/ / Language: Русский / Genre:sf, sf_history / Series: Институт экспериментальной истории

Сеятель бурь

Владимир Свержин

Перед вами – очередное дело «лихой парочки» из Института Экспериментальной Истории – отчаянного Вальдара Камдила и его закадычного друга по прозвищу Лис. Дело о Наполеоне Бонапарте, карьера которого пошла несколько неожиданным путем!

Наполеон – генерал российской армии?! Наполеон – спаситель Павла I от рук заговорщиков?! Россия, влекомая воинским гением великого корсиканца, начинает вести по отношению к Европе наступательную политику. В воздухе пахнет большой войной, и Вальдару с Лисом предстоит любой ценой не дать разразиться буре.

И это – так, общие черты задания. А каковы же будут подробности и нюансы?!


2005 ru Black Jack Fiction Book Designer, FB Tools, FB Editor v2.0 14 June 2008 http://www.litres.ru/ FBD-NE970LBC-D8L5-UM1C-C2GA-ACI92BBMS5JS 1.1 Свержин В. Сеятель бурь АСТ М. 2005 5-17-032653-X

Владимир Свержин

СЕЯТЕЛЬ БУРЬ

Сеющий ветер пожнет смертоносную бурю.

Что станет жатвой твоей, сеятель бурь?

Шарль Нодье

ПРОЛОГ

… Что вы называете старыми друзьями, друг мой?

Одни из них слишком старые, другие еще не совсем друзья.

Бернард Шоу

Количество дорогих твидовых пиджаков на квадратную милю аккуратно подстриженной лужайки наводило на мысль, что в Англии по-прежнему нет проблем с выращиванием тонкорунных овец, а стало быть, наш высокочтимый лорд-канцлер может преспокойно восседать на мешке шерсти, открывая заседания Парламента. Темная строгая клетка, делавшая костюмы утонченно-элегантными, сегодня была призвана стереть все различия, ибо в этот ясный весенний день не было ни служащего «Форин-офис» [1], ни директора банка, ни лорда-мэра, ни камергера двора – были мы, единые и сплоченные выпускники Итонского колледжа одного уже незапамятного года. «Гаудеамус игитур, ювенус цум сумус» [2] рокотало под сводами зала, помнящего еще прапрадедов нынешних запевал. Сегодня, как много лет назад, каждый из нас, сбросив дома или в кабинете свой официальный имидж, мог вновь ощутить себя частицей старинного мужского братства под названием Итонский колледж.

О, эта великая кузница государственных кадров, из горнила которой явился миру цвет британского общества! О, этот тайный клуб, в котором поколение за поколением вынашивались планы глобального переустройства мира и закладывались краеугольные глыбы будущих головокружительных карьер!… Так думал я, один из многих, примчавшихся сегодня на зов сигнальной трубы к воротам любимой школы. Думал, с невольной тоской оглядывая пиршественный стол и раскрасневшиеся от выпитого лица тех, кого в последнее время мог видеть лишь на страницах «Тайме» и «Кроникл».

В своих парадных мундирах мы с закадычным другом Джозефом Расселом, XXIII герцогом Бедфордским, смотрелись черными воронами в клетчатой великосветской толпе. Честно говоря, за годы, прошедшие с момента выпуска, это был первый случай моего появления в Итоне. Но когда нынче утром Зеф Рассел ввалился в мою холостяцкую каморку, оглашая ее криком: «Какого черта?! Сегодня юбилей!», что-то ностальгическое кольнуло в сердце, впуская туда полузабытые юношеские воспоминания…

И вот теперь я имел полную возможность расплачиваться за неуместный душевный порыв. За все прошедшие годы я, пожалуй, не вытерпел стольких похлопываний по плечу и снисходительных взглядов на мои капитанские погоны. «Оу, – точно говорил каждый подходящий вплотную однокашник, – неужели ты все еще капитан? Ну ничего, брат, всякое бывает. Зайди ко мне на следующей неделе – я созвонюсь, с кем надо…»

– Оу, Уолтер, старина! Сколько лет! Ты все еще капитан? Ну ничего, бывает! – Мэнис Стрикленд, некогда кудрявый юноша, ныне имеющий лоб, перетекающий в затылок, и в прежние годы не отличался тактом. Ныне же с высоты поста заместителя министра финансов он покровительственно поглядывал на обоих записных классных драчунов и не видел ни малейшей необходимости прятать едкую усмешку. – Впрочем, этого следовало ожидать. Хотя, – он словно по пальцам сосчитал звезды на моем погоне и перевел взгляд на знаки различия на погоне Рассела, – Зеф уже полковник. В мирное время чинопроизводство коммандос продвигается медленно. – Мэнис указал на объятую пламенем саламандру на моем мундире. – Первый отряд, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – старательно глядя поверх головы Стрикленда, проговорил я.

– А мне, честно говоря, больше нравится Беллерофонт [3].

Мы с Расселом напряглись, как по щелчку. Историю о Беллерофонте каждый из нас слышал не одну сотню раз.

Мой прапрапрапрапрадед Роберт Монтегю был лейтенантом на фрегате «Беллерофонт», который вывозил из Франции самого Наполеона Бонапарта. И можете мне поверить, это злобное чудовище, доставившее столько бед Англии, было раздавлено, сокрушено, словно брокер, проигравшийся на бирже. Он был полным банкротом!

– Мэнис, – увещеваюше начал ХХШ герцог Бедфордский, – ты уже рассказывал эту историю.

– Нет-нет, вы послушайте! – хватая нас за руки, настаивал изрядно подвыпивший финансист. – Он был полным банкротом! Куда девалось его величие, его гонор? Это уже был не покоритель Европы, а толстый корсиканский недомерок в затасканном егерском мундире! Он предлагал моему пращуру сто тысяч фунтов и столько же каждому офицеру корабля, если они возьмут курс на Америку. Вы только представьте себе! Беглый император, разводящий индюшек в каком-нибудь Кентукки. А между тем могло быть и так. Но мой прапрапра…

– Прапрадед, – продолжил Рассел.

– Да, именно он, – утвердительно кивнул неуемный рассказчик. – Лейтенант Монтегю был в тот вечер вахтенным офицером. Он вошел к Наполеону и сказал ему: «Сир, императору не зазорно быть пленным. Это поворот судьбы, а она в руке Господней. Но стать беглецом и копаться в индюшачьем дерьме (да-да, он так и сказал – индюшачьем дерьме! ) недостойно императора».

– Замечательные слова, – не выдержав затянувшегося монолога, оборвал ХХШ герцог Бедфордский. – А когда император вернулся с Эльбы, он прислал твоему предку орден Почетного легиона. Замечательная история! Кстати, мы ее уже как-то слышали.

– Да? – Стрикленд наморщил лоб по всей его длине. – Разве?

– Абсолютно точно, – с военной четкостью подтвердил представитель ее величества в Институте Экспериментальной Истории, сотрудниками которого мы оба имели честь состоять. – А сейчас извини. Сам понимаешь, служба! К великому сожалению, мы вынуждены вас покинуть. – Мой друг развел руками, демонстрируя, что наше сожаление никак не меньше той рыбины, которую он вчера поймал, рыбача на берегу Темзы. – Капитан Камдейл, следуйте за мной!

Я, щелкнув каблуками, послушно последовал. Пожалуй, немного было в моей жизни приказов, которые я выполнил бы с такой охотой.

– Проклятие! – в сердцах проговорил я, открывая дверцу расселовского «ягуара».

– Вечер не удался, – констатировал герцог Бедфордский, поворачивая ключ зажигания в замке.

– Пожалуй, – согласился я. – Вино итонского братства безнадежно прокисло. А тут еще этот Стрикленд со своим предком.

– Забудь, – отмахнулся Рассел, – он всегда носится со своим незабвенным предком. А о чем, по-твоему, ему рассказывать? О баталиях в Палате Общин по поводу утряски бюджета на следующий год? А ты, если бы захотел, мог бы поведать этой публике, как был рыцарем Круглого Стола, флигель-адъютантом Екатерины Великой, личным другом Уолтера Рейли и по совместительству королем Франции. – XXIII герцог Бедфордский просигналил фарами, требуя открыть ворота. – А твои похождения с Наполеоном? Да ни Стрикленду, ни Роберту Монтегю с его «Беллерофонтом» такое даже не снилось.

Я невольно усмехнулся: мне эти похождения тоже не снились.

ГЛАВА 1

Все возвратится на круги свои,

Только вращаются круги сии.

Андрей Вознесенский

Редкий человек в наше время может с полной ответственностью сказать: «В гробу я видал Вильгельма Завоевателя!» Я могу. А еще я могу описать, как благодаря неосторожно оброненной фразе моего закадычного друга и напарника Сергея Лисиченко по прозвищу Лис в битве при Гастингсе король Гарольд стравил между собой нормандский десант с датскими захватчиками, и лишь когда столкнувшиеся в тумане армии вволю изрубили друг друга, ударил по ним свежим войском.

Впрочем, эту информацию, пока доступную немногим, я с возможной скрупулезностью изложил в отчете и теперь, идя по коридору в кабинет Отпрыска, искренне недоумевал, что могло вызвать столь острый приступ начальственного интереса. Я прикинул дистанцию, отделяющую меня от двери, за которой хранились консервированные громы и замороженные молнии, и снял с пояса старенький «Нокиа». Что и говорить, прибор закрытой связи – вещь куда более совершенная и удобная в обращении, но почему-то в нашем мире Льежская конвенция запрещает его использование. Приходится обходиться банальными мобилками, что, согласитесь, почти возвращение в каменный век. Голос Лиса в трубке звучал, как всегда, энергично и напористо:

– Капитан, шо опять случилось на этом черно-белом свете?

– Пока ничего, – честно признался я. – Просто его премудрое высочество Готлиб фон Гогенцоллерн потребовал меня пред свои ясны очи, а никаких иных причин для столь несвоевременного интереса, кроме наших с тобой отчетов, я лично не вижу.

– Да ну, расслабься! – обнадежил меня Сергей. – Может, его осенило или уж там озеленило, кто его знает, и он наконец дотумкал, какие мы классные парни. Решил сесть с нами вечерком, выпить, закусить, чтоб все по-людски, мол, заблуждался, был не прав, пелена с глаз обвалилась, узрел и прозрел! В общем, типичное осложнение после гриппа.

– Тогда бы он вызвал нас обоих.

– А, это ж другое дело! Я догадался об его коварном плане! Он выяснил, шо у меня скоро день рождения, буквально месяца через три, и решил сделать маленький, но душевный презент. Ну а так как странную жидкость для керосинок, шо вы именуете уиски, я не употребляю, поскольку не керосинка, то он хочет по буквам записать название благородного напитка, с которого Рассел вчера так насвинячился. Ты уж не подведи – самогон пишется через «о», в смысле «са-мо-гон». – Из трубки в моей руке послышался сдавленное «гы-гы».

– Лис, прекрати, – поморщился я и, рефлекторно оглянувшись на дверь, перешел на шепот. – Лучше скажи, ты в отчете о карте сокровищ острова Авалон, часом, не упомянул?

– Сэр рыцарь! – деланно возмутился Лис. – Я что-то не вдуплил, шо за немытые намеки? Неужто ты считаешь, что духовное прозрение и, опять же, замечательный пейзаж плюс физическая работа на свежем воздухе не стоят тех двух-трех золотых монет, которые я, заметь, для блага дела, получил с одного меркантильного герцога?

– Скажи лучше, трех тысяч.

– Да ну, не придирайся к цифрам! Что я, бухгалтер, что ли? – с укором отозвался Лис. – Темно там было, может, герцог и обсчитался чуток. Сам вон казенную безлимитку палишь – и ничего. Смело гляди в глаза начальству, запамятовал я об этом, с позволения сказать, незначительном эпизоде, когда отчет писал. Всякую глупость в голове носить – она ни в какой шлемак не влезет!

– Спасибо, успокоил, – облегченно вздохнул я.

– Да чуть шо – обращайся, – послышалось из трубки, и связь отключилась.

Итак, с этой стороны опасность, кажется, не грозила. Больше суровым плакальщикам из службы этического надзора придраться, кажется, было не к чему. Вернув телефон на прежнее место, я глубже вдохнул и решительно открыл обитую кожей дверь.

Кабинет Отпрыска мог служить небольшим музеем, когда бы вдруг Институт открыли для посещений любознательной публики. Я покосился на золотую, с перегородчатыми эмалями, фибулу [4] в аккуратном застекленном ящике на каминной полке. Совсем недавно этот дар византийского императора Константина Мономаха украшал мой пурпурный шелковый плащ. Теперь же ему была уготована роль экспоната в коллекции ученого светила, воссиявшего над нашим беспокойным отделом.

Вернуться из «командировки» без милого сувенира для старины Готлиба почиталось среди оперативников дурным тоном и плохой приметой. Очаровательные безделушки вроде этой или, скажем, портрета шефа работы Эль Греко, как жертвы древним богам, смягчали праведный гнев, непременно возникавший у высоколобого начальства по возвращении увенчанных славой героев из сопредельных миров. Да и как не возникнуть праведному гневу, когда люди, живущие по ту сторону камеры перехода, сплошь и рядом ведут себя совсем не так, как означенным начальством планировалось. Ну а нам, понятное дело, приходится импровизировать на ходу. Не всегда удачно и очень редко – в рамках писанных политкорректными теоретиками правил.

Вот и на этот раз лицо Гогенцоллерна было мрачно, морщины на его выпуклом лбу казались траншеями, в каждой из которых засело не меньше роты стрелков. Однако, к моему счастью, он был не один. У камина, картинно облокотясь на розоватый мрамор псевдоантичной колонны, озаряемой языками играющего в очаге пламени, стоял импозантный мужчина немногим старше пятидесяти лет. Он улыбался с приветливой мягкостью профессионального дипломата, в устах которого резкий отказ кажется изысканной похвалой. Впрочем, полагаю, гость нашего шефа был искренне рад меня видеть. Уж я-то его – точно.

– Сэр Джордж Барренс, – недовольно бросил Отпрыск, указывая рукой на стоявшего, – сэр Уолтер Камдейл. Впрочем, помнится, вы знакомы.

Да, мы, конечно же, были знакомы. Пару лет назад, когда я был всего лишь тренером, обучавшим местных кадетов обращению с оружием и рукопашному бою, именно его мне выпало сопровождать из Англии последней трети XVIII века в Санкт-Петербург. Это стало моим боевым крещением в должности институтского оперативника. А лорда Барренса, несомненно, можно было назвать моим крестным.

– Здравствуй, дорогой племянник [5], – бархатным голосом царедворца проговорил мой первый наставник в деле придворной интриги, – ты хорошо выглядишь. Откуда сейчас?

– Разбирались с королем Гарольдом, – уклончиво бросил я, косясь на мрачное начальство.

– Вот как! Значит, обратился к древности. Можно сказать, к истокам. А я тебя уже тут заждался! – Лорд Джордж отошел от камина и взял в руки лежавшую перед Отпрыском обтянутую малиновым сафьяном папку. – У тебя ведь, кажется, были приятельские отношения с тем молодым артиллерийским лейтенантом из корпуса Лафайета? Помнишь, с тем самым, который устроил парад в Нью-Йорке?

Вопрос старого интригана звучал небрежно, но, зная, что может таиться под маской безучастности моего доброго знакомого, я не замедлил уточнить:

– Вы имеете в виду Наполеона Бонапарта, сэр?

Лорд Барренс кивнул слегка удивленно, точно в корпусе волонтеров, сражавшихся за независимость Америки, был один-единственный лейтенант.

– Да-да, конечно, речь именно о нем.

– Не скажу, чтобы мы были особо дружны. Так, считались хорошими приятелями.

– Вот и замечательно, – улыбнулся Барренс. – Надеюсь, вы успели хорошо изучить этого рьяного корсиканца.

– Мне снова придется отправиться в Америку – Русь Заморскую? – с легким недоумением предположил я. – Но ведь мы с Лисом были расстреляны отрядом генерала Гоу.

– Мой мальчик, – вновь улыбнулся Барренс, – неужели ты думаешь, что я забыл об этом прискорбном факте? На этот раз тебе не придется присягать на верность Петру III Пугачеву. Но, вероятнее всего, с подвигами рыцарства временно придется распрощаться. Твои знания и умения вновь понадобятся в России.

– Я должен отправиться в Москву к императору Наполеону? – высказал я робкую догадку.

– О нет! – Барренс покачал головой, выдерживая паузу. – Ты должен будешь отправиться в Санкт-Петербург к генерал-поручику русской службы графу Наполеону Бонапартию.

Когда речь идет о дальнем путешествии потомка одного из знатнейших и богатейших родов Европы, пожалуй, вполне уместно вообразить золоченую карету на рессорах, запряженную шестеркой превосходных рысаков, а никак не седло боевого коня. Но камера перехода не рассчитана на транспортировку золоченых карет. Впрочем, и любых других тоже. А потому мне, графу Вальтеру Турну из Цеверша, чье имя в Богемии звучит как звон золотых монет, и моему секретарю и по совместительству управляющему, господину Сергею Лису, пришлось мчать по дороге в столицу Священной Римской империи германского народа верхом, точно простым фельдъегерям. Впрочем, теперь она более известна как столица Австрии, и ничего ни священного, ни римского в ней не осталось уже ко времени воцарения династии Габсбургов.

– Капитан, – придерживая коня, начал Лис, – ты только не подумай чего плохого, но ты б не мог кратенько так, концептуально, поведать, какого рожна от нас здесь требуется?

– Сергей, – я удивленно посмотрел на друга, – ты же вчера вместе со мной был у разработчиков!

– Ну, был, – согласился мой секретарь, считая неразумным отрицать очевидное.

– Своими ушами все слышал!

– На этом бы я, пожалуй, не настаивал, – буркнул Лис. – Главное, не где я был, а каков я был! Вот в чем вопрос, как говорил принц Гамлет, опоздав на похороны собственного шута.

– Но ты же кивал?! – возмутился я.

– Видимость обманчива, – философски заметил мой секретарь. – Я был шо былинка на ветру! После вчерашнего башка плохо держалась. Сам понимаешь, сели с ребятами, отметили благополучное возвращение. Опять же, Вилли, в смысле Завоевателя, помянули, царствие ему небесное.

– Но ты же кивал в тему!

– Ну так не первый год на службе! – Лис попытался гордо расправить плечи. – Могучая закваска отечественного производителя.

– Чего? – уточнил я.

– Производителя, – без тени сомнения отчеканил Сергей.

– Ладно, – я вздохнул, – запоминай. Надеюсь, сейчас у тебя с головой все нормально?

– Все путем. Я ее чувствую.

– Значит, так. – Я пустил коня шагом. – В 1792 году молодой лейтенант французской артиллерии Наполеон Буонапарте вместе с семьей был вынужден бежать с острова Корсика после неудачной попытки захватить цитадель Аяччо. Во Франции нашего старого приятеля ожидал суд за самовольное продление и без того затянувшегося отпуска из полка. Его многочисленные братья и сестры во главе с любимой матушкой ютились на крошечной съемной квартирке, живя на еще более скромную пенсию, которой даже при самом воробьином аппетите не хватало и на неделю. Именно в этот момент, когда жизнь казалась безнадежно неудавшейся, а у власти в стране стояла, как мы помним, ненавидимая Наполеоном чернь, он решился, возможно, на отчаянный, но, как показало время, правильный шаг. Придя к российскому послу Апраксину, маленький лейтенант подал его превосходительству прошение о переходе на российскую службу.

В нашем мире тоже случилось нечто подобное, но там, видишь ли, стороны не сошлись в звании. По тамошнему закону Наполеон мог вступить в российскую службу только чином ниже, чем имел во Франции. Закон этот был принят буквально за месяц до неудавшейся попытки Наполеона и перекроил всю историю в известном нам направлении.

Здесь же то ли закон был написан иначе, то ли совсем Буонапарта прижало, но очень скоро он, передав семье большую часть подъемных, направился в далекую Россию, причем на этот раз без великой армии. Как мы с тобой помним, государыня Екатерина всегда жаловала офицеров высоких да статных, а потому худощавый корсиканец, едва достававший до плеча ее лейб-гренадерам в Царском Селе, пришелся не ко двору.

И гнить бы ему в заштатном гарнизоне, когда б на каком-то смотре не попался на глаза графу Панину. Тот по достоинству оценил познания в баллистике юноши с горящим взглядом и странным для избалованного французской речью аристократического уха корсиканским выговором. В результате исторической встречи поручик артиллерии Бонапартий отправился прямиком в Гатчину к великому князю Павлу Петровичу и, невзирая на порывистый южный темперамент, сделал недурную карьеру. Смертный час Екатерины он встретил уже капитаном. Затем, блестяще проявив себя в итальянском и альпийском походах Суворова, возвратился в Россию полковником.

– Стоп! – Лис потряс головой. – Капитан, я, конечно, бешено извиняюсь, но с этого момента поподробнее. Если Наполеон на стороне Суворова, то кто ж в лавке остался? В смысле, кто отвечает за Францию?!

– За Францию, как ты выразился, «отвечает» Александр Дюма.

– О, точно! Я думал, это мне вчера с бодунища померещилось. Прикинь, беда какая! И шо, теперь в этом мире не будет «Трех мушкетеров»?

Я оторопел от неожиданного вопроса. Что и говорить, Лис всегда умел глянуть в суть проблемы.

– Надеюсь, будут. – Мои слова звучали не совсем уверен но, но, строго говоря, какая уж тут уверенность. – Видишь ли, речь идет не о писателе Александре Дюма, а о его отце, доблестном генерале. Этот двухметровый гигант, обладающий невероятной силой, прообраз господина Портоса, был живой легендой Якобинской армии. Однако в Париже этого яростного мулата не любили и, как показало время, небезосновательно побаивались. Когда его утомил парижский клуб болтунов, он поднял военную школу, которой в этот момент руководил, и быстро навел в столице порядок, несовместимый с дальнейшими разглагольствованиями записных политиканов. Теперь храбрый и талантливый потомок нормандского маркиза дела Пайетри и рабыни из Сан-Доминго назвался базилевсом-императором и мнит себя новым Александром Великим. Вот с ним-то здешнему Наполеону и пришлось столкнуться.

– Да… – ошеломленно почесал затылок Лис. – Чудны дела твои, Господи!

– Но это не все, – обнадежил я, не давая другу растечься мыслью о превратностях божьего промысла. – В 1801 году, в марте, когда заговорщики решили положить конец царствованию Павла I, полковник Наполеон был дежурным флигель-адъютантом при особе императора в Михайловском замке. Увидев вооруженную толпу офицеров на плацу перед воротами крепости, он не стал доискиваться причин ночного визита, а, развернув пару шестнадцатифунтовых орудий, плеснул навстречу мятежникам залпом картечи. В результате – золотоносная монаршая благодарность, безмерное доверие царя, графский титул, генеральские эполеты и множество замечательных безделушек вроде креста святого Андрея Первозванного, о которых, в сущности, можно и не упоминать.

– Наш пострел везде поспел, – не без гордости проговорил экс-генерал Закревский пугачевского розлива. – А помнишь, как мы с ним в Аппалачах на пум охотились?

– Это был другой, – задумчиво произнес я, вспоминая старого приятеля – беглого кадета Бреенской военной школы, дезертировавшего из экспедиции Лаперуза, чтобы лично принять участие в боях за свободу Америки.

– И шо теперь не понравилось нашим хранителям недреманного ока?

Я поднял брови, пытаясь сформулировать ответ:

– У них есть основания считать, что в данный момент фаворит рыцарственного императора Павла ведет какую-то свою игру. Проще всего предположить, что он сам желает захватить власть, но, честно говоря, каково бы ни было его влияние при дворе, такой поворот мне кажется сомнительным. Все-таки для России граф Бонапартий остается чужеземцем, и хотя ее история знает примеры восшествия на трон иностранцев, они так или иначе были связаны с царствовавшей фамилией. А это…

– Короче, фамилией не вышел. Зато имя хорошо прижилось. Такой замечательный тортик! Буквально – ежедневно по Наполеону в каждую семью! – громогласно провозгласил Лис. – Ладно, если без балды, шо он там не того наиграл?

– Судя по выдержкам из писем, которые вместе с немалыми суммами денег Наполеон посылает своим ненаглядным родственникам во Францию, он вербует сторонников. Каких и для чего – непонятно. Но факт остается фактом, и, как утверждали вчера, генеральское жалованье Бонапарта вместе с доходами от его имений куда меньше переводимых во Францию сумм. Пока это все, что есть у нас на руках. Впрочем, бумаги, я надеюсь, мы скоро увидим сами. Как бы то ни было, игра, которую ведет Наполеон, очень интересует наше с тобой руководство. Хорошо еще, если эта очередная финансовая афера или же через нашего с тобой знакомца император Павел решил поддержать тайную оппозицию во Франции. А если нет? В общем, разработчикам необходимо загодя выяснить, что на уме у генерала Бонапартия, чтобы знать, не ждет ли этот мир пришествие императора Наполеона I.

– А если ждет, то как долго оно еще согласно ждать! – поставил жирную точку в моем рассказе не любивший политических длиннот секретарь.

Дорога шла под уклон, что в гористой Австрии обычное явление. Насколько я успел заметить, большинство дорог здесь идет вверх или вниз. Маячившие вдали над кромкой леса отроги заснеженных Альп точно утешали, что это еще не худший вариант езды. Впрочем, слава Богу, карабкаться по горам мы не собирались. Наш путь лежал к голубому Дунаю и его жемчужине, роскошной столице оперных див – Вене. Но пока, увы, до ее залитых солнцем парков и волшебных дворцов оставалось порядка шестидесяти миль. Это если по карте. А учитывая спуски и подъемы, то и все сто.

Запах хвои, висевший над дорогой, напоминал о приближении рождественских праздников. И хотя в наших краях в эту пору еще не витают мечты о подарках Санта Клауса, холодный ветер, обгоняющий пущенных в галоп скакунов, безжалостно гнал одиноких путников в тепло. Забиться куда-нибудь под крышу, к горячему очагу, над которым, шкворча, обжаривается поросенок или хотя бы пара куропаток, а сдобренный пряностями глинтвейн уже готов разгорячить застывшую в жилах кровь.

– До жилья еще две мили телепаться, – словно подслушав мои мысли, бросил в пространство Лис.

– Что? – поворачиваясь к нему, переспросил я.

– Холлабрун. – Сергей указал на верстовой столб с резным указателем. – Если «холл» по-английски значит «дом», то по-нашему это что-то вроде халабуды.

Я усмехнулся столь вольному переводу и поспешил напомнить другу, что здесь пользуются другим языком.

– Один черт, – отмахнулся сообразительный напарник, втягивая морозный воздух. – Надеюсь, толковый постоялый двор у них здесь найдется.

Должно быть, у моего друга какое-то особое чутье на постоялые дворы, таверны, трактиры и прочие места, где наливают и подают закусить. Не было случая, чтобы, потянув воздух носом, приобретшим в ходе жизненных передряг форму латинской буквы «S», он не определил верного направления. Сегодняшний день не стал исключением. Полнощекая хозяйка заведения, носившего романтическое название «Серебряная кружка», расплылась в простодушной улыбке, по достоинству оценив бобровые воротники на плащах вновь прибывших гостей.

– Всегда рады! Господа желают заночевать?

– Господа желают заночевать, отужинать, согреться. – Сергей быстрым взглядом оценил сдобную фигуру трактирщицы. – Ну и, там, побеседовать о возвышенном после всего, упомянутого выше. Фрау все поняла?

– Фройляйн, – кокетливо поправила молодуха, накручивая на палец выбившийся из-под чепца светлый локон.

– И это замечательно. – Лис взглядом указал ей на горевший в глубине залы очаг. – Но беседы при луне катят только после ужина.

Если уж Сергей что-то обещает, то исполняет непременно. Вот и сейчас, насытившись пуляркой с грибами под белым соусом и пропустив чарки три жженки, он раздобыл у хозяйки некое подобие гитары и залился майским соловьем о том, как ноет разбитое сердце, когда предмет любви, ступая по нему, уходит прочь.

– Лис. – Я активизировал закрытую связь. – Пойми меня правильно, я не собираюсь читать тебе лекции о морали и нравственности, но у нас нет времени для твоих амуров.

– Ну шо за дела, Вальдар! Все будет пучком. Утром мы сядем в седла, а амуры, если захотят, полетят следом на собственных слабо окрепших крыльях. А не полетят, то кто им доктор? Кстати, ты, часом, не знаешь, кто доктор у амуров? Насчет же всех прочих, крыльев не имеющих, вроде нас с тобой, я бы порекомендовал присмотреть какие-нибудь путные колеса и на них отправиться покорять Вену. – Лис из-под ресниц глянул на миловидную трактирщицу, затуманенные глаза которой, подобно белому флагу над крепостными башнями, свидетельствовали о готовности сдаться захватчику без единого выстрела.

– О, ваше сиятельство! – приглушив ладонью струны, перешел на сухую прозу покоритель доверчивых простушек. – Да вы, я вижу, уже спатоньки хотите. Глазки-то, поди, совсем закрываются. Капитан, вали на боковую, – раздалось в моей голове. – Не видишь, что ли, фройляйн уже рвется из корсета! Ульрика, солнце мое закатное, готова ли опочивальня для графа? А то ведь у него строгий режим, все по часам. Сама понимаешь, голубая кровь, это тебе не в скатерку высморкаться.

– Один момент, – заверила расторопная Ульрика, с явной неохотой поднимаясь, чтобы проводить высокопоставленного гостя в его свежевыметенные, пропитанные лавандовым маслом покои. – Один малюсенький, крошечный момент.

Как утверждают ученые, поздняя осень – это время, когда женятся самые закоренелые холостяки. Действительно, если ветер, заглушая вой продрогшей волчьей стаи, завывает самым большим и самым голодным волком, если дождь, леденея от собственного холода, отчаянно стучит в окна, умоляя пустить его согреться, если горящие в шандалах свечи не разгоняют мрак, а лишь наводят на мысли о похоронах, – приходит время либо жениться, либо завести собаку. Стояли последние дни ноября, а у меня не было ни жены, ни верного пса.

Я недовольно ворочался в своей нагретой серебряными грелками постели и никак не мог заснуть. Крахмальные простыни все больше сбивались в комок, а сон, еще недавно такой желанный, никак не приходил. Снизу, то ли из зала, то ли из каморки, где находилась спальня хозяйки, доносился то приглушенный голос Лиса, то грудное похохатывание разбитной трактирщицы, то игривое взвизгивание.

«А некоторые развлекаются!» – с досадливой завистью думал я, покрепче зажмуривая глаза. Счет баранов давно уже перевалил за тысячу, и этой виртуальной отарой вполне можно было бы накормить городок, предоставивший нам убежище. Но в тот миг, как вспомнивший о своих обязанностях Морфей примчался на мой затянувшийся зов, с улицы послышался окрик, и в ворота постоялого двора забарабанили. Отметив про себя, что легкокрылый бог сна не пользуется столь приземленными методами проникновения в жилище, я огорченно перевернулся на другой бок, вновь пытаясь заснуть.

Стук закрываемых ворот доносился уже через дремотную пелену, превращавшую обыденные звуки в части разноцветного сна. Шаги по зале и голоса, доносившиеся снизу, и вовсе едва коснулись моего слуха, прежде чем исчезнуть в бездне ушедшего времени.

– Капитан. – Голос Лиса на канале связи звучал настороженно.

– Да вы что, сговорились, что ли? — непритворно возмутился я. – Только-только заснул – ты орешь.

– Должно быть, наблюдательный пункт моего друга находился на ложе фройляйн Ульрики, поскольку я отчетливо услышал характерный скрип, когда Лис прижимался ухом к тонкой деревянной перегородке, отделяющей спальню хозяйки от общей залы.

– Мне, пожалуйста, вина – все равно какого, но только хорошего, — явственно донесся до меня незнакомый мужской голос. – А даме – что-нибудь согреться и, конечно же, поесть. Что вы можете подать?

Судя по голосу, говоривший был мне не знаком ни в малейшей мере, но одно казалось несомненным: неизвестный отвратительно говорил по-немецки.

– Есть сардели с тушеной капустой, козий сыр…

– Лис, — с плохо скрытым возмущением начал я. – Ты разбудил меня, чтобы ознакомить с ночным меню заведения твоей подружки?

– Вальдар, ты зря не психуй. – В голосе Лиса сейчас не было слышно обычного ерничества. – Вникни, перед тем, как Ульрика подошла к гостям принять заказ, та подруга за стеной сказала бой-фраеру на замечательном французском языке, чтобы тот не сомневался, граф Бонапартий примет их с распростертыми объятиями.

ГЛАВА 2

Здравый смысл приходит благодаря опыту, который появляется благодаря отсутствию здравого смысла.

Симон Боливар

Неожиданные встречи всегда наводят на раздумья. Иногда о провидении Господнем, но чаще о том, что случайно, а что нет. Дорога, по которой мы мчались в Вену, была кратчайшей для тех, кто хотел добраться в столицу Австрии из Брно, где находились старинные владения рода Турнов. Конечно, это вовсе не означало, что ею не могут пользоваться прочие иноземцы. Из Франции же в Вену такой путь мог считаться самым что ни на есть окольным. Однако у Лиса были основания полагать, что незнакомцы были французами.

Впрочем, с одной стороны, армии базилевса Александра I уже стояли в землях Богемии, а с другой – множество французских эмигрантов, жаждущих возвращения на трон династии Бурбонов, селились по всей Европе, в том числе и на моей, по версии Института, здешней родине. Наступление воинственного узурпатора могло вновь сорвать их с мест. Или, может быть, ветром дальних странствий на постоялый двор занесло каких-нибудь искателей лучшей жизни, которые, запасшись рекомендательными письмами к влиятельному фавориту российского императора, намерены искать доходное место вдали от объятого воинственным ражем отечества.

На моих губах появилась кривая усмешка: они ничуть не хуже, чем мы с Лисом. Если так, быть может, есть смысл двигаться в Россию совместно. Завтра поутру необходимо будет прощупать, что за птицы залетели в «Серебряную кружку», и если птицы ценные, то обаять их и не отпускать от себя, пока не доберемся до места. Лишние крылья в нашем деле не помеха. Удовлетворенный проделанным анализом ситуации я наконец смежил очи, и ночная тьма сомкнулась надо мной, как вода над брошенным в озеро камнем.

* * *

…Красные драгуны генерала Корнуолиса охватывали левый фланг бригады графа Огинского, напирая и угрожая сбросить наскоро сформированные милиционные части континенталов в холодные воды Онтарио. Удар казачьей сотни в стык между колоннами англичан захлебнулся, встреченный плотным ружейным огнем. Больше резервов не было. И ружейных зарядов, увы, тоже. Блестящие кентуккские стрелки со своими длинными ружьями хороши в огневом бою, но в штыковой атаке от них мало толку. Вместо трех часов мы держались уже почти сутки, а обещанного подкрепления все не было. Сквозь окуляр подзорной трубы я видел, как, в панике бросая оружие, прыгают в воду вчерашние свободные фермеры, и понимал, что при всем желании превратить их беспорядочное бегство в правильное отступление не представляется возможным.

– Капитан. – Голос Лиса во сне звучал гулко, заглушая вопли, доносившиеся с поля битвы. – Надо отходить – в лес англичане не сунутся.

– Отойти – значит пустить врага к Питтсбургу, – упрямо наклонив голову, цедил я.

– А не отойти – значит завалить ему дорогу своими трупами. Как сахар бел, корпус Лафайета еще не все кружева на портянки нашил!…

Мой друг собрался еще развить эту мысль, когда на лесную поляну с гиканьем вынеслось десять упряжек с взятыми на передки «единорогами». Не давая времени, чтобы лучше рассмотреть нежданное уже подкрепление, соскочившие наземь артиллеристы споро подготовили орудия к стрельбе, и спустя минуту все десять стволов изрыгнули гудящую картечь навстречу смешавшимся драгунам. «Что за храбрец!» – воскликнул я, наблюдая опустошения, раз за разом производимые пушечными залпами…

Картина давно забытого боя отступила, давая место новому видению.

…Юноша с длинными черными волосами, разметавшимися по плечам, с горящим взглядом южанина стоял передо мной, пытаясь утереть пороховую гарь с закопченного лица. Лейтенантские нашивки, наскоро прикрепленные к его некогда белой рубахе с распахнутым воротом, свидетельствовали о совсем недавнем производстве нашего спасителя в офицеры.

– Ваш подвиг заслуживает высокой награды! – с искренним восхищением пожимая руку юному волонтеру, горячо проговорил я.

– Сражаться за свободу – есть высшая награда! – по-мальчишески задорно выпалил мой собеседник. – А воевать под командованием генерала Лафайета для меня высшая честь!

– Сколько же вам лет, друг мой?

– Скоро шестнадцать, – с гордостью сообщил герой. – Но в роду Буонапарте взрослеют рано.

– Вы Буонапарте? – опешив, переспросил я. – Наполеон Буонапарте?!

– Господин генерал, неужели вы слышали обо мне? – в свою очередь не меньше моего поразился юный офицер.

– Доводилось, – как-то нелепо промямлил я, не зная толком, что и сказать. – Не желаете ли перейти под мою команду, скажем, капитаном?

– Капитан, — точно эхом раздалось у меня в голове. – Ты шо, здесь до весны дрыхнуть собрался?Медведь забуревший, вынь лапу из пасти и спускайся жрать нормальную человеческую пищу.

Речь генерала Закревского, начальника штаба императора Руси – Америки Заморской Петра III звучала как-то неуместно. Я повернулся было к нему, чтоб сообщить об этом, и лишь тут сообразил, что это уже не сон, а заработавшая мыслесвязь.

– Что? — потирая виски и пытаясь разлепить глаза, пробормотал я.

– Вставай, все остынет, — заторопил Лис. – Опять же, пока Ульрика со служанкой помелись на базар, у нас есть время без лишних ушей почирикать с соседями на их родном французском языке. Потому шо с таким немецким, как у того полуночного гостя, в патриотически настроенных районах местного рейха варежку лучше не открывать.

– Резонно, – согласился я, откидывая стеганое одеяло.

Поздняя осень – не лучшее время для путешествий, а потому постоялый двор был пуст. Из десяти комнат, расположенных на втором его этаже, заняты были едва ли три, считая с той, которая предназначалась для моего спутника. Вероятно, ближе к вечеру сюда могли приплестись окрестные жители пропустить пинту пива или стакан кислого рейнского вина, но сейчас городок едва пробуждался и начинал ежедневный суетливый круговорот, а стало быть, у нас была еще фора, чтобы разобраться с делами.

Лис ждал меня внизу, попивая небольшими глотками ароматно дымящийся кофе из тонкостенной чашечки мейсенского фарфора. Вид у него был вполне довольный, а свежий кофе сам по себе не мог не вызывать зависти.

– Завтрак подан, ваше сиятельство, – с напускной церемонностью громко изрек псевдосекретарь, и я не сомневаюсь, что звонкое «ваше сиятельство» было слышно в каждом уголке постоялого двора. Впрочем, возможно, я переоценивал сладкозвучность феодальных титулов для среднеевропейского уха начала бурного XIX века. Возможно, наших соседей больше заинтересовало сообщение о завтраке, но едва успел я занять место за столом, как на лестнице, ведущей в обеденную залу, появились ночные гости.

Галантный черноусый мужчина, подставив кончики пальцев под изящную ручку спутницы, сходил по ступенькам чуть впереди, всем видом демонстрируя высочайшее почтение к идущей вслед за ним миловидной особе. Затянутая талия незнакомца и приподнятые валиками плечи его фрака свидетельствовали, что постоялец захолустной придорожной гостиницы внимательно следит за модой и это стоит ему немалых денег. Дорожное платье его дамы также говорило не столько о большом доходе, сколько о крупных расходах. Вошедшая недавно в моду античность была замечательно явлена в складках ее подобранного в груди платья, оттеняющего мягкие изгибы тела француженки. Ее можно было бы назвать весьма хорошенькой: правильный овал лица, чуть припухлые губы, ровный носик и глаза цвета неба над Адриатикой – могли бы остановить взгляд мужчины и удерживать его бесконечно долго. Вот только слегка капризное выражение поджатых губ заставляло насторожиться, да и подозрительный взгляд кавалера, брошенный на нас с Лисом, наводил на мысль, что перед нами отчаянный ревнивец.

Что, интересно, должно было случиться, чтоб такие расфранченные особы пустились вдруг в дальнее странствие, да еще в ту пору года, когда хорошая собака хозяина без нужды из дому не вытащит? Возможно, эта парочка попросту скрывается от кредиторов? Модные парижские портные – короткий путь в долговую яму. Что ж, при случае деньгами можно помочь.

Я невольно улыбнулся, поднимаясь и склоняя голову в приличествующем поклоне:

– Мадам. Мсье.

Лис небрежно повторил мой куртуазный маневр, не забыв при этом сообщить по закрытой связи, что мысль о предстоящем совместном путешествии ему нравится все больше и больше. Правда, он еще не знал о моей идее финансовой помощи, но с этой новостью торопиться не стоило. Отважный и бесшабашно ловкий потомок запорожских казаков, Лис болезненно воспринимал идею безвозмездной передачи денег в недобрые, то есть в любые, кроме собственных, руки. И хотя, подготавливая графа Турна и его управляющего к натурализации, Институт побеспокоился обеспечить высокую платежеспособность агентов, моему другу казалось, что пускаемое в дело золото уходит из его собственного кармана. Гости фройляйн Ульрики заняли место у стола, и расторопный парнишка лет тринадцати, тут же материализовавшийся в шаге от модного франта, не замедлил сообщить, что сломанная коляска будет отремонтирована никак не ранее, чем послезавтра, а потому он рад услужить господину и госпоже и принести им завтрак.

– Сакр дье! – чуть слышно выругался француз и односложно потребовал у слуги. – Нести быстро!

– Прошу прощения, если мой вопрос неуместен, – начал я. – Судя по акценту, вы француз?

– Я из Эльзаса. – Незнакомец метнул на меня подозрительный взгляд.

С тем же успехом он мог бы назваться алжирцем или жителем Луизианы. Парижский выговор его служил если не паспортом, то, уж во всяком случае, визитной карточкой.

– Не доводилось бывать. – Я сокрушенно развел руками. – Должно быть, там очень красиво. – Мое наивное утверждение слегка успокоило напрягшегося светского льва. – Дидро, Вольтер, Корнель, Расин, великая Плеяда – это, быть может, лучшее, что создано человечеством за последние века. Я преклоняюсь перед вашей культурой! У нас в Богемии, знаете ли, не часто встретишь человека, способного отличить Декарта от Декамерона. – Я печально вздохнул. – Увы!

Судя по лицу моего визави, он и сам не был силен ни в энциклопедистах, ни в классической литературе. Но ряд французских фамилий ласкал его ухо, и моя лесть была вознаграждена благодарной улыбкой.

– Да, Франция – великая страна, – наконец вымолвил он.

– Позвольте представиться, – пользуясь случаем завязать беседу, вновь заговорил я. – Граф Вальтер Турн из Цеверша. Мой секретарь – кавалер Сергей Лис.

В глазах француза снова мелькнула едва заметная тревога, но он справился с ней в считанные мгновения.

– Рене Дювиль, негоциант, – отрекомендовался он. – Моя жена Сюзон.

– Счастлив знакомством, – вновь сладко промурлыкал я. – Вы направляетесь в Вену?

– Почему вы так решили? – скороговоркой выпалил мсье Рене. Хотя что-то мне подсказывало, что он не более Рене, чем я Вальтер.

– Прошу, мсье, прощения у вашей супруги, – улыбнулся я. – Это лишь мое предположение, но венская мода несколько отличается от французской. – Я чуть было не сказал «парижской», но решил не акцентировать внимание на подозрительных неточностях в словах собеседника.

– Положим, действительно, мы направляемся в Вену, – с легкой досадой в голосе ответил эльзасский негоциант.

– Дело в том, что мы с другом также направляемся туда и невольно слышали о вашей дорожной неприятности…

– Да, – нехотя сознался француз. – Оси на ландо оказались слишком слабыми.

– Ландо?! Но кто же ездит по нашим дорогам на ландо, да еще в ноябре?

– Вы, как я видел, тоже не в карете, господин граф, – парировал Дювиль.

– Да это все старик-отец! – с бесцеремонностью, достойной лучшего применения, вклинился в светскую беседу Лис. – Он опасается, что венские красотки вскружат Вальтеру голову. Там есть такие головокружительные дамы, шо просто всем стоять, остальным строиться. Не дамы – ка-ру-сель! Вот помню, была у меня одна… – он запнулся, – или две? Но это было в другой раз. А в этот – батюшка господина графа как узнал, что Вальтер собрался в Вену, так сразу впал в ярость и выпал в осадок – давай топать ногами, крушить фамильные сервизы, кричать, что сейчас всех кругом оставит без наследства, а себя – без наследника. Короче, форменный деспот и тиран, слышать ничего не желает, видеть никого не хочет, запер всю дюжину карет на замок и выставил полсотни османских янычар охранять ключ. Представьте себе, они целый день заняты лишь тем, что скалят зубы, крутят усы и точат ятаганы. Звери! Просто звери! – Сергей подпустил слезу и едва не всхлипнул, повествуя о жестокостях моего тирана-отца. – В общем, если б я не оторвал от сердца запасного коня, всё, туши свет, бросай гранату – пешком бы тащились, точно калики перехожие.

Когда хотел, Лис умел произвести неизгладимое впечатление на собеседника, правда, не всегда благоприятное, но это, как он говорит, издержки производства. Ошеломлённый стремительным, но беспорядочным потоком речи, обрушившимся на его неподготовленную голову, франт удивленно поглядел на меня. Я под столом пригрозил напарнику кулаком и сокрушенно покачал головой:

– Да, случилось небольшое недоразумение. Но это сущие пустяки, мои семейные дрязги не должны вас тревожить. Я намерен приобрести экипаж нынче же. Полагаю, в здешнем захолустье найдётся что-нибудь пристойное, чтобы скромно доехать до столицы. Кстати, если желаете, мы вполне могли бы отправиться в столицу вместе. Хорошая беседа съедает дорогу, как говорят у нас в Богемии, а я с великой радостью попрактиковался бы во французском языке.

– О нет, благодарю вас, мсье, не утруждайте себя, ваш французский и без того хорош. – Черноусый собеседник наклонил голову тем неподражаемым образом, которым вышколенные адъютанты встречают приветствие командующего. – Пожалуй, мы с женой…

Дверь трактира отворилась, и в залу, внося с собой капли моросящего дождя, один за другим втиснулись шесть человек в серых промокших плащах. Каскеты на головах, высокие сапоги и ружья с примкнутыми штыками не давали усомниться в роде деятельности новых посетителей фройляйн Ульрики. Вслед за стрелками вошел седоватый капрал с роскошными бакенбардами, держа под руку хозяйку заведения и по-кавалерийски придерживая волочащуюся по земле саблю в железных ножнах.

– Капитан, готовь билеты, компостер прибыл! — встрепенулся Лис. – Если я ничего не путаю, то щас эти фраера начнут трусить чемоданы и проверять справки от врача. Страна вроде как почти в состоянии войны: француз на порог, а двери нараспашку.

– Полагаю, к нам проверка не относится. Мы как-никак подданные его величества императора Австрии, — заверил его я.

– К нам – да, а парижан заметут за милые веники. У них готическим шрифтом на лбу написано, что они нелегалы и мечтают отлистать служивым наличных на заказ тёмных лорнетов. — Сергей покосился на побледневшую негоциантку. – А с поломанной телегой им просто дрова. Уехать они не могут, а здесь торчать – никакого бабла не хватит. Можно, конечно, отдать бонапартистов на съедение местным койотам. Но, чур, я против! Такие диковины ходячие и самим пригодятся. Давай, Капитан, не гужуйся, задави пехоту массой. Шо здесь понтуется какая-то добровольческая народная дружина, когда ты, цельный полковник местной армии, проводишь на глазах у всех и под носом у противника головоломную операцию в тайных интересах Генерального штаба? Зря, что ли, наши спецы тебе в поте лица залепухи вырисовывали?! Не посрамим отечества! Качаем на полную катушку!

– Потрудитесь предъявить документы, господа, – оставляя пухлую ручку фройляйн Ульрики, нахмурил брови капрал.

– Но в чем дело? – Мсье Рене вскочил с места. – Мы никому не причинили вреда. Я почтенный человек и направляюсь в Вену по коммерческим делам! Я не позволю…

– Согласно указу полицай-президента, я обязан досмотреть и проверить документы и багаж всякого, кто прибывает в наш город. В случае отказа, – не вдаваясь в пререкания, пробасил матерый служака, – мне велено взять нарушителей порядка под стражу и препроводить, заковав в железо, для разбирательства…

– Полагаю, господин капрал, в столь жестоких действиях нет абсолютно никакой надобности, – лениво макая мясо в острый соус, проговорил я.

– А вы, собственно говоря, кто таков будете? – нахмурился суровый начальник патруля, окидывая бдительным взглядом незваных заступников.

– Я?! – Тучи, с полуночи висевшие над округой, картинно сошлись на моём челе, и в воздухе ощутимо запахло грозой. – Кто я такой?!!

Этот вопрос для расторопного секретаря звучал точно команда «Вперед!».

– Шо за дела, граф! Куда мы попали? Я не узнаю родное отечество, а оно не узнаёт нас! Пока мы спали, здесь все на фиг подменили! Это уже шо, не империя и, подавно, не Священно Римская?! Подымите мне веки, я не вижу здесь германского народа ни на полпфеннига! Капрал, перестаньте жевать объедки своей бороды и слушайте сюда! Вернее, смотрите, если умеете читать.

Бумаги, скрепленные весомыми печатями, начали выпархивать из секретарской папки моего друга, точно цветные платочки из кулака фокусника:

– Вот любуйтесь: подорожная, офицерский патент, заемные письма банка Ротшильда… Ну, это вам неинтересно, это приятельская записка от эрц-герцога…

Мой офицерский патент перекочевал в короткопалые ладони городского стражника, и его бакенбарды опали, точно осенняя листва под первым снегом:

– С-с-с вашего позволения, полковник богемских стрелков принцессы Александры граф Вальтер Турн фон Цеверш?!

