/ Language: Русский / Genre:romance_fantasy, / Series: Юмористическая фантастика

Оборотень В Погонах

Владимир Серебряков

Действие новой книги авторов знаменитого романа "Серебро и свинец" разворачивается в мире, очень похожем на наш. Здесь тоже есть Москва, и по ее улицам бегают троллейбусы. Вот только вместо электромоторов в них – живые тролли. Состоятельные же граждане предпочитают передвигаться на личных коврах-самолетах, отовариваться у торговцев-эльфов и бурно возмущаются засильем лиц оркской национальности. Куда же смотрят органы? Как обычно, у них есть дела поважнее…

2003 ru ru Лентяй lazyman2003@list.ru Any2FB2, FB Tools, hands.so :) 2003-12-21 http://www.bomanuar.ru/ Библиотека Луки Бомануара (http://www.bomanuar.ru/) 9A2B68B8-FF89-406D-A8B9-935E4E40D5AC 1.0 Серебряков В., Уланов А. Оборотень в погонах: фантастический роман Издательство «ЭКСМО» Москва 2003 5-699-04740-9 В тексте использован фрагмент песни «Афганская сказка» (Ю.Зирин, слова Ю.Беленко) С. Атрошенко

Владимир СЕРЕБРЯКОВ

Андрей УЛАНОВ

ОБОРОТЕНЬ В ПОГОНАХ

Пролог, или О профессиях

Всеволод Серов, четверг, 10 июня

Клиент задерживался.

Собственно, в этом не было ничего такого уж удивительного. Людям вообще свойственно опаздывать, а уж богатым и влиятельным – тем паче. Некоторые из них вообще считают это своей обязанностью.

Но все равно – когда мои часы показали, что клиент задержался уже на двадцать минут, я начал тревожиться. Точь-в-точь, как в популярном анекдоте: «Уж не случилось ли с ним чего?»

Ковер, правда, был на месте. Огромный, в дюжину локтей, «слейпнир», яркий, словно его спряли только пять минут назад. Шикарная «тряпочка», у которой был только один недостаток – отсутствие усиленной защиты. Недостаток, конечно, с точки зрения моего клиента. Удивительная неосмотрительность со стороны человека, нажившего столько недоброжелателей. Будь ковер усилен, мне бы пришлось выдумывать что-нибудь похитрее.

А, наконец-то! Дверь офиса величаво распахнулась и на пороге объявилась туша моего уважаемого клиента. Господин Сумраков Глеб Никитович, почтенный чародей и купец – по совместительству, а также весьма сильный колдун и лидер организованной нечисти – по основной работе. Он спокойно направился к ковру, ничуть не подозревая о том, что его спокойно и вдумчиво изучают в десятикратную зрительную трубу, к которой добрые немецкие гномы не забыли привинтить отличнейший штуцер.

Я дождался, пока уважаемый Глеб Никитович взгромоздит свою тушу на ковровые подушки, и плавно нажал на спуск.

В тысяче локтей от меня голова господина Сумракова внезапно взорвалась кровавыми ошметками.

Грохнуло так, что мне моментально заложило уши. Все верно, глушащее заклинание отразило звук, ушедший вперед, а, поскольку в природе ничего бесследно не пропадает, позади ствола выстрел прозвучал вдвое громче. Я сглотнул и помотал головой. Черт, второй раз уже забываю открыть рот перед выстрелом!

Так, теперь быстро, быстро – разобрать штуцер. В разобранном состоянии он отлично помещается в футляр, в котором любой прохожий сразу опознает некий музыкальный инструмент. Правда, никогда, даже по страхом смерти, не сумеет сказать, какой именно.

Напоследок я достал из кармана небольшую «грушу» и несколько раз сжал. В воздухе повисло облачко золотистой пыли. Впрочем, к тому моменту, когда на чердаке появится наше дорогое благочиние, пыль давно уже осядет.

Отличнейшая вещь эта самая индийская пыль. В ее состав входят, если мне не изменяет мой склероз, золотой лотос, толченые кости, перец и еще много чего. Напрочь отбивает чутье как у благочинских магов, так и у служебных собак. Собаки, честно говоря, мне волнуют куда больше магов – последние, то есть, те из них, кто еще не сбежал из нашего родного, но очень уж бедного благочиния на вольные хлеба, меня днем с огнем не учуют. Но – от осторожности еще никто не умирал. Тем паче, что отсутствие следов – тоже, в какой-то мере, след.

Из подъезда я вышел как раз в тот миг, когда мимо него пробегал, свистя во все легкие и старательно придерживая шашку – чтоб не била по ногам – первый серафим. Немногочисленные прохожие – я в их числе – провожали его удивленно-озадаченными взглядами до тех пор, пока он не скрылся за углом дома, после чего дружно пожали плечами и направились кто куда. Я, например, на остановку, благо в другом конце улицы уже показался троллейбус.

М-да. Может, у этого тролля подходила к концу смена, а может, просто настроение было соответствующее, но катил он – как Бог на душу положит. То налегал на педали так, что троллейбус разгонялся килолоктей до восьмидесяти, надсадно скрипя и угрожая развалиться на каждом булыжнике, то вовсе переставал крутить, и даже за руль держался только одной рукой, а второй усиленно помогал своей голове глазеть по сторонам.

Меня хватило на два перегона такой езды, после чего я вывалился наружу, отдышался, оглянулся в поисках такси – как обычно, ни одного ковра в шашечку поблизости не наблюдалось – вздохнул и кликнул извозчика.

Вообще-то я ничего не имею против троллей. Скорее наоборот. Никогда не забуду, как такие вот зеленые ребята из 512-ого отдельного мостостроительного батальона за сорок минут навели мост над ущельем, и не абы какой, а мост, который выдержал эскадрон кирасир. А провозись они еще столько же – и нас бы даже кирасирская дивизия бы не спасла, потому как спасать бы уже было некого.

Так что против зеленых я, в общем, ничего не имею. Хорошие ребята, миролюбивые. Ну, разве что, когда надерутся, тогда да. Тогда держись. Тут уж ноги в руки. А то с пьяного тролля известно какой спрос. Но троллейбус – это просто какая-то насмешка над старым добрым энтобусом!

– Приехали, барин.

– Сколько?

– Полтинничек.

Однако! Дерет как с покойника!

Распространяться, правда, на тему упадка нравов в обществе мне не хотелось, тем более, что извозчик наверняка мог бы порассказать на эту тему куда больше меня. Поэтому я без разговоров полез за кошелем и, покопавшись, извлек оттуда два кругляша.

– Держи.

Извозчик ловко подхватил монеты, убедился, что на одной стороне лакированных деревяшек вырезана цифра 25, а на второй честь по чести красуется Микола-угодник, и осклабился.

– Благодарствую, господин хороший. Н-но, пошла!

Я неодобрительно покосился на кучку навоза, вываленную конягой аккурат напротив витрины моего магазинчика – кликнуть дворника, что ли? – и толкнул тяжелую стеклянную дверь, на которой аккуратными серебряными буквами значилось: «Декоративные аквариумные рыбки». Чуть пониже и более мелкими буквами в полном соответствии с недавним распоряжением господина градоначальника была выведена фамилия хозяина заведения, то есть моя – Всеволод Серов. Фамилия, между прочим, самая настоящая, так что прошу любить и жаловать.

На звук дверного колокольчика среагировали двое, единственные – если не считать рыбок и мотыля – живые существа в магазинчике. Первый из этой парочки, старший приказчик, старший продавец и прочая и прочая, а также (что главное) мой бывший однополчанин Шар (Шаррон ап Идрис ыд Даэрун Аыгвейн и-так-далее, он же Шарапов по паспорту) на секунду приподнял взгляд от амбарной книги и непочтительно буркнул:

– Явился, наконец-то.

После чего снова погрузился в книгу.

Второй постоянный обитатель магазина – свернувшийся на аквариуме под потолком черно-белый кот – слегка приоткрыл один глаз, чуть развернул ухо и зажмурился обратно.

Все ясно.

– Разленились вы на гражданке, – громко констатировал я, старательно вытирая туфли о коврик. – Совсем от рук отбились. В помещение заходит старший по званию, а они что? Некоторые, особенно некоторые хвостатые, могли бы встать и поприветствовать.

– А не-хвостатым можно сидеть? – поинтересовался Шар, переворачивая страницу.

– К не-хвостатым это тем более относится, – сообщил я. – А то пружины заржавеют.

Шар поднял голову, посмотрел на меня, тяжело вздохнул и выпрямился.

Эльфа не часто встретишь за прилавком. Даже полуэльфа. А в Шаре человеческой крови хорошо, если четверть. Позволить себе продавца-эльфа могут разве что крупные универмаги – одного на весь зал, или шикарные дорогие бутики для жен «новых русских». Но порой случаются исключения. Иногда эльфу может не повезти. Например, он может однажды ночью, за два месяца до дембеля, проморгать итальянскую мину-ловушку. И наступить на нее.

Правую ногу Шару ампутировали до колена. Левую – чуть выше.

– Ну а ты чего разлегся? – спросил я кота. – Тебе что, особую команду «Подъем!» нужно?

Кот снова приоткрыл глаз, зевнул, потянулся и лениво – он это умеет, когда хочет – сверзился на пол. Вода в аквариумах слегка вздрогнула.

– Ну-ну, – заметил я. – Ты еще на бок приземлись.

Кота звали Александр. Официально. Как и на всякого служебного поискового кота, на него имелся формуляр, где в графе «кличка» черным по белому значилось: Александр. Может, его так звали в питомнике. Но в нашем полку он сначала стал Сашей Македонским, потом просто Македонским. И никто не смел звать его иначе.

Он был кот, который умел искать мины. То есть нет – все саперные коты умеют искать мины. А он был кот, который отлично умел искать мины. В 147-ом егерском о нем ходили легенды.

А концом легенды стал день, когда лейтенант Бодров скатился с горящего ковра, прижимая к себе опаленный, отчаянно воющий клубок.

Кот снова зевнул.

– Спать? – удивился я. – Ну ты даешь. Мороз и солнце, день чудесный, а ты все дремлешь, друг прелестный? Напой чего-нибудь, мон шер.

– Мя.

– Неубедительно.

– Мра-ау.

– Лучше. Но не по существу.

– Мря-а-а-у-мрям!

– Ну, кто из нас кого переупрямит, это мы еще посмотрим, – пригрозил я, хотя в глубине души прекрасно сознавал, что шансов против Македонского у меня нет. Против трех локтей врожденной элегантности, затянутой в черный фрак, с белой манишкой и в белых туфельках, не устоит вообще ничто.

– Посетители были?

– Несколько. – Шар улыбнулся, продемонстрировав «городу и миру» россыпь мелких острых зубов. – Танечка заходила.

– Ну, еще бы. Целых два дня не было. Как она только от тоски не зачахла, бедное дитя.

Три четверти наших постоянных клиенток – любовницы, пардон, возлюбленные Шара. Общим числом семь голов. Потерянных голов. Хотя, разрази меня гром, если я когда-нибудь сумею разобраться, с кем в каких именно отношениях он состоит. Как и все эльфы, Шар может в пятисекундный взгляд над прилавком вложить куда больше чувства, чем я – в полуторачасовую работу в поте лица и всего остального тела. А со мной он своими тайнами не делится, потому что считает, что у меня достаточно своих.

Я направился в подсобку – прятать штуцер. Разборку-чистку и прочее ТО будем проводить потом, в более спокойное время. А сейчас принять горячую ванну – если наша саламандра еще не сдохла – плотно перекусить и спать, спать, спа-ать.

– Был вестник.

Я замер.

– Что?

– Прилетал вестник, – повторил Шар.

Мысли в моей голове на миг застыли, а потом, подхлестнутые, галопом заскакали по извилинам. Астрального вестника мне послал Гром, потому что из моих друзей и знакомых лишь пятеро могут позволить себе такое, и только он один может захотеть связаться со мной столь конфиденциально. Но я ведь всего сорок минут назад выполнил последний заказ Грома, а такая спешка означает…

– Не может быть! – вырвалось у меня.

Два заказа подряд – такого в моей практике не случалось уже года два.

– У нас что, опять банковский кризис приключился? – предположил я вслух. – А ну, покажи-ка, о чем там эфирные духи треплются?

Хрустальная глыба на тумбочке звонко щелкнула, и в ней появился небольшой синий дракон.

– … По заверениям ведущих селекционеров питомника имени Мичурина-Гуревича, – сообщил голос за рамкой, – новая разновидность драконов по большинству характеристик ничуть не уступает последним мировым выводкам, а по некоторым – значительно превосходит их. Кроме своего основного назначения, новый МиГ-29 может также применяться для огневой поддержки наземных сил. Полезный груз, который он способен взять…

– Подвинь дальше, – попросил я.

– …Саратовской джиннодельни господином Курдюковым. Господин Курдюков, насколько верны…

– Они вообще не имеют ничего общего с действительностью! – Кругленький тип в дорогом сером кафтане брызгал слюной так, что я даже удивился – как она не вылетает на нас из эфирника. – Наша джиннодельня работала и продолжает работать в нормальном режиме.

– Однако в городе…

– Еще раз повторяю – никакой катастрофы не произошло. Наша джиннодельня намного совершеннее и лучше защищена, чем печально знаменитые джиннодельни Чернобыльского типа. И это подтверждает сертификат МОКД, по которому нашей джиннодельне присвоен третий разряд. А это, в свою очередь, означает, например, что крыша давильни рассчитана на прямое попадание…

– И все же, господин Курдюков, вы же не станете отрицать, что…

– Буду и еще раз буду! Все, что произошло вчера – побег из третьего чана группы нестабильных духов – не более чем мелкая неисправность. Охранные заклинания сработали вовремя, и все последствия были устранены…

– Ну, теперь в Саратове недвижимость подешевеет, – глубокомысленно заметил я.

– Вот-вот, – ехидно заметил Шар. – А гробы подорожают.

– …На самом деле тарантул никогда не нападает на человека первым…

Ага. А также скорпионы, оборотни, вампиры и большие белые акулы. Только в целях самозащиты. От голодной смерти, например. Или от скуки.

Мы погоняли линзу по эфирным волнам еще минут пять и окончательно убедились, что ничего нового по ней не покажут. Равно как и хорошего, если не считать суккубов по пятому ночному, который днем, естественно, не работает.

Все страньше и страньше, как сказала Алиса.

Очень не люблю странности.

Валентин Зорин, четверг, 10 июня

Когда наш потрепанный райотделовский «горбунок» подлетал к месту происшествия, я еще в воздухе разглядел, что собрались все, кто только мог.

Толпа – это само собой. В первых рядах, конечно, пресса – дюжина газетеров с саморисующими карандашами и двое чертиков из эфира. Два десятка серафимов вели с этой братией, явно, на мой взгляд, неравную битву, но, как и подобает стражам правопорядка, не отступали не на шаг.

А на защищаемом ими пятачке кого только не было!

От расцветок служебных ковров у меня зарябило в глазах. Петровка, руоновцы, прокуратура, кто-то из мэрии… ух ты, инквизиция, и эти здесь!.. еще какие-то совсем уж роскошные ковры… а это, похоже, от самого архимандрита пожаловали. А вон и наш райотделовский «сивко», совсем беднягу к фасаду затерли. Укатали «сивку» лысые горки.

Весь Синод в сборе. Меня только не хватало.

Вопреки старой армейской мудрости – держаться подальше от начальства – я все же поболтался вокруг могучей кучки и даже сумел бросить взгляд непосредственно на место преступления – край роскошного «слейпнира», забрызганного какими-то серыми комочками. Комочки подозрительно походили на мозги.

Примерно на десятом круге я засек внутри кучки некое шевеление и остановился.

Шевеление усилилось, и из-за могучих начальственных спин вывалился никто иной, как Колька Васильев – следак из горпрокуратуры, с которым я вел несколько дел, по одному из которых даже состоялся суд. Глаза у Кольки были слегка ошалелые. Он прошел пару шагов, все еще продолжая повторять: «Простите, извините, не могли бы вы чуть подвинуться», и только потом заметил меня.

– Валя, – выдавил он. – А ты чего тут делаешь?

Я ткнул пальцем в сторону начальственных спин.

– На происшествие приехал.

Колька дико оглянулся в указанном мной направлении и произвел нижней челюстью какое-то странный маневр, которое я, за неимением лучшего, решил назвать термином «хохотнул».

– П-происшествие, – повторил он, придерживая челюсть рукой. – Не хрена ж себе происшествие. Ты хоть знаешь, кого грохнули?

– Ну?

– Баранки гну. Сумракова. Слышал о таком?

Ха. Показали бы мне, кто о нем не слышал. Я бы такого уникума в Академию Наук отвел.

– Круто. И кто его так?

На этот раз Колька икнул.

– Ты, Валя, как скажешь, так хоть стой, хоть падай. По-твоему, киллер на трупе визитку оставил? С вызовом к зеркалу и домашним адресом?

– Чем убили-то?

– Пулей. Во-он из того дома.

Я послушно посмотрел в указанном направлении.

– Так до него ж локтей восемьсот!

– Вся тысяча, – поправил Колька. – Уже измерили.

– И ты хочешь сказать, – медленно произнес я, – что кто-то за полверсты сумел из ружья разнести голову черному колдуну?!

– Задача трудная, – согласился Васильев. – Но для хорошего снайпера с классной пушкой вполне осуществимая.

– А пуля?

– О! – усмехнулся Колька. – Это и есть как раз самое интересное.

Он подтащил меня к ковру экспертов с Петровки.

– Гляди!

Я пригляделся. Указанный предмет больше всего напоминал бесформенный слиток серебра. Коим, собственно, и был.

– И что это?

– Это, – почему-то шепотом сообщил Васильев. – Оболочка пули. Серебро, скорее всего заговоренное. Сообщает дополнительную скорость и так далее. А вот когда пуля подлетает к магической защите, в дело вступает сердечник. Угадай, из чего он был сделан?

– Сдаюсь, – немедленно сказал я.

– Сталь, – торжествующе заявил Колька. – По первым тестам на подобие оказавшееся похожим на…

– Подкову, – закончил я за него.

Васильев кивнул.

– И, скорее всего, фаворита скачек.

– Неоднократного фаворита, – подтвердил Васильев. – И я даже могу сказать, какого именно.

И только сейчас я начал что-то понимать.

– Блестящий?

– Угу.

– Так, ты думаешь, это тот самый…

Колька снова кивнул.

– Произнести вслух это еще никто не осмелился, – сказал он. – При высоком начальстве. Сам понимаешь. Громы и молнии падут на голову принесшего дурную весть. Но большинство тех, у кого извилины еще не совсем атрофировались, похоже, уже сообразили. Больно рожи у всех унылые.

– Тот самый киллер, который убрал Пятновского, – задумчиво произнес я.

– А также еще семерых с высокой вероятностью, – дополнил Васильев. – Тот же почерк, а главное – такое же отсутствие всех и всяческих следов.

– Капитально?

– Напрочь. Чердак слегка припорошен индийской пылью, но это он перестраховался. А так – не единого следа. Блин, половина ребят в отделе на полном серьезе предполагает, что это какое-то поту-, нет, третьесторонее существо.

– Жаль, покойника допросить нельзя, – вздохнул я.

– Допросишь тут. – Колька кивнул вбок, где, в стороне от общей кучки, сгруппировались: тип в сером пальто – похоже, адвокат покойного – и «безутешные близкие друзья» – типичные преуспевающие волшебники в зеленых бархатных кафтанах и непременным атрибутом до пупа. «У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том.»

– Право души на спокойное посмертие, Декларация прав усопших и так далее, – злобно проворчал Васильев. – Тот, небось, уже в аду новоселье справляет – по нему уже давно персональный котел смолой обливался, а эти тут – бдят. А то как бы покойник чего лишнего не сболтнул, мозги-то у него вон – на полковра. Нет, честное слово, в глубине души я этому киллеру сочувствую. Он ведь за нас нашу работу делает, причем намного радикальнее и эффективнее.

В общем я был с Колькой вполне солидарен, хотя в данном конкретном случае допрос усопшего ничего не дал бы. Что он мог заметить – под каким углом ему пуля в череп вошла?

– А может, это апсихик? – предположил я.

– Чушь, – решительно сказал Колька. – У апсихика нет души, но отпечаточки он как раз из-за этого оставляет совершенно неповторимые. Нет, родной. Правда, боюсь, куда проще и куда ужаснее. Это теневик.

Я открыл было рот, чтобы возразить – и закрыл его, так и не сказав ничего.

Кто может с полверсты влепить заговоренную пулю в голову черного колдуна и раствориться, не оставив никаких следов? И, заметим – абсолютно не опасаясь посмертного возмездия покойничка? Только человек с теневыми способностями в магии, проходивший службу в спецчастях. Егеря, десант, погран… Господи, да мало ли у нас было (и осталось) спецчастей, где позарез нужны теневики?

А архив пятого управления после Августа растворился в небытии еще покруче, чем наш киллер с места преступления. Не будешь же перетряхивать всех, кто служил в спецчастях за последние… Даже если отбросить всех полуэльфов, оборотней, и прочих… а ведь на нелюдь и на нечисть списки были все в том же пятом архиве, вот и гадай кто из них кто… Да и к тем спискам, что есть, военные в жизни никого не допустят, удавятся, но не допустят, а скорее – сам кого хошь удавят.

А наугад ловить – до Страшного Суда не поймаем.

Картина, представшая перед моим внутренним взором, была настолько уныла и безрадостна, что я не выдержал и застонал.

– Да ладно тебе.

– Так ведь труп-то на моей земле! – провыл я. – Значит, «глухаря» этого на меня повесят. А до конца квартала две недели осталось, и фиг я за эти две недели успею раскрываемость исправить. Хорошо еще если одна только премия мимо пролетит, а ведь можно и выговор схлопотать.

– Да ладно тебе, – повторил Колька. – Как будто на тебя одного повесят. Все мы на этом деле висеть будем, одна наша следственная бригада чего стоит – Никодимов и Колесник во главе, чуешь, какие зубры в дело пошли. А еще РУБОН, а еще Петровка, а еще хранители параллельное расследование вести будут. Кто уж тут какой-то райоделовский опер по особо грешным – так, ноль без палочки. Все на одном глаголе повиснем. Ну когда тебе еще случай представится в такой компании концы отдать?

– А не пошли б вы все? – уныло предложил я.

Колька внезапно расхохотался.

– Чего это ты? – насторожился я.

– Да так, – все еще продолжая смеяться, выдавил он. – Вспомнил. Иду я третьего дня по 14-ому отделению, дело одно на доследование волоку, а навстречу мне Серега Ухин, ну, помнишь, черный такой… да знаешь ты его, мы еще зачет по метанию вместе с ним сдавали!.. так вот, идет он мне навстречу, а рожа у него ну точь-в-точь как у тебя – аллегория на тему вселенской печали.

– И?

– Ну я и спрашиваю, чего, мол, Серый, ходишь смурной, словно упырь пережаренный, посетителей распугиваешь?

– А он?

– Да вот, говорит, понимаешь, такое дело. Маньяк у меня на участке завелся. Да не простой, а оборотень.

– И?

– Ну вот я спрашиваю, много, мол, народу загрыз? А он мнется чего-то. Да как, говорит, сказать, не так чтобы.

Мне стало интересно. Слухами земля полнится, но о маньяке-оборотне на соседнем участке я еще не слыхал. Хотя, по идее, уже должен был бы.

– Ну я его дальше пытаю, – продолжал Колька, – как он нападает, что с жертвами делает: на части разрывает, кровь пьет или какие-то органы пожирает? Что экспертиза говорит – волк или кто? А Серый вдруг из трупно-зеленого красным делается и тихо так бормочет – да нет, не волк. Бобер он. Деревья он грызет, и ножки у скамеек. Уже одиннадцать скамеек обрушил.

И тут я расхохотался. Так, словно угодил в облако «щекотала». Слезы брызнули из глаз, в горле запершило, я согнулся и едва не упал.

На меня начали оглядываться. Кто-то из больших начальников, полуобернувшись, возмущенно цыкнул – как, мол, можно смеяться в такой момент, когда… А я все никак не мог остановиться.

Наконец я все-таки разогнулся и увидел, что Васильев, хотя и из последних сил, сдерживается, очевидно, заготовив кое-что напоследок.

– Вот, – заметил он. – И я тогда заржал точно так же. А Серега печально посмотрел на меня и изрек: «Да, тебе смешно, а мне его ловить».

Глава 1, или О воздействии тяжелых металлов на организм

Валентин Зорин, воскресенье, 13 июня

Когда я открыл глаза, за окном мелькали какие-то тени. Я спросонок не сразу понял, что это. Потом до меня дошло, и я витиевато выругался. Соседи сверху опять вышвыривали на улицу мусор.

Не повезло мне с соседями. Со всех сторон не повезло. А со всех сторон – это значит сверху, снизу и справа, потому что слева у моей однокомнатки соседей нет. И не было. И не будет, потому что стоит наш дом впритык к заповедному парку, на который единственное в комнате окно, к сожалению, не выходит.

Снизу у меня живут тихие алкоголики. Проблем от них только две. Во-первых, у них пережидают потраву и экзорцизм тараканы и мелкие бесы, чтобы потом расползтись обратно по облюбованным квартирам. А во-вторых, раз в месяц, получив пособие, кажется, по инвалидности, эта парочка надирается до обмороков, и следующие сутки оглашает дом протяжными похмельными стонами, которые сделают честь любому привидению.

Справа у меня живут… не знаю, кто, но живут. Если следователь по особо грешным делам ангельского благочиния не знает, кто живет у него за стеной – это о чем-то говорит, да? А чтобы вам стало понятнее – у меня кровать к внешней стене приставлена из-за таких вот соседей.

А сверху у меня живут простые раешные склочники. Вечно они что-нибудь утворят. То уйдут в гости, оставив на плите кастрюлю картошки (вызов пожарных и невыветриваемый запах гари). То зальют всех соседей вниз, начиная с меня и до первого этажа включительно (долго и матерно выпровождали прибудного водяника). То еще что. Пару дней назад вот купили своему отпрыску набор юного колдуна. Отпрыск доигрался. Теперь предметы из набора один за другим пролетали мимо моего окна, и полет их я мог наблюдать совершенно отчетливо – на модные супротивсолнечные чары денег нет, а занавесочки-шторочки меня еще в школе приучили считать мещанским пережитком.

Прижать бы эту семейку к ногтю… а как? Козырять удостоверением – глупо; тоже мне, особо грешное дело – под окнами мусорить. А на простое увещевание им… как троллю до поэзии.

Пока я, тихо шипя, поднимался с постели, поток колдовского инвентаря прервался, и соседи принялись орать. Не хуже павлинов, доложу я вам, только менее мелодично. Под эти вопли я и взялся варить себе кофе.

Соорудить чашку настоящего кофею в условиях мелкогабаритной жилплощади со спорадической водоподачей – искусство, до сих пор не воспетое по причине своей редкости и малоприменимости. Поэтому я ограничился суррогатом – молотым жареным ячменем, которому хитрые литовские маги придали аромат бразильского кофе. «Хитрые» в данном случае – не комплимент, а оскорбление, потому что вызванный по закону подобия запах оставался… простите за каламбур, плохим подобием. Зато в чашке разогретой минералки порошок растворился мгновенно, издав на прощанье тихое шипение.

Допивая кофе, я включил эфирник. Выпуклая хрусталина поморгала мне с минуту, потом решила, что глазки ответственному работнику строить не след, и заработала в полную силу.

Чудеса современной магии, чудеса магии… Ну что нормальному человеку в этих чудесах? С тех пор, как Иконников обнаружил, что хрустальная линза с успехом заменяет хрустальный шар, эфирники появились чуть ли не в каждом доме. Несмотря на вечные во времена Стройки проблемы – то с хрусталем перебои, то с полировкой… И что – стали люди от этого счастливее? Ничуть. Все жаловались, дескать, смотреть нечего, одни молебны. Теперь у меня восемь программ в эфирнике, не считая попадающих ко мне по ошибке, наводками от соседей с восьмого этажа, поставивших себе тарелку. Я бы и сам польстился, но вы знаете, сколько сейчас стоят золотые яблочки?

А смотреть все равно нечего.

Остановился я, как всегда, на новостях. Премиленькая девушка (судя по ушам, в ней была изрядная доля дивьей крови) щебетала что-то в микрофон, а за ее спиной горели развалины, и команда деловитых карл под басовитое уханье разгоняла слетевшихся саламандр. Что-то где-то опять взорвали.

Страсть как любят у нас это дело. Куда ни глянь – что-нибудь да взорвано. Традиция такая. Еще с тех пор, когда немытые монахи с горящими глазами метали глиняные кувшины с джиннами под кареты случайно проезжающих мимо царей. Ну и нынешние… гордо несут эстафетную палочку. То кавказские орки, то эльфы-отделенцы, то оставшиеся без работы гномы-шахтеры, то бандиты всех видов и мастей. А разбираться – правильно, благочинию. Кому же еще. Я, правда, в последнее время окончательно перестал понимать, на кой бес это нам-то занадобилось.

Миленькая девушка пропала из линзы, ее место занял комментатор – в кафтане от Георгия Урманова. Интересно, за что ему платят такие деньги? Или кафтанчик казенный, и сдается бабушке-гардеробщице под противомольные чары после каждой передачи? Не верится что-то.

– Только что к нам в студию поступила эфирограмма с пометкой «срочно». Решительным успехом увенчалась очередная антитеррористическая операция российских войск на Северном Кавказе. Внезапным ударом уничтожена орочья банда, длительное время наводившая ужас на окрестности селения Назг-Аул…

Я не сдержался, хихикнул. Как меня радует эфирная болтовня – передать не могу. Антитеррористическая операция войск – надо же! Это же какая должна быть банда, что на нее… ага, 28-й отборно-десантный полк послали? Эх, мне бы в подчинение десантный полк – я бы живо Москву вычистил ото всякой швали, не взирая на пятую графу и красивые глаза. Правда, городской голова был бы недоволен. А без головы у нас ничего не делается… городского, я имею в виду!

Однако пора и на работу. Так, все взял? Кафтан форменный напялил, папку якобы с бумагами (на самом деле все документы я оставляю на работе, еще не хватало дома себе голову забивать, но папку ношу для солидности)… ага, корочку-то!

Я бережно опустил берестяной свиток в нагрудный карман. Ладно, что службу мне без него нести трудновато, но платить за портал мне вовсе не улыбалось. Сотрудникам благочиния проход в общественные порталы бесплатный, однако без корочки меня не пропустят ни защитные чары, ни охранник. Собственно, охранники меня могли бы и запомнить – шляюсь я из Подольска в Москву и обратно каждый божий день – но они же тролли, и мозгов у них на это не хватает.

Как на работу не хочется – сил нет. Наверное, неспроста.

Я пошарил по карманам, достал колоду карт. Не игральных, а гадальных. Известно же – хоть раз сыграл колодой, и все, нагадать на ней только свою смерть можно: как все карты в крови, тут тебе и смерть пришла.

– На взгляд, на слух, на нюх, на трех волхвов и семь волков, – пробормотал я простенький наговор и, не глядя, снял.

Верхней картой вышел туз пик. Нет, положительно, неудачный у меня сегодня будет день! А что вы хотите – рабочее воскресенье, тринадцатое число…

Всеволод Серов, пятница, 11 июня

Гром, в миру более известный как брат… пардон, теперь уже господин Тандыров, обитал в чистеньком белом двухэтажном флигелечке, приткнувшемся аккурат посреди законных полковничьих соток. Вообще-то отставному инквизитору землицы могли бы отвалить и поболе, но сам Гром по этому поводу философски заметил: «Мне ее что, пахать?»

И то верно.

Я подергал за шнурок колокольчика. Дверь отворилась и на порог выглянула криво обструганная двусаженная коряга.

– Ты еще не в камине? – искренне удивился я.

Дворецкий пропустил мое замечание мимо ушей, который у него, кстати, и не было. Чудо големотехники, называется.

– Как прикажете доложить о Вас, сэ-эр?

– Передайте, что пришло большое гнездо, – буркнул я.

– Извольте подождать, сэ-эр, – исключительно по-английски проскрипел дворецкий.

– Серов, это ты? – донесся одновременно голос Грома откуда-то изнутри. – Пропусти его, Дуремар.

Коряга посторонилась.

– Прошу Вас, сэ-эр.

– А рожок для обуви у вас найдется? – поинтересовался я, переступая через порог.

– Да, сэ-эр. Рядом со стойкой для обуви. Справа, сэ-эр.

Я нацепил пушистые домашние тапочки и, осторожно ступая по ковру, прошел в гостиную.

Однако!

– Хорошо, что зашел, Сева, – небрежно заметил Гром. – Ты садись, садись. У меня тут, видишь, перестановка небольшая.

– Да уж.

С момента моего последнего визита – а это было всего неделю назад – с гостиной действительно произошли изменения. Если раньше она была похожа на благопристойную немецкую пивную, куда захаживает по вечерам десяток-другой окрестных бюргеров, то теперь это напоминало… это очень напоминало внутренности эльфийского чайного домика. И сидящий на полу перед лакированным столиком хозяин в шелковом халате прекрасно вписывался в интерьер.

– А куда садиться-то? – поинтересовался я.

– А прямо на пол и садись! – предложил Гром. – Или ложись, это уж как тебе удобнее. В ногах, знаешь ли, правды нет. Чай вон бери, свежий, только что заварили.

Я осторожно прикоснулся к тонкой фарфоровой чашечке, настолько хрупкой, что больше всего она напоминала мыльный пузырь, зачем-то раскрашенный под гжель, поднес ко рту, принюхался – пахло чаем – и осторожно прикоснулся губами к светло-синей жидкости.

Чай был настоящий.

Я бы удивился куда меньше, углядев на столе у Грома полную чашку бриллиантов. Не то, чтобы я был великим знатоком аланового чая, но у меня все-таки есть свой домашний эльф, который его заваривает. Так вот, чай, который я только что попробовал, отличался от него настолько же, насколько творение Шара отличалось от общепитовского. Такой чай могла заварить только чистокровная эльфийка… минут пять назад.

Чистокровная эльфийка в доме бывшего инквизитора – невероятно! Сколько ей должно быть? Сто пятьдесят? Двести?

– Я вижу, ты оценил искусство Аэллы, – заметил Гром, вдоволь налюбовавшись моей отвисшей челюстью. – Так уж и быть, не буду добивать тебя окончательно, чашки она уберет потом.

– Какого черта, полковник? – выдавил я.

– Эх, Сева, Сева, – вздохнул Гром. – Вот доживешь ты до моих лет и поймешь, как мало есть на этом свете вещей, которые могут нас, стариков, на нем задержать.

Три раза «о». Можно подумать, брат-подполковник уже завтра собрался в рай переселяться. Он еще и меня переживет, и эльфийку эту. Он всех нас переживет.

Гром – человек нужный. Всем нужный. Есть у него одно замечательнейшее качество – он умеет хранить тайны. И не умеет их выдавать. Поэтому я, например, могу иметь с ним дело совершенно спокойно – Гром не заложит меня никому и никогда. Он не может этого сделать. Просто не способен. Этим замечательным качеством его наделили в славные времена Великой стройки Рая на Земле. Магов, способных распутать наложенные на него чары, во всем мире не наберется больше десятка – а после развала ССР они как раз по всему миру разбросаны.

А человек, который не может предать, в наше смутное время ценится ох как высоко.

– Ты уж извини, Сева, что приходится два раза подряд тебя беспокоить, – смущенно проговорил Гром. – Но тут заказ поступил. Не то, чтобы сложный, но деликатный, а, главное, срочный. А у меня, как на грех, кроме тебя, из настоящих мастеров никого под рукой нету.

– Кто? – спросил я.

Гром протянул мне сложенную вдвое газету.

– Ха. – На первой странице, рядом с аршинными буквами заголовка «Независимый журналист разоблачает» красовалась безнадежно испорченная зеленой краской физиономия.

– Парамонов В.С., – прочитал я вслух надпись под рисунком. – Ну и ну. Он же вполне официальное помойное ведро для слива компромата. Задницу подставляет всем поровну. Кому ж это он не угодил?

– Зарвался господин Парамоша, – пояснил Гром. – Стыд и совесть он уже давно потерял, если они у него отродясь были, а вот чувство меры – недавно. За что и поплатится… вскорости.

Я приготовился слушать. Информацией подполковник делился щедро – той, понятно, которой считал возможным поделиться – и, самое ценное, информация эта была достоверной. Гром мог не сказать что-то, и «что-то» весьма важное, но говорил он только правду, по крайней мере то, что сам считал таковой.

– Господин Вэ-эс, – начал Гром, – решил подзаработать по крупному. В ближайшие дни он выдаст на-гора серию убойнейших, действительно убойнейших материалов. По никелевому делу. Помнишь такое?

– Не очень.

– Скандал был четыре месяца назад, – напомнил Гром. – Газетеры, эфирник, даже специальные слушанья в Госдуме проходили.

– Кажется, припоминаю. – Там вроде бы был замешан Синдикат норильских кобольдов и еще кое-кто. – Сколько там сперли – миллионов сорок?

– Золотыми – около того, – кивнул Гром. – Как ты понимаешь, такая сумма произвела большое впечатление на всех, кроме тех, кому досталась и костер тлеет до сих пор. И стоит В.С.Парамонову хорошенько дунуть – полыхнет до небес.

– Ему что, в самом деле сдали кого-то? – удивился я.

– Вот это-то и есть самое интересное, – улыбнулся Гром. – Господину Парамонову сдали компромат на корсуньских. Хотя на самом деле корсуньские в этой операции осуществляли только общее прикрытие, по своей линии. И досталось им процентов семнадцать от общей суммы, никак не больше.

– Ха! – повторил я. – И кто ж это посмел поднять лапу на хохлов?

– Гаримовцы, – спокойно произнес Гром. – Они с корсуньскими еще с прошлого лета любимые враги, а тут еще недавно грохот приключился – у подопечного купца пылевсоску рванули, свежеотстроенную. Кто конкретно рванул – один Бог знает, но гаримовцы решили, что корсуньские.

– Ясно. – Я на всякий случай заглянул в чашку и удостоверился, что чай не возникает в ней сам собой.

– Сложность заказа, – невозмутимо продолжил Гром, – состоит в том, что его надо исполнить как можно быстрее. Как говорили…

На моей прежней работе – вчера!

– …На моей прежней работе – вчера.

– Охрана? – быстро спросил я.

– Магическое прикрытие господина Парамоши обеспечивает некий магистр Обдунир. Знаком тебе такой?

– Слышал. Заговоры-амулетики?

Интересно, фамилия его происходит от реки Андуин или глагола «дурить»?

– Есть еще и личка.

– Сколько и откуда?

– Один. Из охранного агентства «Чингисхан»?

– Один? – удивился я. – Точно?

Кумыса они, что, в этом «Чингисхане» перебрали? Один охранник может разве что пьяных домовых в подъезде шугануть.

– Один, – подтвердил Гром. – Я понимаю, выглядит подозрительно, но так и есть. Скорее всего, Парамонов просто-напросто пожадничал.

Я вздохнул. Нет, таких как В.С. убивают не киллеры. Их губит собственная жадность.

Гром наконец допил свою чашечку и вопросительно посмотрел на меня.

Я задумался. Два заказа подряд – это, конечно, чересчур. Может подняться нежелательный шум. Тем более убийство газетера. Тут уж шакалы пера и папируса такой вой подымут, что хоть уши затыкай. Да и гаримовцы – твари злопамятные. Хохлы, правда, тоже.

Зато на два гонорара можно будет минимум на полгода залечь на дно аквариума, закопаться в ил и не отсвечивать.

– Берусь, – решительно заявил я. – Но… с условиями.

– Что за условия.

– Первое и главное – мне нужно два дня.

Подполковник поморщился.

– А не жирно будет, Сева?

– Павел Михайлович, – медленно, четко выговаривая каждое слово, сказал я. – Вы меня знаете не первый день. Лишнего я не прошу. Вы сами в начале нашего разговора сказали, что заказ деликатный. Я встречусь с клиентом на третий день.

На этот раз задумался подполковник.

– Хорошо. Два дня. И не минутой больше.

– И второе. Половину вперед.

– Ну, Сева! – Гром слегка развел руками. – Знаешь, есть у ляхов такая поговорка…

– …Шо занадто, то не здраво, – закончил я. – Знаю, вы, Пал Михайлович, мне ее цитировали, и не раз. Но, согласитесь, и дело у нас не на три вареника. Так что, если я берусь решать ваши проблемы, то вы уж и о моих похлопочите. Объясните панам хохлам, что раз я взял заказ, то господин В.С.Парамонов может считать себя ангелом.

– Ангелом – это, конечно, хорошо, – заметил подполковник. – Но выбить из корсуньских пятьдесят процентов аванса, да еще в валюте… тебя ведь деревянные не устроят?

– Извините, камина дома не держу, – ухмыльнулся я. Предпочитаю зеленых «виннету».

– А талер, как ты знаешь, сейчас растет. Фунты тебя устроят?

– Только те, на которых королева в профиль, а не коала анфас, – попросил я. – А то у меня на эвкалипты аллергия. Кто-то ими простуду лечит, а я чихать начинаю.

Валентин Зорин, понедельник, 14 июня

Ступив через порог своего кабинета я из-за всех сил рванул за собой ручку двери… и в последний момент придержал ее подошвой.

Эх, жизнь моя, жестянка. Страсть как убить кого-то хочется, но дверь, во-первых, казенная, а во-вторых – моя. И новую дверь взамен выбитой мне никто ставить не будет, потому как в соответствие с планом реконструкции капремонт нашего участка запланирован на первый квартал 2005 года и не минутой раньше. Сильно подозреваю, что при утверждении сего плана господа из главка втайне надеялись на то, что до 2005 здание участка рухнет само собой и погребет под своими развалинами всех обитающих в нем стражей правопорядка вместе с подотчетным нечистым контингентом. Не дождетесь, господа! Зло бессмертно, а с ним и мы как-нибудь, да раскопаемся. Хотя бы для того, чтобы получить зарплату за ноябрь месяц. Прошлого года.

А-а, к лешему! Я протиснулся за стол, сел, обвел взглядом свою каморку – и мне вдруг страшно захотелось взвыть так, чтобы с потолка посыпалась вся оставшаяся на нем штукатурка, а все – и даже детский опер Лисохвостов – задрожали от ужаса.

На самом деле ничего такого уж страшного в моем кабинете не наблюдалось. Кабинет как кабинет. Причем мой, отдельный, что я весьма ценю. Ну, размерами поменьше, чем склеп у уважающего себя вампира, так ведь живому меньше надо, чем покойнику? Или я не прав?

У меня ведь даже личное служебное зеркало есть. Правда треснутое и с отбитым уголком, но все же. Вещь, на которою могут позвонить все, желающие полюбоваться моей небритой рожей. Эльфки, например, или просто красивые девушки. Я с надеждой покосился в зеркало и оно послушно отразило физиономию невыспавшегося за день упыря. Судя по синюшным мешкам под глазами, помер этот упырь от последствий прогресса в области алхимии, а именно – процесса дистилляции. Нет, не так, как вы подумали, просто вид после суточного дежурства у меня был такой, словно меня действительно испарили, пропустили через змеевик и сконденсировали заново.

Естественно, никакой рапорт я писать не стал. Какой рапорт, я даже чернильницу из ящика не вытащил бы, она у меня тяжелая, бронзовая. Да и руки словно свинцом налитые, такими только по чей-нибудь морде постучать, а писать – мигом всю бумагу на клочки, а бумага тоже вещь дефицитная. Ну а пишмашинка на участок всего одна, причем раздолбали мы ее настолько, что буквы «и» и «е» она пропечатывать отказывается категорически, а заменять их буквой «ы» тоже нежелательно. Начальство сие не одобряет. Начальство, как и Остап Ибрагимович, не желает принимать рапорта, напечатанные с ярковыраженным эльфийским акцентом. Так что приходится работать руками, то есть ручкой. Хорошо хоть не гусиными перьями.

Я вспомнил, как третьего дня Коробкин с двумя серафимами, кряхтя от натуги, приволок в участок шикарнейший «Гномвуд», который он конфисковал у какого-то барыги. Выяснилось, однако, что сей продукт враждебной механики печатает во-первых исключительно рунами, а во-вторых, бустрофедоном – справа налево, потом слева направо, и обратно. После чего оскорбленный до глубины души Коробкин поднял агрегат над головой, попутно установив новый рекорд участка по подъему тяжестей, и с размаху шмякнул об пол. Пол выдержал, «Гномвуд» – нет.

Кто-то осторожно поскребся в дверь.

Я затаил дыхание и с надеждой прислушался. Может, крысы?

В дверь поскреблись снова, а затем она приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась острая мордочка Печенкина.

– Валь, ты сильно занят?

– Нет, – просипел я, одновременно старательно телепатируя на всех волнах одну-единственную мысль: «Шел бы ты…»

Увы, даже если мои мозги и были способны на что-то, кроме как не вытекать из ушей, Печенкин это проигнорировал. Ему это легко, благо своей фамилии он соответствует дословно – сидит в печенках у всего участка.

– Ну чего тебе?

– Валь, тебя шеф зовет.

– На кой ляд? – вслух полюбопытствовал я. Полюбопытствовал зря, потому что Печенкин наверняка не знает. А если и знает, то ни за что не признается, рожа лопоухая.

– А я знаю? – пожал плечами Печенкин.

– Ладно, – вздохнул я. – Щас. Вот как только, так сразу.

Дверь закрылась. Я снова вздохнул, заглянул под стол и с сожалением убедился, что ни в одной из трех пустых бутылок само по себе ничего не возникло. Только две дохлые мухи и один таракан. Таракан был еще жив. Пока.

Стена кабинетика мягко, но ощутимо содрогнулась. Глухой шлепок, донесшийся из коридора, сопроводил сей катаклизм.

Так, это уже что-то новенькое. Нас что, уже сносят? Или это Смазлику опять нервный подозреваемый попался. Очень они ему часто попадаются – как увидят гоблина за столом, так и норовят стену лбом прошибить. Причем, что характерно, в одном и том же месте. Там уже вмятина здоровущая, надо будет, кстати, сказать, чтоб он ее прикрыл чем-нибудь… образом, например. Хотя нет, не стоит. Еще настучат – пропаганда старого раешного режима…

Я поправил покосившееся зеркало, выбрался из-за стола, прислушался – ничего, само собой, не услышал – и с интересом выглянул в коридор.

– Что за шум, а драки… А-а, привет, Ки.

– Привет, Валь.

Та-ак, все ясно. Славянский шкафчик, косая сажень в морде, поглядел из-под потолка на хрупкую девочку и вежливо попросил ее отойти в сторону, потому как он, дескать, сильно спешит покинуть наши негостеприимные своды. А девочка отчего-то взяла и обиделась. В результате шкафчик резко поменял свою половую ориентацию – не так, как вы подумали, а просто голова его очутилась на полу, а ноги где-то в районе потолка. Интересно, долго он так простоит, прислоненный… нет, недолго.

– Помочь? – предложил я.

– Вот еще, буду я с ним возиться! – Ки распахнула двери в дежурку. – Эй, парни, заберите этого козла.

– Подопечный твой?

– Кто, этот? – Ки легонько пнула бездыханное тело под ребра. Тело никак не отреагировало, целиком погрузившись в изучение себя.

– Нет, не мой, я его вообще не знаю, просто по коридору шла. Может даже и «терпила». Но козел!

Старший престол ангельского благочиния оперуполномоченная Китана появилась в нашем участке два года назад, в день своего рождения. А рождению своему она была обязана одному юному, но очень талантливому чародею, который после просмотра китайской мыльной оперы «Смертельный бой» без памяти влюбился в одну из героинь. И, вместо того, чтобы, как большинство ненормальных людей, нацарапать артисточке пылающее неземной страстью письмецо, решил выколдовать свой идеал. Сам.

