопать мало!

'Цеппелин' – это новый синтетический наркотик из разряда аналогов эпинефрина. Крайне опасный. На первых порах даже ничтожная доза срабатывает как сильнейший стимулятор и галлюциноген – улет. Практически безо всяких побочных эффектов. Никакой зависимости. Но чтобы испытать этот эффект снова, нужно раз за разом увеличивать дозу, а до смертельной – рукой подать. Причем у каждого она индивидуальная. Сверхдоза 'цеппелина' вызывает паралич дыхательных путей – смерть тяжелая и выглядит крайне неприятно. Я видел в морге жертв передозировки 'цеппелина' висельники смотрятся лучше. За один грамм 'цеппелина' можно загреметь на уран. Вообще к наркотикам российское законодательство довольно либерально, но есть разница между безобидным гашишем или кокаином и всякой химической гадостью.

– Ну, что там у вас? – проревел Кшиштоф, высовываясь из окна.

– Представляешь, Кшись, – закричал Стефан, волоча раненого за собой. На асфальте оставалась кровавая дорожка. Эта тварь 'цеппелином' приторговывала!

– Ясно. – Кшиштоф перелез через подоконник и озабоченно оглядел брюки – не запачкал ли.

– А у вас что? – поинтересовался подошедший полицейский в свитере.

– А у нас один отторговался, – весело сообщил Кшиштоф и повернулся к Стефану: – Этого тащи в фургон.

– А остальные?

– Да есть там какой-то пацан. Забирай, только сначала штаны ему смени. Он как своего дружка без головы увидал – обделался со страху

– Труп нам забирать или вам оставить? – поинтересовался из комнаты Януш.

– Оставьте, – махнул рукой полицейский. – Пусть его в морге допрашивают.

Только теперь Кшиштоф обратил свое внимание на меня,

– Хорошо стреляешь, стажер, – пробасил он и, развернувшись, зашагал к фургону.

Только сев в машину, я сообразил, что первый раз в жизни стрелял в человека. Но никаких особых чувств у меня эта мысль не вызвала.

Рига, 19 сентября 1979 года, среда.

Сергей Щербаков

Растерянность Андрея не доставила мне удовольствия. Но мне надо было как-то объяснить ему свою уверенность в том, что профессора фон Задница убили не сразу.

А уверенность эта основывалась исключительно на одном – я ни на секунду не поверил бы, что крупнейший в стране специалист по очистке ядерного топлива погиб случайно, от рук обыкновенного наглого грабителя.

Каждый факт в отдельности вроде бы оставался правдоподобным. Но... Если 'решка' выпадает три раза подряд – это случайность. Если двенадцать – что-то не в порядке с монетой. Теорию вероятности еще никто не отменял.

Да, на первый взгляд домик производит впечатление обысканного небрежным грабителем. Небрежным... но не настолько, чтобы забыть про резиновые перчатки. Все обшарено, кроме того злосчастного плафона. Про люстру наш грабитель забыл, зато не преминул заглянуть в буфет, где стоят чашки. Чистенький такой чайный сервизик. Не заходил никто к фон Садовицу, голову могу заложить. Так почему на чашках нет пыли? Ни на одной Заварочный чайник тоже вымыт – в восемь часов вечера? Не верю, чтобы пожилой ученый стал, попив чаю, мыть за собой этот злосчастный чайник. Скорее всего оставил бы – утром приходит прислуга, она и помоет. Кстати, прислугу эту хоть удосужился кто допросить? Ладно, это обождет.

– Андрей, куда мы направляемся? – поинтересовался я.

– В управление, – отозвался мой спутник. – А что?

– Сворачивайте, – скомандовал я – Мне надо заглянуть в губернское отделение УПБ.

Некоторое время Андрей молча переваривал эту идею.

– А зачем? – спросил он, когда мы выехали на Разводной мост через Двину. По счастью, в этот раз ехать мимо рижских трущоб не пришлось.

– За сведениями, – ответил я. – Полагаю, в отчете полиции того, что меня интересует больше всего, не окажется.

– А что вас интересует? – Парень отставать не собирался, и я решил, что проще всего избавиться от расспросов, объяснив, что я имею в виду.

– Во-первых, я хочу получить список всех пассажиров, покинувших Ригу в любом направлении в течение двух суток после убийства профессора.

– Думаю, Старик уже подал запрос, – возразил Андрей

– На кого?

Казалось, вопрос застал моего спутника врасплох.

– Кто, по-вашему, исключен из области поиска? Кого отмели сразу? – пояснил я.

– Стариков, детей, священников, богобоязненных обывателей... – Кажется, до Андрея дошло.

– Еще иностранцев, – дополнил я. – Понимаете, это убийство слишком правильное. Точно по учебнику. В жизни так не бывает. Кто-то очень постарался, чтобы сделать его нераскрываемым. Поэтому исходить надо от противного.

Я хочу составить список лиц, на которых подозрение падает в последнюю очередь.

– Вы сказали, что это во-первых. А во-вторых?

– Как по-вашему, Анджей, откуда взялась та 'берета'? – ответил я вопросом на вопрос.

– Контрабанда, конечно, – удивленно отозвался тот. Правильно, – подбодрил его я. – А откуда? Андрей помолчал несколько минут.

– Вы хотите выяснить, в какой СТРАНЕ был продан пистолет? – недоверчиво переспросил он.

– Совершенно верно.

Глава 5

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ',

19 сентября 1979 года

Отменен концерт Сэра.

Намеченный на сегодняшний день концерт сэра Пола Маккартни в концертном зале 'Академии' в Сиднее будет, видимо, отложен на неопределенный срок. Официальной причины не называется, но, по сообщениям из некоторых источников, виной стало плохое самочувствие Стюарта Сатклиффа, бессменного участника ансамбля сэра Маккартни 'Миротворцы'. Супруга м-ра Сатклиффа Астрида отрицает эти слухи, однако это уже не первый случай, когда концерты ансамбля отменяются по необъявленным причинам после того, как два года назад м-р Сатклифф перенес удар во время концерта в Гонконге.

Нынешнее турне 'Миротворцев', приуроченное к приближающемуся двадцатилетнему юбилею ансамбля, должно было стать одновременно и символом единства Британской империи. Однако, по-видимому, ансамбль, как и империя, страдает от тщательно скрываемой болезни...

Между тем ведутся переговоры о гастрольных выступлениях сэра Маккартни в России. По-видимому, они состоятся в конце будущего года в Санкт-Петербурге, Москве, Варшаве. Царицыне и Екатеринбурге'...

Рига, 19 сентября 1979 года, среда.

Сергей Щербаков

Лифляндская губернская охранка размещалась в новом как я понял по стилю, в последние годы отстроенном здании на Московском форштадте, невдалеке от Александровской церкви. Вокруг здания, занимавшего весь квартал, шла ограда – чугунная решетка, покоящаяся на основании из обветренного рыжего песчаника. Хотя и понимаешь, что эффект такой создан искусственно, создается все же впечатление монументальности. Будто массивное здание покоится на скальном монолите. Основными цветами в отделке были серый и рыжий, точно тронутая ржой, но еще прочная сталь... или приглушенные цвета гвардейской ленты.

На то, чтобы получить доступ к вычислительным сетям, у меня ушел час. Пока я приносил драгоценное время в жертву на алтарь делопроизводства, Заброцкий откровенно скучал. Вокруг сновали письмоводители, отличавшиеся от своих собратьев в других присутственных местах лишь еще большим высокомерием. Мои документы, открывавшие едва ли не любые двери в стране, производили на них весьма скромное впечатление. Когда я заметил троих 'голубых мундиров', терпеливо стоящих в очереди, я понял, что удивляться бессмысленно.

Эти самые 'голубые' явно выводили моего спутника из душевного равновесия. Он начал нетерпеливо озираться, оглядываться, прикидывая, долго ли нам еще ждать, переминаться с ноги на ногу – и вообще вел себя, как неопытный контрабандист. Не любят в уголовной полиции жандармов, и не любят взаимно.

– Не волнуйтесь так явно, Андрей, – пробормотал я краем рта.

– Да я не волнуюсь, – прошептал тот в ответ и, не выдержав, быстрым шагом двинулся в сторону медной таблички 'мужская'.

Вот и суди после этого.

Оператор вычислительной сети был не более вежлив, чем бумажные души, но, в отличие от них, тяжело маялся бездельем и готов был исполнить любую работу, лишь бы убить время. Набирая запрос, он не переставал бурчать, что, дескать, все это ерунда и мелочи, что сеть не загружена, что скоро его выгонят, а дела опять будут вести по старинке, сутками приходилось мотаться по архивам с тачкой и глотать пыль ведрами...

Но наконец в мои руки лег лист распечатки. Андреи встал моей спиной – при его росте он мог читать списки через мое плечо.

Я пролистал многочисленных коммерсантов, купцов, инженеров и прочую добропорядочную публику. Те, кто меня интересовал, находились в конце списка. Вот.

Иностранные граждане. Ох, сколько же их тут... Хотя, если разобраться, не много. Я устроился рядом с оператором, и мы начали охоту. Вначале отсеяли всех, кто регулярно посещает Ригу в течение последнего полугода. Список на экране моргнул и сократился раза в три Из оставшихся двадцати человек я выделил три имени.

– Вот по этим троим мне нужны полные справки, – потребовал я. – Кто такие, зачем приезжали, куда уехали, где живут и что жуют.

– А почему именно эти трое? – шепотом поинтересовался Заброцкий.

– Все родом из довольно странных мест, – ответил я. – Мексика, Алжир, Италия.

– Италия?.. А, понял, 'беретта'. Но остальные...

– Я пытаюсь выделять все необычное.

Мы замолчали. Вычислитель тихо, успокаивающе гудел. В полусумрачном вычислительном зале стояла тишь, нарушаемая разве что покашливанием других операторов да редкими пулеметными очередями печатающего устройства.

Данные по алжирцу нас не обрадовали – тот, как оказалось, приехал в Ригу еще в начале лета, проигрался в карты на взморье и все это время добивался, чтобы ему прислали с родины денег. Получив достаточную сумму на билет, уехал на следующий же день, так что ничем другим, кроме совпадения, это быть не могло.

Зато следующий лист убедил меня, что мы на верном пути.

– Гильермо Мартин, – прочитал я с сарказмом. – Ну-ну. Заброцкий поднял брови.

– Волосы светлые, глаза серые. Заброцкий поднял брови еще выше.

– Прибыл в московский Шереметьевский аэропорт... три недели назад... рейсом из Триеста.

Вот так. Русый сероглазый мексиканец. Всякому, у кого есть на плечах голова, а на голове уши, известно, что мексиканские паспорта под силу купить любому, кого не разорит общение с тамошними чиновниками. Так что сеньор Гильермо Мартин, вероятно, на самом деле мистер Мартин Гиллермен. Или мосье Гийом Мартен. Или – чем черт не шутит – герр Мартин Хильман. Хотя скорее всего его имя не начинается ни на Г, ни на М.

– А вчера указанный сеньор Мартин покинул пределы Российской Империи, вылетев из Шереметьевского аэропорта в... надо же, как интересно... в свободный порт Бейрут

Предусмотрительный попался 'мексиканец'. Триест, как ни крути, все же итальянская территория, а с Римским Союзом у России имеется договор об уголовно-полицейском сотрудничестве. Бейрут же числится британским, и господа лимонники вряд ли ответят с английской корректностью на просьбу прояснить дальнейшую судьбу проезжего сеньора.

Мы покопались в сетевых архивах еще немного, но других подходящих кандидатов не нашли. Только загадочный Мартин, против которого у нас не было никаких улик, кроме сомнительного происхождения и подозрительного маршрута, да еще моей интуиции.

Андрей позвонил в полицейское управление и выяснил серийный номер доказательства номер один – злосчастной 'беретты'. Через пять минут мы окончательно убедились в том, что знали и так – пистолеты этой серии не завозились в Россию ни оптом, ни штучно, ни с целью сбыта, ни как личное имущество. Порой архивы охранки полнее полицейских, но в этот раз на такое везение рассчитывать не приходилось.

– Что ж, – подвел я итог, – придется подавать запрос фабрикантам.

– В Италию? – удивился Андрей.

Я косо глянул на него, потом напомнил себе, что работает парень в уголовном розыске без году неделю. Не привычен еще.

– А что тут такого? Границ между Россией и Римским Союзом почти нет. Езжай хоть во Францию, хоть в Италию. Приходится сотрудничать.

Мне вспомнилось, как два года назад киевская охранка ловила группу каталонцев-бомбистов, по глупости решивших, что малороссийский климат полезнее для здоровья.

– Вот только ждать придется долго. Оформлять запрос надо через питерское, центральное управление. Пока они там разберутся, пока переведут – в Италии уже будет вечер. Никто конечно, не спит, а вот заводы 'беретты' закрывают – и получить ответ от управляющего по сбыту, или кто он у них там, мы сегодня уже не успеем. Так что раньше завтрашнего дня ответа можно не ждать. Заодно я запрошу полный отчет по Гильермо Мартину – если придется, то с копиями документов. Это тоже до завтра.

– А как мы с вами встретимся? – поинтересовался Заброцкий.

Я на мгновение задумался.

– Знаете что, Андрей. Подходите на работу к половине первого. Можно даже к часу дня. Я вам туда позвоню, если что будет. А сегодня... – Я посмотрел на часы. Надо же, как день пролетел – кажется, сидим здесь всего ничего, а между тем близится вечер. И куда только время ушло? – Сегодня отвезите меня в гостиницу, будьте так добры.

– Хорошо, – отозвался Заброцкий без энтузиазма. Похоже было, что романтика сыскной работы для него бледнеет прямо на глазах. Грезы развеиваются вместе с розовым туманом, и остается одна всемогущая бюрократия. Нас с ним ведь не случайно числят гражданскими чиновниками. Чем раньше парень поймет, что сыск – будь то уголовный или политический – дело скучное, неблагодарное и чреватое шишками от начальства, тем лучше. Хотя если он так сообразителен, как мне кажется, то уже это понял.

В гостиницу мы ехали в почти полном молчании; распрощались у парадного, и Заброцкий укатил на своем пижонском авто, происхождение которого я так за весь день и не выяснил. Я поднялся в номер, смыл с лица набравшиеся за день морщины, перекусил наскоро в буфете при ресторане, потом вернулся к себе и лег. За окнами стояла темнота, похожая на кисель из чернил. Кто-то в Верманском парке пустил шутиху, та взлетела, вспыхнула ярко и разлетелась стайкой прихотливых огоньков. Я решил считать это добрым предзнаменованием. Значит, мы на верном пути.

Рига, 20 сентября 1979 года, четверг.

Сергей Щербаков

Когда я проснулся, первой моей мыслью было: 'Какого черта я еще сплю?!' Я чуть было не выпрыгнул из постели по старой казарменной привычке (босыми ногами на холодный пол, быстро, быстро, 'полчаса на личную гиену', как говаривал бывший не в ладах с русским языком ротный Хайфулин, по рукам в роте ходила картинка – Хайфулин совершает намаз, а рядом сидит гиена и гложет бантик). Потом в памяти всплыло, что я уже давно не в армии и защищаю Отечество несколько иными способами, что вставать мне, собственно говоря, не надо – пока еще придет ответ из солнечной Италии, но если я и дальше буду валяться на перинах, то заработаю искривление позвоночника. Я вздохнул и откинул одеяло

Если бы не служба в незабвенном Северном полку, тут бы мне и пришел конец. А так я лишь задохнулся. В номере было не просто холодно, а прямо-таки морозно. Я на пробу выдохнул – передо мной повисло облачко пара.

– С-сволочи, – пробормотал я, с непристойной поспешностью переоблачаясь в нечто более теплое, чем пижама, и раздумывая, устраивать ли мне скандал по поводу выключенного отопления. Пришел к выводу, что поскандалю, если простужусь, а так не стоит. В конце концов, размяк я на партикулярной службе.

– Размяк, – повторил я задумчиво. Потом скинул рубашку, брюки и рухнул на паркет.

Горничная зашла, когда я заканчивал первую сотню отжиманий, и, пискнув испуганно, застыла в дверях – очевидно, постояльцы 'Ориента' обычно не занимаются разминкой в полуголом виде. Думаю, они вообще не занимаются разминкой. Почему-то принято считать, что женщин привлекают крепкие мускулы, широкие плечи и фигура, подобающая Геркулесу. На собственном опыте знаю: на самом деле противоположный пол предпочитает не тугие мышцы, а тугой кошелек, даже если он сопровождается тугим, как большой барабан, брюхом. А раз так – к чему и стараться?

Я пошипел сквозь зубы. В открытую дверь дуло из коридора, а там было еще холоднее.

– Милочка, не зайдете ли внутрь, пока вы меня окончательно не заморозили? – осведомился я, стараясь не сбиться со счета и не потерять дыхания.

Горничная торопливо шмыгнула в номер и прикрыла дверь за собой.

– Простите, – пролепетала она.

– Приберите тут, пожалуйста, – попросил я.

Пока краснеющая девица перестилала кровать, я продолжал проверять свою физическую форму. Возникло было желание пофорсить и поотжиматься на мизинцах, но я решил рисковать. Во-первых, пальцы у меня все же не те, что были шесть лет назад. Во-вторых, я не хотел привлекать ненужного внимания. И так уже, держу пари, портье будет на меня косо поглядывать, а горничные – хихикать в кулачок.

В общем, разминка отняла у меня почти час, и по завершении ее я с удовольствием отметил, что далеко не так расслабился, как мне казалось. Во всяком случае, обратно в Северный меня бы взяли без раздумий... Если бы решал это ротный Хайфулин. А жалко, правда, что не ротные ведают подбором кадров!

Горничная к этому времени давно ушла. Последние минут пять мы играли в кто кого доведет: я ждал, когда же она уберется, чтобы пойти в душ, а она ждала, что я встану и начну строить куры. Беру свои слова назад – не все женщины охотятся за тугими кошельками или золотыми погонами. Некоторым нужны и крепкие мышцы. Но, клянусь всеми святыми, не знаю, какая порода хуже.

Душ привел мое настроение в норму – люблю воду. Поворачиваясь под острыми струйками, я размышлял о том, чем бы занять полдня. Вывод напрашивался один – время следует убивать сосредоточенно и с толком. Для начала поесть. А потом... пройтись, допустим, по городу. Не всякий раз на задании выпадает такой случай. Порой так бывает, что приедешь на место, исполнишь, за чем послали, и тут же назад, не успев даже понять, куда, собственно, приезжал.

Завтракал я в ориентовском ресторане. Кухня была, на мой невзыскательный вкус, выше всех похвал – по-немецки основательная, солидная. Когда я встал из-за стола, в желудке ощущалась приятная тяжесть.

Выйдя на улицу, я немедленно пожалел о своем решении отправиться на прогулку, но было уже поздно – я сдал ключ портье (как я и предвидел, одарившему меня в ответ косым взглядом). Дул ледяной ветер, в воздухе носилась какая-то скользкая дрянь – не дождь, не снег, а так, по-деревенски говоря, 'мокрешни'. Под ногами расплывались грязные лужи. По счастью, здешняя земля – сплошной песок, не то что московская ржавая глина, и просыхает быстро. Если эти... осадки... хоть ненадолго уймутся. Впрочем, если погода тут сродни питерской, ненастье прекратится еще не скоро.

К тому времени, когда я обошел собор кругом (за ним раскинулся удивительно безвкусный парк), шляться по улице мне расхотелось окончательно, но и возвращаться в гостиницу не хотелось. Что мне делать в пустом номере? Перечитывать служебные инструкции? Бесплодно ломать голову над загадочным убийством профессора фон Задница? Совращать горничных, в самом деле?

Поразмыслив, я пришел к выводу, который показался мне тогда логичным, – следует отыскать книжную лавку и купить что-нибудь легкое, развлекательное и достаточно объемистое, чтобы занять меня на день-другой, И я отправился на поиски.

Скоро выяснилось, что решить легче, чем выполнить. Я обошел Старый город по периметру, вдоль берегов канала в парке, и не нашел ни единой вывески 'Книги', 'Buche', 'Knyzke' или как оно там еще будет на идише или латышском. Спрашивать постового на перекрестке проспекта Трех императоров и эспланады было как-то неловко, да и вряд ли он подскажет что-то вразумительное. Пришлось двинуться в глубь Старой Риги.

Через четверть часа блужданий я понял, что запутался. Ориентироваться в узких улочках можно было разве что по компасу, а вот его-то я как раз и не захватил. Некоторые здания меня просто очаровали – например, высокий блекло-зеленый дом с башенкой, на которой гнул спину чугунный кот. Под карнизом, меж цокольных окон, сидел другой кот, живой и рыжий, и самозабвенно вылизывался, не обращая внимания на брызги из-под ног прохожих. Но вот найти дорогу в этом средневековом лабиринте... Пару раз я случайно выбредал на свободу – то на набережную, то опять на эспланаду, то еще куда-то, – но всякий раз решал попробовать еще раз и очертя голову нырял в путаницу переулков.

Лавку букиниста я обнаружил по чистой случайности, завернув в тупичок, мимо которого проходил уже дважды. Дверь отворилась с трудом, поскрипывая натруженными петлями. Внутри было сумрачно, и даже новенькие галогенные лампы не нарушали впечатления глубокой старины, исходящего от многоярусных полок. Снаружи лавочка казалась неказистой – дверь, замурзанное окошко сбоку да неприметная вывеска, но, зайдя, я понял, что узкий фасад вводил в заблуждение. Полки уходили в глубь дома и терялись вдали. Пахло книжной пылью.

– Guten morgen, mem Herr, – приветствовал меня солиднемолодой господин, владелец, приказчик и продавец в одном лице.

– Э... гутен морген, – отозвался я. Мне было неловко. Немецкий выучить я так и не удосужился.

– Что угодно, сударь? – осведомился владелец, с легкостью переходя на русский.

– Я вообще-то искал чего-нибудь почитать, – объяснил я. – Я тут приезжий. Полгорода обошел, искал книжную лавку.

– Так вы не там искали, – пояснил хозяин. – Русские лавочки все больше в Московском форштадте. У меня почти ничего нет, все немецкий да латынь, польского немного – вот только там, если желаете глянуть...

'Почти ничего' в представлении букиниста означало три ряда полок до самого потолка. На протяжении двух часов я методично изучал ряды фолиантов, несколько раз заводил с хозяином содержательные дискуссии – то о литературе, то – святое дело! – о политике, прерывавшиеся каждый раз приходом очередного постоянного покупателя. В конечном итоге, выдержав утомительную схватку с совестью, я вышел из лавочки с грудой книг. Купил для дома 'Трактат о военном искусстве' Сунь Цзы (не смог устоять перед вызолоченым корешком), слащевские 'Воспоминания' первого издания (не для себя, а для знакомого) и тяжелый, очень красивый том пиковского 'Горменгаста' (не та книга, что я стал бы листать для удовольствия, но, не прочтя ее, культурным человеком не станешь). Для души набрал целую гору: исторический роман Зощенко 'Словом герцога', две фантазии – классическая 'Гиперборея' Смита и современная 'Материнская ртуть' Меркулова да еще три брошюрки из васильевской серии авантюрных романов. Долго вздыхал над полным Шергиным сытинского издания – восемь мощных, как его поморы, томин; решил, что просто не дотащу, но обещал владельцу лавочки еще заглянуть и, если долежит, купить обязательно. И – для работы – скрепя сердце приобрел опус преславного господина Исаака Озимова 'Химия для всех'.

Букинист бережно завернул все мои приобретения по отдельности в коричневую бумагу, нимало не смущаясь моими заверениями, что Озимова и Меркулова я буду читать 'вот прямо сейчас'. В результате в гостиницу я возвращался, нагруженный пакетиками, точно посыльный. Придя к себе в номер, я первым делом вывалил все это на кровать. Потом не спеша переоделся, проверил, нет ли сообщений – не было, – заказал через элефон чаю с бутербродами и миндальными булочками, сел у окна и – слаб человек! – с вожделением раскрыл 'Материнскую ртуть'.

Рига, 20 сентября 1979 года, четверг.

Анджей Заброцкий

'У-у-у-у!!!'

Я покрепче вцепился в подушку и попытался сообразить, где находится будильник с таким сволочным звуком.

Ха-ха! Если бы будильник. Заводской гудок подушкой не заткнешь. Хотя можно запулить ее в окно.

Я полежал под одеялом еще пару минут не столько из-за сна – просыпаюсь я обычно сразу, – сколько из-за того, что в остальной квартире было холодно даже на вид. Хоть я и сибиряк, а тепло люблю не меньше какого-нибудь хивинца. Сволочь Тимирязев. Сволочь, сволочь, сволочь.

Повторив про себя это заклинание, я рывком выскочил из-под одеяльца и вприпрыжку поскакал в ванную, под душ. А-а, погибать – так с музыкой!

Зубной порошок – при последнем издыхании. В смысле – на донышке. Третий день забываю купить. Я потряс коробку и все-таки сумел наскрести полторы щепотки. Старательно выдраил зубы, в основном передние, и полюбовался на достигнутый результат. Улыбка в зеркале выглядела неплохо. Остальное немного хуже. Я задумчиво поскреб щетину Бриться – не бриться? На ежа вроде еще не похож.

При одном взгляде на давешние пельмени мой желудок подобрался к горлу. Вот ведь... делают. Поймать бы владельца этой фабрики да засадить на дальнее зимовье в тайгу, а эти пельмени ему – вместо всех припасов. Правда, расценить это могут как убийство при отягощающих да еще с особой жестокостью. Но так испортить отличную еду, это надо постараться. Вспомнились домашние, исходящие ароматным паром, огромные, ровные, не разлезающиеся по швам...

Мечты, мечты. А кушать, между тем, нечего. Здесь вам не тайга, за зайцем в лес не сходишь. Не на уток же в канале с пистолетом ходить. Эх, жизнь моя голодная, отдельно-уголовная. Есть хочу!

В конце концов я сгонял в лавку за батоном, вскрыл очередную банку тетиного варенья и устроил себе большое утреннее чаепитие. Пообедаю в столовке. Леший с новыми брюками, сколько же можно-то на себе, родимом, экономить. Я посмотрел на часы и понял, что уже на семь минут выбился из графика. Залпом выдул оставшиеся полчашки и посыпался вниз.

Погода с утра, как назло, была особо лифляндская. Облака решили прилечь на ночь на землю и еще не вставали. Туман. В общем, не больно густой, но разгоняться все равно не рекомендуется. Дорожников в такой мгле тоже не очень-то видно. И только подъезжая к центру, я сообразил, что ехать мне, собственно, некуда. В отделе меня не ждут, поскольку я замкнут на Щербакова, а Щербаков будет искать меня не раньше половины первого – сам сказал вчера. А сейчас еще восьми нет. Полдня у меня свободные.

В принципе, явись я в отдел, работу бы мне мигом нашли. Но что-то на меня накатило, странное такое чувство – неохота никуда идти, чего-то там делать. Есть возможность пофилонить, так и пользуйся. Я пристроил машину у обочины и задумался. Обычно на выходные я садился в 'патрульчик' и гнал на море, причем старался забираться подальше, благо на местные дюны машина пренебрежительно плевала песком из-под колес. До Риги мне доводилось купаться в море всего два раза. На Тихом океане не больно-то поплещешься. Водится у нас такая мелкая тварь, медуза-крестовичок называется. Имеет привычку прятаться в комках водорослей. Что ни год, то трех-четырех ретивых купальщиков успокоит навеки. А в Рижской луже я, что называется, дорвался.

Ну а если погода была совсем болотной, я оставался в квартире, читал книжки, смотрел телеящик или просто отсыпался впрок. Однако сейчас ни один из этих вариантов не годился. Сгонять на море, может, и стоило да и окунуться напоследок перед зимой, хотя и холод... Только времени маловато. Домой возвращаться тоже неохота. А может, просто по городу побродить?

Я вышел из машины и запер дверцу. Красивый, в общем-то, город Рига. Я в своей жизни видел не так уж много городов. Не считая родного Уссурийска, Петербург, Москва, Киев, Варшава, Лодзь, и вот, уже четвертый месяц, Рига. Я медленно пошел по берегу канала. Хоть Щербаков и похвалил меня за хорошее знание города, на самом деле Ригу я почти не знал. Я просто выучил назубок автомобильную карту и действительно мог проехать откуда угодно и куда угодно. Но сам город, особенно Старый, я толком и не видел. Самое время исправить.

Я пересек Александровскую площадь, поднялся на Бастионную горку – любимое место рижских парочек, как значилось в одном из описаний. Сейчас горка была пуста – наверное, все парочки еще сидели за партами. Только рыжая белка задорно уставилась на меня с соседнего дерева. Я пошарил по карманам и виновато развел руками.

– Извини. Ничего нет.

Белка моргнула и умчалась куда-то вверх. Я залез на каменный парапет, сделал несколько шагов и вдруг, ни с того ни с сего, повинуясь какому-то абсолютно мальчишескому наитию, прыгнул вниз. Перестарался. В перекат уходить не пришлось, но затормозил я только на половине склона. Оглянувшись по сторонам – не видел ли кто и не спешит ли ко мне строгий дворник с бляхой, – я наклонился, подобрал для виду пару листиков и уже спокойным шагом спустился вниз.

Старый город мне нравился. Узкие мощеные улочки, опрятные дома с аккуратными медными табличками. Как там: '... В узких улочках Риги слышу поступь гулких столетий...' Очень верно. Я вдруг решился на еще один мальчишеский поступок и осторожно потянул огромную лакированную дверь. Та медленно и совершенно бесшумно отворилась В Сибири я любил забираться на кедры, на самую верхушку, и оттуда любовался тайгой. Здесь это было намного проще – широкая лестница поднималась до самого чердака. Я открыл запертую на крючок дверку и присел на порог. Крыши, крыши, крыши. Слева виднелись купола Святого Петра. Хорошо.

– Вы что тут делаете?

Я вскочил так резко, что чуть не загремел вниз по черепице. Дворник. Самый что ни на есть натуральный, в фартуке и с надраенной бляхой. Вот ведь принесла его нелегкая. Пока я лихорадочно соображал, что бы такого ответить, руки действовали совершенно самостоятельно. Правая извлекла из кармана полицейскую бляху и продемонстрировала. Левая залегла за спину – знай, мол, с кем дело имеешь, смерд. При виде бляхи дворник моментально сбавил тон: -

– Простите, господин сыщик. Не признал в штатском. Прикажете что?

– Нет, ничего не надо, – поспешно сказал я, запирая дверцу-

– А что случилось, господин сыщик? – не отставал дворник. – Ограбили, не дай бог, кого?

– Именно это я и проверял, – отрезал я. – Насколько легко вор может проникнуть с крыши в одну из квартир.

– Да говорил я управляющему, сто раз уж говорил, – засуетился дворник, – замок добрый навесить на эту дверь, а то и вовсе забить. Это ж фанера хлипкая, ее кто хошь ногой вышибет.

– Да мне-то все равно, – с деланым безразличием пожал я плечами. – Мое дело тоже маленькое – рапорт настрочил и передал кому надо. А они уж будут разбираться.

Выйдя из подъезда, я поспешно завернул за угол и расхохотался. Ну сыщик, ну герой. И ведь забьет он теперь эту дверцу, всенепременно забьет. Шутки шутками, а ну как впрямь в этом домике кого ограбят? Не в этом, так в соседнем. Вот смеху-то будет, если мы на выезд и приедем. И что я буду Старику объяснять – кедра не нашел, так хоть на крышу забрался? Поверить-то он поверит, но мне ж потом за эту историю...

Я посмотрел на часы. Без пяти десять. Брожу я по Старому городу уже два часа. Неплохо бы где-нибудь присесть. И придумать, на что убить оставшееся время. Я завернул за угол и уткнулся взглядом в свежерасклеенную афишу на фасаде 'Палладиума'.

'ПРЕМЬЕРА. Новый фильм о приключениях Джеймса Бонда 'Агент Британской империи'!

В главной роли – Роджер Мур'.

Я поморгал, желая убедиться, что название на афише не пригрезилось мне в горячечном бреду, и подошел поближе. Точнее, почти уткнулся в афишу носом. В самом низу крохотными буквами было набрано английское название фильма.

Вообще-то я с аглицким не в ладах. В гимназии с трудом вытягивал на 'хорошо', благо к основному курсу он отношения не имел и в аттестат не входил. Это самое 'хорошо' да плюс военный разговорник – вот и все мои познания. 'Кто ваш командир?', 'Где находится штаб батальона?' и тому подобное. Вершиной этому служит фраза, которой я особенно горжусь: 'If you will not speak I shall kill you one by one till one of you talks' – 'Если вы будете молчать, я буду убивать вас до тех пор, пока один из вас не заговорит'.

Но даже этих познаний хватило, чтобы перевести название фильма как 'Агент Его Величества'. И никакой империи. Впрочем, прокатчикам виднее. Монархи приходят и уходят, а империи остаются. И сборы тоже. В любом случае это неплохой способ провести оставшееся время.

Я законопослушно заплатил за билет, хотя вполне мог пройти в зал, просто помахав любимой бляхой, устроился в середине ряда и приготовился смотреть.

'Агент Его Величества' – ага. В роли агента бляха номер 007 – Роджер Мур. Для меня, конечно, да и для всех остальных, Коннери вне конкуренции, но и Мур неплох. Не первый, так второй. Остальные даже рядом не стоят. А Коннери после 'Совместной операции' клятвенно пообещал, что Бонда больше играть не будет. Ну и то верно – после роли командира крейсера секретный агент, пусть и с двумя нулями, – это, как ни крути, понижение. В этой серии Джеймс Бонд, слава богу, боролся не с происками русской разведки, чем коротал редкие часы между распитием мартини и соблазнением девиц прежде. Ныне его противником стал некий французский ренегат, который собрался устроить в центре колониальной Африки ни больше ни меньше, как небольшую колониальную (или освободительную, я так толком и не разобрал) войну. И чтобы предотвратить сие злодеяние, Джеймс Бонд вынужден был действовать совместно с представителями французской разведки. Представителями, как же! Французскую разведку в фильме представляли две представительницы. Одна из них была блондинкой с настолько броской внешностью, что французской разведке нужно было немедленно пристегнуть ее наручниками к самому массивному столу и ни в коем случае не выпускать из конторы. Ее напарница, невысокая брюнетка с короткой стрижкой и спортивной фигуркой, понравилась мне куда больше, и я ужасно огорчился, когда ее убили на десятой минуте фильма два десятка негров, вооруженных почему-то 'АШ-41'. По тому, как они их держали, было заметно, что автоматы они видят первый раз в жизни, а уж автомат Шпагина – тем более. Кстати, вопрос – откуда они вообще выкопали эти 'шпагины'? Наштамповали их в начале войны много, но союзникам не поставляли – самим не хватало. С трудом морпех и воздушный десант вооружили. Вот 'сударевы', те да – и в пехоту, и танкистам, и союзничкам перепало. А в начале не до них было. Не иначе как у какой-то нашей киностудии махнули не глядя. Вы нам – 'шпагины' с 'березиными', мы вам – танк 'Кромвель', например. Короче, пока нефы осваивали незнакомую технику, Бонд из своего 'вальтерчика' перещелкал пятерых. В этот момент мадемуазель Мари опомнилась, оторвалась от рыданий над телом боевой подруги и ринулась к пулемету, которым негры не воспользовались – очевидно, по причине все того же низкого образования. Турельный станкач быстро свел поголовье аборигенов к нулю, после чего мадемуазель Мари с мясом выдрана пулемет из турели, подпоясалась лентой и рванула следом за Джеймсом. Я восхищенно присвистнул. Пулемет – двадцать семь фунтов – да еще ленты, ну-ну, посмотрим на этот марш-бросок. Джунгли, змеи, лианы, пальмы... тьфу, баобабы, добрые туземцы, злые туземцы, основные силы добрых туземцев, появившиеся в последний момент. Саванна, львы, зебры, жирафы, гиены, львы, слоны, антилопы, жирафы, львы. Река, бегемоты, кайманы (или эти не в Африке? Короче, крокодилы), бегемоты, змеи, лианы, крокодилы, бегемоты, крокодилы, крокодилы... а-аа, водопад, крокодилы. Ухты, а 'вальтер' – то водонепроницаемый... Где же такие делают? Хороший был крокодил, крупный. Наемники. Машины английские, автоматы бельгийские, форма французская, рожи – полный интернационал с преобладанием китайских. За время путешествия одежда Мари процентов на восемьдесят рассредоточилась по джунглям, поэтому один из наемников одолжил ей куртку. К моему величайшему удивлению, он не забыл вынуть перед этим из кармана куртки гранату. Хотя... может, во внутреннем кармане есть еще одна? Вилла мосье Гаспара. Неприступная... для обожравшейся курицы. Само собой, никаких мин – мосье Гаспар, очевидно, член общества защиты Диких животных. Вышки; на вышках очередные негры с пулеметами. Сцена допроса меня добила. До этого я еще держался, но тут не выдержал и залился хохотом, за что удостоился неодобрительного шиканья. Верховный злодей пару раз врезал Бонду по роже, после чего повернулся к охране и заявил тоном Юлия Цезаря, решившегося перейти Рубикон: 'Он молчит! Уведите!' По дороге в подвал я засек во дворе виллы вольер с дрессированными львами и поспорил сам с собой на рубль. Само собой, выиграл. Верховный злодей устроил Бонду сцену в присутствии дамы, получил по мерзкой одноглазой физии (почему все злодеи – калеки?), вылетел в окно и проломил крышу вольера. Львы спросонок не узнали любимого хозяина и благополучно сожрали со всеми потрохами. Энд. Хэппи-энд. Одно могу сказать – из кино я выходил в куда более веселом настроении, чем был до него.