– Он самый, – высокомерно кинул я.

– Собственной персоной, – подтвердил Лис. – Любимый племянник фельдмаршала Коловрата и достойный сын своего отца. Чье имя не требует огласки, потому как у всех на ушах и, буквально, воочию. Ну а я, стало быть, управляющий, а это его кондитер с женой-модисткой. Так шо вы их уж лучше не трогайте. Себе дороже. Потому как, ежели граф в минуты грусти полный жбан суфле с бланманже не съест, он тут же приходит в ярость, и тогда начинается такое!… Трижды пришлось императорское помилование испрашивать. Весь в отца, губернатора!

– Но вы… – начал было старый вояка, в недоумении глядя на Ульрику.

– Она хозяйка этой гостиницы, – не замедлил пояснить Лис. – Если хотите, я могу присягнуть об этом на Библии, строевом уставе или уж что там у вас является священной книгой. А у нас коляска по дороге сломалась. Так что мы с его сиятельством на коней пересели, а они холодные, голодные, в смысле, не кони, а совсем напротив, только ночью притащились. Что тут непонятного, капрал? Что тебя гложет? Ты, браток, лучше мозгами не парься, скажи, где у вас можно приличную карету прикупить. Мы, ты ж понимаешь, в долгу не останемся.

– Но… – Капрал покосился на своих подчиненных, топтавшихся в зале в ожидании начальственных распоряжений.

– А вы шо стали?! – возмущенно набросился на стражников секретарь нашей светлости. – А ну марш на кухню сосиски хряцать! Ульрика, радость моя, ты угостишь этих смелых воинов своими замечательными сосисками?

К полудню небо над Холлабруном начало синеть, и уже через два часа от асфальтово-серых туч, едва не касавшихся высоких каскетов городской стражи, не осталось следа. Найденный в каретном сарае этого славного городка экипаж не слишком отвечал требованиям, которые существуют в отношении карет, въезжающих в императорский двор. Однако добраться до Вены, не вызывая нездорового интереса у встречных, в нем было можно, без всякого сомнения, и даже с некоторым комфортом. Пехотный майор, исполняющий в Ходдабруне обязанности коменданта, услышав о прибытии высокого гостя, вызвался проводить нас до границ своего округа. Сам того не подозревая, ревностный служака оказался тем последним козырем, который заставил «кондитера» с женой продолжать свой путь в нашей компании.

Миль двадцать майор, а с ним десяток драгун сопровождали экипаж фельдмаршалова племянника. Лишь после того, заверив в преданности и готовности к услугам, комендант церемонно откланялся, намекая, что ежели при случае замолвлю о нем словечко дяде, то он не заставит обвинять себя в неблагодарности. Я обещал оказать ему протекцию, не слишком, впрочем, желая встречаться с собственными «близкими родственниками».

Совместная поездка предрасполагает к легкой беседе, и потому, с улыбкой выслушав слова благодарности, я лишь отмахнулся:

– Ерунда! Дай этим солдафонам волю – они перегородят рогатками все дороги и будут требовать по кроне за каждый вздох.

– Но мсье, если не ошибаюсь, вы и сами военный, – кокетливо глядя из-под длинных ресниц, улыбнулась Сюзон.

– Вы абсолютно правы, мадам, я полковник богемских стрелков. Впрочем, это скорее дань традиции, – наклонил голову я. – Мы, Турны, перебрались в Богемию из Италии еще в XII веке и с тех пор в каждом поколении даем отечеству военачальников или просто храбрых офицеров. Но в мирное время у меня нет нужды состоять при армии. Согласитесь, вся эта муштра, оружейные экзерсисы – недостойное времяпрепровождение для воспитанного человека.

В голове послышался восхищенный голос Лиса:

– Капитан, где мой диктофон?! Послушал бы ты, шо сей час метёшь! «Ах, эти провонявшие потом мундиры! Ах, эти штыки – об них можно уколоться! Ффи-и-и!» – шарман, блин!

– Лис, мне кажется, вельможа при эполетах и связях для этой странной парочки куда более желанное знакомство, чем напыщенный богемский полковник.

– Что же, по-твоему, в них такого странного? — поинтересовался Сергей, скорее для того, чтобы уточнить свои наблюдения.

– Ну, что они не те, за кого себя выдают, – это ясно как божий день. Однако существует ли в мире хоть один негоциант, который бы направился в чужую страну, не имея соответствующих бумаг? Опять же – ландо. Это открытая коляска для прогулок в Булонском парке, никак не предназначенная для столь дальних поездок.

Между тем мои слова, брошенные с брезгливой гримасой привыкшего к роскоши дармоеда, имели немалый успех у французской прелестницы. Она поспешила томно взмахнуть ресницами и одарить меня обворожительной улыбкой, после которой не предпринять шагов по сближению было бы дерзостным непочтением к прекрасной даме.

– Вы надолго в Вену? – обратился я к мсье Дювилю, искоса поглядывая в сторону его супруги.

– Трудно сказать, – нехотя отозвался муж прелестной кокетки. – Как пойдут дела.

– Если пожелаете, вы могли бы остановиться в моем особняке. Он, правда, недавно куплен и еще не до конца меблирован, но мой управляющий, – я кивнул на Лиса, – утверждает, что при нем есть замечательный павильон, стоящий в прекрасном столетнем парке. Сейчас, правда, невозможно вдоволь насладиться его изысканными пейзажами; но весной, когда все расцветет…

– Весною, господин граф, мы, вероятно, уже будем в Санкт-Петербурге, – с явным огорчением вздохнула Сюзон. – Но ваше предложение…

– Мы не можем принять его, – дернув усом, резко ответил мсье Дювиль.

– Но почему, дорогой? – Госпожа негоциантка удивленно повернула головку к мужу.

– Это непристойно! – не задумываясь, выпалил тот. – И вообще, господа, у нас хватит денег снять жилье. Но даже если бы их не было, те нескромные взгляды, которые вы, мсье граф, бросаете на мою жену, заставляют меня подумать…

– Вот и подумайте. – Мрачнея на глазах, я прервал речь француза. – Милейший, вы несете полную околесицу. Я предложил вам свою поддержку, протянул руку – вы же плюете в нее. Я не намерен этого терпеть, мсье. Если мои наблюдения верны, вы носите фамилию Дювиль совсем недавно, должно быть, со времен переворота, и ежели у вас была нужда изменить прозванию ваших предков, то скорее всего вы дворянин, а стало быть, можете решать вопросы чести как принято между дворянами. Вам не составит труда найти меня в особняке Турнов, что близ дворца эрцгерцога Фердинанда. Однако, понимая всю тяжесть вашего положения, я бы имел честь рекомендовать вам очнуться от вашей беспочвенной ревности.

– Господа, господа! – попробовала вмешаться не на шутку встревоженная француженка. – Ну что же вы!

– Мадам, – отчеканил я, – все, что в моих силах, – это дать вашему мужу время одуматься. Полагаю, у него хватит чести не пользоваться моей добросердечностью, чтобы похитить этот экипаж.

– Но в нем есть часть и моих денег! – запротестовал Дювиль.

– Я помню об этом, но даже если бы он до последней колесной спицы принадлежал мне, я не заставил бы даму добираться до столицы верхом по такой морозной погоде. Жду вас нынче вечером, а сейчас, – я стукнул кулаком в стену кареты, за которой восседал нанятый в Холлабруне кучер, – остановите экипаж! Сергей, друг мой, велите берейтору подвести коней.

– Ну, шо ты здесь устроил? – досадливо спросил Лис, когда мы отъехали от кареты на приличное расстояние. – Опять пальцы веером – дуэль, шрапнель, мадмуазель! Сейчас французика мандраж пробьет, он на грунт ляжет, и ищи его потом частым бреднем.

– Незачем его искать, – поморщился я. – Он явно бывший офицер, и, судя по вздорному характеру, дуэли для него в новинку. Однако, помнится, о графе Бонапарте говорил не он, а его жена. Стало быть, эта очаровательная мадам негоциантка, вероятно, куда интереснее, чем ее муж.

– Другой бы спорил, – хмыкнул Лис. – Особа интересная со всех сторон!

– Я не в этом смысле!

– Да?! А в карете я было подумал…

– Неправильно подумал, – прервал я друга. – В общем, слушай меня внимательно. Здесь до Вены другого пути нет: справа Дунай, слева лес. Свернуть карете некуда, так что на этой дистанции можно не опасаться – с нашими подопечными ничего не случится. А вот от въезда в столицу за экипажем хорошо бы организовать слежку. Кто, что, куда… Опять же карета целее будет.

– Не боись, – обнадежил меня Лис, укоризненно качая головой, – сделаем! Мороз и солнце, ветер в харю, но я старательно… для дела.

Последние слова его речи были заглушены звуком разившегося за нашими спинами слитного залпа. Затем выстрелы ударили россыпью, как горох в жестяную кастрюлю. Лис с силой натянул поводья:

– Тпррру! Капитан, а ты уверен, что нашим клиентам действительно ничего не угрожает?

ГЛАВА 3

Жизнь неумолимо толкает человека на добровольные поступки.

Робинзон Крузо

Грязь, ударившая из-под копыт во все стороны, еще не успела опасть, когда послышавшийся издали женский крик окончательно убедил нас, что добраться до Вены в идиллическом спокойствии не удастся. Кони намётом вынеслись на холм, и мы с Лисом воочию смогли разглядеть последствия лесной засады.

Усамой подошвы возвышенности, там, где дорога забирала вверх, заставляя экипаж замедлить ход, пару минут назад разыгралась нешуточная схватка. Берейтор, вооруженный карабином, лежал под колесом рухнувшего набок экипажа, и лужа крови расползалась из-под его неподвижного тела. Второе колесо еше крутилось над ним, словно пытаясь умчаться с места происшествия. Чуть поодаль, вцепившись намертво в поводья, лежал кучер. Должно быть, последние ярды кони волочили его по земле. Рядом бились в конвульсиях две из четырех упряжных лошадей. Пятеро вооруженных мерзавцев суетились вокруг кареты, и еще один готовился представить отчет о своих действиях святому Петру. Должно быть, берейтор все же успел выстрелить, прежде чем слететь с козел.

Дорога была усыпана распотрошенным багажом господ Дювилей. Однако те секунды наблюдения, которые мы смогли себе позволить, давали основание предположить, что парижские наряды не представляют для разбойников никакой ценности.

– Открываем огонь с дистанции пять-семь ярдов. Бьем с ходу на поражение. Если что – я дальше работаю шпагой, ты меня прикрываешь.

– Мог бы и не говорить, – в тон мне отозвался Лис, наматывая уздечку на запястье и взводя курки седельных пистолей. – Чай, оно не в первый раз! Ну что, Капитан, понеслась душа по кочкам!

Упоение победой – бич многих полководцев, куда более прославленных и опытных, чем устроители лесной засады. Занятые изучением шляпных картонок и баулов с платьями разбойники не позаботились выставить охранение, а потому заметили нас лишь тогда, когда кремни пистолей уже высекли искру, и язычок пламени скользнул к затравочному отверстию.

Три ствола выплюнули свинцовые орехи почти в упор, не оставляя надежды лесным бродягам. Еще один, пытавшийся было схватить прислоненный к кузову экипажа штуцер, сделал шаг в сторону, однако, наклонившись в седле, я все же достал его кончиком шпаги и промчался дальше, оставляя на горле несчастного глубокую кровавую рану. Последний нападавший, не теряя времени, устремился в лес, небезосновательно полагая, что всадники не рискнут преследовать его среди кустов, корневищ и поваленных деревьев. Расчет его был верен. Здесь, на дороге, мишенью был он, там же роли полностью менялись.

– Лис! – крикнул я. – Прикрой меня! Только осторожно, у сбежавшего бродяги за поясом было два пистолета. Я гляну, что там с французами.

– Да что с ними может статься? – укрываясь за перевернутой каретой, проговорил Лис, перезаряжая свои пистолеты. – Небось ласты склеили.

Меня невольно передернуло от такой бесчувственности. Насколько я мог знать своего храброго напарника, циничный порою на словах, он был надежным другом, когда доходило до настоящего дела. Оглядываясь на придорожные кусты и прислушиваясь, чтобы при случае отреагировать на вспышку или щелчок спускаемого курка, я начал поиски.

Карета была пуста, но выбитые стекла и следы борьбы свидетельствовали, что мсье Дювиль не утратил присутствие духа и после крушения экипажа. Валявшийся на полу жилетный пистолет был разряжен, а дверца кареты снаружи была заляпана кровью. Судя по глубоким бороздам в дорожной грязи, разбойники выволокли пассажиров и тащили их по земле в сторону обочины. Еще раз окинув взглядом кусты, я, настороженно озираясь, направился туда, куда вели следы.

Мсье Рене и его очаровательная супруга находились там, где я и ожидал их увидеть, – на обочине дороги. Господин Дювиль едва слышно стонал, его сюртук был сорван и валялся поодаль, жилет распахнут, и из-под него на белой рубашке с правой стороны расплывалось кровавое пятно. Мадам Сюзон была, кажется, невредима, но без сознания. Я поднял ее с холодной земли и, стараясь не оскальзываться, понес к экипажу. Расслабленное тело француженки обмякло в моих руках и оттого казалось вдвое тяжелее.

– Как успехи? – не сводя глаз с леса, поинтересовался Сергей.

– Плохо, – коротко проговорил я. – У мадам глубокий обморок, а мсье, похоже, не жилец. У него дырка в лёгком примерно с полдюйма. Надо попробовать поставить карету на колеса, может, удастся его спасти – до Вены недалеко, а там наверняка найдутся толковые врачи.

– Пока мы поставим карету, пока сбрую с четырех персон на две перемастрячим, покадо Вены доплетемся – француз уже наверняка в ящик сыграет. Причем заметь, Капитан, ты, конечно, мужик здоровый, но в одиночку ни тебе, ни мне карету не поднять. А если мы вдвоем ее на колеса ставить будем, тут нас из двух стволов и положат.

– Что же ты предлагаешь? Не оставлять же здесь раненого и женщину без чувств?

– Ну, без чувств – это поправимо. А раненый… Вальдар, ты только пойми меня правильно, ну шо он в этой галантерее на колесах откинется, шо мы его верхом повезем – разницы нет. Со святыми упокой. Давай-ка лучше по старинному тамплиерскому обычаю: по двое в седло и – гори оно все синим пламенем.

В словах Лиса, несомненно, был резон. И все же опасение растрясти тяжелораненого не давало силы согласиться с его предложением.

– Я перевяжу Дювиля и попытаюсь остановить ему кровь, – точно не слыша слов Сергея, бросил я, начиная спуск в кювет, за которым лежало тело умирающего француза.

Странна природа человека! Менее получаса назад я более чем недвусмысленно предложил ему наделать отверстий друг в друге, теперь же рисковал жизнью, чтобы, быть может, на считанные минуты продлить его существование. Но пока француз был еще жив и силился не терять сознание, а стало быть, оставлять попытки его спасти было недостойно.

– Благодарю вас, граф, – порывисто дыша, выдохнул он. – Прошу вас, снимите мне корсет. – Он прикрыл глаза, отдыхая после длинной фразы.

Я рванул его рубаху. Манера светских львов затягиваться в сбрую из костяных пластин, чтобы подчеркнуть талию, могла вызвать усмешку, но, судя по всему, сейчас эта импровизированная кираса, хоть и на самую малость, смягчила удар. Не имея времени разбираться с многочисленными крючками, я вытащил из сапога отточенный метательный нож, оружие последнего шанса, и начал быстро вспарывать им плотную ткань галантерейной упряжи. Почувствовав свободу, грудь француза начала вздыматься сильнее. Я откинул в сторону ставшую ненужной рванину, но в этот момент раненый снова открыл глаза.

– Не заботьтесь обо мне, рана смертельна. Я офицер, знаю, что говорю. В корсете… от крючков третья пластина слева… достаньте ее.

Я молча повиновался, и спустя считанные мгновения в руках у меня оказался зашитый в полотно длинный пакет, закрепленный на пластине китового уса.

– Прошу вас, граф, доставьте депешу генералу Бонапартию в Санкт-Петербург, и вы нанесете врагам своего отечества вред больший, чем все богемские стрелки разом. И еще, – француз замолчал, собираясь с силами, – я, лейтенант швейцарской гвардии Огюст Луи де Сен-Венан, умирая, прошу вас: спасите, – он снова умолк и прошептал уже на последнем дыхании, – Сюзон.

Я приложил два пальца к шее храброго офицера и прошептал сам себе: «Мёртв».

– Ты там скоро? – послышался сверху окрик Лиса.

– Уезжаем! – не отвечая на его вопрос, крикнул я.

– Понятно, – жестко проговорил Лис, не вдаваясь в подробности.

Подъем на вершину холма – недавний рубеж кавалерийской атаки – был куда более медленным, чем спуск. Импровизированные носилки, сооруженные мастеровитым Лисом из конской упряжи и сиденья кареты, мы закрепили между двумя оставшимися лошадьми, и это было максимально комфортным средством передвижения, на которое в эту минуту могла рассчитывать несчастная француженка.

Одежда ее была в грязи, но времени предпринимать что-либо по этому поводу не оставалось. Я наскоро бросил поверх бесчувственного тела валявшуюся на земле лисью шубу, которая могла хоть как-то согреть женщину, и оглянулся. Представшая взору картина вызывала печальные мысли о бренности жизни: восемь человек, еще недавно мысливших, любивших, страдавших, лежали теперь без движения, оставленные на корм воронью.

– Не смотри, – перехватывая направление моего взгляда, проговорил Лис. – Доедем до Вены, поднимем на уши всю королевскую рать. Пускай уж полиция занимается похоронами, если не может обеспечить безопасность у себя под носом.

Я отвернулся и пришпорил коня, но тщетно – гибель лейтенанта де Сен-Венана не шла у меня из головы. Зашитый в полотно конверт притягивал внимание точно магнитом. По словам смертельно раненного офицера, он таил информацию огромной важности, причем, вероятно, имеющую значение не только для российского генерала Бонапартия, но, возможно, и для успеха нашего дела. Служебный долг велел немедленно вскрыть тайную депешу, но слово, данное умирающему дворянину… Я покосился на верного спутника. Возможно, попади эта загадочная деталь корсета ему, вопрос бы решился проще. Но у провидения свои резоны. Размышляя таким образом, я не сразу осознал суть вопроса, донесшегося с конных носилок.

– Где я?

– В получасе езды от Вены, – бросил Лис.

– Где мой муж? – пытаясь чуть приподняться на локте, настороженно спросила госпожа Дювиль де Сен-Венан.

– Мне прискорбно сообщать об этом, сударыня, – начал я. – Но, увы, он мертв. Он сражался, как подобает офицеру, и умер от раны.

Лицо красотки помрачнело, но ни одна слеза не блеснула в ее огромных глазах.

– Убит, – лишь повторила она, откидываясь на трясущееся ложе.

Пожалуй, кто иной мог бы обвинить ее в бесчувственности, но мне доводилось видеть, какой шок порой вызывают сообщения о гибели близких людей у глубоко страдающих и любящих родственников.

– Мадам, – стараясь говорить как можно мягче, начал я. – Примите наши глубочайшие соболезнования. Мы готовы оказать вам любую помощь, которая только будет в наших силах.

– Пакет. При нем был пакет, – точно вспомнив что-то очень важное, перебила меня Сюзон. – Вы нашли его?

– Мадам, мы вам шо, почта? – бесцеремонно, как это зачастую бывало, вмешался Лис. Однако на канале связи я услышал совершенно другое: – Капитан, женщина спрашивает о каких-то почтовых отправлениях. Ты что-нибудь подобное надыбал?

– Да, — честно признался я.

– А почему молчал?

– Времени не было, – вяло попытался парировать я.

– Куда же это, интересно, мы так спешили?

Его вопрос остался без ответа, поскольку был заглушён категорическим требованием безутешной вдовы:

– Вы должны немедленно повернуть назад!

Тон, которым были произнесены эти слова, не допускал возражений. Так, будто супруга лейтенанта де Сен-Венана в родном Париже только тем и занималась, что командовала графами и определяла направление действий старшим офицерам.

– Это невозможно, мадам, – со вздохом ответил я. – Одному из разбойников удалось скрыться. Наверняка он отправился за подмогой.

– Неужто вы трусы, бегущие от встречи с врагом? – набросилась на нас взбешенная госпожа Дювиль, кажется, напрочь забывшая и об убитом муже, и о том, при каких обстоятельствах вновь оказалась нашей спутницей.

– Сударыня, – стараясь подавить обиду, отрезал я. – Я обещал умирающему лейтенанту де Сен-Венану позаботиться о вас и, можете не сомневаться, сдержу это обещание. Более того, я не оставлю этого дела без должного возмездия и приложу все силы и влияние, чтобы виновные понесли заслуженную кару. Но извольте понять, я состою на государственной службе, и у меня есть дела поважнее, чем подставлять голову под шальные пули.

– Но извольте понять, мсье! – не унималась разгневанная француженка. – В этом пакете, – она запнулась на короткий миг, – в нем все состояние нашей семьи.

– Я уже имел честь заметить вам, мадам, – увещевающе продолжил я, – что дал слово вашему мужу и, стало быть, не оставлю вас без средств к существованию. Можете быть в этом уверены.

– Мне не нужны ваши подачки! Поворачивайте коней! – не сдерживая себя, уже кричала Сюзон.

– Об этом не может быть и речи, – отрезал я. – Скоро мы будем в Вене, там я лично обращусь к полицай-президенту. Не сомневайтесь, он вышлет сильный отряд. Тело вашего мужа и все вещи будут доставлены в столицу…

– Вы!… Вы!… – Очаровательная Сюзон ткнулась лицом в шубу и неподдельно, от души зарыдала.

– Капитан, — голос Лиса на канале мыслесвязи звучал удивленно, – я был благодарным, то есть буквально молчаливым зрителем. Теперь мысленно изображаю бурные аплодисменты и горю желанием уразуметь суть разыгравшегося перед моим взором шекспировского этюда. Короче, шо это было?

– До сути еще далеко, — честно сознался я. – Но есть ряд заметок. Я могу понять и даже объяснить отсутствие стенаний по поводу безвременной кончины мсье Дювиля. В конце концов, мало ли какие отношения могли быть в этой внешне благополучной семье. Я могу списать на шок то, что мадам оставила без внимания упоминание офицерского званиямужа и его настоящего имени. Однако пакет, который бывший лейтенант королевской гвардии ЛюдовикаXVI, умирая, просил доставить генералу Бонапартию, вряд ли может содержать акции или банковские заемные письма. Во всяком случае, такие бумаги не могут быть опасны для базилевса Франции Александра. А мсье де Сен-Венан говорил именно об этом. Так что я полон решимости исполнить последнюю волю умирающего и доставить пакет в собственные руки Наполеона.

– Ну-ну, — отозвался Лис. – Великоват ты, прямо скажем, для почтового голубя. Но если уж ты твердо решил, то мне как человеку, которому придется кормить тебя с руки отобранным у местного населения зерном, хотелось бы уточнить, о каких таких миллионах стонет наша безутешная вдовушка.

– Лис, это бесчестно, – попробовал было возмутиться я.

– Ой, держите меня все разом! Шо я такое слышу?! —глумливо отозвался Сергей. – То, шо мы у скорбной вдовы конвертик со сбережениями потянули, – это нормально. То, шо мы тут самозванно графьев изображаем, – это все честно. А для пользы дела вскрыть ценный пакет – тут у нас хонор шляхетський во все стороны брызжет, шо то масло на сковородке.

– Лис,–  радуясь возможности переменить тему, оборвал его я, – поговорим об этом позже, а сейчас прими должный вид, на горизонте Вена.

Вена! Есть мало городов в нашем, да и в любом другом окрестном мире, столь же прекрасных, как она. Могли ли помыслить воинственные кельты, основавшие свое поселение на берегах голубого Дуная, каким много веков спустя предстанет нашему взору этот выросший из скопища жалких лачуг город. Впрочем, неизвестно, каким бы он стал, если б не железная поступь римских легионов, решивших провести по Дунаю очередную границу империи. Военный лагерь Вандо-бона – под этим названием разросшийся поселок начал впервые появляться в хрониках летописцев, чтобы очень скоро стать центром графства, герцогства, королевства, а затем и новой Империи. Какой смысл говорить о том, как прекрасна Вена, особенно весной, когда огромный венский лес, покрывающий отроги Альп, дышит свежестью, и птицы, упоенные красотой Дуная, соревнуются в майских серенадах. Может ли слово состязаться с резцом скульптора, возвышенным расчетом архитектора и кистью художника? Гуляя здесь аллеями винных садов Хойриге, невольно думаешь, что город этот создан для творчества, для музыки, наполняющей его в любое время года, для неспешной торжественности званых балов и веселых пикников добродушно-радостной молодежи. Вена дышит звуками Моцарта, и хотя в ней еще, увы, не слышны вальсы Штрауса, кто может состязаться с ней, поэтичной и галантной, готовой ласково принять всякого, любящего жизнь.

Но сейчас заканчивалась промозглая осень, берега Дуная были засыпаны листвой, а река затянута тонкой наледью. Все замерло и забилось в щели, лишь колокола собора Святого Стефана разгоняли висевшую над городом сонную тоску. Подраненная два года назад Австрия бредила войной, и этот бред заглушал пугливых муз.

Дом полицай-президента, куда мы отправились сразу по прибытии в столицу, встречал нас жарко натопленными каминами, пушистыми коврами и ароматными пирожными, выставленными в приемной его превосходительства на серебряных подносах. Выслушав мой страстный монолог, сопровождаемый яркими комментариями Лиса, государственный муж пришел в неистовство и, отправив на дорогу сотню жандармов, принялся со всей страстью христианского милосердия успокаивать всхлипывающую безутешную, но от того не менее очаровательную вдову.

– Ка-пи-тан, – прорезался на канале связи обеспокоенный Лис. – Пора отсюда валить. Этот генеральный мент так облизывается на Сюзон, шо щас, кажется, языком до затылка дотянется.

– Согласен.

Я приподнял шляпу, сообщая любезному чиновнику о своем намерении откланяться. Прощальная фраза уже готова была сорваться с моего языка, но так и осталась непроизнесенной. Поднявшаяся было с ложа скорби французская красавица ступила шаг в сторону его высокопревосходительства, повела вокруг себя туманным взором и обмякла, стараясь не рухнуть мимо объятий полицай-президента. Вокруг заезжей иностранки, без памяти опустившейся в мягкое атласное кресло, без промедления засуетилась охающая стайка встревоженных домочадцев с притираниями, примочками, нюхательной солью и многочисленными расшитыми подушечками, которые предлагалось мостить под голову, под спину и далее, далее, далее…

Очень скоро дурно уже было нам, поскольку едва пришедшая в себя мадам Дювиль была стремительно увлечена на женскую половину, где ей надлежало отдохнуть и немножко подкрепиться в ожидании лейб-медика императора, за которым послали экипаж, и он с минуты на минуту должен был быть здесь.

Полицай– президент, совсем недавно за свои старания возведенный в баронское достоинство, поначалу слегка робел и, встревоженно потирая руки, старался поддерживать беседу с титулованным посетителем, но вскоре, потеряв терпение, бросился к прелестной гостье, едва успев сообщить, что его ждут неотложные дела. В приемной остались только мы и пирожные на серебряных подносах.

– Ну шо, ваш сиясь? – решая за неимением других противников отыграться на пирожных и потирая руки, начал Лис. – Здорово нас тетка прокинула?

– Возможно, действительно у нее случился обморок. Все-таки пережитое, смерть мужа…

– Ага, держи карман шире. Пока ты исходил нога в ногу праведным гневом, я тут искоса следил за вдовушкой. Так шо я тебе скажу, она так глядела на президента с полицаем, шо у того чуть штаны по шву не лопнули.

– Лис, – с укором проговорил я.

– А шо Лис?! Я ему штаны не шил и баб на дом не поставлял, – возмутился Сергей. – Знаешь, далеко-далеко отсюда, за морем, на туманном острове Альбион есть странный обычай: уходить не прощаясь. Я вот думаю, может, стоит познакомить с ним господ венозников, в смысле – венцев?

Я было собрался напомнить ему, что обещал беречь мадам Сюзон и все еще намереваюсь предоставить ей кров и средства для жизни, но тут возникший на пороге лакей в напудренном парике с буклями и длинной косой объявил нам как заинтересованным лицам, не принимающим участия в общем веселье, что госпожа Дювиль еще слишком слаба и, по мнению доктора, ей как минимум дня три не следует оставлять постель. А посему она просит извинить ее и обещает дать о себе знать, лишь только почувствует улучшение здоровья.

– Н-да, – нахмурился я, – постель – дело хорошее. Нам тоже о ней следует подумать. Наше почтение господину барону. Завтра утром я пришлю справиться о здоровье мадам Дювиль.

Мы с Лисом, не теряя времени, размашистым шагом, точно меряя на ярды пресловутую российскую скатерть-дорогу, направились к выходу, и очень скоро ворота не в меру гостеприимного особняка захлопнулись за нами.

– Ну шо, Капитан, как дальше заботиться планируешь? – не смог удержаться от язвительного укола Лис.

– Да уж как-нибудь позабочусь, – отмахнулся я, не желая разговаривать на больную тему. – Меня вот другое сейчас интересует…

– Ну-ка, ну-ка, поделись. Я тоже поинтересуюсь. – Губы Лиса сложились в ехидную улыбку.

– Помнишь, когда я искал, куда разбойники утащили французов, то обнаружил нашего раненого лейтенанта без сюртука и в распахнутом жилете? Возможно, он успел выскочить из кареты, пытаясь оказать сопротивление. Как водится, он сбросил сюртук, чтобы тот ему не мешал, и, вероятно, пытался отстреливаться. Один жилетный пистолет лежал в карете, но такие обычно продаются парами.

– Не пойму, к чему ты клонишь, Капитан? Тебя интересует судьба второго пистолета?

– Нет, я о другом. Когда лейтенант сбрасывал сюртук, из кармана вылетел бумажник. Хороший бумажник, кордовской тисненой кожи, очень дорогой и довольно пухлый.

– Ну и что?

– Когда я подошел, бумажник лежал на земле в нескольких шагах от раненого офицера. Лис, ты когда-нибудь видел разбойника, который не интересовался бы содержимым кошелька?

– Не помню такого, – медленно проговорил мой хозяйственный друг. – Действительно, странно. Может, нападающие его просто не заметили?

– Но я же заметил. – Эффектная пауза продолжалась целую минуту. – Вот и получается, что господа Дювиль – не господа Дювиль, а разбойники, вполне возможно, – не разбойники.

– Может, и пакет – не пакет? – немедленно отреагировал догадливый напарник.

– Нет, вот как раз пакет, кажется, единственная настоящая вещь во всей этой странной истории.

– Тем более мы должны немедленно выяснить, в чем тут собака порылась!

– Сергей, давай без спешки, – покачал головой я. – Я еще раз постараюсь осмыслить все сегодняшние происшествия. Может, всплывет что интересное.

– Всплывет, – согласился Лис, – по весне, когда лед на Дунае сойдет.

Я молча пожал плечами, не желая продолжать беседу.

Особняк, недавно арендованный институтской резидентурой для графа Турна, ждал приезда хозяина. Условия натурализации в этом мире требовали от нас не просто богатства и громкого титула, но и реального влияния, реальных связей при дворе, знакомств и отношений, на которые можно ссылаться, которые легко можно проверить и подтвердить. Ведь не появишься же во дворце российского императора с командировочным удостоверением Института и требованием предоставить удобное местечко для работы, да и генералу Бонапартию влиятельный австрийский вельможа вдвойне интересней, чем обычный искатель приключений, желающий устроиться на службу в России.

– Господи, – возмущался едущий рядом Сергей. – Ну кто ж такое мог придумать? Они шо, издеваются? Улица на зывается «Тухлый бубен»!

– Тухлаубен, – автоматически поправил я.

– Да какая, на фиг, разница? Все равно звучит непристойно.

Я не стал спорить с напарником, тем более что впереди уже маячили ажурные кованые ворота особняка нашего сиятельства.

– Открывай, сова, медведь пришел! – радостно заорал Лис, обнаружив под козырьком над створками плетеный шнурок колокольчика. – Эй, заснули, что ли?!

– Чего изволите? – степенно донеслось из стоявшей неподалеку привратной сторожки.

– Всего изволим! И немедленно! – радуясь близкому отдохновению от нелегкого путешествия, снова заорал Лис. – Глаза разуйте, не видите, что ли, хозяин приехал.

– О, ваше сиятельство, ваше сиятельство! – Выскочивший из каморки привратник засуетился с тяжелым засовом. – С утра ждем-с!

– А мы тут дорогой слегка поохотились, – кокетливо подобрал губы мой ехидный секретарь, – так, для аппетита. Четыре башки отломали… Пустяки, в сущности.

Глаза привратника изумленно округлились, но он вышколенно промолчал, впуская нового хозяина, и лишь затем сообщил, почтительно наклонив голову:

– Ваше сиятельство, позвольте доложить: ваш старый друг ожидает господина графа уже более двух часов.

ГЛАВА 4

Не бойтесь ставить точку, именно с нее все и начинается.

Пабло Пикассо

Широкие ступени парадной лестницы были устланы ковром, глушившим шаги, и все же серебристый звон шпор гулко разносился по анфиладам пустого особняка. Завтра поутру здесь все оживет и придет в движение. Лакеи под руководством дворецкого споро начнут готовить дом нашего сиятельства к приему, которым господин граф намерен почтить высшее общество столицы, повара займутся приготовлением угощений, а знаменитые на весь мир венские кондитеры будут состязаться за право подать свою непревзойденную сдобу и пирожные сливкам общества. Но это лишь завтра, а нынче…

– Бардак в почтенном семействе! – разорялся Лис. – Капитан, в смысле – полковник, где ты берешь таких друзей? Люди не спали, не ели, об седло себе всю задницу отбили, пока доскакали, тучу народу почем зря положили… И шо? Опять политесы разводить? Лучшая подружка – мягкая подушка! Я, между прочим, вторую ночь бдю неусыпно на службе отечеству, и это пагубно сказывается на моем цветущем организме. А если я счас прямо не приму ванну, то организм начнет не только цвести, но и благоухать, и страна от этого только пострадает. Как говорил классик мыслительного провеса, кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро!

– Лис, – одернул я напарника, – насколько я помню, пока что у нас в Вене один-единственный друг, и с ним еще предстоит познакомиться.

– Вот и я о том же, – вздохнул Сергей. – За завтраком бы и познакомились.

Наш таинственный друг ожидал появления хозяина особняка и его верного соратника, сидя в библиотеке. Его тонкое лицо казалось хронически недовольным и не выражало ни малейшей радости от долгожданной встречи. Стоявший перед ним на пюпитре том с золотым тиснением был небрежно заложен ножом для резки бумаг. Ручка из пожелтевшей слоновой кости торчала между страниц книги. Для полноты картины не хватало только черепа на столешнице и черного ворона на плече.

– Вы задержались, – вытаскивая из кармана золотой брегет и поднимая его крышку, недовольно заметил заждавшийся посетитель.

– Прошу прощения, – проговорил я, склоняя голову, – дороги, как всегда, полны неожиданностей.

– Отныне, господа, надеюсь, все ваши неожиданности прекратятся. Вы должны наилучшим образом исполнить то, что вам поручено. А приключения на дорогах, уж будьте так добры, оставьте гусарским ротмистрам и прочим ловеласам.

– Между прочим, наш уважаемый старый друг, – возмущенный столь холодным приемом, не замедлил вмешаться Лис, – мы тоже тут не ля-ля – тополя разводили. Провернули буквально на глазах у восхищенной публики сложнейшую агентурную операцию, раздобыли, проливая кровь, чужую ценную депешу. Между прочим, не кому-нибудь так, вообще, а одному небезызвестному вам фавориту российского императора.

Желчное лицо ответственного за нашу встречу, выхватываемое из темноты зыбким пламенем свечей, казалось, чуть просветлело.

– Если мы были вам нужны, можно было воспользовать ся закрытой связью, – стараясь заглушить возмущенную тираду напарника, проговорил я.

– Закрытой связью должны были воспользоваться вы, – жестко отрезал раздраженный собеседник, – чтобы известить меня о сложившейся ситуации и запросить разрешения на проведение оперативных мероприятий.

Мы с Лисом молча переглянулись.

Институт экспериментальной истории, в котором все здесь собравшиеся имели честь работать, был крупным научным и научно-практическим центром. В нем работали тысячи людей, имелся даже собственный закрытый поселок, но если бы какая-нибудь комиссия решила в любой будний день проверить наличие работников в стенах центральной базы, то не обнаружила бы на месте и трети сотрудников. А если бы членам комиссии вздумалось ожидать, пока «нарушители трудового распорядка» принесут им свое объяснение, они рисковали встретить старость, так ничего и не дождавшись.

Большая часть личного состава нашего почтенного заведения пребывает в иных мирах, причем подолгу, едва ли не пожизненно. Зачастую институтская агентура обзаводится семьями, многие «стаци» и оперативники становятся заметными историческими фигурами в местах своего нового проживания. Иногда они одиноки и незаметны, но всегда к ним тянутся невидимые информационные каналы, за содержание любого из которых многие короли и их министры готовы были бы широко распахнуть свои кошельки.

Агентами и резидентами становились люди весьма разных талантов и склада ума. А уж характеры их – дело и вовсе глубоко индивидуальное. Скажем, резидент Института, руководивший агентурой в этом мире, имел характер непримиримо требовательный и, мне показалось, вздорный. Возможно, до этого ему не приходилось иметь дела с оперативниками вроде нас, и он предъявлял к свежему пополнению те же претензии, что и к обычным стационарным агентам, но как говорил Лис, клиент хочет странного. Хороши мы были бы сегодня днем, запрашивая у резидента разрешения атаковать разбойников на лесной дороге.

Между тем пауза затягивалась, и новообретенное руководство, сочтя наше молчание признаком глубокого раскаяния, бросило хмуро:

– То, что вы говорили о депеше, – правда?

– Чистая правда, – признал я.

– Давайте ее сюда, – скомандовал резидент. Я со вздохом вытянул пакет из кармана.

– А позвольте узнать, ваше превосходительство, как вас тут звать-величать? – склоняясь в насмешливом поклоне, поинтересовался Лис.

Руководство бросило на любопытного агента недовольный взгляд, но, по зрелом размышлении сочтя вопрос резонным, решило сменить гнев на милость.

– Меня зовут дон Умберто Палиоли, – резидент вытащил из томика Горация нож с костяной рукоятью, – я совладелец и управляющий «Банко ди Ломбарди». – Он вонзил серебристый клинок в полотно, и я с грустью отметил для себя, что мои терзания по поводу корректности просмотра чужой корреспонденции господину Палиоли абсолютно не свойственны. Впрочем, чему тут удивляться?

– Итак, я возглавляю венский филиал банка и руковожу его операциями по всей Австрии. Так что можете не сомневаться – финансовых проблем у вас не будет. Вы, сударь, – он обратился ко мне, – должны жить на широкую ногу, но призываю вас помнить, что деньги, которые вы тратите, казенные, а потому расходуйте их экономно.

– О, будьте уверены! – улыбнулся я. – На этот счет вы найдете верного союзника в моем секретаре.

– Надеюсь, – коротко ответил банкир, доставая из холщевого пакета запечатанный восковой печатью длинный бумажный конверт. Не желая, должно быть, возвращаться к этой теме, господин Палиоли направился к бронзовому канделябру и поднес нашу добычу к пламени свечи. Затем, орудуя все тем же ножом для бумаги, аккуратно приподнял чуть растопившуюся печать.

– Ну-ка, что здесь? – Одним движением, каким обычно в банке извлекаются из конвертов вложенные чеки, он выхватил сложенные вдоль листки тончайшей рисовой бумаги, усеянные строчками каких-то символов. – Проклятие! Да это шифр! Интересно, что за шифровки передают Бонапартию из Парижа? Что тут у них на печати? – Банкир уставился на оплывший восковой кругляш. – Увы, мне это ни о чем не говорит.

– Можно ли мне поглядеть?

Маэстро Палиоли пожал плечами и протянул мне конверт.

– Это отпечаток перстня.

– А вы что же, ожидали увидеть большую печать базилевса?

– О нет, – я покачал головой, пропуская колкость мимо ушей, – как мне кажется, на печати изображена пчела.

– Вы что-нибудь об этом знаете?

– Немного. – Я пожал плечами. – Пчелы были на гербе, который Наполеон предполагал учредить для Франции, а еще они являлись эмблемой древней франко-германской династии Меровингов, а кроме того, пчела – символ общего дела и готовности погибнуть ради его успеха.

– Недурно. – Пожалуй, за сегодняшний вечер это было первое доброе слово со стороны нашего «старого друга». – Как вы полагаете, кому принадлежит сей таинственный знак?

Я развел руками:

– Возможно, кому-то, ведущему свой род от потомков Дагоберта III, а может, и организации заговорщиков, работающих на Бонапартия.

– Все это лишь домыслы, – недовольно поморщился резидент. – Ладно, может, расшифровка даст больше. Это я заберу с собой, завтра вы получите спасенное послание в прежнем виде. А теперь давайте вернемся к тому, что вам предстоит сделать.

Резидент пожевал губами невидимую соломинку, возможно, для коктейля, обдумывая, достойны ли мы быть посвященными в сокровенные тайны европейской политики.

– О том, как бедный корсиканский лейтенант стал российским графом и генерал-адъютантом императора Павла I, вас, полагаю, уже информировали.

Мы с Лисом молча кивнули.

– Конечно же, несмотря на такой оборот судьбы, мы не стали оставлять без внимания фигуру несостоявшегося императора французов. Благо его семья по-прежнему оставалась на родине, а Наполеон выказал себя любящим сыном и братом. При помощи нашего банка мы предоставили императорскому фавориту максимально выгодные условия для перевода денег и пересылки корреспонденции из России во Францию.

– А шо, почту здесь еще не изобрели? – вставил свои шесть пенсов Лис.

– Корреспонденция столь высокопоставленных особ немедля попадает в черный кабинет российской почтмейстерской конторы, – не моргнув глазом отозвался Палиоли. – А письма графа Бонапартия, как вы сами увидите, хоть и не зашифрованы, но изобилуют рядом иносказаний и аллегорий, вероятно, понятных лишь посвященным.

– Например? – не удержался я от вопроса.

– Так, он радуется очередным успехам Севера и обещает Апису, что в случае его преданности солнце над его головой не закатится никогда.

– Возможно, это какие-то масонские символы, – предположил я, вспоминая обстоятельные беседы лейб-медика императора Петра III Пугачева, по старинке пользовавшегося титулом графа Калиостро, и молодого артиллерийского офицера с неистребимым корсиканским акцентом. – Насколько мне известно, Наполеон с его математическим складом ума в юные годы был падок на геометрические системы мироустройства.

– Может, и так, – согласился маэстро Умберто, не особо, впрочем, уверенным тоном, – однако, по имеющимся у нас сведениям, ныне граф Бонапартий не состоит, во всяком случае, активно не участвует в деятельности какой-либо из масонских лож России. Но, полагаю, это также следует дополнительно проверить.

– Несомненно, – подтвердил я. – Но, вероятно, не для этого вы просили институтское руководство прислать сотрудников оперативного отдела.

– Конечно. – Губы многоопытного финансиста сложились в усмешку довольно неприятного вида. Примерно с такой обычно произносится коронная фраза при отъеме денег: «Ничего личного, только бизнес». – Семь месяцев назад граф Бонапартий, как я уже говорил, ежемесячно поддерживавший семью немалыми суммами, вдруг начал переводить во Францию деньги просто огромные.

– Можно ли конкретнее? – попросил я.

– За это время он перевел чуть больше миллиона рублей золотом.

– Сколько?! – переспросил я, сомневаясь – то ли в собственном слухе, то ли в акустике кабинета.

– Если быть точным, – отчеканил банкир, – один миллион семьдесят восемь тысяч триста пятьдесят рублей.

– Может, типа, семейные навороты? – неуверенно предположил Лис. – Ну, там, братья в карты проигрались или на скачках…

– Отнюдь, – ухмыльнулся господин Палиоли. – Как вы понимаете, семейство Бонапарте также является клиентами нашего банка, и я имею возможность отслеживать состояние финансовых дел его братьев, сестер и, что скрывать, весьма прижимистой матери.

– И что же?

– Все они занимают неплохое место в обществе, имеют постоянный доход, и с тех пор, как любимая сестра Наполеона, Полина, в очередной раз оставшись богатой вдовой, весьма удачно вышла замуж, никто из них, по сути, не нуждается в русских стипендиях.

– Лишние деньги лишними не бывают, – философски заметил Сергей, знавший толк в финансовых вопросах.

– Несомненно, – чувствуя родственную душу, улыбнулся банкир. – Но эти деньги, судя по нашим сведениям, берутся из секретного фонда русской тайной канцелярии. Как можно догадаться, они не идут ни на имения, ни на экипажи, ни на драгоценности, ни даже на платья красавиц Бонапарте, а эти дамы, поверьте, завзятые модницы. Золото снимают крупными суммами, после чего оно исчезает в неизвестном направлении.

– Вы предполагаете, что они идут на подкуп? – поинтересовался я.

– Возможно. Но кому и для чего?

Я вопросительно поднял вверх брови. Последняя фраза была определенно риторической.

– Может быть, он финансирует заговор против базилевса?

– Но зачем? – скептически отозвался Палиоли. – Смерть Александра Дюма ничего ему не даст. Он не станет новым государем Франции, да и близкие его, по сути, от этого тоже ничего не получат.

– Но, может быть, Наполеон лишь передаточное звено, а на самом деле заговор против не в меру ретивого базилевса финансирует Павел I? Если деньги идут из тайной канцелярии, то, вернее всего, так оно и есть.

– Я думал над этим. Это могло бы быть вполне похоже на правду, когда бы не одно несоответствие. – Резидент устало вздохнул. – У императора Павла масса недостатков: он горяч, жесток и склонен к истерикам. Но у него имеется свойство, которое можно оценивать и так, и эдак: государь всероссийский – неисправимый романтик, он вполне искренне видит себя великим магистром Мальтийского рыцарского ордена, а потому желает воевать как подобает благородному защитнику Гроба Господня – с мечом в руке и открытым забралом.

– Во времена крестовых походов забрало не применялось, – машинально поправил я.

– Вам виднее, – пожал плечами мастер финансовых афер. – Но к делу это не относится. О Наполеоне такого не скажешь, он не упустит случая ударить в спину, если это будет ему выгодно. Во время расследования покушения на Павла Бонапарт возглавлял комиссию тайной канцелярии, и я вполне допускаю, что с тех пор этот любимец императора практически бесконтрольно пользуется суммами ее секретных фондов. Конечно же, он как-то это дело аргументирует, но, вероятно, не слишком заботясь о возможных ревизиях. Я оставлю вам копии писем, перехваченных нами. Изучите их, может, отыщете что-нибудь важное для дела, во всяком случае, сможете лучше понять нрав вашего будущего подопечного.

Палноли замолчал, затем, решив, что предыдущая тема исчерпана, заговорил вновь, начав с решительного:

– Теперь о делах насущных. В Санкт-Петербурге вам понадобятся связи в высшем обществе, причем такие, чтобы благодаря им вы смогли неназойливо познакомиться с императорским любимцем и гением русской артиллерии Наполеоном Бонапарте. Как я уже докладывал в Институт, в Вене сейчас имеется особа, которая может предоставить вам соответствующие рекомендации.

– Но она стара и страшна собой, – не замедлил предположить худшее Лис. И в голове моей послышалось сочувственное: – Ну шо, Капитан, пожимать лапы светским львицам – это по твоей части. Мы ж так, по-простому, подальшеот начальства, поближе к кухне.

– Отнюдь, – в голосе резидента слышалась плохо скрытая мечтательная нотка, – она весьма хороша собой, исключительно обаятельна и едва-едва вышла из поры девичьей юности.

– А вообще-то, Вальдар, – услышав столь лестную рекомендацию, продолжил специалист по хозяйкам постоялых дворов, – нельзя зацикливаться на достигнутом, надо глубжевникать в них, в смысле – в проблемы.

– Какие проблемы? О чем ты? — с тоской отозвался я.

– Господа, не забывайте, чтоямогу вас слышать! — хлестнул по нашим мозгам начальственный окрик Умберто Палиоли. Затем речь его вновь приобрела обычное звучание. – Имя этой красавицы – Екатерина Павловна Багратион, в девичестве – Скавронская.

– О-о… – понимающе протянул я.

– Да-да, – подтвердил резидент, – по отцу она в родстве с Екатериной Скавронской – второй супругой Петра Великого; дядя ее матери – знаменитый Потемкин; муж, как вы, господа, вероятно, догадались, – князь Петр Иванович Багратион, связанный добрым приятельством с нашим корсиканцем.

– Даже так? – удивился я.

– Именно так, – утвердительно кивнул Палиоли. – Во время швейцарского похода Суворова Бонапартий так ловко умудрился приспособить батарею в день сражения у Чертова моста, что заставил бывших соплеменников открыть переправу гренадерам Багратиона. С тех пор они весьма дружны.

– Занятно, – резюмировал я.

– Но это еще не все, – обнадежил меня рассказчик, – мать Екатерины Павловны не так давно снова вышла замуж.

– И кто у нас муж? – радостно процитировал Лис слова известного принца-администратора.

– Граф Юлий Помпеевич Литта, – отчеканил совладелец «Банко ди Ломбарди» с таким пафосом, будто имя соотечественника звучало для него звоном золотых монет.

– Понятно, – кивнул я. – Командор Мальтийского ордена, адмирал орденского флота, а сейчас, если не ошибаюсь, шеф корпуса кавалергардов.

– Именно так, – подтвердил резидент, поглядывая на догорающие свечи. – Остается лишь добавить, что именно Литта привез Павлу I регалии великого магистра и с тех пор пользуется неизменной любовью у государя, чтобы портрет стал полным.

– Да, – протянул я, – эта княгиня – фигура высокого полета.