Самое забавное, что у него почти получилось. Чего-то он там, понятно, недоучел и во время произнесения завершающего заклятья его вышвырнуло из окна. Этаж был девятый, до земли было далеко, но вместо левитирующего блока юнец выкрикнул-таки последние слога заклинания. В результате приехавшая на место опергруппа застала хладный труп внизу и ровным счетом ничего не понимающую Ки – в пентаграмме наверху. Первые пять дней Ки провела у нас в участке. В ходе проведенного следствия выяснилось, что помимо сногсшибательной фигурки, она владеет русским – с неким очаровательным акцентом и приемами рукопашного боя – в совершенстве. По истечении отведенных законом дней дело было прекращено за отсутствием чего бы то ни было, а подследственная – отпущена на все шесть сторон. Вечером того же дня Ки вновь объявилась на нашем пороге и, мило улыбнувшись, спросила:

– А можно я у вас останусь?

Сказать ей «нет» никто, понятно, не решился.

Участок вокруг меж тем жил повседневной ночной жизнью. Я с тоской проводил взглядом стройный ножки Ки, затянутые в турецкую – а может даже и итальянскую, чем черт не шутит – василисковую кожу, сглотнул набежавшую слюну и потащился на поклон к шефу, заглядывая по дороге во все двери подряд – сам не знаю, зачем.

– Ты мне портрет подозреваемого дашь или что?

– А что я могу из такой гущи выжать? – вяло отбрыкивался от нападок опера эксперт-гадальщик. – Это ж не кофе, а сплошной суррогат, он тест подобия еле-еле проходит, какое уж тут гадание. Вот ты мне дай чашку настоящего, бразильского, я тебе не то, что словесный портрет, я тебе астрологическую карту нарисую. С кирлианограммой заодно.

– Ишь, умник какой. А по потрохам – слабо?

– Так где ж сейчас хорошие куриные потроха достанешь? уныло отозвался эксперт. – Разве что рыбьи…

Я тихонько закрыл дверь и сунулся в следующий кабинет. Сидящий там Малинкин, «владелец» соседней с моей земли, сосал информацию из подследственного.

– А еще чего споешь?

– Еще? – Подследственный озадаченно уставился на потолок, словно ожидал, что именно на нем и именно сейчас неведомая рука выпишет огненными буквами нечто такое, после чего потрясенный опер уверует в чудеса и наконец отпустит его под расписку о невыезде.

Я тоже посмотрел на потолок. Кроме полудюжины мух и старых потеков, на нем больше ничего не было. Круги, восьмерки и зигзаги, описываемые мухами, вряд ли были той информацией, которая интересовала Малинкина.

– А еще говорили, что к Желтому в хату упырь залез, оживился подследственный. – Пробрался, гад, через окно, видит – человек дрыхнет, ну и как кусит, придурок!

– А Желтый что?

– Так ведь Желтый-то почему в отключке лежал! – радостно сообщил подследственный. – Он под кайфом был, у него в венах не кровь, а вся таблица этого… ну, как его…

– Менделеева, – подсказал я от двери.

– Во, во. Вампир как хлебнул такого коктейльчика – и с копыт долой. Желтый утром очухался, смотрит – лежит.

– А сам Желтый?

– А что ему сделается? – искренне удивился подследственный.

Вообще-то он прав, подумал я, прикрывая дверь. Самого Желтого, поскольку обитал он не на моей земле, я видел всего пару раз и знал его больше понаслышке, но если хотя бы треть ходящих о нем баек верна, то вампиру можно было только посочувствовать. Уж лучше колом в спину. Хотя сам дурак, кто его, спрашивается, из могилы тянул? Лежал бы себе в гробу да посасывал плазму. Говорят, им по гуманитарной помощи спецпайки присылают.

Интересно, а что если Желтый все-таки заразился? Вряд ли, конечно, раз он до сих пор жив, то должен был выработать в себе такой иммунитет, что ему укус вампира, как мне – комара, но все же! Вампир-наркоман? Такого в моей практике еще не было, да и у остальных в участке, по-моему, тоже. Станет он охотиться на своих дружков-наркашей, или будет таскать шприц для будущей жертвы?

Глубоко задумавшись над этим вопросом, я механически открыл следующую дверь и только потом сообразил, что делать этого не в коем случае не следовало – дверь эта располагалась в конце коридора и вела соответственно в кабинет нашего дорогого и любимого – шоб он сто лет жил, а двести раком ползал – начальства.

Нет, вы только не подумайте, что я что-то имею против нашего начальника. Он у нас хороший, иногда. А вот у соседей начальник – тролль. Кербаши Хавалов, добрейшей души существо, не то, что муху – инфузорию не обидит. Правда, не все об этом осведомлены, а потому, угодив на допрос к оперу, у которого росту пять локтей, а клыки в пасти – чуть не в локоть каждый, сразу начинают просить бумагу и ручку – писать явку с повинной.

Однако господину Половцеву Свет Никитычу до Кербаши далеко. В плане размеров. Поэтому размеры он компенсирует. Вот и сейчас посмотрел он на меня своими зелеными очками и захотелось мне обратиться в мерзкую пузырящуюся жижу и тихо утечь куда-нибудь в подвал, ибо пребывал старшая сила пресвятого благочиния Половцев Свет Никитыч в раздраженном состоянии. Кто его так сумел разозлить, я не знал и знать не хотел, разве что затем, чтоб помянуть недобрым словом, если жив останусь, но довел он Свет Никитыча примерно до уровня тактического джинна. А я и влез, заместо Хиросимы.

– Явился, Зорин. – Проскрипел Никитыч. – Ну, проходи.

Я бочком протиснулся в щель и опустился на стул для посетителей, предварительно удостоверившись, что предыдущий гость не забыл на нем свою ручную гадюку. А что? Был у нас такой случай. Каких только «знакомцев» некоторые чародеи не заводят.

– Явился? – ласково осведомилось начальство.

– Э-э… так точно, – сознался я.

– Ну и что с тобой прикажешь делать, а, Зорин? – все тем же подозрительно ласковым тоном осведомилось начальство.

– Э-э… а-а… А в чем дело, Свет Никитыч? – пропищал я.

– Не дело, Валя, – укоризненно покачало головой начальство. – Не дело, а дела.

Как ни странно, поняв, за что меня сейчас будут убивать, я успокоился. Приятно знать, за что умрешь, а еще приятнее, если грехи эти и не твои вовсе.

– Три «глухаря»! – возвестил чугунному медвежонку на столе Свет Никитыч. – Три! Чем, интересно, ты думал, а?!

– Так ведь никак не отвертеться было.

– А голова тебе для чего дадена? А? – Вопросило начальство. – В ней, знаешь ли, мозги водятся.

Я промолчал.

– Эх, взять бы да и повесить их на тебя. – Мстительно предположило начальство.

Я в первый монент не понял кого повесить. Мозги, что ли?

– Так ведь один и из них уже мой, – напомнил я. – «Заказуха» на Новоапостольской. «Глухарь» капитальный.

– И поделом! – пробурчало начальство. – Две недели до конца квартала, а у тебя сколько дел незакрытых? То-то. Ты фокусников своих когда брать собираешься? А?

Я вздохнул.

– Не знаю, Свет Никитыч. Я и так уж всех стукачей на уши поставил. Они ведь не только на моей земле пасутся, они по всему участку ползают, и у соседей отметились, а валят все ко мне.

«Фокусниками» именовалась группа мошенников – по неуточненным данным трое-четверо – которые вот уже второй месяц не давали мне спокойно жить. Начали они с неразменных червонцев, потом, очевидно, подкопив денег на оборудование, перешли на липовые четвертаки, а последним их достижением была пачка баксов, которая спустя пару часов обернулась тремястами граммами капустных листьев.

– Ты, это, давай, заканчивай с ними, – посоветовало начальство. – Конец квартала на носу и потом – кто его знает, чего они в следующий раз выкинут.

– Постараюсь, Свет Никитыч.

Половцев одобрительно кивнул, сунул руку в стол, извлек из-под него чайную кружку и с удивлением уставился на нее.

Во мне зашевелилась надежда.

– Я могу идти, Свет Никитыч?

Половцев оторвался от изучения кружки и так же озадаченно посмотрел на меня.

– Что? Ах, да, иди, Валя.

Я начал приподниматься со стула.

– Хотя нет, погоди.

Я замер, и плюхнулся обратно на сиденье.

– Тут еще вот какое дело, – пробормотал Свет Никитыч. С послезавтра Корюшкин в отпуск уходит.

Не-ет! Только не это!

– Придется, Валь, тебе его территорию на себя взять, – безжалостно забил гвоздь в крышку моего гроба Половцев. – Инда как больше некому.

– Да за что ж это мне, Свет Никитыч! – взвыл я. – Я ж две земли в жизни не потяну. Давайте уж нарезать, раз такое.

– Но твою-то территорию Смазлик в одиночку тянул, – напомнило начальство.

– Так ведь моя-то земля спокойная, тихая, – возразил я. Не то, что у Корюшкина. Он же у себя черт-знает-что развел, не земля, а рассадник нечисти. Глухариный питомник. Да и висит на нем…

– Висюки мы по другим разбросаем, – пообещал Свет Никитыч. – Да и по ходу… если очень уж большой завал будет… тоже подразгрести поможем. Но территорию закрепим за тобой, Валь. Больше не за кем.

Я уж было начал открывать рот, чтобы предложить целый список возможных кандидатур, и первым в этом списке стоял лично господин майор Половцев, но натолкнулся на фасетчатый отблеск зеленых очков – и спросил:

– Можно идти?

– Иди, Валентин, – благодушно – ну, еще бы, после такого! – позволило начальство.

Вернувшись в свой кабинет, я некоторое время просто тупо сидел, уставясь в пустоту, после чего с размаху грохнул кулаком об стол и полез в сейф.

За моей спиной раздался… нет, даже не звук, а скорее я просто ощутил загривком некое похолодание… и резко обернулся, судорожно сжимая служебный амулет.

– Здравствуй, Валентин.

– М вам добрый день, дядя Коля, – сказал я, пряча амулет обратно в карман.

Дядя Коля – участковый призрак. Он живет в участке так давно, что из нынешних работников уже никто не помнит обстоятельств его гибели – героических или не очень. Более-менее достоверно известно только то, что скончавшись – и обнаружив свое новое состояние – дядя Коля сначала попробовал поселиться в своей прежней квартире, но ее отдали одной многодетной семье, а выжить в таких условиях трудновато даже для призрака. Вот и дяде Коле пришлось переселяться на прежнюю работу.

– Слышал, что тебе Корюшкинскую землю хотят впихнуть, – начал дядя Коля.

Я издал тяжкий вздох, который призрак, без сомнения, мог оценить по достоинству.

– Уже впихнули.

Дядя Коля подплыл поближе к столу.

– Не повезло тебе, – сочувственно заметил он.

– Да уж.

– А я как раз хотел тебя предупредить, чтобы не в коем случае не брал, – продолжил призрак.

– А чем дело-то?

– Пока не в чем. Но чего-то там вот-вот приключится. – Призрак пошел волнами, что, насколько я помнил, соответствовало пожатию плечами.

– Точно ничего сказать не могу, но в воздухе носится.

Я вздохнул второй раз, развернулся вытащил из сейфа непочатую флягу «Goblinskogo Priveta» в просторечии именуемого спотыкаловкой, латунную рюмку и выставил их на стол.

– Будешь?

Дядя Коля мигнул.

Лучше уж с призраком, чем с самим собой.

Всеволод Серов, вторник, 15 июня

Примерно три часа спустя я подумал, что в очередной раз сглупил.

Хорошая мысль, как известно, всегда приходит опосля. Если, конечно, еще сохраняется что-то, куда она может прийти.

Вот и сейчас я наконец-то додумался, что висеть одним-единственным глазом под заплеванной лестницей – это не самое лучшее из того, что я придумывал.

Ну что, спрашивается, стоило взять и пройти сквозь стену в одну из квартир? Да ничего! Защита на этих стенах если за двадцать лет и не рассыпалась напрочь, то исключительно по неведенью. А даже и новая? Ну скажите на милость, кого может остановить обычная стандартная стена?

Разве что самого хозяина квартиры. Так нет же – Серову, как всегда, нужно выпендриться! А главное – почему я оставил на виду только один глаз?! Идиот!

Хорошо еще, что народу по лестнице в это время дня ходило не очень много, а не то я бы точно загремел куда раньше времени. Пыль-то ведь сверху сыплется, а я даже моргнуть не могу!

А ведь можно было бы и просто в стену спрятаться. Правда, это заклинание нужно поддерживать активно, а с моими способностями к магии… нет уж, лучше висеть.

Господи, а спать-то как хочется!

Что?! Не спать, не спать, не спать…

Я уже настолько отключился от окружающего мира, точнее, того кусочка, который оставался для меня доступным, что засек парамоновского охранника только после того, как он прошел мимо моего глаза и начал подниматься по следующему пролету.

Пора!

Самый рискованным моментом был процесс «выпадания». В отличие от настоящего чеширского кота, у которого «мешковая» магия была природной, для меня это занятие было куда более долгим и болезненным.

Сначала появился нос. Затем второй глаз. Когда из ниоткуда вывалилась вся голова, первое, что я сделал – старательно завертел ею в поисках неблагодарных зрителей. Таковых не обнаружилось. Замечательно. Можно выпадать дальше.

Мне все же пришлось пережить жуткую секунду, когда «чеширский мешок» едва не застрял где-то в районе колен. Но, слава Богу, обошлось, хотя со стороны, наверное, зрелище было на ура – распяленный под потолком парень, кончики пальцев которого отчаянно пытаются зацепится за край лестницы, а ноги все еще находятся в неизвестно где.

Не-ет, чем еще раз пережить такое, я лучше весь дом целиком рвану. А кто чей клиент – это пусть на небесах разбираются.

Наверху громко хлопнула дверь.

– Уважаемый, ну почему же так поздно? – разнесся по лестнице гулкий барственный тенор. – Я ведь предупреждал вас…

Монголо-татарин что-то взвизгливо тявкнул в ответ.

– Ма-алчите… – протянул господин Парамонов. – Вы уже не первый раз нарушаете подобным образом мой жизненный ритм.

Надо говорить: «Молчать, я вас спрашиваю!» – подумал я, с усилием взводя курок «туляка». А что касается жизненного ритма, тут он прав. Если бы вы только знали, господа, что за удовольствие «работать» пунктуального клиента!

– И поэтому я вам категорически… – в этот момент господин Парамоша ступил на следующий пролет, узрел меня – точнее, мою тигровую маску – и замер, плавно покачивая отвисшей челюстью.

А вот это он зря. Если хочешь есть варенье – не лови хлебалом!

“Туляк” тихонько сказал “пух”, и у господина Парамонова образовался третий глаз.

Из ствола выплыло облачко дыма. Только теперь охранник очухался и, взвыв, потащил из ножен кривую саблю. Правда, туша его нанимателя все еще покачивалась на негнущихся ногах, полностью загородив проход. Молодецкий прыжок за перила тоже не очень-то помог джигиту – между пролетами было локтей шесть, и перемахнуть их могла бы лошадь, но не ее неудачливый наездник.

Я в это время уже давно скакал вниз, лихо перекрывая свой собственный рекорд – полпролета за прыжок. И-раз, и-два: тоже мне, кенгуру недоделанный: а-а, черт, ну куда же ее несет?!

Я успел заметить удивленно распахнутые глаза – премиленькие, надо сказать, глазки, только вот убей, не пойму, какого цвета – и аккуратным толчком отправил девушку обратно вглубь квартиры. А то, не дай Бог, рубанет этот нукер хренов:

И-раз, и-два… едва не загремел на последней ступеньке, пнул ногой дверь – и, отпрянув в угол, вжался в стену. Нету меня здесь, нету, я просто грязное пятно на стене.

Охранник подлетел к двери именно так, как я и ожидал – хрипя на скаку, рубя воздух саблей и абсолютно ничего не видя вокруг.

И на всем скаку напоролся на заботливо выставленный штык.

Извини, парень. Лично я против тебя ничего не имею, но: головой думать надо, пока она на плечах держится. И только отойдя на два квартала, я сообразил, что, собственно, натворил.

Валентин Зорин, вторник, 15 июня

Как говорят буддисты, карма у меня плохая. Почему-то я все время оказываюсь на месте преступления, когда оно уже совершено, и предотвратить его нет никакой возможности.

Чертов Свет Никитич! Если б он не навесил на меня корюшкинский округ, черта с два повис бы на мне парамоновский труп. Неприглядный, надо сказать, покойничек вышел из господина газетера – не передать. Усопшие – они, конечно, все не Аполлоны, но выстрел практически в упор оставляет от головы такое месиво… Одним словом, опознавали покойного сначала по костюму – дорогой, собака, у Елдашкина, небось, отоваривался – а потом по ауре, потому что лица у него почитай что и не было.

Вокруг дома уже выставили оцепление. Бдительные постовые ангелочки покрикивали на прохожих, возбуждая в тех нездоровое любопытство. Интересно, для чего это делается – покойник ведь уже мертв, и ухудшить его участь можно, разве что предав анафеме?

Хорошо все-таки быть следаком по особо грешным! Приедешь, а тебе уже протоколы подсовывают, акты. Все собрано, все подписано и пронумеровано. А ты только знай думай.

Так… жильцы опрошены по всему подъезду поголовно. Никто, конечно, ничего не видел. В том числе немолодая особа из квартиры двадцать пять, этажом выше, проходившая по лестнице буквально тремя минутами раньше. Само по себе показательно – значит, убийца пользовался каким-то магическим инвентарем, либо накладывал чары сам… хотя маг такой мощи убийством на лестнице погнушается. И тем более не станет стрелять. Есть ведь «черная смерть», или там «клинок Джафара». В конце концов, файерболом засандалить в неугодного паршивца, потом пепел подмести, и все!

В мозгу у меня засвербила гаденькая мыслишка. Я попытался ее отогнать, потом не выдержал и, изменив привычке перебирать бумаги по порядку, выискал в стопке акт предварительной экспертизы.

Парамонов был убит серебряной пулей с железным сердечником. Откованным из подковы фаворита скачек. Только не Блестящего, а Овриэля. Второй раз за неделю я столкнулся с работой киллера-невидимки, только теперь уже мне предстояло разбираться с плодами его профессиональной деятельности.

У меня в ту самую минуту появились дурные предчувствия, просто внимания я им тогда не придал. Обычно киллер после исполнения заказа ложится на дно. На месяц, на два, на полгода – у кого какие аппетиты, потому что лежка заканчивается, как правило, вместе с полученными за устранение очередного неудачника деньгами. Чтобы выгнать Невидимку на дело через четыре дня после убийства Сумракова, гонорар должен был намечаться запредельный. И я, хоть режь меня, не понимал, с какой стати покойный Парамонов, обливавший грязью новых правителей страны вот уже добрых семь лет, вдруг оказался оценен столь несообразно своим личным достоинствам. Или недостаткам – поди знай, за что его так…

Интересно, а сам Парамонов – знал? Нутром чую – знал. Охранника себе завел… бедняга, тоже пострадал из-за дурака этого… хотя допросить его еще долго не получится. Лежит охранник под животворящим крестом, и держится на этом свете только молитвами отца-целителя. А если подумать… охранник нужен был ему только от дверей и до вешалки. На ковре сидючи, саблей не помашешь. Как там у него с магической защитой?

Пойти, что ли, посмотреть? Ребята пока перетряхивают квартиру Парамонова, нечего им мешать.

Оказалось, что господин Парамоша, как и положено добропорядочному гражданину, оставлял свой ковер на платной охраняемой вешалке. С тех пор, как в целях безопасности эти средства передвижения стали прошивать металлическим кордом, свернуть их и поставить в шкаф практически невозможно – ну разве что вы используете для этого какую-то особенную магию. Но тогда у вас уже есть личная охраняемая вешалка.

Ожидал я, признаться, большего. Ковер как ковер, даже не персидский, а бухарский – мне почему-то думалось, что у журналюги такого пошиба тряпочка будет побольше и покруче. Помню, один деятель решил показать себя – парил над городом исключительно на хорошей копии гобелена из Байо. Когда-нибудь видели пролетающий гобелен? Сказочное зрелище.

Правда… что-то мне тут не нравится, на этой вешалке. Я принюхался. Оперативник, особенно на моей должности, обязан обладать хорошим обонянием. Сколько парней пришлось переводить на кабинетную или, того хуже – постовую службу только потому, что бедняг пробрал насморк… уж и не упомню. И вот сейчас нос упорно подсказывал мне, что здесь что-то не в порядке.

Только обойдя ковер кругом, я понял, что именно. Над вешалками стоит, в общем, однообразный запах – пыль, моль, нафталин и укроп. Не имею понятия, почему укропная вода входит в состав почти всех противоугонных средств, но факт остается фактом – подавляющее большинство обывателей именно ею полощут по выходным свои половички. Правда, некоторые пользуются бадьяном, но я лично его не выношу – воняет он исключительно стойко и не выветривается, даже когда чары давно спали. А ковер господина Парамонова распространял отчетливое благоухание дягиля.

Травка эта не из тех, что простые раешные люди в поте лица выращивали на своих двудюжинах соток. Хотя москвичи с ее ароматом знакомы. Отваром корней дягиля в дни разгона демонстраций бывают залиты все улицы. Ничего лучше пока не придумали никакие церковники. Против людей почти всегда используется черемуха, а против демонов – дягиль.

И, как большинство магопрепаратов первой степени опасности, использование дягиля находится под строгим контролем. Соответственно, Парамоша отнюдь не сам им пользовался. Это должен был делать опытный маг-дефензор. А наш журналист обязан был представить ему вескую причину… или просто сумму, превышающую стоимость собственного ковра, притом не в наших деревянных, а в заморских талерах.

Интересно получается – на новый шикарный ковер у нашего покойника денег не было… или просто жмотничал. А вот на защиту от демонов он разорился.

Найти бы этого колдуна… да потолковать по душам.

Я провел руками над ковром. Следы ауры владельца еще виднелись, но какие-то странные – словно расточиться в пространстве ей не давало некое давление. Ну точно, стоит защита, да такая мощная! Мне живо представилось, как здоровенный какодемон, раззявив здоровенную пасть, намеривается откусить господину Парамонову голову… и ломает зубы о невидимую броню. Так, а метки мастера тут нигде не проставлено?

Не проставлено. Придется выяснять.

Охранник при вешалке от моего приближения пробудился и напустил несговорчиво-важный вид. Ну, рожа разожравшаяся, попробуй мне только упереться рогом! В порошок сотру.

– Охраняем? – поинтересовался я, опершись всем весом о фанерную загородку.

Рожа кивнула.

– Когда Парамонов на свою тряпочку защиты вешал?

Рожа скривилась.

– Какую… тряпочку?.. – процедил охранник лениво.

– Сам знаешь! – рявкнул я. – Ну?

– Недели две назад. – Рожа отвела взгляд. – Хвастался, дескать, у Обдунира ставил. Не хухры-мухры.

Обдунира? Первый раз слышу. Впрочем, у меня и ковра-то нет, откуда мне знать чародеев по этой части.

Я поднялся на третий этаж, где царила мрачная суматоха, и, пробравшись вначале через толпу коллег покойного Парамонова, потом – через заслон против этой толпы, и в конце концов – раздвинув локтями собравшихся экспертов, нашел руководившего обыском Колю Иванникова.

– Слушай, Коль, – негромко (почему-то все вокруг говорили шепотом, хотя и покойника давно же унесли, да и вообще убили его не в квартире, а на лестнице) попросил я, – вы тут не находили визитки такого мага – Обдунира?

– Визитки вон, в том кляссере, – кивнул Колька. – Только я тебе их не дам.

– Мне только адрес переписать, – успокоил я его.

– Тогда вперед, – разрешил Иванников. – Не наследи, смотри.

– Сам знаю, – буркнул я. Хороший парень Колька, но такого зануды – среди эльфов поискать!

Памятуя его предостережение, я, прежде чем хвататься за кляссер, протер руки коллоидом. Теперь, правда, до дому придется терпеть липковатую бурую пленку на руках – смывать коллоид в поле полагается спиртом, а он в наших условиях… испаряется… еще на складе. Зато взвешенное в желатине атомное серебро надежно защитит любые улики от моей ауры.

Итак… на букву «он»… точно, первая же визитка. «Магистр белыя магии, дипломированный дефензор и транспортолог». Какие красивые клички себе нынешние колдуны придумывают! Транспортолог. В раешные времена это называлось коврозаклинатель. Хорошо еще, что не трансмогрификатор. Нахватались, понимаешь, западных словечек.

Адрес я аккуратно переписал в свою записную книжку, после чего вернул улику на место.

– Знаешь, Коль, – прошептал я, – спасибо, но я этот балаган на тебя оставлю. Материал вы в участок повезете?

– А то ж, – степенно ответил Иванников.

– Вот и ладно, – согласился я. – Навещу магистра, пока не опомнился… нечистый.

Уже спускаясь по лестнице, я едва не столкнулся со стройным смерчем в женском облике, с цикадным стрекотом каблучков взлетавшим мне навстречу. Лицо девушки я видел лишь одно мгновение, но красота ее успела меня поразить.

– Это еще что за прекрасное видение? – поинтересовался я у дежуривших внизу товарищей. В протоколах допросов мне не попадались подходящие паспортные данные.

– Барышня Валевич, – ухмыльнулся незнакомый мне парень с херувимскими нашивками. – Восемнадцатая квартира. С одиннадцати ходила по магазинам, только сейчас домой явилась.

Херувим покачал головой, не то восхищаясь чем-то, не то изумляясь про себя.

– А почему не задержали?

– Ее задержишь! – Парень вовремя сдержал неуместное хихиканье. – Вот, – Он продемонстрировал мне смятый блокнотный листок, – все магазины, что она обошла, я еле записывать успевал. Дескать, в любом подтвердят, что она не киллер.

Я отобрал у него листок.

“И все же проверить придется, – сделал я мысленную пометку. – На кого бы это дело свалить?”.

Всеволод Серов, вторник, 15 июня

Это ж надо было так лопухнуться!

Всю оставшуюся до дома дорогу я крыл себя последними словами. Не то, что бы это помогла сильно – но, хотя бы не завыл.

М-да. Профессию, что ли, сменить. Благо новая личина – и не одна – давно уже приготовлена, проверена и в любой момент готова к употреблению. Надеть ее, перебраться из стольного града за Уральский хребет и тихо осесть в каком-нибудь Херувимске-на-Ангаре. Устроиться в местный… ну, скажем, отряд истребителей вампиров. Говорят, в Перми хороший отряд… хотя стоп, там где-то Майоирэн служит.

Кое-какую способность рассуждать я восстановил. По крайней мере, вернувшись, не стал бешено метаться по всему дому, а целенаправленно подошел к шкафу, открыл бар, накапал себе полстакана «Ходунца Трясучего», хлопнул его одним глотком, сел и начал думать по-настоящему.

Дело, конечно, паршиво, как ни крути. Благодаря этой чертовой девке – дернул же ее нечистый под руку попасться! – все мои способности и предосторожности – тьфу, плюнуть и растереть! Выловят меня примитивнейшим тестом подобия. Положим, не сразу выловят, но если возьмутся серьезно – выловят обязательно. Не ангелы, так гаримовцы. Тест подобия – штука надежнейшая, доказательство воистину убойное. И обмануть его…

Я замер. Осторожно протянул руку, цапнул пробежавшую мимо мысль за хвост, медленно подтянул к себе, развернул… и с облегчением расхохотался.

Есть способ, есть! Такой же примитивный, как и сам тест. Рискованный, конечно, не без этого, но по сравнению с тем, что я воображал себе пять минут назад… Все равно, что сказать узнику – «Паря, вона дыра в загородках, да и туча на луну наползла… Правда, на вышке попка торчит, ну так он один, а если ты, паря, щас не сдернешь, выведут себя спозаранку во-он к той стеночке, и там-то кончальный десяток по тебе точно не промажет».

Фигли. Не для того мы из Черного Ущелья вырывались.

Дальний закуток нашего подвальчика был изначально мною задуман как замена бани. Бани, понятно, не в смысле мытья, а во втором, не менее обиходном – неосвященной, «ничейной» территории, на которой можно без особых на то ухищрений потолковать с «малыми».

Рядовой столичный обыватель ведь понятия не имеет, сколь велика Московская община малого народца. Как раньше, так и по сей день. Да что там, простые граждане, зуб даю, зачастую не отличат, скажем, верхнестоячника от панельщика и, нимало не смутясь, кличут их «домовыми». И туда же, до кучи, валят трубчатых, хотя эти-то к ветхозаветным домовым никакого отношения не имеют, а мутировали из мелкой озерной нечисти совершенно самостоятельно.

Ритуалы общения эта публика – горожане – кстати, тоже исполняет совершенно бестолково, сплошь и рядом, по причине безграмотности не те, что надо, а когда разбушевавшийся полтергейст достанет их вконец, начинают трезвонить на Кудыкину гору или, еще лучше, прямиком в благочиние – вызывать охотников за привиденьями.

Расслабились, избаловались. При Стройке-то, особенно при бывш. святом Иосифе маленький народец сидел тише воды, ниже травы – да и то уцелел только благодаря Инквизиции – потому что стучал каждый второй на каждого первого, а первый на второго.

Ну а после провала хранителям уже стало не до мелочи – если уж Меченый приказал всех перевербованых посольских гремлинов сдать с потрохами, что уж говорить про простую раешную мелюзгу. Тем более, что диссиденты, которым эта нечисть совала уши в стены, нынче сидят в таких кабинетах, куда не всякий маг пробьется – а те, кто не успел взлететь на гребне помойной волны и подавно никого не волнуют.

С приманкой никаких проблем не возникло – мы для этих дел кринку козьего молока на леднике меняем регулярно. Для маленького народца – первое дело, тем более, для городских, которым и обычное-то коровье вскипятить норовят. Они на это молоко сбегаются… ну, как служебные коты на валерьянку.

Я подвесил бутылочку к потолку, аккуратно разложил вокруг ловчую снасть и принялся ждать.

Первым на заветный запах примчался крохотный – не больше мыши – чердачный. Как он вообще опустился так низко – ума не дам. Постоял с минуту, пуча глазенки и – насколько я мог разглядеть – жадно облизываясь, попытался подпрыгнуть и, уяснив несостоятельность подобной попытки, начал призывно пищать.

На его зов почти моментально сбежалось полдюжины собратьев, среди которых была парочка вполне неплохих экземпляров. Я уж было собрался накрывать их, но в последний миг передумал.

И не зря. Последним, шумно пыхтя и отряхиваясь, из стены выбрался здоровенный – в локоть роста – кухонный. По-моему, с кухни какого-нибудь «нового» русского – ни на чем, кроме икры, так вымахать невозможно. «Хороша икра моя родная, много в ней питательных веществ. Я другой такой икры не знаю… И народ – не знает, и не ест.»

Подождав, пока вся эта компания заберется в снасти по самые волосатые уши, я подтянул потуже нить заклинания и, припустив в голос ленцы, осведомился:

– Воруем, значит?

Кухонный отреагировал на этот вопрос почти так же, как и человек, буде последний услышал его из ясно освещенного и абсолютно пустого угла – подскочил вверх и завизжал.

Самое главное в общении с малым народцем – терпение. Это мне неоднократно вдалбливали на спецкурсе, да и после я имел немало поводов убедится в справедливости данного высказывания. Мозги-то у них крохотные, да еще вдобавок устроены совершенно особым образом. Поэтому если проученное ему задание будет допускать хоть малейшую лазейку для неправильного толкования, то можно не сомневаться – переврет и извратит самым невероятным образом. Поэтому задание надо формулировать оч-чень тщательно.

Я провозился с кухонным не меньше получаса, прежде чем он сумел десять раз подряд повторить мой вопрос без особой отсебятины. За это неимоверное усилие он получил вторую ложку молока и был отпущен – на все четыре стороны.

Теперь мне оставалось только ждать. Вероятность того, что пузатая мелочь вернется за обещанным молоком была довольно высока – где-то шесть из восьми. Шансы же, что он выполнит-таки именно то, что от него требуется, были хоть и поменьше, но тоже приемлемые – три к четырем. Все-таки крупный экземпляр.

Кухонный вернулся через час с четвертью. С правого уха у него свисала паутина, на пузе темнело чернильное пятно, а бурой архивной пылью он был покрыт весь – с лап до головки.

– Давненько такой работенки не попадалось. – проверещал он, размахивая зажатым в лапке свитком. – И паспортистка эта – грымза наглая. Говорит: «Я-де, самого Наполеона видела, когда он в Кремль прописывался. Думает, уши отрастила, так… Наполона она видела… Да если она его видела, то я…

– То ты Козельск от Батыя защищал, – усмехнулся я, снимая обертку с кринки.

– А крысы у них там в архиве здоровущие. Наверно, они из подземелья приходят. Огромные, серые, а глаза…

– Глазища, – заметил я, пробегая взглядом свиток. – Говори «глазища». Внушительнее звучит.

Кухонный кивнул и пронес кринку ко рту. Послышалось звонкое буль-бул-буль.

Великая все-таки вещь – столичная прописка. Сколько уж ее клятую, ругали, сколько отменить тщились, как гнуснопрославленное наследие Стройки. Щас! Так вот наш градоначальник и разбежался. А как же прикажете потом иногородних выделять, особливо, морд всякой там подозрительной национальности? Нет уж, скорее наоборот – введут какой-нибудь особый «чисто московский» документ.

А пока прописка была, есть, и будет поедом есть москвичей и гостей столицы.

В добытой из недр домоуправы справки черным по грязно-серому значилось, что по указанному адресу – ох, надеюсь, что номер квартиры я правильный указал! запомнить-то не запомнил, пришлось на пальцах высчитывать от парамоновской – проживала некая Марина Валевич, двадцати одного года, девица, вероисповедания истинного, роду человеческого… так, это мы пропустим… это нам тоже неинтересно… ага, вот – работающая в заведении «У Ательстана».

Хм. Где-то я слышал это название. Месяца так три тому обратно. А с кем я тогда встречался? С Эдуардом – по поводу новых секреток, с Саней Хмелевским, к Натали заглядывал, Валю-Трассера видел… Точно! Валя-трассер из второго батальона. Он мне и сказал, что есть в стольном нашем граде такое место «У Ательстана», кабачок-не кабачок, а нечто, косящее на заокеанский «соул-бар». То есть, жратву там подают под пение, местами даже душевное. Бродят туда купчины средней руки, «братки» того же пошиба. Наши, бывшие, там бывают, гренадеры, в основном, с уланами. Ну да нас, егерей, всегда мало – и за речкой и сюда вернулось… немного.

Я пинком загнал вниз начавший подступать комок, взглянул на часы – без десяти четыре, подходяще. Пока переоденусь – все ж в заведение иду, пока доберусь, как раз шесть и пробьет. Вряд ли моя девица днем работает. Днем в таких местах сонное царство – мухи дохнут.

Валентин Зорин, вторник, 15 июня

Признаться, я не ожидал, что контора магистра Обдунира окажется на Тверском.

Практическое чародейство – занятие не слишком прибыльное, если, конечно, маг так глуп, что соблюдает все законы и правила без исключения. Орденскую десятину давно отменили, но на ее месте проросли, точно поганки, какие-то налоги, в которых не разбираются даже законники. И даже демоны, которые этим законникам помогают. А еще есть лицензии, которые надо получать – обычно за некую мзду, есть указы, которые положено исполнять до последней иоты… Одним словом, если у мага своя контора, да еще чуть ли не с окнами на Кремль – голову даю на отсечение, что не все его делишки так уж кристально белы.

Даже атрибутика меня не убедила. Подчеркнуто светлая обстановочка, обои в мелкий крестик, иконы по углам, и секретарша в скромном белом платьице. Скромном не по цене – зарплата у этой девицы побольше моей будет, – а по фасону. Впечатление, правда, портили неудачные попытки секретарши прикинуться эльфийкой. Не хватало только накладных заостренных ушей, а то я точно решил бы, что магистр Обдунир вытащил ее из борделя, что чуть дальше по улице, и от старых манер не отучил до сих пор.

– Вам назначено? – поинтересовалось это дитя лесов недружелюбным тоном.

– Нет, милочка, – ответил я. – Мне очень надо.

И продемонстрировал свои корочки.

– А-ээ… – выдавила секретарша. – Но я не могу…

– Доложите, – посоветовал я. – Я не займу у вашего хозяина много времени.

Конечно, настаивать на беседе я не имею никакого права. Но и магистру нет расчета давать мне от ворот поворот – чтобы я потом вернулся, не приведи Боже, с ордером и в компании мрачных инспекторов Комиссии по чародейской этике? Конечно, если он кристально чист, то может встать на дыбы… но в его честность я не верю ни на грош.

Оказался магистр совсем не похож на белого мага. Он вообще на мага не был похож – скорее на толстого брата Тука, уронившего по ошибке свою рясу в чан с отбеливателем.

– Нуте-с, господин благочинный, – прогудел он, подавая мне руку. Пожатие у него оказалось неожиданно твердое. – Зачем изволили посетить мою скромную обитель?

– Хотел задать вам несколько вопросов, магистр, – вежливо, но непреклонно я пресек попытку задержать себя в двери, и проследовал в кабинет чародея, так что тот волей-неволей двинулся за мной. Секретарша осталась в приемной. Вот и хорошо.

– И по какому, позвольте узнать, делу? – полюбопытствовал Обдунир.

Интересно, это у него от рождения имя такое дурацкое, или он себе псевдоним неудачно выбрал?

– По делу об убийстве Парамонова, – ответил я. – Журналиста… да вы слышали, наверное?

– А как же, как же, – закивал чародей. – Весьма печально. Но чего же вы хотите от меня?

– Покойный гражданин Парамонов, – напомнил я на случай, если моего собеседника пронял вдруг склероз, – заказывал у вас противодемоническую защиту. И было это, кажется, совсем недавно?

– А, вот вы о чем! – непонятно чему обрадовался толстопузый магистр. – Да, действительно, заказывал. Защиту я ему поставил, проверил… и больше мы с ним не виделись.

– Когда это, кстати, было? – поинтересовался я, доставая блокнот.

– Тому назад недели три… или две? – Магистр потешно наморщился. – А, память проклятая! Игберлас!

– Здесь, хозяин!

Из-под стола выбралось создание, при виде которого у меня разом отпали сомнения. Магистр Обдунир, несомненно, был в лучшем случае серым магом. Потому что ни один белый чародей не выберет для своего знакомца облик лемура. При всей внешней симпатичности этих зверушек… их ведь не случайно называют духами мертвых, верно?

– Игберлас, когда я обслуживал Парамонова В.С.? – потребовал маг ответа.

– Сейчас, хозяин! – Бесенок принялся рыться в картотеке с такой скоростью, что у меня в глазах зарябило. Трех секунд не прошло, как он извлек из ящика нужную карточку. – Вот! Двенадцатого числа сего месяца. Установлена… комплексная антидемоническая защита в составе… ну, это неинтересно…

– Интересно-интересно! – перебил я его. – Читай, приятель, не увиливай!

Знакомец вопросительно уставился на хозяина желтыми глазищами. Обдунир разрешительно махнул рукой.

– В составе… талисман бронный, сдерживаемой мощностью до ста пятидесяти килогейст в секунду, чары Аль-Хазредовы стандартные, итальянского исполнения…

– Достаточно, – прервал я его. – Остальные компоненты, надеюсь, столь же обычны?

– Вполне, – заверил меня Обдунир чуть поспешно. А не далее как минуту назад он меня уверял, что визита Парамоши вообще не помнит – две недели спустя, это надо же!

– А не упоминал ли покойный господин Парамонов, зачем ему такая… усиленная защита? – поинтересовался я с безразличным видом.

Хитрого мага я, конечно, не обманул.

– Увы! – Обдунир развел руками. – То есть он, конечно, намекнул, что ему угрожает опасность… но это как бы само собой разумеется при подобном заказе… конкретнее мои клиенты, сами понимаете, не распространяются, а для меня спрашивать – значит потерять их доверие. Доверие, знаете – материя тонкая, подобно ауре…

– Понимаю, – прервал я его. – Такая деталь – в какие сроки был выполнен заказ? Я имею в виду, не подгонял ли вас господин Парамонов, не требовал ли поскорее его защитить? Одним словом, не ожидал ли нападения в самом ближайшем будущем?

– Можно сказать и так, – раздумчиво признал Обдунир. – Подгонять меня он не стал, конечно, но заказ проходил по первой очереди. Невзирая на доплату за срочность.

– А сколько она составляет? – полюбопытствовал я.

– Тридцать процентов, – ехидно встрял знакомец.

Я поперхнулся. Вот это аппетиты у магистра! Я-то знаю, сколько стоит сама защита. За эти деньги Парамонов мог новый ковер купить, без защиты, конечно.

– Ррр… – протянул я, не зная, что еще спросить. – Над чем господин Парамонов работал, вам он сообщить, конечно, не потрудился?

Обдунир молча покачал головой, всем видом показывая: «Ничем не могу помочь».

– И ничего странного вы тоже не заметили, не припомните?

– Было одно, – после некоторого раздумья выдал Обдунир.

Не скажу, чтобы я навострил уши. Когда свидетель начинает вспоминать «странности», его лучше быстренько прервать – а то такое наплетет, хоть святых выноси. Проверяешь до одури, а кончается все пшиком.

– Приносил он мне, – врастяжку, словно с натугой, выдал магистр, – свой кодовый блокнот. Просил проверить, как работает. Я глянул – все честь по чести, мнимый текст видится. Простыми чарами не снять… да вообще я по этой части не мастак, уж извините. Слишком тонкая работа. Хотя ушлые мальцы, слышал я, щелкают такие блокноты как семечки.

– Под что у него был этот блокнот замаскирован? – уточнил я.

– Под Евангелие, – ответил Обдунир. – Самое обычное дело.

И правда – что странного в том, что у человека при себе библия? Простенькая такая, в бумажной обложке, массового издания. Вот только, зная тайное слово, можно увидеть, что страницы Доброй книги на самом деле пусты, верней – заполнены скорописью владельца этого самого блокнота. Любят такие вещицы те, кому есть что скрывать. Магистр, разумеется, прав – умеючи такой блокнот можно разочаровать за полчаса. Но то умеючи. А случайный любопытствующий либо отступится, либо, в худшему случае, сотрет все, что было написано, но прочесть все равно не сумеет.

А Парамонов – дурак. В этом я убедился окончательно. Проверять кодовую книгу у мастера по зачаровке ковров мог только законченный идиот, не отличающий некромантии от клептомании.

– Что ж, гражданин Обдунир, – произнес я, вставая. – Вы мне очень помогли. Возможно, через пару дней вам придется повторить все сказанное вами при свидетелях и для писца… но этим дело и окончится, уверяю.

Магистр коротко кивнул. Ему явно не хотелось тащиться в суд – желание вполне понятное, – а мне не больно мечталось его туда тащить. Возьмем показания, и пусть катится на все четыре стороны… пончик в балахоне.

Выходя из кабинета, я поискал взглядом секретаршу. У меня было сильное подозрение, что во время всего разговора она подслушивала под дверью. Девица смерила меня заранее негодующим взглядом. И я не удержался.

– Барышня, а уши вы в какой протезной мастерской заказывали? – поинтересовался я и, не дожидаясь ответа, вышел.

Всеволод Серов, вторник, 15 июня

С троллейбусом, мне повезло на удивление. Новенький, чешский – ходили слухи, будто мэрия собиралась приобрести «Брандхеймы» турецкой выделки, но не сошлись в цене – не на троллейбусы, а на градоначальника. Но и «Шкода» по сравнению со старыми раешными «кирпичиками» – огромный шаг по пути к цивилизации. Вот когда дело дойдет до самобеглых тротуаров… Надеюсь, правда, завести к этому времени собственный ковер. Если опять не растрачу все сбережения на какую-нибудь авантюру. Ну кто, помилуй Бог, заставлял меня пытаться сколотить состояние на разводе дискусов? Клятые рыбины строили из себя евнухов при гареме, хотя на вбуханные мною в специальный аквариум деньги я мог бы этот самый гарем нанять на ночь. В конце концов дискусов я продал, но неприятный осадок остался, словно разводили именно меня.

Искомый мною «Ательстан» располагался в полуподвале – надо отдать должное хозяевам, основательно отремонтированном и переделанном. Правда, на стене напротив кабачка огненными рунами была коряво нацарапана надпись «Все гномы – пидоры!». Начертание рун показалось мне смутно знакомым. Я напрягся и сумел-таки выцепить их из памяти. Ну да, точно – именно так они были пропечатаны в «Саге об Эгиле», репринт издания 1831 года. Перевод достопамятного обращения Эгила к вражеской орде раешные редактора смягчили, а вот в рунную надпись лезть побоялись.

Внутри было уютнее. Удобные стулья, ненавязчивое освещение, музыка – что еще нужно для приятного времяпровождения? Ну, разве что пожрать бы чего.

Я углубился в разложенные на столике листы меню и тихо присвистнул. М-да. Понятно, почему они цены в у.ё. указывают – для деревянных ноликов никакой бумаги не напасешься. Но даже так – мы ж все-таки не в Нью-Амстердаме, хотя и успешно догоняем по количеству наличных талеров на душу населения. Правда, распределены они у нас весьма… неравномерно.

И тем, у кого они отсутствуют, вход сюды, извините, заказан. Сюда изволить ходить «публика» – новоделанные купчины, бандюки… киллеры, кстати.

– Чего-с изволите-с?!

Хм. Я зацепился взглядом за мудреное франкское название. Вот еще бы произнести его так. чтобы эта рязанская морда распознала…

– Же не манж па сис жюр! – отбарабанила, не моргнув глазом, рязанская морда, проследив за моим пальцем. – К нему обычно изволят-с белое “шато-де-рийон” пятилетней выдержки и десерт-с! Фруктовый-с!

– Отлично. – Я изобразил барственный кивок, вытянул из кармашка титановый «брегет» и глянул на циферблат. – Действуйте.

Официант сгреб рассыпанные по столику меню и умчался.

Оставшись в одиночестве, я огляделся по сторонам. Что ж, вполне ожидаемая публика. Которой, кстати, на удивление не так уж много. Компания “конкретных братков” в модных кожаных колетах, что-то оживленно обсуждающая в правом углу, группка неведомо как забредших студиозов – судя по плащам и фуражкам, мгушников – и еще с полдюжины едоков более неопределенного статуса. Для этого часа, пожалуй, народу маловато. Впрочем, время вечернего наплыва у каждого заведения свое. Интересно, а кем моя… кстати, кто? Не клиентка же!.. ну, скажем, знакомая, работает? Хорошо, если в зале, а не, скажем, на кухне.

В зал, оживленно галдя, вломилась кучка – человек семь – «новорусских». Когда они начали рассаживаться всего лишь за два столика от меня, я непроизвольно поморщился. Ну, что, блин, тише разговаривать никак нельзя?! Хозяева жизни, блин!

Я неожиданно вспомнил как мы – пятнадцать рыл свежеиспеченных егерей-дембелей – завалились всей толпой в «Регалию», тут же переименованной по такому случаю в «Рыгалию». Зачем я туда пошел – сам не знаю. После Черного Ущелья прошло всего несколько месяцев и внешний мир я все еще воспринимал… ограниченно.

Вскоре выяснилось, что тот ресторан уже облюбовали местные, тогда еще начинающие коммерсанты. Мы-то еще не представляли всего размаха перемен на Стройке за последние два года и наша реакция на них была однозначной – мы там, за речкой, за вас, сук, кровь проливали, а вы тут… А мы вас туда не посылали, но вот сейчас пошлем… Ресторан мы разгромили качественно. Не зря учили. Была бы взрывчатка – мы бы и здание напоследок рванули.

Воины-миссионеры!

Мы привыкли, что там, за речкой, куда мы несли Святое Слово на винтовочных штыках, пуля в лицо, нож из-за угла и рассчитывать можно только на такого же, как ты сам. И мы верили… нас хорошо воспитали и мы верили…по крайней мере, вначале. А через полгода те, кто выжил… просто выполняли свою работу, честный ратный труд. Спасибо, хоть это нам оставили – чистую совесть.

Но видит Бог, мы не ждали, что на родине нам станут плевать… хорошо, если в спину. Нас всех предали! Кого-то меньше, кого-то больше. Собственная страна!

– Простите-с.

– А? – Я очнулся и удивленно уставился на сверкающий круг у себя в руке.

– Сорри. – виновато сказал я, кладя нож на место. – Я немного… задумался.

– Ваш заказ-с.

