/ Language: Русский / Genre:sf_humor, / Series: Дракон Третьего Рейха

Змеи Драконы И Родственники

Виктория Угрюмова

Когда к экипажу танка «Белый дракон», который в поисках таинственных Белохаток прочесывает волшебное королевство Упперталь, присоединяются такие колоритные существа, как летающая ведьма Свахерея, сиреневый карлик-полиглот и всамделишный дракон с тремя головами, следует ждать самых невероятных событий. А вот чем все завершится и удастся ли разбудить грозную королеву-тетю, чей храп сотрясает замок Дарт, — предстоит выяснить самому читателю.

Змеи, драконы и родственники Азбука СПб 2001 5-267-00276-3

Виктория Угрюмова и Олег Угрюмов

Змеи, драконы и родственники

Первая глава, в которой снова начинается всякая неразбериха

Лучше дороги без указателей, чем указатели без дорог.

С. Е. Лец

Противогаз — это два очка и хобот, как бы намертво приросший в центре лицевой части.

Армейская мудрость

Танкисты какое-то время ехали молча, переполненные впечатлениями прошедших дней. Они были слегка растеряны:

Россия оказалась настолько странной, удивительной и непредсказуемой, что теперь они сетовали на Наполеона и Бисмарка, которые как-то бесцветненько описали свои впечатления от этой страны. Неужели же трудно было подробно рассказать, с чем они столкнулись в этом краю чудес, и убедительно изложить причины, по которым с Россией лучше бы не связываться.

Армия французов, пропавшая под Смоленском, теперь вызывала у доблестного экипажа секретного танка самое живейшее сочувствие. Они и себя ощущали пропавшими где-то под Смоленском. Или, вернее, под Белохатками.

«Под Смоленском» хотя бы звучало поприличнее. Хруммса с интересом разглядывал проносившиеся мимо деревья и мосты, лужайки и холмики, буйно поросшие зеленой растительностью, словно это он был командиром экипажа и точно знал, куда мчит его танк.

На одном из перекрестков Морунген наконец узрел указатель и после некоторых колебаний решился рассмотреть его поближе. С каковой целью и приказал Клаусу замедлить ход. Командир уже выпрямился в башне и прищурился, чтобы разглядеть надпись, как вдруг на дорогу выскочило странное существо. Оно поспешно выдернуло из земли прежний полосатый столбик с табличкой, воткнуло новый… и метнулось к каменной насыпи. Опешивший Морунген закричал что-то вслед стремительно удаляющейся тени этого непонятно кого, призывно замахал руками.

Но тот улепетывал со всех ног, развив скорость, сравнимую разве что со скоростью птицы-тройки, — и так же, как она, не давал ответа.

Нам неизвестно, читал ли Гоголя майор Дитрих фон Морунген, но лицо у него было явно озадаченное.

— Эй! Эй! Эй, момент! Господин! — вопил он. — Ну вот, снова какая-то чертовщина. Что здесь делают с указателями?

Издалека донеслось:

— Ф-фу, едва успел, просто едва-едва успел. Мулкеба снял бы с меня голову.

Дитрих почел за благо сделать вид, что ему это просто послышалось.

Но он никак не мог игнорировать тот факт, что на новом указателе значилось следующее:

прямо — колхоз «Красная Заря» — 10 км,

налево — свиноферма имени Карла Маркса — 23 км,

направо — Берлин — 1300 км (+/ — 1000 км по техническим причинам).

Ну и как это надо понимать? — строго спросил Морунген у переводчика.

Хруммса опустил на лицо очки и абсолютно спокойно ответил:

— Дороги. Дороги тут дрянь. Помните, вы сами говорили — их надо делать в первую очередь. Театр начинается с вешалки, а дороги — с указателей…

— Единственное, что меня утешает, — дрогнувшим голосом поведал Дитрих своим подчиненным, — это то, что я не являюсь командиром секретной подводной лодки.

— Подводная лодка-а-а-а в степях Украины-ы-ы-ы… — затянул Хруммса на популярный в Уппертале мотив.

Король Оттобальт Уппертальский редко сталкивался с молниеносным и точным исполнением собственных приказов, особенно в том случае, если речь шла о Мулкебе — существе довольно-таки капризном, непредсказуемом и порывистом.

Посему появления заказанной ведьмы Свахереи Оттобальт не то чтобы не ждал, но не ждал вот так сразу. И уж во всяком случае предполагал, что ему удастся спокойно поспать на рассвете, затем мирно открыть глаза, встать с постели, одеться. Возможно, даже позавтракать. А затем уже приступить к исполнению многотрудных королевских обязанностей.

И несправедливо обвинять его величество в тугодумии или недогадливости, когда он совершенно растерялся, проснувшись ранним утром от дикого топота, отчаянных криков «Пожар! Горим!» и каких-то странных звуков неизвестного происхождения.

Вокруг все было затянуто едким сизовато-сиреневым дымом, сквозь него жалобно проглядывали знакомые предметы обстановки — краешек балдахина, уголок ночного столика, кисточка настенного ковра и кончик ножен королевского парадного меча.

Означенных предметов было вполне достаточно, чтобы король идентифицировал помещение как свою комнату, а происходящее в ней — как сказочное безобразие и очередные происки распоясавшихся придворных, которых избавление от варваров-бруссов, а затем и от королевы Гедвиги повергло в восторженное состояние духа, граничащее с легким безумием.

Собственно, нынешнее действо больше всего смахивало на безумие.

Оттобальт, которого давно не удивляли никакие катаклизмы, имевшие место в его собственном замке, помахал ладонью перед лицом и прикрыл нос одеялом.

— Что за притча? Небось снова Мулкеба экспериментировал с дедушкиным канделябром?

Риторические вопросы имеют обыкновение оставаться без ответа.

Вот и на сей раз его величество вовсе не рассчитывал на незримого собеседника, а просто отводил душу перед сокрушительным разгромом, каковой намеревался учинить дражайшим подданным. Поэтому вид улыбающегося, слегка закопченного лица с черными лукавыми глазами, вынырнувшего из сизых клубов дыма, слегка поколебал сонного еще монарха.

— К вашим услугам, ваше величество! — заявило лицо, не переставая изображать крайнюю степень приветливости и восторга по поводу лицезрения Оттобальта.

Король внимательно всмотрелся слезящимися глазами и постановил, что утреннее видение имеет знакомые черты и явно кого-то напоминает. Спустя еще минуту напряженных раздумий его величество признал придворную ведьму Свахерею.

— Ты как сюда попала? — изумился он. — Это что, приют для безумцев? Буквально каждый может поутру ворваться в спальню к своему повелителю, нарушить его сладкий утренний сон или совершить какое иное государственное преступление!

Жизнерадостную Свахерею эта краткая речь вовсе не обескуражила. Все так же ослепительно улыбаясь, она наполовину высунулась из дымовой завесы и стала бурно жестикулировать, показывая Оттобальту, какие невероятные маневры ей пришлось совершить, чтобы попасть в труднодоступную королевскую опочивальню.

— Сначала, — с готовностью доложила она, — влетела через балкон в трапезной, затем по коридору до прихожей, сделала два небольших круга через приемную и тронный зал, чтобы стража отстала, а потом прямиком к вам. — Тут ведьма усилием воли придала своему лицу строгое и серьезное выражение. — Мулкеба сказал, дело срочное, вот я и решила немедленно устремиться сюда, дабы не опоздать. Вещи собраны?

Оттобальт страдальчески закатил глаза, представив себе эту картинку.

— Ты что, на забаске прилетела?

Ведьма приосанилась и не без гордости подтвердила:

— Так точно, ваше величество. Забаска приведена в полную боевую готовность, так что эвакуировать вас можно хоть сию минуту. Куда угодно. Только скажите куда.

Король бухнулся обратно в постель, протирая очи и жалобно стеная:

— О всевысокий Душара! Ну за что мне такое наказание? Почему мне приходится иметь дело либо с дураками, либо с сумасшедшими, либо с нелюдьми, которых вообще понять невозможно?

Какой-нибудь великий вольхоллский философ или искушенный богослов не преминул бы откликнуться на этот крик души, заметив, что создатель мира, очевидно, и сам не раз сталкивался с означенной проблемой. И не в силах разрешить ее, как раз и почил глубоким сном на неопределенное время.

Что же до трагизма ситуации, то буквально через пару секунд король смог убедиться в том, что бывает и хуже.

В коридоре раздался дружный тяжелый топот, каковой могут издавать только подкованные сапоги доблестных гвардейцев, впечатываясь в дубовые половицы, а также многоголосый хор переполошенных слуг:

— Сюда! Сюда! Кажется, горит здесь!

— Она полетела прямо!

— Направо!

— Горит! Горит!!!

— Дымится, а не горит!

— Спасайте короля!

— Воды! Воды! Где вода?

— Где налетчик?

— Где, где огонь?!

— Где его величество?!

Свахерея немного забеспокоилась:

— А в чем, собственно, дело? Какой пожар?

— Лови ведьму! — донеслось из-за дверей.

— Я-то тут при чем?! — оскорбилась Свахерея. — Я прилетела исполнять свой долг перед родиной и королем. Осуществлять эвакуацию.

— Что такое эвакуация? — безжизненным голосом спросил король.

— Ну, когда неудобно заявить, что пора уносить ноги, то объявляют эвакуацию. По сути — то же самое, но звучит благороднее, и дворцовый летописец сумеет описать данное событие в соответствии с канонами и традициями, почти не отходя от истины.

— Чего? — переспросил Оттобальт.

— Проще излагать, говорю.

— Я не про летописца, колдовская твоя башка! — рявкнул доблестный потомок Хеннертов. — Я про сам процесс. Куда это ты меня решила уволочь?

— Да хоть на Мумзячные болота, — отрапортовала ведьма. — Седласая забаска — моя, идеи — ваши.

— И не собирался я никуда уезжать из Дарта, — обиделся король. — Да еще на какие-то болота. Тьфу, нечисть!

— Закоптилась немного, — обиженно поджала губы Свахерея. — А плеваться, ваше величество, все равно не надо. Вы все-таки король, а не какой-нибудь там стражник.

— Еще ты меня манерам поучи! — взвыл Оттобальт. — С утра пораньше организовали похищение своего короля. Совсем озверели.

— Не похищение, а спасение, — защищалась ведьма. — Мулкеба вызвал как на пожар (тут Оттобальт начал демонстративно разгонять рукой дым), являйся, кричит, немедленно. Я задумалась, сопоставила факты и поняла: раз ее величество королева-тетя благополучно добралась до замка, а королевский маг кричит «караул!», следовательно, вы, мой король, не слишком довольны своей жизнью. И, как всегда случается во время посещений королевы Гедвиги, страстно желаете сменить обстановку. Как только я это сообразила, сразу оседлала забаску — и к вам. Вещи уже собраны?

Король выслушал этот доклад с непроницаемым лицом и внезапно скомандовал:

— Немедленно убери свои ЛС из моей опочивальни!

Свахерея потупилась:

— Ваше величество, вы бы как-нибудь попроще выражались. Я же в дворцовых терминах плохо разбираюсь!

Оттобальт закашлялся и покраснел не то от натуги, не то от негодования, не то все-таки от дыма:

— Ведьма! Седласую забаску забирай — и вон отсюда! Не разбирается она! ЛС — это летательные средства! А тебе с прошлого года велено во дворе приземляться, там место отведено! Технику безопасности не соблюдаешь, всю комнату задымила, дышать нечем. Гвардию на уши поставила, — уже спокойнее продолжил он. — Слуг напугала до полусмерти. Теперь полдня пожар тушить будут…

Король как в воду глядел.

Услышав его голос, доносившийся из спальни, откуда сочились тоненькие струйки едкого дыма, верные подданные закричали:

— Держитесь, ваше величество, мы уже на подходе!

Почти тотчас мощные двери были с треском вышиблены и поток ледяной колодезной воды окатил бедного Оттобальта с головы до ног.

Свахерея благоразумно посторонилась.

Критически оглядев мокрого и несчастного короля, она пожала плечами:

— Ну, как скажете… Раз не хотите эвакуироваться, значит, не будем.

Оттобальт уныло вытирался голубенькой занавеской в розовый цветочек.

— Удивительная страна, удивительный народ. Хоть бы проверили, что к чему. Хоть бы выяснили… Так нет же — пока не обольют своего повелителя холодной водой, жизнь им не мила. Ну что, ротозеи?! День прожит не зря?

Однако горькая ирония короля не возымела должного действия на подданных.

В дыму замаячили силуэты подоспевших стражников, послышался удаляющийся топот перепуганных лакеев, звон разбитой посуды, лязг оружия, отчаянный кашель и громкий уверенный голос Сереиона:

— Она здесь! Окружай ее! Живьем брать будем!

Оттобальт Уппертальский — человек, вне всякого сомнения, весьма проницательный — понял, что если кого и возьмут тут живьем, но с большими потерями, то это его. Он счел, что на сегодняшнее утро приключений вполне достаточно, и завопил:

— Хватит!!! Хватит с меня! Немедленно принесите сухую одежду и прекратите переполох.

Невидимый в дыму гвардеец удивился:

— О! А кто это тут голосом короля разговаривает?

Его величество кротко уточнил:

— Это я, чучело ты хаббское, твой король. Кто еще здесь может быть?

Другой стражник глубокомысленно заметил:

— Король в это время еще крепко спит. Наверняка это ведьма пытается нас за нос водить.

Ему уверенно ответил третий голос:

— Проникла в спальню к его величеству с непонятным умыслом и еще присваивает себе королевский голос и даже любимые ругательства! Сейчас мы ей покажем, как поступают в Дарте с самозванцами!

В этот же миг зашипела и затарахтела дымляжная седласая забаска, и Свахерея со свистом проскочила под самым потолком в коридор:

— Привет гвардейцам Сереиона!

Гвардейцы заголосили:

— Вот она, вот, хватайте ее! Уйдет, уйдет ведь! В трапезную, гадость, рвется — там спрятаться можно! Эх, не догоним! Стреляй, Сереион!

— За ней! — завопили возмущенные голоса.

И гвардейцы кинулись следом за беглянкой.

Оттобальт постоял на месте, вытянув шею, прислушался к удаляющемуся грохоту и крикам и печально вздохнул.

— Все разбежались. Одни тушат пожар, которого нет. Другие ловят ведьму, хотя на кой она им сдалась? В замке полный разгром. Спальня мокрая. И что характерно — порядок наводить придется самому. — Он распахнул настежь окна и принялся выкручивать простыню. — От этих балбесов толку не дождешься.

Столь несвоевременно помянутый Мароной и недооцененный Оттобальтом полководец Янцита, был личностью сложной и многогранной. И действительно мог доставить немало головной боли правителю любого государства. Да что там — мог! Не только мог, но и весьма часто доставлял.

И не зря тревожился умница Марона, провожая в далекий путь полюбившегося в Дарте дракона.

Кратенькое жизнеописание Янциты, прошедшего славный боевой путь от обыкновенного прыщавого солдатика, служившего в легионе под началом собственного отца, до командующего одной из самых многочисленных и хорошо оснащенных армий, нам все же придется привести ниже. Делаем мы это, дабы почтенный читатель понимал, с кем свела прихотливая судьба доблестный экипаж танка «Белый дракон».

С одной стороны, бравый Янцита мало чем отличался от собратьев по ремеслу: так же любил дисциплину, порядок, беспрекословное подчинение и чтобы без длинных рассуждений. Командир сказал «хорек» — и никаких сусликов!

С другой же — питал огромную слабость и безграничное, почти детское доверие к магическим предметам, полагая, что любая из этих вещиц вполне способна в корне переломить ход битвы и принести победу своему владельцу. Будучи человеком талантливым, он тем не менее считал, что главное — раздобыть как можно больше артефактов, и тогда удача улыбнется ему.

Об этой Янцитиной причуде знали все. И соответственно, стремились извлечь наибольшую для себя выгоду. Особенно ценили полководца бродячие торговцы, которые пускались со своими караванами в далекий путь и отыскивали уважаемого покупателя в самых труднодоступных местах Вольхолла, дабы всучить ему какой-нибудь завалящий магический предметик за ошеломительную цену.

Надо сказать, что Янцита, как и всякий крупный армейский чин, полагался исключительно на собственный разум и интуицию. Мысль о том, чтобы обзавестись чародеем-консультантом, ни разу не посетила его военную голову. Какими критериями он руководствовался, скупая артефакты, доподлинно не известно, но львиная доля принадлежащих ему денег уходила именно на эти покупки. Словом, не обмануть Янциту, подсунув ему нечто бестолковое, наобещав с три короба и рассказав только что придуманную легенду о древнем происхождении предмета торга, было просто неприлично.

Зато как полководец Янцита мог вызвать искреннее восхищение.

В неполные двадцать лет он выбился в командиры легиона, заменив на этом посту своего покойного отца. И почти сразу покрыл себя неувядающей славой, осуществив первый из своих хитроумных планов.

Дело было во время знаменитой Нишутибрякской войны Северо-Востока с Юго-Западом, когда на фронте установилось некоторое равновесие сил и враждующие стороны уже подумывали о том, чтобы сесть за стол переговоров. Измотанные затянувшимися сражениями армии противников воевали без прежнего пыла и, где могли, отлынивали от дела, старательно избегая столкновений.

Янцита, не имевший никакого отношения ни к войскам Северо-Востока, ни к армиям Юго-Запада, провел стремительный рейд в обе стороны и захватил оба штаба. Затем объявил наступление мира и слияние обеих армий в одну.

А пока ошеломленные Северо-Восток и Юго-Запад силились понять, что произошло, подумал немного и заодно провозгласил себя законным и единовластным правителем Пузямских низменностей и Ухтамских высот, на которые все равно давно уже никто не претендовал в силу ненаселенности и труднодоступности этих территорий.

Однако политически это был верный ход, ибо новообразованная армия становилась не бродячей и бесхозной, а государственной. И отныне Янцита мог вести бесконечные войны, оправдывая свои действия заботой об интересах собственного государства. Хотя какие могли быть интересы у Ухтамских высот, если на них могли обитать только живые существа, добиравшиеся сюда по воздуху, как-то: птички, пчелки, жучки и бабочки?

Впоследствии множество историков объясняли блестящий успех молодого военачальника воздействием одного из магических артефактов, которые Янцита к тому времени собирал уже довольно долго и обстоятельно. Иные ученые склонялись к версии о личном магнетизме полководца, а некоторые выдвинули странную теорию о том, что просто пришло время таких героев и Янцита всего-навсего занял пустующую нишу. «Не было бы Янциты, — утверждали они, — непременно появился бы кто-нибудь другой». Но эта смелая теория не получила в Вольхолле широкого распространения.

Один из ученых мужей Шеттского университета, правда, написал нетленный труд «О роли личности в истории», используя биографию Янциты как иллюстрацию к своим выкладкам, однако эта работа поражала в основном объемом и весом, но никак не идеями.

Янцита на профессора обиделся и дал себе слово однажды завоевать Шеттскую пряхипчазию с единственной целью — уволить ученого мужа безо всякого выходного пособия.

Но расскажем все по порядку.

После объединения армий и основания собственного государства Янцита понял, что такую силу не стоит расхолаживать и надо бы озадачить какой-нибудь сверхцелью. Ничего оригинального ему придумать не удалось, посему он решил заняться банальным переустройством мира. Почему-то все до единого руководители мощных армий мечтают объединить суверенные государства в огромную империю. Молодой полководец тоже мечтал о собственной империи и во внезапном озарении придумал ей скромненькое название — Всениганская Трахтибурдульская республика.

В какой-то старинной книжке он вычитал, что республика, хотя никому не известно, что это такое, — это очень положительное явление в истории любого королевства. Однако если назвать царство, королевство либо империю этим завлекательным и скромным названием, то народ будет довольным и счастливым и налоги станет платить гораздо исправнее. Собственно, именно упоминание о налогах и решило дело в пользу республики.

Теперь Янците оставалась мелочь — каким-то образом эту империю завоевать и удержать. Эта идея понравилась не всем, особенно тем, кто давно жил в родовых замках и дворцах и о преобразовании своих земель в какую-то республику и слышать не желал. Поэтому у Янциты возникли некоторые трудности.

Однако армия любила его, а он, со своей стороны, любил ее и придерживался одного правила: где бы ни воевать, лишь бы не воевать, а решать все переговорами, уговорами, угрозами и обещаниями лучшей жизни. Как ни странно, иногда ему это удавалось.

Общаться с огромной армией было трудно, и в связи с этим полководец обзавелся специальным древним магическим предметом для выступлений перед большой аудиторией. Оральнический кричапильник по виду напоминал привычный нам мегафон, но в отличие от последнего обладал странной особенностью: вместо усиления звука он часто излагал собственное мнение или мысли не по существу сказанного. Порой он завывал так, что кровь в жилах стыла, а иногда глаголил на древних, никому не ведомых языках. Но без кричапильника, который продали Янците как пелюгальник, он уже обойтись не мог и мирился с его взбрыками.

Янците давно уже стукнуло тридцать. Армия, энтузиазм и влияние на континенте были уже не те, но пристрастие к магическим вещам осталось. Не угасла и мечта о создании республики, а если не республики, то, на худой конец, какого-нибудь Ляпонтского Зездрячества. Вот он и странствовал по свету, потихоньку воюя и повышая боевое мастерство своих войск. Однако, хотя отдельные сражения ему удалось выиграть, дальше он не продвинулся, и в Вольхолле о нем говорили скорее как о разбойнике крупного масштаба, нежели как о непобедимом и грозном завоевателе.

Мечтая о новой и светлой жизни, он каждый раз сокрушался, что вступает в очередное сражение, и каждый раз давал себе зарок, что оно непременно станет последним. И каждый раз находилась масса причин, чтобы нарушить это торжественное обещание.

Так и теперь: высланный впереди армии дозор воротился, запыхавшиеся солдаты рассказывали несусветные вещи. На армию-де надвигается бронированный монстр диковинного вида, скорее всего — дракон. Зверь могуч, сердит: рычит и ревет, словно обезумевший, и пыхает ядовитым дымом. А из спины дракона торчит полтуловища человека в черном.

Полководца новость крайне заинтересовала. Если бы удалось присовокупить к войскам такого мощного союзника, то работа по завоеванию новых земель пошла бы значительно скорее.

Вот почему, когда танк выкатился на край широкого поля, его там ждала целая армия, готовая к бою.

Янцита приложил к губам кричапильник и произнес:

— Мы не хотим кровопролития.

Предмет неприятно зашипел, что не предвещало ничего хорошего, и на чистейшем немецком языке с благородным берлинским акцентом произнес:

— Уважаемые дамы и господа! Просьба соблюдать строгую очередность, не торопиться и занимать места согласно купленным билетам!

Полководец, не понявший ни одного слова из собственной речи, усиленной злокозненным кричапильником, поморщился и раздраженно заглянул внутрь.

Морунген совершенно обалдел. И не оттого, что услышал родную речь (к этому он был внутренне готов), но от самого текста. Танкисты в недоумении переглянулись:

— Это еще что такое?

Тем временем упорный Янцита предпринял новую попытку продиктовать противнику условия полной и безоговорочной капитуляции:

— Если вы добровольно сложите оружие…

Кричапильник секунды две помолчал, осмысливая услышанное, а затем затрещал, прерывая хозяина:

— Пожалуйста, не заплывайте за буйки, не мусорьте в пляжной зоне! К вашим услугам прокатное бюро, где вы можете взять напрокат лодки, матрасы и шезлонги! Приятного отдыха!

Янцита перевернул кричапильник и внимательно изучил его с другой стороны. Справедливости ради стоит заметить, что и это ничего ему не дало.

В танке окончательно растерялись.

Ганс осведомился у Морунгена:

— Я правильно расслышал про пляжную зону и бюро проката?

— Похоже, что да, — мрачно ответствовал Дитрих, лихорадочно соображая, какую ловушку готовит им коварный противник.

— Какие лодки? — выдохнул Генрих. — Что они несут?

Янцита понял, что на магические предметы надейся, а сам не плошай, отложил в сторону непослушную вещь и, сложив ладони рупором, закричал изо всех сил:

— Мы высылаем к вам парламентера!

Встречный ветер подхватил его слова, закружил, разметал, и только жалкие обрывки фразы донеслись до адресата. Звучало все это несолидно, неубедительно и очень тихо по сравнению с внушительными речами кричапильника.

Доблестный полководец потряс своенравное имущество, пошлепал его тяжелой ладонью, протер рукавом, а затем снова попытался заговорить:

— Если вы готовы к переговорам, дважды махните нам платком!

На сей раз текст Янциты был доведен до ведома окружающих безо всякой самодеятельности, и даже голос был чуточку похож.

Хруммса добросовестно перевел.

Дитрих задумался:

— Переговоры, переговоры. Они хотят взять нас в плен? Или хотят сдаться?

Хруммса критическим взглядом оглядел Янцитино войско и ответил:

— Взять нас в плен? Да нет, герр майор, не думаю. Где им тягаться с вашим монстром… прошу прощения — шедевром сталелитейной промышленности. Скорее всего Янците захотелось пообщаться. Поболтать о том о сем. А вдруг из этого будет какой толк?

Морунген подозрительно спросил:

— Пообщаться? Они думают, что нашли дурачка за три сольдо? («Где я подцепил это странное выражение?» — подумал он.) Думают, я им мило выболтаю все наши военные секреты?

Хруммса вспомнил, что имеет дело с человеком, абсолютно несведущим, и охотно пришел ему на помощь:

— Что вы, майор! Какие секреты, на что они им сдались? Да они даже толком не представляют, с чем столкнулись. Просто Янцита любит перед сражением обсудить с противником мелкие детали, познакомиться поближе, покалякать о делах наших скорбных.

Морунген еще более насторожился, предвидя результаты диалога с русскими:

— Что значит — покалякать? Почему дела обязательно скорбные? Это какая-то местная традиция или нас втягивают в жуткую авантюру? Лично я склонен подозревать, что это западня. Однако западня, поставленная крайне неумело.

Хруммса обозрел своего собеседника через защитные очки:

— Это непереводимое идиоматическое выражение, а что до разговора… Разговор обычный: не желаете ли вы перейти на сторону противника или выплатить контрибуцию, а может, хотите выставить поединщика — и тогда можно обсудить, каким оружием вы будете сражаться. Можно уточнить, где желаете быть похороненным и с какими почестями. Место и ритуалы тоже оговариваются заранее. Не дикари ведь, разумные люди — всегда можно найти компромиссное решение.

Несчастный Дитрих буквально остолбенел от этого кошмара:

— Выплатить контрибуцию, перейти на сторону противника или быть похороненным в оговоренном месте?.. А если я хочу на Красной площади — тоже выполнят? Бред какой-то… Может, нам ударить первыми, да и дело с концом?

Ганс, медленно поглаживая рукоятки наведения пушки и не отрываясь от прицела, как бы между прочим заметил:

— А я как раз и цель подходящую нашел.

Целью был сам Янцита, переминавшийся с ноги на ногу от нетерпения; чувствуя себя при этом почему-то дураком, он решил поторопить несговорчивого противника и сообщил через кричапильник:

— На обдумывание моего предложения даю десять минут!

В этот самый момент в чистом, совершенно безоблачном, мирном небе послышался подозрительный гул.

Нечто темное и довольно большое, передвигаясь странными зигзагами, словно ловкий стриж, преследующий шустрых мошек, неслось в сторону замерших противников. Оно приближалось довольно быстро и все росло и увеличивалось в размерах, но никто так и не смог признать ведьму Свахерею и ее верную седласую забаску. А тем не менее это были они.

Свахерея неслась с максимальной скоростью, осматривая место событий острым взглядом. Ладонь она приставила козырьком ко лбу, платочек, словно черное знамя, развевался на ветру, магические прибамбасики сверкали в лучах полуденного солнца, забаска фыркала и рычала. Словом, ведьма выглядела более чем внушительно.

Даже если бы славная ведьма не состояла на службе у уппертальского короля, она все равно была бы на стороне танкистов. Вот уже несколько веков они жили душа в душу с седласой забаской, и если бы кто-то вздумал обидеть милое ее сердцу создание, то имел бы дело с оч-чень разгневанной Свахереей.

Янцита, посягнувший на железного дракона, сильно ее раздражал. Она прекрасно представляла себе, что чувствуют сейчас демонические драконорыцари, и собиралась оказать им всяческое содействие.

Полководец тоже был не лыком шит. Не зря он прослыл талантливым стратегом и снискал в свое время такую популярность. Он первым почуял угрозу с воздуха и кинулся в ближайшие кусты, командуя своим солдатам через кричапильник:

— Все в укрытие! Все в укрытие! Неопознанный враг типа «взбешенный грифон»! Поберегись!

Но подлый кричапильник снова взялся за свое.

— Ахтунг, ахтунг! — довел он до сведения окружающих хорошо поставленным ровным голосом. — Ла-фюнф! Ла-фюнф! В небе Покрышкин! Всем расчетам немедленно занять свои места!

Фраза «Ахтунг! Ахтунг! В небе Покрышкин!» была известна всякому, даже вечно погруженным в свои вычисления и чертежи немецким изобретателям и конструкторам. И чего можно ждать от Покрышкина, они тоже приблизительно себе представляли.

— Только Покрышкина нам не хватало, — забормотал Дитрих, высовываясь из люка, дабы определить, шутка ли это, или действительно в небе что-то происходит.

Заметив не поддающийся идентификации объект, он почувствовал себя неуютно и нырнул под защиту родной брони. Майор яростно скомандовал:

— Клаус! Немедленно под деревья, скорее, скорее! Может, это и не Покрышкин, но стоит спрятаться.

Некогда юной и любознательной Свахерее вдалбливали в голову, что владельцы седласых забасок, находясь на задании, должны общаться с собеседниками исключительно посредством текстов древних писаний.

Довольная тем, что так быстро нашла дракона и может обрадовать Мулкебу, первого министра Марону, а также короля этим успехом, ведьма заговорила в пространство:

— Гнездо, Гнездо, я Птенец, вижу цель. Вижу цель. — Свахерея не удержалась и присовокупила лично от себя: — А также наглую рожу Янциты, который как раз удирает в кусты. Как поняли? Прием.

В симпатичной сережке, украшавшей правое ухо ведьмы, раздался строгий голос королевского мага:

— Птенец, Птенец, я Гнездо! Вас понял. Приступайте к операции прикрытия.

Свахерея азартно передразнила нудного Мулкебу:

— Прикрытие, открытие… Сделаем, не беспокойтесь. До конца жизни не забудут, вот только на второй круг зайду.

Эх, музыкальное сопровождение бы сюда!

Сцена заслуживает того, чтобы быть увековеченной.

Танк, взревев, словно медведь, которого шуганули от куста малины, улепетывает в направлении леска. Хруммса, которого начальство не информировало о наличии воздушного контроля, совершенно не понимает, что здесь происходит. И, движимый естественным для всякого разумного существа чувством любопытства, пытается позаимствовать бинокль у майора фон Морунгена, дабы рассмотреть, что это с таким ревом кружится в небе над головой. Дитрих же, как мы помним, трепетно относившийся к родному биноклю, бурно протестует против подобного насилия.

Скажете, так не бывает? И мы с вами охотно согласимся: не бывает. Но вот было же…

Морунген выдирает кожаный ремешок драгоценного бинокля из фиолетовых ручонок Хруммсы:

— Не дам, это моя вещь! Мне по рангу положено!

Хруммса, чья весовая категория не позволяет отстаивать свои права на равных, бесцеремонно упираясь ножками в живот Морунгена и пыхтя от нехруммсиного напряжения, тянет бинокль на себя:

— Майор! П-пых… Ну что вы как дитя малое, в самом-то деле?.. П-пых… Я погляжу чуть-чуть, и получите его обратно!

Морунген возражает, источая язвительность, аки весенняя березка — прозрачный сок:

— Знаю я это чуть-чуть. Кокнете оптику, и где я потом новый окуляр достану на этих ваших диких просторах? — Продолжая одной рукой цепляться за ремешок, Дитрих приставил другую ко лбу козырьком, передразнивая Свахерею: — Вон ваш Покрышкин даром что известнейший ас, а тоже без приборов летает. Я уже даже не спрашиваю на чем.

Видимо, в майоре до поры до времени дремали таланты мима и лицедея, ибо в его исполнении Свахерея получилась настолько похожей, что маленький полиглот сразу ее признал. И, оставив поле боя за майором — то есть бросив бинокль, Хруммса полез наверх, чтобы убедиться в правильности своей догадки.

— Это не Покрышкин, это другой ас, и, кажется, я его знаю.

Морунген едва-едва успел подхватить многострадальный бинокль:

— Майн Готт! Ну что за отношение к технике… Обратите внимание, — заметил он, обращаясь к экипажу, — на чем прилетел этот летчик. Не удивлюсь, если наши доблестные асы не рискуют докладывать о том, что видят в небе, по тем же самым причинам, что и мы. Могут госпитализировать, не дослушав и до середины.

Сверху донесся радостный голос Хруммсы:

— Я так и думал! Господин Морунген, можете командовать отбой, это прибыло наше подкрепление.

— Иногда, — раздался задумчивый голос Вальтера, — я начинаю бояться, что все это — сплошной бред, очень яркая и сложная галлюцинация, вызванная той самой зеленой вспышкой. Что мы по-прежнему сидим в танке посреди зимнего поля и грезим наяву…

Генрих вздрогнул, представив себе, что сия безрадостная картина может оказаться правдой.

— Если бы… — тоскливо сказал Дитрих. — Но так просто мы, господа, не отделаемся. Увы, нам придется признать, что нас окружает реальность. И эта реальность бредовее любого бреда, который могут выдержать мозги нормального цивилизованного человека…

Договорить ему не пришлось.

Свахерея снизилась до высоты бреющего полета, выхватила из седельной сумки прозрачную колбу с зеленой жидкостью и, проносясь над головами мечущихся в панике Янцитиных воинов, швырнула ее в самую гущу.

— Дышите глубже, вы взволнованы! — выкрикнула она древнее заклинание.

Упавшая колба с легким грохотом взорвалась, и все вокруг заволокло зеленым туманом. Оказавшиеся в этом облаке солдаты принялись надсадно кашлять, хвататься за горло, валясь на землю десятками. Изготавливаемая Свахереей жидкость пахла омерзительнейшим образом и надолго отбивала охоту не только воевать, но и вообще дышать.

Янцита немедленно обратился к своим войскам, но общая сутолока и паника привели к тому, что его речь осталась тайной для всех. Что именно хотел сказать или приказать полководец, мы, к сожалению, не узнаем никогда. Зато доподлинно известно, что провизжал на все поле боя взволнованный кричапильник:

— Вспышка слева! Внимание, газы!

Морунген не на шутку заволновался, вглядываясь в зеленый туман, который медленно оседал на траву:

— Это что, газовая атака? Какое варварство! Химическое оружие запрещено Женевской конвенцией! А потом во всем обвинят немцев… Ганс, доставай противогазы!

Хруммса довольно улыбнулся и кивнул в сторону пролетающей мимо Свахереи:

— О, не переживайте так, герр майор. Здесь все знают, что на такое безобразие только она и способна. («О! — восхитился Морунген. — Еще одна необычная фрау!») Ее даже многотонные ящеры сторонятся. К тому же у нее имеется специальное разрешение. — Хруммса немного помолчал. — Она его вытребовала на последнем съезде властителей Вольхолла в обмен на проведение ежегодных летных курсов в Шеттской академии воздушного искусства и непринужденной акробатики.

Силясь уловить смысл сказанного переводчиком, Дитрих вспотел и стал нервно промокать платком лицо и шею:

— Ну и страна! Здесь всегда найдется кто-то, для кого закон не писан. Попробовал бы я вытребовать в Германии подобные льготы за то, что испытываю секретную технику.

Хруммса не удержался:

— Ну так это у вас. С вашим Гитлером только законы писать.

Морунген возмутился:

— О фюрере попрошу выражаться с глубоким уважением. И выражения выбирать осторожно.

Маленький полиглот с некоторым сожалением поглядел на взъерошенного майора и примирительно пробормотал:

— Молчу, молчу… Не волнуйтесь только. — Но уже спустя пару минут, заглядевшись на разгром, который учинила бесшабашная Свахерея в стане противника, принялся тихо напевать: — Пусть всегда будет фюрер, пусть всегда будет Мюллер…

Морунген в ужасе уставился на Хруммсу в твердой уверенности, что переводчик свихнулся, не выдержав тягот военного времени. Фиолетовый карлик, уловив этот дикий испуганный взгляд, заявил:

— Ну что вы дуетесь на меня как мышь на крупу? Я не ветеран Третьего рейха — имею право на собственное мнение. Лучше стрельните разок-другой по врагам, чтобы потом не сожалеть об упущенных возможностях. Это ваш последний шанс — они вот-вот пятками засверкают.

Дитрих окончательно вышел из себя:

— Здесь командую я! И мне решать, есть у нас шанс или нет!

— Хорошо, — покладисто улыбнулся Хруммса, словно не замечая гнева своего собеседника. — Но тогда, герр майор, договоримся сразу: когда нас захватят в плен, я ни при чем. Я вообще тут проездом, добираюсь автостопом к маме в Саратов. А то всякий раз, когда мы на кого-нибудь напарываемся, сторонние наблюдатели видят во мне главную фигуру.

Морунген понял, что ничего не понял:

— Какой еще Саратов?

Полиглот проявил чудеса сообразительности:

— А, понимаю, понимаю: конечная станция — хутор Белохатки. Танк следует в один конец.

Дитрих укорил разошедшегося карлика:

— Мы же договаривались: пока не отыщем Белохатки, ни о какой маме и речи быть не может!

Тот похлопал огромными глазищами: что возьмешь с дубоголового тевтонца, решившего во что бы то ни стало исполнить свой патриотический долг.

— Это я к слову, — нечеловечески кротким голосом пояснил он. — Игра слов — не более. Просто мне совершенно не улыбается отвечать за тот произвол, который вы тут в конце концов учините. Или который учинят над вами… это уж как фишка ляжет. К тому же никогда не мечтал, чтобы на далекой родине меня посмертно зачислили в фашисты.

Майор осуждающе покачал головой:

— Знакомая позиция. Как это у вас говорят? Моя хата с краю, ничего не знаю?

Хруммса огрызнулся:

— Вовсе нет. У нас говорят: «Сколько немца ни корми, а он все под Смоленск лезет».

Злополучный Смоленск вызвал у обозленного Дитриха самые неожиданные ассоциации. Несчастный полиглот, сам того не подозревая, затронул одну из тончайших струнок майоровой души. О Смоленске фон Морунген вспоминал совсем недавно — и думы эти были несладкими.

— Сколько можно говорить, что Смоленск мне не нужен? — взвыл он. И тут же усомнился в правильности выбранной формулировки. Успела мелькнуть мысль, что в идеологическом отделе за такую формулировку по голове наверняка не погладят. — Точнее, нужен, но не сейчас. А сейчас нужны эти, как их, Белые Хатки, понятно?!

Хруммса заговорщически ухмыльнулся:

— Майор, вы хотите стать оберстом?

Морунген несколько растерялся от неожиданного поворота:

— Вообще-то да. Однако почему этот вопрос встал именно сейчас? Что вы имеете в виду?

Карлик поскреб маленькой ручкой в затылке.

— Может, нам стоит заключить балямбулесный кампетюк?

— Что заключить? — испуганно переспросил майор.

Хруммса давно решил для себя отвечать только на некоторые вопросы изумленного немца, а в остальное время вести себя так, словно он изрекает традиционные, прописные истины.

— Это что-то вроде компромисса на военный манер. Или давайте просто сделаем ноги.

Долгое общение с русскими убедило Дитриха фон Морунгена в том, что непереводимых идиоматических выражений в их языке почти столько же, сколько в наречии какой-то из лапландских народностей, где только для обозначения снега существует около двух сотен названий.

— Какие ноги? — вопросил он.

— Не обращайте внимания, майор, — махнул переводчик сиреневой ладошкой. — Это я поднабрался жутких манер вдали от цивилизованного общества. Иногда сам себе удивляюсь, что я плету. Я имел в виду — не пора ли нам дранг нах куда-нибудь подальше от нашего противника, пока он не опомнился.

— Вы меня совершенно замучили, — окоротил его Дитрих. — Неужели сложно посидеть тихо хотя бы пять минут, пока я разработаю толковый план действий?

Донеслось тихое бормотание Генриха: «Самое толковое — это стрелять, а не спорить до хрипоты. Если бы мы так воевали в Африке, то на Восточный фронт отправился бы совсем другой экипаж…»

Возможно, Морунген и хотел бы что-то ответить своему подчиненному, но Хруммса не дал ему такой возможности.

— Пять минут я могу вам обещать. Но прежде хотел бы уточнить: там, внизу, — он потыкал когтистым пальчиком в нижнюю часть танка, — случайно нет запасного выхода? А то так не хочется видеться с Янцитой.

Морунген уставился на карлика с видом, говорящим: либо ты умолкнешь, либо я тебя убью.

Полиглот извиняющимся тоном продолжил:

— Понимаю, понимаю: секретный танк, военная тайна…

Барон придал своему лицу холодное и жесткое выражение (кстати, надо бы заказать парадный портрет с таким вот выражением лица, в полный рост, над поверженным драконом), свойственное истинно прусским аристократам, презирающих слабых духом людей:

— Есть. Целых два выхода. Один предусмотрен специально для болтунов и трусов вроде некоторых. Знал бы, ни за что не согласился бы на такого переводчика.

Хруммса обиделся:

— Во-первых, особенно выбирать не приходилось. А во-вторых, не смотрите на меня так. Последний раз, когда я видел Янциту, он дважды порывался отправить меня в космос, выстрелив из катапульты: на большее здешняя техническая мысль пока не способна. Тогда я отделался испугом, сейчас может быть куда хуже.

Морунген живо представил себе, как небритый красный комиссар выстреливает несчастным из катапульты, и ему стало жаль говорливого карлика. Он даже смягчился немного:

— Ладно, не расстраивайтесь. Пока мы вместе, никто не посмеет над вами издеваться, слово немецкого офицера. Только ведите себя прилично и соблюдайте субординацию, договорились?

— Договорились, — мурлыкнул Хруммса. — Только на всякий случай я переберусь вниз.

Ганс не выдержал и рассмеялся.

Все время, пока продолжался диалог между майором и полиглотом, Свахерея гоняла по полю бедное Янцитино воинство. До какого-то момента ей удавалось контролировать свои действия, и железный дракон находился вне опасной зоны. Однако ветер внезапно переменился, и зеленый едкий туман отнесло в сторону замершего под деревьями танка.

Ведьма не на шутку разволновалась, не зная, что предпринять. Оставалась надежда на то, что демонические рыцари тоже не вчера родились и как-нибудь найдут выход из создавшегося положения.

И Свахерея не ошиблась.

Завидев, что к ним приближается колышущееся изумрудно-зеленое облако, Дитрих нервно скомандовал:

— Надеть противогазы!

Экипаж торопливо выполнил это приказание. Втайне все волновались, поможет ли, ибо помнили, что от изумрудно-зеленых свечений добра ждать не приходится. Один только Хруммса оставался спокоен, небрежно заметив, что его эта отрава не берет.

Янцита, поняв проигрышность своего положения и догадавшись, что переговоры сегодня не состоятся, принял решение временно отступить. Он поднес ко рту кричапильник и возвестил:

— Отступаем, все отступаем!

Псевдопелюгальник изложил эту мысль на собственный манер:

— На сегодня война окончена, всем спасибо и до свидания!

Вошедшая во вкус Свахерея продолжала сбрасывать зеленые колбы на лагерь Янциты до тех пор, пока у нее не вышел весь запас.