– Несомненно, – согласился наш непосредственный начальник. – Добавьте сюда еще и то, что с недавних пор она близкая подруга и наперсница супруги эрцгерцога Иосифа Александры Павловны, дочери императора Всероссийского. Вы сами понимаете, насколько высокого полета, эта птица.

– Замечательно, – почтительно заключил я. – Но к чему ей какой-то богемский граф? А кроме того, я питаю глубокое уважение к генералу Багратиону и, говоря по чести, не хотел бы заводить интрижки с его женой.

– Насчет этого можете не беспокоиться, – обнадежил Палиоли, – в последние годы князь озабочен разводом с ней и старается держаться подальше от любимой супруги. Дело в том, что при всех несомненных прелестях и достоинствах у княгини есть один маленький, но весьма аристократический недостаток: подобно всем Скавронским, эта особа не ведает счета деньгам. Она, ее мать и сестра уже давно промотали казавшееся несметным наследство именитых предков. Для того, чтобы Екатерина Павловна смогла выехать из России, князь Багратион был вынужден продать имение и погасить ее многочисленные долги. Но здесь эта прекрасная дама успела наделать множество новых. И хотя, по моим сведениям, она является негласным дипломатическим агентом российского правительства, суммы, которые ее светлость получает, смехотворны в сравнении с ее расходами. Так что, я полагаю, ей будет о чем пощебетать с графом Турном или же, если хотите, с его кошельком.

Я невольно отвернулся, чтобы скрыть досаду. Кому приятно слышать, что возвышенной прекрасной даме нужны от тебя не преданность, не любовь, не верная дружба, а нарезная бумага в цветных разводах и кругляши из металла, объявленного драгоценным.

– Однако, господа, время позднее, – банкир взял стоявший на столе колокольчик и требовательно потряс им, вызывая дворецкого, – я имею честь откланяться. Помните, завтра бал, смета его уже утверждена. Если хотите, поутру мой курьер доставит ее вам.

– Конечно, хотим, – встрепенулся Лис. – А как насчет всяких надбавок и подъемных для налаживания отношений и качественного охмурежа?

– Обговорим, – скороговоркой бросил финансист. – Главное, помните: княгиня приглашена, и завтра вы должны произвести на нее неотразимое впечатление.

– Легко сказать, – с сомнением заметил я.

– Война с Францией вот-вот начнется, – снова нахмурился резидент, – так что, сами понимаете, у нас нет ни времени, ни возможности устраивать эпопею с серенадами и терзаниями души. Вы не должны задерживаться в Вене, здесь вас могут случайно опознать.

Я тяжело вздохнул, демонстрируя согласие и понимание.

– Вот и славно. А теперь счастливо оставаться, меня еще ждут дела.

Дворецкий, образовавшийся из темноты в дверном проеме библиотеки, с подобострастным поклоном объявил, что экипаж его превосходительства коммерц-советника подан, и чопорный резидент, едва кивнув своим «давним приятелям», наконец покинул нас к вящей радости всего имеющегося в наличии оперативного состава.

– А еще говорят, итальянцы – пылкие, веселые люди, – глядя вслед удалившемуся гостю, прокомментировал Сергей. – Бессовестно врут! Не, Капитан, бывают в жизни огорчения. Я уж было раскатал губу: дворцы, экипажи, денег полная лопата… Мадам, месье, скажите, князь, милейший барон, а не соизволили бы вы пойти сексуально-пешеходным маршрутом…

– Сергей, – поморщившись, оборвал его я.

– Да не, я только в том смысле, шо сюда бы, скажем, Мишеля Дюнуара из отдела мягких влияний или, опять-таки, твоего крестного дядюшку лорда Барренса… а то этот позор итальянского народа кумарит меня по полной программе.

– Во-первых, Ломбардия – не совсем Италия. Она была заселена лангобардами, а те, в свою очередь, выходцы из Скандинавии, а во-вторых, без ложки дегтя эту бочку меда записали бы нам как очередной отпуск, так что грех жаловаться. А посему, я полагаю, стоит принять ванну и… как ты говорил? Лучшая подружка – мягкая подушка?

– Ва-ан-на… – мечтательно протянул Лис, изображая на лице задумчиво-возвышенную гримасу, – шарман, блин.

Засыпая, я требовал у своего подсознания яркий, почти вещий сон о грядущем бале, о том, как в зажигательной мазурке я, зазывно поводя бровями, пленяю русскую красавицу, о том, как промозглый ноябрь сам собой сменяется маем. Ведь какие же страстные признания, когда в увитой виноградом беседке, гоняя сор, гуляет ветер, а соловья даже из-под палки не заставишь пропищать и пары амурных рулад. Но договориться с Морфеем не удалось, и он, очевидно, принимая в расчет, что не родился еще на венской земле Зигмунд Фрейд, словно туза из рукава, снова выкинул батальную сцену, разыгравшуюся сегодня на холмах Австрии.

Вот придорожный лес, пугающий голыми остовами деревьев, нежданно-негаданно взорвался вспышками ружейных выстрелов, вот барабанная дробь отмерила такт шагов сомкнутого каре, вот ощетинившийся штыками строй, ускоряя ход, ринулся в неудержимую атаку на обломки кареты, вдруг превратившейся в укрепленный редут.

– Мой генерал, пушки готовы к бою! – послышался у самого уха голос лейтенанта де Сен-Венана.

– Что? – Я обернулся, вздрогнув от неожиданности.

Лейтенант стоял передо мной, запахнувшись в серый плащ, из-под которого виднелся красно-бело-зеленый мундир конных егерей. Его руки были заложены за спину, и тяжелый взгляд, бросаемый на выжженную прерию из-под выгоревшей треуголки, был мрачен и угрюм.

– Нельзя атаковать плотный строй пехоты, не обработав его хорошенько артиллерией, – подняв на меня пронизывающие черные глаза, изрек офицер, а затем рывком сдернул завитые усы, и я тут же узнал в нем повзрослевшего лет на десять Наполеона Бонапарта из корпуса Лафайета. – Пли!

Грохот пушечного залпа заставил меня вновь ошарашенно поглядеть на старого знакомца. Вместо привычного орудийного рева, от которого грозят лопнуть барабанные перепонки, это был какой-то дребезжащий звон, точно кто-то случайно уронил канделябр. Канделябр?! Я дернул головой и открыл глаза. За стеной кто-то тихо выругался: «Доннер веттер!» [6]

– Лис, это ты? — Я активизировал связь.

– Шо, Капитан, заметить решил? — спустя несколько мгновений возмущенно прошипел Сергей. – Конечно, я. А ты кого думал застать?

– Ну, слава Богу, а то я думаю: кто там ходит?

– Вальдар, ты часом не переохладился? Шо я, лунатик – посреди ночи по дому шастать? Сплю я.

– Погоди, не шуми. За стеной вроде кто-то ходит.

– Ну, кто-то ходит, велика беда. Кошка, может быть. Тараканы. Часы. Привидения опять же…

– Вряд ли привидения, столкнув что-то тяжелое, ругаются по-немецки. – Я прислушался к собственным ощущениям. – Точно по-немецки. Кстати, к тараканам это тоже относится.

– Да-а… – Голос Лиса звучал встревоженно и уже значительно бодрее. – Сейчас буду.

Я откинул одеяло и, стараясь не создавать лишнего шума, уселся на кровати. Шелковый балдахин нависал над широченным ложем, превращая его в отдельный мир, отгороженный от житейских невзгод полупрозрачной кисеей. Тихие крадущиеся шаги за стеной не прекращались. В щель под дверью узким лучиком скользнул отблеск света, какой обычно дает потаенный фонарь, когда человек, держащий его, поворачивается на месте.

Шаги стихли, а вместо них послышался шорох бумаги. Мои глаза уже достаточно привыкли к темноте, чтобы без труда разбирать контуры окружающих предметов. Едва дыша, я осторожно протянул руку к изголовью кровати, за которым, по укоренившейся привычке, была спрятана шпага. Случаи всякие бывают, а уж если ничего не случится, рассказывают, что хладное железо хорошо помогает от злых духов. Отточенный клинок мягко вышел из ножен. Ощутив в ладонях холод рукояти, я тихо поднялся и крадучись начал приближаться к двери, ведущей в кабинет.

– А ну стой! – Лис возник в разделявшей нас комнате на секунду раньше меня.

Лающий хлопок пистолетного выстрела был ему ответом.

– Стоять! – Я ударом ноги распахнул дверь и, резко наклонившись, чтобы не получить шальную пулю, ворвался в кабинет.

Черная тень метнулась к приотворенному окну и, с силой толкнув створки, ухнула вниз.

– Ни фига себе призрак! – Дверь соседних покоев приоткрылась, на пороге во весь свой немалый рост появился Лис с карабином наперевес. – В гробу я его видал! Где он, Капитан?

– В окно выпрыгнул, гад! – с досадой изгибая клинок шпаги, процедил я. – Высоко здесь, считай, третий этаж, небось ноги переломал.

– У, скотина, чтоб ему тухлыми носками на собственной свадьбе подавиться! – цветисто выругался Лис. Затем, остановившись, хлопнул себя полбу. – Хрен он себе ноги поломал! Под нами колонна с козырьком! – Он рывком подскочил к окну, стволом карабина выискивая ускользающую мишень. – Ну, где ты, где ты? Покажись! Ага, вон, побежал, хорек падлючий. – Сергей аккуратно приложил орехового дерева приклад к плечу. – Ну-ка остановись, мгновенье! Давай-ка, роднуля, покажи-ка мне, как ты по заборам скачешь.

Конец последней фразы совпал с хлопком выстрела.

– Есть контакт! – жестко выдохнул стрелок. – Завалился, голубь сизый.

Вот в этом я нисколько не сомневался. На моей памяти еще не было случая, чтобы Лис, стреляя из чего бы то ни было, промахнулся.

– Ну шо, Капитан, пошли собирать добычу.

Слуги с зажженными свечами робко жались на площадке парадной лестницы, не решаясь заходить в кабинет, из которого слышались выстрелы.

– Ну, шо стоите? – набросился на них Сергей. – Вперед-вперед, дорогу освещать будете. Бардак в хозяйстве! Дом не охраняется! Ворье гуляет, шо на площади! Заходи кто хочешь – бери шо хочешь!

– Лис, – напомнил я напарнику, – нам бы что-нибудь надеть. Непристойно, знаешь ли, в одних подштанниках дворянам по столице бегать. Да и ноябрь все-таки.

– А если уйдет? – с сомнением поглядел на меня Лис. – Может, я его только подранил?

– Если подранил, значит, счастлив его воровской бог, – резюмировал я. – Но это не повод, чтобы мерзнуть и вести себя непристойно.

Привратник, маявшийся у ворот с дедовским протазаном в руках и испугом в глазах, немедля оповестил господ, что в доме стреляли, но, споткнувшись о взгляд Лиса, обалдевшего от подобного заявления, молча принялся отворять ворота.

– М-да… Живой он мог бы нам поведать, кто его послал, – разглядывая дыру в основании черепа, заметил я.

– А шо тут ведать? – возмущенно пожал плечами Лис. – Вор как вор. А ну-ка, кто тут побойчее? – Деловитый секретарь оценил взглядом замерших в нерешительности лакеев. – Давайте-ка мотнитесь за полицией, да побыстрее окороками вращайте! Не видите, что ли, тело мерзнет! – Он наклонился к трупу и начал ощупывать карманы его одежды. – Кажется, ничего попятить не успел. Эй, ты, с топором! Я тебе говорю! Охраняй тулово, пока блюстители не набегут. Ну что, отец родной, – Лис обратился ко мне, – пошли спатоньки. До утра еще далеко. – Он отобрал у лакея один из шандалов и, бормоча под нос нелестные эпитеты по поводу цивилизованной страны, где днем разбойничают на дорогах, а ночью грабят дома, зашагал вперед.

– Может, все-таки дождемся полиции? – предложил я, когда мы вошли в кабинет.

– Ты шо, – Лис старательно закрыл окно, – думаешь, они до утра заявятся? Успеем отоспаться. А труп уже вообще свое отбегал.

Я подошел к открытому секретеру и поднял лежавший на полу канделябр, недавно разбудивший меня своим падением.

– Бедолага, что, интересно, он тут искал?

– Карту сокровищ Флинта, – недовольно предположил Лис. – Что еще он мог искать? Деньги, конечно!

– Золото на месте, – сообщил я, снова закрывая на ключ дверцу резного шкафчика. – Постой! – Ключ выпал у меня из рук. – Здесь на секретере лежали копии писем Наполеона. Ты их не трогал?

– Сбрендил, что ли? – возмутился Лис. – Когда?!

– Писем нет, – озадаченно глядя на пол и за секретер, заключил я. – Отпуск обещает быть запоминающимся.

ГЛАВА 5

Господь любит веселье, просто не все понимают его шутки.

Епископ Адриен Ваннский

Покрытое зеркальным лаком палисандровое дерево секретера отблескивало тусклым светом, отражая колеблющуюся тень дрожащего на фитилях пламени.

– Ну вот, ядрена Матрена! – Раздосадованный секретарь нашего сиятельства уселся прямо на стол, едва не зацепив бронзовую чернильницу. – Кажись, влипли.

– Ты хорошо обыскал нашего застенчивого визитера?

– Ни фига себе застенчивый! – возмутился Лис. – Скажи лучше, «застеночный»! Я понимаю, шо он никак не решится сказать нам «здрасьте!», но если бы я, как нормальный человек, открыв дверь, сунулся вперед, то я бы не успел прошептать тебе «до свидания!». Дырка, которую этот хрен криминальный проделал в брюхе у ангелочка над моей койкой, была бы аккурат посреди лба у вашего покорного слуги.

– Так все-таки было ли у него с собой что-нибудь?

– Да ничего у него не было! – резко отозвался Сергей. – В кармане вошь на аркане! Был бы жив, я бы ему из жалости пару грошей сунул, чтоб с голоду не подох. Даже шпалер, из которого он в меня целил, и тот здесь валяется. – Он ткнул сапогом лежащий на полу небольшой пистолетик.

– Где? – отозвался я, глядя туда, куда указывал мой друг. – А ну-ка дай сюда. Какая интересная вещица!

– Шо ж в нем такого интересного? Ствол как ствол, – не унимался в своей досаде невыспавшийся борец с австрийской преступностью.

– Ствол хороший, кажется, работы мастерской Лепажа. Стоит немалых денег. Но – забавная штука получается – такой же точно пистолет мне сегодня видеть доводилось. Вернее, – я посмотрел на циферблат стоящих на камине массивных часов, – уже вчера.

– Где? – хмуро бросил Лис.

– На дороге, в карете Сен-Венана.

– Не понял, – удивленно проговорил мой друг. – Шо это еще за номер?

– Бери-ка лучше свечи, давай пройдемся по парку. Может, наш странный визитер обронил бумаги, пока бежал?

– Или когда прыгал. – Лис с шандалом в руках подошел к окну. – Нет, тут на крыше пусто.

– Ладно, пошли. По дороге поделишься своими высокомудрыми соображениями.

Осенний парк был пуст. Лишь вечнозеленые голубые ели, выстроившиеся караулом от въезда во двор до самого крыльца, с удивлением поглядывали на наши уныло бредущие фигуры с фонарями в руках. Легко было Диогену, искавшему подобным образом человека, да еще и белым днем, нам же, чтобы убедиться в бесплодности поисков, увы, понадобилось не менее часа.

– Пистолетов, как я уже говорил, вероятно, было два, – пытаясь согреться беседой, излагал я Лису. – Если память меня не подводит, тот, что у нас, – один из этой пары. А значит, возможны следующие варианты: это тот пистолет, что был в карете, или же его родной брат. Такое оружие делается на заказ в единственном экземпляре. В любом из этих случаев получается, что вчерашние бандиты, или бандит, вернулись к месту схватки до приезда жандармов и решили продолжить свои неудачные поиски депеши, которую везде Сен-Венан. Вероятно, преступники выследили нас, когда мы выезжали из дома полицай-президента, а стало быть, искали они не деньги и драгоценности, а именно бумаги, но по ошибке захватили не те, а другие.

– Ну, это если они знали, что в депеше.

– Резонно, – согласился я. – Но как бы то ни было, здесь писем нет.

С грустью убедившись в этом непреложном факте, мы перенесли свои поиски за ограду, где у распластавшегося на земле тела все еще сиротливо переминался с ноги на ногу привратник, пытаясь отгородиться от ночных кошмаров не точенным с момента ковки протазаном.

– Ну что, боец, как служба? – отечески хлопая неусыпного стража по плечу, осведомился Лис. – Мертвец не тревожит?

– Ник-к… нет, – перекосившись от упоминания о трупе, промямлил сторож.

– А скажи мне, храбрый воин, – переходя на эпический тон, измывался Лис, – когда в доме началась пальба, что, интересно, делал ты?

– Как велено, – вяло отбивался привратник, – ворота охранял.

– Ага! – деланно хлопая себя по лбу, точно вдруг уразумев суть происходящего, спохватился Лис. – Значит, ты стерег ворота, чтобы злой ворог их не похитил! И это правильно. Ты молодец, герой, неистовый Роланд! А скажи-ка мне, кандидат в фельдмаршалы, какова же была обстановка на вверенном тебе участке фронта?

– Чего-с изволите? – Ночной сторож был близок к истерике.

– Идиот плюгавый! Вахлак байстрючий! Я очень изволю желать узнать, что творилось по эту сторону забора в то время, как по ту нам пришлось перестреливаться с каким-то гадючим ворьем?

– Не могу знать, – пролепетал охранник, бледнея все больше. – Я с поста не уходил.

– Оставь его, Сергей, – окликнул я друга, – ему действительно запрещено покидать пост, кроме как по хозяйскому зову. А из сторожки эта часть улицы не видна.

– На это урки и понадеялись, – сплюнул Лис.

– Вот здесь, – продолжил я, – на земле следы подков. Судя по всему, две лошади.

– Ну, это, может, кто-то и днем твоими хоромами любовался. После того, как дождь кончился, мало ли кто наследить мог?

– Возможно, – садясь на корточки и поднося фонарь к самой земле, медленно продолжил я, – но лошади стояли здесь довольно долго: видишь, как натоптано?

Лис подошел ко мне и уставился на измятую следами подков землю.

– Да… Похоже, умчались наши бумаги в беспросветную мглу. Поди их теперь разыщи.

– Дело, конечно, непростое, но если понять, кому и зачем это было нужно…

– Вот и понимай! – Лис резко выпрямился. – Ты у нас умный, тебе и карты в руки.

Если бы не хорасанский ковер, глушивший шаги желчного потомка лангобардов, их можно было бы принять за стук плотницких молотков, подгоняющих доски на помосте эшафота.

– Я хочу знать, кому и зачем это было нужно?! Вы слышите меня?! Кому и зачем это было нужно?!

В моем сознании эта фраза сегодняшним хмурым утром повторялась столько раз, что я невольно передернулся, услышав ее вновь.

– Думаю, все дело здесь в фигуре лейтенанта де Сен-Венана, – поделился я своими соображениями. – Он скрывал свое имя, выдавал себя за негоцианта, ничего не смысля в купле-продаже…

– Эт точно! – подтвердил Лис. – Если бы не я, он бы свое ландо совсем за бесценок продал.

– К делу это не относится, – прервал его маэстро Палиоли.

– Он ехал из Франции в Австрию и, невзирая на то, что между странами лишь зыбкое перемирие, не запасся должными пропусками. Полагаю, необходимо выяснить, кем был этот де Сен-Венан и что он вез. Тогда мы, вероятно, поймем, кто за ним охотился.

– С шифром пока ничего не выходит, – скривился резидент. – Система простенькая, любой школьник о ней скорее всего слышал, но все же от этого она не менее эффективна. Как вы сами вчера могли видеть, листы исписаны сериями чисел. Каждая серия – три числа. Одно из чисел означает страницу, второе – строку, третье – номер буквы. Однако не зная, из какой книги взяты эти строки, прочитать текст почти невозможно, поскольку повторяющихся комбинаций нет и не может быть. Причем необходимо знать не только название произведения, но и год издания, и место, где книга была напечатана.

– А вдруг это контрразведка Дюма охоту на нас открыла? – неуверенно предположил Лис.

– Возможно, что и так, – с сомнением проговорил дон Умберто. – Но кто мог послать шифрованное сообщение Бонапарту? Почему таким странным образом? И отчего не через наш банк? Все это необходимо узнать как можно скорее. – Он опустил ладонь на столешницу тем жестом, которым ставят печать на указе о смертной казни.

– Мне вот что представляется, – стараясь хоть как-то успокоить высокое начальство, вновь заговорил я. – Наверняка те, кто охотился наСен-Венана вчера на дороге, и похитители ночью в этом особняке – одна группа. Я уверен, они знают, к кому направлялся убитый гонец, а следовательно, обнаружив у нас бумаги, относящиеся к Наполеону и его семье, могут принять их за ту самую депешу, которую вез лейтенант королевской гвардии. Или же, если они точно знают, что в пакете была шифровка, проникнуться мыслью, что наша встреча с де Сен-Венаном в Холлабруне была не случайна, и мы также посвящены в тайну переписки Бонапартия и его французских корреспондентов. В любом случае похитители должны будут заинтересоваться нашими персонами.

– Занятная перспектива, – криво усмехнулся Лис.

– Полагаю, живыми мы будем для неведомых конкурентов ценнее, чем мертвыми, – поспешил я утешить друга.

– То-то они Сен-Венану лекарство от кашля прописали! – Лис тяжело вздохнул.

Дверь кабинета приотворилась, и чопорный дворецкий, поклонившись господам, обратился к Лису так, будто сообщал об открытии Америки:

– Господин управляющий, мне велено было уведомить, когда прибудет вино для нынешнего бала.

– Ваше превосходительство, – Лис склонил голову, – мой граф. Прошу извинить, что я оставляю вас буквально в минуту скорби, но меня ожидают неотложные дела по хозяйству. Фигня – война, главное – маневры!

Подготовка к вечернему балу должна была занять все имевшееся время, ибо смысл устройства празднеств для организаторов их во многом и состоит в тех самых предуготовлениях, которыми сопровождается ожидание радостного торжества. Как бы ни был ярок и красочен бал, как бы ни блистали красотой и брильянтами очаровательные дамы, как бы ни были элегантны кавалеры, ожидание и предвкушение чего-то волшебного опьяняет не меньше, чем подаваемое к столу вино. Все эти суетливые и зачастую абсолютно бесполезные действия вроде одобрения работы драпировщиков, инспектирования занятых готовкой кулинаров и торжественный разгон, устраиваемый домашней прислуге, – не что иное, как ритуальное жертвоприношение богу Радости. Языческое поклонение ему, должно быть, в крови у человека, и кому бы он ни молился в урочные часы, мало кто забывает принести жертву на этот никогда не пустующий алтарь.

Честно говоря, я не любитель балов. У нас в Англии они настолько расписаны по ролям и предсказуемы, что более всего напоминают порядком надоевшие спектакли, где, опоздав на любой акт, безошибочно можно сказать, что здесь было прежде и что будет далее. Но что самое противное, на тех немногих балах, которые мне довелось посещать в командировках по иным мирам, мне отчего-то не хватало именно этой чопорности и предсказуемости. Однако к сегодняшнему балу моя любовь или нелюбовь отношения не имели.

Устройство подобных увеселений было священным долгом и почетной обязанностью высшей аристократии, к которой я имел честь принадлежать. Кроме того, где же еще знакомиться заезжим богемским графьям с ветреными российскими княгинями, как не на балу? А без знакомства отправляться в гости к северной красавице – абсолютный моветон [7].

Как бы то ни было, настроение, испорченное ночным происшествием, еще не забытым в предпраздничной суете, удалось окончательно доконать явлением полицейских ищеек. С пристрастно-внимательным видом обойдя дом, сад и часть улицы по ту сторону ограды моего особняка, они. изобразили на лицах подобающую им по роду службы подозрительность и начали расспрашивать меня и Лиса о деталях происшедшего.

– Что же пропало? – Этот вопрос, казалось, волновал полицию куда больше, чем личность и местонахождение преступников.

– Бумаги личного свойства, – заученно повторял я.

– Что в них содержалось? – не унимались ищейки.

– К поискам это не имеет ровно никакого отношения, – безбожно кривил душой я.

– Что же мы должны искать?

– Не что, а кого! – не замедлил возмутиться я. – Ваше дело – найти похитителей. Все остальное – наша забота.

– Ваше сиятельство забывает, что он живет в стране, где существует закон, – пытаясь сохранить важный вид, провозгласил полицейский.

– А вы, сударь, – резко ответствовал я, – забываете, что живете в стране, где имя графов Турн значит не меньше, чем какие-то пункты и параграфы! – Я спешил продемонстрировать крутой нрав, присущий, согласно Лисовым байкам, всем представителям рода Турнов. – Отыщите преступников и получите щедрую награду. Если же нет, я попрошу господина полицай-президента, моего доброго знакомого, чтоб вас без выходного пособия выгнали мести улицы.

– Мы выясним у наших агентов, – раскланиваясь подчеркнуто официально, сообщил начальник розыскной бригады. – Узнаем, не видел ли кто чего подозрительного в округе, не пытался ли кто-нибудь продать ваши таинственные бумаги. Но, ваше сиятельство, позвольте заметить, не ведая мотивов, которыми вызвано столь дерзкое ограбление, весьма сложно отыскать преступника, поэтому не стоит надеяться на удачный, во всяком случае, скорый исход этого дела. И я очень прошу вас, господин граф, если вдруг кому-то вздумается шантажировать ваше сиятельство, не сочтите за труд сообщить, ежели желаете, вашему другу господину полицай-президенту. Но лучше мне, в криминальную полицию. Всегда к вашим услугам, – носатый, похожий на таксу сыщик приложил два пальца к шляпе, – меня зовут Протвиц, Йоган Протвиц.

– Непременно, – кивнув, пообещал я, немедля выбросив из головы и обещание, и невесть зачем названное имя.

– Ну шо, – поинтересовался Лис, когда следственная бригада удалилась, оставляя хозяев наедине с полотерами, мебельщиками и прочей снующей из конца в конец особняка челядью, – кактебе понравился этот доморощенный Нат Пинкертон?

– Никак, – пожал плечами я. – Очередной мозгляк, пытающийся удивить мир своей невиданной проницательностью, которой наверняка нет и в помине. Почему ты спрашиваешь?

– Не нравится он мне, – печально вздохнул Сергей, глядя вслед удаляющимся полицейским.

– Отчего вдруг?

– Взгляд у него цеплючий, шо те репяхи на коровьем хвосте, – помедлив, высказался мой напарник. – И сам он на таксу похож.

– Ты тоже заметил? – усмехнулся я.

– Что тут не заметить? – удивленно хмыкнул Лис. – Ему только хвоста не хватает, а так – вылитая такса!

– Что ж, как мужчина мужчине я могу ему только посочувствовать.

– Капитан, – Лис печально вздохнул, – ты только правильно меня пойми, но как бы нам не пришлось сочувствовать.

– Ты это о чем? – удивился я.

– Такса – собака, выведенная для охоты на лис. Я задничным мозгом чувствую, шо лучше нам эту ошибку естественного отбора у себя на хвосте не иметь.

– Сергей, ну что за глупости? – Я удивленно поглядел на заметно приунывшего друга. – Чего нам опасаться? Легенда у нас отработанная, документы – лучше настоящих. Если вдруг что еще понадобится – сделаем. Не грусти! К тому же нас ожидает бал.

– А я и не грущу. – Лис досадливо почесал затылок. – Но сдается мне, этот криминалист и без отпечатков пальцев и проб слюны на ядовитость может нарыть слишком много лишнего.

Едва только солнце, показавшееся было в небе коротким осенним днем, окрасило заревом белые вершины Альп, особняк графов Турн гостеприимно распахнул кованые ворота перед венской популяцией светских львов и львиц. Приглашенный на роль распорядителя танцев французский эмигрант маркиз де Моблен, долгие годы служивший в этом качестве при дворе Людовика XVI, невзирая на свой преклонный возраст, имел летящую походку и грацию пастушка из версальского балета, какие были в ходу еще во времена Короля-Солнце. Его легкая, почти невесомая фигура порхала то здесь, то там по залу, где вскоре должны были зазвучать польки и менуэты, где озорная мазуркадол-жн а была сменяться величавым полонезом, вымеривая кружением и подпрыгивающими шагами длину и ширину места предстоящего действа. В отсутствие музыкантов эти странные танцы выглядели нелепо, чтобы не сказать – безумно, но в этом деле мне оставалось лишь положиться на богатейший опыт человека, с младых ногтей организовывающего придворные увеселения.

И вот наконец в парковых аллеях зажглись упрятанные в хрустальные шары свечи, пламя их, дробясь в бесчисленных гранях, приветливым мерцанием встретило первые кареты, въезжающие во двор особняка.

– Их высочества принц и принцесса Гогенлоэ! – потрясая жезлом, возглашал одетый в золоченую ливрею дворецкий. – Его светлость герцог Варбургский с дочерьми! Его светлость пфальцграф фон Цвейбрюкен-Ланцберг!…

Я встречал гостей у входа в дом, любезно кланяясь и приглашая в музыкальный салон, где уже звучала «Волшебная флейта» Моцарта.

– Капитан, шо там щас про брюки ляпнули? — послышался в моей голове голос умильно-медоточивого Лиса, придерживавшего дверь поднимавшимся дамам и сыпавшего верхнебогемскими комплиментами, которые, к счастью, благовоспитанные красавицы не могли перевести на свой родной язык. – Их там две пары, или я шо-то не врубился?

– Сергей, — оскорбился я, – это старинный аристократический род, между прочим, в родстве со шведскими королями.

– Ах, в этом смысле! – не унимался язвительно настроенный Лис. – Некисло, должно быть, иметь в родне пару брюк. Слышь, а Ланцбергу, у которого бакштаг звенит, как первая струна, они тоже родственники?

– Вот уж не знаю, – с сомнением отозвался я, пытаясь сообразить, как может звенеть подобно струне курс судна относительно ветра.

– Если родственники, то уважаю. Господин хороший, проходите наверх, скидывайте шубу, если у вас ее здесь не попрут, то на выходе получите ее обратно, хотя лично я вам гарантий не дам. Потому как тут и не такое стибрить могут!

Осанистый пфальцграф, казалось, только-только сошедший с полотна в золоченой раме, блестел множеством драгоценных звезд и крестов, которые иному полководцу не получить и за всю жизнь. Не понимая ни слова на языке, привычном для Лиса, он лишь согласно кивнул и расплылся в улыбке.

– Их сиятельства граф и графиня Понтолеоне!

– О, брюки кончились, панталоны пошли! – снова возрадовался мой бесшабашный секретарь. – Но вы, ребята, не огорчайтесь, со всяким может случиться, чувствуйте себя как дома. Мы гостям хорошим рады – вытирайте ноги, гады!

– Ее светлость княгиня Багратион!

– Капитан, ты глянь, какая хорошенькая пошла! Мадам, за такую талию я б покорил Италию!

Я замер с полуоткрытым ртом, ожидая звонкой оплеухи. Из-за фривольной шутки моего напарника та, ради которой и устраивалось сегодняшнее ночное веселье, вполне могла оскорбленно развернуться и навсегда покинуть и особняк Турнов, и наши оперативные разработки.

– Благодарю вас, мсье, – на прелестнозвучном языке Державина проговорила красавица, мило улыбнувшись. – Но, помнится, эта страна и так уже принадлежит дому Габсбургов. И все же, – не убирая обворожительной улыбки с чувственных губ, проворковала она, – если у меня появится необходимость в таких завоеваниях, я не премину напомнить вам о сегодняшнем обещании.

– А… – Сдавленный выдох моего друга, как красная лампочка за хоккейными воротами, неумолимо свидетельствовал, что ответные слова попали точно в цель.

– Лис! Придержи язык! Это же и есть Екатерина Павловна Багратион.

– Шо, правда? А предупредить было нельзя?

– О чем предупреждать?! Дворецкий же объявляет!

– Ну да, где-то так, – вынужденно согласился дамский угодник. – А, по фиг дым! По-моему, этой, подруге даже понравилось. В конце концов, нечасто встретишь на чужбине такого замечательного, не побоюсь этого слова, представителя родного отечества, с которым можно повдыхать его дым, покалякать на родном языке и попросту обсудить, как там царь… В общем, если ты еще не готов к решительному штурму, то я, так и быть, приму удар на себя…

– Что за ерунда? – возмутился я.

– Э-э-э, Капитан, еще рано выходить из окопов на амурном фронте. Отвлекись на лестницу, там какой-то почетный звездочет со своей Большой Медведицей идет.

– Его превосходительство барон фон Шолленфельд с супругой, посол его величества короля Баварии…

Замысловатые фигуры котильона следовали одна за другой к великому удовольствию порхающего среди залы маркиза де Моблена и его помощников. Закаленные балами танцоры и танцовщицы, сменяясь во главе колонны, расходясь и сходясь в изящных па, кружась, подавая друг другу руки и склоняясь в церемонных, полных величия полупоклонах, не нарушали своей неловкостью его грандиозных замыслов.

Наконец старинные, а потому изрядно набившие оскомину танцы закончились, уступая место новомодному вальсу, считавшемуся среди утонченных знатоков этикета верхом непристойности и простонародного вкуса, а потому столь желанному на всех танцевальных вечерах вне стен императорского дворца. Не имея ни желания, ни возможности медлить, я направился туда, где, обмахивая себя экзотическим для венского света веером из вологодских кружев, восседала ослепительная госпожа Багратион. Судя по всему, мне следовало поторопиться, поскольку возле княгини уже бесцеремонно топтался какой-то плешивый увалень. Причем, насколько я мог видеть, не слишком приятной беседой отвлекавший ее светлость от мыслей о танцах.

– Лис, – вызвал я напарника, —рядом с Екатериной Павловной стоит некто и мешает мне пригласить ее на вальс. Будь добр, отведиего в буфет, что ли, шик ломберному столу. Пусть в карты сыграет, можешь ему проиграть монету-другую.

– Капитан, меньше слов – дешевле телеграмма. Щас все организуем!

– …И помните, сударыня, я скупил ваши закладные и векселя, все до единого, а потому в ваших руках дать мне счастье до конца дней, в моих же – сделать вас несчастной.

– Прошу прощения, – я появился из-за плеча собеседника госпожи Багратион, заставляя того чуть отступить, – я вынужден прервать вашу беседу. Здесь танцуют, потому на правах хозяина дома я похищаю вашу обворожительную собеседницу.

Одарив толстячка со звездой святого Леопольда на груди абсолютно им не заслуженной обаятельной улыбкой, я подал руку Екатерине Павловне, и та с радостью вложила в мою ладонь свои длинные тонкие пальчики.

– А что, дружище, не хряпнуть ли нам по кварте пива? – раздался позади нас дипломатично-вопросительный голос Лиса. – Ну, в смысле – вина.

Дальнейшее нам услышать не пришлось, поскольку чарующий вальс уже кружил нас в своих безнравственно-тесных объятиях.

Честно говоря, ловко отбив прекрасную даму у неведомого зануды, я напрочь потерялся, не зная, с чего начать разговор, а потому молча пожирал глазами живые, задорные черты княгини Багратион, ее каштаново-золотистые локоны, скользящие у виска в такт вращению.

– О чем вы не решаетесь меня спросить? – первой заговорила Екатерина Павловна. – Хотите узнать, что за гиппопотам пытался испортить мне сегодняшний вечер?

– Сударыня, – переходя на русский и стараясь говорить с ощутимым акцентом, начал я, – в том, что вы сказали, самая важная часть именно та, где говорится про вечер. А далее, лишь скажите…

– И вы убьете его! – с насмешкой проговорила княгиня. – Не бахвальтесь, граф, ничего вы с ним не сделаете. Впрочем, о вас в Вене уже ходят слухи, вы, сказывают, опасный человек. Говорят, нынче ночью вы застрелили некоего карбонария, искавшего убежища в этом доме.

– Что за ерунда? – возмутился я, поражаясь причудливости сплетен, распространившихся за день по столице. – Во-первых, это был не карбонарий, как вы изволили выразиться, а обычный вор. Во-вторых, он не искал здесь убежища, а наоборот, пытался скрыться с добычей, а в-третьих, его убил не я, а мой секретарь.

– Тот самый, который обещал завоевать Италию? – вновь с легкой насмешкой спросила княгиня, но мне отчего-то показалось, что в тоне ее звучало скрытое разочарование. Должно быть, при всей своей экзотичности мысль отправить владельца неоплатных векселей к праотцам крепко засела в очаровательной головке.

Не желая расстраивать прекрасную даму развенчанием собственного кровожадного образа, я поспешил добавить словно между прочим:

– Правда, вчера по дороге в Вену нам пришлось прибегнуть к оружию, но в опасности была жизнь дамы.

– И что же? – В голосе княгини Багратион снова послышался нескрываемый интерес.

– Двое пали от моей руки, и еще двоих уничтожил, как вы, должно быть, уже догадались, ваш соотечественник и мой добрый друг.

– Итак, пять человек за день, – подытожил а красавица. – Совсем недурно! И что же, каково оно – убивать людей?

– Сударыня, – добавляя романтической печали в голосе, вздохнул я, – я офицер, и убивать людей – часть моей профессии. Но должен вам сказать, что каждый раз, когда я вынужден лить кровь солдат, даже вражеских, с горечью вспоминаются те, кто вырастил и любил несчастного, судьбою обреченного на смерть. Если же речь идет о моих солдатах, то сердце мое и вовсе обливается кровью при мысли о гибели любого из них. А те, что были вчера, – разве это были люди? Так, пустое… Шваль! Разбойники!

– Но ведь они тоже были людьми. Быть может, их толкнули на преступление голод и нужда. – Княгиня пристально взглянула мне в глаза.

– Что ж, со вчерашнего дня голод их уже мучить не будет. Впрочем, как и нужда. В конце концов, не я, а Господь когда-то сотворил всемирный потоп, а ведь его никто не упрекает в жестокости.

– Те, кто мог бы упрекнуть, на дне морском.

Музыка стихла, и скрипачи изящным росчерком подняли смычки, завершив последний аккорд. Я, вновь раскланявшись, повел княгиню к ее месту, обещая при первой же возможности продолжить начатый разговор. Толстяка со звездой святого Леопольда у дамских кресел уже не было. Вероятно, моему другу, способному под настроение уговорить даже скифского идола, удалось замкнуть на себе внимание назойливого поклонника. Я снова поклонился, собираясь промолвить дежурный, но еще не затертый комплимент очаровательному объекту разработки, но тут у самого моего плеча раздалось звонкое:

– Вы убийца, граф! Негодяй и убийца!

ГЛАВА 6

Для умной женщины мужчина – не проблема,

Для умной женщины он – ее решение.

Сари Габор

Грянувшее allegro moderato [8], как ведро воды – первый огонек пожара, погасило искру готового вспыхнуть скандала. Лишь я да те несколько человек, которые находились поблизости, услышали обвинения, раздавшиеся в мой адрес. Я едва не отпрянул от неожиданности. Но усилием воли сдержался и лишь резко выпрямился, чтобы открыто глянуть в глаза обвинительницы.

Слух не подвел меня. Звонкий женский голос, с неповторимым акцентом произносивший немецкие слова, принадлежал спасенной вчера Сюзон де Сен-Венан. Одетая в вызывающе скромное среди разноцветья блистающего празднества темное платье, она была живым воплощением Эринии [9], готовой метнуть в намеченную жертву испепеляющую молнию праведного гнева.

– Сударыня, – я стоял прямо, точно громоотвод, бестрепетно готовый принять натиск стихии, – мне неудобно напоминать, что вчера я и мой секретарь спасли вам жизнь. Теперь же мне с горечью приходится согласиться с утверждением древних, что ни одно благодеяние не остается безнаказанным.

– Вы лжец! – не унималась безутешная вдова, и в морской синеве ее глаз собирались валы сокрушительного цунами.

– О, простите, любезнейший граф. Простите, мадам так огорчена, что, вероятно, не в себе. – Появившийся рядом с разъяренной француженкой полицай-президент мягко взял под локоть разбушевавшуюся гостью и заговорил ей что-то тихо и увещевающе, затем, прервавшись, обернулся ко мне. – Надеюсь, ваше сиятельство не откажетесь завтра ближе к вечеру встретиться со мной и побеседовать о злоключениях, преследующих вас последние дни?

– Когда вам будем угодно, – склонил голову я.

– Вот и прекрасно, – округлое с обвисшими щеками лицо полицай-президента расплылось в улыбке, – тогда завтра перед вечерей я жду вас у себя. Умоляю, простите мадам де Сен-Венан, бедняжка так страдает. Асейчас позвольте откланяться, и поверьте – бал просто замечателен.

– Это уж точно, – пробормотал я себе под нос, глядя вслед удаляющейся паре. На секунду мне показалось, что у выхода из зала среди прочих незнакомых лиц мелькнула носатая физиономия Йогана Протвица, а может быть, я и ошибся.

– Кто эта дама, любезный граф? – Голос Екатерины Павловны звучал удивленно и заинтересованно, отвлекая меня от тяжелых мыслей. Обращенные ко мне слова помешали разглядеть, действительно ли въедливый сыщик околачивался в особняке, или же то было лишь видение. Перегруженное событиями подсознание порой готово на весьма странные штуки. – Я сгораю от любопытства. Неужели же мадам – вдова одного из разбойников?

– Увы, нет, – печально вымолвил я. – Вынужден признать, что это та самая дама, чью жизнь мы вчера защищали с оружием в руках.

– А нынче она яростно обвиняет вас в убийстве… уж не одного ли из тех, кто ей угрожал?

– Мне трудно судить, что взбрело ей в голову, однако, сказать по чести, слова этой несчастной весьма огорчили меня. Позвольте мне сейчас оставить вас. Если пожелаете, я бы с радостью завтра нанес ответный визит, дабы исправить свою нынешнюю бестактность и, быть может, изменить к лучшему ваше мнение обо мне.

– Откуда вы знаете, милый граф, каково мое мнение? Впрочем, отчего же, – она испытующе-насмешливо поглядела из-под длинных ресниц, – жду вас перед вечерей.

– Но…

– Или в этот час, или никогда!

Я галантно склонился в поклоне, оставляя при себе все, что мог сказать по поводу очаровательных женских капризов, и спеша вернуться к прямым обязанностям хозяина бала.

– Алле, Капитан, ты там еще донжуанствуешь? — Голос Лиса, раздавшийся в голове, отвлек меня от грустных раздумий.

– Какой там, – отозвался я, – тут все непросто.

– Но мы ж не ищем легких путей! — В тоне моего друга не слышалось обычной скрытой издевки. – А скажи мне, будь добр, шо за светлая мысль была пригласить на бал сыскаря?

– Ты имеешь в виду полицай-президента? — насторожился я.

– И он здесь? — Лис явно был возмущен. – Не, ну это не бал, это облава на базаре!

– Полицай-президент – заметная фигура в столице, я не мог вычеркнуть его из списка, тем более составленного резидентом.

– Ага, спасибо нашему Елипали.

– Кому? — переспросил я.

– Ну, этому, Палиоли. Получается, таксоида тоже он пригласил?

– Протвица? — уточнил я, удивляясь, что помню фамилию докучливой ищейки.

– Его самого, — подтвердил раздраженный напарник.

– Значит, не показалось. Должно быть, этого привел сам господин полицай-президент.

– Да уж, не показалось. Теперь сей мерзкий Противец торчит у меня за плечом и смотрит в карты, точно сова на картинную галерею. Между прочим, сдается мне, он глазливый – масть не прет, хоть шнурки закладывай.

Я усмехнулся ехидной оговорке Лиса, превратившей фамилию сыщика в производную от слова «противный».

– Это еще что! Его высокопревосходительство, кроме своей таксы, изволил привести мадам Сюзон, и та закатила здесь скандал прямо на глазах у княгини Багратион.

– Не врубился, ей-то что неймется? Я ж был не пьяный, я все помню! Она сама захотела сменять тебя на этот бурдюк в эполетах. То есть я не твои эполеты имею в виду…

– Надеюсь, что так, – оскорбленным тоном констатировал я. – Насчет же мадам Сюзон – очень похоже, что она втемяшила себе в голову, будто это мы убили ее мужа.

– С чего бы вдруг? – удивился Лис.

– Пока не знаю, но, кажется, господин полицай-президент ей верит.

– Ну, это как здрасьте. Красавицы не врут, это просто истина рядом не ночевала с их словами. Шо ж ты думаешь делать с этим пасьянсом?

– Пока не знаю. Завтра в районе пяти часов меня будут ждать у господина полицай-президента.

– Ну, без проблем, сходишь, пообщаешься. Видал рекламу: бритва «Жиллетт» в одно касание уберет любой пушок с вашего рыльца!

– Беда в другом – что на это же время я зван к Екатерине Павловне. И она, должно быть, начитавшись баллад Жуковского, желает устроить мне испытание рыцарской доблести. Так что либо к ней, либо, в тот же час, к их высокопревосходительству. Вот такая комбинация.

– Ежели я не путаю, то Жуковский еще только первые стишки кропает, но то, шо все бабы стервы, это точно, – со вздохом знатока заверил меня напарник.

– Лис, – не желая дальше развивать тему, продолжил я, – скажи лучше, ты выяснил, что за беспардонный кавалер мозолил глаза прелестной Катрин?

– Все выяснил, — бойко отрапортовал Сергей. – Хлипковат клиент. После третьего наката уже в размазню пошел. Короче, зовут его Густав, тоже финансист, как наш резидент. И тоже с недавних пор барон, что роднит его с грандполицаем. А кроме того, он уже битый час поет мне о стервозности всех его знакомых баб, и тут я с ним не могу не согласиться.

– А более конкретно?

– Про дамьё-с?

– Про векселя Екатерины Павловны Багратион, в девичестве Скавронской, которые сей финансист скупил все до единого.

– А-а, так не честно, ты уже все знаешь, – разочарованно протянул Лис.

– Только в самых общих чертах, — успокоил я друга.

– А тут все черты были общие, буквально по всей Вене растыканы, – сообщил Лис. – Пока их этот толстый бобер не прикупил на вес. А так ни дать ни взять – ударник капиталистического труда. Деловой человек, весь свой ненормированный рабочий день мозолистыми руками заколачивает деньгу, времени на серенады и променады не имеет, поэтому рубит по-простому. Ежели кто ему понравился, он нехило башляет, ставит красотку на прикол и ездит к ней со всякими бруликами, соболями и прочими милыми безделушками. Все бесхитростно и очень по-немецки.

Так вот живет он себе в полном шоколаде, но тут на несчастную австрийскую голову откуда ни возьмись обрушивается наша замечательная мадам. У финансиста отваливается челюсть, он начинает захлебываться слюной и бредет к ней на мягких лапах, предлагая финансовое покровительство. Екатерина Павловна, воспитанная при императорском дворе, решает, что нос банкира неприлично короток, и начинает его натягивать.

Брулики и подарки она с милой улыбкой принимает, во всем же остальном – «я не такая, я жду трамвая». При этом долги ее светлости растут со скоростью необычайной, так что изнемогающий от страсти барон решает нанести ответный удар. Он скупает векселя и предлагает: либо в койку ко мне, либо на нары в долговую тюрьму. В этот роковой час ты застигаешь его у ног прелестницы, и вы с нейуноситесь в ритме вальса, оставив бедного Густава в печальном неведении, каков же будет ответ.

– Ответ будет «нет», – гордо отчеканил я. – Завтра же мы выкупим векселя у этого баронишки.

– Капитан, не суетись, там долгов на семьдесят тысяч с гаком. Ты шо, полагаешь, командование одобрит такой скромный букет для первого свидания?

– Принцы, князья и графы Турн – одно из богатейших семейств Европы, и я не вижу, почему бы одному из его представителей не потратить с пользой для дела какие-то ничтожные семьдесят-восемьдесят тысяч.

– Ну, ты главный, тебе видней, — настороженно отозвался не склонный к расточительности Сергей. – Но ты еще мозгами покопти, может, более дешевый вариант охмурежа найдется?

– Здесь и думать нечего. Случай прекрасный, и упускать его не стоит.

– Ты – начальник, я – дурак, – обреченно вздохнул Лис. – О, ты гляди, такса ушла, и сразу карта попёрла. Господа, не хотелось бы вас огорчать, но у меня флеш-роял!

Бал догорал, и в предрассветных сумерках утомленные забавами гости разъезжались, нахваливая прием, замечательную кухню, прекрасный фейерверк и, конечно же, танцы, блестяще устроенные великим мастером котильона мсье де Мобленом. Сам распорядитель танцев с неизъяснимой изысканностью склонялся в прощальном безукоризненно аристократичном поклоне, секрет которого ему, должно быть, передали еще в детстве, а потому, сколько ни пытайся, повторить это незамысловатое движение с той же элегантностью и грацией все равно не удалось бы.

– Мсье, – выпроводив последнего гостя, танцмейстер приблизился ко мне, – надеюсь, вы остались довольны?

– О да, маркиз, ваше искусство выше любых похвал.

– Вы позволите задать вам один вопрос?

– Конечно, все что угодно.

– Нынче в зале я видел одну даму. Она была в трауре и, кажется, наговорила вам неприятных вещей.

– Признаюсь, да, – выдохнул я. – Вам она знакома? Впрочем, чему удивляться, вы же земляки. Ее муж был лейтенантом полка швейцарских гвардейцев. Скорее всего вы действительно могли видеть мадам де Сен-Венан в Версале.

– Мне и правда довелось знавать младшего лейтенанта фузелёрной роты четвертого батальона Огюста Луи де Форестье де Сен-Венана. Но в те времена он еще не был женат, хотя, помнится, слыл прекрасным кавалером и замечательным танцором. Но эту даму я видел спустя пять лет после смерти нашего несчастного короля и при совсем других обстоятельствах. – Де Моблен поднял руку, точно утирая слезу, и продолжил с печалью в голосе: – Впрочем, к чему я занимаю ваше драгоценное время своими пустыми воспоминаниями? Если вы больше ничего не желаете, я рад засвидетельствовать свое глубочайшее почтение…

– О, нет-нет, к чему торопиться? Я не спешу и с удовольствием вас послушаю. Не желаете ли выпить по бокалу вина за наше знакомство?