По крайней мере, выглядело то, что я так неосторожно заказал, вполне аппетитно. А на вкус… Я осторожно попробовал отщипнуть с краю кусочек.

От блюда – уже наполовину опустошенного – меня оторвал какой-то неприятный тренькающий звук. Это был не дикий акын, как я сперва подумал, а всего-навсего юный менестрель в эльфийской курточке новомодного ядовито-зеленого цвета, настраивающий свою эолу.

К моему немалому облегчению, вскоре к нему присоединились барабанщик – полугном, если судить по росту и полугоблин, если судить по внешности – однако, услышав пробную дробь, я решил, что дело он знает туго, и бард – парень средних лет, с характерным хвостом за правым ухом.

Я, было, решил, что он и будет петь, но время шло, а корме треньканья, позвякивания, бдин-ннов, бумов и прочих деловых звуков с эстрады не доносилось. Похоже, музыканты ждали еще кого-то.

И дождались. Через зал стремительно пронеслась никто иная, как моя давешняя знакомая, стремительно вскочила на помост и бросив на ходу что-то вроде, «извините, ребята, задержалась,» подошла к краю. Почти сразу же за ее спиной вспыхнуло неяркое сияние, а в остальном зале стало чуть темнее.

М-да! От такого сюрприза я едва не выронил вилку вместе с нанизанным на нее кусочком заморской вкусности.

Ай да девица Валевич, вероисповедания истинного, роду, вне сомнения человеческого – без всяких там накладных кончиков ушей, хотя глаза все-таки чуть подведены.

Зато вот платье на ней было… я бы сказал, вызывающее. Короткое – чуть ли не до колен – черное, только у самой шеи ярко белела полоска воротничка. Ладно, хоть без этого… как бишь его… декольте. Зато руки почти все на виду.

Нет, я, конечно, все понимаю, и, вообще-то, даже приветствую… В конце концов, в двадцатые одевались и похлеще – пока не выяснили, что для фиговых листочков расейский климат, мягко говоря не тот. Но я-то рос в восьмидесятых, когда разве что паранджу не ввели, и то исключительно по идеологическим соображениям.

– Добрый вечер, господа, – проговорила девушка. Голос у нее оказался очень звонкий и… чистый. А то я уж было начал опасаться, что она, как некоторые свежезапалившиеся звездочки, пытается скомпенсировать недостаток таланта недостатком одежды.

– Я спою вам сегодня несколько песен. И первая из них – «Весна».

Эту песню я уже слышал – она несколько раз мелькала в эфирнике. Незатейливая и совершенно незапоминающаяся мелодия. Но исполняла ее девица Марина хорошо. С чувством.

Пожалуй, решил я, рассеяно вертя в руках бокал, прикинуться восхищенным до глубины души поклонником особого труда не составит. Попробовать пригласить ее к столику и попытаться найти ее… гримерку, что ли. Должна же она где-то переодеваться в это… безобразие.

По-моему, это была третья по счет песня… или четвертая? Неважно!

– А сейчас песня для тех, – девушка на миг задумалась, – кто в далекой стране сумел сохранить веру, любовь и надежду. “Афганская сказка”:

Пробелило курганы поземкою рано
Вечерами одной не гуляется, Таня.
В сентябре проводила на службу Ивана
А служить ему выпало в Афганистане.

На миг мне почудилось, что я уже слышал где-то эту песню – так знакома была мелодия. Или просто близка.

Я отчетливо увидел в призрачном свете колдовского зрения берег безымянной горной реки, темную груду сбитого транспортного ковра – магозащита не сумела уберечь его от «эрликона» – и бесчисленные белые квадратики уплывающих вниз по теченью солдатских писем.

Пролетела весна – и лето настало.
Поднялся одуванчик, готовясь к полету.
И нашла она в ночь на Ивана Купала.
Чародейный цветок у степного болота.

Попросила его: – Посвети мне в тумане.
Я тебя напою и от зноя укрою.
Ну а ты помоги мне увидеться с Ваней.
За горячей пустыней, за снежной горою.

Белые вершины оставались справа по борту. Мы летели уже второй час, и впереди раскинулось плоскогорье Талим-Шах и трое!.. трое не вернулись из этого рейда и мы даже не смогли вытащить их тела – нас зажала оркская банда, пришлось менять позицию, вызвали «прикрышку», а после драконов там не осталось ничего, даже пепла – только спекшийся камень…

Девушка пела… а я сидел и смотрел на нее… сквозь нее… туда где за пределами светового круга стояли призрачные тени в окровавленном камуфляже. Не было видно только лиц, но мне и не нужно было их видеть – я помнил их. Всех их.

Мы подъехали к броду вечером, но темнеть еще не начинало. А до кишлака на том берегу, было, версты три. Мы даже не успели толком расположиться – воздух наполнился свистом и мины рванули чуть впереди – первый залп лег недолетом. Несколько воткнулось в песок почти рядом с нами и все здорово струхнули, но они так и не взорвались – китайское барахло, в них взрывчатки не было, потому и улетели дальше остальных. Майор приказал сворачиваться – кто бы там не был, в этом кишлаке, нас они рядом терпеть не желали.

Три душмана вдоль берега ставили мины.
На подмогу к себе призывая Аллаха.
А на плотной стене остывающей глины
Пела нежную песню какая-то птаха.

Под моими пальцами что-то жалобно треснуло. Я механически переломил полированную планку пополам… потом еще раз. Потом до меня, наконец, дошло, что я делаю, и я быстро запихал получившиеся щепки под скатерть.

По-моему, хлопал еще кто-то, кроме меня. Не помню.

Ноги, казалось, сами вынесли меня наружу. К счастью, на этот раз извозчика ловить не пришлось – украшенный черно-белыми шашечками ковер парил поодаль и мгновенно среагировал на призывный свист.

– Гони! – потребовал я, плюхаясь на подушки.

Пилоту, похоже, подобные закидоны пассажиров были не впервой. Он спокойно набрал высоту и лишь саженях в ста от земли, не оборачиваясь, осведомился: – Прямо?!

– К Цветочному гони! – Заорал я так, что, наверное, расслышали прохожие внизу, и, чуть отрезвев, добавил. – Ближайшему.

Больше всего я опасался, что торговцы уже разбрелись. Времени уже – не так, что бы позднее, но, по нонешним меркам, достаточно тревожное.

Слава Богу! Под деревянными навесами еще переминалось с лапы на лапу достаточно зеленых и пупырчатых лиц орочьей национальности и, пролетая над ними на бреющем, я разглядел искомый мною… предмет.

– Вон к тому!

Не дожидаясь, пока ковер опустится, я перегнулся через борт, и, ткнув в нужное ведро, крикнул.

– Сколько?

– Э-э, дарагой. – Орк ожесточенно зачесал затылок. – А сколько надо, а?

Вся его тяжкая мыслительная работа была выписана у него на морде огненными буквами – день почти что закончился, цветы не проданы, но клиент на прокатном ковре, по всему видеть торопится – заломить покруче, потом сбросить и попытаться втюрить максимум цветов.

– Все!

– Ы?

– Все забираю, морда зеленая, понял, да!?

– Весь ведро!? – уточнил орк. – Это будет… э-э… будет…

Не дожидаясь, пока он продерется сквозь трясину арифметических подсчетов, я рванул кошелек, сыпанул несколько талеров прямо на ковер – пилот сгреб их в тот же миг, хоть и сидел все время спиной – швырнул кошелек прямо под сапоги торговца и сгреб всю охапку – колючих, черт! – безупречно алых роз на ковер.

– Гони!

– Прямо?

– Обратно гони!

Пожалуй, дверь в служебные помещения я пнул излишне сильно. Не стоит так обращаться с имуществом, тем более, чужим. Ладно, хоть не вышиб напрочь.

Но все равно я решил исправить свою ошибку и дверь в гримерку пинать не стал. И стучать тоже.

– Кто… Ой!

Несколько секунд мы с девицей Мариной ошеломленно смотрели друг на друга. Точнее, я смотрел на изящную, кружевную, прозрачную, да ко всему же изрядно задравшуюся сорочку, а госпожа Валевич глядела на охапку роз из-за которых выглядывали… пожалуй, что только мокасины «Ред Бул».

А потом руки у меня словно сами по себе разжались и цветы начали медленно-медленно падать на пол. Один, два, дюжина – бух – и на полу гримерки образовалась алая копна.

– Это… мне?

Я сглотнул и попытался хотя бы кивнуть, но сумел всего лишь моргнуть, зато довольно явственно.

– Ой! – Девица придала кулачки к подбородку.

Какая же у нее ослепительно милая улыбка – подумал я и сообразил, что стою, все еще растопырив руки. А еще я сообразил, что вот уже полминуты бесстыдно пялюсь на… на… и начал медленно подстраиваться под цвет пола.

Интерлюдия

Валентин Зорин

Люблю бетон! Так по нему красться хорошо – не передать! Просто чудо, как хорошо. Тихо ступаешь, не скрипит ничего, и домовые бетона не любят. Сквозь доску домовому просочиться – как раз плюнуть, а вот через железобетон – ни-ни. Значит, соглядатаев этого рода можно не опасаться. А на прочих – вон, гапон наш стоит с крестом наготове.

И ничего бы им, сволочам, не было, если бы не зарывались, вот что характерно! Жадность людей губит, недаром причислена она к смертным грехам. Наши орденцы, правда, так дело повернули, что за смертные грехи как раз по смерти и судят. Но это уже теология.

А так – ну судите сами. Повадилась одна банда московскими квартирами торговать. По бумагам, само собой, продавала их не банда, а фирма, но кто же на бумаги смотрит? Орки орками… то есть урки урками . Скупают у стариков квартиры, наводят косметику, потом перепродают. А старушки куда-то все деваются. Уезжают, наверное, к внучкам на Кудыкину гору.

Мы все гадали, какими утюгами они старушек пытают. Даже договора проверяли – нет, подписано по доброй воле! Никому и в голову не приходило, как на самом деле у них все устроено. И не пришло бы, когда б наших фраеров жадность не заела.

Никто старушек не пытал. Убивали их сразу. Смертельная доза миндальной кислоты в чай – и каюк бабушке. А наготове стоял некромант, который этих бабушек быстренько поднимал на ноги. Зомбабушка подписывала все, что ей подсовывали, после чего ее упокаивали – уже навеки. Зомби, конечно, и так никому и ничего не расскажет, ежели его правильно заколдовать, но для надежности… Тем более, что тела зомби разлагаются очень быстро, а от изначальной ауры остается на костях шиш да ни шиша.

Так бы и уменьшалось поголовье московских пенсионерок стремительными темпами, ежели бы этим уркам не захотелось огрести двойной гонорар. В самом деле – бабка почти совсем свежая, а они – на помойку. Непорядок. И решили они этих бабок приспособить к делу. Начали с малого – записали в нищенки. Замотали в тряпье, измусолили во всякой дряни – поди разбери, чем там от бабки несет, грязью или тухлятинкой? А потом аппетит пришел во время еды. И начали эти зомбированные бабки осаждать конторы по всей Москве. То в одну аферу влезут, то в другую. Обнаглели их хозяева вконец. Но и это бы им сошло с рук.

А погорели смешно. Мало им было прикарманивать старушечьи пенсии(которые покойницы получали регулярно). Они одну старушку послали выправлять себе повышенное довольствие за счет города. Как ветеранше Великой Отечественной войны. А та в коридоре столкнулась со знакомой.

Видит знакомая – что-то не так. И устроила настоящий цирк – со служебным крестом, с воплями «не подходи, порешу!», одним словом, раскусили зомбабушку.

Так что теперь крадемся мы по бетонной лестнице. Мы – это я, Колька Девельков и отец Иннокентий. Будь это обычные бандиты, хватило бы нас с Колькой, благо дом уже оцеплен. А раз с ними некромант, пришлось брать гапона. Генерального, значит, архипастыря особого назначения.

Дверь, как и следует ожидать, заперта. Колька дергает шнурочек на косяке, и за дверью начинает симпатически бренчать колоколец.

– Ихто тама? – доносится визгливый старушечий голосок.

Ну, если мы квартирой ошиблись – вот смеху будет!

– Бла-ачиние! – гаркает Колька, для солидности вытаскивая корочку.

Непослушный свиточек в его пальцах никак не хочет расправляться.

– Пошто пожаловали, ироды? – вопрошает из-за двери бабка так враждебно, что у меня невольно закрадывается сомнение – а успели ли ее прикончить? Мертвая так бы не стала выкаблучиваться. – Нетути вам поживы! Вона, на третьем этаже гонють, и на пятом гонють, и в соседнем подъезде гонють, а у меня нетути!

У-у, вредная!

– Откройте, благочиние! – чуть резче командует Колька. Краем глаза я вижу, как отец Иннокентий вытаскивает из-под рясы огромный крест и беззвучно шевелит губами, нацелив святой символ на дверь.

– А ордерь, ордерь у тебя ести? – надрывается бабка. – Без ордеря вас пущать нельзя, знаю вас, иродо-о-ов… – Голос бабки начинает растягиваться, переходит на протяжении одного «о» из фальцета в басы и глохнет, переходя в еле слышное клокотание.

По лицу отца Иннокентия течет пот, крупными каплями, как дождь по оконному стеклу. Тяжелая эта работа – отпускать неупокоенных.

– Да будет воля Твоя, да святится имя Твое… – доносится до меня, и в ответ из-за двери я слышу дикий, истошный визг.

– Ломайте дверь! – зычно ревет гапон. – Ломайте, чадушки! Уйдут ведь, уйдут, окаянные!

Нас с Колькой долго упрашивать не приходится. Хилая дверь вылетает с полпинка. Хорошо, не успели новые хозяева сделать ляхремонт – новую, усиленную холодным железом дверь только тараном и вынесешь, проще бывает стену рядом крушить.

Конечно, манипуляции отца Иннокентия не прошли незамеченными. За дверью уже стоят наготове двое «быков» – парни откровенно волотьих габаритов. У одного в лапищах палица, у другого – арбалет-ручничок. Э-э, мальчики, кто же с таким оснащением против благочиния прет? Арбалет звякает пружиной, Колька выдергивает стрелу из воздуха и демонстративно ломает. Я строю самую мерзкую гримасу и делаю шаг вперед, молясь, чтобы трусливая дрожь оставалась где-то на уровне плеч и не касалась пистолетных дул, которые смотрят арбалетчику точнехонько в лоб.

– Господи поможе! – стонет отец Иннокентий. Светящийся крест гнет его к земле.

У порога расплывается вязкой, тягучей слизью куча мокрого тряпья. Мир праху твоему, бабушка. Не уберегли мы тебя… ну ничего, тебя последнюю.

Секунду мы с «быками» играем в гляделки. Потом оба разом опускают оружие.

Я коротко отмахиваюсь стволом – пошли, мол, отсюда, в «воронок». Ребята на лестнице их и встретят, и проводят. А нам троим – вперед.

В квартире стоит какой-то странный запах, перебивающий даже сырую, стоялую вонь распавшегося зомби. В кухоньке бьется стекло и слышен многоэтажный мат – это оставшиеся «быки» лезут в окно, наивно полагая, что там их никто не ждет. Глупые! Вышли бы через дверь – отделались бы легче, а так «сопротивление при задержании», а то и «попытка побега» – это если наши, кто посообразительнее, крикнут: «Стоять! Вы арестованы!».

Из-за двери в комнату пробивается неяркое зеленоватое мерцание. И пронзительный визг, истошный, неумолчный.

– На счет раз! – Мы вышибаем дверь и останавливаемся на пороге.

Промедлили, остолопы. У входа промедлили. Хотя если здесь уже такое творится – значит, еще до нашего прихода началось.

Зеленый свет дают перевернутые канделябры. Сейчас такими никто уже не пользуется, сейчас симпатические светильники у всех – огни святаго Владимира, как в газетах писалось. А лет триста тому обратно за перевернутые свечи платили полновесным серебром, потому что делать их умели одни только карлы, они же цверги, а какому же королю охота, чтобы во время балов гостям капал за шиворот расплавленный воск? Никакой магии в них нет, но все равно жутко глядеть, как пламя бьется на фитиле, облизывая подвешенную свечу снизу, будто костер инквизиции – привязанного к столбу эльфа.

Сейчас перевернутыми свечами пользуются только черные маги. Это от них несет драконьей кровью и кадаверином.

На полу, прямо поверх потертого половичка, начертан пентакль, темные линии горят изнутри, будто раскаленная проволока. Толстячок в черном балахоне, больше похожий на старшего чародейного сотрудника в каком-нибудь заштатном МИИ, чем на наследника мрачной славы господ Тот-Амона и Жиля де Ре, подергивает ручками, вычерчивая перед собой в воздухе каббалистические знаки острием атейма – как оружие скорее декоративного, но напороться на этот клинок – мало не покажется.

– Господь Сущий, Господь Святый, Господь Триединый… – разносится по малогабаритке сочный рык гапона. Пентаграмма вспыхивает кровавым огнем.

Я с перепугу стреляю. Пуля замирает в воздухе над пентаграммой и медленно, как свинцовая снежинка, опускается на пол. Теперь вся надежда на отца Иннокентия. Успеет он заклясть некроманта, покуда тот не завершил ритуал – хорошо. Не успеет…

Не успел. «Абраксас!». В пентакле намечается какое-то движение, в упор не видимое, заметное лишь краешком глаза. Некромант с торжествующим воплем режет себе ладонь, чтобы капли крови брызнули на знак «шин». И из-под половичка, разламывая пентаграмму, с дурным воем лезет, расправляя перепончатые крылья…

Выверна. Очень крупная зеленая выверна. От облегчения я чуть не забываю выстрелить. Вторая пуля разбивает твари череп, и недоделанный дракончик валится на пол. Все, моим пистолетом теперь можно разве что по лбу приложить.

– Лежать! – орет Колька.

Размечтались. Если б этот гаденыш собирался сдаться, не было б и спектакля со свечами и призываниями. Мы оба кидаемся на него, пытаясь в тесноте не наступить на обрывки пентаграммы, медленно извивающиеся под ногами, и в этот момент наш гапон показывает себя.

Произнесенное им СЛОВО бело-огневой стеной проходит по комнате, отправляя в небытие все сатанинство. Исчезают черные шнуры на полу, тает труп выверны, сами собой возвращаются в нормальное состояние перевернутые иконы, гаснут свечи. Затем и сам толстопузый чародейчик начинает расслаиваться, аура сходит с него пластами, даже не черными, как положено настоящим злодеям, а – грязно-бурыми, с желтыми прожилками жадности. А вслед за аурой приходит черед души. Этого я видеть уже не могу, но понимаю по тому, как маг впадает в каталепсию. Колька осторожно вынимает из послушных чужой воле пальцев атейм, но тот вспыхивает голубым пламенем и рассыпается в прах.

Отец Иннокентий решительно раздвигает нас, подходит к окну, срывает тяжелые от пыли занавески. В комнату песчаной лавиной рушится солнечный свет.

– Исполать вам, батюшка, – хором произносим мы с Колькой, низко кланяясь гапону.

– И вам, добры молодцы, – без особого смирения в голосе отвечает отец Иннокентий, также кланяясь.

Что ж, ритуал соблюден – пора и за черную работу браться.

– Эй! – ору я из окна. – Экспертов сюда! Да поскорее, пока все не рассосалось!

Следы магии – материя во всех смыслах слова тонкая. Дунешь – и нет ее. А нам надо всю банду подвести под каторгу. Чтобы больше никому в голову не пришло изводить московских старушек.

Всеволод Серов

До чего же хорошо валяться в казарме после рейда! Просыпаешься… ну, просыпаешься, правда, все равно рано, сигнал к побудке у нас такой, что мертвого подымет. Но зато ты по этому сигналу не взлетаешь, точно петух жареный на плетень, а неторопливо так зеваешь, потягиваешься, переворачиваешься на другой бок и давишь ухо дальше. До обеда. Потому что сон после рейда – он святее всех святых Стройки вместе взятых.

Интересно, что сегодня на третье? В прошлую среду хороший компот был. Не иначе, сам Эрланир готовил. А кто у нас сегодня старший по кухне? Сдается мне, как раз он и есть. Вот уж нажремся от пуза, за весь этот проклятый подножный корм, за сухпаек из песка… поймать бы того урода-интенданта, который эти заклинания наговаривал, и песка ему в зад засыпать – по самую глотку. Гоблины такое дерьмо не жрут, а уж они-то по дерьму специалисты известные.

Та-та-та-ти-та-таа!

Ноги выбрасывают меня из кровати еще раньше, чем мозг осознает этот факт. Казарма, за миг до этого напоминавшая надежно освященное кладбище, превращается в разворошенный муравейник.

Благо, что далеко бежать не надо – все, кроме оружия, свалено у койки. Кираса, мокасины – шнурую наспех через крючок, потом перевяжу, если будет время. Подхватываю связку с амулетами и бегом за винтовкой.

За порогом солнце с ходу режет по глазам. Бегу вслепую – иначе затопчут нафиг – пока сквозь слезы не замечаю впереди что-то большое и прямоугольное.

– Вторая группа – по коврам!

Глаза, наконец, хоть немного адаптировались, поэтому я могу различить проем в борту и устремляюсь в него.

Командир уже тут – сидит рядом с пилотом и демонстративно глядит на свой японский «брегет» с котярой на крышке.

Плохо дело!

Ковер начинает подъем еще до того, как в него заскакивает последний – Витюню втаскивают подмышки – и с разворотом уходи вверх. Ставя заслонку на место, бросаю взгляд вниз – б…, прости мя Господи, грешного, лучше б я этого не делал, в смысле, вниз не глядел! Высоты не боюсь, но когда земля вот так вниз проваливается…

Командир щелкает крышкой и, прежде чем спрятать часы, несколько секунд ожесточенно хмурится.

– Идем в Бай-Муры. Будем вытаскивать седьмую группу. Они выбросились вчера вечером. Должны были оседлать тропу. – Фразы командира отрывистые и четкие, словно винтовочные выстрелы.

– Их засветили и зажали. Банда до 500 рыл. Есть муллы и шаманы. Портал не открыть.

Еще бы! Бай-Муры – это настоящее змеиное гнездо, второй по величине укрепрайон в нашей провинции. Там все есть, даже плавленый сыр в хрустящей обертке.

– На рассвете их пытались накрыть минометами. Выручили ступы «прикрышки». На отходе по ним выпустили осу.

– В Бога, в душу, в Пресвятую мать! – неожиданно взрывается пилот и, облегчив душу еще парой подобных кощунств, поясняет: – У нас вчера в третьем звене ковре завалили этими осами. Хорошо хоть, пустой шел. Полборта нет, в ковре дыра тлеет – сели на вынужденную за сорок верст до базы и полчаса тряслись, пока портал не открыли. Теперь приказ – в предполагаемую зону действия ос – не входить! Так их всех и перетак!

Сидящий в хвосте за многостволкой бортпортной-гном добавляет не менее смачное выражение на Старой Речи и ожесточенно давит на педали. Блок стволов с тихим визгом начинает раскручиваться.

– «Прикрышки» больше не будет, – резюмирует командир. – Перед высадкой отработают крокодилы. Задача – сбить банду с соседних высот. Закрепится и держаться. Пока не снимут седьмую.

То, что от нее осталось. Если они бой ведут с вечера… огнеприпас на исходе… да и вообще.

Гном неожиданно разворачивает многостволку и выпускает очередь куда-то вправо.

– Чего там?

– А-а, призраки, суки.

Я кошусь за борт. Несколько лунных призраков сгрудились у засохшего деревца. Мерзкие твари, хотя и не очень опасные – они, в основном, высасывают колдовскую силу, хотя могут напасть и на раненого. Хорошо хоть, не очень живучие, заговоренное оружие их выносит на ять… Вот как сейчас.

Вторая – более длинная – очередь перерубает деревце пополам и разносит призраков буквально в клочья – на камнях остаются бледно-гнойные брызги эктоплазмы.

– Патроны побереги, – советует пилот.

Бортпортной, не оборачиваясь, делает непристойный жест и снова вцепляется в рычаги многостволки.

– Подлетаем. – Курешан сплевывает за борт какую-то бурую жвачку и поудобнее перехватывает ружье.

Мимо неторопливо, тяжело пролетают крокодилы. Ветер доносит вонь падали. Солнце поблескивает на чешуе.

Начинается.

Глава 2, или О питейных заведениях

Валентин Зорин, вторник, 15 июня

Пробираясь через толпу торопящихся по домам обывателей от портала к порталу, я размышлял о превратностях магии в применении к убийству.

Вот этот наш неуловимый киллер, скажем. Теневик. Полагаю, он не единственный представитель этого обделенного меньшинства, подвизающийся на преступной ниве, но уж точно самый… одиозный.

Такая соблазнительная способность – не оставлять магического следа. Теневики не имеют ауры, с них нельзя снять кирлианку, их не берут никакие мантические приемы и не воспринимают чары определения личности. Их не засекают даже магодетекторы. Те из них, что берутся за развитие своей способности всерьез, способны обмануть заговоренную пулю.

Думаю, намного больше теневиков работало бы на организованную нечисть, если бы не Третий закон Ньютона: «За всякую магию приходится платить эквивалентной». Теневиков не берет магия – но и сами они практически не могут ей пользоваться. Простейшие заклятья – вот предел их способностей, и то, как правило, не наложенные самостоятельно, а покупные. Наш киллер-невидимка – уникум среди теневиков. Он самостоятельно настраивает оптический прицел, а это требует каких-никаких, а чар.

Зато пули его никто не заговаривает. Магии в них нет, кроме присущей самим материалам – серебру и железу. Но такая пуля пробивает любую магическую защиту и убьет любое существо, будь то живое, неживущее или мертвое. В чем за последнюю неделю успели убедиться господа Сумраков и Парамонов.

За неделю… В первый раз Невидимка пошел на этакую наглость. Интересно, почему? Едва ли он выходит на заказчиков сам – так поступает только пушечное мясо. У ребят вроде Невидимки, как правило, есть посредники, обычно очень профессиональные. Одному киллеру не дают больше четырех-пяти заказов в год, и платят столько, что он может жить безбедно. А тут, извольте видеть – одного за другим валят «нового русского» и журналиста. Может, тут есть связь?

Да нет, это мне уже мерещится. Какая уж тут связь? Сумраков – фигура не того калибра, чтобы привлечь внимание Парамоши. Наша жертва предпочитала министров всяких, губернаторов, олигархов. Новобогатей-колдун, ненароком перешедший дорогу чрезмерно обидчивым конкурентам – это не его профиль. Так, криминальная хроника.

Значит, напрашивается другой вывод, куда менее приятный. Парамонова надо было убрать как можно скорее. Не через месяц-два, а сегодня-завтра. Что лишний раз подтверждает – дело в нарытом компромате, который Парамоша хотел слить в печать. Жареный материальчик.

Но почему Невидимка? Засвеченный уже не раз – ему бы на покой собираться, – недавно отработавший Сумракова? Защита, поставленная толстяком Обдуниром, смогла бы остановить разъяренного демона… до тех пор, пока Парамоша сидит на ковре сиднем. Да, в конце концов, разве свет сошелся клином на демонах? Мало ли других способов убить человека. А чего стоит телохранитель из хваленого «Чингизхана», мы уже убедились.

Поймаем организатора этого цирка со снайперами – непременно спрошу, что ему в голову ударило. А в том, что мы его поймаем, у меня как-то даже сомнения не возникло.

Потому что убийство это – грязное. Слишком много следов. Что-то видел охранник. Что-то слышали соседи. Не уверен, что сам Парамонов успел заметить своего убийцу, да и попробуй, выбей разрешение на его допрос – справку из городского благочиния, справку от районного благочиния, ордер от прокурора, разрешение от митрополита и штамп от управления по защите прав усопших, который трудно заполучить, даже если призрак явится туда лично и будет требовать допроса, капая эктоплазмой на бумаги. Поговаривают, что весь штат этого злосчастного управления сидит на содержании не то у банды вампиров, не то у призрака Орденского Секретаря бывш. святого отца Иосифа – ни те, ни другой по понятным причинам не хотят, чтобы всякие там благочинные нарушали их и без того сомнительный покой.

А еще надо будет поподробнее расспросить соседей покойника. Тетку из двадцать пятой, кто там еще был… а, всех не упомнишь. Девушку из осьмнадцатой квартиры, с которой я столкнулся на лестнице, в конце концов. Ну и что, что ее дома не было? Не про убийство расспросить, а просто так. Мне не так часто выпадает поболтать с красивыми девушками.

Интересно, а если пригласить ее на свидание – что будет?

Кстати, у меня есть прекрасный повод. Расследование загадочного убийства – чем не способ пустить пыль в глаза? Решено. Завтра с утра загляну к ней… с парой вопросов… и договорюсь на вечер… О дыре, которую мог пробить в моем холостяцком бюджете хотя бы один ужин в ресторане, я старался не думать. А заодно – обойду еще пару квартир в том же подъезде.

Всеволод Серов, среда, 16 июня

Я ехал к другу, с которым не виделся уже год. Да, ровно год. Но сегодня к нему зайти надо. Сегодня – обязательно.

Место здесь правильное. Вековые деревья широко раскинули кроны – а сквозь них яркими клинками падают солнечные лучи. Хорошее место для таких как он. Калитка отозвалась на мое прикосновение тихим скрипом. Смазать бы ее…

– Ну, здравствуй – голос мой отчего-то сделался хриплым.

– Друг.

Давно не виделись. Дела, дела, дела… закрутился… ну, сам знаешь, как бывает. Нет, семьи пока нет. Да ладно, не старик, успею еще. На примете… ну… как тебе сказать…

Я сел на скамейку. Достал из сумки мелодично звякнувшие стаканы. И наполнил их до краев прозрачной, как родниковая вода, огненной жидкостью. Один пододвинул ему, второй взял себе.

– Ну, – голос снова дрогнул. – Будем.

Водка обожгла горло. И также обожгли хлынувшие, будто из стакана воспоминания…

Местность перед кишлаком нашпигована минами. Ихними и нашими. Как они тут все к чертям не подрываются – не понимаю. Большой ведь кишлак. Лоза в руках Аоэллина ежесекундно дергается. Мина справа, мина слева… если бы по нашему следу попыталась проползти змея, сломала бы хребет через две сажени. Это при том, что через добрую половину мин мы просто перешагиваем. Выстрел! Падаем кто где стоял. Первая мысль – только бы не накрыть пузом как-нибудь сувенир с солнечной Сицилии. Вторая – ну все, б… прости Господи… побрились!

Мучительно медленно текут секунды, а характерного свиста энфильдовской пули все нет. Вместо него из кишлака доносятся гортанные крики басмачей. Орут они где-то с полминуты, после чего все снова затихает.

Ух! Пронесло. Судя по тому, что лупили вообще не в нашу сторону, палил какой-то по уши обкурившийся аскер.

Наконец выходим к дувалам. Собаки молчат – хоть одно заклинание работает как надо. Вот часовых бы так…

Дом, который нам нужен, находится почти в середине кишлака. Информатор донес, что сегодня там будет ночевать Али-ага Зульбеддин – тип, за которым местная инквизиция гоняется уже лет шесть. В банде у него большее пятисот рыл, два миномета и один мулла. Кроме того, по слухам, недавно ему переправили из Пакистана горную пушку. Достал он всех изрядно, и приказ однозначен – в меченом доме валить все живое!

По дороге попадаются двое местных. Женщину с тяжеленным кувшином замечаем издалека и пропускаем, а на второго нарываемся почти в упор. Приходится валить из арбалетов. Труп оттаскиваем в арык и наскоро присыпаем.

Около дома двое часовых. Один дремлет, опершись на ружье, за что и получает стрелу в горло. Второго душит шарфом Шар.

Просачиваемся во двор. Эмиль, Курешан и я остаемся на стреме, остальные на два-три врываются внутрь. Из дома доносятся хлопки арбалетов и бесшумок. Скрип калитки. Во двор заходят два басмача. Один тащит на плече ружье, у второго за поясом сабля и два пистолета.

Я совершаю головокружительный прыжок с арбы, сбиваю второго басмача на землю и два раза всаживаю нож в толстый ватный халат. Первый начинает поворачиваться и в этот момент Курешан разряжает в него оба ствола бесшумки. Басмач медленно оседает. При этом на рыле у него появляется улыбка и я понимаю, чему он улыбается, еще прежде, чем соскользнувшее ружье ударяется прикладом об утоптанную глину; щелкает курок и сноп огня ударяет в сонное небо. Кишлак превращается в разбуженный муравейник. Басмачи лезут из всех щелей. Информатор – сука! Тут, похоже, вся банда Зульбеддина.

Связист орет, что если через четверть часа не выберемся, ступы «прикрышки» накроют нас вместе с кишлаком. Подбодрил, нечего сказать.

Пока что нас выручают троллебойщики – знай себе хлещут из своих дур картечью вдоль улиц.

Выбрались! Карабкаемся на соседний холм. До него полторы тыщи локтей, и пули вокруг нас продолжают посвистывать.

Ступы появляются неожиданно, словно чертики из табакерки, проносятся над кишлаком, делают горку и с разворота лупят ослепительными голубоватыми молниями. Потом еще – чем-то оставляющим в воздухе белый след.

Со склона кишлак видно как на ладони. Над ним повисают облака пыли и дыма, постепенно сливающиеся в одно. В его глубине продолжают сверкать вспышки.

Звук выстрела почти неразличим на фоне грохота разрывов. Просто Сом – Паша Зарубко – неуклюже заваливается набок, потом на землю. Бросаемся к нему… посреди спины выходное отверстие с кулак. И багровое, быстро расползающееся пятно.

Я допил второй стакан, зажмурился, медленно вздохнул. Вот. Мне, пожалуй, что, и пора. Ничего, что так недолго?

Нет, ну как же… Ладно. Бывай. И прости, Бога ради, коль что не так!

Я закрыл калитку, тщательно завязал узел на веревочке и, напоследок, с тоской посмотрел на крест из красного, с прожилками гранита.

Валентин Зорин, среда, 16 июня

Когда я подходил к дому покойного Парамонова, настроение у меня было самое радужное. Даже весьма сомнительные перспективы навешенного мне на шею дела не отвлекали меня от наслаждения жизнью. Солнце сияло так задушевно, небо синело так безалаберно, что хотелось немедленно призвать их к порядку. Сновали над головой ковры, блистая яркими узорами – старые, раешные, потусклее и поскушнее, а новые импортные, персидские или европейские – поярчей и поблескучей. Даже вечно злые московские прохожие, которых не повеселит даже смерть злейшего врага, казалось, чувствовали снизошедшую на город благодать, и немного помягчали лицами.

Вот в таком светлейшем расположении духа я и начал обход квартир.

Тетка из двадцать пятой меня не порадовала. Удивительно было, как только у нее хватает соображения не одевать правый тапок на левую ногу. Зато в квартире номер пятнадцать, как я выяснил загодя у Коли Иванникова, проживала бодрая старушка старой раешной закалки, живо интересовавшаяся бытьем соседей. К ней я и направился.

– Знала я его, покойника, знала! – радостно сообщила мне Клавдия Захаровна Дольник, одновременно пытаясь напоить спитым чаем. – Тихий был жилец, упокой Господи его душу!

– Тихий? – переспросил я, пытаясь не подавиться приторно-сладкой – жизнерадостная бабуся, не спрося, бухнула в кружку с надписью «Свят, свят, свят!» три куска рафинада – жидкостью.

– А то же! – подтвердила Клавдия Захаровна. – Эти новые-та, с ними же не уживесси! То им ремонт заладится; бусурман нагонят – шуму-грохоту, хоть святых выноси! Вон, в пятнадцатом доме, так вовсе потолок обвалился с такого ремонту. То нет ремонта, и хозяев нету – что делают, где шлендрают, Бог их весть, а тараканы ходют. То вот тараканы опять же, соседка рассказывала – огромные, злые, что твои собаки! Тож бусурманские.

Я попытался представить себе злого широкоплечего таракана.

– А наш-то, светлой памяти, тихий был жилец. Нелюдимый, одно ж, ни с соседями не побеседует, ни гостей приведет… оно и к лучшему, конечно, а то такая ноне молодежь пошла… страха Божьего на них нету, что ни девка – то блудница, что ни мужик – то или алкаш, или этот, как их… а, нихремастер! – Старушка махнула рукой, сетуя на испорченность грядущего поколения. – Так к чему я… А! Нелюдимый, говорю, жилец-то был, и в разъездах часто – по ко-ман-ди-ров-кам! – торжествующе выговорила бабуся трудное слово. – А так чисто золотой был. Ни мусора от него, ни шума. И вежливый.

Я покивал. В натуре В.С.Парамонова начинали открываться неведомые глубины – до сих пор никто из знавших его лично или заочно не называл покойника «вежливым».

– Так говорите, Клавдия Захаровна, не ходил к нему никто? – переспросил я. – Совсем-совсем? Особенно в последние дни – ну, неделю там, месяц?

Бабка призадумалась.

– Было! – воскликнула она радостно. – Эх, старость злая… Запамятовала совсем, ваше благочиние! Был у него гость – как раз тому дня… да, неделю тому обрат. Я еще удивилась – к кому такой прикатил? Не на ковре, вишь, а на карете, а кони таки гладки, блестящи, гнедой масти четыре жеребчика.

Я подивился острому зрению бабки. Это ж надо – с третьего этажа еще углядеть, что там у коней между ног! Хотя, может, и придумывает. В ее возрасте простительно.

– А сам такой видный мужчина, представительный, хотя молодой. И как выглядел, помню! – почему-то обиделась бабка, хотя я ничего не сказал. – Значит, волосы темные, лицо такое… длинное такое… на лицедея этого эфирного похож, как его… от, совсем память отшибло… ну, который в «Золушке-восемь» прынца играет?

Не будучи поклонником бразильских сериалов, я представления не имел, на кого похож давешний парамоновский гость, но почел за благо понятливо закивать. В конце концов, восьмая «Золушка» еще не кончилась; надо будет – включу и посмотрю.

– Я еще подивилась – нешто в осьмнадцатую кавалер пожаловал? – продолжала старушка. – Значит, зашел он к нашему… упокоенному… а долго не сидел, скоренько вышел, да смурной такой… и ушел. Я и карету-то разглядеть не успела как следует, только, помню, крыша темная, и по ней узоры колдовские.

Вот пошла мода – на каретах разъезжать! И улицы наши истоптанные не смущают. Это старые, в центре, еще покрыты брусчаткой, как в старые времена, а по новым районам хорошо если дорожки пешеходные проложат. Хорошо тому живется, кому персы ткут ковер… а кому ковра не дали, тот меси родной навоз. Студенческая частушка времен моей юности; в те времена это называлось «сатирой». Хотя счастливые летчики из моих знакомых утверждают, что хрен редьки не слаще. Пробовали когда-нибудь найти в районе Садового кольца свободную вешалку?

– А с тех пор никто к нему не заходил. Только тот бусурман с ножиком, что за ним таскался бесперечь, – заключила старушка. – Вот такие дела, господин благочинный.

Бусурман с ножиком – это, надо полагать, телохранитель, ныне лежащий в воскресительном отделении Склифа. Судя по всему, зря лежащий; чудо еще, что после такой раны он не отбросил копыта на месте – видно, Невидимка чуть промахнулся. Но даже если незадачливый сотрудник «Чингисхана» и выкарабкается, показания он не сможет дать еще долго. С того света вызвать, пожалуй, быстрее будет. Только что он расскажет? Как напоролся на нож в подъезде? Или как тип в маске пристрелил его подопечного?

А насчет кареты с темной крышей – надо будет навести справки, кто это навещал нашего отшельника в его уединении.

– Благодарю вас, Клавдия Захаровна, – проговорил я, вставая. – Вы очень помогли следствию.

– Вы уж, ваше благочиние, найдите ирода! – с надрывом попросила старушка, и – готов поклясться – прослезилась. – А то что же деется-то, если хороших людей ни за что на своем пороге убивают!

Возможно, покойный Парамонов и не был такой уж отпетой сволочью, если по нему хоть кто-то прольет слезу?

От словоохотливой бабушки я отправился с соседям Парамонова напротив, но тех дома не оказалось. А чего я хотел? Рабочий день, все на службе.

Проверив еще пару квартир, я, наконец, набрался духу, и, поправив фуражку и отряхнув форменный кафтан, позвонил в дверь квартиры номер восемнадцать.

Звонить пришлось довольно долго – минут пять, с перерывами и руладами. За это время я успел растерять куцые огрызки новоприобретенного благодушия и всерьез забеспокоился о судьбе госпожи Валевич.

Марина Станиславовна Валевич… красивое имя у девушки. Необычное. Везет вот некоторым. Не то, что мое – серей некуда: Валька Зорин. Таких валек по стольному граду – на каждом дворе. А Марина Валевич, наверное, одна. Так и слышится что-то шляхетски-гордое, вальяжное… даже в нищете стоящее наособицу. А живет наша Марина, к слову сказать, не бедно. Не роскошно – тому свидетелем поцарапанная дверь времен соломоновых – но и не бедно. А может, дверь – это из-за отсутствия мужской руки? Девушка, вам дверь поменять не надо?

Наконец за дверью залязгало, точно в кузнице, и глазок на уровне моего плеча залихватски подмигнул.

– Кто там? – послышался приглушенный голос.

– Господство Зорин, – представился я, наклоняясь к самому глазку. – Из благочиния, по делу Парамонова. Я к вам вчера заходил, помните?

– А… – выдавила девушка неопределенно, и дверь чуть-чуть приотворилась – ровно настолько, чтобы просунуть крестик.

Я от неожиданности икнул. Любой встречи можно было ожидать – особенно в наше время, когда благочинским не особенно доверяют, – но чтобы с оружием в дверях останавливали!

– А нельзя зайти чуть попозже? – спросила Марина вяловато, и не сдержала зевок.

– Я вас поднял? – с раскаянием сообразил я.

– Да, – отрезала девушка.

Что-то в ее голосе показалось мне неубедительным, хотя брошенный в узкую щель взгляд подтверждал показания – встречать незванного гостя барышня Валевич вышла в халатике, наброшенном прямо на ночнушку. Хорошо живут кафешантанные певички. Спят до полудня…

– Если вам неудобно, могу зайти в другое время, – предложил я вежливо.

– Д-да… – Девушка проморгалась немного, тряхнула головой, сфокусировала взгляд на моей физиономии. Дверь приотворилась пошире. – Вы извините… что я так…

– Ничего-ничего, – с напускным благодушием успокоил ее я.

– Вы мне напомнили… одного знакомого, – объяснила девушка. – Н-неприятного. Не обидитесь, что я вас не приглашаю?

– Мне, – улыбнулся я, – по службе не положено обижаться.

Марина несмело улыбнулась.

– Вы правда извините, – пролепетала она, – но уж очень невовремя… Может, вечером… Ой, нет, вечером я выступаю…

– В ресторане «У Ательстана», – закончил я за нее.

– Знаете? – удивилась она.

– Служба такая, – пожал я плечами.

– Нет… – Девушка смутилась. – Решила, захаживали…

– Ну что вы, – я попытался придать физиономии выражение, подобающее патентованному гишпанскому инкубу, – если бы я наведывался в это заведение прежде, то, без сомнения, запомнил бы вас. Позволите заглянуть к вам на работу?

Ой, Валя, не перебарщивай! Соблазнитель нашелся.

– Да, заходите, конечно, – обрадовалась барышня Валевич. – Садитесь за столик налево у эстрады, он обычно в резерве, если спросят – скажете, я пригласила…

Неимоверным напряжением лицевых мускулов я, не издав не звука, все же смог донести до собеседницы, что ее слова прозвучали несколько двусмысленно. А вот реакция ее показалась мне совершенно уже неправдоподобной.

– Ну да, – повторила Марина, – пригласила! А что – нельзя?

Я, к стыду своему, стушевался, как бывает со мной всякий раз, стоит девушке взять инициативу на себя. Издержки усвоенного в нежном возрасте «морального катехизиса строителя рая». У немцев было проще – киндер, кирхе, кюхе, и никаких гвоздей.

– М-можно… – промямлил я.

– Тогда подходите к семи, – решительно заявила эмоциональная барышня. – На допрос обещаю явиться… или вам подписку дать?

– Ну что вы, – усмехнулся я, – все официальные клятвы, будучи пережитком Стройки, давно отменены как вредные для души. Значит, в семь?

– Непременно, – девушка мотнула головой. – А покуда…

– Позвольте откланяться, – вставил я, не дожидаясь, когда с нежных женских уст слетит нечто более грубое.

– Пока! – игриво бросила девушка, захлопывая дверь.

Если мне не показалось, то изнутри лязгнуло три тяжеленных засова.

Нелепый какой-то вышел разговор. Донельзя сумбурный. И мало того – меня не покидало ощущение, что барышня Валевич не то пыталась от меня отделаться, то ли, наоборот, решила воспользоваться моим появлением в своих целях.

И тем не менее, сбегая по лестнице с третьего этажа, я совершенно несолидно насвистывал.

Всеволод Серов, среда, 16 июня

В магазин я вернулся скорее по привычке. До назначенного на вечер свидания с Мариной оставалось еще добрых пять часов, и тратить их впустую было… ну, почти кощунственно. Во всяком случае для меня, представителя раешного поколения. Это теперешнюю молодежь ежечасно убеждают, что праздность не грех, а вполне богоугодное занятие, нам же с куда большим пылом внушали совсем другое. Кое-что из внушенного осталось.

Ну а если без шуток, то за последние две-три недели я изрядно подзапустил магазинные дела, беззастенчиво свалив их на Шара с Македонским. Мне действительно было не до того – сначала Сумраков, вокруг которого пришлось поползать по чердакам, колокольням и кустикам, потом этот чертов газетер…

Поэтому, войдя в магазин, я направился прямиком к прилавку, и, игнорируя взметнувшуюся ввысь бровь Шара и удивленное «мр-ур» Македонского, выволок из-под него здоровенный фолиант, долженствующий служить книгой записи заказов.

Я, конечно, немного погорячился, когда покупал его. Девять десятых сего чуда переплетного искусства все еще продолжали оставаться девственно пустыми. А примерно такая же доля измаранных страниц была заполнена чушью, за воплощение которой я, будучи пока в относительно здравом уме и твердой памяти, браться не собирался ни под каким видом. Ладно еще просьба достать двух самочек скорпены, – тут добрый человек, похоже, просто не осознавал всей тягомотности просимого. Причем самцы его, видите ли, не устраивают! Спасибо еще, что не самочек василиска.

А вот о чем, интересно, думал посетитель, заказавший «полное семейство огненных головастиков»? Кроме того, что само содержание этих милых существ можно подогнать под статью «хранение магически вредоносных субстанций», так ведь они удрать норовят чуть ли не чаще, чем все остальные мелкие бесы, вместе взятые. А что может натворить полное семейство огненных головастиков, скажем, в многоквартирной инсуле… тут уж уголовным грехом не отделаешься, тут можно и по терроризму загреметь.

Так, это мы уже видели, это тоже… лялиусов, в принципе, можно поискать. В Москве ими мало кто занимается, но рыбки красивые, даже если заказчик не явиться, пристроить сумеем. Так, а вот рогатых жаб Хьюи я не повезу специально. А то я не догадываюсь, что этот урод с ними делать собрался! Начитаются всякой доморощенной оккультной муры с лотков, и, сколько потом не убеждай, что из рогатых жаб не делают афродизий, и максимум, что вызовет сие варево – это качественное расстройство желудка… неистребима в народе мечта о магии на халяву. Нет, не повезу. Жалко жабку.

Хм… а вот этой записи я не видел.

– Эксклюзивное оформление интерьера, – вслух прочел я. – Заказ от двенадцатого сего месяца. Заказчик – некий господин Вэ Туруханов из ЗАО «Альгамейд Среднеруссия», вызов служебного и личного зеркал прилагается. Что за дела пошли в королевстве датском, а?

– Да так, – задумчиво отозвался эльф. – Он, по-моему, просто спасался от дождя. 12-е – это прошлая суббота, как раз такой ливень был… ну, ты помнишь.

– Помню. – Я зябко поежился, вспомнив, как колыхался в своем «вороньем гнезде» под хлещущими струями. Промок я тогда до костей и, если бы не амулет, лежать мне сейчас с хар-рошей ангиной.