Внизу царили жуткая неразбериха и паника. Одним воинам было совсем худо, и их волокли под руки более выносливые товарищи. Другие спасались налегке. Третьи пытались обстрелять дерзкого налетчика из луков, но поди попади в дымляжную седласую забаску, окутанную клубами темного дыма.

Самые решительные и отважные окружили своего военачальника, готовые выполнить любой его приказ. И нельзя сказать, что приказ об отступлении их не порадовал. Словом, они также обратились в бегство.

Сам Янцита, спрятав кричапильник, спасался от колдовских штучек проклятой ведьмы при помощи очередного магического предмета. Напялив на голову хрюкляльный облыснюк, он последним покинул поле боя, подгоняя отставших солдат.

Напоследок полководец оглянулся на бронированное чудовище и… был поражен в самое сердце увиденным зрелищем: окружив своего монстра неплотным кольцом, на него внимательно глядели пятеро пятнистых демонов в дорогостоящих раритетных хрюкляльных облыснюках!

А в небесах над их головами торжествующе гремело:

— Гнездо, Гнездо, я Птенец, задание выполнено, возвращаюсь… на эту самую — как ее? — на хазу! То есть — на фазу! А-а, на базу!

Глава, в которой все сталкиваются с определенными сложностями

Всему бесполезному можно найти применение. Кроме храпа.

Есть люди — ходячие несчастья.

Делятся они на две основные категории: первая — те, кто сами постоянно попадают в различные передряги; вторая — те, кто постоянно доставляют неприятности своим ближним. Это люди-катастрофы. Где бы они ни появились, у окружающих немедленно начинает болеть голова о том, как бы их куда-нибудь поскорее сбагрить.

Как заметил некогда один мудрый человек: «Если ты засунешь свой нос в мою задницу, то у тебя будет нос в заднице, и у меня будет нос в заднице. Однако это не то же самое». Собственно, в этом заключается вся диалектика.

Так что именно действие законов диалектики сейчас на собственной шкуре ощущал многострадальный Оттобальт Уппертальский при участии своих не менее многострадальных подданных. А начиналось все так хорошо…

После того как варвары были разогнаны, дракон отбыл на поиски Белохаток, а королева-тетя была бережно (чтобы, не дай Душара, не разбудить ненароком) положена в своей опочивальне, король и его добрый народ приготовились вздохнуть полной грудью.

Размечтались все.

Министр Марона в восемнадцатый раз приступил к написанию труда всей своей жизни, для которого придумал краткое, точное и емкое название — «Капитал». Книга сия задумывалась как всеобъемлющая энциклопедия экономической жизни, из которой каждый уважающий себя министр финансов, купец, торговец или просто бережливый человек могли бы почерпнуть сведения о том, как вернее накопить энную сумму денег на черный день. Отдельным пунктом Марона мыслил написание обличительной статьи о ненужных расходах, что на корню губят правильно рассчитанный бюджет, и о способах борьбы с оными. «Капитал» с нетерпением ожидали, и экономический факультет Шеттского университета уже заказал для своей библиотеки отдельный экземпляр в подарочном варианте — на розовом пергаменте и выписанный с величайшим тщанием.

Впрочем, пока что изо всей книги было написано только посвящение (конечно же, обожаемому монарху, чья буйная фантазия и щедрая натура и побудили Марону всерьез задуматься об экономических вопросах), а также полторы странички вступления. В общем и целом во вступлении излагалась одна мысль: деньги нужно копить.

Дворцовый лекарь Мублап, пользуясь благостным состоянием духа своего венценосного пациента, с космической скоростью оформлял документы для поездки на ежегодный съезд докторов, посвященный дырнальным проблемам. Кто его знает, по какой причине, однако именно злосчастные дырнальные проблемы особенно раздражали Оттобальта, и потому Мублапу никогда не удавалось принять участие в их обсуждении. Он перепробовал все способы убеждения: взывал к благоразумию монарха и корил за невежество (весьма деликатно), называл просветителем и умолял просвещать, пытался получить разрешение обманным путем и даже испробовал на его величестве свои таланты гипнотизера. Но и загипнотизированный, Оттобальт, покачиваясь, словно водоросль во время прилива, и гундося самым немилосердным образом, высказывался о дырнальных проблемах в крайне нелицеприятных выражениях.

И только теперь, когда Всевысокий Душара ниспослал Упперталю благодать в виде спящей Гедвиги, у Мублапа появилась надежда. Осчастливленный король всех своих подданных мечтал видеть столь же счастливыми. Правда, он никак не мог уразуметь, каким образом дырнальные проблемы способны добавить человеку радости, но грамотку подмахнул и даже приказал Мароне выдать господину лекарю подъемные, дорожные и премиальные.

Маг Мулкеба, переложивший ответственность за странствующего дракона на плечи Хруммсы, Свахереи и ее верной седласой забаски, намеревался употребить неожиданную передышку для двух жизненно важных дел. Прежде всего он жаждал отлежаться несколько суток на антирадикулитном матрасике (том самом, поросшем собачьей шерстью, с подогревом и успокоительным мурчанием), а затем вплотную заняться истреблением крыс в своей башне. И, чем демоны не шутят, когда Душара спит, вытребовать себе у короля новое помещение. В конце концов, сколько можно терпеть постоянное шастание слуг, которые по десять раз на дню лазят в хранилище за соленьями, постоянно путая приказания повара Ляпнямисуса.

Бравый Сереион мечтал устроить реорганизацию армии и небольшой парадик по случаю победы над бруссами.

Но самые грандиозные планы были, конечно, у Оттобальта.

Дело в том, что две недели спустя все цивилизованные западные королевства собирались отмечать великий праздник — день трех святых великомучениц Матрусеи, Вадрузеи и Нечаприи, ведавших в Вольхолле такими тонкими материями, как Вера, Надежда и Любовь. Праздник этот был почитаем в народе и всеми любим, но милейшая королева-тетя Гедвига сумела испортить Упперталю и эту бочку меду, плюхнув туда ведро дегтя.

В каком-то старинном фолианте она выкопала подробное описание церемонии представления невест холостому монарху, которое некогда приурочивали как раз ко дню Матрусеи, Вадрузеи и Нечаприи. Ибо и ежу понятно, что сочетавшиеся браком в этот день будут жить душа в душу до самой смерти. С целью познакомить повелителя с наибольшим количеством особ женского пола единовременно и устраивали бал в королевском дворце. Называлось это мероприятие Палислюпный прибацуйчик, и неприятностей от него всегда было хоть пруд пруди.

Уже на другой день после окончания предыдущего прибацуйчика претендентки на руку и сердце Оттобальта Уппертальского принимались слать ему свои портретики и краткие биографии (и то и другое зачастую бывало немилосердно приукрашено), надеясь получить приглашение на следующий бал. Портреты король был вынужден рассматривать самолично, что периодически повергало его в глубокую хандру и лишало веры в светлое будущее человечества. Нередко слуги наблюдали драгоценного повелителя в портретной галерее, где он сравнивал изображения невест с физиономиями бабушек и прабабушек и издавал горестные стоны.

Самые хваткие и ушлые дамочки писали непосредственно королеве-тете, забрасывая ее планами по руководству государством, перепланировке королевского замка и рецептами диетических блюд, каковые они собирались собственноручно готовить будущему мужу.

Ближе ко дню Матрусеи, Вадрузеи и Нечаприи посылки Оттобальту и Гедвиге начинали привозить телегами. Были там и образчики рукоделия, как-то: вязаные шарфики, носки и домашние пантуфли, платочки с вензелями и монограммами, а также расписные кружки для эля, отдраенные до зеркального блеска котлы (демонстрация чистоплотности и аккуратности), халаты и многое другое. Присылали и трогательные подарочки — в том числе до полутора сотен припыхняйсиков разных цветов и форм, хотя уже на весь Вольхолл было неоднократно объявлено, что его величество король Уппертальский не является любителем курения. Впрочем, сметливый Марона каждый год устраивал оптовую распродажу припыхняйсиков и потому всячески поощрял щедрых дарительниц.

Сам прибацуйчик каждый раз стоил Оттобальту новых седых волос.

Королева-тетя наряжала его как на выставку — в немыслимые костюмчики с бантами, ленточками и кружевами, в которых несчастный король путался, словно в ловчих сетях. Пышные воротники и манжеты он то и дело окунал в соусы и супы, что вызывало бурную реакцию Гедвиги, и потому его величество обычно весь прибацуйчик сидел голодным и боялся пошевелиться.

Непокорную рыжую гриву короля завивали и помадили, отчего процедура расчесывания на следующий день напоминала пытку. Новые башмаки немилосердно жали и норовили зацепиться за что-нибудь даже на ровном месте. Гедвига заставляла племянника танцевать до упаду, беседовать с какими-то кикиморами и высокоучеными селедками, говорить комплименты и произносить речи, вследствие чего у Оттобальта начинались изжога и некоторое помрачение рассудка.

А в пиршественном зале стоял страшный шум: несколько сотен невест болтали без умолку, хихикали, смеялись, шутили, пели, пританцовывали и всеми иными доступными способами пытались привлечь к себе внимание венценосного жениха. Совсем в другом мире по этому же поводу было сказано так: «А если наши милые дамы на минутку перестанут щебетать, мы услышим дикий рев Ниагарского водопада».

Никакого сердечного влечения, никаких там «искр мгновенно вспыхнувшего чувства», любовей с первого, второго и последующих взглядов на прибацуйчике не возникало. Более того, король с каждым годом становился все более убежденным холостяком и все остальные дни в году косился на особ противоположного пола подозрительным взглядом, считал их созданиями шумными и несносными, тем самым лишая подданных надежды на появление наследника славного рода Хеннертов.

Гедвига рвала и метала, но даже она со всей своей неукротимостью и властностью так и не смогла заставить племянника обронить хотя бы намек на согласие жениться. Впрочем, ни тетя, ни бесчисленные невесты надежды не теряли, проявляя невероятную активность.

В конце концов до короля дошло, что внезапная сонливость, одолевшая тетю Гедвигу, — это его единственное спасение, можно сказать его Вадрузея на избавление от ненавистного Палислюпного прибацуйчика. А вот же не пригласит он это скопище невест, а вот же не станет устраивать бал! И отпразднует день Матрусеи, Вадрузеи и Нечаприи, как в старые добрые времена, с народными гуляньями, вождением хороводов на площади перед замком, грандиозной попойкой и безо всяких настырных баб, которые так и норовят прибрать к рукам его королевство.

Однако всем этим мечтам не суждено было сбыться.

Трагедия разыгралась внезапно, как это и положено.

Виной тому был всего лишь побочный эффект — мелочь, пустячок, глупость. Явление, с которым сталкивается любой чародей, активно творящий заклинания. Побочные эффекты чаще всего бывают безвредными. Собственно, в высших школах, где готовят магов-специалистов, обычно несколько лет посвящается изучению техники безопасности и ликвидации серьезных последствий ворожбы. Другое дело, что часто встречаются казусные случаи.

Нужно ли далеко ходить за примером? Мулкеба вот затопил казармы киселем, к огромной радости замковой челяди и окрестных детишек. Кисель вышел вкусный, не портился и даже не остывал, сохраняя приятную теплоту. Его величество Оттобальт лично скушал три объемистых горшочка, а повар еще долго приставал к придворному магу со слезными просьбами поведать чудесный рецепт.

Но если кисель вышел непредвиденным бесплатным приложением к годовому запасу солонины, заказанной рачительным Мароной для королевской гвардии, то в случае с королевой-тетей все обстояло еще проще. Что может быть более естественным, чем храп во время глубокого и спокойного сна?

Королева-тетя Гедвига и в обычном, незаколдованном состоянии числила за собою этот маленький грешок. Просто обычно за день она так доставала окружающих, что ее басовитый храп никому особенно не мешал. Утомленные общением с ее величеством подданные к вечеру падали с ног и проваливались в сон, как в бездонный колодец. Некоторым, правда, виделись кошмары, от этого страдали и король Оттобальт, и Сереион, и сам Марона.

Сотворенный же Мулкебой волшебный сон расслабил Гедвигу до чрезвычайности. На третий день беспробудного спанья она захрапела, как рыцарский полк вместе с лошадьми, и прекращать, очевидно, не собиралась. Побочный же эффект был выражен в необычайном усилении громкости звука, отчего не только весь этаж, но и коридоры, башни, трапезные, подвалы и прочие местечки — укромные и тихие в иное время — не спасали людей от этого кошмара. Храп Гедвиги с легкостью преодолевал любые преграды, и даже в звукоизолированной тайной комнатке Оттобальта (где он обычно отводил душу, пиная безответные матрасики, которыми были обиты стены, и вопя что есть мочи) был слышен столь же хорошо, как и на пороге ее опочивальни.

Первый день люди крепились, на второй — стали ощущать легкое беспокойство, на третий — потихоньку сходить с ума.

Каждый спасался как мог.

Стражники подкладывали под шлемы ночные колпаки и зимние головные уборы, отчего шлемы сидели на них, как на огородных чучелах, сползали на нос и затрудняли видимость. Маршируя по коридорам, доблестные охранники часто сталкивались друг с другом, наскакивали на стены, грохоча рыцарскими доспехами.

Слуги затыкали уши шерстяными тампончиками, отчего их невозможно было дозваться. Неизвестно, помогало ли это от вездесущего храпа королевы Гедвиги, но точно гарантировало взаимное непонимание. Доводить до сознания челяди многочисленные приказы и требования стало делом сложным и хлопотным.

Безумный лесоруб Кукс торчал у зарешеченного окошка с подушкой на голове и в знак протеста безостановочно гремел цепями.

Министр Марона понял, что и восемнадцатая попытка дописать «Капитал» обернулась полным и абсолютным крахом; Сереион малодушно стремился объявить войну первому попавшемуся государству, чтобы сбежать на нее вместе с отчаявшейся и готовой вот-вот взбунтоваться гвардией. Мулкебу помимо радикулита терзала теперь и жуткая бессонница. Злой и невыспавшийся, он каждый день выслушивал нарекания Оттобальта и радовался лишь тому, что остальные считали виновником своих бедствий несчастного дракона.

Первое столкновение ошалевшего от тетиного храпа короля и опечаленного мага произошло на четвертые сутки катаклизма.

Король Оттобальт походил на восточного владыку, поскольку намотал на голову длиннющий тиморский шарф и завязал его спереди на бантик. Маг в целях защиты от жуткого звука использовал заклинание, которое вызывало у него жуткую аллергию, и теперь ощущал себя рыбкой под водой, с той лишь разницей, что рыбки не чешутся. Слова Оттобальта доносились до него как сквозь толщу воды.

Следует заметить, что оживленный диалог, который вели столь милые нашему сердцу персонажи, то и дело перекрывался мощными звуками «Хрр! Хрр!», доносившимися отовсюду, что не позволяло ни на секунду забыть о присутствии королевы-тети.

— Мулкеба! — почти грозно сказал король. — Сколько еще ты будешь бездействовать?

— Ась? — переспросил маг.

— Без-дей-ство-вать! Сколь-ко! Бу-дешь! — проскандировал Оттобальт, натренировавшийся за эти дни на слугах.

— Сколько прикажет ваше величество, — с готовностью откликнулся маг.

Глаза у короля медленно полезли на лоб, и Мулкеба понял, что надо было переспросить еще раз.

— Задушу! — прорычал Оттобальт.

— Только не надо нервничать, — забеспокоился маг. — Не надо так расстраиваться!

— Что?! — наморщился король. — Говори громче. Я плохо слышу. Я уши воском залепил.

— Хрр! Хрр! — пронеслось по залам.

— Это невыносимо. — Оттобальт уронил голову в руки. — Колдуй давай, чтобы тетя спала тихо.

— Есть определенные сложности, мой повелитель, — признался Мулкеба.

Оттобальт представил себе, что бывает нечто похуже тетиного храпа, и понял, что с фантазией у него скудновато. Никакие демоны-драконы, варвары, революции, стихийные бедствия и катастрофы и рядом не стояли с этим явлением.

— Уточни, — потребовал он голосом, сулившим мало хорошего злосчастному магу.

— Храп можно прекратить единственным способом — пробуждением. Вы думаете, я не пытался как-то воздействовать на ее драгоценное величество? Но нет, исключительно пробуждение.

Король затосковал. Вадрузея, то бишь надежда на спокойную жизнь, таяла на глазах.

— Это значит, что придется объявлять прибацуйчик и снова глядеть невест? — спросил он упавшим голосом.

— Вполне вероятно, мой повелитель.

— И опять изучать портреты?

— Увы!

— И снова произносить торжественную речь и весь день ходить, как чучело, в новомодном костюме?

— Что? Кто чучело?

— Я! Чучело!

— Осмелюсь заметить, весьма достойное чучело, ваше величество.

Оттобальт только вздохнул.

— И опять объяснять тете, почему я не хочу жениться на какой-нибудь девице, которая больше всего смахивает на куфентийскую зябрячу?

— Боюсь, что да.

— И напяливать чепчутрик с пимпочками?

(СПРАВКА: чепчутрик с пимпочками — парадная корона Хеннертов — был известен на весь Вольхолл своей древностью, баснословной стоимостью и совершенно дурацкими очертаниями. Он не шел ни одному правителю этой славной династии, но на короле Оттобальте смотрелся особенно глупо. В Кодексе Хеннертов было указано, что на все официальные приемы правящий монарх обязан надевать именно чепчутрик, сие весьма угнетало короля.)

Скорее всего…

— Хрр… Хрр…

— Согласен! — рявкнул король, содрогнувшись. — Иначе я сойду с ума, или мой народ взбунтуется, меня свергнут с престола и засадят в один каземат с лесорубом Куксом. И уж он-то на мне отыграется. Давай колдуй, буди тетю.

Маг напрягся.

— Вынужден доложить, что есть определенные сложности, ваше величество.

— С этим тоже сложности?! — завопил Оттобальт, перекрывая тетин храп. — За что ни возьмись, со всем у тебя сложности. Ты, Мулкеба, вот что — ты не думай, что если дожил до сегодняшнего дня, то так оно и дальше будет. Я тебя даже казнить не стану. Я просто велю герольдам оповестить мой добрый народ, что тетю усыпил именно ты, а вовсе никакой не дракон. И грех с души сниму — не стану обвинять бедную тварь в преступлении, которого она не совершала.

— Вы этого не сделаете…. — несколько неуверенно выговорил Мулкеба.

— Еще как сделаю! Если ты не расколдуешь тетю!

— Даже если и так, — отчаявшись, заговорил чародей. — Пусть даже так, ваше жестокое, осмелюсь заметить, величество, сложности все равно останутся.

Оттобальт с интересом посмотрел на своего мага.

— Какие именно?

— Пробуждение может произойти только естественным путем.

— Само собой, — закивал король. — А как же еще?

— Вы не понимаете, ваше величество. Королева Гедвига ДОЛЖНА ПРОСНУТЬСЯ САМА!

— Не понял, — заявил король.

— То есть выспаться и проснуться, когда того пожелает ее драгоценный организм.

— А когда он этого пожелает?

— В этом-то и заключается основная сложность. Кто же возьмется предугадать желания организма вашей тетушки?

— То есть, — побелевшими губами выговорил Оттобальт, — ты имеешь в виду, что даже если я соглашусь на прибацуйчик, чепчутрик, общение с тетей, диетическое кормление два раза в день и прочие муки, то это еще не означает, что храп прекратится?!

— Увы, ваше многострадальное величество. Даже самые большие жертвы в данном случае не повлияют на ход событий. Королева будет спать столько, сколько пожелает…

Видимо, население Дарта, пресытившееся странными событиями, в конец ошалело от тетиного храпа, ибо без видимого интереса наблюдало за тем, как королевский маг Мулкеба Великолепный, забыв про радикулит и ревматизм, улепетывал со всех ног от разъяренного короля в чалме, вооруженного мухобойкой. Каковой мухобойкой его озверевшее величество и порывался время от времени пронзить мага насквозь.

— Через пару дней! Через пару дней! — невразумительно верещал Мулкеба, уворачиваясь от мухобойки.

С невероятной скоростью по замку разнеслась спасительная весть. Храп прекратится, когда удастся разбудить королеву Гедвигу. И если до сей поры мимо ее покоев старались ходить как можно реже и исключительно на цыпочках, то теперь значительная часть обитателей замка топала, гупала, роняла тяжелые предметы и громко переговаривалась прямо под дверями опочивальни ее королевского величества.

Но… безуспешно.

Человек привыкает ко всему.

В конце концов, многие народы вообще живут у подножия вулканов, годами и десятилетиями сосуществуя со смертельной опасностью, не говоря уже о нескончаемом подземном грохоте.

Иные способны обитать в непосредственной близости от водопадов, за шумом которых вообще трудно что-либо расслышать.

Есть даже стоики, которые плодятся и размножаются, не лишаются аппетита и сна, проживая в домах возле трамвайных остановок. Правда-правда, авторы этих строк лично видели и сами дома, и курсирующие трамваи.

И, рискуя прослыть выдумщиками и фантазерами, мы все же сообщим о том, что жизнь возможна даже неподалеку от детских садиков, юное население которых начинает функционировать (читай: шуметь, орать, голосить и визжать) с самого раннего утра.

Словом, спустя неделю обитатели Дартского замка воспринимали тетин храп гораздо спокойнее; снова начали нестись куры; собаки перестали подвывать, лошади — тревожно ржать и всхрапывать, а случайные гости — терять сознание; и голуби вернулись в покинутые гнезда. Паника понемногу улеглась, и жизнь вошла в обычное русло.

Дело ликвидации безграмотности споро двинулось вперед, ибо самые важные сообщения писали теперь красной краской на больших полотнищах и вывешивали на стенах во внутреннем дворе, в связи с чем многие из челяди, до сих пор отлынивавшие от наук, постигли премудрости грамоты.

Гвардейцы даже устроили небольшой парадик, порадовав сограждан и выправкой, и статью, и дисциплиной.

Так что новый диалог между королевским магом и Оттобальтом Уппертальским также отличался миролюбием, размеренностью и, мы бы даже сказали, философским отношением к происходящему.

— Мулкеба, — привычно начал король, — обещанная тобой пара дней давно прошла, тете давно пора проснуться, а конца и края этому кошмару не видно. И долго мне еще придется слушать храп язьдрембопа?

(СПРАВКА: язьдрембоп — зверь, смахивающий на гиппопотама, с огромными голубыми глазами и пушистым хвостом. Язьдрембопы впадают в спячку на шесть месяцев в году. Их норы можно обнаружить уже издалека — по страшному храпу, издаваемому этими зверями.)

Мулкеба покосился на занудливого монарха, который каждый день вызывал его в свои покои и подвергал допросу. Почесался. И привычно забубнил:

— Заклятие сна, ваше величество, это не мертвый час в мульзяшных ялсинках, его так просто не снимешь. Я уже докладывал. Надо, чтобы тетя сама проснулась или же ее кто-нибудь разбудил. Об этом я тоже докладывал.

— Люди трудятся над этим в поте лица, — укорил его король. — А ей хоть бы хны. Так она и конец света проспать может.

— Простые люди простыми путями ничего толкового не добьются, — веско молвил Мулкеба. — В древних книгах указано, что спящую Деву может разбудить только прекрасный принц. Причем таким шокирующим способом, что я предлагаю его не обсуждать.

— Что это за способ такой? — подозрительно спросил король.

— В известных детских сказках его деликатно преобразовали в невинный поцелуй, — стыдливо потупился маг.

— Книги у тебя сплошь развратные, — возмутился король. — И бесполезные. Какой еще принц? Где я ей самоубийцу найду, к тому же прекрасной наружности?

Мулкеба кротко улыбнулся:

— Не я это придумал. Магические заклинания, мой король, имеют побочные воздействия, возможно с ней произведение сделалось, или она захворала аслюкической мутямзией.

Оттобальт рассердился:

— Который день подряд слышу одно и то же: «побочные воздействия», «побочные воздействия», «непредсказуемые эффекты»… Ты мне толком объясни, что такого сложного в том, чтобы разбудить спящего человека?

Маг с сожалением поглядел на своего повелителя:

— Просто спящего, ваше величество, разбудить как раз и несложно. Но в нашем случае мы имеем дело с магией, помноженной на вашу тетю, здесь чайником с холодной водой не отделаешься.

— Ты же маг, — увещевающим тоном заговорил король. — Какой-то там сумасшедшей категории с четырьмя надбавками к жалованью. Только на моей памяти три раза ты ездил повышать квалификацию на какие-то там ваши колдовские сборища! Неужели тебе так трудно расколдовать одну-единственную женщину?

Мулкеба счел необходимым ответить на эти укоры:

— Единственную — нет. Но ваша тетя, выражаясь языком лекаря, многие годы находилась под воздействием чрезвычайного нервного напряжения и потому спит сейчас не за одного, а за десятерых, если не сказать больше.

Короля осенило:

— Может, ее с крыльца столкнуть, как моего дедушку?

— Ваш дедушка, мой повелитель, — тонко заметил чародей, — не столько спал, сколько был сильно пьян и икал, так что не подойдет.

— Может, перепоручить это дело другим? Например, какому-нибудь Ляпонтскому зездрячеству? Напишем им письмо, сделаем щедрое пожертвование, а они пусть возьмут ее на поруки, — не унимался король, живой ум которого не мог смириться с безысходностью положения.

Мулкеба предостерег:

— Можно и перепоручить. Главное, ваше величество, чтобы не получилось, как с Герценом.

— А это кто такой? — заинтересовался Оттобальт. — Наш родственник или знатный предок? И что с ним получилось?

— Кто он такой, наверняка не скажу, — честно отвечал маг. — Видимо, один из родственников, но не ваш, а Фрейда — по материнской линии. Приключилась с ним дрянная история: его неаккуратно и небережно разбудили, он проснулся в плохом настроении, тоже кого-то растормошил, и пошло-поехало. В общем, в государстве, где все это случилось, народ потом почти целый век стоял на ушах, а покой им только снился.

Оттобальт нахмурился:

— Кошмарная история. Такую нарочно не придумаешь и уж точно не напечатаешь в «Базяках дремучего вумпы»… Нет, пошло-поехало нам не подходит, нужно что-нибудь понадежнее, поосновательнее, чтобы за все кто-то впоследствии ответил.

Мулкеба подумал, что отвечать за все, как всегда, придется ему, а подобный вариант развития событий прозорливого мага не устраивал. И так заварилась каша — не расхлебаешь. Усыпляя тетю, он рассчитывал на королевскую благодарность, щедрое вознаграждение и новую башню. А вышло, что его величество и впрямь имеет право предъявлять ему претензии, — право, даже странно, что до сих пор не казнил. Сам Мулкеба не был уверен в том, что не придушил бы своими руками того, кто подложил бы ему подобную свинью.

— А может, — неуверенно начал он, — положим ее величество в хрустальный гроб и пустим трямзипуфом по течению могучего Зелса?

Ошарашенный подобным предложением, король сперва только тряс головой. Наконец у него снова прорезался голос, и он набросился на чародея:

— Ты что, спятил? Хрустальные гробы не могут плавать, не говоря уже о трямзипуфе. А ежели чего пойдет не так, то виноват буду только я. Тете потом не объяснишь, что ты воспользовался моей наивностью и злоупотребил доверием к твоему опыту и этим… как их? — сединам…

— Да сколько там тех седин! — не унимался Мулкеба. — А если мы ее надежно замуруем в этом гробу? Как говорят ученые — загерметизируем? Будет подводный трямзипуф.

Король начал колебаться — уж больно живо представил себе, как это выйдет.

— Коли на то пошло, то в хрустальном гробу, если мне память не изменяет, спящих где-то потом подвешивают на цепях — не то под потолком, не то под полом. Не то качели из них делают… Кто-то мне рассказывал, что гроб качается хрустальный. В норе. Какая может быть нора? При чем здесь нора?

Маг задумчиво пробормотал:

— Нора, конечно, ни при чем. А вот на цепях подвешивать — это идея… Это надо нашего палача спросить, по таким вопросам он специалист.

Король всплеснул руками:

— При чем здесь палач? Я имею в виду усыпальницу, а не казематы! Она еще так дивно называется — то ли жутьночей, то ли мутьзалей. — И Оттобальт даже зажмурился, вспоминая нужное слово.

— Наверное, мавзолей, ваше величество! — догадался Мулкеба. — Такое помпезное строение без окон.

— Точно, мавзолей! — обрадовался Оттобальт.

Маг моментально погрузился в уныние:

— У-у-у, это нам не по силам. Это сооружение еще при жизни начинают строить, используя метод какого-то там соревнования и переходящего не помню чего.

Король удивился:

— А что, у нас нет ничего переходящего, то есть подходящего, для сооружения этого мавзолея?

Маг отвечал уверенно, как единственный в Уппертале специалист по мавзолеям, пирамидам, усыпальницам и прочим спальным местам:

— Да дело вообще не в этом, переходящем, а я бы сказал — в непреходящем (тут король потряс головой, чтобы мозги встали на место). В мавзолей кладут безнадежно мертвых, чтобы они выглядели вечно живыми и оттуда руководили страной в том случае, если не осталось наследников и преемников или некому управлять думским собранием в расписных палатах.

Оттобальт с уважением вставил:

— Ого, как мудро задумано.

Мулкеба продолжал тарахтеть, выдавая на-гора всю известную ему информацию:

— Еще это выгодно врачам и магам, которые не смогли вовремя излечить царскую особу, но перед народом их совесть все равно чиста, так как монарх теперь будет жить вечно и все благодаря их усилиям.

Оттобальт вообразил себе этот кошмар и решил не углубляться в суть вопроса. Тем более что проблема тети так и оставалась нерешенной.

— Да у нас, слава Душаре, есть пока кому управлять страной. А вот что нам делать с королевой Гедвигой — это вопрос. Марона каждый день стонет, что мы за здорово живешь кормим ее рыцарей-бесумяков, которые отличаются особенной прожорливостью и вот-вот доведут казну до банкротства. Грозит снова начать экономить на мульчапликах. Я этого, между прочим, могу и не вынести. Что посоветуешь?

Маг неожиданно мудро заметил:

— Никогда еще не было так, чтобы никак не было… Давайте, ваше величество, не будем торопить события, а еще немного подождем, посмотрим. Может, чего путного случится.

Есть такая славная армейская поговорка: «Солдат спит, а служба идет», что в нашем случае можно перефразировать так: «Королева-тетя спит, а жизнь продолжается».

И несмотря на то что в Дартском замке вот уж скоро десятый день никто (кроме коварного мага) не вспоминает про блудного дракона, тем не менее он здравствует и все так же бодро продвигается запутанными вольхоллскими дорогами к неясной своей цели. А цель так же бодро отдаляется.

Поскольку Мулкебе отчаянно не хватает волшебных дорожных указателей, то в ход идут самые смелые, самые неожиданные идеи. Последний указатель, который видел экипаж «Белого дракона», оповещал всех лично заинтересованных о наличии ресторана быстрого обслуживания «Мак Доналдс» и о баснословном понижении цен на рожки с мороженым.

Про мороженое Дитрих вообще ничего не понял. Но объявление воспринял на редкость доверчиво и обратился к Хруммсе:

— «Мак Доналдс» — это севернее Белохаток или южнее?

— Западнее, — ответствовал карлик.

— Странно, — подал голос Вальтер. — Название какое-то нерусское. Я точно помню, что у янки есть песенка: «У старого Мак-Доналдса была своя ферма, и жили там уточки — кря-кря-кря, курочки — пи-пи-пи, коровки — му-му-му, овечки — ме-ме-ме…»

Минуты полторы-две все внимали песенке, пытаясь постичь смысл. Вальтер несколько увлекся и распевал про коровок, козликов, свинок и лошадок во весь голос.

— Хорошая песенка, — похвалил полиглот. — Только вы неправильно исполняете!

— Отставить! — взвыл Дитрих. — Майн Готт! Лучше уж петь про милого Августина. Впрочем, прошу учесть, что я выразился фигурально… Хруммса! Уточняю вопрос. Где в данный момент находятся Белохатки по отношению к нам и этому Мак-Доналдсу?

— У черта на рогах, — беззлобно отозвался переводчик. — Ваши Белохатки, майор, такое захолустье, что никто, как видите, не знает их месторасположения. Давайте проведем разведку, что ли, уточним у здешних жителей, не приходилось ли им слышать о Белохатках, а если да — то при каких обстоятельствах, когда и от кого.

— Делайте что хотите, — молвил печальный барон. — Но делайте что-нибудь. Иначе я заподозрю вас в саботаже и прикажу расстрелять в назидание остальным.

— Началось, — вздохнул Хруммса. — Все-таки не зря ваши предки — вандалы. Вас, немцев, хлебом не корми — дай вторгнуться куда-нибудь, влезть в войну, погромить, позверствовать. Ну расстреляете вы меня, а дальше что?

Морунген пристыженно молчал. Он уже привык к фиолетовому карлику и его бесконечной болтовне. И мысль о том, чтобы причинить ему какой-либо вред, казалась неприлично кощунственной.

— Это герр майор сгоряча и не подумав, — подал голос Ганс. — Отсутствие Белохаток действительно раздражает, а как подумаю, что нам скажут в Берлине…

— Я об этом и думать не хочу, — прогудел Генрих. — А ты, Вальтер?

— А я не хочу думать о том, почему горючее не заканчивается, — серьезно сказал Треттау.

— Эту тему не обсуждать! — приказал Морунрен. — От этого вообще свихнуться можно.

— Разумное решение, — одобрил его Хруммса. — Здесь вообще нужно как можно меньше задумываться, и все будет в порядке.

— То есть умом Россию все-таки не понять? — упавшим голосом уточнил Ганс.

— Россию — особенно, — подтвердил маленький полиглот. — О! Майор! Кажется, я вас могу порадовать.

Дело в том, что глазастый Хруммса не зря числился членом Союза наблюдателей. Во всяком случае, наблюдательности ему было не занимать. И именно он заметил в кустах на обочине дороги легкое шевеление. А вглядевшись пристальнее, обнаружил прячущегося человека.

Если бы здесь был Салонюк со своей командой, то он наверняка признал бы в этом нелепом существе родственника тех самых папуасов, которые совершили нападение на лагерь партизан.

Папуас трясся от страха, но убегать не собирался, а с интересом разглядывал грозный танк, высунув нос из густых зарослей.

Хруммса принял решение:

— Герр майор! Прикажите остановить танк! В тех зарослях есть человек!

Морунген приободрился и скомандовал:

— Клаус, стоп машина! Всем быть готовыми к бою!

— Начало так и располагает к сотрудничеству — буркнул себе под нос переводчик. А вслух закричал что-то на абсолютно непонятном Дитриху языке, обращаясь к прячущемуся. И жестами стал подманивать его поближе.

— Что это еще за тарабарщина?

— Местный диалект, не обращайте внимания. Судя по всему, это здешний житель, и возможно, он знает про ваши Белохатки.

Тем временем папуас храбро вылез из укрытия и двинулся навстречу танку.

Его смуглая кожа, резная палочка в носу, небольшой рост и юбочка из перьев и листьев произвели фурор в рядах немецких военнослужащих. Клаус не отрывался от смотрового отверстия и, не стесняясь в выражениях, комментировал увиденное. Вальтер Треттау (а мы неоднократно упоминали о его увлечении этнографией) судорожно соображал, каким образом житель каких-то тихоокеанских островов попал в самое сердце России, не отличающейся мягким климатом, как он выживает здесь в своих перьях и листьях и откуда у него такой загар.

Ганс и Генрих сугубо научными вопросами не задавались. Они просто хотели поспорить, знает ли это чучело о Белохатках, но спора не вышло, ибо оба были уверены, что не знает.

Дитрих сохранял выдержку и спокойствие.

— Спроси этого храброго воина, не партизан ли он, — приказал он Хруммсе. Затем подумал, что не лишне будет провести идеологически выдержанную линию, и добавил: — И знает ли он про Великую Германию и о том, кто такой Гитлер.

В принципе он бы не удивился, если бы этот папуас ничего не слышал ни про войну, ни про Гитлера со Сталиным, ни про то, что земля круглая. Дитрих даже не подозревал, насколько он близок к истине.

Но куда дубоголовому тевтонцу равняться выдержкой с придворным полиглотом Хруммсой? Совершенно спокойно, абсолютно серьезно, даже без намека на улыбку, тот перевел:

— Э… Авута чикамуса, ук амба снуп снуп? А! Муну ляпасом, ту тока Германия Гитлер эмпаса?

Ни тени удивления не отразилось на смуглом лице. Папуас переступил с ноги на ногу и обстоятельно ответил:

— Но муюба! Атрука мусуп. Чикамута тумпита ута ута. А, ляпасома мамота чоп, скрук скрук чамписа Хитлер, угунда каюка.

Тут даже невозмутимый Хруммса пришел в некоторое замешательство и обратился к майору:

— Он говорит, что партизан не знает, а вот Гитлера они съели еще в прошлом году.

Морунген мысленно перекрестился, радуясь, что соотечественники где-то далеко и ни один гестаповец не слышит сии крамольные речи. Когда он снова заговорил, в его голосе звучала угроза. (Так надо потом и отметить в дневнике: угроза, возмущение и что-то еще, приличествующее моменту. Или вообще ничего не отмечать? Тема-то скользкая… Съеденный фюрер. За такое точно к стенке поставят.)

— Спроси его получше! Что он городит? Или ему не дорога собственная жизнь и он не видит, с кем имеет дело?

Хруммса встревоженно и быстро заговорил, обращаясь к дикарю:

— Якамота бурну бурну? Тумпита бум! Ука чугунда чамписа Гитлер?

Туземец поглядел на сиреневого карлика как на совершеннейшего глупца, но со знанием дела пустился в объяснения:

— Хитлер альнабо туп туп… чванугунда. Саматака шмунипа юк юк чамписа, ута мунапа каюка… смока о!..

Полиглот даже выдохнул облегченно и, улыбаясь, повернулся к взъерошенному и злому немцу:

— Это у них в прошлом году был один вождь, которого звали Хитлером. Видимо, без особых организаторских способностей и талантов, неприметный, серенький. Когда его военный план не удался, они всем племенем постановили его съесть. И съели. Это дитя природы утверждает, что тот Хитлер многим в племени и на вкус не нравился, но все равно съели, потому что очень кушать хотелось.

— Двадцатый век на дворе, прогресс, цивилизация, — схватился Морунген за сердце. — Географически это Европа. А здесь какие-то племена, каннибализм, вождей с такими именами едят не моргнув глазом! И плюют на карательные органы. Уму непостижимо… Ладно, это вообще не мое дело. Спроси этого людоеда, как его зовут и знает ли он, как проехать к хутору Белохатки.

Хруммса сделал серьезное и строгое лицо и затарахтел с пулеметной скоростью:

— Бурнуса тумпита, у та муну кукута? Куку та лягунда Белохатки — юк юк?

Туземец неопределенно махнул рукой в сторону кустов:

— Эль сумпупа, тумпита Усан Мунапа. Белохатки лукумба ляпасам, лягунда юк юк эмбасааба. А, муну тумпита варум варум лягуруп?

Переводчик рассмеялся:

— Он говорит, что зовут его Усан Мунапа, живет в этих краях давно, но о Белохатках ничего не слышал. Еще говорит, что в тех кустах сидит его брат, у него со вчерашнего вечера с животом плохо, сейчас он у него спросит про Белохатки.

Морунген окинул подозрительным взглядом фигуру каннибала, вздрогнул, подумав, отчего может болеть живот у такого существа, и торопливо заговорил:

— Да, скажи ему, что если он поможет нам найти хутор, то получит шнапс и шоколад и… хорошее лекарство от живота.

Поскольку дикарь уже скрывался в зарослях кустарника, Хруммса что было сил закричал ему вслед:

— Эмбасааба смока, тумпита лягунда Белохатки, кват куф чамписа шнапс, шоколад, уздамбока цикута.

Туземец вернулся на редкость быстро, волоча за собой неразгибающегося брата; свободной рукой он активно жестикулировал, еще издалека вопя переводчику:

— Уздамбока цикута?! О! Джагобумба! Белохатки туруп туруп, юк лягунда! Мичачага улукемба, мамата чоп!

Хруммса казался очень довольным:

— Герр майор, он говорит, что понял. За шнапс, шоколад и лекарство от живота они обязательно покажут дорогу до Белохаток, где бы они ни находились. О, эти дикари за джагобумбу и мать родную продадут.

Если дикари вначале и побаивались танка, то уже спустя полчаса ехали на броне, как заправские немецкие пехотинцы. Для полноты сходства не хватало только губных гармошек. Они без умолку лопотали на своем странном трескучем наречии и постоянно вовлекали в разговор невозмутимого Хруммсу, выглядевшего весьма респектабельно в кожаном комбинезоне и огромных мотоциклетных очках.

Складывалось впечатление, что дикари в упор не видят, насколько отличается от прочих людей странное фиолетовое существо, и что им буквально каждый день приходится общаться с танкистами, карликами и гордостью и цветом германской нации.

В свою очередь, майор, цвет и гордость германской нации, счел знакомство с русскими людоедами даже забавным и подумал, что рассказ о них будет пользоваться чрезвычайным успехом в светских салонах (как видим, майор фон Морунген оставался невероятным оптимистом).

Дитрих приосанился, наклонился к Усану и, перекрывая шум двигателя, заорал ему в ухо:

— Хорошо, допустим, ты не знаешь, кто такие партизаны. Но ты хоть можешь себе представить красного партизана?!

Хруммса наклонился к дикарю с другой стороны и заорал ему в другое ухо:

— Тумпита ута ута амба снуп снуп?

Туземец явно оживился, глаза у него заблестели, а затем он недвусмысленно облизнулся:

— Пузимута… таон партизана тум… вонта джагобумба смакота мунуп! Чикамута Белохатки, чикамута мусуп, тумпита укаюка чоп чоп смока!

Хруммса перегнулся через плечо дикаря и заорал уже Дитриху:

— Он говорит, что не знает точно, но подозревает: красная партизана — зверь гораздо вкуснее шнапса и шоколада, если великий белый охотник так часто о нем спрашивает. Белый охотник ищет Белохатки скорее всего потому, что поймать красную партизану можно только там.

Дитрих обвел дикаря долгим взглядом и проникновенно заговорил:

— В Германии многие восхищаются великой русской культурой. У вас были Чайковский, Толстой и Достоевский. Мы считали вас серьезными противниками, мы воюем третий год и увязли в вашей стране по уши, и вот оказывается — это война с какими-то дикими племенами! Господи, о чем это я? Какой Чайковский?..

— Чайковский смока о! — охотно откликнулся второй папуас. — Чоп чоп!

— Ничего не понимаю, — обратился Морунген к полиглоту. — В голове не укладывается.

— Спокойно, майор, спокойно. Без паники. Шоколад нравится им гораздо больше, так что нас они трогать не станут. А в подробности я бы вам посоветовал не вдаваться, — сказал мудрый Хруммса.

— Нет, — продолжал настаивать Дитрих, — как же вы докатились до людоедства?

Переводчик пожал плечиками, но вопрос добросовестно перевел:

— Унта бусуюмба, тумпита няп няп смакота?

Туземец страдальчески наморщил лоб, смутился и принялся разглядывать ужасные ногти на собственных ногах.

— Бабута ко… няп няп! У!.. Юмба, ужажа тумпита но джагобумба.

Хруммса сочувственно доложил:

— Бедствуют они, говорит. В последние годы совсем одолели пауки-яйцееды, расплодились в таком количестве, что сожрали все яйца и тех, кто их несет, во всей округе. Никакого, говорит, спасения. Теперь даже поговорка такая появилась: в голодный год и жук — мясо.

Морунген ошарашенно уставился на полиглота:

— Так отчего же они не едят этих, как их… яйцеедов? Или те такие невкусные?

— Здравая мысль, господин майор, — согласился Хруммса и с интересом обернулся к папуасу: — Мусумбуса, бабута няп няп тумпита но джагобумба?