– Отчего ж, – маркиз неожиданно улыбнулся с тем неистребимым галльским задором, который позволяет сохранять юность даже весьма почтенным жителям Парижа, – с радостью!

* * *

– …Таким образом, мне чудом удалось избежать гильотины, хотя вся вина моя состояла лишь в том, что в XIII веке доблестный рыцарь Шарль де Ветрам храбро сражался под знаменами Людовика Святого против сарацин и добровольно остался при короле в часы его плена. Теперь же за преданность и отвагу первого маркиза де Моблена пришлось расплачиваться мне, его потомку.

Но мир не без добрых людей, я нашел себе место учителя танцев в доме одного известного депутата конвента от департамента… впрочем, к чему такие детали? Я преподавал свое искусство дочерям этого бывшего адвоката и был бы счастлив, если бы каждый день не дрожал за свою жизнь. Быть может, вам, суровому воину, это покажется трусостью, но я не мог подобно многим юным кавалерам моего звания ходить по улицам Парижа, выбрив затылок, чтобы подчеркнуть собственную родовитость и презрение к гильотине.

Я боюсь смерти, вернее, не ее самой, ибо, как это ни грустно, но она – заведомый конец человеческого бытия. Я боюсь, что какие-то грязные, пропахшие чесноком и потом мужланы с гавкающим смехом потащат меня по мостовой, точно ватную куклу, и повесят на фонаре. Я видел, как вспарывают животы прекрасным женщинам эти ревнители свободы, равенства и братства. Я видел, как упала в плетеную корзину голова короля Людовика.

Горькая ирония судьбы! Его величество потратил немало, золота для того, чтобы помочь обрести свободу мятежникам по ту сторону океана. И все это лишь затем, чтобы проникшиеся их зловредными идеями его собственные подданные обезглавили своего короля посреди улюлюкающей толпы!

Я хотел жить, и мой депутат обещал в этом помочь. Надо отдать ему должное, он не обманул. Этот почтенный господин рекомендовал меня рисовальщиком – я, видите ли, недурно рисую – в штаб бригадного генерала Дезе, направлявшегося в Рейнскую армию. По секрету вам скажу, этот генерал сам происходит из хорошего дворянского рода, а потому снисходительно отнесся к моим страхам и желанию покинуть дорогую моему сердцу Францию. Во время боев мсье Дезе против эрцгерцога Карла мне удалось бежать… И вот я здесь.

– Да-а, – протянул я, – печальная и поучительная история. Но мы отклонились в сторону от рассказа о госпоже де Сен-Венан.

– Простите старика! Я вечно начинаю говорить об одном, потом вязну в никому не нужных подробностях… Так вот, мсье граф, когда Шарль Антуан Дезе отправлялся из Парижа к войскам, проводить его пришла юная дама, которую молодой генерал, а ему, представьте, в то время не было и тридцати, называл своей невестой.

– Вы что же, хотите сказать, что моя сегодняшняя гостья и была той самой невестой генерала Дезе?

– Именно так, – без малейшего сомнения в голосе подтвердил де Моблен, – вот только звали ее не Сюзон.

– А как?

– Увы! – Маркиз развел руками. – Не могу вспомнить. Но Сюзон звали мою бедную жену, которую подняли на штыки какие-то парижские волонтеры лишь за то, что она была воспитательницей дофина.

– Примите мои соболезнования, маркиз. Но, быть может, вы перепутали госпожу де Сен-Венан с какой-нибудь другой девушкой, ведь прошло столько лет.

– Да, почти девять лет. С той поры, как я видел эту госпожу первый и единственный раз. Но… Вы позволите? – Маркиз подошел к письменному столу и, взяв лежащий в стопке лист чистой бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Пауза в разговоре затянулась минут на десять, может, чуть более того. – Вот поглядите.

Де Моблен протянул мне изящный набросок, недвусмысленно свидетельствовавший о великолепной художественной одаренности танцмейстера. С листа на меня глядела Сюзон, но только несколькими годами помладше и в платье античного покроя, какие были в моде в первые годы после французской революции.

– Не правда ли, похожа?

– М-да, – качая головой, подтвердил я, – одно лицо. Что ж, остается предположить, что свадьба могла не состояться или генерал погиб, оставив ее вдовой. Что же касается имени, возможно, Сюзон – лишь одно из тех, которые носит эта дама.

– Может быть, и так, – с милой улыбкой кивнул маркиз, – в жизни всякое случается.

– Капитан, где тебя носит? – Лис, судя по голосу, был в приподнятом настроении и спешил поделиться своей радостью. – Я тут выиграя полторы штуки в свободно конвертируемой валюте, и если бы за моей спиной полвечера не торчал полицейский бобик, я бы здешнее общество еще на столько же раскулачил. А твои успехи как?

– Да вот сижу в кабинете, беседую с господином танцмейстером. Оказывается, в прежние годы ему доводилось видеть нашу госпожу Сюзон Дювиль.

– И чего?– заинтересованно спросил Сергей.

– А то, что очень может быть, что эта госпожа не только не Дювиль, но и не Сюзон.

Ночь, которая, как известно, есть промежуток между отходом ко сну и пробуждением, вне зависимости от того, на какую часть суток она выпадает, была по-летнему коротка, но прошла сравнительно тихо, во всяком случае, без пальбы. Мне снились санкюлоты [10], танцующие на развалинах Бастилии, и маленький корсиканский лейтенант, с ужасом наблюдающий разгул национального самосознания. Утро внезапно наступило около полудня после настойчивого сообщения Лиса, что в то время, как я бесстыдно дрыхну, враг не спит. Возможно, это было правдой, но и в этом случае я был готов еще не один час изматывать врага бессонницей.

– Короче, – едва дав мне открыть глаза, распорядился Лис, – я уже добазарился с шефом, он выделяет бабло на твои лямуры. Но лично я по-прежнему терзаюсь сомнениями, по тому как, пойми меня правильно, старина Густав стоит далеко не в первом миллионе людей, которым я вот так, за здорово живешь, выдам семьдесят штук, причем не ассигнациями, которые сейчас только ленивый не печатает, а полноценным рыжьем.

– Ты имеешь в виду золото? – уточнил я.

– Ответ распадается на две части, – не унимался Лис. – Часть первая: я имею в виду золото; и часть вторая: я сильно имею в виду барона Густава фон Дрейнгофа. В общем, я тут ещё покумекаю, как все лучше обставить, а тебе, насколько я помню, уже пора заниматься высокой политикой.

– Лис, какая политика? – попытался было возмутиться я. – Еще только поддень. Даже и полудня нет, а у меня встреча с княгиней и полицай-президентом в пять часов.

– Да ну, не рви душу. Это шо ж, я буду на мозгах фурункул наживать, а ты массу топить? Вон ты уже подушку почти насквозь пролежал. Вставай, отечество в опасности!

Когда на Лиса находит желание повредничать, его не истребить ни дустом, ни керосином. Противиться ему можно долго, но безуспешно, а потому, неохотно расставаясь с мечтой выспаться перед ответственными встречами, я через силу поднялся и оглядел спальню, ища место для разминки. Удивительно, как законодатели мод умудряются захламить любое пространство великим множеством громоздкой мебели и никому не нужных изящных безделушек, которые так легко снести, разминаясь и отрабатывая технику бросков и ударов.

– В общем, жду тебя в фехтовальном зале, – с удовлетворением оценив плоды своей антигуманной деятельности, заявил Лис. – Что ваше сиятельство предпочитает в это время суток? Шпагу? Рапиру? Саблю?

– Пожалуй, возьмем сабли.

– Прикинь, – клинок моего друга описал замысловатую кривую и, начав путь из-за головы, блеснул острием у моего бедра, – нарыл здесь, в Вене, замечательную кофейню. Называется «Большой кофе, сваренный по-кульчицки».

– Наверно, кафе, – поправил я, парируя удар и перебрасывая саблю Лиса по широкой дуге влево от себя.

– Да один хрен. – Лис, уловив начало моей атаки, разорвал дистанцию и тут же резко сократил ее, пытаясь выхлестом достать меня из-под руки. – Главное, кофе там варят толково. И врубись, – сабля моего напарника рассекла воздух в паре сантиметров от моего лица, – этот самый Кульчицкий – он, оказывается, вообще первый начал готовить венский кофе.

– Я знаю, – вскользь нанося удар по обуху клинка, сообщил я.

– А то, шо он был из наших, из Хохляндии, тебе известно? Честно говоря, мне это было известно, хотя я не придавал этому факту особого значения. Действительно, около ста двадцати лет назад, когда Вена была взята в осаду турецким визирем Кари-Мустафой, дворянин из Галиции Юрий Франц Кульчицкий смог пробраться через турецкие позиции и доставить слезный крик горожан о помощи императору Леопольду.

Объединенная армия императора, герцога Лотарингского и короля Польши Яна Собесского подоспела вовремя. Турки бежали, оставив победителям лагерь и обоз. Подвиг храброго галичанина был оценен по достоинству, и ему щедро разрешили взять себе триста мешков темно-коричневых зерен, с которыми все равно никто не знал, что делать.

До того дня этот продукт нечасто попадал в Европу, да и то использовался лишь в медицинских целях. Но побывавший в турецком плену Кульчицкий, вероятно, технологию приготовления этого напитка, способного вернуть к жизни после бессонной ночи, освоил виртуозно. Он лишь начал добавлять в кофе сахар, а затем, потакая вкусам покупателя, и молоко. Именно с этого началось знакомство Европы с кофе вообще и с кофе по-венски в частности.

– Не, ну прикинь, подфартило мужику! Это ж триста мешков, ежели перевести в килограммы, где-то под полторы тонны выходит! Заморишься кофемолку ворочать.

Мой клинок скользнул по сильной части сабли Лиса и, Щелчком отбросив оружие в сторону, коснулся острием плеча фехтовальщика.

– Туше! – чуть обиженно произнес я. – Ты чего замер?

– Капитан, – глаза Лиса были подернуты легкой дымкой, свидетельствовавшей о происходящих в мозгу напряженных подсчетах вероятной прибыли, – я, кажется, придумал. Заканчиваем тренировку, мне еще надо слегонца порукодельничать.

– Что ты затеял? – с недоверием спросил я, отчетливо представляя себе, какой криминальный талант гибнет втуне из-за строгостей институтского начальства.

– Пока говорить рано, по ходу действия я буду задавать тебе наводящие вопросы.

– Ли-и-ис?!

– Ни о чем не волнуйся, это будет четыреста первый сравнительно честный способ отъема денег у населения. Пещера Али-Бабы и в то же время лампа Аладдина, совмещенная с шарманкой папы Карло. Кстати, тут поутру ходил шарманщик, или мне показалось?

– У меня по спальне он точно не ходил! – возмутился я.

– Ладно, тогда я пошел искать шарманщика. Можешь ни о чем не беспокоиться, сегодня ты будешь принцем на свежепобеленном коне, так шо можешь смело вбить гвоздь для скальпа бедного, впрочем, еще не бедного, но вскоре обеднеющего старины Густава над кроваткой госпожи Багратион. Ты уж будь добр, с Елипали свяжись и скажи, что мне нужно тыщ сто до завтрашнего утра.

Сергей вложил саблю в стойку и, насвистывая под нос «Какое небо голубое…», размашистым шагом устремился прочь из залы.

Институтская техника может очень многое, но даже она при всей своей изощренности не способна обеспечить присутствие оперативника в двух отстоящих друг от друга местах одновременно. А потому, резонно предположив, что визит к Екатерине Павловне нужен мне, а посещение полицай-президента выгодно защитнику угнетенной мадам де Сен-Венан, я решил свалять откровенного дурака и нежданно-негаданно завалиться к его высокопревосходительству значительно ранее указанного времени. В конце концов, мог же я средь шумного бала случайно перепутать час назначенного свидания и время допроса? Опять же, провинциальный граф в столице – как тут голове не пойти кругом?

Как я втайне и надеялся, господина полицай-президента в особняке не оказалось, он изволил инспектировать невесть кого невесть где. Я, изобразив на лице огорченную мину, пообещал, быть может, заехать вечером, когда откуда ни возьмись точно чертик из табакерки рядом со мной возник Йоган Протвиц. Потягивая воздух своим длинным носом, он попытался любезно улыбнуться, однако любезность явно не была в числе его привычных гримас.

– Прошу прощения, ваше сиятельство, но мне кажется, вы были званы на более позднее время.

– Да? – удивленно переспросил я. – Разве? Я точно помню, что его высокопревосходительство звал меня после обедни.

– О нет, увы! – Таксоид развел коротенькими руками. – Но если бы вы были столь любезны и согласились ответить на мои вопросы…

– Отчего нет? – после некоторой паузы кивнул я, пожимая плечами. – В конце концов, не думаю, что мой друг господин полицай-президент позволит своим людям задавать мне некорректные вопросы.

– Тогда пройдемте, у меня в этом доме есть небольшой кабинет.

«Однако этот Протвиц совсем не такая мелкая сошка, как представлялось вначале, – мелькнуло у меня в голове. – А я еще пугал его опалой! Что ж, послушаем, что он спросит».

– Скажите, ваше сиятельство, – усевшись за стол, обложенный ровными стопками исписанных листов и канцелярских папок, начал сыщик, – при каких условиях вы познакомились с госпожой де Сен-Венан и ее покойным мужем.

– По дороге, на постоялом дворе, – небрежно бросил я. – У них сломалось ландо, я предложил довезти господина и госпожу Дювиль, как они себя тогда называли, до Вены. У мужа бедняжки Сюзон был замечательный парижский выговор, и я желал попрактиковаться во французском.

– Может быть, может быть, – как-то не в тему заметил Протвиц. – Но в момент нападения вас не было в карете.

– Мне бы не хотелось останавливаться на этом моменте, – кривясь точно от касторовых капель, заметил я.

– И всё же, граф?

– Увы, мне грустно об этом вспоминать, но мсье де Сен-Венан был отъявленный ревнивец. Ему почудилось, будто я заигрываю с его женой. Он устроил скандал, и мы с секретарем были вынуждены, чтобы,не раздувать ссоры и сберечь честь дамы, отправиться в столицу верхом.

– Очень хорошее объяснение, – мелко закивал сыщик. – Главное, оно почти совпадает с тем, что говорит мадам де Сен-Венан.

– Ну конечно же! – заслоняя рот ладонью, чтобы скрыть зевоту, согласился я.

– Вот только она утверждает, что это вы спровоцировали скандал своими весьма недвусмысленными намеками.

– Я?!!

– Да-да, именно вы, – часто-часто закивал Протвиц. – Ну, предположим, госпожа вдова наговаривает. Может, ей почудилось. Она сейчас так расстроена, что вряд ли может полностью отвечать за свои слова. Но как объяснить, что едва вы покинули экипаж, как на него напали разбойники?

– Возможно, это лишь совпадение. – Я дернул плечом. – Засада была организована у подножия холма, там, где карета вынуждена замедлить ход. Кроме того, негодяи могли видеть, что мы разделились, и решили этим незамедлительно воспользоваться.

– Но как вы снова оказались на месте преступления?

– Очень просто. Услышали выстрелы и повернули коней.

– Весьма благородно. – Таксоид взял из стопки исписанный лист и уперся в него взглядом. – А разбойники, должно быть, временно утратив зрение и слух, не заметили вашего приближения.

– Разбойники были заняты грабежом и потому не успели схватиться за оружие, когда мы атаковали их на галопе. Всякий уважающий себя дворянин и офицер поступил бы так же. Но кажется, сударь, вы меня в чем-то подозреваете?

– Вас подозревает мадам де Сен-Венан, а я лишь веду это непростое дело. И, согласитесь, в нем есть странности.

– Не вижу ни одной!

– Вы утверждаете, что уничтожили бандитов и спасли несчастную даму. Однако на следующее утро в вашем доме обнаруживается один из пистолетов ее мужа.

– Я мог бы сказать, что захватил его на память, скажем, в качестве трофея, и знать не знал, кому он принадлежит, но все значительно проще. Одному из разбойников, орудовавших у кареты, удалось скрыться. Должно быть, вернувшись до приезда жандармов, он и прихватил этот весьма дорогой и прекрасного качества пистолет.

– Вы хотите сказать, что разбойник, промышлявший в лесу, и вор, забравшийся в ваш дом, – одно и то же лицо?

– Возможно. – Я недоуменно поднял брови. – Хотя грабитель мог продать пистолет или обменять на что-нибудь.

– Еще одно совпадение. Вернее, даже два. Ваш лесной негодяй продает оружие городскому вору, и тот идет именно с ним и именно в ваш дом. Причем именно в тот день, вернее, ночь, когда произошло злодейское убийство на дороге. Когда же полиция обнаруживает труп, при нем нет ни оружия, ни орудий взлома, ни награбленного, ни вообще чего-либо, что бы указывало на преступные замыслы несчастного.

При этом вы говорите, будто из дома пропали некие бумаги личного свойства, отказываясь обнародовать их содержание. Мадам де Сен-Венан также утверждает, будто и у нее пропали бумаги. Правда, совсем иного толка. Но тем не менее на моей памяти, а я уже скоро двадцать лет служу в полиции, это первый случай, когда наших безыскусных преступников, радующихся золотым монетам и серебряным подсвечникам, вдруг всех до одного начинают интересовать какие-то бумаги. Поймите меня правильно, граф, я не желаю вас обвинять, но мне бы хотелось услышать внятные и исчерпывающие ответы на все интересующие меня вопросы.

ГЛАВА 7

Порой из дурных качеств складываются великие таланты.

Франсуа де Ларошфуко

Протвиц неспешно встал из-за стола и, сложив в замок руки, громко хрустнул пальцами. Должно быть, в этот момент он с наслаждением предвкушал, как будет искать спасения в уловках и неумелой лжи попавшийся в силки аристократ. По всей видимости, ему, всю жизнь проведшему в тесном полицейском мундире и лишь благодаря этому выбившемуся из самых низов, отчаянно хотелось заставить ползать на коленях потомка одного из знатнейших родов Европы.

– Что за бессмыслицу вы городите? Пистолеты, бандиты! – возмутился я. – Стоило мне согласиться помочь вам разобраться в деле, к которому я действительно имею касательство, как вы здесь вывалили три короба ерунды, пытаясь возложить на меня вину за вашу собственную неумелость. Это вы, милостивый государь, – мой голос обрел металлическую жесткость, – должны мне ответить, кто и почему охотится на меня и госпожу де Сен-Венан? Почему преступники пытались бросить тень на мое имя? Вам не приходило в голову, что пистолет и вовсе хотели подбросить, тайно засунув в секретер, а мы лишь спугнули преступника, заставив его действовать по обстоятельствам?

– А как же пропавшие бумаги? – ядовито глядя на мое возмущенное лицо, тихо проговорил сыщик.

– Это были письма, частные письма! – возмутился я. – Содержание которых ни вам, ни ему не важно. Во всяком случае, полиции не должно быть никакого дела до того, что это за письма и от кого они. Но я не исключаю, что вор надеялся отыскать в них что-либо, позволяющее шантажировать меня.

– Все это как-то… очень сложно, – с сомнением покачал головой полицейский чиновник. – Венские преступники не склонны к чрезмерному мудрствованию. А уж рисковать головой, чтобы раздобыть какие-то письма, они и вовсе могут согласиться только в том случае, если будут доподлинно знать, что и где искать и насколько весомый куш принесет им такое опасное дельце.

Под потолком кабинета дробно зазвенел колокольчик. Лицо Протвица моментально приобрело вид почтительно-благоговейный, так что у меня не оставалось сомнений, что вернувшийся полицай-президент вызывает на ковер свою любимую ищейку.

– Прошу извинить меня, ваше сиятельство, я должен вас оставить на несколько минут. Полагаю, это вам даст время оценить обоснованность моих вопросов. – Он поклонился с подчеркнутой церемонностью и вышел из кабинета.

Я услышал, как щелкнул дверной замок, и лишь недоуменно развел руками. Должно быть, господин Йоган Протвиц в меру своего разумения полагал, что сделал тонкий психологический ход, заставив подследственного нервничать. Оглядевшись вокруг и с грустью убедившись, что, кроме сборников законодательных актов и заметок самого следователя, читать в кабинете нечего, я вызвал Лиса, спеша принести ему радостную весть о своем аресте.

– В чем проблемы, Капитан? – энергично отозвался Сергей.

– Представь себе, я под замком, – меланхолично сообщил я.

– Шо, честно? – искренне поразился Лис. – Ну, все как обычно! Не лорд, а какой-то Аль Капоне! По улице не пройдешь, чтобы не загреметь на нары. А с каких, позвольте узнать, бодунов?

– Протвиц решил, что мы с тобой опасные душегубы, охотящиеся за сокровищами богатых вдовушек. Вернее, сначала оставляющие их вдовушками, а затем охотящиеся за сокровищами, — безрадостно пояснил я.

– Он шо, натурально с мозгами в разводе? — возмутился Сергей.

– Не то чтобы совсем. Определенная логика в его размышлениях есть. Он приплел к делу пистолет Сеп-Венана и теперь пытается доказать, что я от большого ума прихватил с места преступления улику против себя. Так сказать, в качестве милого сувенира. Но это все ерунда! В конце концов, из тех фактов, которые у полиции имеются, как ты выражаешься, не то что дело, а даже безделицу не сошьешь. Но все же будь готов, если полиция вдруг решит и тебя зацепить.

– Всегда готов! — бойко отрапортовал Лис. – Я ж родом из страны, где отсутствие закона не освобождает от наказания. Хотя как раз сейчас момент ни в дугу, ни в Красную Армию. Я здесь, понимаешь ли, изображаю из себя пикадора: трубы, барабаны, все понты… И тут – на тебе – гражданин начальник. Нарисовался, хрен сотрешь.

– Погоди, — остановил я речевой поток друга, – что за пикадоры? Что за коррида?

– Ну, я бы скорее назвал это не корридой, а разведением быков на капусту, вернее, одного быка, но пикадор-то всамделишный. Все как водится: главная задача – довести рогатую тварь до изнеможения, затем появляешься ты, пара изящных движений, и роковая сталь единым махом заканчивает бессмысленную жизнь никчемной животины.

– Лис, – я насторожился, – я не собираюсь никого убивать.

– Да ну, это фигурально. – Лис прервался, не договорив фразу. – Погоди, Капитан! Процесс, кажется, пошел. – Глаза моего напарника продемонстрировали кабинет Густава фон Дрейнгофа.

– О, нежданная встреча! — Бзрон устремился к моему другу, протягивая руку. – Рад снова видеть вас.

– А уж я-то как рад! — поспешил с ответом на приветствие Лис. – И не обскажешь.

– Что привело вас ко мне?

– Грубая проза, барон. Грубая, но жизненно важная. – Лис развалился в предложенном ему кресле, выставив вперед длинные мосластые ноги. – Не буду занимать ваше драгоценное время, скажу одно лишь слово: «деньги».

Взгляд финансиста, дотоле источавший любезность, закаменел, и глаза его стали напоминать два одинаковых дисплея микрокалькулятора.

– Вы желаете взять в долг? Для себя или для графа?

– Пустое, Густав, шо вы так напрягаетесь? Его сиятельство никогда не делает долгов, а я бы, может, и сделал, да граф категорически против.

– Тогда что же?

– Да мне тут знающие люди сказали, что вы недавно приобрели партию напрочь убитых векселей одной русской дамы. – Сергей жестом фокусника похлопал себя по оттопырившимся карманам. – Мне велено выкупить их у вас.

В голосе фон Дрейнгофа, поспешившего с ответом, слышалась настороженность:

– Могу я узнать, зачем они вам?

– Да уж, наверно, не затем, чтобы с их помощью красотку заарканить, — небрежно заметил Лис. – Мы-то с вами знаем, люди нашего круга на подобные вещи не способны.

– Тогда зачем же? – еще раз спросил барон, делая вид, что едкое замечание моего секретаря его вовсе не касается.

– Граф собирается по делам императора мотнуться в Россию, ему нужна крупная сумма наличными. Золотые червонцы его вполне устроят.

На лице финансового воротилы появилась чуть покровительственная усмешка.

– Вас, должно быть, ввели в заблуждение. У меня действительно есть векселя упомянутой вами дамы. Полагаю, речь идет о княгине Багратион. Но, во-первых, они нее рублях, а во-вторых, скажу вам по секрету, ни здесь, ни в России эта дама не имеет тех денег, которыми можно было бы оплатить ее долговые расписки. Это пшик, фикция!

– Прискорбнейший факт! — с напускной грустью вздохнул мой секретарь. – Буквально обнищание русской аристократии на фоне бурного экономического роста широких буржу-азныхмасс. Но скажу вам, также по секрету, раз уж мы пошли обмениваться тайнами, для моего графа платежеспособность мадам Багратион имеет значение не большее, чем ноты для канарейки.

– То есть как? — смутился финансист, мозг которого отказывался понимать, как может не волновать кредитора платежеспособность должника.

– Видите ли, барон, если бы вы были потомственным Розенкрейцером тридцать третьего градуса по Фаренгейту, для вас бы не составляло труда исчислить адиабату амплитудного склонения ирригации ноосферы в интервале корпускулярного метаморфизма. Но все дело в том, что это тайное знание доступно лишь немногим избранным, и не мне разъяснять вам сакральную суть специфических стагнации санкторума. Скажу лишь, что я готов заплатить вам за векселя княгини Багратион, ну, скажем, сорок тысяч крон прямо сейчас, не вставая из-за этого стола.

– Но у меня векселей на семьдесят тысяч, — почувствовав, что разговор от санкторумов и Розенкрейцеров вновь повернулся к деньгам, оживился Густав.

– Вот и замечательно! — прочувствованно заверил его мой напарник. – Но заметьте, что, в сущности, эти векселя стоят немного меньше, чем бумага, на которой они написаны. Вы, часом, не скажете, почем у вас нынче в опте фунт грязной бумаги?

– При помощи этих, как вы выразились, «грязных бумаг» я могу упечь ее светлость в долговую тюрьму, — резонно заметил ростовщик.

– Браво, господин барон! Еле сдерживаюсь, чтоб не сорваться на бурные аплодисменты, переходящие в овации! Какое ценное вложение макулатуры! – деланно восхитился Лис. – Да, вы действительно можете сделать такой узкий жест, это ваше святое и неотъемлемое право! Но давайте я навскидку озвучу вам ряд проблем, которые вы себе наживете, поступив таким образом. Во-первых, мадам Багратион – закадычная подружка эрцгерцогини. Они ж шо две плакучие ивы над голубым Дунаем. Соберутся, бывало, и тоскуют о покинутом отечестве. Конечно, эта тоска не заставит, — Лис ткнул пальцем в потолок, – Сами Знаете Кого оплатить чужие долги из своего кошелька, но я б даже на гроттен не поспорил, шо вы после этого тоже не будете стоять над голубым Дунаем, но уже вдалеке от Вены, и недобрым словом поминать отечество, покинувшее вас.

Дальше: такой антигуманный поступок по отношению к прекрасной даме закроет перед вами все двери в высшем свете. Я больше скажу, он их даже не закроет, он их забьет досками-из железного дерева и подопрет осиновым колом, а дальше вы можете стучаться туда хоть кулаками, хоть ногами, хоть головой, но света, в смысле – большого света, вам не видать. Разве шо в конце туннеля.

И наконец, третье, но отнюдь не последнее по значению. Даже если когда-нибудь, под влиянием действия солнечных лучей на алкогольные пары, российское правительство, списавшись с австрийским двором, приложит усилия к освобождению княгини, вы свои деньги увидите, взирая на землю, надеюсь, с облаков, если увидите вообще: в России дела быстро не делаются. Такой вот неутешительный расклад, — со вздохом подытожил мой друг. – Я же вам предлагаю сорок, ну, сорок две тысячи крон немедленно, прямо здесь и наличными.

– Семьдесят тысяч, – жестко отрезал фон Дрейнгоф.

– Ага, и свисток от чайника в подарок от императора Поднебесной! Барон, вы меня с кем-то спутали, я не состою в благотворительном обществе Призрения Обезумевших Банкротов. Если вдруг окажется завтрашним утром, что княгини вообще нет в Австрии, то вы своими векселями сможете разве что растапливать камин холодными зимними вечерами.

– Но вам-то они зачем? — вновь задал мучивший его вопрос финансист, похоже, не удовлетворенный рассказом о тридцать третьем градусе по Фаренгейту.

– Барон, мы же с вами деловые люди, – с легким раздражением в голосе проговорил Лис. – У меня есть действенный способ получить наличность по этим векселям, у вас его нет. И не будет никогда, кроме как здесь и сейчас. Я желаю сыграть на разнице ценных бумаг и их материального воплощения. Вы можете на них сыграть только в крестики-нолики. Сорок пять тысяч крон – и ни фартингом больше!

– Шестьдесят пять тысяч, — нехотя сбавил цену финансист.

– Ага, и китайскую тушь для крестиков и ноликов. Сорок пять – это последнее слово. Я чувствую, мое предложение вас не заинтересовало, – Сергей демонстративно положил руки на подлокотники, намереваясь встать, – поэтому не стесняйтесь, скажите громко: «Нет, эти бумаги дороги мне как память, я обклею ими сортир для улучшения процессов внутреннего сгорания внешних раздражителей», и мы расстанемся, полагаю, одинаково удовлетворенные сегодняшней встречей.

– НО ВАМ-ТО ОНИ ЗАЧЕМ?!! — с болью в сердце провозгласил финансист, едва не лопаясь от любопытства.

– А, о, ы, у. С утра мне казалось, что с дикцией вроде бы никаких проблем нет. Я что, шепелявлю или слоги глотаю? Если так, прошу прощения, ваша милость, постараюсь произнести внятно. Мне нужны векселя, чтобы получить по ним деньги. Надеюсь, такой способ их применения не вызывает у вас внутреннего протеста? Я могу это сделать сегодня же. При этом Екатерина Павловна о том, что деньги взысканы, даже не узнает. Вы такого сделать не можете. И не сможете никогда. Так шо есть два варианта развития сюжета: либо вы передаете мне долговые расписки зауказанную сумму, либо нет. Я вижу, вы склонны ответить «нет», а потому не смею вас задерживать. – Лис поднялся.

– Постойте! – Уязвленный в самом святом финансист боролся с собой изо всех сил, и, похоже, поражение уже было близко. Его любовь к наживе была омрачена безысходной ревностью, ибо на расстоянии вытянутой руки от него существовал способ обогащения, о котором он не подозревал. И возможность выведать этот способ могла ускользнуть через считанные мгновения и исчезнуть, по всей видимости, безвозвратно. На одну чашу весов сейчас были поставлены тысячи крон, вероятно, иллюзорных, на другую – таинственный способ, в котором его собеседник был незыблемо уверен.

– Хорошо, — давясь слюной от собственной щедрости, наконец простонал он, – я готов продать вам векселя за пятьдесят тысяч при условии, что вы продемонстрируете мне, каким образом получить реальные деньги из безвозвратных векселей.

Теперь, вероятно, наступила очередь арии Лиса. К сожалению, висевшее в кабинете зеркало оказалось сбоку, и потому я не мог оценить виртуозную мимику моего хитроумного напарника.

– Ах, Густав, Густав, – наконец вымолвил он, – на что вы меня толкаете! Буквально ж на растрату хозяйских средств к существованию! Ну да бог с ним! По рукам! Только, чур, вы накрываете поляну. В смысле – с вас обед. И главное, ни на шаг не отступайте от моих указаний, иначе… – Сергей обреченно махнул рукой, – хотя вам об этом лучше не знать.

Дверь за моей спиной открылась, и в нее было сунулся любопытный нос Протвица, затем физиономия сыщика исчезла, и в дверях показался сам полицай-президент, загораживая проход массивной фигурой. Повернувшись на звук открываемой двери, я придал лицу сонное выражение:

– Простите, я тут немного задремал. Сами понимаете, ночь вышла бессонной.

– О нет, это вы нас простите, – басистым соловьем залился полицейский начальник, – это ж надо было такое удумать! Оставить под замком графа Турна! Это все болван Протвиц. Он, знаете ли, видит преступника в каждом встречном. Пошел вон, дармоед! Идемте скорее, идемте ко мне, любезный граф. И простите, ради Бога, беднягу Йогана, он дельный сыщик, но разумения ему порой не хватает, – полицай-президент открыл передо мной дверь своей гостиной, – однако ж вы и сами посудите, душа у Ганса ранимая, а госпожа де Сен-Венан отчего-то взяла себе в голову, что именно вы главный виновник ее невзгод.

– Поверьте, это не так, – устало покачал головой я.

– Ну конечно же, – с охотой подтвердил мой сановный допросчик, – как можно всерьез воспринимать подобные обвинения? Но, с другой стороны, посудите сами, масса нелепых совпадений, какие-то бумаги… Будь вы не граф Турн, можно было бы предположить, что дело здесь нечистое!

Я пожал плечами.

– По нелепому совпадению, когда я ехал сюда, мне встретились два десятка калек, которые просили милостыню у храма Святого Стефана. Примерно столько же было мною встречено вполне здоровых людей. Должен ли я делать вывод, что население Вены делится на калек и здоровых людей поровну?

– Забавно! – одними губами усмехнулся мой собеседник. – Но я очень прошу вас, помогите нам разобраться с этим запутанным делом.

– Все, что в моих силах.

– Тогда ответьте, что за бумаги были похищены из вашего кабинета?

– Я уже имел честь сообщить об этом Протвицу – это личные письма весьма важного для меня содержания.

– Письма от женщины?

– Какое это имеет значение?

– Вероятно, имеет значение, если я об этом спрашиваю, – с нажимом в голосе настаивал полицай-президент.

– Нет, это деловые письма, в которых говорится о шансах на успех некоего предприятия, которое затевает наш род.

– То есть вы хотите сказать, что ваши письма несли коммерческую информацию?

– Можно сказать и так.

– По странному совпадению бумаги госпожи де Сен-Венан тоже были коммерческого свойства.

– В Вене делаются большие деньги, – едва не зевая от скуки, прокомментировал я, – что в этом странного?

– Нет-нет, абсолютно ничего. И все же посудите сами, встреча на постоялом дворе, ссора в карете, ваш отъезд и немедленная засада, затем ваше возвращение – бедная женщина склонна думать, что вы подстерегали ее и мужа, затем навязали свою компанию и подстроили нападение.

– Чтобы затем перебить разбойников и спасти ее? Где логика?

– Вы бы могли… впрочем, конечно, нет, не вы, но какой-нибудь негодяй на вашем месте мог нанять шайку бродяг для нападения, а затем хладнокровно отправить всех разбойников к праотцам, чтобы не делиться с ними добычей. – Осанистый вельможа остановился и впился недобрым взглядом в мои глаза. – Возможно, тот несчастный, который был убит вчера под утро, хотел отомстить за приятелей, а может быть, он был вашим – простите меня, граф, так считаю не я, а мадам де Сен-Венан, – помощником. Но вы пожелали разделаться с ним.

– М-да, чтение французских романов пагубно влияет на неокрепшие души, – вздохнул я. – Но должен вам заметить, что, если бы несчастный, застреленный вчера, пытался бежать через окно после неудачного дележа добычи, ему бы пришлось выбить стекла, поскольку мы не имеем обыкновения в такую погоду держать окна настежь.

– Предположим, но это если он был вашим, простите, граф, помощником. А если он хотел отомстить?

– Тогда бы он вряд ли взял один пистолет.

– Быть может, быть может… – Мой визави задумчиво покачал головой.

– Простите, ваше превосходительство, мне жаль прерывать такую занимательную беседу, но если вы не возражаете, я вынужден откланяться, меня ждет дама.

– Да, конечно, – мило улыбнулся полицай-президент, – я прошу вас только об одном: без предварительного уведомления не покидайте столицу.

Княгиня Багратион встречала своего гостя, запахнувшись в длинное, почти до пят, одеяние, кажется, в угоду античной моде именуемое хленой. Из-под темного соболя, мягкими волнами облегающего формы красавицы, временами показывался тончайший батист голубой туники, лишь слегка прикрывавший тело ее светлости.

Что мудрить, мне всегда нравились фасоны этого времени, подчеркивающие женскую красоту и не пытающиеся запечатать ее в посылочный мешок, дабы уберечься от соблазнов. Соблазнов от этого меньше не становится, но вид бесполых существ, населяющих города в нашем мире, приводит в уныние. Однако холод есть холод, и потворствовать вкусам толпы в ущерб здоровью – дело не только глупое, но и опасное. Мне были известны имена юных очаровательниц, умерших от воспаления легких после бала в значительно более южном Париже. Что же говорить о здешних альпийских предгорьях? Попытка слепо угождать французской моде здесь – прямой путь на лодку Харона [11], который тоже имеет прямое отношение к античности, но уж больно мрачное.

Впрочем, именитая северная красавица могла позволить себе причуды а-ля рюс и согреваться драгоценными мехами вместо приличествующего муслинового шарфа. Это лишь добавляло хозяйке дома своеобразного шарма, как и ее колкая, порою до язвительности, речь.

– Вы так пунктуальны, граф, – с улыбкой встречая меня, заметила она. – Я бы могла, пожалуй, принять вас за англичанина.

Я чуть склонил голову, стараясь не демонстрировать предательской усмешки:

– Поверьте, княгиня, немцы тоже верные почитатели бога Хроноса.

– О да, но делают это с таким тевтонским напором, что это невольно пугает. Надеюсь, я не обижу вас, граф, если скажу, что лишь англичане точны обаятельно.

Обед располагал к беседе, а легкое вино, приятно оттеняющее вкус экзотических в это время года фруктов, создавало атмосферу дружеского уюта, давая исток неспешному разговору.

– …И все же, граф, я ужасно любопытна. Признайтесь мне, что означала та вчерашняя сцена на балу, которой я была невольной свидетельницей.

– Увы, это престранная история, – начал я и в подробностях час за часом изложил и встречу в «Серебряной кружке», и все, происшедшее далее, упуская разве что моменты, касающиеся нашего задания… – Теперь же, как мне кажется, госпожа де Сен-Венан очаровала его высокопревосходительство, и он, не имея сил отыскать истинных виновников, вполне серьезно силится представить меня злодеем.

– Ах, мой бедный, бедный граф! Геройство в наше расчетливое время уступает рабскому трезвомыслию. Это примета времени, и с этим, к сожалению, ничего не поделаешь. Но что же вы намерены предпринять дальше?

Я брезгливо передернулся, точно вместо спелой груши на блюде передо мной сама собой образовалась бородавчатая жаба.

– Правда на моей стороне, мне нечего бояться. Хуже другое: если дело вдруг дойдет до суда, даже при самом благоприятном его исходе пятно на репутацию Турнов ляжет не на одно поколение. Всякий досужий болван станет болтать, что будто бы я ограбил несчастную, убил ее мужа, и сочинит еще сотни других нелепейших врак, на которые так охоче наше высшее общество.

– Вот ответ настоящего рыцаря, отважного в бою и такого беззащитного в салонах! – кокетливо улыбнулась гостеприимная хозяйка.

Я было сделал жест, чтобы отвести от себя незаслуженно горячее одобрение, но был остановлен деланно суровым выражением на личике княгини.

– Не смейте мне возражать, я знаю, что говорю. Недаром же мой отчим – главнейший рыцарь Европы, разумеется, после императора Павла. Ваша история действительно точно сошла со страниц очаровательного Кретьена де Труа. Если следовать хитросплетениям сюжета, то на помощь беззаветному храбрецу, попавшему в сети злой чародейки, должна явиться добрая фея. – Княгиня легко наклонила бокал, любуясь, как играет отблеск свечи в гранатово-алом вине. – Пожалуй, я бы могла хорошо справиться с этой ролью. Я бы увлекла вас на край света, туда, где у самой кромки вечных льдов точно по мановению волшебной палочки из хладных вод морских являются дворцы и парки, равных которым не сыскать даже здесь. Я бы привела вас в золотой чертог, где правит благороднейший ревнитель доблести и рыцарской чести, который бы по достоинству мог оценить столь храброго воина и учтивого кавалера. Но, увы, есть обстоятельства, которые удерживают меня на берегах замерзшего Дуная.

Я молча вздохнул, сочувствуя прекрасной даме, обремененной «неведомыми» обстоятельствами, и активизировал связь, чтобы выяснить, как обстоят дела второго благородного рыцаря, посвятившего часы досуга непримиримой борьбе со злым финансовым колдуном.

– …Барон, ради Бога, не снимайте повязки, все хорошо, я тут, я контролирую ситуацию. Так, слушайте меня внимательно. Три шага налево, три шага направо, шаг вперед и два назад… Капитан, шо-то случилось?

– Да, в общем, ничего особенного. Мы беседуем с княгиней о творчестве Кретьена де Труа в приложении к современности.

– Кретьен, Кретьен… А, это тот Кретьен из свиты графа Шампанского, который постоянно доставал тебя расспросами о коронной отмазке старины Персиваля?Да-да, я помню, как ловкач Перси прогружал жене, шо ему нужна какая-то чаша или блюдо, ну, шо-то там из посуды. Ну а щас-то чего нужно?

– Хотел узнать, как обстоят дела с векселями.

– Обстоятельно обстоят, не отключайся, сам увидишь, – пообещал Лис.

– Только ж ты не переусердствуй.

– Да все будет – зашибись! Как говаривал старина Калиостро, даже Господь Бог порою не прочь напустить туману… Густав, замрите. Если мы все сделали правильно, сейчас должна раздаться музыка сфер.

Уж не знаю, как там должны были звучать сферы, но из Лисова Зазеркалья послышался тихий звук шарманки, приправленный музыкальными спецэффектами, изобретенными моим ловким другом.

– Ну, слава Отцу-создателю! — с пафосом провозгласил Сергей, сдергивая непроницаемую черную повязку с глаз финансиста. – Вот он, ковчег нерукотворный, святая святых страны Советов!

В полумраке комнаты, драпированной черным бархатом, одна за другой словно по волшебству загорелись свечи, заставляя неофита, попавшего в храм Лисовых уловок, невольно вздрогнуть.

– Ибо сказано, — патетическим тоном продолжал Лис, – когда звезды утреннего неба поют вместе, такой орбиты даже малой нет, которая не пела бы голосами ангелов. Пифагор не дожил, уж он бы, старик, порадовался!

– Что это?! — завороженно глядя перед собой, спросил барон Дрейнгоф. И я бы на его месте, пожалуй, сделал то же самое.

Предмет, над изготовлением которого обещал порукодельничать Лис, мог бы заставить вождя какого-нибудь туземного племени дать в обмен не только остатки золота, припрятанные в святилище, но даже зеркала, бусы и цветные тряпки, приобретенные у европейских колонизаторов ранее. Более всего странный агрегат напоминал смесь игрового автомата, именуемого «однорукий бандит», с гигантской кофемолкой. Но все это сооружение было разукрашено какими-то лейденскими банками, песочными часами, хронометрами, астролябиями – в общем, всем научно-прикладным инвентарем, до которого за столь короткий срок успел дотянуться Лис.

– Что это? — нараспев переспросил он. – Вы слышали о графе Сен-Жермен?

– Да, – тихо пролепетал Густав.

– А шо тогда спрашиваете?Все ж перед вами! Обычнейший индукторный деньгоприемник. Граф построил его еще полтора века назад по расчетам Пифагора, Евклида и Лобачевского.

– И он действует? — заинтересованно осматривая замысловатую конструкцию, спросил финансист.

– Если все делать правильно, то без сбоев. — Сергей похлопал чудо концептуального искусства по циферблату часов, еще недавно красовавшихся на нашем камине. – Так, последняя проверка. Значит, по пунктам: день сегодня субботний, Сатурн почти не виден, тени исчезают в полдень. Кажется, всё! А, вот еще – угол падения равен углу отражения. Как же без этого! В общем, давайте сюда бумаги и держите себя в руках. А лучше возьмитесь за вон ту штучку и, когда я суну векселя сюда и дерну пымпочку, – Лис указал на прорезь в крышке огромной кофемолки, – начинайте бешено вращать. Готовы? Поехали!

До меня донесся хруст превращаемой в крошево бумаги. Между тем деловитый секретарь нашего сиятельства, напряженно шевеля губами, высекал молнии меж двух металлических шариков, переворачивал песочные часы и тихо шептал некую халдейскую тарабарщину:

– Растворитесь, скрижали ноосферы! О, танкодром поливинил! Тебя, орфоэпика вселенной, призываю я вернуть то, что было обещано и запечатано. Удержи поводок Цербера, всегда идущего по следу, восстанови кислотно-щелочной баланс, не вызывая резонанса. Пи аш пять и пять! А-ой, а-ой, а-ой! Ну шо, барон, – Лис победно глянул на клиента, – переходим к водным процедурам? Несведущие щас обольются горючими слезами, сведущие – холодным потом ожидания! Вот эту ручку видишь? Опускай ее резко вниз.

Зачарованный словами «чародея» финансист дернул ладонь однорукого бандита, и в тот же миг панель на нем опустилась, и в подставленный серебристый таз со звоном посыпались блестящие, точно прямо из под пресса, червонцы.

– Во, ну надо же, опять получилось! — прокомментировал Лис. – Если хотите, пересчитайте для верности, хотя пока сбоев не было.

Уж и не знаю, как там горючие слезы, но испарина, выступившая на лице финансиста, недвусмысленно говорила о том, что водные процедуры удались на славу.

– Верители, Густав, — между тем делился своими переживаниями Лис, – каждый раз волнуюсь: а вдруг не получится? Но пока, тьфу-тьфу, сен-жерменка не подводила. Я вот думаю, если сюда не векселя, а, скажем, акции совать, а затем оставлять их на ночь – может, он деньги с процентами отдавать будет?

Однако последние слова моего друга не достигли сознания изумленного барона. Он сидел на корточках возле таза, сомнамбулически зачерпывая из него пригоршни монет и по одному сбрасывая червонцы обратно.

– Эй, дорогуша, ты часом головой не подвинулся? А то тут, знаешь ли, животный магнетизм во все стороны так и брызжет.

– Но этого не может быть, — с трудом выдавил финансист.

– Граф бы с тобой не согласился. — Лис бестрепетно подхватил посверкивающее сокровище из-под носа пребывающего в ступоре фон Дрейнгофа. – Полагаю, и все семейство Турнов было бы с ним заодно. Ладно, тушим свечи, возвращаемся. На этой неделе больше делов не будет. Вот ведь тоже недоработка: ну почему такое ценное оборудование нельзя использовать каждый день?А наверняка ж Лобачевский с Пифагором…

Следующая краткая, но емкая фраза ополоумевшего финансиста, вероятно, была музыкой для моего друга:

– ПРОДАЙ!!!!

– Пифагора, что ли? Так он уже умер. — Сергей мастерски изобразил недоумение на своем хитром лице.

– Вот это!

– Да не-ет, ну как же… Капитан, дальше будет неинтересно. Пациент готов к ампутации мошны, а об исходе операции я доложу тебе позже. Привет от меня княгине, хотя нет, щас я этого меланхолика выставлю и сам с приветом явлюсь… Барон, как же я могу это продать, если оно стоит несусветных денег?

ГЛАВА 8

Пытаясь стать хозяином положения, многие делают его чрезвычайным.

А. Лебедь

Мое вечернее рандеву с очаровательной княгиней продолжалось. Она не принадлежала к той категории кокеток, готовых привлечь всякого из одной лишь досужей страсти к обольщению. Наделенная живым, острым, но, пожалуй, несколько романтичным умом Екатерина Павловна желала видеть во мне героя среди серых, несмотря на румяна, светских лиц.

Я был экзотичен для нее, как заморский попугай, обладающий связной речью, но чем более ее светлость принимала участие в моих делах, тем более привязывалась к объекту своих благодеяний. Правда, таковые имелись еще лишь в воображении княгини, но подобно многим дамам она полагала действие если не свершившимся, то, уж во всяком случае, свершающимся лишь потому, что оно пришло ей в голову.

Сейчас, проникнувшись идеей доставить меня в Россию, княгиня с жаром расписывала прелести российского двора и выгоды службы у венценосного рыцаря. Пожалуй, не планируй я перебраться в Россию, и тогда б непременно задумался о словах вдохновенной русской вербовщицы. Но в тот момент, когда я уже выстроил в уме цветистую фразу о готовности сопровождать ее светлость, куда ей только заблагорассудится, затянутый в роскошную ливрею осанистый лакей доложил о прибытии кавалера Сергея Лиса. Вслед за церемонным слугой, придерживая дверь носком сапога, ввалился мой секретарь, торжественно держа в руках фарфоровую супницу, расписанную сценами королевской охоты на оленей.

– Ваша светлость, – стараясь придерживаться этикета, выпалил Сергей, – мой друг, который сейчас сидит перед вами, попросил доставить сюда вот эту посудину, шо я с радостью и делаю. – Он водрузил свою ношу на столик, едва не сбросив на пол блюдо с фруктами. – Вот! Получите и распишитесь.

– Что это? – внимательно рассматривая произведение севрских мастеров, озадаченно спросила Екатерина Павловна.

– Я так подозреваю, шо супница, – задумчиво обходя восточного стиля палисандровый столик, сообщил о плодах наблюдений Лис. – Не, ну, в принципе туда можно и щи наливать или, там, борщ… Да разве ж тут борщеца наварят?

– Вы принесли мне борщ? – удивилась княгиня Багратион. – Граф, что все это означает?

– Да так, – пожал плечами я, – небольшой сюрприз. Впрочем, вы можете увидеть все сами.

– Однако это странно. – Заинтригованная Екатерина Павловна чуть опасливо приподняла крышку супницы. – Но тут какая-то резаная бумага!

– Что такое вы говорите? – деланно изумился мой секретарь. – Ваша светлость, что за кощунство? Это не резаная бумага, это резаная ценная бумага! Вернее, бумаги. – Не спросясь, он запустил в супницу пятерню и выгреб оттуда искромсанные клочья своей добычи. – Нешто не узнаете?

Екатерина Павловна, обмерев, впилась немигающим взглядом в обрывки, на которых виднелись кусочки букв, иногда даже половинки слов.

– Неужто… Неужто это мои векселя?