– Ну вот, – продолжил Шар. – И, как всегда при сильном дожде, участок с вывороченной брусчаткой, тот, что напротив сухоручкинского дома, превратился в непроходимую трясину, скрытую под поверхностью огромной луже.

– Это ты мне рассказываешь?! – возмутился я.

– В ней-то, – эльф проигнорировал мой возмущенный возглас, – экипаж господина Туруханова и завяз. Намертво.

– Что ж он не на ковре был, если такой умный? – скептически осведомился я.

– Сударь, вы безнадежно отстали от моды, – усмехнулся Шар. – Коврами сейчас пользуются только не признающие приличий…

– В смысле – отмороженные?

– …так называемые «братки». Солидные же предприниматели или, как принято говорить на заморский манер, «бизнесмены», перемещаются исключительно на собственных экипажах. Высший шик – это, разумеется, единороги, потом следуют олени, желательно златорогие, затем кони. Как обычные, так и магические.

– Магические – это какие, например?

– Если постараться вспомнить. – Шар воздел глаза к потолку. – Не далее как два месяца назад мне довелось лицезреть экипаж, запряженный восьмеркой коньшмаров.

– Мяв, – поддакнул Македонский.

– Что?! Да эти же твари полквартала снесут в преисподнюю, если сумеют вырваться!

– Как говорите вы, люди, – оскалился эльф во все тридцать шесть зубов, – за что купил, почем и продаю.

– Ну-ну, – скептически протянул я. – И давно уже наблюдается сия тенденция в нашем высшем обществе?

– Да уж года два как.

– Надо же! – искренне удивился я. – Теряю хватку. В среде моих, можно сказать, клиентов происходят такие вещи, а я о них не имею ни малейшего представления.

– Ты еще просто не дорос «исполнять» фигуры такого уровня, – серьезно заметил эльф. – И благодари за это Бога. Пока ты «работаешь» по хоть и крупной, но шпане, где крутизна измеряется длиной ковра и набрюшной цепи – у тебя есть шанс.

– Положим, я не собираюсь останавливаться на достигнутом, – отшутился я, одновременно – чертова привычка! – мысленно прикидывая, как бы я мог «исполнить» клиента в экипаже. М-да, а ведь с точки зрения личной безопасности карета куда надежнее ковра. Ей даже аварию толком не подстроишь – эффект отлетевшего колеса не сравним с эффектом разошедшейся под седоком ткани, под которой – полверсты воздуха и очень твердая земля. Опять же: тот, кто находиться внутри, полностью скрыт от любопытных взглядов – попробуй прицелиться в мелькнувший на миг среди занавесок силуэт. Ну а уж о том, сколько защитных заклинаний можно на нее навесить, не беспокоясь при этом, что они вступят в конфликт с левитационными чарами… Н-да, воистину век живи, а два учись!

– А у этого… Вэ Туруханова какая упряжка была?

– Обычная четверка гнедых. – Шар слегка повел плечами. – Хорошие орловские двухлетки, шергинские или нижегородские.

– Ясно, – вздохнул я. – Будем считать лошадиную тему закрытой… до поры. А скажите-ка вы мне, цветы мои… донные, с чего б это у сего достойного мужа появилась мысль декорировать свое служебное обиталище аквариумами? Сам он дошел до мысли такой, или подмог ему кто?

– Сам, – невозмутимо отозвался эльф. – Я просто показал ему насколько своих эскизов… рассказал, где мы уже выполняли подобную работу.

– Ми-ияу! – радостно подтвердил Македонский.

– Про городскую управу, небось, натрепал, – догадался я. – Маленькую такую слабость второго помощника градоначальника… которая городу ежемесячно в пару тысяч полновесных талеров обходится.

– Просто, – задумчиво заметил Шар, – я подумал, что, при всей твоей человеческой нелюбви к работе мы можем позволить себе еще одного эксклюзивного клиента. Помимо прочих соображений можешь принять во внимание тот факт, что это позволит хотя бы частично ответить на традиционный вопрос районного мытаря – каким образом насквозь убыточное предприятие безбедно существует уже шестой год.

– Уж кто бы говорил про нелюбовь к работе, – проворчал я. – Таких лентяев как вы, эльфы… в своих лесах уже сто тыщ лет как могли бы Рай на Земле построить.

– Даже десять эпох назад, – холодно отозвался эльф, – мои предки были достаточно мудры, чтобы отвергнуть столь безумную идею.

– Ой-ой-ой! – прищурился я. – А почему же современные исследователи Новых Апокрифов настойчиво указывают на имеющиеся в них эльфийские корни? Что-то там насчет трудов мудрейшего Эплико…

– Только полные невежи, – перебил меня Шар, – могут пытаться сравнивать труд патера Карла Маркса с древним гностическим учением, написанным совсем по иным причинам, которые вам, людям…

– Мря! – предупреждающе вякнул кот. – Мрям!

Несколько секунд мы с Шаром, набычившись, мерили друг друга враждебными взглядами, после чего дружно расхохотались.

– Воистину, – с трудом выговорил сквозь смех эльф, – правы были ваши мудрецы, когда говорили, что весь вред – от излишнего образования! К вашей расе это относится в превосходной степени!

– Вообще-то, – скромно заметил я, – первым это сказал гном.

– Неважно, – отмахнулся Шар. – Так что будем с этим заказом делать? Время-то идет.

– Знаешь, – задумчиво сказал я, – а пожалуй что я сам навещу господина Вэ Туруханова. Погляжу, где это водятся личности, способные позволить себе собственный выезд. ЗАО «Альгамейд Среднеруссия», как же! Написали бы прямо – ЗАО Родина Продакшн.

– Зачем ты так, – примирительно сказал эльф. – Что, по-твоему, честным трудом уже вовсе никто не занимается?

– Нет, почему же, – удивился я. – Грабители, например. Вот уж кто трудится в поте лица. Киллеры, опять же… знал бы кто, какой это тяжкий кусок хлеба с икрой! А то читают всякие бульварные листки…

– Ты еще потребуй, чтобы тебе молоко за вредность выделяли, – усмехнулся эльф. – Серьезно – пойдешь?

– Пойду.

– Когда?

– Хм… – Я уставился на висевший над кассой календарь с рекламой рыбьего корма. – Сегодня у нас среда, так? Вот завтра и схожу. Только созвонюсь с этим бизнесменом.

– Мя? – недоверчиво наклонил голову Македонский.

– Зуб даю, – пообещал я.

Валентин Зорин, среда, 16 июня

В редакции «Светской жизни», куда я решил наведаться после визита к барышне Валевич, царила рабочая суета. Скрипели самопишущие карандаши, кто-то интеллигентно ругался, обнаружив, что забыл такой карандаш заточить, и тот только зря царапает бумагу, отбивали барабанную дробь печатные машинки, носились люди и нелюди, прижимая к груди стопки бумаг, державшиеся явно на одном Слове… одним словом мне едва не показалось, что я попал в родное центральное городское благочиние. Только мундиров не хватает.

– Вам что надо? – Вынырнувшая из-за угла особа, отличавшаяся телосложением и ростом тумбочки, взяла меня за пуговицу камзола и требовательно покрутила.

Я привычным движением вытряхнул из кармана корочку.

– Благочиние, господство Зорин. – Я подержал документ перед лицом «тумбочки», пока та не сфокусирует на нем взгляд, потом убрал. – Где тут ваш… редактор, наверное?

– Вы насчет Парамоши? – догадалась «тумбочка». – Так, вам, наверное, к нашему главному, к Варсонофию Нилычу! Только… – Она потупилась. – Он сейчас занят.

– И сильно? – скептически поинтересовался я.

Похоже было, что здесь заняты абсолютно все, причем продыха бедным журналистам не предвидится до Страшного суда.

– Ну… минут на пятнадцать, – созналась «тумбочка». – Вряд ли дольше.

– Тогда… – Я поспешно раскинул мозгами. – Может, вы меня просветите?

– В какой области? – парировала «тумбочка».

– Ну, например, об отношениях в редакции… – Я потер подбородок, изображая бурную мыслительную деятельность. На самом деле вопросы были совершенно стандартные, но людям почему-то льстит, когда стараются ради них. – Не было ли у господина Парамонова врагов… чем он занимался в последнее время… Такие вот вопросики.

– Тогда идемте! – «Тумбочка» перехватила меня за рукав и потащила куда-то в угол общего зала, где за баррикадой из книжных полок притулился письменный стол, явно рассчитанный на рост моей странноватой собеседницы.

– Простите, а с кем имею? – полюбопытствовал я, немного ошарашенный таким напором.

– Хельга Аведрис Торнсдотир, – представилась «тумбочка», не отпуская моего камзола.

Я постарался не уронить челюсть на пол. Нет, я, конечно, осведомлен, что у карл тоже есть женщины – в конце концов, откуда-то же должны браться маленькие гномики? Но во-первых, гномки редко покидают дом; даже во времена Стройки, когда очереди стояли везде и за всем, в них редко можно было увидеть гномку – уж скорее ее мужей. А во-вторых, я никогда не слышал, чтобы гномка согласилась сбрить бороду.

Эмансипация, не иначе.

– Так, Ольга Ториновна, – ненавязчиво напомнил я, – вы что-то хотели мне рассказать?

– Про Парамошу? – Гномка вспрыгнула на стул – ножки жалобно скрипнули. – Значит, отвечаю по порядку. Врагов у него столько же, сколько знакомых. И даже больше. Его никто больше пяти минут вынести не мог. Для редакции он служит… служил объединяющим началом.

– Что ж в нем было такого неприятного? – не удержался я.

– А все! – отрубила гномка. – Более наглого, самодовольного, пронырливого, бесцеремонного типа свет божий не видывал! Я уж не говорю о честности – которой в нем отродясь не было, и совести – которую ему в детстве ампутировали. Вместе с хвостом и рогами.

Я пришел к выводу, что покойный Парамонов относился к той категории поганцев, что способны занять рубль и не отдать безо всякой корысти, из принципа. Такие действительно долго не живут.

– Ольга Ториновна, спасибо, я понял, – прервал я журналистку, которая пустилась в красочное, хотя и совершенно фантастическое описание предположительных предков господина Парамонова, из которого следовало, что наш покойник произошел не от обезьяны, как большинство людей и нелюдей. И не из реторты алхимика, как многие другие существа. А… впрочем, это уже поэзия, и ее я приберегу до той поры, когда придет пора описывать собственное высокое начальство. – А не подскажете ли, над чем покойный Парамонов работал в последнее время?

– Это вам придется у него самого узнавать, – сообщила гномка. – Парамоша у нас был на особом положении. Под кого он копает, даже Снофнилыч не знал. Он и на работе нечасто появлялся – заглянет, может, раз в неделю, всех достанет, материал сдаст и уйдет. Но что-нибудь к очередному выпуску да принесет. Не найдет, так придумает. – Она развела руками. – За то его и держали.

– Понятно, – протянул я. – Ну, может, у вас какие-то догадки есть?

– У меня? – картинно изумилась гномка. – Ню-ню. Вы же должны помнить, сколько мозолей Парамоша поотдавил. Да вот хоть норильское дело – там миллионы завязаны. Его за любое могли… – Она пробормотала себе под нос что-то по-древненорвежски, и перевела: – Шлепнуть.

– М-да. – На более осмысленное высказывание меня не хватило.

– Ну, господин благочинный, теперь ваша очередь, – жизнерадостно заявила гномка. – Делитесь.

– Чем? – не понял я.

– Сведениями, – точно несмышленышу, разъяснила журналистка. – А что ж вы думали – я вам буду задаром распинаться?

Правду говорят: с карлой не торгуйся – голым уйдешь.

– Вообще-то, – попытался я взять нахрапом, – содействие следствию входит в обязанности каждого гражданина.

– Пф! – отмахнулась гномка. – Найдите мне таких идиотов, я про них репортаж сделаю. Такой заголовок будет – закачаешься. «Их науськивает полиция» – звучит?

– Благочиние, – автоматически поправил я. – Это на Западе полиция. А у нас – пресвятое благочиние.

– Благочиние – оно пресвятое, – возразила Хельга. – А полиция – продажная. Прям как у нас.

– Знаете, барышня… – возмутился я.

– Вот именно, что знаю, – буркнула гномка. – Я, между прочим, репортер криминальной хроники. Начиталась этих ваших отчетов. «Скончался от трех ножевых ранений в грудь. Вывод следствия: самоубийство».

– Что, правда такое было? – изумился я. – Мы в отделе, грешным делом думали, что это анекдот. Кто из наших так блеснул?

Гномка моргнула.

– Вообще-то и правда анекдот. Это я для примера, – призналась она. – А что, могли написать?

– Ну, ваша братия же за деньги и не такое напишет, – напомнил я. – Чем мы хуже?

Журналистка фыркнула и поспешно сменила тему.

– Так что там у вас в благочинии думают?

– У нас – это значит «я», – пришлось мне уточнить. – Я вообще-то веду следствие по этому делу.

– И что вы в благочинии думаете по этому поводу? – не отставала Хельга Аведрис.

– Что у нас есть шанс прижать Невидимку, – честно признался я.

Сделал я это не без задней мысли. Мой противник – а Невидимка еще со вчерашнего дня стал казаться мне кем-то вроде невидимого соперника по партии в какие-то вселенские шахматы – сейчас неуверен в себе. Он не знает, удалось ли ему провести погоню. Я хотел усилить его неуверенность до той точки, после которой Невидимка начнет ошибаться.

– Того самого загадочного киллера? – возбужденно прошептала гномка. – Теневика-снайпера?

А неплохо осведомлены репортеры криминальной хроники!

– Того самого, – кивнул я. – Это его работа, без сомнения.

– Пуля из серебра и железа? – деловито переспросила Хельга, с бешеной скоростью чирикая карандашом. Как она потом будет разбирать эти каракули – ума не приложу. Есть заклятье, позволяющее разделять слои надписей, но я не слышал, чтобы его адаптировали к рунике.

– Его фирменный знак, – ответил я.

– О-о! – протянула гномка уважительно. – И откуда у вас такая уверенность?

Я вкратце обрисовал версию следствия – то есть те шаткие умозаключения, что пришли мне в голову вчера по дороге с работы. Хельга Торнсдотир кивала, но понять, что она думает на самом деле, по ее квадратному лицу было совершенно невозможно.

– Что-то в этом есть, – снисходительно признала она, когда я закончил. – А вы не думали, что вам самому может грозить опасность?

– В голову не приходило, – честно признался я. – Не будет меня – поставят кого-нибудь другого расследовать.

– Но вы, по сути, объявили охоту на Невидимку, – гнула свое гномка. – Не опасаетесь его мести?

– Он не мстителен, – уверенно ответил я. – И не убивает зря. Мы можем с уверенностью приписать ему восемь эпизодов. Всякий раз он прицельно убирал свою мишень. И всякий раз это были типы, замазанные в криминале до кончиков ушей.

– Парамонов тоже? – хитро прищурилась гномка.

– Нет, – поправился я. – Это исключение.

– Подтверждающее правила?

– Тоже нет.

На несколько секунд над столом повисла тишина.

– И каковы же будут ваши дальнейшие действия? – деловито поинтересовалась гномка.

– Поговорить с вашим… Варсонофием Нилычем, – напомнил я. – А потом – ворошить наследство Парамонова.

Как и предсказывала моя агрессивная собеседница, Варсонофий Нилович Петров освободился только через десять минут. Все это время я упрямо торчал под его дверями, пристальным волчьим взглядом доводя секретаршу – старого строечного образца грымзу, тогда их еще брали, чтобы работать – до нервного припадка и мужественно отражая атаки ленивых газетеров, почуявших запах халявного репортажа. Будучи человеком немного честным, я их отправлял к Ольге-Хельге за разъяснениями; борзописцы куксились.

Главред «Светской жизни» оказался человеком совсем не светской внешности. Впрочем, вы же не станете требовать от директора монопольки регулярно посещать протрезвитель, верно? Требовался наметанный глаз сыщика, чтобы определить в потрепанном камизоле редактора продукцию небезызвестного Урмановского дома, из чего следовало, что Снофнилыч – данное сотрудниками прозвище подходило этому немолодому, хитроватому даже на вид человеку как нельзя лучше – в средствах стеснен не был, а следить за собою полагал, вероятно, попросту излишним.

– Итак, Валентин… эээ… – начал Снофнилыч, едва я переступил порог его кабинета.

– Павлович, – просветил его я, усаживаясь без приглашения. – Но лучше все-таки – господство Зорин. – Я на всякий случай по новой блеснул корочкой.

– Ну что же, пусть так, – вздохнул главред, и почесал за ухом. – Если вы по делу Парамонова…

– Только не надо, Варсонофий Нилыч, заверять меня, будто вы ничего не можете сообщить следствию, – перебил его я. – В основных чертах меня просветили ваши сотрудники… но, как я понял, брат… э, господин Парамонов был в вашей конторе на особом положении?

Главред неохотно кивнул.

– Можно сказать и так, – промямлил он. – Отчитывался он только передо мной… Да ну его к лешему! – внезапно озлился старик. – Ни перед кем он, скотина, не отчитывался! Придет, поскандалит, репортаж выложит на стол… и опять пропадет.

Я сочувственно похмыкал.

– Одно в нем хорошо было – как часы работал, – без охоты признал Снофнилыч. – Каждый четверг… Не было еще, чтобы к сдаче опоздал. Только… – Он вздохнул. – М-да.

У меня создалось почему-то явственное ощущение, что место парамоновского репортажа на этой неделе займет парамоновский же некролог.

– В четверг, значит… – повторил я. Давно замечал за собой дурацкую привычку – повторяюсь, когда сказать нечего, а разговор продолжать надо. – Скажите, а когда покойник, – при этом слове Снофнилыча передернуло, – брался за какую-то тему… он ведь не одну статью по ней писал?

– Разумеется, – слегка обиженно отозвался главред. – Прорабатывал от и до… и потом еще мог вспомнить – через полгода, через год… У него дома ба-альшой архив хранился.

– Как вам кажется… – Я запнулся, подбирая слова, – Давно ли господин Парамонов не выдавал свежих сенсаций?

– Ну… – Снофнилыч, нельзя не отдать ему должное, задумался. – На мой взгляд, как раз время пришло. Да и сам он намекал на что-то такое. С этими своими командировками…

– Куда? – Я ухватился за последнее слово, как бульдог.

Главред пожал плечами.

– В точности сказать не могу. Куда-то… в Биармию, кажется. Или дальше.

– Выяснить никак нельзя?

Снофнилыч щелкнул по селектору. По исцарапанной хромированной поверхности побежали разводы.

– Олимпиада Даниловна, поднимите, пожалуйста, последние чеки Парамонова, – пробурчал главред, и импровизированное зеркальце померкло.

– Сейчас принесут, – пояснил он мне.

– Но что за сенсацию держал в рукаве Парамонов, не знали даже вы? – решил я уточнить.

– Даже я, – кивнул Снофнилыч. – Володя ради нее решился даже придержать статью о никелевом деле… слышали?

– Слышали, – неопределенно отозвался я, едва не подавившись. До меня не сразу дошло, что «Володя» и есть Парамонов В. С.

Слава Богу, главред «Светской жизни» не стал интересоваться, отчего это расследование по вышепомянутому делу, уже не раз с большой помпой открывавшееся, и так же часто спускавшееся на тормозах, до сих пор не движется, хотя его сотрудник – о мертвых ibi bene – уже разжевал и положил на стол все потребные и непотребные улики. Мне, случалось, задавали и более идиотские вопросы.

Но если Парамонов решил слезть с заезженного никелированного конька… значит, и вправду подыскал себе скакуна покрепче.

В дверь постучали.

– Да, Олимпиада Даниловна! – бросил главред.

– Вот, Варсонофий Нилович, – проговорила крашеная блондинка средних лет, цепляясь за увесистую папку. – Последние чеки Парамонова, как вы и просили.

– Нет, нет! – Снофнилыч возмущенно замахал руками. – Я просил поднять, а не принести! Вот, господин благочинный интересуется, куда Володя в последний раз ездил.

– Посмотрим… – Бухгалтерша проворно, как белка, зашуршала листами. – Так… Пермь, Нижнекамск, Оркск, снова Пермь… Вот.

– Действительно, Биармия, – развел руками Снофнилыч. – Если надо…

– Нет, нет, – успокоил я крашеную Олимпиаду, изготовившуюся уже грудью защищать драгоценную папку. – Если придется использовать ваши документы в качестве вещественных улик, мы придем с запросом и ордером. Благодарю вас за содействие. Если что-то вспомните – звоните.

Я небрежно черкнул на зеленом бумажном квадратике номер нашего отдела и вышел.

– Ну что? – Уже наученный опытом, я опустил взгляд. Хельга Аведрис выжидающе поглядывала на меня, запрокинув голову. – Есть результаты?

– Предварительные, – сладенько улыбнулся я.

– Не верю, – отрубила гномка. – Не мог Снофнилыч вас вывести на Невидимку, хоть…

– А кто вам сказал, что меня сейчас интересовал Невидимка? – ласково поинтересовался я. – Невидимку мы поймаем и без того – слишком он наследил в деле Парамонова. Я ищу того, кто сделал заказ.

– И найдете? – с ехидцей спросила Хельга.

– Вряд ли, – признался я. – Но если не искать – не найду точно.

Выходя из старинного особняка, где размещалась редакция, я глянул на часы у входа, и присвистнул. Неужели я столько проваландался? Ну да – пока утром заехал в участок, отметился-расписался, потом – дом Парамонова, потом сюда… Велика белокаменная, что ни говори, и даже порталы не спасают. Я прикинул, что обернуться до семи часов в участок, а потом еще к «Ательстану» на другой конец города, не успею. Поэтому, найдя не разбитое еще хулиганами платное зеркало, я позвонил Смазлику, чтобы тот отметился за меня, а сам, перехватив с уличного лотка пару пирожков и кружку сбитня (да, я понимаю, что жрать перед походом в ресторан – дурной тон, но во-первых, у меня с утра во рту росинки маковой не было, а во-вторых, пирожки дешевле), отправился прямо на свидание.

По дороге в кабак мне пришло в голову, что, если уж я иду на выступление госпожи Валевич, то не худо было бы прихватить букет, и я бодро завертел головой в поисках цветочного ларька.

Ларьков, обычно усеивающих улицы нашей столицы вокруг порталов, точно поганки, сейчас, как назло, не было видно. Зато внимание мое привлекла неброская вывеска, исполненная золотой вязью, стилизованной под эльфийские тенгвы. За витриной колыхались причудливые и даже на вид очень дорогие орхидеи.

Я поколебался немного и, решив, что шанс встретить орка-цветочника близок к нулю, зашел.

В магазинчике было темновато. Благоухали розы всех цветов радуги – я готов был поклясться, что заметил зеленые, – колыхались пышные, точно купчихи, головки пионов, трепетали лиловые лепестки ирисов, таинственно склонялись над прилавком огненные птицы каких-то бромелиад.

– Сударь?

Я обернулся. В тени усыпанного алыми цветами деревца в кадке стоял невысокий – для своего народа – эльф лет двухсот от роду.

– Желаете подобрать букет, – утвердительно бросил див, окинув меня оценивающим взглядом.

Я кивнул.

– Для дамы? – В его мелодичном голосе отчетливо слышался акцент – не эльфийский, сглатывающий шипящие, а другой.

Я кивнул снова.

– Молодой? – Кивок. – Близко знакомой? – Я помотал головой.

– В таком случае… – Эльф явственно призадумался. – Да.

Одним скользящим движением, какому позавидовал бы Нижинский, он очутился за прилавком и выдернул из огромной охапки роз в посеребренном ведре одну-единственную белую розочку на недлинном стебле.

– Вот так, – с удовлетворением объявил он, подставляя розу под луч света, по какому-то капризу оптики пробивавшийся сквозь заставленную букетами витрину.

Роза была совершенна. Привозные цветы срезают еще нераспустившимися, и наружные лепестки роз сохраняют неприятный зеленоватый оттенок. Эта же была непорочно-бела, как снег, как фата невесты или покров Богородицы. При виде такой чистоты хотелось покаяться в грехах, совершить что-нибудь благородное… руки хотя бы вымыть…

– А теперь займемся обрамлением, – промолвил эльф. Длиннопалая ладонь его зависла на миг над одной вазой, метнулась к другой и зависла снова, точно капризная бабочка.

– Э-э… – робко вмешался я. – Простите, а одной розы мало не будет?

– Дарить женщинам охапки цветов – это пережиток дикости, – авторитетно заявил эльф. – Вполне достаточно одного… совершенного… в сочетании с декоративной зеленью, разумеется.

– Ну так добавьте, – наивно попросил я. – Вон ее…

Я потянулся к вязанке широких листьев, на мой взгляд, удачно подходивших, чтобы завернуть в них колючий стебель.

Эльф поглядел на меня так, точно я предложил ему плюнуть на могилу матери.

– Нет, нет, как можно! – пропел он, едва ли не вырывая у меня из рук хрупкий стебелек. – Этот цветок совершенно не подходит!

– Но почему? – осведомился я, совершенно сбитый с толку.

– Если следовать правилу золотого сечения, – с терпением преподавателя в школе для дебилов объяснил эльф, – в букет следует поместить вот эту веточку эеннеле, и эту. И не более. А для контраста… мм… вот еще так и… – Он с немыслимой быстротой выхватывал из огромной вазы какие-то листики, потом жестом балаганного фокусника выхватил из воздуха моток перламутрово-белой ленты, перевязал букетик и с торжеством продемонстрировал мне.

То, что у него получилось, больше всего напоминало данное кем-то в приступе сплина определение высокой моды – амбициозная нищета. Я-то рассчитывал получить букет. А мне протягивали одинокую розочку в окружении довольно жалких листочков, по-моему, не первой свежести. Я машинально принял его, и только потом сообразил, что делать этого не стоило – таким образом я как бы примирялся с неприятной действительностью. Эльф, избавившись от букета, протянул руку, достал с полки аккуратный бумажный квадратик вроде открытки, надписал и той же ленточкой привязал к букету.

– Вот теперь ансамбль завершен, – сообщил он, с непонятной мне гордостью взирая на дело рук своих, – приложением подарочного сертификата, удостоверяющего, что букет составлен мастером-цветочником.

Я прикусил губу, чтобы не разрыдаться. Вот же незадача! Называется, зашел в лавочку купить букетик. А кончится, предчувствую, тем, что останусь я с пустым кошельком.

Понаехали, сволочи.

А ведь надо мне было понять, к чему дело клонит, еще когда я увидел продавца-эльфа. С каких это пор чужестранцы в России торгуют цветами? (Ну, кроме орков-горцев, конечно). А тут, видишь ли, британец. Я его сразу распознал. Дивьи народы отличаются друг от друга на людской взгляд не то, чтобы очень сильно, но эльфа вряд ли можно спутать с российскими дивами или польскими божетами.

Я покорно расплатился (вышло меньше, чем я с дрожью предполагал, но намного больше, чем я готов был выложить за единственную розочку в ворохе сена) и вышел, напоследок злобно глянув на вывеску: «Цветы и букеты от Эглариона».

Из-за нелепой истории с букетом до кабака со смешным названием «У Ательстана» я добрался не с солидной форой, как рассчитывал, а едва-едва вовремя.

Заведение сразу показалось мне знакомым до тошноты. Я вначале не понял, отчего, – я был совершенно уверен, что захожу сюда в первый раз, – и пару минут бесплодно удивлялся, покуда до меня не дошло. Все кабаки подобного пошиба похожи. Не обстановкой, а атмосферой. Вот эту-то атмосферу я и уловил, благо нанюхался ее за время многочисленных облав.

Некоторое время я вяло размышлял, как хорошо было бы устроить тут шмон прямо сейчас. Выйти на середину зала… нет, на эстраду, выпустить две пули в потолок, обождать ровно шесть секунд – чтобы даже самые медлительные успели вытащить попрятанные под камзолами от Версаче и размахайками от Урманова жезлы и самострелы – и только тогда предъявить корочки. Жалко, что нельзя. Я бы столько барахла стряс с прижравшихся тут сволочей – хватило бы открыть оружейный магазинчик.

Потом до меня дошло, что я опаздываю на оперативно-розыскное свидание.

Столик, на удивление, я нашел с первого взгляда. Вообще-то мне по чину положено из самых невнятных описаний выцеживать смысл, но тут и выцеживать ничего не пришлось. Проблемы начались на втором взгляде.

За столиком уже кто-то сидел.

Странный это был тип. Для начала, я не смог определить сразу – нравится он мне, или нет. Нюх на такие дела у меня просто собачий. Как правило, я раскалываю преступника еще до того, как он выцедит первое слово. Но про этого парня мое шестое чувство решительно отказывалось говорить.

А что мне скажут глаза? Это, без сомнения, человек. Как минимум в трех коленах. На вид, пожалуй, мой ровесник. Лицо невыразительное, и в то же время запоминающееся – красивое, правильное лицо много повидавшего, но не ожесточившегося человека. Таких любят женщины, дети и собаки. Мужчины их не любят, потому что завидуют. Часто за такими лицами прячется гнильца, но в этом человеке гнильцы нет. Есть что-то другое. И это что-то мешает мне проникнуться к нему дружелюбием, которое прямо-таки излучает его физиономия.

И, кстати – похоже, он тоже ждет девушку. Иначе какого черта он приволок и вывалил на стол охапку роз, при виде которой мне мучительно захотелось упихать творение господина Эглариона вместе с сертификатом подлинности в ближайший мусорник?

Я остановился в двух шагах от намеченного столика и принялся ждать. Парень с розами покосился на меня, но промолчал. Вблизи я заметил трудноразличимый в тусклом сиянии эльмовых огней шрам у него на виске. Шикарное все-таки лицо. В розыск такого объявлять – сущее удовольствие. К сожалению, преступники обычно имеют гораздо более заурядную внешность. Вроде моей.

Я поглядел на часы. Проклятая мгла! Кто придумал, что в темноте людям кушается привольнее? Или это чтобы никто не разглядел, что тут по тарелкам распихивают? Совершенно столбик тени не отбрасывает. Прищурившись, я все же разглядел подплывшую под тень риску. Запаздывает госпожа Валевич. Что ж, женщинам простительно.

– Брат во Христе, – вежливо обратился ко мне парень с розами, – не отойдете ли от моего столика?

– Никак не могу, брат, – развел я руками, стараясь ничего не задеть убогим эльфийским веником. – Видите ли, мне назначено свидание как раз за этим столиком. Мне сказали, что обычно он пустует.

– Понимаю, – улыбнулся парень. Вот улыбка у него была какая-то напряженная. Словно этому лицу привычнее напряженный оскал. Или кривая усмешка. – Мне тоже назначили свидание здесь. И по той же причине.

– Раз вы заняли место первым – ваше право, но подождать мне придется здесь, – уточнил я.

– И долго вам придется ждать? – Похоже было, что парню не терпится меня сплавить. Что ж, взаимно. Если Марина Валевич увидит его хоть краем глаза, мои далеко идущие планы можно смело сдавать в утиль. Интересно, сколько стоит фунт воздушных замков?

– Минус три минуты, – ответил я.

Губы парня с розами дернулись – «шутишь, мол?».

– А вот и госпожа Валевич, – заметил он. – Боюсь, что должен попросить вас отойти.

– С какой стати? – поинтересовался я. – Вообще-то именно с ней у меня назначено свидание.

Сам я, как ни старался, углядеть эту двуличную особу никак не мог.

– Очень интересно, – с напором проговорил парень, вставая. – У меня тоже.

Он обернулся ко мне, и на лице его отразился дикий ужас.

Словно рядом со мной – или за моей спиной – стоял призрак.

Всеволод Серов, среда, 16 июня

Первой моей – и очень яркой – мыслью было: «Ну, все, приехали!». Точнее, съехала. Она, моя крыша.

Это, пожалуй, мой самый потаенный и самый большой страх – сойти с ума. Отнюдь не беспочвенный, если учесть, что по моей бедой черепушке шкрябало и взрывной волной, и саблей плашмя, и пулей по касательной. А уж если учесть, что мне довелось увидеть и пережить там, за речкой…

И я прекрасно знал, что меня ждет в этом случае – спустя пару месяцев после дембеля, когда я мыкался, неприкаянный, пытаясь найти свое место в новом и таком неожиданно враждебном мире, одной из испробованных мной работ стала должность санитара… в сумасшедшем доме. Чистая случайность, что я не угодил туда как пациент.

Работал я там ровно неделю. Хватило. Не знаю, как выглядит настоящий ад, но сильно подозреваю, что намного страшнее он быть не может.

Там были такие как я – простые ребята, посланные своей страной на святую войну – и война вцепилась в них и уже не выпустила. Она стала их жизнью – хриплые вопли басмачей, подсвеченное разрывами ночное небо, визг пуль над головой и запах горелой человеческой плоти. Были и другие. Особенно мне запомнился один, внушатель с диагнозом, кажется «посттравматическая кататония», хотя такой болезни нет – это мне уже потом объяснил знакомый костоправ… Его бредовые виденья были необычайно ярки и реальны, и, хотя палата в которой его содержали, имела отдельную защиту, случалось, что подхлестнутый безумием дар прорывал ее – и тогда полкорпуса заходилось в криках, а нам с напарником и дежурной сестричке приходилось бежать туда… и все время, пока сестра вкалывала ему успокаивающее – видеть!

– Что с вами? – озабоченно спросила двойник Марины Валевич, стоявший за спиной навязчивого парня с розочкой. – Вы так побледнели.

– А… – Я оглянулся. Вторая Марина по-прежнему стояла рядом с эстрадой – отнюдь не собиралась растворяться в воздухе, проваливаться сквозь пол или оборачиваться маленьким зеленым чертенком.

– Вы знаете, мне с самого начала не совсем нравилась эта идея, – продолжил доппельгангер. – Но Маринка…

– Просто решила немного пошутить, – улыбнулась первая Марина Валевич, подходя к столику. – Вы ведь на меня, – она глянула на меня, взмахнув ресницами, и виновато потупила взор, – за это не обидитесь?

– Думаю, – неожиданно пришел мне на помощь мой оппонент по столику. – мы не обидимся на столь очаровательных дам. Если, конечно, хоть одна из них соблагоизволит объяснить – что, собственно, происходит?

– Все очень просто, – рассмеялась Марина-первая. – Это – указала она взмахом руки на своего двойника, – моя младшая…

– …на целых десять минут…

– … сестра Арина Валевич. Это, – кивок в мою сторону, – Сева Серов, профессиональный заводчик аквариумных рыбок, ну, а это…

– Валентин Зорин, – отрекомендовался парень с розочкой, озадаченно переводивший взгляд с одной сестры на вторую. – Господство Зорин, следователь по особо грешным делам пресвятого благочиния.

Он машинально потянулся за корочкой, прежде чем одернуть себя.

Моя, начавшая было возвращаться на место, челюсть снова оказалась где-то в районе пупка. Мысли в голове совершили скачок, сальто, стали на мостик и раскланялись под бурные аплодисменты спинно-мозговых рефлексов.

– Раз уж все познакомились, – предложил я, подхватывая со столика свою охапку роз, выглядевшую, надо признать, по сравнению с изящной конструкцией в руках благочинного, несколько вульгарно, – может, присядем?

После чего замер в нерешительности с букетом в руках. Ибо букет был один, а девушек, как выяснилось, ровно в два раза больше.

Справиться с дилеммой буриданова ослика мне снова помог брат благочинный, протянув свое хрупкое произведение цветочного искусства ближайшей к себе сестре. Кажется, это была Арина – я еще не научился уверенно их различать, особенно с учетом того, что на обоих сестрах были абсолютно одинаковые платья.

После этого мне не оставалось ничего другого, кроме как вручить розы второй сестре, и, предоставив ей самой решать проблему, куда девать сей колючий веник, нарочито старательно углубиться в изучение меню.

– Итак, – осведомился я, шелестя страницами, – кто что будет заказывать?

– Если не возражаете, – холодно произнес брат Зорин, наклоняясь к соседнему столику, – я бы предпочел решить этот вопрос самостоятельно.

– Ваше право, – отозвался я. – Но предупреждаю заранее – платить буду я.

– Это отчего же, – все те же холодно-опасным тоном опытного инквизитора поинтересовался благочинный, – вы так решили?

«Оттого, что на всех каналах эфирника постоянно плачутся – ах, какое бедное у нас благочиние, какие нищенские зарплаты у его сотрудников» – с неожиданной злостью подумал я. «Интересно, ты кого и от каких сроков на свои шиши отмазал?»

– Ну, потому что… в общем, инициатором этой встречи был я. Хотя, конечно, – я озадаченно покосился на Марину – та едва сдерживала смешок, перевел взгляд на Арину (или наоборот?) – эта была сама серьезность, – первоначально планировалось немного меньшее количество участников, но… раз уж так получилось… я не собираюсь отказываться от своих обязательств.

– Но, – перебил меня брат Зорин, – я бы все же предпочел…

– Брат, – проникновенно сказал я. – Давайте договоримся так – вы оплатите следующий вечер. И все, тема закрыта.

– Ну… – Неуверенно произнес благочинный. – Допустим.

Значит, денег у него все же немного. Меньше, чем гонора. Или просто жлоб.

– А что пожелают милые дамы? – обратился я к сестрам Валевич.

Девушки переглянулись. Улыбочку, появившуюся на милом личике Марины я бы, пожалуй, даже осмелился назвать хищной, а тихий вздох и еле уловимое пожатие плеч младшей сестры нельзя было истолковать иначе как: «Делай как знаешь, но не говори потом, что я тебя не предупреждала».

– Дамы, – заявила Марина, откидываясь на спинку стула, – желают гулять.

– Что ж, – отозвался я, снова погружаясь в меню, – гулять, так гулять.

«Стрелять, так стрелять», пропел где-то в моей многострадальной голове чей-то неуловимо знакомый голос.

Валентин Зорин, среда, 16 июня

Я чувствовал себя, словно только что поднятый зомби – голова набита гнилыми соплями. Густо пересыпанное французскими словечками меню, в которое я уткнулся, чтобы не видеть жуткого зрелища удвоенной барышни Валевич, тоже не способствовало ясной работе мысли. Во всяком случае, я не запомнил, что именно заказал. От необходимости разбираться еще и в карте вин меня избавил аквариумист Серов – и очень хорошо, потому что там кириллицей были напечатаны только две буквы в самом верху – «у.ё.».

Пока официант тащил бутылку, над столом висело нервное молчание. Серов отпил из предложенного бокала, удовлетворенно кивнул, и, шуганув пытавшегося было разлить вино официанта, занялся этим сам. Получалось у него, как у заправского соммелье.

– Я тут недавно услышал хороший тост, – сообщил он, закончив. – На поминках. Один из близких друзей усопшего, встав, произнес буквально следующее: «Ну, за покойника и, чтобы два раза не вставать, за присутствующих здесь дам». Первая часть для нас, слава Богу, не актуальна, а вот со второй предлагаю начать. За наших прекрасных дам!

За прекрасных дам выпили с удовольствием, в том числе и сами дамы.

– А теперь, – проговорил Серов, когда пауза опять затянулась, – предлагаю познакомиться поближе. Раз уж воля прекрасной женщины свела нас здесь…

Я пожал плечами.

– А что, собственно, говорить? Я уже представился… хотя, если это кому-то интересно, могу добавить, что веду сейчас дело Парамонова. Собственно, поэтому…

Фразы я не закончил, надеясь, что понятно будет и без того. Мне показалось, что аквариумист поперхнулся вином, но, возможно, это был лишь обман слуха.

– Ну, положим, мне тоже о себе рассказать особенно нечего, – отозвался Серов с явно напускной вальяжной ленцой. – Только я не заводчик, простите, рыбок. Я аквариумист-декоратор, а заодно – владелец магазинчика экзотических, действительно, рыбок.

– А вы их не разводите? – с какой-то странной интонацией полюбопытствовала Марина.

– Я, – с насмешкой ответил Серов, – стараюсь не вмешиваться в чужую личную жизнь.

Естественно, Валевич-старшая (я решил про себя так их именовать) тут же прожгла его взглядом. Серов смутился, и мне пришло в голову, что он, похоже, просто не различает сестер. Мне это показалось странным – при всем сходстве близняшки совершенно по-разному себя вели. Даже выражения лиц у них были настолько своеобразные, что лишь в первую секунду я мог счесть их неразличимыми.

– Вообще-то разводить по нынешним понятиям полагается простаков, – решил я поддержать собрата по мужскому полу. – Лохов, так сказать.

Серов шутки не принял.

– Знаете, – проговорил он серьезно, – аквариумное рыбоводство – это очень спокойное, неторопливое, размеренное занятие. Поэтому я его и выбрал.

Это следовало понимать так, что господин рыболюб намекает на свое бурное прошлое. В наши времена принято хвалиться криминальными подвигами, но мне небезынтересно будет полюбоваться, как он это сделает – в моем-то присутствии?

После такого вступления следующий вопрос был неизбежен, как труба Гавриила, и он прозвучал.

– А откуда у вас этот шрам? – с любопытством спросила Серова Арина.

Всеволод Серов, среда, 16 июня

– Ах, это… – Я коснулся виска. – Память о месте под названием Бай-Муры. Или, как его еще называли, долине Шангри-Ла.

Вилка благочинного замерла на полдороге, и я отчетливо осознал, что ляпнул лишнего.

Долина Бай-Муры находится в сотне верст к северу от Кандагара. Базовый укрепрайон. На тамошних складах есть все, даже плавленый сыр в хрустящей обертке.

Полгода назад его пыталась взять 17-я бронестрелковая, но при выдвижении попала в засаду в Ойхотском ущелье. С тех пор это Ущелье Кровавого ручья.

На этот раз местному шейху скормили дезу, что на новый штурм снова пойдут бронестрелки и он клюнул – вывел отряды на дороги. В долине осталась только охрана – около сотни рыл. И склады.

Мы подлетаем к долине спустя три минуты после начала атаки. Две эскадрильи штурмовых драконов выстроили в небе круг и время от времени ныряют вниз, подхлестывая царящий там огненный ад.

Но кто-то все же уцелел. Черный зев пещеры выплевывает навстречу снижающимся коврам трассу «гатлинга». Очередь проходит левее и выше, а на пещеру немедленно пикирует очередная пара драконов – черная дыра превращается в огненное вулканическое жерло.

Ковер тяжело плюхается на вершину холма. Ссыпаемся вниз по склону. Неожиданно из-под земли, словно чертики, выскакивают трое басмачей – и тут же катятся вниз, схлопотав по паре пуль. Запоздало грохочет коверная магистволка.

Нора, из которой выскочили басмачи, извергает клуб белого дыма – кто-то швырнул туда фосфорную гранату.

У подножья бывшая огнеточка – позиция «гатлинга». Кто-то из летунов прицельно засадил по ней заклятьем, скорее всего «ледовым копьем», и теперь «гатлинг» покрыт толстым слоем мясного фарша, в который превратился расчет.

Снова грохочет магистволка, выбивая фонтанчики пыли саженях в тридцати впереди. Там выскакивает еще один басмач, несколько мгновений исполняет под пулями какой-то дикий танец, затем пули все же настигают его и отшвыривают обратно.

Замечаю за каменным бруствером какое-то зеленое шевеление, палю навскидку – в ответ дикие вопли и выстрелы. Троллебойщики лупят по брустверу бомбочками. Кто-то из соседей добавляет файербол. Вопли стихают, через ограду переваливается клубок косматого огня, пробегает пару шагов в нашу строну, падает и продолжает гореть дальше, тихо потрескивая. Странно, но среди всей какофонии боя именно это потрескивание слышно очень отчетливо.

Десяток саженей вправо – еще одна нора. На этот раз фосфорка летит туда сразу, не дожидаясь, пока кто-нибудь соизволит выползти.

Сверху грохочет взрыв. Нам на головы валятся два дымящихся трупа… и один живой – бородатый басмач в черном халате и саблями в обеих руках. Быстрый – прежде, чем мы успеваем развернуть в его сторону стволы винтовок, он наотмашь рубит Олега, достает второй саблей Беорна, бросается вперед, ко мне – чертовский быстрый! – и я уже не успеваю ни выхватить револьвер, ни даже поднять винтовку, только отшатнуться и удар, предназначенный развалить мой череп, задевает меня совсем чуть-чуть… я лечу кувырком, вижу, как, хватаясь за живот, падает на колени Беорн, как Пасечник в упор разряжает в грудь басмача троллебой – заряд картечный и то, что валится на глину… а потом мир вокруг меня темнеет.

Темнеет… мне стоило немалых трудов вернуться обратно в обыденную реальность.

– Вы были участником крестового? – с ноткой, как мне показалось, сочувствия в голосе спросил Зорин.

– Да.

– Некоторым моим друзьям, – объяснил благочинный, – тоже довелось побывать, как они говорят, «за речкой». Один из них рассказывал мне про долину Шангри-Ла. Это был опорный пункт еретиков?

– Укрепрайон, – поправил я. – Там это называлось укрепрайон.

– И, насколько я помню, – продолжал благочинный, – взять его удалось только один раз. – После чего выжидательно уставился на меня.

– 147-й отдельный егерский полк. – Правая ладонь привычным коротким жестом взметнулась к виску.

–Ты – егерь? – непритворно удивилась Марина. – Но… я думала, что в егеря берут только эльфов.

– А также людей, обладающих каким-либо особым талантом, – поправил благочинный. – Оборотней, например, теневиков…

– Воистину так, брат, – кивнул я.

– Там, наверное, было очень страшно, – задумчиво сказала младшая сестра. – Мы-то здесь практически ничего не знали об этой войне. Только победные славословия, проповеди по эфирнику… и слухи.

– Страшно? – переспросил я. – Да нет, не очень. Вначале да, а потом… человек, знаете ли, не может бояться постоянно. Первый бой, второй, а потом война превращается в работу, пусть тяжелую и опасную, но привычную.

– Расскажите нам что-нибудь? – попросила Арина. Странно – я, скорее, ждал подобной просьбы от старшей сестры. Или надеялся?

Ждал, но все равно оказался не готов к ней.

– Ну… – Чтобы скрыть замешательство, я принялся вновь наполнять опустевшие бокалы. – Так, с ходу, даже и в голову ничего не приходит.

– Сева, если тебе не хочется это вспоминать… – начала Марина.

– Нет, все в порядке, – поспешно отозвался я. – Просто я действительно… ну, вот, например, замечательная история о том, как мы охраняли джелалабадскую дракошню.

– И как же вы её охраняли?

– Весело, – улыбнулся я своим мыслям. – Когда тамошние еретики в очередной раз достали всех своими обстрелами, кто-то из высшего командования схватил карту окрестностей и натыкал карандашом полсотни точек, где, по его мнению, необходимо было выставлять посты. На долю нашей роты выпало две такие точки. Одна из них была вершиной голого холма, не представляющего абсолютно никакого интереса с любой точки зрения, а вторая, та, что досталась моему взводу, – я сделал паузу, – пришлась точно на плац местных вояк. Вечером мы приезжали туда, ставили палатки и безмятежно спали всю ночь под бдительной охраной тамошних часовых.

Марина Валевич, прикрывшись салфеткой, тихонько хихикнула.

– И что, никто не сообщил вашим… командирам, что они ошиблись?

– Первый закон армии гласит: командир всегда прав! – процитировал я. – Второй же закон сообщает, что если командир не прав, следует обратиться к пункту первому.

На этот раз мне удалось добиться улыбки и от Арины.

Валентин Зорин, среда, 16 июня

Я нахмурился, но девушка тут же бросила на меня короткий взгляд искоса и вновь стала – сама серьезность.

– А расскажите еще что-нибудь! – потребовала Марина.

Серов помялся.

– Понимаете… большая часть военных историй… как бы это выразиться… не к столу.

Он плеснул мне еще вина в бокал, который я незаметно для себя осушил по новой.

– Ничего-ничего, – подбодрила его Валевич-старшая. – Мы привычные.

Интересно, с какой стати?

Покуда Серов виртуозно излагал сказ о том, как полковой некромант минное поле мертвыми басмачами разминировал – история, которую мне рассказывали в разное время бывший мой сослуживец Костя Долгаев, Смазлик (тоже, к удивлению всех его знакомых, побывавший «за речкой» и вернувшийся), и еще кое-кто из знакомых, причем каждый уверял, что был этому эпохальному событию свидетелем – я поглядывал то на одну сестричку Валевич, то на вторую, и лихорадочно раздумывал, как мне выпутываться из идиотского положения, в котором я очутился по их милости.