Глава 6

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ',

20 сентября 1979 года

Наш специальный корреспондент из Йоханнесбурга сообщает:

'Не прекращаются бои в Северной Родезии. Карательные операции против родезийских повстанцев, проведенные в прошлом месяце полками имени Фредрика Селуса и Курта Форстера, не увенчались успехом, и теперь кажется очевидным, что в ближайшем будущем правительство в Претории лишится власти над мятежными провинциями. Африканский национальный конгресс и его председатель Десмонд Мбепе выступили с решительным осуждением действий мятежников, однако, по-видимому, с мнением этой самой многочисленной ассоциации южноафриканских нефов повстанцы уже не считаются, как, впрочем, и с мнением тех, кого стремятся 'освободить'. Свидетели подтверждают, что во многих деревнях преторийских солдат встречали как спасителей.

События, происходящие сейчас в Южно-Африканском Союзе, потрясают весь цивилизованный мир. Если требования бунтовщиков, желающих создать независимое государство Земба на территории нынешней Северной Родезии, в конце концов будут удовлетворены, это создаст опасный прецедент, по которому любая кучка отщепенцев сможет претендовать на приставной табурет в МОПТ. Возможно даже, что Южно-Африканский Союз полностью прекратит свое существование, распавшись на несколько враждебных стран и став для мира колониального тем, чем для цивилизованного. Европы были в начале века Балканы. Тем более странной кажется в этом отношении позиция Франции и некоторых государств Южной Америки. Есть серьезные доказательства тому, что оружие, которым снабжаются инсургенты, происходит именно из этих стран.

Наиболее вероятным кажется предположение, что Франция тайно поддерживает мятежников, стремясь заполучить контроль над родезийскими медными рудниками. Однако такая политика была бы преступно недальновидной...'

Рига, 20 сентября 1979 года, четверг.

Сергей Щербаков

Как и следовало предполагать, элефон зазвонил именно в тот момент, когда эльфийский царь посылал главного героя добывать недостижимую материнскую ртуть в надежде, что тот на многотрудном пути сломит себе упрямую шею и не станет более домогаться эльфийского гражданства. Я пробежал глазами по инерции еще три строки, потом с сожалением отложил томик и подошел к аппарату.

Звонили из управления. Прибыл наконец отчет по 'беретте'. Я пропечатал его, как обычное факсимиле, поблагодарил коллегу-жандарма и с нетерпением взялся за чтение. Чем дальше я углублялся в дебри того плохого французского, на котором итальянцы почему-то предпочитают вести переговоры с иностранцами, тем больше мрачнел.

Итальянцам, разумеется, удалось выяснить, в какой стране указанный пистолет был продан. Продан, кстати, вполне законно, судя по записям в приходных книгах компании. Но страной этой была не Мексика – если бы!.. И не Италия, и не Британский Ливан. 'Беретту' приобрел три месяца назад в Канаде некий гражданин Белиза. Мне потребовалось вызвать через элефон карту мира, чтобы выяснить, где находится этот самый Белиз и что собой представляет. Оказалось – британская колония в Центральной Америке; отличается, как и большинство британских колоний, довольно либеральным законодательством в той части, что касается гражданства. Опять тупик. Даже если власти Белиза, раскачавшись и подумав месяца два, ответят на мою просьбу помочь в розыске неизвестного преступника, вряд ли оружие попало в руки нашего липового мексиканца из первых рук. Скорее всего прошло через нескольких владельцев, хотя на 'беретту' не жаловались, что этот конкретный пистолет уже разыскивается за чьи-то преступления. Очень профессионально сработано. Никаких концов.

Сведений по сеньору Гильермо Мартину оказалось еще меньше. Похоже, этот фиктивный мексиканец появился на свет божий только ради того, чтобы въехать на российскую землю по каким-то своим делам и так же необъяснимо покинуть ее – как раз вовремя, чтобы избежать встречи с Третьим жандармским управлением в моем лице. Правда, один документ я все же получил – копию декларации, заполненной сеньором Мартином в Шереметьевском воздушном порту при въезде. Никаких запрещенных к ввозу товаров там, конечно, не указывалось. Германских марок и шведских крон при себе не имел, помрачающих сознание средств – не имел, огнестрельного оружия – не имел... По проверке финансовой благонадежности обыску подвергнут не был. Интересно А какой у него номер идекарты?

– 'Все страньше и страньше', сказала Алиса, – пробормотал я вслух.

Идекарта банка Стилмана – 'Стальная мечта'. Имеет хождение по всему миру, но только через посредство банковского картеля 'Дюмон'. В свободном обращении находится лишь на территории Западного полушария (исключая колонии европейских держав) и, сколько мне помнится, в Японии и Корее. Не тот документ, который обычный мексиканский коммерсант выберет для путешествия в Европу. Зато выяснить, каков из себя обладатель счета в банке Стилмана, за пределами Соединенных Штатов почти нереально – не сотрудничает банк ни с полицией, ни с органами МОПТ. традиция такая. В охранке даже ходит фраза, что международные аферисты все без исключения пользуются или 'Красным щитом', или 'Стальной мечтой' – с первой можно попасть куда угодно, а со второй выкрутиться откуда угодно.

Обычно я не доверяю интуиции. Слишком ненадежная это субстанция, только мыльные пузыри из нее строить да воздушные замки ей крепить. Но теперь моя интуиция, выработанная четырьмя годами службы в охранке, во весь голос орала, что наткнулись мы с моим юным напарником на след какого-то заговора. Может, маленького, карманного. А может, способного сотрясти мир до основания – кто знает Не то чтобы меня прельщали седовские лавры, но, согласитесь, приятно войти в историю спасителем Отечества, даже если история пишется для служебного пользования.

Однако в одиночку такие комплоты не раскрывают, как бы старательно ни, утверждали обратное киносценаристы, нужно привлечь Управление уголовной полиции – это самое меньшее. Перерыть домик снова, просеять пыль и вынюхать весь воздух, потом поставить на ноги и местный отдел управления...

А для начала – позвонить Заброцкому. Он, кажется, обещал сидеть в своем отделе? Вот и посмотрим, на месте ли он.

Пока окрыленный энтузиазмом Андрей мчался на своем 'патруле' к 'Ориенту' – пять кварталов ровным счетом, – я успел привести себя в порядок, одеться сообразно случаю и даже заглянуть в книгу – что там дальше случилось с благородным героем Карраказом? Дальше ухода благородного героя в синюю даль я не дочитал, поскольку ворвался Андрей и потребовал вначале объяснить ему, что такого интересного содержит отчет.

Получив объяснения, он притих ненадолго.

– Да, – согласился он с видимой неохотой. – Старику это стоит увидеть.

До полицейской управы мы добирались пешком, благо дождя не было и моему драгоценному мундиру не угрожало быть промоченным, а мне – простуженным, и дорога заняла на десять минут меньше, чем у Заброцкого на авто. Вот еще один довод в пользу запрещения личных автомобилей – все равно от них в городе никакого проку.

– Как вы полагаете, Андрей, – осведомился я по дороге, – согласится ваш Старик бросить все силы на расследование или заартачится?

– Да вообще-то не должен, – с некоторым сомнением откликнулся Заброцкий. – Видно же, что дело дохлое Просусолят его, сколько по уставу положено, и отправят в архив. Но это по моему скромному разумению.

– Не надо самоуничижения, – попросил я. – Вы еще не настолько знамениты.

Секунду Заброцкий непонимающе смотрел на меня, потом осознал, что это шутка, и улыбнулся.

По случаю послеобеденного времени в здании полицейской управы было малолюдно – кто разошелся по домам, кто разъехался по местам преступлений. В коридоре же перед дверями кабинета г-на Ковальчика вообще не было ни души.

Даже эхо стука наших шагов по паркету звучало как-то свободно и гулко.

Я для проформы постучался в тяжелую дубовую дверь вряд ли по другую ее сторону слышался хоть звук – и, с натугой повернув начищенную львиную голову, отворил упрямую створку.

Господин Ковальчик сидел за своим монументальным столом и решительно подписывал, не глядя, одну за другой бумажки, перекладывая их из внушительной горки входящих в жалкий холмик исходящих. На меня он поднял взгляд только когда я подошел к столу почти вплотную, причем во взгляде этом не читалось ни приязни, ни даже вежливого терпения.

– Добрый день, Сергей Александрович, – проговорил Ковальчик с натянутой улыбкой тоном, подразумевающим, что мы очень не вовремя. – С чем пожаловали?

В абстракции я ему даже сочувствовал – мне и самому куда больше времени приходилось проводить, принося жертвы на алтарь чиновного бумагомарания, чем на заданиях, но и соразмерять свои планы с количеством бумажек на столе губернского чинуши я не намеревался.

– Добрый день, Михаил Иванович, – поздоровался я в ответ.

– И что вы собрались мне сообщить по делу? – последние два слова Ковальчик выделил, подразумевая, что если я пришел не по делу, то лучше бы мне не занимать его драгоценное время.

– По делу фон Садовица? Что оно приобретает весьма неожиданный оборот, – ответил я. – Мы с Андреем Войцеховичем выявили подозреваемого.

– Очень интересно, – проговорил Старик саркастически. – Весь отдел третьи сутки трудится не покладая рук, а вы, Сергей Александрович, в одиночку нашли убийцу.

– Подозреваемого, – поправил я.

Старик отложил перышко. Я начал понимать, почему Андрей относился к нему с таким испуганным почтением. Тот внушал уважение одним своим видом – могучий, серьезный. Слуга царю, отец солдатам. Правда, я давно научился не судить о людях по внешности, и все же аура суровой благости немного подействовала и на меня.

– И кто же ваш, с позволения сказать, подозреваемый? – поинтересовался Ковальчик. – И где прикажете его искать?

– Искать его бесполезно, – ответил я, немного раздражаясь. Хождение вокруг да около, столь популярное в чиновной среде, меня, как человека в глубине души военного, отталкивало до последней возможности. – Этот человек, если он действительно виновен, покинул Ригу в день убийства, пределы империи – на следующий. По документам он проходит как Гильермо Мартин, но это скорее всего не настоящее его имя. Действовал он как профессиональный убийца – Мы даже не можем как следует зацепиться. Поэтому жизненно необходимо, чтобы ваш отдел, Михаил Иванович, подключился к поиску улик.

– И чего же вы, Сергей Александрович, ждете от уголовной полиции?

– Необходимо детально восстановить все обстоятельства убийства, – спокойно начал я, машинально загибая пальцы для памяти, – выяснить, каким образом подозреваемый вышел на покойного профессора, с кем тот общался в городе – короче, все то же, чем отдел особо тяжких преступлений занимался и так, но в три раза тщательнее. Всеми силами. Остальные версии, думаю, можно отбросить с ходу.

В этот момент я поднял взгляд от столешницы с разбросанными бумагами на господина Ковальчика. Произошедшая с тем перемена меня поразила. Куда девалась суровая благообразность, где снисходительно-добрая улыбочка и проницательный взор? Старик синевато побелел лицом, точно упырь, пальцы его цеплялись за стол, точно пытаясь вырвать у того хоть немного твердости.

– Анджей, – произнес он куда-то за мое плечо – Заброцкому, надо полагать. О своем напарнике я как-то позабыл, думая, что тот по свойственной ему ненавязчивой деликатности остался за дверями. – Анджей, оставьте нас с господином Щербаковым одних. Немедля.

На окраине Тон-Джанкшна, федеральная территория Аляска,

14 марта 1975 года, пятница.

Сергей Щербаков

Пулеметная очередь вспорола стену, как консервный нож – банку тушенки. Рваные края разреза вворачивались внутрь ангара, словно застывшая жестяная волна, с пеной, бурунчиками и барашками.

– Где засела эта сволочь? – прошептал Князев. – Ничего не видно отсюда.

– Понятия не имею, – ответил я почти неслышно. – Но надо его как-то достать. Иначе позору не оберешься.

Еще бы. Один американец против двух взводов знаменитого Северного полка. Под водительством штабс-капитана Щербакова и поручика Князева. С заданием взять и удержать наблюдательный пост и высотку над автострадой близ Тон-Джанкшна. Один американец. А то, что у нас – безответные 'сударевы' северной модификации, а у американца – скорострельный станковый пулемет 'джерико', никто разбираться не станет. Хотя ведь прикрывает он этим своим пулеметом, зараза, все подходы.

А взять высотку надо. Городок Тон-Джанкшн, куда нас перебросили из взятого Платинума, стоит на развилке, где сходятся три автострады – на Анкоридж, на Фэрбенкс и на порты Хейнс и Скагуэй, откуда отходят паромы на еще не захваченную нами столицу штата – Юнону. Здесь же, через Тон-Джанкшн, проходит нефтепровод. Оставив город в руках разрозненных американских частей, так и не сумевших оправиться от сокрушительного удара, мы, с одной стороны, давали им шанс отступить в порядке, не сдаваясь на нашу милость, а с другой – рыли сами себе яму. Если американцы решат все же контратаковать, основной сухопутный удар им волей-неволей придется нанести здесь. Хваленая морская пехота, как говорят, уже оправившаяся после аргентинского фиаско, не сможет высадить десант с моря – побережье контролируется Тихоокеанским флотом. Воздух тоже наш. Анкоридж, крупнейший порт Аляски, взят. Остается одно – сгружать живую силу в Хейнсе и Скагуэе и перебрасывать по той самой автостраде.

Вот поэтому в Тон-Джанкшна сосредоточивались такие силы – почти весь Северный полк, эскадра штурмвинтокрылов, артиллерия, части поддержки. А мы сидим в снегу за пустым ангаром, теряем драгоценное время и никак не можем выкурить из укрытия одного-единственного янки!

Кто-то, видно, шевельнулся неосторожно – 'джерико' снова грянул очередью. Выстрелы сливались в сплошной рев. Я уткнулся лицом в снег. Посыпались жестяные щепки.

– Он так палит, будто у него там патронов три ящика, – заметил Князев.

– Трех ящиков ему на час не хватило бы, – отозвался – Кроме того, сколько я знаю янки, у него там тридцать три яшика.

Князев хмыкнул. В Платинуме мы насмотрелись на американскую запасливость. Кто-то в сердцах обозвал их 'белками'. Те, как известно, тоже держат подчас орехи в кладовках, пока те не сгниют. Количество боеприпасов на складах превосходило всякое воображение, но большая часть – к устарелым 'кольтам' и 'ремингтонам'. Поговаривали, что один ретивый шериф в каком-то городке выбежал давать отпор захватчикам со 'Спрингфилдом' образца аж 1903 года. Я представил себе российского... нет, лучше малороссийского городового с трехлинейкой и фыркнул про себя.

Смешного в этом на самом деле мало. Наша высадка вызывала у американцев или паралич, или приступ истерической отваги, заставлявшей их с белыми от ужаса глазами кидаться на пулемет с пистолетиком. Создавалось впечатление, что воевать они как бы не собирались, – но тогда зачем им армия? На всю Аляску, думаю, набралось бы не больше двух дюжин 'джерико'. Вот же, называется, не повезло.

Пулемет заговорил вновь.

– Кажется, у нашего стрелка начинают нервы сдавать, – откомментировал Князев.

Огневая точка была расположена идеально. Думаю, кто-то изрядно потрудился над ней. Кстати, вот загадка – кто и когда? Успели так замаскировать за два дня, что прошли с начала вторжения? Верится с трудом. Пулемет стоит на вершине скалы, за естественным выступом. Сзади подхода нет – точней, есть, но только для альпиниста. Почти отвесный склон, на котором даже снег не удерживается. Я бы на месте американцев его еще водичкой полил для надежности. Единственный подступ – со стороны дороги. А туда смотрит пулемет.

Будь в том пулеметном гнезде я, никто из наших двух взводов не ушел бы живым. Я бы дал нападающим подойти поближе, расслабиться... и потом полоснул бы очередью, не жалея патронов. Янки же оказался не то глуповат, не то неопытен. Он открыл пальбу, едва первые бойцы вывернули из-за поворота, и мы успели рассыпаться и драпануть в лес, под прикрытие тяжелых еловых веток и стен полуразваленного придорожного ангара. Впрочем, против 'джерико' никакая хитрость не поможет. По убойной силе эта железка не уступит пушке. О чем убедительно говорят кровавые пятна на снегу у обочины.

– Норева ко мне! – скомандовал я в полный голос – за ревом 'джерико' стрелок собственного крика бы не расслышал.

Норев подполз как мог близко, скрываясь от стрелка на высотке за буреломом и сугробами. Гром выстрелов стих – не то американец менял пулеметную ленту, не то просто устал. Тишина по контрасту казалась оглушительной. Снег гасил звуки, скрадывал тени.

– Поручик, – прошептал я Князеву, – кто во втором взводе у нас лучший стрелок?

– Демичев, – ответил поручик. – Егерям форы даст.

– Пусть заходит со стороны дороги. Для надежности. Норев, найдите укрытие и попытайтесь снять пулеметчика.

– Слушаюсь! – прошелестел в ответ Норев. Он всегда не говорил, а шелестел. Более тихого человека в жизни я не встречал. Не то чтобы он не мог говорить громко – нет, когда припадала нужда, он едва ли не громче всех в полку возглашал, скажем, многие лета государю императору. Но в прочие дни сама мысль изъясняться громче шепота вводила его в недоумение. В обыденной жизни он совершенно не выносил шума, и как ему удавалось не обращать внимания на грохот выстрелов, мне оставалось непонятным. Порой мне мерещилось, что он выучился так метко стрелять исключительно ради того, чтобы ему полагался штатный глушитель – как взводному снайперу.

Я зарылся поглубже в сугроб и попытался не обращать внимания на тающий у щек снег. Сколько нам еще ждать, одним святым ведомо. Говорили, что во времена Мировой войны сибирские егеря могли сутками просиживать в засадах, чтобы снять одного-единственного офицера противника. Дорого бы я дал за то, чтобы иметь в своем распоряжении эти самые сутки. Да, а еще противотанковую ракету, раз уж пошли такие мечтания. Но кто мог предположить, что нам эти ракеты понадобятся на Аляске, где танкам одна дорога – по автостраде, не съезжая? Не было тут американских танков, вот и остались мы без ракет, с одними подствольниками, от которых сейчас все равно никакого проку.

Ждать пришлось не долго. Минут через двадцать очередную паузу между пароксизмами беспорядочной пальбы прервал одиночный выстрел. Я затаил дыхание. Секунда тянулась бесконечно. А потом взревел 'джерико'.

Похоже, наш янки решил извести весь свой запас патронов. Пули секли ветки, долбили стволы, тонули в снегу, врезались в землю, отскакивали от камней, резали стены брошенного ангара, как ножницы. Я попытался протереть землю животом, уйти в нее, как крот, спасаясь от смертоносных плевков. А потом пулемет смолк и больше не открывал огня.

Лишь через несколько минут кто-то осмелился шевельнуть на пробу веткой. И лишь когда я встал во весь рост, изобразив из себя живую мишень на фоне стены, поднялись на ноги остальные. Норева видно не было. Этого одного мне хватило, чтобы понять, кто сделал первый, неудачный выстрел. Но я все же приказал найти тело.

Очередь из 'джерико' разорвала худощавого Норева в распластанные клочья, в которых мало что осталось человеческого – только багрянец крови.

– Седых, Коничев, Алаев – пойдете со мной. Осмотрим высоту, – распорядился я, отворачиваясь. Не знаю почему, но мне стыдно было смотреть на останки Норева. Каким-то смутным образом я чувствовал ответственность за его гибель. – Поручик Князев – оставляю на вас похоронный наряд.

Хоронить, конечно, никого не будем – как тут прокопаешь каменистую, промерзлую землю? Да и некому помолиться за упокой души тех троих, что уже никогда не вернутся Домой с Аляски. Но тела надо собрать, сложить у дороги, пометить видно, чтобы потом наших парней похоронили по православному обычаю.

Пулеметное гнездо при ближайшем рассмотрении оказалось довольно грубым. Мы подходили к нему с невольной опаской, будто ожидая, что 'джерико' вот-вот оживет. Я поймал себя на том, что думаю об оружии, а не о человеке, который нажимал на курок, словно это злая воля пулемета держала нас столько времени на снегу. Но перед нами была всего лишь наспех сложенная из камней стенка с амбразурой. Спереди ее закрывали насыпанные сугробы, с обратной стороны Подпирали набитые чем-то мешки. 'Джерико' зло поблескивал на нас, дерзко уставившись в небо пучком стволов.

Рядом с пулеметом лежал стрелок. Пуля Демичева попала ему в скулу и вышла, разворотив череп, за правым ухом. Исполненное тоскливого ужаса лицо осталось почти не тронутым. 'Мальчишка', – подумал я. Светловолосый, худой, нескладный. Сколько же ему лет? Восемнадцать? Ему бы подснежники сейчас девкам дарить, а не лежать в снегу на никому не нужном холме в никому не нужной Аляске. Впрочем, чего взять с американцев, которые единственные, наверное, из цивилизованных народов до сих пор считают, что защищать Отечество – это не почетное право, а повинность, которую должны отбывать все мальчишки именно в те годы, когда это им более чем противопоказано, потому что именно в эти годы смерть наиболее нелепа и ужасна...

А потом я разглядел еще кое-что. И понял, отчего глаза у моих спутников стали холоднее снега. Левая рука мальчишки была прикована к станку пулемета наручниками. Такими же, какие висели на ремне у приснопамятного шерифа со 'Спрингфилдом'...

Рига, 20 сентября 1979 года, четверг.

Анджей Заброцкий

Я стоял под дверями и лениво ковырял паркет носком ботинка. Паркет не поддавался.

Что за чертовщина? С каких это пор меня стали, посреди разговора выставлять за дверь, точно нашкодившего мальчишку? И с каких пор Старик начал белеть лицом в беседе с заезжими жандармами? Работать со Стариком, конечно, не сахар – он двумя словами может человека в тонкий блин раскатать, уделает как бог черепаху и глазом не моргнет, – но одного у него не отнять: справедлив Старик до щепетильности. Так что же он взъярился?

Итак, мило беседуют они уже четверть часа. Что за притча? О чем говорить-то столько времени? Жаль, управа наша выстроена на редкость добротно. Сквозь могучие двойные двери даже сирена пожарная не прокричится.

Неподатливый паркет уже надоел мне до чертиков, и я перенес внимание на потолок – высокий, пересеченный декоративными арками. По свежей побелке ползла снулая осенняя муха, примериваясь, где бы учинить шкоду. Я попытался играть с собой в угадайку – куда свернет муха в своих блужданиях в следующий раз? Но быстро обнаружил, что муха читает мои мысли и из принципа поступает наоборот. Потом насекомое улетело, зевая на ходу, и я остался совершенно один. Тараканов, что ли, запустить под плинтусы на следующий раз?

Двери распахнулись с таким грохотом, что я невольно вжал голову в плечи, ожидая обвала. Щербаков ринулся по коридору с такой прытью, что я его едва нагнал. Лицо у потайного полицейского было мрачнее тучи.

– Сергей Александрович?.. – робко начал я.

Щербаков остановился так внезапно, что я налетел на него, и постоял секунду, ритмично сжимая кулаки. Думаю, в этот момент ему отчаянно хотелось передавить ручищами глотку Старика, хотя я понятия не имел, чем тот заслужил подобное обращение.

– Андрей Войцехович, – медленно и раздельно проговорил он, – скажите, будьте любезны, где у вас тут поблизости найдется аптека?

– Э... э... – я запнулся, не ожидая этакого вопроса. – За углом напротив... э... управы.

– X...хорошо, – Щербаков кивком поблагодарил меня и с места взял такой разгон, что я, поспевая за ним, переходил порой на бег.

По лестнице и через вестибюль мы проследовали в молчании – Щербаков в угрюмом, а я в ошарашенном. Только на улице агент бросил в асфальт краткое и веское: 'Сволочь!', и поинтересовался зачем-то:

– Крупная аптека?

– Достаточно, – ответствовал я, окончательно сбитый с толку.

– Это хорошо, – заключил Щербаков.

Аптека действительно располагалась по другую сторону проспекта Трех императоров, на самом углу со Столбовой улицей. Над входом красовалась массивная вывеска – змея, пускающая в бронзовую чашу зеленый стеклянный яд.

Пока Щербаков беседовал с пожилым аптекарем, я почтительно стоял в сторонке, озирая медные ступки, пестики, связки сушеных травок и прочие принадлежности аптечного Деда. Потом потайной агент потянул из кармана бумажник, отсчитал несколько серебряных монеток и получил в обмен тальную коробочку вроде портсигара. Меня даже интерес разобрал – что же это за лекарство в таком загадочном виде да еще за такие деньги?

Любопытство свое я смог удовлетворить быстро. Одним резким движением Щербаков раскрыл коробочку, вытащил оттуда сигарету, сунул в зубы и двинулся к выходу, на ходу нашаривая по карманам шведские спички. Вот так так, а я – то думал, он не курит...

На улице петербургский гость остановился, зажег сигарету и глубоко, нервически затянулся. Вокруг распространился характерный запах гашиша.

Еще веселее. Признаться, не думал, что в охранку берут людей с подобными пороками. Хотя, если подумать, вряд ли Сергей Александрович все свободное время проводит за кальяном. Вот уже четвертый день прошел с его приезда, а закурил он в первый раз.

– К...конопляные листья, – проговорил он после четвертой затяжки, когда руки перестали искать несуществующее горло.

– Что? – переспросил я.

– Конопляные листья, – с усмешкой повторил он – Врачи рекомендуют в качестве успокоительного средства, особенно для невротиков, склонных к меланхолии.

– Не хотел бы вас обидеть, – заметил я, – но вы, Сергей Александрович, не очень похожи на невротика. Даже склонного к меланхолии.

Агент сделал еще затяжку.

– Спасибо, – ответил он. – Но я... не выношу самодовольных старых пней.

Такое определение Старика несколько меня удивило Правда, лишь несколько.

– Как я понял, Старик был не в восторге? – поинтересовался я осторожно.

– Хуже, – Щербаков с изумлением воззрился на обжегший ему пальцы окурок, потянулся было за портсигарчиком, но остановился, чем меня здорово обрадовал – видел я накурившихся гашиша, сам пробовал. С непривычки голову ведет ой как сильно Не хватало мне еще агента охранки в состоянии риз на своем горбу тащить в 'Ориент' – Пойдемте. По дороге расскажу. Не в восторге – это еще слабо сказано. Для начала он не поверил ни единому моему слову. Счел меня параноиком, а вас... хм... легковерным юнцом. Так мало того, я его, видите ли, оскорбил до глубины души – приказы ему принялся отдавать прилюдно, в смысле при вас. Авторитет подрывать. С-сволочь. Схлестнулись мы...

Я представил, как немецкий 'элефант' пытается проехать Зимний дворец насквозь. Впечатляющее, должно быть, зрелище. Жаль, что меня из кабинета выставили.

– Так что господин Ковальчик вообще отказал мне в неформальном сотрудничестве, – продолжал Щербаков, чуть торопясь. – Понимаете, что это значит? По глазам вижу, что еще нет. Это значит, что за каждый документ мне придется расписываться да еще заверять, что имею право на него хоть глазком взглянуть. А уж попросить о чем-то и думать забудьте! Само собой, право у меня такое есть Даже право приказывать имеется. Только вот ради одного приказа мне столько бумаги измарать надобно будет, что, пока я закончу, и нужда схлынет. Короче говоря, мы застряли.

Он помолчал немного, пока мы пережидали семафорчик у перекрестка. Когда поднялся белый флажок, агент добавил:

– Кстати, Андрей Войцехович, вас по-прежнему оставили при моей персоне. Но от расследования дела фон Садовица вы, по сути дела, отстранены. Так что, получается, я и вас под монастырь подвел.

– Да ничего, – рассеянно отмахнулся я, поглощенный размышлениями, и добавил немного невпопад: – Вот сейчас в 'Ориент' вернемся, там и поговорим.

Глава 7

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ',

21 сентября 1979 года

Без помпы и излишнего суесловия была отмечена в Берлине десятилетняя годовщина со дня смерти бывшего министра культуры Социалистической Республики Германия Адольфа Гитлера. На скромной церемонии, символично состоявшейся в берлинском Дворце Отечества, присутствовали соратники этого известного деятеля экс-канцлер Альберт Шпеер, бывший председатель ДСДАП Ганс-Фридрих Либкхнет, а также нынешний министр культуры Вольфганг Бауэр.

Жизненный путь Адольфа Гитлера претерпел много крутых поворотов. Первый из них – в 1920 году, когда молодой мюнхенский художник, уже получивший некоторую известность своими изящными акварелями, решительно отринул прошлое и принял новые идеи, вступив в социалистическую партию Германии. Дальнейшая его карьера развивалась стремительно. Уже к середине 30-х годов он приобрел известность не только как живописец, но и как один из идеологов 'партай', а кроме того – как создатель и проповедник нового, оригинального направления в искусстве, названного социалистическим реализмом, направления, получившего официальную поддержку еще до того, как Адольф Гитлер занял пост министра культуры в правительстве Вильгельма Пика. Назначение его на этот ответственный пост открыло путь молодому поколению немецких художников.

Однако влияние Гитлера на искусство Германии трудно назвать однозначным. Его нетерпимость преградила путь свежей мысли и в то же время открыла дорогу таким верноподданническим проектам, как перестройка Берлина по проекту будущего канцлера Альберта Шпеера, а несдержанность и необычные привычки министра стали притчей во языцех.

Политическая карьера Адольфа Гитлера бесславно завершилась с окончанием Мировой войны. Зажигательные речи министра в поддержку передела мира по социалистическому образцу не встречали отклика даже в среде 'партайгеноссе'. Ставший канцлером Шпеер отправил Гитлера в отставку вслед за ушедшим на покой Пиком. И, как ни парадоксально, этим он оказал искусству самую большую услугу. Лучшие работы Гитлера-художника относятся именно к послевоенному периоду.

К началу 60-х здоровье художника, подорванное наследством бурной молодости, начало сдавать. Последние годы жизни он провел в инвалидном кресле, поддерживаемый лишь заботами второй жены Евы, диктуя книгу мемуаров 'Моя борьба'. Ставшая облегчением от мук смерть пришла за ним лишь 20 сентября 1969 года.

В ознаменование этой даты Императорский Эрмитаж устраивает двухнедельную выставку работ Адольфа Гитлера...'

Рига, 20 сентября 1979 года, четверг.

Сергей Щербаков

Дорога от полицейского управления до 'Ориента' помнится мне смутно. Гашиш подействовал на мой рассудок с необыкновенной силой. Все окружающее казалось смешным до необыкновенности, до боли в животе. Отчетливо помню, что семафорчики на перекрестках представлялись мне арлекинчиками. Еще помню, как Андрей поддерживал меня за плечи и вежливо направлял в нужную сторону – иначе неизвестно, куда я с хохотом забрел бы, покуда не выветрился дурман.

В гостиницу мы ввалились с шумом: я как раз смеялся над собственным анекдотом, кстати, совершенно несмешным. Портье окинул нас осуждающим взором – дескать, а с виду приличные люди, но промолчал. Кислая его физиономия вызвала у меня очередной пароксизм уже не хохота, а сдавленного хриплого писка.

Андрей, честь ему и хвала, не оставил меня на произвол судьбы, а втащил в лифт, наорал на лифтера, не желавшего везти наверх господ, которые 'так узюзюкались, что свету не видют', вытащил в коридор, довел до моего номера и довольно грубо – все же надоело ему со мной возиться – уронил на кровать. Я раскинул руки, точно пытаясь обнять всю вселенную, и попытался охнуть, но брюшной пресс болел так, как не ныл после самых зверских тренировок, и дело кончилось очередной конвульсией.

Пока я разглядывал лепнину на бордюре под потолком, Андрей о чем-то поговорил с коридорным по элефону. Принесли подносик. К моим губам приблизили стакан, и я машинально глотнул. Огненная вода пролилась в желудок и с тихим грохотом взорвалась.

Далее в моей памяти следует провал протяженностью минут в десять – все, что я делал после того, как выпил залпом стопку водки, вылетело напрочь. Очнулся я уже, когда Андрей сунул меня головой под холодную воду. Зато дурман из головы выветрился разом и полностью. Омерзительное наше положение предстало передо мной отчетливо и ясно.

Осторожно – все же применение сильнодействующих лекарств не прошло для меня бесследно – я добрался из ванной до кресла и сел, подперев подбородок руками. Андрей опасливо последовал за мной.

– Сергей Александрович, может, мне потом подойти лучше будет... – почти робко спросил он.

– Да нет, – отмахнулся я. – Присаживайтесь. Надо все же поговорить.

Заброцкий оглянулся, пожал плечами и сложился наподобие плотницкого метра во второе кресло. В воздухе повисла пауза.

Рига, 20 сентября 1979 года, четверг.

Анджей Заброцкий

Некоторое время мы молча сидели. Большинство моих знакомых в подобной ситуации начинают грызть ручку, постукивать зажигалкой, рисовать чертиков, в общем, делать хоть что-нибудь. Ручки мне было жалко, зажигалка отсутствовала, а список созданных мной художественных шедевров исчерпывался карандашным наброском молочного бидона, за который я в третьем классе получил высший балл по рисованию. С тех пор любой рисунок сложнее точки я мог выполнить только с помощью линейки. Несколько минут тишина накапливалась, становясь все более вязкой и невыносимой Как в романах пишут – 'тягостной'.

– Ладно, – не выдержал я. – Послушайте, Сергей... ээ, Александрович...

– Да зовите просто Сергеем, – отмахнулся Щербаков угрюмо. – Мне еще не двести.

– Спасибо. Так вот, Сергей... От расследования уголовной версии нас, по сути, отстранили. И я вижу только три возможных варианта нашей с вами дальнейшей совместной деятельности.

– Ну-ну. И что за варианты?