– Ну, с точки зрения вульгарного материализма, – радуясь случаю покрасоваться, глубокомысленно заговорил Лис, – я бы счел этот факт несомненным. Но с другой стороны, поддерживая концепцию старины Декарта, как не подвергнуть сомнению ваш, княгиня, скоропалительный вывод? Да сунься я с этим конфетти к любому банкиру, он бы весьма удивился моему заявлению, что перед ним векселя, да еще на семьдесят тысяч крон!

Глаза Екатерины Павловны, и без того немаленькие, теперь занимали пол-лица, и читавшийся в них немой вопрос я мог бы рассмотреть из другого конца зала.

– Видите ли, сударыня, – точно оправдываясь, начал я, – вчера мне невольно пришлось быть свидетелем разговора вашей светлости с неким финансистом. Прошу извинить мне это ненамеренное нарушение канонов хорошего тона. Волею случая я узнал о тяготах вашего положения, и с моей стороны было бы неучтивым, имея возможность повлиять на обстоятельства, позволить им развиваться в огорчительном направлении.

– Знала бы мадам, сколько я на этом деле наварил, – с гордостью прорезался на канале связи мастер изъятия денег из окружающей среды, – она б пожалела, что не задолжала еще больше.

– Ну-ка, ну-ка, – осторожно начал я, – докладывай о доходах.

– Да ну, — начал картинно скромничать Лис, – так, ерунда… Густав пристал как банный лист: продай ему агрегат да продай. Я ему и так, и эдак, и Сен-Жермен обидится, и твое сиятельство в ярость придет. Ни в какую! Говорит, что ж ты жизнь свою кладешь, на доброго дядю горбатишься? Давай, мол, бабла налом отсыплю, а дальше мы так подстроим, что будто бы разбилось ценное оборудование при транспортировке. Ну и все такое…

– Ну и на сколько «все такое» потянуло?

– Да ну, сущая мелочь! В переводе на серебряные рубли, за вычетом кредита Палиоли и накладных расходов, чуть больше четырехсот тысяч. Но если вспомнить о ценах на механические игрушки началаXIXвека на аукционе Сотбис, то эдакий шедевр абстрактной механической архитектуры может затянуть и поболе.

– Как бы нам «поболе» не затянули, – с грустью усомнился я.

– Да ну, – отмахнулся Лис, – я ему там вкратце списочек обязательных условий накропал. Ну, типа, правила пользования. Так что, я тебе скажу, я бы с радостью глянул, как он их будет выполнять, но очень надеюсь, шо в этот момент мы будем шо те друзья, которых или нет, или далече.

Слушая речь довольного собой Лиса, я между тем принялся с жаром убеждать прекрасную даму, что считал бы себя бесчестным, поступив иначе, и потому искренне рад услужить ее светлости.

– Видимо, Богемия – последняя страна, где по сей день жив дух рыцарства, – с легкой грустью произнесла Екатерина Павловна, сдувая с ладони легкие клочки своего недавнего ярма. – Но мне, право, неловко… Я, пожалуй, ничем не могу отплатить за столь великодушный жест.

– Мадам, – прервал я княгиню, – ни слова больше! Я не приму от вас никакой платы. Иначе чем бы порыв моей души отличался от сухого расчета скряги-ростовщика, ищущего лишь выгоду.

– Эк, загнул! — послышался в канале связи голос Лиса. – Слушай, у нас нет времени куртуазии разводить. Пусть уж мадам черкнет семье пару строк, и к Елипали на отходную.

– Не суетись, – прервал я друга. – Здесь, кажется, получится более интересный вариант. Но вы обещали быть моей доброй феей в далекой стране…

– Где бурые медведи по пояс в снегу в буденовках танцуют гопак, аккомпанируя себе на балалайках. Да-да, при этом они жрут водку и заедают ее баранками с воблой.

– Лис, — возмутился я, – не сбивай меня с возвышенного тона!. … ваших предков.

Не стану подробно излагать нашу дальнейшую беседу, поскольку комментарии моего секретаря, которые сопровождали обращения княгини «мой нежный друг», неприемлемы в светском общении. Однако необходимое соглашение было достигнуто.

Отъезд был намечен на завтра. Чтобы не смущать общественное мнение и не давать лишней почвы для пересудов, мы уговорились выехать порознь, причем мне надлежало отправиться в сторону Богемии. Ее светлость во второй половине дня должна была отбыть в Галицию, где, по слухам, был сборный пункт союзных Австрии россиян, в рядах которых находился и генерал Багратион. Таким образом, у меня оставалось несколько часов, чтобы, отъехав от Вены, изменить маршрут и, сделав крюк вокруг столицы, ожидать княгиню в горном шале, используемом летом для уединенных пикников, зимой же обычно пустующем. Получив от княгини подробную схему расположения точки нашей встречи, мы с Лисом церемонно откланялись, спеша встретиться с маэстро Палиоли.

Посещение графом Турном и его управляющим «Банко Ди Ломбарди» не могло остаться без внимания клерков, занятых подсчетом чужих денег, но все же не было явлением из ряда вон выходящим. В конце концов, сеньор Умберто – доверенное лицо нашего сиятельства. Капиталы, вложенные родом Турнов в этот почтенный банк, исчислялись цифрами с шестью нулями, поэтому служители храма Афины-Монеты были предельно вежливы и провожали гостей поклонами, исполненными глубочайшего почтения к финансовому благосостоянию. Доведись им увидеть происходящее за резными дверями кабинета Умберто Палиоли, их представление о разумности мира могло изрядно пошатнуться. Во-первых, увидев перед собой возвращенный Лисом кредит, резидент подозрительно оглядел червонцы и задумчиво предположил:

– Дело сорвалось?

Выслушав объяснения Лиса, вполне довольного своей очередной проделкой, он помрачнел и, стуча кулаком по столу, начал выговаривать нашкодившим балбесам-оперативникам, что Институт не для того прислал их сюда, чтобы они промышляли аферами, что все траты уже были согласованы, и так далее, и так далее, и так далее…

Я глядел на бушевавшего резидента, пытаясь нарисовать в уме засыпанное метелью шале с едва протоптанной копытами в снегу тропинкой, огонь, пылающий в камине, и княгиню Багратион, сидящую на медвежьей шкуре с чашей глинтвейна в руках.

– Да я ж как лучше хотел! – пытался оправдываться Лис. – Казенные деньги сэкономить, на дорогу, опять же, подзаработать, на всякие там накладные расходы.

– Это не ваше дело, – стучал кулаком потомок лангобардов. – Ваше дело – согласовывать действия с руководством. В данном случае – со мной!

Затем, когда первый натиск бури стих и я уж было настроился завершить визит уточнением задач, последовал вопрос о письмах.

– Вы же понимаете, – выговаривал Палиоли, – эта переписка не должна попасть в чужие руки!

– Боюсь, что она уже туда попала, – резонно заметил я.

– Не надо умничать! – взвился банкир. – Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Нынче вы были у полицай-президента. Как продвигается расследование?

– Никак, – пожал плечами я. – Протвиц склонен обвинять нас в убийстве де Сен-Венана, в ограблении его вдовы, а также в истреблении собственных подельников. Но разговоры об исчезнувших письмах его, похоже, нисколько не трогают.

– Что ж, – немного успокаиваясь, вздохнул Палиоли, – в таком случае остается надеяться, что ваши, с позволения сказать, выводы были правильными и похитители действительно интересуются вами лично. Ладно, оставим пока эту тему, поговорим лучше о том, что вы должны предпринимать далее.

Я благодарно кивнул. Честно говоря, хотя пребывание в Вене затянулось пока лишь на двое суток, мне уже нестерпимо хотелось покинуть ее гостеприимные объятия.

– В России у вас будет официальная, вернее, тайная, но официальная миссия: вы должны будете встретиться с российским императором и передать ему сведения об организации заговорщиков, действующих в Шлезвиг-Голштейне с целью передачи этих наследственных земель Павла I под его руку. Вы, должно быть, знаете, что после дворцового переворота, который устроила Екатерина Ангальт-Цербстская, тогда еще не бывшая Великой, она вынуждена была пойти на ряд существенных политических и земельных уступок, чтобы заслужить лояльность европейских держав. Таким образом, российская государыня отказалась за своего сына Павла Петровича от прав на датскую корону и голштинские владения, принадлежащие тому как наследство убиенного отца.

Сейчас, когда узурпатор французского трона шагает по Европе семимильными шагами, немалая часть аристократии Голштейна считает себя вправе искать защиты под рукой наиболее могущественного противника самозваного базилевса. В свою очередь, Павлу это дает возможность контролировать выходы из Балтийского моря в Северное и таким образом фактически превратить Балтику во внутреннее море России. Можете не сомневаться, организация, о которой я говорю, существует и действительно ищет способа приватной встречи с российским императором. Я взял на себя смелость выйти с ними на связь и предложить им свои услуги.

Соответственно, у вас будут полномочия говорить от имени этих господ. Кроме того, вы немедленно получите от меня пакет, в котором содержится ваше направление в Россию как представителя Гофкригсрата [12] для изучения возможности закупки орудий для армии границы, расположенной в Богемии. Ваши бумаги подписаны моим добрым другом фельдмаршалом графом Колоредо, командующим бомбардирским корпусом. Замечу вам также, что Колоредо является великим приором Мальтийского ордена в Богемии, Моравии и Австрии, что даст вам возможность дополнительного контакта с отчимом вашей очаровательной пассии, который, помнится, правая рука великого магистра этих самых любителей старины.

Но важнее другое: распоряжение о покупке орудий позволит вам свести знакомство с генералом Бонапартием, который в скором времени, по нашим сведениям, должен занять пост генерала-фельдцейхмейстера. Деньги на проведение операции; как вы понимаете, всегда можно будет получить в любом филиале нашего банка. Они есть и в Санкт-Петербурге, и в Москве, и в ряде других губернских городов России. Но очень вас попрошу, не медлите! Сегодня получено новое послание, через пару дней оно будет во Франции и, возможно, в тот же день достигнет истинного адресата. В письме упоминается новая фигура – это некто Леденец, которого Наполеон благодарит за поддержку и предрекает ему славную будущность. Я полагаю, что действия императорского фаворита зашли уже весьма далеко, и если мы не сможем их предупредить, этот мир ожидает колоссальная война, рядом с которой завоевания Александра Дюма, возомнившего себя Великим, будут выглядеть лишь мелкими пограничными конфликтами. А сейчас ступайте, и больше никаких афер. Вы слышите?! Никаких!

Найти указанное княгиней Багратион шале оказалось делом непростым. В отличие от своего мужа Екатерина Павловна была никудышным картографом, да и снег, густо засыпавший лесные тропы вчерашней ночью, давал возможность двум странного вида охотникам вдосталь насладиться красотами зимних альпийских пейзажей.

Однако спустя два часа бесплодных поисков заваленный снегом домик на склоне горы был найден к великой нашей радости. Теперь, оставив коней в аккуратной конюшне, мы с Лисом грелись у камина, посмеиваясь над треволнениями сегодняшнего дня.

Ситуация действительно сложилась довольно забавная. Стоило обозу нашего сиятельства двинуться по дороге в Богемию, как возы, доставлявшие в родовой замок Турнов разнообразную венскую дребедень, были атакованы шайкой разбойников, нанятых контрагентом Лиса – бароном фон Дрейнгофом. Воспользовавшись тем, что мы, привычные к верховой езде, оторвались от неспешных груженых повозок, злодеи распотрошили перины на лебяжьем пуху, разгромили кресла и сервизы, а в тот экипаж, в котором, по уверению Лиса, должен был перевозиться агрегат работы графа Сен-Жермена, и вовсе угодила настоящая граната, превратившая возок в груду изломанных досок.

Стоимость наших потерь как раз входила в те самые накладные расходы, о которых говорил мой напарник. Но стоило разбойникам покинуть разграбленный обоз, а нам прибыть на место преступления, как со стороны Вены показалась кавалькада жандармов, возглавляемая таксоподобным Протвицем.

– Что здесь происходит? – бегло осматривая следы погрома, требовательно поинтересовался сыщик.

– Это вы меня спрашиваете?! – изображая на лице крайнее возмущение, гневно заявил я. – Это я вас хотел спросить, что происходит под носом полицай-президента и его пронырливых ищеек! Чем вы занимаетесь, господин Протвиц? Если мне не изменяет память, это третье преступление за последние четыре дня, которое происходит на моих глазах!

– Это-то и подозрительно! – взвизгнул сыщик. – Весьма подозрительно. К тому же я требую объяснений, почему вы покинули столицу без дозволения на то его высокопревосходительства господина полицай-президента?

– Я послал ему уведомление о своем отъезде, – абсолютно честно заявил я. – Должно быть, оно ждет его дома.

– Вы не имеете права! – взвизгнул Протвиц.

– Прекратите мне указывать, жалкая ищейка, на что я право имею, на что нет! – процедил я сквозь зубы. – Не забывайтесь, я офицер императорской службы, а потому имею начальство, помимо вашего. Так что будьте любезны, вернувшись в столицу, передать господину полицай-президенту, что я вынужден отбыть в Россию по приказу фельдмаршала графа Колоредо. Если у него возникнут какие-либо вопросы ко мне, пусть высылает их в Санкт-Петербург до востребования. А вы… – Я сделал эффектную паузу. – Кстати, а как так получилось, что вы оказались здесь, на месте преступления, сразу же после нападения разбойников? Уж не вы ли подстроили эту засаду, чтобы вдосталь покопаться в моих вещах? Потрудитесь ответить, господин Протвиц!

– Да! Да…

– Я вас более не задерживаю! Но все же подумайте над ответом, а я должен спешить. Служба, знаете ли!

– Но позволю себе заметить, граф, что ближайший путь к границам Российской империи в противоположной стороне.

– Благодарю за разъяснения, – сухо отрезал я. – Что вы можете знать о тех указаниях, которые были мной получены? А потому не говорите о том, чего не понимаете! Делайте свое дело, я же буду делать свое. И не задерживайте меня, война на пороге.

Протвиц поднял на меня удивленные глаза.

– Как, ваше сиятельство, вы ничего не знаете?

– Что еще мне следует знать? – презрительно бросил я.

– Утром в столицу прибыл гонец из Богемии. Война уже началась!

Я недоверчиво поглядел на сыщика.

– Это чистая правда! Я лично присутствовал в кабинете господина полицай-президента, когда туда прибыл посыльный из императорского дворца.

– Значит, война, – пробормотал я. – В таком случае мне тем более следует поспешить. Оставляю все это добро под ваше честное слово! – крикнул я, ставя ногу в стремя. – Будем живы – свидимся!

Честно говоря, на душе было противно, как после незаслуженной порки. Во-первых, в отличие от многих, знающих о войне понаслышке, я на себе испытал, что это такое, и блеск мундирного шитья не кружил мне голову. Во-вторых, печалило то, что местное руководство, занятое, строго говоря, поиском, сортировкой и первичным анализом информации, не удосужилось оповестить занятых сборами оперативников о таком «малосущественном» факте, как объявление войны. В игре, которую вел маэстро Палиоли, мы были лишь двумя фигурами, отнюдь не самыми ценными.

Вызванный по закрытой связи, он лишь сухо осведомился о ходе наших дел и как ни в чем не бывало, подтвердив известие Протвица, отказался от каких бы то ни было объяснений. Честно говоря, я давно не был в таком скверном настроении, и прогулка по зимнему лесу пошла мне только на пользу, несколько охладив брожение разгоряченных мыслей. Теперь, сидя у огня, я с улыбкой слушал анекдоты неунывающего Лиса, размышляя над тем, как бы поступил я на месте похитителя наполеоновских писем.

– Послушай, – Сергей перебил собственную цветистую тираду о некоем отце некой девушки и ее страстном воздыхателе, желавшем странного, – а если Протвиц заодно с похитителями? Оборотень в погонах, вампир в эполетах! Прикинь, крыша практически непробиваемая: он вроде как ведет следствие, присматривается, принюхивается, а сам только тем и занимается, что барабанит на нас в какой-нибудь закордонный центр.

Фраза «барабанит на нас» вызвала у меня некоторое удивление, но в общей канве понять, о чем была речь, все-таки не составляло особых проблем. Иногда меня восхищала манера напарника скрывать за беззаботной веселостью очень быструю работу мысли. Судя по его предположению, мы с ним думали об одном и том же.

Кто бы ни был таинственный охотник за рукописями, получив в свое распоряжение совсем не то, что ожидал, он не мог оставить без внимания наши скромные персоны. Такой поворот дел предполагал слежку, а я ее не заметил. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. В принципе наружное наблюдение и обязано быть таким, чтобы «пациент», как выражался Лис, ни за какие коврижки не мог догадаться о сопровождающих его лицах. Что и говорить, участие в охоте на нас полицейской ищейки давало таинственным противникам сильные козыри. Но так это было или нет, сказать пока не представлялось возможным, поэтому я лишь пожал плечами, не имея фактов, чтобы оценить предположение друга.

– Слушай, а что за погонялова такие: Север, Апис! А этот, новый, вообще петушок на палочке!

– Леденец, – автоматически поправил я.

– Да ну, какая, к хреням, разница, – отмахнулся Сергей.

– Кодовые имена, – начал пояснять я Лису так, будто он не знал этого прежде, – даются порою случайным образом, чтобы не наводить контрразведчика на разгадку личности хозяина позывного. Поэтому я сомневаюсь, что знание этих, с позволения сказать, псевдонимов сильно приблизит нас к разгадке.

– Не, ну, это и ежику будет понятно, когда он весной проснется, – с ласковой улыбкой прокомментировал Лис, это обычно свидетельствовало об очередной догадке, пришедшей в его голову, – но то ж в разведке. Там головы под другое заточены. А Бонапарт – артиллерист! Ему привычней, чтоб все было под линеечку и сверено с таблицей умножения.

Я молча уставился в огонь, отплясывающий на поленьях яростный танец вечной охоты. Красные искорки в обуглившихся трещинах подмигивали из своих укрытий, точно малютки эльфы, во множестве обитавшие в этих местах во времена почти сказочного средневековья. Невольно мне вспомнился другой костер, пылавший на берегу Миссисипи.

…– Тогда, в Бреенской школе, – помешивая уголья сучковатой веткой, рассказывал юный артиллерийский офицер с горящими не хуже ночного костра глазами, – я с друзьями грезил переустройством мира, казавшегося нам пустым и напыщенным. И, конечно же, лишь только представилась нам возможность претворить в жизнь эти детские мечты, я не мог позволить себе ею не воспользоваться.

– А как же присяга на верность королю? – подначивал я.

– Пользуясь своим невыносимым корсиканским акцентом, – усмехнулся артиллерист, – я произнес вместо латинского «rex», что значит «король», «res», означающее «дело». Мы вообще мнили себя отчаянными заговорщиками. Именовали друг друга тайными именами и строили планы, как получше воспользоваться двумя старенькими двенадцатифунтовыми пушчонками, которые предназначались в школе для проведения учебных стрельб. Я носил имя Цезарь. – Наш собеседник гордо расправил неширокие плечи, стараясь показаться больше…

– Лис, а ведь ты, похоже, прав! – Я хлопнул себя ладонью по ноге. – Как я раньше не додумался! Вспомни лагерь на Миссисипи, где Бонапарт рассказывал о юношеском заговоре, в который играли курсанты Бреенской школы.

– Ага-ага, – обрадованно заторопил меня Лис, – это то, как он себя без лишней скромности Цезарем прозвал?

– Как показала жизнь, скромность ему как раз была совершенно ни к чему. Но речь о другом. Я подозреваю, что Север – это прозвище все из той же Бреенской школы.

– С чего бы это вдруг? – не понимая логики моих построений, удивился Сергей. – Где Цезарь, а где Север?

– Север там же, где и прежде, – успокоил я друга, – но здесь, по всей видимости, речь идет не о географическом понятии, а о римском императоре Септимии Севере, известном военачальнике и энергичном государственном деятеле. Он был основателем целой династии Северов, но, вероятнее всего, речь идет о нем, а не о ком-либо из его потомков.

– Ну, предположим, ты прав. И что теперь? Бежать, роняя тапки, искать выпускников Бреенской военной школы и под видом корреспондентов «Ревю Паризьен» выпытывать у них школьные клички бывших учеников?

– Не стоит, – покачал головой я, придавая лицу загадочное выражение. – Я, кажется, могу сказать, о ком идет речь.

– Оба-на, выход в ноосферу через заднее крыльцо! Тряхни премудростью, Капитан, потешь замершую публику. Я уже приготовил ладони для рукоплесканий.

– Так вот в династии Северов лишь один ее основатель имел это странное прозвище не как родовое, а как личное. И означает оно «суровый», что вполне соответствовало характеру владыки Рима. Итак, нам известно доминирующее качество.

– Ну давай, не томи! – поморщился Лис. – Я ж по глазам вижу, шо ты уже прощелкал не тока доминирующее качество, но и доминошное количество.

– Конечно же, – обнадежил я. – Но должен же я насладиться моментом! Так вот у Наполеона в Бреенской школе действительно был приятель, отличающийся военными дарованиями, несгибаемой стойкостью, энергией и, как я уже имел честь заметить, суровостью, граничащей с крайней же стокостью. Это Луи Николя Даву! Если в этом мире не произошло чего-нибудь экстраординарного, то этот бреенский заговорщик в этом году должен был получить звание маршала Франции.

– И шо, по-твоему, разлука не убила нежных чувств? – радостно изображая обещанные аплодисменты, начал Лис. – Маршал Даву по-прежнему в одной упряжке со школьным корефаном?

– А почему нет? Много лет назад в какой-нибудь промозглой бреенской казарме они мечтали о переустройстве мира, и теперь время дает им этот шанс.

– Складно все лепится, Капитан. Значит, теперь у нас в руках есть ниточка. Ну что, сообщаем о твоем открытии Елипали?

– Почему бы нет? – Я широким жестом дал себе разрешение поделиться с начальством результатами своих изысканий, но едва успел поднести руку к груди, чтобы активировать закрытую связь, как в дверь шале застучали. – На всякий случай приготовь пистолеты, – бросил я Лису, направляясь к двери.

– А то б я сам не додумался, – хмыкнул мой напарник.

Мои пальцы легли на крючок засова, и сердце наполнилось трепетным ожиданием. Я уже предвкушал, что за дверью. Закутавшись в собольи меха, стоит замерзшая русская красавица, которую я тут же веду к жаркому камину и предлагаю горячего вина со специями, чтобы согреться…

Мои надежды не сбылись ни в едином пункте. Мех оказался лисьим. Обряженный в сшитую из шкур лесных хищников шубу мужчина уж никак не мог быть Екатериной Павловной. И вместо того, чтобы пройти к камину, он заявил с уважительным низким поклоном:

– Вас ждут, господа.

ГЛАВА 9

В глазах строителей империи люди являются не людьми, а инструментами.

Наполеон Бонапарт

Я смерил взглядом почтительного незнакомца. Честно говоря, мы ожидали увидеть здесь не его, но, в конце концов, эпоха романтизма диктовала свои условности, и возвышенность нравов требовала покровов таинственности для самых обыденных дел.

– Шо, – послышался насмешливый голос Лиса, – гонец из Пизы?

Пришедший бросил на моего спутника недоуменный взгляд, но сделал вид, что прозвучавшие слова к нему не относятся.

– Этот господин с вами?

– Конечно, – пожал плечами я. – Вас что же, не предупредили?

– Нет. – Человек в лисьей шубе отрицательно покачал головой. – Мне было велено встретить вас здесь и проводить в нужное место. Полагаю, нет нужды знать ни имен, ни обстоятельств. Поверьте, моя скромность хорошо оплачена.

– Что ж, – я расправил грудную клетку, – в таком случае не будем медлить. В путь, таинственный проводник!

Немногословный гость сделал короткий жест рукой, призывая нас от теплого очага на мороз.

Навьюченные кони проваливались в глубокий снег, а потому ехать верхом не представлялось возможным. Оставалось двигаться пешком, ведя коней в поводу. Скрип под сапогами свидетельствовал о том, что температура воздуха продолжала падать, а уходящее солнце наводило на мысль о морозе, который из «скрипучего» вскоре намеревался стать «трескучим».

– Невольно чувствую себя партизаном Ковпака, – на чистейшем иностранном языке вещал Лис, не желая смущать откровениями нашего гида. – Буквально от Карпат до Путивля! Так и вижу: щас появится железная дорога, фрицы пачками, а мы, затаившись под красным флагом, конспиративно рвем железку в клочья. И потом из автоматов – «тра-та-та-та»! Получи, фашист, крестов на память! Я в детстве читал об этом с большим удовольствием.

– Не забывай, что фрицы здесь на нашей стороне. – Я поспешил восстановить историческую справедливость.

– Да ну, это частности, – отмахнулся мой напарник. – А если честно, меня это печальное обстоятельство круто напрягает. Война, конечно, давно была, но вот не люблю я немцев, хоть тресни.

– Сергей, – пристыдил его я, – это было в другом мире, другие люди. К тому же здесь той войны еще не было и она, вполне может быть, не произойдет. А кроме того, мы не в Германии, а в Австрии.

– Спасибо за географическую справку, – поморщился Лис. – Между прочим, фюрер тоже австрияком был.

– При чем здесь это? – спросил я в недоумении.

– Ни при чем, к слову пришлось. Хотя нет, при чем! Вот скажи, куда нас ведет этот доморощенный Сусанин? Какого рожна твоей княгине потребовалась такая конспирация? Она что же, в память о муже решила повторить в нашем исполнении переход Суворова через Альпы?

– В каком смысле? – не понял я.

– А в таком, что к дороге следовало бы спускаться вниз, а мы шо те пингвины – гребем по снегу в горы. Это нормально?

– Ты же знаешь, в горах прямая дорога не самая короткая.

Лис только вздохнул, подергивая уздечку своего коня:

– Ну, шо ты тормозишь? Иди, неживой, а то, глядишь, на фрицевскую засаду нарвемся.

Уже было совсем темно, когда дорога через заснеженный лес вывела нас к распадку, по которому четко прорисовывалась колея от полозьев саней.

– Уже недолго. Скоро прибудем, – обнадежил нас проводник, и это была самая длинная фраза, которую он произнес за время пути.

Действительно, не прошло и двадцати минут, как за поворотом, должно быть, пересохшего в незапамятные времена горного потока перед нами возник небольшой, аккуратный, точно сошедший с рекламной открытки замок. Лесмотря на его удлиненные готические формы, мне отчего-то казалось, что это тоже дань романтической моде, построен он каким-нибудь чудаковатым аристократом совсем недавно.

В замке, вероятно, нас уже давно ждали. Едва мы поравнялись с воротами, как они без всякого сигнала или окрика отворились, и слуги, судя по манере действовать безмолвно – близкие родственники нашего провожатого, приняли заледеневшие поводья из рук гостей.

– Зачудительное место для свидания, – оглядываясь, констатировал Лис. – Капитан, ты, часом, не знаешь, зачем ее светлости понадобилась такая драматическая обстановка? Шо ты ей такого наговорил в мое отсутствие?

– Вроде ничего особенного, – оглядывая переминающихся на морозе живописных стражников в кирасах и кабасетах, заверил я друга.

– Ладно. – Сергей небрежно положил руку на эфес сабли, словно ища точку опоры для ладони. – Сходим посмотрим, шо она тут накаруселила.

При этих словах двери стоявшей посреди двора башни картинно отворились, словно приглашая из промороженного двора в тепло. Мы едва успели переступить порог, как расторопные стражники вновь захлопнули их за нашими спинами.

В огромной круглой зале один за другим зажглись десятки факелов.

– Ни фига себе любовное гнездышко! Капитан, хочешь анекдот? Возвращается француженка домой, а там десять мужиков. Она им: «Месье, я так устала, так устала! Двоим последним придется уйти». Намек понимаешь?

Я оценил шутку друга. Да и что тут было непонятного? Вдоль стен с дистанцией примерно в ярд стояли одетые в черные балахоны джентльмены в непроницаемо-черных масках с прорезями для глаз. В одной руке каждый из них держал факел, в другой – обнаженную шпагу.

– По-моему, у нас проблемы, – задумчиво оглядывая вздымающиеся в салюте стальные острия, прокомментировал я картинку.

– Какое ценное наблюдение! – сквозь зубы отозвался Сергей. – А я всегда говорил – от ля фам добра не шерш!

– Приветствую вас, брат Эммануил! – звучным, хорошо поставленным голосом провозгласил один из чернецов, выступая на три шага вперед. – И вас, неизвестный брат.

– Вы, должно быть, нас с кем-то путаете, господа, – отвечая на приветствие, увещевающе начал я. – Наверняка путаете. Я, конечно, брат, но мое имя Вальтер.

– Кого ты привел, несчастный?! – В голосе, который выкрикнул эти слова, уже не слышалось недавней почтительности, хотя несколько мгновений назад его, по выражению Лиса, можно было намазывать на хлеб вместо масла.

– Мастер, они дожидались в указанном вами месте! – пустился в оправдания наш провожатый.

– Глупец! – яростно отрезал замаскированный, и десятки клинков по этому слову опустились, образовав вокруг нас сверкающее остриями кольцо.

– Капитан, ну хто тебя дергал за язык? Ну, потусовался бы вечерок Эммануилом, шо, от тебя б убыло? Не видишь, они тут все малахольные! Нинзи-переростки.

– Кто вы такие, господа? – Речь говорившего звучала жестко и была лишена всякого намека на дипломатичность.

– Не, ну, они еще спрашивают, – попробовал было возмутиться Лис. – Сами притащили…

– Погоди, – прервал я друга. – Господа, прошу вас принять наши извинения. Мы не желали потревожить уединенность вашего почтенного собрания и уж вовсе не хотели нарушить святость ритуала…

– Кто вы такие? – по-прежнему рубил вожак факельщиков, и его соратники, явно зная, что им надлежит предпринимать, начали смыкать круг.

– Вот сейчас, кажется, и согреемся, – оглядываясь по сторонам, пробормотал Лис, до половины обнажая саблю.

– Остановись, — прошептал я. – Двумя саблями против полусотни шпаг не отмашешься. Мое имя Вальтер! Вальтер Турн, граф фон Цеверш. Это мой друг, кавалер из Галиции Сергей Лис. Мы сожалеем о той ошибке, которая свершилась помимо нашей воли.

– Турн? – переспросил главарь. – Вы в родстве с прусскими князьями Турн унд Таксис?

– Буквально родный сын! Если, конечно, это в нашу пользу, – спешно отрапортовал Лис.

– В родстве, – подтвердил я.

Предводитель черных масок сделал знак своим людям, и те остановились.

– Что ж, предположим, вы говорите правду. В таком случае сдайте оружие! Сегодняшнюю ночь и завтрашний день мы будем вынуждены ограничить вашу свободу передвижения. Но если все сказанное подтвердится и вы действительно по чистой случайности попали в поле нашего зрения, послезавтра утром вы вновь обретете возможность отправляться куда пожелаете. Если же нет, ложь обойдется очень дорого.

– Какие милые люди, — прошептал Лис. – Интересно, что скажет малая британская энциклопедия по поводу того, к кому это нас, к бениной бабушке, занесло.

– Не знаю, — честно сознался я. – Но, похоже, выбора у нас нет. Во всяком случае, эта позиция для боя никак не подходит.

– А ты, брат Альберт, вновь займи свой пост. И постарайся вернуться не позже завтрашнего полудня, если не хочешь, чтобы на тебя легла кровь двух невиновных людей.

– Слушаюсь, мастер, – безропотно склонил голову наш провожатый, покидая залу.

– Брат Ульбрехт, брат Танкред, примите оружие этих господ и проведите их в комнату Уединенных созерцаний.

К нашей великой радости комната Уединенных созерцаний не оказалась каменным мешком, в котором древние феодалы мариновали нежданных гостей. По сути, это была обычная комната, разве что с зарешеченным узким оконцем и засовами снаружи.

Сказать, что помещение было скудно меблировано, значило польстить этому очаровательному уголку замка. Всей мебелью здесь был один-единственный соломенный тюфяк да выступ, образованный каминной трубой. Впрочем, и то, и другое трудно было назвать мебелью. Возможно, сообщество, обитавшее в горном убежище, придерживалось суровой аскезы, а быть может, в замке просто были перебои с углем и дровами, но камин не топился, и толку от него было не больше, чем от нагретого дневным солнцем железного переплета в окне.

– Замечательная прогулка! Офигительное любовное гнездышко! – критически оглядывая место нашего обитания, подытожил Лис. – Хотел бы я знать, чем заняты все эти люди в черном. А то меня терзают смутные подозрения, шо они нас приняли за пришельцев.

Я невольно усмехнулся, еще раз старательно оглядывая комнату и примериваясь, возможно ли пролезть в забранное решеткой окно, если, скажем, эту решетку из него убрать.

XIX век, особенно первая его половина, был временем расцвета тайных союзов. Потрясенная Европа, созерцавшая рождение новой державы за морем и крушение вековых устоев и традиций, была заражена, словно вирусом, страстью к всевозможным революционным сообществам. Большая часть их, рожденная в аристократических кругах, была лишь игрой в таинственность, но все же, воочию увидев, на что способны молодые люди, объединенные идеей, заговорщики во всех концах Европы грезили о всеобщем счастье, либеральной ерунде и, конечно же, смертоубийстве жестокосердных тиранов.

С победой над мировым злом обычно ничего не получалось, но вот для острастки мирных граждан, а главное, самих участников тайных союзов, нескольких человек можно было и укокошить. Требования не жалеть живота своего ради великой цели обычно выливались в безжалостность к чужим жизням, но сама идея была понятна и широко популярна во все века. Однако попадать в число поленьев на алтаре свободы и братства совсем не хотелось, как бы красиво ни горел жертвенный огонь.

– Ладно, – пытаясь смириться с положением, вздохнул я. – Бывали случаи и похуже. Давай-ка созерцательно поразмыслим о нашей дальнейшей судьбе. Поскольку я не удивлюсь, если вдруг окажется, что в здешних стенах установлены слуховые трубы. Ave Maria gratia plena… – завел я, делая знак Лису поддержать молитвенные песнопения. – Вне зависимости от того, приедет этот самый брат Эммануил или же нет, необходимо присмотреть возможные пути отхода.

– Ну, это и ежу понятно! — откликнулся Лис, начиная тихо обстукивать стены. – А то, не дай бог, споют нам отходную без нашего активного участия. Но я пока вижу только один способ, точнее, не способ, а один козырь в нашу пользу. Уж больно эти братья-факелоносцы занавешенные: маска, плащ с капюшоном, комбез, перчатки – тайный профсоюз радикальных трубочистов на отчетно-выборном собрании. Ежели пару этих деятелей сюда завлечь, то можно убедить их отказаться в нашу пользу от своих обносков. Глядишь, и прокатит, они тут такие таинственные, шо даже в сортире масок не снимают.

– А зачем им там маски снимать?

– За компанию, – беззлобно огрызнулся мой напарник. – А вообще, если без дураков, надо ставить в известность Елипали. В конце концов, все эти общества меча и орала по его части. Глядишь, среди здешних братцев у него тоже какой-никакой кузен отыщется.

– Разумно, – согласился я, – хотя и безрадостно.

Ожидания меня не обманули. С интересом выслушав мое сообщение о возможной причастности маршала Даву к заговору Бонапарта, суровый резидент разразился гневной тирадой, едва узнав о нашем плачевном положении.

– Мне рекомендовали вас как дельных и опытных специалистов, оперативников высокого класса! Вы же в последние дни заняты лишь тем, что создаете немалые проблемы как мне, так и самим себе. Здесь не увеселительная прогулка, и я не могу позволить, чтобы от ваших нелепых оплошностей страдало дело. Я напрягаю связи, чтобы создать вам необходимое для успешной деятельности положение, мы тратим на вас огромные деньги, и что в результате? Теперь я должен вытаскивать господ оперативников из заключения, причем невесть у кого.

– Очень даже весть, – обиженно вмешался Лис. – Это явная черная сотня, вернее, полусотня. Но к завтрему, может, еще с полста рыл подтянется, тогда будет полный комплект.

– Если говорить серьезно, то все здесь ожидают какого-то брата Эммануила.

– Эммануила? – скороговоркой переспросил маэстро Палиоли. – Вот как! Что ж, тогда, может, все еще и к лучшему. Значит, так: оставайтесь на месте и разузнайте, о чем будет идти речь, когда прибудет Великий Просветленный.

– Кто-кто? — переспросил я.

– Эммануил, Великий Просветленный!

– Похоже, вы знаете о здешних хозяевах нечто ценное, что следовало бы знать и нам.

– Кое-что мне известно, но, честно говоря, хотел бы узнать побольше. Вкратце дело обстоит так. Чуть больше четверти века назад в Баварии профессор церковного права иезуит Адам Вейсхаупт основал тайное движение, названное орденом иллюминатов. Это было своеобразной реакцией на буллу Папы КлементаXIV, отменившего их орден.

Суть движения сводилась к тому, что все божеские заповеди не имеют под собой силы Господнего закона, что они придуманы людьми для людей, живущих в тех или иных строго определенных условиях. С изменением же условий меняются и заповеди, а коли так, то нет ни малейшей необходимости в Господе как едином мировом законодателе, ежели с этим прекрасно справляется человек.

Стало быть, человек, стоящий во главе могущественной организации, пронизывающей все общество сверху донизу, может заменить собой Бога. Он сам великий демиург и сам решает, как преобразить лицо мира. Сторонники такого Бога-человека автоматически становятся апостолами, но апостолами не страждущими и претерпевающими боль и лишения, а побеждающими и несущими Царствие Божие на земле.

Но главный тезис иллюминатов состоит в том, что поскольку человек есть продукт общества, то, изменив общество, человечество неминуемо придет к высшему счастью. Как следствие этого – притязания на мировую власть. Добавлю лишь, что за время своего существования они подмяли под себя ряд европейских масонских лож, что это разветвленная организация, имеющая множество влиятельных членов, но вступить в нее по собственной воле невозможно.

Действительные члены местного бальяжа[13]могут обратиться к своему бальи с предложением направить свой взор на того или иного человека. С ним исподволь начинают вестись беседы, склоняющие возможного соискателя к вступлению в орден, затем следуют три года новицеата, в течение которых будущий апостол выполняет любую указанную ему работу, привыкая к безмолвному послушанию и сохранению тайны.

– А кто такой этот брат Эммануил?

– Неизвестно, могу лишь предполагать. Сам Адам Вейсхаупт, создавая орден, взял себе имя Спартак, чтобы подчеркнуть непримиримую войну, которую предстояло вести с папским Римом и всеми современными империями. Его же преемник, отказавшись от идеи прямого тираноборства, назвался Эммануилом в честь одного из библейских пророчеств, по которому таково будет имя Мессии, пришедшего спасти мир.

– Ни фига себе запросы! — восхитился мой напарник. – А шо, Иисуса им было недостаточно?

– В пророчестве было сказано, что Сына Божьего будут звать Эммануил, поэтому Христос для них, как и для мусульман, лишь предвестник истинного Мессии. Поэтому я призываю вас как можно более подробно выяснить, о чем будет идти речь на заседании австрийского бальяжа, и постараться нащупать связи в рядах иллюминатов.

– В гробу я видел такие иллюминаторы, — хмуро отозвался Лис. – И как, интересно, мы будем разузнавать, о чем эти чернушники базарить станут? Я так понимаю, шо пресс-конференции по результатам встречи не намечается.

– Вы же оперативники, вам и карты в руки, – отрезал Умберто Палиоли. – А пока включите маяк, я через базу выясню координаты вашего узилища и постараюсь что-нибудь придумать.

– Какая отеческая забота, – отключая связь, с умилением произнес Лис. – Особо радует требование не покидать гостеприимных стен. Можно подумать, шо нас отсюда выталкивают, а мы упираемся. Да и со всем остальным тоже – обхохочешься.

– Ладно, – вздохнул я, – утро вечера мудренее. Новый день откроет варианты действия. Пока же нам следует отдохнуть. Полночи сплю я, полночи – ты. Если что – сразу буди.

– Да уж можешь не сомневаться, – заверил Лис. – А что, если что?

– В каком смысле?

– Ну, если мне скучно станет или вообще, – Лис драматически понизил голос, – призраки невинно убиенных иллюминаторами жертв начнут вылазить из стен…

– Сергей, как бы ни обернулось дело, неизбежное лучше встречать хорошо выспавшимся. А если что-нибудь можно будет изменить, то и тут ясная голова нам не помешает. Так что можешь высматривать призраков, а я – спать.

– Хорошо, – со вздохом согласился Лис, – тока ты мне игрушку из сапога выдай. Тебе она во сне все равно ни к чему, а мне, глядишь, и пригодится.

Я выдернул из широкого шва голенища отточенную пластину метательного ножа и протянул ее напарнику. Слава Богу, адепты нового Мессии не слишком преуспели в искусстве обнаружения спрятанных предметов, поэтому, обыскивая нас, не обнаружили ни вспомогательное оружие, ни упрятанный во второе голенище меморандум де Сен-Венана.

Спать на полу было холодно и жестко, да и сном это можно было назвать лишь после очень долгого бодрствования. Замок, казалось, жил своей, отдельной от людей жизнью. В нем постоянно что-то шуршало, скрипело, гулко отдавалось в сводах, так что волей-неволей закрадывалась мысль об упомянутых Лисом призраках. Но все же после долгого ворочанья с боку на бок мне удалось отключиться, так что, когда Сергей начал трясти меня за плечо, я встревоженно подскочил, пытаясь разглядеть в кромешной тьме неведомых врагов.

– Что такое? Что-то случилось? – оглянулся я.

– Да так, ничего особенного, – тихо отозвался Лис. – Просто недремлющий брегет уже звонит тебе подъем.

– Ага. – Я сел и начал тереть виски. – Сейчас я буду готов.

– И это правильно, – голосом одного из былых лидеров своей державы напутствовал мое пробуждение напарник. – Давай быстрее, мне твоя помощь нужна.

– Что еще? – настороженно проговорил я.

– Тихо, не шуми. – Лис перешел на закрытую связь. – Пока ты дрых, я тут маленько стену расковырял. Если вдвоем взяться, часть кладки можно будет вытащить, а дальше есть шанс либо подняться на крышу, либо спуститься к очагу. Без веревки неудобно, но в распоре, глядишь, и получится.

– Надо оценить ширину трубы, – с некоторым сомнением ощупывая неработающее отопительное устройство, проговорил я.

– Вот заодно и оценим.

Кирпичей, выцарапанных из кладки Лисом, разумеется, не хватало, чтобы протиснуться в образовавшуюся на их месте дыру, Но до рассвета было еще несколько часов, и я еще вполне мог успеть расширить лаз. Пока же мы с Сергеем всматривались в черный провал, пытаясь сообразить, чем можно измерить расстояние до противоположной стенки трубы.

– …Я тоже об этом подумал, экселенц, – глухо раздалось откуда-то снизу. – Полковник богемских стрелков и сам по себе недурственный улов для французов. Бумажки же, обнаруженные в его вещах, свидетельствуют, что он направлялся к российскому императорскому двору.

– Это важно, – послышался другой голос, звучавший уверенно, но чуть надменно. – Но, однако, что он делал в шале, где, как вы утверждали, зимой никого не бывает? Почему он пошел за нашим смиренным братом, если не желал попасть сюда и вызнать расположение бальяжа.

– Не могу вам об этом ничего сказать, экселенц, – сконфуженно проговорил неизвестный, но голос его, даже искаженный каминной трубой, вызывал в памяти зловещий облик предводителя факельщиков.

– Что ж, следует это выяснить. Пока же я вижу, что при помощи вашего пленника мы сможем убить сразу двух зайцев. Во-первых, с таким презентом базилевс наверняка радостно примет нашего посланника. Кроме того, имея документы вашего незадачливого полковника, мы вполне можем направить одного из наших братьев к российскому двору под видом графа Турна.

– Это мудрая идея. Но если его раскроют?

– Россия – огромная держава. Там всегда есть где спрятаться, – отмахнулся от его вопроса достославный наследник иезуитской славы.

– Вы, как всегда, правы, экселенц, – послушно отозвался «глава профсоюза радикальных трубочистов».

– Несомненно, – проговорил тот, к кому обращался наш вечерний знакомец. – Я полагаю, стоит рискнуть. Наше влияние в этой империи еще слишком незначительно. Однако пренебрегать такой огромной державой с ее колоссальными ресурсами и царем, который мнит себя неистовым Роландом, было бы глупо. Не просто глупо, но и опасно. На наше счастье, здесь мы имеем хорошего союзника. Если не в этом году, то в следующем базилевс, расправившись с императором Иосифом, объявит войну России. Это нам очень на руку. До тех пор, пока она сильна, наши планы о единой всемирной державе обречены на неудачу.

– Экселенц полагает, мы должны поддерживать наглого узурпатора?

– Мы должны делать свое дело. Покуда узурпатор не знает поражений и сокрушает коронованных тиранов, точно спелые тыквы, он может быть нам полезен, а значит – должен быть нам полезен. Однако чем дальше этот наивный великан будет расширять свои завоевания, тем больше от них будут страдать сами французы. В какой-то момент наступит предел, и наследники Хлодвига и Карла Великого не захотят более терпеть вчерашнего кумира. Нам следует исподволь готовить этот час, заботясь о том, чтобы наши братья при любом повороте событий заняли все ключевые позиции. Но это будет позже, дорогой брат. – Говоривший сделал долгую паузу. – Сейчас мы должны помочь тираноборцу сокрушить Австрию, германские княжества и Россию. Пусть это ему удастся, но удастся с напряжением всех сил. Затем наступит черед Британии. – Он снова прервался. – Однако у вас тут холодно! Велите растопить камин.

Мы с Лисом тревожно переглянулись. Мысль о том, что угарный газ, поднимаясь по каминной трубе, сейчас заполнит нашу и без того неуютную камеру, посетила нас одновременно, не встретив радушного приема.

– Закладываем, – прошептал Лис.

* * *

Сколь бы старательно ни пытались мы заделать дыру в трубе, сизый дым сочился сквозь заткнутые известковой крошкой щели, поднимаясь к потолку и медленно превращая камеру в душегубку.

– Ни фига себе повеселились! – Лис с размаху запустил метательный нож в зарешеченное окно, стараясь выбить стекло.

Раздался отчетливый звон, дыра под потолком получилась куда меньше, чем хотелось бы, но все же скапливающийся дым струей начал вытягиваться из помещения. Пожалуй, это давало шанс протянуть еще какое-то время, лежа носом в пол и стараясь реже дышать. Но единственное наше оружие, к сожалению, красовалось сейчас в каком-нибудь сугробе, и до весны вряд ли кто-нибудь смог бы его отыскать.

– Капитан, – тараторил мой напарник, – думай скорее, что делать. А то спишут богемские стрелки своего полковника на нетрудовые расходы, в смысле – на небоевые потери. И меня вместе с ним заодно.

Я молча подполз к двери и начал что есть силы барабанить в нее ногами. Минут через пять страшного грохота дверь приотворилась.

– Уморить нас хотели! – Подъем Лисовой ноги зацепил обнаруженную в дверном проеме голень охранника, а пятка второй его ноги врезалась в коленный сгиб ненароком подвернувшегося цербера. Иллюминат с воплем рухнул, но в этот момент сознание оставило меня.

Реальность возвращалась ко мне звоном сотен маленьких колокольчиков. Чья-то заботливая рука приподняла мою голову и, расцепив сжатые судорогой челюсти, начала вливать до одури горький отвар. От неожиданности я закашлялся, дернулся и открыл глаза.

– Вот видите, капитан, это действительно полковник богемских стрелков граф Турн фон Цеверш. Он направлялся к российскому императору, теперь же попадет, с вашей помощью, в гости к базилевсу Александру.

Я прикрыл глаза и из-под ресниц постарался оглядеть комнату. Человек, к которому обращался неизвестный, стоящий у меня за головой, был одет в мундир офицера французских конных егерей, входивших, насколько мне было известно, в личную гвардию базилевса.

– Это дорогой подарок, – внимательно оглядев меня с ног до головы, резюмировал офицер, – и поверьте, мой государь умеет ценить преданных ему людей.

ГЛАВА 10

В змеиной азбуке все буквы шипящие.

Эмиль Кроткий

Я снова закрыл глаза. Голова кружилась, в висках стучало, все тело было ватным и, казалось, плавало в поту.

– К сожалению, сейчас его жизнь, как и жизнь его товарища, все еще под угрозой. Но дня через три они уже достаточно окрепнут, чтобы выдержать дорогу.

– Хорошо, держите их под охраной, – деловито проговорил офицер гвардии базилевса. – Я пришлю разъезд, чтобы сопроводить пленников.

«Пленников – это значит как минимум двоих. Следовательно, Лис тоже жив. Ну что ж, отрадно». Дикая боль кувалдой опустилась на взмокший лоб, вбивая голову в жесткую подушку.

– Давайте ему отвар через каждые полчаса и не забывайте поить молоком, – скомандовал некто. – Если он будет без чувств – вливайте через лейку.

– Как прикажете, брат Зигфрид, – с трудом расслышал я, снова проваливаясь в обморочную трясину.

К концу вторых суток я захотел есть. Желание это было скорее рассудочным, чем продиктованным возмущенным желудком, поскольку, чуть пригубив странного варева, поставленного на табурет возле моей лежанки, я понял, что толку от этого не будет.

– Это нормально, граф, – успокаивал меня некий смиренный брат, протирая мой лоб смоченным в уксусе платком. – Вам еще очень повезло. Останьтесь вы хоть на пятнадцать минут дольше, все обширные познания брата Зигфрида в медицине оказались бы для вас бесполезны.

– Где мой друг? – стараясь удерживать голову приподнятой, пробормотал я.

– Здесь, за стеной. Ему тоже пришлось несладко.

– Это уж точно, – прошептал я, активизируя связь. – Лис, как ты там?

– О-о-о, Капитан, здесь такое «там», что непонятно, как это я все еще тут. Слушай, почему у киношных героев всегда прокатывает идея с трубами, а мы так круто лоханулись?

– Не знаю, – коротко заверил я.

– Ты не смотрел, когда мы в камеру перехода маршировали, черная кошка дорогу не перебегала?

– Кажется, нет.

– А монах с пустыми ведрами в треснутое зеркало не бычился? — не унимался Сергей.

– Вот еще глупости! — отозвался я недовольно.

– Ну, может, число тринадцатое было?