Больше всего мне хотелось отвести Марину в сторонку и вытряхнуть из нее все, что она знает о своем соседе Парамонове. Но чем дальше, тем больше складывалось у меня впечатление, будто сестры нас с Серовым уже давно поделили, и мне досталась как раз Валевич-младшая. У меня бы и возражений не было – скромная Арина нравилась мне куда больше своей развязноватой сестры с извращенным чувством юмора – но дело, дело, черт!

Хотя, в конце концов – почему я не могу расслабиться? Приударить за красивой девушкой… сколько лет у меня уже не бывало красивых девушек? Выпить и закусить, в конце концов? Нет, не выходит.

Может, это Серов мне не нравится? Я вгляделся в его лицо, стараясь распознать в тусклом освещении малозаметные приметы, выдающие оборотней тем, кто умеет видеть. Нет… чист. А жаль – как обходиться с перекидышами, я знаю, а вот теневики для меня – закрытая книга.

Зато я понял – этот Сева… постоянно наполняющий мой бокал торговец аквариумными рыбками с опытом убийцы… мне не нравится. Вот теперь – не нравится. И не потому, что он теневик, хотя многие их недолюбливают – точно прокаженных, хотя эта болезнь едва ли заразна.

Воспользовавшись моментом, я принялся якобы незаметно чертить на салфетке черенком вилки линии. Невидимые, само собой, но после стольких лет тренировки мне достаточно сделать первый штрих, а дальше рука идет сама.

На последней черте я прикрыл веки, а когда знак был завершен – отворил. И мир, конечно, предстал для меня в иных красках.

Коварная штука это колдовское зрение. Вот, например, мясо у меня в тарелке отдает такой аурой, что меня чуть наизнанку не вывернуло. Впрочем, у остальных не лучше. Неудивительно, что колдуны по большей части переходят на травоядение. И что черных гораздо больше, чем белых – тоже неудивительно. Постоянно смотреть на мир двойным взглядом – тут и ангел волей-неволей станет циником.

Вот, скажем, трое мужчин за соседним столиком. Так посмотришь – нормальные, солидные господа. И ауры у них тоже ничего… пастельных, конечно, тонов, блекленькие такие, ну да не всем же горячими да холодными быть, кого-то и из уст извергнут… только вот следы на этих аурах виднеются оч-чень яркие. Угольно-черные. И свежие – полдня не прошло. Значит, общалась эта троица сегодня не с кем-нибудь, а с дьяволом. Не с демоном, не со стихийным духом – занятие, что и говорить, опасное, но скорей для тела, чем для души – а с одним из чинов Нисходящей иерархии, да притом из самых глубоких, ишь, какие полосы пошли. Интересно, чем они его соблазнили? Не душонками же… хотя, пожалуй, лучше не знать, чем. Для крепости сна.

А как наша честная компания? Сестры Валевич окутались смарагдовыми ореолами, только у старшей в него вплетались густо идущие розово-алые нити. Я невольно покраснел, как всегда, если мне приходилось узнавать о чудом человеке что-то не совсем приличное. Возможно, Серову будет приятно узнать, что с либидо у его новой знакомой все в порядке, а вот мне было неловко.

Зато сам аквариумист в новом зрении виделся тускло-серым. И ореола у него не было. Никакого.

Я так же незаметно провел ладонью по салфетке, сминая ее. Узор нарушился, и колдовское зрение покинуло меня.

– А что же вы не рассказываете ничего? – обратилась ко мне Валевич-старшая.

Я поспешно отдернул руку от салфетки, словно меня могли уличить в чем-то постыдном.

– Ну, наши, полицейские байки – тоже не для слабонервных, но раз уж мы завели беседу на мрачные темы… – проговорил я, лихорадочно соображая, что бы такое им сообразить, пока не принесли горячее.

Серов опять долил мне вина.

Интерлюдия

Валентин Зорин

Эфирник на стене работал вполсилы, но голос думского первшего все же пробивался сквозь гомон.

– Я, как представитель оркских народов Кавказа, решительно протестую против участившихся в последнее время нападок. Унизительное словосочетание «лицо орочьей национальности»…

– Ну что, лицо орочьей национальности? – осведомился я у Ахмада. – Колоться будем?

– Агыжаешь, началнык, – осклабился орк. – Что я тэге сдэлал?

Говорить с Ахмадом было трудно. Помимо общего для орков дефекта речи – клыки не дают этим… гражданам нормально выговаривать «б» и «п» – он еще чудовищно корежил русский язык горским акцентом.

– Ты мне очки-то не втирай, Гырзаш, – напомнил я ему. – Это не меня, Гырзаш, а тебя взяли на горячем.

Еще бы чуть горячее – сам бы сгорел.

Хорошо, когда зеленые парни с Кавказа возят к нам арбузы, виноград, гвоздики и розы. Особенно когда торопишься на свидание, а месяц декабрь, а подарить нечего… и тут на твоем пути попадается такой представитель оркских народов за цветочным лотком. Так бы и расцеловал эту бородавчатую рожу. А вот когда та же бородавчатая рожа в охапке роз прячет лотосы – тут уже коленкор совсем другой. Тут ее не целовать, тут ее кирпичом обрабатывать хочется. На высоких оборотах.

– Огыжаеш, началнык, – авторитетно заявил Ахмад.

– Обиженный ты наш, – фыркнул я. – Обижать я тебя еще не начал, ты мне поверь. Так кто, говоришь, тебе желтые лотосы в гвоздиках прятал? Эльфийские террористы? Армия Великой Биармии?

– Ы-ы… – Орк честно попытался подумать. Получилось не очень. – Ныкто нэ кратал, началнык! Сам закатылся!

Я вздохнул. Мы с Ахмадом оба знали, что желтый лотос в предгорьях Кавказа не растет. Если где-то на территории Стройки Рая он и встречался, то в окрестностях Батума, а те края после развала оказались под рукой великого князя Давида – длань у князя была неласковая и изрядно длинная, так что охотников растить под ней капризную кувшинку не находилось. Весь желтый лотос на территорию России ввозили из Индокитая через Афганистан или Албанистан.

– Это ты, гражданин Гырзаш, будешь рассказывать девкам, которых по аулам трахаешь, – задушевно посоветовал я. – Наше, самое милостивое благочиние слезам не верит, а уж байкам про лотосы на горных лугах… Так что, будем признание писать, или клыки чистить?

– Ай, началнык, огыжаеш старый Гырзаш! – Орк демонстративно схватился за голову. – Клыкы чыстый! Глэстыть вэсь!

Еще бы не блестеть – нижний левый из оружейной стали сделан. Как он только себе губу не пропорет?

– Ты не понял, Гырзаш, – объяснил я ему. – Это не ты себе, это лейтенант Бабичев тебе клыки будет чистить.

Бабичева со спины часто принимают за тролля. Да и с лица иногда тоже.

Гражданин Гырзаш, очевидно, вспомнил, во сколько ему обошелся броневой клык, и попытался перемножить сумму на количество своих зубов – а те у него росли хоть и негусто, зато в два ряда, как положено порядочному орку. Выходило, очевидно, нечто астрономическое, потому что неугомонный южанин притих. Отчетливо слышалось, как извилины в его неподатливом маломощном мозгу перестраивались на новый лад.

– Началнык, – проникновенным голосом выговорил орк, когда я уже совсем решился подмигнуть Бабичеву, чтобы тот взял подозреваемого за шиворот и подержал немного. – Вэришь-нэ вэришь – галрог попутал!

– Мы люди простые, богобоязненные, раешные, – благодушно промолвил я, уже зная, чем закончится наша беседа. – Мы в балрогов не верим.

– Вай-вай! – очень натурально завыл орк. Я понимал его отчаяние – вместо изрядной суммы ему светил крупный срок, скостить который он сможет только – страшно сказать! – сотрудничеством со следствием. – Если Агдулла Грых нэ галрог, так точно галрогов сын! Уговорыл!

– Так и запишем, – удовлетворенно потер я руки.

– Скажы, архангэл, – взмолился Гырзаш, когда его выводили из будочки, где на время рейда по Черемушкинскому базару разместился почти весь личный состав отдела. – Как лотус нашол?

– Очень просто я его нашел, – ухмыльнулся я, доставая из-за пазухи корявую железку на серебряной цепочке. Железку окружало бледное голубоватое свечение. – Талисман у меня есть. Видишь – светится!

– Ы-ы! – взвыл Гырзаш. – Выйду турма – рэзат Грыха гуду! Крычал – столычный глагочыный тукой, не найдет!

Он все еще орал и матерился, пока его запихивали в «воронок».

Все же удивительно, до чего суеверный народ эти горцы. Да будь у нас такие детекторы наркотиков – разве стали бы мы торгашей по рынкам шмонать?

На самом деле лотос унюхал Лисохвостов. Он, конечно, не совсем собака, но служебная лиса – тоже очень неплохо. А железку мне подарил старый друг, бывший «афганец» Костя Долгаев, и представляла она собой кусок танковой брони производства Пермского завода. Эльфийское оружие, как известно, при приближении орков светится.

Всеволод Серов

Три часа – это все ж полегче, чем полдень. Все, что могло раскалится, уже давно раскалилось, зато и тень кое-какая начала образовываться. И если положение позволяет – а оно позволяет! – то можно в это самую тень заковыряться и оттуда, с ленцой, позевывая, наблюдать как Центурион гоняет по плацу молодняк. Молодняк уже обалдел совершенно, форма вся в пыли и потеках. Наверняка не рубит и половины из того, что орет им прапор.

Делать не фига не хочется совершенно. Все мысли – те, которые остались – словно жирные мухи роятся над столовкой. Там есть хоть чего-нибудь прохладное. Но туда пока нельзя. Можно напиться простой воды из крана, но, во-первых, бочка на солнце и давно уже прокалилась насквозь, так что вода в ней даже и не теплая – в ней яйца можно варить, вкрутую. А во-вторых, кран находится с другой стороны казармы. Куда-то подниматься, тащиться – да ну его к орку!

– А морякам нашим, – неожиданно заявляет Ладога, – в тропиках красное вино выдают.

– А ты почем знаешь? – лениво интересуется Колобок.

– Брат у меня там служил, – охотно отзывается Ладога. – На Северном, в бригаде подплава.

– Ну ты загнул. Скажешь, он у тебя гном?

То, что на субмаринах, тем более на таких, что ходят в дальние походы, экипажи комплектуются из гномов, должно быть известно даже такому лесному ежику, как Ладога. Арифметика элементарная – меньше объемы жилых отсеков, больше места для всего остального. Да и вообще – кому, как не гномам, плавать на этих железных рыбинах, битком набитых всякой механикой. Изобрели вы, ребята, на свои бороды, хреновину для исследования затопленных подземелий, вот и флаг вам в руки!

– Так я ж не говорил, что он на самих субмаринах! – обижается Ладога. – Он на фрегате обеспечения по мачтам скакал. А фрегат – в составе 5-й эскадры. Всю средиземную лужу, считай, облазил – Крит с Кипром, Каир, Марокко… в Ла-Валетте у рыцарей бывали.

– Живут же, блин, люди, – вздыхает кто-то.

– Ну и вот, – продолжает Ладога. – В тропиках им кажный день вино выдавали – красное полусухое, пополам с водой.

Почему-то именно эта деталь меня убеждает. Вряд ли сам Ладога способен отличить полусухое вино от полусладкого. В его родной деревне всех гастрономических изысков – «монополька» да местный первач.

– Живут же люди. – Теперь я вижу, что это произносит Тиман. – Мало того, что их по всяким заграницам на халяву катают, так еще и вином накачивают, за казенный-то кошт.

– Тебя вон, блин, тоже в заграницу за казенные деньги довезли. – Курешан сплевывает на стену свою всегдашнюю бурую жвачку и продолжает. – Тоже блин, турпоездочка. Восток, понимаешь, экзотика. Дело тонкое. И чем тебе, спрашивается, Кабул хуже Каира? А что пирамид тут нетути, так заместо них горы присобачены. Хочешь, попроси – специально для тебя экскурсию организують.

Курешан ржет, а меня от этого ржанья передергивает. Я все еще не могу забыть тот, месячной давности рейд на плато. Ползущие внизу по склону облака, холод, слепящий снег, вьюга, нещадно бьющая в лицо, стрелы из-под карниза и катящиеся вниз фигурки. И немигающий взгляд желтых глаз.

– Слышь, Анчарский! – просит Костяной. – Расскажи еще раз, как ты первый раз в егеря загремел.

– Я ведь тебе уже рассказывал.

– Так то мне, а молодняк-то еще не слышал, – улыбается Костяной. – Им это знаешь, какой наукой будет! Да и я не прочь по новой послушать. Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой. Это ведь при Катьке Второй было, так?

– Последние годы правления императрицы Екатерины Второй, позднее нареченной Великой, – соглашается Анчарский. – Собственно…

Только эльф, даже такой ассимилировавшийся, может в сорокапятиградусную жару выговорить «собственно».

– Ш! – Поднимает ладонь Аоэллин. – Смотрим.

Около штабного крыльца с гулким хлопком сваливается с небес «хитачи» капитана Глума – потертый трофейный коврик, управляемый старым, опытным камикадзе. Настоящим, из числа тех, кого япошки загоняли в взрывающиеся ступы. Некоторых умудрились ловить по нескольку раз, например этого – он себя называет Мацуси-хрен-дальше-разберешь – ловили трижды во время войны и ухитрились-таки изловить еще раз после. Хитрющий народ эти самураи.

– Ух ты, а это кто несется резво, пыль вздымая? – приподнялся на локте Тиман. – Неужто сам Вадимыч?

– Сам Николай свет-Вадимыч пожаловал? – приподнимает бровь Шар. – Надо же, такие эльфы, и без конвоя.

Мы прячем улыбки. Наш полковой некромант недавно отличился совершенно обаятельным образом. По наводке местного информатора он и два сержанта-эльфа отправились ловить шамана Валяй-Оглы, очень нас всех достающего. Шамана они, правда, не поймали, зато совершенно случайно забили на горной тропе нехилый караван. Трофеев накидалась куча, а связи, как всегда не было.

Вроде бы добро надо бросать, потому как понятно, что два эльфа на себе много не уволокут, а Вадимычу свой инвентарь бы допереть, но некроманта заела жаба. Он соорудил полевую пентаграмму, убил всю ночь, но к утру поднял нескольких, наиболее сохранившихся басмачей. И возвратился назад, ведя за собой череду сгорбившихся от навьюченных грузов зомби.

– Эй! – окликнул сержант Гимли пробегавшего мимо парня из третьей роты. – Чего стряслось-то?

– Рейдовики монстра завалили!

– Типа свежак?

Убегавший махнул рукой, что, в общем-то, могло означать все, что угодно, и понесся дальше.

– Ну-ну, – задумчиво протянул Анчарский. – А не пойти ли и нам, господа, поглядеть на сие диво?

Поглядеть на нового монстра, конечно, стоит. Заодно и послушать тех, кто сумел его завалить. Конечно, потом будет и вскрытие и тэ дэ и тэ пэ, но пока Москва спустит инструкцию…

Хуже всего, если это подарочек из-за Большого Бугра. Чуть полегче, если выяснится, что сие продукт жизнедеятельности местных шаманов. Ну а лучше всего, если выяснится, что это стихийное порождение, очередная жертва побочных эффектов. Как-никак война идет седьмой год, и местность, даже в пустыне, загажена преизрядно.

Грузовой ковер появляется минут пять спустя. Он идет низко, над самой землей, и приходится щуриться, чтобы разглядеть его на фоне барханов. Приподнимается, чтобы перевалить через ограду базы и шипением приземляется на плацу.

– А ну, разойдись! Разойдись!

Толпа – ну и нехило же у нас бездельников! – неохотно раздвигается, давая проход высокому начальству.

– Ну, чего стоим! На раз-два – взяли! Потащили.

Закутанную в брезент тушу стягивают с ковра и разворачивают.

– Ё-ох! – восхищенно выдыхает кто-то.

Монстр велик. В нем не меньше четырех локтей, если считать от широких, обильно оснащенных длинными когтями лап до кончиков остроконечных ушей. А если с крыльями, то и все шесть.

– Явно не местная птичка.

– Изделие французское либо итальянское. – Анчарский говорит медленно, словно бы растягивая слова. – Скорее французское – любят галлы с каменными горгульями возиться. Взят, судя по ране, «ледяным кулаком».

Ну да, монстры на каменной или, по-ученому, кремневой основе малочувствительны к огню и пулям, а вот с холодом у них отношения неважные – заморозка делает камень хрупким.

Я проталкиваюсь поближе к ковру.

– Потери есть? – осведомляется начштаба.

– Лехе-третьему руку оторвало. – Командир дозора кивает на тушу. – Чисто так – чик, и нету. Хорошо хоть, сожрать не успело. Ну, мы рану сразу геликом зажали… Лекари сказали, что обратно присобачить сумеют.

– Хорошо, коли так.

Глава 3, или О вреде невежества

Всеволод Серов, среда, 16 июня

– Кажется, – Марина неуверенно оглянулась на эстраду. – Скоро начнется выступление.

– Ну и что? – спросил я. – Ты-то ведь сегодня не выступаешь.

– Да, но… – чуть замялась она, – понимаешь, я бы не хотела… ребята будут работать, а я тут, в зале, веселюсь.

– Не вопрос. – Я поднял руку, пытаясь привлечь внимание официанта. – Эй, человек. Счет, пжалста.

– Я надеюсь, – вполголоса сказал Зорин младшей сестре, помогая ей подняться, – вы позволите мне вас проводить. Время, конечно, не столь позднее, но…

Фраза не предназначалась для моих ушей, но я ее услышал. И возмутился.

– То есть как это «проводить»? Не-ет, так дело не пойдет. Я требую продолжения банкета!

– А что, у вас, – Зорин уставился, точнее, попытался холодно уставиться на меня. Получилось у него неважно, я не зря весь вечер бдительно следил за его бокалом, – имеются конкретные предложения?

– Н-ну. – Пробормотал я. В голове вертелось столько сакраментальное «Извозчик, к Яру». «А где-то там к Яру проносятся тройки…»

– Можем поехать кататься. По ночной Москве… реке… на этом… «Майском жуке»… то есть «Майском цветке»!

– Ой, – радостно воскликнула Марина, – я слышала про это. Кораблик, который плавает без помощи магии, да? – Кажется, она хотела захлопать в ладоши, но в последний момент устыдилась столь детского порыва. – Давайте, поедем, ну пожалуйста, – обратилась она к нашим спутникам – когда еще получиться так выбраться, всем вместе, – «ого», подумал я, – раз уж Сева приглашает.

И платит за всех, закончил я, мысленно пытаясь устроить содержимому своего кошелька ревизию. По идее, должно было хватить, впрочем, сейчас принесут счет и я смогу убедиться в этом. В крайнем случае, придется делать крюк ко мне домой, за заначкой.

Валентин Зорин, среда, 16 июня

Ковер в шашечку мчался едва ли не над самой водой, низко-низко, так что отражения городских огней сливались в рябящие полосы, оранжевые и голубые на смоляно-черном, точно ленты в косе хохлушки. Все ароматы перебивал илистый запах реки. Незаметно от спутниц я вцепился в болтающийся ремень безопасности – никто, конечно, не пристегивался, это недостойно гусар, как заявил гордый собой Серов… Вообще-то я заметил, что он ведет себя гораздо более разухабисто, чем можно было объяснить количеством выпитого. Зато я за один вечер ухитрился влить в себя больше алкоголя, чем обычно позволяю себе за месяц – с подачи, сколько мне помнилось, брата аквариумиста, доливавшего мой бокал, стоило уровню жидкости в нем опуститься хоть на палец.

«Мэйфлауэр» появился перед нами неожиданно. Палубная надстройка, конечно, маячила впереди еще пару минут до того, но я, например, попросту решил, что это какой-то павильон на берегу. А потом мы совершили крутой вираж, резко забирая вверх у бывших Свято-Владимирских, а ныне вновь Воробьевых гор, и, уходя чуть ли не в пике, увидали перед собою…

– Матерь божия! – выдохнула какая-то из сестер Валевич – изумленный открывшимся мне зрелищем, я не обернулся посмотреть, которая.

Нет, я знал, конечно, как выглядят пароходы. Был в истории момент, когда они составляли конкуренцию магическим кораблям – баржам на буксире у левиафанов, бурелетам и прочим разновидностям вплоть до джинноходных чароносцев Севморфлота. Но в памяти моей они отпечатались именно как мелкие пестренькие картинки в учебнике истории, паровые корабли давно вышли из употребления даже у гномов, известных нездоровой любовью к механическим игрушкам, и я не ожидал, что открывшееся нам зрелище окажется настолько… внушительным.

Могучая туша «Мэйфлауэра» рассекала речные воды, точно заплывший нечаянно по каналу Пяти морей кит. Злодейски поблескивали лопасти медленно ворочающихся колес, роняя с высоты пенистые струи. От носа до кормы корабль был увешан гирляндами огней – зеленых лесовых, желтоватых болотных, серебристых могильных, радужных фейных, – и такими же огоньками испещрены были зонты, накрывавшие от взглядов пролетных расставленные вдоль поручней столики. Впечатление немного портила только низенькая толстая труба, извергавшая клубы серого дыма; ветер относил их в сторону Греко-славянской академии.

Таксист сделал круг над кораблем, позволяя девушкам вдоволь навизжаться от восторга – видно, почуял поживу, решил, что двое солидного вида мужчин не поскупятся. Откуда ж ему знать, что мои, к счастью, не пощипанные ужином финансы были извлечены не далее, как сегодня утром, из предпоследней заначки, и подкреплены одолженной у Смазлика сотней баксов, которую, между прочим, еще и отдавать придется когда-то?

На очередном кругу мне померещилось, что где-то в отдалении, на юго-западе, мелькают языки пламени, отражаясь в небе, и без того исчерченном городскими огнями. Я попытался присмотреться, но в этот момент ковер, как назло, завалился на бок, и я чуть не слетел с него, постыдно ухватившись за ремень безопасности.

– Держитесь, – посоветовал Серов беззлобно. Я молча кивнул. – А то палуба железная.

Я присмотрелся. Действительно, на бортах виднелись ряды заклепок.

– Как же он плавает? – невольно вырвалось у меня.

– Как любое судно, – пожал плечами аквариумист. – Они потому и протянули так долго, паровики-то – в текучей воде, на холодном железе не всякое заклятье продержится больше пяти минут.

Я поежился. На мой вкус это была слишком сложная техника. А я предпочитаю доброе старое волшебство.

Правда, из всех изобретенных человечеством чар мне сейчас более всего пригодились бы протрезвляющие. За отсутствием таковых я украдкой вытащил из внутреннего кармана на мундире леденец от кашля и сунул в рот, пытаясь перебить исходящие из недр желудка винные пары. Серов покосился на меня и чихнул. Потом чихнул еще раз.

– Брат Зорин! – не выдержал он минуту спустя. – Христом-богом молю, выплюньте эту… эту мерзость!

Его едва не трясло.

– А что случилось? – удивился я.

Аквариумист снова чихнул, пытаясь откусывать чистый воздух из-за края ковра.

– У меня, – объяснил он, ожесточенно потирая переносицу, – аллергия на эвкалиптовое масло. Страшная.

Я поспешно отправил леденец за борт, запоздало ужаснувшись, что попаду по темени кому-нибудь из сидящих на палубе. Но, судя по отсутствию воплей, обошлось. Хорошо, что коровы не летают…

Черно-белый ковер по-лихачески затормозил у самых перил (или поручней? Бог знает, как их называют моряки). Водитель через плечо поклонился дамам и протянул руку. Серов полез в карман, а я, пользуясь случаем, спрыгнул на палубу и подал руки дамам – одной правую, а второй – левую. Не по правилам, зато никому не обидно.

Всеволод Серов, среда, 16 июня

– Предлагаю расположиться на верхней палубе, – сказал я. – Не знаю, как вам, а мне эти клубы, вырывающие из салона, равно как и доносящиеся оттуда звуки… доверия не внушают.

– С-с удовольствием. – Марина шагнула вперед и тут же качнулась куда-то в сторону. Я поймал её почти у самых реек, долженствующих изображать из себя ограждение, схватил за талию, притянул обратно…

– Ох, – она умудрилась извернуться и теперь стояла лицом ко мне. – Кажется… я немножко пьяна. Это ведь, – Её руки скользнули по моей груди и обвились вокруг шеи, – не страшно, правда?

– Конечно нет, – отозвался я, прикидывая, хватит ли моего равновесия на смертельный номер – подъем по трапу с девушкой на руках. – Совсем-совсем не страшно.

– А я, – прошептала девушка, – тебе верю.

– Пойдем, – попросил я. – Нас… уже ждут.

К моему удивлению, под навесом на верхней палубе тоже располагался небольшой оркестрик. Трое молодых парней с гитарами, одетые в костюмы, которые я, после недолгого раздумья классифицировал как псевдо-испанские. Что ж, учитывая разухабистые трели балалайки , доносящиеся снизу, это была весьма приятная нежданность.

– А мы уже сделали заказ, – сообщила Арина, когда мы подошли к столику. – Не возражаете?

– Отнюдь. – Я взялся за спинку стула, осторожно покосился вправо – мне досталось место у самого борта и рядом медленно проплывали лопасти колеса, с гулким плеском ударяясь о расцвеченную тысячами огней воду.

– Интересно? – неожиданно сказала Марина. – Это настоящие испанцы?

– А что?

– Было бы… здорово, – мечтательно сообщила девушка. – Я… люблю танцевать под их музыку.

– Не вопрос, – отозвался я, в очередной раз за вечер нашаривая в кармане изрядно похудевший кошелек. – Желание дамы – для кавалера закон.

Похоже, я тоже недооценил степень собственного опьянения, потому что вопрос: «Ребята, вы русский понимаете?», хоть и был, на мой взгляд, достаточно логичным, но задан был слегка заплетающимся голосом.

– Wir verstehen deutsch nicht, – отозвался один из них, высокий парень с длинными, забранными в «конский хвост» волосами. На правой стороне его костюма поблескивала вышитая серебром надпись «Эль Мариаче». – Et n'est pas compris en franзais aussi. Да и в своем родном испанском не очень. Зато вот с русским – никаких проблем. Чего надо-то, кореш?

– А сыграйте-ка, парни, – Я многозначительно звякнул столбиком талеров, – что-нибудь этакое… ну, как у вас обычно просят? Чтобы душа развернулась и обратно свернулась.

– Угу, в трубочку, – хмыкнул «испанец». – Ты с девушкой танцевать хочешь, так? – Он как-то хитро сжал гриф и одним движением выдал замысловатый аккорд. – Сделаем. Для красивой пары и играть приятно.

Я даже не успел вернуться к столику – за моей спиной, зазвенел, казалось, сам воздух, и гитарные переливы потянулись над черной водой.

– Вы позволите пригласить Вас?

В ее глазах плясали бешеные чертики.

– С удовольствием.

Марина словно преобразилась после этих слов. Вместо вяловатой расхлябанности подпития в ее движениях появилась четкая, хищная резкость и, глядя как она идет на площадку перед эстрадой я вдруг с кристальной четкостью осознал, что она умеет танцевать латиноамериканские танцы, и умеет хорошо. В отличие от меня, грешного.

– Не боишься?

– Я? С чего бы?

– Тогда держись!

Валентин Зорин, четверг, 17 июня

Остаток ночи запомнился мне плохо.

Мы летали над Москвой, и внизу проплывали томящим душу хороводом ночные огни – двойные черты улиц, пестрые пламена зазывной иллюминации, сигнальные фонарики мириад ковров, горящие негасимым светом купола церквей. В небе сияла почти полная луна, но ее серебряные лучи терялись в многокрасочном полыханьи темного города, и только душа моя тянулась к ночному светилу, и выла в тоске; мир расплывался, истаивая чудесной сказкой, и лишь запахи били в нос, точно тролли – коверная пыль, от которой воздух в столице уже давно похож на мутную взвесь, и тысячи колдовских трав. Мимо промчалась стая ведьмаков на метлах с черными лакированными рукоятками; развевались на встречном ветру черно-зеленые шарфы, точно змеи. Один ведьмак, пролетая мимо, дернул за хвост своего знакомца-кота, и тот испустил оглушительный мяв – видно, пытался напугать пролетных, но добился только обратного эффекта. «Не дозволю котика тиранить!», кричал, кажется, Серов, и порывался набить обидчику морду, а сестры Валевич хором принялись его успокаивать, оставив меня за рулем. Потом афганец обмяк и едва не расплакался, бормоча себе под нос: «Понабежали, сволочи… м-мальчики с хогвартскими дипломами… растащили страну…»

Потом в моих воспоминаниях образовался провал, потому что я совершенно не помню, каким образом мне удалось затащить всю компанию на смотровую площадку Останкинской звонницы, а главное – как нас туда вообще пустили в три часа ночи. Судя по всему, моими стараниями, потому что на подъемнике Серов благодарил меня вполголоса, но что я такого мог наговорить крестоносцам-охранникам – ума не дам. С высоты город был виден – избитое выражение, зато правда – как на ладони. Далеко внизу поблескивала обсидианом башня Московского союза черных магов, построенная явно в пику высочайшей во всей Союзной Стройке колокольне, но до ее габаритов явно не дотягивавшая – верхушка ее, с площадкой для шабашей, едва доставала до вершин титанических контрфорсов, поддерживавших белоснежное тулово.

Серов с Валевич-старшей отошли на другую сторону площадки, а мы с Ариной остались наедине.

– Какой огромный город, – прошептала девушка, глядя вниз.

Я глядел больше не вниз – чего я не видел в Москве? – а вверх. Небо было чистое, мерцали звезды, которые трудно бывает разглядеть снизу, когда фонари слепят глаза, и только Луна перекошенным колобком катилась к западу, в сторону Бородинского парка.

– Большой, – согласился я, чтобы поддержать беседу. Мне почему-то страшно неловко было беседовать с этой неразговорчивой красавицей с огромными глазами. – Осемь мильонов душ своих, и полстолько приезжих… ну и плюс те, у кого души нет, но они в статистику не входят.

– Какую статистику? – не поняла Арина.

– Преступности, – вздохнул я. – Нежить и нечисть в нее не попадают.

– Вы всегда думаете о работе? – поинтересовалась девушка.

– Нет, – я покачал головой. – Только когда не сплю. Я ведь и встречу эту с вами затеял, чтобы поговорить… об убийстве Парамонова.

– С Мариной, – педантично поправила меня девица Валевич.

Я открыл было рот, и запнулся.

– Погодите, – пробормотал я, – ничего не понимаю…

– Сегодня утром вы говорили с Мариной, – повторила девушка терпеливо. – Это она назначила вам встречу.

Я непроизвольно обернулся – наши спутники скрылись за решетчатым коробом подъемника. и я подозревал, что отнюдь не случайно.

– Но…

– Она решила, – по Аринушкиному лицу промелькнула улыбка, – что мне нужна компания. За компанию.

– Щедрая какая женщина. – Наверное, я и правда слишком много выпил, иначе точно не ляпнул бы этакой бестактности.

К моему удивлению, Арина не обиделась.

– О, она у меня такая, – отмахнулась девушка небрежно, из чего я заключил, что это скорей она опекала сестру, чем наоборот.

– Только я все равно не понимаю, – признался я. – Кто из вас был дома в час убийства?

– Я, – обронила Арина. – Но я вряд ли смогу вам помочь. Я выглянула из двери на шум…

Ого! Отважная мне попалась свидетельница. Не всякий бугай в наши неспокойные времена наберется храбрости подойти к дверному глазку, даже если на лестнице заорут «На помощь!».

– …Он проскочил мимо меня, задел плечом и оттолкнул, – продолжала девушка, – но я не видела его лица – на нем была маска, смешная такая, детская – тигр полосатый… А со спины – ничего примечательного – куртка кожаная, легкая такая, брюки темные…

– Мы потом нашли эту маску, – мрачно заметил я. – В мусорнике у дома.

– А на ней были следы ауры? – жадно спросила Арина вдруг. – В детективах убийца всегда оставляет следы ауры.

– У него нет ауры, – объяснил я. – Он теневик. Иначе все было бы куда как проще.

– А-а… – Девушка понурилась.

– Вам очень повезло, что вы еще живы, – добавил я неизвестно зачем. – Он мог убить вас. Как того охранника.

– Зачем? – недоуменно переспросила она.

– Чтобы не оставлять свидетелей, – объяснил я чуть снисходительно.

– Но я-то не видела его лица! – возмутилась Арина.

– Охранник тоже, – отозвался я. – Понимаете, он-то следов не оставляет, но вот на нем чужая аура держится очень долго. Вы сами сказали – он оттолкнул вас. Коснулся. На нем горят ваши следы, и если бы мы вышли на него… это неопровержимая улика.

– Да я-то тут при чем? – Девушка все еще не понимала.

Я вздохнул.

– Сохраняется аура живых, – объяснил я мягко. – Понимаете?

– Ох-х-х… – выдавила она.

Я машинально начертал ногтем на перилах знак второго зрения, и тело девушки враз окуталось радужной пеленой, в которой преобладали глубокие изумрудные и травянистые тона, по временам скатывавшиеся в синеву. Покосился в сторону шахты подъемника – к моему изумлению, просвечивавшая сквозь решетку аура старшей сестры теперь отливала теми же цветами, разве что чуть светлее. Серов казался бледной тенью, и только руки его переливались обрывками заемного сияния, лишь немногим более яркими, чем захватанные тысячами ладоней перила.

На груди Арины темнели пятна – отпечаток пальцев Невидимки. Разорванная аура уже начинала затягивать рану. Где-то сейчас гуляют эти неповторимые клочки смарагдового свечения?

– И все-таки, – попытался я развеять мрачное настроение, – какой он был? Высокий, не очень? Как сложен?

– Роста… да вашего примерно. – Девушка нахмурилась. – И сложения… самого обычного, ну вот как вы, как Сева этот Маринкин…

Я и сам обратил внимания, что мы с кавалером Валевич-старшей относимся к одному типу мужчин. Может, этим я и обязан приглашением в «Ательстан»? Сходство близнецов порой приобретает самые неожиданные формы.

– Из-под маски только шапочка видна была… черненькая, вроде чулка.

Ну-ну. Простыми методами маскировки Невидимка, как мы удостоверились, не пренебрегает. По-видимому, совершив один прокол, на этом он и остановился.

– Понятно, – обреченно вздохнул я. – Спасибо.

Арина вдруг поежилась зябко.

– Холодно, – пожаловалась она.

В других обстоятельствах я счел бы это за приглашение обнять ее за плечи и вообще согреть своим телом, но разговоры об убийстве как-то не располагали к легкому флирту.

– Возьмите мой кафтан, – предложил я.

– А сами как же? – неубедительно отмахнулась девушка.

– Берите-берите. – Я набросил тяжелый кафтан ей на плечи. – Я стойкий.

Не объяснять же, в самом деле. что за крови во мне понамешаны. Я еще в школьные годы выучился не распространяться знакомым девушкам о своем происхождении.

– Ой! – Арина взмахнула ресницами. – А где Маринка и Сева?

Я оглянулся. Вот притча! Стоило глаз отвести, а их уже нет.

– Надо полагать, они решили продолжить праздник вдвоем, – улыбнулся я чуть завистливо.

– Тогда… мне, наверное, пора домой, – чуть слышно вздохнула девушка. – Кому-то ведь завтра выступать.

Ага. Только не завтра, а уже давно сегодня – вон, рассвет занимается. А мне, кстати, на работу. Это капиталист Серов может свалить дела на продавцов – их у него аж двое.

– Я провожу вас. – Само собой, не отправлять же девушку одну в четыре часа утра!

Почти всю дорогу мы молчали. Только когда я помог Арине подняться на третий этаж, подождал, пока она, шепча под нос что-то совсем неженственное, не справится с заедающим замком, и пришла пора прощаться, она заговорила:

– Простите, что не смогла вам помочь. То, что сделал этот тип… просто ужасно.

– Вы мне очень помогли, – убежденно проговорил я. – Очень.

Девушка недоверчиво покачала головой.

И тогда я решился.

– Вы позволите… заглянуть к вам еще? – выдавил я сквозь перехваченное горло.

– Конечно! – шепнула Арина, коротко и жарко улыбнувшись, и вдруг неловко чмокнула в щеку.

Я глупо ухмыльнулся захлопнувшейся перед моим носом двери и двинулся вниз.

На последней ступеньке лестницы я приостановился, пытаясь разглядеть в сочащейся сквозь узкие окошки рассветной мгле незамытые пятна крови, оставленные раненым насмерть телохранителем Парамонова. Наверное, для второго зрения они сияли бы не хуже прожекторов, если только бедняга не преставился в Склифе за ночь. И тут меня словно обухом по темени ударило.

Мы могли бы опознать Невидимку по следам Аринушкиной ауры. Могли бы. Невидимка – мужчина чуть выше среднего роста, обычного сложения… похожий на меня… или теневика Серова…

На Серова, который так удачно познакомился с Мариной Валевич в день убийства. А сегодня мило державшего ее под ручку. Он заляпан ее аурой по уши.

И мне вдруг показалось, что это не совпадение.

Потом я решительно потряс головой, отгоняя нелепое наваждение. Ну какой из Серова, правда, киллер? Парень он, конечно, крепкий, и боевой опыт у него, судя по афганским байкам, немалый, но нет в нем той безжалостности, того леденящего душу безразличия к чужой жизни, что отличает профессиональных наемных убийц. Да и своим нелепым до забавности занятием – аквариумными рыбками – он, кажется, искренне увлечен… хотя это как раз не показатель. Брали мы, помню, одного некроманта, совсем двинувшегося крышей на почве смертной магии – восемь человек под атейм пустил, гнида – так у него вся квартира была аквариумами заставлена. И ведь не пираний каких-нибудь разводил, а обычных вуалехвостов. Уже в камере, закованный в холодное железо, все беспокоился о ценных экземплярах.

И все-таки с ходу пустить Серова в оперативную разработку я не был готов. То ли понадеялся на чутье аринушкиной сестрицы, то ли на собственное… Короче говоря, покуда я тащился до ближайшего портала, идея благополучно вылетела у меня из головы.

А потом и вовсе стало не до того. Поглядывая то на часы, то на стремительно наливающийся синевой небосвод, я пришел к выводу, что возвращаться домой в Подольск – глупо. Проще пересидеть оставшееся до начала рабочего дня время за столом. Заодно и подразгрести накопившиеся завалы ненаписанных отчетов, неподписанных сводок и прочего, раз уж все равно после бурной ночи на более интеллектуальную деятельность я все равно не способен. Туда я и направил свои стопы.

Слабый запах паленого ударил по моим ноздрям, еще когда я выходил из портала, но в тот момент я решил, что это опять что-нибудь подожгла ночная смена на соседнем заводике. За три года работы в райотделе я так и не удосужился выяснить, что же производит эта контора, но на моей памяти пожарные ковры подлетали туда не реже раза в квартал, и вся округа, по-моему, втайне ожидала, что когда-нибудь заводчане доиграются. Получилось, однако, по-другому. Выпрыгнув из троллейбуса – от нашего портала идти было не так и далеко, но я по старой курсантской привычке берег ноги – я завернул за угол… и остановился, как вкопанный.

Теперь мне стало понятно происхождение преследовавшего мое чувствительное обоняние запаха гари. На месте районного благочиния громоздились черные руины.

Стены от жара растрескались, балки прогорели, и здание сложилось внутрь себя, образовав неаккуратную кучу прокопченого кирпича, из которой сломанными костями торчали обугленные бревна.

Не сводя глаз с жуткого зрелища – будто стоило мне отвести взгляд, как пожарище пропадет, а я останусь дурак дураком со своими галлюцинациями – я пересек улицу и остановился у желтой ленты чарного ограждения. Меня трясло.

Судя по всему, пожар случился недавно – в воздухе еще припахивало тиной, значит, на тушение вызывали русал. Изрядно полыхало, должно быть. Не этого ли пламени отблески я видел, раскатывая над ночной Москвой вместе с милой девицей Валевич?

– Валя, а, Валь!

От неожиданности я едва не подпрыгнул. По другую сторону черты маячил призрак дядя Коля. Проявляться при дневном свете ему было тяжело, особенно теперь, когда его обиталище разрушено – призрак выглядел больным и прозрачным, поминутно истаивая вовсе. Потом дядя Коля собирался с силами, манифестировался как положено, и снова начинал расточаться.

– Дядя Коля! – Сказать, что я обрадовался, мало. За время службы я изрядно привязался к старому участковому, а во время пожара тот мог просто рассеяться.

– Эх, Валь, ты вишь… – Дядю Колю душили невидимые слезы. – Вишь, что творится-то, а?..

– Что случилось, дядя Коля?

Призрак махнул еле видимой рукой.

– Погорели мы – не видишь, Валь? За полночь как полыхнет – ой, что было! Я пожарных вызывать, спросонья номер набрать не могу – пальцы сквозь кнопки проходят. А потом уж не до пожарных было. Трое наших, вишь, так и остались. Угорели. Даже костей не найти, не похоронить по-христиански.

– Кто?

Я с трепетом ждал ответа.

– Да тезка мой, Коля Ястребов, – вздохнул призрак. – Дежурный он был ночью. Еще Петя Ганич, да ты его не помнишь, коверный он, задремать лег в шоферке: не разбудили. И архивист наш, ну, со смешной фамилией такой, мой ровесник:

– Пападопуло, что ли? – воскликнул я.

– Вот-вот, – кивнул дядя Коля. – По это самое место папа.

Я покачал головой. Илларион Спиридионович Пападопуло казался мне вечным, как само благочиние, и тем паче я не решился бы судить, ровесник ли он дяде Коле. Скорее уж сотворению Вселенной – морщины на его ссохшемся личике скопились, верно, не за одно тысячелетие. Впрочем, если брат Пападопуло и присутствовал при том знаменательном событии, у него, вероятно, нашлось, что сказать его виновнику. Старик никогда и ничем не был доволен.

Архивистом я бы назвал его с большой натяжкой. Илларион ведал комнатой хранения материальных и нематериальных улик, вещественных доказательств и конфискованных ценностей. За последние он, впрочем, нести ответственность отказывался – слишком часто они испарялись, становились жертвой халатности или похищались злокозненными барабашками, как-то обходившими магические затворы.

– А он-то каким боком ночью в участке оказался? – спросил я потрясенно.

– А бес его знает! – махнул рукой дядя Коля. – В его хозяйстве все и полыхнуло.

Если бы у меня под боком оказалась стена, я бы сполз по ней. Но остатки стены едва доходили мне до колена, поэтому я ограничился тем, что огласил квартал тихим воем, весьма похожим на волчий.

Только сейчас я понял, что огонь погубил не только троих человек. Он сожрал все документы, изъятые при обыске в квартире свежеубитого Парамонова и хранившиеся в хозяйстве Пападопуло. Искать мотив преступления мне было негде. По возможности и способу никаких зацепок не находилось – и уже не найдется. А завтра выйдет номер «Светской жизни» с моим интервью Хельге Аведрис, в котором я бодренько обещаю найти Невидимку до выходных!

Что мне скажет по этому поводу Свет Никитич, я просто боялся себе представить.

– Ты, Коль, эта… Забыл я совсем! – всполошился призрак. – Свет Никитич был, просил всем передать – помещение нам выделят, значит, у эсвешников, на Таганке, но не раньше завтрего, а пока, в общем, кто чем может, тем и заниматься, без бумаг – все завтра задним числом выправим. Всех свободных – на расследование… ну, это не про тебя.

– Да, – печально вздохнул я. – Не про меня.

Какой дурак сказал, будто рукописи не горят? Горят; а их обгорелые души не вызовешь из того чистилища, где грешные буквы смывают с белоснежных страниц.

Многое получится восстановить, я даже знаю, на кого можно будет взвалить это неблагодарное занятие. А сам я покуда… пожалуй, обращусь к Никодимову. Он ведет дело Сумракова, и у него могут найтись материалы предыдущих, ничем не завершенных расследований. Почему-то мне казалось, будто разгадку нелепого убийства я смогу отыскать в них.

Как неудачно сложилось… Или удача тут не при чем? Нечему было возгораться на пыльных стеллажах в царстве мертвых улик. Все мало-мальски опасные предметы отправлялись вначале на стол к экспертам-криминалистам – мало ли какое проклятье там наложено. И не курил старик Илларион – богопротивное, дескать, занятие, хотя даже из бывших и нынешних орденцев каждый второй смолит. Как ни боролся с этим злом меченый предстоятель – не извел, только позору нахлебался. (Кстати, а почему богопротивное, собственно? Конечно, в Америке при посредстве этой травки кого только не вызывают… а хотя бы и самого Колибри-Левшу в наинеприятнейших его ипостасях… но то в Америке, а попробуйте у нас в Нечерноземье помолиться индейским богам! Да вас последняя кикимора на смех поднимет).

А вот если шальную искру в хранилище подбросили, тогда дело мое дрянь. Конечно, сейчас не старый режим, но охранительные чары на здании обновляются регулярно, и чтобы обойти их, нужен или сильный маг… или предатель.

Последняя мыслишка проскользнула так незаметно, что я не успел ее придавить в зародыше, как мерзкого гада. Нет, лучше я буду грешить на чернокнижников. Тем более, что из наших ребят нет никого, о ком я мог бы подумать настолько плохо.

Трое человек, билось у меня в мозгу. Трое погибли из-за парамоновских бумаг. Нет, пятеро – сам газетер и охранник из «Чингисхана», который тоже не жилец.

Что же такого накопал неуемный Парамоша в пермских лесах?

Всеволод Серов, четверг, 17 июня

От остановки путь мой лежал через луг – широкий, недавно скошенный. Вокруг копны сена с сердитым жужжанием вились пчелы – жаловались, надо полагать, что нектар весь высох. А за лугом тропинка сворачивала, огибая холм, увенчанный особняком председателя садово-огородного товарищества, похожим больше на бункер в занавесочках. Вообще-то к Громовой дачке существовала и другая дорога – та, по которой подъезжал всяческий гужевой транспорт. Но, чтобы выйти на нее, мне пришлось бы сделать крюк в добрых три версты. Таковы уж причуды подмосковных геодезистов. Кроме того, тропинку через луг я любил. Даже в нынешнем, слегка похмельном и совершенно невыспанном состоянии.

Но собственно дом с нее углядеть было никак невозможно – мешал уже упомянутый холм с джинноубежищем. Поэтому зрелище, открывшееся моему взору, когда я, перевалив за гребень, вывернул к ограде, застало меня врасплох.

Дома не было.

От чистенького белого флигелечка, в котором мы с Громом всего несколько дней назад осторожно прихлебывали эльфийский чай, осталась только черная проплешина.

Я осторожно приблизился к краю пепелища, опустился на колени и коснулся пепла.

Сухой, серый и мелкий, почти пыль. После обычной саламандры такого не остается. Духи огня переменчивы, они хватаются за один предмет, тут же бросают его и перескакивают на следующий. Обычные духи огня…

И память услужливо развернула картинку – Кандагар; вечернее, быстро темнеющее небо, черный зев пещеры, на фоне которого бьется ослепительно-белая бабочка «гатлинга», пули цокают вокруг, рикошетя от камней, и рыжий Серега Лялин, приподнявшись, наводит на пещеру «шайтан-трубу», дергает спуск – из трубы с шипением вырывается рой и, увеличиваясь в размерах, уносится вверх по склону, несколько секунд пещера кажется наполненной ярко-алыми нитями, а потом огненные точки вырываются наружу и, пролетев несколько саженей, гаснут.

Когда мы вошли в пещеру, там везде – на стенах, потолке, на том, что осталось от расчета «гатлинга» и от самого «гатлинга», – лежал такой же сухой серый пепел.

Однако! «Огненные шмели», сколь мне мнилось, до сих пор считаются секретным оружием. Конечно, при нынешнем развале армии, и не такие вещи, случалось, со складов уходили, но все же… Это явно выше уровня среднего прапора. Скорее уж – среднего генерала. Или не среднего, потому что на вооружении обычных частей «шайтан-трубы» не состоят, это привилегия егерей, паладинов, десанта и прочей элитной публики.