Тот чуть не расплакался, объясняя на пальцах суть страшной трагедии, постигшей его народ:

— Бабута смока, бабута о! О-о! Уздамбока цикута, мамота чоп скрук скрук тумпита каюка!

На сморщенном личике карлика отразилось явное сочувствие:

— Он говорит, беда в том, что яйцееды не только очень вкусные, но и весьма полезные для здоровья. И все, кто их ест, хорошо себя чувствуют, растут сильными и смелыми. Но им яйцеедов есть нельзя, потому что это священные покровители племени. Шаман узнает — костра не миновать. Сам обедом станешь.

Немец грустно посмотрел на ногти туземца и вполголоса сообщил:

— Да, скверная вышла история. Прав был отец, коммунизм — опаснейшая штука. Что с людьми делается! Но ничего, вот доберемся до Белохаток, я покажу этим красным комиссарам…

В этот самый миг из ближайших к дороге зарослей с оглушительным треском и топотом, улюлюкая и завывая, выкатилась толпа папуасов, как две капли воды похожих на Усана и его страдающего животом брата. Совершенно не обратив внимания на рокочущий танк, толпа пересекла лесную дорогу и скрылась в чаще с другой стороны.

Союзные папуасы, завидев родичей, заволновались, завертелись беспокойно на месте и закричали, обращаясь к пробегающим:

— Ука чугунда чамписа?! Якамота бурну бурну?!

Из леса донесся далекий крик:

— Тумпита бум! А, ляпасом каюка! Смакота мунуп!

Туземец решительно обернулся к Дитриху и, как честный человек, сообщил, глядя ему прямо в глаза:

— Белохатки но муюба! Атрука мусуп. Тумпита ута ута. Укаюка чоп!

После чего, ухватив взбодрившегося брата, спрыгнул с брони и рванул вслед за соплеменниками, развив при этом завидную скорость. Хруммса спохватился не сразу, но спохватившись, закричал ему вслед:

— Пузимута бесумека вонта джагобумба?!

Туземец задорно выкрикнул:

— Чикамута мусуп, тумпита чоп смока!

Морунген, потрясенный до глубины души, теребил полиглота за локоток:

— Что случилось, почему они убежали?

Хруммса виновато пожал плечами:

— Да черт их знает, майор. Говорят, соседнее племя напало на их деревню. Вот они и обрадовались. Побежали воевать. Для них это важнее всего. И скальпы, и престиж, и положение в обществе, и свежее мясо — все с доставкой на дом. Да и совесть чиста: не они родственников ни за что ни про что обидели.

— Каменный век, — заметил Генрих.

— Поразительно, — согласился Вальтер. — Если мы все-таки останемся живы, сяду писать диссертацию.

— А я постараюсь забыть все это как страшный сон, — поделился Клаус заветной мечтой.

— Правильно, — пробормотал Ганс. — Не война, а какой-то сумасшедший дом. А помните, как хорошо было в Норвегии? Враги с гранатами, пулеметами, бомбят, стреляют, взрывают…

— Да-а… — мечтательно протянули все.

— Все это просто прекрасно, — сердито сказал Дитрих. — И скальпы, и свежее мясо. А что нам теперь делать?

— То же, что и раньше, — рассудительно ответил Хруммса. — Будем искать ваше захолустье либо того, кто сможет показать дорогу. Тем временем вы детальнее изучите местные нравы и обычаи.

— Только этого нам не хватало!

— А вас никто не заставлял начинать войну, — огрызнулся переводчик. — За преступление следует соответствующее по степени тяжести наказание.

— Русские — вообще жестокий народ, — заявил Дитрих.

— Ничего подобного. Русские миролюбивы до жути. Восемьсот лет провели в боях и походах.

— ???

— И вообще нам следует договориться, — сказал Хруммса. — Если до конца этой недели ваши Белохатки не отыщутся, то вы меня на несколько дней отпустите в увольнение. Мне свои Белохатки нужно поискать.

Окончательно сбитый с толку и совершенно деморализованный, Морунген внезапно согласился:

— Ну что с тобой поделаешь? Надо — значит, надо, придется тебя отпустить.

Политически значимая глава

Чтобы избавиться от чужих драконов, нужно завести собственного.

Е. Шварц

Никогда не говорите с королем о политике его государства. Он знает об этом не больше вас.

С тех пор как в Вольхолле распространилась новость о том, что в замке Дарт объявился боевой дракон в полном расцвете сил, неизвестного происхождения, все совершенно закономерно решили, что теперь этот дракон является собственностью короля Оттобальта. И даже успели как следует назавидоваться вышеупомянутому повелителю.

Многие короли просто проели плешь своим магам, ставя им в пример Мулкебу и требуя себе что-нибудь подобное — обязательно по последнему слову колдовства и военной науки. Маги отнекивались, отпирались как могли и втайне связывались с многострадальным уппертальским чародеем, пытаясь ненавязчиво выяснить у того, как ему удалось раздобыть такую диковину.

Мулкеба неубедительно ссылался на сырость, прожорливых крыс и внезапное озарение, но ему никто не верил.

Затем, доведенные до белого каления бесконечными требованиями и жалобами своих владык, маги, не сговариваясь, решили, что всему причиной не ревматик и склеротик Мулкеба, но могущественнейший из ныне живущих — Хухлязимус, известный к тому же своим благорасположением ко всем потомкам прелестной Валкирии Фригг. Полагали, что командир уппертальских гвардейцев доблестный Сереион Фригг и раздобыл Оттобальту таинственного монстра, пользуясь своими мощными связями.

То, что под силу Хухлязимусу, недоступно всем другим, даже высококвалифицированным магам с огромным стажем работы. Осознав сей факт, чародеи успокоились. Поскучнели. Принимать меры было решительно невозможно, ибо не к кому.

Самый отчаянный сунулся было к Хухлязимусу на Мумзячные болота, наплел с три короба про ужасы, чинимые злобным и кровожадным Оттобальтом, и долго оплакивал злую судьбу бруссов. На что надеялся этот наивный человек, до сих пор покрыто мраком неизвестности.

Хухлязимус внимательно выслушал жалобщика и не остался равнодушен к его речам. С того самого дня несчастного лжеца неотступно преследовала тень его тещи, к тому же не молчаливая, как обычные тени, а не в меру разговорчивая.

И тут в Вольхолле разразилась новая сенсация — грозный дракон по непонятной причине покинул Дарт и выступил в поход.

Вот где была возможность развернуться дипломатам, политикам, финансистам, примкнувшим и сочувствующим. Вот где открылось широченное поле для импровизации.

Каждый из обделенных владык посчитал своим долгом сообщить Оттобальту Уппертальскому, что его неуправляемого дракона застукали за разграблением и разорением их страны, изничтожением памятников культуры и похищением ценностей. В связи с чем горестные подданные требуют у них защиты от распоясавшегося монстра, а они, не желая портить дружеские отношения с Упперталем, в свою очередь, просят всего только ма-а-аленькую компенсацию за такой большой-большой разгром. Вслед за чем выставлялась душераздирающая сумма или не менее душераздирающие требования, на которые не согласился бы даже безумный лесоруб Кукс в самые худшие свои времена.

Стоит ли говорить, что бесконечные делегации послов, которых теперь каждый божий день принимали в Дарте, в большинстве своем врали от души, ибо не только сами в глаза не видели железного дракона, но даже не видели тех, кто видел тех, кто его видел.

«Вот такая загогулина получается», — молвил однажды совсем другой монарх в совсем другом мире.

А дракон тем временем с невероятной скоростью перемещался из лесов одного государства на поля следующего, причем безо всякой логики. И послов к Оттобальту отправляли, надеясь, что, пока посольство доберется до Дарта, дракон уже объявится на территории этой страны.

Послы нудно и пространно втолковывали уппертальскому владыке, как скверно обстоят дела, и прозрачно намекали, что могли бы порассказать и больше, но просто щадят нервы его величества.

Под эту сурдинку шустрые соседи Оттобальта хотели провернуть массу запутанных и сложных комбинаций.

Ландсхут не преминул воспользоваться случаем и потребовать обратно проданный еще полвека тому назад славный город Мурзамур, где король Люзматрик Четвертый заложил копи яшкуфонцев.

Делегация Буресьи состояла сплошь из седобородых вальяжных профессоров, которые настаивали на открытии в Уппертале большого спетумского приживальника, где была бы категорически запрещена охота на диких зверей, а особенно на редкого в здешних краях череполсяку. В случае же категорического отказа Оттобальта у них был готов и альтернативный вариант: буресийцы соглашались и на менее дорогостоящий зверомольный серделяжник.

Тимор давно мечтал отхватить Пучтупный перевал, а шеттский пряхипчазь (правитель) буквально грезил уппертальским вином из экзотических сочных гарбульзиков — и требовал компенсировать моральные издержки сотней бочонков этого божественного напитка.

Послы из загадочной страны Ярва-Яани почему-то хотели получить одновременно Чуфанское плато, на котором состоялась памятная битва уппертальцев и хаббсов и где они собирались соорудить красочную панораму, воспроизводящую это сражение, а также крупную денежную дотацию на изучение широко распространенной в Уппертале певчей птички — свитрячка пухнапейского.

От всего этого впору было свихнуться, и посему хаббского посла приняли чуть ли не с распростертыми объятиями, ибо его требования — столь же безосновательные — были хотя бы по-человечески понятны.

Хаббсы потребовали вернуть им одного из своих клановых вождей, захваченного в плен регулярными войсками Оттобальта после того, как он со своей ордой принялся грабить не только Шеттскую пряхипчазию, но и юг Упперталя.

Плененный оправдывался тем, что набег на славных соседей совершил сгоряча и не подумав, а также по темноте своей и неучености. Ссылался на плохое знание картографии и скверную ориентацию в пространстве, взывал к человеколюбию и даже наградил короля титулом «большого просветителя».

Однако, выслушав подробный доклад Мароны о нанесенном государству ущербе, «большой просветитель» (в глубине души не любивший хаббсов) остался непреклонным. Более того, он решил войти в хаббскую историю как первый учитель географии — то есть казнить зарвавшегося предводителя в назидание остальным. Чтобы карты изучали, понимаешь, до, а не после набега.

Замысел был хороший, но, как и большинство хороших замыслов, привести его в исполнение не удалось. Коварный Юркич-хан, так звали пленного, не желал служить примером своим соплеменникам и наотрез отказался от почетной роли эталона мужества и стойкости славных хаббских воинов. За день до казни он безответственно сбежал из тюрьмы и скрылся в неизвестном направлении, чуть было не сорвав тщательно подготовленную церемонию.

Ошалевшие от такой наглости придворные все же решили не портить Оттобальту праздник. Кроме того, и свои головы будут целее, и в глазах мировой общественности Упперталь останется на высоте. Словом, когда выяснилось, что на одной чаше весов находится крупный конфуз, а на другой — серьезная победа; когда обнаружили ненароком, что придворный летописец уже занес в свою амбарную книгу сообщение о казни Юркич-хана на главной площади Дарта и принялся за описание народных гуляний по данному торжественному случаю, не осталось другого выхода, кроме как отправить на плаху заурядного хаббского разбойника. Разумеется, под чужим именем.

Казалось бы, все разрешилось ко всеобщему удовлетворению, однако уппертальская пословица гласит: «Народная молва хуже пожара». И немного погодя вельможи получили возможность лишний раз убедиться в том, что народ мудр и пословиц зря не придумывает.

Пронырливые хаббсы вскоре узнали о подмене. Версий случившегося хаббский королевский двор выдвинул две — и обе не слишком оригинальные. Первая заключалась в том, что Юркич-хана заставили служить уппертальскому владыке, дабы использовать его против соплеменников. А вторая — что Юркич-хан сам из каких-то своих соображений перешел на сторону Оттобальта, дабы, заручившись его поддержкой, терроризировать родную страну и бывших сограждан.

«Что в лоб, что по лбу», — сказал бы по сему поводу мудрый народ.

Посовещавшись, хаббсы решили, что им жизненно важно вернуть своего вождя на родину для дальнейших разбирательств. И надо сказать, что у них были веские причины. После исчезновения Юркич-хана в стране начались беспорядки и открытая борьба за власть между его сыновьями (беглый разбойник правил обширными землями, и они считались лакомым куском). А тут еще одна из жен хана во всеуслышание заявила, что дело ее мужа не умрет и она лично продолжит то, что он начал. О чем шла речь, никому не было известно, так как Юркич-хан ничего такого не начинал. Как и все его предки, собирал дань в южных провинциях Ландсхута, нагло грабил Шетт и лишь однажды нечаянно залез в Упперталь, где и был пойман на жареном. Но больше всего хан был нужен своим военачальникам и подданным, так как исчез вместе с награбленным и солидной данью.

Именно этот животрепещущий вопрос и обсуждался сейчас в парадном зале Дартского замка.

Многострадальный хаббский посол Муспапс чувствовал себя как между молотом и наковальней: с одной стороны ему грозил гнев далекого, но свирепого собственного владыки, с другой — грустно и немного обиженно взирал на него с великолепного трона могучий Оттобальт Уппертальский, которого (как сообщили хаббсу его соглядатаи при уппертальском дворе) различные посольства уже замучили разнообразными требованиями и жалобами, и нервы его величества находились в крайне натянутом состоянии. Гром мог грянуть в любую минуту.

Посол, зная взрывной характер Оттобальта, говорил мягко, вкрадчиво, не торопясь, чтобы его величеству было проще следить за ходом запутанных событий:

— Тогда совсем не есть казнить, хотя так быть задумано. Тогда есть бежать, спасаться.

Оттобальт доверчиво посмотрел на пышно разодетого хаббса, затем — на министра Марону, топтавшегося по левую руку от трона.

— Ну и что дальше? Я все равно ничего не понимаю…

Муспапс приступил к изложению самой сути:

— Он не есть казнить, он есть спасаться.

Оттобальт возмутился:

— Как же спасаться, если я приказал его казнить?

Посол придал своему голосу проникновенности и убедительности:

— Да, да. Вы есть казнить. Он есть спасаться.

Король растерянно оглянулся на министра, ища у него моральной поддержки:

— Не может быть, я сам видел, как его казнили!

Хаббс не унимался:

— Да, да. Вы есть видеть, а он есть бежать.

От волнения Оттобальт даже привстал с трона:

— Куда бежать?! Вот злопакостные существа! Когда бежать?! Я видел, как его казнили! Повторить по слогам?

Посол решил для доходчивости изобразить ситуацию в лицах:

— О да. Вы есть присутствовать — он есть отсутствовать, спасаться.

Его величество начал потихоньку звереть:

— Марона, как это все понимать? У меня уже голова идет кругом, растолкуй немедленно, не то велю спасать… то есть казнить!

Когда закрутилась вся эта история с побегом и подменой казнимого, Марона был категорически против подобной авантюры. Но дал себя уговорить, не желая ввязываться в полемику с разгневанным монархом и надеясь, что повезет. Хотя должен был знать, что все тайное когда-нибудь становится явным. Вот и тайна Юркич-хана все равно выплыла наружу. А отдуваться теперь не тем, кто упустил преступника, а ему. И скажите после этого — — есть ли в мире справедливость?

Первый министр лучезарно улыбнулся своему королю и буквально пропел:

— О мой повелитель, не извольте гневаться, все предельно элементарно. Говоря простым хаббским языком, он был не столько казнен, сколько спасся бегством.

Оттобальт снова умостился на троне:

— Да-а-а?! Во дают! Хорошо еще, что ты этих хаббсов понимаешь. А то — не есть казнить, есть спасаться, не есть спасаться, есть казнить… Тьфу! Чушь какая-то, белиберда. — Тут его величество спохватился и уставился на Марону с подозрением: — То есть как — спасся бегством?!

Чуткий министр понял, что ступает в самые бурные воды, и если сейчас пронесет, то все остальное будет не так страшно. И он отчаянно заговорил:

— Видите ли, ваше величество, хаббсы — народ эпический. Их национальные герои не умирают, они переходят в легенды. На сей раз легенда гласит, что Юркич-хан был храбрым воином и борцом за справедливость. Он с крохотным своим отрядом бился с коварными и жестокими врагами. Врагов было так много, что их стрелы закрывали собою солнце, а мечи сверкали, как молнии, они были безжалостны и сильны и надвигались, как океан во время шторма. Поэтому, когда Юркич-хан, обессиленный и израненный, упал один-одинешенек посреди поля битвы, трусливые враги, дабы не рисковать своею жизнью, предложили ему сдаться. Но он на это не согласился, и тогда они задумали захватить его в плен коварством и хитростью: пообещали ему вдвое больше жен, чем у него было, а также два табуна породистых скакунов или три табуна, не помню, и даже волшебный раритетный лук самого бога Якечи. А ко всему прочему золотой прижизненный памятник на родине…

Там в легенде говорится, что много чего предлагали, — сейчас, ваше величество, уже не воспроизведу в точности. У хаббсов, знаете ли, каждый год легенды переписываются и список обещанного растет, так что теперь там обещают не то удвоить процентные ставки на выплату дани, не то платить за год как за десять… В общем, хорошего из этого в любом случае ничего не выходит. Юркич-хан, как истинный патриот, категорически не соглашается, и тогда враги решают его незамысловато убить…

Оттобальт участливо вставил:

— Я бы убил.

Муспапс, на которого перестали обращать внимание, любезно растягивал рот от уха до уха (а уши у хаббсов большие, растопыренные и с костяными выростами, что совершенно не способствует пробуждению какой-либо симпатии к их обладателям).

Оттобальт уперся взглядом в лицо, способное покоробить натуру тонкую и впечатлительную, пробормотал про себя: «Тьфу ты, гадость. Не дай Душара, приснится что-то похожее», — и с облегчением отвернулся к Мароне, пухлощекая физиономия которого показалась ему просто прекрасной.

Вот уж воистину — все познается в сравнении.

Марона тяжко вздохнул, но продолжил:

— Но, завидев эти бесчинства с неба, бог любви, смерти, блаженства и изобилия Рядилло — у них это одно и то же лицо — не позволил надругаться над умирающим героем. Он спустился с облаков и забрал его в свое вечное царство. В этом царстве, по моим подсчетам, таких спасенных уже человек пятьсот наберется.

До его величества медленно доходил смысл легенды.

— А эти коварные, жестокие и трусливые враги — это, выходит, мы? И этот ушастый будущий трофей смеет намекать на то…

— Что вы! Что вы, мой повелитель! — засуетился Марона. Он только представил себе, какой страшный международный конфликт разразится в ту секунду, когда разгневанный Оттобальт спустится с трона и своими руками примется восстанавливать попранную справедливость прямо по голове хаббского посла…

Несчастному министру захотелось на какой-то миг стать Нучипельской Девой и мирно дрыхнуть в дальних покоях Дартского замка, знать не зная о том, что здесь творится, но, увы, сия роскошь была ему недоступна. И поэтому он бросился успокаивать возлюбленного монарха:

— Это такая стандартная форма легенды, принятая во всем Хаббсе для упрощения процедуры воспевания павших героев. Там только имена подставляют, а прочий текст идет без изменений. («Что я несу?» — подумал Марона, но зацикливаться на этой мысли не стал.) И потом, я бы и сам с Хаббсом повоевал не без тайного удовольствия, однако же вдумайтесь, мой король, какой убыток это принесет вашей казне. Опять придется экономить на мульчапликах.

Это был уже удар ниже пояса, но первый министр, чтобы выжить, пользовался сейчас всеми доступными приемами.

При мысли об экономии на милых его сердцу мульчапликах Оттобальт взгрустнул, а значит, перестал гневаться на злопакостных хаббсов.

— Так, хорошо, — уточнил он. — А какое отношение эта белиберда имеет ко мне, если я их Юркич-хана казнил еще в позапрошлом году? — Тут король указал в сторону сидящего перед ним на корточках посла. — Он что, думает, что я и есть этот, как его, бог любви и изобилия?

Марона ступил на зыбкую почву дипломатии:

— Тут, мой повелитель, главная проблема заключается в том, что они, — и он обернулся в сторону сидящего посла, — частично не уверены, что Рядилло забрал их героя к себе, а думают, что он по сей день томится где-то в наших подземельях.

— У них что, легенды слагают одни, а думают другие? — рассердился Оттобальт. — Пусть определятся в конце-то концов, погиб он славной смертью или сидит в наших казематах!

Марона не удержался от язвительного замечания:

— У них, ваше величество, одни слагают легенды, чтобы другие с легким сердцем могли наследовать славным предкам.

— То есть потомки этого головореза однажды могут объединиться в общество «Стопами Юркич-хана» и попытаться просочиться в очередную легенду, нападая на Упперталь?

Марона ощутил глубокое удовлетворение, поняв, что монарший гнев направлен в нужное русло и теперь можно немного расслабиться:

— Именно так и есть, мой повелитель.

Оттобальт сверкнул глазами:

— Передай этому летописцу, что его легендарный Юркич-хан за свой последний поступок вряд ли попадет в царство любви и блаженства и уж тем более — никак не обратно на родину.

Произнеся эту великолепную речь, король слегка отвлекся и не без интереса принялся оглядывать длинные ряды трофейных черепов, украшавшие стены парадного зала. Затем поманил пальцем Сереиона, который во время приема молча возвышался по правую руку от повелителя. Сереион выглядел внушительно: рост, стать, разворот плеч, сияющие доспехи.

Хаббский посол поглядывал на него с опаской. Сереион давно уже вошел в их народные легенды и предания, которые при описании столкновений уппертальского гвардейца с национальными героями становились какими-то невразумительными. В основном ныне уже покойные хаббские герои раз эдак пятьдесят своей могучей рукою отправляли к Душаре все еще живого Сереиона, и только в нескольких случаях было соблюдено правдоподобие: земля разверзалась, поглощала уппертальца и исторгала его живым и невредимым уже в Дартском замке.

Словом, столкнувшись с Сереионом нос к носу при дворе Оттобальта, Муспапс явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Когда гвардеец склонился к нему, король горячо зашептал в подставленное ухо, тыкая пальцем в сторону костяных трофеев:

— А вон тот, четвертый слева во втором ряду, разве это не Юркич-хан?

Сереион внимательно вгляделся в череп и компетентно заявил:

— Четвертый слева, ваше величество, это череп его троюродного дяди. Он нам достался после двухдневной битвы на Чуфанском плато. Помните, когда вы Пуримурзилю выбили два передних зуба за то, что он вас обозвал мульчапликом?

— Мерзавец! — зашептал король. — Конечно, помню. Ты полагаешь, это его череп?

Сереион еще раз вгляделся в пустые глазницы:

— Видите, у него как раз двух зубов спереди нет. Это должен быть Пуримурзиль. И это точно не Юркич-хан.

Король продолжил разговор все тем же шепотом, но уже с сердитой интонацией:

— Тогда какого пичкамута он здесь делает? Я же просил дырявые, беззубые и проломленные черепа сюда не приносить! Во-первых, это жутко неэстетично, во-вторых, признак дурного вкуса, а в-третьих, мы же не варвары какие-нибудь, а цивилизованные люди. Я уже не говорю о том, что никогда не любил Пуримурзиля и не собираюсь видеться с ним каждый день после его смерти. Чтобы завтра, нет, сегодня его, — король еще раз энергично ткнул пальцем в беззубый череп, — немедленно убрали в музей.

Сереион немного замялся:

— Осмелюсь заявить, ваше величество, что там еще со времен вашего дедушки приблизительно такими некондиционными черепами уже два подвала завалены.

Посол внимательно смотрел на пантомиму, которую разыгрывали Оттобальт и его любимый военачальник, и в голове его рождался хитроумный замысел. Когда план окончательно созрел, хаббс многозначительно посмотрел на министра Марону. Марона многозначительно посмотрел на хаббса, потому что понять, что привлекло внимание возлюбленного монарха, все равно не мог.

Тем временем Оттобальт пытался отстоять свое понимание гармоничности и изысканности интерьеров:

— Ну так что — два подвала? Да хоть десять, но это же не повод для беспорядка. Такое впечатление, что на уют, всем, кроме меня, плевать. Ты приглядись получше, как зал выглядит. Послам стыдно в глаза смотреть, живу как людоед на болоте…

Сереион был холоден, тверд и неприступен:

— Вы совершенно правы, ваше великолепие, но из всего, что у нас есть, этот самый благопристойный, так что заменить его будет нечем.

— Ничего, пускай пока так побудет, — безмятежно улыбнулся король. — А потом повоюем с кем-нибудь и выберем что-нибудь привлекательное из новых поступлений. А?

Сереион деликатно, но категорически отрицательно отнесся к этой идее возлюбленного повелителя.

— Вынужден не без прискорбия напомнить вашему величеству, что нынешний год в Вольхолле, согласно моде, объявлен годом симметрии. И нам волей-неволей приходится соблюдать новые правила, что в данном конкретном случае означает — снять с противоположной стороны ваш любимый трофей, череп Зифянтия Третьего Кровавого.

Оттобальт обиженно поглядел на своего полководца:

— Ну что это за жизнь? Даже в собственном замке правит какая-то мода, а не я. Этого нельзя, того нельзя, сего — и думать не моги. А если я сейчас начну всем и все запрещать? Тогда вы хором запоете, что Оттобальт-де и тиран, и деспот, и этот… как его?

— Самодур, — четко выговаривая каждую букву, подсказал гвардеец.

— Вот-вот, — закивал король.

— Моду изобрел не я, — с достоинством напомнил Сереион. — Я всего лишь пекусь о том, чтобы уппертальский двор выглядел жемчужиной среди прочих королевских и княжеских дворов Вольхолла.

Его величество кинул печальный взгляд на любимый череп Зифянтия Кровавого и после непродолжительного любования оным установил, что жизнь без этого трофея будет гораздо менее мила, нежели с ним.

— А нельзя придумать что-нибудь спасительное? — с надеждой зашептал он. — Скажем, попросить мастера чучельных дел Ликасюту, чтобы он приделал Пуримурзилю чьи-нибудь зубы? Чтобы красивенько было, а не как в лавке подержанных черепов для тех, кто не в состоянии сам раздобыть себе достойную вещь.

Сереион оставался несгибаемым:

— Подделка фактов, мой повелитель, нарушит историческую достоверность. Что о вас подумают потомки?

Громкий шепот раздосадованного Оттобальта достигал самых дальних уголков обширного тронного зала:

— Я себя начинаю чувствовать как выпускник на нутичемском вечере. И я подозреваю, что с таким отношением к моей августейшей персоне я не доживу до лицезрения своих потомков. Так что мне вообще наплевать на то, что они обо мне подумают.

Сереион демонстративно уставился в потолок.

Все время, пока Оттобальт яростно спорил с Сереионом, посол Муспапс строил глазки министру Мароне, а Марона строил глазки Муспапсу, отчаянно пытаясь придать неожиданной ситуации вид того официального приема, с которого все и начиналось.

Хитроумный хаббс понял одно: король и Сереион слишком часто и внимательно рассматривали один из черепов, висевших на стене, — и этот череп наверняка был крайне важной вещью. Скорее всего это и были останки злополучного Юркич-хана — неоспоримое свидетельство его гибели, каковое Муспапс решил добыть во что бы то ни стало для демонстрации на родине.

Он пошевелил ушами, оскалился (ох не зря в Вольхолле была популярной поговорка: «Скалится, как хаббский череп») и елейным голосом произнес:

— Моя скромно просить этот голова, — и он указал на беззубый череп, — как факт казнить, а не спасаться. Моя предлагать меняться. Что хотеть великий король?

Едва-едва успокоившийся после спора с Сереионом Оттобальт ошарашенно воззрился на хаббса:

— Марона, он опять чего-то хочет. А ты объясни ему, что я не тот, за кого он меня принимает. То есть я-то тот, но не тот, кто он думать… Вапонтиха ему в глотку! Скоро я окончательно потеряю голову и ее можно будет вывесить здесь на стене напротив Зифянтия. В общем, растолкуй послу, что по ряду уважительных причин мой ответ отрицательный. И вообще, я обедать хочу, а там в приемной еще целая толпа таких же…

Марона с готовностью склонился к королевскому уху и заговорил так, чтобы слышали его только Оттобальт и Сереион:

— У меня, ваше величество, есть идея, которая вам понравится своей незамысловатостью и легкостью исполнения и позволит немедленно приступить к долгожданной трапезе.

Король насторожился. Все незамысловатые идеи первого министра в итоге сводились к ужесточению режима экономии государственных денег, сокращению тяжелой рыцарской конницы, диким спорам по поводу покупки нового оружия и обязательно завершались выпадом против несчастных мульчапликов, которых Марона отчего-то на дух не переносил.

— Ну, выкладывай свою идею.

— А давайте отдадим этому выходцу из орды какой-нибудь череп из тех, что валяются без дела внизу, и скажем, что это и есть голова его Юркич-хана. Да для укрепления дружбы и взаимопонимания между двумя нашими государствами и беззубого Пуримурзиля не жалко, все равно вы, ваше величество, его никогда не любили.

— Не любил, — растерянно подтвердил Оттобальт, окончательно растерявшись.

— И зачем тогда нам сдался этот Пуримурзиль? — настойчиво вопросил Марона.

— Для симметрии, — поведал король глубокомысленно.

Глаза первого министра медленно полезли на лоб. Сереион тоже не остался в стороне от обсуждения:

— Подтасовка фактов нарушит историческую достоверность, — упрямо повторил он. Но тут же вспомнил, что факты говорят не в пользу Упперталя, а потому историческая достоверность ни к чему, и совсем иным голосом добавил: — Впрочем, отчасти это уже не наша история.

Оттобальт понял, что снова пропустил что-то важное и что драгоценные подданные совершенно не собираются посвящать его в детали.

Посол Муспапс тревожно ожидал ответа на свою просьбу.

— Какая еще подтасовка фактов? Почему не наша история? Теперь я ничего не понимаю, — взмолился король.

Марона расцвел самой чарующей из обширного арсенала своих улыбок:

— Ничего особенного вам и не нужно понимать, ваше величество. Просто следует учитывать, что хаббская история основана на вымысле, а наша — на правде. Вот и получается, как вы сами мудро и проницательно заметили, что, с какой стороны ни посмотри, ответ отрицательный. Но череп отдать все-таки стоит, поэтому ответ наш положительный. А что касается симметрии, то неужели не найдется чем заменить какого-то беззубого Пуримурзиля?

Король понял, что если еще немного поглядит на любезно улыбающегося Муспапса и его шевелящиеся уши, то окончательно утратит веру в светлое будущее:

— Так, с меня хватит, — решительно подвел он итог переговоров на высшем уровне. — Дайте этому проходимцу, чего он хочет, всучите, кого хотите, и вытолкните отсюда, потому что втроем вы меня точно доконаете.

Жаркий летний полдень.

Довольно большое лесное озеро, спрятанное в самой чаще леса.

Тишина.

Божья благодать.

Даже теплый ветерок так лениво и неохотно трогает стебельки осоки, что они не шелестят, а лишь едва заметно колышутся.

Выползла на плавающее под самым берегом бревно маленькая лягушка, открыла было рот, чтобы квакнуть, но передумала и плюхнулась обратно, в теплую, как парное молоко, воду. И круги разошлись медленно-медленно и совсем недалеко.

Нечто огромное, похожее на какой-нибудь тысячелетний дуб-рекордсмен с замшелой грубой корой, примостилось в душистых травах, сладко посапывая и негромко беседуя.

Может ли такое быть, спросите вы?

Может, если речь идет о Гельс-Дрих-Энне, трехглавом водяном драконе, страннике, маге и мыслителе, известном на весь Вольхолл. Легенд о нем было сложено великое множество. В частности, утверждали, что он родился неизвестно где и пришел неизвестно откуда.

На самом деле Гельс-Дрих-Энн мог путешествовать по мирам и временам, там завтракал, здесь обедал чем бог пошлет. Несмотря на проявлявшиеся периодически людоедские замашки, был большим гуманистом, и за советом к нему шли отовсюду. Он редко когда отказывал, обычно старался помочь по мере сил. Поэтому помощи и защиты у него просили и жук, и жаба.

Что же до трех голов, то они у дракона были каждая со своим вкусом, наклонностями и характером. Так что самые важные вопросы решались у них тайным голосованием.

Сейчас голова Гельс как раз неспокойно спала, пуская носом струйки дыма и бормоча что-то маловразумительное, а головы Дрих и Энн тихо, чтобы ее не беспокоить, обсуждали сложившуюся ситуацию.

— Ээ-э, нет, батенька, — незнакомым голосом заявила голова Гельс, — пожаг миговой геволюции так не газдувают, так только одна пгофанация выходит.

Голова Энн печальным шепотом пожаловалась голове Дриху:

— Это с ним уже с прошлой недели продолжается, с тех пор как он сожрал кружок марксистов.

— Подумаешь, марксисты, — недовольно заявил Дрих, — мы вот позавчера хор этих, далеко продвинутых, которые по утрам прыгают, хлопают в ладоши и песни поют…

— Свидетели Конца Света и Братство Желтого Луча, — подсказал Энн.

— Именно-именно, — закивал Дрих. — Тоже на завтрак употребили, и ничего — не поем. — Тут он широко улыбнулся во всю необъятную пасть. — А ты видел, как они построятся на берегу на утренней зорьке и давай часа два горлопанить: «Я теперь не один, я твой сын, ты мой отец, ты со мной на работе, в трамвае, в туалете, буду нести твой свет людям до гробовой доски, аллилуйя, аллилуйя!»

— Дык там у людей жизнь нервная, тяжелая. Инфляция, девальвация, сплошные экономические и политические кризисы, — сочувственно молвил Энн. — Какая психика это выдержит?

— Но слова-то и рифмы могли бы придумать и получше, — не унимался Дрих. — А если бы нас как следует проняло?

Энн живо представил себе трехголовый ансамбль, исполняющий на утренней зорьке гимн Желтому Лучу, и содрогнулся.

В этот момент и высунулась из близлежащих кустов голова драконши Аферты.

— Ужасно. Как говорят у нас, у драконов, ни уму ни сердцу.

Дрих и Энн искренне обрадовались:

— Привет, красавица, какими судьбами тебя сюда занесло? Только не ври, что захотела старика увидеть.

Аферта кокетливо улыбнулась:

— Не такой уж ты старик, как я погляжу. Небось по-прежнему за дамами ухлестываешь по всем измерениям.

При упоминании о прекрасном поле длинные уши Гельса затрепетали, и он моментально проснулся:

— Что касается всех измерений, то это ты лишку хватила. Нынче жизнь не та, нашего брата днем с огнем не найдешь, остались только те, что под водой обитают или в глухомани живут. А кому не повезло и кто в центре цивилизации застрял — те от ученых прячутся, плодом воспаленного воображения прикидываются.

Аферта участливо вздохнула:

— Или как ты: и то, и другое, и третье.

— Верно, — согласился Гельс-Дрих-Энн, — как я. По мирам шатаюсь, приключений на свои головы ищу. Там позавтракаю, там пообедаю, там галлюцинацией притворюсь, а где и свои порядки наведу.

Аферта сочла, что неофициальную часть на этом можно закончить и приступить к делу.

— Кстати, о порядке, — быстро сказала она. — Есть у меня к тебе одна большая просьба. По пустякам я бы тебя беспокоить не стала, но тут только на тебя надежда.

— Излагай.

— Ты ведь давненько домой не заглядывал? — уточнила Аферта.

— Порядком, — признался Гельс-Дрих-Энн. — Настроение было такое легкомысленное, что я предпочел побродить по захолустным мирам, от греха подальше.

— А вот пока ты по захолустьям мотался, в наших краях объявился зверь могучий, диковинный, — напевным голосом сообщила драконша. — На вид вроде нашего роду и племени, но абсолютно невоспитан: дикарь, драчун и грубиян. Я бы даже сказала — варвар. Молодому Ушлафу от него уже на орехи досталось, да и я чудом неприятностей избежала. А уж я, как ты сам понимаешь, существо далеко не безобидное. Разгуливает этот незнакомец по нашим угодьям, как по своей родной пещере, но самое главное, что при нем состоят люди. Человек пять, не больше, но охраняет он их, как собственных детенышей, — ни на шаг от них не отходит и все время бдит, чтобы их кто ненароком не огорчил.

Дракон явно заинтересовался:

— Что за люди такие? Давай поподробнее.

Аферта пожала крыльями:

— Не знаю, не знаю. Я странствовала меньше твоего, так что утверждать не берусь, но будто бы нездешние. Говорят на непонятном языке, запах от них такой непривычный — словно цветами благоухает. Одежда тоже удивительная, пятнистая, как шкура мечезубого пумса; предметы некие в руках, будто оружие наготове держат, но кого этими палочками можно поразить — ума не приложу! Но главное, что они обладают властью над драконом и он им беспрекословно повинуется. Даже стыдно — какой-никакой, а родственник, и вот… докатился.

Гельс, Дрих и Энн понимающе переглянулись. Покивали друг другу.

— Кажется, я знаю, о ком ты говоришь, — изрек наконец Энн.

Он сделал внушительную паузу и внезапно заговорил на чистейшем немецком языке:

— Хальт! Хенде хох! Вас ист дас? Вас воллен зи? Шпрехен зи дойч? Нихт шлиссен! Шнелле!

Аферта восхитилась:

— А что? Очень даже похоже.

Гельс-Дрих-Энн печально вздохнул:

— Это плохо, что похоже. Ты вот что, держись от этой веселой компании подальше, а то сей варварский дракон сделает в тебе большую-пребольшую дырку. Он фанатик, ему на все наплевать, у него свое кино в голове.

Аферта пригнула к земле великолепную голову и вздыбила гребень:

— Что в голове?

Дракон сообразил, что лекция об искусстве кинематографии и его основных этапах в данный момент несколько неуместна, а потому расстроился еще больше. Читать лекции Гельс-Дрих-Энн любил.

— Я имел в виду, что полосатый защищает не только людей, но и идеалы, за которые они воюют.

Аферта растерялась:

— А они воюют? С кем?

— Да с кем угодно, — ощерилась голова Дрих. — Например, с теми, кто с этими идеалами не согласен.

— Бред, — выдохнула Аферта струйки синеватого дыма.

— Бред не бред, а к нему не суйся. Он парень серьезный, для драки создан.

— Так он военный?

— До мозга костей, и к тому же почти неуязвимый. Шкура толстенная, лапы могучие, в голове — ни одной мысли. Молись предкам, чтобы он здесь один был, потому что обычно эти твари водятся целыми стаями. Когда такая стая нападает, то выстоять против нее нормальному дракону невозможно. А люди ими руководят, ибо своего ума у полосатых нет: как им скажут, так они и поступят.

— Какой ужас! — воскликнула драконша. — Что же нам делать?

Гельс-Дрих-Энн поднялся на лапы и потянулся. Был он так велик, что исполинская Аферта на его фоне показалась хрупкой и беззащитной девочкой, едва вышедшей из младенческого возраста. Она с благоговением задрала голову и оглядела великолепную гидру.

— Что делать? Что делать? — обратился Гельс к Дриху и Энну. — Не знаю, как вы, но я бы посоветовал сохранять спокойствие, проявлять недюжинное терпение и выдержку. Как говаривал один клерк с двадцатилетним стажем, съеденный нами в заповеднике в далекой Небраске: «Все равно восемьдесят процентов всех существующих проблем неразрешимы, а двадцать — разрешатся сами собой». Мудрый был человек.

Головы Дрих и Энн выразили живейшее согласие.

— Меня сейчас, — продолжил Гельс, — гораздо больше волнует другое: что этот механический дракон делает в наших краях и как он сюда попал?

— А меня волнует, как от него избавиться, — не выдержала Аферта.

— От него не надо избавляться, — наставительно сказала гидра. — Он сам себя рано или поздно погубит, он ведь нездешний, пришелец из другого мира. Это мне доподлинно известно. А чужаки в чужих краях не выживают, разве что они попали сюда по особым причинам и с какой-либо тайной миссией. И тогда вмешиваться в ход событий тем паче не следует.

— Но не сидеть же нам со сложенными лапами, пока он здесь всех не перекалечит и не убьет в угоду своим людям! — возмутилась драконша.

— Неплохо было бы с ним потолковать, — предположил Гельс-Дрих-Энн, — но, судя по всему, он в нашем обществе не нуждается и любого, кто к нему сунется со своими дурацкими разговорами, ожидает нелегкая участь Ушлафа. Так что передай всем, кого увидишь, чтобы были предельно осторожны, не высовывались и в драку не лезли. Это мой совет, а что касается дела, то тут — как фишка ляжет (Аферта даже не стала переспрашивать, что такое «фишка», удовлетворившись тем, что общий смысл был ей все равно понятен). Если мне суждено с гостем встретиться, то я все улажу. А если нет, не взыщи, специально на старости лет гоняться за ним не буду.

— Понятно, — пробормотала драконша. — И на том спасибо.

— Да ты не расстраивайся прежде времени, красавица, не то будешь такой же трехголовой, — пошутил Гельс. — Ничего в этом мире просто так не случается. И уж коли ты мне о полосатом поведала, задачу поставила — значит, судьба изыщет способ и решение мне подкинуть.

Глава партизанская, неприметная

Не привлекай на себя огонь противника. Это раздражает людей, которые тебя окружают.

Артур Блох. Военные законы Мерфи

Если вы ущипнули себя, но видение не исчезло, ущипните видение.

Ген. Малкин

Извилистыми партизанскими тропами шел к победе отряд Тараса Салонюка. В пути его подстерегали многочисленные трудности и опасности, и если мы так долго не возвращались к судьбе этих героев, то это еще не значит, что мы о них забыли. Очутившиеся в классово чуждом им Вольхолле, вдали от руководящих и направляющих органов, наедине с непредсказуемым будущим, партизаны не растерялись.

Правда, они знать не знали, что это какой-то Вольхолл, а не любимая родина; что же до руководящих и направляющих органов — то здесь образованный Перукарников часто цитировал Александра Сергеевича Грибоедова, который говаривал: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Что же до будущего — то оно им представлялось ясно как на ладони. Они обязаны были догнать и обезвредить немецкий танк, и чего тут такого непредсказуемого? Рванет, сволочь, как миленький.

Одним словом, никаких неожиданностей партизаны не ждали; а странную историю с перемещением в пространстве и времени давно уже не обсуждали. Постановили, что все неприятности в мире — от женщин, в данном случае — от Гали, и думать забыли.

Поэтому неприятнейшим сюрпризом оказался для Тараса Салонюка тот вид, что открылся ему при разглядывании окружающего пейзажа в верный командирский бинокль. Как совсем незадолго до этого Дитрих фон Морунген, так и партизанский командир Салонюк был до глубины души потрясен зрелищем замка, высившегося перед ним на холме, — с башенками, зубчатыми стенами, бойницами, флагами и всей прочей средневековой дребеденью.

Вот тут и наступила революционная ситуация, когда одни все еще не могут, а другие уже не хотят. В том смысле, что в Уппертале не могли жить не в замках: архитектура у них была такая, фортификация опять же и соответствующий исторический период. Одним словом, иначе было невозможно.

А вот Салонюк не хотел верить своим глазам и признавать очевидный факт, потому что в таком случае ум у него заходил за разум, а мозги вскипали. Салонюк, не любивший, когда кипел его разум возмущенный, решил, что дело плохо. Так он и сформулировал:

— Погано дило, хлопци, — упавшим голосом молвил Тарас, не отрываясь от окуляров бинокля. — Ой, яке лихо…

Сидорчук забеспокоился:

— Що таке, командир? Багато нимца лизе?

Салонюк даже не обернулся в его сторону:

— Гирше.

Нетерепеливый Жабодыщенко изо всех сил сощурился, пытаясь таким образом разглядеть что-нибудь в туманной дали. Со всех сторон посыпались вопросы:

— Що, знов эсесивци?