Я набрал полную грудь воздуха, словно перед прыжком с трамплина.

– Вариант первый. Я оставляю вас в этой гостинице и иду домой спать. А вы делаете что хотите. И я занимаюсь тем же. А встречаемся мы с вами раз в день, чтобы узнать об успехах остальной бригады.

– Оч-чень интересно, – пробормотал потайной полицейский сверхневыразительным тоном.

– Второй вариант, – продолжил я затяжной прыжок без парашюта. – Я устраиваю вам за счет Третьего управления экскурсию по рижским достопримечательностям из реестра полиции нравов. Реестр длинный – все же портовый город.

Мне показалось, что на лице господина Щербакова проступило что-то вроде брезгливости. Хотя я мог и ошибиться.

– И последний вариант Мы начинаем вместе работать над делом фон Садовица, исходя из предположения, что причины его убийства целиком находятся в зоне интересов Третьего управления. Все.

Я перевел дух и откинулся на спинку кресла. Господин специальный агент Третьего управления позволил себе слегка усмехнуться.

– Да-а. Небогатый выбор, юноша. Ну да ладно. – Улыбка исчезла, словно ее никогда и не было, и Щербаков продолжил уже совершенно другим тоном: – Итак, Андрей, какие у нас версии? Я имею в виду, не уголовного плана, а находящиеся, как вы изволили выразиться, в сфере наших интересов?

Я облегченно вздохнул. Что ни говори, а рисковал я здорово. Тайный агент вполне мог оказаться сволочью и накатать на меня такой рапорт, после которого осталось бы только подавать прошение о переводе А Россия велика. Это отступать у нас некуда, а посылать всегда есть куда.

– Начну с наименее вероятных. Он был связан с леворадикалами.

– Абсолютно исключено. Фон Садовиц был монархистом, причем неумеренным. Да и преподавательской деятельностью он не занимался и, следовательно, со студентами-леваками общаться не мог.

– А узнать что-то... компрометирующее... о ком-нибудь из сотрудников лаборатории, например?

– Маловероятно. Сотрудников лаборатории профессор подбирал сам, а академический совет их только утверждал. На всех сотрудников есть подробные дела. Так что эту версию проверили без нас.

– Хорошо. Следующая версия. Он открыл что-то важное, и его убили, чтобы не допустить огласки.

– Уже лучше, но тоже мимо. Фон За... тьфу, Садовиц был теоретиком чистейшей воды. Это во-первых. Что он такого открыть практически важного, не могу представить. Во-вторых, что значит – не допустить огласки? Вы представляете, чтобы он, при его-то монархизме, а главное, честолюбии совершив крупное открытие, стал втихомолку радоваться ему в тиши кабинета? Да никогда в жизни. Если бы профессор открыл не просто важную, а даже мало-мальски важную вещь, он бы немедленно раззвонил об этом как минимум на всю академию.

– А если он не был уверен до конца?

– Послушайте, Андрей. У меня еще нет допросных пленок сотрудников профессора, но я уверен – если бы там было что-то важно, мне бы непременно сообщили. Невозможно сделать крупное открытие и скрыть это от людей, работающих рядом с тобой и занимающихся тем же, что и ты, Тем более что он был не просто их сослуживцем, а самым непосредственным начальством. Да они за пять лет должны были научиться определять, что он утром пил – чай или кофе!

– А не мог он сделать открытие уже здесь, в Риге?

– Еще как мог. Именно поэтому я так предусмотрительно забрал записную книжку профессора. Собираюсь отнести ее на кафедру химии Лифляндского университета. Но тогда приходится прийти к очень неутешительному выводу.

– К какому?

– Что у кого-то из наших потенциальных противников имеются разведывательные спутники, способные сфотографировать страницу записной книжки сквозь всю атмосферу, постоянную лифляндскую облачность и... – Щербаков мило улыбнулся, – крышу дачного домика.

– Ясно, – решил я не реагировать на подколку. В конце концов, он старше меня по званию да и по возрасту. – Правда, может быть и так, что кто-то эти записные книжки перечитал более привычным способом. Хотя это бы значило, что за ним ведется постоянное наблюдение.

– Именно. – Щербаков энергично кивнул. – А такое внимание к особе ранга фон Садовица мы как-нибудь бы да приметили.

– Тогда остается только одно. Его убили, потому что он мог повторить открытие, сделанное еще где-то.

– Логично мыслите, Андрей, – похвалил меня Щербаков. – И где же, по-вашему, могли сделать такое открытие. Я попытался собрать воедино плоды своих размышлении. Поскольку единственная область, где разработки Садовица имели серьезное значение, – это ядерная энергетика, следовательно, это должна быть страна, активно использующая ядерные топки и к России настроенная в лучшем случае нейтрально. В порядке убывания вероятности это: Британия, Гоминьдан, Соединенные Штаты, Трансвааль и Австралия.

– Две последние можете вычеркнуть, – спокойно поправил Щербаков. – Это должна быть страна, которая возможное стратегическое преимущество предпочтет мгновенной экономической выгоде. Южная Африка или Австралия просто взяли бы международный патент и стали бы стричь купоны.

– Значит, остаются три кандидата. – Я оторвал листок от лежащего на столе фирменного блокнотика и выписал столбиком: 'Англия, Китай, Америка'. – Надо только узнать, кто в этих странах занимался исследованиями в схожих направлениях.

– Это я уже узнал. – Щербаков достал из портфеля толстый блокнот в кожаной обложке и пролистал его. – Вот. Джон Норман, профессор Кембриджского университета, Соединенное Королевство. И Лю Сяо-Шунь, профессор Пекинского университета, Китайская Республика.

– Разрешите? – Я глянул в блокнот Щербакова, запоминая фамилии, потом достал из кармана свою собственную записную книжечку и пролистал. – Можно отсюда позвонить по междугородной?

– Через гостиничный коммутатор. А куда вы, собственно, собрались звонить?

– Одному университетскому другу, – неопределенно ответил я, снимая трубку. – Алло, барышня? Я хочу заказать разговор с Варшавой. Номер? Двести четырнадцатый. А, варшавский номер! 280-56-78.

– И что это за друг?

– Да так. Работает жрецом у оракула. Телефон разразился длинной трелью. Я поспешно отжал клавишу внешнего динамика.

– Алло. Это вэцэ? Инженера Семашко можно?

– Кто говорит?

– Не узнал, Семга! Значит, богатым буду. Слушай, мне консультация от твоего мудреца.

– А, это ты, Анджей! Ну, валяй. Только учти, мы живыми преступниками не занимаемся. Только вымершими.

– Меня ископаемые не интересуют. Поищи-ка мне друже, чем сейчас занимаются, – я мысленно представил ровный почерк потайного агента, – профессора-химики Джон Норман из Кембриджа и профессор Лю Сяо-Шунь из Пекинского. Есть у вас биографический раздел в большой памяти?

– Сейчас сделаю. – Я расслышал знакомый стук клавиш на другом конце провода. – Слушай, – поинтересовался Сергей Семашко, не прекращая вводить запрос в университетский вычислитель, – слышал, кого поставили завлабораторией на шестой кафедре?

– Я только знаю, что какого-то китайца из Харбина.

– В том-то вся и соль. А фамилия у этого китайца – Хуй Сунь.

– Как-как?

– Прямо так. Хуй Сунь. Кшиштоф теперь прямо так и говорит: 'Я пошел на фамилию своего начальника'.

– Неплохо. – Я покосился на сидящего рядом Щербакова и вспомнил, что разговариваю по междугородной за счет Третьего управления, где юмор ситуации могут и не оценить А могут и 'оценить'. – Так что вещает твой оракул?

– Не так уж много. Ручка есть или тебе элефоном послать?

– Говори так. Все одно за казенный счет.

– Профессор Джон Норман, Кембридж. Родился в тысяча девятьсот сороковом. – Семга сделал многозначительную паузу. – Безвременно скончался семнадцатого ноль шестого семьдесят восьмого.

– Точно?

– Чистым русским языком по-аглицки написано. Я зачеркнул на листке 'Англия'.

– Профессор Лю Сяо-Шунь вместе со всей своей пекинской лабораторией седьмой месяц занимается исследованием... – Семга сделал паузу и прокашлялся, – квантовой динамики самопроизвольных изомерных переходов.

Я поставил напротив слова 'Китай' жирный восклицательный знак. Динамика изомерных переходов звучала очень внушительно.

– Ну, спасибо, Семга. Выручил.

– Ну и мощный же у них там вычислитель, – начал Семашко одновременно со мной.

На обоих концах провода воцарилась тишина.

– Что ты начал говорить? – осторожно переспросил я.

– Мощная у них машина, говорю Наши химики как-то попробовали рассчитать одну такую реакцию. Просили три часа заняло десять. Съели лимит машинного времени всего факультета на две недели вперед.

Я яростно зачеркнул восклицательный знак.

– Слушай, а там не написано случайно, сами они до такой жизни дошли или помог кто?

– У меня таких данных нет, – задумчиво сказал Семга. _ Но могу прозакладывать оба уха и нос, что им за это посулили большой и жирный кусок соевого сала. Ни одна лаборатория в здравом уме за такую муть не возьмется. Даже если они имеют машину вроде нашей, все равно работы минимум на год. Оно, конечно, признание в узком кругу ценителей квантохимии им обеспечено, да только признанием сыт не будешь.

– А если машину классом пониже? – Я затаил дыхание.

Конечно, Пекинский университет – контора богатая, но Варшавский тоже не из бедных. Новинки к нам поступают чуть ли не быстрее, чем в сам стольный Питер. И мне что-то не верилось, что в Пекине на одну лабораторию будет работать машина, каких на всю Российскую Империю больше сотни не наскребется.

– Если у них стоит 'синий дракон' или еще что-нибудь вроде нашего 'Алтая-40', то они над этой заразой провозятся года два, – уверенно заявил Семга. – Никак не меньше

Я старательно замарал 'Китай' и поставил знак вопроса рядом с Америкой.

– Ну спасибо, Семга. Выручил. Домо тебе аригато.

– Тебе тоже большой банзай, – отозвался Семга. – Будь. Звони, не забывай. В трубке раздались гудки.

– Очень интересно, – заметил Щербаков. – Только на будущее, Андрей, пожалуйста, запомните одну вещь.

– Да?

– Задавайте вопросы сначала мне. Всю эту информацию я мог получить из картотеки УПБ, не выслушивая при этом подробностей относительно китайца с неблагозвучной фамилией.

– Понял. А теперь вопрос номер раз. Кто заказал лаборатории профессора Лю копание в куче квантового навоза?

– Вопрос дельный. Кстати, я запамятовал – когда там преставился мистер Джон Норман?

– Семнадцатого июня прошлого года. Кстати, вот вам второй вопрос – каким именно образом доктор Норман распрощался с жизнью?

– Тоже хороший вопрос. – Щербаков перелистнул блокнот – Тут вырисовывается очень интересная хронология В июне прошлого года прощается с этим миром доктор Норман. Скоропостижно. Подразумевается, что тридцативосьмилетний профессор ничем особенным до того не страдал. Скорее всего несчастный случай. В феврале этого доктор Лю получает, как выразился ваш друг, 'большой и жирный кусок соевого сала' за никому не нужную работу А в мае в лаборатории профессора фон За... тьфу, Садовица ломается центрифуга.

– И насколько это затормозило исследования профессора?

Щербаков слегка усмехнулся

– Погром был на несколько тысяч рублей. Но дело даже не в ущербе. Андрей, вы представляете себе, что может натворить сломавшаяся центрифуга?

– Смотря какая и как сломается.

– В тот раз из-за неплотно прикрученного болта с центрифуги слетела крышка.

Я представил себе, как здоровенный стальной диск носится по лаборатории, словно взбесившаяся циркулярная, пила

– Это ж никакой гильотины не надо!

– Именно. И только по очень счастливой случайности в лаборатории никто не пострадал. А особенно повезло самому профессору, который имел обыкновение наблюдать за работой сотрудников-практиков, стоя рядом с мирно гудящей, центрифугой.

Я присвистнул.

– Лихо. Выходит, профессора уже пытались убрать?

– Выходит, так. Конечно, может, этот болт недокрутили по нашей своеобычной халатности, но в свете остального такое совпадение мне представляется чересчур сомнительным.

– Вы мне напомнили одного профессора, который читал нам лекции. Он любил приводить примеры самых диких и невероятных совпадений, а в заключение заявлял, что работник следственных органов обязан не доверять любым совпадениям, даже если ему предъявят справку от всевышнего, заверенную Эйнштейном.

– Хорошее правило, – усмехнулся Щербаков. – Итак, давайте еще раз перечислим все данные, которые у нас уже есть. А заодно закажем кофе. С бутербродами по-датски. У меня возникает недоброе предчувствие, что наша беседа затянется...

Рига, 21 сентября 1979 года, пятница.

Сергей Щербаков

К тому времени, когда четвертьведерный (самый большой в гостинице) термос кофе закончился, а переходить на чай было так же бессмысленно, как принимать ванну под дождем, часы показывали полчетвертого утра.

– Так, – я потер виски и попытался огромным усилием разлепить веки. – Давайте еще раз, по новой, перечислим все данные, которые у нас есть.

Итак, пункт первый – смерть профессора. Пункт второй – профессор занимался рутением. Пункт третий – из двух иностранных ученых того же уровня, работающих над той же темой, один занят работой на год вперед, а второй исчез, предположительно, также скончался. Вывод...

– Вывода нет, – отозвался Анджей. Он уже оставил попытки сохранять хотя бы сидячее положение и развалился на кровати. Думаю, заснуть ему не давал только бьющий в глаза свет лампы.

– Вывода нет, – повторил я тупо – Или вывод есть... Все трое больше над рутением не работают. Анджей приоткрыл глаз. Один.

– Может, в этом и смысл? – предположил он.

– Не верю, – отрезал я. – Римляне в таких случаях интересовались: 'Кому выгодно?' Я не знаю, кому выгодно вывести из игры троих ведущих специалистов по рутению, если при этом страдают три ведущие ядерные державы.

– Возможно, Норман жив, – подал идею Анджей, видимо не сообразив, что ко мне она уже забегала. И ушла.

– И искали его англичане для отвода глаз? Не-ет, тоже не верю. Но тогда остается Америка. Соединенным Штатам выгодно все, что ослабляет цивилизованный мир. К тому же идет год семьдесят девятый.

– И что? – не понял Анджей.

– В будущем году выборы, – перевел я. – В следующем ноябре американцы организованно потянутся строем к... как это у них... избирательным урнам. Не думаю, чтобы Джонсон стал серьезным конкурентом Форду, но если устроить провокацию... Нет. Тоже не подходит.

– Почему?

– Очень уж не похоже это на провокацию. Огласки нет Недостаточно шума. Кроме того, зачем тогда исчез Норман. Убийства фон Садовица хватило бы.

И все же Америка прочно заняла первое место в списке подозреваемых. Перед глазами у меня маячили урановые кубики.

Стоп. Мне отчетливо вспомнилась апокрифическая армейская байка про сборку пистолета – когда командиру, обожавшему собственнолично ухаживать за своим 'орлом', озверевший денщик подложил лишний винтик. Командира потом долго отпаивали нервными каплями, и больше он уже никем и никогда не командовал. Так, может, и я пытаюсь собрать пистолет с лишним винтиком?

А если профессора убили не потому, что исследования его связаны с ядерной силой?

Анджей мою мысль встретил в штыки. Я отчасти понимал его – по младости лет ему мерещились шпионские страсти в полный рост, перестрелки, погони на авто по скользкой дороге... Но картина обретала смысл при совсем другом раскладе.

Первым исчез Норман. Исчез с концами – или мертв, или выкраден мастерами своего дела. Потом, через полгода, профессору Лю поступает заказ на очень интересные и сугубо теоретические изыскания. А еще через полгода убивают фон Садовица, известного упрямством и самоуверенностью И как же я не разглядел сразу?

Если Норман похищен, то все дальнейшее понятно только в одном случае – если он уже знает – открыл ли, в архиве ли откопал – нечто, имеющее непосредственное применение. Китайца заняли сугубо бессмысленными изысканиями, уплатив вперед, чтобы не вздумал бросить работу. Русского, думаю, попытались перекупить, но не учли склочного характера и верноподданнического пыла, пришлось пристрелить. А англичанин занимается своим делом в... американской? южноафриканской? чем черт не шутит – бразильской лаборатории? Или это союзнички наши пошаливают? С Францией глаз да глаз нужен, им бы волю дать – живо Наполеона вспомнят.

Только вот – что? Я зевнул и позволил векам опуститься.

– Спать, – скомандовал я. – Завтрашний день мы проведем в университатум ригензис.

Рига, 21 сентября 1979 года, пятница.

Анджей Заброцкий

Я осторожно выглянул из ориентовского вестибюля на свежий рижский воздух и тут же зажмурился. Лучи вновь взошедшего солнца били в лицо. Прямо как в песне – 'словно бритва рассвет резанул по глазам'. А если учесть, что три часа дремы на гостиничной кушетке были довольно слабой компенсацией за бессонную ночь... Я осторожно приоткрыл один глаз и пришел к выводу, что жить на солнце все-таки можно. В конце концов, зрелище затянутого тучами неба за четыре месяца моего рижского бытия уже успело осточертеть мне на всю оставшуюся жизнь.

'Патрульчик' стоял там же, где я его вчера оставил, – на подъездной. Отогнать его ориентовцы так и не удосужились. Или просто надобности не было – не 'Империал' все-таки, по ночам на лимузинах никто не разъезжает.

Щербаков спустился из номера, как и обещал, через две минуты. Увидев его заспанное лицо, я на всякий случай взглянул украдкой в зеркальце заднего вида, якобы проверяя на невидимые пылинки – неужели я еще страшнее выгляжу? Он-то ведь брился. Оказалось, не страшнее. Все же в двадцать пять такие вещи проходят легче, чем в тридцать-сколь-ко-там-ему.

– Что, до университета далеко? – спросил Щербаков, Усаживаясь в машину.

– Да нет. Минут пять ходьбы, если быстрым шагом, только не хочется машину оставлять. Мало ли, вдруг куда ехать придется. А... вы не позволите заправиться за казенный счет?

Ляпнув последнюю фразу, я прикусил язык, но было уже поздно.

– Разве управление вас газолином не снабжает? – удивился агент.

– Снабжает, – признался я. – В пределах лимита. Однако я этот лимит, извините, весь выездил еще до вашего появления.

– Кстати, Андрей, а откуда у вас своя машина? – вроде бы мимоходом поинтересовался Щербаков. – Если не секрет, конечно?

– Никакого секрета. Подарок к выпуску. Родители оплатили первый взнос, а брат взял на себя остальные выплаты С учетом скидки для сотрудников полиции получилось, в общем-то, не так уж и много.

– А брат намного старшие вас?

– На семь лет, – ответил я и, не удержавшись, добавил: – Вам его фамилия могла попасться в списках награжденных за Аляску.

– Постойте-ка... – Щербаков на секунду задумался. – Фамилия та же, что и у вас, – Заброцкий? Ян Войцехович. Летчик. Орден Станислава с мечами.

– Именно, – подтвердил я. – Тот самый орден – 'На, и отвяжись!'

На самом деле я вовсе не ожидал, что Щербаков знает фамилию и заслуги Януся. Просто дернуло похвастаться.

– Надо же, какая маленькая страна Россия, – задумчиво протянул Щербаков. – Ну, когда увидитесь, передайте ему привет от капитана, который его из сугробов вытаскивал.

О-па! Действительно тесен мир. Хотя о сугробах Ян никогда не рассказывал. А вслед за этой мыслью пришла другая – привет от капитана. А полагалось бы – от штабс-капитана. Девятый ранг. Как сейчас – титулярный советник. С каких это пор из армии увольняют с понижением в чине?

Вот и еще одна загадка.

Я завернул на боковую улочку и ловко пристроил машину к бордюру.

– Приехали, – объявил я с напускной бодростью в голосе. – А вот и ваш, как вы говорите, 'университатум'.

Рига, 21 сентября 1979 года, пятница.

Сергей Щербаков

Университатум ригензис, а по-русски – Лифляндский университет – за сотню лет своего существования не раз перемещался из дома в дом. Нынешнее пристанище на левом берегу Двины он обрел лет десять назад, как хвастливо объявляла табличка у парадного, и еще не свыкся с ним полностью. Новые стены стесняли его, как человека – неразношенная шинель.

Расчет мой оказался верен. Лучшей библиотеки по естественным наукам я бы не нашел во всем городе. Разве что в Питер ехать, но это полдня туда, полдня обратно... За сутки едва обернулись бы, и то если поиски не займут много времени

Надзиравший за библиотекой старый латыш с первого же взгляда показался мне редкостным стервецом. К сожалению, я не ошибся.

– Нишэм не могу помочь, – заявил этот ходячий скрюченный сучок, даже не взглянув на Андрееве удостоверение сотрудника полиции, хотя тот нарочно вытащил именно удостоверение, а не бляху, которая есть у любого городового. – Польшование пиплиотекой расрешается только стутентам и препотафателям. Опращайтес в ректорат.

– Может, вы попробуете его убедить, Сергей? – взмолился Заброцкий. В глазах его явственно читалось: 'Выдай ты старому пню по первое число!'

Очевидно было, что пришло время решительных мер. Я вытащил из бумажника корочку удостоверения со сверкающим позолотой гербовым орлом, распахнул его, поднес прямо к увенчанному очками носу библиотекаря и, подержав так секунду, молниеносно спрятал.

– Я бы попросил вас, – заявил я голосом, в котором слышался лязг защелкиваемых наручников... или мне так казалось? – не чинить препятствий проводимому нами расследованию.

– Та, та, – залепетал старец, отступая. – Я только хотел... инструкция...

– Инструкции надо соблюдать, – наставительно сообщил я, направляясь к каталогам.

Заброцкий за моей спиной сдавленно фыркнул.

Все же из меня не выйдет хорошего агента. Дурная слава Третьего управления создается и поддерживается во многом намеренно. Так же, как терроргруппы сознательно раскатывают на машинах с броской фирменной раскраской. Страх парализует будущую жертву. А я мямлю, чтобы зря людей не обижать.

Однако удостоверение сотрудника тайной полиции открыло перед нами двери и обеспечило неохотное подчинение старого латыша, злобно бубнившего что-то себе под нос на своем неудобопонятном языке. По здравом размышлении, я решил считать бормотание защитным рефлексом, выработанным многими годами общения с наглыми студентами.

– Так что мы все-таки ищем? – поинтересовался Анджей, когда библиотекарь вывалил перед нами на жалобно скрипнувший столик гору пыльных томов и удалился, шаркая языком.

– Отыщи то – не знаю что, – ответил я, осторожно поднимая обтянутую кожей крышку. – Рцы... он, покой, рцы, черт, тут же половина книг по-немецки... Ищем мы области применения и химические свойства рутения. Как у вас с химией?

– Только судебной, – мрачно отозвался Анджей. – Вот эту горку можно сразу отложить. Это справочник Бейльштейна. Аналитическая химия.

– Тогда беритесь за следующие.

Часы пролетали незаметно. Когда желудок настоятельно напомнил мне о своем существовании, я обнаружил, что пора уходить – библиотека уже закрывалась. Стопка исчерканных листов передо мной не уступала высотой Эйфелевой башне.

– Что у вас там, Андрей? – спросил я, поднимая взгляд на своего товарища.

– Интересно получается. – Заброцкий разложил листочки веером, как карты. – Самому по себе рутению не посвящена ни одна книга. Есть только ссылки на упоминание. И В трех из пяти книг в качестве соавтора присутствует наш клиент.

– У меня добыча побольше, – ответил я. – Четыре книги с участием фон Садовица, причем одна из них – некоего господина Чугаева, который в досье указан как учитель и научный руководитель Садовица.

– Все это, конечно, интересно, – заметил Андрей. – Но только разбираться с этим будет очень уж сложно. Поэтому я предлагаю взять наши заметки, вернуться в 'Ориент' и свести в единое целое.

– А потом?

– А потом, – ухмыльнулся Заброцкий, – я исполню свою давнюю мечту.

Я вопросительно поднял брови.

– Достану какую-нибудь университетскую шишку, пользуясь служебным положением, – объяснил мой напарник.

Глава 8

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ',

21 сентября 1979 года

'Светская хроника.

Пришедшее сегодня из Лондона известие потрясет даже самое стойкое сердце. Младший сын его королевского величества Вильгельма IV Эдуард Виндзор тайно сочетался морганатическим браком с некой мадемуазель Элизабет Хантфорд, дочерью известного британского промышленника.

Смятение, вызванное этим сообщением в британской королевской семье, порождено не только значительным различием в положении новобрачных, но и чрезвычайной молодостью принца Эдуарда. Восемнадцатилетний потомок рода Виндзоров прославился не только замечательными достижениями в Королевской Космической академии, но и не менее блистательным беспутством, столь необычным в чопорной Англии. Однако последняя выходка стала полной неожиданностью для всех, его знавших.

'Это невероятно, – заявил профессор радарной инженерии Королевской Космической академии сэр Артур Кларк. – Ничего подобного мы и представить себе не могли'.

Еще более сурово оценил поступок молодого принца король Норвегии Харальд V, с чьей младшей дочерью тот был обручен с юных лет, однако передать его высказывания дословно мы не решаемся.

Виндзорский дворец пока сохраняет молчание относительно этого инцидента, серьезно нарушающего порядок престолонаследия. Поскольку принц Уэльский Георг отличается слабым здоровьем, то шансы получить британскую корону повышаются для юной принцессы Марии и заставляют вспомнить о боковой ветви Виндзорского рода, ведущей начало от младшего брата Эдуарда VIII принца Георга...'

Рига, 21 сентября 1979 года, пятница.

Анджей Заброцкий

Приподнятое настроение испарилось у меня еще на подъездах к 'Ориенту'. Возможно, причиной тому была опять испортившаяся погода – на небо наползали с запада серые облачка, одно за другим, точно заполняя мозаику. На Щербакова, очевидно, хандра накатила еще раньше – он кисло озирался по сторонам, видно, выискивая орлиным взором убийц злосчастного профессора.

– Слушайте, Андрей, – проговорил он внезапно, – вам не кажется, что в запарке мы совершили колоссальную ошибку?

– Какую именно? – спросил я невнятно, подавляя гаргантюанский зевок. Нет, положительно, лечь бы сейчас... на летнюю полянку, на травку, под теплое солнышко... У-у, размечтался!

– Мы полезли, как это в народе говорится, со свиным рылом, э-э, в калашный ряд. Признайтесь. Андрей, вы ведь в химии разбираетесь еще меньше моего?

– А вы разбираетесь в химии? – парировал я.

– Немного. Знаете, подпольщики-бомбисты редко закупаются динамитом в магазинах. Но ваша идея – привлечь к мозговому штурму настоящего химика – кажется мне куда разумнее собственной – с сомнительным результатом дышать библиотечной пылью.

Мое мнение о нежданном напарнике продолжало медленный и мучительный альпинистский поход на Джомолунгму. Так он еще и в ошибках признается?

– Только, Сергей Александрович...

– Сергей, – поправил меня педантичный Щербаков.

– Сергей, – взмолился я, – давайте отложим поход по ученым шишкам до завтра. Убийца от нас все равно уже ушел, спешить, в общем-то, некуда, а если я начну зевать во весь рот перед высокоученым химиком, получится неловко.

– Спешить нам, Андрей, есть куда, – поправил Щербаков. – Если ваш Старик закроет дело прежде, чем я напишу свой доклад, вряд ли меня станут слушать даже мои сверхосторожные начальники. Но вы правы – один день ничего не решит. Я и сам э... несколько не выспался.

Судя по тому, как напряглись его скулы сразу же после этой фразы, он тоже подавлял зевок.

У 'Ориента' мы распрощались, и я отправился домой – компенсировать нервное напряжение и усталость здоровым сном.

Рига, 21 сентября 1979 года, пятница.

Сергей Щербаков

Придя в свой номер, я окинул взглядом аккуратно уложенную постель. Нет, спать нельзя. Иначе я очнусь в девятом часу вечера, разбитый и все такой же злой, и буду маяться бессонницей до полночи, чтобы проснуться утром непригодным ни к какой осмысленной деятельности. Поэтому я отправился в ресторан – поесть. Иногда все же приходится это делать. Но даже плотный, в немецком стиле обед отнял у меня не так много времени, а до ночи оставалось еще непозволительно долго.

И вечер тянулся невыносимо медленно. Я то и дело поглядывал на часы, пытаясь прикинуть, а движется ли стрелка или вечная пружина, как водится у сложных механизмов, отказала, и теперь мой хронометр так и будет всегда показывать семнадцать сорок.

Когда часы смилостивились и показали без пяти минут шесть, я понял, что дальше терпеть невозможно. Читать не хотелось, хмарь за окном наводила тоску, а если я попытаюсь разогнать сплин чаепитием, то разорю управление и лопну сам, прежде чем добьюсь результата. В конце концов я подошел к элефону и поинтересовался, что может мне предложить на сегодняшний вечер светская жизнь губернского города.

Киносеансы я отмел сразу – поклонником серебряного экрана мне не быть. Для разного рода приемов, куда я мог бы затесаться по тому или иному поводу, недоставало подходящей одежды или хотя бы времени взять ее напрокат – поздно спохватился. К тому же сомнительное удовольствие болтаться в толпе незнакомых людей в смутной надежде нарваться на дуэль тоже не привлекало. Оставались концерты. И тут мне нежданно повезло.

Уже через полчаса, запыхавшийся, но безмерно довольный собой, я стоял у дверей Большой аулы Лифляндского университета, сжимая в кармане заветный билет и удивляясь отсутствию давки у кассы. Даже в моем родном Симбирске на такой концерт собралось бы втрое больше народу, чем мог бы вместить зал, и давали бы его не в ауле, хоть и большой (которой у нас за отсутствием университета и нет), а в зале филармонии. Впрочем, Симбирск – город большой, не чета Риге, хотя и куда более провинциальный. Сборный симфонический оркестр Рижского университета представлял 25-Й опус Джона Лорда, его знаменитый 'Concerto Apocaliptico'.

Я не знаю человека, который мог бы устоять против чар этой вещи. Думаю, 'Апокалиптическому концерту' суждено пережить века и остаться в памяти поколений рядом с Первым фортепьянным концертом Чайковского, Вторым фортепьянным Рахманинова, хором из Девятой симфонии Бетховена и 'Маленькой ночной серенадой' – в ряду тех шедевров музыки, не зная которых, человек не может называть себя образованным. И потому полупустой зал стал для меня неприятным сюрпризом. Большинство посетителей концерта составляли, как я понял, пожилые преподаватели – поклонники классической музыки и студиозусы, пришедшие из солидарности с товарищами. Почтеннейшей публики, завсегдатаев концертных залов и опер, я не наблюдал, и только дюжина завзятых меломанов, распознаваемых безошибочно по нездоровому блеску в глазах, несколько нарушала гармонию черных костюмов и зеленых фуражек с черно-белым кантом – очевидно, цвета университетского знамени.

Зал был небольшой, на мой пристрастный взгляд, даже тесный для симфонического концерта, зато обильно украшенный какой-то немыслимой и безвкусной золоченой лепниной. Когда стало понятно, что больше никто не придет – то есть через пять минут после третьего звонка, – свет начал гаснуть.

На мгновение в зале наступила полная тишина, тот миг, когда воздух замирает и твердеет, ожидая рождения музыки. И в эту тишину упала первая нота. Смычки коснулись струн, и по затаившему дыхание залу разнеслись позывные Рока. Скрипкам ответили трубы, грозное пение тромбонов, перекличка Четырех Всадников. Постепенно весь оркестр присоединялся к этому повторяющемуся сигналу, и вот уже простучали копыта барабанной дробью – знак, что близится основная тема.

Первой скрипкой был, видимо, студент, бледный юноша с сальными пейсами и клочьями перхоти на старательно отчищенном, но все равно неновом – видимо, одолженном взаймы – фраке. На второй минуте главной темы я был готов простить ему и пейсы, и перхоть. На пятой я окончательно уверился, что парень зарывает талант в землю. Ему бы следовало учиться в консерватории, играть в Императорской опере или давать сольные концерты по всему миру. 'Апокалиптический' трудно исполнить плохо – такова уж особенность гениальных произведений, – но ничуть не легче сыграть так, чтобы каждая грань заиграла отдельно, рассыпая мелодические искры. Скрипачу это удалось.

А вот ударные меня разочаровали. Двадцать пятый опус Лорда – одно из немногих произведений, в которых можно услышать соло барабанщика, и исполнять его надо с чувством, с напором, с радостью, если можно так выразиться, вкладывая душу, а не отстукивая по хронометру. И все же, закрыв глаза, я видел коней, и дробный перестук копыт прокатывался по залу – вот-вот проломят стену всадники на белом коне, и рыжем, и вороном, и последний – на коне вслед, и ад следует за ним... и вот-вот раздастся голос: 'Иди и смотри!'

Вторая часть концерта, как это бывает, мне не запомнилась – в ней не было, как в первой, все пронизывающей темы, только переливы сложного многоголосия, напоминающие одновременно кельтские мелодии и церковный распев. Слушатели как бы получали передышку в ожидании финала.

'Тай-ди-тай, тай-ди-та-ТАМ!' – вновь пропела труба, и – вот же штуки вытворяет память! – мне припомнились позывные нашей роты. Только рация наша потише пищала. Но в эту минуту я с недостижимой прежде ясностью понял, откуда черпал вдохновение для своего опуса Джон Лорд. Как вольнодумец Бетховен сохранил для потомков революционное буйство прошлого века – поднимитесь, миллионы! – так Лорд (не хочу сравнивать его с великими, но приходится) Выразил в музыке уродливую красоту современной войны. В ровном, гулком ритме барабана мне слышался голос миномета, и при каждом ударе я вздрагивал, ожидая взрыва и летящих над головой осколков. А перед глазами вставал, как живой, полыхающий лес, подожженный ракетным залпом с винтокрыла, и над заливом Кука плыли клубы темного дыма...

В миг перед финалом, когда весь оркестр включился самозабвенно в апокалиптическую скачку, я вдруг ощутил себя на месте одного из всадников. Только за моей спиной стоял не ад. За моей спиной стояло что-то такое, что я обязан был защитить. Что-то очень важное. И если ради этого я должен разрушать... Что ж, пусть будет так. Всякий сад надо прореживать.

Музыка смолкла, и наваждение рассеялось. Чего только не примерещится. Конь бледный в голубом мундире... М-да. Хотя не так я и не прав. Сколько людей за время службы я отправил в ссылку, на уран, на тот свет? С полсотни, если присчитать и членов семей... Хотя обычно интересующие меня субъекты не связывают себя семейными узами. И не считая тех, кого я убил во время Аляскинской кампании, – но это был противник, это не в счет. Так что добро пожаловать в клуб верховой езды...

Медленно разгорелся свет. Слушатели потянулись к выходу. Я подождал немного, чтобы не толкаться в потоке оживленно обсуждающих достоинства и недостатки исполнения студентов, потом тоже поднялся с просиженного кресла и вышел в проход.

На выходе из зала я приостановился, пропуская вперед милую компанию: немолодой отец семейства, чей благообразный вид потомственного интеллигента несколько портила перебитая в давние, надо полагать, времена переносица, пухленькая его супруга, ростом доходившая мужу едва до плеча, и болтающийся между ними мальчонка лет семи, напевающий себе под нос привязчивую тему 'пам-па-паам, пам-пам-па-паам'. Я машинально отступил, ощутил под каблуком некое препятствие и услышал за спиной возмущенное 'Ой!'.

Рефлекс подвел меня. Подобно собаке Павлова, натренированной пускать слюну при каждом звонке, я на всякий резкий звук реагирую весьма бурно. Вот и в тот момент я не стал раздумывать, а резко развернулся, принимая боевую стойку дзит-кун, – хорошо еще, что бить с развороту не стал, иначе непременно сломал бы ребро стоящей за мною девушке.