Интересно, представляют ли себе эти веселые ребята, на кого, точнее, на ЧТО они замахнулись? По идее – должны бы, но в наше, сплошь отмороженное, время…

Впрочем, даже сам по себе Гром тоже представлял… фигуру. Таких не сбрасывают с доски небрежным пинком, таких снимают.

Мне, правда, от этого не легче. Я на этой доске, по большому счету, даже и не пешка, а так – щепка отколовшаяся. При удаче, конечно, могу занозить, да кто ж позволит?

Я вздохнул и еще раз перелил из ладони в ладонь горсть сыпучего тяжелого праха.

Все, проехали. Охи-вздохи и прочие стенания – запихать в темный угол и отложить до более спокойных времен, буде таковые все ж наступят. Пошла работа.

В принципе, сложившаяся ситуевина совсем уж непредусмотренной не является. Именуется она на русском бюрократическом «утеря контакта с вышестоящим командованием», и на сей счет существуют у меня вполне недвусмысленные инструкции.

Вот только следовать им отчего-то очень и очень неохота.

Я старательно оттер руки пучком травы и, не оглядываясь, зашагал назад.

М-да. Я бы сказал – паршиво, если бы дело не обстояло еще хуже.

Обратный путь через луг занял столько же, сколько и дорога от остановки – четверть часа, – и все это время я яростно тискал в кармане плаща ребристую рукоятку револьвера. Глупо, конечно – вряд ли наши противники, кто бы они ни были, настолько параноидальны, что оставят наблюдать за пепелищем немагических дозорных. Но кошки на душе скребли.

Мне повезло – пригородный дилижанс подошел к остановке почти сразу же. Более того, мне удалось обнаружить уголок скамейки, не занятый пенсионерами с их воистину необъятными корзинами. Я поднял воротник кафтана, надвинул на лоб шляпу, враз сделавшись похожим на классического лубочного «шпиена» и, закрыв глаза, постарался по возможности отгородиться от шумного мира вокруг и «прокачать» сложившуюся обстановку.

Глупо, конечно, было бы думать, что смерть Грома могла хоть каким-то боком оказаться связана с моими последними делами. Черный маг среднего калибра, а тем более шут-газетер – явно не те фигуры, которые могли бы хоть как-то дотянутся до Грома при жизни, а уж в посмертии-то и подавно. На бывшего полковника были такие дела завязаны…

Стоп! Ну-ка, ну-ка… назад… «такие дела завязаны»?

Да, такие вещи могут резко поднять стоимость человека, особенно в наши неспокойные времена.

Что могло быть завязано на Сумракова? О Парамоше я пока не думал – его подноготная была мне более-менее известна. Визгу и пыли от него бывало, временами, много, а толку – как с приснопамятного козла. Нынче газетерскими разоблачениями мало кого напугаешь. На последних думских выборах кандидаты друг на друга такие ушаты лили, что, казалось, святого можно было бы в черта перекрестить. Ан, глядь – расселись чинно по жердочкам, присосались к кормушке и знай себе чирикают. Небось, спроси – так и не вспомнят, что за околесицу про них говорили, и чего сами с трибун несли.

А что касается последних выступлений неугомонного Парамоши – ни гаримовцы, ни корсуньские не посмели бы поднять руку на Грома. Тогда что же – чернокнижник?

Сумраков Глеб Никитович, лицензированный маг «общего профиля», как любят у нас нынче туманно выражаются, имел несколько «делов», среди которых, как мне помнилось, самым крупным было товарищество «Ыырсын и сын», занимавшее разнообразными экспортно-импортными операциями – проще говоря, гнавшее из-за большого бугра бочки всякой алхимической дряни – навстречу такому же потоку продукции бывшей раешной промышленности. Непроизносимое же имечко в названии товарищества объяснялось тем, что булькающие бочки следовали по территории бывшей Стройки якобы транзитом – и, соответственно, не облагались пошлинами – до границ одной из то ли кавказской, то ли алтайской свободно-базарных зон, где их содержимое резво разливалось Ыырсыном, сыном и всяческими их родичами в более мелкие емкости и снова отправлялось в путешествие по родным просторам – но уже как произведенное в свободной Россиянии и опять-таки ввозными пошлинами необлагаемое.

Понятно, что не один господин Сумраков промышлял столь прибыльным способом, да и с этой, отдельно взятой коровы, наверняка имел далеко не весь надой – но и не самую маленькую ложку в общей миске. Плюс еще доля в «Виго-банке», плюс еще несколько заморочек поменьше… Да и в луневской банде – не люблю я это новомодное словечко «группировка»! Какие это нафиг, прости Господи, группировки?! Тоже мне, группа армий «Юг»! – покойный был далеко не последней «шестеркой», а скорее наоборот, лицом приближенным, обласканным и облеченным доверием главаря. Соответственно и доходы от этого занятия…

Самое забавное в этом деле то, что, мнилось мне, заказал Глебушку кто-то из своих, луневских. То ли кого-то из подручных жаба заела, то ли самого Сумракова, так что хапнул не по чину или просто не поделился с кем надо. Уж больно подробную раскладку дал мне Гром на клиента. Вряд ли он стал бы держать в его окружении своего человечка – не того ранга фигура, уж скорее сам Сумрак оказался бы на крючке у бывшего инквизитора. А если бы вдруг и завел, то не стал бы мне его светить – выдал бы необходимый для работы минимум, а дальше танцуй сам, Сева, чай, оно не в первый раз.

Смущало меня только одно – Сумраков был черным магом. Не Альхазред, конечно, и не Маркиз, но долгое общение с демоническими силами даже сереньким, в сущности, людишкам придает некое мефистофельское величие. По большей части напускное, но всякое бывает. Колдуны средней руки откалывают иногда такие номера – диву даешься, ей-богу! Мщение из могилы, кровавая рука, змеящаяся в тумане… вот шуточки в стиле этих юмористов-висельников.

Кстати! А с чего я вообще взял, что Гром мертв?

Понятное дело, что после «огненных шмелей» тела не осталось. После них даже ауры не остается, выгорает напрочь. Наш взводный чародей в ту пещеру, помню, зайти не мог – говорил, незримое пламя глаза палит. Но нигде не сказано, что этой ночью Гром был дома. Старый хитрец мог уйти из этой ловушки…

Но тогда мне придется его искать. Нет – придется найти. Или того, кто займет место Грома. Это называется – «налаживание контакта с командованием».

И не стоит торопиться. Что там я вчера сгоряча наобещал Шару? Встретиться с заказчиком? Вот этим и займусь. Не заходя в магазин – иначе придется объясняться с напарником, а я сейчас не в том умонастроении, чтобы беседовать о (возможной, черт!) гибели Грома спокойно.

Я придирчиво оглядел рукав камзола, по которому только что прошлась плетеной корзиной гренадерского вида старуха. Будем надеяться, что господин Туруханов меня простит.

Валентин Зорин, четверг, 17 июня

– А ты что приперся? – рявкнул на меня Никодимов, и сипло закашлялся, давясь сигаретным дымом.

– Что такое, Павел Кузьмич? – миролюбиво осведомился я, присаживаясь за перекошенный стол.

М-да-а. Если уже у следователей из городского благочиния такие развалины бумагу держат, то нам, районным, след молчать в тряпочку и не высовываться с капитальным ремонтом. Надо будет, пожалуй, поблагодарить перед этапом тех поджигателей, когда и если мы их поймаем – новое помещение они нам обеспечили. О цене я старался не думать.

А если добрейшей души Никодимов начал на старых знакомых бросаться, значит, случилось нечто из ряда вон. И недавно – иначе я бы уже прослышал.

– А ты не?.. – Никодимов раздраженно махнул рукой, отчего сизые клубы поплыли причудливыми куфическими узорами. Я попытался задержать дыхание – в тесном кабинете можно было вешать топор. – Точно, вы же погорельцы теперь, не до того… Петрикова знаешь?

– Какого Петрикова?

– Замминистра лесной промышленности. Нет? Его похитили третьего дня. – Павел Кузьмич вздрогнул. – Ни переговоров, ничего… Всех на уши подняли… Нашли его сегодня.

– Где?

– В парке у часовни Алексия Набольшего. Сам знаешь – там слонов выгуливать можно, не заметят. Если бы не руна…

Он замялся. Я с трудом нашарил его взгляд своим, и рука моя, как бы против воли, вывела на завалявшемся поверх официальных пергаментов листе бумаги два размашистых росчерка. Невидимые, они все равно жгли глаза.

– Вот-вот. – Никодимов ожесточенно затушил «беломорину». – Как эти поступали с нарушителями границ – знаешь?

Я знал. К сожалению своему. Есть такое заклятие – орденские риторы именовали его «время, вперед!», хотя вообще-то оно состоит из девяти гласных, три из которых неотличимы для человеческого уха, зато раздельно воспринимаются теми, кто, собственно, и придумал немудрящие чары, заставляющие любое растение за считанные часы из семечка превращаться в крепкий росток или саженец. Вполне безобидное заклятие. Если только семечко при этом не находится в чьей-то грудной клетке. Я не стал спрашивать, был ли несчастный Петриков еще жив, когда заклятие вступило в силу – есть вещи, о которых лучше не думать.

– И что это было?

Когда имеешь дело с фанатиками, важна порой бывает каждая мелочь. Язык деревьев, как и язык цветов, достаточно универсален. Осина презрения? Дуб стойкости намерений? Гибкое упрямство вяза?

Павел Кузьмич оперся обоими ладонями о стол, словно пытаясь закрыть ими начертанную мной невидимую руну.

– Мэллорн.

– О-ой! – выдавил я.

Это было очень плохо. Мэллорны растут только в границах эльфийских пущ. Если мэллорн прорастает в самом сердце Москвы… то посадившие его объявляют всем, способным понять язык их безумия, что не успокоятся, пока эта земля не отойдет им. А случиться это должно, покуда не засохнет от старости посаженное дерево.

Мэллорны, правда, живут очень долго. Но меня это не успокаивало. Никодимова, как я понимал – тоже.

– И что теперь? – поинтересовался я без особой надежды.

– А что? – передразнил меня Никодимов. – Как всегда – план-перехват, посты на трассах, понты на цырлах… Я другого боюсь. Боюсь, что опять начнется. Взрыв на Манежной помнишь?

Я молча кивнул.

– Ну вот, – пожал плечами Павел Кузьмич. – Есть данные… Да что я тебе втираю – случайно одного поймали, по глупости попался, так вот – при нем два снаряженных талисмана было. В сумме, саперы говорят, килогейста на три. Еле расколдовали, со старшого, силы Томина, ты его не знаешь, семь потов сошло. Чуешь, чем пахнет? Это уже не игрушки механические, это современное чародейство.

– Помноженное, – добавил я мрачно, – на очень древнюю злобу.

– М-гм, – кивнул Никодимов. – Так ты чего явился? Не по старой же дружбе?

Я покраснел. Знакомых по прежнему месту службы мне всегда неловко было навещать, несмотря на то, что я, в сущности, послужил козлом отпущения за всю группу.

– Так до дела Сумракова у вас, Павел Кузьмич, руки не дойдут? – поинтересовался я.

– Может, и дойдут, – неопределенно отозвался следователь. – А твоя-то какая корысть?

– А я веду дело Парамонова, – сознался я.

– Этого… из «Светской хроники»? – изумился Никодимов. – Опять Невидимка, что ли?

Пришла моя очередь кивать молча и грустно.

– Вот сволочи! – Никодимов погрозил потолку мощной фигой.

Я его понимал. Все попытки свести дела Невидимки в одно наталкивались на чье-то стойкое противодействие, притом что никто так и не понял – чье. Можно было подозревать, что у неуловимого киллера есть покровители на Самом Верху, если бы его «клиентура» не свидетельствовала об обратном. Жертвами его становились люди хоть и влиятельные, но не столь важные, как даже несчастный Петриков.

Но пока что каждым эпизодом в длинной цепи похождений теневика-убийцы занималась своя команда.

– А у тебя, небось, вся документация – в дым? – Павел Кузьмич снова уставился на меня. – И что?

– У вас ведь должны быть материалы по его прежним делишкам? – с надеждой спросил я. – Ведь не может не быть!

– Есть, – согласился Никодимов. – Хочешь пока покопаться в старье, покуда протоколы наново не переснимут? Ну, копайся, Бог в помощь. Мы так ничего не отыскали… – Он похлопал себя по карманам. – А, пропасть! Зажигалки нет? Помню, ты при себе вечно таскал.

Старик не ошибся. Я не курю – при моем чувствительном обонянии это занятие сродни мазохизму – но зажигалку и правда ношу в кармане для немногих курящих сослуживцев, а больше – для создания дружеской атмосферы, поскольку свидетели и подозреваемые с перепугу начинают одинаково смолить, точно пароходы.

– Все та же «зиппа»? – поинтересовался Никодимов, принимая от меня блестящую железку.

– Нет, Павел Кузьмич, – Я покачал головой. – Та совсем погнулась, проще было новую купить.

Старик перещелкнул пластинкой. На миг две половинки гравированного на нержавейке символа – печати огня – совместились, вспыхнув пламенными нитями, и так же быстро остыли, когда пружина вернула подвижную часть узора в прежнее, безопасное положение. Никодимов отнял от зажигалки очередную «беломорину» и с отвращением затянулся.

– Вот что, Валя, – бросил он. Я не обиделся – старик принадлежал к тем немногим, кому я позволяю называть себя фамильярно. – Бери ты, к шутам, эти материалы, и тащи, что тебе надо, на размножение. Только чтобы из отдела оригиналы не выносить. А то мало ли…

Я покивал. Все-таки копия, снятая магически – это одно, а замылить официальный документ – это только начальство может, власти, начальства и ангелы предержащие, а нас за это хорошо если увольняют. Хотя народ и без того распустился. Вон, при бывш. святом Иосифе основная мера наказания была – смертная казнь с последующими каторжными работами. И преступность, между прочим, падала неуклонно… но я отвлекаюсь.

– Хорошо, Павел Кузьмич, – ответил я. – Мне, в принципе, больше заключения и сводки нужны.

Зажигалку я вернул в карман. Дорогая вещь, по моей зарплате особенно. Правда, китайские поделки покупать дороже обойдется; в Поднебесной огнедышащих дракончиков рисуют теплостойкой краской на бамбуке – на десятый раз или краска сойдет, или бамбук прогорит. И теряются они, легкие, бесперечь. А «зиппо» берешь в руки – маешь, как говорят братья-славяне, вещь.

От Никодимова я выходил, сжимая в руках тощую стопку бумаг. Материалов оказалось до обидного немного – Невидимка, как я уже усвоил, ловко заметал следы. Правда, мысли мои в тот момент были заняты несколько иным. Если Парамонов сорвал с ветки свою спелую сенсацию где-то в полунезависимой Биармии, и одновременно с этим в первопрестольной вновь начинают бесноваться эльфийские террористы… нет ли тут связи?

Чем ближе я подходил к ближайшему порталу, тем больше мне казалось, что связь есть, да еще какая прочная, и от этой мысли меня трясло все сильнее. Эльфы Биармии – это вам не кавказские орки, несколько кланов которых по сю пору ведут нескончаемую партизанскую войну с федералами. У тех нет ничего, кроме кровожадной мстительности да шаманского колдовства, питаемого жертвоприношениями пленников. Обиды эльфов старше, а мудрость – древнее. Те из Перворожденных, кто так и не научился жить обок с недолговечными племенами, – по счастью, таких немного, – питают к нам демоническую ненависть, и ей же учат своих юнцов. А дивьи чары до сих пор почитаются среди сильнейших, несмотря на все успехи научного чародейства.

Всеволод Серов, четверг, 17 июня

– Значит, Вальтер Павлович, рыбки… – задумчиво проговорил я, оглядываясь.

– Н-ну… можно сказать и так, – почему-то неохотно согласился мой собеседник.

Я оглянулся, оценивая обстановку. Собственно, обстановки как таковой не было. Будущая контора – Вальтер Туруханов (вероятно, крещен он был лет тридцать назад Владимиром, ну да Бог ему судья) упорно называл ее на западный манер офисом – располагалась аккурат напротив старой, на том же втором этаже монументального уродства, в своем предыдущем воплощении служившего обиталищем печально знаменитому на всю Стройку институту орденской экклезиологии. Ладаном попахивало до сих пор, невзирая на прошедшие годы и текущий ляхремонт. Очевидно, господин Туруханов решил подсуетиться заранее, пока стены, как и планы, еще можно безбоязненно ломать. Похвально.

– И что вы хотите получить? – поинтересовался я напрямик.

– Ну… – Управляющий замялся. – Я, собственно, не оформитель…

Чем дальше, тем меньше нравился мне этот человек. Вел он себя совсем не так, как положено вести себе деловым людям нового строя – наглым, уверенным, так и нарывающимся на пулю. Может, зловещая атмосфера пресловутого института довлела над ним, может, что еще, только г-н Туруханов проявлял все признаки узника нечистой совести. Он потел, мямлил, не знал, куда девать руки, прислонялся к брошеному разгильдяями-ляхами барахлу, поминутно пачкаясь в известке, одним словом, мандражировал вовсю.

– Тут я вам, знаете, не советчик, – развел я руками. – Я и сам в дизайнеры не рвусь. Вы мне покажите, куда хотите поставить аквариум.

– У нашего интерьерщика, – Вальтер Туруханов обвел взглядом захламленный пол и белоснежные стены, – была идея вот здесь, в перегородке – тут у нас будет перегородка – разместить аквариумы… вдоль всей стены, соответственно. Сможете?

– Господин Туруханов, – терпеливо повторил я, – наша фирма сможет все, что вы запросите. Вопрос в том, чтобы вы не пошли на попятный, когда дело будет сделано. Вы же понимаете – аквариумы придется делать на заказ. Опять-таки – задняя стенка тоже будет прозрачной, или нет? Как будут оформлены оба помещения? Мне ведь нужно грунт подобрать, растения, рыбок, в конце концов… вы хотите морской аквариум, под коралловые рифы, или пресноводный? Не знаете?

Туруханов беспомощно покачал головой.

– В конце концов, чем ваша фирма занимается? – не выдержал я.

– Торговля стратегическими материалами, – отрубил мой заказчик, внезапно посуровев.

Я мысленно проклял свой длинный язык. Сколько раз у меня срывались с крючка такие, простите за каламбур, рыбки, а все из-за дурацкого любопытства.

– Это я к тому, – подавляя смущение, заявил я, – что некоторые предпочитают тематические аквариумы. Например, в конторе одной фирмы, торгующей сантехникой, стоит соответствующий водоем – дно в виде пузырьковой ванны, и трубы вместо водорослей.

Чистая, между прочим, правда, только не я эту красоту делал.

– Боюсь, нам это не подойдет, – вздохнул Туруханов. – Был проект отделать стены нашим товаром, но вы же понимаете – тут людям работать, да и посетители… всякие бывают, не хочу сказать ничего дурного…

«Хочешь-хочешь», подумалось мне. И тут в голове у меня щелкнуло. А щелкнув – слетело с языка раньше, чем я успел подавиться:

– Самоцветы! Экспорт самоцветного сырья – теперь я вспомнил вашу фирму.

Туруханов благосклонно кивнул, а я чуть не покраснел. Вот уж вправду – вспомнил. Странно, как у меня только из головы вылетело! Наверное, я не сразу связал название с многочисленными репортажами в газетах и по эфиру, потому что не верил, чтобы предприятие такого размаха нанимало оформителей по заштатным лавочкам. Впрочем, не боги горшки обжигают…

А если разобраться – таких сволочей и подоить не грех. Гонят, паразиты, уральские камни глыбами на запад так, что порталы лопаются, без обработки, без полировки, как тупое безволшебное сырье… и плевать им, что истощаются карьеры и штольни, что последнюю огневушку-поскакушку в Нижнекамском магопарке держат на искусственном вскармливании сусальным золотом, что отношения с тамошними карлами-сиртя у нас из-за этого портятся постоянно. А благочиние наше замечательное вместе с прокуратурой стыдливо отводят глазки, потому что принадлежит эта шарашкина контора, вместе с десятками таких же, к деловой империи небезызвестного Олега Кленова, который пресловутым Ледащицким и Баронам уступает только в наглости, но отнюдь не в бессовестности или размерах состояния… Ну, вы у меня еще расплатитесь. Я вам такой счет выставлю, что фининспектор бы кровавыми слезами заплакал.

– Мы, согласитесь, компания известная, – умным голосом заметил Туруханов, – и хотелось бы, чтобы заказ был выполнен в наилучшем виде.

– Я еще раз повторю – сделать можно все, – парировал я. – Вопрос в том, чего вы хотите. Кстати, об отделке – самоцветный щебень в качестве грунта может смотреться очень стильно, – волшебное слово, действующее на столичных жителей гипнотически, – но нужно быть очень внимательным в подборе минералов.

– А рыбкам это не вредно? – с любопытством осведомился Туруханов.

– Смотря что, – пожал я плечами. – Конечно, малахит лучше в воду не кидать… а вот крошку разноцветной яшмы – легко. Особенно если подобрать по оттенкам, чтобы грунт менял окраску из одного края аквариума в другой.

Заказчик клюнул. Это я по глазам понял. Взгляд Вальтера Туруханова забегал по несуществующей покуда стене, примеривая будущие аквариумы и выкладывая мозаики из пестрых камушков.

– Но тогда, – я продолжал ковать железо, не отходя от кассы, – придется поставить фильтратор, иначе начнет скапливаться ил, и вид будет неопрятный. А спрятать в той же перегородке, вместе с компрессором…

Туруханов покивал, делая вид, будто разбирается в фильтраторах не хуже, чем в сортах халцедона.

В конце концов я раскрутил его не только на четыре аквариума – по числу секций перегородки – но и на полный комплект оборудования к каждому, включая пресловутые компрессоры, фильтры для воды и прочую муть. Вообще-то чистить аквариумы можно и вручную, препоручив это занятие конторской уборщице, – только дренажную трубку в грунт заложить, – а воду лучше доливать не фильтрованную, а отстоянную, но я дал себе слово нагреть ЗАО «Альгамейд Среднеруссия» и его могущественного хозяина, г-на Кленова, по полной программе. А дал слово – держи!

Смешнее всего было даже не то, что рыбок я как раз намеревался подселить самых обычных. Среди африканских цихлид попадаются крайне декоративные виды, тех же псевдотрофеусов из озера Малави можно подобрать почти любого оттенка; все они предпочитают каменистое дно, прозрачную воду и живой корм, за который я тоже буду драть втридорога. А возни с ними и вполовину не так много, как с коралловыми рыбками.

Фокус заключался в том, что я намеревался продать Вальтеру Туруханову отходы его же собственного производства – ту самую каменную крошку, —убедив легковерного менеджера, что, пройдя через мои руки, она приобретет некие совершенно чудодейственные свойства. Впрочем, я и правда собирался ее промыть.

Возможно, я бы еще что-нибудь сторговал податливому клиенту, но мои соловьиные трели были грубо прерваны песнью куда менее мелодичной. В карманах Туруханова кто-то старательно и неумело высвистывал первые такты Сороковой симфонии Моцарта.

– Простите, – пробормотал управляющий, судорожно обхлопываясь по бокам, точно пытался сам себе обыск учинить.

Свистун затих было, но тут же снова завел порочить бессмертное творение.

– Тьфу, черт! – ругнулся Туруханов. – А, вот!

Он, наконец, достал из поясного кармашка мобильник и, смачно прищелкнув пальцами, крикнул: «ДА?!».

– Вальтер Павлович… – донеслось из шарика.

– Ну что?! – взревел управляющий. – Я же просил не…

Ответа я не услышал – Туруханов так крепко прижал шарик к уху, что звук совершенно терялся в его широкой ладони.

Мнение мое о нервном приказчике несколько поднялось. Большинство деловых людей средней руки обходится зачарованными бумажками под стеклом – ну, звонишь с ближайшего кристалла оператору, а тот симпатически выписывает сообщение адресату. Сотовую связь пока что могут позволить себе только серьезные люди, хотя у меня создавалось стойкое ощущение, что через год-другой даже базарные торгаши станут щеголять кисетами для мобил, как сейчас – для страничников.

– Хорошо, – буркнул Туруханов, серьезнея на глазах, – хорошо… сделаю… Передайте Иегудиилу Пересветычу, что «да». Да… ну, минут двадцать… да.

Он второй раз прищелкнул пальцами, разрушая связные чары.

– Интересная у вас модель, – не удержался я. – Первый раз вижу такой маленький. «Нокия»?

– «Эриксон», – гордо отозвался управляющий. – «М58».

– Эм – в смысле «морион»? – уточнил я, подаваясь вперед, чтоб получше разглядеть демонстрируемый Турухановым хрусталик.

Действительно, стеклянисто блестящий шар был непроглядно-черен. С тех пор, как Белл впервые показал, что звук может передаваться отдельно от изображения, для связи стали использовать кварц всех оттенков, а кое-где – и простое стекло; чуть ли не бутылочное. Но для сложных, плотноупакованных чар лучше подходят полудрагоценные сорта. По поверхности шара бежала гравировка – стилизованные соты.

– Последняя модель, – заметил Туруханов, пряча мобильник. – Так, Всеволод Арсентьевич, контракт мы сейчас подпишем?

– Пожалуй, – согласился я.

– Тогда пройдемте в старый офис, и Танечка оформит…

Он бережно поволок меня за локоть к дверям.

– Мне еще придется сюда не раз заходить, – предупредил я. – Снять размеры аквариумов…

– Нет проблем, – успокоил меня Туруханов. – Мы вам выправим временный пропуск, как строителям. Сможете забегать в любое время… охрана внизу вообще круглосуточно, а двери открыты с восьми и до десяти вечера. Единственное условие, – Он повернулся ко мне, – все должно быть сделано в течение двух недель. За строителей я ручаюсь, но сроки действительно очень жесткие… – Решимость опять покинула его, и он сбился.

– Надо – значит, сделаем, – успокоил я его, а про себя добавил: «За отдельную плату».

На самом деле мне вовсе не хотелось тратить время на господина Кленова и его прихвостней. Исчезновение и возможная гибель Грома, дышащий мне в затылок дурак-следователь – вот что грозило отнимать у меня большую часть следующих нескольких дней. Но… склеить четыре аквариума из эльфийского стекла я могу поручить Шару, у него лучше выйдет… а все остальное можно за три дня устроить, включая цихлид. Так что за неделю можно управится… если через неделю я буду еще жив.

Валентин Зорин, четверг, 17 июня

– Валь, ты меня пустишь или нет?

– Что? – Я оторвал пустой, как улыбка эфирноведущего, взгляд от крайне увлекательного чтива – протокола осмотра места происшествия, то есть убийства некоего Коглы Ахмадовича Гурмаза, одним из первых павшего от пули Невидимки. Правда, тогда мы еще не знали, что это Невидимка, отчего гибель средней руки коммерсанта, возжелавшего подмять под себя трижды деленый-переделеный Святоместинский рынок, прошла незамеченной газетами. Честно говоря, последние десять минут я тупо пялился в третью страницу, силясь сообразить, как должна была называть покойника в детстве мама.

Надо мной сторожевой башней возвышался Дося Малинкин. В таком ракурсе он сильно напоминал тех стражей, что Господь поставил у врат Эдемских, только вместо меча пламенного сжимал в руках небрежно свернутую трубочкой стопку бумаг толщиной в три пальца. Впрочем, и по Библии херувимов много, а меч им даден один, на всех не хватает…

– Дося, – проникновенно прохрипел я, протирая глаза – те горели, запорошенные сухой сажей, с помощью которой снимают копии. – Мне выделили этот стол два часа назад. До этого я ютился на столе у вахтера. Не за столом, а на столе! Вот и ответь – с какого рожна горячего я тебя должен пускать?

– Твое время, – сурово ответствовал Малинкин, – утреннее. А после обеда, извини, мое. Вон, Никитич график составил. Ему и жалуйся.

– Не буду жаловаться, – вздохнул я, поднимаясь на ноги. – Пойду лучше домой.

– И правильно, – отрубил Малинкин. – Тебе все равно делать нечего.

У меня на этот счет уже сложилось несколько иное мнение. Но в словах Малинкина была своя логика – продолжить следствие по делу Парамонова я не смогу, покуда не восстановят документацию. Заняться делами менее срочными и примечательными – тем более, потому что до них у машбюро руки еще не скоро дойдут. А Досифей окажется завален по уши своей текучкой не позднее завтрашнего утра. Или ограбят кого-нибудь, или нахулиганят спьяну – народ-то по старой, раешной привычке тащится в благочиние с каждой жалобой.

– Садись тогда. – Я махнул рукой в сторону освобожденного сиденья, одновременно пытаясь упихать раскиданные по столу бумаги в ящик. Поразмыслил – не прихватить ли с собой хотя бы сводку педанта Никодимова по всем «эпизодам» с участием Невидимки – но решил, что подобная нагрузка для моих мозгов окажется непосильной. – Твоя половина какая – правая или левая?

– Пусть будет правая, – буркнул мой коллега, словно делал мне особенное одолжение.

Притулившийся рядом на изрядной стопе одинаковых сизых папок с надписью «Дело номер…» Смазлик потянулся было утащить стул для собственных нужд, но Малинкин с неожиданным для своих габаритов проворством припечатал сей предмет меблировки к полу.

– Зеленым, – мстительно процедил он, – стула не давали.

На Смазлика он дулся со дня последней тринадцатой зарплаты, которой лишился в ходе безобразного расплева с начальством – инициированного, как подозревал крепкий орденец Досифей, пронырливым нехристем.

– Нужен мне твой… понос, – буркнул гоблин, всем видом изображая лису на винограднике.

Я ретировался прежде, чем разгорится перепалка. По счастью, всех уцелевших сотрудников нашего райотдела сев-восточники вселили компактно, на половине подчердачного этажа, и свара не могла оскорбить ничьего слуха – свои-то давно привыкли. Морщилась только Китана, но ее сегодня как раз не было – она с бригадой на выезде перетрясала в Царицыне старый склад, где очередная когорта народных умельцев настропалилась безо всякой магии делать молдавский коньяк из технического спирта, чифира и леденцов «Чупа-чупс». И что характерно – торговали им три месяца, прежде чем самый ушлый потребитель сообразил, что на этикетке написано «Белый цапель».

От недосыпу и усталости я начинал временами отплывать в какую-то нирвану. Проходя мимо вахтерки, я поймал себя на том, что мучительно вслушиваюсь в доносящийся из ветхорежимного эфироузла бубнеж.

– …После недавних беспорядков в секторе Мордор и на западном берегу Андуин. А теперь – о новостях магии. Несмотря на то, что американский сенат принял недавно закон, запрещающий эктоплазматическое клонирование, теологи других стран категорически не согласны с такой постановкой вопроса…

Я встряхнул головой, отгоняя наваждение. Еще только забот о международном положении мне не хватает для полного счастья. Вот добреду до дома (это городскими порталами до Ковроткаческой, и оттуда областными восемь ворот… добрести бы, не свалившись), и спать… спать… спать…

Всеволод Серов, четверг, 17 июня

Шар выслушал мое сообщение предельно внимательно. Таким – заострившимся, сжавшимся, словно изготовившийся к прыжку снежный барс, – я не видел своего друга уже давно. Пожалуй, что с самого Афгана. После ранения Шар отгородился от окружающего мира стеной циничной иронии – а сейчас егерская закалка с хрустом прорвалась сквозь эту оболочку.

– И что теперь ты намерен предпринять?

– Хороший вопрос. – Я пожал плечами. – Попытаюсь задействовать резервные каналы связи.

– А ты уверен, что они не замыкались на того же Грома? – спросил эльф. – Сколь мне мнилось, они предназначались, в основном, для того, что обеспечить безличную связь, в случае, если прямой контакт станет… рискованным.

– Не уверен, – вздохнул я. – Но в любом случае что-то делать надо.

– А вот в этом не уверен я! – резко отозвался эльф.

– Почему?!

– Потому! Это одна из самых типичнейших ваших человеческих черт – чуть что, бегать и суетиться, точно безголовые куры, даже тогда, когда необходимо просто спокойно обдумать обстановку, дабы, – Эльф повысил тон, – принять наиболее взвешенное решение.

– А мне не нужно обдумывать! – огрызнулся я. – У меня на этот счет есть прямая инструкция – в случае утраты связи с куратором действовать так-то и сяк-то, сэмэ пункт шестой следующего раздела.

– Мы «за речкой», – Шар вопросительно приподнял бровь, – так часто следовали инструкциям?

– Нет, – отозвался я, помолчав. – Но там была война. Войны не выигрываются по методичкам мирного времени. Нам пришлось самим учиться… выживать и побеждать.

–-Почему ты решил, – холодно сказал эльф, – что это – не война?

– А что, – Я демонстративно покосился на окно, – нас уже бомбят?

– «Огненные шмели», по-твоему, детские игрушки? – осведомился Шар опасным голосом.

– В любом случае, – отмолвился я после очередной паузы, – нам придется проявить активность… как-то обозначить себя.

– Зачем?

– Если уж ты взялся мыслить категориями Сунь-цзы, – усмехнулся я, – то попробую пояснить на понятном тебе языке. Противник нанес первый удар, так? Теперь ход за теми, кого мы условно, до поры до времени, считаем «нашей стороной». И если мы не поторопимся как-то обозначить, что «мы здесь и мы свои», то этот ответный удар может прийтись и по нам.

– Ты думаешь?

– Честно? Шайтан его знает! – сознался я. – Все эти игры рыцарей плаща и кинжала… мы с тобой в них плаваем весьма мелко.

– Мы?

– А у тебя есть опыт в проведении подобных игрищ? – удивился я. – Поделись.

– У меня есть та толика здравого смысла, – проворчал эльф, – которой благие боги обделили вас.

– И что же вещает тебе в ухо эта бесценная крупица, о мудрейший?

– Что влип я с тобой по самое нехочу, – проворчал эльф. – Ладно. Обойди эти ваши «каналы безличной связи» – скворечники с двойным дном и прочий подобный идиотизм. Только вы, люди, могли настолько все запутать и… проклятье, даже слова подходящего подобрать не могу.

– Идиотизировать, – услужливо подсказал я.

– О да! – вздохнул Шар. – А я пока…

– Ты пока – что? – осведомился я минуту спустя, поняв, что по доброй воле мне продолжения фразы не дождаться.

– Поразмыслю, – огрызнулся эльф. – О делах наших скорбных.

– Эй-эй! – улыбнулся я. – Это не шараповская фраза.

– Мя! – подтвердил Македонский, свесившись с аквариума.

Валентин Зорин, четверг, 17 июня

От портала к своей инсуле я брел уже в таком состоянии, что и не заметил этих двоих, покуда трепыхаться не стало поздно.

Амбалы как амбалы. Я бы заподозрил в них волотов-полукровок, если бы не знал, как такие великаны получаются. Когда нарастительные чары на себя по поводу и без накладывают, мышцы прямо на глазах бугрятся. Потом, правда, приходится расплачиваться – организм измывательства над собой не приемлет – но то потом, а так хочется в трудной борьбе заполучить самый толстый бицепс в округе! Даже кровавым —в прямом смысле – потом.

И самое смешное – если не баловаться лишним чародейством, можно добиться тех же результатов. Только при этом ты еще и пользоваться научишься приобретенным богатством, и не останется оно дурным мясом… Но я отвлекся.

А следовало мне – тогда – насторожиться. Обычно подмосковные качки ходят, точно на кол посаженные. Эти же двигались необычно ловко; возможно, потому я и не обратил на них внимания.

Что дело неладно, я понял, только когда сообразил – мне не уступают дороги. Это при том, что был я в форменном кафтане. Окрестному хулиганью при виде меня следовало расползаться по темным углам.

Я уже хотел отодвинуться к бортику, дать дорогу – еще не хватало по дороге домой после такого веселого дня ввязаться в драку – когда громилы разом метнулись ко мне.

Испугаться я не успел. Даже разозлиться не смог, потому что после таких ударов, какой пришелся мне под ложечку, основной эмоцией – по личному опыту утверждаю – оказывается мучительное недоумение. А потом мне засветили в челюсть, и я, кажется, отключился на секунду.

Когда я вновь вернулся в реальность, чьи-то грубые руки до странности профессионально шмонали по моим карманам. Сильный пинок заставил меня согнуться в три погибели. Руки торопливо отдернулись, донеслась из вышины тихая ругань, и протопотали, удаляясь, шаги.

Я перевел дух и со стоном сел, слепо шаря по нагревшейся за день брусчатке. Пальцы наткнулись на что-то мягкое – моя папка.

Осторожно, чтобы не разбить ставшую после удара стеклянно-хрупкой голову, я повернулся. Похоже было, что грабителей привлекла в первую очередь она – три-четыре завалявшихся в ней с незапамятных времен листка были разбросаны по мостовой, разодранные в клочья. И только не найдя в ней ничего ценного, амбалы принялись шарить по сусекам.

Я без особой надежды поискал кошелек. Само собой, того не было. Спасибо еще, что остались ключи – их я обычно пристегиваю цепочкой к поясу. Кафтан порван, корочка – я торопливо пошарил за пазухой – треснула посередке: показывать еще можно, но лучше бы новую выправить.

Надо же, какая нелепость! Господство из отдела по особо грешным избит районными хулиганами. Хоть статью в газету пиши.

Я потер челюсть. Надо бы поторопиться домой, и приложить холодную примочку. Иначе я завтра не объяснюсь перед Свет Никитичем.

К счастью, до моей инсулы оставалось совсем немного. Торопливо, стараясь не показываться редким прохожим, я проковылял последние пару сот локтей, забежал в подъезд и бросил крошек в шахту.

Как всегда, дух почавкал с минуту, прежде чем подтащить из подвала платформу-подъемник. По совести, его давно следовало перезаклясть – на стене шахты еще угадывалась печать приходской канцелярии по безопасности подъемников, но если с цемента отшелушится еще пара чешуек бронзовой краски, чары спадут окончательно, и околдованный сильф с гиканьем устремится на свободу. А если платформа при этом будет колыхаться в районе восьмого, скажем, этажа, то в наш дом придется вызывать экзорцистов – мало ли какой дряни из нижних миров слетится на свежую кровушку.

В этот раз, однако, дух воздвиг подъемник без особенных жалоб – разве что постонал немного ради проформы. Меня, настроенного нападением на подозрительный лад, это, впрочем не успокоило. Не иначе подлая нечисть считает часы до освобождения.

А у дверей своей квартиры я застыл, как вкопанный.

Дверь была открыта.

Сердце у меня ушло в пятки, потрепыхалось там секунду и остановилось вовсе. Мало того, что я только что лишился кошелька – после вчерашнего кутежа там не так много и оставалось – но воры настолько безмозглые, чтобы польститься на мое холостяцкое обиталище, всенепременно обчистят квартиру до последней крошки, как мыши. Выносят все – старые носки и граненые стаканы, амулеты лохматого года выпуска и эфирники марки КВН. Если мне очень повезет, то мебель осталась. Так что одалживать завтра у Смазлика хотя бы пару сотен до получки смогу на свежую голову.

Главное, даже благочиние не вызвать! Во-первых – засмеют. А во-вторых – все равно не поймают они никого. Попробуй, отлови таких идиотов! Ни одному нормальному человеку или нелюдю в голову не придет такое учинить, как наши уголовники-любители порой вытворяют.

По привычке обмотав руку носовым платком, я взялся за дверную ручку. Еще не хватало застать этих остолопов на месте преступления… У меня даже жезла служебного при себе нет, так он и сгорел в участке, вместе со столом и кабинетом. Я решительно вдохнул, и переступив через порог, рванул шнур симпатического светильника. Прихожая и комната озарились неживым оранжеватым светом.

В квартире не было никого. Разве что предполагаемые грабители, заслышав мои шаги, попрятались в сортире, где их полагается мочить согласно последним директивам… но в это я не верю. И все вещи на месте.

Нет… не на месте. Чем внимательнее я приглядывался к привычной спартанской обстановке, тем глубже укреплялся в мысли, что мое жилище перерыли сверху донизу. Переставлены книги в шкафу, все разбросано на столе, выдвинуты ящики… так выглядит квартира после тщательного обыска, или после визита опытного домушника. И ничего не пропало – в этом я почему-то был уверен.

Я обернулся, глянув на косяк, и присвистнул беззвучно. Линии охранного амулета сорвало вместе с краской, ее чешуи усыпали коврик в прихожей. А ведь заклятие я накладывал собственноручно, и был уверен, что оно сможет противостоять хоть разрыв-траве – излюбленному средству взломщиков-любителей. Видно, ошибся… или здесь поработали чары особенной мощности. Замок после этого просто выбили ногой.

Покачав головой, я затворил дверь и закрыл на крючок. Как же я завтра на работу-то пойду? А, придумал – наложу малую соломонову печать. Потом, правда, следы останутся, печать даже глину прожигает… но после взлома дверь все равно придется менять. Главное – не забыть слово-шибболет, иначе я в квартиру никогда не попаду. Разве что через балкон. Печать накладывается не на дверь, а на проем.

Для проверки я заглянул в щель за шкафом, где хранил заначку. Жалкая стопка талеров никуда не делась.

Чем дальше, тем интереснее. Что могли искать грабители в моем доме?

«То же самое, что искали двое громил в твоей папке, дурень!», ответил мне внутренний голос.

В папке. Качки-хулиганы начали с того, что обшарили мою, вечно пустую, папку для бумаг, которую я таскаю с собой только по привычке. А незадолго до этого в моей квартире что-то искали… в шкафу, на столе – тоже бумаги. Какие?

Материалы по делу Парамонова. Те самые, что сгорели этой – нет, уже прошлой – ночью в участке.

Кто-то очень хотел удостовериться, что этих бумаг не осталось на нашем свете. Возможно, рукописи, как и души, не горят, но вызвать призрак сожженной бумаги из того посмертия, что их ожидает, еще никому не удалось.

Значит, интуиция не обманула меня. Убитый газетер действительно накопал нечто важное. Настолько важное, что мало было избавиться от человека – следовало уничтожить все, над чем он работал. Обрубить все хвосты.

И, скорее всего, неведомым мне заказчикам это удалось.

Я потер лоб. Спать хотелось зверски, но еще больше хотелось есть. Поставить, что ли, макароны вариться?

Пока закипала вода, я вернулся в комнату – отчего-то мне не хотелось находиться здесь, точно касания чужих, недобрых рук оставили свою ауру на вещах, разрушив хрупкий кокон безопасности, заключавший в себе квартиру. Чтобы избавиться от тишины, включил эфирник, попытался посмотреть. Показывали какой-то боевик. Я едва не упустил сбежавшие из кастрюли макароны, но так и не уловил, являлось ли жравшее всех подряд чудовище жертвой гениетической инжинерии, или наоборот – посланцем гениев-хранителей наследственности, разъяренных вмешательством в их дела. В конце концов бестолковая суета на экране мне надоела, и я переключил эфирник на «Дискавери» – из всех каналов с соседской тарелки этот у меня принимался лучше всего. Показывали «Годзиллу», и я устроился перед экраном на диване с огромной миской засыпанных зеленым сыром макарон. Люблю хорошие документальные фильмы.

Когда макароны кончились, сил моих достало только на то, чтобы повалиться на бок, последним движением отключить эфирник и заснуть мертвым сном.

Интерлюдия

Валентин Зорин

– И думать нечего – бытовуха, – убежденно заявил Женька Локшин. – Кан-кретная такая бытовуха.

– Не верю, – отозвался я, глядя, как эксперты вдвоем управляются с допотопным кирлианографом, на котором, по слухам, где-то стояло клеймо самого Бертильона. – Не верю я в такую бытовуху.

– И я не верю, – сознался Женька. – Но ведь бытовуха же, ну зуб даю!

И правда, очень похоже. Старикан, вокруг которого как раз и суетились эксперты, а заодно и патохилеры, даже мне казался не очень симпатичным. Во всяком случае, я не хотел бы жить с ним в одной коммуналке – а кому-то приходилось. До самого недавнего времени.

Истошным визгом квартира огласилась в шесть утра, когда страдавшая хронической бессонницей бабка Дарья из третьей комнаты обнаружила старикана на полу в кухне. К луже крови, в которой валялся Олег Родольвович Кромер, сбежались тараканы, наверное, изо всех соседних квартир, а тараканов бабка не переносила.

– И кто из соседей, по-твоему, его шлепнул? – поинтересовался я.

– А хер его знает! – выпалил Женька и, зажав рот ладонью, воровато оглянулся. Благочинским на службе выражаться не положено. Наложат еще взыскание по церковной части, потом отмаливай.

– Тогда пошли по порядку? – предложил я. – Комната первая занята бабкой Дарьей.

– Язви ее в душу, – пробормотал Женька, и опять прикрыл болтливый рот.

На самом деле бабка и у меня вызывала острое желание куда-нибудь ее уязвить. Допрашивать ее было сложно до невероятия, все вопросы она каким-то образом сводила к ненавистным пруссакам и начинала поливать шестиногих супостатов изысканным, филологически безупречным многоэтажным матом. У меня сложилось впечатление, что бабка слегка не в себе. Вдобавок в комнатушке стоял давний, неизбывный дух тараканьей отравы.

– Похожа она на потенциального убийцу? – поинтересовался я риторически, и сам же ответил: – Не очень. Комната вторая…

– Занималась покойным, – пробубнил Женька.

Олегом, упокой Господи его душу, Родольвовичем. Судя по имени и росту, наполовину карлой. Наверное, все же гномом – это у скандинавов долго было в обычае дружественных нелюдей звать без разбору «альвами», педантичные же немцы всех поделили, прежде чем начать резать – кто «цверген», кто «альвен», кто вообще гоблин. Кстати, отсюда же и орудие убийства. Старикану раскроили череп собственным именным топором. С дарственной надписью – «Досточтимому Олегу Кромеру за заслуги в деле защиты православной веры и Братского Ордена» от орденского маршала Буденого. Я представил себе молодого Кромера на лихом коне, и мне стало дурно. В комнате у старикана висел на стене ковер, тяжелый от пыли, а на ковре были развешаны наградные кресты и нимбы. Видимо, покойный Кромер успел поучаствовать не только в Гражданской войне, но и в Великой Отечественной, потому что успел собрать полный комплект нимбов Славы Господней всех трех степеней – в Гражданку их еще не давали. А уж нимбов Святаго Креста Трудов Господних он заработал аж четыре штуки. При таких заслугах удивительно, что мне не встречалось его имя в учебниках… и что проживал он в коммуналке. Впрочем, в наши времена ветеранам приходится тяжко.

– Сколько ж ему лет-то было? – спросил я.

– Сто пятнадцать, – ответил Женька. – Еще царское время застал.

Для наполовину человека заслуга небольшая – почти все народы живут дольше людей. Разве что орки с гоблинами нас не обошли. А так… я лично знавал эльфов, помнивших Петра Первого. Карлы живут поменьше, но и для них сто лет – всего лишь зрелый возраст. Великанам срок отмерен еще меньший – чуть больше человечьего. Оборотни, строго говоря, не отдельный народ – лично не встречал, но бывают оборотни любой расы, так же, как любое живое существо может стать вампиром; оборотничество не прибавляет жизни, но сам процесс трансформации излечивает почти от всех болезней.

– Едва ли он покончил жизнь самоубийством, – проворчал я. – Комната третья…

– …И четвертая, – продолжил за меня Женька. – Где Кольцовы живут. Вот Васька Кольцов его и шлепнул по пьяному делу.

Упомянутый Васька в данный момент лежал в глубокой отключке и допросу не поддавался. И неудивительно – судя по словам бабки Дарьи, домой он вчера вернулся около одиннадцати, примерно полчаса буянил в коридоре, испугавшись увиденного, в очередной раз разбил зеркальце, после чего удалился в комнату. Дом был старый, добротный, двери – дубовые, зачарованные еще дореволюционными колдунами, и что творил Васька после этого, останется, видимо, тайной. Жена его Марья, щеголявшая свеженьким, с пылу с жару, «фонарем», ничего вразумительного по этому поводу заявить не могла, но утверждала, что муж из комнаты ночью не выходил – не мог.