— Каратели? Каратели, да?

— Танкив десятка с три?

— Противный враг, однако, — уточнил Маметов.

Похоже, что командир партизанского соединения не на шутку увлекся зрелищем, доступным пока только ему. Он вовсю крутил колесико настройки бинокля и шумно пыхтел, но не говорил ни слова. Только когда Жабодыщенко нетерпеливо потолкал его в бок, Салонюк сообщил:

— Та ни, ще гирше.

Сидорчук возбужденно потер приклад автомата:

— Та шо ж може буты гирше эсесивцив? Чи до нас сам ихний фюрер повзэ?

Наконец Салонюк оторвался от окуляров и, сурово нахмурив брови, стал держать речь:

— Тепер я все зрозумив, — торжественно заявил он замершим подчиненным. — И чому фашистська танка як до себе пёрла, и чому тутошни диты, — тут он немного помялся, — тобто папуасы дывно розмовлялы, и чому нам тут все незнайомо.

Салонюк выдержал паузу, затем опустился на землю, скрестив ноги по-турецки, и пригласил остальных последовать его примеру:

— Треба систы.

Перукарников тревожно вгляделся в Салонюка, покопался в своем вещмешке и протянул командиру фляжку с самогоном:

— Товарищ командир, вы прямо в лице изменились. Хлебните маленько для душевного равновесия.

Салонюк охотно принял это пожертвование и сделал несколько больших глотков. Перукарников тем временем рассудительно заметил:

— Что бы ни случилось, а вы это так близко к сердцу не принимайте. Где наша не пропадала. Вон Маметов на любую проблему сквозь пальцы смотрит — так ему море по колено.

Маметов не очень понял, о каком море идет речь, но на всякий случай решил уточнить, во избежание дальнейших недоразумений:

— Моя охотник, моя не рыбак, — и самокритично добавил: — Рыбак плавать хорошо, охотник плавать плохо.

Салонюк окинул Маметова долгим и внимательным взглядом и произнес мечтательно:

— Гарно тоби, Маметов. И я таким був — у дытынстви. Мама тоди пампушки пекла та з часныком до червоного борщу з чорнослывом подавала… Романтыка. — Тут он хлопнул себя по колену. — Ну, хватыть лирычных видступив, треба до основного завдання повертаться.

Сидорчук уже изныл от нетерпения:

— Товариш Салонюк, скажить все, як е. Бойци-партызаны до бою готови.

Самогон у партизан был знатный — стратегически важное зелье. Всего только пара глоточков, а растрепанные нервы пришли в порядок, в голове прояснилось, и Тарас ощутил потребность четко и внятно разъяснить ситуацию своим боевым товарищам:

— Значить, так, — голосом сказочника начал он, — Галя, будь вона неладна, ось ту зэлэну западню, що в хати була, особысто для нимця зоставыла, бо в такий спосиб выришыла его до ридной стороны видислать. А мы, на свое лыхо, за ным слидом вскочилы, тому зараз, як кажуть, не ворог у нас в гостях, а мы у него дома, тобто у самой середыни цей клятой Нимеччины.

Перукарников аж присвистнул:

— Ничего себе — поворотик событий. Ходила девица по воду да нечаянно утонула.

Маметов совсем не понял, при чем тут Галя и ловушка для немцев, но зато уловил самую важную для себя мысль про утонувшую девицу. Сопоставив известные ему факты, он понял, что Галя — эта самая девица и есть, немец тоже куда-то исчез и горькая сия судьба ожидает теперь весь партизанский отряд. Он переполошился и решительно заявил:

— Моя совсем плохо плавать, моя дальше не ходить!

Сидорчук не мог спокойно смотреть, как изводится его товарищ по оружию. Он дружески похлопал Маметова по плечу:

— Спокийно, спокийно, Маметов, не волнуйся, тут тебе раньше вбьють, чем ты утопнешь.

Жабодыщенко торопливо перекрестился:

— Чуе мое серденько недобре, ой чуе.

Один Перукарников никогда не унывал:

— Тише, ребята, без паники, — широко улыбнулся он. — Как говорят в народе, незваный гость хуже татарина. И немцам в этом предстоит убедиться на собственной шкуре.

Салонюк поднял вверх указательный палец:

— Во, точно! Перукарников дило каже: зараз мы не обычный партизанський пидроздил, а отряд особливого прызначення, бо наша циль — здийснувать в ворожому тылу ризни шкоды та дыверсии, зрозумило?

У Перукарникова в предвкушении прелестей диверсионных развлечений даже глаза заблестели.

— Так точно, товарищ командир!

Сидорчук плотоядно улыбнулся:

— А як же!

Вник в суть происходящего боец Колбажан Маметов, перспектива утопления которого отодвинулась на неопределенный срок:

— А-а, моя не топнуть, моя на фронте биться!

— Фронт в тылу врага, — заметил Перукарников. — Воспоминания, что ли, после войны надиктовать? А то жалко, если такое название пропадет. Главное — аккуратно обойти вопрос о том, как мы в этом самом тылу очутились. Не про Галины же фокусы объяснять советскому читателю.

— Наша сила у тому, — гнул свое Тарас, — що ворог ани сном, ани духом про нас не видае — я так соби хотив бы думаты, — значить, преимущество нашего партизанського отряда — неожиданность.

В том, что внезапность может решить исход боя, не сомневался никто. Каждый из бойцов уже продумывал свой собственный план, согласно которому он будет наносить ощутимый вред проклятому врагу и устраивать диверсии, чтобы подорвать боевой дух противника, внушить ему пессимизм и отчаяние и побудить его сдаться на милость партизан.

Словом, внезапный вопрос Жабодыщенко выбил всех из колеи:

— Звыняйте, товарищу Салонюк, — заговорил он торопливо, — а як вы дизналыся, що мы у ворожому тылу?

Все замолкли, выжидательно глядя на Салонюка, замершего с открытым ртом. Пауза затягивалась, и тогда в ход событий вмешался неугомонный Сидорчук:

— Жабодыщенко, ты що, з глузду зъйихав? Вже не довиряешь свому ридному командиру?

Тот замахал руками, оправдываясь:

— А шо я, шо я? Я тильки спытал, що вже и спытать не можна? Як воно може таке буты, щоб мы из вогню да в полымя вскочили? Щоб ото р-раз, и у саме, можно сказать, логово!

Перукарников пожал плечами:

— Микола, я вас умоляю, какая разница, где немца бить: у себя дома или у него? В тылу небось фрицы пожирнее. И товарищ Сталин всем нам лично вручит ордена за проявленный героизм!

— Ура-а! — немедленно отреагировал Маметов.

Салонюк понял, что утратил контроль над ситуацией.

— Тихише, хлопци, тихише, — приказал он. — Бо до нас з того замку, — помахал рукой куда-то себе за спину, — уси фашисты збегуться, та у финали цей середневичной драмы товарищу Сталину никого буде орденами нагороджувать.

Жабодыщенко схватил свою снайперскую винтовку и лег на землю, пристально вглядываясь через прицел в ту сторону, куда указал его командир:

— Ага, точнисинько якийсь замок видно! — Полюбовавшись некоторое время открывшимся пейзажем, он продолжил как ни в чем не бывало: — Ну та що, у брата мого кума, у западэнцив, таки теж е: от хрест святой, сам бачив.

Салонюк срочно принялся разглядывать замок в бинокль, чтобы самому убедиться, что он не поспешил с выводами:

— Тильки не кажи, що мы з-за Гали попалы до брата твого кума.

Жабодыщенко не собирался сдаваться:

— А шо там зараз — вийны нема, чи там вже тыл?

Салонюк, не отрываясь от бинокля, произнес:

— Жабодыщенко, тоби брехаты, як собаци мух хапаты. Ну що ты не бачишь ниякои разныци миж ридными замками та ворожими? Ворожи в доброму стани, нибыто их вчора построилы. А ридни порушени, пограбовани, на них завжды щось соромнэ намалевано чи напысано, напрыклад: «Тут булы та кохалыся Олесь та Ганна из Полтавы» — та щось у такому роди.

Жабодыщенко, как не раз уже упоминалось, был существом упрямым и неуступчивым:

— Та бис их знае, ци замки. Мабуть, их вси у давнину одна артиль будувала, мени вси воны на одне обличчя, тильки цей ще совковська власть захватить не встигла, тому вин не порушеный та не пограбованый.

Салонюк довольно улыбнулся, предчувствуя, что победит в этом споре:

— Во, ты теж замитыв ознаки, що совковськои власти немае, а теперь скажи мени, яка у замку може буть власть, коли нема совковськои?

Не выдержал сын солнечной Азии:

— Командира, однако, в замке немца сидеть, да?

Тарас тихонько вздохнул:

— Бачишь, Жабодыщенко, вже до Маметова дошло, з чим дило маемо.

Жабодыщенко недовольно забурчал:

— Цей хлопец далеко пойдеть. Не удивлюсь, як що до Ташкенту.

Перукарников постарался внести ясность в запутанный и сложный вопрос, каковым всегда является нападение на хорошо укрепленный пункт противника.

— Ладно, давайте лучше решим, что нам с этим замком делать. Может, когда наступит вечер, пошлем кого-нибудь на разведку, чтобы наверняка выяснить, кто в нем — фашисты или наши.

Сидорчук сразу заволновался:

— Про кого ты думаешь, як про розвидку говорыш?

Перукарников почувствовал себя неловко. Сам он был человеком отчаянно храбрым и в разведку ходил охотно. Он совершенно не собирался отсиживаться в тылу и подвергать опасности своих товарищей. Более того, он совершенно не хотел зря портить им нервы:

— Могу пойти и я. В чем, собственно, дело?

Салонюк прервал его хорошо поставленным командирским басом:

— У мене в отряде кожна людына необхидна. Никуды нихто не пиде, навить якщо с того боку будуть руками махаты и кум, и брат Жабодыщенко.

Жабодыщенко недовольно уставился на бестолкового Тараса и возразил:

— Нема у мене брата. То у кума брат, я ж пояснював.

Салонюк почесал в затылке:

— Я це образно казав, ничего до моих слов чипляться.

Сидорчук, который всегда хотел чем-нибудь порадовать начальство, радостно встрял в этот разговор:

— У мене брат е, товариш Салонюк!

Печальный Маметов тоже не остался в стороне от дискуссии:

— А мне мама Маметов-брат не дарить. Нет у меня Маметов-брат ни маленький, ни большой. Ни средненький. Плохо, однако.

Салонюк потому и был командиром, что никогда и никому не позволял сбивать себя с толку. Что существующий брат Сидорчука, что несуществующий брат Маметова не могли заставить его потерять нить беседы.

— Зараз мы на войне, и не важно, чия це земля була раньше — наша чи не наша, все одне теперь буде ридна! Сперва зробимо з цей чащи звычайный партизанський лис!

Жабодыщенко жалобно заголосил:

— Ой матинка ридна, знову дерева валить та землянки будувать! Ни тоби поисты, ни тоби поспаты — тильки губить прыроду.

Спохватился и Перукарников:

— Кстати, товарищ Салонюк, топор наш на хуторе остался, а тут где-то лесосека неподалеку. Мы с Сидорчуком ночью слышали стук, как если бы деревья рубили. Может, позволите мне на разведку прошвырнуться, я мигом — одна нога тут, другая там.

Салонюк пригорюнился:

— Не нравыться мени твоя хоробристь, Перукарников. Допрыгаешься, що ото буде — одна нога тут, а другой нет. А поскильки командир вам — и батько, и маты, и начальство, то вин и буде выноватый. И совисть його загрызе… Ну що з тобою зробыш? Кажеш, лисосика?

Перукарников понял, что появился шанс убедить родного командира начать действовать, и горячо заговорил:

— Я быстро, глазом моргнуть не успеете! А заодно пожрать чего принесу: хлеба буханочка, соли чуток сейчас бы не помешали. Горилки, конечно, не обещаю, это же дойче-лесорубы, откуда у них горилка, но что-нибудь толковое найду.

Салонюк кивнул:

— Добре, тильки захвати з собою Сидорчука та кулемет. Та швыдко и без фокусив, щоб обое поспилы до вечора!

Перукарников и Сидорчук в один голос проорали:

— Есть, товарищ командир!

И бегом устремились в чащу леса.

Шли они на стук топора, справедливо рассудив, что обычных лесорубов вряд ли станет охранять отряд карателей. К тому же никто не мешает им подкрасться, найти хороший наблюдательный пункт, откуда будет видно округу, и какое-то время присмотреться, что к чему.

Такая хитрая партизанская тактика позволила им добраться до намеченной цели незамеченными и выйти к небольшой поляне, на самом краю которой стоял грубо сработанный домик с плоской крышей. Повсюду штабелями были уложены стволы деревьев. На опушке леса трудолюбиво стучала топором одна-единственная девица.

Одежда на ней была явно домотканая, холщовая, серая. На ногах — плетеные чуни. Толстые пшеничные косы были короной уложены вокруг головы. Человек, обладающий поэтическим видением, обязательно бы сравнил девицу с северной богиней или легендарной великаншей Ран — правда, та, кажется, обитала где-то в море, ну да не в этом дело.

Дело в том, что из двоих посланных на разведку бойцов партизанского отряда ни один не был поэтом. Посему Сидорчук пихнул Перукарникова локтем и заметил шепотом: «И здоровая же бабища!» — а Перукарников откликнулся: «Да, могучая фрау».

Перукарникова особенно удивил ее топор — тяжелый, на длинном топорище, больше напоминающий секиру. Управлялась с ним девица просто с неприличной легкостью — и доблестные солдаты крепко призадумались о том, каким таким способом выманить у владелицы необходимую вещь.

— Така як шарахнет нежной ручкою… — развил Сидорчук свою мысль. — Добре, як самим топором по голови не дасть. И як ото у нее инструмент видибраты?

— Попробуем, — неопределенно пообещал Перукарников. — Нежность, она, знаешь ли, города берет.

Он пригладил волосы, протер лицо рукавом (трудно сказать — что стало чище, а что грязнее) и выбрался из зарослей на открытое место.

Девица обернулась на шорох.

Иван улыбался ей самой обаятельной из своих улыбок — той самой, которая пачками швыряла в его объятия особ женского пола на танцевальных вечерах в клубе машиностроительного завода имени Жертв Революции (в 1947 году дирекция предприятия наконец очнулась и поспешно переименовала его в завод имени Героев Революции). Но не то девица была действительно не советская, а классово чуждая, не то уродилась мужененавистницей, не то была чересчур застенчива — только улыбка на нее не подействовала. Равно как и добросердечное приветствие, произнесенное с жутким акцентом на языке, отдаленно походившем на немецкий.

— Гутен таг, фройлен! — поведал Перукарников.

Девица уставилась на него непонимающим взором. При ближайшем рассмотрении оказалась она не так уж и молода, и это окончательно вывело Ивана из себя. Много о себе думает, хоть бы улыбнулась ради приличия. Только врожденное чувство справедливости заставило его признать, что, возможно, и он не стал бы вот так сразу улыбаться странного вида персоне, которая бы вылезла у него из-за спины в военное время и заговорила на непонятном языке.

Перукарников был человеком разумным и хорошо знал цену своим лингвистическим способностям. Поэтому он решил сразу прояснить ситуацию:

— Шпрехен зи дойч, фрау?

Та оставалась безмолвной и неподвижной, словно обратилась в гипсовую статую «Комсомолка с топором».

Справа донесся приглушенный смешок, а затем ехидный шепот Сидорчука:

— Перукарников, ты такий же нимець, як я — тубаретка. Не травмуй дамочку своими знаннямы, бо вона ось-ось дуба дасть.

Услышав шелест в кустах и, очевидно, сообразив, что Перукарников здесь не один, женщина явно встревожилась. Она отошла от Ивана на несколько шагов, выпрямилась, сделала строгое лицо и внятно произнесла:

— Ачча ясуаза?!

Перукарников, недовольный выходкой Сидорчука, подавал ему знаки рукой, отведенной за спину. Сложнее всего при этом было делать вид, что ничего особенного не происходит: у кустов вообще существует тенденция шелестеть противными голосами… Он с трудом вспомнил все, что когда-либо знал по-немецки, и родил интернациональную по сути фразу:

— Мадам, битте ваш топорик на благо партизанской жизни в лесу, — и вытянул руку в требовательном жесте пролетария, требующего следующий булыжник.

Благо партизан меньше всего волновало вредную девицу. Идеи пролетарского интернационализма были ей чужды, а вот свои имущественные интересы она блюла. В том смысле, что ухватила топор обеими руками, будто заправский вояка. И стало сразу понятно безо всяких слов, что просто так она его не вручит и без боя не сдастся.

Перукарников как раз размышлял о том, по-коммунистически ли это — оглушить женщину по голове, как часового на посту, и что в таком случае должен делать советский партизан, когда снова послышался голос Сидорчука:

— Шось твое «шпрехен зи дойч» не работает, Ваня. А ось теби Василь покаже, який треба маты пидхид до дамы, шоб усе було путем.

Дальше произошло вот что: закатив глаза так, что были видны только белки, вытянув руки с растопыренными, скрюченными пальцами, оскалив зубы в жуткой ухмылке и вывернув ноги коленями внутрь, Сидорчук внезапно появился на поляне. При этом ковылял он на полусогнутых строго в направлении опешившей, побелевшей от ужаса «фрау» — и ворчал и завывал, как целая стая голодных волков.

Итак, выступает Василь Сидорчук, Советский Союз:

— Be!!!! Ууу! Be!!!

Девица дико завизжала, когда жуткое существо приблизилось к ней на расстояние вытянутой руки. Про спасительный топор она и думать забыла — бросила его на землю и стремительной серной метнулась прочь, вереща на ходу:

— Самбу есса!! Самбу есса!!!

Сидорчук, весьма довольный произведенным эффектом, распрямился не без труда и подобрал топор. Затем оглядел Перукарникова с видом триумфатора и спросил:

— Видал? А то — нежность, нежность…

Перукарников холодно возразил:

— Ну что ты сделал, Василь?

Сидорчук скромно улыбнулся:

— Показав фрау, як у ночи вурдалак до панночки чиплявся.

Иван тяжко вздохнул:

— Через пять минут, не позднее, здесь будет рота автоматчиков. Хватай пулемет и давай отсюда драпать, пока нам не показали вурдалаков.

Сидорчук невозмутимо извлек свое оружие из зарослей и пояснил ситуацию:

— Ну, скажимо, не рота, а взвид ахтаматчикив; та не через пять, а через десять. И кого воны шукаты будуть — вурдалака, що до панночки чиплявся? Краще поблагодарствуй мени за догадливисть, бо шукалы б воны партизана Перукарникова, що таки не знае нимецькои мовы.

— Ладно, не обижайся, — согласился Перукарников. — Может, ты и прав. Давай только посмотрим, нет ли в избе чего съестного.

Через пару минут Иван и вовсе развеселился:

— Честно говоря, Вася, с такими замашками, как у тебя, для женского общества ты фигура не подходящая!

Сидорчук не согласился:

— Чого це, я завждый такий галантный парубок, колы треба… А сюды мы не на танци прыйшлы.

— Кстати, твой вурдалак очень на настоящего похож — я сам перепугался. Предупреждать надо.

— А я попереджував.

— Ничего себе подход к даме, — не унимался Перукарников. — Я уж грешным делом подумал, не случилось ли с тобой чего такого по причине долгого отсутствия женщин.

Сидорчук немного смутился:

— Та ни, я цим не хвораю.

А в покинутой избушке действительно нашлись продукты: ржаной хлеб, какие-то квашеные овощи, целый венок лука и даже горшочек сметаны. К величайшему огорчению бойцов партизанского отряда, ни соли, ни алкоголя не обнаружилось. Но и напуганная женщина безвозвратно канула в чаще — и погони слышно не было. Сидорчук и Перукарников прихватили еще один топор и странного вида пилу и, нагруженные добычей, бегом отправились обратно.

Партизанская жизнь — это не только истребление врага, организация диверсий и всякие прочие хлопоты. Это еще и единение с природой, что прекрасно в летнее время и совершенно не радует холодной зимой. К счастью для бойцов отряда, в Уппертале как раз был самый разгар лета.

Цвело, благоухало и пело все, что могло петь, цвести и благоухать. Лес был полон всякой живности, и по этой причине человек, вооруженный снайперской винтовкой с оптическим прицелом, просто не мог остаться голодным. Как не мог остаться голодным и человек, у которого всегда есть в подкладке шапки пара рыболовных крючков и лесочка на всякий случай.

Жабодыщенко относился как раз к таким запасливым людям; и едва только обнаружилось довольно большое и глубокое озеро с кристально чистой водой, обнаружились и снасти. А буквально через полчаса в пейзаж органично вписался и сам Микола с импровизированной удочкой в руках. При первом же взгляде, брошенном на его неподвижную фигуру, становилось ясно, что он был здесь всегда, и Господь, когда задумывал этот мир, и представить себе не мог, что на берегу водоема не будет удачливого рыболова Жабодыщенко.

Поплавок, сделанный из найденного на берегу птичьего пера, вел себя просто исключительно, радуя главного кормильца отряда. Он то и дело резко уходил под воду, и удочка изгибалась крутой дугой. Десятка два рыб приличного размера влажно блестели в густой траве за спиной Миколы.

Да, мы забыли уточнить: утро-то раннее-раннее. Это только Жабодыщенко ради хорошего клева может подняться ни свет ни заря, а остальные лишь начинают шевелиться.

Сонный Салонюк наблюдает за тем, как его боец ловит рыбу. Сидорчук вообще досматривает самый сладкий рассветный сон. А вот Перукарникову не до того.

Дело в том, что партизан Маметов сушит у костра свои сапоги. И сапоги — как бы поаккуратнее выразиться? — не только хорошо видны, но и очень хорошо слышны на большом расстоянии всем, у кого нет жесточайшего насморка (к глубокому их сожалению).

Учеными давно установлено, что разные запахи воздействуют на людей по-разному. Скажем, мускус делает мужчин невероятно привлекательными для особ противоположного пола; апельсин бодрит, а лаванда, напротив, расслабляет. Вне всякого сомнения, сапоги Маметова вполне могли совершить переворот в ароматерапии. И заодно заинтересовать создателей безотказного химического оружия.

Первое, о чем подумал Перукарников, — что однажды он собственными руками придушит несчастного узбека, а затем уж будет оправдываться перед товарищами по оружию. Второе — ЭТО же запрещено Женевской конвенцией. Разумеется, что вторая мысль была не об убийстве, а исключительно о сапогах.

Ухватив двумя пальцами за голенище влажный от росы предмет, Перукарников швырнул его прямо в Маметова:

— Ты ничего лучше придумать не мог? Забери у меня из-под носа эту гадость! Башка на плечах есть?

Маметов попытался оправдаться:

— Моя у костра сушить, моя не виновата, что твоя рядом лежать!

Перукарников осатанел:

— Смотреть надо, кто у костра лежать! А потом уже что-то делать. Я ж тебя однажды угроблю, и суд меня оправдает.

Жабодыщенко прошипел:

— Тихише, хлопци, бо вся рыба втэче.

Обиженный Маметов принялся прилаживать несчастный сапог с другой стороны костра, где мирно спал Сидорчук, не подозревавший, что кто-то, кроме клятых гитлеровцев, может вот так, на рассвете, без объявления войны учинить красному партизану такую пакость. На происки врага боец Красной Армии и вообще советский человек отвечает сразу, не задумываясь, со всей силой народного гнева.

Нервно пошмыгав носом, Сидорчук проморгался и внимательно изучил сапог Маметова. В результате этого интернационалист в нем скоропостижно скончался, и Василь сразу припомнил, что каких-то семь веков назад такие, как Маметов, или очень на него похожие, топтали сапогами его родину. Со словами «у-у, Чингисхан» он швырнул бедную обувь прямо в озеро.

Сапог с шумом и брызгами хлопнулся в воду недалеко от Жабодыщенко.

Маметов захныкал:

— Зачем красноармейца обижать? Моя плавать не уметь, моя сапоги сушить вся ночь.

Сидорчук сердито буркнул:

— Зализ у чужу солому, ще и шелестыть.

Жабодыщенко расстроился:

— Ну що вы за люды, хиба так можно щось спиймать? Як уху поисты, то вси як одын груддю идуть на казанок. А як просыш помовчаты, так тильки товарищ командир примером служить.

Демонстративно свернув снасти, он начал нанизывать пойманную рыбу на гибкий прутик.

Маметов, трепетно прижав к груди второй сапог, чтобы его не постигла та же злая участь, бегал взад и вперед по берегу и высматривал в воде свою собственность:

— Ой, моя пропадать, ой, моя не можна без сапог!

За спиной Маметова дружно рассмеялись Перукарников и Сидорчук. От их богатырского хохота с Салонюка слетели остатки сна.

— Ну що вы з ранку рыгочете, бильш нема чого робыты?

Маметов подбежал к командиру и довел до его сведения:

— Моя пропадать, моя плавать не уметь!

— Знаю, вже выучив, — кротко отвечал Салонюк. — Не будеш плаваты.

— Моя пропадать, — настаивал сын солнечного юга.

— Та пропады ты пропадом, — обозлился Салонюк, — от вже причепився…

Перукарников философски заметил:

— Маметов, товарищ командир, у нас человек с приставкой НЕ: не может, не хочет, не умеет, не любит, не знает.

Он бы еще долго обличал своего боевого товарища и выпускал пар, однако внимание всех привлек радостный вопль Жабодыщенко, который в данный момент обнаружил совершенно необъяснимый феномен.

Рыба в буквальном смысле слова выпрыгивала из воды на берег, и ему оставалось только хватать ее и нанизывать на свой прутик. Точности ради следует заметить, что Жабодыщенко это явление феноменальным не считал и над его природой не задумывался. Он был человек практический — и изобилие еды его радовало.

— Ого! Це дило! Оце так рыбалка!

Но тут в месте, куда упал сапог, забурлила и вспенилась вода, и из нее одна за другой показались три гигантские головы со встопорщенными гребнями и оскаленными сверкающими клыками.

Старожилы Вольхолла сразу сказали бы, что на их памяти Великая Гидра Гельс-Дрих-Энн никогда не пребывала в такой ярости.

Руки у Маметова разжались, и он бессильно выронил второй сапог, Жабодыщенко торопливо перекрестился, а Сидорчук с Перукарниковым схватились за оружие.

Салонюк закричал на всю округу:

— Никому без мого дозволу вогню не видкрывать! Жабодыщенко, Маметов, а ну назад!

Сидорчук, машинально протирая левый глаз, осторожно уточнил у Перукарникова:

— Ваня, мы ж вчора горилки не пили, правда? Мы ж ее, кляту, и не знайшлы в той хате, правда? Откуда та змеюка?

Перукарников, не оборачиваясь, ответил:

— А еще говорят, что зеленого змея на самом деле не существует, что это просто выражение такое.

Но как бы ни были партизаны ошеломлены и потрясены увиденным, отступили они организованно. Как один. И только Колбажан Маметов так и остался сиротливо стоять прямо перед драконом, тараща на него глаза, которые от удивления стали почти круглыми.

— Маметов, — надрывался Салонюк, — ты що мене погано чуеш?!

Маметов, не в силах отвести глаз от диковинной гидры, завороженно отвечал:

— Моя никогда-никогда такой зверь не видеть. В Ташкенте в зоопарке быть, в Москве в зоопарке гулять — такой большой и красивый не видеть.

Салонюк напряженно вслушивался в этот лепет:

— Ну що вин там каже? Говорыть, як тры дни хлиба не ив.

Неизвестно, чем бы закончилась сия встреча. Возможно, что и ничем. Храбрость храбростью, но недаром изо всех русских полководцев Салонюк больше всего ценил Кутузова, за которым надо было еще хорошенько погоняться, чтобы вступить в смертельный бой. Командир как раз собирался отдать соответствующие приказы: миномет к бою, руки в ноги — и айда.

Зверушка-то не виновата, что она родилась и выросла в стане идеологического противника и смертельного врага. Она же тварь безмозглая. И связываться с ней недостойно коммуниста с многолетним стажем. Опять же, если сбежать, наверняка целее будешь.

Словом, вполне логично рассуждал Тарас Салонюк, прикидывая, как короче изложить план действий своим подчиненным.

Но тут, ко всеобщему изумлению, трехглавый дракон, жутко похожий по описаниям на тех, которые глотали добрых молодцев вместе с конями у Калиновых мостов и похищали красных девиц, вступил с партизанами в контакт. Он наполовину высунулся из воды, учинив на озере жесточайшее волнение, и людям пришлось задрать головы, чтобы как следует его рассмотреть. Гидра была великолепна. Всем хороша.

Только вот в передней правой лапе держала она сапог бойца Маметова и трясла им в воздухе. Центральная голова согнула длинную шею, приблизившись к оторопевшим бойцам, и вопросила на щирой украинской мове:

— Ну и хто зробыв цю гадость?!

Вторая, левая, голова эхом откликнулась:

— Хто кинув цю гыдоту до моей хаты?!

Правая прокурорским оком уставилась прямо на Маметова:

— Мабуть ты, вузькоглазый, тут браконьерством займаешься? Бачу, у тебе другый такий чобит е? 3 тых самых часив, як вы хлынулы из своих монгольских степив, нема спокою…

Маметов попятился:

— Моя не рыбак, моя охотник!

Голова Дрих сердито рявкнула:

— Что, нельзя по-людски рыбу ловить, обязательно надо западло устроить? Эх, не зря знающие люди говорят: «Вывести бы вас в чистое поле, поставить лицом к стенке да пустить пулю в лоб!»

Дракон раздраженно швырнул мокрый сапог на берег, и его левая голова — Гельс — снова произнесла по-украински:

— Ты його хресты, ты його святы, а воно в болото лизе!

Голова Энн укоризненно заметила:

— Разве можно такую отраву в воду бросать? Рыба вон вся наутек кинулась, в озере чистого глотка воды не осталось! Люди вы, в конце концов, или не люди?!

Жабодыщенко, Перукарников и Сидорчук ответили дружным хором:

— Люди!

Салонюк же знал, что перед такими монстрами нужно расшаркиваться и вести себя совершенно иначе:

— Звыняйте, ваше высокоблагородие, — вкрадчиво сказал он, — бильше такого не повторыться!

Голова Дрих грозно всмотрелась в командира партизанского отряда:

— А, это ты, Салонюк? А тебя, товарищ Салонюк, надо на партийном собрании как следует проработать за головотяпство и недостойное коммуниста халатное отношение к важному делу организации партизанского движения. Распустил отряд — хуже борделя, понимаешь!

— В борделе как раз был порядок, — вставила голова Гельс.

— Тем более.

Голова Энн внесла свое предложение:

— Может, его партбилета лишить?

— Штраф взять за хулиганские выходки, — подбросил идею Дрих.

Гельс охотно поддержал коллегу и родственника:

— И в штрафную роту отправить.

Салонюк и глазам, и ушам своим уже не верил. И от изумления просто утратил дар речи. Великий немой — это очень верно подмечено, как раз про товарища Тараса.

Перукарников выступил вперед со своим верным автоматом:

— Не позволю с товарищем Салонюком так обращаться, он не виноват, он спал… то есть отдыхал после тяжелого ратного труда. А в том, что маметовский сапог в озеро попал, виноват я!

Сидорчук перебил друга:

— Ваня, та не ходы вокруг да около, кажи ему, як е. Кажи, що цей чобит я у воду кинув… Та хто вин такий, що тут указуе?!

Голова Дрих недовольно зашипела:

— Чья бы корова мычала, а твоя, Сидорчук, молчала. Кто каждый год с кумом на ставке рыбу динамитом глушил?

Энн недовольно добавил:

— У меня до сих пор правое ухо ничего не слышит!

Гельс кровожадно улыбнулся:

— Я тебя еще два года назад мог сожрать, когда ты через речку по ночам к соседской жене плавал! От удивления ожил Салонюк:

— Жинка Тимофея — твоя полюбовныця?

Сидорчук стал красным, как вареный рак:

— Та ни, бреше усе вин.

Салонюк взялся за голову:

— Який страх, а я завжды думав, що ты до Маруси залыцяешься.

Сидорчук был уже не красным, а багровым:

— Та кому вона нужна, твоя Маруся, вона ничого не умие, даже корову доить. За ней усе маты робыть!

Разбушевался и Салонюк:

— Маруся — гарна дивчина, чого ты так разлютывся?

Сидорчук жестко блюл свои интересы, забыв и о гидре, и о войне, и о немцах. Вопрос был поставлен животрепещущий:

— Гарна-то гарна, та на що вона мени здалась?

Гельс-Дрих-Энн понял, что о женщинах мужчины в лесу могут беседовать практически вечно. Три головы в унисон грянули:

— Эй, там на берегу, оставьте Марусю в покое!

Маметов тем временем храбро ухватил из-под носа у дракона свои сапоги и отбежал в сторону, торопливо натягивая их на бегу.

— Однако моя сапоги одевать. Красивый зверя, командир. Можна его домой, до мама брать?

— О-ее, — только и вымолвил Салонюк.

— Дома тепло, дыня, чай, — принялся перечислять Маметов все соблазны.

Гельс-Дрих-Энн от такой наглости сначала несколько оторопел, а затем грозно зарычал:

— А ты, урюк-башка, еще раз в сапогах в воде окажешься, к маме в Ташкент не попадешь.

Маметов обиделся на неблагодарного зверя, которого уже собирался угощать дынями и чаем, и храбро заявил:

— Моя так не сдаваться, моя биться будет!

— Ой-ой-ой, как страшно! — не выдержав, захохотал дракон. Затем головы Гельс и Дрих, переглянувшись, дружно изрекли: — Сейчас ты умрешь, но до того Маметов та сорок его бегемотив споють свою останню писню!

— Сорок не сорок, — встрял неугомонный Перукарников, — а нашего узбека мы в обиду не дадим!

Набычился и Сидорчук:

— Який не е, даже в ядовитых чоботах, все одно вин наш!

Салонюк выдвинулся на шаг вперед:

— А ось хто ты такий, це треба ще выяснить!

Чего-чего, а такого поворота мудрый дракон никак не ожидал. Он привык к тому, что является персоной номер один не только во всех волшебных сказках и легендах, но и в многочисленных исторических опусах. Не узнать его в лицо могли только законченные невежды.

Голова Дрих широко распахнула глаза:

— То есть как кто такой?!

— Зверя. Из зоопарка бежать, однако, — убежденно сказал Маметов. И поделился доверчиво: — Моя зоопарк сильно любить.

— Тебя в любом зоопарке примут как родного, — не удержался Гельс.

Жабодыщенко высунулся из-за спины Салонюка:

— Мабуть, ты фашиський прихвостень? — Тут он заглянул в глаза командиру, ища поддержки и одобрения. — Так я кажу, товарищ Салонюк?

Перукарникову пришлась по вкусу идея выяснить, кто таков незваный гость:

— По-нашему здорово чешешь, о нас кое-что знаешь, а на вид — одному черту известно, кто ты есть! Может, ты вообще вражеский шпион, переодетый в костюм… — Тут он запнулся, потому что не мог себе представить, что это за наряд на вражеском шпионе и на кой ляд он его напялил.

На помощь ему пришел Маметов, которому все как раз стало ясно:

— Чудо-Юдо, однако!

Гельс-Дрих-Энн оскорбился:

— Я не Чудо-Юдо, я Гельс-Дрих-Энн! И никакой я не вражеский шпион, а простой волшебник. Говорю на трех тысячах восьмистах пятнадцати языках и могу путешествовать по мирам и временам, поэтому меня каждая собака и каждый жильцутрик знает. Вот, к примеру, вы слышали сказку про Мурципайчик, где беспощадный злодей погибает от руки невинной принцессы?

Партизаны тревожно переглянулись и покачали головами. Физиономии у них были явно озадаченные.

Дракон заволновался:

— Ну как же? А историю про то, как добрый Язьдрембоп задушил своего дядю хвостом внучатой племянницы?

Все снова переглянулись, изобразив крайнюю степень непонимания.

— Ну тогда, может, вы помните изображение Фомы Вездесущего с вилами в правой руке и медным тазом — в левой?

Первым не выдержал все тот же Перукарников:

— Помню я Фому, не помню я Фому — а ты здесь при чем?

Гидра возликовала:

— Ну так он же на мне верхом сидит и бьет меня этим самым тазом по головам. В тысяча триста сорок втором году все разменные деньги выпустили с этим изображением, и они были в ходу вплоть до тысяча восемьсот семьдесят первого, а потом их изъял понтифик Сельжайский и заменил на привычные всем нам платиновые карточки какого-то там Утрастяпского банка.

Салонюк внимательно оглядел своих бойцов:

— Шо вин каже? Чи то я погано слухаю, чи то погано розумию?

Перукарников вспомнил, что лучшая защита — это нападение, и строго вопросил у гидры:

— Ты вот лучше расскажи, откуда ты взялся и почему у тебя три головы?

Гельс-Дрих-Энн охотно пустился в объяснения:

— Я не взялся, тут я тоже живу. А три головы у меня с самого рождения; почему именно три, а не другое число, наверняка не скажу. — Тут он стал что-то припоминать. — Вы про такую речку — Припять — слышали?

Подозрительный Перукарников прикинул, отвечать ли шпиону, но после недолгих колебаний все-таки признал:

— Положим, слышали, и что?

Дракон таинственным голосом:

— А то, что именно с теми местами связано происхождение моих трех голов.

— Это как такое может быть связано с обычной речкой?

Салонюк придержал Ивана за рукав:

— Погодь, хай розкаже.

Гельс-Дрих-Энн продолжил:

— Связано, конечно, не с самой речкой, а с теми местами, где обитали мои предки, — с болотами в районе Припяти. Там родилась моя прабабка, и у нее была одна голова, как у всех нормальных драконов, пока на землю не упала звезда Полынь.

Сидорчук заинтересовался:

— Яка зирка Полынь, що це за байка?

— Это не байка, — нравоучительным тоном произнес дракон, — это легенда, которую у нас в роду передают из поколения в поколение. Так как после того памятного события все мои родственники стали рождаться уже с тремя головами. С тех пор прошло очень много времени и многое изменилось, а я, так сказать, последний трехголовый из моего рода.

Перукарников — бывалый материалист, марксист и атеист — не мог оставить без внимания вопрос о ворожбе:

— Волшебник, говоришь, а как нам это доказать можешь?!

Головы о чем-то пошептались, и голова Дрих изрекла:

— Смотрите внимательно: сейчас у вас в отряде командует один Салонюк, а теперь… — Дракон произнес заклинание: — Баххара, мамара ютонта, мучачес! — И два Салонюка разбежались в стороны, тревожно оглядывая друг друга с ног до головы.

Бойцы недовольно зашумели: два Салонюка — это было уже чересчур.

Даже Перукарников испугался:

— Ладно, ладно, мы тебе верим, а теперь сделай все, как было!

Дрих пробурчал:

— Ты забыл сказать — пожалуйста.

— Трижды пожалуйста!

Голова Гельс тихо пожаловалась голове Энн:

— Эх, если бы не красотка Аферта и не долг перед обществом, эти троглодиты уже на все сто были бы моим завтраком.

Гельс-Дрих-Энн сделал легкий пасс лапами, и Салонюк вновь обрел свою индивидуальность. Он тяжело дышал и бросал на дракона грозные и одновременно обиженные взгляды.

— Надеюсь, — процедила гидра великосветским тоном, — мы уладили все формальности, официальная часть закончена и теперь можно переходить к делу?

Салонюк заволновался:

— Яке дило? Маметов все зрозумив и никогда не пиде в воду у чоботах, так я кажу, Маметов?!

Маметов утвердительно закивал.

Гельс-Дрих-Энн задумался о чем-то своем, будто красна девица в высоком тереме; голова Энн предложила остальным:

— Надо постановить, что они несъедобные, так будет лучше для дела — не отвлекает. Ставим на голосование. Кто за? Кто против? Кто воздержался? Воздержавшихся нет — принято единогласно.

Сидорчук выдвинулся вперед:

— До речи, це я кинув сапог, ось тоби хрест, бильше таке не повторыться!

Гидра медленно вылезла на берег, показавшись во всей своей красе. Партизаны тихо охнули. А Гельс-Дрих-Энн, оглянувшись на озеро, тяжко вздохнул. Голова Дрих тихо произнесла:

— Придется на пару недель куда-нибудь переселиться.

Гельс добавил:

— Надо не забыть всех предупредить, перед тем как исчезнем, чтобы сюда не лазили.

Энн времени зря не терял:

— Сделаем так.

По его велению на берегу через каждые двадцать метров замаячили щиты с надписью: «Водоем закрыт по техническим причинам. Купаться, ловить рыбу и пить воду строго воспрещается! За нарушение штраф — 18 баранов или 2 быка. С уважением, администрация пляжа. Подпись: Гельс-Дрих-Энн».

Перукарников удивился:

— Ото, как серьезно! То-то я смотрю, меня пробрало до костей. Маметов, ты что, снова портянки из сапог не вынимал?!

Гидра даже покачнулась, вцепившись когтями в берег.

— Ладно, хватит, проехали! А то этот кошмар будет по ночам сниться. Теперь к делу. Вы, стало быть, немцев ищете? — Партизаны выразили живейшее одобрение и интерес к словам Гельс-Дрих-Энна. — Замечательно! — И уже себе под нос добавил: — А они ищут вас. Как говорится, кто ищет, тот всегда найдет! Продолжайте в том же духе, товарищи, и победа мирового коммунизма вам обеспечена! Последнего, правда, не обещаю.

Гельс-Дрих-Энн приподнялся на лапах, закачался из стороны в сторону, все три его головы, глядя в глаза партизан, заговорили монотонными голосами, гипнотизируя бойцов:

— Слушайте меня внимательно и повторяйте: все нормально, все нормально, вы меня не видели, вы уже забыли, кто я такой. Вы слышите только мой голос, все как обычно, вы дома, вы у себя на родине, делаете свое дело… вы обязаны выполнять волю партии и народа, не расслабляйтесь, продолжайте борьбу, теперь я ваша направляющая сила…

Вдруг среди общего молчаливого внимания и повиновения раздался бесцветный полусонный голос Салонюка:

— А чому ты?..

Дракон все так же спокойно:

— А тому, що пооткусываю головы к чертовой матери. Еще вопросы есть? Нет? Тогда я исчезаю, исчезаю, идти за мной не надо, бежать и ползти тоже… исчезаю, просто растворяюсь, ауфвидерзейн.

Последние слова еще звучали в воздухе, а дракон уже исчез в плотном облаке тумана, которое взялось неведомо откуда. Туман вел себя словно живой, расползаясь над озером, предупредительными щитами и замершими на месте партизанами.

Вскоре он поглотил все вокруг, и люди растаяли в серой дымке.

Протрясясь весь день в танке и одурев от бесконечной езды, экипаж «Белого дракона» к вечеру мечтал только об одном — размяться, выпрямиться, а если получится, то и выспаться как следует на ровной, желательно мягкой поверхности. Уставшие мышцы ныли и взывали об отдыхе, в глазах (как говаривал классик) скакали эдакие… междометия, и потому проблема поиска Белохаток уже не беспокоила наших героев.

— Эх, посидеть бы у костра в каком-нибудь уютном местечке, — мечтательно выдохнул Генрих.

— Может, и выйдет по-твоему, — неопределенно пообещал Дитрих, разглядывая что-то в бинокль.

Оказалось, что в стороне от того, что Хруммса называл дорогой, в скале, поросшей мхом и пышным зеленым кустарником, командир различил уютный провал пещеры.

— Стоит осмотреть вон то местечко, — призвал майор. — Если там не слишком сыро, то эту ночь мы проведем с комфортом.

— Конечно, это не опочивальня в Дартском замке… — вставил Хруммса.