– Сергей, ты же знаешь, что тринадцатого числа каждого месяца в Институте выходной день. Переброски не совершаются.

– А если по лунному календарю? – подавляя стон, предположил Лис. – Шо-то нам радикально не прет.

– Здесь ты не прав, мой медбрат сказал, что нам очень даже повезло.

– Ага, ему б с таким везением дорогу переходить! Он, кстати, не сказал, что нас французам передают?

– Что-то такое можно было предположить. К тому же я этого француза видел.

– Предлагаешь тоже в разряд везения занести? — едко поинтересовался Лис.

– Кто знает… Как по мне, так уж лучше в военном лагере, пусть даже и чужом, чем в здешнем каменном мешке.

– Капитан, идея сдернуть по дороге понятна и близка, но, боюсь, я тебе сейчас не помощник. Меня болтает, шо мыша в центрифуге.

– Мои дела не лучше, – с грустью сознался я. – Придется уповать на помощь Палиоли.

К исходу третьего дня я уже смог подниматься с лежанки без посторонней помощи, но далее нескольких шагов дело пока не шло. Появившийся как-то на канале связи резидент после дежурного разноса нерадивым подчиненным заверил, что предпринял надлежащие меры и, стало быть, мы можем не опасаться: по дороге из замка нас отобьют верные люди.

Несколько утешенные, мы приняли возвращение французских конных егерей с гордым достоинством римского консула, готового пред кинжалами преторианцев безропотно повиноваться воле богов. Запряженные тройкой сани, в которых, подобно укутанным в медвежий полог дровам, лежали мы с Лисом, лишь ждали сигнала тронуться с места. Вокруг, радуя глаз буйством красок, пестрели мундиры конвоя. Красные с золотым шнуром и белой меховой опушкой ментики на серебристо-черном фоне заснеженного горного леса блистали, казалось, излучая любовь к жизни и бесшабашную удаль. Султаны на медвежьих шапках колыхались в такт шагу тонконогих, серых в яблоках лошадей, черные усы бравых вояк задорно топорщились, точно антенны, выслеживающие в пространстве ближайшее скопление прекрасных дам.

– Господин полковник, – салютуя мне хищного вида кривой саблей, провозгласил начальник эскорта. – Вы пленены капитаном второго эскадрона полка гвардейских конных егерей Огюстом Буланже. Военная фортуна переменчива, мсье, но, поверьте, в знак почтения к рыцарским законам войны я сделаю все, что от меня зависит, дабы ваше пребывание в плену не стало чересчур обременительным и несносным.

– Ну шо, Капитан, а француз-то, кажется, ничего попался, вменяемый. Может, в память о старинных рыцарских законах забашляем ему, чтоб он нас отпустил? Ну, типа, благородный выкуп.

– Попробуем, — согласился я.

– Тогда это надо утрясти до того, как грозный Елипали покромсает тут всех в мелкие какаду.

– Я сделаю что смогу. Главное, чтобы слова француза не оказались пустой данью отжившей традиции. К сожалению, заявление, что именно он нас пленил, наводит на подобную мысль.

Кавалькада двинулась прочь от негостеприимного замка, даже название которого осталось для нас неведомым. Конные егеря двигались неспешно, их сабли и шпоры бренчали, задавая веселую мелодию дальнего перехода. Длинные алые шлыки на шапках развевались, и золотые кисточки на их концах, казалось, готовы были раскрасить ясный полдень в мундирные цвета доблестного гвардейского полка.

Впереди колонны двигался представитель иллюминатов, резко контрастировавший статским одеянием с мундирами его спутников. Вероятно, он ожидал, что капитан Буланже займет место рядом с ним. В таком случае его надежды не оправдались: лихой француз, непринужденно гарцуя на прекрасном андалузском жеребце, держался близ наших саней, желая, подобно большинству его соплеменников, украсить беседой долгий путь.

– Вы и вправду граф? – точно имея веские доводы против моего титула, поинтересовался он.

– Да, это так, – кивнул я.

– У нас лет десять назад вашего брата казнить было что высморкаться.

– У меня не было во Франции братьев, – сухо отрапортовал я.

– Да это все равно! Тогда казнили стольких дворян, что когда базилевс, дай ему Бог долгих лет жизни, пришел к власти, не нашлось и десятка воистину знатных аристократов, чтобы принять участие в его коронации. Так он недолго думая начал сам возводить в дворянское достоинство тех, кто этого более заслуживал, чем все эти хлипкие потомки крестоносцев, кичащиеся происхождением.

Дожил бы папаша Пьер Буланже до того дня, когда его непутевый сынок будет зваться шевалье Огюст Буланже де Мараццо и кавалером Ордена Гетайров Доблести Серебряного Венка! Покойный ведь был обычным булочником в Тулузе. Я с детства помню запах свежей сдобы и мучные облака, которые представлялись мне залпами орудий. Вообразите, мсье полковник, по сей день, а я уже не первый год в седле, стоит лишь вспомнить о какой-нибудь славной заварушке в Италии или в Илирии, как явственно чувствуется аромат свежей выпечки! – находя достойных слушателей, к тому же не имеющих возможности уклониться от ностальгических воспоминаний, самозабвенно вещал начальник конвоя. – Отец желал, чтобы сын продолжил его почтенное ремесло, но, вероятно, все родители таковы.

Да только мне деревянная лопата, которой отправляются в печь хлеба, представлялась алебардой, а сам я грезил о славе Баярда и Дюгеклена. И вот когда мне было шестнадцать лет, через наш славный город шел драгунский полк. Их блестящие на солнце каски с конскими хвостами, их палаши окончательно пленили мое сердце, и, как ни убивался папаша Буланже, вскоре его сын уже гарцевал в полковой колонне с горном, от одного звука которого у меня кружилась голова и сладко ныло в груди.

Потом мы славно дрались под Моденой, а во время перестрелки среди виноградников Бентиволио я от страху так осмелел, что повел за собой полуэскадрон и вышиб с холма целую роту савойцев. С вашими богемскими стрелками мне тоже пришлось столкнуться. Ну, это, я вам скажу, львы! Мы полдня штурмовали занятое этими храбрецами предмостное укрепление близ Арно. Впрочем, что я вам говорю, вы небось сами знаете об этом славном дельце…

Болтовня лихого капитана не требовала ответа и в общем-то звучала своеобразным гимном революционной эпохе, тем блаженным и жутким временам, когда сегодняшний висельник завтра мог стать обвинителем и судьей, а проснувшийся в канаве имел шанс уснуть на атласных простынях. На смену поколению, расправившему крылья, всегда приходит иное, стремящееся запереть в надежные клетки вчерашних орлов, львов и барсов. Можно было не сомневаться, что продлись карьера этого бравого офицера еще несколько лет, и Тулуза бы уже гордилась славным генералом Буланже, возможно, бароном, а то и графом Империи. Но кто знает, какая шальная пуля ставит точку в карьере самых отважных рубак!

Раздумывая о бренности жизни и неверности жребия, я молча кивал, слушая речи офицера, когда вспышка ружейного залпа безжалостно поставила точку в нашей довольно односторонней беседе. Точка была красная и расползалась кровавым пятном по лбу ехавшего рядом с капитаном егеря. Вслед за первым захлопали новые выстрелы, заставляя всадников разворачиваться в цепь, стараясь маневрировать, чтобы затруднить прицеливание неведомых стрелков.

– А вот, кажется, и люди Елипали, – пробормотал молчавший всю дорогу Лис. – А я уж было заскучал!

Засада была устроена на славу. На исходе первой минуты обстрела трое конных егерей уже лежали в снегу, не проявляя каких-либо признаков жизни, еще двое были ранены. Но, должно быть, не звался бы Огюст Буланже Гетайром Доблести, когда б спасовал перед банальной западней. Рассыпавшееся по снежной целине его небольшое войско представляло слишком хорошую мишень, чтобы продолжать удерживать эту нелепую позицию. Вздыбив храпящего андалузца, шевалье выхватил из ольстриди пистолет и, пригнувшись к холке, помчал вперед по дороге:

– За мной, храбрецы! Дюбуа, Масне, Вильер – спрячьтесь за санями! Стреляйте по всему, что будет двигаться среди тех камней!

Конные егеря – отменные стрелки. Это обязательное условие вступления в полк. Когда же наш экипаж внезапно превратился в импровизированную баррикаду, я вдруг с ужасом понял, что ежели, скажем, Палиоли не слишком четко объяснил задачу своим людям или же мы вовсе попали не в ту засаду, то в ходе завязавшейся перестрелки нас с Лисом прикончат, как говорится, в силу сложившихся обстоятельств.

– Сергей, – прохрипел я, – быстро выкатываемся – и под сани.

Валяться в снегу, даже укутанным в медвежьи шкуры, – занятие не из приятных, особенно когда над головой свистят пули, а ты лежишь со связанными руками и ничего не можешь предпринять. Когда же к выстрелам примешивается звон клинков, то понимаешь, что дело и вовсе принимает оборот нежелательный, поскольку одно дело – обстрел колонны из укрытия, и совсем другое – стычка на дороге. В конце концов, кругом война, и французский отряд движется по – уж не знаю, занятой или нет, – австрийской территории, а коли так, то вполне возможно, что перед нами, вернее – над нами, какая-то регулярная часть, выследившая передвижение вражеского разъезда.

Даже предположив, что нас с Лисом сейчас освободят бравые австрияки и вернут в расположение доблестных богемских стрелков, радоваться почему-то не хотелось. Представляю себе вытянутые лица однополчан при появлении нашего сиятельства. Точно желая дать мне пищу для новых размышлений, в сани рухнуло тело. Рука неизвестного свесилась, и зажатый в ней клинок очутился прямо у меня перед глазами.

– В круге лошадь, над ней корона, – прошептал я, разглядывая клеймо на пяте клинка. – Брауншвейг. Эти-то откуда здесь взялись?!

Пальцы раненого кавалериста разжались, затем конвульсивно задергались. Его оружие выпало, утонув рукояткой в рыхлом снегу.

– Лис, – встрепенулся я, – я сейчас попробую ухватить саблю, а ты пристройся и перепили себе путы.

– Идет, – коротко выдохнул Сергей, стуча зубами от холода.

Захватить лежащий в снегу клинок оказалось делом непростым. Во-первых, то и дело возле саней появлялись чьи-то ноги, но что хуже всего – некоторые из них были снабжены копытами. С третьей попытки я перекатился и, захватив коленями клинок, с максимально возможной скоростью вернулся в начальную позицию. Насколько я успел заметить, бой не утихал. Должно быть, сбив притаившихся за утесом стрелков, капитан Буланже вернулся к пленникам и сейчас во всю прыть орудовал саблей, обороняясь и атакуя каких-то всадников в черных, расшитых серебряным шнуром венгерках.

– Ну что, есть? – с надеждой спросил Сергей.

– Есть! – резко выдохнул я. – Давай режь.

Лис повернулся ко мне спиной, пристраивая стягивавшую запястья веревку на сабельном лезвии.

– Ну, давай рвись, черт бы тебя побрал! – бормотал он, пытаясь рассечь путы. – Рвись, кому говорю! О, кажется, пошло.

Над нашими головами послышался отчетливый грохот. Должно быть, кто-то соскочил из седла в сани. Затем к импровизированному укрытию стремительно начали приближаться высокие сапоги со шпорами. Не дойдя до саней полушага, они остановились, принимая широкую фехтовальную стойку. Вновь послышался скрежет клинка о клинок, сапоги дрогнули, и вслед за тем возле превращенного в полевое укрепление экипажа рухнуло тело, рассеченное от плеча до пояса.

– Господи, как я этого не люблю, – прошептал я, закрывая глаза.

Кровь заливала снег ярко-алой кляксой, мгновенно впитываясь и темнея.

– А ты не туда смотри, – жестко процедил Лис, освобождая мои руки. – Глянь, вон за голенищами стволы торчат бесхозные. Нам эти волыны сейчас в самый раз будут.

Сергей был прав: как бы ни складывалось сражение над нашими головами, как бы ни шатало нас при ходьбе, повороты судьбы стоило встречать как подобает настоящему офицеру – во всеоружии.

Манера кавалеристов носить дополнительные пистоли таким странным, на первый взгляд, образом не предусмотрена ни одним уставом. Однако, находясь в седле, выдернуть оружие из сапога можно одним жестом, перезаряжать же на скаку штатные пистолеты – занятие на любителя, а в бою, где каждая секунда на счету, подобное любительство может стоить жизни. Чуть больше полувека спустя эта манера сошла на нет, вытесненная многозарядными револьверами Кольта и Смит-Вессона. Пока же, на наше счастье, полковник Кольт не уравнял людей между собой, и бесхозное оружие немедленно перекочевало в наши руки.

– Вот так-то лучше, – пробормотал Лис, проверяя, заряжен ли пистолет. – Постой-ка, брат мусью!

– Сдавайтесь, господин капитан, – послышалось сверху. – Вы ранены, и вам против меня не выстоять.

– Как бы не так! – раздался поблизости возмущенный окрик Буланже. – Черта тебе двухвостого! Это не моя кровь, это кровь твоих ублюдков.

– Тогда почему она течет из твоего плеча, французский недоносок?

– А этого не хотел? – Я отчетливо услышал сухой щелчок взводимого курка. – Как видишь, мне и одной руки хватит, чтобы продырявить твою тупую башку.

– Ну что, Капитан, подождем, пока эти умники друг друга порешат, или как?

– Буланже жалко, – скороговоркой прошептал я. – Он хоть и сын булочника, а вел себя как истинный рыцарь. Да и тот второй, если дон Умберто послал его нам на подмогу, то неправильно было бы допустить, чтобы герою прострелили голову.

– Тогда возьмем их в плен обоих, а там разберемся.

– Идет, – выдохнул я. – На счет «три» выкатываемся. Ты влево, я вправо. Сил хватит?

– Справимся! – Губы моего напарника сложились в недобрую улыбку.

– Ну что, раз… два… Начали!

Снежная пелена мелькнула перед моими глазами, я перекатился, стараясь не забить льдистой пробкой ствол пистолета. Офицер конных егерей стоял в санях, одна его рука свисала вдоль тела, и зажатая в ней сабля уже не представляла серьезной опасности, в другой он держал пистолет, нацеленный во всадника в расшитой серебром венгерке, который, в свою очередь, держал на мушке карабина бравого тулузца.

– Сдавайтесь оба! – Мой ствол глядел аккурат меж лопаток Буланже. Пистолет Лиса целил в висок неизвестного кавалериста, и вид Сергея не оставлял сомнений в его намерении при необходимости спустить курок.

– Какого черта?! – На этот раз в выражении чувств австриец и француз были вполне солидарны.

– Бросьте оружие, – скомандовал я. – Вы оба – наши пленники.

Только сейчас я смог полностью оценить поле боя. Красные с золотом ментики конных егерей, черные с серебром венгерки их противников яркими пятнами темнели на снегу то здесь, то там, окруженные одинаково алыми ареолами крови. Некоторые из лежавших были живы, но требовали срочной медицинской помощи, другие уже не шевелились. Кем бы ни были все эти люди при жизни, цена нашего освобождения казалась мне непомерно высокой.

– Господа, господа! – Всадник поднял карабин стволом вверх. – Не стоит так горячиться. Меня послал ваш друг! Вы свободны!

– Ценное наблюдение, – хмыкнул Лис. – Ну, граф, шо с пленными делать будем?

– Капитану следует оказать помощь и, полагаю, дать свободу. А с этим…

– Господа! – Наш освободитель казался обескураженным. – Французы совсем близко, а большинство моих людей убиты. Если этот щеголь приведет сюда подкрепление, нас возьмут голыми руками!

– А он где-то прав, – охотно согласился Лис. – Капитан Буланже, признайте себя нашим пленником, по дороге мы окажем вам первую помощь. Это, как там его, согласно законам древнего рыцарства.

– И не подумаю, – насмешливо бросил французский офицер.

– Хотелось бы знать почему? – проговорил я.

– А вот почему. – Гвардейский егерь указал стволом на вершину утеса, преграждавшего саням прямоезжую дорогу.

Над ним, сверкая шитьем в лучах полуденного солнца, красовалась дюжина всадников, выцеливающих нас, как охотник – куропатку. Еще несколько мгновений – и другая группа верховых, куда больше первой, вынеслась из унылого, чернеющего голыми ветвями леса.

– Это конфланские гусары, – пояснил с улыбкой на устах Буланже. – И ведет их мой добрый приятель, первый фехтовальщик легкой кавалерии Этьен Жерар.

Французский военный лагерь напоминал огромный муравейник, когда бы вдруг муравьям вздумалось раскраситься во все цвета радуги, сесть на коней и воспользоваться пушками для истребления себе подобных.

Наша попытка уйти от преследования закончилась быстро и плачевно. Стоило многострадальным саням вынести беглецов за утес, как мы нос к носу столкнулись с полусотней гусар, без всякой суеты ждавших появления верной добычи. Ловушка захлопнулась, и жизнерадостные французы с улюлюканьем окружили мрачных пленников, зыркающих глазами во все стороны.

– Итак, вы снова мои пленники, господа! – радостно произнес Огюст Буланже и, покачнувшись, рухнул в снег, теряя сознание.

Конфланские гусары, обступив нас плотной стеной, невольно заставили отбросить всякую надежду спастись бегством. Их взгляды на мой полковничий мундир были недвусмысленны – в уме они делили награду, положенную за пленение вражеского старшего офицера.

Спустя два часа трое пленников в сопровождении бравых кавалеристов – Этьена Жерара и Огюста Буланже с рукой, красовавшейся на живописной черной перевязи, – ступили под свод шатра, над которым развевался флаг маршала Франции.

– О-о, друзья мои! – Хозяин шатра был молод, строен, и когда б не затканный ярким золотом мундир и черные тени, залегшие под глазами, его можно было бы принять скорее за старшего адъютанта, но уж никак не за маршала. – Вы ранены, Огюст?

– Увы, ваше сиятельство, мы попали в засаду, и когда б не Этьен, я бы сейчас, наверно, стоял перед каким-нибудь Маком, а не перед вами.

– Я патрулировал дорогу, господин маршал, когда услышал выстрелы, – пустился в объяснения командир гусарского эскадрона. – К счастью, мои орлы подоспели вовремя.

– Что ж, это замечательно. – Маршал, вероятно, сам в недавнем прошлом лихой кавалерист, широко улыбнулся, топорща усы. – Прекрасный улов! Вы, если не ошибаюсь, полковник богемских стрелков?

– Верно, – подтвердил я.

– Надеюсь, вы расскажете нам много интересного.

– Отнюдь, – честно пообещал я.

– Все так говорят вначале, – продолжал улыбаться француз. – А ваши друзья?

– Маршал! – не имея сил более сдерживаться, начал Лис. – Я вам такое расскажу! Вы тока, главное, записывайте, потому шо я ж потом не вспомню! Весь левый фланг нашего войска составляют жидкокристаллические терминаторы из сплава ртути с фазоплазменным кобальтом. Они в воде не горят, в огне не тонут. По центру пойдут бронеказачьи части на гидросамокатах…

– Мой друг – управляющий имением и не сведущ в военном деле, – вмешался я, останавливая речевые излияния Лиса, грозившие нам мерами, несовместимыми с продолжением успешной деятельности.

– А ваше имя? – теряя интерес к Сергею, задал вопрос нашему «освободителю» нахмурившийся маршал.

– Барон Конрад Вильгельм фон Мюнхгаузен, – щелкая каблуками, представился наш спутник. – Ротмистр брауншвейгских кирасир, командир отряда волонтеров. До сей поры имел счастье воевать против вас.

– О, ответ, достойный воина! – Маршал погладил ус. – Однако красивые слова оставим в стороне. Я хотел бы знать, господин полковник, куда и зачем вы направлялись.

– Уж во всяком случае, не сюда, – хмыкнул я.

– Ваше сиятельство, при нем был обнаружен вот этот пакет. – Буланже вытащил из-за лацкана мундира опечатанный сургучом конверт, подписанный маршалом Колоредо.

– О, это уже недурственно, совсем недурственно. – Сургуч хрустнул под маршальскими пальцами. – Что тут у нас?

– Его поймали какие-то черноризники, – продолжал объяснять раненый конный егерь, – с виду ни дать ни взять – монахи. Даже обращаются друг к другу «брат-брат», но вроде как не монахи, а кто такие – поди разбери! Со мной один из этих черноризцев ехал, так его первым залпом пристрелили. А так они вроде за нас.

– Угу, – не отрываясь от текста, кивнул маршал.

– Капитан, – услышал я в голове Лиса, – ты еще с Елипали не связывался?

– Нет, – нехотя сознался я. – Как представлю себе, что он начнет говорить, когда узнает об очередном нашем пленении, жалею, что вообще изобрели закрытую связь.

– Да-а… — протянул Сергей, – из огня да в полымя! Слушай, а мужика этого, я не ослышался, Мюнхгаузеном зовут?

– Абсолютно точно, – подтвердил я.

– Бред какой-то! Это ж кому скажи: нас пытался освободить барон Мюнхгаузен.

– Занятный документ, – складывая пополам лист с моим назначением, произнес маршал. – Если вас утешит, господин полковник, то смею вас заверить, армии границы в Богемии больше не нужны орудия. И вообще ничего не нужно, так что ваше задание… – Он развел руками.

– Ваше сиятельство, – речь хозяина была внезапно прервана явлением чернобрового красавца с адъютантскими аксельбантами, – прошу извинить, что прерываю, к вам прибыла супруга. Она рвется к вам и жаждет встречи.

– Каролина? Откуда она здесь? – Маршал выглядел обескураженным и, кажется, потерявшим интерес к стоящим перед ним пленникам. – Она же отдыхает на Адриатике!

– О, дорогой мой. – Отодвигая в сторону адъютанта, в шатер почти вбежала дама, скидывая песцовое манто на руки остолбеневшего порученца. – Счастье мое, как только я узнала, что ты снова подвергаешь себя опасности, я поспешила за тобой. Я мчалась без остановок прямо из Марселя! Дорогой мой, я должна быть рядом. – Супруга ошеломленного полководца подобно комете промчалась мимо, чтобы броситься на шею не чаявшему свидания мужу.

– Ка-пи-тан, – раздался в голове озадаченный голос Лиса, – чем дальше в лес, тем толще партизаны. Либо тут гастролирует шоу двойников, либо это наша мадам де Сен-Венан!

ГЛАВА 11

О Господи, если ты сегодня не будешь на нашей стороне, мы просим, чтоб ты не был npomив нас.

Позволь решить это дело между нами и французами.

Генерал Алан Кэмпбелл

Походный шатер маршала Франции заполнился ароматом тонких духов, в которых радостная свежесть жасмина смешивалась с обольстительной горечью миндаля.

– Мой дорогой, – с томным придыханием ворковала Сюзон, на поверку оказавшаяся Каролиной, обвивая шею маршала нежными ручками. – Я так страшусь за тебя. Мне снятся дурные сны. В последнее время мы так редко видимся!

– Да-да, любовь моя…

Смущенный капитан Буланже отвернулся, стараясь лишь искоса наблюдать за лирической встречей. Его же друг только подкрутил залихватский ус, словно говоря: «Вот какие мы, французы, молодцы! Вот какие у нас страстные женщины!»

– Прощу прощения, господа, – отвлекаясь на мгновение от жарких объятий и поцелуев, выдохнул маршал, – сейчас у меня нет времени. Этих поместите на офицерскую гауптвахту, я допрошу их позже. Если комендант станет возражать, скажите, что таков приказ маршала Дезе.

Шпоры на сапогах французов дзынькнули малиновым перезвоном, демонстрируя готовность немедля выполнить приказ.

– Капитан! — Голос Лиса на канале связи был по-прежнему возбужден. – Вот за шо мне всегда нравились француженки, так это за то, шоу них при необходимости один-другой муж в загашнике всегда найдется. Ну, шо ты скажешь за эту многостаночницу?

– Не могу понять, она нас заметила или нет?

– Не тешь себя пустой надеждой! Женщине хватает шести секунд, чтобы влюбиться насмерть. Затем ожить и влюбиться в кого-нибудь еще. А за те полсекунды, которые были у нашей закоренелой подруги отведены на созерцание особ мужского пола, обнаруженных в округе, она не только срисовала гостей очередного муженька, но и всю мелочь у нас по карманам пересчитала. Короче, шо делать будем? Я в смысле того, шо русские и австрияки, должно быть, где-то совсем рядом.

– Это все понятно, но перебегать из лагеря в лагерь через поле боя – занятие, прямо скажем, крайне неблагодарное. Убьют и имени не спросят!

– Спасибо, объяснил, а то я вроде как не догадывался! – съязвил Лис. – А если перед боем?

– Перед боем может получиться, но тоже – или да, или нет, или может быть. Однако к чему торопить события? Нам еще с гауптвахты сбежать надо.

– Да ну, мы от иллюминаторов почти ушли… – начал бахвалиться Сергей. – А уж с гауптвахты-то и подавно уйдем!

– Господин полковник, – едва слышно проговорил Конрад, – полагаю, нам следует уносить отсюда ноги.

Тихая речь командира брауншвейгских волонтеров заставила маршальского адъютанта взорваться резким:

– Молчать! По-немецки не говорить!

– Дорогуша, а ежели он по-другому не умеет? Как узнать живому человеку, где у вас тут излить душу, в смысле – облегчиться? Но как скажешь, можно прямо здесь, в уголке, открыть миру свои нужды – хошь большую, хошь малую!

– У дежурного по гауптвахте спросите, – хмуро огрыз, нулся чернобровый красавец. – Тоже мне нашли место!

– Обязательно выясним, – заверил Лис.

– Ступайте, ступайте. – Лощеный порученец вытолкнул моего друга прочь из шатра.

Память высокого профессионала не обманула престарелого, маркиза де Моблена. Ни ужасы войны, ни тяготы еще более жестокого революционного мира не смогли изгладить из его памяти раз увиденный образ красивой женщины. Быть может, особая грация этой любвеобильной красавицы вскружила голову седовласого танцора; быть может, гармония ее тонких, наполненных страстью черт и чувственный взгляд, манящий в неведомые бездны, запечатлелись в сознании художника, но в одном этот печальный, робкий эмигрант был прав – наша с Лисом недобрая знакомая была замужем за генералом, а теперь уже маршалом Дезе.

Можно было считать случайностью, что судьба, подхватившая нас руками заговорщиков-иллюминатов, перебросила живые игрушки сначала офицеру гвардии базилевса, а затем капитану из корпуса именно маршала Дезе. Но я не верил в судьбу, а потому был склонен видеть определенную закономерность в цепочке нелепых случайностей. Как бы ни было грустно признавать это игрокам, выстроившим фигуры для бескомпромиссной схватки, в их поединке всегда участвует еще некто или нечто, скрытое от понимания, вызывающее то внезапную сонливость, то зубную боль, то просто чувство неуверенности у одного из поединщиков. С этим следовало считаться, но подобные обстоятельства вовсе не означали, что мы можем отступиться от решения поставленных задач.

Корпусная гауптвахта, куда приказом маршала мы были определены вплоть до продолжения допроса, представляла собой каменный дом приходского священника, прилепившийся сбоку от небольшой, но, кажется, весьма посещаемой церкви. Пожалуй, в какой другой армии такое капитальное помещение, да еще и расположенное на холме, было бы использовано под штаб или, уж во всяком случае, временную квартиру самого маршала, но непобедимое войско базилевса являло собой иную картину. Оно еще ждало своего вдохновенного Гомера, чтобы воспеть многочисленные подвиги, свершаемые здесь ежедневно и ежечасно, но сомнений в том, что они станут достоянием истории, быть не могло.

Базилевс Александр, двухметровый гигант невероятной силы и стойкости, желая закалить бойцов, категорически отказывался становиться на постой меж капитальными стенами под надежной крышей, если такие же условия не были предоставлены последнему из его солдат. А потому, невзирая на зимние холода, он жил в шатре, ел из солдатского котла и каждое утро обтирался снегом, заражая своим неунывающим жизнелюбием всю армию.

Удивленные столь неожиданным поведением завоевателя австрийские крестьяне, дома которых были определены под лазареты и жилища дам, следовавших за армией, гурьбой ходили смотреть на бронзовокожего громадину-базилевса, проникаясь почтительным восхищением и почти суеверным ужасом. В их понимании армию, ведомую таким невиданным человеком, не могло остановить ничто.

В сенях пасторского дома, развлекаясь игрой в карты, сидели два фузелёра, приставленные охранять злостных нарушителей воинской дисциплины. Лишь только с протестами коменданта лагеря было покончено, пожилой хромающий капрал открыл привешенный к двери амбарный замок, пуская нашу троицу в импровизированную камеру. Кроме нас, здесь уже находились два офицера, видно, решивших предыдущим вечером провести дегустацию всех найденных в округе вин. Не иначе знакомство с местными горячительными напитками прошло успешно, но последствия наложили на лица пехотного майорами артиллерийского лейтенанта неизгладимые, во всяком случае, в течение пары ближайших недель, темно-фиолетовые отпечатки.

– Гляди-ка, – окидывая нас взглядом, промолвил артиллерист, – а вот и новые пленные.

– Если так и дальше пойдет, то скоро здесь будет не продохнуть, – беззлобно оглядывая пришедших, поделился соображениями майор. – Интересно, говорит ли кто-нибудь из них по-французски?

Я перехватил вопросительный взгляд Лиса и немедля сообщил ему по закрытой связи о внезапной ущербности языковых способностей универсальной системы «Мастерлинг».

– Эй вы, жабы австрийские, – с милейшей улыбкой на лице приветствовал сокамерников лейтенант, – вляпались в дерьмо?

Мы как китайские болванчики затрясли головами, улыбаясь в ответ.

– Видишь, ни бельмеса не понимают, – поделился своими наблюдениями с приятелем артиллерист, – можешь продолжать.

– …Вот я и говорю, если австрияки с русскими оседлают высоты, а поверь мне, они их обязательно оседлают, то пытаться вышибить их оттуда будет безнадежно.

– Я слышал, в Италии базилевс брал и не такие склоны! Как-то с шестью гренадерами он обошел противника с тыла и, взобравшись по отвесной скале, наткнулся на стену. Недолго думая наш Александр перебросил своих молодцов во вражеский лагерь, затем перебрался туда и сам. Представь себе, каково было итальянцам увидеть, что мы уже у них в самом сердце!

– На то он и Александр Великий, – развел руками майор. – Но сейчас зима, склоны обледенели. К тому же дело, похоже, к оттепели, а если так, то с ночи будет висеть туман, а в тумане не повоюешь.

– Но ведь нас тоже не будет видно!

– Это тебе не будет видно, куда бросать свои ядра. А нам со штыками наперевес необходимо знать, куда идти.

– Майор Дюфорж, – вскакивая, повысил голос артиллерист, – вы что же, обвиняете меня в трусости?

– Лейтенант Понтевре, – тут же подскочил его собеседник, – я не сказал ни единого лживого слова! А что уж вы себе домыслили, меня не касается!

– Да как вы смеете! – Слова лейтенанта сопровождались звонкой оплеухой.

– Ну шо, граф, – с интересом наблюдая традиционную картину выяснения отношений между родами войск, проговорил Лис, – засиделись мы тут как-то, пора бы и честь знать.

– Рановато. – Я критически поглядел в забитое досками окно. Сквозь щели виднелись далекие костры. Ранняя декабрьская мгла, опустившись на землю, превращала в ночь короткий зимний день. Со двора слышались чьи-то оживленные голоса, а стало быть, время для побега еще не наступило. – Вызови пока конвой, пусть разнимут дебоширов.

Слушая, как вошедший в раж Лис колотит в дверь с криком «Полундра! Убивают!», я наклонился к уху барона Мюнхгаузена:

– Эти галльские петухи, судя по всему, сражаются уже не первый день. Когда всё в лагере утихнет, мы затеем очередную драку и, воспользовавшись сутолокой, перебьем охрану. Вы согласны?

– Можете рассчитывать на меня, – отозвался волонтер. – Но что вы намерены делать дальше?

– Вон на тех дальних высотах, – я кивнул в сторону окна, – судя по рассказу этих драчунов, русские позиции. Если взять мундиры караула и, скажем, майора, появится возможность добраться вплоть до передовых французских позиций. Ночью ожидается туман, так что короткий рывок – и мы вне зоны поражения. В сущности, французские пули будут опасны для нас на дистанции, которую можно преодолеть меньше чем за минуту. За это время опытный стрелок делает не больше двух выстрелов, и если нас не станут обстреливать целым батальоном, шанс попасть в такую мишень угасающе мал.

– Замечательный план, – тихо проговорил Мюнхгаузен. – Сейчас же, как я понимаю, необходимо притвориться, что мы вполне довольны своей участью.

Конвой, потревоженный грохотом и воплями Лиса, орудуя прикладами ружей, в течение нескольких секунд разнял дерущихся вояк, и почтительный капрал, не забыв извиниться перед вышестоящими командирами, потребовал у господ офицеров вести себя пристойно, тем более перед лицом врага. Лица врага, то бишь наши, были невозмутимы и выражали стоическую покорность судьбе.

Капральского внушения хватило часа на два. Затем сражение между артиллерией и пехотой разгорелось с новой силой, и опять изображающий панику населения Лис колотил в двери, истошно вопя и призывая конвой на помощь. Наконец шум, доносившийся из лагеря, стал утихать, однако не успел я обрадоваться наступающей тишине, как она была разорвана суровым голосом Умберто Палиоли, ни с того ни с сего возникшим в моей голове.

– Где вы, черт возьми, находитесь? – раздраженно вопрошал резидент, точно, уйдя в соседний трактир, мы позабыли вернуться пред его светлы очи. – Вы уже несколько часов назад должны были приехать!

– Ну, в общем-то мы уже приехали, — услышал я тираду напарника, также, как и я, ощутившего в голове повышенное давление начальственного гнева.

– Мы на гауптвахте, – пояснил я.

– Какой еще гауптвахте? – после долгой паузы возмущенно поинтересовался Палиоли.

– На французской, – честно ответил я.

– Вас что же, не освободили?

– Я бы сказал, не совсем.

– Как это понимать?

– Сначала нас пытались освободить, потом мы всех, – пустился я в объяснения, – взяли в плен, потом нас самих взяли в плен, и вот мы на корпусной гауптвахте маршала Дезе.

– А этот брауншвейгский волонтер?

– С нами, — заверил я.

– Пресвятая Дева! С кем приходится работать? — недобро процедил дон Умберто. – Что же вы теперь намерены делать?

В этот момент я уловил очередную фразу разговора, брошенную неугомонным лейтенантом в лицо разъяренного майора:

– …Но эти дурацкие синяки на лице позволят вам завтра отсидеться здесь, а не идти перед строем вашего батальона на позиции русских.

– Вы назвали меня трусом!!!

– Честно говоря, сейчас мы планируем уходить. Если небеса будут к нам благосклонны, завтрашнее утро я надеюсь встретить в лагере русских.

Как и большинство людей горячих, но по натуре беззлобных, французские офицеры, запертые на гауптвахте, отличались драчливостью, при этом совершенно не умея драться. Для того чтобы не опошлять высокое искусство приведения друг друга в полную негодность беспорядочным маханием рук и вульгарными пинками, необходимо иметь холодную голову и трезвый расчет. Или же мрачную, ледяную ярость, свойственную флегматичным скандинавам. Не обладая указанными свойствами, артиллерист и пехотинец попросту осыпали друг друга размашистыми оплеухами, то и дело стараясь схватить противника за лацкан мундира и лягнуть ногой. Честно говоря, у меня эти записные драчуны вызывали скорее усмешку и сострадание, чем злобу, а потому я тихо скомандовал Лису.

– Начинаем! Только без фанатизма! – строго предупредил я. – Пусть себе живут!

– Лады. – Лис подскочил к артиллеристу. – Мсье, же не манж па сис жюр!

Обеспокоенный столь бедственным положением моего друга и невесть откуда взявшейся французской речью лейтенант на долю секунды повернул голову в сторону Лиса, подставляя тем самым челюсть под его хлесткий правый крюк. Еще мгновение, и тело пушкаря устремилось в объятия его закадычного недруга, сбивая того с ног. Спустя еще несколько секунд дебоширы были успокоены всерьез и надолго. Сложив оглушенных офицеров так, чтобы казалось, будто они пытались удавить друг друга, и немало в том преуспев, мы перешли к следующей части плана освобождения. Привычный грохот кулаков моего секретаря в запертые двери не столько переполошил охрану, сколько заставил ее вновь со вздохом отложить карты и вернуться к выполнению прямых обязанностей.

– Барон, – прошептал я, слушая, как поворачивается в замке ключ, – мы с Сергеем берем на себя фузелеров, а вы, будьте любезны, обезоружьте капрала.

– Идет, – кивнул с улыбкой Конрад, расправляя широкие плечи.

– Погубили, ироды! – со слезой в голосе орал Лис. – Друг друга как есть погубили!

– А ну прекратить! – Ворвавшиеся фузелеры замерли на месте, увидев перед собой распластанные тела.

– Я же говорил. – Указательный палец Сергея ткнул в сторону офицеров, затем рука его, согнувшись, молнией устремилась назад, аккурат в нос остолбеневшему часовому.

Тот выронил ружье и, хватаясь за разбитую переносицу, рухнул на колени. Судьба моей жертвы была не менее плачевна, но о методах изничтожения охраны я намерен рассказать много позже, когда на старости лет возьмусь писать практическое наставление по рукопашному бою для королевской морской пехоты.

Выскочивший из камеры в поисках начальника караула барон отсутствовал минуты три, и я, зная, что в такой ситуации может означать задержка, уже начал волноваться, не случилось ли с ним какой-нибудь беды. Но на исходе пятой минуты он вернулся, несколько обескураженный результатами своих наблюдений.

– Господа, наружная дверь заперта, должно быть – засовом. Капрала нет.

– А окна? – поинтересовался я.

– Кроме этой комнаты, в доме еще четыре. В каждой арестованные офицеры, и насколько я мог видеть, все окна забиты досками.

– Проклятие! – досадливо процедил я, расстегивая мундирные пуговицы на груди поверженного фузелера.

– Может, дверь выбьем? – предложил Лис.

– На грохот сбежится весь лагерь, – резонно заметил я.

– Да ну, кому здесь бежать? Раненые, обозники да полковые шлюхи.

– А тех, кто сейчас в гостях у шлюх, ты в расчет не берешь?

– Ага, как же, станут они без панталон по морозу сюда ломиться! – скептически хмыкнул Лис. – Это ж тогда будет их последний визит!

– При помощи штыков можно оторвать доски на окнах. Это будет тише, – вклинился Конрад.

– Неплохая мысль, – кивнул я.

– Ладно, переодеваемся, – вытряхивая ближайшего поверженного француза из мундира, скорбно проговорил Сергей. – Кого только набирают в этот семидесятый линейный полк? Тут самый высокий пациент на полголовы ниже меня. – Мой друг с укором покачал головой. – Недомерки какие-то! Ну и шо теперь, ходить как клоуну?

– Ладно, не суетись, – успокоил его я, – все равно в штиблетах не видно.

– Кому не видно, а кому ноги мерзнут, – резонно заметил Лис. – Поверь мне, пока до своих до шкандыбаем, синий цвет мундиров будет очень гармонировать с нашими физиономиями.

В словах Лиса была немалая доля истины, но выбора не было. Переодевание не заняло много времени.

Когда гвозди, которыми были приколочены набухшие от сырости доски, начали медленно поддаваться, и просвет между ними и подоконником стал достаточным, чтобы просунуть ружейные приклады, со стороны двери послышался шум отпираемого засова.

– Тушите свечи, – скомандовал я, занимая место у прохода.

Засов с лязгом вышел из петель, и в образовавшуюся щель показалось затянутое пеленой низких туч небо, в котором, точно смутные воспоминания о полнолунных майских ночах, желтело грязное ночное светило.

– Что здесь за темень? – раздался с крыльца недовольный голос капрала. – Эй, Анри, Антуан, где вы?

– Темень – оттого что ночь, – деланно зевая, проговорил Лис, старательно копируя лангедокский акцент одного из солдат. – А ночью положено спать.

– Что-о-о?! – Возмущенный младший командир, забыв об осторожности, шагнул прямо мне в руки.

– Господин аджюдан! – попытался было завопить он, но абсолютно безрезультатно. Два штыка уперлись в грудь следовавшего за начальником гауптвахты офицера, призывая того не издавать лишних звуков.

– Ба! – Худое лицо бравого секретаря расплылось в недоброй улыбке, лишь только вновь зажженные свечи выхватили из тьмы лицо нового гостя. – Да никак это накрашенный адъютантик маршала Дезе. Шо, петух версальский, тебя тоже арестовали? Небось за отцом-командиром в щелочку подглядывал, когда он с женой тактические задачи решал.

– Маршал послал меня за вами, – стараясь держаться с гордой самоуверенностью, кратко сообщил побледневший хлыщ.

– А шо, он уже сам не справляется? – не унимался Сергей. – Ну, извини, помогли бы, конечно, но у нас другие планы.

– Господин адъютант, – перебил я друга, – окажите любезность следовать с нами, и я обещаю сохранить вам жизнь. И прошу вас, не делайте лишних движений. Наша смерть вам ничего не даст, ваша же собственная отберет все.

– Куда вы намерены идти? – едва расцепляя зубы, поинтересовался молодой офицер.

– Что за странный вопрос? – широко усмехнулся я. – Куда должен стремиться всякий уважающий себя офицер армии базилевса перед боем? Конечно же, навстречу опасности, поближе к врагу, к передовым постам авангардного охранения. Ступайте вперед, мсье, и помните, что мы неуклонно следуем за вами.

Обещанный майором туман грязной мешковиной укутал простиравшуюся между двумя грядами холмов довольно узкую равнину. На одном из склонов за нашими спинами виднелись стены и башни старинного замка, должно быть, служившие центром французской позиции. Плохая видимость была нам весьма на руку. Наблюдатели, вне всяких сомнений, разглядывающие в подзорные трубы передовую линию русских и австрийцев, в ясную погоду уж точно заметили бы перебежчиков. Пока же все шло как по маслу.

– Кто идет? – окликнули нас у авангардных постов, где, засев за плетеными турами, ждали утра фланкеры легкой пехоты.

– Отвечайте. – Я наклонился к уху пленника. – Вы что же, не слышите, люди ждут.

– Адъютант маршала Дезе, – нехотя отозвался черноусый красавчик.

– Пароль!

– Луара, – ощущая спиной дуло направленного пистолета, выкрикнул адъютант.

– Не забудьте спросить отзыв, – посоветовал я.

– Гаронна, – бойко отрапортовал невидимый в темноте часовой. – А с вами кто?

– Майор Дюфорж, третьего линейного полка, с охраной, – не заставляя себя упрашивать, представился я. – Проводим рекогносцировку! А скажите, почтеннейший господин адъютант, вот тот ручей, который делит долину пополам, не станет ли он, по мнению его сиятельства, помехой для продвижения наших колонн? Если тяжелая кавалерия решит пересечь его на полном скаку, тонкий лед не выдержит. Я вам больше доложу, – продвигаясь все ближе к рогаткам передового охранения, внушал я, жестикулируя свободной рукой. – Если в этом месте кирасиры замешкаются хотя бы на минуту, они станут отличной мишенью для русских, да и вражеские стрелки, стоит им чуть выдвинуться, тремя-четырьмя залпами могут завалить весь берег трупами, превратив его в своеобразную баррикаду.

Адъютант хмуро поглядел в мою сторону.

– Отвечайте, черт бы вас побрал! – прошипел я.

– Что же вы предлагаете? – вяло отозвался наш проводник.

– Конечно, не мое дело советовать маршалу Франции, но я бы счел разумным, пользуясь благоприятными для нас погодными условиями, ложно продемонстрировать активность наших войск. Когда же первые линии поравняются с берегом ручья и враг начнет беспорядочно палить, силясь поразить скрытую туманом мишень, начать трубить отступление, стараясь видимостью паники выманить противника с удобных позиций и заставить его самого форсировать эту предательскую речушку.

– Вот как? – кажется, искренне заинтересованный моими выкладками поглядел на меня француз. – Однако местные жители утверждают, что за неделю морозов Гольдбах промерз до дна.

– Может быть, – согласился я. – Но последние два дня заметная оттепель. Поверьте моему опыту, нет хуже дела, чем бултыхаться в ледяной каше.

– Вы правы, майор, – включаясь в игру, подтвердил молодой офицер. – Но если вот оттуда… – Он поднял руку вверх, указывая на какую-то возвышенность на том краю долины, и, резко оттолкнув меня, бросился наутек. – Стреляйте, стреляйте! – вопил он, петляя и шарахаясь из стороны в сторону. – Это перебежчики, это шпионы!

– Шпионы! – подхватываясь с мест, заорали французские стрелки, бросаясь к нам наперерез.

– Бего-ом! – прокричал я, хотя подгонять нас было совершенно излишне. Трескотня выстрелов за спиной прибавляла быстроты ногам, точно бич кучера уставшим лошадям. – Скорее, скорее, – торопил я себя, словно пытаясь обогнать надсадно визжащие около головы пули. Будь скорострельность дульнозарядныхружей повыше, возможно, минута, в течение которой мы находились в зоне досягаемости вражеского огня, стала бы для нас последней. Бег под пулями закончился довольно неожиданно, хотя и вполне закономерно. Словно по команде земля ушла из-под ног, и мы с Лисом, скользя, покатились вниз на мокрый лед, сковавший ручей с романтическим названием Гольдбах [14].

– Мамашу вашу! – вставая на четвереньки и пытаясь отряхнуться, пробормотал Лис. – Ау, граф, ты цел?

– Относительно, – нехотя отозвался я, стараясь подняться.

– Так, ружбайка на месте, ты на месте… – Сергей замялся. – А Мюнхгаузен где? Мюнхгаузе-е-ен! Ты где?

– Здесь, – раздалось из темноты. – Я не могу бежать, мне ногу прострелили.

– Вот же незадача. – Лис скорчил досадливую гримасу. – Ну шо, поползли обратно? – Он пнул носком штиблета комок подтаявшего снега. – Блин, ну как не вовремя, мокро, холодно, такие ломы на брюхе ползать. Змеи, и те по норам сидят.

– Но не бросать же человека в беде! Тем более, как ни крути, он из-за нас пострадал, – резонно начал убеждать я.

– Да это и ежу понятно будет, когда он проснется, – отмахнулся мой напарник. – Ладно, поползли!

На наше счастье, барон не добежал шагов тридцать до импровизированного укрытия, так что ползти пришлось недалеко. Да и рана его при должном медицинском уходе казалась неопасной. Пуля, навылет пробив ногу, не задела костей, лишь повредив икроножную мышцу.

– Сейчас отсидимся, – перетягивая рану жгутом из рукава майорской рубахи, заверил я, – и к своим. Не волнуйтесь, мы вас дотащим.

– Благодарю вас, господа, – кривясь от боли, улыбнулся раненый волонтер.

– А скажите, барон, – не удержался от мучавшего его целый день сакраментального вопроса Лис, – Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен вам, часом, не родственник?

– Дядя, – коротко и не скрывая досады, ответил брауншвейгский кирасир. – А вы, конечно же, читали его охотничьи байки.

– Доводилось, – честно сознались мы с Сергеем, отчего-то сконфуженно переглядываясь.

– Я так и думал! Он, между прочим, был храбрым офицером. Служил российской императрице Екатерине Великой! Был награжден орденами…

– Да не, я ж без обиды, – начал было оправдываться Лис. – Как по мне…

Гул артиллерийского залпа разнесся между холмами, и просвистевшее у нас над головами ядро с перелетом упало по ту сторону ручья.

– Это по нам, что ли, из пушек шмаляют? – встревоженно крутя головой, задал вопрос Сергей. – Ни хрена себе сбегали по воду!

– Вряд ли. – Мои слова были заглушены новыми залпами. – Похоже, базилевс Александр решил атаковать, не дожидаясь утра.

ГЛАВА 12

Тот, кто хочет остаться в живых, должен рассчитывать на победу.

Ксенофонт

Канонада, звучная и раскатистая, была зажата между двумя грядами плоскогорья и оттого казалась особенно гулкой.

– По всему фронту лупят, – наблюдая вспышки разрывов, сообщил Лис, точно мы сами были не в состоянии оценить обстановку.

– Это верно, – подтвердил я. – Но, заметь, батареи расставлены вдоль боевых порядков. Мысль сосредоточивать огонь, должно быть, в головы французов еще не приходила.

– А чему удивляться, – Сергей пожал плечами, – Наполеон-то за нас играет. Тактику артиллерии переделывать некому, вот, слава Богу, и воюют по старинке.

Двенадцатифунтовое ядро, выпущенное из орудия системы Грибоваля, воткнулось черным мячом в подтаявший лед и, вращаясь на месте, рвануло в клочья, разбрасывая фейерверк осколков над головами беглой троицы.

– Вот те, блин, и «старинка»! – Лис замотал головой, стараясь вернуть слуху былую чуткость.

– Дьявольщина! Не могу понять, куда они стреляют? – поднимая лицо из снега и стирая со лба холодную наледь, крикнул я.

– Хотелось бы верить, что не в нас, – перенося вес тела на локти, с досадой бросил Мюнхгаузен, выплевывая изо рта снежное крошево.

– Но валить отсюда надо, активно шевеля ягодицами, – продолжил его фразу Лис. – Как-то не климатит быть записанным в число геройских французских солдат, безвинно павших на острие атаки.

Между тем канонада закончилась так же быстро, как и началась. На смену ей пришел мерный барабанный бой, каким обычно сопровождается движение маршевых колонн.

– Вот этого я совсем не понимаю. – Я попытался отряхнуть мундир. – Когда мы шли через лагерь, в нем определенно никто не планировал начинать атаку. Построить боевые порядки шестидесяти-семидесяти тысячной армии, а по моим прикидкам здесь именно столько, дело не трех минут.

– Базилевс всегда отличался стремительностью наступления и безудержной мощью своих ударов, – морщась от боли, проговорил брауншвейгский кирасир.