А так она отделалась лишь легким испугом да отдавленной ногой.

– Простите, сударыня, – пробормотал я, чувствуя, что краснею.

Девушка разглядывала меня без гнева, но с тем особенным любопытством, на которое способны только женщины и ученые. Последние так разглядывают пакостных гадов большой научной ценности в формалине, а первые – малознакомых мужчин.

– Ну что вы, сударь, – проговорила она с легкой насмешкой. – Это мне следует извиниться, что напугала.

'А она красива', – подумалось мне не к месту. Хотя красива – не то слово. Миловидна – так будет вернее. Красота подразумевает нечто симметричное, мраморно-холодное. Девушка – на глаз я дал бы ей чуть более двадцати – была восхитительно живой, и все мелкие недостатки, на которые не преминул бы обратить внимание пурист, таяли в сиянии золотисто-карих глаз. Поначалу я и вовсе не видел на ее лице иных черт, кроме этих огромных глаз, пристально, как с иконы, всматривающихся в меня.

– Отнюдь, сударыня, – ответил я и замялся – что бы такого еще сказать, чтобы продлить разговор, чтобы это эфирное создание не упорхнуло, колыхнув облаком русых волос. – После того как я увидел в губернском городе полупустой концертный зал, меня вряд ли что-то может напугать.

Как говорится, не было бы счастья. Негаданно я зацепил в душе нежданной собеседницы чувствительную струнку.

– И не говорите, – поддержала она меня. – Уже из оркестра жалуются, что в пустой зал музыка не идет. Вы приезжий?

– Да, – не стал отпираться я, пропуская девушку вперед. Мы двинулись по холодному, продутому сквозняком коридору.

– Так я и думала. Я уже помню наизусть всех в Риге, кто хоть иногда посещает концерты в ауле. И знаете что? Их до Ужаса мало.

– Насчет ужаса – это верно подмечено, – согласился я – Кстати, прошу извинения. Я не представился. Титулярный советник Сергей Щербаков.

– Мне вы показались военным, – заметила девушка.

Если она и испытывала разочарование по этому поводу, то умело скрывала.

– Бывшим, – уточнил я. – Перешел на чиновную службу после Аляски.

– Ранены были? – встревоженно поинтересовалась девушка.

– Нет. – Я покачал головой. – Имел трения с командованием. Вот и пришлось заняться неблагодарным делом.

– Каким же? – Глаза девушки, начавшие было пригасать, вновь вспыхнули веселым огнем.

– Я, знаете ли, филер, – ответил я. Вот этим мне удалось ее развеселить.

– А с виду и не скажешь, – заметила девушка, отсмеявшись.

– Ну, я же не агент наружного наблюдения, – уточнил я. – Просто представитель УПБ по особым поручениям. Вот приехал к вам в Ригу разобраться с одним делом. Кстати же, как вас позволите называть?

– Эльза, – ответила девушка после чуть заметной паузы, сопровождавшейся все тем же оценивающим взглядом.

– Простите, а по отчеству?

– Карловна, – Эльза улыбнулась. – Припишите уж в досье и фамилию – Бауманн. А что же вы, Сергей... как вас по батюшке?

– Александрович, – ответил я. – Запишите в досье.

И мы оба рассмеялись.

Уже через полчаса я знал, что судьба прибалтийской немки Эльзы, как и ее семьи, не отличалась оригинальностью. Ее мать родилась в Силезии, да не где-нибудь, а близ границы, как раз на тех землях, что большую часть войны находились в руках Второй Антанты. Семье повезло лишь в одном – они успели бежать в Россию прежде, чем до их краев дотянулось всемогущее гестапо. Все, кто выжил на занятой нашими войсками земле – то есть не был повешен за диверсии и саботаж, – в послевоенной Германии считались ipso facto предателями. У нас, конечно, немцев в те годы тоже не больно жаловали – помнится, был такой недоброй памяти тайный указ о тотальной проверке благонадежности всех немцев и иных 'враждебных инородцев' (сочинят же Пушкины департаментские!), – но все лучше, чем умирать с голоду, надрывая спину на народных стройках. Семье матери

Эльзы повезло – они нашли дом и работу в Риге не без помощи местных соотечественников.

Отец же ее был исконным лифляндием, в котором довольно причудливым образом смешивались латышская, русская и, вероятно, еще много других кровей. Сын земского врача, он пошел по отцовским стопам, но, закончив учебу, остался в городе. Тут он и встретил будущую супругу.

На этом месте Эльза запнулась.

– Что-то я разболталась, все о себе да о себе, а как же вы, Сергей Александрович?

Я потер бороду, пытаясь выиграть время.

– Да что мне о себе рассказывать? – попытался отшутиться я, – Скучный я человек.

– А вы попробуйте, – подбодрила меня девушка.

– Родом я из Симбирска, – начал я и был вознагражден удивленным взором. – Да-да, с Поволжья. Потомственный дворянин из мещанской семьи.

– Это как? – не поняла Эльза.

– А вот так, Елизавета Карловна. В нашей семье так повелось, что почти все мужчины – военные либо чиновники. И почти каждый дослуживался до девятого ранга. Поэтому каждый в отдельности имеет личное дворянство, а вся семья как была мещанская, так и осталась. Хотя есть у меня в предках столбовые дворяне, но это не та родня, о которой принято вспоминать в приличном обществе.

Не знаю, что побудило меня продолжить рассказ. Быть может, я просто очень давно не мог ни перед кем выговориться.

– Может, помните – в конце прошлого века была мода революции устраивать?

– Помню. – Эльза улыбнулась, и глаза ее вдруг вспыхнули ясной улыбкой.

– Помните, как несколько студентов его высочество Александра Второго взорвали?

– Конечно. – Девушка вздрогнула.

– Так вот, один из них был мой двоюродный дедушка. Младший брат его, кстати, тоже потом подался в борцы с самодержавием. В семнадцатом, сразу после немецкой революции, бежал в Германию, да там через два года и умер. А вот сестра их и есть моя бабушка Мария Ильинична.

– Ох, – Эльза сочувственно покивала. – И как вас только в управление взяли?

– Не моими стараниями, – ответил я. – Но эта не та история, которую мне хотелось бы вам поведать.

– Почему же?

– Может показаться, что я жалуюсь, – объяснил я. – А я не жалуюсь. Ни на что и никогда. Во всяком случае, всерьез.

– А почему? – снова спросила Эльза.

– Бесполезно, – коротко ответил я, оглядываясь.

С начала нашей беседы я не сводил взгляда с Эльзы, не обращая ни малейшего внимания на то, куда мы движемся. Теперь у меня появилось не столько время, сколько желание отвести взгляд. Мы стояли в парке, на склоне живописной Бастионной горки. Фонари таяли во мгле, и вечерний парк, будто выписанный бледной акварелью света по аспидно-черному фону, оставлял ощущение странной, жутковатой сказки, в которую мы ненароком забрели.

– Эльза... – слова давались мне со странным трудом. – Мы увидимся еще?

– Разумеется, – ответила девушка чуть приглушенным голосом.

Мы стояли рядом, глядя вниз, в просвеченную фонарями мглу. Я нашел кончиками пальцев ее руку.

– Эльза... – Мне хотелось сказать: 'Вы прекрасны', но губы почему-то проговорили: – Я посажу вас на таксо. Думаю, ваша родня уже волнуется...

Придя в гостиницу, я долго не мог заснуть. Я стоял у окна, глядел, как гаснут в Верманском парке фонари, и на душе у меня было почему-то легко-легко. Так легко, как не было ни разу с того дня, как с моих плеч сорвали капитанские погоны.

Рига, 22 сентября 1979 года, суббота.

Анджей Заброцкий

Проснулся я, к собственному несказанному изумлению, на рассвете – снова ясном, не иначе к концу света. Так что к тому времени, как мне позвонил Щербаков, я уже успел не только встать, позавтракать, привести себя в божеский вид, но и воспользоваться элефоном и телефонным справочником, чтобы кое-что выяснить.

– Доброе утро, – приветствовал меня господин тайный агент

– Доброе, Сергей, – жизнерадостно отозвался я.

– Да, доброе...

Я моргнул. Такого ответа я не ожидал никак. Да и вообще голос Щербакова звучал как-то странно. Расслабленно. Может, он вчера вечером... расслабился? Я попытался представить себе, каким образом может ублажать себя этот паладин Российской Империи, этот железный всадник. Пить? Нюхать кокаин? Развлекаться с девицами из портовых кварталов? Не верю. Ни в первое, ни во второе. Ни в третье – помню, когда я ему ничтоже сумнящеся предложил позавчера устроить экскурсию, его перекосило.

– В общем, Сергей, я нашел нам ученого-химика, – объявил я.

– Отлично, – ответил Щербаков с несколько натянутым энтузиазмом.

Да что с ним, в самом-то деле?

– Зовут его Мережинский Павел Корнеевич, – продолжил я. – Стар, опытен, от преподавания почти отошел. Сегодня он свободен – я проверил.

– Превосходно, – рассеянно отозвался Щербаков. – Вот к нему и поедем. Только знаете, Андрей...

– Что?

– С вашего позволения, я лучше сам позвоню ему, чтобы предупредить. Боюсь, ваша молодость его введет в заблуждение.

Ну правильно. Что еще ожидать, когда при первом взгляде на меня умудренные жизнью старцы бормочут 'Молодо-зелено'?

Когда я подбирал своего напарника у 'Ориента', Щербаков уже пришел в себя. Расспрашивать его о причинах столь странного утреннего поведения я не рискнул.

Рига, 22 сентября 1979 года, суббота.

Сергей Щербаков

Удивительно милый нам попался профессор. Чем дальше, тем меньше он мне нравился. Похоже, Россия становится страной благостных старичков. В общем-то, такое положение вещей у нас не новость – еще во времена Московского княжества бояре кичились старшинством. Не умом, не умением – старшинством. Слово-то какое. Кто старше, значит, тот и прав. Кто это из знаменитых французов бросил походя, что опыт зрелости есть заменитель ума, значительно слабеющего с возрастом?

Впрочем, обвинить профессора Мережинского в старческом маразме не поворачивался язык. Он беспрерывно пододвигал к нам мисочки и вазочки, выставленные на стол домоправительницей, хитровато подмигивал, сиял в свете электрических канделябров лысиной в венчике бумажно-белых остатков шевелюры и, не успевая прихлебывать стынущий чай, сыпал байками из жизни студентов-химиков. Истории попадались действительно смешные, и рассказывал их профессор со смаком. Особенно мне понравился 'сказ о том, как студент-химик хлорацетон получал'. Заброцкому пришлось объяснять, что есть хлорацетон, я уже знал – по долгу службы. Слезогонные средства, особенно те, что нетрудно наварить дома, относятся к моему ведению. Этот самый студент колбу с полученным продуктом от излишнего усердия понюхал. Прочитал, видите ли, что указанный химикат 'обладает специфическим запахом'. От могучего студенческого чиха колба упала на каменный пол, и факультет пришлось эвакуировать.

Насторожился я, когда в потоке анекдотов промелькнула история, мне уже знакомая – 'сказ о том, как лаборант крышку центрифуги плохо привинтил'.

– Стоп! – резко оборвал я разговорчивого хозяина. – Вы уж простите, Павел Корнеевич, что перебиваю, но уж больно меня ваша история заинтересовала.

– А что? – спросил в свою очередь профессор.

– Да, видите ли, уже попадалась мне такая история из жизни. Только совсем в другом месте и в другое время. Вот и интересно мне – часто ли такое случается?

– Не то чтобы очень, – ответил профессор. – Сущее, государи мои, разгильдяйство, если вы меня спросите. Центрифуга – она же не игрушка, крышку прикручивать надо плотно, а то пойдет гулять от стены к стене.

– Значит, нечасто, – повторил я. – И сама собой она отвернуться не может?

– Да помилуйте! – всполошился профессор. – Так и до смертоубийства недалеко.

Значит, не случайно отвернулась крышка в лаборатории фон Садовица этой весной. Не случайно.

– Или убило кого? – озаботился господин Мережинский, отставляя чашку.

– Да нет, господин профессор, не убило, – покачал я головой. – Мы к вам вообще-то совсем по другому делу.

– Я весь обратился в слух, – напыщенно проговорил Мережинский и заговорщицки улыбнулся.

– Недавно в ваших краях... э... погиб один видный ученый, приезжий... – начал я.

– Это профессор фон Садовиц? – перебил меня Мережинский. – Как же, как же. Наслышан. Ужасная трагедия. Так нелепо, так дико...

– А вы его знали? – удивился Заброцкий.

– А как же! – обрадовался старичок. – Каждую осень он к нам приезжал последние лет двадцать. Мы с ним весьма сдружились. Только подумать – всего неделю назад сидели мы с ним, пили чай...

– А когда вы его последний раз видели? – насторожился я.

– В прошлую субботу, – с охотой ответил профессор. Значит, за день до убийства.

– Я к нему часто заходил, благо служба мне теперь не мешает, – улыбнулся Мережинский – Во вторник как раз собирался... – Улыбка его погасла.

– Скажите, не встречался ли вам вот этот человек? – Я вытащил из портмоне и показал профессору фото Гильермо Мартина.

Мережинский повертел квадратик плотной бумаги в руках.

– Да, кажется, встречался. Правильно, – решительно заключил он, – встречался. Предвидя следующий ваш вопрос, Сергей – можно просто Сергей, вы ведь по сравнению со мной совсем еще юноша?.. – расскажу, как он ко мне явился.

Профессор принял лекторскую стойку, а мы с Андреем обратились в слух – уже серьезно.

– Знаете, когда он появился на пороге, я страшно обрадовался. Нечасто мне приходилось встречаться с гостями из экзотических стран вроде Мексики. Да и представился он о так расплывчато, что мне – убей бог, не пойму, как показалось, будто он мой коллега, химик. Потом оказалось, что он больше физик. А еще позже выяснилось, что он вовсе не ученый, но я бы его и без того выставил. Мы подняли брови.

– Не понравился он мне, – объяснил профессор. – Когда столько лет со студентами имеешь дело, опыт помогает. Сразу видишь, кто талант, кто болван, а кто вроде и хороший человек, но вот ученого из него не выйдет. А этот... Было в нем нечто отталкивающее. И все-то он меня расспрашивал, что, да как, да почему и зачем. А ведь я о нем почти ничего не знаю.

– А о чем именно он вас расспрашивал, Павел Корнеевич? – поинтересовался я вполголоса.

– О фон Садовице, – без колебаний ответил профессор. – Сразу и не поймешь, а каждый вопрос в одну сторону смотрит. Особенно исследования коллеги фон Садовица его интересовали.

– Какие исследования? – насторожился я.

– Комплексов рутения, – ответил Мережинский недоуменно.

– Что-то я вас не пойму, господин профессор, – усомнился Заброцкий. – Если этот тип вовсе не ученый; то зачем ему комплексная химия?

– Это, – развел руками профессор, – не мне судить. Скажу только, что в химии он разбирается посредственно. В моем мозгу забрезжила идея.

– Скажите, профессор, – медленно произнес я, – лучше вас этого в Лифляндии никто не знает – какими необычными свойствами обладают комплексы рутения?

– Какие комплексы? – ехидно покосился на меня Мережинский. – Нитрозные? Аммиачные? Органические? Это же целая наука. Кроме профессора фон Садовица, земля ему пухом, мало кто мог бы вам ответить на такой вопрос. А вкратце – слушайте...

'Вкратце' растянулось на четверть часа. Искра в моей голове начала гаснуть.

– А каталитическая их способность, – вещал Мережинский, – вообще поразительна. Правда, обуздать ее удается редко.

– А что можно было бы получать на рутениевых катализаторах, если бы не эти сложности? – Я затаил дыхание. И чудо свершилось.

– Да что угодно! – взорвался профессор. – Если бы удалось повысить их селективность, цены бы им не было в органическом синтезе! А повысить стойкость – можно было бы атмосферный азот связывать без всяких хлопот...

Его несло, но я уже не слышал. Значит, рутений действительно может получить промышленное значение. Синтетическая химия... миллионы пудов продукции, которые можно получать при помощи волшебных катализаторов... Да, это стоит убийства. Если заветное открытие уже сделано и осталось только не допустить его повторения, сорвать миллионный, куда там, миллиардный куш! Я попытался представить себе миллиард рублей, и у меня закружилась голова. Даже если в платиновых десятиимпериалах – десять миллионов монет...

– Спасибо, Павел Корнеевич, – с чувством произнес я. – Вы нам очень помогли.

– Не за что, – ответил Мережинский, внезапно успокаиваясь. – Невелика заслуга. То же самое вы могли узнать, посидев денек-другой в нашей библиотеке.

– Вот этого-то денька у нас и нет, – ответил я. – Пока мы с вами беседуем, убийца заметает следы.

– А кроме того, – продолжал профессор, нимало не смущаясь, что я его перебил, – вряд ли вам это пригодится. Николай Генрихович никогда прикладными исследованиями не занимался. Он ведь ученый, а не... не инженер-химик.

– Ну, так ведь и вы не инженер-химик, Павел Корнеевич, однако помочь нам сумели. Скажите-ка, на ваш взгляд, какое самое... волшебное... применение мог бы найти рутений?

– Если бы да кабы... – завел профессор.

– Знаю, знаю, гипотез измышлять в научном мире не принято, но все же?

– Все же? Синтез аммиака.

– Аммиака? – Заброцкий поднял брови.

– Вы, молодой человек, где учиться изволили?

– В Варшавском университете, – ответил Андрей.

– Ах да, – Мережинский взмахнул рукой, – все забываю, что вы не мой студент, а сыщик. Откуда вам знать величайшую из наук? Синтез аммиака, молодой человек, – это величайшая проблема. Вся промышленность, все сельское хозяйство держатся на азоте, а связывать его приходится через аммиак, в каталитических колоннах, под давлением в сотни атмосфер. Видели когда-нибудь, что водород под таким давлением со сталью делает? Мой товарищ приуныл.

– В лабораторных условиях то же самое можно произвести в пробирке, – продолжал профессор. – Некоторые микробы способны связывать азот. А промышленность по-прежнему вынуждена пользоваться колоннами, потому что не найден подходящий катализатор.

– По...нятно, – пробормотал я. – Что ж, профессор, спасибо вам за помощь. Уж простите, что столько времени отняли...

– Да что вы, – отмахнулся Мережинский. – Ко мне не так часто приходят гости, чтобы им не радоваться. И... вы ведь, собственно, дело о гибели Николая Генриховича расследуете, верно?

Я кивнул.

– Тогда помоги вам бог, – твердым, очень серьезным шепотом проговорил профессор. – Помоги вам бог.

Глава 9

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ',

22 сентября 1979 года

От нашего специального корреспондента в Бухаре:

'Его высочество наследник престола цесаревич Михаил Александрович, прибывший вчера в Бухару, был принят сегодня сиятельным эмиром Абдуррахманом. Обсуждались, помимо прочих, вопросы стимуляции торговли, а также проблемы строительства Индийско-Туркестанской железной дороги. Как известно, эмир Бухарский является одним из крупнейших пайщиков Индийско-Туркестанской торговой компании, которая наиболее заинтересована в появлении надежных и дешевых транспортных путей в этом регионе, однако, по мнению эмира, Российская Империя также выиграет от постройки современной железной дороги между Карачи и Бухарой, пересекающей Индийский Пакистан, Афганистан, Российский Туркестан, а также ханство Хорезмское и эмират Бухарский, а потому должна взять на себя часть расходов на ее строительство...'

Рига, 22 сентября 1979 года, суббота.

Сергей Щербаков

По случаю превосходной погоды мы в виде исключения решили провести очередной мозговой Drang не в осточертевшем ориентовском нумере, а в Верманском парке, чуть ли не под окнами гостиницы. Сияло с высоты солнце, слетали с лип золотые кружочки, укладываясь в сусальный ковер, визжали от радости ребятишки в детском уголке и серьезно вышагивали пожилые господа, похожие на раскормленных аистов. С угла Елизаветинской и Дерптской доносились редкие вопли лоточника, безуспешно пытающегося распродать никому не нужное эскимо.

– Что ж, Андрей, – заговорил я, когда мы уселись на скамейке, каким-то чудом не занятой еще почтенными дамами и молодыми матерями, облюбовавшими этот тихий парк для субботних гуляний, – кое-какого прогресса мы добились. Из трех слагаемых обвинения у нас есть два.

– М?..

– Мотив и возможность, – пояснил я. – Проблема в том, что у нас до сих пор нет обвиняемого. Сеньор Мартин, или как его там, всего лишь исполнитель. А вот кто заплатил ему, кто дал указания, мы пока определить не в силах.

– Как я понял, – заметил Заброцкий, – идти по следу этого Мартина бесполезно.

– Совершенно, – согласился я. – Во-первых, след давно остыл. Это не наши воры, за которыми можно идти хоть от Питера до Камчатки. Во-вторых, даже если мы и найдем господина Мартина, то звать его будут уже не Мартином и на весь месяц сентябрь будет у него железное алиби. Скажем, загорал он. На пляжах солнечного Белиза. И поди докажи, что это не так. А в-третьих, я сильно сомневаюсь, что его можно будет связать с... клиентом.

– С кем-кем? – не понял Заброцкий.

– В тех кругах, где возможно купить человеческую смерть, – объяснил я, – желающих выложить свои деньги за столь сомнительное приобретение называют клиентами. Слово 'заказчик', придуманное газетными писаками, не любят сами убийцы, считая, что оно ставит их на одну доску с Разносчиками 'домашних обедов' за пятиалтынный по казенным конторам – ну, блины заказали, а к ним труп, извольте-с...

Заброцкий рассмеялся.

– Ничего смешного, коллега. Виновного нам придется искать другими путями. Пользуясь, прошу заметить, одной лишь интуицией. Потому что вещественных улик у нас нет.

– Да как же их искать-то? – выпалил Андрей в явном смущении.

– На воре, – назидательно произнес я, – шапка горит. Сами себя выдадут. Нам бы только догадаться, в чем. Понимаете, Андрей, у них ведь времени не так много. Иначе не пошли бы на убийство.

– Убийства, – поправил меня мой товарищ.

– Верно. Кстати, напомните мне разузнать, что случилось с мистером Норманом, – уж больно интересно. Так к чему это я... – Мысль выбилась из колеи и забуксовала. – Да, вот. Весь расчет наших... клиентов, как я понял, на том и строится, чтобы сорвать куш, пока соперники не пришли в себя. Значит, времени у них не хватает катастрофически. Представьте, новое производство, с нуля запущенное, заводы, фабрики, аппараты химические... Это же все купить надо, на место доставить, возвести. Незаметно такие дела не проворачиваются. Может, военные бы могли. Но в первых-то кандидатах у нас как раз промышленные титаны.

– Еще люди, – вставил Заброцкий словечко в мое беспорядочное извержение.

– Что?

– Люди. На заводах обычно люди работают. Простой трудяга ладно, а квалифицированные инженеры? Их тоже найти надо, нанять...

– Отлично, Андрей. Может, пойдете к нам в охранку работать? – неловко пошутил я. – У вас склонность к логическому мышлению для сыскного работника прямо-таки необычайная.

– Нет, Сергей, не пойду, – в тон мне ответил Заброцкий. – Родня не поймет.

Мы ухмыльнулись оба.

– Значит, надо разузнать, какие концерны в последнее время совершали странные, интересные, необычные закупки...

– Рутения, – подсказал Заброцкий.

– Почему рутения?

– Ну, для промышленного производства катализатора надо его много, – промямлил мой товарищ. – Я так думаю... Я потер лоб.

– Не иначе старею. Я почему-то настроился проверять трубы, знаете, колонны газовые, компрессоры. А ведь рынок рутения невелик, и отследить покупателя... Точно. Вот почему я пропустил эту мысль. Думаю, этот след уже заметен. Хотя поглядеть все равно надо.

– И рынок труда, – подсказал Заброцкий еще раз.

– Абсолютно точно. И тогда у нас, с божьей помощью, окажется в руках устроитель этой комедии. А теперь давайте, – я оглянулся в поисках лоточника, – давайте-ка съедим по мороженому в честь таких успехов. Эй, любезный!

Рига, 22 сентября 1979 года, суббота.

Анджей Заброцкий

– Поздравляю, Андрей, – иронически заметил Щербаков, когда мороженое было съедено. – Мы только что заработали еще один выходной, минимум до вторника.

– Это почему же? – не понял я.

– Такой вот запрос, – пояснил Щербаков, – питерская бюрократия будет со скрипом пропускать через свои внутренности самое малое день, а скорее всего два. Завтра воскресенье, когда все добрые люди идут в церковь, и работать, сами понимаете, в это время грешно. Вот и считайте.

– Понятно. – Я на секунду задумался. – Сергей, а зачем нам доставать левой рукой правое ухо, если мы можем получить половину ответов уже сегодня?

– Это каким же образом? – удивился Щербаков.

– Очень просто. Садимся на машину или, еще лучше, на поезд и едем в Вильно. Это два часа. Там являемся в штаб округа и начинаем пробивать головой чиновничью стену, ограждающую местный вычислительный узел. Это еще два-три часа. А сама обработка запроса займет, я думаю, никак не больше часа. До ночи обернемся.

Щербаков снова замер в позиции море-волнуется-раз.

– Ну-ка, объясните мне ход ваших рассуждений, юноша, – попросил он.

– Все очень просто, – повторил я. – Между охранкой и военными существует разделение труда, ведь так? Охранка занимается людьми, а военные – техникой. Поэтому интересующие нас данные о фирмах в любом случае будут добыты из Большого вычислителя разведки, из Генштаба. А сутки, о которых вы говорили, уйдут на бесполезную бумажную возню – сопроводительные записки, сопроводительные отписки и так далее. И даже получив наш заказ, военные будут его выполнять не в порядке поступления, а так, спустя рукава, когда на вычислителе будет посвободнее. Зато, пробившись к виленскому узлу, мы получаем доступ в режиме реального времени. А если учесть, что военный вычислитель на порядок мощнее машин Третьего управления...

– Мальчик, – медленно произнес Щербаков, – ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Тебе таких вещей не то что знать не полагается, тебе знать не полагается, что такие вещи вообще существуют. Того, что ты мне сейчас рассказал, с лихвой хватит, чтобы законопатить тебя на пяток лет куда-нибудь в Туркестан или к белым медведям.

На миг я действительно струхнул, но потом опомнился В самом деле, какого черта...

– Покорнейше довожу до вашего сведения, господин титулярный советник, – ради такого случая я даже вспомнил чин Щербакова в табели, – что проект так называемой сети был напечатан в журнале 'Техника – молодежи' еще шесть лет назад. А что касается вычислителей Генштаба, то статья о них была напечатана во французском журнале 'Зарубежное военное обозрение' в ноябре прошлого года. Аналогичные статьи были помещены в английском 'Технология войны', немецком 'Солдат и техника' и добром десятке подобных изданий.

От этой речи Щербаков прямо-таки съежился. Я безжалостно продолжал бомбардировать его фактами и цифрами.

– В этой статье говорилось, что военное министерство России заказало концерну 'Объединенные вычислительные системы' пять счетно-аналитических комплексов, каждый из которых будет состоять из семи яблочковских машин 'Орион-7М', скомпонованных в единый узел. Предполагается, что один из этих комплексов будет передан Управлению стратегического планирования Генштаба, а заодно подключен к имитационному вычислителю Академии Генштаба, благодаря чему слушатели академии смогут проводить командно-штабные учения любого уровня с необычайно высокой степенью достоверности. Второй будет передан разведке, третий – Генштабу флота, а два оставшихся скорее всего уйдут к ракетчикам.

Выложив эту бомбу, я выжидательно посмотрел на Щербакова.

Примерно полминуты тайный агент молчал, пребывая в состоянии некоего ступора, после чего разразился слегка натянутым смехом.

– Секретим, – сумел выдавить он между двумя приступами. – За семью замками все держим и за десятью печатями. И от кого, спрашивается? Если любой студентик может открыть журнал и...

– Да уж ясно, что не от чужих, – подыграл я Щербакову. – От своих секретим. А то, не дай бог, узнает кто-нибудь, в какую копеечку все это обходится.

– Ну ладно. Давайте, правда, потише, а то не ровен час услышит кто. – Щербаков наконец подавил очередной приступ смеха и выпрямился. – Так что вы предлагаете?

– Да пойдемте, – пожал я плечами. – А что будет, если услышат? Пойдут по свету тайны гулять?

– Не-ет, – отмахнулся Щербаков. – Настучат нам же, в охранку, потом объясняться.

Маньчжурия, окрестности российской военной базы 'Белинка',

13 марта 1975 года, четверг.

Анджей Заброцкий

– Перекур десять минут.

Я подложил парашют под голову и принялся лениво наблюдать, как старенькая 'Висла', натужно гудя моторами, пытается вознести на три километра очередную порцию прыгунов. Ну, еще немного, еще чуть-чуть... Ага!

В небе за самолетом распустились белые одуванчики. Пять, десять... двадцать пять.

И все равно возят по чайной ложке в час. Две старые 'Вислы' на полк – это же китайским курам насмех. Три часа Дня, а все еще первый батальон прыгает. А мы – вторая рота второго. Так что по всему видать – до нас очередь сегодня не

Я попытался повернуться поудобнее. Интересно, в какой Монголии они эти 'Вислы' откопали? Во Внутренней? Выпускать их 'Сикорский' прекратил еще в пятьдесят восьмом По лицензии их до сих пор всякие товарищества лепят, но это-то подлинные. Полк деда на таких в Мировую снабжали. Ну там, модернизация, консервация... Все равно лет семь назад, самое позднее, их должны были списать подчистую или в крайнем случае запродать по деревням на воздушный извоз. А эти дожили. И не капусту с зерном возят, а нас, защитников Отечества. Взлетел, набрал высоту, выпихнул ногой под зад и пошел по новой. Двадцать пять человек за раз. В войну, бывало, и по сорок набивали, но тогда эти этажерки хоть новые были. А то как вчера взлетали: скрипит, дрожит. Так и хочется побыстрее выпрыгнуть, пока самолет в воздухе не развалился.

Я закрыл глаза. Подумать только, полтора месяца назад сидел я себе в теплой аудитории Варшавского универа и спокойненько писал конспект. И на тебе! Господа резервисты, па-а вагонам! Одно утешает: не один я так погорел. С инженерного факультета треть курса в танкисты загремела. Так что должны в профессорском совете что-то придумать, льготы там какие-нибудь... Самое паршивое, что неизвестно, сколько эта катавасия продлится.

И еще неизвестно, попаду ли я в полк, к которому приписан, – Третий егерский полк резерва, отряд, которого в мирное время нет. Про сибирских и уссурийских егерей все знают, а вот что в резерве у командования таких полков еще два, вспоминают редко. А я как загремел вместе с сокурсниками в 'мусорную бригаду' якобы резервного якобы десанта – пехтуры с парашютами, – так и остался. Видно, не судьба. Пока мое прошение о переводе в этаком бардаке доплывет до нужной инстанции, мобилизацию отменить успеют.

Спать хочется страшно. Только успел к варшавскому времени приспособиться, на тебе – Маньчжурия. И все сутки вверх ногами. Ночью заснуть не могу, днем хожу как муха осенняя.

И все-таки – почему на весь полк только две старые 'Вислы'? Даже если командование совсем свихнулось и первые полки будут выбрасывать одновременно, все равно десяток самолетов должны были наскрести. Были же они год назад – По штату положены, ан нет. Корова языком слизнула или турки сперли? Как говорит штабс-капитан Медведко, 'напрягите ваши разведывательные способности'. Тем более что наш второй батальон ориентирован на разведку – в отличие от первого, которому положено изничтожать то, что мы найдем.

Данных для размышлений много. Правда, данные эти получены по солдатскому телеграфу. Глухой слышал, что слепой видел, как немой говорил. Говорят, например, что к северу от нас десантура тренируется. И у них тоже самолетов нет. А вертолеты только грузовые, из приписанных.

Допустим, десант – это отдельная песня. Лебединая. У них на каждую рязанскую морду столько вооружения навешано – танки с дороги разбегаются. А уж их вертолет крейсер с одного залпа утопит, и пузырей не останется. Даже бронеходы у них свои есть – легкие, колесные, но какой-никакой транспорт. Лучше, чем на своих двоих топать. А мы вместо этого технику вероятного противника изучаем. На плакатиках.

Тоже интересно, как наше командование себе это представляет? Сбрасывают нас в ихнем Техасе с нашенской 'Вислы'. Мы, значит, закапываем парашюты, берем в каждую руку по автомату и бодро шагаем к ближайшему шоссе, где и разбиваем американскую автоколонну. После чего извлекаем из-под обломков родной 'Харламов-Давидович', который в Детройте по одесской лицензии штампуют, и начинаем раскатывать по Америке. Красота, блин! Правда, командование допускает, что 'Харламов' мы можем и не найти, а с американским 'Фордом' не справимся. Поэтому потренируйтесь-ка, парни, в марш-бросках. По гаоляну. Этот гаолян уже всех за... Я теперь понял, зачем китайцам столько огнеметных танков, – они ими дороги сквозь гаолян прокладывают.

Хэйка банзай. Кстати, с танками тоже что-то странное творится. Такого количества танков, которое мимо нас каждый день проползает, не то что в Забайкальском округе – во всей Сибири не наберется. С утра до ночи пыль столбом. По ночам гремит. Третьего дня на полигоне стрельбы были, так я потом специально после отбоя в канцелярию пошел. Любопытство меня разобрало – что это у них за опознавательные знаки не русские какие-то. И точно, не русские. Румыны с венграми. Союзники наши ненаглядные. Они-то что в Маньчжурии забыли?

И вообще, на кой черт нас всех тут держат? Китайцам мощь российскую демонстрировать? Пока мы только обычный российский бардак демонстрируем. Нападают на нас всегда внезапно (коварно, подло, из-за угла), и мы нападаем тоже внезапно. Для себя держать всю эту орду в Маньчжурии имеет смысл при одном раскладе – если нас в скором времени на корабли будут грузить. Ну а дальше куда? На Гавайи И где там егерям действовать? Спрятаться в кратере и, пардон, ягодицами дыру заткнуть, чтобы лава не вытекала? Или прямо в Америку танковым десантом? А янки будут спокойно смотреть, как вся эта 'Непобедимая Армада' к их берегам ползет? И ни у кого так-таки не возникнет мысли вывести в море авианосец, какими бедная, но гордая страна Америка так славится, построив аж четыре штуки, и утопить нас с воздуха?

Бред какой-то. Либо у кого-то наверху крыша окончательно поехала, либо все это гениальная стратегическая комбинация. Впрочем, большинство гениальных стратегических комбинаций – это дикая авантюра, прошедшая по невероятной халяве.

– Па-адъем!

Ну вот, начинается.

К очереди на посадку бодрым шагом подошел капитан Педирка. Откуда у приятного во всех отношениях капитана такая дикая фамилия, спросить никто не осмеливался, но поговаривали, что Педирка не случайно просит называть себя против всяких правил по имени-отчеству.

– Прыжки отменяются, – объявил капитан, и все примолкли. – Объявлена часовая готовность к погрузке.

Часовая готовность – то, что по-обывательски зовется 'сидим на чемоданах'.

– А куда летим? – робко поинтересовался какой-то несчастный мой коллега-студент, не до конца усвоивший войсковой устав.

Капитан Педирка смерил его брезгливо-жалостным взглядом.

– Рядовой, вы не слушаете радио? Четырнадцать часов назад началось вторжение на Аляску.

Тракт Рига-Митава-Вильно,

22 сентября 1979 года, суббота.