Дитрих вспомнил замок, безумную фрау, танцевальный вечер на десять мифических персон и содрогнулся. Опочивальни, конечно, грех было хаять, но все остальное отчего-то не вызывало ностальгических воспоминаний.

— На войне, — веско обронил он, — солдат мечтает не о мягких кроватях, а о такой вот пещере.

— Не стал бы утверждать с непоколебимой уверенностью, что мечтаю о пещере… — не удержался Вальтер.

— Ладно-ладно, будет вам, — сказал Морунген, предвидя длинную дискуссию с собственным экипажем. — Нужно сходить на разведку, пока солнце не село. Значит, так. Ганс и Генрих идут со мной, остальные остаются в машине!

Хруммса задрал голову, пытаясь заглянуть ему в лицо:

— А я?

Дитрих мысленно пересчитал всю сотню овечек, которых пасла на лугу девочка Марта, и почувствовал, что ему уже не так остро хочется удушить маленького переводчика.

— А ты относишься к остальным.

Хруммса обиделся:

— Я так не хочу. И это неправильно со стратегической точки зрения.

Морунген уже в сотый раз давал себе слово немецкого офицера не встревать в споры с проводником, но снова не сдержался:

— Отчего же это неправильно?

Хруммса охотно пустился в объяснения:

— Видите ли, майор, за пределами мощной брони вашего танка вы можете встретить любые формы жизни. И как вы с ними собираетесь общаться без моей помощи — на чистом немецком или как получится?

Майор взялся за голову:

— Любые формы жизни в этих краях, мой дорогой, могут быть двух видов: либо русские, либо русские, но не очень.

— НЕ ОЧЕНЬ в данном случае имеет большое значение, — заметил человечек. — К тому же меня назначили вашим проводником вышестоящие инстанции. Я за вас отвечаю, так что без меня вам никуда идти нельзя.

И Хруммса начал слезать с танка.

Морунген подумал, что тут следует или сразу соглашаться, или расстреливать на месте по законам военного времени, третьего не дано. Потому что никакого трепета сиреневому карлику он не внушает и, очевидно, внушить не сможет.

— Идем, — обреченно согласился майор, — но если в пути отстанешь — пеняй на себя. Мы ждать не будем.

Хруммса оскалился в своей душераздирающей улыбке:

— Еще посмотрим, кто из нас отстанет.

В пещере было совершенно темно, но на редкость сухо и просторно. Пол ровный, усыпанный песком, так что о лучшем месте для ночлега и мечтать не приходилось. Правда, оказалось, что здесь есть множество разветвленных проходов, которые танкисты решили осмотреть на всякий случай. Они осторожно передвигались в узких коридорах, освещая себе путь самодельными факелами, которые отбрасывали на стены причудливые танцующие тени. Хруммса, чьи желтые кошачьи глаза прекрасно видели в темноте, сразу вырвался вперед и теперь шустро семенил где-то вдалеке. До слуха танкистов доносился только топот его маленьких ножек, усиленный эхом.

Морунген с досадой подумал, что полиглот снова оказался прав.

Вскоре они обнаружили, что стены пещеры сплошь покрыты странными надписями и рисунками, изображавшими каких-то невиданных животных. Наверняка это были следы неизвестной древней культуры, и немцы с восторгом глазели по сторонам, жалея, что у них нет ни времени, ни возможности вплотную заняться изучением этого феномена. Они отдавали себе отчет в том, какую ценность представляют найденные ими рисунки, и в этот момент совершенно искренне забыли и о войне, и о Белохатках, и даже о собственном танке.

— Какая непосредственность и какая легкость! — восхитился Генрих, разглядывая изображение какого-то зверя. — Сколько тонких деталей. Несомненно, автор делал этот рисунок с натуры, а не фантазировал. Положительно, Россия — страна чудес…

— Сплошные темы для диссертаций, — согласился Морунген. — Эх, если бы не воинская дисциплина!

Из-за поворота вынырнул Хруммса:

— Ну что, майор, тут вполне можно заночевать. Огонь можно развести недалеко от входа. Пыльно немного, но это не беда. Я здесь раньше бывал, тут безопасно. Кстати, видите ту надпись под потолком? Это я оставил, для потомков.

— Какое кощунство! — воскликнул Морунген, задирая голову и пытаясь разглядеть, на что указал ему маленький полиглот. Но света оказалось недостаточно, свод пещеры исчезал во мраке, и он ничего не увидел. В конце концов Дитрих решил, что оно и к лучшему: ему трудно было представить, что Хруммса позволил себе такую хулиганскую выходку — оставил надпись на памятнике древней культуры.

Впрочем, культуру пришлось отложить до лучших времен.

— Хорошо, — согласился майор. — Остановимся здесь. Ганс, Генрих, несите сюда вещи и зовите остальных, пора браться за дело. Да не забудьте кого-нибудь оставить на часах.

(СПРАВКА: впоследствии выяснилось, что Хруммса, не утративший надежды на спасение, повсюду оставлял тексты на родном языке, дабы соотечественники могли его отыскать. Обнаруженная немцами пещера была одним из мест, куда часто заглядывали экспедиции Союза наблюдателей.)

Не ожидал от вас, — укорил Морунген маленького полиглота. — Просто варварство какое-то…

— Бросьте, господин Морунген. Здесь многие пишут, это такая традиция.

Хруммса добыл из кармана комбинезончика некий странный прибор и с его помощью усеял светящимися знаками около двух квадратных метров каменной поверхности. Морунген широко открытыми глазами взирал на происходящее, стесняясь признаться, что не может идентифицировать этот прибор. Внимательно изучив Хруммсины каракули-иероглифы и не сумев определить, как это надо читать, майор окончательно расстроился и то ли в знак протеста, то ли из-за солидарности подобрал с пола уголек и написал рядом большими буквами: veni, vidi, vici. Затем отошел на два шага и с гордостью оглядел дело рук своих.

Хруммса тоже отошел шага на два от стены и с видом знатока, попавшего на выставку современного искусства, полюбовался надписью. Затем упрекнул немца:

— Майор, так нечестно. Кто-то из нас должен писать на родном языке читателя.

— Какого читателя? — поразился Дитрих. — Это кто-то будет читать?

Хруммса развел руками:

— Ну вы даете. Лично я имел в виду местных — это ведь их история. А кого имели в виду вы?

Дитрих, не желая сознаваться, что с русской грамматикой дела у него обстоят еще хуже, чем с произношением, привел самый веский довод:

— Ну да, на языке читателя. Не хватает еще угодить в гестапо за то, что я пишу лозунги на языке противника и для противника. Вы не знаете парней Мюллера: у них чуть что — сразу расстрел.

Хруммса, подтрунивая над не в меру серьезным майором, не желающим даже вдали от начальства заняться мелкими шалостями, вопросил:

— Вы когда-нибудь видели пещерных гестаповцев? Даже дети в Германии знают, что гестаповцы предпочитают обитать в подвалах либо, на худой конец, в застенках. В пещерах им делать нечего, так что расслабьтесь и наваляйте что-нибудь эпохальное в вашем стиле. Скажем: «Ударим гусеницами по российскому бездорожью». Или вот еще неплохо: «Германец! Люби Германию, мать твою!»

Дитрих отмахнулся от человечка и поплелся к выходу. Хруммса весело прокричал ему вслед:

— Только умоляю вас, не пишите у входа: «Оставь надежду всяк сюда входящий»! Это слишком избито, к тому же через полчаса здесь будет куча народу, падкого на сенсации. От этих туристов даже на Марсе не спасешься.

Что до надежды, то ее должен был оставить всякий, тесно сотрудничающий с германским командованием. Именно об этом думал смертельно уставший, сонный Дитрих, отпирая свой секретный несгораемый чемоданчик и добывая из него путевой дневник. Записи делать не хотелось по ряду причин: и лень было, и смеркалось уже. Но майор фон Морунген строго напомнил себе, что немецкий офицер — это железные нервы, стальная воля, собранная в кулак решимость и что-то еще такое же невероятное, что и побуждает его писать всякую дребедень вечерней порой, вместо того чтобы устраиваться на отдых.

Усевшись возле теплого мотора, Дитрих открыл пухлый бортовой журнал, достал остро заточенный карандаш и… задумался. Чем больше записей появлялось в дневнике, тем больше это начинало походить на фантастические романы. Впрочем, ни в одном фантастическом романе не встречал он такого нагромождения несуразных и необъяснимых вещей, ситуаций и явлений.

Майор все сильнее и сильнее сомневался в том, что его детальные, скрупулезные до тошноты заметки будут правильно восприняты начальством. Он поставил себя на место потенциального читателя журнала и не мог не признать, что наверняка бы позабавился, вероятно даже посмеялся от души, изучая его, но затем сдал бы автора текста в психиатрическую лечебницу. Ибо автор не указал на титульном листе, что все это вымысел от первого до последнего слова, а утверждал, что изложенное им — правда.

Свидетельства четверых членов экипажа особенно не помогут и начальство не переубедят. В крайнем случае в Берлине решат, что танкисты попали в плен и над ними проводились медицинские эксперименты, что привело к необратимой потере чувства реальности.

«Ффу-ты», — выдохнул несчастный барон. И что прикажете делать? Он колебался еще пару минут, но затем железная немецкая дисциплина все-таки взяла верх. «Делай, что должен, и будь что будет». Этот древний рыцарский девиз Морунген всегда уважал.

Но только он принял решение делать, что должен, и даже успел вывести на чистой странице дату и время записи, как со стороны башни раздался тонкий смешной голосок:

— Здравствуй, дружок! Хочешь, я расскажу тебе сказку? Ой, что это я… Все пишешь да пишешь? На признание потомков рассчитываешь или просто рука тянется к перу и бумаге? Эх, сладкие муки творчества… Я бы тоже так хотел, но поверишь ли, мой юный друг, заели суета и хлопоты. Времени нет ни на что, а о нетленном и вечном вообще могу только мечтать…

Дитрих застыл, словно памятник самому себе, и просидел так около минуты с напряженной каменной спиной. Затем медленно-медленно обернулся…

На краешке башни танка, болтая в воздухе тонюсенькими ножками и приветливо улыбаясь ему, как старому знакомому, сидел огромный оранжевый не то абажур для лампы, не то мандарин, не то волейбольный мяч. Впрочем, у мандарина были милые и ясные глазки и забавная физиономия. Он потирал крохотные ладошки и всем своим видом давал понять, что готов продолжать занимательную беседу.

— О чем задумался, дружок? — доброжелательно спросил мандарин.

Майор сглотнул комок, застрявший в горле, и сипло спросил:

— Вы… Э-э… Ты кто такой?

— Ай-яй-яй, — укоризненно покачался мандарин (видимо, это движение заменяло ему качание головой). — Какой же ты невежливый…

— Кто ты и почему залез на мою машину? — внятнее проговорил Дитрих.

В глазах у него прыгали цветные пятна и кружились сотни крохотных мандаринчиков, и он с ужасом думал о том, как описать в журнале это существо и свой разговор с ним.

Мандарин-абажур ничуть не обиделся на сердитый тон и вообще повел себя совершенно спокойно, будто он каждый божий день лазил по секретным немецким танкам и на него орали недовольные конструкторы.

— Видишь ли, дружок! Она уже не твоя, она принадлежит истории. — Тут мандарин задумался. — Вместе с тобой, конечно. И тебе придется с этим мириться.

Это и была соломинка, которая сломала хребет верблюду. Принадлежать истории вместе со своим танком фон Морунген отчего-то категорически не захотел. И мы можем попытаться его понять. Виданное ли это дело — обсуждать свой сложный путь в истории с каким-то ошеломительным существом, относительно которого неясно даже, существует ли оно на самом деле или является сложной галлюцинацией.

Майор даже замахнулся на странное создание и воскликнул «кыш!», как вдруг со стороны пещеры донесся веселый голос Хруммсы:

— Кого я вижу? Хухичета! Здоров, дружище! Все еще странствуешь по свету, собираешь материал для книги?

Дитрих потряс головой, зажмурился, произнес в пространство: «Хухичета!!!» Казалось, вот-вот — и из ушей у него повалит дым.

Хухичета продолжал все так же мило улыбаться. Затем майор строго воззрился на полиглота и со зверским выражением лица произнес:

— Скажите своему другу, чтобы он немедленно слез с секретного танка. Это приказ! Иначе я буду вынужден принять меры…

Хруммса отвечал громким шепотом:

— Тише, тише, майор, не то остальные подумают, что вы сошли с ума. Вы что, не слышали? Это Хухичета — странствующий дух философии. Его сейчас никто, кроме нас с вами, не видит, так что ведите себя сдержанно, как подобает мужчине, аристократу и немецкому офицеру!

Морунген прикинул, как напишет, что сгонял с танка странствующего духа философии ярко-оранжевого цвета и шарообразной формы — с тоненькими ножками и ручками, и даже зажмурился от ужаса.

— Этот абажур — дух философии?

— Нет, дружок, ты очень плохо воспитан, — констатировал Хухичета. — Немудрено, что все так закончилось.

— Относись к этому философски, — посоветовал Хруммса.

— А я требую, чтобы все соблюдали порядок и дисциплину! — настаивал Дитрих, не желая даже уточнять, что и чем именно закончилось. Голова у него шла кругом.

Хруммса состроил гримаску и обратился к приятелю:

— Хухичета, сделай одолжение нашему майору, спустись вниз. А то он такой нервный, когда речь заходит о его любимом жлезьпыхе, что я за него начинаю беспокоиться.

Дух философии исчез с башни — растворился в воздухе и проявился уже на веточке ближайшего дерева, где и повис, словно огромный плод:

— Всегда пожалуйста.

Морунген, все еще сердясь, обратился к Хруммсе:

— Так-то лучше. Мы ведь все-таки на фронте, а не на ярмарке, к тому же я вашего Хухичету вижу в первый раз, слава богу! Почему я должен верить, что он дух философии, а не русский шпион?

Дух и полиглот весело переглянулись:

— Хухичета, — спросил Хруммса, — ты готов быть русским шпионом?

Хухичета с готовностью ответил:

— Нет! Я не пью, не курю и не ругаюсь матом.

Хруммса обратился к Дитриху:

— Вот видите, герр майор, а вы заладили: русский шпион, русский шпион. Наверное, ни одного живьем не видели?

Морунген засмущался:

— Я ученый, конструктор, танкист, наконец, а не разведчик. И я обязан по инструкции в каждом проявляющем повышенный интерес к моему танку видеть шпиона. А мнение, что все русские курят, пьют и ругаются, — совершеннейшая ерунда. Такое могут выдумать только сами русские.

Хруммса задумался:

— Если судить по моему доброму знакомому, господину Бользену, то вы, вероятно, правы. Некоторые русские в виде исключения могут в совершенстве владеть лишь одним из трех этих искусств. Правда, если это не приходится на день Красной Армии, 9 Мая, 7 Ноября, собственный день рождения, день рождения жены, провал резидента, аванс и получку… в общем, всего сейчас не перечислишь.

Морунген смотрел на Хруммсу как на знатока и сумасшедшего в одном лице.

— Надо было перед отправкой сюда пройти курсы в разведшколе СД, а то чувствую себя как младенец, лишившийся матери.

Хухичета поболтал ножками на веточке:

— Не огорчайся, мой юный друг. У тебя еще все-все впереди. Если не погибнешь, конечно…

Дитрих печально посмотрел на оранжевый шар:

— Как у вас тут говорят, спасибо на добром слове.

Хухичета отчего-то развеселился:

— Пока с вами Хруммса, бояться нечего. Вот когда он смоется, то пиши пропало.

Хруммса заинтересовался:

— А ну-ка, ну-ка, интриган («Кто это ценит?» — отмахнулся польщенный дух), поведай мне, что нас там ждет впереди такое страшное, что мне придется сматываться?

Хухичета спокойно заметил:

— Да собственно, ничего особенного. Все как обычно — война и немцы.

Морунген заинтересовался:

— Что? Где-то рядом есть линия фронта?

Хухичета подмигнул встревоженному Хруммсе, чтобы Дитрих не заметил:

— Где-то наверняка есть линия фронта.

Майор посопел, попыхтел, но все-таки решил уточнить:

— Может, ты расскажешь, как добраться до Белохаток?

Хухичета повозился на веточке:

— Я бы рад, да мне нельзя: я дух философии, а не географии. А с поиском Белохаток вам кто-нибудь другой обязательно поможет — есть некоторые заинтересованные лица…

Морунген, нахмурившись, подозрительно оглядел карлика:

— Объясните мне, что нужно от нас вашему философски настроенному другу и зачем он сюда пожаловал?

Хруммса таинственно прошептал:

— Майор, вы же знаете загадочную русскую душу: кто ее разберет?

Дитрих проявил настойчивость:

— А весьма бы хотелось узнать побольше.

— Не вам одному, — возразил полиглот.

— Так что, дружок, хочешь, я расскажу тебе сказку? — вопросил Хухичета.

— Какую сказку?

— Которая ложь, да в ней намек. И танкистам в ней урок…

— Майн Готт! Он издевается!

— Вовсе нет, — вступился за друга Хруммса. — Он хочет помочь.

— Каким же это образом, позвольте узнать?

— А сами у него и спросите.

Майор подумал, что хуже все равно не будет, и потому спросил почти что спокойным голосом:

— Господин странствующий дух, так что вы все-таки здесь делаете? Зачем пожаловали?

Хухичета откашлялся и перешел на официальный тон, сразу перестав именовать майора «дружком»:

— Все проще простого, господин майор. Хотя ни вы, ни я не являемся разведчиками, я мог бы вам кое в чем посодействовать. Например, на некоторое время стать вашим связным: в моем лице вы могли бы отправить в Германию устное послание возлюбленной или уведомление своему командованию о том, что с вами все в порядке и с секретным танком тоже ничего не случилось.

Дитрих какое-то время переваривал полученную информацию:

— Это с чего же вдруг такая милость?

Хухичета философски заметил:

— С точки зрения истории и философии вы — те солдаты, которым не поставят памятника, если, конечно, не считать за таковой надгробный крест.

Морунген поежился:

— О памятниках, надгробиях и истории говорить рано — война еще не закончилась.

Хухичета поглядел на него с явным сожалением:

— Так-то оно так, но мне вас все равно жалко, и мое предложение остается в силе.

Танкист гордо выпрямился:

— Немецкие солдаты в жалости не нуждаются. То, что мы оторвались от армии, еще не повод для сожалений. Нас рано хоронить — мы еще посражаемся.

Хухичета мягко, как душевнобольному, отвечал:

— Конечно, конечно, извините меня, ради бога, если я вас чем-то обидел. Просто мне не хотелось бы, чтобы на родине о вас думали как о дезертире.

Дитрих представил себя занесенным в списки гестапо:

— Насколько я могу вам доверять? Вдруг вы коммунистический провокатор? Или тайный агент гестапо?

Хруммса не удержался от комментария:

— Так и вижу, как Хухичета платит партийные взносы.

Дух философии никаких эмоций по этому поводу не проявил:

— Доверять можно на все сто: что пообещал — то выполню, а на большее не рассчитывайте.

Хруммса решил вмешаться в этот слегка безумный разговор:

— Майор! Хватит вам вести расследование, вы же представитель научной интеллигенции, цвет нации, можно сказать, а не полицай какой-нибудь. Накалякайте нехитрый текстик исключительно личного содержания, и кто посмеет вас упрекнуть? Могу из особого расположения к вам предложить собственный вариант нежного послания. — И карлик принялся напевно декламировать: — «Здравствуйте, моя дорогая Марта Людвиговна. Сообщаю вам из далекой России, что жив я, здоров и воюю помаленьку. А еще скажу вам, разлюбезная Марта Людвиговна, что являетесь вы мне во сне, словно чистая лебедь: будто плывете себе, куда вам требуется или по делу какому — даже сказать затрудняюсь. Только дыхание у меня так сдавливает от радости, будто из пушки кто в упор саданул. И знайте, любезная Марта Людвиговна, что национал-патриотические сражения на сегодняшний день в общем и целом завершены и час всемирного завоевания настает. И придет мне черед домой возвратиться, чтобы с вами вместе строить новую жизнь в милой сердцу родной стороне…» Вы не улыбайтесь, а пользуйтесь, пока я вам предлагаю. Этот текст еще станет классикой. Хотя вы этого, возможно, и не увидите…

Морунген ошалело поглядел на Хруммсу, затем взял себя в руки и почти что спокойным голосом обратился к пожелтевшему Хухичете:

— А два сообщения послать можно?

Дух философии нежно улыбнулся:

— Вам? Лично? Можно. В виде исключения.

Глава, в которой все сталкиваются со странными существами и явлениями

Если это глупо, но работает — значит, это не глупо.

Артур Блох. Военные законы Мерфи

Всякий, кто пытается уклониться от выполнения боевого долга, не является подлинным сумасшедшим,

Джозеф Хеллер. Уловка-22

Если ты вдруг нашел смысл жизни, утверждают знающие люди, самое время проконсультироваться у психиатра.

Экипажу «Белого дракона» скорое посещение психиатра явно не грозило. Они как раз размышляли о тщете всего сущего и о бессмысленности земного существования.

Танк куда-то ехал, и ни одна собака (и ни одна синаруля, заметим мы в скобках) не могла точно указать направление. Вспоминая о том, что Советский Союз занимает одну шестую часть суши, Дитрих вздрагивал и впадал в панику, кляня себя за вредную привычку читать энциклопедии. Если бы он их не читал, то сейчас не представлял бы себе, сколько времени им предстоит бесцельно блуждать по российским просторам. Иногда он уже мечтал о том, чтобы в проклятом танке закончилось горючее и они застряли где-нибудь в полях или встретили партизан и попали в плен. Да, Сибирь страшна, но еще страшнее вот это подвешенное состояние, больше всего похожее на кошмарный сон.

Здесь мы рискнем спросить у нашего читателя — а не надоело ли ему, читателю, постоянное упоминание о неуловимом хуторе Белохатки, каковой все еще является конечной целью путешествия наших героев? Надоело?

А теперь вообразите, как эти Белохатки допекли немцев. Название хутора буквально сидело в печенках у всех пятерых членов экипажа. Осчастливленный личной встречей с оранжевым абажуром — пардон! пардон! — духом философии Хухичетой, командир чувствовал себя подавленно, но и остальные не могли похвастаться бодростью духа и уверенностью в завтрашнем дне.

Наполовину торчавший из башни барон фон Морунген более всего походил на несчастного благовоспитанного грифа в офицерской фуражке. Генрих, ворчавший что-то себе под нос, — на громадного взъерошенного русского медведя, которому так и не дали угомониться в его берлоге, и теперь он с тоской и изумлением взирает на окружающий мир. Ганс Келлер сам себе напоминал рыцаря, заблудившегося в крестовом походе и обреченного вечно блуждать среди диких сарацинов. Если использовать для сравнения персонажи легенд и сказок, то Клаус Гасс, обитавший в недрах танка, походил на гнома или кобольда — такой же насупленный, сердитый и брюзжащий; а Вальтер Треттау в таком случае — на недовольную жизнью Медузу Горгону.

Хруммса был похож на Хруммсу. Мир цвел и благоухал, равнодушный к мелким человеческим проблемам. Всевысокий Душара постарался на славу: широкие поля, усыпанные крупными яркими цветами, густые шелковистые травы в рост человека, мотыльки, птички… Благодать!

Морунген и Хруммса искренне наслаждались этим пейзажем.

Внезапно гармония была нарушена некой странной деталью, которая просто не могла не приковать к себе изумленный взор наблюдателя. То была какая-то серенькая невзрачная постройка, жутко похожая на вертикально поставленный гробик. Мелькнула и узенькая, вытоптанная в травах тропинка, ведущая прямо к строеньицу.

Морунген не мог проехать мимо такого чуда, тем более что вот уже полтора дня ничего, кроме мотыльков, бабочек и цветочков, он не видел, и явная примета цивилизации вызвала в нем волну нежных чувств. Даже в горле защипало. Он поплотнее прижал к горлу ларингофон и заголосил:

— Клаус, стоп машина! Там что-то есть!

Затем свесился вниз, в башню, и призывно помахал рукой Генриху:

— Генрих! Выдай мне бинокль!

Диц покопался в доверенном ему имуществе и пророкотал басом, протягивая командиру драгоценную оптику:

— Всегда пожалуйста.

Морунген жадно припал к окулярам и стал крутить настройку.

— Так, так, так… Что же это такое?

Вопрос, надо признаться, был вполне риторический, просто майор любил поговорить сам с собой — приятно же пообщаться с умным человеком. Но тут Хруммса автоматически ответил:

— Туалет «Голубая мечта»!

Дитрих в недоумении опустил бинокль и вопросительно уставился на всезнающего карлика:

— Не понял?..

Хруммса поправил свои мотоциклетные очки и виновато пожал плечами. Указал костлявой ручкой на крохотный указатель у дороги, торчавший в том месте, где от нее ответвлялась тропинка.

— Всего двести пятьдесят метров, если верить тому, что они тут написали. Вполне приличное заведение — с вывеской и рекламой.

Морунген машинально повернул голову в указанном направлении — там действительно маячил неприметный столбик с табличкой, на которой каллиграфически было выведено:

«ТОЛЬКО У НАС! WC „Химмель-блау Траум“, 250 м.»

В самом низу красовалась маленькая приписка, видимо сделанная позже и другим цветом: фюр Гельд (что означает — платный). Дитрих нахмурился и поправил головной убор.

— Это как же прикажете понимать? Кому здесь платить? — И принялся еще пристальнее рассматривать в бинокль странный домик.

Действительно, больше всего этого напоминало недоброй памяти полевые сортиры и на укрепленную огневую точку противника никак не тянуло. С другой стороны, думал Морунген, вполне может быть, что там затаился снайпер с винтовкой… И командир на всякий случай пригнулся.

Хруммса тем временем торопливо вылез из люка и обошел башню по кругу. Остановившись прямо перед Дитрихом, он с некоторым оттенком грусти в голосе произнес:

— Ну что, майор, мне пора.

Морунген, поглощенный размышлениями о снайперах, засадах и прочих вражеских хитростях, тупо переспросил:

— Что «пора»?

Карлик широко развел маленькие ручки, словно пытаясь обнять весь танк, и улыбнулся:

— Вернее было бы спросить не что, а куда, — и растолковал доходчиво, еще раз потыкав когтистым пальчиком в сторону домика: — Вон туда! А вам огромное спасибо за то, что заметили сие заведение! Я мог бы и проморгать. Ну что, всем привет!

Он крепко пожал руку опешившему Дитриху и мигом очутился на земле. Затем засеменил по тропинке в сторону туалета. Пробежав несколько метров, он внезапно остановился, обернулся и помахал руками неподвижно торчащему в люке Морунгену:

— Майор, было приятно с вами сотрудничать! Как говорится, не поминайте лихом, может, еще свидимся! — Он улыбнулся своей знаменитой улыбкой, которая не раз вгоняла в дрожь впечатлительного супецкого посла. — Не смотрите на меня так серьезно, улыбнитесь! Улыбайтесь почаще, потому что все глупости на земле делаются с серьезным выражением лица! — И Хруммса припустил дальше, крича на бегу: — Привет фюреру лично от меня!

Дитрих долго бы еще сидел с отвисшей челюстью, если бы Генрих, следивший за всем этим представлением через смотровое отверстие, не подергал его снизу за штанину:

— Уходит, господин майор, уходит!

Морунген очнулся, словно от гипнотического оцепенения, и завопил карлику вдогонку:

— Что значит «было», что значит «свидимся»?! Ты сбегаешь от нас?!

Однако Хруммса уже исчез в густых травах, и на животрепещущие вопросы никто не ответил. Зато на связь вышел Вальтер — признанный знаток психологии:

— Может, герр майор, это шутка такая дурацкая, а на самом деле ему просто приспичило.

В данной ситуации смелое предположение Вальтера больше походило на следующий вопрос, нежели на ответ, и Морунген растерянно пожал плечами:

— Бог его знает, Вальтер. Чувствую, придется мне за ним пойти. Может, он соизволит объяснить странности своего поведения.

В разговор вклинился Ганс:

— Да как-то неловко следовать за ним прямо сейчас — уборная все-таки.

Морунген строго уточнил:

— Ты полагаешь, он вернется? Но тогда при чем здесь кощунственный привет фюреру?

Воцарилась тишина, которую нарушало только размеренное урчание двигателя. Через несколько секунд Дитрих не выдержал:

— Ладно, ждите меня здесь и следите за обстановкой!

Он поспешно принялся вылезать из люка, как вдруг Генрих истерично завопил:

— Бинокль, герр Морунген, бинокль!!!

Дитрих вздрогнул от неожиданности и схватился обеими руками за бинокль:

— В чем дело, Генрих, решил заикой меня сделать?

Генрих, понизив голос до громкого шепота и вплотную приблизившись к командиру, таинственно произнес:

— Бинокль оставьте, герр майор. Эта «Голубая мечта» — тоже полевой, гхм…

Дитрих не сразу понял, в чем дело, и сердито уставился на подчиненного, но Генрих пялился на командира многозначительно и с укором — — и Морунгена осенило. Он хлопнул себя по лбу и принялся торопливо снимать бинокль:

— Ах ты, черт! Извини, совсем забыл! Но видишь, все-таки вспомнил!

Генрих бережно принял драгоценный прибор из рук Морунгена и скрылся в недрах башни. Дитрих спрыгнул на землю. Из люка опять высунулась голова Генриха:

— Герр майор, может, мне с вами пойти, для поддержки? А то мало ли что…

Дитрих поправил кожаный китель и затянул ремень, чтобы выглядеть более подтянутым:

— Ты что, тоже в платный туалет хочешь?

— Да нет, герр майор.

— Тогда отставить поддержку!

Он лихо развернулся на каблуках и, демонстрируя несравненную прусскую выправку, зашагал в сторону разрекламированного заведения.

Морунген осторожно приблизился к дощатому строению и внимательно осмотрел его снаружи. На фасаде висела скромная, но солидная табличка:

«Туалет „Голубая Мечта“ — собственность Лазурного Низапутического союза» и крупными буквами значилось: «Направо — М, налево — М», а внизу дополнение: «Ж — просьба не беспокоить. Заранее благодарим, администрация WC».

Дитрих недоумевающе пожал плечами и нерешительно затоптался на месте. Вопрос был все-таки деликатный. Немецкий аристократ не может вот так, с ходу, решить, в какую дверь платной уборной ему ломиться — правую или левую. Особенно если над входом висит такая странная надпись. Припоминая что-то о конях, которых теряют при повороте налево, и деньгах, которые отчего-то исчезают при выборе правостороннего движения, майор робко потянул на себя правую дверь. Она оказалась незаперта.

Пустое помещение Дитриха, естественно, не заинтересовало. И он переместился к левой двери. Рассуждал он предельно просто и логично — как и всякий немец на его месте: одно из двух, а третьего не дано. Следовательно, если Хруммсы нет в кабинке справа, он находится в кабинке слева и, конечно, должен был бы запереться. Однако, соблюдая элементарные правила приличия, майор деликатно постучал, прежде чем толкнуть дверь.

Дверь подалась так легко, словно только и делала, что гостеприимно ждала посетителя. Морунген приоткрыл ее и, смущаясь, заглянул внутрь. Там было абсолютно пусто и на удивление чисто, как если бы это заведение посещали крайне редко, а хозяева его были просто до одури чистоплотными. Дитрих даже присвистнул, выразив тем самым свое одобрение. Впрочем, германское командование не ставило перед ним задачу инспектировать платные русские туалеты, и барон строго указал себе на это.

Прикрыв дверь, он остановился в раздумьях перед входом: Хруммса исчез — это было очевидно, но тем не менее невероятно. Маленький полиглот пропал без единого крика о помощи, будто его вознесли на небо доброжелательные ангелы. Впрочем, набожный Дитрих никогда не слыхал о том, чтобы человека забирали на небо прямо с унитаза.

Поглощенный мыслями об исчезнувшем полиглоте, майор фон Морунген забыл о своих подозрениях насчет туалета как замаскированной огневой точки противника. Собственно, противника он уже и не ждал, а поэтому пришел в замешательство, когда строгий голос, доносившийся откуда-то сверху, скомандовал:

— Стой! Ру-ки вверх! Кру-гом! Не шевелиться! Не оборачиваться!

Вряд ли это ангел, подумал наш герой. У ангелов другой текст. Во всяком случае, хотелось бы на это надеяться, хоть и невозможно утверждать наверняка. Решив, что если даже это и ангел, то он, должно быть, вооружен, Морунген честно исполнил требования невидимки.

Когда он поднял руки, некто тяжело спрыгнул с крыши за его спиной и задал вопрос вопросов:

— Злакуздрический кашменчик или жизнь?

В воздухе повисла нервная пауза.

Морунген не знал, что такое злакуздрический кашменчик, но решил не рисковать. Все-таки отдел пропаганды не зря ел свой хлеб, и Дитрих понял, что ему, похоже, придется лично столкнуться с теми зверствами, которые чинят русские на Восточном фронте.

— Жизнь! — бодро заявил он.

Незнакомец замялся, словно не рассчитывал на такой ответ. Прикинул что-то в уме, после чего философски заключил:

— Ты храбрый воин, но сначала злакуздрический кашменчик!

«Видимо, пыток все-таки не избежать», — с тоской подумал Дитрих и приготовился к худшему.

Невидимка ощупывал и похлопывал его по всему периметру, проверяя содержимое карманов и кобуры. Не переставая шустрить руками, некто заметил:

— Что, красавчик, никак не можешь решиться, какую дверь выбрать?

Дитрих издал неопределенный звук. Понимать человека, захватившего его в плен, он отказывался, а потому решил тянуть время, надеясь на то, что от танка подоспеет спасательная экспедиция.

— А с кем я имею честь…

Он не успел договорить, так как руки незнакомца наконец добрались до внутреннего кармана его кителя и извлекли оттуда кожаный бумажник. Послышался хруст перебираемых бумажек, затем негодующий вопль — и чья-то рука с возмущением ткнула ему под нос купюру, добытую из его собственного кошелька:

— Что это тут за усатая киса нарисована рядом с птичкой?

С купюры на Морунгена немного грустно и обиженно взирал Гитлер. Майор возмутился:

— О фюрере попрошу выражаться с уважением!

Голос сердито предостерег:

— Спокойно, спокойно, без фанатизма! Просто интересно — ты это сам нарисовал или тебе такое где-то всучили? — И, поскольку Дитрих замкнулся в гордом молчании, уточнил: — Это билеты на концерт, что ли, такие?

Морунген насупился и не удостоил нахала ответом — о чем прикажете говорить с таким идиотом? Судя по шелесту и шуршанию, незнакомец продолжал изучать содержимое Дитрихова портмоне.

— Женат, дети есть?

— Нет, нету, — сердито буркнул майор.

— А это кто?

Из-за плеча снова высунулась рука и в жесте крайнего негодования предъявила Морунгену фотографию Марты — точнее, не самой Марты, а ее портрета. Того самого, в который барон был влюблен с пятнадцатилетнего возраста. Но не объяснять же в самом-то деле русскому снайперу про свою великую платоническую любовь.

Морунген пожалел, что не послушал Генриха и пошел сюда один.

— Невеста! — ядовито процедил он сквозь зубы.

— Ладно, ладно, расслабься, — предложил некто. — Теперь о главном. Поговорим начистоту.

Знакомая рука снова высунулась из-за спины и потыкала в табличку на фасаде.

— Ты читал, что здесь написано?

На всякий случай Дитрих еще раз пробежал глазами текст.

— Да, — наконец подтвердил он. — В чем, собственно, дело?

Некто внезапно изменил манеру поведения и голосом воркующей голубки произнес:

— А не желает ли котя добровольно вступить в наш чудесный Лазурный Низапутический союз?! — И присовокупил нечто, по всей видимости, весьма заманчивое: — Членам общества — скидки.

О каких скидках шла речь, майор так никогда и не узнал. Но понял, что все дело в оплате. Конечно, платить принято только за реальные услуги, но каких только исключений не сделаешь из общего правила, если тебе вот-вот могут пальнуть в затылок.

— Может, я просто заплачу вам, сколько скажете, и мы спокойно разойдемся? — предложил Морунген и тут же уточнил с типично немецкой дотошностью: — Правда, я не воспользовался вашим заведением…

Незнакомец проигнорировал сии разумные речи:

— А мы еще разок спросим: а не желает ли ко-о-отя…

Но он так и не успел закончить свою коронную фразу — в его спину уперся твердый холодный ствол МР-40, и Генрих пробасил нараспев, как лучший солист Берлинской оперы в партии Мефистофеля:

— Не желает. Господин майор не бу-у-у-удет вступать ни в какие союзы, потому что он член партии с тридцать восьмого года, ему нельзя-я-я! Еще вопросы есть? Если нет — руки вверх и два шага в сторону!

Некто беспрекословно повиновался Генриху, успев только печально заметить:

— С тридцать восьмого? А так молодо выглядит…

Теперь уже Генрих возился, обыскивая карманы незнакомца в поисках удостоверения личности, оружия или каких-либо бумаг. Тот боязливо поинтересовался:

— Ребята, а кто вы, собственно, такие?

Если бы эту сцену видел сторонний наблюдатель, он бы мало что в ней понял. Ибо один немец, держа в правой руке автомат, левой обыскивает странного вида незнакомца, а второй — его командир — так и стоит с поднятыми руками.

Генрих по-хозяйски извлек из рук незнакомца портмоне, засунул его обратно в боковой карман морунгеновского кителя и принялся увлеченно шарить в карманах у задержанного. Но счел возможным ответить на вопрос:

— Мы из состава Второй танковой бригады. — И, расшалившись, пропел: — Боль-шо-о-ой такой бри-га-а-ады.

Морунген, продолжая держать руки кверху, сухо отрезал:

— Генрих! Прекрати дурачиться, надо выяснить, кто он такой и что здесь делает!

Генрих продолжал выворачивать содержимое карманов незнакомца с видом медведя, выковыривающего мед из отчаянно протестующего улья:

— Так точно, герр майор! — Но, видимо, бес его искушал, ибо он тут же обратился к незнакомцу, стараясь не глядеть в сторону командира: — А из какой бригады мы-ы-ы?..

Незнакомец возбужденно захихикал:

— Ой! Ай! Ой, ще-ко-о-отно, котя! В чем, собственно, вопрос? Я твоей красотуле сразу сказал, что я из Лазурного Низапутического союза, — и кокетливо добавил: — Тут вот наш туалетец.

Генрих сосредоточился, пытаясь переварить полученную информацию, в поисках моральной поддержки он обратился к Дитриху:

— Низа… какого союза?

Дитрих, до которого уже дошло, что руки отчего-то устали и болят, но еще не установивший причину этой внезапной усталости, сиротливо пожал плечами:

— Низапутического…

Генрих недоверчиво хмыкнул. Затем окинул майора взглядом, каким обычно смотрит портной на клиента с нестандартной фигурой, — смесь сожаления, негодования и уверенности в собственных силах — и посоветовал:

— Герр майор, руки лучше опустить.

Дитриха осенило: так вот что причиняло ему столько неудобств в последние несколько минут. Он спохватился и принялся деловито одергивать и поправлять задравшийся китель. Затем его гневный взор упал на незнакомца, который был непосредственным виновником его конфуза. И Морунген жестко заговорил:

— Отвечай внятно и четко, почему ты на меня напал? Какова численность вашего формирования? Где вы располагаетесь?

Незнакомец занервничал, переводя печальный взгляд с улыбающегося лица Генриха на свирепую физиономию Дитриха и обратно:

— Ребята, в чем вопрос? Вы только скажите, и наша «Голубая мечта» — целиком в вашем распоряжении. Оба помещения со всеми услугами. Причем бесплатно. — Это предложение было адресовано непосредственно автомату МР-40.

Морунген и Генрих переглянулись в замешательстве, а незнакомца уже несло дальше:

— А если коти хорошо попросят, мы вообще можем присоединиться к вашей большой бригаде всем нашим большим и дружным Низапутическим союзом. На время, разумеется, — хорошего понемножку.

Генрих тяжело вздохнул:

— Ничего такого нет, господин майор!

— А ничего такого и не было, — отвечал неугомонный некто. — Я просто поинтересовался у красавчика, зачем он пожаловал в наше заведение.

Дитрих побагровел от злости и возмущения, а Генрих рявкнул:

— Что значит зачем?!

Незнакомец захлопал глазами.

Окончательно сбитый с толку, Морунген понял только одно: самыми опасными, разумеется после русских фрау, для боевой единицы вермахта в России являются безоружные члены Лазурных Низапутических союзов. Они могут сбить с толку, заболтать до полусмерти, запутать и т.д. и т.п. А еще он понял, что пора перехватывать инициативу, а то можно проторчать у платного сортира до завтрашнего вечера и так и не выяснить, что здесь произошло, куда делся Хруммса и как жить дальше.

— Вопросы, — упер он указующий перст в грудь незнакомца, — буду задавать я. А ты будешь отвечать — вразумительно, кратко и предельно правдиво.

Тип закивал в знак согласия.

Дитрих удовлетворенно моргнул и задал первый вопрос:

— Тут маленький такой, — отмерил он ладонью рост Хруммсы, — фиолетовый, не пробегал?

Незнакомец уставился на Морунгена, как каннибал на вегетарианца, жующего шпинат:

— Фи-оле-то-вый? — переспросил недоверчиво. — Это голубой и розовый одновременно?! — Тут он замотал головой, будто ему привиделось нечто ужасное. — Ну нет, это уже слишком! У нас таких не принимают!

Барон рассвирепел:

— Я не спрашиваю, каких у вас принимают, а каких — нет. Я спрашиваю, видел ли ты у этого туалета кого-нибудь подозрительного в течение последних десяти минут?

Субъект торопливо сообщил:

— Видел. Вас.

Дитрих возвел глаза к равнодушному небу и мысленно укорил Господа за те муки и испытания, которые тот счел необходимым ему послать. Да, он, Морунген, не всегда был примерным христианином, да, был грешен, но не до такой же степени, чтобы подсовывать в виде наказания низапутическое чучело.

— Кроме нас, — прорычал он, завершив безмолвную беседу с высшими силами, — точнее, до нас, не пробегал ли невысокий, сиреневый тип в кожаном комбинезоне, шлеме и очень больших очках? — Он приставил руки к глазам и изобразил Хруммсины очки.

Незнакомец внимательно посмотрел эту пантомиму и озадаченно бормотнул, обращаясь в основном к себе, родному:

— В сиреневом кожаном комбинезоне? Нет, в таком клевом прикиде в этих краях никто не водится. Попадись он мне на глаза, я бы точно его не упустил. Такими стильными членами наш союз дорожит и предоставляет им разные льготы.

И он задумался, явно представляя обладателя кожаного комбинезона в кулуарах Низапутического союза.

Генрих, выслушав эту ахинею, обратился к командиру:

— Ну что с него возьмешь? Может, отпустить на все четыре стороны да пусть убирается в свой Низапутический союз?

В глубине души Дитрих понимал, что Хруммса сбежал и никто им не поможет. А странный некто просто не вовремя оказался в том же самом месте. Толку с него не было никакого, и майор устало махнул рукой:

— Ладно, Генрих. Покарауль его здесь, пока я загляну внутрь, на всякий случай.

В правом, не исследованном прежде помещении, майор обнаружил клочок бумаги, исписанный Хруммсиными каракулями: «Еще раз извините меня, герр майор. Не скучайте, продолжайте в том же духе: кто ищет, тот всегда найдет. Искренне ваш член Союза наблюдателей Хруммса». А внизу приписка: «P.S. Это же жизнь».

Убедившийся в правоте своих подозрений и весьма этим раздосадованный, Дитрих вернулся с запиской к благородному собранию и сунул ее под нос субъекту:

— Что ты на это скажешь?