– Что ж, доживем – увидим, – грустно пошутил я. – В любом случае отсюда надо убираться, и чем скорее, тем лучше. Насколько я мог видеть через окно гауптвахты, на берегу речки расположено что-то вроде рыбацких деревушек, ближайшая примерно в миле отсюда на север от нас. Полагаю, там найдется какой-нибудь погреб, чтобы отсидеться.

Лис уныло поглядел во чисто поле между позициями, затянутое туманом, густо смешанным с приторно сладким пороховым дымом:

– А может, все же рывком к нашим?

– Конрад бежать не может, – покачал головой я. – А кроме того, после той побудки, которую сейчас устроили французы, наверняка союзники только и ждут, когда из тумана вынырнут фланкеры неприятеля.

– Это верно, – подтвердил барон, прислушиваясь к звукам надвигающегося боя. – Но послушайте, барабаны громыхают, однако, по-моему, никто не марширует. Вернее, нет, звук шагов слышен, но, похоже, он удаляется.

– Странные вещи здесь творятся, – приподнимаясь над обледеневшим берегом Гольдбаха в надежде рассмотреть происходящее, констатировал я. – В любом случае лучше перебазироваться к жилью. Там если не безопасней, то уж точно несколько теплее.

– К тому же после такой артподготовки хозяева точно не слупят с нас денег за постой, – поспешил деловито заметить Сергей.

Движение по руслу замерзшей речушки было делом малоприятным. Кое-где дорогу нам преграждали проделанные ядрами полыньи. Вот тебе и речка Гольдбах, промерзшая до дна! Местами лед предательски трещал, заставляя ускорять ход, что всякий раз заканчивалось неминуемым привалом, поскольку, как ни крепился мужественный племянник легендарного барона, рана немедленно давала о себе знать.

Кроме того, над нами, точно неотвязная муха, витало невысказанное сомнение – что ждало беглецов в этих рыбачьих хижинах. Скорее всего, узнав о приближении войск, местные жители укрылись подальше от роковой точки, где предстояло столкнуться двум армиям, решив предоставить свои убогие жилища господнему попечению. Но вместе с тем шанс, что в любой из бедных лачуг прибрежной деревеньки сейчас расположен наблюдательный пункт той или иной стороны, был весьма и весьма отличен от нуля. Если это, не дай Бог, было так, хорошо бы выяснить, французы здесь или же союзники, до того, как притаившаяся застава откроет прицельный огонь.

К счастью, ближайшая к месту нашего временного укрытия хибара оказалась пустой. Ее распахнутая дверь свидетельствовала, что в небогатом крестьянском жилище уже побывали мародеры, да и перевернутая скудная мебель тоже говорила о тщетных поисках неведомых охотников за чужим добром. Между тем, стоило нам прикрыть дверь изнутри, барабанная дробь стихла, как до того орудийная пальба.

– Огонь хорошо бы развести, – ёжась от холода, вздохнул Лис.

– А дым из трубы? – напомнил я.

– Да ну, в таком тумане кто его разглядит?

– Дым поднимается выше тумана, – вскользь заметил Конрад, – так что наблюдатели в замке его наверняка заметят.

– Тогда придется мерзнуть, – сокрушенно подытожил Сергей. – А скажите, барон, дядя вам случайно не передал каких-нибудь авторских штучек на тему бездымного огня или обогрева жилища мыслями о знойном лете?

– Сударь, – резко отчеканил Мюнхгаузен, загораясь точно шведская спичка, – я попросил бы вас без нужды не касаться имени моего покойного родственника. Каким бы он ни был, я не вижу в его жизни повода для насмешек.

– Да ну, Конрад, шо ты в самом деле? Я ж без обиды! Наоборот даже. – Он остановился и прислушался. – О, кажись, опять пушки ударили.

Свистопляска с артобстрелом и грохотом барабанов продолжалась до самого рассвета. Когда же выплывающее из туманной дымки солнце чуть видными проблесками лучей наметило свой восход, позиции союзников, до того лишь слабо огрызавшихся на ночные провокации, пришли в движение.

Наш импровизированный наблюдательный пункт давал весьма скудный обзор, позволяя видеть лишь небольшой участок правого фланга союзников – пологий склон высоких холмов, где расположились их фронтальные порядки. Насколько достигал взор, пространство перед нами было заполнено марширующей пехотой, кавалерией, пускающей лошадей из шага в неспешную рысь, и канонирами, старательно выкатывающими по склону вниз полевые орудия. Наверняка устроенный французами ночной тарарам не прошел бесследно для солдат и командиров союзных войск.

Я по себе знал, как важно хорошо выспаться перед боем, и воину при этом абсолютно не важно, громыхает ли где-то орудийная канонада, или же трещат ружейные выстрелы.

Если он знает, что может спать без тревоги, мозг его не воспринимает этих звуков, даже если палить над самым ухом.

Вероятно, французы, затеявшие ночной переполох, свидетелями которого мы оказались, рассчитывали именно на это. Вынужденные до рассвета ждать нападения русские и австрийцы не смыкали глаз, и теперь вместо необходимого в атаке яростно-бесшабашного куража их вела усталая озлобленность, мало пригодная для решительной схватки.

– Ну, шо, граф, блесни стратегическим гением, – перехватывая мой взгляд, поинтересовался Лис, – вот так, навскидку: каковы шансы на победу?

– Пока сказать трудно, – сознался я. – Мне кажется, союзники хотят передавить кавалерийским ударом левый фланг армии базилевса и, оседлав дорогу на Вену, выйти в тыл французам. По фронту, вероятно, командование союзников желает связать противника лобовым ударом в штыки. Прием, неоднократно использовавшийся генералиссимусом Суворовым, но, я бы сказал, в данном случае он довольно спорный. К тому же полки союзников почему-то забирают влево, подставляя собственный бок под французскую контратаку.

– Возможно, пытаются ударить встык между фронтом и правым флангом, – предположил брауншвейгский ротмистр.

– Может быть, может быть, – глядя, как шагают, опустив ружья с примкнутыми штыками, российские гренадеры, покачал головой я. – Но все же это не повод, чтобы оголять собственный фланг.

Точно дождавшись этой фразы, армия непобедимого базилевса устремилась в контратаку, спеша воспользоваться оплошностью союзного командования. Вновь зарокотали упрятанные за турами пушки, сшибая, точно кегли, марширующих в сомкнутом штыковом строю воинов, разрывая на части их до той секунды закаленные, сильные тела. Вслед артиллерийским залпам устремилась кавалерия, ждавшая, когда головы штурмовых колонн будут вынуждены опуститься на лед Гольдбаха. За ядрами полетела картечь, выкашивающая с каждым мигом ряды смешавшегося на глазах строя.

Навстречу легкой кавалерии французов с правого фланга союзников ринулись гусары и казаки, спеша отогнать вражеских шевальжеров и дать возможность пехоте пересечь злосчастный ручей. Всего-то несколько шагов по зыбкому льду да полминуты, чтобы выбраться на берег. Сейчас, похоже, эта невзрачная водная преграда грозила превратиться в непроходимый ров. Французские артиллеристы, и без Наполеона умеющие обращаться с пушками, на минуту оставили в покое истерзанных гренадеров и обратили жерла орудий в сторону разворачивающихся в лаву русских всадников. Грохот, и пронесшееся над головами гусар французское ядро с противным звуком шмякнулось в подтаявшую ледяную корку, покрывавшую крошечный огород рядом с нашим укрытием. Комья снега и земли взметнулись к небу, и убогий дом неведомого рыбака вздрогнул от ужаса. Еще взрыв, и подпертая колом дверь, сорвавшись с петель, влетела в комнату, точно пытаясь убежать от приближающегося боя.

– Ребята, кажется, пора-таки прятаться. – Лис обвел глазами комнатенку, ища лаз под полом. – Ага, вот, есть. – Он рывком преодолел расстояние до убежища, стараясь как можно меньше задерживаться на фоне оконных просветов. Крышка люка откинулась, Лис присел на корточки, наклоняясь над образовавшимся лазом. – О-о-о, господа аристократы, место, кажись, занято.

– Что ты имеешь в виду? – быстро спросил я в тот момент, когда очередное ядро, насквозь пробив кровлю, плюхнулось ярдах в двадцати от нашего убежища.

– Есть две новости, обе плохие. С какой начинать?

– С первой, – обреченно вздохнул я, понимая, что если уж мой друг внезапно утратил обычную невозмутимость, то новости действительно отвратительные.

– Номер раз, – опуская крышку подпола, хмуро проговорил Лис. – Подвал эдак по грудь залит талой водой. И номер два. В этой воде плавают вероятные хозяева этого дома. И, кажется, не они одни.

– То есть как? – побледнел Мюнхгаузен.

– Я бы сказал, в зарубленном виде, – процедил Сергей, – Как это говорится, ужасы войны. Что за идиотизм? Зачем людей было почем зря гробить?!

Между тем бой становился, разгораясь, все жестче и жестче. Остановленная встречным ударом французской кавалерии армия правого фланга потеряла всякую надежду завладеть дорогой, ведущей к вражеским тылам, и теперь рубилась с отчаянной яростью, но без видимого успеха. Ослабленная потерей легкоконной бригады, отряженной на спасение штурмовых колонн пехоты, она не могла продвинуться ни на шаг вперед. Сзади же ее поджимал берег Гольдбаха, вернее, его берега, поскольку здесь речушка распадалась на два рукава, каждый из которых был пусть и небольшим, но досадным естественным препятствием.

– Да, попали, как зерно меж жерновов. – Лис хмуро глянул в зияющий дверной проем. – Вальтер, глянь-ка, кажется, фронту нашей кавалерии таки вломили. Точно-точно, гаплык! Их с двух сторон кирасирами зажали! – Слова моего «штатского» друга были чистой правдой. Его военному опыту мог позавидовать если не сам Наполеон, то уж многие из его генералов наверняка. – Смотри-ка, – Сергей вытянул указательный палец вперед, – похоже, совсем ататуй настал. Видишь, гусар сюда с полковым штандартом ломится, а за ним пять железнобоких, черта бы колченогого им под седло.

Зоркий глаз прирожденного стрелка не обманул Сергея. Гусар в красном ментике и синих чакчирах [15] мчал в нашу сторону на гнедом черкесском жеребце, едва касающемся поверхности земли своими копытами. Темно-серый плащ гусара развевался за спиной подобно дымному шлейфу за сбитым самолетом. Над головой всадника рвалось из стороны в сторону, точно в панике, тяжелое полотнище штандарта.

– Лейб-гвардии гусар, – рассматривая форму лихого наездника и знамя, проговорил я. – Штаб-офицер.

– Верно, – согласился барон.

Между тем сильный конь в два прыжка перенес седока через изрытую ядрами заледеневшую речушку и рывком выбрался на берег.

– Уйдет, – с удовлетворением созерцая бешеную скачку, прокомментировал Лис. – Гусарский конь на ходу куда легче кирасирского.

Его замечание было встречено согласными кивками. Пятеро кирасиров, изо всех сил погонявших своих рослых тяжелых лошадей, при всем желании не могли нагнать офицера, увозившего от них вожделенный трофей. Сознавая это, они силились поймать на мушку быстро движущегося всадника, но меткая стрельба на галопе – режиссерская вольность авторов голливудских вестернов, и потому французские кирасиры продолжали безнадежную погоню, втайне надеясь, что военная судьба подарит им нечаянный шанс. Увы, шальная надежда действительно не обманула их.

В тот миг, когда гусар единым махом преодолевал низкую изгородь, окружавшую рыбачью лачугу, очередное ядро воткнулось в снег в пяти ярдах перед ним. Взрыв потряс округу, точно удар кулаком по столу. Дом вздрогнул, роняя мох из щелей. Гнедой скакун вздыбился, последним движением закрывая хозяина от роя осколков, и рухнул на спину с невыразимым то ли ржанием, то ли стоном.

– Мамашу вашу! – Оттолкнувшись от пола, Лис бросился выручать соотечественника, точно бегун с низкого старта.

Впрочем, я был намерен предпринять то же самое, и потому дополнительная команда была излишней. Расстояние, отделявшее нас от поверженного офицера, исчислялось шагами. Но тут бежавший впереди Лис резко затормозил, останавливающим жестом вскидывая перед собой руки:

– Э-эй, приятель, шо за дела? Не надо глупостей!

Из– под рухнувшего коня, выцеливая грудь моего друга, поднималась рука, сжимавшая пистолет.

– Мы не французы, родной, мы свои. Из плена бежали.

– Окажите любезность, помогите выбраться, – послышалось в ответ, и рука с пистолетом опустилась. – Мне ногу придавило!

Мы подскочили к раненому, намереваясь совместными усилиями приподнять отяжелевшую тушу коня, и в эту минуту на берегу появились чувствующие уже на зубах вкус добычи кирасиры.

– Эй, пехота, что выделаете? – размахивая палашом, яростно заорал один из них с эполетами лейтенанта на плечах.

– Тупой лошадник! – немедля возмутился я, вновь становясь майором Дюфоржем. – Не видишь, что ли, мы достаем из-под коня нашего пленника.

– Это наш пленник! – в один голос завопили кирасиры, пытаясь наехать конями на бог весть откуда взявшихся конкурентов.

– Ага, держите карман шире, – припадая на колено и вскидывая ружье, заявил Лис. – С какой это бастильской колокольни он ваш, когда мы только что взяли его в плен?

– Но мы его преследовали!

– Если б все бабы, которых я преследовал, становились моими женами, у меня б был гарем больше, чем у царя Соломона. Валите отсюда и не мешайте работать!

– Да вы!… – Возмущенный лейтенант, уже числивший себя Гетайром Доблести, взмахнул палашом.

Я отскочил в сторону, наводя на него пистоль:

– Конрад, Гийом, Шарль! Возьмите-ка на мушку этих торопыг.

– Да, господин майор! – заорал Мюнхгаузен, производя максимальный шум внутри нашего хлипкого укрепления. – Уже сделано! Одно ваше слово, и они мертвецы.

– Господин лейтенант, – убеждаясь, что моя команда выполнена с блеском, сквозь зубы процедил я, – вы с ума сошли! Я доложу о вашем поведении маршалу Дезе! Как старший по званию я приказываю вам вернуться в строй вашей части.

– А вы-то сами что здесь делаете? – несколько охлаждая клокотавшее в укрытой железом груди возмущение, огрызнулся кавалерист.

– Я не обязан вам отчитываться! – гневно рявкнул я. – И уж подавно не обязан выслушивать дерзости от младшего офицера!

– Это вызов? – расплываясь в недоброй улыбке, холодно отчеканил кирасир. – Что ж, мое имя – Гастон Бувеналь, лейтенант второго эскадрона четырнадцатого кирасирского полка. Если нам суждено пережить сегодняшний день, я радостно встречусь с вами без лишних свидетелей, мсье…

– Майор Луи Дюфорж, командир батальона седьмого линейного полка, – четко отрапортовал я. – К вашим услугам.

– Командир, – не спуская пристального взгляда с наездников, проговорил Лис, – вроде бы базилевс запретил дуэли в действующей армии.

– Ничего! – успокоил я соратника. – Полагаю, вскоре после нынешней победы снова будет заключен мир.

Новое ядро рухнуло на лед, образуя в нем широкую прорубь и взметая фонтан холодной воды. Раздосадованные кирасиры поворотили коней, наперебой желая нам с лейтенантом скорейшей встречи. Должно быть, в своем кругу тот слыл отчаянным рубакой.

Бой продолжался, и лишь всевидящим Норнам, плетущим нити человеческих судеб, было ведомо, кому из храбрецов, сошедшихся грудь в грудь посреди узкой долины вблизи Моравских гор, суждено пережить клонящийся к перелому день.

Утренний туман развеялся, и небо, затянутое тучами, просветлело так, словно Господь Вседержитель наблюдал из заоблачных высей, на какие безумства способны его возлюбленные чада ради великих идей, не стоящих чернил, затраченных на их подробное описание.

Проследив за удалением незадачливых охотников, мы с Лисом вернулись к прерванному занятию: оттаскиванию убитого коня.

– Вы что же, действительно русские? – морщась от боли, поинтересовался раненый офицер.

– Не совсем. Я австрийский офицер, – признался я, наконец освобождая застрявшую в стремени ногу гусара и взваливая его себе на плечи. – Сергей, не забудь штандарт, – скомандовал я.

– Вот уж мог бы и не говорить, – оскорбился Лис, поднимая лежащее на земле древко.

– Позвольте мне представиться, господа, – склонил голову спасенный офицер, когда мы вновь очутились под изрешеченным кровом рыбацкой лачуги. – Полковник, князь Святополк-Четвертинский, Борис Антонович, командир эскадрона лейб-гвардии гусарского ее императорского величества полка.

– Граф Вальтер Турн фон Цеверш, – назвался я, – полковник богемских стрелков.

– Барон Конрад Вильгельм фон Мюнхгаузен, – последовал моему примеру наш боевой товарищ, – ротмистр брауншвейгских кирасир.

– А я, а у меня… – Лицо Сергея приняло несколько озадаченное выражение. – Да шо там! Зовите меня просто – Лис. Если мало, так и быть, добавляйте «Величайший».

Эта неожиданная шутка вызвала в гнетущей атмосфере боли и доведенных до предела человеческих сил взрыв гомерического хохота, скорее нервного, чем веселого, однако скопившееся за сутки напряжение требовало разрядки. Мы сгибались пополам от смеха, не имея сил его унять и не обращая внимания на то, с каким неподдельным удивлением глядят на нас сквозь выбитые окна люди в красных, расшитых золотым шнуром ментиках, точь-в-точь как у спасенного князя.

– Господин полковник, ваше сиятельство, – несколько сконфуженно произнесло одно из виднеющихся в окнах лиц, – у вас все в порядке?

– Все, все, – утирая рукой выступившие слезы, выдохнул князь Четвертинский.

– А-а-а, это… – Рука стоявшего по ту сторону стены лейб-гусара, показавшись в окне, вопросительным жестом указала на мнимых французов.

– Свои, – продолжая хохотать, выдавил спасенный.

– Вот нежданная удача. – Обескураженное лицо россиянина осветилось радостной улыбкой. – С вашего позволения, штаб-ротмистр, князь Багратион, Роман Иванович.

– О-ха-ха, – заливался жизнерадостным смехом Лис, – еще один князь!

* * *

Без лишних приключений удалось отряду, посланному отвоевывать полковой штандарт, добраться к расположению союзных войск на господствующих высотах. Положение дел на протянувшемся по равнине театре военных действий складывалось не в нашу пользу, но теснимые французами боевые порядки союзных войск еще держались, пятясь и заливая кровью каждую отданную пядь земли. В «ложе» театра было явно не до нас. Какие-то люди в русской и австрийской формах, в мохнатых генеральских эполетах, ожесточенно спорили между собой, вычерчивали что-то на разложенных поверх барабанов картах, выслушивали донесения вестовых, рассылали замерших в ожидании приказа адъютантов и снова спорили. Битва не складывалась.

Сейчас, когда я мог с высоты оглядеть картину боя целиком, суть ночного маневра французов казалась мне ясной. Продемонстрировав с вечера слабый и растянутый левый фланг своей позиции, базилевс и его полководцы резонно сочли, что именно сюда последовательные ученики Фридриха Великого нанесут главный удар. Цель действительно казалась легкодостижимой. В случае удачи зажатая в тиски французская армия попадала в крайне тяжелое положение. Единственное, чего не учитывал «гениальный» план операции, что враг перед лицом опасности неминуемого разгрома не станет оставаться на месте.

Ночью крупная группировка, располагавшаяся позади корпуса Дезе, под грохот пушек и бой барабанов скрытно была переброшена туда, где ожидался главный удар, и в момент атаки русско-австрийских войск эта «домашняя заготовка» смешала штабные планы наших стратегов, как ловкий шулер – колоду игральных карт.

Правый фланг армии французов, на который раз за разом безуспешно накатывались австрийские и русские полки, возглавлял маршал Даву. Я и отсюда видел флаг с его гербом. Железный, несгибаемый Даву, прозванный Севером в тайной переписке с бывшим однокашником, был лучшей кандидатурой там, где надлежало стоять до последнего. Я готов был спорить, что без приказа этот суровый гордец не отступит ни на шаг, даже если ему придется отбиваться от наседающих солдат противника маршальским жезлом.

Атака союзных войск захлебнулась, теряя четкость управления, и в этот момент удерживаемый маршалом Дезе фронт перешел в решительную контратаку, бросив вперед свежие части многочисленного резерва. Как я и опасался в самом начале боя, оголенный фланг атакующих русских колонн рухнул, не выдержав сокрушительного удара вышколенной пехоты базилевса. Отступление начало приобретать вид бегства, и я готов был поклясться, что еще несколько минут, и сражение будет проиграно окончательно и бесповоротно. Общую панику не в силах удержать ни один командующий.

– Капитан, – прошептал стоящий рядом со мной Лис, – по-моему, нашим не светит.

– По-моему, тоже, – признал я, и в этот миг, точно вступительные аккорды органного хорала, по атакующим порядкам корпуса Дезе грянули залпы притаившихся на замаскированных позициях российских батарей. Едва смолк залп первых орудий, как в тон ему громыхнули другие, а вслед им третьи, не оставляя и секундного зазора между очередными шквалами огня.

– А вот это, кажется, ария Наполеона, – озадаченно потирая затылок, предположил Сергей. – Густо бьют, черт побери, шо лук сеют! О, смотри-ка, а францы-то, кажется, задний ход дали.

Лис был прав. Оттесняемые стеной огня от прежних своих позиций дивизии корпуса Дезе вынужденно отступали, тесня боевые порядки собственного правого фланга. Теперь центр французской позиции был оголен, и я не сомневаюсь, командуй союзными войсками граф Бонапартий, немедля сыскались бы полки, чтобы обрушиться на рухнувший фронт и стремительным ударом завершить истребление расчлененных группировок. Но союзной армией руководил не он, а потому, с некоторым удивлением осознав, что французы, тщательно сохраняя боевые порядки, оставляют занимаемые позиции, командующий объединенной группировкой велел трубить отбой, призывая собственные войска повернуть к бивуакам.

– Отдали победу, – вздохнул я, разводя широко руками.

– Шо тот пятак нищему, – согласился Лис. – Чего, спрашивается, рубились?

Сражение было сведено вничью, что, впрочем, не уменьшило радости генералов и старших офицеров, собравшихся в ставке. Казалось, никому здесь нет абсолютно никакого дела ни до нас, томящихся в ожидании решения нашей судьбы, ни до полковых адъютантов, прибывающих с первыми известиями о потерях.

– Как называется вон тот замок? – указывал на виднеющиеся вдали шпили моложавый генерал с осиной талией и выбивающимися из-под треуголки светлыми локонами.

– Сокольниц, ваше высочество, – послышалось ответ.

– Замечательное название! В таком случае извольте отписать моему отцу реляцию о сокрушительной победе над узурпатором при Сокольнице. Вызовите мне генерал-квартирмейстера, я желаю перенести штаб под эти древние своды.

– Будет исполнено, ваше императорское высочество.

– А деревня позади наших холмов, – услышали мы с Лисом чью-то недовольную, тихую, но весьма жесткую речь, – именуется Аустерлицем, и когда б я слушал дурацкие бредни австрийских штабистов, то в реляции звучало бы именно это название.

– Прошу прощения. – Я повернулся на звук.

Ежели и были у меня какие-то сомнения, то при виде говорившего они рассеялись вмиг. Передо мной был тот самый беззаветно храбрый корсиканец, только ныне вместо лейтенантских нашивок армии континенталов на его плечах красовались генеральские эполеты. Доходившие некогда до плечей волосы были коротко острижены, и жесткая складка у губ сменила мальчишескую улыбку.

– Если не ошибаюсь, граф Наполеон Бонапартий?

– Он самый. – Невысокий генерал обвел нас с Лисом цепким, едва ли не подозрительным взглядом. – С кем имею честь? – услышав родную речь, поинтересовался императорский фаворит.

– Брат, брат! – раздалось неподалеку. – Пустите меня немедля! О, наконец-то! Я столько пережила, пока добиралась к тебе!

Я и Лис с ужасом оглянулись, услышав знакомый голос.

– Господи!!! – сокрушенно прошептал Сергей. – Ну почему из всех в мире женщин ты дал в сестры Бонапарту именно эту?!

ГЛАВА 13

Проявил себя – закрепи.

Правило фотолюбителя

«Свобода» кисти художника Делакруа, разгуливающая в неглиже по баррикадам посреди сонмища вооруженных людей, выглядела бы здесь не более экзотично, чем наряженная по вчерашней парижской моде ясноокая красотка, величающая Наполеона братом. Конечно, оголять свои прелестные формы ей было ни к чему, да и не по погоде, но десятки заинтересованных взглядов немедленно прилипли к этой псевдогречанке южнофранцузского розлива.

– Каролина? Что ты здесь делаешь? – На лице Бонапарта отразилось неподдельное удивление. – Ты же должна быть… – Голос раздосадованного генерала осекся.

– Я… – Набравшая в грудь воздуха корсиканка собралась было повторить сцену, виденную нами за день до того в шатре маршала Дезе, и тут увидела нас. – Наполесино, это изменники, это шпионы, арестуйте их! – в полной мере демонстрируя бурный корсиканский нрав, завопила гламурная красавица, меча испепеляющие молнии из своих резко потемневших глаз. – Я видела, как вчера маршал…

– Тише, карра миа [16]! Сделай одолжение, помолчи! – довольно резко оборвал сестру генерал, возвращая нам свое внимание. – Итак, господа, как я понимаю, вы французы?

– Отнюдь, – энергично покачал головой я.

– Даже Бонапарту свойственно ошибаться, – незамедлительно вставил Лис, спеша разбавить пресную речь доклада грубой, но сладкой лестью. – Буквально ж ничто человеческое ему не чуждо!

– Форма, которую ваше превосходительство видит на нас, была отобрана у противника, чтобы облегчить побег из плена. Разрешите представиться. – Я звонко щелкнул каблуками. – Вальтер Турн, граф фон Цеверш, полковник австрийской службы. Вместе с моим секретарем Сергеем Лисом, также бывшим офицером, мы были пленены неведомыми мятежниками и переданы в руки французов, откуда бежали при первой же возможности, захватив мундиры и оружие.

– Что ж, браво, господин полковник! А откуда вы знаете меня? – все так же, не спуская с нас подозрительного взгляда, неспешно выговорил Наполеон.

– В момент пленения мы направлялись к российскому двору с полномочиями осуществить закупку орудий для богемской армии, – пустился я в объяснения. – Маршал Колоредо настоятельно рекомендовал вас как величайшего специалиста в области артиллерии. Увидев же воочию тот небывалый погром, который ваше превосходительство только что устроили французам, и невольно подслушав произнесенные вами слова…

– Все ясно, – мгновенно теряя интерес к странной закавыке, кивнул военачальник. – Что ж, умение совмещать разнородные факты полезно для офицера.

Я молча поклонился, учтиво принимая высокую похвалу.

– Но чем же вы успели насолить Каролине? – продолжил Бонапарт.

– Какой там насолить! – не удержался от едких комментариев Лис. – Мы ее токо шо сахаром не посыпали, все попусту – бушует, как тот домовой в трубе с перепою!

– Не верь им, эти мерзавцы убили… – вновь сорвалась на крик разъяренная маршальша.

– О, вот вы где! – Высокий худощавый генерал с выдающимся изрядно вперед орлиным носом размашистым шагом приближался к нам. – Наполеон, друг мой, и вы здесь! Вот и славно! Вот и прекрасно! Что ж, в таком случае позволь представить тебе героев! – Его гулкий командный голос широко разносился над холмами, точно подошедший все еще продолжал глоткой перекрывать шум батарей.

– Вы что же, знаете этих людей, почтеннейший князь Петр Иванович? – удивленно поинтересовался герой нынешней баталии.

– Мой брат Роман – ты знаешь его, он служит в лейб-гусарах, – рассказал, что не более часа тому назад эти храбрецы спасли штандарт его полка и раненого князя Четвертинского.

– Бориса Антоновича? – В голосе Бонапарта появилась вкрадчиво-удивленная нотка. – Это правда, господа?

– Не стоит преувеличивать наши заслуги, – начал я.

– Действительно, право, неудобно – ну, там, спасли кое-что, кое-кому шо надо объяснили, князя вот из-под лошади выволокли, – ударился в показную скоромность Лис. – Но ведь, сами посудите, не княжеское это дело – в снегу под конем валяться. На нашем месте, будь оно неладно, так бы поступил всякий.

Лица боевых генералов выразили удивление столь бесцеремонной манере рассказывать о собственной доблести, но тут к нашей группе подбежал запыхавшийся флигель-адъютант с вензелем наследника цесаревича поверх капитанского эполета.

– Прошу извинить меня, его императорское высочество, великий князь Александр желает немедля видеть генерал-поручиков Багратиона и Бонапарта.

Глаза Наполеона резко сузились, точно от вспышки яркого света. Я уже как-то видел это выражение лица, правда, не здесь, а совсем в другом мире, и ничего хорошего оно не предвещало. Там с недоброй усмешкой молодой артиллерийский начальник расстрелял в упор из своих орудий шлюп, на котором пытался бежать генерал континенталов Марильон, продавший англичанам победу у Форт-Эванса. Здесь причина была другая, но взгляд был тот же.

– Сообщите его высочеству, что мы немедля прибудем, – с максимально возможной учтивостью обнадежил посыльного великий жрец бога войны. – А вас, господа, я буду рад видеть в своих «апартаментах» нынче вечером и охотно выслушаю рассказы о ваших подвигах. Честь имею!

– Это правильно, – глядя вслед удаляющимся генералам, проговорил Лис.

– Наполесино, а как же?…

Наполеон повернулся к одному из следовавших за ним адъютантов и чуть раздраженно бросил:

– Сделайте любезность, проводите даму в мои покои.

– Кажись, вырулили, – подытожил результаты первого контакта с подопечным Сергей. – Можно похвастаться Елипали, а то он небось совсем уже наповал убивается в ожидании весточки от нас. Ни золото ему не в радость, ни ценные бумаги. Я, конечно, себе этого представить не могу, но вдруг?

Грозноликий вершитель судеб Европы, покоритель золотых гор и строитель финансовых пирамид слушал нас с тем удовлетворением, с каким полководец встречает послов от готового капитулировать врага.

– Что ж, господа, вы потрудились на славу. Будем надеяться, ваши боевые знакомства окажутся весьма полезными. Князь Четвертинский отнюдь не последняя фигура при дворе: его сестра – фаворитка великого князя Александра. И хотя сам он не пользуется ее положением, Мария Антоновна, так зовут эту небесную красавицу, нежно любит своего брата. – Палиоли ненадолго задумался. – Особое спасибо вам за новости о победе. Насколько я могу судить, гонец с вестями о ней будет в Вене только завтра. Полагаю, за это время я успею заработать пару миллионов крон.

– Сколько? – У Лиса перехватило дыхание.

– Пару миллионов! Быть может, даже чуть больше, — кокетливо заверил его генерал финансовых баталий.

– Каким образом? — зачарованно выдавил мой рачительный секретарь, не упускавший случая выяснить очередной способ извлечения платежных средств из воздуха.

– Самым простым, — заверил предприимчивый банкир. – Я пущу слух, что союзники наголову разбиты, и тут же начну скупать по бросовой цене акции и прочие ценные бумаги австрийских и русских банков.

– Круто, – восхитился Сергей, – нам так не жить!

– Вы и так получаете средства на свои действия, – оборвал поток восхищения посерьезневший резидент и добавил, вероятно, желая сдобрить бочку меда ложкой дегтя: – Как там, кстати, похитители наполеоновской корреспонденции, не объявились?

– Пока нет, – с грустью констатировал я.

– Следите внимательно, – наставительно проговорил маэстро Умберто. – Эти люди отнюдь не простаки.

– Скорей всего именно так, но до сего часа – ничего подозрительного. Возможно, из-за всех наших дорожных перипетий злодеи потеряли след, – предположил я.

– Может быть, – согласился Палиоли. – Но будьте начеку.

– А то мы не знали, – пробурчал Лис, отключая связь. – Слушай, это ж какая вопиющая жизненная несправедливость! Я корячусь, чтобы раздобыть денег на дорогу, строю из себя Калиостро перед нудным ходячим кошельком, а меня обзывают мошенником и чуть шо в глаза не плюют. А дорогое начальство вот так, с полпинка, кидает толпень народу, причем, шо называется, не вставая с кресла, и после этого остается солидным уважаемым человеком, буквально примерный семьянин, истинный ариец, фонарный столп общества.

– Таковы законы рынка, – вздохнул я. – Нет в мире совершенства! Но это тема философских трактатов и проповедей с амвона, нам же следует показаться в австрийском лагере, поскольку при всех нежных союзнических чувствах, боюсь, россиянам покажется странным, если мы не проявим должного интереса к соотечественникам и почтения к родному командованию.

Сопроводить нас в австрийский лагерь вызвался один из адъютантов Багратиона. Невысокий, подвижный, с седой прядью меж темно-каштановых волос, он вел гостей короткой дорогой через невообразимую сумятицу армейского лагеря между полковых костров, палаток, коновязей. Гусарский мундир шел молодому офицеру и выглядел как-то особо по-ухарски, точно весь этот непростой день лихой кавалерист провел у зеркала, по-кошачьи топорща усы и придавая и без того картинному одеянию налет эдакой бесшабашной небрежности. Однако запекшаяся кровь на звончатых шпорах свидетельствовала совсем об ином времяпрепровождения бравого ротмистра. По дороге адъютант без умолку болтал, рассказывая о князе Борисе Антоновиче и его младшем брате, которых он знал со времен службы в лейб-гвардии гусарском полку. Его рассказ порой был занимателен и, в общем, не мешал слушать наставления резидента по поводу высшего командного состава австрийских войск и правил обращения с фельдмаршалом Колоредо.

– …И вот представьте себе, господа, – улыбаясь, говорил сопровождающий, – я на галопе подлетаю к его светлости и кричу: «Французы! Французы на носу!» А Петр Иванович в ответ: «Полно, друг мой, Денис Васильевич, горячиться. Что с того, что на носу? Нос носу рознь. Коль на вашем – на моем то есть, – гусар указал на свой явно не выдающийся орган дыхания, – то след выступать немедленно. А уж если здесь (ну, вы, господа, сами видели, каков у князя Багратиона нос), то еще и отобедать успеем». – Бравый кавалерист рассмеялся шутке своего командира. – Потом Багратион дал мне два эскадрона, и мы остановили французов.

Я невольно сдержал веселый смех, поскольку этот момент боя мне довелось наблюдать воочию, когда, покинув развороченное очередным ядром убежище, мы двигались в русский лагерь. Пытаясь отрезать правый фланг российских войск, которым командовал Багратион, французы бросили в прорыв конных егерей, навстречу которым и были отряжены упомянутые геройским адъютантом эскадроны. Очевидно, это был последний резерв князя Петра Ивановича, и, не останови яростная атака гусар пятикратно их превосходящего врага, на французской чаше весов победы оказался бы весьма неприятный для русских факт развала правого фланга.

Воистину мужество россиян не имело равных. Выйдя живьем из неистовой сечи, быть может, вырвав победу у противника, беззаботно распинаться о милой шутке, произнесенной любимым генералом, вероятно, в один из самых критических моментов сражения, – здесь нужна не заурядная отвага, а то, чему и названия, по сути, нет – огромная любовь к жизни и готовность умереть за нее в любой момент.

В австрийском лагере нас приняли не то чтобы с распростертыми объятиями и строем роты почетного караула, но и без особого удивления, благо кое-кого из господ, ныне блистающих крестами и звездами при штабе императорского главнокомандующего, еще совсем недавно я имел честь принимать в своем венском особняке. Всем им было не до меня, вышедшая из боя армия спешно приводилась в порядок, чтобы наутро быть готовой к возможному продолжению военных действий. Но все же приветствиями и удивленными вопросами, что привело меня сюда в мундире французского майора, эти господа создали должный фон, способствующий радушному приему у могущественного командующего австрийской артиллерией маршала Колоредо.

Выслушав доклад адъютанта о наших злоключениях, военачальник оторвал взгляд от многочисленных бумаг, устилавших стол перед ним, и задумчиво смерил нас взглядом:

– Да-да, припоминаю, мне рекомендовали вас как дельного офицера, к тому же весьма сведущего в русском языке. Вы что же, полковник, действительно безукоризненно говорите по-русски?

Я едва сдержал улыбку. Система «Мастерлинг» позволяла мне безукоризненно говорить на любом из существующих языков.

– О да, ваше высокопревосходительство. Насколько это возможно для иностранца, – поскромничал я.

– Что ж, замечательно. Императору необходим человек ваших знаний и положения в ставке русских. К тому же, граф, как мне доложили, нынче вы спасли российский штандарт.

– Я был не один, – честно сознался я.

– Ах, полно! Один, не один. Этот факт будет говорить в вашу пользу. Но объясните мне, как вы, храбрый боевой офицер, умудрились попасть в лапы каких-то мятежников? И не где-нибудь, а вблизи столицы!

– Была метель, – со вздохом начал я, подпуская драматизма в голос, – мы сбились с пути и попросили ночлега в каком-то забытом Богом замке. На беду, его обитатели оказались злокозненными мятежниками, именующими себя иллюминатами. Перевес в силах на стороне врага был чересчур очевиден.

– Иллюминаты? – Колоредо поглядел на нас исподлобья. – Никогда прежде не слышал! Ладно, ступайте в канцелярию, я распоряжусь, чтобы вам составили новые верительные письма. И помните, господин полковник, император и Австрия надеются на вас.

Я вытянулся во фрунт, как подобает ревностному служаке.

– Да переоденьтесь! Негоже разгуливать по нашим позициям во вражеской форме, а то еще подстрелят, не разобравшись.

– Ну что ж, обошлось, – приветствовал меня Лис, когда я покинул фронтовые апартаменты фельдмаршала.

– Да, – кивнул я. – Нас отправляют для связи в русский лагерь. Как это у нас называется, военным атташе.

– Зашибись! – Лис вскинул большой палец. – С таким раскладом можно играть. Все на халяву, главная задача – ходить в мундире и держать пальцы веером.

– Другой бы спорил, – усмехнулся я. – Сейчас в канцелярию за бумагами, а потом, как говорится, к новому месту службы.

– Стой! – Лис неожиданно схватил меня за руку.

– Что еще такое? – Я удивленно поглядел на друга.

– Там… я его отчетливо видел. – Лицо Сергея казалось бледным, точно перед ним вдруг образовался призрак.

– Кого ты там видел?

– Там был Протвиц… Клянусь тебе, минуту назад там была эта гнусная полицейская ищейка Протвиц! Он поглядел на нас и свернул за шатры!

Мы ускорили шаг, надеясь догнать таксоида, но в толпе солдат, радующихся, что жизнь продолжается и сегодняшние могилы вырыты не для них, это нам не удалось.

– Вальтер, что хочешь думай, – не унимался Лис, – но это точно был он!

– Я не спорю, – мои плечи удивленно поднялись, – хотя что бы ему здесь делать?

– Ты не понимаешь, он идет по следу, – нервничал Лис. – И он от нас не отстанет!

– Сергей, – я остановился, – мне все же хочется надеяться, что ты заблуждаешься. Вероятно…

Пистолетный выстрел, раздавшийся где-то совсем неподалеку, смешался с многочисленными разномастными шумами военного лагеря и не привлек ничьего внимания, кроме, пожалуй, нашего. Да и мы бы не озаботились им, когда б прошедшая в дюйме от моей головы пуля не застряла в шесте, поддерживающем одну из палаток.

– А это, к бабке не ходить, – настороженно озираясь в поисках неведомого стрелка, процедил Лис, – был случайный выстрел.

Тяжелый день, который должен был запомниться потомкам как битва при Сокольнице, подходил к концу, Передовые части русских заняли высящийся по ту сторону равнины замок – над ним, хлопая на ветру, развевалось полотнище российского императорского флага. В сумерках уже терялась его черная полоса, но желтая и белая все еще были видны. Исполнительные интенданты помогли мне принять вид, приличествующий полковнику, хотя мундир с чужого плеча не совсем вязался с высокой миссией, возлагаемой на меня австрийским гофкригсратом. Но так как отыскать в округе умелого портного было делом нереальным, оставив экипировку до лучших времен, мы с Лисом отправились в русский лагерь.

Дорога к шатру Наполеона, куда мы были приглашены на ужин, шла по ухабистым склонам, изрытым оспинами воронок. Подтаявший задень снег, измятый тысячами сапог и лошадиных копыт, к ночи подмерз, делая восхождение почти невозможным. Ругаясь себе под нос, скользя на каждом шагу, мы пробирались на «званый вечер», когда за спиною послышался звук взводимых курков и короткий окрик «Стойте!».

– Ну вот, – пробормотал Лис, нащупывая под полою выданной интендантами венгерки небольшой жилетный пистолет, – опять немецко-фашистские оккупанты!

Неизвестный действительно кричал по-немецки, что, впрочем, было в порядке вещей в трех шагах от австрийского лагеря.

– Ну, это, Капитан, — отчетливо послышалось у меня в голове, – на счет «три» резко уходим влево-вправо и стреляем в развороте?

– Стойте, не делайте глупостей, – между тем продолжил неизвестный, – одно ваше неловкое движение – и вы будете убиты, что среди общего количества трупов не вызовет особого интереса. Слушайте меня внимательно и запоминайте, поскольку то, что я вам скажу, два раза не повторяют. Вы, граф Турн, и вы, господин Лис, волею случая узнали слишком много о людях, о которых не должны были знать ничего. Теперь у вас есть выбор: либо присоединиться к ним, либо присоединиться к тем, кто сегодня не вышел живым из битвы.

– Капитан, ты гляди, какая наглая морда! Этот фрицевский выкормыш нас буквально вербует на корню!

– Я заметил.

– Ну шо, таки на «три» стреляем!

– Стрелять всегда успеем. Давай-ка с ними поиграем. Они, похоже, много знают и немало могут. К тому же маэстро Палиоли этими любителями света весьма интересуется. Да и каков резон стрелять?Убьем одного – придут другие.

– Думайте быстрее.

– Ваше предложение звучит весьма заманчиво, но я все же желал бы поговорить о нем более предметно, – стараясь говорить как можно спокойнее, произнес я. – Полагаю, это разумно.

– В свое время вы сможете поговорить, но запомните хорошенько: не все пули летят мимо. Посчитайте до десяти и поворачивайтесь.

– Раз, два… – начал медленно отсчитывать я, давая возможность наглецу-иллюминату скрыться.

Кем бы ни были эти люди, служба информации у них поставлена отменно. Нам лишь оставалось гадать, фельдмаршал ли Колоредо, или кто-то из его адъютантов, или некто, краем уха слышавший наш рассказ о пленении мятежниками, входил в число заговорщиков.

– …девять, десять, – закончил я и повернул голову.

– Граф, смотри-ка, – Сергей оказался чуть более проворным, – нам, кажись, подарок от зайчика под елочку кинули.

– Это наши баулы, – с недоумением и почему-то легкой досадой воскликнул я. – Господа черные братья делают широкий жест.

– Спасибо, друг, объяснил! – Лис примерился к поклаже, еще недавно перевозимой нашими лошадьми. – Вот уроды чернушные прикололись! А нам теперь, шо сивкам-буркам, на своем горбу весь скарб в гору тащить. – Он расстегнул один из баулов и внимательно оглядел содержимое. – Спасибо, хоть шмотки не тронули, а то еще могли кирпичей насовать.

У шатра Наполеона царило всеобщее оживление. По сути, императорский любимец был признанным авторитетом, и хотя общее командование оставалось за великим князем Александром, ни у кого не возникало сомнений в том, кому надлежало сказать решающее слово на военном совете. Вероятно, у наследника-цесаревича иллюзий по поводу собственных военных дарований также не было, поэтому, желая уменьшить влияние фаворита своего отца, он предоставил разработку плана генерального сражения штабным стратегам Австрии. Что из этого вышло, мы имели возможность наблюдать. Об этом нынче гудел весь лагерь, особенно же громко – та его часть, в которой находился крестьянский дом, занятый под штаб артиллерии.

– О, господа! – Наполеон двигался сквозь толпу офицеров, пришедших его приветствовать, словно крейсер между прогулочных яхт. – Вот и вы. Следуйте за мной, я желаю задать вам несколько вопросов.

Пожалуй, манеру графа Бонапартия говорить в приказном тоне можно было счесть некорректной, уж во всяком случае, по отношению к офицеру чужой армии, но эта резкость была лишь оборотной стороной его непоколебимой уверенности в правоте собственных действий и непогрешимости решений. В нашем мире эта вера на крыльях славы вознесла его на императорский трон. Она же сокрушила его и забросила на маленький остров в Атлантическом океане.

– Я так и знал. – Лис наклонился к моему уху. – Каролина уже напела песен.

– Ладно, посмотрим, – сквозь зубы процедил я. – В конце концов, ценная бандероль на имя Наполеона все еще у нас.

Солдаты у входа отсалютовали ружьями, и граф Бонапартий кивком ответил им на приветствие.

– Входите, пусть вас не смущают мои апартаменты, лучших в округе все равно нет. – Генерал обвел рукой крошечную аскетичную каморку, в которой не было ничего, кроме походной кровати и заваленного бумагами табурета. – Это единственное место, где мы с вами можем говорить без лишних глаз. Итак, я желаю слышать ваши объяснения.

– Ну, так, эта, – с места в карьер пустился Лис, – погоды в этом году стояли какие? Холодные. Урожай бобовых не выдался, пива, опять же, сварили на двести пятьдесят бочек меньше, чем обычно…

– Что вы такое несете?! – возмутился Наполеон.

– Ну, я ж, типа, о том, какие в сельском хозяйстве проблемы. А шо, шо-то не то? Так вы, если шо надо, вопросы задавайте.

Граф Бонапартий умел ценить ловкий маневр и потому лишь усмехнулся, сочтя забавной дерзость моего напарника:

– Я разговаривал с сестрой. Она сообщила мне, что вы организовали засаду и убили человека, направлявшегося ко мне с тайной депешей. Вы желаете что-либо сказать в свое оправдание, или же мне стоит позвать караул?

– Говорить в оправдание нам, собственно, нечего, – заверил я, – поскольку ни мне, ни моему секретарю не в чем себя винить. Мы встретили госпожу Дювиль, именно так в этот момент именовала себя ваша уважаемая сестра, с неким мсье, которого она называла мужем. Впоследствии, когда мнимый негоциант Дювиль и его мнимая жена подверглись нападению разбойников с большой дороги, мы, движимые честью и доблестью, имели неосторожность прийти им на помощь. Госпожа маршальша была в этот момент без сознания, ее же спутник тяжело ранен и близок к смерти. Он назвал себя лейтенантом де Сен-Венаном и просил доставить вам послание, о содержании которого мне ничего не ведомо.

Поскольку, умирая, этот храбрец взял с меня обещание передать бумаги лично вам, а не своей, с позволения сказать, жене, я счел возможным утаить от нее местонахождение депеши. Тем более что уже тогда у меня возникли сомнения в истинности их брака, да и мадам Дезе, которую мы доставили в Вену, приложила немалые усилия, чтобы раздобыть пакет своего погибшего спутника, в коем, по ее утверждению, были заключены все ее богатства. – Наполеон иронично усмехнулся. – Ваша сестра устроила нам полицейскую травлю, и, согласитесь, в таких условиях возвращать ей что бы то ни было казалось неразумным, да и опасным.

Как выяснилось позже, госпожа де Сен-Венан имела и другого мужа – французского маршала Дезе. Мысль же передать в руки врага некую секретную корреспонденцию, предназначавшуюся генералу союзной армии, представлялась мне тогда и вовсе абсурдной. Не скрою, появление госпожи Каролины здесь сбило меня с толку, но, видит Бог, моя совесть чиста, и с момента нашей встречи я считаю свою миссию оконченной. Депеша у меня. Если пожелаете, я вручу ее вам немедленно.

В дверь постучали.

– Ваше сиятельство, – отрапортовал бойкий ординарец, – к вам раненый немецкий офицер, он ищет своих друзей. Говорит, что они у вас.

– Зовите его сюда, – скомандовал Наполеон. – С кем имею честь? – меряя мощную фигуру,вошедшего оценивающим взглядом, поинтересовался генерал.

– Конрад Вильгельм фон Мюнхгаузен, барон и ротмистр брауншвейгских кирасир, – отчеканил наш соратник, опираясь на трость. – Мы бежали вместе с…

– Понятно, – кивнул военачальник. – А скажите, господин ротмистр, вы случайно не в родстве с Карлом Фридрихом Иеронимом фон Мюнхгаузеном?

Лицо барона резко помрачнело.

– Ваше сиятельство, должно быть, слышали охотничьи побасенки, которые все как одна приписываются моему покойному дяде?

– Я не интересуюсь охотничьими побасенками, – жестко отрезал Наполеон. – Что же касается вашего дяди, мне, право, грустно слышать, что он скончался. Мы были с ним близко знакомы лет десять тому назад. Весьма близко знакомы.

ГЛАВА 14

Сколько тень ни отбрасывай, она всегда рядом.

Наставление для акул теневого бизнеса

Жителю современной Европы, проводящему дни в метаниях от жилья к офису, коротающему часы в автомобильных пробках и отдыхающему за строго регламентированным ленчем, трудно представить себе времена, когда город с населением в сотню тысяч человек считался крупным, а по дороге среди бела дня можно было ехать, не встречая других экипажей. В наши дни, когда в считанные минуты связываешься с самым отдаленным уголком планеты, почти невозможно понять, что значит месяцами дожидаться вестей. Кажется, за последние два века этот обитаемый шарик стал куда меньше, чем во времена фараонов. Да что там фараоны, даже сейчас, в роскошном XIX веке, когда научный прогресс едва начал победное шествие по миру, этот мир казался значительно больше привычного мне и моим современникам геоида, ежедневно наблюдаемого из космоса с будничной задачей уточнить погоду.

Это все еще были времена, когда на очень большой Земле жил очень маленький человек, а любая заранее не уговоренная встреча, по сути, могла считаться абсолютно случайной. И все же…

– Ваш дядя был храбрым офицером, – продолжал Наполеон. – Когда я поступил на российскую службу, он числился подполковником Нижегородского драгунского полка, однако находился в долгосрочном отпуске по ранению. Императрица Екатерина пожаловала ему и его супруге, урожденной графине фон Дунтен, дом в Гатчине и ренту в память о том, что сей офицер сопровождал ее от границ Российской империи ко двору ее величества Елизаветы Петровны.