Анджей Заброцкий

К моему немалому сожалению, на утренний виленский поезд мы безнадежно опоздали. Ждать следующий не имело смысла – он отправлялся только через два часа.

– На самом деле все не так уж и плохо, – успокоил я Щербакова, выруливая с нобелевской заправки. – Машина хорошая, а дорога, спасибо родной армии, не хуже, чем в какой-нибудь соцстране.

– А здесь-то армия как руку приложила? – полюбопытствовал Щербаков.

Я было решил, что он просто подначивает меня на разглашение очередной порции секретных сведений, но потом сообразил, что он и в самом деле мог не знать этой истории, если не имел отношения к авиации.

– Видите, какая шикарная дорога, Сергей? Бетон, шесть полос, прямая как стрела А сделано все это из-за того, что какие-то мудрые головы в Генштабе рассудили, что в случае войны аэродромы, а точнее, их взлетно-посадочные полосы, будут одной из наиболее вероятных целей поражения. Поэтому любая магистраль стратегического значения, вроде дороги 45-19 Рига-Митава-Вильно, по которой мы сейчас несемся, спроектирована с таким расчетом, чтобы в случае необходимости использоваться в качестве ВПП полевых аэродромов... – Я сделал паузу, целиком сосредоточившись на обгоне многотонного 'Запорожца', тащившего за собой еще более длинный прицеп, и закончил: – ... Каковой может послужить любой прямой отрезок дороги длиной не менее версты.

– Слушаю я вас, Андрей Войцехович, – задумчиво произнес Щербаков, – и прямо любопытно становится. Может, вы мне еще что-нибудь интересное расскажете, из числа того, о чем простые граждане вроде вас давно уже осведомлены, и только мы да контрразведка продолжаем пребывать в тягостном неведении. Дорога, знаете ли, длинная.

– Да сколько угодно, – ухмыльнулся я. – Можно начинать? Итак, история первая.

Семьдесят четвертый год. Расейский Генштаб в поте лица разрабатывает план знаменитой Аляскинской операции. Начинают закладывать данные в вычислитель – не тот оракул, к которому мы сейчас едем на поклон, а старый, поменьше. Данные самые различные – толщину снежного покрова прогноз погоды по данным спутниковой сети, рельеф местности и так далее. Вычислитель все это переваривает и заявляет – операция невозможна. Он! Генштаб падает. Опоры рушатся. Срочно зовут дежурных операторов в звании не ниже штабс-капитана, те производят машине промывку мозгов питьевым спиртом, наливаются сами и начинают скармливать магнекарты по новой. Вычислитель пережевывает их и выдает: 'Операция возможна'. В Генштабе ликование, штабные на радостях обнимаются, а вычислитель бодро выдает дальше 'Подготовка к операции. Первый ядерный удар воздушный, мощность пятьдесят килотонн, цель – Анкоридж. Второй ядерный удар: воздушный, мощность тридцать пять килотонн, цель...'

Штабисты сворачивают хоругви и осторожно так уточняют. 'Операция планируется БЕЗ применения ядерного оружия', на что вычислитель радостно отвечает 'Операция невозможна'

В штабе паника, срочно вызывается Главный Оператор в звании майора, который с тихим матом лезет внутрь вычислителя, выдирает с мясом пару блоков, закорачивает оставшиеся куском кабеля, и только после этого вычислитель наконец сдался и начал работать так, как от него хотели.

– Очень интересно, – процедил Щербаков.

Я запоздало сообразил, что сам он имел к Аляскинской операции самое прямое отношения, и притом не как штабист.

– А самое смешное, – продолжал я, – когда господа британцы захотели воспроизвести Аляскинскую высадку на своем кофемольном агрегате, он тоже сначала отбрыкивался Но англичане люди упрямые и в конечном счете своего добились – впихнули-таки вводные, после чего кофемолка мирно жужжала минут семь, а затем издала жалобный писк, и помещение начал наполнять сизый дымок. – Я сделал многозначительную паузу и закончил: – Правда, за достоверность последнего эпизода я не ручаюсь. Возможно, это просто слухи, злостно распространяемые Интеллидженс сервис с целью создания ложного впечатления небоеспособности британской армии.

– Очень интересно, – повторил Щербаков. – Но, по-моему, это все же анекдот,

– История вторая. – Я слегка приспустил стекло. В кабину ворвался холодный ветер. – Операция под кодовым названием 'Ивушка'. Стиль рассказчика постараюсь воспроизвести дословно.

Щербаков промолчал.

– На одном далеком туманном острове, – начал я с подвыванием, как гусляр. Историю эту рассказывал нам капитан Иоахим Фальдорф, и в его исполнении она выглядела несколько иначе, но я решил, что его повествование не грешно будет приукрасить, – пара умных головушек соорудила из двух миксеров да трех пылесосов противотанковую управляемую ракету. Ракета получилась жутко умная, чертовски послушная, и ни у кого в мире такой не было, хотя очень хотелось. Однако на этот раз туземцы озверели вконец, приставили по взводу охраны к каждой уборщице, а охрана была злая, ловила часто и выгоняла из страны беспощадно, так что собирать гербарии в окрестностях военных баз иностранным подданным становилось с каждым днем все труднее и труднее. И вот в один день, такой же туманный, как и остальные, но, без всякого сомнения, прекрасный, в кабинете командира базы, в ангаре которой полеживает эта самая ракета, раздается телефонный звонок – бзззыннь.

Я покрутил в воздухе воображаемую ручку.

– Звонит непосредственный начальник командира базы: 'Эй, вы, сэр! Сейчас к вам приедет полковник сэр Имярек. Он заберет вашу бесценную ракету. Выделить ему взвод охраны и обеспечить радиоконтроль до пункта Н. Гав, гав, гав!' Командир базы испытывает двойственное чувство, так как с одной стороны ему нужно 'обеспечить под личную ответственность', а с другой стороны, эта поганая ракета наконец покинет территорию его базы, что будет побольше, чем три горы с плеч! В назначенный час прибывает полковник Имярек с группой сопровождающих, обозревает предлагаемый взвод охраны и начинает брызгать слюной. По его мнению, этот взвод любой шпионишка перешибет соплей, поэтому требуется ему для сопровождения не меньше роты, и не на грузовике, а на бронетранспортерах, а впереди чтобы всенепременно ехал танк 'Центурион-3' – к слову сказать, самую малость менее секретный, чем сама ракета.

Командир базы рассыпается в извинениях, но при этом заявляет, что больше двух взводов дать никак не может. Нету-с! Имярек еще немного шипит, но в конце концов утихомиривается, однако требует составить специальный протокол 'О несоблюдении должных мер предосторожности по транспортировке', каковой и был составлен. После чего вся 'непобедимая армада' погружается на машины и убывает, увозя с собой один из самых охраняемых секретов туманного островка.

Спустя три с половиной часа остров перекрыли так, что ни одна мышь не могла пересечь его границу, не предъявив при этом минимум трех паспортов. В боевой режим была приведена система ПВО, способная засечь любой объект, превышающий по размерам футбольный мяч. Однако в результате всех этих поисков были обнаружены только два взвода доблестных морпехов, храпевших в обнимку с автоматами. Полковник Имярек вместе с ракетой растворился в вечном тумане. А потом выяснилось, что а) никакого Имярека в офицерском составе туземной армии не числилось, и б) никому начальник командира базы не звонил и звонить в тот день не мог, ибо слег накануне с жесточайшей ангиной и совершенно потерял голос. Неплохо, правда?

– Весьма занимательная история, – заметил Щербаков Выражение на его лице меня всерьез обеспокоило. Так мог бы смотреть фокусник на представление своего конкурента

– А самое интересное, – продолжил я, – когда я спросил у., человека, который поведал мне эту историю, как была вывезена ракета, он оглянулся по сторонам и прошептал. 'Ла-Маншским туннелем'.

– Насколько я знаю, под Ла-Маншем так и не построили никакого туннеля, – заметил Щербаков. – Хотя проекты выдвигали еще в прошлом веке.

– Вот именно, – подтвердил я. – И я так считал.

После этого в кабине воцарилась тишина.

Других комментариев по поводу моей последней истории от Щербакова не последовало, а я решил, что на сегодня государственных преступлений с меня хватит. Так что следующий час мы провели в обоюдном молчании, которое никто не решался нарушить первым. Проехали, точней сказать, объехали стороной губернский город Митаву – в этом месте магистраль делала петлю, огибая окрестности Митавского дворца герцогов Курляндских.

А потом я увидел памятник... И нажал на тормоз.

–Что случилось, Андрей?

– Я... мне надо выйти,

Щербаков удивленно покосился на меня – по обе стороны дороги расстилалось гладкое как стол поле, – но промолчал.

Я вышел из машины, разогнулся, глубоко вдохнул холодный осенний воздух и зашагал к памятнику.

'Мессершмидт' сохранился на редкость хорошо – должно быть, покрыли чем-то антикоррозийным. Он наискось входил в бетон, так что над землей оставались только хвостовая часть, украшенная скрещенными молотками, и левая плоскость с неуклюжей тушей реактивного движка. А рядом с бетонной лужей навеки застыла зенитка – спаренный тридцатисемимиллиметровый автомат, возможно, тот самый, из которого этот 'мессер' и завалили.

Я постоял перед памятником, тщетно пытаясь припомнить какие-то слова, которые, по моим представлениям, вроде бы полагалось произнести. Но в голову почему-то упорно лезло: 'Да воздается каждому по делам его'. А может быть, именно это и стоило сказать?

Я вернулся в машину, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Щербаков молчал.

– Где-то в этих местах, – сказал я, не открывая глаз, – мой дед, Вацлав Анджеевич Заброцкий, посадил на брюхо свой 'Богатырь' после того, как у них отказал третий мотор. Первые два они потеряли еще над Пруссией. Они привезли сто тридцать семь пробоин и шесть трупов.

Щербаков промолчал.

Над Беринговым морем и Аляской,

14 марта 1975 года, пятница.

Ян Заброцкий

– Ястреб-один, Ястреб-один, я – Орел-главный, как слышите?

Какой придурок выдумал эти позывные? Осел-главный, наверное.

– Я – Ястреб-один, слышу вас хорошо.

– Ястреб-один, вы приближаетесь к Красной зоне.

Красная зона – это воздушное пространство Аляски. Территория Америки.

С высоты в двадцать пять километров видно хорошо. Но этой границы не видно даже из космоса. Потому что она существует только на карте. В воздухе и на воде не поставишь колючую проволоку.

– Ястреб-один, вы прошли первую точку!

Многотонная машина мягко качнулась, меняя курс. С кончиков плоскостей сорвались белые струи уплотненного воздуха.

Почему мы всегда ко всему не готовы? К Первой японской – не готовы, к Европейской войне – не готовы, к Мировой – не готовы. Уж к Аляске сотню лет могли готовиться, так нет же – опять не готовы.

Новейшие перехватчики 'Призрак' начали поступать в полк год назад. Машины, не имеющие аналогов в мире. Высота полета – до тридцати, крейсерская скорость – три тысячи. До сих пор ни один самолет не мог лететь на сверхзвуке больше нескольких минут.

Великолепная машина. Четверка 'Призраков' контролирует шестьсот верст границы. Оснащенные ракетами 'Молния-3', они способны перехватывать даже боеголовки ПОР, уничтожая их в верхних слоях атмосферы.

Слишком хорошая машина. Если заменить ракеты на блок развед аппаратуры, снимки получаются с разрешением в пять раз больше, чем на снимках со спутника. А высокоточная бомбежка с большой высоты?

Генералы от ВВС дружно взвыли. Новые машины нужнее, чем воздух. Старые бомберы, принятые на вооружение семь лет назад, уже устарели если не технически, то морально. Американцы знают их данные, против них есть отработанная система противодействия. Но новые машины прибудут слишком поздно – на модификацию нужно время. А имеющихся в распоряжении армии 'Призраков' хватит едва на сопровождение реактивных бомбардировщиков, накрывающих сейчас аляскинские аэродромы.

'Времени нет! Нет времени! Ясно вам, лейтенант? Снимайте машины с патрулирования!'

– Ага. И прикрывайте армию вторжения с воздуха.

– Ястреб-два, говорит Ястреб-один, как слышите, прием?

– Ястреб-один, слышу хорошо.

– Выходим на маршрут патрулирования, точки один, три, два.

Это значит, что петля, которую мы описываем в стратосфере, накрывает внушительный кусок самой Аляски от Анкориджа – уже, как я полагаю, захваченного – до Платинукуда десант высаживается прямо сейчас. Вторжение идет полдня, и американцы, вероятно, успели очухаться от первоначального потрясения. А 'мы' означает нас двоих с ведомым, потому что звенья, которыми мы патрулировали границу – Из четырех самолетов каждое, – расформировали и перетасовали, точно колоду карт. Считается, будто пара 'Призраков' способна справиться с любым сопротивлением ошалелых янки. Псякрев, да если они такие придурки неумелые, что ж мы на них такую армаду посылали?!

– Ястреб-один, говорит Ястреб-два. Противник в зоне видимости радара.

Это я и сам вижу, но все равно спасибо, ведомый. Летят, сволочи, как на маевку, ровненьким таким строем. И много их – два... нет, три звена, каждое по три самолета, как у американцев водится. Забавно: во всех странах летают парами, как утки, и только янки предпочитают тройки – ведущий и двое ведомых – на том шатком основании, что это дает звену преимущество перед малочисленным противником. То-то я смотрю, они меньше чем вдевятером от земли оторваться боятся. Откуда их только подняли? С какого взлетного поля?

Но на раздумья нет времени. Бортовой вычислитель уже засек цели. Даже для двух 'Призраков' их слишком много. А значит, надо вызывать подмогу.

– Орел-главный, Орел-главный, вызывает Ястреб-один. Засечены три звена истребителей класса 'Игл'. Просим подмоги.

– Ястреб-один, говорит Орел-главный. Звено 'Сокол' занято боем. Приказываю вступить в бой самостоятельно. Конец связи.

Глава 10

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ',

22 сентября 1979 года

Сегодня ночью мощнейший взрыв потряс Царицын, нарушив спокойный сон многих тысяч обывателей. Подложенная в автомобиль самодельная бомба практически разрушила одно крыло нового здания губернской сберегательной кассы. Сила взрыва была такова, что в трех окрестных кварталах в домах вылетели стекла, а отдельные обломки на ходили за полверсты от места взрыва. Очевидцы рассказывают, что грохот был слышен по всему городу. Только вмешательством провидения можно объяснить тот факт, что нападение бомбистов не привело к человеческим жертвам В городскую больницу доставлено шестеро жителей соседних домов с контузиями и разрывами барабанных перепонок, а также двое пожарных, пострадавших при тушении развалин сберегательной кассы.

До сих пор неизвестно, кто повинен в этом чудовищном преступлении, однако все улики указывают на причастность ко взрыву радикальной организации, называющей себя РКП(б) (Троцкого). По словам губернского жандармского начальника г-на Трушкина, усилившаяся в последнее время агитация радикальных социалистов не встречала понимания среди фабричных рабочих Царицына, что, вероятно, и послужило поводом для этого жеста отчаяния...'

В окрестностях Тон-Джанкшна, федеральная территория Аляска,

14 марта 1975 года, пятница.

Ян Заброцкий

Так прыгать не хочется... Черт, да если бы был хоть один-единственный шанс дотянуть! Наплевал бы на все инструкции и попытался дотащить машину. Но ближайшая бетонка, способная выдержать перехватчик, – под Анкориджем, и неизвестно, захвачена она или еще нет.

Ты уж прости меня, 'Призрак'. Мало довелось нам с тобой полетать. И да будет тебе вода пухом.

– Я – Ястреб-один, пожар в правом двигателе продолжается. Потушить не удалось. Принял решение покинуть машину.

– Ястреб-один, убедитесь, что машина идет в сторону моря.

Пся крев, а куда же я ее, по-вашему, тащу? Вы что, на радар не смотрите?

Воуу, воуу. И красным мигает. А, черт, хорошо горю!

Рывок вверх, удар воздуха, а-а-а, черт-черт-черт... матка-боска-прости-и-помилуй-меня-грешного...

Вроде жив. Ну, теперь главное – приземлиться нормально. Лучше всего, конечно, присугробиться.

А внизу – лес, лес и лес. Точь-в-точь как родная тайга.

И как я только отсюда выбираться буду? Пока у командования руки дойдут... Ладно. Бог даст, выберусь. Не впервой.

О опушка. Широкая, просторная, как раз для вертолета. Вот бы туда. Ну, не подведи, парашют, чуть-чуть правее и... вот так! Удар об землю, мордой в снег, стропами по лицу, да куда ж меня тащит-то, ага, за куст зацепился, теперь погасить... Фух. Живой.

Теперь надо думать, как бы и дальше таким оставаться.

Прежде всего разберемся, что у нас в спаскомплекте. Если его техники на аэродроме не разбомбили.

Пистолет на месте. 'Воеводин', калибр 7, 62, и так далее. От медведя не отобьешься, от американцев тоже, но душу греет. Патрон в ствол и за шиворот.

Маячок спутниковый. Лежит себе и зеленым глазом помигивает. Молодец, зеленый, сигналь дальше, да погромче. 'Ау! Здесь я! Спасайте меня кто может! Пропадает бедный лейтенант Российских ВВС в аляскинских снегах. Холодно мне тут и голодно'.

Ага, а вот и еда. Новый какой-то пакетик, весь из себя интересный Что ж наше любимое командование бедным летчикам приготовило? Ну-ка, ножиком его... Ух ты, шоколад. И галеты. А это... матерь божья, коньяк. Шустовский. Ура! Да здравствует государь император, их высокопревосходительство командующий ВВС и наше родное интендантство!

Значит, голодная смерть мне не грозит. И холодная, пожалуй, тоже. А раз маяк работает, остается только соорудить себе из парашюта небольшую личную берлогу и ждать, пока меня наконец спасут.

Жалко все-таки 'Призрака'. Больно хорошая была машина. И сгорела, по совести говоря, по моей вине. Увлекся стрельбой, поздно ловушки поставил. А ракеты, как выяснилось, они и у американцев иногда не дуры. Но все равно, вышли двое против девяти и разошлись один против двух – это, я считаю, совсем неплохо. И, кстати, четверо из этих семерых – мои. Сколько там у меня коньяку? Как раз сто грамм. За моих и за Лехиных. За первый бой. Он сегодня у многих первый. А для многих заодно и последний.

Интересно, как там высадка развивается? Полсуток прошло эффект внезапности пропал, если он вообще был, а похоже, был, но только не по нашей вине. Проглядеть такую армию вторжения – это, господа, надо суметь. И янки сумели.

Правда, наши олухи тоже хороши. Поднялась ведь откуда-то эта девятка 'Иглов'. А аэродромы должны были задавить не то что в первые часы – в первые минуты вторжения. Проглядели, выходит. А что еще проглядели?

Впрочем, штатникам это не сильно поможет. Девятка 'Иглов' здесь, пара танков там – это все мелочи, господа. По большому счету, вы в глубокой-преглубокой заднице. Авиации у вас уже, считайте, нет, связь подавлена, дороги десантами перехвачены. Войск у вас тут много, да вот только войска эти нынче как циклоп без глаза, а заодно – и без головы.

Ладно, буду надеяться, что меня все же спасут прежде, чем война закончится.

А вот и вертолет. Точнее, вертолеты. Быстро, однако. И часу не прошло.

Два пятнистых 'Ирбиса' огневой поддержки прошли над опушкой. Третий – многоцелевой 'Си-29' – завис и плавно опустился в поднятую им же снежную пургу. Прежде чем лопасти перестали вращаться, из недр снежного вихря выскочили трое.

– Капитан Щербаков, – отрекомендовался передний, закидывая 'сударев' за спину. – Рота глубинной разведки. Северный полк. Я так понимаю, мы за вами?

Штаб Виленского военного округа под городом Вильно,

22 сентября 1979 года, суббота.

Анджей Заброцкий

Здание штаба округа не выглядело особенно примечательным – так, небольшой серый старинный особняк, притаившийся в глубине парка. Парк, правда, обнесен добротным бетонным забором, но это вовсе не редкость для подобных особняков. Разве что в воротах стоит армейский часовой, а не обычный привратник. Я пристроился метрах в ста от ворот, заглушил мотор и только собрался вылезать из машины, как рядом, словно чертик из табакерки, появился подтянутый фельдфебель с повязкой 'Дежурный'.

– Запрещено.

– Что запрещено? – не понял я.

– Запрещено оставлять машину, – пояснил фельдфебель. – Отгоните.

Я пожал плечами и вернулся за руль.

– А где можно оставлять?

– Вон там. – Фельдфебель показал на противоположный конец улицы. – Стоянка для гражданских машин. Платная. Щербаков поморщился.

– Понятно. – Я завел мотор и покатил прочь. – Делать им больше нечего.

– Делает он как раз все правильно, – возразил Щербаков. – Согласно Уставу о противодиверсионных мероприятиях. А то ведь в подобной машине запросто могут десять пудов тротила заложить и оставить на полчасика постоять, пока тикает будильник фирмы 'Павел Буре'. Были ведь прецеденты.

– Хм.

Я по-новому взглянул на бетонную стену. А ведь она, голову даю, спроектирована особым способом, вроде многослойной танковой брони, способной многократно глушить взрывную волну. А сверху еще и всякими хитрыми датчиками утыкана вроде тех, которые нас учили дурить с помощью ножа, куска проволоки и расейской смекалки.

Оставив 'патрульчик' отдыхать за счет Третьего управления – на казенной стоянке за казенный счет, это ж придумать надо! – мы вернулись к зданию штаба. Караульный у ворот мельком взглянул на мою бляху сотрудника криминальной полиции и удостоил меня кивка – проходи, мол, не задерживайся. Зато удостоверение Щербакова он изучил чуть ли не под микроскопом. Хотя, учитывая давнюю 'дружбу' между армией и тайной полицией, очень может быть, что он видит подобное удостоверение в первый раз.

Наконец караульный признал свое поражение.

– Можете проходить, – как мне показалось, с сожалением констатировал он, протягивая Щербакову его карточку. – Идите прямо по дорожке, никуда не сворачивайте.

Напутствовал он нас, должно быть, из чистого злорадства – свернуть с дорожки было, мягко говоря, затруднительно. По обеим сторонам возвышались двусаженные заросли кустов, колючих даже на вид. В глубине зарослей поблескивало что-то металлическое – то ли колючая проволока, то ли очередная сигнализация. Помню, наш взвод как-то целую рощу заплел подобными сигналками вперемешку с учебными минами. У входа в штаб стояла еще пара часовых, еще менее дружелюбная, чем их товарищ у ворот. Тем не менее наши документы выдержали и эту проверку, после которой огромные двери медленно раскрылись, и мы вступили в прохладу, граничащую с холодрыгой, штаба Виленского военного округа.

– А ведь идиоты мы вами, Сергей, – прошептал я Щербакову, когда тень колонн жадно накрыла нас,

– Это почему же? – так же шепотом спросил Щербаков

– Пообедать-то забыли. Теперь как бы без ужина не остаться.

Может, я был настроен слишком уж пессимистично, но весь мой опыт общения с так называемыми 'штабными', если исключить обязательные дежурства у знамени полка, сводился к числу 'пятнадцать' – и это были не лучшие воспоминания моей жизни. В егерской же среде бытовало мнение, что все штабы делятся на два типа – наши и вражеские. Вражеские штабы уничтожать можно, а свои, к сожалению, нет. Все остальные деления надуманы – идиоты одинаковы; что там, что здесь. Однако мой гражданский чин был почти столь же низок, как и армейский, поэтому я предпочел заткнуться и наблюдать за действиями Щербакова. Тем более что он явно имел куда больше опыта общения с этой публикой.

Пока что действия господ штабных ничем не отличались от действий гражданских чиновников в том плане, что никто из них не желал принимать на себя ответственность. Сначала Щербаков начал излагать наше дело лейтенанту, который после первых трех фраз признал свою неполномочность в данном вопросе и отправил нас к штабс-капитану. Штабс совершил героическое, на мой взгляд, деяние – он отвел нас сразу к майору, миновав таким образом целую ступень в табели. Майор, как мне показалось, почти собрался разрешить нашу проблему, причем, по-моему, он собирался разрешить ее наиболее радикальным способом – выгнать нас в шею, но в последний момент все-таки передумал и отвел к подполковнику.

– Да уж... – Подполковник Баскаков, начальник отдела безопасности при вычислительном центре штаба округа, задумчиво уставился на Щербакова. – Задали вы мне задачку, господин титулярный советник.

Я едва не ляпнул, что задачку-то мы, собственно, хотим задать умной машине, а не подполковнику или даже, страшно подумать, их высокопревосходительству командующему, ибо даже он вряд ли располагает нужной нам информацией.

– Да уж, – снова повторил подполковник. Очевидно, это была его любимая присказка. – Так сразу я вам, пожалуй, ничего не скажу, поскольку этот вопрос – допуска к машине – находится в моей компетенции только частично. Вот если бы вы пришли ко мне чисто по армейской линии, тогда да. А что касается сотрудничества с другими ведомствами...

– По-моему, – осторожно заметил Щербаков, – мы все делаем в конечном счете одно дело.

– А я разве утверждаю обратное? – усмехнулся подполковник. – Я разъясняю вам свои обязанности, но при этом ничуть не ограничиваю ваших прав.

Я решил, что подполковник значительно умнее, чем выглядит. Возможно, нам все-таки повезло.

– Да уж. В общем, так. – Подполковник тяжело поднялся из-за стола. – Подождите здесь, а я сейчас попробую кое-что для вас сделать. Есть тут у нас один господин, который ваше ведомство по старой памяти уважает и даже слегка опасается. Если удастся получить его подпись в придачу к моей, может, вас и пропустят в храм техники.

– Интересно, – заметил я, когда дверь за подполковником закрылась, – мы его увидим до того, как он выйдет в отставку, или нет?

– Обнадеживает, – задумчиво произнес Щербаков, – что он оставил нас рядом со своим письменным столом. Штабной офицер без стола – это, я бы сказал, нонсенс. Так что шансы на его возвращение довольно велики.

Однако прав оказался я, хотя довольно неожиданным образом. Спустя сорок три минуты после исчезновения подполковника дверь распахнулась и на пороге кабинета объявился некий лейтенант, с которым мы еще не сталкивались.

– Господин Щербаков и господин Заброцкий? – осведомился он, сверяясь с какой-то бумажкой.

– Так точно, – подтвердил мой друг-филер за нас обоих.

– Следуйте за мной.

Три коридора спустя я сообразил, что ни я, ни Щербаков так и не поинтересовались, куда нас, собственно, ведут. Похоже, что не наружу – явно не тем путем, которым мы добрались до кабинета подполковника. К очередному высокому начальству? Или?.. Лестницы, лестницы, лестницы. Первый этаж, подвал, ого, минус второй этаж, а лестницы-то еще ого-го. Матка боска, да что ж они тут отрыли такое? Ну и ну. Кругом сталь, бетон, двери – полсажени брони, герметичные, как на ядерных подлодках. В дверях амбразуры, часовые кругом с 'сударевыми' наперевес Вот тебе и скромный особнячок. Куда там до него линии 'Барбаросса'! Наша экскурсия завершилась в небольшом помещении, больше всего почему-то напомнившем мне шлюз – наверно, из-за очередной бронедвери, возле которой маялся здоровущий фельдфебель без автомата, зато с внушительной кобурой на боку. Впрочем, габариты, а главное, рожа фельдфебеля наводили на мысль, что он в состоянии без помощи всяких там огнестрельных штучек в одиночку расправиться не менее чем с ротой. В остальном, если не считать фельдфебеля, помещение выглядело более-менее уютным. Правда, стосвечовая лампа, забранная решеткой, резала глаза не хуже прожектора, зато в наличии имелось пяток кожаных кресел и даже низенький столик. На столике была разложена дюжина военных журналов, среди которых, кажется, мелькнула пара особо секретных. Под ними сиротливо маячил одинокий номер 'Медведя'

– Прошу вас, господа. – Лейтенант извлек из папки два увенчанных двуглавым орликом листа и протянул нам. – Ознакомьтесь и распишитесь.

Я пробежал взглядом семь пунктов, каждый из которых начинался с 'запрещено', а заканчивался зловещим 'карается', и проставил внизу свою завитушку.

– Благодарю. – Листочки снова исчезли в папке. – Господин Щербаков, вы можете проходить. За дверью вас встретит дежурный оператор. Господина Заброцкого я попрошу подождать здесь.

Я чуть не икнул от удивления. Это еще что? А зачем же тогда я эту филькину грамоту только что подписывал. Что же мне разглашать-то запретили, а?

Тяжелая броневая дверь захлопнулась с тихим лязгом, словно ворота рая. 'И поставил фельдфебелей с мечом огненным...' Я с вызовом посмотрел на охранника. Фельдфебель посмотрел мимо меня. Я тяжело вздохнул, опустился в кресло и взял со столика последний номер 'Вестника Генштаба', демонстративно игнорируя полунагую красавицу с обложки 'Медведя'. Судя по затрепанной обложке, он пользовался куда большим спросом у местного населения, чем все остальные журналы вместе взятые. Однако я не притронулся к нему даже не из-за присутствия фельдфебеля. Просто мне показалось, что девица смеется именно надо мной.

Город Вильно и окрестности,

22 сентября 1979 года, суббота.

Сергей Щербаков

Когда я выходил из запретной зоны, Заброцкий все еще сидел за журналами. Я подивился его выносливости – не всякий сможет три часа без передышки поглощать секретные сведения о военной технике, особенно на пустой желудок, а после съеденного в парке мороженого мы так и не успели ничего перехватить ни в Риге, ни в Митаве.

– Добрый день, коллега, – приветствовал я его. – Как ваша язва?

– Прекрасно, – ответил Заброцкий, откладывая журнал и поднимаясь. – Весела как никогда. Что узнали, Сергей... э...

Видно было, что он по привычке хотел назвать меня по отчеству, но раздумал.

– Многое, – ответил я, со значением помахивая стопкой распечаток. – Но давайте отложим это до машины. А еще лучше – до ресторана. Кажется, по такому случаю можно потратить казенные деньги.

Уже через полчаса мы сидели в виленском ресторане 'Три друга' (если бывали в Вильно, знаете, где это) и объясняли, что же именно господа желают откушать.

– ... И к горячему – бутылочку французского красного сухого... м-м... 'Кот дю Рон' найдется? – закончил я.

– Не извольте беспокоиться, – ответил официант, которого меня так и подмывало назвать 'половым' – такая у него была простецкая физиономия. – Все подадим сию же секунду.

– Вот так, – удовлетворенно пробормотал я, когда официант-половой умчался. – Весьма приличное заведение, почти как в стольном граде Питере. Сейчас принесут, что мы там заказали, и можно будет вплотную заняться работой... челюстями.

– Так что вы там нашли, Сергей? Не томите.

– Все-таки дилетант полезнее профессионала, – ответил я. – Если бы не мы, никто б внимания не обратил на эти сведения – а они уже давно дожидаются, только что в архив не сданы пока. Оказывается, в США на данный момент идут полным ходом не один, а два частных технических проекта, о которых почти ничего не известно.

Я вытащил распечатку.

– Вот. Проект номер один, проводится концерном 'Стадлер кемиклз'. Закупались... трубы стали легированной, плакированные свинцом...

– Что-что? – переспросил Андрей.

– Покрытые свинцом изнутри, – пояснил я. – Так...

– Зачем свинцом? – не понял Андрей.

– Хорошо защищает от кислот, – ответил я. – А кроме того – необычные аппараты, изготовленные по особому заказу. Также материалы конструкционные, компрессоры, ну и всякая мелочь – манометры, нагреватели термостатические. Да, еще воздухоперегонный куб. И довольно много рутения, почти десять пудов. Теперь второй проект. Проводится Арлингтонской исследовательской лабораторией. Закупались балки профильные стали особо прочной, балки профильные титановые, трубы стали легированной, устройства по особому заказу. А также, – я запнулся, перебирая бумаги, – сто двадцать фунтов рутения в виде рутений-родиевого сплава.

– Вот так так, – пробормотал Заброцкий. – И кто же из них двоих наш клиент?

– Понятия не имею, – чистосердечно ответил я. – Обе компании приобретают подозрительные материалы. Обе – фирмы чисто американские, не имеют филиалов за пределами Западного полушария. 'Стадлер кемиклз' – крупный химический концерн, действительно крупный, часть империи Гарримана, сейчас сражается не на жизнь, а на смерть с 'Дюпоном' и 'Нобелем' за влияние на рынок США. Мотив, как видите, имеется. А вот лаборатории Арлингтона... Лаборатории Арлингтона – это совсем интересно. Их владелец, само собой, неофициальный – печально известное 'Движение за моральную мощь'.

Андрей промолчал, но лицо его весьма красноречиво ничего не выражало.

– Что, неужели не слышали? – На самом деле удивляться тут было нечему. Для большинства россиян Америка и поныне остается страной индейцев и пионеров. – Оч-чень неприятная организация. Рассказать?

Андрей кивнул. – Официально называется, по-моему, 'Комитет движения озабоченных граждан за моральную чистоту и порядок', или что-то в этом роде, но называют его обычно так, как я сказал – 'Движение за моральную мощь', или же 'Комитет', иди же 'Три 'Эм'.

– Почему 'Три 'Эм'?

– Moral Might Movement, – перевел я название обратно на английский. – Сокращенно – МММ. Образовалось в начале пятидесятых, после поражения в Мировой войне. Призывает, по сути дела, к автаркии, введению диктатуры и/или олигархии...

– Что разумно, – вставил Заброцкий.

– ... А также к физическому уничтожению и/или лишению гражданских прав всех не-белых, не-англосаксов и непротестантов. Начать планируют с негров, евреев, русских и католиков, а потом продолжить всеми остальными.

– Американские черносотенцы. Андрей кивнул:

– Примерно. Движение пользуется поддержкой влиятельных консерваторов и хотя номинально не является политической партией, но большая часть Конгресса находится под их влиянием. Денег много, власти много, есть собственные, никому не подконтрольные полувоенные отряды.

Андрея передернуло – сказывалась егерская выучка. Мне тоже не по себе становилось от мысли о подобной анархии. Какое правительство, желающее оставаться правительством (а других я не знаю), может допустить подобное в своей стране, мне непредставимо.

– Так что и эта организация имеет все основания хранить свои разработки в тайне... любой ценой, – закончил я.

Принесли суп, и беседа прервалась сама собой. Когда тарелки опустели, я удовлетворенно вздохнул и заговорил снова:

– Кроме всего прочего, я успел проверить и мистера Нормана – помните такого?

– Англичанин, – кивнул Заброцкий.

– Якобы покойный. Так вот, именно что якобы. Мистер Норман пропал без вести во время отпуска. Имел, видите ли, как и наш профессор фон Задниц... – Я запнулся и воровато покосился в сторону ближайшего стола – нет ли дам в пределах слышимости. Дам не было. – ...привычку выезжать на моря. Только, в отличие от нашего, привычку эту он приобрел весьма внезапно недели за две до отпуска. Да еще в октябре. Если верить британской полиции и газетам, беднягу смыло волной по время прогулки по берегу. В шторм. К концу этой тирады Заброцкого разобрал смех.

– И что делает по этому поводу Интеллидженс сервис? – поинтересовался он. – Шторм уже допросили?

– Не успели, – ответил я ему в тон. – Тот скрылся в неизвестном направлении. Кстати, еще два интересных момента. Спецслужбы России к исчезновению мистера Нормана непричастны. А оба загадочных американских проекта начаты, судя по закупке, вскоре после того шторма.

– Оба?

– Оба, – подтвердил я. – Потому-то я никак не могу определить, кто в этой паре наш клиент, а кто так, погулять вышел.