– Комнаты пятая и шестая, – гнул я свою линию. – Интеллигенты Мисюрины.

– Потап Инннокентьич и Галина Михайловна, – подхватил вошедший во вкус Женька. – Находились в состоянии перманентной идеологической войны с покойным.

Состояние вполне объяснимое – Мисюрины считали, что таким твердолобым орденцам, как их сосед, место в зоопарке, невзирая на боевые заслуги, а Кромер – что таких Мисюриных давно пора отправлять в Сибирь вагонами, как при бывш.святом Иосифе. Конфликт не переходил на уровень рукоприкладства только по причине преклонного возраста обеих сторон. Продукты, тем не менее, и вторая комната, и пятая (в шестой Мисюрин держал свою редкую библиотеку секулярной литературы, в том числе продемонстрированное им уникальное собрание биографий Верховных магистров российского масонства) хранили под замком, из опасения, что коварный враг одолжит у бабки Дарьи тараканьего яду.

– И седьмая комната… пустует уже три года как, – закончил я.

Забавно – квартир в Москве хронически не хватает. Я сам таскаюсь на работу через областные порталы аж из Подольска, восемь ворот до пересадки в городскую портальную сеть. А тут пустует вполне еще жилая комната. Прописанный в ней брат… то есть, простите, господин находился на данный момент в местах отдаленных – шабашил, кажется, в Германии строителем. Пикантность ситуации заключалась в том, что ни о его точном местонахождении, ни о том, жив ли блудный жилец вообще, никто сведений не имел, в том числе и домоуправление. А выселить его никак нельзя было, поскольку квартплата от его имени приходила регулярно.

– И все! – с торжеством провозгласил Женька.

Можно, само собой, предположить, что в дом ночью проникли злоумышленники, пристукнули ветерана и скрылись, ничего не взяв – в том числе оставив ценные нимбы, которые на «черном рынке» можно толкнуть за приличную сумму. Но не позволяет бритва Оккама. А так мы имеем классический вариант «запертой комнаты». Убийца – кто-то из соседей Кромера. Кто?

Неясная мысль зашевелилась у меня под теменем.

– А ну-ка, – скомандовал я, – пойдем глянем на жертву.

Женька сморщился.

– Жмуриков не видал? – поинтересовался он.

– Видал-видал, – рассеянно отозвался я.

Место преступления – кухню коммуналки – отгородили от внешнего мира символической желтой тесьмой, не дававшей рассеяться магоследам, буде такие обнаружатся, но «корочки» давали нам способность пересекать ограждение. Я присмотрелся к жалкому в смерти телу полугнома, и удовлетворенно хмыкнул.

– Теперь пошли в его комнату, – скомандовал я.

– На тебя что, зуд напал? – недоуменно полюбопытствовал Женька.

Я не ответил. Складывавшаяся у меня версия казалась настолько логичной, что меня волновало только одно – не найду ли я противоречащих ей улик. Потому их я и выискивал. Лучше это сделаю я, чем кто-то другой.

Мы с Женькой еще раз оглядели комнату. Просторная – пожалуй, в нее поместилась бы вся моя малогабаритка. Старая-престарая мебель, потертые покрывала… интересно, а жена у Олега Родольвовича была? Да, была; на стене висит старинная симпатограмма – молодой, импозантный офицер и юная некрасивая девушка с букетиком. Мне вдруг стало стыдно за то, что я так грубо дотронулся до чужой судьбы. Так, что тут еще есть? Эфирник в углу на тумбочке, огромный круглый стол в центре комнаты, побитая вазочка…

– Ты видишь? – спросил я у Женьки, закончив осмотр.

– Что?

– То, чего тут нет, – ответил я на манер пифии. – Пошли на кухню.

– Слушай, ты меня замотал! – возмутился Женька. – Это не квартира, а дракошня какая-то, от кухни до сортира троллейбус пускать можно!

– Пошли-пошли, – кровожадно приказал я. – Сейчас ты будешь свидетелем тому, как я с треском сяду в лужу.

– Тогда пойду, – согласился покладистый Женька.

Эксперт-патохилер мне попался на удивление трезвый. Обычно эти сермяжные хароны пьют по-черному. Хотя если бы я постоянно имел дело с трупами – сброшенной человеческой оболочкой, лишенной духа, разума и жизни, изношенной, грязной, нелепой, – я бы тоже спился.

– Проверьте содержимое его желудка, – приказал я.

– Что? – Эксперт воззрился на меня взглядом бешеного кролика. – Ему раскроили череп, на случай, если вы не заметили. И умер он от этого, будьте покойны.

– Я знаю, – ответил я. – Проверяйте.

Патохилер покорно вздохнул и опустился рядом с телом на колени. Чтобы сосредоточиться, он закрыл глаза, и протянул руки вперед, отчего поза его приобрела гротескное сходство с позой целителя, налагающего руки на больного.

Пальцы патохилера коснулись дряблого старческого живота, без сопротивления прошли через кожу и зашарили где-то внутри.

– А вот какое у нас сердечко, – бубнил лекарь, – дрябленькое, бляшковатое такое… ай, а аорта-то как каменная, снутре штукатуреная…

Рука его скользнула глубже, и лекарь замолк. Я невольно нагнулся к нему.

– Интересно… – пробормотал он через минуту-другую. – Некоторое количество… буры. Очень странно.

– Она вообще ядовитая? – поинтересовался я.

К стыду своему я плохо разбирался в бытовых ядах – как раз во время этого курса у меня случился скоротечный роман, и зачет я сдавал на одних молитвах. Как ни странно, сдал с первого раза: вытащил один из трех выученных билетов.

– Вообще да, – ответил медик. – А в такой дозе – нет. Чтобы отравиться бурой насмерть, нужно ее столько сожрать – не всякий желудок выдержит. А тут и чайной ложки не было.

– Тогда понятно. – Я разогнулся. – Ну что, Жень, пошли к бабке?

– Ты умом двинулся? – тихонько взвыл мой коллега. – Тебе одного раза мало было?

– Пошли, – Я попросту потащил его за собой, ухватив за рукав.

В комнате бабки Дарьи было душно. Мелкая пыль висела в воздухе, сухостью опаляя горло. Сама хозяйка шуршала чем-то в углу, распространяя белесые пыльные волны.

– Дарья Васильевна Феоктистова? – вопросил я, с трудом удерживаясь, чтобы не расчихаться.

– Ась? – недружелюбно откликнулась бабка, с кряхтеньем разгибаясь.

– Вы обвиняетесь в убийстве Олега Родольвовича Кромера, – провозгласил я. – Вы можете что-то сказать в свое оправдание?

Бабка Дарья уперла руки в боки и воззрилась на меня, как на очередного шестиногого супостата.

– А чего он пруссаков разводил? – взвизгнула она.

Когда орущую и сквернословящую бабку упихали, наконец, на благочинский ковер, Женька обернулся ко мне и голосом голодного волота потребовал:

– Колись!

– А чего колоться? – удивился я.

– Колись, как старуху расколол!

– Все просто. – Я пожал плечами. – Ты топор этот видел? Мисюрины бы его просто не подняли. Могли поднять Кольцов, Кольцова и бабка Дарья. Но Кольцовы были заняты исключительно друг другом – он буянил, она терпела. Оставалась бабка. И я принялся искать мотив.

– Ну и? – не выдержал Женька, когда пауза затянулась.

– У Кромера не было холодильника, – ответил я. – Продукты он хранил в комнате, в тепле. Для помешанной на борьбе с тараканами старухи это был вполне веский мотив. Вначале она попыталась травануть ветерана, а когда не получилось – в сердцах огрела его топором.

Женька уныло помолчал.

– Да! – воскликнул он внезапно, расцветая на глазах. – Я же говорил – типичная бытовуха!

Всеволод Серов

Полдень.

Тень ушла. Вымерла. Нет, вру, ее и не было никогда. Тень – это миф, легенда, такая же, как прохлада, дождь, снег. Хотя нет, снег – во-он он. Отблескивает себе, зараза, на верхотуре. Глумится фарфоровым оскалом. Здесь в полдень даже кустики усыхают. Плавятся в слепящем мареве. А уж живые твари и подавно носы не высунут. На весь Афган остались только мы, грешные, да три «гробовика», на которых мы рассекаем.

А ведь как меня учили любить лес! Настоящий егерь, учили, должен сливаться с лесом, растворяться в нем, становится частью его. Любить по-настоящему, а не так как эти снобы-эльфы, хоть и живут в нем чертову уйму веков. Только они лес не любят, хоть и треплются об этом направо и налево. Они его куль-ти-ви-руют. Подстригают изо дня в день, словно британский газон. А от настоящего леса – с чащобами, буреломами – шарахаются не хуже каких-нибудь горных гномов. По таким местам дорога только волкам да егерям.

А теперь мы трясемся в мертвой железяке посреди выжженной пустыни и от ближайшей «зеленки» добрая дюжина верст, да и нельзя нам в нее соваться – наверняка басмачи в ней кишат, что блохи на собаке.

Терпеть ненавижу!

Гробовики высаживают нас у подножья. Капитан дожидается, пока они удалятся, строит нас и спокойно так, ласково командует: «Вперед».

Вперед – это значит вверх.

Когда мы, взмокнув, взбираемся на вершину, за первой горой обнаруживается вторая. Б… прости, господи, наверняка и третья имеется. Этот горный массив, в Бога, в душу… И нам по нему переться к месту засады. Ночью. Я е..!

Под утро капитан объявляет привал. Расползаемся под валуны, занимаем круговую оборону. Воды мало. Мы уже выхлестали почти половину запаса, а ведь нам еще и в засаде сидеть.

К полудню выясняется, что мы сидим еще и без связи. Основной канал отчего-то накрылся медным тазом, а к запасному молитвеннику служка поленился захватить переплет. Капитан лупит его по ушам, но связь от этого не появляется.

Сержант Аоэллин нашел лозой воду. Пытаемся до нее докопаться – ни хрена. Сплошной камень. Костяной предлагает рвануть его к чертям шашкой. Не пойму, шутит он, или всерьез. Весь в пыли, только глаза из-под чалмы блестят.

Темнеет. Выдвигаемся ближе к дороге. Здесь, похоже, действительно Край Непуганых Идиотов. Чуть ли не каждые полчаса шляются какие-то личности – так руки и чешутся сграбастать такую группку и потолковать по душам во-он за теми валунами. Но капитан дает отлуп. В чем-то он прав – если этих придурков кто-то хватится…

Под утро я начинаю кемарить с открытыми глазами и вижу, как ко мне подбирается толпа басмачей размером с палец. На головах у них почему-то не чалмы, а маленькие островерхие зеленые колпачки. Пытаются продать анаши. Разгоняю.

Примерно к полудню Костяной дорывается-таки до воды. С помощью двух шашек. Очень вовремя, валуны уже раскалились так, что плюнь – зашипит. Забиваемся под них как можно глубже и изо всех сил завидуем ящерицам.

По дороге проходят два ишака и верблюд. С ними семь рыл; из них двое, похоже, гоблины. У троих луки, один тащит ружье, другого оружия не видно. Это явно не тот караван, ради которого мы тут парились.

Оживает карманное зеркальце командира. Нашим наконец стало интересно, чего это мы молчим уже битые сутки. Почесались, называется. Завяжи мы прошлой ночью бой, нас бы уже давно нашинковали в мелкую сечку.

Как бы то ни было, теперь связь есть. Штабные маги наскоро закляли духа-ретранслятора – как я понял, что-то вроде астрального вестника, но труба пониже дым пожиже. Все бы ничего, главное, что бы он не слинял с перепугу когда начнется.

Темнеет.

На дороге появляются три орка. Один – в зеленой чалме хаджи, двое других – с ручными бомбардами. Разведка боем, вот как это называется.

Мулла вдруг останавливается. Пальцы его левой руки быстро-быстро перебирают четки, а правая медленно поднимается, будто в трансе, нашаривая чарометное гнездо. Капитан дает Аоэллину отмашку.

Чтобы выстрелить из лука, эльфу приходится встать. Его гибкая фигура явственно выделяется на фоне склона, но это уже неважно. Первая стрела пробивает глотку муллы наискось, широкий наконечник режет сосуды и гортань. Две других укладывают охранников прежде, чем те успевают обернуться.

– Тре-е!..

Потом на склон обрушивается огненный дождь. Это раньше мне казалось, что здесь жарко. Теперь я с тоской вспоминаю полуденную прохладу. Пламенные капли стекают по бокам валунов, оставляя глубоко проеденные дорожки. Коротко вскрикивает Костяной, зажимая прожженный рукав.

А по дороге, вслед фронту озаряющего путь смертоносного ливня, уже катится душманская орда.

Я припадаю к камням, выцеливая вожаков в неверном свете жидкого пламени. Они падают один за другим, но орда рвется вперед и вверх. Мелькают в прицеле хари – людские, орочьи, гоблинские. Аоэллин рядом со мной, преодолевая отвращение, палит из жезла.

– Джинн!..

Это капитан, и в голосе его звучит тревога. Я отрываюсь на миг от окуляра, чтобы бросить взгляд на парящую поверх противоположного гребня фигуру.

Огненный плащ, железная корона и неимоверное количество аляповатых перстней, как у орка-цветочника на базаре. Я вздыхаю с облегчением. Технически марид, конечно, тоже джинн… ну так прапорщик – тоже почти офицер. Правда, попа с нами нет, и это уравнивает шансы.

В тылу орды вырастают палатки, словно дождевики – на глазах. Муллы, пригибаясь, ползут туда; покуда я снимаю двоих, остальные добираются до цели. Теперь черта с два их подстрелишь. Хотя… Я прикидываю, где должна находиться грудь стоящего на коленях, прицеливаюсь… дергаюсь, когда Костяной одну за другой швыряет две гранаты в откатившуюся толпу… целюсь снова и стреляю.

По полотну расползается красное пятно. Воет от злобы марид.

Что-то орут шаманы. Со стороны дороги веером налетают осколки раскаленного стекла, заставляя нас залечь, и под вспышки осветительных заклятий орда вновь лезет на приступ. Марид держится позади, мечет молнии в стрелков. Несколько наших пытаются сосредоточить огонь на нем, но обычные пули не причиняют джинну вреда – он только отмахивается и сипло орет что-то по-арабски. Наверное, грозится разрушать города и строить дворцы. Обычная похвальба – до сих пор еще ни у одного джинна не хватило силенок снести город с лица земли; даже когда армии Сулеймана Великолепного стояли под стенами Вены, судьбу сражения решали пушки и священники. Да и с дворцами у них не очень.

Я перезаряжаю винтовку спецпатронами, торопливо прошептывая над каждым «Отче наш». На миг поднимаю голову – за моей спиной, под прикрытием груды валунов, двое целителей останавливают кровь молодому парню, еще не заработавшему почетной клички. Марид не обращает на меня внимания. Глаза его мерцают текучей бронзой – нечисть полагается целиком на колдовское зрение, для которого я невидим. Под прикрытием молний душманы лезут все выше.

Тщательно целюсь. Какие места могут быть уязвимы на теле джинна? Глаза? Сердце? Взгляд мой останавливается на широких зубцах короны, испещренных куфической вязью. Вот оно!

Пуля сбивает венец с лысой башки марида, и тот валится наземь, придавливая гоблина в засаленом халате. Джинн торжествующе воет, прежде чем обрушиться в гневе на своих пленителей. В рядах противника – паника. Зажатые между разъяренным маридом и нами, душманы начинают разбегаться.

Через полчаса все кончено. Только белеют во тьме рухнувшие палатки, да посверкивают молнии, застрявшие между камней.

Мы продолжаем ждать.

Глава 4, или О горестях познания

Всеволод Серов, пятница, 18 июня

«…о невидимке» – донеслось до меня.

Будь у меня нервы самую малость послабее, непременно заработал бы хороший порез. А так меня еще хватило, чтобы спокойно доскоблить щеку, вытереть бритву, положить ее на место и спокойно выйти в гостиную.

Естественно, это была ложная тревога. Просто-напросто развалившийся в инвалидном кресле за прилавком Шар отчего-то возжелал слушать свою «На страже Отчизны» – не знаю почему, но у меня это название постоянно вызывало образ здоровенного тролля-вертухая, деловито прохаживающегося с дубьем вдоль решетки, из-за которой и виднеется лик нашей многострадальной Отчизны – на максимально возможной громкости. Смотреть он эфирник, видите ли, гнушается, а вот слушать ему лесная честь позволяет.

Повествовали же сегодня о коврах-невидимках.

Сейчас, понятно, уже не докопаться, в чью хитроумную башку пришла мысль совместить ковер-самолет и шапку-невидимку. Этого не помнят даже эльфы, хотя последствия сего изобретения они запечатлели скрупулезно.

Первое время аргумент был действительно неотразимым – внезапная смерть с ясного неба. Правда, от драконов невидимость не спасала. Хитрые твари полагались не только на зрение. А потом в ход пошло колдовское видение, заклятья дальнего обнаружения, так что вскорости невидимок научились засекать чуть ли не раньше, чем обычные ковры. Ну а поскольку стоили они не пример дороже, гром-небесные воеводы скрипнули зубами, вздохнули и списали ковры-невидимки нафиг.

А сейчас, похоже, кто-то пытается воскресить этот протухший трупик.

Пытаясь вытряхнуть из ляхского флякончика остатки лосьона – котик, ну еще капельку! – я подошел поближе к эфирнику. Хм. Забавно. Эти ребята, похоже, попытались спереть мою фирменную идею – теневые способности.

Изображено на довольно-таки размытой симпатограмме творение иметь хоть какое-нибудь сходство с обычным ковром решительно отказывалось. А походило оно… походило оно… я попытался накопать в своей памяти подходящие ассоциации и решил, что больше всего это творение смахивает на помесь бумажного китайского дракончика, которыми добрые жители Поднебесной завалили наши игрушечные лотки и, пожалуй, ската. Каркас в духе набросков Да Винчи – парень, конечно, был гений, не спорю, но заносило его порой так, что и до сих пор разгрести не можем – а все остальное прозрачное, словно стеклянный сомик.

Магией, пожалуй, такую штуку действительно не засечешь. Суммарная мощность всех бортовых заклинаний, включая левитирующее составляет всего… сколько-сколько?!

И они хотят сказать, что ЭТО будет летать?

Словно бы в ответ на мои мысли в эфирнике появилось лицо какого-то гнома, точнее, там появилась его борода. Борода была отрекомендована ведущим как «один из виднейших специалистов по немагическим летательным аппаратам» – надо же, и такие, оказывается, бывают.

Я присел на ручку кресла и приготовился слушать.

Слушать было нечего. Поминутно тыкая пальцем в доску, на которой были небрежно намалеваны какие-то расчлененные эллипсы со стрелками, гном понес такую заумь, что уши начали сами собой сворачиваться в трубочку. Я-то уже давно усвоил для себя, что подобные словеса «аэродинамическое сопротивление», «подъемная сила набегающего потока», которые простой народ часто принимает за матерщину, а то и за хитроумно насылаемое проклятье, так вот, эти «технические» словца очень любит употреблять всякая псевдомагическая интилихенция, которая принципиально не может объяснить все двумя-тремя простейшими магическими терминами.

И вообще. Может я, конечно, порой излишне консервативен, но любой механизм, устроенный сложнее, чем моя трофейная «зиппа», вызывает у меня приступ тихого ужаса. Ну не могу я понять, как оно там работает без магии, не могу, хоть тресни! Взять, например, тот же брегет. Я как-то отковырял внутреннюю крышку, заглянул – чуть худо не сделалось. Чертова уйма всяких шестеренок, колесиков, пружинок, маятнички какие-то крохотные и оно все там постоянно движется, живет своей, абсолютно неизвестной нам жизнью. И чем они там еще занимаются, кроме как время показываю – один только черт и знает.

Помнится, учили меня в такие вот брегеты взрывчатку запихивать. Милое дело – выкидываешь нафиг всю эту механическую начинку, сажаешь жучка-часовщика в крохотной коробочке, а все освободившееся пространство – замазочкой. И пространства этого там получается уйма. Особенно если клиент такие часики к уху поднесет… эффект просто головокружительный. До полной потери головы.

Я это к чему говорю – не нужно их там столько для работы. Они там еще и чем-то другим занимаются…

Вот подумаешь на досуге о чем-нибудь таком… а может, не такой уж бред эти «протоколы семигорских мудрецов». А с чего бы эти коротышки так любят с механикой возится? Подозрительно. То ли дело старая, добрая магия.

Кстати, о магии. Не пора ли нам кое-что проведать?

Некоторые думают, что тайник с ценным содержимым – это что-то такое, ну, этакое, массивное и труднодоступное, вроде сейфа Путиловского завода, закрывается не менее чем заклятой скалой, а на вопль «сезам, да отворись же, наконец», начинает надсадно скрипеть.

Ага. Только вот пока ты в такой тайник за чем-нибудь полезешь, тебя уже семь раз «убьют, зарэжут и нашинкуют, понял, да?», как говаривал, бывало, старший сержант Грзмыш.

Поэтому я не стал проламываться сквозь каменную кладку, а просто подошел к одному из наших магомариумов, просунул руки сквозь заклинание и вытащил на свет божий здоровенную декоративную корягу.

С виду обычная деревяшка, каких по любым прудам – хоть завались. А вот если на этот корень надавить особым образом… Я почувствовал, как холодное ребристое навершие жезла привычно скользит мне в ладонь – и мир вокруг на какой-то миг неуловимо дернулся…

…И ледяная стрела рассыпалась на склоне горы белым, пушистым и бесполезным облаком снежинок, от ответного файербола над головой завыла каменная крошка и тут в дюжине шагов, словно из-под земли выскочил басмач, полуголый, в драных ватных штанах, с клочковатой бороденкой и истошно завизжал, вознося над головой кувшин, и что в нем – даже думать не хочется и так все ясно, да вот только времени нет ни… – а наконечник жезла уже налился ослепительно-белым и пылающий жгут, изгибаясь, уходит вперед и рассекает басмача чуть выше пояса и нижняя половина почему-то падает сразу, а верхняя продолжает висеть в воздухе, скаля в беззвучном уже вопле кривые зубы, наконец, тоже рушиться вниз и последним падает кувшин, с гулким хлопком сминаясь в бесформенную груду осколков… шиххх… удар чудовищной силы сметает нас со склона, и мы летим вниз, в пустоту и темноту. Прохладную и безмолвную, как ладонь сестренки-послушницы на лбу…

… и снова замер на привычном месте. Я извлек жезл до конца, «обнажил», как говорили у нас, крутанул в ладони, примериваясь, вгляделся в гипнотическое мерцание искорки в кристалле.

Это был не стандартный пехотный огнеплюй и даже не «паучья плеть», который мы пользовались «за речкой». Основное заклинание – «ледяной кулак» девятого уровня, морозно-дробящее действие, оч-чень эффективная штука – и второе «костяная ступка», применяется, в основном, против скелетов, но и остальным мгновенный переход всех костей в мучное состояние тоже маслом не кажется. Полностью заряженный кристалл на сто двадцать зарядов. Запасной хранился отдельно, в более защищенном месте.

Отличный «струмент», да вот только по улице его без нужды таскать ох как не стоит – по нонешнему времени. Разгул терроризма; античары висят чуть ли не на каждых дверях, а за одно хранение, про носку я уж не говорю, много чего обещано… по 117-ому смертному. И сказочка о самообороне тут не покатит. Это против кого же вы, батенька, обороняться собрались, а? Часом не 205-ого ли отдельного вампирского?

Я с тоской вздохнул, еще раз любовно провел ладонью по лакированным черным завиткам и спрятал жезл обратно в тайник.

Придется обходится тем, что власти предержащие, скрипя зубами, все ж таки доверили собственным верноподданным – холодным и огнестрелом. Огнестрел у меня, правда, тоже насквозь незаконный, патронный, но возиться каждый раз со всеми этими капсюлями да навесками – увольте. Когда на разборках, что ни день, в ход во всю идут боевые чары… нет уж, коли у меня есть деньги оплачивать сие удовольствие, я его иметь буду.

Спустившись в лавку, я обнаружил, что мой бывший сослуживец Шаррон-аэп-и так далее преспокойно восседал вовсе не в инвалидном, а в моем любимом кресле, обложившись моим же плюшевыми подушечками и листал какую-то книженцию, время от времени издавая мерзкое хихиканье. Знаю, это совершенно не по-эльфьему, но Шар это делает, и не спрашивайте меня, как. Его вот лучше спросите!

– Чего изволим почитывать? – осведомился я.

Шар немедленно перевернул книгу обложкой кверху. С обложки на меня уставилась вытаращенными буркалами очередная лубочная девица, оснащенная широченным мечом и двумя полосками ткани, по совокупной ширине самую малость мечу уступавшие.

– «Пьяные ежики Гора» – прочитал я вслух название эпоса. – Ну-ну. И много ежиков уже напластали? И кто следующий на очереди? Белые горячки Гора, надо полагать?

– Между прочим, чрезвычайно занимательно и поучительное произведение, – с истинно эльфийской чопорностью отозвался Шар. – Я всегда предполагал, что ваша раса страдает огромным множеством вагинальных фобий, но такого количества не мог представить даже в самых смелых выкладках. Ничего удивительного, что в вашем фольклоре отводится столько места страдания несчастных возлюбленных, не сумевших образовать полноценный союз. Наоборот, странно, что вы вообще ухитряетесь хоть как-то размножатся.

– Ой-ой, мона подумать, мона подумать! – возмутился я. – И про Эоланитаэль и Беолна тоже люди накатали, угу, свиток, на триста локтей. И все, что характерно, про страдания несчастных – как ты там выразился – не сумевших создать полноценный союз. Действительно, чего эта гордячка Эола ломалась столько времени? Шла бы сразу за Эгламиралиона, глядишь, все бы живы остались.

– Не тронь! – Шар сделал вид, что пытается выбраться из кресла. – Своими грязными лапами жемчужину эльфийского творчества! Что ты вообще в этом понимаешь, животное!

– Сами вы во всем виноваты, – огрызнулся я.

– Что-о?

– Я тут недавно этого, умную книжку прочел – там так и написано, черным по-белому.

На самом деле труд сей имел длиннейше-зубодробительное название «О влиянии ранне-эльфийских цивилизаций на пра-человеческие популяции и их дальнейшее» – вот чего дальнейшее, я уже не запомнил. Да и сам труд осилил едва ли на треть.

– Сидели бы мы, – вещал я, – простые обезьяны, в своих лесах, каждый на своей ветке, жрали бы бананы в две лапы и горя не знали. Так нет же, пришли всякие, мало того, что поесть не дали, так еще начали всякими палками да железяками размахивать…

– Древние эльфы, – подсказал заинтригованный Шар, – не знали железа.

– Ну, бронзовяками, – отмахнулся я. – Выгнали на равнину, а там всякая саблезубая нечисть бродит, так и норовит за бок цапнуть. Хочешь, не хочешь, пришлось сбиваться в стаи, брать в руки палку поострее и становится на задние лапы повыше, чтобы саблезуба в траве на расстоянии углядеть. А теперь, когда мы, слега подусовершенствовав палки, захотели вернутся назад в свои исконные леса, вы делаете еще более круглые глаза и удивляетесь – ах, как же так, да мы тут всегда жили!

– Забавная, однако, теория, – протянул Шар.

– А всей-то вашей заслуги в том, – продолжил я, – что ваших предков-лемуров кто-то крепко тряханул с лиан на пару сотен тысчонок лет раньше.

– Да уж, – усмехнулся Шар. – Вот узнать бы кто.

– И? – не удержался я.

– Пошли бы… – Шар встал и плавно, словно перетекая из одного положения в другое, потянулся. – Пошли бы и набили ему морду. Совместными усилиями.

– Времени у меня нет на такие глупости, – отрезал я. – Пойду проверять… эти… как ты их вчера окрестить изволил? Скворечники?

– С двойным дном, – кивнул Шар. – Ну… счастливо… коли не шутишь.

И вновь углубился в чтение.

Выходя из дома, я, по правде говоря, имел довольно смутное представление о том, что буду делать дальше. Шарить по «скворечникам» мне после вчерашних шараповских пророчеств было почему-то страшновато. Разузнать о Сумракове и Парамонове? – мысль, конечно, хорошая. Как отдельно взятая мысль. Практическое же ее выполнение, скажем так, упиралось… в отдельно взятые трудности. Из возможных источников информации примерно треть знали меня под настоящим именем, что делало даже косвенные вопросы типа «А слышал, как недавно этого хлопнули? Зуб даю, кто-то из наших» занятием весьма рискованным. Еще треть запросто могли сдать меня с потрохами или благочинию – а там еще, как ни странно, не перевелись индивидуумы вроде давешнего Зорина, способные прибавить одно к одному и получить при этом двойку, а не пять и три в периоде – или луневским. Последние же себя арифметическими подсчетами утруждать не станут. У них счеты особые, для окончательных вычислений.

Остается, правда, еще одна треть, которая по различным причинам практически никакой опасности для меня не представляет. Правда, и ценности реальной она, скорее всего, тоже не представляет – а вот скормить мне всяческие слухи, которые еще больше запутают дело, с них станется запросто.

«Сенсация. Сенсация. Только в “Светской жизни!” Интимная жизнь эфирной звезды! Вызов киллеру-невидимке! Астролог…»

Я затормозил так резко, что идущий позади господин едва не врезался аккурат промеж моих лопаток. Сомневаюсь, что бы он услышал мои извинения, потому что бормотал я их, будучи уже на середине улицы.

– Сколько?

– Да уж алтына не пожалейте, господин хороший, – весело сверкнул газами с чумазой мордочки мальчишка-разносчик. – Свежая-то журнала, с пылу, с жару…

– Ну, прям пирожки, – усмехнулся я, осторожно разворачивая остро пахнувший краской лист.

Искомая статья отыскалась на второй странице. Пропечатанный жирными, даже, пожалую, слегка аляповатыми буквами заголовок «Невидимка будет пойман! сулится полиция…».

Эк они круто загнули. Я даже огляделся – не пикируют ли на меня, оглашая воем все окрест, патрульные ковры. И потом, почему полиция? У нас, мнится мне, пока что все ж таки пока что пресвятое благочиние, а разговоры о переименовании, даром что ведутся, почитай, осьмой год, так разговорами и остались. Неужто я и отцам вольного города Нью-амстердама успел досадить?

Ну-ка, ну-ка, почитаем, чего ж обо мне, любимом, в газетах пишут…

На второй странице меня посетила идея.

Всеволод Серов пятница, 18 июня

– И не попадайся мне сегодня на глаза! – закончил Свет Никитич, налившись дурной кровью так, что я всерьез испугался за его здоровье. – Марш отсюда! Если ты не найдешь этого придурочного киллера до понедельника, я скормлю тебя районным упырям, потому что больше от тебя все равно нет никакого проку!

Я выскочил за дверь, не дожидаясь второго приглашения, и привалился к притолоке. После учиненного мне Свет Никитичем разноса поджилки мои дрожали, а колени подкашивались, и отнюдь не из-за угрозы пойти гулям на корм. Умеет все-таки наш начальник вселить в прошедших огонь и воду благочинских страх божий.

А еще хуже мне сделалось, когда я заметил, что мои коллеги, вместо того, чтобы заниматься активной следственной деятельностью, толпятся вокруг стола, выделенного на двоих Смазлику и Печенкину, и мерзко хихикают, по-мышиному шурша глянцевой бумагой.

– Ну что, Валя? – подозрительно-ласково поинтересовался Досифей Малинкин. – Как результаты?

– Не мешай! – одернул его кирлиамант Дивич, близоруко щурясь. Очков он не носил – все равно большую часть рабочего времени он воспринимал мир исключительно вторым зрением. – Гигант мысли думает.

– Мгм, – поддержал Смазлик – хорошо еще, что он, а не Печенкин. Вообще-то занимать стол была очередь последнего, но наш штатный сын аспида и гиены умотал на место очередного происшествия, и на его стуле восседал гнусно ухмыляющийся гоблин. То, что ухмыляться иначе соплеменники Смазлика не способны, меня утешало слабо. – Правда. Думает. Как может.

– Валь, а кто это тебя так? – внес свою лепту Хавалов (его участок, само собой, соединили с нашим), тыча толстым пальцем в сторону моей сине-лиловой скулы. – Бандитская пуля?

– Да ну вас! – возмутилась Китана. – Идиоты. Не видите – на человеке лица нет. Валь! – Она обернулась ко мне. – Никитич после тебя сильно не в духе, или можно зайти?

Я попытался отлепиться от косяка.

– Я бы, – выдавилось у меня, – не советовал.

Китана покачала головой.

– Отдайте журнал! – цыкнула она на коллег, продолжавших бесцеремонно глумиться над последствиями моего позавчерашнего безрассудства. – Не для вас покупала.

– Погоди. – Я все же доковылял до стола и оперся о него, бесцеремонно отпихнув Малинкина. Стол возмущенно заскрипел, а Дося – фыркнул. – Дай хоть гляну, на что это похоже.

В кабинете у Свет Никитича я разглядел только два слова в заголовке – «невидимка» и «полиция», и то потому, что напечатаны они были карминно-красными буквами в ладонь высотой.

Я ожидал худшего, и здорово промахнулся. Мне в голову прийти не могло, что может быть так плохо. Хельга Аведрис поработала на «отлично» – сама ли, а то подключив штатного архивариуса, сказать трудно, но ей удалось художественно иллюстрировать статью симпатографиями со всех мест, где Невидимка оставлял свои подписи. А венчала эту пирамиду смертоубийств моя физиономия, зарисованная чьим-то борзым пером в тот момент, когда я серьезно делился важными материалами с проклятой газетершей. Заголовок же полностью выглядел так: «Невидимка будет пойман! сулится полиция».

Я решил, что ненавижу гномов.

– Да, Валя, – почти сочувственно проговорил Смазлик, оглядывая попеременно то меня, то журнал, то притихшую в ожидании кучку коллег. – Ну ты попал!!

– Ангелы вы мои… – процедил я, сворачивая ненавистный журнал в трубочку и вручая Китане на манер букета. – Падшие!

Слухи, как известно, распространяются быстрее звука. Но Коля Иванников был уже наслышан о моем позоре не поэтому – просто его столик притулился в дальнем углу того же крольчатника. Только врожденная серьезность мешала ему поплясать на костях проштрафившегося товарища.

– Ну ты, Валя, загнул – к концу недели! – пробасил он вместо приветствия. – Нам бы к концу недели все протоколы восстановить, и то, если без выходных. А сверхурочку кто оплачивать будет? Буджеть? – Заморское словечко он всегда выговаривал с сильным рязанским акцентом. – От него дождешься.

– А твои орлы уже взялись за это дело? – с надеждой поинтересовался я.

Коля кивнул.

– Ежели хочешь, присоединяйся, – предложил он безо всякой надежды в голосе. В конце концов, положение следователя по особо грешным имеет свои преимущества – никто не ждет, что я брошу все дела и примусь заново обходить все квартиры в парамоновском доме. Разве что в восемнадцатую заглянуть…

Я отогнал от себя сладостные видения, в которых мое знакомство с барышней Валевич-младшей становилось куда более близким и тесным, чем можно ожидать, и мне стало совсем тоскливо.

– А что толку? – отмахнулся я. – Все равно дневника не восстановишь.

– Какого дневника? – удивился Коля.

Поглощенный приступом саможалости, я едва не пропустил его слова мимо ушей.

– Что значит – какого? – вырвалось у меня, когда Коля уже вернулся к груде документов, грозившей обрушить стол – порченый, судя по виду, еще водами всемирного потопа. – А по описи…

Я дернулся было к своему рабочему месту, и тут же сообразил, что опись, как и все бумаги по делу Парамонова, сгорела.

– А что – опись? – пробурчал Коля. – Я и так с той квартиры каждую бумажку помню. Не было там никакого дневника.

– Тайного, – уточнил я. – Замаскированного…

Язык мой сам собой завязался морским узлом. Замаскированный под Евангелие блокнот легко мог ускользнуть от благочинских аргусов и церберов. Память у Коли действительно отменная. Если он не помнит о дневнике – его не было среди собранных улик…

А это значит, что последние записи, находки, наметки для статей Парамоши так и лежат у него на квартире, за чарным ограждением.

– Подожди меня! – крикнул я, и выбежал из комнаты, провожаемый дюжиной недоуменных взглядов.

Само собой, пока я волком выгрызал бюрократизм – разрешение на снятие печати, разрешение на наложение печати, расписаться в журнале регистрации, расписаться за выданную печать… – Коля уже умотал «на объект», то есть на пожарище на месте нашего райотдела. Я подумал было прихватить с собой кого-нибудь чином помладше, но махнул рукой – что, один не справлюсь? – и, запихав заранее все потребные бланки в любимую папочку, помчался к ближайшему порталу, что на Таганской площади.

Всеволод Серов, пятница, 18 июня

Сказать, что вид сгоревшего участка меня озадачил – значит, не сказать почти ничего. Я замер, уподобившись одной из многочисленных Лотовых жен, и, если бы добрые люди за моей спиной не решили-таки миновать меня по бокам, поминая при этом незлым раешным матерком – так бы и грохнулся оземь соляным столбом.

Надо же, какое совпадение! Или… не совпадение?

Я с превеликим трудом удержался от того, чтобы не поднырнуть под желтую, с жирными черными закорючками охранительных рун, ленту. Удержало меня не столько вера в мощь охранных заклинаний – на них бы и моих природных способностей хватило, не говоря уж о защитных амулетах, —сколько внушительная фигура постового ангелочка, прохаживавшегося взад-вперед вдоль ленты, возложив могучую правую длань на эфес шашки явно неуставной длины.

Вместо этого я несколько раз вдохнул-выдохнул, успокаивая, словно перед выстрелом, дыхание и, приблизившись к постовому, спросил.

– Простите, а… что случилось?

Серафим воззрился на меня сверху вниз, оценивая мой рост, а заодно, по-видимому, и уровень моих умственных способностей.

Вопрос был и вправду дурацкий, но ничего лучшего я сымпровизировать не сумел.

– Пожар случился, господин хороший, – жалостливо-издевательским тоном отозвался серафим. – В прошлую ночь.

– Надо же. – Побормотал я, вытягивая голову в тщетной попытке заглянуть за плечо постового.

Великаний родич напрочь перегораживал своей необъятной тушей обугленный проем бывших дверей, но даже в оставшуюся свободной щель я сумел различить, что пепел – хвала Господу, самый обычный, черная жирная сажа, а не сухая серая пыль, остающаяся после «огненных шмелей» – и впрямь примерно суточной давности.

Впрочем, с опозданием подумал я, если бы по этой хибаре долбанули «шмелями», от нее осталось бы немногим больше, чем от полковничьего флигелечка. Фугасное действие «шмелей» зажигательному уступает совсем ненамного.

–А вам, господин хороший, какое собственно дело? – вопросил серафим.

– Да я вообще-то к другу шел, – сказал я, постаравшись, чтобы голос мой прозвучал как можно более расстроено. Как говорил, помнится, на спецкурсе препод по актерскому – из клиента давить слезу нужно быстро, пока не опомнился. – Он как раз в этом участке работал. Валька Зорин, следователь по особо грешным. Я у него полсотни новыми до получки стрельнул, щас занести хотел, а тут, – я огорченно развел руками, – такое.

Складки на широченном лбу серафима разошлись, словно по волшебству.

– Зорин, Зорин… – задумчиво пробормотал он. – Ну да, был такой.

– Что значит – был? – Я аж подскочил. – Он что – сгорел?

Сомнительно, конечно, учитывая, что большую часть ночи брат благочинный провел в компании со мной и девицами Валевич на незабвенном пароходике «Цветок мая», но чем нечистый не шутит – вдруг угораздило бедолагу?

– Да не, Господь с тобой, – махнул на меня лапищей серафим. – Жив твой Зорин. Из оперов один только погорел, Ястребов Николай. А остальные двое – один коверный и архивист наш, Илларион Спиридонович, царствие им небесное.

– Воистину. – Я, следом за ангелом, осенил себя крестом.

– А вот где твой Зорин сейчас может обретаться… – Серафим озадаченно поскреб затылок, от чего фуражка съехав на лоб, придала его могучей фигуре несколько комичный вид. – Того я, прости уж брат, не ведаю.

– Ну вот, – вздохнул я. – А я-то торопился… думал, обрадую человека.

– Ты это… – Похоже, мой, насквозь любительский, театр одного актера и в самом деле расторгал постового. – В городской сыск сходи, на Петровку…. Или нет! Лучше в северо-восточную районку. Наших всех теперь туда подселили, на четвертый этаж.

– Ну да, а что я им скажу, – уныло пробормотал я. – Они ж меня с моей полсотней в шею…

– Да не боись ты, паря, – покровительственно пробасил серафим. – Что, по-твоему, на Петровке одни нелюди сидят?

– Ну, – неуверенно протянул я, разводя руками. – Не знаю.

– Ну, а в крайнем разе, – серафим наклонил голову и перешел на полушепот, – скажи, что Зорин тебя повесткой вызывал, как свидетеля. А спросят, где повестка – скажешь, что как это, – постовой ткнул большим пальцем себе за спину, – увидал, так и выронил. Ну и ее того… ветром.

– Ох, не знаю, – пробормотал я. – Грех ведь!

– Так ведь для святого-то дела, – расплылся в улыбке серафим. – Долг другу вернуть – это ж святое дело, ей-ей. Истинно тебе глаголю. Для такого и малый грех на душу взять след, дабы большего не допустить.

– Ну, спасибо тебе, брат! – искренне сказал я. – Убедил ты меня. Успокоил душу мою мятущуюся.

– Дык мы ж что… – Серафим заулыбался еще шире. – Мы ж тоже… когда к нам со всей душой, мы ж завсегда рады. Ну, ступай с миром, брат.

– И ты в мире пребудь, брат, – пожелал я напоследок постовому и, повернувшись, нырнул в поток прохожих.

Пожелал, надо заметить, вполне искренне. Дядя Сима-серафим честно направил меня по месту нахождения господства Зорина. Которого я собирался найти как можно скорее, и больше из поля зрения не выпускать.

Уже полчаса спустя я удобно устроился на скамейке аккурат напротив четырехэтажного, сплошь в нелепых финтифлюшках «русского барокко», канареечно-желтого здания райблага Северо-восточного округа столицы. Настроения моего не могли ухудшить даже кишащие вокруг голуби и старушки с многотонными авоськами – и те и другие претендовали на долю единственного сиденья в окрестностях.

С моей позиции вход просматривался отлично – и все-таки я едва не пропустил Зорина. Расслабился, олух, подсознательно уверив себя, что благочинный не выйдет с работы раньше шести и чуть не лопухнулся. На войне мне такая расслабуха могла бы выйти боком… а войти где-нибудь в районе сердца и причудливо погулять по внутренностям.

Сойдя со ступенек, Зорин повернул направо – что меня устраивало как нельзя больше, потому что именно с этой стороны не было ничего, способного перекрыть сектор обзора.

Я спокойно, не торопясь, достал из сумки двадцатикратный «Эль», стоивший больше, чем половина из проносившихся надо мной ковров. А ведь это еще далеко не самый дорогой целевик из числа сработанных Герхардом Сваровски за последние десять лет. Надежность и безупречное качество стоят дорого, порой даже запредельно дорого – но деньги эти окупаются всегда, ибо скупой платит дважды.

Так же неторопливо я навел черное перекрестье на фигуру в форменном кафтане, прошептал буквы команды – целевик тихо зажужжал, черный кружок перекрасился в желтый. Я старательно удерживал Зорина в пределах этого кружка, пока, наконец, жужжание не завершилось четко слышимым механическим щелчком, а кружок не окрасился в ярко-красный. Внизу поля зрения, справа и слева появились крохотные циферки – поправки в локтях и кликах соответственно.

Вот, собственно и все. «Эль» надежно сопровождает объект на дистанции до двенадцати килолоктей, не обращая при этом внимания на преграды толщиной до шести локтей и постоянно выдает при этом данные для стрельбы – если, конечно, его удосужились для этого настроить. Последнее, правда, для меня не столь актуально, как обычно, ибо стрелять в брата Зорина я не собираюсь. Даже наоборот – я намерен его защищать!

Валентин Зорин пятница, 18 июня

Только зайдя в квартиру, я сообразил, что забыл в участке одну очень полезную вещь – серебряный коллоид, которым обмазывают пальцы, чтобы не следить аурой. Поэтому перерывать книжные полки покойного газетера мне пришлось, по старинке замотав руки носовым платком.

Для человека творческой профессии Парамонов читал явно немного. Если не считать двух полок словарей и энциклопедий, всю его библиотеку составляли: полное собрание похождений некоего мстителя-одиночки с неблагозвучным погонялом Заклятый, несколько книжек модных нынче прозаиков – судя по особенной глянцевости корешков, непрочтенных, – кучка энтобусного чтива в мягких обложках, засаленного, наоборот, до канифольного блеска, и жалко притулившуюся в уголке стопу раешного еще издания наихристианнейшей литературы: «Указы XXVII Орденского Собора», цитатник по работам отцов церкви, книга «Строители Сибирского Рая», и, само собой, производственный роман всех времен и народов, жупел десятиклассников «Понедельник начинается в субботу». Сам я, каюсь, ознакомился с карьерой младшего тавматурга Привалова только до второй главы, а сочинение на тему попросту списал, за что и получил заслуженный трояк, и совершенно не мог представить, зачем кому-то держать этот памятник ушедшей эпохи у себя дома – разве только из ностальгических соображений.

А вот Евангелия на книжной полке я не нашел. Была, правда, большая Толковая Библия и маленькая, зато с параллельным текстом Септуагинты.

Искомую книжицу – тощенькую, с потертым крестом на обложке – я обнаружил в ящике письменного стола, мысленно прокляв себя за недогадливость: конечно, не на полке место блокноту для особо важных заметок, даже если замаскирован он под книгу. Подержал в руках, полистал зачем-то – ничего, кроме примелькавшихся с детства строк, разумеется.

Собственно, на этом можно было заканчивать. Оформить документацию, забрать блокнот в участок, дождаться, покуда замотанные эксперты не снимут с нее чары… Но мне ужасно хотелось заглянуть в парамоновские записи.

Упомянув в свое время, что защиту, налагаемую на тайнописные книги их создателями, снять – невелика хитрость, я не шутил. Но для меня вопрос стоял несколько иначе – не «можно ли ее взломать в принципе», а «сумею ли я сделать это сейчас и здесь?».

Инструментария я, само собой, из дому не прихватил – моя специальность не то, чтобы очень полезна в условиях, приближенных к боевым. Пожалуй, в другом доме у меня бы ничего и не вышло. Но покойный Парамонов был, благодарение всем святым, журналистом. И я очень удивился бы, не обнаружив в его столе набора разноцветных карандашей, кучки линеек (исписанных, точно школьные, редкостно однообразным набором непристойностей, отчего вся кучка напоминала остатки лилипутского забора), циркуля и прочих чертежных принадлежностей. Некоторые предметы покрывала пыль – очевидно, Парамонов ими не пользовался, но дома держал для солидности.

Когда я начинал заниматься знаковой магией (ее еще называют геометрической, или начертательной), то делал это никак уж не в практических целях. Просто врач присоветовал мне найти хобби, требующее усидчивости, терпения и особенно хладнокровия пред лицом неудач – короче говоря, именно тех качеств, которых мне не хватало, и которые мне следовало всеми силами развивать, дабы вписаться в людское общество. Поскольку вышивание крестиком меня не привлекало, а рыбная ловля наводила смертную скуку и не обещала даже минимальных результатов – как известно, водяные волчьего духу не переносят, – я избрал не преследуемую даже подозрительными раешными властями начертательную магию. Такое исключение из общей тенденции любую магию находить и карать сделано было, полагаю, именно потому, что приспособить начертательную магию к делу крайне трудно. Да, с ее помощью можно добиться практически любого результата. В одном дореволюционном труде мне встретился даже намек на то, что Гауссу удавалось вызывать ангелов, пользуясь исключительно геометрическими символами. Другой вопрос – а на кой ляд сдались такие трудности? На печать средней сложности уходит в среднем часа четыре – это если вы все сделали правильно с первого раза. Я уже не говорю на расходах на ватман и карандаши. С помощью обыденной магии того же результата можно добиться двумя-тремя комплексными заклятьями, набормотать которые – дело пяти минут. И уж ни в коем случае бытовую геометрическую магию нельзя приспособить для нападения. Самое большее – для защиты.