Незнакомец с интересом перечитал сообщение несколько раз, затем причмокнул нижней губой:

— Нет, такого общества я не знаю! Союз наблюдателей… Наверняка какое-то левое объединение. Я и не знал, что такое существует. Надо будет наших порадовать.

Морунген печально отобрал у него документ и спрятал его во внутренний карман, подумав о том, что будет нелишне присовокупить эту бумагу к путевому дневнику в качестве вещественного доказательства:

— Ну что, Генрих, пойдем? Скоро солнце сядет, а мы все еще толчемся на распутье.

Немцы двинулись по направлению к танку. Сзади раздался обиженный вопль:

— А как же я?!

Морунген прокричал в ответ:

— Кто-то должен следить за порядком в этом заведении, вот этим и занимайся! — Он было двинулся дальше, но внезапно вспомнил, что еще хотел узнать у незнакомца. — Да, кстати, ты не знаешь, как проехать к хутору Белохатки?

Тот развел руками:

— К сожалению, нет, я здесь в гостях у возлюбленного!

Дитрих понимающе покачал головой:

— Ну-ну, давай-давай.

И побежал догонять Генриха.

Лишившись общества Хруммсы, танкисты заметно поскучнели и даже слегка растерялись.

Казалось бы, ну и что такого? Крохотный полиглот не принес им большой пользы и оказался таким же беспомощным в великом деле поиска Белохаток, как и они сами. Да, он лихо разговаривал с каннибалами и находил общий язык со всякой тварью, но тут уместно будет вспомнить, что и переведенные на чистейший немецкий язык ответы местных жителей оставались столь же загадочными и непонятными.

Сумрачный германский гений пасовал перед странной русской логикой — и никакие полиглоты на свете не могли повлиять на эту ситуацию.

Опять же — скверная привычка Хруммсы все комментировать, во все совать свой нос и неприлично пялиться на Морунгена сквозь темные стекла мотоциклетных очков. С ума сойти можно от такого зрелища.

Кроме того, спроектированный в расчете на экипаж из пяти человек «Белый дракон» при всей внушительности размеров не был рассчитан на Хруммсу, и последний всю дорогу сидел буквально на голове у Ганса, в минуты волнения и беспокойства пихая последнего ножками в макушку. Тоже мало приятного.

Что касается Дица, Треттау и Келлера, то они вообще мало общались с переводчиком — отчасти потому, что так и не смогли до конца привыкнуть к его нестандартной внешности, отчасти из-за того, что основной удар принимал на себя их командир. Словом, уж им-то и подавно не должно было быть никакого дела до исчезновения странного существа, в бесполезности услуг которого они имели возможность убедиться.

Тем не менее все пятеро откровенно скучали по Хруммсе и даже немного переживали из-за него.

— Надеюсь, у этого малыша все будет в порядке, — в сотый раз вздохнул майор.

— Возможно, он уже вернулся к прежней работе и наблюдает за нами, — предположил философски настроенный Вальтер. — Не грустите, а то он расстроится.

— И все-таки…

Но долго грустить им не пришлось. Дело в том, что многодневное путешествие по безлюдным вольхоллским дорогам привело наконец к тому, что иссяк запас питьевой воды. Провизии было вполне достаточно, а вот отсутствие воды могло вылиться в ощутимую проблему.

Поэтому, когда дорога, резко свернув несколько раз, вывела машину из бесконечных полей к гораздо более разнообразному ландшафту, немцы возликовали. Веселые зеленые леса, холмы, впадины и низины — все радовало глаз. И танкисты рассчитывали, что рано или поздно натолкнутся на какой-нибудь источник или речушку.

Но вместо речушки бронированный монстр выехал к удивительному месту — огромной скале, в которой находился вход в пещеру, прикрытый вьющимся плющом и диким виноградом (отметим, что пещеру-то наши герои пока не заметили), и огромному каменному колодцу высотой в человеческий рост, на котором покоилась тяжеленная бревенчатая крышка.

Танк остановился, и майор фон Морунген, подойдя к колодцу, торжествующе похлопал по бревнам ладонью:

— Вот она, желанная вода, надо только сдвинуть эту чертову крышку! — Он принялся воплощать свой призыв в реальность. Крышка не сдвинулась ни на дюйм. — Генрих, Вальтер, — возопил майор, — идите сюда, помогите!

Надо сказать, что Генрих подходил к колодцу с тем выражением лица, которое мы определили бы как небрежное. Дескать, предоставьте все старине Дицу — и вы увидите, как просто решаются такие проблемы. Однако самоуверенность, которая сгубила когда-то величайшего из русских богатырей Святогора, сыграла злую шутку и с ним.

Поскребя ногами по пыли и побуксовав, словно носорог, упершийся рогом в баобаб, Генрих обнаружил, что и его великанских сил недостаточно. Объединенные старания Дитриха, Вальтера и Генриха тоже ничего не дали, хотя члены экипажа все побагровели, взмокли и окончательно выбились из сил.

Крышка на колодце оставалась абсолютно неподвижной.

— Кто ж это сюда положил? — пропыхтел Генрих. — В такой глуши… не само же оно сюда залезло?

Вальтер, красный, как спелый помидор, пробормотал:

— А ты слышал сказки про русских богатырей?

— Про каких богатырей?

Вальтер оставил тщетные попытки и принялся отряхивать руки:

— Про тех, что жили в глуши, а когда возникала необходимость, собирались вместе, чтобы защищать родную землю. Впрочем, мне это известно только понаслышке. У нас по русскому фольклору специалист герр майор.

Генрих тоже оставил крышку в покое и с любопытством обернулся к товарищу:

— А как они друг друга оповещали о необходимости встретиться? У них что, уже тогда радиостанция была? Не верю — это все коммунистическая пропаганда.

Морунген тем временем сосредоточенно осматривал колодец, медленно обходя его по кругу:

— Какая простая, добротная и надежная конструкция. Тот, кто это делал, своего добился. Но как-то же она должна открываться. Вероятно, здесь есть свой секрет, и мы должны его разгадать.

Вальтер усомнился:

— Герр майор, может, там вовсе воды нет? Может, его специально заколотили, чтобы туда никто не свалился, вроде того, как у нас в фатерлянде закрывают старые шахты?

Дитрих сперва сдвинул фуражку на затылок, а затем и вовсе ее снял, вытирая взмокший лоб.

— Может, может, но не помешает разобраться в этом казусе до конца. Во всем должна быть определенность. И потом — это же явно колодец, пусть и великанский, а никакая не шахта. Генрих! Иди к машине и скажи Клаусу, чтобы потихоньку выкатывался сюда. А вы снимайте буксирный трос и инструменты: сейчас посмотрим, что русские так надежно прячут в этом месте!

Генрих с сожалением поглядел на Дитриха, который все еще пытался понять русских, но потопал выполнять приказ. Вальтер добыл из кармана платок и промокнул им лицо.

— Довольно странно, repp майор, что мы наблюдаем колодец без механизма для подъема воды на поверхность и какой-либо емкости. Вы не находите?

Дитрих привстал на цыпочках и даже слегка подпрыгнул, попытавшись разглядеть настил сверху. Его, знатока России, отсутствие ведра как раз не удивляло:

— Спрятали, наверное, чтобы не украли. Здесь это обычное дело.

Наблюдательный Вальтер краем глаза заметил какое-то легкое движение в пышной листве кустарника, обрамлявшего поляну. Он на всякий случай расстегнул кобуру пистолета:

— У меня такое ощущение, что мы тут не одни.

Морунген пошел еще дальше — добыл пистолет и даже снял его с предохранителя:

— Полагаешь, за нами следят?

Вальтер спрятался за массивным колодцем:

— Не уверен, но какая-то тень мелькнула во-он в тех кустах.

Морунген воинственно помахал пистолетом, высовываясь из-за каменной кладки:

— Эй! Рус! Как это нато прафильно открыфатъ?! Та где ест тфой претмет черпайт вода?!

Если и был кто в лесных зарослях, то тайну пропавшего ведра решил хранить до самой смерти и на отчаянные призывы наивного майора не отозвался.

— Никого там нет, — грустно констатировал Дитрих, пряча пистолет. — Народ в этих краях такой дикий, что на пушечный выстрел подойти боится. Всю дорогу только и вижу, как кто-нибудь от нас драпает. Иногда думаю, уж хоть бы напали, — когда была зима, нападали же… Уму непостижимо.

Вальтер на всякий случай присел на корточки, чтобы не изображать из себя мишень.

— Угу. Драпают. И почему-то обязательно в лес, как будто там медом намазано.

Дитрих поучительно заметил:

— Медом не медом, а такова исторически сложившаяся традиция. Одно ясно — с нами они дела иметь не хотят. И хотя это плохо и всячески затрудняет наш поход, но чисто по-человечески я могу их понять. Мы ведь захватчики, оккупанты, и добра они от нас, конечно, не ждут.

Вальтер повел себя странно. Он не столько приглядывался и высматривал таинственного наблюдателя, сколько — показалось Морунгену — принюхивался. Спустя минуту Треттау действительно задал неожиданный вопрос:

— Вы не чувствуете, герр майор, такой несколько странный запах?

Морунген послушно втянул носом воздух:

— Какой запах? Я лично ничего не чувствую.

Вальтер окинул командира с ног до головы взглядом исследователя:

— У вас его перебивает французский одеколон. — Он еще раз принюхался и даже покрутился на месте, пытаясь определить источник. — Знаете, очень похоже на запах хлева или стойла, только более неприятный, с такой тошнотворной примесью.

Морунген тоже повертелся и огляделся вокруг:

— Вот теперь и мне кажется, что вроде что-то витает в воздухе.

Зарокотал подъехавший танк. Генрих и Ганс деловито тащили к колодцу трос и инструменты.

— Источник запаха где-то поблизости, — не унимался Вальтер.

Морунген уже руководил передвижениями танка и на Вальтера внимания не обращал:

— Левее, левее, Клаус, а то дерево стволом заденешь! Осторожно, там небольшая яма и валуны по краю!

Генрих внес рационализаторское предложение:

— Ну что, герр майор, не разгадали загадку русского колодца?! Может, ему надо сказать: колодец, колодец, повернись к лесу задом, а ко мне передом!

Дитрих укоризненно покачал головой:

— Не буду больше вам русские сказки рассказывать, все равно без толку. Ну кто же говорит колодцу: «Повернись к лесу задом, а ко мне передом»? Это избушке говорят, а колодцу надо велеть: «Колодец, колодец, дай воды напиться».

— Все равно ничего не выходит, — уныло заметил Ганс. — И что с тросом делать, я тоже не очень хорошо понимаю.

— Может, подорвать проклятое сооружение? — предложил Генрих. — Одного, — он прикинул что-то в уме, — ну двух-трех залпов было бы вполне достаточно.

— А воду как добыть? — строго глянул на него Вальтер.

— Ах ты, черт, — расстроился Генрих, уже представивший, как взлетают в воздух остатки бревенчатого настила. Он был человек азартный и проигрывать — особенно загадочным русским богатырям — не любил. Мысль о том, что кто-то может без проблем сдвинуть крышку с этого колодца, повергала его в глубокое уныние.

— Был такой русский силач Иван Поддубный, — сообщил образованный Вальтер. — Он вообще энциклопедии рвал пополам, как лист бумаги. Ему эта крышка…

— Поэтому здесь и творится бог знает что, — рассвирепел Ганс. — Энциклопедии читают, а не рвут пополам. И крышки делают, чтобы в воду не сыпался мусор, а вовсе не для того, чтобы их нельзя было сдвинуть с места.

— Может, — робко предположил подошедший Клаус, — этот колодец такой же платный, как и придорожный туалет «Голубая мечта»? Поэтому, не заплатив по счету, нельзя и воду достать.

— И всякий, кто захочет напиться, — мрачно молвил Дитрих, — исчезает так же, как и те, кому «посчастливится» посетить «Химмель-Блау Траум». Ладно, хватит болтать, беритесь за дело. Надо аккуратно сдвинуть настил так, чтобы не разрушить стенки.

Вальтер осторожно потрогал начальство за плечо:

— Господин Морунген, а вам не приходило в голову, что это странное сооружение может запираться изнутри?

— Только этого нам не хватало. А отчего тебе пришла в голову такая невероятная идея?

Треттау пожал плечами:

— Я не исключаю, что данная постройка есть колодец, но она может оказаться и чьим-то убежищем. Сами посмотрите: она несоразмерно велика для простого колодца, чрезмерно массивна и сделана на совесть, как крепостная стена. Если бы здесь были амбразуры, вышел бы отменный дот.

— Вальтер, тебе после близкого знакомства с планом Шлиффена везде мерещится линия Мажино! Ну какой это дот и кем, по-твоему, он должен запираться изнутри — водяным на службе Красной Армии? — Дитрих обвел поляну эффектным жестом. — Тут нет смысла возводить укрепления, эта поляна не имеет ни тактического, ни стратегического значения!

Радист недоверчиво хмыкнул:

— Вам, вероятно, виднее, герр майор, просто вы сами не раз говорили о загадочности русского военного гения. Помните тот случай под Витебском, когда три батальона пехоты застряли на берегу какого-то безымянного лесного озера, потому что прямо посредине его стоял здоровенный железобетонный дот?

— Помню, конечно помню, — оживился Дитрих. — Только там была иная картина: в доте сидели остервеневшие русские, которые свирепели в глуши, оттого что многие месяцы им никто не попадался на мушку. А тут вдруг подарок фортуны — столько немцев высыпало на бережок, и все уставились, раскрыв рты, как идиоты.

Танкисты рассмеялись, а Вальтер направился к танку:

— С вашего позволения, господин Морунген, я запечатлею момент, когда вы будете открывать это «чудо».

Солнце стояло так, что Вальтеру пришлось перейти с фотоаппаратом на противоположную сторону поляны, чтобы поймать нужное освещение. Здесь и настигла его новая волна удушливых ароматов.

— Ну и амбре, прямо валит с ног, — посетовал стрелок-радист, обращаясь непосредственно к кучерявому облачку у себя над головой. — В боксе, — поделился он уже с плодоносящим кустом, — есть такой удар, называется левер-пойнт. Так вот это ничто по сравнению со здешними запахами. Что же может ТАК пахнуть?

Тут его блуждающий взгляд и натолкнулся на едва видимый за каскадом вьющихся растений темный провал пещеры.

Памятуя о том, что им уже встречались пещеры, полные чудесных древних рисунков, Вальтер решил, что не грех было бы обследовать и эту. А если повезет, то и снять на пленку какой-нибудь шедевр доисторической наскальной росписи.

— Интересно, — полюбопытствовал он вслух, — не отсюда .ли брали материал для постройки колодца?

Немец — существо обстоятельное, рассудительное и скрупулезное. Если немецкий офицер решил обследовать пещеру, то это будет выполнено со всем тщанием, чтобы затем можно было доложить командиру о результатах проведенной операции. Это главное.

С фотоаппаратом через плечо Вальтер Треттау бестрепетно вступил в отверстый зев пещеры. Навстречу ему пахнуло чем-то таким, что он даже потряс головой и невольно прослезился. Нормальный человек неарийского происхождения на его месте остановился бы и задумался, а хочет ли он двигаться дальше и что его ждет внутри. Однако Вальтер был твердым и душой и телом тевтонцем, а это в корне меняет дело.

Он собрал в кулак свою стальную волю и сделал еще несколько шагов в полумраке. Из темноты пещеры доносились диковинные звуки — будто там, в глубине, работал какой-то пневматический агрегат. Откуда в замшелых пещерах подобные вещи, Вальтер не знал, но открытие его насторожило. Тут он пожалел о том, что не взял с собой ни фонарика, ни спичек, и уже двинулся было в обратном направлении, чтобы сообщить о своей находке и вернуться вместе с Генрихом и Гансом, а также их верным пулеметом, как у входа споткнулся обо что-то явно железное, загрохотавшее и заскрежетавшее, когда он свалился.

Во-первых, в результате падения Треттау сильно разбил коленку — точь-в-точь как детстве, когда мать постоянно бранила его за разорванные штаны и вечные синяки и царапины (краса и гордость Берлинского политехнического института рос забиякой и тем еще сорванцом). Во-вторых, совершил еще одно открытие.

Он лежал в груде металлического хлама, оказавшегося на поверку своеобразной свалкой рыцарских доспехов: шлемов, нагрудников, кирас, щитов и прочего барахла, пришедшего, увы, в полную негодность.

Обескураживало не то, что доспехи зачем-то были свалены печальной кучей в заброшенной пещере, и не то, что смысла в этом не было никакого, — тут Треттау был готов списать все на российские диковинные привычки или обряды. Удивляло и даже несколько пугало то, что доспехи не только заржавели (что вполне естественно, если хранить музейной редкости вещи в таких условиях), но и были изрядно помяты, словно по ним катались взад и вперед все танки четвертой бригады.

Ощупывая руками нагрудник, смятый, как пустая сигаретная пачка, Вальтер постепенно проникался мыслью о том, что неосмотрительно было соваться во мрак не с гранатами, а с мирным фотоаппаратом. Ибо если вылезет сейчас оттуда какой-нибудь ползучий гад, вроде речного бронированного монстра, то он, Вальтер, сможет разве что предложить сфотографироваться в обнимку.

Словно в подтверждение его опасений перестал работать пневматический аппарат, зато внутри пещеры кто-то стал переваливать с места на место мешки с камнями. Мешки, похоже, были большие, а камни тяжелые. Что-то огромное заворочалось там, в опасной темноте, явно выражая свое недовольство.

Отступал Треттау так стремительно, что мог бы выиграть золотую олимпийскую медаль в соревнованиях по бегу. Только его пришлось бы еще догнать, чтобы вручить заслуженную награду.

Юркнув за ближайшие деревья, он присел и уставился на зловещий вход. Меньше чем через полминуты Вальтер всем телом ощутил, что почва вибрирует, как при сильном землетрясении, или как если бы равномерно вздымался и опускался на землю огромный кузнечный молот. И сердце Вальтера норовило выпрыгнуть из груди, колотясь в такт ударам: «Бум! Бум! Бум!»

А потом из пещеры высунулась волосатая рука невозможных, исполинских размеров, а за ней показалась гигантская лохматая одноглазая голова. Глаз поморгал, щурясь от яркого солнечного света, затем голова сладко зевнула, обнажив красный язык и огромные желтые зубы, от одного взгляда на которые у Вальтера по коже пробежал мороз. Ноги сами собой подняли его и с невероятной скоростью понесли в сторону танка. На бегу Вальтер кричал:

— Аларм! Аларм! Ахтунг! Русиш богатырь!

Сперва никто ничего не понял. Однако истошные крики Вальтера совершенно не походили на розыгрыш. Дитрих, наловчившийся не хуже ковбоя выхватывать верный пистолет, заорал в ответ:

— Где враги, с той стороны?!

Запыхавшийся Треттау, который от ужаса и нехватки воздуха внезапно потерял голос, отчаянно жестикулировал, пытаясь описать размеры врага. Майор честно старался сообразить, о чем речь:

— Много врагов?!

Вальтер отрицательно мотал головой и еще шире раздвигал руки.

— Очень много, целая армия?!

Вальтер пришел к выводу, что победа или поражение, смерть или жизнь — все зависит только от его силы воли. Он перевел дыхание и просипел, как испорченная фисгармония:

— Русский богатырь! Там! Но сейчас будет здесь — кажется, он меня заметил.

Дитрих слегка опешил.

Конечно, он любил сказки и охотно рассказывал их, но в обычной жизни все-таки оставался реалистом и в существование былинных богатырей верить отказывался. Во всяком случае, он никак не мог уразуметь, отчего на обычно невозмутимого радиста один-единственный русский, пусть даже и богатырь, произвел столь сильное впечатление. И он уже собрался было сделать лейтенанту Треттау строгое внушение и поставить на вид, а затем по-отечески пожурить и признаться, что и ему не по себе в этой стране чудес, но вот же он держит себя в руках и не допускает таких срывов, как в считанные мгновения все изменилось. Раздался гулкий топот.

Закачались деревца на другом краю поляны, а с вековых деревьев шурша посыпалась кора.

Был бы здесь хитроумный царь Итаки Одиссей, он наверняка указал бы Вальтеру на вопиющую ошибку. Дескать, никакой это не русский богатырь, а самый обыкновенный циклоп, вроде ослепленного им Полифема. Правда, Треттау имел бы все основания возразить Одиссею, что для него (Одиссея) куда естественнее наткнуться на циклопа во время странствий по Древней Греции, нежели для немецкого танкиста в здравом уме и твердой памяти — во время боевого похода в Советской России. И был бы, конечно, прав.

Но Одиссея здесь не было. И слава богу. Только его не хватало.

Когда недовольный циклоп вылез из лесной чащи, Морунгену отчего-то стало нехорошо. Он грустно посмотрел сперва на свой пистолет, а потом на великана, застывшего в нерешительности на противоположной стороне поляны, потом снова на пистолет… Результаты сравнения оказались неутешительными. Опечаленному барону захотелось вдруг произнести странную фразу, донесшуюся некогда из Янцитиного кричапильника: «Война окончена, всем спасибо и до свидания», но интуиция подсказывала, что русский богатырь вряд ли оценит такой тонкий юмор и уж точно не последует этому совету.

Морунген еще какое-то время постоял бы, приходя в себя, но командир секретного супертанка не имеет права на обычные человеческие слабости. Необходимо было как-то отреагировать на появление врага и принять срочные меры, так что Дитрих поднатужился и завопил:

— Экипажу занять свои места! Всем приготовиться к бою!

Танкисты лихо попрыгали в танк. Морунген, словно капитан тонущего корабля, последним поднялся на броню, пытаясь выглядеть достойно.

Что до циклопа, то ему ничего подобного танку видеть раньше не приходилось видеть, и он продолжал стоять, широко раскрыв единственный глаз. Странные рыцари творили нечто странное с весьма странным разноцветным существом. Рыцарей великан повидал на своем веку немало, а вот существо, не уступающее ему размерами, вызывало неясную тревогу и смутные подозрения. Циклоп в нерешительности почесал волосатый живот и приглушенно зарычал, выражая крайнюю степень негодования.

По периметру поляны обозначились маленькие фигурки. Похоже, что нетерпеливые зрители дождались наконец бесплатного представления и теперь занимали места в партере.

Генрих, копошась в артиллерийском арсенале, виновато обратился к Морунгену:

— Простите меня, герр майор, бога ради, за несерьезное отношение к русским сказкам! Теперь я буду более внимательным к тому, что вы говорите.

Дитрих вдумчиво изучал гиганта в свой перископ, поэтому ответил с некоторым промедлением:

— Я тоже буду более внимательным к тому, что говорю. Ну надо же, и кто бы мог подумать, что это возможно наяву?!

Ганс огорченно спросил:

— Что с ним делать? Застрелить? Тогда директор Берлинского зоопарка нам не простит утраты такого ценного экземпляра.

— Директору мы ничего не скажем, — утешил его Вальтер. — А не застрелишь, так он мигом твою пушку себе на память отколупает, у него в пещере таких трофеев на пару музеев хватит!

Ганс, разворачивая башню и поднимая ствол на уровень груди противника, азартно выкрикнул:

— А мы не дадим одноглазому портить наш шедевр!

Морунген рявкнул:

— Без моей команды не стрелять! — Он оторвался от созерцания циклопа и переключился на другой перископ, чтобы иметь полное представление о том, что происходит на краю поляны. — Тут полно каких-то людей. Похоже, Вальтер оказался прав — мы тут с самого начала были не одни.

Генрих зарядил пушку и, изнывая от любопытства, приник к смотровой щели: в зарослях прыгали плохо различимые фигурки не то людей, не то каких-то чертиков. Лохматые и чумазые, все они махали руками и что-то скандировали.

— О! А это кто такие — болельщики клуба «Циклоп-чемпион»?

Есть время наблюдать за диковинным полосатым зверем, мог бы написать циклоп Мумбес, если бы был грамотным и ему пришла фантазия писать книги, — и есть время приступать к решительным действиям. Заметив движение хобота неведомой твари, циклоп интуитивно почувствовал, что промедление смерти подобно, и осторожно двинулся навстречу танку. Десятки глоток завопили что-то подбадривающее.

Ганс, не спуская глаз с великана, прохрипел:

— Он приближается, что прикажете делать, герр майор?

Морунген пребывал в нерешительности: ему не хотелось убивать такого красавца.

— Эх! Была не была, Ганс! Громыхни предупредительным у него над ухом, если получится! Может, это его образумит.

Тем временем страсти болельщиков накалялись; забыв об опасности и войдя в раж, странные серые существа высыпали на поляну:

— Да-вай! Да-вай! Давай, Мумбес, покажи этой зверюге, на что способны дети Шуршеммы! Будет знать, как посягать на сокровища Ятунанга!

Ганс загляделся на многочисленное подкрепление, промедлил всего мгновение, но подпустил циклопа слишком близко — возможности поднять пушку еще выше не было.

— Черт! Он расторопнее, чем я предполагал!

Клаус, которому «посчастливилось» вплотную обозревать шерстистые ноги циклопа и обонять его аромат через открытый люк, забеспокоился:

— Разрешите, герр майор, я немного сдам назад, чтобы появилось пространство для маневра.

Морунген не отвечал, находясь в шоке от невероятного зрелища. Мумбес закрыл собой все видимое пространство, и перископ Дитриха упирался непосредственно в его брюхо. Поэтому командир только невнятно помычал в ответ.

Циклоп застенчиво переступил с ноги на ногу. Его единственный глаз подозрительно косился на урчащего монстра. А затем Мумбес запыхтел, словно исполинский чайник, и что было сил врезал кулачищем по башне танка.

Машина содрогнулась от ужасного удара.

С печальным музыкальным «джун-нн» исчезла антенна, окончательно похоронив надежду на установление связи.

Танкисты поморщились от сотрясения и с облегчением выдохнули. Мощная броня — шедевр немецкой сталелитейной промышленности — выдержала. Генрих с каким-то даже восхищением силой и удалью русского богатыря произнес:

— Ого, ударчик! Надо бы каску надеть на всякий случай.

На поляне на мгновение воцарилась относительная тишина. Волосатый гигант смотрел то на свой кулак (ему было существенно больнее, нежели обычно), то на место, куда только что ударил.

Мумбес не обладал высоким уровнем интеллекта, но какие-то свои представления по поводу сражений с рыцарями у него имелись. В частности, он привык, чтобы панцири и доспехи сминались от первого же удара его могучей руки, по степени воздействия сравнимой разве что с гидравлическим прессом. О существовании гидравлического пресса Мумбес и не подозревал, но то, что урчащая тварь даже не перестала урчать, не взвизгнула, не пискнула и не рухнула, его явно обескуражило.

«Белый дракон» никогда не оставлял такие нападения безнаказанными. В ответ ствол башни стал медленно подниматься, нацеливаясь прямо в живот противника. Мумбес проявил недюжинную смекалку и быстро сдвинулся с линии огня, став сбоку. Ему явно понравилась собственная предусмотрительность, на плоской физиономии появилась самодовольная улыбка. Но башня танка внезапно сделала неожиданный поворот на 45 градусов и мощный ствол врезался прямо в пах циклопа.

Циклопы не знают, что такое нокаут, и что такое нокдаун — тоже. Зато как поступать в таких печальных случаях, понимают даже они.

Мумбес трагически крякнул, согнулся и побагровел. Единственный глаз, выпученный так, что, казалось, он вот-вот вылезет из орбиты, выражал муку. Ни один из рыцарей никогда так зверски с ним не поступал. И он пополз на четвереньках назад в пещеру, вовсе не считая такое отступление позорным. А кто думает иначе — пусть сам попробует, каково это.

— Силен мужик, — уважительно заметил Генрих.

Серенькие фигурки наблюдателей запрыгали и заволновались. Болельщики не ожидали столь быстрой развязки, им казался невероятным оглушительный крах своего кумира. Команда «Мумбес» была здесь бессменным фаворитом сезона.

Дети Шуршеммы затаили дыхание, прислушиваясь. Обиженный Мумбес, кряхтя и постанывая, возился в пещере и продолжать поединок явно не собирался. Как только до болельщиков дошло, что «кина не будет», и ствол танка дрогнул, направляясь вниз, сотни глоток разом выкрикнули одно слово: «Ашумбра!».

Язык детей Шуршеммы очень емкий, краткий и выразительный. Поэтому точного аналога этому слову в нашем языке нет, но по смыслу оно приближается к паническим выкрикам: «Караул! Спасайся кто может! Атас!»

Не дожидаясь продолжения банкета, толпа бросилась врассыпную.

Танкисты какое-то время выжидали, что будет дальше. Им не очень-то верилось, что так легко и просто удалось расправиться с могучим русским богатырем. Дитрих даже пожалел тех татар, половцев и печенегов, которые в свое время завоевывали Русь и сражались, если верить летописям, против целых богатырских дружин. А потом пожалел себя.

Не дождавшись распоряжений командира, первым заговорил Клаус, которому с водительского места были прекрасно видны все подробности поединка:

— Ганс, с меня две кружки пива за такой аперкот!

Вальтер с сожалением оглянулся на брошенный в спешке фотоаппарат:

— Эх, какой кадр можно было бы сделать! Ведь никто же не поверит, что мы видели настоящего русского богатыря. Интересно, как его называть — Иван Полифемович или Полифем Иванович?

Дитрих вздрогнул, представив себе, чем обычно обедает Иван Полифемович, и заторопился:

— Генрих, Ганс! Быстро соберите инструменты и сверните трос, пока не возвратились эти кошмарные существа или родственники пострадавшего! Клаус, разворачивайся, пора двигаться отсюда, пока наш одноглазый друг не решился на второй раунд. — И печально добавил: — Чувствую, что напиться нам здесь не дадут.

Стараниями дракона Гельс-Дрих-Энна у партизан все было хорошо. Они и думать забыли про какой-то там замок на холме, про диковинных папуасов и девицу, разговаривавшую на незнакомом языке.

Правда, в какой-то момент оказалось, что они совершенно не ориентируются в родных лесах и понятия не имеют, где находятся, а командирский компас ведет себя по-свински, то есть отказывается указывать направление. Глядя на него, можно было подумать, что север — везде, а других сторон света больше не существует. Красная стрелка прилипла к букве N и дрожала от негодования, когда Салонюк безнадежно тряс зловредный прибор в тщетной попытке образумить его, но не отклонялась ни на волосок.

Это был советский компас, и поэтому он вел себя так стойко, чем совершенно отличался от компаса, который майор фон Морунген уже на второй день в сердцах швырнул куда-то в кусты (и который бережливый Клаус, конечно же, отыскал и припрятал до лучших времен). Прибор немецкого производства, напротив, показывал север каждый раз в новом месте, причем показания свои менял приблизительно раз в три минуты.

Виной тому было вовсе не отсутствие в Вольхолле такой важной вещи, как север, а исключительно Недамизголянский Техзатем — всевольхоллская организация, выдающая разрешение на производство высокоточных приборов. Если прибор не был зарегистрирован, а изготовитель не заплатил соответствующий налог в Техзатемское отделение, расположенное по месту производства продукта, то специальное заклятие (разработанное настоящими мастерами своего дела) выводило нелегальный предмет из строя.

Незнакомые деревья и цветы при других обстоятельствах так же бы возбудили подозрение партизан, потому что до внезапно наступившего лета тысяча девятьсот сорок третьего (или уже сорок четвертого?) года они ничего подобного в этих краях не видели. А если быть предельно точными — то и ни в каких других тоже.

Однако теперь пятеро доблестных бойцов пребывали в том блаженном состоянии, к которому так стремятся йоги. Какой-нибудь тибетский далай — или панчен-лама просто-таки застонал бы от зависти, узнав, что человек, подобный Миколе Жабодыщенко, может достичь нирваны. Бодро шагая неведомыми тропами по неизвестному лесу под сенью невиданных деревьев, партизаны полагали, что все к лучшему в этом лучшем из миров.

Они считали, что по-прежнему идут по просторам любимой Родины, преследуя танк немецко-фашистских захватчиков, и ни одному даже в голову не пришло задаться вопросом: а чего это они так прицепились к одному-единственному танку и игнорируют все прочие воинские соединения врага? Свет для партизан сошелся клином на «Белом драконе».

Как мудро заметил чародей Хухлязимус, танк фунтифляшил по дорогам Вольхолла с приличной скоростью, а потому партизаны за ним не поспевали. И хотя Гельс-Дрих-Энн позаботился о том, чтобы снабдить их чем-то вроде системы самонаведения на боевую единицу вермахта, силы были скорее неравны.

Тем славным солнечным утром партизаны как раз выбрались на берег незнакомой речки, которую Салонюк во внезапном озарении принял за Волгу, Перукарников и Жабодыщенко — за Днепр, Сидорчук — за местную водную артерию под названием Небыстрая, а Маметов — за широкий арык, однако. Хорошо хоть им не пришло в голову обменяться мнениями по той причине, что каждый считал свою версию само собой разумеющейся.

Военный гений Салонюка не спасовал перед этим хилым препятствием.

На привале он вслух размышлял над тем, как форсировать реку.

— Сичас от Сидорчук поплыве на той берег та причепить веревку — це особисто для Маметова, щоб не утоп.

Василь возмутился:

— Чому я? Чому одразу я? Жабодыщенко лучше за мене плавае.

Перукарников понял, что начинается та дискуссия, которая при наличии сил и времени может длиться вечно. Поэтому он находчиво предложил:

— Товарищ Салонюк, может, пока вы тут будете размышлять, я прошвырнусь вдоль берега да поищу брод?

Салонюк голосом Цезаря, который уже провозгласил себя императором, возразил:

— Ничего тут шукаты, треба плот будувать. Ось Жабодыщенко по таким дилам у нас майстер, вин цим и займеться! Микола, чуешь, шо я кажу?

Жабодыщенко, наклонясь к реке, умывался прохладной свежей водой. План командира его огорчил и, можно даже сказать, оскорбил. Личную свободу он ценил весьма высоко, почти так же высоко, как сытную еду.

— Чуть шо, так сразу Микола, вже и отдохнуть хвилинки не дадуть!

Тарас возмутился. Ни один стратег, ни один полководец, вошедший в историю, не смог бы сделать и десятой доли того, что сделал, если бы его подчиненные ему постоянно перечили. Интересно, капризничали ли воины Чингисхана? Салонюк смутно помнил, что вроде бы нет.

Благородное негодование излилось в длинном вопле:

— Ни, це неможливо! Я тоби командыр чи балалайка?! Це партизаньский отряд, чи шо?! Буде колысь у тебе, Жабодыщенко, якась дисциплина?

Жабодыщенко серьезно обдумал поставленный вопрос. Необходимость соблюдать дисциплину его всегда угнетала, но огорчать командира он не хотел, да и боялся его во гневе. Один такой — тезка Салонюка, кстати, — сына родного не пожалел, шлепнул недрогнувшей рукой за нарушение дисциплины и идеологические разногласия. Поэтому Микола, как честный человек, твердо отвечал:

— Колысь буде.

Салонюк не знал о том, что выглядит точь-в-точь как великий Цицерон, собирающийся произнести в сенате одну из своих речей. Он уже принял соответственную позу и открыл было рот, чтобы поведать миру все, что думает о таком бойце, но случилось непредвиденное.

Это непредвиденное было такого свойства, что Салонюк мигом забыл обо всех своих горестях и печалях, о войне и о немцах и даже свое имя забыл на мгновение. Так и стоял, выпучив глаза, медленно наливаясь свекольным соком.

И Салонюка вполне можно было понять.

Из пышных густых зарослей изумрудно-зеленого папоротника на открытое место выползло невероятное существо. Чего только не повидали партизаны в последнее время, но такое им встретилось впервые.

Существо обладало гибким и плотным телом гигантской змеи, что было бы еще полбеды. Однако тело завершала вполне человечья голова с розовощеким и упитанным старушечьим личиком, повязанная цветастым платочком. Внизу к телу (по принципу сороконожки) прилагались маленькие человечьи ножки в валеночках с галошами, общим числом три пары, и три же пары крохотных ручек с пухлыми пальчиками. Пальчики все время шевелились и что-то теребили и перебирали. И все это вместе было уже настоящей трагедией.

Потому что нормальный человек при виде этого экспоната кунсткамеры непременно бы счел, что лишился рассудка.

На самом же деле пред ясны очи партизан предстало не какое-нибудь там чудище или безвестная и безымянная ошибка природы, а Пульхерия Сиязбовна собственной персоной. Персону ее знали во всем Вольхолле, боялись и не любили, предпочитая обходить десятой дорогой.

Нельзя сказать, что почтенная старушенция была кровожадной убийцей или людоедкой в строгом смысле этого слова, но опасность для жизни, несомненно, представляла. У Пульхерии Сиязбовны были только две страсти, два развлечения и одна великая цель. Она попрошайничала и поучала. И в этих двух видах спорта (или искусства?) не знала себе равных. Как настоящий виртуоз, она не ограничивалась чем-нибудь одним и потому обычно не только обирала несчастную жертву, вытягивая у той деньги и самые нужные вещи, но еще и читала нудным голосом длинную мораль.

Ополоумевшие путники после встречи с Пульхерией Сиязбовной по многу дней были как бы не совсем в себе: подскакивали, если к ним подходили сзади, остро реагировали на приближение пожилых женщин, а слово «дай» вызывало у них что-то вроде припадка с закатыванием глаз и пеной у рта. Нередко неприязнь переносилась и на ни в чем не повинных змей, которых пострадавшие были готовы уничтожать сотнями.

Утверждали, что Пульхерия — дитя любви дракона-извращенца и какой-то невинной девственницы либо напротив — девственницы-извращенки и невинного дракона, но что дело нечисто, были уверены все. В самом деле, может ли родиться у нормальных родителей такой вот кошмарчик? К тому же никто в мире не видел Пульхерию Сиязбовну ребенком. Утверждали, что она так и появилась на свет — старушкой в платочке и валеночках.

Без колдовства просто обойтись не могло, и хотя старушенция лихо управлялась своими силами безо всяких там заклинаний и ворожбы, пострадавшие утверждали, что она навела на них неизвестные чары.

Словом, любой малолетка в Вольхолле знал, что от Пульхерии Сиязбовны нужно бежать сломя голову.

Однако Салонюк малолеткой не был. Более того, он еще не решил — галлюцинация это или всамделишная кикимора, а потому оставался на месте и пучил глаза.

Жабодыщенко тоже обрел неподвижность египетских сфинксов, замерев в неудобной позе. К нему и направила все свои стопы, если позволительно так выразиться, бодрая старушенция. Приблизившись к окаменевшему Миколе, она деловито поинтересовалась:

— Милок, ты почем брал такие сапожки?

Жабодыщенко обеими руками схватился за голову:

— Ой мамо! Що з вами кляти фашисты зробыли!

Змеебабушка оторвалась от созерцания партизанских сапожек и недовольно зашипела, как шипит всякая женщина, которой нетактично намекнули на ее возраст:

— Какая я тебе мама, я еще в девки гожусь!

Жабодыщенко, как и положено в таких случаях, торопливо перекрестился:

— Свят, свят, свят.

Но ничто на свете не могло обескуражить партизана Перукарникова. Подумаешь, ползает тут бабка в платочке и со змеиным хвостом. Так они же все такие — взять, к примеру, перукарниковскую тещу. Нет, та чувствительно хуже, хоть и с нормальным количеством рук и ног. Но жить не с руками или ногами, а с характером, а характер у тещи Перукарникова был специфический, сложный. Скажем так: Вольхоллу определенно повезло, что здесь водилась Пульхерия Сиязбовна, а не Евдокия Феофиловна. Приблизительно таков был ход мыслей Перукарникова, кое-какие рассуждения мы добавили от себя, а сказал он вот что:

— Насчет девок, мамаша, это вы, конечно, хватили. К тому же наш Микола ими не очень-то и интересуется: ему больше по душе смачный кусок сала с чесноком, да с соленым огурчиком, да под стакан хорошей горилки. Да еще пирог бы с грибками… Черт, а вкусно же звучит.

При упоминании о сале и огурчиках ожил Жабодыщенко. Смачно проглотил слюну и поинтересовался:

— Послухайте, ма… — он предусмотрительно осекся на полуслове, — як вас там величать, а нема у вас трошечки чего съестного, горилки там, сала чи картопли?

Когда великий стратег Салонюк увидел, что его бойцы оживленно общаются с галлюцинацией, он допустил, что это все-таки не плод воображения, а обычная кикимора. Иначе как бы ее видели другие? Как видим, иногда Салонюк ловил все буквально на лету.

Потрясая пистолетом, он заорал:

— Жабодыщенко, швыдко видийди вид бабуси — вона мабуть ядовитая!

Пульхерия поправила платочек одной парой ручек, вытерла рот второй и кокетливо замахала на Тараса третьей:

— Жаль, такой видный, а, наверное, нежанатый ходит.

Маметов тихо подошел к Салонюку и потеребил его за рукав (Тарас подпрыгнул на месте от неожиданности). Сына солнечной Азии волновал единственный неразрешимый вопрос:

— Командира, однако, зверя или человека?

Салонюк вполоборота развернулся к своему бойцу. За этим вообще нужен глаз да глаз, иначе вздохнуть не успеешь, а отряд уже кишмя кишит какими-то тварями. Маметов был славен своей любовью к зверушкам и постоянно рассказывал, как дома у мамы живет павлин, какие-то уточки, ежик с ушками, тушканчики… Словом, маметовский замысел Салонюк разгадал в два счета:

— Спокийно, Маметов, цю гыдоту до Ташкента брать не дозволю! Ясненько?

Тем временем достопочтенная Пульхерия Сиязбовна присмотрелась к Салонюку, и последний показался ей личностью вполне достойной и интересной. Мы уже упоминали выше о великой цели. Так вот, великой целью Пульхерии Сиязбовны был крепкий и счастливый брак, но не с каким-нибудь там шалопаем, а с представительным и умным мужчиной средних лет. Салонюк вполне подходил под это описание, и она решила перебраться к нему поближе.

— Ты тут за старшого, что ли? — уточнила она социальный статус своего избранника.

Тарас гордо выпятил грудь. Приятно, когда даже какая-то кикимора сразу признает в тебе качества, которые сделали тебя главным. Ясно, что незаурядность его личности видна невооруженным глазом.

— За старшого, — с достоинством подтвердил он.

Пульхерия пытливо сощурилась:

— Не жанатый?

Салонюк почуял какой-то подвох:

— Жанатый и партийный, ще вопросы е?

Пульхерия разочарованно покрутила головой и, поправив платок под подбородком, продолжила заговорщическим голосом:

— На тот берег здесь переправы не ищи. Езжай трямзипуфом вниз по реке. За поворотом сойдете — так безопаснее.

Салонюк заподозрил неладное:

— А чого це вы, матуся, такие заботливые до нас?

Надо сказать, что сердце Пульхерии Сиязбовны никогда не бывало разбито. Вот оказалось, к примеру, что избранник принадлежит другой, а она и в ус не дует. Если нельзя достичь великой цели, то можно перейти ко второму и третьему пунктам программы и совместить приятное с полезным.

Пульхерия алчно оглядела партизанский скарб:

— Лицо у тебя, милок, доброе, сердце — щедрое, а в мешке за спиной, поди, што пригодное и для меня найдется.

Салонюк попихал локтем висевший на спине вещмешок, и для верности поправил лямки. Затем предусмотрительно — как свойственно всем великим стратегам — отступил на шаг назад.

— Ну чому це всим нравится мой мешок? Вси думають, шо я його на соби вид великой радости пхаю од самых Белохаток. Руки, можно сказать, прочь од мого мешка!