Тут наступила очередь горячего, и разговор наш опять пресекся на самом интересном месте.

– Ну и что же нам предстоит далее? – поинтересовался Заброцкий, когда горячее было съедено.

– А ничего, – ответил я, накалывая на вилку последний махонький шампиньончик. – Наша работа, коллега Заброцкий, на этом завершается.

Андрей изумленно уставился на меня.

– Дальше расследованием займется разведка. Может быть. А может, все собранные нами с таким трудом материалы положат под сукно. Так или иначе, мы с вами вряд ли узнаем когда-нибудь, чем закончилась эта эпопея. Дело же об убийстве профессора фон Садовица для рижской полиции так и останется нераскрытым.

Я потянулся было за сигарой и вспомнил, что ее нет. Я уже давно дал себе зарок курить только в свободное время Началось это с Северного полка – кто не нюхал, не поверит, с какого расстояния можно учуять курильщика, – а потом перешло и на работу в охранке. В результате моя питерская квартирка набита куревом, но в разъезды я не беру с собой ни табака, ни даже спичек, чтобы не подвергать себя искушению. Не иначе дальний уголок моего сознания уже решил, что дело и впрямь закрыто и можно расслабиться.

– Сейчас нам нужно лишь вернуться в Ригу, вам – отдыхать до нового задания, а мне – писать отчет по всей форме. Можете рассчитывать на выходной – ответ придет разве что ко вторнику, и до этого времени я останусь в Риге. Отпив вина, я продолжил.

– И все же безумно интересно, что же там затеяли американцы...

– Интересно, – мечтательно повторил Заброцкий.

Вильно – Рига,

22 сентября 1979 года, суббота.

Анджей Заброцкий.

Когда мы ехали обратно, уже смеркалось. Дорога блестела влагой в свете фар, и я старался не гнать особенно свой 'патрульчик', опасаясь проснуться на больничной койке Я еще с юридического понял, почему врачей считают безбожниками, – больше всего больных поступает к ним в ночь на воскресенье, когда всякий добрый христианин считает своим святым долгом выпить и закусить. Или не закусывать, но выпить обязательно. Тут уж врачу остается или молиться, плюнув на страдания ближнего, или плюнуть на заветы церкви и работать в воскресенье от зари до зари. Поневоле в атеисты запишешься.

А еще я старался не давать воли дурному настроению. Чувствовал я себя, как мальчишка, которому не дали монпансье. Черт, и как же обидно! Прав Щербаков, кругом прав. А я – то размечтался – будет тебе, мальчик, шанс отличиться. Шашлык, блин, из тебя будет! Как только Щербаков доложит о наших выводах куда следует, первое же поступившее сверху указание высочайше повелит отстранить меня от дела Щербакова еще, может, и оставят, пусть не прибедняется, он какой-никакой, а все ж тайный агент. А меня отстранят, как лить дать. Потому как мне не то что знать подобные тайны не положено – мне знать не положено, что подобные тайны в природе существуют.

В результате обратная дорога заняла у нас почти вдвое больше времени, чем путь до Вильно, и к 'Ориенту' мы подкатили уже в одиннадцатом часу ночи. Оба мы вышли из машины проститься. Накрапывал дождик, и его шорох был единственным звуком, разносившимся над дорожками Вер-манского парка. Палые листья лежали неподвижно, прибитые каплями к земле. Мимо неторопливо проскользил огромный, гладкий и блестящий полосатый кот; покосился на нас зеленым глазом, махнул хвостом и ушел по своим очень важным делам.

– Ну... – Щербаков прокашлялся. – Завтра я вас не стану беспокоить, Андрей. Встречаемся в понедельник, с утра?

– Да, пожалуй, – ответил я рассеянно. Выпитое вино уже выветрилось у меня из головы, но осталась мрачноватая сонливость. Я с наслаждением предвкушал, как поднимусь к себе в квартирку и самым позорным образом завалюсь дрыхнуть. И ни о чем не думать.

– Что ж... Тогда до послезавтра.

Мы обменялись рукопожатиями, и Щербаков двинулся к ярко освещенным дверям гостиницы.

Из-за угла снова вышел кот, сел посреди тротуара и принялся сверлить меня глазищами.

– Ну что, приятель? – окликнул я его. – Дать бы тебе колбасы, так нету.

Кот презрительно глянул на меня – мол, что за босота? – и принялся мыться.

– Эх ты, зараза, – вздохнул я, сел в машину, завел мотор и тронулся с места.

Приехав домой, я задумчиво оглядел совершенно пустую кухню. В суматохе последних дней я как-то забыл, что еду – надо покупать. Впрочем, обед еще лежал приятной тяжестью у меня на желудке, так что я ограничился тем, что заварил чаю и включил телевизор, решив заменить телесную пищу духовной. Передавали зарубежные новости.

Родился, приехал, получил орден, упал, поднялся, стал президентом, погиб, получил медаль, умер. А теперь подробно. Фунт растет, франк падает, марка держится. В Мексике разбился вертолет, в Голландской Индонезии пропал корабль (и неудивительно – с тамошних инсургентов станется, эти и самолет в полете украдут). В Колумбии банда местных партизан спустилась с гор, захватила рейсовый автобус с тридцатью семью пассажирами, ворвалась на нем в городок, захватила еще два десятка заложников и теперь чего-то требует. Освободить кого-то там из тюрем, провести реформы и, как выразился диктор, 'подлинно демократические' выборы, а им, бомбистам, предоставить самолет и два миллиона фунтов золотом. Неплохо. На экране промелькнули кадры прямого репортажа – посреди деревенской площади древний автобус, вокруг него скучились заложники.

'Подлинно демократическими', наверное, будут считаться только те выборы, в результате которых новое правительство сформируют исключительно из состава этой самой банды – А из всех требований в конце концов останется только самолет и полмиллиона максимум. И не в фунтах золотом, а местными песос. А то и вовсе без денег улетят.

Похлебывая чаек, который ни к Индии, ни к Китаю и на тысячу верст не приближался, я ради интереса набрасывал в уме несколько вариантов ликвидации бомбистов.

Вариант первый, самый простой. Поставить в соседних домах десяток крупнокалиберных пулеметов и по сигналу 'пли' изрешетить автобус к чертовой бабушке. В этом варианте гибнут все заложники, которые находятся внутри, вместе с партизанами. Но их должно быть не так уж и много, зато у тех, кто снаружи, есть неплохие шансы уцелеть. Если, конечно, прицел у пулеметов установят правильно.

Вариант два. Рассадить в соседних домах два десятка снайперов с крупнокалиберными винтовками и трех-четырех опытных координаторов с хорошими биноклями. Навесить на каждого бандита двух стрелков и по сигналу 'пли'... (см. выше).

Вариант третий. Подогнать к площади танк, если таковой у местной армии имеется. Если нет – подтащить пушку. Предложить бомбистам сдаться, в случае отказа – разнести автобус. Жестоко, но оч-чень эффективно в перспективе.

Впрочем, это все мечты. На такие меры могут пойти только деспотические, насквозь прогнившие монархии. Ну, в крайнем случае военная диктатура. То есть те режимы, которые человеческую жизнь ни в грош не ставят. Поэтому бомбисты, те, что не дураки, захватывают заложников только в таких странах, где за этих заложников могут заплатить. А главное – где у полицейских спецподразделений существует огромное количество начальников, которые очень заботятся о своем облике в глазах избирателей и ни за что не отдадут приказ, который может запятнать их белоснежный образ в глазах общественности. Страны, где полиция может, имеет право и прямые указания стрелять их на месте, бомбисты не любят. Поэтому в России их не слишком много.

Допив чай, я бросил немытую кружку в раковину, зевнул, едва не вывихнув себе челюсть, и решил, что на сегодня с меня впечатлений хватит. И размышлений тоже. И жалости к себе. Отличишься еще, Анджей. Завтра будет новый день.

Глава 11

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ',

23 сентября 1979 года

Продолжается подготовка к официальному визиту в Российскую Империю президента Соединенных Штатов Америки. Как известно нашим постоянным читателям, о возможности этого исторического события говорилось уже давно, но лишь три месяца назад была названа точная дата визита – 1 декабря нынешнего года. Чуть более месяца осталось до того дня, когда нога высшего чиновника США впервые в истории ступит на российскую землю. В программу визита президента Форда включены аудиенция у его величества императора Всероссийского Александра Георгиевича в Зимнем дворце, встреча с первым министром князем Алексеем Владимировичем Голицыным, а также другими членами кабинета...'

Рига, 23 сентября 1979 года, воскресенье.

Сергей Щербаков

Утро встретило меня серой мглою, еще не просвеченной солнцем. Все вокруг пропиталось водой. Асфальт под ногами отсырел безо всякого дождя, и казалось, что подметки хлюпают, с каждым шагом погружаясь в туман. Мгла проникала повсюду, тянулась липкими пальчиками, царапалась, лезла под шинель, норовя пощекотать пригревшееся за ночь тело. Бородка моя мигом пропиталась водою

Дороги до храма было три квартала – даже ног не размять. Однако я не торопился. В заутренних сумерках Рига обрела особенное очарование – суровое, германское, – и я любовался фасадами домов, уходящими в туман.

На пороге Александре-Невского собора я приостановился, охваченный робостью. Не люблю ходить по незнакомым церквам. В последние годы пошла новая мода – в какой город ни приедет человек, так долгом своим считает все церкви в нем обойти, будто это музеи или там трактиры. Все больше среди молодежи, которая сама к богу еще не пришла, другим вести не позволит, а в атеисты вылезать – страшновато. Веры нет, одна видимость.

А я, когда в Питере, все в один храм хожу – малый Александро-Невский. Дивной, надо признаться, красоты храм. Но я его не потому выбрал. И не потому даже, что посвящен тот храм моему любимому святому. А потому, что раз зашел туда и понял – вот здесь мне молиться... подушевно Вот так у нас говорят.

И как-то так повелось, что, если приходилось мне идти в храм в чужом городе, всегда выбирал я не самый большой или старинный, а тот, что посвящен святому князю Александру Невскому. Потому что именно его я привык считать своим небесным заступником.

Набравшись решимости, я отворил дверь и, склонив голову, ступил в соборный сумрак.

Вашингтон, федеральный округ Колумбия,

15 июля 1978 года, суббота.

Кейтлин Тернер

– Что случилось, леди?

– Ох, вы знаете, эта машина, похоже, меня ненавидит! Стоит мне отъехать на ней дальше чем на три мили от сервиса, как она тут же ломается!

Он медленно оглядел меня снизу вверх. Начал со сверкающих лакированных туфелек на шпильках, скользнул по колготкам, задержался у среза короткой юбки, попытался заглянуть за вырез блузки и только после этого соизволил обратить внимание на мое лицо. Похоже, увиденное его устроило. А еще бы не устроить – когда из-за влажной жары все это липнет к телу, точно меня окатили из шланга? Черти бы подрали этот вашингтонский климат. Какой, не помню, кретин выбрал для столицы этакое место? Его бы тут поселить пожизненно и посмертно, его бы и в могиле ревматизм пробирал.

– Вы позволите?

– Что? Ах да, конечно.

– Возможно, это всего-навсего мелкая неисправность.

– Ой, хотелось бы надеяться...

Но это вряд ли. Я хоть и ни черта не понимаю в машинах, но уж оборвать зажигание как-нибудь сумею.

Ты давай-давай чини, мистер. Не надо на меня плотоядно оглядываться. Ты ведь видел меня мельком, пару секунд, и на мне тогда не было черного парика и боевой раскраски племени сенека. А вот я на тебя насмотрелась досыта, мистер Джексон. Сначала на фотографиях, а потом – сквозь зеркальное стекло комнаты для допросов. Это из-за тебя, гниды, мне лейтенант Томлинсон устроил разнос третьей степени 'за несанкционированный арест и обыск без ордера и разрешения суда'. Интересно, Джей-Эр Томлинсон, а вы бы как поступили? Устроили ему очную ставку с потерпевшими? В морге? Много бы они тебе нарассказали. Я вот живая, а у меня и то при виде этой гнусной рожи язык отнимается.

Ну сколько можно копаться в машине? Неужели тебе, идиот, до сих пор непонятно, что она сломана, сломана, сломана!

– Знаете, миссис...

– Мисс.

– О, простите. – Джексон выпрямился, вытирая испачканные руки белоснежным платком. – Боюсь, моих знаний тут явно недостаточно. Тут нужен механик.

– Боже, а что же мне делать. Уже вечер, а...

– Есть один простой выход.

И эта мразь еще смеет улыбаться.

– Я могу вас подвезти. А завтра вы свяжетесь с вашим механиком

– О, вы так добры, мистер?..

– Джексон. Но для вас – просто Клайд.

Он на редкость спокоен, мистер Клайд Джексон. Ему прекрасно известно, что опасаться нечего. Никакой коп не посмеет устроить за ним слежку без санкции окружного прокурора, а ни один окружной прокурор не посмеет дать такую санкцию. И не далее как три недели назад он в этом убедился. Когда я его отволокла в полицию (нет, синяки уже сошли), а потом мой начальник с киплинговской фамилией его с извинениями выпустил. После чего сорвал злость на мне. Потому что Томлинсону не хуже моего известно, что этот тип убил пятерых женщин. Правда, тогда их было еще четыре. Обнаглел.

Спокойно, Кейт, спокойно.

Да, как же, успокоишься тут Я опустила стекло и достала из сумочки очередную гаванскую сигарилью. Потянулась за зажигалкой и наткнулась взглядом на услужливо протянутый автомобильный прикуриватель.

–О, спасибо! Главное – стряхивать пепел за окно. А потом и окурок туда же. И никаких следов. Отпечатки пальцев – ну что вы, разве дама может выйти из дому без перчаток! Волос на сиденье – так ведь меня даже ночью нельзя перепутать с брюнеткой.

– Остановите здесь.

– Что, уже приехали?

– Не совсем, но... мне ужасно неловко, мистер... то есть, Клайд, но моя домовладелица... я бы не хотела.

– Жаль. А я уж было настроился на чашку кофе.

– Мне тоже очень жаль, Клайд. – Я изобразила на лице нечто похожее на мучительное раздумье, с трудом удержавшись, чтобы не заскрежетать при этом зубами. – Хотя если попытаться через черный ход.

– Не волнуйтесь, мисс...

– Элен, просто Элен.

– Не волнуйтесь, Элен, нас никто не заметит.

Ты даже не представляешь, мразь, как мне это нужно – чтобы нас никто не заметил. Я ведь целую неделю выбирала эту чертову нору – и еще неделю там жила. А все только потому, что через этот черный ход можно проникнуть действительно незаметно!

– Я думал, что у вас квартира побольше.

– Вы знаете, я не так часто бываю в Вашингтоне. Вообще-то у моих родителей дом в Вермонте.

– Тогда понятно.

И что мне этот Вермонт на ум пришел? Какая дура будет мотаться из этакой дали в округ Колумбия? И по каким делам? Следи за языком, Кейт, это тебе еще во Фриско говорили.

– Может, пройдем сразу на кухню, Клайд?

– Да, конечно, как скажешь... Элен. Кухня, правда, еще меньше единственной комнаты. Но это и не важно.

– Клайд, ты бы не мог нарезать пока бутерброды? Хлеб в столе, а ножи в верхнем ящике.

Он отвернулся, а я наконец стянула этот до черта надоевший мне черный парик и перчатки.

– Забавно, Элен, если не секрет, где ты взяла...

– В скобяной лавке за четырнадцать долларов тридцать пять центов.

Джексон развернулся, сжимая в правой руке обсуждаемый нож.

– О, еще забавнее. Ты, оказывается, блондинка. И я тебя где-то видел.

– Я не просто блондинка, – медленно произнесла я, вытягивая из сумочки револьвер и взводя курок. – Я офицер полиции, в квартиру которого проник подозреваемый в убийстве. В пяти убийствах. Особо опасный преступник с ножом в руке.

Вот теперь он меня узнал. И его красивое холеное лицо сразу жутко исказилось, став таким, какое оно и было на самом деле.

– Ах ты, сучка полицейская, – прошипел он, – да...

В замкнутом пространстве крошечной кухни звук выстрела был просто оглушительный. Джексона отбросило к стене, и я еще успела разглядеть, как выражение дикой злобы на его лице сменилось глубоким удивлением.

Когда начали подъезжать патрульные машины, я сидела на полу и, прислонившись спиной к стене, задумчиво наблюдала, как дым моей сигарильи плавно улетает под потолок. А рядом валялся мой служебный револьвер, и в его барабане были одни пустые гильзы.

Рига, 23 сентября 1979 года, воскресенье.

Сергей Щербаков

Из церкви я шел с легким сердцем. Солнце разогнало туман, и пронзительно-синее осеннее небо казалось ярче куполов. В гостиницу я едва не вбежал; подпрыгивая, точно мальчишка, взлетел по лестнице, ворвался в номер, распахнул настежь окна и высунулся по пояс на улицу.

Воскресным утром городом владела звонкая тишина. Она висела над крышами, чуть мерцая по краям. Не шаркали по глянцевым мостовым шаги, не шуршали шины по асфальту, не слышно было голосов, даже колокольный звон не разносился над Ригой в ту минуту. Вот и в опустелом, оголенном парке, полном гор палой листвы, было тихо, только из невидимого окна доносилась песня. Я прислушался – работал магнефон не то радио, потому что голос был знакомый, хотя именно этой песни я еще не слышал:

Встань у реки, смотри, как течет река,

Ее не поймать ни в сеть, ни рукой.

Она безымянна, ведь имя есть лишь у ее берегов,

Забудь свое имя и стань рекой.

Я вдохнул полной грудью сырой балтийский воздух, расправил плечи – от кабинетной работы у меня всегда страшно болит спина, легче три дня по ягелю ползать, чем три часа за столом сидеть, – и принялся за дело.

Слова текли плавно, фразы складывались в приятный глазу узор. Давно мне не работалось так легко. И отчет получился отменный. Я даже не сразу понял, что он закончился и писать больше нечего, – так захватил меня процесс сборки сложноподчиненных предложений. А когда понял, внезапно решил переписать все заново, якобы для исправления опечаток, а на деле ради самого процесса хитроумной игры словами.

Увенчав 'Заключение' анализом собранного материала в семи пунктах с подпараграфами, я откинулся на стуле, жалобно скрипнувшем левой задней ногой, потер руки и для надежности перечитал свое сочинение еще раз. Не годится себя хвалить, но вышло и впрямь знатно – сущий шедевр чиновного наречия, апофеоз бюрократии, отчет, составленный по всем правилам канцелярского искусства и обычаям Третьего управления.

Теперь предстояло отправить результат моих трудов по инстанциям. На это, слава богу, есть в России элефоны, а у меня в чемоданчике – кристалл памяти с впечатанным шифровальным кодом, разумеется, не секретным, а стандартным правительственным. Такие кристаллы используются у нас в управлении повсеместно – еще одно преимущество работы в секретной полиции. Из прочих обывателей их могут позволить себе только высшие чины богатых компаний да гражданские чиновники высокого ранга (военные, как известно, гражданской связи вообще не доверяют).

Один за другим листы моего отчета уползали в элефон. Я подхватывал их с другой стороны, не давая упасть на пол. Удостоверившись, что на другом конце провода факсимиле приняли и отшифровали, я бережно выложил листы – все восемь – на специальный поднос, служивший в обычное время донышком чемодана, полил запальной жидкостью и поджег. Когда от бумаг остался только пепел, я старательно размешал его и вытряхнул в корзинку для мусора. Конечно, для полноты картины следовало бы развеять прах по ветру но вряд ли управляющий гостиницы будет в восторге. А секретность и так соблюдена.

На меня навалилась даже не усталость – наоборот, тяжелая расслабленность, точно я неделю валялся на диване, не вставая. Дело закончено, закрыто. Больше не надо ломать себе голову над логическими построениями и безумными гипотезами. Только вот рассудок еще не понял этого, еще гонит песню-тройку, скачут мысли, несутся, не разбирая дороги...

Редкостное мне все же попалось дело. Кабинетное. Не всегда так бывает, чтобы нам, агентам охранки, случалось изображать из себя Шерлоков Холмсов. Чаще неделями просиживаешь над бумагами, или допрашиваешь свидетелей, пока язык не отвалится, или таскаешься по сточным канавам Чует мое сердце, что следующее дело окажется именно в этом роде. Хотя кто знает? Меня не покидало странное ощущение, что встреча с молодым Заброцким изменит мою судьбу не меньше, чем исковеркала ее встреча со старшим. Какая-то у меня симпатическая связь с этой семейкой. Может, потому он и кажется мне кем-то вроде троюродного племянника, что четыре года назад я вытащил его брата из аляскинских снегов? Впрочем, это все умствования, притом бесплодные весьма. Как господь рассудит, так и будет.

Я поднял взгляд на монументальные ходики (на самом деле электрические, но выглядят как настоящие). Оказалось, что времени всего-то без четверти час дня. И чем, спрашивается, занять себя до вечера?

Обедать не хотелось, но я заказал себе в номер чай с бутербродами и газеты, а то за последние дни я совершенно отрешился от новостей, даже российских.

Попивая чай и заглядывая по временам в свежий выпуск 'Ведомостей', я размышлял о превратностях истории. Вот, например, Николай Второй. Тот самый, кто единственный из российских самодержцев последних веков остался без официальной прибавки к имени. Александр Второй – Миротворец. Александр Третий – Освободитель. Михаил Второй – Суровый. А Николай – никакой.

И ведь до такой степени дошло это замалчивание, что как бы и не было пятнадцати лет царствования. Существовал даже такой верноподданнический проектец – полагать сие царствование небывшим. Правда, его императорское величество Георгий Михайлович на сем докладе собственноручно начертать соизволил: 'Родни стыдиться не должно. Автора к продвижению по службе отныне не представлять, а проект – полагать небывшим'.

И что интересно – ведь поначалу никто не пытался делать из Николая Второго исчадие ада. После ссылок и расстрелов девятнадцатого года ему простили бы и Кровавое воскресенье, и бездарно проигранную Первую японскую, и все прочие грешки. Вот же как просто стать добрым царем – достаточно карать меньше, чем царь следующий. Только когда направляемая железной рукой Россия вышла в число мировых держав, когда сохранила и преумножила благосостояние, а смутьянов и радикалов поубавилось – вот тогда, как это в России принято, с запозданием, газетные шавки принялись упорно облаивать умирающего слона. Хотя в чем его вина?

'В слабости', – ответил мне внутренний голос. Монарх может быть безумен, глуп, невежествен – царствование Петра Великого тому пример. Но губит правителя единственно слабость. Слава богу, за последнее столетие Николай Второй был единственным из Романовых, проявившим эту черту. Историки утверждают, что в августе девятьсот пятого, напуганный разгулом черни, император всерьез подумывал о создании Государственной думы – чего-то вроде английского парламента на российский лад. Сам я в эту историю верю с трудом – даже он не мог быть настолько бесхребетен, – но характер Николая Александровича она представляет с убийственной точностью. Человек, всерьез считавший себя паладином российского самодержавия, готов был уступить натиску черни и поступиться последней волей отца, лишь бы удержать корону на темени. К счастью, слабоволие его и спасло. Не в силах выдержать упреков матери, Николай отрекся от престола в пользу сына-младенца, а регентом поставил брата. Малолетний император Алексей Николаевич скончался от кровотечения тринадцать лет спустя, и Михаил Суровый продолжил править Россией уже как самодержец.

Мысли мои плавно перешли на хрупкость истории, ее подверженность случаю. Что, если бы Николай Второй не принял того исторического решения? Если бы Успенский манифест остался неподписанным? В какую бездну могла бы зайти Россия? И как сложились бы судьбы тех, кто вошел в историю двадцатого века? Кто помнил бы Черчилля, не развяжи он Мировую войну? Или Ганди, не приведи его к власти деньги русской разведки? Впрочем, рулетка случайностей не разбирает, на кого падет выигрыш. Ничем другим, кроме совершеннейшей случайности, я не могу объяснить приход к власти Муссолини.

Мои мысли вновь и вновь возвращались к угрозе демократического правления, нависавшей над страной в начале века. Нам, нынешним, трудно представить, насколько близка она была к осуществлению. Как и всякий нормальный человек, я привык считать монархию естественным государственным строем. Даже те режимы, которые называют себя 'демократическими', на практике быстро скатываются к единовластию, только уже не помазанника божьего, а просто самозванца, первым сообразившего стать диктатором. Обычно за спиной такого самозванца стоит горстка не более законных аристократов – новобогачей или старых соратников. Подобную модель развития мы часто видим в недавно отложившихся колониях, хотя и цивилизованные страны не гарантированы от этого недуга. Но, лишенные поддержки истории, подобные царьки оказываются обычно – уж простите за каламбур – калифами на час.

Единственная страна Европы, в некоторой мере избежавшая описанной печальной участи, это Британия, и ей удалось распространить свой парламентаризм по миру. Но английское самодержавие было ущербно с той поры, когда Иоанн Безземельный продал свою власть баронам, и на то, чтобы привыкнуть к весьма куцей английской демократии, у британцев ушли века. К чему же приводит народовластие в худшей его форме, демонстрируют нам Соединенные Штаты, добровольно проголосовавшие за установление режима, по сравнению с которым немецкий социализм покажется безудержной анархией. Какой же стала бы Россия, оставленная на пороге века без твердой руки, как ребенок со спичками? Какой мировой пожар мог разгореться?

Хорошо все же, что история не терпит сослагательного наклонения. Хватает с нас и сегодняшних забот.

Пустые умствования быстро наскучили мне. Не в первый раз горевал я из-за нелепого своего характера. Казалось бы, что проще – отдыхай, Сережа, плюй в потолок вишневыми косточками... Так нет, крепко засело в сердце, что пустым рукам нечистый дело найдет. Дела ищут руки. Чем же мне занять дни ожидания? Почитать, что ли? 'Материнскую ртуть' я осилил вчера перед сном, а начинать что иное – вряд ли смогу дочитать до отъезда. Разве что полистать подрывную литературу, каковой имею привычку пробавляться в дороге. Конфискуем мы ее уйму, а печатается еще больше. Да что говорить – почти каждый студентик если не держал у себя, так полистывал у друзей это отравное чтиво. Управление уже давно махнуло рукой, считая, что молодежь должна перебеситься. Я с этим не согласен. Таким, как мой Андрей, я бы доверил в руки любые памфлеты социалистов – этого парня не свернешь с верного пути словесной мишурой. Еще пару лет, и уже не он на меня, а я на него буду смотреть снизу вверх – далеко пойдет. Но таких, как он, немного.

Или правда поплевать из окна вишневыми косточками? Вспомнил про косточки, и вспомнились вишни, те, что ведрами привозили к нам в Симбирск с нижнего течения Волги, из-под Саратова – огромные, смоляно-черные, блестящие, как глаза цыганок, сладкие, точно сахарные. Очень захотелось домой. И не в родительский дом, а в свой. Которого у меня еще нет. Но будет обязательно. И чтобы окна смотрели вниз на реку, и сад, и жена, и детишки, и лето, и ведро вишен, чтобы сплевывать косточки в окно и смотреть, как они летят вниз и теряются из виду в густых кустах боярышника, где водятся особенные рогатые гусеницы, за которыми я так любил наблюдать в детстве...

Старею. Раньше мне и в голову бы не пришло мечтать о собственном домике с садом и семье из пяти-шести душ.

И вот тут я понял, чем мне заняться... Чем мне обязательно надо, просто необходимо заняться. Я снова включил элефон, вызвал городской справочник и непозволительно долго листал – странное стеснение охватило меня. Только одна мысль не позволила мне струсить – если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю никогда.

Я набрал номер и поднял телефонную трубку. Несколько секунд под ухом чирикали зуммеры.

– Халло? – с вопросительной интонацией осведомился мужской голос.

– Э... кхм... – В горле у меня пересохло, точно у мальца первом свидании. Боже святый, да что это со мной, старым охальником? – Елизавету Карловну не соизволите позвать?

– А, простите, кто спрашивает? – с сильным немецким акцентом недоверчиво поинтересовался голос. Думаю, это был ее отец, и за недоверие я его не винил. А что ответить на расспросы, я придумал заранее.

– Из Управления политической благонадежности, – заявил я, пытаясь неслышно поплевать за левое плечо, – титулярный советник Щербаков.

– Управления... – голос моего собеседника сошел на нет – очевидно, теперь уже у него горло сохло. – Одну минутошку.

– Конечно-конечно, – пробормотал я, но, по-моему, уже в пустоту.

Несколько минут в трубке стояла томительная тишина.

– Алло, Сергей! – прозвенел наконец знакомый голос.

– Эльза... – Я сглотнул и с трудом выдавил из себя заранее заготовленную фразу: – Что вы делаете сегодня вечером?

Рига, 23 сентября 1979 года, воскресенье.

Анджей Заброцкий

Выйдя из 'Елисеева', я бросил пакет чая на заднее сиденье и так газанул с места, что чуть не проскочил красный семафор на Александровской. Не жизнь, а полное фугу в мундире.

А ты что думал, Андзюсь? Жизнь – это ведь тебе не кино про агента бляха номер 007. Это на серебристом экране преступления века раскрывают лощеные франты в темных очках, попивая в ресторане мартини в обществе загадочных красоток, которых к нему пачками подсылают враждующие конторы.

А в жизни все намного сложнее – и проще. В наш век умных машин, хранящих в своем ферромагнитном нутре прорву всей и всяческой информации, практически единственное, что требуется, – это правильно сформулировать вопрос. И все. Сумели мы со Щербаковым это сделать – и вот походя раскрыли. Преступление, конечно, на приз столетия не тянет, но... круги по воде могут пойти такие, что...

А-а, к лешему. Это игры такого уровня, что покойный профессор с трудом засчитывается за пешку. А я – так, пылинка на зеркальной глади черно-белой клетчатой доски. Досадная помеха.

Так что могу купить себе коробку зубного порошка и до блеска начистить свою собственную бляху с четырехзначным номером, начинающимся вовсе не с 'ноль-ноль' Кстати, порошок-то надо было купить! Забыл, олух.

Но все равно, обидно до слез. Прикоснуться к тайне, ощутить ее, уловить этот запах и... Прямо как у ребенка, которому дали поглядеть на картинку к мультику, а потом резко захлопнули дверцу перед самым носом.

Грустно. От такой жизни сразу начинают заползать в голову всякие мудрые мысли. Например, какого, спрашивается, черта я не продолжил семейную военно-воздушную традицию? Был бы уже минимум лейтенантом. Или другой вариант – почему не остался на действительной? Офицерское училище, потом пару лет погонять по тайге взвод для выслуги, после чего прорваться в Академию Генштаба. А уж со значком генштабиста можно любые двери ногами открывать. Дорогих ресторанов в том числе.

А вместо всего этого сижу я на задворках великой империи, пусть и поблизости от парадного входа. Окно в Европы, черти бы их взяли. И сидеть в этом окне холодно, мокро, и ветер постоянно насквозь продувает.

Мало мне того, что жизнь не складывается, точнее, складывается, но как-то наискось, так еще и погода тоску наводит. Заржавею я тут скоро и покроюсь зеленой мохнатой плесенью. Подать, что ли, рапорт на перевод в Туркестан? Там тепло, там змеи. Они вкусные. Змея, нарезанная кусочками и поджаренная на сковородке, – это, доложу я вам, замечательнейшее блюдо. Особенно на ужин после того, как весь день по барханам побегаешь.

До чего ж противная штука – рефлексия! Богопротивное занятие – себя жалеть, а я как исповедовался сегодня после обедни, так и продолжаю словно ни в чем не бывало погрешивать. Стыдно как – не могу.

Эх, ну чего бы такое сотворить, чтобы не впасть в углубленную тоской депрессию? Может, методом Щербакова воспользоваться? В универе многие пробовали, особенно из 'позолоченной молодежи'. Да ну. Еще обкурюсь с непривычки, как улей, так, что дым из ушей пойдет. А нервы лучше успокоить старым испытанным способом. На следующем перекрестке я развернулся и, резко газанув, понесся обратно в управление.

В огромном здании, даже с учетом дежурных, было практически пусто. Господа полицейские чиновники все-таки сначала чиновники, а уж потом полицейские. Поэтому в выходной день их на рабочее место калачом с медом не заманишь. Даже тех, кому вероисповедание позволяет в святой день работать.

– Ключ будете брать? Я на секунду задумался.

– Пожалуй, нет, Пал Петрович.

Из 'чижа' я на этой неделе уже стрелял. Да и неохота лишний раз туда и обратно топать.

Если наверху в здании людей не было 'почти', то в подвале, похоже, не было даже крыс. И то верно – что им здесь, pardonnez-moi, жрать? Разве что патроны.

Я неодобрительно покосился на ржавые потеки на стенах – третий, по слухам, ремонт, а трубы как текли, так и текут. Когда только начальство их заменить соберется? Наверно, когда они возьмут да и лопнут в разгар зимы, оставив всю полицию, в том числе и само начальство, без тепла.

Тир, к моему удивлению, был открыт. Вообще-то ему и положено быть открытым, но... много у нас на святой Руси разного положено, да так и лежит на печи, перекатываясь с боку на бок. И если бы дежурному – бывшему сыщику, сунувшемуся пяток лет назад разоружать свихнувшегося лавочника, – захотелось пойти куда-нибудь перекусить, а то и вовсе устроить себе очередной выходной, никто бы этого и не заметил. Кроме меня, грешного.

– Добрый день, Илья Никанорович. Что почитывать изволите?

Дежурный отложил в сторону книжку, снял очки, протер их и нацепил обратно.

– А-а, господин Заброцкий изволили пожаловать. А я – то уж понадеялся, что никто меня, старика, сегодня и не побеспокоит.

– Так и я вас, Илья Никанорыч, не побеспокою особо. Вы наушники нацепите и читайте себе спокойно.

– Да уж какое тут чтение с тобой, – добродушно проворчал дежурный. – То подай, это принеси...

– Так что ж это у вас за книга такая интересная? – полюбопытствовал я.

– Да вот, – дежурный поглядел на меня с некоторым, как мне показалось, смущением. – У жены взял. 'Приключения княжны Мэри' называется. Любовные, кха-кха, приключения.

– Забавная, однако, у княжны Мэри обложка, – заметил я приподнимая тяжелый коричневый фолиант, на котором золотой старославянской вязью было выведено 'Пистолеты мастера Лепажа в собраниях частных коллекционеров'.

– Завернул от греха подальше, – пояснил дежурный. – А то, не дай бог, надорву листок, так меня жена потом самого... надорвет.

– Ясно. – Я опустил книгу обратно. – Дайте-ка тогда мне, Илья Никанорыч, 'воеводин', патронов полсотни и мишеней штук... а-а, дайте пачку, потом верну все, что останется.

Я налепил листок мишени на изрешеченную фанеру, и моторчик, противно загудев, увез ее на 25-метровую отметку, туда, где черный кружок казался вовсе крохотным. Большая квадратная мушка 'воеводина' полностью накрывала его.

Затаив дыхание, я подождал, пока мушка стала расплывчатой, а кружок мишени, наоборот, резким и четким, и плавно надавил на спуск.

Ба-анг.

Грохот мощного армейского патрона был хорошо слышен даже сквозь дорогие наушники.

Банг. Банг.

Надо будет как-нибудь выбраться на загородное стрельбище и пострелять из винтовки.

Банг.

Я отложил опустошенный пистолет в сторону, нажал кнопку и подождал, пока мишень подъедет обратно.

Плохо. Дырки от пуль разбрелись по листку так, словно я не стрелял по нему из пистолета, а плевался вишневыми косточками. Не отвратительно, но плохо.

Выходит, с нервами-то и в самом деле паскудно.

Ну да ничего. Торопиться мне некуда, патроны есть. Так что я эту десятку еще сегодня выбью.