Удивительным было, что занятие мне понравилось. Наверное, мнимая независимость от системы потакала волчьей стороне моей натуры. И я втянулся. Пускай первые мои символы можно было клеить на стены в сортире, пусть у меня уходили недели на то, что средний чародей выколдовал бы за час – это был мой талант, моя способность! Постепенно оказалось, что у меня твердая рука, цепкий глаз и неплохая интуция. Я начал доверять собственным амулетам – они порой срабатывали лучше казеных.

Теперь мне предстояло выяснить, чего стоит моя редкостная магия так сказать, в поле.

Самым сложным было не ошибиться в размере рамки. Сделаешь пошире – она не наложится на страницу, и читать станет неудобно, сделаешь поуже – и на нее не поместится орнамент. Вопреки распространенному мнению, узоры начертательной магии не обязаны быть сложными. Главное – точность исполнения. Я выбрал один из самых простых, так называемое «лучистое плетение». Обычный твердый карандаш, линейка с жирной надписью «КАЗЛЫ» (буква «А» кудрявилась завитушками) и транспортир.

Подумав, я добавил по углам будущей рамки миниатюрные знаки отвержения. С топологической точки зрения такой знак есть не что иное, как нарушенная соломонова печать, а что может скрывать секреты лучше, чем старинная придумка иудейского царя? Старик обогнал свое время – к тому времени, когда появились достаточно точные измерительные инструменты, чародейство достигло высот, сравнимых с нынешними, и геометрическая магия оказалась попросту не нужна. Та же история, что и с пулеметами – кому нужна эта здоровая железная дура, когда огневой жезл даст ей сто очков вперед?

На весь узор у меня ушло минут двадцать. В такой спешке я еще никогда не работал, и здорово опасался за результат, когда по три раза примеривался, чтобы провести одну линию – малейшая ошибка в начертательной магии может привести к тому, что весь знак придется перерисовывать. Но, к моему большому удивлению, рамка заработала. Когда я вырезал ее из листа плотной писчей бумаги и с внутренним трепетом наложил на первую страницу Евангелия от Матфея, четкие печатные буквы расплылись и моему завороженному взгляду предстали угловатые каракули господина Парамонова.

Те самые, что послужили причиной его гибели.

На первых страницах ничего интересного я не нашел – похоже было, что книга заполнялась от случая к случаю, и начальные записи датировались прошлым годом. Как раз тогда Парамонов раскручивал дело «Модемага» и г-на Трубенцова лично – о том были и заметки. Трубенцов к настоящему моменту уже третий месяц куковал в американской тюрьме, ожидая процесса, после которого его должны были выдать не то в Гишпанию, не то в Россию – смотря чьи аргументы суд признает более убедительными. Так что начало книги я пролистал, не раздумывая.

Дальше стало поинтереснее. Похоже было, что тайную книгу покойный Парамонов не только для работы использовал. Во всяком случае, я обнаружил там список доступных журналисток с исчерпывающими комментариями о степени доступности и целесообразности пользования оной. Наряду с подобными экскурсами в сексологию книга содержала наметки статей – как написанных, так и отложенных, загадочные комментарии типа «Читал В-С. Мура редкая, все хвалят. Обо…рать?», и тому подобное. Я уже отчаялся выудить что бы то ни было полезное с этих страниц, когда заметки оборвались. Несколько разворотов были намеренно оставлены пустыми, а потом через всю страницу шла жирная надпись: «Оркск». И подзаголовок «Дело века».

Скромностью и христианским смирением покойный Парамонов явно не страдал. Что ж, пусть будет «дело века». А что я помню про Оркск? Да только одно – городишко этот никак не входит в зону ответственности столичного благочиния. Я мысленно пометил себе справиться хотя бы в энциклопедическом словаре, и перелистнул страницу.

Следующий разворот был сплошь покрыт затейливой вязью, которую я, не разобравшись, принял за арабскую, но пригляделся и сообразил – простая стенограмма. Сделанная от руки, а не самопишущим пером, и, похоже, руки у Парамонова крепко дрожали – вон как строки ходят… Стоп. Вот в это не верю. Газетчики наши трезвенниками не бывают, но прожженный журналюга Парамонов и после ящика водки строчил бы ровненько. Значит, писал он в очень неудобной позе. Строки заносит вправо вверх… ну да, все понятно. По зеркалу говорил господин Парамонов. Притом не дома, а где-то на улице, не то в будке, потому что блокнота не смог положить на стол – вот и стенографировал на весу.

Было бы еще интереснее, если б я умел читать стенограммы. Обращаться за помощью к коллегам покойника мне отчего-то не хотелось.

А что там дальше? Очень разборчиво выписанный список имен и фамилий, и каждой присвоен номер.

Первым идет… надо же. Под кого копать вздумал, Парамоша? Совсем ума лишился? Таких людей задевать… А вот дальше совсем интересно. Что может связывать уже упомянутого новобоярина и орского (правильно было бы, конечно, писать «оркского», но получалось двусмысленно, и орчане, они же оркчане, страшно обижались) градоначальника? Какие у пресловутого Ледащицкого интересы в этой дыре?

Дальше шли совсем непонятные фамилии. Городницкий, Виссарион Николаевич, с пометкой «п-к сгб» – вероятно, «полковник службы ГБ», хотя с тем же успехом это могло значить «покойник сгубил». Некие господа Тончик и Барятов, без имен и пометок. За шестым номером значился некто преп.Лукиан, конс.по запр.маг.д. – понимай как знаешь.

Следующим шел Оэларион ап Ыгвейн ыд Орласт Гиладрелиен. Семерка около его имени была подчеркнута трижды.

Каким ветром эльфа занесло в эту, до сих пор чисто людскую компанию? Дивный народ не стремится превзойти человека на его собственном поле, предпочитая существовать с нами по соседству. Возможно, причиной тут банальная опаска – эльфы еще не выиграли ни одной войны с людьми. Мы плодимся быстро, как орки, но прогрессируем куда быстрее. Эльфы побеждали нас раз за разом… а им это не помогало. Древнейшая раса оказалась в нелепом и унизительном положении взрослого, которого заплевывают жеваной бумагой обнаглевшие первоклашки. А пока лесные жители раскочегаривались дать дерзкому пацанью сдачи, пацанье поднакачало мышцы, и лезть в драку стало не только противно, но и опасно.

Но отдельные эльфы все же выходят из своих лесных анклавов, и мало кто из них прозябает в безвестности. Эльф среди людей, как правило, добивается высокого положения, несмотря на все предрассудки. Не то, чтобы «дивьи люди» были умнее – просто долгая жизнь наделяет их богатым опытом.

Гиладрелиен… встречалась ли мне эта фамилия? Паспортной Парамонов, зараза такая, не указал. Сам он ее, небось, помнил… а мне как догадываться? Оэларион Гиладрелиен… созвучного ничего не выходит. А если по смыслу? Говорили мне, дураку – учи языки!

Кленов. Вот его как зовут – Олег Кленов.

Неудивительно, что я не признал его по имени. Иные эльфы настолько плотно ассимилируются, что даже фамилии принимают человеческие. Кленов – из таких. Не удивлюсь, что половина имеющих с ним дело даже не догадывается, что он эльф, причем из пермских, особенно замкнутых. За что его изгнали, вряд ли кто помнил – полтораста лет спустя. Во всяком случае, диплом он получал уже в Московском университете. После революции он как-то выплыл – вначале главным технологом на Камском маготехническом. Потом Нижнекамск переименовали в Исаво-похлебкинск (согласно апокрифу, изначально хотели назвать Иосифо-похлебкинском, но кто-то из вышестоящих поправил согласно Священному Писанию, отчего верноподданический порыв несколько смазался). Оэларион Кленов остался, уже технологом на ИПМТЗ – кто хочет, пусть сам расшифровывает. Потом эпоху оголтелой акривии сменила краткая оттепель икономии, город стал – обратно – Нижнекамском, а Кленов – директором завода. К концу раешных времен эльф-отщепенец добрался до поста зам.министра – недюжинное достижение для разумного, числившегося в ордене сугубо формально.

Когда грянула всеобщая секуляризация, брат Кленов перекрасился в господина одним из первых. Не знаю уж, какими заслугами он заполучил контрольный пакет акций своего родного Камского маготехнического, но с тех пор к ним прибавились еще много разных пакетов и пакетиков. Конечно, до скверной славы наших олигархов ему было далеко, но, по-моему, больше из-за того, что эльф Гиладрелиен не стремился выделяться. Имея за спиной такие гиганты оборонки, он не нуждался в бесконечном бессмысленном хапанье, стыдливо прикрываемом репортажиками по скупленным на корню эфирным каналам.

И вот теперь эта личность всплывает в связи с журналистским расследованием. Которое вел Парамонов, эта, по выражению Хельги Аведрис, «гиена с пером в заднице». Что-то тут не вяжется…

Дальше пошли через одну фамилии знакомые и совершенно мне не известные. Впрочем, допускаю, и это были люди в своем роде замечательные, но до сих пор все же чтившие Десять заповедей, как завещал великий Бендер.

Последней шла фамилия некоего Карлина Дмитрия Никитича . Ее я тоже запомнил – если список, как я подозревал, составлялся по мере поступления сведений, то последние строки могут иметь к убийству более тесное отношение, чем первые.

Больше в блокноте не было ни строки. То ли пройдошливый газетер и не вызнал ничего более, то ли побоялся записывать даже в тайный блокнот.

Да, но что же делать мне?

Я рассеянно сложил мнимое Евангелие, завернул в пакетик, сунул вместе с незаполненными бланками в тут же обрюхатевшуюся папочку и покинул пахнущую запустением квартиру. По пути вниз я задержался на миг у дверей квартиры номер восемнадцать – не позвонить ли? – но побоялся, и только сгорбился пристыженно, выходя из подъезда.

Уже на остановке я сообразил глянуть на часы, и ахнул – за разлиновкой талисмана время пролетело совершенно незаметно. До конца рабочего дня оставалось чуть больше получаса, и, поразмыслив, я решил употребить их с пользой. Конечно, Свет Никитич разорется – раз такое ЧП, он нас всех на сверхурочные работы выгонит, в добровольно-принудительном порядке, – но я у него и так не на лучшем счету после утренней статьи, каплей море не намочишь…

С уличного зеркала я позвонил в участок. Соединять меня долго не хотели, в мутном полированном алюминии почему-то раз за разом возникала скверного вида регистраторша из северо-восточного округа. В конце концов я прозвонился нашим, за что и был вознагражден видом усталой и красной физиономии Малинкина. Положительно, Дося меня преследует, свинья он эдакая!

– Слушай, Дося, – без предисловий поинтересовался я, – ты знаешь, где сейчас наши эксперты сидят?

– Да здесь и сидят, – пожал он плечами. – Теоретически. Только они все сейчас на погорелище. Тебе кого надо-то?

– Кого-нибудь! – Я махнул рукой, имитируя раздражение. – Слушай, ты передай Свет-Никитичу, что я к ним. Тут у меня одна штука…

Я вкратце объяснил, что мне удалось найти на квартире у Парамонова.

– Хочу показать кое-кому, – закончил я. – В общем, завтра с утра у него будет на столе та находка, за которую Парамоша поплатился головой.

Дося уважительно присвистнул.

– Ну ты молоток, Валь, – признал он неохотно. – Передам. Бывай.

Мясистая длань Малинкина надвинулась на меня из глубины алюминия, и зеркало потухло.

На самом деле я не собирался показывать находку нашим экспертам. Мне было известно – совершенно случайно и совершенно точно – что Никодимов умеет читать стенограммы лучше любой секретутки.

Всеволод Серов, пятница, 18 июня

Теперь следовало действовать быстро. Я перешел улицу, стал рядом со свежевыкрашенной белыми полосками вешалкой и призывно замахал руками.

Первым начало снижаться обычное или, как нынче можно говорить, муниципальное, такси. Понятно, что столь заметный транспорт меня не устраивал, равно как и следующий – сравнительно новый мариенбургский гобелен, к сожалению, от носа до конца расписанный рекламой своей извозной конторы.

А вот третий ковер был в самый раз. Старая добрая полуторасаженка, «полуторка» по-простому, Юбилейный выпуск – через весь ковер тянулась поблекшая, но еще вполне читаемая надпись: «Решения XVII Собора – в жизнь!».

Никаких признаков извозного цеха сей ковер не нес, что подходило мне как нельзя больше. И летчик меня тоже устраивал, по крайней мере с виду – человек, средних лет, комплекцией походившей на бывшего, уже начавшего расплываться, борца.

– Докуда? – лаконично осведомился он, зависая передо мной в полусажени от тротуара.

– До вечера, – сообщил я, забираясь на ковер.

– Вечер большой, – сообщил коверный, начав, тем не менее, потихоньку набирать высоту.

Оно и верно. Главное – принять клиента на борт, а там видно будет.

– Хм. – Я изобразил задумчивость. – Часов до восьми.

Сомнительно, конечно, чтобы Зорин посвятил служебным делам столько личного времени, но кто его знает? Вдруг он и в самом деле образцовый благочинный, отдающий делу защиты пожизненного и посмертного покоя честных граждан не только служебное, но и личное время.

Мысль, что у моего наблюдаемого могут найтись и личные дела позже восьми часов мне в тот момент как-то в голову не пришла.

– Восемьдесят.

– Талеров? – переспросил я. Несмотря на всю серьезность дела, названная сумма была слишком уж велика – по крайней мере для меня – чтобы расстаться с ней без боя.

– Не, тугриков ордынских!

– Дядя, ты чего? – Я покосился на объектив «Эля». Зорин как раз проходил к автобусной остановке. Поскольку энтобуса нужного направления в переделах ближайших двух кварталов не наблюдалось, я решил, что пара минут у меня есть. – За восемьдесят талеров можно гобелен забугорный на день снять.

– Тык то ежли сам, без летуна, – отозвался коверный. – А коли не сам – тридцать звонких в час, отдай и не греши. Вот и считай – сейчас еще и четырех нет.

– Ну ты даешь, мужик! – почти искренне удивился я. – Тебе ж русским языком говорят: «забугорный гобелен». Покажи, какими нитками твое чудо – «слейпнир», и я тебе сей же час все полтораста звонких отсыплю.

– Кому надо, тому и ишак – пегас, – проворчал летчик. – Семьдесят пять.

– Семьдесят, – бросил я решительно. – Семьдесят и двадцать вперед.

– Сорок вперед.

– Идет, – поспешно сказал я и потянулся за кошелем как раз в тот момент, когда под нами прогрохотали по булыжнику колеса энтобуса.

– Куда лететь-то? – осведомился летчик.

– Пока – прямо, – сказал я. Сколь мне мнилось, энтобус двадцать седьмого маршрута, в который только что загрузился брат Зорин, ближайшие пару верст следовал прямо по Десятимученической, никуда не сворачивая. – И не торопясь. А там… видно будет.

Летчик покосился в мою сторону, как мне показалось, довольно неприязненно.

– А вы, господин хороший, часом не сыскарь будете? – громко и нервно осведомился он.

– Господи упаси! – Я даже вполне правдоподобно шарахнулся в сторону. – Неужто похож?

– А кто знает, – уже более спокойным тоном проворчал коверный, – на кого они похожи?

– Вообще-то… – немного растерянно начал я, – сейчас я как раз одного… субчика выследить и пытаюсь.

– А что он сотворил-то?

Я смерил летчика испытующим взглядом, стиснул зубы, изображая судорожную внутреннюю борьбу с самим собой и завершил этюд тяжким вздохом. Желание излить душу победило. (Что и требовалось доказать)

– У меня с дружком, – начал я, оглядываясь на отставший энтобус, – дело небольшое, фирма по-нонешнему. Не так, чтобы очень… в месяц обороту примерно столько, сколько Ледащицкий-старший на парчовые подштанники тратит. Народу немного, все свои. Родственники там, знакомые.

– Во-во, – заметил летчик. – Нонеча с улицы и полы-то мести не возьмут.

– Так ведь время-то какое, брат, – снова вздохнул я. – Это ж раньше, при Стойке, каждый был сторож ближнему своему, а сейчас? Спиной повернуться и то, бывает, пять раз подумаешь.

– И то правда, брат.

– Ну вот, – продолжил я. – А этого, – я кивнул в сторону энтобуса, – пять месяцев назад теща сосватала… помощником бухгалтера… на мою голову.

Я уже успел разглядеть на пальце летчика крохотный блестящий ободок, а потому бил наверняка. Любая женатая особь мужеского полу при упоминании сей… жениной мамы, тотчас же преисполняется к говорящему – обычно являющемуся, как и в моем вымышленном случае, пострадавшим – необычайным сочувствием. Даже те из них, кто соседствует с вышеупомянутыми особами душа в душу – а таких отнюдь не столь мало, как изображает молва, – ибо архетип могуч и действием обладает воистину магическим.

– И что? Приворовывать начал?

– Ага, щас! – оскалился я. – Бухгалтером-то у нас Васина, компаньона моего, супружница законная. У нее все эти балансы, дебеты с кредитами… комар носа не подточит. Он-то, когда к нам лез, может и надеялся на что, ан нет – коротки-то ручонки оказались.

– А в чем дело-то?

Я вздохнул в третий раз.

– Пару месяцев назад… – Энтобус подошел к очередной остановке и я на миг прервался, косясь на целевик. Впрочем и без двадцатикратного увеличения было ясно видно, что Зорина среди выходящих нет – … ну да, с пару месяцев начали мы с Васькой подозревать, что у нас «крыса» завелась. Сначала по мелочи… там – сделка сорвалась, ну, бывает, там – цену за нужный товар заломили до небес, к стенке приперли. Но когда раз за разом пошло, тут уж мы крепко призадумались.

Я огляделся по сторонам и, придвинувшись ближе к летчику, перешел на шепот:

– А нынче нам фарт выпал… да такой, что, если дело выгорит, то с подштанников Ледащицкого на штаны перейдем.

– Ого, – уважительно присвистнул летчик.

– То-то и оно, – кивнул я. – Но если пронюхают…

– Ну, эт-то то понятно.

– Так что мы с Васькой порешили, – объяснил я. – Надо всенепременно эту «крысу» выловить.

– А чего сами-то? – удивился летчик.

– Ну а как же… я ж говорю, брат, народу-то у нас немного, все свои. Как тут быть – вечером одному на ухо шепнешь, а наутро все знают. Жены, дети… семьями все дружны. Как такое поручишь… Опять же – а вдруг все ж напраслину на человека взводим? Вдруг – не он, а другой? Это ж пятно такое… не – я покачал головой – своих никак нельзя!

– А со стороны кого нанять? – предположил летчик. – Коли уж о таких деньжищах речь зашла?

– Да думали… – Я вздохнул в четвертый раз. – Ходил я в одно это… агентство, будь оно неладно. Солидное, такое… флигелечек у них двухэтажный на Каширском, после ляхремонта… как показали они мне свиток с расценками ихними – тут-то я за голову и схватился.

– Что, так страшно?

– Хуже! – отозвался я. – А в еще одно ходил… цены-то там пониже, да только такие рыла сидят. Я как на те рыла глянул – всех мыслей, как бы с фраера очередного деньгу срубить, да в ларек за спотыкаловкой. А уж после бутыля они отчет накатают… Нет уж, лучше самому.

– Э-то ты верно сказал, брат, – заметил летчик. – Если хочешь, чтобы как надо сделали – делай сам. Нонеча веры никому нет.

– Так и я о том же. – Радостно закивал я.

– Да-а, дела. – Коверный с задумчивым видом поскреб затылок. – Ну… командуй, коли так.

– Пока давай так, как сейчас, – сказал я. – А над углом зависнешь. Вверх, главное, особо не иди.

Мы уже успели набрать больше сотни саженей высоты, а выше двухсот я забираться не хотел. Зорина-то я с целевиком не потеряю, но меня интересовал отнюдь не только сам брат благочинный, а то, что будет происходить вокруг его персоны.

Тут мне пришла в голову очередная запоздалая мысль, отчего я резко развернулся и лихорадочно зашарил объективом по небу.

Ничего. По крайней мере ничего, чтобы можно было с ходу идентифицировать, как происки возможных конкурентов. Движение в Над-Москве было в этот час довольно интенсивное, но других ковров, совпадающих с нами по направлению и, главное, по скорости, в окрестностях не наблюдалось. Близился вечерний час пик и счастливые обладатели летательных средств спешили покинуть столичное небо до того, как оно превратиться в воздушный аналог «русской рулетки».

Конечно, существовала вероятность, что меня засекли первым, и теперь уже мою скромную персону кто-то вдумчиво изучает во что-нибудь оптически-мощное… Но тут уж ничего не попишешь, придется рисковать. А ля гер, как на войне.

Были еще магические шпионы, но в их возможности я охотно верил лишь во время просмотра очередной пьески про аббата Бонда. В условиях же современного города с его зашумленным эфиром, повышенным – в разы по сравнению с естественным – магическим фоном… попытка удержать на контакте какую-нибудь ворону уже через десять минут превратиться в сущую пытку. Накладывать же автономное заклятье… во-первых, всегда остается риск, что птице просто-напросто не хватит ума правильно воспринять информацию – мозги-то маленькие – и уж всяко она не сообразит немедленно сообщить о чем-нибудь важном. А попадет под шальной выброс остаточной магии – и все, каша в голове и из всех мыслей разве что желание лететь по прямой.

В поле маги обычно решают этот вопрос, «окучивая» сразу стаю – таким способом можно обеспечить сравнительно регулярное получения репортажей, да и иметь дело со образовавшимся в результате коллективным псевдоразумом гораздо удобнее.

Можно попытаться решить вопрос еще проще – навесить заклинание непосредственно на объект слежки, но в наше время такой способ прокатит разве что с каким-нибудь бомжом, а никак не со следователем по особо грешным. Если у него в тот же миг не завизжат полдюжины амулетов, то цена ему грош в базарный день, а у меня сложилось впечатление, что Зорин себя ценит куда дороже. Я и за целевик-то немного опасался, а в нем ведь не наш доморощеный наговор в стиле раешной школы «быстрей-быстрей, много-много», а элитное заклинание штучной работы.

Так что остается старое доброе – а заодно и дешевое – топанье ножками.

В этот момент оставшийся позади ковра энтобус, наконец, подкатил к остановке и я, даже не успев еще поднести объектив к глазам, углядел в мельтешении знакомый форменный кафтан.

– Подай чуть левее, к крышам, – скомандовал я, не оборачиваясь. – И медленно – вперед.

А вот теперь начинается работа.

Я вытянулся на ковре, устраиваясь подобнее, старательно упер локти, навел перекрестье на окаймленную красным фигуру благочинного. Перевел левее… правее…

Челночная последовательность наблюдения – азы снайперского дела, накрепко вбитые когда-то в зеленого лопоухого мальчишку в Китежской учебке. Наблюдать, запоминать, анализировать… пересмотреть врага. Снайпер, который не сумеет это сделать, очень скоро становиться мертвым снайпером.

Нас учили очень хорошо – я стал отличным снайпером.

Первого топтуна я вычислил через семь минут. Человек, мужчина средних лет в ношеном темном кафтане. Дальше пошло проще – второго я выцелил в момент передачи эстафеты. А еще через несколько минут засек и третьего.

Надо признать, карусель вокруг клиента эта компания крутила довольно грамотно, ни раз не приближаясь к Зорину ближе, чем десяток саженей. Возможно, они так же пользовались какой-нибудь мелкой магией…

Я даже сумел засечь момент доклада одного из топтунов – сразу после того, как брат благочинный вышел из подъезда дома, в коем пробыл ровно пять минут сорок три секунды – если верить моему брегету.

В общем, все получилось настолько просто и гладко, что мне стоило бы заподозрить дурное хотя бы на основе Закона Всемирной Подлости. Естественно, я поступил наоборот – расслабился, впал в грех гордыни и чуть было не лопухнулся самым позорнейшим образом.

Правда, тут свою роль сыграли еще и особенности человеческого мышления. Хоть я и не отсеивал возможных кандидатов в зоринские «хвосты» сознательно, мое подсознание, похоже, выполняло эту работу самостоятельно, располагая увиденные лица в порядке наибольшей вероятности. Мужчины, женщины, старики, дети, нелюди…

Я потратил почти две минуты на пускание слюней, разглядывая в «Эль» очаровательное личико юной эльфийки – и только потом до меня дошло, что это премилое личико, равно как и прилагающуюся к нему точеную фигурку в замшевом колете я уже видел… не далее, как четверть часа назад.

Это было настолько невероятно, что в первый момент я был готов поверить даже в случайное совпадение. И следующие полчаса у меня ушли именно на то, чтобы убедиться в очевидном – за Зориным следили эльфы. Точнее – молодые эльфы. Еще точнее – подростки.

Это было настолько невероятно… почти что противоестественно, что первая тройка топтунов, похоже, так и не засекла своих конкурентов, несмотря на то, что вели себя те исключительно по-дилетантски, сближаясь порой с «объектом» чуть ли не на расстояние вытянутой руки.

Правда, эльфов выручала численность – я насчитал целую дюжину юных эльфов, перемещающихся в одном с братом благочинным направлении. Еще одним сильным местом остроухих была связь – судя по их маневрам, они постоянно переговаривались между собой.

Валентин Зорин, пятница, 18 июня

– Валя, тебе не говорили, что ты настырный юнец? – пробасил Никодимов, затягиваясь очередной «беломориной».

– Говорили, Пал Кузьмич, – согласился я, пытаясь не закашляться. Хотя мы стояли на улице, вокруг моего старшего коллеги уже образовалось расплывающееся синеватое облачко. – А вам не говорили, что курение вызывает рак легких?

– Пф! – отмахнулся Никодимов, встрепенув ленивые дымные струи. – Скорее меня сведет в могилу язва. Так что тебе надо на этот раз?

Я бережно извлек из папки копию, снятую мной с двух страниц парамоновского блокнота. С тех пор, как дубликаторы перестали ставить только в закрытых институтах, за дверями из холодного железа, в столице с этим нет проблемы; тяжело было только точно уложить рамочку на страницу.

– Павел Кузьмич, помогите прочесть, – попросил я смиренно.

Никодимов, прищурившись, глянул на листки.

– Пошли на ковер, – предложил он. – Тут, я вижу, много… Записывать для себя будешь?

Я кивнул.

– А говорили тебе – учи науки, – ехидно заметил следователь.

Мы пристроились на краешке потертого нижегородского «половика», наспех и неловко перекрашеного из сине-желтого в черно-белый, на западный манер. Коверный отошел покурить, и нам никто не мешал – только эксперты в отдалении сосредоточенно вымеряли траекторию сглаза. Обычное дело – какая-то ведьма сгоряча окатила низко пролетавший ковер ненаправленным проклятьем; а то ему высоко лететь, когда гружен он стальными балками! У коверного, само собой, инфаркт, ковер – в стену, груз, само собой, сквозь стену и по квартирам раешных обывателей… хорошо, никого не зашибло…

– Это вообще, извини, что? – поинтересовался Никодимов, обдувая листки струей дыма, достойной мичуринских драконов.

– Улика, – кратко ответил я.

– Ну… молчи-молчи, дело твое. Карандаш взял?

Я кивнул, изготовившись над общей тетрадкой, купленной в той же канцтоварной лавочке, где я снимал дубликаты.

– Тогда слушай. – Никодимов прокашлялся.

Я еще в прежние времена заметил за ним интересную особенность – мой старший коллега очень выразительно читал. Вот и сейчас я будто наяву слышал голоса – немузыкальный тенорок Парамонова и звенящий от страха баритон его неведомого собеседника – хотя не был знаком ни с тем, ни с другим.

Парамонов: Добрый день, Дмитрий Никитич. Как и договаривались…

Собеседник: Да, да! У меня мало времени… вот-вот придет… минуты две…

Парамонов: Тогда – я правильно понял, вы хотели сказать, что выступления серкелуин поддерживаются…

Собеседник: Именно! Кормильцев их науськал. Это его идея. Я тут не при чем… Он уговорил Долина, но он и его подставит, я знаю!

Парамонов: Успокойтесь, Дмитрий Никитич, Христа ради!

На этом месте я сообразил, с кем беседует газетер – в его списке последним шел некий Дмитрий Никитич Карлин. А вот как он связан с бывшим орским (или все же оркским?) мэром, а с недавних пор – пермским губернатором Долиным, оставалось пока загадкой.

Парамонов: Никаких документов у вас, само собой, нет?

Карлин: Кого вы за идиота держите? Меня? Упыря? Он ведет с ними свои дела, а Долина приглашает снимать сливки… Я уже тогда понял, что пахнет керосином… (неразборчиво)

Парамонов: Дмитрий Никитич?

Карлин: Идет, скотина… Вот что – я слышал, что Хиргор отправляется в Москву на днях, и акция назначена на двадцать третье. Все. Потом созвонимся.

Никодимов замолк.

Я ошарашенно потряс головой. Расшифрованная, стенограмма больше порождала вопросов, чем давала ответов.

Кто такие Кормильцев, Упырь и Хиргор? Какие сливки предстоит снимать мэру? Что за акция в Москве? И что означает загадочное словечко «серкелуин»?

Впрочем, последнее вызывает хотя бы смутные ассоциации. Слово, похоже, эльфийское… хотя я не настолько хорошо знаком с древней речью, в академии нас больше гоняли по греческому и латыни.

– Ну что? – поинтересовался Никодимов, помолчав.

– Полезно, – неопределенно откликнулся я. – Спасибо, Пал Кузьмич.

– Ох, Валя… – Старик покачал головой. «Беломорина» окончательно изошла пеплом; Никодимов машинально выплюнул окурок, глянул недоуменно – что еще за гадость? – и растер каблуком. – Укатают тебя еще крутые горки… смотри…

– Остерегусь, – пообещал я уверенно.

Никодимов пожал плечами.

– Тут… – Он пошарил по карманам. – Спрашивали о тебе, между прочим.

Сердце зачем-то попыталось спрятаться за ахиллесовым сухожилием, потом решило, что благочинским трусить неприлично, и вернулось за грудину.

– Кто? – каркнул я.

Чего я боюсь, Господи? Кому я нужен? Не уроды же вчерашние пришли довломить мне недовломленное?

– Да… мужичок какой-то… – отмахнулся Никодимов. – Без особых примет, но по повадкам – газетер. Подлость так и прет из глазенок. Ну да ты у нас теперь звезда эфирных волн… – прищурился старик. – Смотри, чтобы слава в голову не ударила.

– Меня в голову только кулаками бьют, – пожаловался я. – Совсем расклеился на кабинетной работе.

– Да, приложили знатно, – согласился Никодимов. – Ну что, может, по старой дружбе заедешь к нам? Мы-то не погорельцы, можно и кофею погонять, и… этой… после службы… беленькой…

– Спасибо, Пал Кузьмич, но откажусь, – ответил я с сожалением. – Мне до дому знаете сколько переть?

– Знаю, помню, ты еще в отряде все уши прожужжал… Ладно уж, беги…

Старик осекся. Я понял, отчего – верно, хотел по старческой снисходительности назвать меня, как всех своих подчиненных, «щенком», да вспомнил, что этого слова я не терплю. А прежде знал твердо, и запинок таких не бывало. Время летит…

Я распрощался с Никодимовым и двинулся прочь, к остановке.

Идти пришлось мимо пострадавшей инсулы. Я отскочил с дороги здоровенного тролля, в одиночку тащившего на горбу балку толщиной с меня, а длиной едва не с энтобус, под дикие вопли темпераментного десятника-орка:

– Ы-ы-ы!… Лэвэй, лэвэй, тэбэ говорат, гагронк ша-кушдуг! А ты стой, галрог твой мама ымел!..

Случайно я натолкнулся плечом на встречного прохожего – молодого, ста лет не будет, эльфа, и был поражен тем, с какой ненавистью тот глянул на меня в ответ. Если бы скопившийся в глубине его синих очей лед взаправду обрушился на мою голову, думаю, меня бы и саламандра не отогрела. На мое растерянное «извините…» эльф даже не обернулся.

В злые времена мы живем. Даже эльфы, и те звереют понемногу.

Всеволод Серов, пятница, 18 июня

Быстро сгущающиеся сумерки сильно облегчили мне мою задачу – особенно с учетом того, что количество прохожих на улицах стремительно уменьшалось по мере удаления от портала. М-да, Подольск, это вам не столица. Хотя… тоже мне провинция – семь порталов от Царицына.

Как бы то ни было, мне снова пришлось освежить в памяти навыки скрадывания – благо редкие эльмовы огни общественных светильников давали света чуть ли не меньше, чем мелькавшая в разрывах мутных туч неровно обгрызанная луна. Я не теневик, я просто тень… просто тень, дергающая на стене в такт порывам ветра.

Зорин прибавил шагу – похоже, мы приближались к цели нашего путешествия. Я даже заранее зябко поежился, прикидывая, где можно будет обустроиться на ночь. Черт, как все-таки неудобно без личного ковра. Так бы сгонял домой, а с утра – обратно на пост. Тут же лету всего ничего.

Ага. Трудно жить в обители без боевого жезла, особенно отцу-настоятелю. Тем более, выпускать Зорина из-под колпака не хочется даже на ночь. Мало ли кто решит к нему в гости заглянуть.

Тропинка, по которой шел господин благочинный, резко свернула, выводя на узкую аллею, окаймленную молоденькими тополями и зарослями какого-то кустарника. Я замедлил шаг, осторожно глянул сквозь ветви… и время замедлило бег, растягивая минуты, точь-в-точь, как там, за речкой.

Что-то сверкнуло в дальнем конце аллеи, две алые точки в полутора саженях над землей. Я шагнул вперед, еще не осознавая толком, что увидел – дурак, не закапал вовремя эликсир, видел бы все, как днем – напрягая глаза, различил, как поднимается, горбясь, черная тень, рванул плащ…

Низкий, клокочущий рык волной прокатился по аллее, холодя кровь и заставляя рубашку на спине липнуть к позвоночнику. Черная как сама тьма, нечеловечески гибкая фигура метнулась вперед.

Ей надо было преодолеть сорок локтей, а мне – сделать три шага вперед и один вправо, и все-таки я едва не опоздал, потому что последние десять саженей тварь решила преодолеть одним прыжком.

Она словно бы плыла по воздуху, вытянув вперед отблескивающие когтями лапы, и я из-за всех сил жал на немыслимо туго поддававшийся спуск… просто наваждение какое-то!

А потом обрез рявкнул, изрыгнув из обоих стволов снопы пламени и оборотень отлетел назад, словно получив пинок гигантским сапогом.

Ух. Я вытер рукавом пот, едва не распоров при этом себе лоб курками обреза. Зорин все еще продолжал стоять соляным столбом, изображая из себя жену Лота. Я обошел его, на ходу пряча обрез в одну кобуру и доставая револьвер из другой.

Оборотень был еще жив, хотя заряды картечи разорвали его почти пополам. Тройка-прим, сталь, свинец и благословленное серебро в одинаковой пропорции, вообще-то ему после такой дозы полагалось склеить лапы на месте, но я не обольщался, памятуя о невероятно живучести этих существ. Может он… нет, она и не смогла бы выжить самостоятельно, но продержаться пару часов до квалифицированной помощи – вполне. Если, конечно, я предоставлю ей этот шанс.

При моем приближении оборотень издал хриплый полувой-полустон и завозился в луже крови, пытаясь приподняться. Ей пришлось наполовину оборотиться обратно – иначе серебро уже бы прикончило ее, но до конца стать человеком она тоже не могла и то, что балансировало на узкой грани между человеком и зверем, выглядело… отвратно.

– Ты… что…

Я не отвечал, занятый более важным делом – выясняя, которая из пуль в барабане имеет крестообразный надпил.

– Ты… где…

Она не могла видеть меня звериной составляющей, а для затуманеной болью человеческой я был всего лишь неясной тенью – и все же тварь нашла в себе силы приподняться и даже замахнулась на меня лапой.

Пуля «рекса» вошла ей переносицу – и голова оборотня лопнула, точно спелая дыня.

– Ну, вот и… – Начал я, оборачиваясь… и замер.

Его благочиние господство Зорин медленно надвигался на меня – чуть ссутулившись и низко, утробно рыча.

– Зорин, стоять! – Выдохнул я, старясь, чтобы окрик прозвучал как можно убедительнее. – Еще шаг и я стреляю!

Валентин Зорин, пятница, 18 июня

Я потряс башкой… нет, все-таки головой, отгоняя искушение обернуться. Солнце, солнце, меня озаряет ясное солнце, а не предательница-луна… Конечно, уличный фонарь мало похож на дневное светило, но, вперившись в него взглядом, я сумел-таки убедить бунтующий организм, что человеческий облик мне сейчас подходит больше звериного.

– Уф-ф! – выдохнул аквариумист.

Только сейчас я сообразил, что все это время он держал меня на прицеле – наверное, опасался, что я, не разобрав, брошусь.

Я перевел взгляд на перемолотое в фарш тело пантеры-оборотня. Интересные у него патроны… простая дробь не может повредить перекидышу до такой степени.

И вот тут меня начало трясти. Крупной дрожью. В тот момент, когда я осознал разом две вещи. Первое – что я только что чуть не поддался своей волчьей натуре. Окажись на месте Серова кто-то на самую каплю менее знакомый – и тот мог бы погибнуть под когтями и клыками смертельно испуганного, и потому смертельно опасного зверя. Аквариумист повел себя совершенно правильно. Когда имеешь дело с одиночным, случайным, не науськанным оборотнем – стой не двигаясь, говори повелительно, стреляй без колебаний. Но Серов, в конце концов, бывший егерь; навидался, верно, «за речкой» моих сородичей.

А второе – меня только что пытались убить. Безо всяких сомнений – убить, и именно меня. Один из немногих способов гарантированно расправиться с оборотнем – это натравить на него другого оборотня, крупнее и сильнее. Второй способ только что продемонстрировал Серов, но об этом я предпочитал не думать. В конце концов, не у каждого найдутся дома особые боеприпасы. Есть еще и третий способ – смертная магия, однако к ней перевертни до некоторой степени устойчивы.

Меня пытались убить. Эта мысль вновь и вновь билась в мой обронзовевший череп, заполняя мысли набатным гулом. Меня хотели уничтожить – тихо, надежно, страшно. Еще бабушка надвое сказала, осталось ли бы от меня хоть что-то, кроме пятен крови на мостовой и одного-двух мослов, не случись поблизости Серова – чтобы прокормить тело пантеры, нужно очень много мяса.

На подкашивающихся ногах я сделал два шага вперед. Смерть запустила процесс обратного превращения, и то, что лежало передо мной, с каждой секундой все более напоминало совершенно обычный изувеченный женский труп.

Впрочем, обычный – это сильно сказано. На человеке раны заживают не так. И уж во всяком случае – не затягиваются после смерти. Я обратил внимание на смуглую кожу, огрубелые руки, золотую серьгу на полуоторванном ухе. Одежды на оборотне, само собой, не было – у нас, в отличие от колдунов-перевертней, она не захватывается в нелюдское обличье, – а то, что осталось от лица убийцы, можно было показывать в музее ужасов, но и так было ясно – цыганка. И то правда – у кого еще в наших краях может найтись в жилах кровь леопардов, как не у ромалэ, чьи предки вышли из Индии?

Я перевел взгляд на своего спасителя. Серов медленно опустил револьвер.

– Вы в себе? – коротко спросил он.

Я молча кивнул.

И только теперь мне пришло в голову еще одно. Мой спаситель – не тот, за кого выдает себя. Потому что простые аквариумисты не ходят по ночному Подольску с обрезами за плечом. Даже если они шесть лет трубили в Афгане.

– Куда теперь? – поинтересовался Серов так же резко.

– Ко мне? – полувопросительно выдавил я – меня все еще трясло всего, вплоть до кончика языка.

«Афганец» поразмыслил секунду.

– Рискованно, – предупредил он.

– Деньги. – Я пожал плечами.

– А. – Серов кивнул. – Пошли.

Со стороны наш диалог, должно быть, напоминал сценку из бандитской комедии типа «Таро, талеры, два жезла». Аквариумист развернулся, быстрым шагом направившись в сторону моей инсулы. Я едва поспевал за ним.

По дороге мне пришла в голову еще одна мысль: откуда ему знать, где я живу?

И кстати – как он вообще здесь очутился?

– Брат Серов… – начал я невнятно.

– Потом, – отрезал афганец. – Когда оторвемся.

«За нами что – следят?», хотел было спросить я, но прикусил язык. Серов, видимо, шел по моему следу не хуже гончей от самой Москвы, так почему бы другому не повторить этот подвиг?

Всю дорогу я нервно озирался оттого, что в каждой тени мне мерещились рубины чьих-то глаз – к счастью, только мерещились, потому что слепая ярость, без которой моя жидкая кровь не позволяла оборачиваться, сошла, сменившись парализующим страхом. Но до самых дверей квартиры мы дошли без приключений.

– Стойте! – Я придержал за плечо уже намерившегося взяться за ручку Серова. Печати в углах проема уже начали тревожно посверкивать.

Я нашептал слово-шибболет (если кому интересно – «интенсификация»; только полные идиоты ставят паролем слово «пароль»), и защитный узор, вспыхнув напоследок, погас.

– Все. – Я распахнул дверь перед гостем. – Теперь можно.

– Сильно, – одобрил «аквариумист», по-хозяйски оглядывая мою гостиную, она же спальня и все остальные комнаты. – Где ставили?

– Сам, – коротко отозвался я, залезая в шкаф. Заначку я держал, по освященной временем традиции, в его задней стенке.

– Вы графомаг? – непритворно удивился Серов.

Я мотнул головой, не оборачиваясь. По комнате расползалось облако пыли.

– Готово? – осведомился «афганец» пару минут спустя.

Мне понравилась его манера – не сходя с места, осматриваться, чуть покачиваясь с пятки на носок. Совершенно наша, благочинская манера. Интересно, а в органах он прежде не работал?

– Погодите, – бросил я, переходя от шкафа к столу и углубляясь в недра его ящиков. – Прихвачу карандаши.

– Тогда берите все, – посоветовал Серов. – Может пригодиться.

Я хотел было ляпнуть «откуда вам знать?». Но не стал. Вдруг он и впрямь – знает? Человек бывалый…

Что за бред я несу? Откуда у этого типа, пусть даже бывшего егеря, уголовный опыт? Как в нем совмещаются нэпман-надомник – с убийцей оборотней, ворошиловским стрелком?

Стрелок.

В голове у меня с холодным железным лязгом сомкнулись половинки печати, вызывая демона Оккама.

– Вы! – воскликнул я невольно, оборачиваясь. – Вы – Невидимка.

Наверное, у меня был довольно нелепый вид – с вязанкой карандашей в одной руке и циркулем в другой. Но Серов не улыбнулся. Это мне очень понравилось. Потому что когда малознакомый человек с улыбкой наставляет вам в грудь дуло револьвера, в его улыбке сразу начинает чудиться нечто нехорошее. А если улыбки нет, то и глупости в голову не лезут.

«Афганец» кивнул. Один раз. Не сводя с меня взгляда – мол, заметил или нет?

Я заметил.

– Поторопитесь, – велел любитель тропических рыбок, опуская оружие. – И пойдем. Кажется, мы оба вляпались в очень неприятную историю.

Интерлюдия

Валентин Зорин

– Ну что, Осенев? – ласково поинтересовалась сестра Феврония. – Отвечать будем?

Осенев боднул воздух, но не промолвил ни слова. Сестра Феврония потеребила нарясный крест и благодушно улыбнулась.

– Так к каким категориям подданных Союзной Стройки относится уголовный кодекс? – переспросила она.

Уу, Хавронья!

Как эта кличка ходит среди студентов – ума не дам, потому что произнести ее вслух никто не решается, даже если сестры Февронии в универе нет заведомо. Только похрюкивают тихонько, или там пятачок покажут… медный. И все, что забавно, догадываются, хотя с лица наш преподаватель ничуть свинью не напоминает. Скорее уж лошадь. Скорбную поносом.

А Осенев тоже хорош. Попрут его, как пить дать, попрут после такого завала. Тут никакая «сильная рука» не поможет. Завалить семестровый зачет – это же надо! Хавронья, конечно, стерва изрядная, все жилы из тебя вытянет, стоит слабину почуять, но оценки ставит всегда справедливо. Во всяком случае, ее еще никто не поймал на том, что она валит знающего. А незнающим – не приходи. Премонитус, известное дело, премунитус.

– К людям… – выдавил из себя Осенев. – К нелюдям…

– Правильно, Осенев, и к людям относится, и к нелюдям, – подтвердила сестра Феврония. – А точнее?

Осенев обмяк.

– Ко всем подданным относится уголовный кодекс, – объявила Хавронья, словно приколачивая Христа к кресту. – Ко всем без исключения. Свободны, Осенев. Придете на пересдачу.

Мой сокурсник уныло поплелся к двери. Почти как в песенке про негритят – «и их осталось девять…». Нас, правда, осталось не девять, а девятнадцать, но суть от этого не менялась.

– Гармаш! – командирским голосом возгласила сестра Феврония. – Так почему уголовный кодекс относится ко всем подданным Союзной Стройки?

Мой сосед неторопливо поднялся с места.

– Потому, матушка, что подданным Стройки как раз и является тот, к кому относятся ее законы, – ответил он. Протяжный гоблинский акцент в его речи был почти незаметен. – А жители, к коим закон отнесен быть не может, подданными не считаются. Таковы суть нежить, равно как некрещеная и пришлая нечисть.

– Правильно, Гармаш, – одобрила Хавронья. – А исключения?

Голбин задумался.

– Частичными исключениями, матушка, – ответил он, наконец, – можно считать те случаи, когда жители, не являющиеся подданными, могут совершать преступления, караемые согласно уголовному кодексу. В таких случаях и превентивные либо карательные меры совершаются согласно законам, применяемым к подданным Стройки. Например, хотя вампиры, как любая нежить, не могут быть подданными какого бы то ни было государства, но за совершенное убийство вампир карается по тем же статьям Уголовного кодекса, что и любой живущий.

– Верно, – кивнула Хавронья. – А еще исключения?

Ну что ты человека… тьфу, гоблина, извини, Гармаш… торопишь, ведьма?! Весь курс знает – нельзя Гармаша гнать. Он, когда торопится, теряется и злится. Уже не один зачет так проваливал. Хотя умом, пожалуй, меня обойдет.

А Хавронья, зараза, валит его нарочно. Орденцы, они у нас такие – на словах все расы, конечно, равны, но только люди почему-то равнее других.

– А еще… – Гармаш намеренно делал паузы, чтобы собраться с мыслями. – Подданными Стройки не являются иностранцы любой категории, так что уголовный кодекс к ним относится ограниченно, в рамках соответствующих международных соглашений.

– Тоже верно, Гармаш… – Сестра Феврония дернулась и резко подняла голову. – Зорин, встаньте!

Да что же это делается? Я-то ее чем не устраиваю?!

– Зорин, сдайте немедленно шпаргалку, – потребовала Хавронья.

– Какую шпаргалку? – возмутился я.

– Не шутите со мной! – озлившись, монахиня хлопнула ладонью по столу. – Сдайте шпаргалку или покиньте авдиторию!

– Какую шпаргалку? – Я начинал потихоньку закипать.

Спокойно, Валя, только спокойно!

– Ту, с которой вы подсказывали своему другу Гармашу, – ответила Хавронья стальным голосом. – Которому по вашей милости придется ответить еще на несколько вопросов, и не самых простых.

Я глянул в сторону двери. Там подмигивал синеватыми рунами ларец, куда мы все перед зачетом складывали разное магическое барахло. Попробуй в магически чистом зале запустить «шпору» – вмиг засекут. Только у меня шпаргалок не было. Я же не зря четыре дня, не вылезая, зубрил курс основ права к этому, будь он неладен, зачету! Не нужна мне шпаргалка!

– И не пытайтесь отпираться, Зорин, – заявила монашка. – На вас детектор зашкаливает.

– Да где он зашкаливает?! – взвыл я. – Покажите мне этот детектор!

Не самая умная просьба – вот отправит меня Хавронья на пересдачу, и ничего я не смогу поделать. Не в ст