Речь Наполеона была спокойной и уверенной. Чувствовалось: все перипетии русской истории последних десятилетий и тайные дрязги императорского двора ему известны досконально. Впрочем, так же досконально Наполеон Бонапарт соседнего мира делал все, за что брался.

– Барон любезно согласился приютить у себя молодого артиллерийского поручика, все состояние которого исчислялось скудным жалованьем, не превышавшим двухсот рублей в год. Он был очень умен и добр. Мы весьма много разговаривали с фон Мюнхгаузеном в те два года, которые я квартировал в этом гостеприимном доме. Затем он вернулся на родину. Насколько мне помнится, там открылось наследство его отца.

– Да-да, – улыбаясь и смахивая с уголка глаза слезу, проговорил Конрад, – так оно и было. Дядя после этого неотлучно жил в своем имении. Как вы знаете, он был счастлив в браке, но, увы, не имел детей. Затем тетушка скончалась, погрузив разум моего дорогого родственника в сумрак безысходной скорби. Должно быть, в этом неразумии, стараясь утолить боль, терзавшую его душу, почтеннейший Карл Фридрих Иероним, пребывая в годах изрядно немолодых, женился вновь на особе юной, однако же весьма распутной. К несчастью, она родила дяде ребенка, и хотя по всем свидетельствам сие дитя – плод ее преступной страсти к собственному кузену, герцогский суд все никак не может вынести справедливый приговор, разрешающий судьбу наследства покойного барона. – Храбрый брауншвейгский кирасир печально вздохнул. – А тут еще эти нелепые россказни! Что и сказать, дядя любил поболтать, сидя за кружкой пива в ближайшем трактире, однако же любой из его соседей готов был приврать о собственных похождениях не менее, а то и более, чем он.

– Не печальтесь, друг мой, – Бонапарт положил руку на плечо статного ротмистра, и бриллианты, украшавшие крест святого Андрея Первозванного на его груди, полыхнули в глаза переливчатым сиянием, – мы-то с вами знаем, каков он был на самом деле.

Конрад лишь молча щелкнул каблуками, выражая готовность верно служить под началом старого друга своего дяди. Однако в этот миг годами выработанная привычка бравого служаки оказала ему медвежью услугу. Простреленная нога сама собой подкосилась, и барон, нелепо взмахнув руками, пытаясь удержать равновесие, обрушился на заваленный бумагами табурет. Ситуация сложилась в высшей степени занятная. Сорвавшись как по команде с места, Лис начал поднимать боевого товарища, я – упавшие на пол бумаги, а Бонапарт – лежавшую на них подзорную трубу. Должно быть, оптика последней была несказанно хороша, поскольку, забыв о гостях, прирожденный артиллерист немедля бросился проверять, не разбились ли, не дай Бог, стекла.

– Простите, ваше превосходительство, – кривясь от боли, простонал Конрад.

– Пустое, друг мой, – отмахнулся генерал, не отрывая глаз от своего оптического прибора, – неудобства, причиняемые боевыми ранами, с лихвой перекрываются славой. У победителей же все заживает куда быстрее, чем у побежденных, Кажется, цела! Да вы садитесь, – вновь обращая внимание на присутствующих, велел гостеприимный хозяин. – В сторону условности.

– Ваше превосходительство, – начал я, едва усаживаясь на застеленную кавалерийским плащом кровать, – перед тем, как пришел Конрад, мы с вами говорили…

– Да-да, – не давая мне времени окончить фразу, торопливо произнес Наполеон, – оно при вас?

– Именно так, – склонил голову я. – Даже в плену эта депеша хранилась при мне неотлучно.

– Давайте скорей ее сюда. – Он требовательно протянул руку.

– Если позволите, я разуюсь.

Бонапарт кинул на меня несколько удивленный взгляд и согласно кивнул.

Заготовленная для меня в Институте экипировка, кроме штатного вооружения, отличавшегося от присущего эпохе лишь качеством изготовления да кое-какими техническими новшествами, включала и дополнительное, в частности, пару метательных ножей, гнезда для которых были оборудованы в задней части голенища моих сапог. С недавних пор одно из них пустовало, второе же хранило наследие безвестного швейцарского гвардейца, убитого по дороге в Вену.

– Наконец-то, – принимая из моих рук свернутую шифровку, пробормотал императорский фаворит, украдкой бросая взгляд в сторону поднятых мною бумаг. – Весьма своевременно.

Я проследил направление взгляда полководца и от волнения едва смог удержать дыхание в норме. Слова маэстро Палиоли о том, каков должен быть ключ к шифру неведомых сподвижников властолюбивого корсиканца, точно подводная лодка из океанских пучин всплыли в моей памяти. Среди бумаг генерала находилась единственная книга в дорогом переплете с супер-экслибрисом [17], изображающим герб рода Буонапарте – две перевязи и две звезды. Она точно драгоценная карета меж крестьянских подвод выделялась меж разрозненными записями, депешами командиров и картами окрестных земель. Я обратил внимание на нее, еще когда поднимал с пола. Сдержавшись, чтобы не выказать неуместной радости, я активизировал связь, чтобы поделиться своим предположением с суровым начальством.

– Это квадриум! — словно Архимед, выскакивающий из ванны, мысленно закричал я.

– Что квадриум? — оглушенный нежданным всплеском моих чувств, настороженно переспросил Палиоли.

– Сочинения, приписываемые Цезарю: записки о галльской войне, о гражданской войне…

– Да-да, – отозвался недовольный, вероятно, несвоевременным вторжением резидент, обрывая мой страстный монолог, – а также об александрийской и африканской войнах. Я знаком с этими сочинениями с юных лет.

– Квадриум – любимая книга Наполеона, он всегда ее возит с собой. Вероятно, именно эта книга служит ключом к шифру!

– Неужто? — В голосе Умберто послышался неподдельный интерес. – Вы заметили место и год издания?

– Генуя, 1770 год. Должно быть, это книга еще из библиотеки его отца.

– Данный факт к делу отношения не имеет, – пресек мои излияния деловитый мастер банковских махинаций. – Генуя, 1770 год. Тираж скорее всего мизерный, но все же не настолько мал, чтобы эту книгу было невозможно достать. Хорошо, благодарю вас. Держите меня в курсе событий. Если ваши предположения верны, я сообщу текст дешифрованного послания.

– И на том спасибо, – буркнул я, отключая связь, так и не дождавшись заслуженной похвалы.

– Ваше сиятельство, – в дверь снова постучали, – генерал-квартирмейстер велел передать, что столы в замке Сокольниц уже накрыты. Его императорское высочество ожидает вас, дабы начать праздничный ужин в честь победы.

– Дьявольщина! Молокосос! – процедил «виновник» сегодняшней победы по-итальянски и вновь обратился к нам: – Прошу извинить меня, господа! Поверьте, ужин с героями мне был бы куда приятнее, чем предстоящее торжество на костях. Но я вынужден оставить вас, ибо наследник-цесаревич желает высказать, насколько он благодарен мне за то, что я не слушал его идиотских распоряжений. Надеюсь, однако, что меню, подготовленное моим поваром, будет ничуть не хуже, чем в Сокольнице.

История человечества, знавшая множество блистательных полководцев, – яркое свидетельство тому, что, как и гениальные живописцы, они имеют свою неподражаемую манеру создавать эпические полотна сражений и картины войн. Невозможно перепутать стройность и слаженность действий стрелковых шеренг Фридриха Великого с быстротой, глазомером и натиском Суворова. Таким же образом тонкий расчет и стремительный маневр Наполеона отличались от яростного урагана, именуемого Александр Дюма.

Не получивший правильного военного образования, этот сын нормандского маркиза и черной рабыни больше верил в счастливую звезду и собственную несгибаемую волю, чем в толковые, но скучные построения своего генерального штаба. Ему ничего не стоило промчать верхом перед колонной гренадеров, не обращая внимания на свист пуль и вой ядер, с хохотом ворваться в центр вражеского каре, повергая в мистический ужас и панику отступающего противника.

В Европе всерьез поговаривали, что матерью базилевса Александра была не просто рабыня, а туземная колдунья, что он заговорен от любого оружия, что, вызванный из адской бездны, в него вселился дух покорителя мира – великогоязыческого царя Македонии. Десятки раз под ним убивали коня, пули сбивали с его головы треуголку и дырявили плащ, но он сам оставался цел. В последней битве уланская пика сорвала с плеча базилевса эполет, когда он вел в бой свою гвардию, чтобы сокрушить упирающийся правый фланг Багратиона, но и она даже не оцарапала повелителя французов.

Был еще один миф. Он гласил, что, ведомый неистовым духом Александра Македонского, базилевс непобедим. С этим мифом было покончено в долине невзрачной речушки Гольдбах. Конечно, вынужденное отступление боевых порядков Дюма трудно было назвать разгромом, но поле осталось за союзниками. Как стало нам известно чуть позже, узнав о праздничной вечеринке в Сокольницком замке, Дюма рвался в бой, желая под утро навестить чересчур опьяненных победой врагов. Маршалы наперебой твердили ему об усталости войск, отсутствии свежих резервов, необходимости переформировать дивизии и полки, скудном запасе пороха, пуль, зарядов для артиллерии… Он рычал, точно дикий зверь, топал ногами, рвал в клочья вызолоченный мундир, но потупившие взгляд генералы и маршалы были непреклонны – армии был нужен отдых.

Утомленные многими часами кровопролитного сражения войска отступали в хорошо укрепленный Бриен, где теперь должна была располагаться ставка повелителя французов. Именно туда и прибыл гонец из штаба союзников, предлагающий непобежденному Александру Дюма перемирие. Воодушевленные тем, что отныне в официальных реляциях именовалось «великой победой при Сокольнице», австрийцы и россияне всерьез собрались было преследовать отступившего неприятеля, но трезвый подсчет сил и резонные доводы влиятельного фаворита российского императора отвратили союзников от этой пагубной мысли. «Военная фортуна, – как заявил великому князю и австрийскому императору непреклонный корсиканец, – как и всякая женщина, благоволит дерзким, но не выносит дураков».

Мне не довелось видеть этой сцены, но оснований не верить князю Четвертинскому, слышавшему рассказ об этом казусе от Багратиона, лично на данном военном совете присутствовавшего, у меня не было. Гонец из Сокольница прибыл к Дюма в самый подходящий момент. Двойственная нормандско-африканская натура базилевса как раз дала сильный перекос в сторону его материнских корней, и переживая, должно быть, первую в жизни неудачу, Александр впал во флегматичную задумчивость и созерцание духов. Скорее всего именно они и подсказали грозному покорителю Европы согласиться на предложение своих венценосных противников.

Спустя три дня перемирие было подписано, мирные же переговоры должны были начаться в Вене в канун Рождества.

Видит Бог, как мне не хотелось возвращаться в столицу Австрии. Я уже видел себя разгуливающим по берегам Невы, вероятно, куда более обустроенным теперь, чем в разгар золотого века Екатерины, когда мне довелось побывать там в первый раз. Пожалуй, на взыскательный лондонский вкус град Святого Петра был воплощением истинно варварской роскоши, и поговаривали, что древняя столица еще пышнее, чем ее северная, овеваемая всеми морскими ветрами сестра. Но это яркоцветие в сочетании с российским хлебосольством радовали меня, воскрешая в памяти воспоминания о первой «самостоятельной» командировке в «сопределы». Здесь же, в Вене, элегантной и вычурно прекрасной, меня ждали лишь те, с кем я вовсе не горел желанием встретиться.

Первый досадный визит не заставил себя долго ждать. Господин Протвиц явился в особняк Турнов в сопровождении пары жандармов, захваченных, должно быть, для пущей уверенности.

– Граф, я желаю задать вам несколько вопросов, – содрогаясь от собственной наглости, заявил таксоид.

– Задавайте уж, коли пришли, – скривил губы я, досадуя, что ранний визит ищейки может вызвать нежелательные вопросы у генерала Бонапарта и князя Бориса Антоновича, квартировавших в моем особняке. Я также приглашал и Багратионов, но те сочли удобным занять опустевшие апартаменты Екатерины Павловны Багратион, оплаченные до конца года. У Конрада же и вовсе оказалось здесь то ли родство, то ли зазноба, и он лишь изредка заскакивал пропустить глоток «рейнвейна».

– У меня есть сведения, что вы мошенническим образом завладели деньгами барона фон Дрейнгофа, и я желал бы знать…

Я резко поднялся с места и навис над вжавшимся в кресло Протвицем:

– Что вы изволили сказать?! Мерзкий ублюдок! Да как вы посмели только помыслить себе такое?!

– Я на службе! – выкрикнул полицейский.

– Я, между прочим, тоже!

– Знаете ли вы, – затараторил сыщик, – что-либо о так называемом «чудесном аппарате графа Сен-Жермена», который извлекает звонкую монету из неоплатных векселей?

– Извлекал, – поморщился я, нервно расхаживая по кабинету. – Сей замечательный агрегат, увы, был разрушен в момент нападения разбойников на наш обоз близ Вены. Да вы сами были тому свидетелем!

– Среди имущества, утраченного вами на проезжем тракте вблизи столицы, не было означенного чудесного прибора. – На лице Протвица шипящей змеей скользнула недобрая ухмылка. – Я сам лично составлял опись того, что было уничтожено во время разбойничьего нападения. Однако скажу вам больше, ваше сиятельство, подарка Сен-Жермена в обозе не было вовсе.

– С чего вы это взяли? – Я сурово нахмурил брови.

– А с того, что у меня есть прямое свидетельство, что сия в высшей мере подозрительная вещица была продана вашим секретарем барону Дрейнгофу за полмиллиона золотом.

– Ну, каков мошенник! – с негодованием проговорил я.

– Секретарь?

– Барон!

– Почему?

– Мне странно, господин Протвиц, что вы задаете столь нелепые вопросы. Легко смутить такими-то деньжищами душу небогатого человека, ведь и сам прародитель греха искусил Адама и Еву в Эдемском саду, но скрытно посягать на чужое имущество, да еще подбивать на этот прискорбный шаг честного, хотя и слабого, – я скорбно вздохнул, – потомка райской четы – разве это не преступление? Знаете что, господин Протвиц, – мои пальцы решительно сомкнулись на гусином пере, торчавшем в чернильнице, – с секретарем я сам разберусь. Он, конечно, виноват передо мной, но все же он давно и верно мне служит. А вот барона, будь он хоть на йоту человеком истинно благородным, я бы, пожалуй, вызвал на дуэль! Но эти жалкие ростовщики лишь позорят звание дворянина, а потому я желаю возбудить против него дело о незаконном завладении чужим имуществом. Кажется, так это у вас называется?

– Вы что же, хотите сказать, что прибор, в который вкладывались неоплатные векселя, а высыпались золотые монеты, действительно существовал?

– Ну конечно, – удивленно пожал плечами я. – А что, собственно говоря, вам кажется странным?

– Но этого не может быть! – едва не закричал полицейский. – Это противоречит всяческим законам природы!

– К стыду моему, признаюсь, – сокрушенно вздохнул я, – мне совершенно неизвестен принцип, заложенный великим графом Сен-Жерменом в основу сего таинственного прибора. Но если желаете, я готов немедля отдать вам, ну, скажем, сотню монет, и вы сами убедитесь, что в них абсолютно никакой фальши, самое что ни на есть истинное золото.

– Граф, – Протвиц возмущенно поднялся с места, – если вы желаете подкупить меня…

– Кто здесь говорит о подкупе? Я сказал, что готов дать вам объект для экспертизы. Кстати, господин сыщик, раз уж мы заговорили о похищенном у меня имуществе… Если вы утверждаете, что оно не погибло, как я полагал, то мне интересно знать о его судьбе.

Таксоид вынужденно скривил физиономию, силясь изобразить проникновенное сочувствие:

– Увы, сей чудесный прибор был разрушен. Спустя день после вашего отъезда барон вознамерился испытать златоносную машину, однако та разрушилась с дымом и грохотом, похитив у господина банкира векселей почти на сто тысяч крон и нанеся ущерба пламенем еще на две тысячи.

– Через день после отъезда?! – Я всплеснул руками. – Но агрегат нельзя использовать чаще одного раза в неделю! Он должен был набрать силу.

Лицо Протвица обрело такое выражение, будто его вдруг начала мучить дикая изжога.

– Пока что больше вопросов к вам я не имею. – Он повернулся к двери, попутно добавляя: – Пока не имею.

Я молча глядел вслед удаляющемуся сыщику. Надеюсь, он остался недоволен визитом к подозреваемому. Стоило таксоиду удалиться, как в кабинет, стряхивая на ходу налипшие хлопья снега на персидский ковер, ввалился Лис.

– Капитан, шо тут за фигня творится? Опять это сурло здесь ошивалось?

– Ты ведь наверняка с ним столкнулся нос к носу, зачем спрашивать? – Я покосился на оставляемые талым снегом лужицы на драгоценном шедевре хорасанского ковроткачества.

– Шо он опять хотел-то?

– Дрейнгоф нажаловался, что ты ему некондиционный товар подсунул.

– Так я ж не желал продавать! – встал в гордую позу Сергей. – Отнекивался, грудь себе пяткой колотил, шо с чужого имущества не разбогатеешь! Он же меня слушать не хотел, чуть не силой уломал!

– Примерно так я и объяснил. Еще добавил, что желаю иск против банкира вчинить.

– А он?

– Расстроился, денег не взял.

– Это плохо, – опечаленно вздохнул Лис. – Это наводит на грустные мысли. Значит, с голодухи удила закусил, на принцип корявый пошел.

– Ладно, – отмахнулся я, – и не из таких передряг выходили. Что на улицах говорят?

– Да ну, все больше с Рождеством поздравляют, барышни с французами амуры крутят, в кофейне не протолкнуться. Хоть всю покупай…

– А если серьезно?

– Если серьезно, то нынче в три часа пополудни во дворце Бельведер начнется торжественная церемония, посвященная исторической встрече двух императоров и одного базилевса. Так шо ежели мы поспешим, то есть шанс занять места у трапа среди прочих официальных лиц.

– Разве император Павел уже прибыл? – коря себя за неосведомленность, спохватился я.

– Ты шо? Он еще вчера перед отбоем прикатил. Не видел, что ли, – салют бабахал.

– Сейчас в Вене салюты каждый день, – отмахнулся я, – благо и тебе встреча монархов, и Рождество. Но в одном ты прав: если мы желаем получить места с видом на государей, то стоит поторопиться.

Кони неспешной рысью шли по заснеженным улицам австрийской столицы, недовольно фыркая и пуская клубы пара от навалившегося морозца. Досужая беседа, которую вели мы с Лисом, была прервана самым бесцеремонным образом.

– Эй, майор! Дюфорж, черт вас подери!

Я резко повернул коня. Передо мной, обнимая за талию какую-то хихикающую девицу, стоял высоченный французский кирасир.

– О-ла-ла! Да вы такой же майор Дюфорж, как я китайский император!

– Лейтенант Бувеналь, если не ошибаюсь? – с усмешкой проговорил я.

– Он самый. – Лицо моего недавнего знакомца приобрело весьма жесткое выражение. – Значит, и я не обознался. Так что же, сударь, выходит, я имел дело с лжецом, присвоившим чужое имя и чужой мундир?

– Военная хитрость позволительна на поле боя, – незамедлительно парировал я. – Мое имя – граф Вальтер Турн фон Цеверш, я полковник богемских стрелков и весьма блюду свою честь и свое слово. Так что если вы толкуете о дуэли, как тогда в долине Гольдбаха, извольте прислать секундантов в особняк Турнов.

– Не премину, – коротко отчеканил кирасир, подернув усом. – И немедля же!

Вернувшись в отчие пенаты, я застал облаченного в парадный мундир шефа гвардейской артиллерии графа Бонапартия, старательно разглядывавшего себя в зеркало, чтобы устранить малейшие изъяны и без того безукоризненного одеяния.

– Вы что же, не собираетесь в Бельведерский дворец? – поигрывая наконечниками генерал-адъютантских аксельбантов, поинтересовался Наполеон.

– Еще полчаса тому назад собирались, – честно признался я, – теперь же – кто знает.

– Пустое, – неправильно истолковав мои слова, улыбнулся гений артиллерии, – я мигом достану вам приглашения.

– Что вы, не стоит беспокоиться! – Я покачал головой. – Графы Турн испокон веку были вхожи ко двору императоров Австрии. Дело совсем в другом. Просто в ближайшие часы мне предстоит дуэлировать с одним французским офицером, а это, как вы сами понимаете, может осложнить мое присутствие на приеме.

– У вас дуэль, граф? – Пылкий корсиканец насмешливо поглядел на меня. – Да еще с французом! Если не секрет, кто же эта прелестница?

– Я бы сказал, прелестник. Даже два.

– Что?!

– Это князь Борис Антонович и штандарт лейб-гвардии гусарского полка, отнятые у этого молодца при помощи военной хитрости.

– Забавный случай! – продолжая улыбаться, насмешливо проговорил Наполеон. – Прежде мне о таком слышать не доводилось.

– Честно говоря, мне тоже.

– Что ж, дела чести – это святое. И все же согласитесь, какая досадная заминка. Правда, смею думать – недолгая. За те дни, которые я у вас гощу, мне не раз приходилось быть свидетелем того, как вы фехтуете. Полагаю, стреляете так же хорошо. Я не завидую вашему противнику. Кстати, вы назовете мне имя этого несчастного?

– Думаю, оно ничего вам не скажет. Это некто Гастон Бувеналь, лейтенант четырнадцатого кирасирского полка.

– Как вы сказали? Бувеналь? – Улыбка мигом сошла с губ российского генерала. – Прескверная история!

– Вы знаете что-то такое, что следовало бы знать и мне, сражаясь с этим офицером?

Наполеон молча вперил свой тяжелый пронизывающий взгляд мне аккурат меж бровей, точно обдумывая, достоин ли его собеседник быть допущенным в ряды посвященных. Наконец уста его вновь разомкнулись.

– Гастон Бувеналь – двоюродный брат Марии Луизы Лябуре. В раннем детстве он лишился матери, и Мария Луиза заменила ее. Говорят, она души в нем не чает.

– Прошу прощения, – я удивленно поглядел на Бонапарта, – госпожа Лябуре, если мне не изменяет память, ныне зовется мадам Дюма де ла Пайетри.

– Именно так, – кивнул Наполеон. – Это жена базилевса Александра. Полагаю, если сегодня вы прикончите ее любимца, у союзников возникнут немалые трудности на переговорах. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

– Полагаю, да. Но в противном случае я рискую погибнуть сам, а этот вариант, признаться, меня тоже не устраивает.

– Все так, мой друг, все так. Решать вам, но помните о том, что я рассказал, и сделайте правильный выбор.

– Хорошо. – Я склонил голову. – Вы, несомненно, правы. Я приму надлежащее решение.

Общаться с прибывшими секундантами довелось Лису и князю Четвертинскому, любезно согласившемуся принять участие в столь необычной дуэли. После недолгих препирательств были приняты названные мной сабли как оружие, равно отстоящее и от пехотной шпаги, и от кирасирского палаша. Так как нанесенное оскорбление было сочтено легким, драться решили до первой крови, без фехтовальных перчаток и без колющих ударов – словом, классическая дуэль по австрийским правилам.

Узнав о предстоящем бое, князь Борис Антонович немедля послал за доктором, чтобы в случае необходимости тот мог оказать помощь раненому. Пришедший на его зов лейб-медик российского двора, высокий, тощий шотландец, носивший красивое русское имя Иван Самуилович Роджерсон, осмотрев клинки, велел обработать их карболовой кислотой, дабы не занести в рану какой заразы, после чего мы стали ждать Бувеналя с секундантами, любезно принявшими наше предложение дуэлировать в фехтовальном зале моего особняка.

Наконец дворецкий сообщил, что французы у ворот, и я, перекрестившись, начал спускаться, чтобы принять их по форме. У дверей апартаментов, занимаемых Наполеоном, мой шаг невольно сбился. Из комнаты доносилась громкая итальянская ругань.

– …Ты вернешься к мужу! – настаивал граф Бонапартий, сопровождая это утверждение эпитетами весьма нелестного свойства. – Ты вернешься и скажешь ему, что во время отступления французских войск твой экипаж захватили казаки, но ты вовремя назвала мое имя, и это спасло тебе жизнь.

– Я давно не люблю его и не желаю видеть этого мерзкого зануду! – раздавался ответный вопль Каролины Дезе, не уступавшей брату в проявлениях корсиканского темперамента.

– Я потратил на твое воспитание уйму денег, я позаботился, чтобы ты вышла замуж за аристократа и маршала Франции. И я желаю, чтобы ты делала, что тебе говорят, ибо от твоего послушания во многом зависит благо нашей семьи! Ты должна повиноваться! А не рассуждать! Запомни, в нашем роду все решения принимаю я! Кроме того, у тебя нет выбора. Если ты не желаешь возвращаться сама, я распоряжусь, чтобы тебя вернули в момент подписания договора вместе с военнопленными!

– Ты не посмеешь, брат! Не посмеешь поступить так мерзко со мной! Я не какая-нибудь полковая маркитантка!

– Вот и помни, что ты маршальша! Дьявольщина! Ты немедля вернешься к мужу! И не просто вернешься, а будешь всячески склонять его действовать заодно со мной, как и должна была с самого начала! Да не забудь, – должно быть, на лице Каролины все же отразилась видимость покорности, – расскажи ему как бы вскользь, что красавчик Бувеналь по своей отваге сунулся дуэлировать с твоим старым знакомцем графом Турном.

ГЛАВА 15

Кто держит в руке меч, тот лучше всех рассуждает о границах.

Лисандр

Весть о дуэли и последовавшей за ней пирушке облетела Вену со скоростью, с какой притаившееся в лесу эхо спешит на зов тоскующего в одиночестве путника. Конечно, самыми интересными новостями были слухи о ходе переговоров, просачивавшиеся из Бельведера, но все же они были слишком официальны, чтобы тревожить воображение публики, а потому, воздав должное торгам за контрибуции и передел границ, в салонах наперебой обсуждали подробности австрийско-французского поединка из-за российского штандарта.

Как оказалось, приглашенный князем Четвертинским доктор был не столько докой в лечении телесных недугов, сколько сплетником, каких свет не видывал. Упиваясь вниманием салонной публики, сей эскулап раз за разом пересказывал детали того, что видел своими глазами. С каждым очередным повествованием дуэль, продлившаяся не более трех минут, все более приобретала вид эпической битвы.

К вечеру следующего дня, если верить доктору, выходило, что из присутствующих не сражался лишь он, да и то потому что бинтовал раны, полученные неуемными задирами.

Свои версии происшедшего изложили и секунданты Бувеналя, а уж скорбную повесть Лиса и вовсе нельзя было слушать без содрогания. Должно быть, именно эта версия достигла ушей Екатерины Павловны Багратион, ни с того ни с сего прикатившей в мой скромный «военный лагерь».

Признаться, я по-прежнему числил ее в отъезде, хотя и понимал, что сейчас на переговорах ей как непревзойденному знатоку венского двора самое место. Выяснив, что вопреки россказням вся кровь из меня еще не вытекла и я не спешу произнести побледневшими губами фатальное «Прощай!», княгиня не замедлила обрушить на мою голову лавину упреков из-за отсутствия в указанное время в оговоренном месте. Не думаю, что ее полностью удовлетворили мои сбивчивые оправдания, но суть дела была в другом.

В одном экипаже с Екатериной Павловной, должно быть, для того, чтобы придать визиту видимость официальности, в особняк Турнов пожаловала еще одна дама. Как я уже говорил, княгиня Багратион небезосновательно считалась замечательно хорошенькой. Большие умные глаза и чуть насмешливая улыбка придавали ей особый шарм, но… в тот момент, когда спутница Екатерины Павловны лишь показалась в дверях кареты, выставляя изящную ручку, чтобы даровать поклонникам счастье оказать ей мелкую услугу, а заодно прикоснуться к нежным пальчикам, я едва не был сметен с пути резвым корсиканцем. Можно было держать пари, что не посторонись я вовремя – и в фехтовальном зале нынче же разыгралась бы очередная дуэль. Слова возмущения уже были готовы сорваться с моих губ, но в ту же секунду Лис сомкнул на моем плече железную хватку.

– Вальтер, не делай глупостей. – Его слова звучали очень тихо, но твердо. – Тебе шо, повылазило? Не видишь, что ли, старина Бони прет напролом, как бык на красный флаг. Ты ж его знаешь, недоглядит – затопчет! Потом жди, пока его на Святую Елену вышлют. А тут могут еще и не выслать!

Я недовольно отступил, убежденный логикой слов моего друга. Однако перестать смотреть, да что там, глупо пялиться на прекрасную гостью было выше моих сил. Да простит меня Бог, я не уверен в существовании ангелов, но если они действительно имеют место быть и таковы, как их описывают, то непонятно, отчего вдруг одному из них, вернее, одной вздумалось прикатить к особняку Турнов в карете светлейшей княгини Багратион.

– Кто это? – не отрываясь от созерцания видения, тем более дивного, что вполне материального, прошептал я.

– Это сестра моя, Маша, – раздалось в ответ.

Я зачарованно обернулся. Борис Антонович Четвертинский, все еще опирающийся на трость после достопамятного падения, спешил навстречу ясноокой красавице.

– Здравствуй, свет мой Мария Антоновна…

Вечером этого дня, когда любезные дамы покинули нас, оставив на память лишь воспоминания, от которых порывисто замирало сердце, мы с Лисом вновь отправились в фехтовальный зал, чтобы под звон клинков мало-мальски осмыслить происходящее.

– Капитан, по-моему, ты втюрился, – беря защиту, подытожил собственные наблюдения Сергей.

– Если ты имеешь в виду мои чувства… – Я продолжил атаку, не сбавляя темпа.

– Это я имею в виду твои чувства?! – Лис забирал вправо, стараясь зайти мне в бок. – Это она имеет в виду твои чувства, причем, скажу тебе как верный друг, правильно делает.

– Это еще почему? – Я скользнул под руку язвительного секретаря, демонстрируя укол.

– Да потому, господин полковник и, не побоюсь этого слова, граф, что, как говорится, что-то с памятью твоей стало. Так вот, напоминаю… – Клинок Сергея вскользь коснулся моего плеча. – Стареешь, раньше ты таких ляпов не пропускал. Эта самая красавица, сногсшибательная, как совместный удар обоих братьев Кличко, мало того шо мужняя жена, еще и верная и преданная возлюбленная великого князя Александра Павловича. И, судя по тому, как на нее сегодня бычился или, если хочешь, орлился наш пациент, у него с цесаревичем разногласия не только военного толка.

– Ты думаешь?

– Да что тут думать? У него ж на лбу не надпись, у него там светофор! Причем все три глаза пылают неестественным огнем. Вспомни крошку Мэрилин, ты же знаешь, на что способен сей пылкий вьюнош, когда мыслительный процесс от верхних полушарий смещается к нижним, ну, в общем, в ту область.

Я опустил саблю. Забыть такое было невозможно. Он был семнадцатилетним юношей, снискавшим вполне заслуженную славу храброго и умелого офицера, она – тридцатитрехлетней вдовой, уже год не дававшей проходу самому лихому из усачей армии континенталов, бригадному генералу техасских гусар Ржевскому. Страсть внезапно скосила будущего полководца, как посылаемая им картечь – шеренги английских гренадеров.

На удачу пылкого корсиканца, бригадир Ржевский был отправлен в Россию-матушку в составе посольства ко двору императрицы Екатерины, и в этот миг счастливая звезда Наполеона прицельно метнула один из своих лучей в сторону объекта страсти нашего горячего друга. Возок госпожи Мэрилин О'Хара был захвачен разъездом британских драгун, и она как организатор и командир туземного батальона армии государя Петра III была помещена в лагерь военнопленных на территории нынешнего Манхэттена. Все увещевания и резоны, приводимые молодым французским волонтером как своему прямому начальству, так и лично маркизу Лафайету, не привели ни к чему.

Военный лагерь в Новом Йорке был полон войск, и нападение, даже с целью освобождения пленных офицеров армии континенталов, рассматривалось как невозможное и, более того, вздорное. Из штаба добровольческого корпуса Бонапарт вышел, громко хлопнув дверью, и спустя три дня без единого выстрела «сдал» артиллерийский дивизион, которым в ту пору командовал.

Толпы британцев сбежались поглазеть на марширующую по главной улице колонну, на орудия, движущиеся одно за другим на конных упряжках. Ни разу еще столь крупное подразделение континенталов, да еще под командованием француза, не переходило на их сторону. Когда праздник был в разгаре и разгул достиг апогея, задыхающийся вестовой, примчавшийся из передового охранения, сообщил, что на город движутся команчи. Минутной паники было достаточно, чтобы пробки, которыми были заткнуты стволы орудий, вылетели прочь ничуть не хуже, чем из бутылок шампанского, а из заряженных, как оказалось, пушек в упор грянул артиллерийский залп. И без того переполошенная толпа, оглушенная грохотом и раздираемая в клочья бьющей в упор картечью, шарахнулась в стороны, воя от животного ужаса.

Город был взят за полчаса. Удерживавшие его полки сложили оружие, а радостный победитель заперся с освобожденной им красоткой в ближайшей гостинице, где его не могли отыскать следующие двое суток. Там-то в конце концов его и нашли ликторы Конгресса, присланные арестовать строптивого офицера. «Победителей не судят! – весомо заявил, глядя в горящие очи Наполеона, мудрый государь Америки – Руси Заморской. – Верните свободу молодцу!»

Крылатая фраза о неподсудности победителя, звучавшая в ином мире и по иному поводу, в сущности, могла служить девизом Бонапарта во всех известных мне сопредельных реальностях. Везде и всегда этот человек был готов сделать для победы все возможное, и все, что он совершал, в результате могло считаться возможным.

Храбрые вояки старой гвардии, видевшие в самовенчанном императоре живое воплощение бога войны, навряд ли задумывались о побудительных мотивах, заставлявших этого человека сокрушать царства и возводить новые державы. Полагаю, они были бы немало удивлены, когда бы вдруг узнали, до какой степени изгибы европейской политики соответствовали изгибам тела той или иной красавицы.

Мария Антоновна Четвертинская, в замужестве Нарышкина, несомненно, могла претендовать на роль музы природного гения, того самого легендарного камня, от которого в разные стороны разбегались пути-дороги, одна другой опаснее. О том, как низко ставит фаворит императора Павла белобрысого наследника-цесаревича, мы имели возможность убедиться лично в день роковой битвы при Сокольнице. Оттого вдвойне, втройне было несносно самолюбивому корсиканцу то безучастное небрежение, каким охлаждала пыл влюбленного божественная Мария Антоновна.

Что мог противопоставить ему великий князь Александр? Смазливое лицо? Стройную фигуру? Титул? Бестолковый лексикон светской болтовни? То ли дело он! Но очаровательной польке не было дела до гениальности безродного артиллерийского генерала, пусть и жалованного скорым на дары и расправу императором Павлом. Раз так, то несгибаемая воля к победе толкала вполне, кажется, благополучного царедворца графа Бонапартия на кардинальные изменения ситуации. Естественно, любыми доступными средствами.

Насколько было известно мне и Лису, маэстро Умберто Палиоли рыскал ныне, аки лев рыкающий, близ высоких переговаривающихся сторон, добывая из первых рук драгоценную информацию и заводя не менее драгоценные связи в ближайшем окружении сильных мира сего.

– Вы полагаете, — выслушав мой доклад, скептически заговорил резидент, – что весь сыр-бор, который затеял Наполеон, устроен с целью покорить сердце надменной красотки?

– Она вовсе не надменна, — запротестовал я. – У нее весьма приятная манера общаться…

– Ах, оставьте! — оборвал Палиоли. – Женщины – это, несомненно, замечательно, но послушать вас, так они являют собой ту ось, вокруг которой вертится мир. Да и к чему, спрашивается, Наполеону организовывать тайное общество во Франции, если он желает уложить в постель светскую даму в России?

– Мне кажется, речь здесь идет не о банальной интрижке. Похоже, он ее действительно любит и готов на все, чтобы добиться благосклонности.

– Похоже, не похоже… Это женщина, всего лишь женщина! И ничего более. И что бы ни твердили поборники морали, отношения между дамами и кавалерами все равно банально сводятся к постели.

– Это не так, — попробовал было возмутиться я.

– Глупости! — отмахнулся жрец золотого тельца. – К тому же его, как вы изволили выразиться, «любовь» не служит объяснением мною означенных действий. Организация, включающая как минимум одного маршала Франции, вряд ли годится для решения любовных проблем.

– Все это верно, но, во-первых, мы еще не знаем, какова поддержка Наполеона в России, вполне может быть, его сторонники там составляют немалую силу. Во-вторых, говоря о Марии Антоновне, я указываю лишь побудительный мотив, планы же заговорщиков нам, как и прежде, неизвестны. А в-третьих, быть может, сведения, находившиеся в достопамятном послании, доставленном нами объекту наблюдения, помогут разобраться в этой запутанной истории.

– Возможно, что так, — с нескрываемым сомнением в голосе проговорил банкир, – но я в этом изрядно сомневаюсь. Сама по себе расшифровка, несомненно, очень интересна, но о целях «бонапартистов» там ничего нет.

– Вы что же, – торопливо поинтересовался я, – уже прочли депешу Сен-Венана?

– Да, — разве что не отмахнулся резидент.

– Почему нам об этом ничего не сообщили? — обескураженно спросил я.

– Зачем? — искренне удивился начальник. – В этом тайном послании нет ровным счетом никакой оперативной информации. Там подробнейшим образом расписаны те статьи мирного соглашения, на которые базилевс Александр готов пойти, чтобы из гуманности и христианского милосердия прекратить кровопролитие в Европе.

– И что же, нас это не касается?

– Вы полагаете иначе? — продолжал недоумевать стационарный агент.

Я едва не задохнулся от возмущения.

– Мессир Умберто, и вы, и я, и Сергей Лисиченко работаем в Институте, каждый на своем месте. Оперативные мероприятия, которые заставили нас «посетить» этот мир, были разработаны не вами и не мной. Вы занимаетесь своим делом, мы – своим. И я настоятельно прошу вас в полном объеме все имеющиеся сведения доводить до нас.

– Вы много на себя берете! — вспыхнул Палиоли.

– Не больше, чем нужно! – огрызнулся я. – Мальчиков для побегушек можете искать в другом месте! Либо вы впредь обеспечиваете нас информацией, либо я немедля вызываю базу и заявляю о срыве операции по не зависящим от нашей группы причинам.

– Для вас это будет означать конец работы в Институте! — Начальство приступило к метанию яростных громов. – Можете поставить крест на карьере!

– Более чем сомнительно. — Я не замедлил продемонстрировать хищный оскал. – Оперативников не выращивают в оранжереях. А если бы я мечтал о карьере, то вряд ли пошел бы в Институт. Но если, господин резидент, вы не желаете сотрудничать, то на счет «три» можем вызвать базу одновременно.

– Пустое, — недовольно процедил сдавшийся банкир. – Вкратце речь в письме шла о том, что Александр Дюма, который спит и видит себя новым Александром Македонским, готов перенести военные действия из Европы на Восток. Более того, это его заветная мечта, и если европейские державы не будут угрожать ему ударом в тыл, он не преминет устремиться в новый, можно сказать, крестовый поход.

Османская Порта, иначе говоря, Турецкая империя, представляется ему достойным объектом приложения сил. Александр спит и видит захватить подвластный султану Иерусалим с его Гробом Господним и сокрушить зловредных сарацин, как подобает истинному потомку крестоносцев. Должно быть, вы понимаете, что ПавелI, будучи главой Мальтийского рыцарского ордена, целиком и полностью готов поддержать такое славное начинание. В том же пункте, где речь идет о Константинополе, который русские цари, по нелепому историческому курьезу, мнят своей законной вотчиной, император всероссийский и вовсе склонен продемонстрировать, на что способны рыцари его отечества.

В случае победы над османами формирующаяся европейская коалиция планирует движение в глубь Азии. Россия имеет виды на Персию, Франция – на Индию. Понятное дело, столь пристальный интерес Александра к нынешним британским владениям у вас на родине не может остаться без внимания, и вот здесь в дело вступает Австрийская империя. Она должна послужить своеобразным магнитом, собирающим воедино разрозненные германские княжества, так сказать, восстановить державу восточных франков времен Генриха Птицелова и Оттонов. Кроме того, венский кесарь желает присоединить к своей державе Балканские владения как минимум до Адрианополя.

Но в первую очередь Австрия должна нанести удар по Ганноверу, который, это вам, несомненно, известно, является родиной правящей ныне в Британии королевской династии. Боевые действия на континенте, по мысли неведомого нам автора сего дипломатического меморандума, неизбежно отвлекут Англию от войны в дальних колониях, что, в свою очередь, даст возможность рыцарственной коалиции, как именует ее автор проекта, своевременно принять меры для сокрушения британского могущества. Ну и так далее…

Я пришлю вам копию расшифровки, раз уж вы так о том просите, хотя и не знаю, чем она может пригодиться. Однако должен вам заметить, что именно эти предложения были озвучены сегодня российской стороной в ходе переговоров. И, как вы понимаете, нашли у базилевса абсолютную поддержку, чтобы не сказать – простодушную радость.

– Должно быть, неведомый корреспондент Наполеона вхож в ближний круг базилевса. Во всяком случае, он из первых рук знает ход мыслей своего монарха и его устремления.

– Да, это так, — согласился Палиоли. – Кстати, вечером сего дня триумвират под большим секретом обговаривал возможность союза не только политического и военного, но и родственного.

– То есть? — уточнил я.

– Александр должен развестись со своей деревенской супругой и заключить династической брак либо с одной из российских великих княжон, либо с дочерью австрийского императора. По моим сведениям, и те, и другая не против. Что и говорить, базилевс – очень видный мужчина. Но речь о другом. Вопрос о женитьбе в меморандуме также рассматривался.

– Да, — вздохнул я, – у Наполеона хорошая агентура.

– Ну, если уж на то пошло, ваше дело – назвать мне имена этих самых агентов! — Резидент дал волю сдерживаемым до того эмоциям.

– Только тем и занимаемся, – обнадежил его я, отключая связь.

Рождественская Вена сверкала огнями фейерверков, и невольно казалось, что сонмы ангелов дежурят на облаках, готовясь заливать Царствие Небесное в случае пожара. Торжественные молебны возносили благодарность к престолу Всевышнего, на все лады выражая признательность за скорый мир и умоляя Творца даровать успех новорожденному военному союзу.

Трудно было отыскать сейчас в столице Австрии кого-либо, не участвующего в небывалом празднестве. Вращающиеся в небе разноцветные колеса, разбрасывая в стороны снопы искр, точно шестерни в часах времени, приближали начало эры рыцарственного союза трех великих империй. Так, во всяком случае, гласили транспаранты, то здесь, то там украшавшие Вену. Гирлянды живых цветов, которыми они были увиты, к вечеру превращались в жалкие плетенки с поникшими от мороза лепестками, но в ночь их уже сменяли новые, дышащие необычайной для конца декабря свежестью.

В честь великого союза, Конкордата [18], призванного хорошенько нарумянить лицо мира, знаменитая Венская опера распахнула двери перед сановными любителями классической музыки, предлагая взыскательным зрителям творение местного корифея с интригующим названием «Клеопатра».

Должно быть, устроители празднества хотели подчеркнуть направленность будущих походов, но оперы, воспевающей деяния Александра Македонского, в репертуаре не сыскалось, а Клеопатра, если вдуматься, была прапрапра… внучкой одного из ближайших сподвижников этого великого завоевателя.

Перед входом в храм высокого искусства на страже восседали сфинксы, украшенные гербовыми связками трех империй. Золоченые кареты одна за другой останавливались перед вычурным портиком театра, выпуская благородную публику, съехавшуюся выгулять свои бриллиантовые колье, жемчужные ожерелья, диадемы, усыпанные сапфирами, серьги в рубинах и прочие милые дамскому сердцу безделушки. Повседневное ношение драгоценностей лицами светскими в это время считалось признаком дурного вкуса. Усыпанные яркоцветными каменьями атласные камзолы не так давно канули в прошлое, оставляя щеголям массивные перстни, часы на золотых цепочках и тому подобные изящные мелочи.

Однако люди военные, не видящие проку в столь нелепом самоограничении, охотно демонстрировали кресты и звезды разнообразных орденов, переливающиеся всеми цветами радуги и соперничающие яркостью с огромной хрустальной люстрой, красовавшейся под самым потолком зала.

Карете графа Турна подобало останавливаться прямо у самых морд грозных хранителей вечных тайн, имевших, впрочем, здесь обличье вполне безобидное. Но у самой цели нас поджидала небольшая заминка: молодые кони, запряженные в карету, двигавшуюся впереди, увидев в раструбе шор перед собою раскрашенных гипсовых монстров, храпя, подались назад, не желая водить знакомство с эдакими страшилищами. Карета повернула, загораживая путь.

– Ну шо там за козлина тупая за ру… на поводьях?! Шо, права за сало купил? Парковаться не умеешь? – Лис, как страстный поклонник оперного искусства, а еще пуще – быстрой езды, тяжело переживал невольную задержку перед встречей с прекрасным.

– Сергей! – одернул я его.

– Ну ладно, – мой секретарь захлопнул дверцу, – не козлина. Бычара.

– Как ты можешь, – покачал головой я.

– Всяко могу, – обнадежил меня спутник. – Могу бонбу кинуть, могу песню спеть. А ты сам глянь, на дверце бык намалеван. Почти шо рэдбуллс, тока желтый.

Я глянул в оконце кареты. Форейторы и кучер пытались справиться с норовистыми рысаками, но, правду говоря, эти животные меня сейчас мало интересовали. Я оценивающе глядел на герб, украшающий дверцу. На княжеской мантии расовался лазоревый щит с золотым быком, позади щита были накрест положены два маршальских жезла.

– Лис, побойся Бога, это герб князя Понятовского, маршала Франции.

– Что? – Конрад фон Мюнхгаузен, составлявший нам компанию, дернулся к окну.

– Князь Понятовский, – повторил я, – племянник Августа-Станислава, последнего короля Речи Посполитой.

На губах брауншвейгца появилась странная усмешка.

– Племянник.

– Да хоть сам король! – продолжил возмущаться Лис, – Чего мне бояться? Шо я, конь, что ли?

– Нет, ты – Лис, – заверил я друга.

– Вот видишь, – Сергей гордо расправил плечи, – я сам почти бог. Ну, шо ты лыбишься? Нам, истинно великим людям, мания величия не свойственна. В Египте, шоб ты знал, специальный бог был с головой лиса.

– Шакала, – уточнил я, пытаясь вспомнить диковинное имя звероголового божества. – Себек, кажется… – я замер, не договорив фразы. —…Апис!

– Так Себек или Апис? – не унимался раздосадованный своим промахом секретарь. – Ты уж уточни, а то сам не знаешь, а говоришь.

– Апис – это бог в виде быка, – прервал его я. – С солнечным диском между рогов.

– При чем тут бык?!

– При гербе Понятовского. Даву – это Север, — включая мыслесвязь, продолжил я, – соответственно, Апис, над которым будет сиять солнце, – это маршал, князь Понятовский. Вот так-то!

Я не великий ценитель оперного пения, хотя и люблю хорошую музыку. Но скажу честно, в подобных мероприятиях мне более всего милы антракты, впрочем, как и большинству собравшихся ныне под сводами этого чертога посвященных. Заветный миг смены декораций – прекрасная возможность завязать нужные знакомства, продемонстрировать пылкость чувств, замолвить кому надо словечко или просто-напросто перекинуться несколькими фразами и свежими новостями с приятелями и знакомыми. Едва смолкли звуки оркестра, демонстрирующие всю горечь слез безутешной царицы Египта, оплакивающей злодейски умерщвленного Цезаря, как в занимаемой нами ложе возник слуга в ливрее неизвестных цветов и, с поклоном передав мне надушенную записку, проговорил трагическим шепотом:

– Вас ожидает дама.

– О, граф! – восхитился Конрад. – Вы уже свели знакомство с красавицами венского балета?

– Бьюсь об заклад, это Каролина! – предположил Лис. – Не дождавшись помощи от брата, решила отблагодарить тебя по полной программе.

– Хотелось бы верить, что маршал Дезе кормит ее сейчас засахаренными фруктами и не отпускает от себя ни на шаг, – хмыкнул я. – Милейший, – я повернулся к лакею, – скажи-ка, что за дама тебя послала?

– Мне велено о том молчать, – разглядывая золотую бахрому на пунцовом бархате занавесей, ответствовал посланец. – Но только она велела, чтобы вы поспешили и что это в ваших же интересах.

– Вальтер, будь осторожен, беспорядочные связи ведут к порядочным расходам. Причем, заметь, не только на лечение.

– Пустое. – Я махнул рукой. —Я, кажется, знаю, кто это. Не думаю, чтобы в этом было что-либо непристойное.

– Ну, как скажешь, граф, как скажешь… Жираф большой, ему видней. Однако на всякий случай держись на связи.

* * *

Когда, пройдя салоны и залы, мы свернули на узкую неприметную лестницу, ведущую, как выяснилось, под сцену, я понял, что вряд ли это очередная выходка княгини Багратион. Я еще раз развернул записку с кратким и маловразумительным текстом «Жду вас немедля!». Если можно было еще допустить, что взбалмошная аристократка пишет в подобном тоне, то полагать, что какая-либо из оперных барышень решила заполучить таким способом богатого покровителя, было, пожалуй, глупо.

– Куда мы идем? – переспросил я, более не скрывая недоумения.

– Мы уже на месте. – Лакей толкнул невысокую дверь, в которую пришлось втискиваться, наклонив голову, и посторонился, вышколенно пропуская меня вперед.

По ту сторону порога в глубине комнатки горела свеча. От свежего притока воздуха пламя дернулось, как вздрагивают люди со слабыми нервами от резкого хлопка.

– Входите! – послышался из скудно обставленных апартаментов чей-то властный голос, и я почувство