Через полчаса мне стало ясно, что, даже изведи я еще коробку патронов, десятки мне не выбить. И не потому, что указенного 'воеводина' мушка перекошена. Не иначе там, наверху, мне решили преподать урок смирения.

И я предпочел смириться – сдал пистолет Илье Никаноровичу, убрался из управления и покорно поехал домой, на Московский форштадт.

Переходя на вторую полосу, я круто вывернул руль, обходя громадный, сверкающий черной краской 'Царицын'. Тот негодующе загудел. Я скосил глаза – за рулем 'Царицына' восседала здоровенная купчиха. Ну и поделом. Думает, раз втиснула свою тушу в танк, так все ей должны дорогу уступать. А сама и водить-то толком не умеет. Знаю я ее. На весь город авто у нас не так много, и с лета я успел повстречать почти каждого водителя.

И в этот момент в бледном свете витрины я увидел такое, что сначала не поверил собственным глазам. А поверив, высунулся из окна и заорал во все горло:

– Баронесса! Эллочка!!!

Ноль на массу. Ни фига из-за машин не слышно.

Я так резко закрутил руль, что 'патрульчик' протестующе взвизгнул, негодуя на столь варварское обращение с совсем еще новой машиной, и сумел-таки притереться к кромке тротуара.

– Стой, стрелять буду. Идущий медленно оглянулся.

– Тьфу, черт, – изумленно пробормотал он. – Не может быть. Анджей?

– Он самый. – Я пожал протянутую ладонь и чисто рефлекторно уклонился от направленной в живот перчатки. – И ты... тот самый.

Младший лейтенант ВВС барон Герман фон Эллинг радостно усмехнулся.

– Ну и ну. Вот уж кого не ожидал увидеть, так это тебя. Ты-то как в Риге оказался?

– Да работаю я здесь, в сыскной полиции. Ну а тебя каким ветром сюда занесло?

– Отпуск провожу. Наношу визиты родственникам. – Герман мастерски изобразил тягостный вздох. – Представляешь, оказывается, у меня родственников – вся Лифляндия, и половина Курляндии в придачу. Куда ни плюнь, обязательно попадешь в какую-нибудь тетю Эмму с дядей Отто. И у всех, понимаешь, девицы на выданье!

– Понимаю и сочувствую.

Я попытался сдержать ухмылку. Летчик, офицер да еще и барон, внешность – хоть Зигфрида рисуй. Для местных провинциалочек Герман был, конечно, женихом хоть куда. Бедная 'баронесса'.

– А ты, я смотрю, на машине. – Герман кивнул на 'патрульчик'. – Большим человеком стал, ваше благородие. Или уже высоко?

– Да ну тебя. – Слова Германа сыпанули соль на свежерастравленную рану. – Слушай, а ты сейчас вечером занят?

– Да нет, а что? Хочешь куда-нибудь пойти?

– Не против. – У меня вовсе не было желания тащиться в свою пустую квартирку, когда подворачивалась прекрасная возможность весело провести вечер. – Есть идеи?

– Ну-у, – задумчиво протянул 'Эллочка'. – Я в этой Риге без трех часов два дня, толком ничего не знаю. Только бога ради, не в 'Ливонию'!

– Почему? – 'Ливонией' как раз и назывался ресторан Немецкого общества, и я решил, что Герману там самое место.

– Меня там... видели, – Герман определенно смутился. – Все эти мои родственники, кажется, других заведений не знают. Вот, может, слышал, на Ратушной площади есть хороший ресторан...

– 'Мавр', – вспомнил я название. – Сойдет. – Я сел за руль и распахнул дверцу. – Выдам тебе служебную тайну – за последние полгода там еще никого не отравили.

– Только одно условие, – заявил Герман, устраиваясь на сиденье.

– Что за условие?

– Ты везешь – я угощаю.

Я расхохотался. Ох уж эта 'баронесса'.

– Договорились.

– А почему ресторан – 'Мавр', в твоих полицейских архивах не сказано? – поинтересовался 'Эллочка', когда мы свернули с Александровской на Мельничную.

– Сказано, – фыркнул я. – Потому что почти напротив него стоит Дом Черноголовых.

– А-а... – разочарованно протянул мой товарищ. – Погоди, так я ж его видел... когда... ой... Может, другое место поищем.

– Нет уж, – жестоко оборвал его я. – Если встретишь очередную тетю Эллу... Ой! – Герман отвесил мне чувствительный тычок под ребра. – ...с незамужней дочкой лет тридцати, значит, судьба тебе такой. Кысмет.

– Ну и как тебе? – шепотом спросил Герман, сдавая фуражку седому швейцару с таким количеством ленточек, что тот должен был быть как минимум одним из критских десантников.

– Неплохо, – так же шепотом ответил я, оглядывая полутемный зал. – Прямо как в настоящем ливонском замковом подземелье.

– Ах ты, чертов поляк! – 'Баронесса' попытался незаметно пнуть меня в бок. Я также незаметно уклонился.

– Эх, не добили мы вас при Грюнвальде!

– Что угодно господам офицерам? – выплыл из полумрака официант.

– Столик на двоих, – заявил Герман и не глядя наступил мне на ботинок.

– Прошу вас.

Усаживаясь за столик, я прикинул длину свисающей скатерти – и наугад выбросил пострадавший ботинок.

Герман издал еле слышный стон. Насколько секунд мы молча испепеляли друг друга взглядами. Потом 'Эллочка' схватил салфетку и поднес ее к лицу. Я отвернулся.

– Совсем как в добрые старые времена, – донеслось из-под салфетки сквозь сдавленное хихиканье.

– Точно. – Я притворился, что внимательно изучаю меню. – Совсем как в харчевне у Пшздецкого.

– Ага. С пивом и сосисками.

– Точно. А помнишь, как Марек приволок под полой бутылку 'смирновки' и вылил ее в пиво?

– И потом пытался отодрать палочку от буквы 'ша'?

– И мы с трудом отодрали его от стенки. А помнишь, как мы скинулись на 'Татру'?

– Ну и развалюха же была!

– Но ведь ездила, – возразил Герман.

– Ездила. – При воспоминании об этой 'езде' я поежился. – До тех пор, пока ты нас всех чуть не угробил.

– Я говорил, что надо починить правую фару? Ведь говорил же?! И потом, кто мог знать, что там канава?

– Фару. Это ж надо было до такого додуматься – посадить на одно колено Юльку, на другое – Марысю и так рулить.

– А что мне было делать? Я кручу баранку как проклятый, а с заднего сиденья такие вопли доносятся! И потом, они сами порулить захотели.

– Хорошо хоть канава была неглубокая, – философски заключил я.

Фон Эллинг задумчиво уставился на свечу.

– Странно, – сказал он после недолгого молчания. – Мы так старались поскорее доказать всем, что мы уже взрослые. И не понимали при этом, какое это было счастливое время.

Около столика вырос официант.

– Ваш заказ, господа.

Некоторое время я старательно применял к отбивной азы армейской наступательной тактики, сводящейся к принципу 'расчленить и уничтожить'.

– Послушай, Герман, – спросил я, дожевав последний кусочек пережаренного противника. – Что ты знаешь про американцев?

– Интересный вопрос. – Герман отставил бокал и нанизал на вилку ломтик картофеля. – Наверно, то же, что и ты. Если не считать данных о самолетах вероятного супостата, то об американцах я сужу, как и большинство жителей Российской Империи, по 'Унесенным ветром'.

– По фильму или по книге?

– По фильму, – усмехнулся 'баронесса'. – И американок представляю себе по Скарлетт О'Хара – полуирландке-полуфранцуженке, которую к тому же сыграла англичанка с китайской фамилией.

– Интересно.

– А они о нас судят по 'Войне и миру', – заявил Герман, приканчивая бокал. – А тот, кто умудрился прочесть пару страниц Достоевского, считается знатоком 'загадочной русской души'.

– Ну так уж прямо...

– Именно так. До Аляскинского кризиса Америкой вообще никто толком не интересовался. Ну, Америка, ну, большая. И все. Делить нам с ними было нечего, туристы их к нам табунами не валили, да и наших к ним не очень пускали. В смысле пускать-то пускали, но какой дурак будет в посольстве десять виз оформлять, если по всей Европе можно с одним паспортом кататься? А хочешь экзотики – так уж сгоняй в Манилу, а если совсем деньги девать некуда – в какой-нибудь Бангкок или другую Джакарту. Там тебе будет и древняя культура, и танец живота, и рагу из крыс.

– А после кризиса?

– А ничего толком не изменилось, – упрямо заявил 'баронесса'. – Не воспринимаем мы их. Ни как толкового союзника, ни как серьезного противника, ни как сильного нейтрала, с которым стоит считаться.

– Но все-таки мы с ними воевали...

– Да какая это война? Вот ты глянь по телику, как наши туристы ведут себя в Лондоне или в моем фатерланде. По струнке ходят, на желтый свет ступить боятся. А ведь победители. Но победа стоила столько, что побежденных по сей день уважают. А в разных там Италиях и Фракциях – хуже, чем дома. В Риме квартал красных фонарей, считай, полностью за счет русских туристов живет. В Париже на Эйфелевой башне туалет каждый месяц заново штукатурят. Спасибо Высоцкому – что ни день, десять новых Вась расписываются.

– Ну, положим, туристы – это еще не показатель, – неуверенно возразил я.

– Как раз один из самых верных показателей. Или глянь, как к их туристам у нас относятся. Даже швейцар в гостинице: 'Опять итальяшки с французишками понаехали'. А стоит войти англичанину, как он по струнке вытягивается.

– Все равно не понимаю я твоей теории. Японцев, например, мы два раза в порошок стирали. И что, мы их меньше, чем англичан, уважаем?

– Для начала они нас в порошок стерли, – усмехнулся Герман. – А мы потом счет равняли. И разница есть немалая. Самураев мы оба раза смели за счет превосходства в силе, причем подавляющего. А янки купили на самый большой блеф в истории,

Глава 12

'САНКТ-ПЕТЕРБУРЖСКИЕ ВЕДОМОСТИ',

24 сентября 1979 года

'Сообщает наш корреспондент из Лифляндии: Во время отдыха на Рижском взморье был зверски убит известный ученый, действительный член Санкт-Петербургской Императорской Академии наук, профессор Николай Генрихович фон Садовиц. До сих пор не найдены преступники, чья жестокость и цинизм вселяют ужас в сердца почтенных обывателей, позарившись, очевидно, на незначительную, по меркам человека состоятельного, сумму, отложенную профессором на отдых в тиши одного из лучших курортов России.

Начальник отдела особо тяжких преступлений Лифляндского уголовного розыска г-н Ковальчик заверил нашего корреспондента, что убийцы вскоре будут найдены и понесут суровое наказание. Но падение нравов, при котором отбросы общества способны ворваться в дом пожилого ученого и безжалостно убить его за пачку банкнот, не исправится от жестоких кар...'

Санкт-Петербург,

24 сентября 1979 года, понедельник.

Александр фон дер Бакен

– Можно?

Войдите.

Александр фон дер Бакен, заведующий отделом предотвращения подрывной деятельности, заместитель главы Управления политической благонадежности, в просторечии именуемого 'охранкой', осторожно затворил за собой дверь и положил синюю папку с тисненым орлом на стол своего начальника.

– Доклад Щербакова. Из Риги.

Глава управления – его превосходительство товарищ министра внутренних дел и т.д. и т.п. Матфей Николаевич Серов – извлек из ящика стола очки, со вздохом водрузил их на свой огромный мясистый нос и, раскрыв папку, углубился в изучение доклада.

По мере изучения отчета лицо его превосходительства все больше и больше приобретало багровый оттенок. Дойдя до середины первой страницы и, как отметил любивший во всем точность фон дер Бакен, до состояния помидора средней поспелости, Матфей Николаевич с треском захлопнул папку.

– Какого лешего ты принес мне это дерьмо собачье? – вопросил он голосом доисторического ящера.

Фон дер Бакен поморщился. Мысленно, разумеется. Он лично никогда бы не позволил себе разговаривать в таком тоне с подчиненным, даже если бы тот действительно вывалил на стол полный пакет собачьих испражнений. Но Серов, выслужившийся с самого низу, не желал отказываться от старых привычек, подобающих, по мнению его по-немецки корректного помощника, скорее малограмотному унтеру.

– Все это дело не стоит выеденного яйца, – продолжал бушевать глава УПБ. – С самого начала было ясно, что это чистая уголовщина! Надо было просто наплевать на уложение и не посылать туда агента, а просто затребовать материалы следствия. Или поручить надзор местному отделению.

Фон дер Бакен снова мысленно поморщился. Уложения и прочие инструкции писались, по его мнению, не для того, чтобы на них плевали. Особенно такие типы, как его превосходительство.

– Передайте этому... Щербакову, – Серов брезгливо оттолкнул от себя папку, – чтобы перестал сочинять сказки и занялся делом. Тем, за которым его послали. А именно – надзирать за ходом расследования. Так и передайте. И никаких больше фантазий!

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – сухо ответил фон дер Бакен вполголоса и, забрав со стола папку, направился к двери.

– А если не угомонится – отзовите ко всем чертям! – добавил Серов ему в спину.

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, – все так же негромко сказал фон дер Бакен и притворил за собой дверь.

Вернувшись к себе в кабинет, заместитель сел за стол, положил перед собой злополучную папку и, раскрыв ее, принялся внимательно изучать второй лист, до которого начальник отдела так и не соизволил добраться. А именно – заключение аналитического отдела по докладу Щербакова.

Аналитический отдел в целом соглашался с выводами агента. Несостоятельным признавался только один вывод – что наибольший интерес для Российской Империи представляет именно тот из двух засекреченных проектов, который связан с убийством фон Садовица. Фон дер Бакен был в этом с аналитиками полностью солидарен. Как правило, в проектах по-настоящему секретных столь грубых проколов не допускают, а следовательно, отнюдь не химия комплексов рутения (что бы это ни значило) должна интересовать внешнюю разведку. Сам Александр Вольфович склонялся в пользу 'Комитета озабоченных граждан'. Трудно представить, чтобы химический концерн, работающий преимущественно в сфере – он заглянул в справку – переработки фосфоритов и цветной металлургии, мог обеспечивать секретность на государственном уровне. Вот заказное убийство – это в их силах.

Хотя аналитики тоже хороши. Четыре абзаца, полные выражений вроде 'аппаратура двойного назначения', 'может быть использована в самых различных областях', аналитический ум фон дер Бакена свел к одной-единственной фразе. 'Не имеем ни малейшего представления, на кой черт это нужно'.

Хм. С другой стороны, интересно, что же это американцы такого творят, что аналитический отдел Третьего управления разводит руками в полном бессилии. Очень интересно...

Многолетний опыт рыболова явственно нарисовал перед мысленным взором фон дер Бакена картину глубокой темной заводи, где под зеркальной поверхностью воды ходит огромная рыба.

И такой отчет Серов приказал выбросить на помойку!

Фон дер Бакен уже давно не шутя целился в кресло своего начальника. К этому у него были многочисленные основания – заслуги, немалый опыт, обширные связи, что в чиновном вальске повышений и понижений оч-чень немаловажно.

Но связи были и у самого Серова – как-никак звезда Ушедших поколений, неутомимый борец с немецкими шпионами. За последнее потомок беженцев от революции фон дер Бакен начальника особенно недолюбливал. Как и за брошенное тем обидное, прилипшее к спине, как ком сырого каучука, прозвище – Фондервякин. До сих пор Александр Вольфович дергался, когда его фамилию произносили невнятно.

Да и опыт у его высокопревосходительства имеется. Особенно по части молодых и честолюбивых заместителей. А иначе давно бы вылетел их превосходительство вверх тормашками на пенсию.

И сейчас фон дер Бакен увидел шанс. Раскрыть это дело и тепленьким, с пылу с жару, положить на стол своим высокопоставленным покровителям. А те бы уж позаботились. Стар стал Матфей Николаевич, такое дело проморгал, и если бы не зам... По всему видать, пора старику на давно заслуженный отдых.

Но как повернуть дело, чтобы вся слава пошла ему, фон дер Бакену? Самому передать дело в иностранный отдел? У него есть там друзья. Но какой разведчик, раскрыв такой заговор, станет делить заслуженную славу с кем-то еще? Места на вершине мало, и каждый дерется за себя. Дарить такой шанс кому-то другому – нет уж, увольте. Для дружеской услуги это слишком. А не передать – странновато. Все же подрывная деятельность никаким боком тут не лежала, тут мировым комплотом попахивает...

Эх, будь у него группа агентов в самоличном подчинении! Хоть один-два, зато неподотчетных главе управления! Но это все мечты, мечты пустые. Уж что-что, а привилегии свои Серов знает хорошо. И следит за их соблюдением куда более ревниво, чем за молодой красавицей-женой, которой у него и нет. Власть – вот его главная и единственная любовь.

Хотя... как там он сказал: 'А если не угомонится...' То есть если этот Щербаков не перестанет беспокоить высокое начальство своими докладами, отозвать его 'ко всем чертям' А если перестанет, так пусть и сидит в Риге до завершения уголовного расследования. То есть – хоть до Страшного суда, поскольку уголовщиной в этом деле не пахнет.

И тут тонкие губы заместителя начальника УПБ разошлись в широкой улыбке. Конечно, славу разделить придется, но... лучше половина журавля, чем дохлая синичка.

Фон дер Бакен отложил заключение аналитиков и снова взял доклад.

Щербаков, Щербаков... Исключительная память замначальника отдела услужливо подсказывала – молодой, из бывших военных, Северного полка капитан... Участвовал в десанте на Аляску, первая волна, Георгиевский кавалер... Уволен из армии за инсубординацию – самовольно нарушил приказ вышестоящего офицера, спасая какого-то застрявшего в снегах сбитого летчика. Переведен с понижением в чине Третье управление специальным агентом. В предосудительном поведении не замечен, на службе отличается исключительной добросовестностью и верностью долгу. Инициативен, в действиях самостоятелен. Не тот агент, которого фон дер Бакен послал на это дело, если бы мог выбирать. Сюда бы тупого служаку, такого, чтобы всякий приказ исполнял дословно. Ну да дареному коню...

С ним еще какой-то сыскной агент работает, из местных. Может, и его затребовать? Тоже не бог весть что, но двое – все ж таки лучше, чем один. Кроме того, не стоит оставлять людей, посвященных в дело фон Садовица, в России. Отправим с ним и полицейского.

А раз так – срочных дел очень много! Когда спешка, надо торопиться, Алекс.

Александр фон дер Бакен аккуратно вдавил клавишу внутреннего элефона.

– Екатерина Прокофьевна, – произнес он, – не соизволите позвонить в Ригу?..

Рига, 24 сентября 1979 года, понедельник.

Анджей Заброцкий

Бзззз!!!!

Не открывая глаз, я застонал и попытался прихлопнуть чертов будильник. Естественно, промахнулся и здорово ушиб руку о тумбочку.

Уууу – Даже лежать на подушке было больно. А мысли о том, что с нее надо вставать, только усугубляли дело.

Странно. Вроде не так уж много и выпили, а такого похмелья у меня давно не было. Я вообще к спиртному довольно равнодушен, хотя пить умею. В Сибири водка – это не алкоголь, а средство выживания. Только вот мешать ее ни с чем не надо.

Бзззз!!!

Да заткнется он когда-нибудь? Хоть бы завод у него кончился... Ах да, он же лепестрический. Зар-раза.

Я снова застонал и, приоткрыв один глаз, умудрился прихлопнуть кнопку звонка. Ну и противный у него звук. Как я раньше внимания не обращал?

И тут я вскочил с кровати словно ошпаренный. Кретин, осел пьяный! Да я его раньше и не слышал почти. Я же погудку каждый день встаю. Гудок на смену такой, что и мертвого подымет. Блин, это надо было так набраться...

Будильник показывал двадцать минут восьмого.

Я со вздохом опустился на кровать. Двадцать минут, это не страшно. Тем более что мне не в управление, а к Щербакову. Туда можно и опоздать. Плохие новости никуда не денутся.

Я поплелся в ванную и долго, яростно отдраивал с мылом лицо. Хэйка банзай. В смысле харакири. Как в квартиру поднимался – не помню. Напрочь отрезало. Последнее, что запомнил, – несемся по ночной Риге. И 'баронесса' за рулем. Правда, деревья дорогу не перебегали. По-моему.

Сердце у меня екнуло. Я как был, в мыле, бросился к окну. 'Патрульчик' одиноко стоял у бордюра, затопляемый вечным лифляндским дождем. Вид у него был крайне унылый, но следов аварии не наблюдалось. Слава те господи. Пронесло. Да и Герман молодец. А ведь пьян был не меньше моего. Как он машину вел? На автопилоте, наверно. Вот и не верь после этого, что в войну мертвые летчики самолеты сажали.

Тщательный обыск подарил мне пачку сухариков (потерянную месяц назад) и пару сосисок, которые я после недолгого раздумья решил считать условно-съедобными. Я поставил их на огонь, а сам принялся заглушать веселое бульканье кипятка нудливым аккомпанементом электробритвы.

Допив холодный позавчерашний чай и с отвращением дожевав сосиску, я выскочил из-за стола. Сорок пять минут. Надо лететь.

Летел я недалеко. До машины. Как только я распахнул дверцу, как мне в лицо пахнул милый алкогольный аромат. Дивная смесь чего-то дорогого и многоградусного. Поэтому на дорогу я выехал, опустив до предела оба стекла и ни на метр не превышая безопасных сорока верст в час.

То ли дорожный сквознячок сделал свое дело, то ли у меня просто притупился нюх, но, подъезжая к гостинице, я уже не чувствовал запаха, да и сам проветрился настолько, что при беглом осмотре мог сойти за человека. Чтобы окончательно замести следы, я купил в гостиничном ларьке мятный леденец и воспользовался лестницей вместо лифта.

– Можно?

– Входите.

Я бодро вошел в номер Щербакова и приготовился выслушать благую весть о своем отстранении.

Первое, что бросилось мне в глаза, – это необычное выражение на лице моего временного коллеги. Похоже было, что ему попеременно вспоминалось нечто очень приятное и очень неприятное.

– Доброе утро, Сергей.

– Доброе утро.

– Ну как, получили ответ на ваш доклад? – фальшиво-весело поинтересовался я.

– Получил. – Щербаков как-то странно посмотрел на меня. – Двадцать минут назад мне передали кодированный приказ за личной подписью заместителя начальника Третьего управления его превосходительства Александра Вольфовича фон дер Бакена.

Неужели премию дадут? Я изобразил на своем лице самый живейший интерес.

– И что же он приказал?

– Он приказал срочно вылететь в Питер, – медленно, с расстановкой произнес Щербаков. – Мне и вам. В час сорок пять с военного аэродрома под Двинском – знаете? – отправляется транспортник. На нем для нас выделены два места.

Тут я и застыл с открытым ртом.

– 3-зачем?

– Не знаю, – честно ответил агент охранки. – И предпочел бы не знать. Но советую собирать чемодан. Времени у нас еще чуть-чуть осталось, двинский дизель отправляется в одиннадцать. А я пока переговорю с вашим Стариком. Наверное, – он тяжело поднялся, – даже лично. Очень уж хочется посмотреть на его физиономию.

В военно-транспортном самолете,

Двинск-Санкт-Петербург,

24 сентября 1979 года, понедельник.

Сергей Щербаков

Моторы ревели так, что разговаривать приходилось на повышенных тонах. Неудивительно – вместе с нами самолет вез около четырех тонн коробок и ящиков с печатями интендантства.

– Ничего не понимаю, – бормотал Анджей, почти срываясь на крик. – Ни черта я не понимаю!

Я тоже ничего не понимал. Нелепый перелет на транспортнике не имел никаких преимуществ перед удобным скорым поездом. Но у Анджея была еще одна причина недоумевать. Если мое возвращение в Питер являлось ожиданным, то зачем вызвали в управление моего товарища? Не в вольнодумстве же его обвинять?

Из-за горы ящиков вынырнул неулыбчивый штабс-капитан. В руках он сжимал планшетку.

– Это, должно быть, вам, – гаркнул он негромко, сорвал с планшета листок и сунул мне.

Поскольку в шапке факсимиле стояло 'титулярному советнику Щербакову С. А.', штабе не ошибся.

Письмо было коротким – не в пример шапке из трех устрашающих строк: 'Срочно. Секретно. Лично'. 'Немедленно по прибытии в Санкт-Петербург явиться на прием ко мне вместе с сыщиком Заброцким'. И подпись – А. В. фон дер Бакен.

За четыре года службы в управлении я еще ни разу не попадал на прием к фон дер Бакену. Пару раз мне доводилось сталкиваться с ним в коридорах или на официальных торжествах, но тем наше общение и ограничивалось. Так неужели мой банальный отчет оказался неожиданным для всезнающего аналитического отдела? Да еще настолько, что меня спешно вызвали в Питер, на ковер? Или... или меня решили использовать вместо разменной фишки? Может, я влез в дела, о которых мне, по их секретности, и слышать не положено?

Нет. Это объяснение имело бы смысл для Андрея. Беседа третьей степени в подвалах охранки, разжалование в чине и перевод в самую дальнюю Тмутаракань. Но я – то не мальчик, я могу отличить государственную тайну от банального заговора. Да и не стал бы тогда фон дер Бакен вызывать нас на личную беседу.

На посадочном поле военного аэродрома нас встретила серая 'катерина' с гражданским нумером.

– Садитесь, – приказал водитель.

Мы с Андреем покорно втиснулись на заднее сиденье.

– А какой он, этот фон дер Бакен? – робко переспросил Заброцкий, когда авто выехало с аэродрома.

Очевидно, моему спутнику мерещилоев нечто в духе романов Дюма и Зощенко кардинал Ришелье, серая тень за троном. Пришлось его разочаровать.

– Обычный чинуша, – ответил я, покосившись на шофера. Правда, от нас его голову отгораживал прозрачный ударопрочный щиток, но все ж слышно. – Если судить по виду, в любом департаменте таких двенадцать на дюжину. А что до характера – судить не берусь, сам я с ним не беседовал. Говорят, большой честности человек.

Говорят. Что воздух доят. На нашей работе честные люди задерживаются ненадолго. Когда лицедейство становится частью повседневного труда, оно незаметно проскальзывает и в быт, в характер человека. Сначала врешь по долгу службы, потом – для блага службы, потом для своего собственного, а потом так изолжешься, что и грана правды в тебе не останется. Глава наш, кстати, из таких. Говоря о честности фон дер Бакена, я имел в виду лишь то, что второй человек в охранке не лгал без нужды и веского основания. Знавал я таких офицеров. Их не любят, но уважают солдаты. Они могут без колебаний послать тебя на смерть, но никогда не станут приукрашивать приказ красивыми словесами и врать, что у тебя есть шанс вернуться.

– Это, – Андрей нервно потер руки, – хорошо.

Кабинет начальника отдела предотвращения подрывной деятельности, заместителя главы Управления политической благонадежности Александра фон дер Бакена, Санкт-Петербург,

24 сентября 1979 года, понедельник.

Анджей Заброцкий

Давненько меня не ставили в угол. Почти неделю.

Я расхаживал по коридору от двери до двери, как отвес невидимых ходиков – туда-сюда, тик-так! Жизнь протекала за закрытыми дверями, совсем рядом, в кабинете загадочного фон дер Бакена.

Так все хорошо начиналось! Пока нас везли, я уже разнадеялся, что мне дозволят-таки увидать сильных мира сего. И даже не через бронестекло. И удостоят рукопожатия. Но секретарша, больше похожая на снайпера, недвусмысленно Дала понять, что, кроме Щербакова, господин начальник никого не ждет. А вы, юноша, подождите за дверью – нет, не в приемной, а за дверью! А то еще будете заглядывать в секретные бумаги.

Все странче и странче, как сказала Алиса, падая в компостную кучу. Если я такой несекретный, зачем было меня вызывать? Ну, переживал бы я свое похмелье не в самолете, а на рабочем месте – что бы от этого изменилось? Меньше стало бы головной боли. И в переносном смысле, и в прямом. Да и вообще надоело. Как работать, так Заброцкий. А как к начальству, так подождите за дверью. Обидно.

Двери приоткрылись – ровно настолько, чтобы секретарша смогла высунуть свой остренький носик.

– Анджей Войцехович Заброцкий? – зачем-то переспросила она (по крайней мере хоть не переврала) и, когда я кивнул, продолжила: – Александр Вольфович вас к себе требуют.

Ура! Услышаны мои молитвы! Я бодро отодвинул не в меру ревностную старушку и, небрежно постучавшись, вступил в кабинет фон дер Бакена победительным шагом.

Поступь моя, правда, тут же перешла в совсем непристойное семенение, потому что кабинет оказался меньше приемной. Намного меньше. Щербаков так едва не сидел на столе у сухощавого немолодого человека, напомнившего мне классический типаж пруссака – лицо топором, глаза сверлами. Не хватало только каски.

– Вот, Александр Вольфович, это и есть мой молодой коллега, – с несвойственным ему предупредительным подхалимством откомментировал мое появление Щербаков. – Андрей Заброцкий.

'Пруссак' кивнул дважды – сначала ему, потом мне.

– Тогда позвольте поздравить вас, Андрей, с новым назначением, – проговорил фон дер Бакен совершенно нейтральным тоном. Не поймешь, то ли издевается, то ли меня и правда есть с чем поздравить. – Суть его вам разъяснит Сергей Александрович по дороге в воздушный порт. Со своей стороны могу только добавить, что в случае успешного выполнения задания в вашем послужном списке появится запись, открывающая если не всякие двери, то большинство.

– В... воздушный порт? – глупо переспросил я, когда обрел голос.

– Да, – тем же бесцветным тоном ответил фон дер Бакен. – И поторопитесь. Времени до вашингтонского рейса у вас в обрез. Екатерина Прокофьевна, – он не повысил голоса но секретарша появилась в кабинете, едва не пройдя через закрытую дверь, – распорядитесь насчет служебного авто для господ Щербакова и Заброцкого.

– Слушаюсь! – Секретарша улетучилась.

– Я вас более не задерживаю, господа. – Фон дер Бакен сделал еле уловимое движение плечами, из чего я заключил, что аудиенция завершена.

– Благодарю за доверие, ваше превосходительство, – проговорил Щербаков все так же предупредительно.

– Рано благодарить, Сергей Александрович. – Фон дер Бакен нетерпеливо дернул головой. – Идите.

Мы поспешно вытолкались из кабинета, прежде чем я успел прокаркать 'вашингтонского?', и уставились друг на друга. Затем Щербаков ухватил меня за рукав, выволок из приемной в коридор и там расхохотался, да так, что его согнуло пополам и так оставило.

– Ну сволочь! – выдавил он в промежутках между приступами смеха. – Ну какая сволочь!

– Объясните, – попросил я. – А то я что-то ничего не понимаю.

– Объясню непременно, – пообещал Щербаков. – Только пойдемте, а то и правда опоздаем на вашингтонский рейс.

– Зачем нам в Вашингтон?! – взвыл я, совершенно сбитый с толку.

– Кто был царь Авгий, помните? – поинтересовался Щербаков вместо ответа.

– Помню, – ответил я и запоздало сообразил: – Нас посылают убирать навоз?

– Почти, – кивнул Щербаков.

В следующий раз, когда пойду в церковь, не забыть бы – не просить ни о чем! А то исполнят, потом разгребай.

– Господин фон дер Бакен, – объяснял мне старший товарищ, покуда мы спускались в гараж мимо торопящихся куда-то 'голубых мундиров', черных сюртуков и, вероятно, 'гороховых шуб', – решил нашими руками чужой жар загрести. Официально мы направлены в Северо-Американские Соединенные Штаты для совместного с тамошней полицией расследования дела фон Садовица. Неофициально мы выполняем тайную миссию УПБ – расследование дела фон Садовица в его... политическом аспекте. Вам это ничего не напоминает?

– Мне это напоминает те самые конюшни, – мрачно отозвался я, перепрыгивая через ступеньку. – Большей глупости я не читал в шпионских романах. Даже последний 'Джеймс Бонд' умнее.

– Именно! – ухмыльнулся Щербаков. – От нас и не ждут никаких результатов. Кроме одного.

На размышления у меня ушло секунды полторы – все же в Третьем егерском не только стрелять учат.

– Отвлечь внимание противника, – решил я. – Сковать и обездвижить.

Щербаков кивнул.

– Тогда не понимаю, чем это вас так радует, – добавил я.

– Я сказал, что от нас не ждут иных результатов, – ответил мой коллега. – Я не сказал, что мы не в силах их добиться. Нас послали расследовать – будем расследовать. В конце концов, на что мы еще годны?

Вопрос его я оставил без ответа. Меня больше занимал другой вопрос – как это я полечу в чужую страну с чемоданчиком вещей, собранных для короткой поездки в Питер?

Воздушный порт Царское Село, Санкт-Петербург,

24 сентября 1979 года, понедельник.

Анджей Заброцкий

В Царскосельском аэропорту я находился третий раз в жизни. Первый раз я попал сюда в далеком детстве с отцом – уж не помню, как это вышло, – и это посещение почти не сохранилось в памяти. Второй раз – когда летел на учебу в Варшаву. В тот день, как назло, невиданная буря накрыла аэропорт Владивостока, и, чтобы не опоздать к началу занятий, мне пришлось ехать безумным кругом – скорым поездом из Уссурийска в Харбин, а оттуда уже самолетом до Питера (рейса на Москву пришлось бы ждать слишком долго), а оттуда в Варшаву. Естественно, что в Царскосельском мне тогда хотелось лишь одного – лечь и заснуть.

В этот раз я был настолько пришибленным, что не обратил на окружающую обстановку ровно никакого внимания. Я до сих пор приходил в себя от осознания того факта, что дело фон Садовица, казавшееся с виду таким обыденным и сулившее разве что очередную прибавку к жалованью лишней трешки, внезапно обернулось стремительным водоворотом, который подхватил меня, потащил и еще неизвестно куда выкинет.

Огромное табло под потолком мигнуло и сообщило, что посадка на вашингтонский рейс начнется через полчаса.

– Может, присядем на дорожку? – предложил я.

– Успеем еще насидеться, – усмехнулся Щербаков. – Как-никак десять часов лететь.

– Кстати, – вспомнил я. – А Мост мы увидим? Щербаков на секунду задумался.

– По-моему, нет, – ответил он, – если только трасса полета специально не проложена. Но мне кажется, что Мост будет гораздо южнее. Хотя давайте проверим.

Мы подошли к монументальному глобусу, установленному в центре зала под табло. Был он насколько велик, что верхушка шара находилась в добрых двух аршинах над моей макушкой, и увидеть Северный полюс нам помогало только то, что ось вращения медленно крутящегося глобуса была наклонена так же, как и земная ось.

– Вот смотрите. По дуге большого круга из Петербурга в Дублин получается, что мы будем пролетать над Швецией и Норвегией. А проливы и Мост останутся в стороне. Жаль, правда. Говорят, что Мост виден даже с орбиты.

– Жаль, – огорченно согласился я. – Когда еще такой случай представится.

Я поправил новенький пиджак, к которому еще не успел привыкнуть, и переложил кошелек из правого внутреннего кармана в левый. Точнее, начал перекладывать и замер на полдороге. Собственно, кошелек был почти пустой, поскольку увесистую пачку долларов я засунул в бумажник. Доллары нам выдали в управлении, благо оно меняло их на рубли по курсу более выгодному, чем официальный курс российского казначейства, и уж, конечно, куда более выгодному, чем искусственно завышенный курс американского федерального банка. Несмотря на все реформы Форда, инфляцию в США До сих пор пытались сдержать повелительными окриками свыше.