Последнее восклицание относилось непосредственно к шустрой Пульхерии Сиязбовне, которая плавно обползала Тараса с левого фланга, протягивая все шесть ручек к желанной вещи. От окрика она вздрогнула и обиделась:

— Негоже быть таким жадным и скупым, когда тебя дама просит. Мне отказывать нельзя… («На сносях, что ли?» — не удержался Перукарников.) А ну давай посмотрим, что у тебя там есть!

Салонюк слабо отпихивал бабушку дулом пистолета:

— Пишла, пишла, старая! Ось причепилась! Я тоби не Жабодыщенко, я идейный, военный та партийный лидер — личность неприкосновенная!

Змеебабушка, извиваясь всем телом, ползла за отступающим Салонюком и тихо шипела сквозь зубы:

— Я тебе верный путь указала, а ты думаешь спасибом отделаться? От меня так просто не уйдешь.

— Красива ползет, однако, — восхищенно сказал Маметов. — Зверя, да?

Салонюк понял, что с этой стороны ни помощи, ни сочувствия он скорее всего не дождется. Как мы уже упоминали, бывали у него минуты полного озарения. Поэтому он обратил свой страдальческий лик к самым толковым членам отряда и возопил так, что у них зазвенело в ушах:

— Перукарников, Сидорчук! Чого вы стоите стовпами? Вашого командира насылують, а вам хоть бы хны! Немедленно приймить меры.

Змеебабушка остановилась, присматриваясь к наступавшему на нее Перукарникову:

— Вот вы, мужики, все такие: чуть шо — и сразу за других прячетесь. А когда я была молода…

Впечатлительный Жабодыщенко при этих словах снова перекрестился:

— Свят, свят, свят.

Сидорчук оскалился в нехорошей улыбке:

— Парубки тоди проходу не давали? Так кожна баба каже, вси жинки однакови.

Внимательно послушав беседу, Маметов снова подергал Салонюка за рукав:

— Командира, не зверя, точно?

Тот раздраженно оттолкнул его руку:

— Видчепись, ще тебе тут не хватало со своим зоопарком!

Пульхерия Сиязбовна поняла, что имеет дело с людьми неблагодарными, противными, жадными и вообще недостойными ни любви, ни уважения. Расставаться со своим имуществом они не желали, озолотить ее или порадовать каким-нибудь подарочком по доброй воле не собирались — словом, производили самое отвратительное впечатление.

Змеебабушка показала чудесные острые зубки и обратилась к Перукарникову и Сидорчуку, которые живой стеной загородили от приставучей кикиморы родного командира:

— Нехорошо, нехорошо, мальчики. Такие представительные ребята, а бедную бабушку ни за что обижаете: ничем не угостили, ничего путного не дали, подношения толкового не сделали — никакой пользы от вас нет. Чему вас только в детстве учили?

Салонюк орлиным взором окинул поле будущего боя и увидел, что его боец — Микола Жабодыщенко — одиноко и как-то отрешенно стоит в стороне от проблемы, то есть от Пульхерии Сиязбовны, которая сейчас визгливо отчитывала других партизан.

— Жабодыщенко, — решительно скомандовал Тарас, — скорише будуй плот! — Он с ужасом оглянулся на Пульхерию, — Чи трямзипуф, як в народи кажуть, бо вид цего страху мы николы не збавимось!

Перукарников деликатно предостерег:

— А вы не боитесь, товарищ Салонюк, что эта трогательная дама пожелает с нами поехать? На плоту деваться некуда — вода, вода, кругом вода, — пропел он. — Тогда мы точно от нее не отделаемся.

Салонюк откровенно запаниковал:

— Що ты таке кажешь? Мени и так погано!

Перукарников пожал плечами:

— Ну не стрелять же в нее из автомата, только потому что она такой уродилась. Не по-партизански это, не по-коммунистически… Конечно, бабця — тот еще пережиток скорбного и тяжелого прошлого, потому что в советской стране такое вот уродиться никак не могло.

— На себя погляди, пугало, — огрызнулась Пульхерия. — Печеньица бы лучше предложил, мясца бы, денежку, там, другую.

Хитроумный Сидорчук произнес сладким голосом:

— Мамо, а не пора вам вже до хаты, до дому, мабуть, батькы заждалысь?

Пульхерия даже ухом не повела:

— У всех людей дети как дети — родителям помогают, пользу приносят, а вы что себе думаете?!

Сидорчук усмехнулся:

— Мы вже доросли диты, не треба нам мораль читать. Мы тоже можемо ответить лекцией про межнародну ситуацию та пролетарський интернационализм. Та и запытать, а що вы лично зробылы, щоб приблизить час победы на фашистськими оккупантами? Чи записались вы добровольцем? Чи виддалы кровни гроши на танк чи пушку?

Само собой разумеется, что Пульхерия не поняла доброй половины того, что вещал этот чудной человек. Однако слово «отдали» остро резануло ей слух. Пульхерия Сиязбовна не любила отдавать так же сильно, как любила брать.

Обиженная, она заголосила еще громче:

— Ты мне не груби! Какой большой вырос, а стоишь и сутулишься, старших не уважаешь, почтения не проявляешь: не хочешь бабушке сказать, что у тебя в торбе есть.

Перукарников рассмеялся, показав белые зубы:

— Нам простительно: мы дети леса, партизаны, а это почти что бандиты, только идейно выдержанные, на защите родины.

— Ну шо вин несе?! — разволновался Салонюк. — Народни массы подумають, шо так воно и е.

Пульхерия несколько недоумевала. Обычные ее жертвы к этому времени уже теряли всякую волю к сопротивлению, выглядели жалко и подавленно и были готовы делиться всем, что у них есть. Ну, встречались иногда и очень сильные личности, не без того. Однако чтобы их было сразу несколько… Змеебабушка раздраженно подергала кончиком хвоста и предприняла следующую атаку:

— Ни стыда ни совести. Плохо вы кончите, вот что я вам скажу. Такие, как вы, по кривой дорожке ходят да быстро спотыкаются. Ох-хо-хо, вот так повырастают беспризорниками, потом старшим огрызаются, родителей позорют.

Жабодыщенко внезапно заинтересовался:

— Звыняйте мене, мату ею, за дурный вопрос, а хто ваши батьки та де вони зараз?

Пульхерия даже растерялась на секунду, но затем зашипела с удвоенной яростью:

— А не твое собачье дело! Молод еще, чтоб такие вопросы задавать незнакомым людям, молоко на губах не обсохло. Ты вон лучше на себя погляди, весь грязный, непричесанный, небритый, мать дома, поди, всю извел такими вот вопросами, а теперь ко мне пристаешь!

Сидорчук поддержал боевого товарища:

— Чого це вы так разлютылысь? Мыкола добрый вопрос задав, до того нам всим интересно, хто ваши батьки.

Пульхерия сверкнула глазками:

— И ты туда же, негодник! Постыдился бы у бабушки такое спрашивать! То, что ты еще не выучил, я уже забыть успела.

Салонюк тревожно выглянул из-за широкой спины Перукарникова:

— Выдно, що кума пирогы пикла, бо и ворота в тисти.

Змеебабушка взъярилась:

— Ты мне поязви, поязви! За старшого здесь поставленный, а спрятался, как малец под стол!

Салонюк философски отвечал:

— Каждый командир в лихую годину повинен держать себе в руках та ховатыся в якой-небудь фортеци.

Сиязбовна, напирая на Перукарникова, грозила ему крохотными кулачками:

— Вот я до тебя доберусь, ох доберусь!

Сидорчук, приходя на помощь другу, ее утихомиривал:

— Спокийно, мамо, спокийно, мы не в очереди за ковбасой!

Перукарников едва не свалился в реку, отступая от доведенной до белого каления змеебабушки:

— Вам бы против фашистских танков применить свой неистовый натиск, так Красной Армии и делать было бы нечего на фронте.

Сиязбовна стучала хвостом по земле, шипела и сучила всеми парами ножек:

— Ты мне поостри, пошути! Мал еще распоряжаться, где мне напор применять!

Тут и случилось самое неожиданное. Обычно изо всех бойцов партизанского отряда Микола Жабодыщенко был самым миролюбивым, потому что всякие там схватки с врагами, сражения и борьба отвлекали от отдыха и вкусной, здоровой пищи. Нельзя сказать, что характер у него был кроткий и незлобивый, но для решительных действий ему требовалась очень серьезная причина.

Появление Пульхерии Сиязбовны ввергло его в замешательство гораздо сильнее, нежели его друзей. Если кто и мог противостоять вредной змеебабушке в открытом бою, то скорее всего Перукарников или Сидорчук. Поэтому все несказанно удивились, когда Жабодыщенко, поплевав на ладони, ухватил кикимору за извивающийся хвост и потащил ее в сторону папоротников, приговаривая:

— Мамо, вам так нервувать не можна, бо припадок зробыться, чи щось таке. Вы отдохните трохы.

Пульхерия завизжала:

— Ой-ой-ой! А ну, оставь мой хвост в покое, у меня поясница болит! Со мной произведение сделаться может!

Салонюк снова высунулся из-за спин Перукарникова и Сидорчука:

— Жабодыщенко, тикай гэть, поки вона не вкусыла!

Микола же, краснея и слегка попыхивая, отвечал:

— Не вкусить, я по цим дилам специалист, ще в дитинстве у лису змий ловив.

Салонюк, тревожно озираясь то на Перукарникова, то на Сидорчука, не унимался:

— Шо вин каже, ну шо вин каже? Яке дитинство, який лис, це ж тоби не вужик, це велетеньска кикимора! Скорише видчепись вид ней!

Маметов заглянул командиру в лицо и понимающе закивал:

— Однако, зверя, моя быть права?

Салонюк ответил молящим взглядом, которому позавидовал бы любой шекспировский персонаж:

— Маметов! Уйди от греха подальше, бо вбью, як Тарас Бульба — свого сына!

Как ни наивен был узбекский боец, но и он умел улавливать ноты недовольства в голосе своего командира. Он отбежал в заросли папоротника и с безопасного расстояния закричал:

— Все, все, моя никто не мешать!

Сидорчук поглядел-поглядел на это светопреставление (в музее он как-то видел картину «Святой Георгий со змеем». Чего святой Георгий не поделил с бедным Змеем Горынычем, он не знал, однако выглядело это приблизительно так же, как и борьба Жабодыщенко с кикиморой. Бывает же такое!) и обеспокоился:

— Микола, тикай, бо у нее вже очи червони, зараз укусить!

Жабодыщенко, уже багровый от нечеловеческого напряжения, продолжал волочь в лес извивающуюся Пульхерию:

— Клин клином вышибають, зараз я сердитый! У мене вид бабусиной балаканины ухудшилось пищеварение, я цих дурнуватых баек ще в дитинстви наслухався, бо у мене и бабусь, и дидусив, и вчителив було багато.

Пульхерия сообразила, что угрозы тут не помогут. Пора переходить к уговорам:

— Прекрати издеваться над бабушкой, — взмолилась она, — оставь мой хвост в покое, у меня радикулит, я старый больной человек! Я никому не желаю зла, отпусти меня! Я вам еще пригожусь!

Салонюк нахмурился:

— Що вона цим хоче сказать? Щось тут недобре.

Сидорчук с невинным видом, так что осталось загадкой, шутил он тогда или нет, предположил:

— Може, вона и е маты фюрера, я завжды ее такою себе представлял. — Он помолчал несколько секунд, затем, как бы оправдываясь, добавил: — Стара несчастна жинка, трохы балакуча.

Салонюк еще сильнее нахмурился и вгляделся в облик Пульхерии:

— Та ни, портретного сходства нема.

Из папоротников высунулась голова Маметова:

— Товарища командира, можна Маметов мама-фюрер чай угощать?

Перукарников с Сидорчуком приготовились ловить Салонюка за руки, если тот начнет убивать Маметова, но он ответил на удивление спокойно:

— Прыгощай, якщо есть желание, та скажить Жабодыщенко, шоб кинчав дурня валять та починав строить плот, бо дотемна не успиемо видчалиты.

С этими словами он развернулся и заторопился вниз, к реке, чтобы умыться и поразмышлять в тишине, не потому ли Ганнибал мучился в Альпах со слонами, что у него в армии был такой же любитель животных, как Маметов. Дело в том, что Салонюк был по самую макушку набит историческими сведениями из жизни великих стратегов.

А еще — поведаем мы по большому секрету, ибо эти мысли строго наказуемы — где-то в самой глубине души Тарас мечтал встретить хотя бы одного немца. И хотя он не признался бы в этом даже под угрозой расстрела, но что-то подсказывает нам, что после папуасов, коммивояжеров и Пульхерии Сиязбовны немецко-фашистские захватчики показались бы ему родными людьми.

Глава, целиком посвященная проблемам здорового сна

— Итак, — спрашивает врач, — вы утверждаете, что каждую ночь вам снится страшное чудовище, которое кричит, бьет вас половником и всячески издевается. Но, надеюсь, когда вы просыпаетесь, оно исчезает?

— В том-то и вся беда, доктор. Оно кричит: «Просыпайся, бездельник! Пора вести детей в школу!»

Кажется, ничто не способно остановить неспешное передвижение дневного светила по небосклону, течение могучего Зелса к бескрайнему морю, полет мысли влюбленного, думающего о своей нареченной, а также беспробудный сон королевы-тети Гедвиги, почтившей своим прибытием королевство Упперталь и его столицу — великий город Дарт.

Король Оттобальт не был великим мыслителем и потому не смог бы внятно изложить суть открытия, которое ему удалось сделать на днях. Так что попытаемся за него. «Совет, — сказал бы Оттобальт, — это то, чего мы просим, когда знаем ответ, но он нам не нравится».

Это открытие повелитель Упперталя совершил в связи с тем, что неоднократно просил, требовал и буквально вымогал советы у своих подданных, но никто из них не смог его утешить. Поэтому появление главного министра Мароны Оттобальт воспринял без особого воодушевления. И даже приблизительно угадал, с чем пожаловал его верный слуга.

Дабы как-то облегчить своему доброму народу тяготы проживания в одном городе с королевой, король принял твердое решение не скупиться и как следует отметить день Матрусеи, Вадрузеи и Нечаприи. С этой целью из подвалов выкатывали бочонки с вином, на королевской кухне — а также во всех кабачках, харчевнях и пекарнях Дарта — готовилось несметное количество снеди к празднику; а на главной площади плотники должны были соорудить длинные столы и лавки, чтобы всем хватило места.

И Оттобальт небезосновательно полагал, что тот длиннющий свиток, который Марона стыдливо прятал за спину, — это список расходов, которые министр сейчас будет умолять сократить до минимума. А сэкономленные средства отложить на черный день.

Этим Марона напоминал Оттобальту запасливого зверька череполсяку. Сейчас они стали крайне редкими, и буресийцы призывали всех в Вольхолле не допустить окончательного исчезновения очаровательных созданий. Что и говорить — череполсяки были действительно милы, однако в естественных условиях абсолютно беспомощны. Они рыли глубокие норки со многими ходами, где, по идее, должны были пережидать суровые зимы. Однако предусмотрительные череполсяки так набивали норки запасами, что для них самих там не оставалось места. В теплые зимы звери еще выживали, но в холодные не выдерживали — и с каждым годом их поголовье сокращалось.

Его величество был искренне уверен в том, что главного министра Марону, словно домашнего череполсяку, нужно иногда придержать за хвост, чтобы не погубил себя своими суперэкономическими методами.

Однако сегодня Марона выглядел не как человек, озабоченный расходами, но как тот, кому пришел в голову гениальный план. Собственно, так оно и было.

— Приятного аппетита, ваше величество, — вежливо сказал министр прямо в заливное из североморской рыбы дремлюги.

Прослышав от демонических драконорыцарей, что в рыбе содержится какая-то хитрая штуковина, облегчающая процесс мышления, король объявил, что теперь будет чаще питаться полезным продуктом. Повар Ляпнямисус загрустил, ибо его впервые обязали готовить не по вдохновению, но по расписанию, и, чтобы не ошибиться с непривычки, он вывесил прямо над очагом большой кусок пергамента с заметкой на память: выпусютник и туматюк — рыбные дни.

— Урр, — ответил король, облизывая пальцы.

— Ваше величество, — министр не стал разводить лишний политес, — тут вот вы подписали указ на подряд плотников, дабы соорудить нужное количество скамей, столов и помостов для праздника.

Король облизал палец:

— Ну подписал, и что теперь?

Приятно, когда в мире есть люди, не изменяющие своим привычкам ни при каких условиях. Верный себе, Марона начал:

— А дело в том, что это критически нарушает баланс нашей казны. Того гляди, мы докатимся до того, что придется брать взаймы у Милосердского Всевольхоллского фонда казначеев, и тогда уже точно о мульчапликах останется только вспоминать. Подсократить бы что-нибудь.

Король аккуратно извлек изо рта косточку:

— А ты представляешь, Марона, что будет, если среди всего этого, — и он многозначительно оглядел трапезную, — тетя возьмет да и проснется?

На миг представив себе это зрелище, Оттобальт был вынужден подкрепиться изрядным глотком вина.

— Народу, — продолжил он, — полно, а мест не хватает, столов мало, лицедеям и тем выступить негде! Мало того что я на свой страх и риск не объявляю ежегодный прибацуйчик, так еще и Вадрузею с Матрусеей неправильно отмечаю — да она меня со свету сживет!

Пустой кубок грюкнулся о стол, и стоявший за спиной у короля слуга кинулся наполнять его живительной влагой.

Марона в нерешительности потоптался на месте, но идея о том, что экономика должна быть экономной, родилась одновременно с ним, и за эту идею ему было и жизни не жаль. Если впоследствии она и была провозглашена кем-то другим, то это был чистейшей воды плагиат.

— Понимаю всю меру вашего негодования, ваше величество, потому и хочу предложить некий план, который поможет нам сохранить финансовую стабильность (король застыл, не донеся кусок рыбы до рта) и в то же самое время угодить нашей драгоценной королеве-тете, в какое бы время она ни соизволила проснуться.

Оттобальт снова пришел в движение и занялся дремлюгой:

— Излагай.

Марона засуетился, роясь в принесенных пергаментах:

— Я тут на всякий случай захватил подсчеты и выкладки с самым подробным изложением, так что вы можете детально изучить…

Оттобальт, тихо урча от наслаждения, уплетал белоснежную мякоть рыбы. Министра он слушал вполуха. Король был наивен, прост и безыскусен, как любое дитя природы, но здравый смысл у него все же имелся. И он прекрасно изучил своих подданных. Мулкеба — тот, к примеру, всегда ссылался на крыс и погрызенные ими книги, а когда не помогало, сотворял чудо-другое на скорую руку.

Сереион норовил удрать на какую-нибудь войну, а если подходящей войны не находилось, демонстрировал безупречную выправку, чем всегда мог растопить сердце своего короля.

Марона же вечно тыкал ему под нос какие-то бесконечные цифирьки и буковки, в которых, кроме него, ни один человек все равно не смог бы разобраться. Знал же, подлец, что его величество поверит на слово.

— Опять авантюра?

— Авантюры не по моей части, — поджал губы первый министр.

— Я знаю. Они как-то сами нам на голову сваливаются, э?

— Я служу вашему величеству верой и правдой вот уже…

— Не надо математики. Служишь, и служи себе дальше.

— Пытаюсь.

— Ну? — Король попытался вникнуть в суть дела.

Марона деловито зашуршал пергаментом:

— Вкратце мой план сводится к тому, чтобы не тратить деньги и ресурсы зря, а изыскать скрытые резервы. Резервов у нас достаточно, но мы их преступно игнорируем либо транжирим.

— И что в резерве? — против воли заинтересовался Оттобальт.

— О-о, в резерве… — мечтательно протянул Марона. — Тут вот какая загогулина получается — без вашего содействия эту машину не заставишь заработать. Только вы и можете запустить этот механизм.

Оттобальт лукаво улыбнулся:

— Кому-то зубы вышибить, или череп подарить, или на поединок вызвать?

— Что вы, что вы, — замахал руками сконфуженный министр, — все гораздо проще. Ваш любимый лесоруб Кукс, которому овсянка и казематы надоели хуже горькой редьки («А я думал — горькая редька надоедает хуже овсянки», — признался Оттобальт непосредственно псу, грызущему свою кость под столом), прознал о подготовке к празднику и вот уже третий день предлагает свои услуги в качестве плотника и столяра. Дело это верное — мастер он серьезный, по работе истосковался, да и вообще один Кукс десятерых стоит. А поскольку денег ему платить не нужно, то, с одной стороны, мы имеем солидную экономию в средствах, а с другой — гуманное отношение к заключенному, о котором не стыдно будет сделать доклад на Ляситопном Мурчарейнике.

Король прекратил жевать.

Когда его величество прекращал жевать, это был верный признак напряжения всех духовных, умственных и физических сил. Кто сказал, что мужчина не может родить? Оттобальт как раз рождал мысль. Правда, родив, он не всегда успевал с ней познакомиться. Она взмывала куда-то ввысь, оставляя его в скорбном одиночестве, но с детьми всегда так. Рано или поздно они нас покидают.

В данном случае король титаническим усилием воли пытался вспомнить, что он когда-либо слышал о Ляситопном Мурчарейнике.

Марона понял, что разумнее прийти на помощь возлюбленному монарху и дать краткую справочку, чем после расхлебывать непредвиденные последствия. Ведь Оттобальт мог вполне идентифицировать Мурчарейник и как собрание самых отпетых разбойников со всего Вольхолла, и как слет передовых стражников и телохранителей, и как клуб добровольных отшельников и каторжан. А на самом деле Ляситопный Мурчарейник был передовой организацией, и современники гордились и диву давались, как могла до такого дойти человеческая мысль.

Страны, входящие в Мурчарейник, договорились о том, что человек — это не просто существо, а существо особенное. Они даже записали в уставе, что Всевысокий Душара как-то обмолвился первому из созданных им людей, что человек-де звучит гордо. И что в человеке все должно быть прекрасно: и обувь, и оружие, и имущество, и внешность — если получится. Поэтому человека нужно беречь почти как череполсяку, сюмрякачу или редчайшую куфантийскую зябрячу; уважать, как лысеющего выхухоля Хвадалгалопсу, и ценить, как самый редкий пыр-зик-сан.

Все это он и выпалил королю на одном дыхании, напомнив, что через два месяца представитель Упперталя должен будет докладывать на Мурчарейнике о том, как обстоят дела с любовью и уважением к человеку в его стране.

Его величество сказал, что, по правде говоря, следовало бы докладывать о любви и уважении к тете, но он понимает, что тетя Гедвига сидит в печенках не только у него, но и у остальных. Так что пусть будет лесоруб Кукс — он согласен.

Тут король вернулся к основному вопросу дня:

— Мастер, говоришь? — уточнил он.

— Великолепный, — подтвердил Марона. — Но дело в том, что за свою безупречную работу он требует выполнить его условия, и в этом, так сказать, вся трудность положения.

— Ну, чего он там хочет?

Марона натянуто улыбнулся:

— Да, в общем, сущий пустячок: вернуть ему его славный топорик, обеспечить необходимым количеством стройматериалов и каждый день выдавать по два бочонка вина плюс немного копченого мяса и хлеба. А самое главное — он требует тело тети, дабы согласно его размерам изготовить специальное антихрапное ложе для того, чтобы ее величество Гедвигу прямо на нем можно было поместить в центре нашего мероприятия. Вы ведь сами говорили, что она может проснуться в любой момент. Так вот, даже если проснется, придраться к чему-либо ей будет уже сложнее.

Король почесал бороду:

— Топорик, топорик… Кстати, где его топорик?

Такого вопроса Марона не ожидал. Он как раз готовился к длительным переговорам и репетировал самые веские и убедительные аргументы. Король, по обыкновению, застал его врасплох:

— Не знаю. Может, в музее…

— В музее! Такую вещь — и в музей! Вы что, не знаете, что из музея постоянно кто-то что-то тянет себе домой? Я всегда настаивал на том, чтобы особо ценные вещи клали сразу в сокровищницу.

Оттобальт встал из-за стола и прошелся к окну широким строевым шагом:

— Да, дело способно принять интересный оборот, если наш лесоруб что-то такое надумал.

Марона слегка покраснел:

— Ну что вы, ваше величество, в этом отношении Кукс — святой человек, он и девственницы пальцем не тронет. Разве что зарубить может.

Король мечтательно посмотрел в окно, прислушался к храпу, доносившемуся откуда-то сверху и сбоку, и произнес по слогам:

— Вот-вот, за-ру-бить.

Марона тоже прислушался к ощутимой вибрации. На столе слегка зазвенели пустые бокалы:

— Тут следует учитывать, что рыцари-бесумяки тоже понимают, что Нучипельская Дева может очнуться от своего сна в любой момент и спросить с них со всей строгостью магистра ордена. Охранять они ее будут как зеницу ока. И я могу их по-человечески понять.

Оттобальт ушел в себя и какое-то время молчал. Затем спросил безо всякой видимой связи с предыдущим:

— Сколько, говоришь, Кукс просит вина?

— Две бочки в день, ваше величество.

— Отлично, пусть будет две. И пусть гвардейцы с него глаз не спускают — время от времени. И скажите, что за антихрапное ложе я буду благодарен отдельно. Вплоть до того, что рассмотрю вопрос об овсянке на ближайшем же королевском совете.

Если бы в Дартском замке знали Шекспира…

Впрочем, мы уже неоднократно сетовали на то, что в Вольхолле как-то не слишком почитают этого прославленного драматурга. Строго говоря, здесь вообще не читают известных нам писателей. В Вольхолле свои классики.

Особенной популярностью пользуются «Базяки дремучего вумпы» (сколько бы ни твердили литературоведы, что это типично детское чтиво), а также мелодраматическая поэма «Плач по Лязбубской пилюкальче», авторство которой приписывалось двум, а то и трем десяткам гениев. Но ни в одном из указанных произведений не уделяется должного внимания природе. А зря.

Именно по этой причине участники описанных ниже событий не обратили внимания на кроткую молочно-белую луну, трудолюбиво светившую со звездного и ясного ночного неба и казавшуюся совершенно неуместной в данных обстоятельствах. Как бы ни прелестна и полна была она в этот час, но, увы, осталась незамеченной.

Сюда скорее бы подошла погода, описанная Шекспиром в «Короле Лире», акт третий. Вот кто был настоящим мастером своего дела. Шекспир, разумеется, а не Лир.

Но мы отвлеклись…

Вначале ночь была даже тихая. Если, конечно, можно назвать тишиной легкий шелест листьев, обдуваемых теплым ветерком, и громоподобный храп королевы-тети Гедвиги, прочно утвержденной на полунаклонном антихрапном троне-ложе, созданном гением и золотыми руками небезызвестного лесоруба Кукса.

Сам создатель этого шедевра примостился рядом, у подножия трона, привалившись спиной к пустой бочке из-под вина. На его давно не бритом лице мелькала блаженная улыбка, а крупный нос подергивался, как хобот пьяного тапира, и выводил сложные фиоритуры. Откровенно говоря, лесоруб Кукс не только был похож на пьяного тапира, но и на самом деле пьян в стельку.

Вокруг этой необычной парочки, напоминавшей в лунном свете мраморные статуи влюбленных, которыми любят уродовать парки, аккуратным каре расположился отряд верных рыцарей-бесумяков. Он и придавал строгость и завершенность этой композиции — как визуально, так и с точки зрения музыкального сопровождения. Ибо лесоруб Кукс — как это свойственно самонадеянным смертным — переоценил свои (довольно-таки большие) возможности и упился уже первой бочкой. А второй сосуд с амброзией… то есть вином из божественных гарбульзиков достался бдительной тетиной охране, каковая и нализалась до зеленых чертиков в глазах и полной невменяемости.

Утратив ориентацию в пространстве, они застыли, словно звучащие колонны, опираясь не столько на двуручные мечи, сколько на невероятное чувство долга, не изменившее им даже в этот миг.

Славный Оттобальт, которому около восьми часов вечера слуги принесли радостную весть о завершении работы над антихрапным ложем, спал в своей опочивальне. Мы были бы рады продолжить, заявив, что спал он сном праведника, однако любовь к точности заставляет нас отказаться от этого намерения.

Спал король крайне неспокойно.

Снилась ему дражайшая тетушка, но как-то еще более странно, чем всегда. Такие сны, сказал бы искушенный Мулкеба, Всевысокий Душара посылает нам как испытание перед концом света, чтобы попривыкли немножко.

Нучипельская Дева-Избавительница скакала в ночной рубашке и колпаке верхом на голубоглазом язьдрембопе. В правой руке она сжимала кочергу, и этой кочергой отчаянно размахивала, побуждая к атаке отряд верных бесумяков. Атаковали они ни много ни мало — неприступный Дартский замок, за стенами которого засел он, Оттобальт, в окружении последних солдат своей гвардии.

Обливаясь холодным потом и бормоча: «Заприте ворота! Скорее заприте ворота!» — его величество наконец проснулся. Он подскочил в постели, чувствуя, как вибрируют все мускулы, а по спине стекает предательская холодная струйка.

Перекошенные физиономии фанатиков-бесумяков еще какое-то время метались по самым темным углам опочивальни. Яркий лунный свет заливал центр комнаты.

«Полнолуние», — догадался Оттобальт, собираясь списать свой кошмар на ни в чем не повинное ночное светило. Однако дело осложнилось тем, что сон прошел, а вот тарарам и кошмар никуда не делись. В замке и наяву творилось нечто невообразимое — крик, топот, странное рычание, лязг и прочие безобразия. Грохот стоял такой, что король как бы слегка пожалел, что не досмотрел свой сон до конца.

Сто к одному, что тетя взяла бы замок с первого же приступа. Ну и что? Зато это было бы во сне. А теперь вот кто-то наверняка взял замок или еще что похуже, но уже не проснешься и не вздохнешь с облегчением. Надо разбираться.

Король тяжко вздохнул и приступил к разбирательству.

Для привлечения внимания нерадивых слуг к своей персоне Оттобальт использовал несколько предметов: трещотку, тиморский гонг, мелодичные колокольчики из загадочной страны Ярва-Яани, а также дикие вопли, издаваемые собственной луженой глоткой. Справедливости ради нужно отметить, что на слуг действовало только последнее из упомянутых средств, а все прочие скорее доставляли наслаждение самому монарху, который не был чужд и меломанских радостей.

Такое состояние мы обычно определяем как триумф надежды над опытом.

Король ухватился за трещотку и какое-то время энергично размахивал ею. Возможно, она и производила какие-то звуки, но слишком уж жалкие в общем хоре. Во всяком случае, даже Оттобальту не удалось наверняка определить, слышно ли ее на расстоянии.

Последовательный во всяком серьезном деле, он попытал счастья и с тиморским гонгом, и с колокольчиками. Последние звучали особенно тихо и незаметно.

Дикий вой, изданный королем напоследок, мог разогнать все фамильные привидения и приблудившихся призраков, если бы ранее их не распугал кошмар, царивший во внутреннем дворе.

Другой бы, более слабый духом, человек сдался и пал под натиском непреодолимых обстоятельств. Другой, но не потомок Хеннертов. Задумавшись, король залез под кровать и вытащил оттуда сундучок с самыми важными вещами. Из сундучка он извлек предмет, напомнивший бы любой домашней хозяйке мясорубку, а любому начальнику штаба Гражданской обороны — сирену. Впрочем, ни домохозяйки, ни начальника штаба среди знакомых Оттобальта отродясь не водилось, и потому он полагал предмет простым подарком на память от демонических драконорыцарей.

На предмете виднелась загадочная надпись: «ALARM ZUMMER, erzeugen im Deutschland. Hamburg, 1940».

Тут мы вынуждены несколько отвлечься от происходящего и объясниться с недоуменным читателем.

Сирену спер хозяйственный Клаус в первые часы пребывания на Восточном фронте. Правда, находясь в состоянии того жестокого похмелья, о котором потом с трепетом рассказывают внукам, он принял Аларм Зуммер за машинку для набивания патронов в пулеметную ленту. Ну и что с того, что эти два предмета абсолютно непохожи? В том состоянии, в котором пребывал Клаус, это все равно было не более чем темное пятно с торчащей сбоку ручкой. И это самое нечто он и стащил, радостно хихикая и дивясь своей предусмотрительности и ловкости.

Когда майор фон Морунген ощутил в себе достаточно сил, чтобы бранить своих подчиненных, то первым делом он выбранил Клауса за то, что тот понапихивал в машину кучу ненужных предметов, из-за чего внутри стало еще более тесно. Выбрасывать же новехонькую — хоть и абсолютно бесполезную — вещь не позволила знаменитая немецкая бережливость. Так бы и проездила бедная сирена мертвым грузом по всем русским и вольхоллским дорогам, но случился однажды в жизни экипажа «Белого дракона» незабываемый Мумзьнямский танцевальный вечер на десять мифических персон с громоподобным бумбитрямом в финале.

Питейная программа вечера была столь обширна, хозяева столь гостеприимны, а нехватка мифических персон столь ощутима, что доблестные танкисты очень быстро дошли до той стадии, которой они достигали всего несколько раз в жизни и исключительно в «Синей жирафе».

Дитрих фон Морунген так никогда и не вспомнил, как именно он представил Аларм Зуммер — как одну из недостающих мифических персон или как свой вариант бумбитряма. Да и бог с ней, с точностью в деталях. К черту детали. Главное, что восхищенный Оттобальт утром второго дня самозабвенно крутил ручку этой адской машинки — и это привело к тому, что немцы, впавшие в сон, по глубине напоминающий летаргический, встали все как один. Они плохо соображали и порывались отстреливаться от собак и собутыльников, а Генрих все норовил развернуть замковую башню, чтобы пальнуть как следует по кому-то, кто пригрезился ему в похмельном угаре, — но его величество радовался от души.

Поэтому, когда «Белый дракон» двинулся в свой исторический поход за Граалем (в данном случае — Белохатками), пришедший в чувство майор понял, что может убить нескольких зайцев одним выстрелом: доставить удовольствие союзнику, освободить место в танке, а также избавиться от ненужной вещи, один взгляд на которую вызывал у него резкий приступ идиосинкразии.

Словом, король стал счастливым обладателем взаправдашнего демонического предмета, к которому обращался почтительным шепотом.

Прижав Аларм Зуммер к животу, Оттобальт несколько раз провернул сопротивляющуюся ручку. Демонический предмет издал пронзительный воющий звук, еще более ужасный, нежели те, что доносились снаружи. Будто бы грозный морской змей Вапонтих почувствовал внезапное родство душ с мартовскими котами и принялся подражать им в силу отмеренных ему возможностей и талантов. У Оттобальта мурашки побежали по спине. Но ему нравилось крутить упрямую рукоятку, да и цель была достигнута. Вряд ли бы нашелся во всем Дарте тот глухой, который не слышал этого воя.

Спустя пару минут за дверью послышался топот и взволнованные голоса:

— Беда, беда! Нападение!

— Спасите! Помогите!

— Злокумсые канчуленяки! Злокумсые канчуленяки в замке!

— Канчуленяки?! Где? Как они сюда попали?

— Выносите столовое серебро и золото! Соблюдайте спокойствие!

— А-а-а!!! Мамочка, а-а-а…

— Канчуленяки в королевской опочивальне!!!

— Скорее спасайте короля!

— Стража, за мной! — раздался хорошо поставленный голос, и король с удовольствием отметил, что Сереион уже на месте, собран и спокоен, готов действовать. Да что там говорить — это же Сереион. Этим все сказано.

— Сюда, сюда!

— Туда, там! О!

— Все воют и воют… как сильзяшные пичкамуты! С десятка два будет!

— Луки на-а-а-а изготовку! Мечи о-о-о-бнажить! К битве товьсь!

Многострадальная дверь королевской опочивальни уже один раз в этом месяце подвергалась бешеному натиску гвардейцев и стражников — и, чего греха таить, не выдержала. Пала, можно сказать, будто обычная дверца в чулан, где рачительная хозяйка прячет свое кусьяльное варенье. После печального инцидента (причиной которому было вторжение ведьмы Свахереи на седласой забаске) недовольный король приказал строителям соорудить препятствие помощнее и посолиднее. Оттобальт как в воду глядел, предвидя, что верные подданные не оставят его в покое. И верно: новая дверь затрещала, заскрипела, затряслась.

Что и говорить — строители дело свое знали и работали на славу. Гвардейцам на сей раз пришлось нелегко, но чувство долга звало их на помощь возлюбленному повелителю, и что им какие-то двери? Они крепости брали шутя.

Еще одно усилие — и две дюжины гвардейцев, возглавляемых Сереионом, ввалились в спальню к королю многоруким и многоногим копошащимся монстром. Нельзя сказать, что представшая их взорам картина как-то соответствовала сцене кровавой битвы, которую они уже видели внутренним взором. Но ни смертельно опасных канчуленяк, ни мартовского трепетного Вапонтиха, ни, на худой конец, злоумышленников с кривыми кинжалами в зубах не узрели эти достойные сыны Упперталя.

Тихая спокойная комнатка. Очаровательные шторки в цветочек, словно паруса, надуваемые теплым ветерком. Милые сердцу безделушки — коробочки, статуэтки, мягкий пуфик, застывший у стены. Небольшой натюрмортик из продуктов питания — фрукты, мясо и хлеб на золотом подносике, кувшин-другой с прохладительным и взбодрительным: Хеннерты всегда были не прочь покушать, и время суток в этом случае не имело ни малейшего значения. Короли, они вообще выше обстоятельств.

Сгорбившийся Оттобальт в мягком ночном колпаке с помпончиком сидел на постели в обнимку с Аларм Зуммером, притаившись, словно боялся спугнуть редкого зверя. Он искоса взирал на притихшую толпу своих воинов.

Гвардейцы растерянно осмотрелись.

В комнате воцарилось гробовое молчание, но не тишина: со двора по-прежнему доносились ужасный рев и ворчание.

Первым заговорил Сереион:

— Ваше величество, ради Всевысокого Душары, извините меня за этот кавардак! — Он небрежно указал себе за спину. — Слугам прислышались злокумсые канчуленяки у вас в покоях. С два десятка примерно… Честно говоря, я и сам слышал какие-то страшные и смутно знакомые звуки, но не предполагал, что нарушу сон и покой вашего величества.

В этом месте Сереион сделал паузу и придал лицу виновато-почтительное выражение.

Затем обернулся к своим солдатам и знаком приказал им покинуть опочивальню. Обрадованные возможностью оставить поле несостоявшейся битвы, осторожно переступая через обломки бедной двери, гвардейцы неслышными тенями выскользнули в коридор.

— Еще раз простите, ваше величество, — уточнил Сереион.

Король, все это время сидевший молча, вдруг откашлялся и заговорил хриплым голосом, будто включенный в сеть радиоприемник:

— Живу, понимаешь, как в глугабрахских лесах: никого не дозовешься, не докричишься, когда нужно.

Сереион попытался аккуратно приставить на прежнее место остатки дверей, но его попытка не увенчалась успехом. Он вздохнул, оглядев дело рук своих бравых подчиненных, развернулся к Оттобальту и выпрямился по стойке «смирно», готовый хоть до утра внимать родному монарху:

— Виноват, ваше величество. Больше не повторится, ваше величество. — И после паузы добавил: — Дверь нужно будет укрепить еще основательнее. В целях безопасности.

— А если слугам опять чего привидится? — уныло спросил Оттобальт. — Или в самом деле какая конфузия случится, и мне действительно будет нужна помощь.

— Выставим! — бодро отвечал командир гвардейцев. — Чтобы наши орлы — и не выломали какую-то там дверь. Да мы от всего Ландсхута камня на камне не оставили, не то что, осмелюсь заметить, от вашей спаленки.

— Камня на камне — не надо, — торопливо уточнил король. — За службу спасибо, но меру знать тоже полезно.

Затем король предпринял несколько разнообразных действий. Прежде всего с нескрываемым почтением оглядел Аларм Зуммер — ишь какого переполоху наделал — и осторожно положил его на низенький столик возле постели. Затем спустил ноги вниз и начал осторожно нащупывать мягкие ночные пантуфли.

— Мне снился кошмар, я проснулся — действительно кошмар. Что у нас происходит лунной ночью? Эпидемия? Я слышал, бывают такие чудики, которые при полной луне по крышам и башням шастают… Доложи обстановку по всей форме.

Сереион тревожно переступил с ноги на ногу:

— Не знаю, как и рассказать, мой повелитель…

— Начни с начала, — неожиданно здраво посоветовал король. — Потом перейди к середине и заверши концом. Говорят, так проще всего.

Сереион позволил себе улыбнуться.

— Все как всегда, ваше величество, — начал он. — То есть как обычно, без происшествий, — это стало центральной частью его речи. Он задумался и рискнул завершить следующим пассажем: — В пределах допустимого.

Король оторвался от окна, в которое только что глядел с нескрываемым интересом, и устремил испытующий взор на своего верного воина:

— Вот ЭТО ты считаешь допустимым?

Сереион обшарил спальню встревоженным взглядом, даже приподнял над головой светильник, пытаясь рассмотреть, что могло притаиться на потолке.

— Простите, ваше великолепие, не понял.

Король на удивление спокойно поманил гвардейца к окну и сам тоже уставился во двор:

— Что там происходит такого, что подо мной дрожит даже постель? Ты хочешь сказать, что так работает антихрапный трон Кукса? А если это землетрясение, то отчего из замка не выносят ценные вещи, включая меня? Это, по-вашему, нормальное поведение?

Сереион побледнел и стал оправдываться:

— Не знаю даже, как доложить вашему величеству…

Король сделал проницательное и задумчивое лицо:

— Да уж как-нибудь доложи.

Сереион потер влажный лоб:

— Ваш любимый лесоруб Кукс…

Король занервничал:

— Что мой любимый лесоруб Кукс? Он превратился в огнедышащего и танцующего дракона и теперь пляшет нечто воинственно-зажигательное во внутреннем дворе моего замка?

Гвардеец стал потихоньку заикаться:

— Если быть абсолютно точным, вашу тетю Гедвигу…

Когда короля к тому вынуждали, он бывал просто великолепен: сколько сарказма, сколько горечи, сколько беспощадной остроты. Правда, почти всегда в такие моменты на горизонте не видно было и следов придворного летописца, а потому блеск королевского остроумия не был задокументирован.

— Превратился в тетю? — съязвил Оттобальт. — Именно поэтому храп теперь звучит с удвоенной силой — ты это хочешь сказать?

Неожиданно взгляд Сереиона просветлел:

— Вы, как всегда, почти правы, ваше величество.

Король разочаровался. По правде говоря, он рассчитывал на несколько иной результат. Вот так остришь-остришь, а кто это оценит? Потом войдешь в историю как скудоумный и грубый человек, чуждый эдакой легкости и изящества. Обидно, между прочим.

— Ну же, хоть ты не придумывай глупостей, — попытался он урезонить верного гвардейца.

Сереион замялся:

— К сожалению, это правда. Никто не решался беспокоить вас, когда вы наконец заснули… — Тут его речь стала вовсе невразумительной, ибо весть, которую он должен был сообщить обожаемому монарху, и впрямь была какой-то… такой. Положение в замке сложилось не то чтобы безнадежное или трагичное, но щекотливое.

Сереион даже попытался в отчаянии взлохматить волосы. Правда, на нем был стальной шлем с пышным плюмажем, но в отчаянии человек способен взлохматить что угодно.

Оттобальт понял, что больше не выдержит:

— Не томи, выкладывай поскорей!

Гвардеец набрал полную грудь воздуха:

— В общих чертах все обстояло так: Кукс, сработав антихрапное ложе, изрядно напился и — чего никто не ожидал — повалился рядом с оным и сам захрапел так, что с лихвой компенсировал вашу несколько нейтрализованную тетю. Одним словом, полный аврал.

Оттобальт хотел что-то спросить, но обнаружил, что утратил дар речи и способен выражать свое отношение к происходящему лишь гримасами, словно горестный сюмрякача, наступивший себе на хвост:

— Э-э-э… — несколько туманно сообщил его величество.