Однако кое-что в кошельке еще оставалось. И меня как Раз осенила очередная гениальная мысль – а зачем, собственно, везти этот груз в Америку? Менять их по официальному курсу – невыгодно, а на черном рынке – рискованно, да и просто смешно – всего-то пятерка с мелочью, на американские деньги это будет долларов шестьсот. Куда проще потратить их, пока мы еще в России.

– Вы куда, Андрей? – окликнул меня Щербаков, когда я сорвался с места и как ошпаренный бросился в противоположный конец зала.

– Сейчас вернусь!

Надеждам моим суждено было сбыться. Одна из сувенирных лавочек торговала магнефонными дисками, более того, выбор был такой, что ему позавидовали бы иные рижские магазины. Я не покупал новых дисков с момента обзаведения автомобилем и сейчас просто разрывался на части.

В итоге я растратил все русские деньги, что у меня оставались: купил новый диск Высоцкого 'Конец охоты на волков', большую часть которого я еще не слышал, хотя саму 'Охоту с вертолета' уже давно крутили по радио, последние записи 'Вавилона' и Меркулова и диск с довольно интересным названием 'Новый взгляд'. Меня сильно заинтересовало его содержание. Собрать на одном диске Маккартни, Баха, Лорда и Рахманинова – это должно быть нечто.

На последние десять копеек я совершил крайне патриотический поступок: приобрел специальный фломастер с изображением Кремля – из числа тех, которыми россияне расписываются в туалете Эйфелевой башни. Если повезет, оставлю свой автограф на тамошнем Белом доме.

Воздушный порт Царское Село, Санкт-Петербург,

24 сентября 1979 года, понедельник.

Сергей Щербаков

Чтобы зайти в самолет, мне пришлось выложить перед неулыбчивой девушкой не только билет, но и свой паспорт с визой – очевидно, она проверяла, не отправят ли меня из Вашингтона обратно тем же рейсом за счет компании. Заброцкого встретил такой же холодный прием, хотя хитрый Андрей улыбался девушке так умильно, как только мог.

На таможенном посту с нами приключился забавный казус. Подозрение бдительных чиновников вызвала почему-то сумка Заброцкого, которую тот не сунул в икс-просветник, а понес с собой. Оказалось, что там лежали магнефонные диски, купленные им в киоске на аэровокзале и сунутые в спешке куда попало. Невзирая на путаные объяснения моего товарища, таможенники перевернули сумку вверх дном в поисках контрабанды и уже начали поглядывать на мой чемодан.

– Ну вот, – бурчал Андрей, пока мы второпях преодолевали длинный коридор в посадочную зону, – все перекопали, все перепутали, дармоеды... Делать им нечего.

– Работа у них такая, – заметил я.

– Вам легко говорить, – пожаловался Андрей, – не ваш чемодан трясли.

– Ничего, – ободрил я его, – все позади. Теперь последний рывок – и нас ждут мягкие кресла, предупредительные стюардессы и девять часов лету до Вашингтона с посадкой в ирландской столице. Можете отоспаться.

– Думаете, я засну? – Заброцкий обреченно взмахнул рукой. – Я первый раз за границу лечу. Столько всего увидеть хочется – страшно сказать! Эх, жалко, мимо Моста пролетим...

– Заснете, – уверенно пообещал я. – Перелеты быстро приедаются. А не сможете – заставьте себя. В Вашингтоне мы будем к обеду, нам еще обустраиваться.

– Как – к обеду? – переспросил Заброцкий и тут же картинно хлопнул себя по лбу. – Ах да! Обгоним солнце?

– Именно, – кивнул я.

Похоже было, что из-за задержки на таможне мы вошли в самолет последними – за нашими спинами люк закрыли. Я окинул взглядом салон и поразился тому, что свободных мест почти не было. Даже странно: США – не самая значительная страна, вдобавок всего пять лет прошло со времени Трехдневной войны, так что русских там вряд ли обожают. А вот поди ж ты – летают люди, значит, надо им.

Места наши, к вящему восторгу моего спутника, оказались у стены. Андрей немедленно занял то, что у иллюминатора, мне досталось второе. Я не возражал; мне по опыту было известно, что полет в стратосфере проходит совершенно одинаково, летите вы из Верного в Москву или из Питера в Вашингтон.

Я откинулся в мягком кресле, подвигал спинку, пока не стало совсем удобно, машинально улыбнулся стюардессе. Негромкий гул возвестил о том, что могучие турбины набрали обороты. Салон чуть качнулся, и взлетная полоса за иллюминатором поплыла влево.

Самолет компании 'РВТ', рейс 478

Санкт-Петербург-Дублин-Вашингтон,

24 сентября 1979 года, понедельник.

Анджей Заброцкий

Момент отрыва от земли я скорее угадал, нежели почувствовал. За иллюминатором плавно проплыл аэродром, а затем набирающий высоту самолет нырнул в плотный серый туман облаков. Полминуты – и мы уже были наверху, там, где сияло солнце и громоздились друг на друга белоснежные облака.

Я оторвался от иллюминатора и откинулся на спинку кресла.

– Сергей, я вам сейчас буду нужен?

– Зачем? – усмехнулся Щербаков, перебирая бумаги. – До Америки можете спать спокойно.

– Я спать не собираюсь. А вот музыку...

– Да ради бога. Слушайте себе на здоровье.

Тяжелые мягкие наушники наглухо отрезали меня от звуков окружающего мира. Да, на комфорте межконтиненталов 'Сикорский' не экономит. Я вставил пластинку, нажал 'пуск' и закрыл глаза.

Те, кто были, по-моему, сплыли,

А те, кто остался, спят,

Один лишь я сижу на этой стене

(Как свойственно мне).

Мне сказали, что к этим винам

Подмешан таинственный яд,

А мне смешно: ну что они смыслят в вине?..

Забавно, как устроено человеческое сознание. Ему обязательно нужен какой-нибудь зримый внешний символ для того, чтобы осознать происходящее. Не тогда, когда мы получили распечатку с данными по фирмам, не тогда, когда нас доставили в Питер, словно сверхсекретный груз, и даже не в кабинете щербаковского начальника, а именно сейчас, после того, как Россия осталась позади, а впереди... пожалуй, только господь знает, что у нас впереди, я вдруг понял, что вся моя жизнь разделилась на до и после.

До – малыш Анджей делает первый шаг и валится с табурета, у самого пола подхватываемый папиными руками, такими большими, сильными, надежными. До – первые друзья, до – первая любовь, пока еще безответная. До – учебный лагерь Памирского горнострелкового, где рванувшаяся страховка вырвала клин и я закачался над пустотой, больше всего боясь почему-то глянуть вниз. Все это – до.

Смешно получается, Анджей. Ты так старался обмануть судьбу. Не пошел в летное, по стопам деда, отца и старшего брата. Не остался в полку на действительной. Ты не хотел быть маленькой пешкой, которую посылают в такую нужную, но такую бессмысленную игру. А судьба тебя все равно достала. Не мытьем, так катаньем.

Мы все – солдаты великой империи. Я, Щербаков, Старик, этот... фон дер Бакен. Все.

И ты прекрасно знал, что тебя ждет, унтер третьего резервного Уссурийского егерского полка. Забытый всеми клочок чужой земли в африканских джунглях, нескончаемый дождь, а кругом – ржавые гильзы без маркировки и такой же проржавевший короткий автомат с толстым стволом-глушителем, прозванный 'гадюкой' за тихое свистящее шипение, в которое он превращает сухой треск выстрела.

А вот тот, длинный, вон за тем стволом, – он считался лучшим взводным во всей парашютной дивизии 'Викинг'. И когда он шел по улочкам родного Кельна – пятнистая форма, зеленый берет, – все окрестные мальчишки сбегались поглазеть на него. А этот, рыжий, его целых два раза представляли к Кресту Виктории. Но оба раза так и не вручили. В первый раз – за пьяную драку в ливерпульском пабе, а второй – за то, что, вернувшись с задания, он поднялся в рубку эсминца и на глазах у всей вахты так врезал полковнику из МИ-6, что три новых зуба полковника пришлось оплачивать из британской казны.

И давно уже снова зарос джунглями обгорелый фундамент научного центра, и офицеры всех штабов давно забыли координаты и центра, и того уголка джунглей, где схлестнулись в коротком, отчаянном бою их отборные пешки. И подшито к сданному в архив делу копия извещения: 'Погиб, выполняя долг перед Отечеством'.

А где оно, мое Отечество? На гранитных набережных Санкт-Петербурга? На засыпанных снегом улицах Уссурийска? Или на варшавских площадях?

– Шагай вперед, пешка! – скомандовали мне. – Если ты дойдешь до восьмой линии, ты, конечно, не станешь ферзем Но, может, тебе позволят снять вражеского короля. Ведь королей бьют именно пешки, как бы это ни не нравилось королям.

Глава 13

'ВАШИНГТОН ПОСТ',

24 сентября 1979 года

Вчера в Мемориальном госпитале после долгой и продолжительной болезни скончался видный политический деятель, на протяжении многих лет служивший представителем США в Китайской республике, кавалер многих орденов Поль Аарон Майрон Энтони Лайнбержер.

Бессменный посол Соединенных Штатов в Кантоне был одним из тех, кто сохранил влияние нашей державы в этой части света. Его сорокалетнему беззаветному служению американской дипломатии мы обязаны долговременными дружескими связями нашей страны с Гоминьданом, не прервавшимися даже во время катастрофической Трехдневной войны. Человек острейшего ума и энциклопедического образования, свободно владевший шестью языками, он снискал себе славу не только на политической арене, но также получил известность как романист, создавший под псевдонимом Феликс Форрест блистательный цикл 'Троевластие', адаптирующий для современного читателя классические древнекитайские романы.

Уйдя в отставку через год после завершения Трехдневной войны, Поль Лайнбержер читал лекции по азиатской политике в Институте международных отношений имени Джона Хопкинса. Однако тяжелая болезнь почек не позволила ему до конца отдаться преподавательской деятельности.

Похороны состоятся 28 сентября на Мемориальном кладбище при участии представителей Государственного департамента. Соболезнования просим направлять супруге покойного Женевьеве Лайнбержер'.

Вашингтон, округ Колумбия,

24 сентября 1979 года, понедельник.

Кейтлин Тернер

Я с ненавистью посмотрела в зеркало. Зеркала – они как факсимильные машинки. То, что видится, имеет к оригиналу ровно столько отношения, чтобы проглядывало смутное сходство. И не больше. Так бы и врезала чем-нибудь тяжелым в эту стекляшку, за которой маячит усталая кислая рожа в рамочке из обвислых волос, хмурая, как осеннее утро за окном женской туалетной Главного управления полиции округа Колумбия.

– Ну, и что делать будешь? – поинтересовалась я у мерзкого отражения. – А, офицер по связям с общественностью? Образцово-показательная полицейская женщина?

Вот именно, что показательная. Чтобы было кого показывать старым козлам и молодым жеребцам. Отвлекающий такой маневр. 'Лучше поговорите с Кейт, она у нас все знает...' Нужны им мои знания, как быку сковородка. Замуж надо было выходить, дура, пока детские розовые мечтания из головы не выветрились. Сидела бы дома, горя бы не знала... Разве что с детьми, будь они неладны, никогда не умела с детьми обращаться... Опыт нужен... А сейчас ты кто? А никто. Связь с общественностью. А лет через пять, когда показывать тебя станет уже совершенно стыдно, поставят на твое место очередную молоденькую дурочку в свежей боевой раскраске, а тебя – в архив. Папки перебирать. До конца жизни. Вот и вся твоя карьера и все твое, долбана мать (господи, как же приятно выругаться хоть про себя!), высшее юридическое образование.

Опомнилась я, только когда занесенная для удара сумочка пигкнула, раскрылась и ее стошнило на пол косметичкой. Во все стороны брызнули перепуганные щеточки, флакончики, тюбички, забиваясь по углам. Я оглянулась, и по щекам, смывая только что наложенную раскраску, призванную скрыть последствия прошлой ночи, проведенной за чтением одного особенно мерзкого уголовного дела, покатились крупные слезы – не то от горя, не то от смеха.

– Прекратить! – сказала я себе лучшим командирским голосом. Но получилось все равно жалко. Женщина со смазанной косметикой не может выглядеть иначе, как жалко. Уж лучше тогда выставить на всеобщее обозрение и сиреневые мешки под глазами, и подвальную бледность. Я встала на колени и покорно принялась собирать раскатившиеся гримировальные принадлежности. Слезы капали сами по себе, вне всякой связи с моим настроением.

– Прекратить! – Уголки рта были тяжелые, как гири. Но я все равно подняла их к ушам. Глянула в зеркало. Брр...

В результате к боссу я опоздала – пока смывала старую косметику, пока наносила новую. И, хуже того, явилась в совершенно расстроенных чувствах. А в таком состоянии ко мне подходить опасно.

Я распахнула дверь, вошла, шлепнулась в кресло и одарила капитана Стивенса своим лучшим взглядом 'вамп'.

На Стивенса это не произвело никакого впечатления. Сколько я знаю, он такой подкаблучник, что в сторону других женщин боится даже глянуть, чтобы жена, не дай бог, не прознала.

– Ну и кто к нам пожаловал на этот раз? – поинтересовалась я сладенько. – Техасский конгрессмен? Сенатор из Поданка? Или сам мэр нашего любимого города соблаговолил посетить наш скромный участок?

Капитан оторвался от разложенных на столе бумаг и злобно посмотрел на меня.

– Что вы себе позволяете, Тернер? Я что-то не припоминаю, как разрешил вам войти. Или вас уже назначили шефом вашингтонской полиции, и только я об этом еще не слышал?

– Поверьте, капитан, когда шефом полиции назначат меня, вы узнаете об этом первым. Все намного проще. Я нарываюсь на очередной выговор. Решила их коллекционировать. Когда-нибудь издам, получу бешеный гонорар и поеду на Кубу ловить акул. Ну так кого я должна эскортировать на этот раз?

Босс ухмыльнулся. Мне стало страшновато. Если капитан Стивене улыбается, значит, у кого-то умерла любимая бабушка.

– На этот раз, – Стивене выцеживал слова, точно загонял гвозди в крышку моего гроба, и с тем же непередаваемым наслаждением, – мы поручаем вам особое задание. Сегодня после обеда к нам прибывают двое коллег. – Капитан сделан паузу. – Рейсом из Сент-Петербурга.

Я попыталась привести мысли в порядок.

– Питерсбурга?

– Нет. Сент-Петербурга. Столицы Российской Империи.

– Русские?!

– Русские, – подтвердил капитан, ухмыляясь еще шире.

– Вы серьезно?!

– В отличие от вас, офицер, я не расположен шутить, – съязвил капитан. – На нашем управлении висит пять серийных убийств, и мне хватает забот и без вас.

– Какое счастье, что вы не подозреваете меня в совершении этих убийств, – огрызнулась я.

– Совершенно верно, – в тон мне ответил капитан. – А знаете, как я догадался? Все пять жертв убиты из револьвера двадцать второго калибра, а не противотанковой ракетой.

– С...пасибо. – Когда-нибудь Стивене захлебнется собственной желчью. Только вот свидетелей при этом не останется, потому что такой концентрации злобства обычному человеку не перенести.

– Прибывают... – капитан покопался в бумагах, – как я сказал, двое. Энджей Забротский, детектив уголовной полиции, и... – последовала еще одна театральная пауза, – и Серж Ст... Сч... – Капитан встряхнул головой и попробовал еще раз: – Шчербакоф.

– Щербаков, – поправила я.

– Что?

– Щер-ба-ков, – повторила я по слогам.

– Когда мне потребуется ваша помощь, я о ней попрошу, спасибо. А то, что вы знаете русский, мне и так известно. – Капитан потер лоб. – Так о чем я? А. Мистер Шчербакоф работает на русскую охранку. Чему соответствует его чин, я так и не понял. Сами разберетесь. Видимо, некрупная, но все же шишка.

– А что им надо? – поинтересовалась я. Капитан бросил мне туго набитую папку.

– Вот все, что вам положено знать. Разберетесь. Свободны. До обеда. Из аэропорта русских доставит шофер их посольства. О времени прилета узнаете в справочной. И... – капитан вперился в меня гипнотическим взором, – чтобы без глупостей. Сверху поступило указание – оказывать этим Двоим всемерное содействие.

– А это как? – неосторожно спросила я.

Капитан Стивене медленно поднялся из-за стола. Сдедать это величественно он никак не мог – пришлось прогнуться, чтобы водрузить на столешницу нажитое годами кабинетной работы брюхо.

– А это так! – рявкнул он. – Если они захотят пойти в бордель – вы поведете их в бордель! Если захотят посмотреть Белый дом – покажете Белый дом! Им можно все и еще чуть больше. Ясно?

– Ясно, – покорно ответила я.

Вашингтон, округ Колумбия,

24 сентября 1979 года, понедельник.

Сергей Щербаков

Самолет вырулил с посадочной полосы и медленно, торжественно, как императорская карета, подкатил к аэровокзалу.

– Вот мы и приехали, – задумчиво отметил Заброцкий.

Я в который раз подивился человеческому умению подмечать очевидное. Ну, приехали, а дальше что?

Воздушный порт города Вашингтона, гордо носивший имя президента Рузвельта – не Теодора, конечно, а Франклина, – не произвел на меня впечатления. Было похоже, что я прибыл не в столицу мировой державы, а куда-нибудь в Дальний – помнится, там точно такое взлетное поле, занесенное пылью, и неновый аэровокзал – не то чтобы обшарпанный или тем паче рассыхающийся по швам, но словно бы изрядно постоявший на своем месте. Правда, в Дальнем не было самолетов со всех концов света – только российские, 'Маньчжоу Тяньхе' и японские. А здесь... Пока самолет тормозил и разворачивался, я насчитал два десятка машин из разных стран. Большинство – британские, канадские и мексиканские, но Попадались флаги со всего мира: Франция, Италия, был даже один германский самолет с молотом на хвосте и невероятной дряхлости туполевский 'Вихрь', украшенный индийской оранжевой свастикой. 'Теософы приехали', – ни к селу ни к городу подумалось мне, и я тихонько фыркнул.

От самолета к аэровокзалу идти пришлось пешком по взлетной полосе, но между двух редких цепей морских пехотинцев. Я знал, что им поручена охрана посольств Соединенных Штатов за рубежом – сам не раз видел их в карауле ворот Белого барака в Питере, – но не предполагал, что и население США от зловредных иностранцев тоже защищает самое боеспособное подразделение армии страны. Даже президент Форд, урезавший военные расходы втрое, не осмелился сократить их численность.

Хотя, на мой взгляд, гораздо выгоднее было бы построить, как в том же Царскосельском, обыкновенный терминал с крытыми переходами. И безопаснее – безумный блеск в глазах морпехов наводил на мысль, что они только и мечтают о том, как бы пристрелить кого. В самом деле – чем им еще заняться в охранении?

Прием, устроенный нам на таможне, был не менее прохладным. Пассажиры послушно становились в очереди – очевидно, большинству процедура досмотра была не в новинку. Мы с Анджеем, пометавшись немного, пристроились в очередь к стойке, за которой восседал мрачный толстяк в кителе. Фуражку таможенник повесил на спинку стула.

Очередь двигалась медленно, под шарканье ног и тягостные вздохи. На меня ощутимо повеяло присутственным местом, и я опять вспомнил Царскосетьский аэровокзал. Простор, чистота; снующие вокруг услужливые носильщики с их вечным 'позвольте-с...' – и только успевай указывать, куда поставить свои чемоданы: отнесет мигом; степенные уборщики с гудящими пылесборниками; и постоянный веселый, деловитый гул. Здесь такая тишь, что каждый вздох отдается эхом под гулким сводом; колонны почему-то хромированные, зеркальные, а зал похож на ярмарочную комнату смеха; и пахнет отчего-то затхлостью, хотя вроде бы гуляют вокруг сквозняки.

Наконец мы добрались до стойки. Я пошел первым, решившись принять удар на себя.

Таможенник долго изучал мой паспорт, еще пару минут сличал фотографию с лицом, визу глядел на просвет, выискивая водяные знаки, и наконец неохотно признал, что я имею законное право въехать на территорию Соединенных Штатов Америки и оставаться на указанной территории аж Целых три месяца.

– Что везете? – спросил он, кидая подозрительные взгляды на мой чемодан.

– В чемодане – личные вещи, – ответил я, – в сумке – документы.

Таможенник пожевал губами, изображая томительную работу мысли.

– Чемодан – на ленту, – скомандовал он.

Я помедлил чуть-чуть, ожидая, что сам таможенник и займется перетаскиванием, нельзя не признать, довольно тяжелого баула. Ничего подобного не произошло. Толстяк как продолжал гнуть свой табурет к земле, так и не оторвался от него; только взгляд его становился с каждой секундой все мрачнее. Я покорно поднял чемодан и водрузил на ленту. Механизм, как и следовало ожидать, протестующе взвыл и чихнул. Меня начинал разбирать смех, хотя как раз неуместного веселья мне следовало бы избегать – вряд ли чиновник наделен чувством юмора.

Просветив икс-лучами внутренности баула, толстяк с сожалением констатировал, что вещи там лежат и вправду личные и отобрать что бы то ни было не удастся. Повезло – рядом уже громоздилась изрядная горка предметов, на мой взгляд, совершенно безобидных – фотоаппараты, радио, магнефонные пластинки (с записями непристойного содержания, надо полагать), еще какое-то барахло.

Только после этого я смог наконец проследовать мимо бдительного цербера. Не успел я миновать прорисованной на полу пунктирной линии, отмечавшей границу таможенной зоны, как меня нагнал голос толстяка:

– Эй, стойте. Я остановился.

– А сумку?

Я грохнул чемодан о землю, вернулся и шлепнул на стойку перед таможенником эластиковую 'под кожу' сумку с документами.

Официальное разрешение на ведение следствия по делу об убийстве вызвало очередной приступ причмокивания и пожевывания губ. Я всерьез начал опасаться, что сейчас толстяк примется исследовать документ на предмет подлинности, а то и того веселее – пошлет на экспертизу, но обошлось – бумага с одноголовым орликом заняла свое место в папке.

Рука американского таможенника уже поднялась было отодвинуть выпотрошенный кофр, как неожиданно дрогнула.

– А эт-то еще что? – поинтересовался толстяк опасным голосом.

'Этим' был копеечный календарик из серии 'Памятники Российского искусства', который я захватил с собой на тот маловероятный случай, если мой хронометр Буре не выдержит американского климата и перестанет показывать число, день недели и фазу Луны.

– Календарь.

– Конфисковать придется, – ехидно заключил таможенник.

– За что?! – не выдержал я.

– За нарушение закона о безнравственности, – пояснил толстяк. – Видите – голая женщина нарисована. Непорядок.

– Это репродукция картины Маяковского 'Женщина на закате', – терпеливо попытался объяснить я. – Шедевр живописи.

– На закате, на рассвете – какая разница? Раздетая ведь. Впрочем... – таможенник ехидно прищурился, – можете оставить себе, предварительно заклеив непрозрачной лентой.

Он помахал рулоном клейкой ленты вроде той, которой заматывают посылки на почте.

– Нет, спасибо, – ответил я вежливо. – Можете забрать. – И добавил по-русски: – Набокова на вас нет, лицемеры хреновы!

– Что-что? – переспросил таможенник.

– Ничего, – невинным голосом отозвался я. Потом дрожащими руками подобрал чемодан, вышел за пунктир и уже оттуда проорал на весь зал:

– Счастливого онанизма!

Вашингтон, округ Колумбия,

24 сентября 1979 года, понедельник.

Анджей Заброцкий

Сначала я просто не поверил своим ушам. А поверив, начал озабоченно оглядываться. Ох, шуму-то сейчас будет...

На наше с Щербаковым счастье, русского, похоже, никто из присутствующих в достаточной степени не разумел – или, по крайней мере, не показывал, что разумеет, – а созвучное на всех языках библейское словечко с симбирским акцентом оказалось для американцев неудобослышимым. Пронесло-с. Я резво подхватил сумку с конвейера и припустил следом за Сергеем, стремясь поскорее покинуть своды столь гостеприимного аэровокзала. А то кто их знает, даже если они не поняли щербаковского пожелания, все равно вполне могут припаять 'нарушение спокойствия' за вопли в общественном месте. С этих станется.

Явно из чистого садизма архитекторы ограничили количество входов-выходов в огромный зал числом три. Причем двери эти представляли собой некие вращающиеся механизмы, вроде турникетов, но только куда более солидные. Местные граждане проникали через них с большой сноровкой, явно отточенной постоянной практикой. Прилетающим же приходилось намного сложнее. Время от времени кто-нибудь из этих несчастных, увешанных чемоданами и баулами, застревал в стеклянной мышеловке, что отнюдь не способствовало скорейшему продвижению очереди.

Наконец я уловил подходящий, на мой взгляд, момент, шмыгнул в дверь и выскочил наружу, получив напоследок весьма чувствительный удар по локтю. Следом за мной вылетел Сергей.

– О-о-у-о!

Возглас вырвался у меня совершенно непроизвольно. Щербаков контролировал себя лучше, но и на его лице явственно отразилось изумление.

То, что американцы помешаны на автомобилях, я знал. Я вот только не представлял себе, насколько. Судя по количеству скопившихся перед зданием авто, каждый приехавший в аэропорт ехал на персональной машине, а за ним еще на трех везли его чемоданы.

– Интересно... – Я проводил взглядом проехавший мимо лимузин. – Эта штука еще ездит или уже летает?

Вопрос был не такой уж риторический, если принять во внимание, что лимузин был раза в полтора длиннее, чем легкий самолет вроде нашей 'Молнии' или английского 'Кузнечика'. А автомобильная стоянка походила размерами на взлетное поле.

– Все это, конечно, впечатляет, – раздумчиво проговорил Щербаков, – но как нам в этой куче отыскать встречающего из посольства? На таком базаре мы его и за год не найдем.

Я потряс головой, избавляясь от наваждения.

– А вот это как раз не так уж и сложно. Я хоть и не различу отсюда цвета на флажке, но автомобиль уж больно выделяется.

Сверкающий 'Туполев-Буки' предпоследней модели и в самом деле даже без дипломатического флажка выделялся на фоне остальных машин, словно холеный породистый пес среди разнокалиберных дворняг. Возле 'Туполева' тоскливо переминался с ноги на ногу субъект, на вид ровесник Щербакова, одетый, насколько я мог судить, по последней хранцузской моде так старательно, что и сомневаться не приходилось – рязань-матушка.

– Пожалуй, вы правы, – признал Щербаков, подхватывая чемодан.

Посольский субчик продолжал старательно вглядываться внутрь аэровокзала и делал это до тех пор, пока Сергей не уронил свой чемодан рядом с ним. От неожиданности субчик подскочил, но, надо отдать ему должное, мигом пришел в себя и изобразил на лице приветливую улыбку.

– Господин Щербаков и господин Заброцкий?

– Именно, – подтвердил мой товарищ.

–Ворожин Иван Ильич. Второй секретарь посольства. Мне поручено встретить вас, – Ворожин посторонился, – и проводить в Центральное управление городской, она же окружная, полиции. Там вас будет ждать американский сопровождающий. Прошу в машину. О, позвольте...

К моему величайшему изумлению, он забрал у Сергея его чемодан и лично погрузил в багажник. Я мысленно пожал плечами и протянул свою сумку.

– В посольстве были весьма удивлены, прослышав о вашей миссии, – заметил Ворожин, открывая дверцу. – Мы за эти четыре года многое успели повидать, но с подобным визитом еще никто не являлся. Поначалу даже не сразу сообразили, в какую инстанцию обращаться.

'Ах вот оно что', – догадался я. Он просто первый раз в жизни видит тайных агентов, в открытую признающихся, что они – тайные агенты. И, как всякий чиновник, подозревает в этой несуразности какой-то подвох для себя лично. Р-рязань.

Устроившись на заднем сиденье 'тушки', я с интересом огляделся вокруг. Мне приходилось раскатывать на разных авто, один раз, помню, даже на губернаторском лимузине ездил. Да и сам я вот уже четвертый месяц причислял себя к почтенной касте автовладельцев, но вот с 'Туполевым' еще не довелось. А машина впечатляла. Пока царицынцы насмерть грызлись с 'Роллс-Ройсом' за не такой уж просторный рынок лимузинов, туполевский концерн, проглотив 'Руссо-Балт', намертво подмял под себя нишу машин так называемого 'делового' класса. Господа инженеры смело перенесли на авто авиационные приемы и в результате получили НЕЧТО. Стремительные, обтекаемые очертания, мощнейший мотор, практически неслышимый в изолированном салоне, комфорт, как в настоящем авиалайнере. 'Закройте глаза – и вы легко представите, что летите на высоте в десять верст'. И в самом деле, рессоры полностью сглаживали неровности дороги, словно автомобиль действительно летел в паре вершков над ней. Мягкое, уютное кресло прямо-таки навевало сон. Да-а, недаром 'Туполев' уделяет своему автомобильному отделению не меньше внимания, чем авиа или космосу. 'Аз', 'Буки' и 'Веди' во всем мире стали таким же признаком делового человека, как швейцарские часы или французский о-де-колон.

Меня слегка повело в сторону, и я сообразил, что и в самом деле задремал в уютном кресле и проснулся только оттого, что машина куда-то завернула.

Оказалось, мы съезжали с магистрали на широкий проспект, причем съезжали не обычно, а какими-то петлями Я вначале не сообразил, к чему бы это и по какой причине янки забыли поставить простой постовой семафорчик, а потом понял. По магистрали текла непрерывная река разномастных автомобилей. Если остановить ее хотя бы на пару минут, для пробки в границах города места не хватит. Щербаков глядел на замысловатую конструкцию из виадуков и пандусов без малейшего удивления. Что ж, он питерский, ему, может, и привычно, не то что нам, провинциалам. Такого скопления авто я даже в Варшаве не видывал.

С проспекта мы свернули еще куда-то, а потом еще и еще, так что я окончательно потерял ориентировку. Здания вокруг все решительно походили друг на друга, а небо скрывала какая-то серая мгла, словно я и не уезжал из Лифляндии.

– Вот мы и на месте, – сказал Ворожин, неожиданно останавливая машину перед самым входом в массивное, приземистое здание, фасад которого уродовали пузатые, когда-то беломраморные, а теперь скорее бетонного колера колонны. – Полицейское управление округа Колумбия. Пойдемте

Я с сожалением покинул так приглянувшийся мне салон 'тушки' и поплелся следом за Щербаковым. Правда, я успел обратить внимание, что наше глянцевое авто пристроилось аккурат под знаком 'стоянка запрещена'. Еще бы, разве посмеет простой полицейский, хоть в Америке, хоть у нас, покуситься на авто с дипномером!

– Мы в посольстве собирались было сами заняться вашим обустройством, господа, но американцы нас опередили, – продолжал секретарь, поднимаясь по лестнице. – К вам приставят особо выделенного офицера полиции, который все устроит. Платит, естественно, российская казна. Ваша служебная идекарта при вас? Так что на плечи вашего коллеги падает лишь обязанность удовлетворять все ваши пожелания.

Я немедленно представил себе одно такое пожелание официальному соглядатаю и с трудом удержался, чтобы не произнести его вслух. Похоже, Ворожин так привык к дипломатическим речам, что на русском нормально изъясняться малость разучился.

– Он хоть по русски-то говорить будет? – спросил Сергей, которому, очевидно, пришла в голову похожая мысль.

– Говорить будет, – не очень уверенно пообещал Ворожин. – А вот насколько хорошо – это вам, господа, предстоит выяснять самим.

Я промолчал. Щербаков тоже.

– Подождите здесь минутку.

Ворожин ловко юркнул в одну из многочисленных дверей, оставив нас стоять посреди коридора. Мы недоуменно воззрились друг на друга. Я изобразил на лице немой вопрос. Щербаков пожал плечами.

– Все в порядке, – Ворожин вынырнул откуда-то со стороны, противоположной той, в которой исчез. – Стойте здесь, никуда не отходите. Сейчас к вам выйдет ваш сопровождающий офицер, – Ворожин наморщил лоб, – Тёрнер или Тёрнер, кажется. Все вопросы вы будете решать непосредственно с ним.

Выдав нам эту информацию, секретарь немедленно испарился, прежде чем мы успели прийти в себя. Серый 'хранцузский' пиджак мелькнул где-то около выхода.

– Эй, постойте! – я было ринулся следом, но через пару шагов затормозил. Догнать посольскую крысу было проблематично, а уходить с назначенного места – слишком рискованно.

– Ну и что нам теперь делать? – раздраженно поинтересовался я у Щербакова.

– Для начала давайте отойдем в сторону, – спокойно сказал Сергей. – Раз присесть тут все равно не удастся, так хоть не будем верстами на дороге стоять.

Я огляделся. И в самом деле, в коридоре не было видно ни пощипанных креслиц, коими у нас обильно оснащают всевозможные присутственные места, ни даже банальных лавок. Пусто-с.

– Ну а дальше-то что? Заглядывать во все кабинеты подряд и спрашивать этого офицера, как-его-там... Тьфу, черт, даже фамилии его толком не знаем. Может, у них этих Тернеров, как у нас Ивановых с Кузнецовыми – по двенадцать на дюжину?

– Дальше, – все тем же нарочито-флегматичным тоном продолжил Щербаков, извлекая из кармана свой хронометр 'буре', – мы спокойно подождем здесь, ну, скажем, полчаса А вот по истечении этого получаса будем решать, что делать

Я пожал плечами и, демонстративно оттянув рукав пиджака, уставился на циферблат своих 'офицерских'. Секундная стрелка медленно ползла по кругу. Одна минута, вторая...

Вашингтон, округ Колумбия,

24 сентября 1979 года, понедельник.

Кейтлин Тернер

Больше всего мне хотелось вытащить из сумочки 'кольт' и всадить шесть пуль в потолок. Чтобы штукатурка посыпалась и тараканы брызнули из щелей. Я ждала своих подопечных уже двадцать минут, и конца ожиданию видно не было.

Русские, значит. Знать бы, как хоть они выглядят, эти русские. Я за всю свою жизнь ни одного русского не видела – откуда мне? Не очень верилось, что зловещая российская охранка пришлет для удобства опознания медведеподобных громил с низкими лбами и подбородками кирпичом, но кто их знает?

Я выскочила в коридор. Никого, то есть никого из тех, кого нужно кого... тьфу! Успокойся, Кейт. Спокойно. Закрыть глаза и представить, что ты на Гавайях. Да, как же, пустят тебя на Гавайи. Даже если бы и деньги были. Нет, так я никогда не успокоюсь!

А успокоиться кровь из носу как нужно. Если я провалю это задание, то могу смело выходить замуж за шофера-дальнобойщика, потому что на остальных занятиях в этой жизни я смогу поставить крест. Да где же эти чертовы русские? Я огляделась снова – никого – и нырнула обратно в кабинет. С отвращением глянула на стопку бумаг. Если я сейчас ими займусь, отдел по связям с общественностью будет пользоваться дурной славой еще долго после того, как меня отсюда вышвырнут.

Дверь распахнулась настежь, и из проема на меня глянули совершенно безумные глаза. В первый момент я даже не заметила, что глаза принадлежали Джейку Андерсу, безобидному придурку, имевшему несчастье занимать каморку рядом с кабинетом босса.

– Кейт! Твои русские приехали! – выдохнул он и умчался, прежде чем я успела пробулькать что-нибудь в ответ.

Я дернулась, уронила сумочку, подняла, отряхнула, попыталась оглядеть себя в зеркальце от сломанной косметички, поправила юбку, стиснула зубы и выскочила в коридор, как ошпаренная кошка.

И наткнулась взглядом на двух вполне презентабельного вида мужчин, подпиравших спинами перегородку. Один из них, долговязый светловолосый парень младше меня года на два, демонстративно пялился на часы, второй, по