— Ох-хо-хо, — поддержал Сереион.

— А-а-а?.. — уточнил король.

— У-ух, — отвечал Серерион.

— О-о-о, — предположил несчастный монарх.

— О! О! — подчеркнул гвардеец.

— Ну знаешь! — возмутился Оттобальт, вновь обретая бесценный дар общения на вербальном уровне.

Сереион прояснил ситуацию:

— Все боятся его трогать по двум причинам: во-первых, он ваш любимец, во-вторых, сумасшедший — того и гляди, зарубит спросонья своим топором и не заметит, а что с него возьмешь? Ко всему прочему рядом с тетей спит не только он, но и вертикально стоящий строй не менее безумного караула рыцарей-бесумяков. Они же учились по тетиной книжке, так что я даже берусь предугадать их реакцию. Словом, если не зарубит один безумец, так прибьют остальные в припадке фанатичного рвения. Вот такие дела.

Король почувствовал, что ему следует попрочнее утвердиться на земле, а то уже в глазах темнеет. Он сел, точнее, не сел, а свалился в удобное кресло:

— А если попросить лекаря Мублапа воскурить какие-нибудь успокоительные дымки? Помнится мне, он проделывал нечто подобное.

— Мублап уехал на съезд докторов, посвященный дырнальным проблемам, — напомнил Сереион.

Его величество совершенно отчетливо понял, отчего он так ненавидит дырнальные проблемы.

— А что Мулкеба вещает?

— Говорит, что хуже сделать может, а лучше — не надеется. Даже если, говорит, казнить будут. Против тети и лесоруба в одиночку не потяну, говорит.

— А Марона?

— Господин министр бегает с веревочкой, измеряет.

— Что?!

— Размеры.

— Какие?!

— Площади, где стоит вся эта композиция. И считает.

— Что считает?

— Прибыли и убытки. Если выйдет прибыльно, то решится. Если нет — оставит как есть.

— Сереион!

— Я имел в виду, что господин министр решил основать нечто вроде музея или памятника и взимать с посетителей скромную плату. Если строительство окупится в течение недолгого времени, то он явится к вашему величеству нижайше просить соизволения на осуществление проекта. А если расходы будут большие — непременно откажется. Они ведь все могут проснуться в любую минуту, так что мыслимое ли дело так тратиться?

Сложно выглядеть величаво и непреклонно в ночной рубашке с кружевами, в колпаке с помпончиком и пуховых пантуфлях, но Оттобальту это каким-то образом удалось.

— Он собирается выставить мою тетю на всеобщее обозрение?

— Ее величество и так уже там. На обозрении.

— Мамочки! — охнул король. — Об этом я как-то не подумал. А ведь мне придется отвечать, когда эта сте… тетя проснется!

— Скажем, что она — народное достояние. Героиня. Народ должен знать своих героев и всегда иметь возможность прийти к ним. Напомним, что Нучипельская Дева живет не в заоблачном замке, а для людей и среди людей. Вот мы и постарались…

— Сереион, ты гений, — восхитился король. — Но только шум стоит зверский. Музей — это еще туда-сюда, хотя опять же шляться будут всякие, с кухни еду воровать. Но как мы дальше жить собираемся? Что теперь делать? Не сходить же с ума на пару с лесорубом, надо что-то предпринимать… Кстати, как антихрапный трон? Работает?

Сереион скривился:

— Вначале казалось, что звук вроде бы стал приглушеннее. Ну да разве разберешь в этой какофонии? Орденоносцы приняли на грудь заодно с лесорубом, поэтому сейчас завывают дружным хором. Не так, как солисты, конечно, но не намного тише.

Оттобальт с интересом воззрился на гвардейца, который произнес массу высокоученых слов с невероятной легкостью. Это вызывало уважение. Это вызывало даже восторг. Но сейчас было не до восторгов. Да, приезд тети никогда не являлся для Дарта порой цветения, и молоко и мед не изливались с небес на сию многострадальную землю, но нынешние хлопоты перекрыли все, что было до того.

Предыдущие неприятности, связанные с тетей, представлялись Оттобальту не только мелкими и незначительными, но чуть ли и не желанными.

Многоголосый храп травмировал его тонкую и возвышенную душу. Он же побуждал соображать побыстрее. Вообще-то Оттобальт все эти мыслительные процессы не любил, особенно по ночам. По ночам приличный, уважающий себя король должен спать с чистой совестью, а днем — есть, ну и править своей страной. Когда-то от дяди Хеннерта он услышал мнение, что толковый правитель — тот, кто назначит таких министров, что и без его участия дела в государстве будут только процветать. Мысль показалась Оттобальту неожиданно здравой и крайне полезной. Он ее запомнил и все время пытался воплотить в действительность.

Однако сейчас он отчетливо понимал, что никто не примет на себя всю полноту ответственности за дражайшую королеву Гедвигу. Нет такого безумца. Точнее, был — лесоруб Кукс, и что из этого вышло?

Внезапно короля озарило:

— А может, нам Кукса затолкать на ночь на трон рядом с тетей Гедвигой, чтоб они оба потише храпели? Пока он себе отдельную антихрапную кровать не смастерил.

Сереион не слишком восхитился идеей повелителя:

— Эх, да кто же на это решится? Такая ответственность, такая ответственность, и даже неизвестно, перед кем — перед вами или перед тетей? — Ему стало страшно от ужасной мысли об ответственности перед обоими Хеннертами одновременно, но об этом он благоразумно умолчал.

Король печально огляделся в поисках моральной поддержки и… обнаружил ее. С достоинством, не спеша направился к ночному столику с фруктами и напитками.

— Покушать, что ли, раз не получается выспаться?

Сереион проследовал за королем, передергивая плечами. И было отчего. Храп сводного хора тети, лесоруба и бесумяков обрел классическую стройность. Он то достигал самых высоких октав, то оглушительно рокотал в нижнем регистре.

Если бы здесь был знаток русских обычаев Дитрих фон Морунген, он бы не преминул заметить королю, что сбылась еще одна его мечта. Дело в том, что в некоторых русских храмах — это Дитрих знал наверняка — пели могучие дядьки с голосом мощнее, чем у прославленного Шаляпина. Сей голос так и звался — октава. И вот эту самую октаву он мог бы сейчас услышать, кабы не искал Душара знает где свои несчастные Белохатки.

Время от времени лесоруб Кукс принимался свистеть, а тетя — виртуозно подсвистывать. Вольхоллская концептуальная музыка пошла, очевидно, от тех, кто был свидетелем и невольным участником событий этой памятной ночи.

Хеннерты, как неоднократно упоминалось, теряли многое: порой — войска, порой — деньги, реже — отвагу и присутствие духа; но аппетит — аппетит никогда! Король взял со стола гроздь сочных набанцев, отделил от нее один плод и принялся вдумчиво очищать его от пятнистой темно-синей шкурки.

— У тебя, наверное, тоже голова болит? — участливо обратился он к Сереиону. — Не стесняйся, налей себе яздулейного юккенского мора. Великая вещь — мертвого на ноги поднимет.

Гвардеец вздохнул с нескрываемым сожалением:

— Мне нельзя, я на службе.

— Тогда виски, — проговорил Оттобальт, смутно сознавая, что имеет в виду.

— На два пальца, — отвечал не менее ошарашенный Сереион. — Без содовой.

Оба тревожно воззрились в темноту. Что такое виски и почему именно на два пальца, они не знали, да и знать не могли. Содовая вызывала отдельное недоумение и вполне понятную при данных обстоятельствах настороженность.

— Колдовское наваждение, — выдохнул наконец король. — С появлением дракона все переменилось, все стало каким-то странным…

— Все смешалось в доме Облонских, — испуганно подтвердил Сереион.

Оттобальт согласно покивал, и очаровательный помпончик заскакал на его колпаке.

— И не говори. Я сам все чаще и чаще замечаю, что меня как будто кто-то подменил: по крышам больше не гуляю…

— Ваше величество!

— А? Что?

— Какие крыши?!

— Откуда мне знать, Сереион. Знаю, что не гуляю, а по каким не гуляю — кто же мне скажет. Не гулял я никогда в жизни ни по каким крышам. Я что, сумасшедший, с такой высоты брякнуться?

— Наваждение, не иначе, — выдохнул Сереион.

— А то…

Оттобальт откусил кусочек набанца и сиротливо примостился на краешке кровати.

— Выпей, чего уж там. Какая здесь, к Ампетрусу, служба?

В этот скорбный миг реальность снова изменилась.

В реве, свисте и рокоте явственно послышались новые звуки. Да что там звуки? Жуткая брань, изрекаемая громким, пронзительным, незабываемым голосом, который, однако, никто не ожидал услышать в ближайшее время.

И вот теперь король и его верный гвардеец, не в силах прийти в себя от нового потрясения, судорожно пытались понять: к лучшему оно все или к худшему?

— Ах ты пичкамут сильзяшный!!! — верещал этот нездешний голос. — А вы что стоите, как стадо тумчепегих суричей?! (Снаружи донесся лязг и брязг — очевидно, проснулись и неактивно задвигались рыцари-бесумяки, поставленные на автопилот, который включался в любом состоянии.) Сделайте же что-нибудь с этим небритым язьдрембопом!!! — неистовствовала тетя. — Какая сватихабская сволочь додумалась положить его рядом со мной?!

Здесь дивная женщина полностью переключилась на своего соседа по спальному месту, обличая все его пороки и грозя карами, по сравнению с которыми смерть на костре показалась бы вполне приятным пикничком с барбекю.

— А ну вставай, сейчас я тебе устрою тупичельский восход!! Разлегся, как у себя дома!

Звон и грохот свидетельствовали о том, что под горячую руку королеве попался кто-то из закованных в железо верных охранников и что последнему крупно в связи с этим не повезло.

— Перегаром разить? — приступила Гедвига к излюбленной теме об этике и эстетике поведения в обществе отдельно взятой личности. — Не позво-о-олю! Где это видано, чтоб люди так храпели?! За это кто-то ответит! В этом замке можно когда-нибудь выспаться?!

Наконец зашевелилось и второе главное действующее лицо этой симфонии в криках. Лесоруб Кукс не привык, чтобы ему перечили. Нет, тетю Гедвигу он боялся не меньше, чем остальные, но сейчас, когда даже звездный свет падал на каменные плиты двора с диким шумом и грохотом, а пробирающаяся в свою норку крохотная мышка — казалось ему — издавала писк, способный оглушить и раздавить обычного человека, этот вот дикий крик находился уже за гранью добра и зла.

По опыту лесоруб Кукс знал, что раскалывающуюся после попойки голову нужно какое-то время крепко сжимать в руках, чтобы она не распалась на несколько частей, — и это вам не фигушки воробьям показывать, а важнейший жизненный этап. Но попробуй подержи голову в руках, когда тебя трясут, как грущу.

Вообще же напился он до кристальной чистоты биографии — в том смысле, что ничего ни о себе, ни об окружающих в данный момент не знал, да и знать не хотел. В таком состоянии у человека остаются только условные рефлексы.

Король и Сереион, затаив дыхание и не приближаясь к окну, ждали, чем это закончится.

— Ты на меня топором позамахивайся, позамахивайся! Я тебе покажу, как несчастной женщине не давать спать!

Очищенный набанец безнадежно шлепнулся на пол.

Король — отрешенный и далекий от мирской суеты, как памятник нутичемскому выпускнику, — застыл в неудобной позе.

Сереион вслушивался в возню, доносившуюся с улицы, боясь обронить хоть слово. Замок гудел, как растревоженный улей: опять бежали куда-то стражники и слуги, верещали что-то герольды, лаяли все без исключения псы и ржали лошади. Основной темой в эту грандиозную симфонию вплеталось пьяное ворчание Кукса, действительно похожее на ворчание язьдрембопа, которого разбудили в самый разгар летней жары. И вторили ему звонкие тумаки и шлепки, которые щедрой рукой раздавала бодрая и отдохнувшая королева-тетя.

— Это похоже прямо на надругательство, прямо на покушение какое-то! — излагала она свеженькую мысль. — А ну отдай топор! Что ты в него вцепился, как в лялехинский пафитон!! Я не знаю, что я сейчас с тобой сделаю!

(СПРАВКА: скрипка Страдивари и альт Гварнери, вместе взятые, не так почитаемы в нашем мире, как в Вольхолле — драгоценный лялехинский пафитон. Этот волшебный музыкальный инструмент, по слухам, способен двигать камни и скалы и заставлять бессловесных тварей говорить. Он может пробудить все лучшее в человеческой душе и исторгнуть из ее глубин неведомые прежде чувства. Правда, для этого нужно, чтобы кто-то сыграл на нем. Проблема заключается в том, что никто не знает, каким именно инструментом является лялехинский пафитон — щипковым, струнным, смычковым, духовым или ударным. Многократные попытки, выяснить это пока что не дали положительного результата, так что бесценная вещь по сей день ожидает своего виртуоза-исполнителя.

Р. S. (что в Вольхолле обозначает — по секрету). Вообще-то до сего дня из лялехинского пафитона удавалось извлечь лишь исключительно отвратительные звуки.)

Наконец Оттобальт и Сереион пришли в себя настолько, что смогли выбежать на балкон и перегнуться через перила. Их взглядам предстало незабываемое зрелище: Гедвига в модной ночной рубашке с бантиками и в колпаке и пьяный, едва стоящий на ногах Кукс перетягивали любимый топор лесоруба, будто канат. Кукс, не в состоянии вымолвить ни слова, только нечленораздельно мычал и изо всех сил старался удержаться на ногах, отчаянно хватаясь за спасительный топор и мощные формы Гедвиги. Словно два борца перемещались они по импровизированному рингу, время от времени натыкаясь на бестолково сновавших бесумяков, отчего последние с грохотом валились, словно сбитые кегли, и с облегчением засыпали.

Гедвига поняла, что это заговор и на поддержку верных рыцарей надеяться не придется. Обычную женщину сие открытие повергло бы в панику и лишило воли к сопротивлению, но Нучипельская Дева не такова. Пламя отваги вспыхнуло в ее крохотных глазках, грудь стала вздыматься еще выше, а уши покраснели. С нечеловеческой силой она замотала топором, к обратной стороне которого намертво приклеился злосчастный законный владелец. При этом королева-тетя норовила пихнуть врага пухлой, но все еще стройной ножкой куда-нибудь под дых (а теперь сделайте поправку на небольшой рост дамы. Сделали? Вот то-то…). Кукс только крякал да из последних сил пытался устоять на ногах, однако кого надолго хватит при таком раскладе?

— Э-э-э-э… Е-е-е-е!!! — завопил Кукс и, теряя равновесие, свалился на отважную королеву. Его грузное тело, словно скала, упало на Нучипельскую Деву и увлекло ее прямо на антихрапное ложе, придавив сверху всей тяжестью.

Попытки выкарабкаться успехом не увенчались. И королева во всю мощь своих легких оповестила Дарт:

— На по-мо-о-о-щь!!! На-си-и-и-лу-у-у-ют!!!

Говорят, в одном из известнейших театров мира стояли как-то на балконе или в ложе бельэтажа два корифея театрального искусства. И один из них время от времени говорил артистам: «Не верю».

— Не верю, — буркнул Оттобальт, не зная, что копирайт на эту фразу — у Станиславского.

Сереион не смог сдержаться и захихикал в кулак. За их спинами появилась робкая и смятенная тень, жаждущая постучать в двери королевской опочивальни, но, увы, — двери отсутствовали, и тень застыла на пороге в совершеннейшей прострации. Затем вспомнила о служебном долге и хриплым шепотом призвала:

— Ваше величество! Ваше величество-о-о!

Оттобальт и Сереион переглянулись, словно болельщики одного клуба, и ринулись обратно в спальню, делая вид, что они тут ни при чем, ни сном ни духом. Сидят вот, набанцы чистят, двери пытаются починить — и никого не трогают.

Не обязательная в данном романе глава

В жизни всегда есть место подвигу.

Надо только быть подальше от этого места.

Плот, сооружаемый под чутким руководством Салонюка, был готов только к утру.

Пульхерия Сиязбовна не осталась на чай, а исчезла сразу, как только Жабодыщенко отцепился от ее хвоста. Очевидно, поползла в ближайший санаторий — или подобное заведение — лечить изрядно потрепанные нервы. Надо сказать, что четверо партизан с облегчением восприняли ее уход, но Маметов был скорбен и безутешен. Мамафюрер — вот так, одним словом — произвела на него неизгладимое впечатление. Он подозревал, что в родном Ташкенте такое не водится и что он упустил единственную в жизни возможность обзавестись чудесной зверей в платочке. Свою скорбь он изливал товарищам по оружию, но те оставались холодны и глухи к его страданиям. Они вообще предпочитали считать вчерашнее происшествие коллективным страшным сном.

На рассвете, то и дело ныряя в плотный туман, похожий по цвету и фактуре на овсяный кисель, партизаны грузили на плот оружие и вещи. Плот тихо поскрипывал на воде. Бревна для него пришлось настилать в несколько слоев, потому что под весом пяти человек и их скарба он то и дело норовил уйти под воду.

Самым хмурым и усталым изо всей компании был Жабодыщенко, который сделал львиную долю всей работы.

Берясь за шест, он обратился к Салонюку:

— За цю работу вы мене повинны отпуск дать.

Тарас насторожился:

— Яку? Куды це ты лыжи навострил?

Жабодыщенко почухал в затылке:

— Вид работы у коллективе. Отдохну денька два-тры, а заместо мене нехай хлопци пороблять.

Партизанский командир не на шутку рассердился:

— Хто вместо тебя буде робыты? У мене кожна людина на вес золота, писля вийны гуляй скильки хочешь, а тепер — зуськи!

Жабодыщенко, тяжело вздыхая, заметил:

— Писля вийны все отдыхать будуть, так нечестно.

Перукарников внес ноту оживления в их скорбную беседу:

— Товарищ командир, а что делать тем, кто не доживет до конца войны?

Жабодыщенко всполошился:

— Чур мене, чур мене.

Салонюк подумал, что после войны надо будет подобрать себе какую-нибудь профессию полегче. Где-нибудь за Полярным кругом или в пустыне. Только чтобы там, не дай бог, не встретить Перукарникова с его дурацким юмором. Потому что силы у партизанского лидера тоже не бесконечные. Однажды и он может не выдержать нечеловеческого напряжения.

— Перукарников! — взмолился он. — Ну що за дурный вопрос? Чи ты не знаешь, що на тому свити ничего не роблять. Там такый вечный отпуск.

Внезапно его осенила гениальная мысль. Он отобрал у Жабодыщенко шест и вручил его Ивану.

— До речи, ось тоби, Ваня, естафетна палычка вид Миколы. Держи. Будешь грести.

Маметов, бегом направляясь к плоту, заголосил:

— Командира, моя тут сидеть?!

Великий стратег снова ожил в Салонюке. Более того, в нем проснулся и дремавший до поры до времени тактик. Гений всегда предупреждает неприятности, а не борется с ними.

— Маметов, стий! — скомандовал он грозно. — Кру-гом! Чоботы знять! В торбу схо-вать! Перукарников, цей процесс проконтролю-вать!

Маметов жалобно застонал:

— Товарища командира…

Но непреклонный Салонюк в зародыше пресек всякие намеки на неповиновение:

— Нияких спорив, Маметов. На цему трямзипуфе я капитан, и мени не потрибни посеред реки нияки инциденты — типа всплытие ризных разлютованных тварин местной фауны!

Маметов нехотя уселся на берегу и принялся , стягивать сапог:

— Маметов замерзать, потом болеть, однако, кто лечить? — укоризненно заметил он.

Салонюк оставался холодным и гордым, как Снежная королева, которая была так далека от простых человеческих проблем и горестей:

— Не подобаються мои требования, Маметов, беги по берегу слидом за плотом.

Перукарников честно выполнял приказ командира, надзирая за тем, как его товарищ избавляется от обуви.

— Давай, давай, Маметов, шевелись быстрее! А то точно заболеешь или на пароход опоздаешь — одно из двух.

Еще несколько минут бестолковой суеты и беготни, оханий и причитаний, дележа обязанностей и гневных окриков командира — и вот наконец свершилось! Беспокойное хозяйство разместилось на плавсредстве и отправилось в неизвестность под шелест прибрежных камышей и плеск волн.

Над водой по-прежнему клубился туман, и Салонюк, с одной стороны, тревожился по этому поводу — не приведи Господи наскочишь на мель или берег. А с другой стороны, радовался этому обстоятельству, ибо если партизанам не видно ни берега, ни немцев, которые вполне могут по нему бродить, то и немцы партизан не обнаружат.

Жабодыщенко пристроился у края плота, копаясь в подкладке своей шапки. Там, как мы помним, были у него припрятаны снасточки для ловли рыбы. Естественно, что этот достойный член отряда хотел позаботиться о питании:

— Зараз рыбки зловымо.

Сидорчук пристально вгляделся в даль и никакой дали, естественно, не обнаружил. Все было словно затянуто серой влажной марлей.

— Шось туман сегодни сильный, тильки б не наскочиты на каменюки.

Перукарников, стоя на носу, опустил шест в воду и пощупал дно:

— Не боись, Василь, не наскочим. — И поскольку настроение у него было приподнятое, затянул песню:

Затуманились речные перекаты…
шли домой с войны немецкие солдаты!

Удивленное его репертуаром, эхо немного поколебалось, но все же разнесло слова песни далеко по реке. Салонюк испуганно заозирался вокруг:

— Ты шо, Перукарников, белены объився, чи шо? Так голосно спиваешь, зараз до нас, як мухи на мед, вси фашистськи бомбардувальники позлетаються.

Перукарников сверкнул белозубой улыбкой:

— Виноват, товарищ командир, искуплю!

Жабодыщенко, оторвавшись на миг от рыбалки и подняв глаза к небу, вслушался в тишину:

— Та ни, самолеты в таку погоду не литають.

Волосы у Тараса от такой беспечности встали дыбом:

— Тихише, тихише, хлопци. Добре, шо туман та нас с берега не видно, бо було бы як у фильме «Чапаев», а нам це не подходить, у нас обратной дороги нема.

Жабодыщенко, лежа на животе у края плота и дергая за снасть с наживкой (успел же среди всех хлопот накопать червяков!), прошептал горестно:

— Шось не клюет.

Салонюк приставил к глазам бинокль и принял позу человека, который умудряется что-то рассмотреть в непроглядном тумане:

— Ты бы, Микола, лучше за кулеметом сидив, а не дурью маявся.

Жабодыщенко серьезно возразил:

— У мене отпуск, я не можу. И вообще, за кулеметом Сидорчук сидить — це його улюблена играшка.

Салонюку пришлось оторваться от окуляров бинокля, чтобы прожечь Миколу гневным взглядом. Однако Жабодыщенко был бесчувственным, как бревно, — его такими взглядами пронять было трудно.

— Не видно, що Сидорчук зайнятый та не може нас охороняты? — поинтересовался командир.

— Видно, — ответствовал Микола. — Та все одно — не хочу.

Салонюк раздраженно уточнил:

— Так шо, може, мени Маметову кулемет доверить?

Колбажан сразу простил дорогому товарищу Салонюку его байские наклонности и жестокие выходки. И даже последнюю, с сапогами. Он широко улыбнулся и доверчиво обратился к Тарасу:

— Командира, командира, моя у пулемета быть лучше, можна сидеть?

Командир отвечал народной пословицей:

— Калына хвалилась, що з медом солодка… Ты лучше, Маметов, свои чоботы добре держи, бо вони уплывуть на нашу погибель.

Жабодыщенко разочарованно подергал леску и понял, что рыбалка здесь ну вообще никакая. Так что совершенно незачем травмировать тонкую психику товарища Салонюка — овчинка выделки не стоит. Если бы здесь клевало, то он бы стоял насмерть, отстаивая право на отдых, заработанный с топором в руках. Но стоит ли вызывать на себя гнев командира, если на другой чаше весов нет никакой очевидной выгоды? И Микола примирительно забубнил:

— Та вы не хвилюйтесь, товарищу Салонюк, зараз я трохи порыбалю та за кулемет сяду, добре?

Тарас с горечью поведал сам себе:

— Сижу, як лялька на самоваре, ниякои дисциплины.

Маметов не понял, отчего так быстро отпала его кандидатура. Пулемет он любил и давно уже мечтал из него пострелять.

— Товарища командира, — жалобно заныл он, — ну можна моя за пулемет сидеть?

Салонюк уже принял прежнюю позу, в которой, по замыслу, его и должны были запомнить очевидцы и потомки: прямая спина, гордая осанка, высоко вздернутая голова и бинокль в правой руке. Маметов тайфуном ворвался в неспешное течение его мыслей и сбил с толку. Однако Тарас был человеком добрым и сдержанным. Нечеловечески кротким голосом он выговорил:

— Угомонись, сынку, не сегодня. Ось колы вбьють Жабодыщенко, тоди поговорымо.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — сплюнул Микола, — не дай бог.

— Вин як мишень — фигура самая приметная, — продолжал Салонюк. — Лежить на брюхе, гвынтивку в руках не держить, ничего не бачить, окрим своей рыбалки, стреляй — не хочу.

Жабодыщенко нервно смотал снасть и недовольно уселся возле пулемета:

— Ну николы не дасть по-людски отдохнуть, дихтатор. У такому тумани нияка фигура як мишень не подходить, це я вам як снайпер кажу.

Салонюк твердо стоял на своем:

— У такому тумани, Жабодыщенко, нимци прямо в вухо можуть дыхати, та ты их проигноруешь.

Жабодыщенко проверил, на какую дальность установлен прицел пулемета, и дискуссию не продолжил.

В это время партизанский плот проплывал мимо печально известного места с красноречивым названием Утесы Страха. Таких утесов было в Вольхолле понатыкано достаточно — штук пять или шесть. Кто их такими выдумал, как и для чего, до сих пор остается загадкой. Поговаривают, что это дело рук какого-то спятившего чародея древности, который таким странным образом реализовал свою тягу к театральному искусству.

Утесы Страха работали по нехитрому принципу. Любой, кто оказывался в непосредственной близости от них, имел все шансы вновь пережить самый неприятный момент своей жизни, испытать животный ужас и услышать либо увидеть то, что его больше всего могло шокировать. Видения эти были бесплотны, но пугающе реальны, и многие слабонервные путешественники отправлялись отсюда прямиком в дом скорби.

Еще ходили по Вольхоллу слухи, что здесь-де обитают души погибших странников, но и эта версия не нашла подтверждения. На самом-то деле всем было абсолютно все равно, отчего около Утесов Страха творится такая чертовщина. Главное, что творится, а значит, надо держаться отсюда подальше. И держались, и близко не приближались, тщательно отмечая злосчастные утесы на картах ярким красным цветом.

Само собой, что доблестные бойцы партизанского отряда обо всем этом понятия не имели. И потому бодро выруливали прямо к утесам.

На плоту как раз закипел ожесточенный спор о том, есть ли поблизости немцы. Перукарников в их существование сегодня вообще не верил и еще немного — договорился бы до того, что и Германии нет и никогда не было. Что это за стих на него нашел, мы не знаем. Знаем только, что, поставив под сомнение факт присутствия немцев на данной территории, Иван предложил, входя в раж:

— А давайте мы это сейчас проверим! — И, сложив руки рупором, прокричал: — Коммен зи, битте!

Эхо негодующе откликнулось:

— Коммен зи, битте, коммен зи, битте!

Перукарников радостно оглянулся на товарищей, которые, замерев, вслушивались в эхо, и будто языки попроглатывали от неожиданности. Да и возможно ли себе представить, чтобы заслуженный партизан — не новичок зеленый — так вопиюще себя вел в тылу врага? Иван торжествующе посмотрел на друзей и снова завопил:

— Нихт шлиссен!

Эхо еще более недовольно ответило:

— Нихт шлиссен, нихт шлиссен…

Перукарников довольно улыбнулся:

— Вот видите, никого здесь нет, только мы и эхо. — И чтобы доказать свою правоту раз и навсегда, крикнул: — Их бин партизанен!

— Их бин партизанен, их бин партизанен… — не стало спорить эхо. Но потом на какое-то мгновение задумалось и громоподобно проревело: — Дас ист партизанен?!!! Аларм, аларм!!! Фойер!!!

Где-то вдалеке послышался топот ног, обутых в сапоги, и сухо затрещали автоматные очереди. Салонюк побелел как мел и по-черепашьи втянул голову в плечи. Сидорчук и Перукарников плюхнулись на животы, пытаясь удержаться на раскачивающемся плоту, Жабодыщенко истерично закрутился с пулеметом, пытаясь определить, где именно находится враг. Маметов тоже попытался заметаться, но вовремя вспомнил, что находится на плоту, и лишь крепче обхватил мешок с сапогами.

Словом, действительно аларм во всем великолепии и с вытекающими из него последствиями.

Салонюк трагически констатировал:

— Все, почалось.

Перукарников перевернулся на спину, крепко держа автомат:

— Едрит его в корень, ну кто же знал, ну кто же знал…

Жабодыщенко, прикладывая ладонь к уху, пытался уточнить направление:

— Та де ж вони е, нияк не зрозумию.

Прилип к мокрым бревнам Сидорчук — типичная камбала, которой не удается слиться с дном, на котором она лежит. Попросил жалобно:

— Ваня, ты так бильш не шуткуй, добре?

Плыл по одной малоизвестной вольхоллской речушке плот с советскими партизанами. В самом центре его сидел, словно памятник всем командирам, у которых были такие вот прибабахнутые подчиненные, скорбный Тарас Салонюк, которому услужливый Жабодыщенко соорудил нечто вроде сиденья — для большего удобства.

Теперь же, зажатый телами своих бойцов, которые ползали по сравнительно небольшому плоту, он даже не мог сдвинуться с места — и вспоминал основные вехи своей не слишком долгой жизни, сознавая, что является самой лучшей мишенью для гитлеровских снайперов.

А вокруг царил настоящий ад.

Там, наверху, внезапно раздался душераздирающий вой пикирующего бомбардировщика и засвистели в воздухе сброшенные бомбы. Звучали выстрелы, крики охрипших немецких солдат, ревели двигатели машин, и неслись со всех сторон короткие лающие команды.

Но вот что странно: все это было словно в кино. Хотя пули, судя по звуку, ложились буквально в сантиметрах от плота, на воде не было фонтанчиков брызг. И осколки также плюхались в воду, оставляя ее спокойной и невозмутимой.

Река неторопливо струила свои воды, игнорируя бой, который, казалось, шел со всех сторон. В тумане на обоих берегах то и дело загорались огненные вспышки от взрывов и выстрелов; повеяло откуда-то дымом, обожженной землей и порохом, но чем дальше, тем неестественнее все это выглядело.

Совсем рядом с плотом даже попыталась всплыть подводная лодка с надписью U-344 на борту, но что-то не сложилось, и она снова ушла под воду, поморгав на прощание перископом. В довершение всего этого безобразия раздался вой корабельной сирены и из тумана донесся строгий и мужественный голос невидимого капитана, усиленный громкоговорителем:

— Внизу на плоту! Немедленно возьмите в сторону! В сторону! Освободите проход крейсеру «Отважный»!

Первым пришел в себя Салонюк, еще раз подтвердив, что не по прихоти судьбы, а исключительно благодаря выдающимся личным способностям он стал командиром.

— Спокийно, хлопци, — скомандовал он. — Це психическа атака, никому без мого дозволу вогню не видкрывать та не голосить на всю реку.

Жабодыщенко немцев никогда не боялся, потому что тевтонская немочь, которая сроду не ела сала, не представлялась ему серьезным противником. А вот с нечистой силой он дела иметь не любил и потому сразу засуетился:

— Це якась дьявольска западня, шо з нами буде?

Салонюк кипел праведным негодованием. Дьявольские козни его сейчас не трогали. Он мечтал добраться до того мерзавца, который подложил им эту свинью. Удушить бы его, стервеца, но за это можно схлопотать взыскание по партийной линии. Пришлось ограничиться малым:

— Перукарников, — свирепо прохрипел он. — За цю выходку три наряда вне очереди. Быстро взяв шест та почав веслувать! Сидорчук, шевелись, до тебе це теж видноситься!

Сидорчук виновато откликнулся:

— Не можу, товарищ Салонюк, мой шест уплыл!

— Та хоть руками греби!

Река уносила плот все дальше и дальше от яростного сражения, которое все еще шло в тумане. Перукарников молчал, чувствуя за собой вину, и быстро работал шестом. Сидорчук — мокрый и злой, что упустил шест, — плюхал по воде руками без особых результатов, но не осмеливался перечить яростному командиру. Жабодыщенко что-то бубнил себе под нос, прижимая к груди пулемет. Маметов, мало что понявший в происходящем, знал одно: сапоги нельзя выпускать из рук ни при каких условиях.

— Командира, моя еще не можна сапоги одевать? — робко спросил он, когда выстрелы и взрывы совершенно затихли.

Салонюк внимательно на него посмотрел:

— Маметов, видставить разговорчики, бо виддам юнгою на крейсер «Отважный».

Только дракон Гельс-Дрих-Энн наверняка знал, зачем партизаны плывут по незнакомой реке весь день и всю ночь, дежуря по очереди. Дело в том, что танк «Белый дракон» довольно сильно оторвался от своего антидракона, так что последнему нужно было наверстывать многие десятки километров. И нагнать его по реке было значительно удобнее, нежели по суше, к тому же пешком.

Пятерых бойцов во все эти хитросплетения не посвящали. Их просто смутно куда-то влекло, и они ни на минуту не задумывались, куда и зачем. Просто плыли себе по реке, а потом так же просто решили высадиться на берег.

На пару километров ниже по течению река внезапно расширялась, превращаясь в быстрый бурлящий поток, и еще через несколько сотен метров обрывалась с огромной высоты великолепным водопадом, в котором погибло множество доверчивых путешественников. Партизанам было не суждено когда-либо узнать об этом.

Они пристали к песчаному берегу, поросшему соснами, передохнули часок и снова двинулись в путь. Теплый летний вечер застал их на привале, который Салонюк объявил буквально за полминуты до того, как личный состав был готов поднять бунт против его тирании и деспотизма.

Все партизаны были заняты своими делами, только Маметов бродил неприкаянный и что-то бубнил под нос, размахивая руками. Но Тарас справедливо рассудил, что думать об этом будет немного погодя, потому что иначе скоро сам станет вести себя таким же образом.

Маметов тихо подошел к Сидорчуку и робко потрогал его за плечо:

— Моя стихи сочинять, твоя хотеть слушать?

Сидорчук деловито чистил пулемет, и его утомленная душа хотела только одного — покоя. Именно эту нехитрую мысль он и довел до сведения товарища по оружию:

— Маметов, дай мени спокою, отстань вид мене.

Маметов горестно вздохнул и направил свои стопы к Жабодыщенко, который сидел скрестив по-турецки ноги и что-то сосредоточенно латал. Этот бесконечный поход, во время которого они так сильно оторвались от своих и от линии фронта, плохо сказывался на личном имуществе Миколы — человека хозяйственного и аккуратного. Он как раз подсчитывал в уме убытки и повреждения, нанесенные ему немцами, и вскипал праведным гневом, который и поднимает наш миролюбивый народ на борьбу с захватчиками.

— А твоя стихи будет слушать? — с надеждой спросил Колбажан.

Жабодыщенко после войны вполне мог идти в профессиональные критики. Двухлетнее общение с партизаном Маметовым закалило его и сделало просто-таки незаменимым человеком для этого вида деятельности. Он сразу ухватывал самую суть и задавал единственно правильный вопрос. Вот и теперь Микола не ударил лицом в грязь:

— Про що, знов про Ташкент чи про маму?

Маметов гордо объявил:

— Моя партизанские стихи сочинять!

Жабодыщенко даже бровью не шевельнул. Повел бестрепетной рукой в сторону Салонюка и пояснил:

— Партизаньски — це до товарища Салонюка, а не до мене.

Эх, не знал про Миколу Жабодыщенко главный редактор литературного журнала «Заря Полтавщины», пятнадцать лет рыдавший над лирическими стихотворениями начинающих поэтов и многокилограммовыми рукописями будущих Толстых и Достоевских. Вот кто должен был писать рецензии и беседовать с молодыми авторами. Жаль, не состоялась их встреча, и «Заре Полтавщины» пришлось впоследствии напечатать многих желающих, что было гораздо проще, чем объяснить, почему это затруднительно сделать.

Нетерпеливый Маметов быстрой серной ринулся к командиру:

— Командира, моя, однако, стихи сочинять, сейчас твоя слушать.

Это было похоже на ультиматум, и Салонюк не стал уточнять, что его ждет в случае отказа. Опасаясь, чтобы его не прервали, Маметов затараторил:

На привале партизана
тихо в кустиках сидеть,
а фашиская шайтана
про него совсем не знать…

Салонюк тоже был неслабый литературовед. По первой же строфе понимал и сюжет, и коллизии, и литературную ценность произведения. Он остановил подчиненного и крикнул:

— Так, Перукарников, возьми Маметова та давайте в дозор, бо хлопец без дила зовсем с ума сойдет. Который день ни одного нимця не убили — от ему и погано. Руки в ноги, идить и до вечери не повергайтесь!

Перукарников был страшно доволен поворотом событий:

— Есть до ужина, товарищ командир. Маметов, за мной бегом — арш!

Спустя несколько часов бесплодных шатаний по лесу фортуна сжалилась над нашими героями. Капризная, как и всякая дама, она внезапно решила подыграть им и вывела Перукарникова и Маметова к довольно широкой дороге. Судя по ее состоянию, этой дорогой пользовались часто, так что места оказались обитаемыми.

Партизаны обрадовались, потому что человеческая душа, хоть бы и вражеская, это гораздо лучше, чем всякие там Пульхерии Сиязбовны или трехглавый Гельс-Дрих-Энн, даже если ты о нем и не помнишь.

Они прошли по дороге совсем чуть-чуть и увидели вдалеке довольно приличное строение с вывеской. Бойцы шустро нырнули в лес и тихо прокрались поближе к зданию. Высунувшись из кустов, они внимательно изучили обстановку, а обстановка, надо сказать, была не слишком привычна советскому человеку, пусть даже и выросшему в Ташкенте.

Здание это оказалось обычной вольхоллской харчевней, носившей упоительное, хотя и странное для здешних мест название «Дви ковбасы». (Напомните нам, чтобы мы как-нибудь на досуге пояснили, откуда взялась такая вывеска.) На открытом воздухе за грубым дощатым столом сидели закованные в железо рыцари и увлеченно обедали. От дома неслись аппетитнейшие ароматы вина и копченого мяса.

Заведение общепита в этом строении признал даже Маметов. Он толкнул Перукарникова локтем в бок и прошептал возбужденно:

— Чайхана, однако.

— Это я понимаю, — отвечал Иван. — А вот что это за форма у фрицев такая, не понимаю. Когда ее только успели ввести? Неудобно же таскать на себе груду железа. Впрочем, скажу только большое спасибо. Такой бронированный фриц будет легкой добычей. Маметов!..

— Я!

— Есть какие-нибудь соображения по поводу данного заведения?

Маметов поднял на товарища мечтательные глаза:

— Лучше твоя послушать, какой моя партизанский песня сочинять, — и шепотом, каким поют обычно юные энтузиасты в застенках врага, затянул:

Юный беркут в небе реет над моею головой,
то сиреною завоет, то укусит, как шакал.

Перукарников строго указал:

— Нескладно, рифмы нет. Какие же это стихи?

— Зато правда, однако, — лаконично ответил акын лесов.

Судя по выражению лица Перукарникова, его посетила очередная гениальная идея. Однако боец Колбажан, на беду свою, был плохим физиономистом.

— Маметов, — радостно зашептал Иван, — ты у нас теперь будешь поэтом-партизаном, товарищем Джань Хуньямом из братского монгольского движения освобождения.

Маметов, в принципе готовый ко всему, уточнил:

— А кого моя освобождать надо?

Перукарников неопределенно пожал плечами:

— Кого угодно, например те «Дви ковбасы» от мнимых японских захватчиков.

Акын степей и лесов проявил неожиданную рассудительность:

— Почему мнимых, однако?

Но у Ивана был готов самый верный и аргументированный ответ:

— Потому что они еще не знают, что они японские захватчики.

— Моя готова, — молвил храбрый Маметов.

— Значит, поступаем так: я даю тебе гранату, — стал набрасывать Перукарников свой гениальный план, — уже без кольца. Ты держи ее крепко, можешь двумя руками, только смотри не отпусти раньше времени. И быстро беги вон к тем придуркам за крайним столиком. Подбегаешь и спрашиваешь: водка или жизнь?

Маметов жалобно прошептал:

— Они над моя смеяться, моя водка не пить.

Перукарников воззрился на непонятливого узбека с некоторой даже жалостью:

— Пить не надо, надо со стола бутылку схватить и бегом в кусты.

Маметов знал, какой ценный продукт водка, хотя сам никогда не мог этого понять. Он попытался образумить Ивана:

— Захватчики больно драться, моя не хотеть бежать за водка.

Перукарников убедительно заговорил:

— На этот случай у тебя и есть граната, драться не придется. Просто положи им ее прямо на стол и ныряй под заборчик, а я тебя, если что, прикрою отсюда из автомата.

Маметов тоном человека, который сотнями разносил гранаты вместе с заказами к столикам посетителей кафе, столовых и ресторанов, произнес:

— Моя не дурак, сама знать, как надо, — и побежал в сторону харчевни.

Перукарников закричал вслед:

— Только не забудь сначала водку взять!

Маметов, подбежав к столику (опешившие рыцари слова не могли вымолвить при виде этого явления партизана вольхоллскому народу и только тихо помыкивали), автоматическим движением положил на стол гранату, а затем пояснил присутствующим:

— Моя водка брать!

Он ухватил бутыль и по-хозяйски потянулся к гранате, чтобы не транжирить боеприпасы почем зря, но заметил, что предохранительная дуга уже отлетела, а со стороны запала идет дымок. Какую-то секунду он растерянно метался взад-вперед, а потом с истошным криком:

— Ложись! Граната, однако! — упал на землю и быстро пополз вдоль забора.

Тем вечером в харчевне «Дви ковбасы» обедали на редкость сообразительные рыцари. Ни гранат, ни Маметова они до сего дня не видели ни разу в жизни, однако не потратили лишнего мгновения на выяснение подробностей. Дружно брякнулись кто куда — и только лязг пошел, словно рухнули жестяные бочки с горючим.

Несколько секунд спустя раздался грохот взрыва и в небо взмыли доски, камни, осколки посуды и разнообразный мусор. Недалеко от Перукарникова тяжело шлепнулась на землю копченая курица. Он хищным коршуном кинулся на нее, не веря глазам:

— Молодец Маметов, настоящий герой, прямо вылитый товарищ Джань Хуньям. — Смахнув с курицы землю, он спрятал ее в мешок. — Водичкой малость пошуруем, и будет как новая.

Из ближайших кустов ползком выбрался Маметов, таща в руках увесистую бутыль с прозрачной жидкостью:

— Зачем такой громкий граната давать? Моя уши болеть, ничего не слышать! Как теперь воевать, однако?

Перукарников поспешно отобрал у Маметова драгоценный сосуд:

— Извиняйте, товарищ Джань Хуньям, других не было.

Маметов недовольно пробурчал:

— Моя больше так глупо не делать.

Перукарников уже успел откупорить бутылку и теперь вдумчиво изучал ее содержимое:

— Спиртяга, у-ух ты! Просто замечательно. От лица нашего партизанского отряда выражаю тебе, Маметов, сердечную благодарность.

Маметов даже благодарности не обрадовался и огорченно поделился с Иваном своими мыслями:

— Нехорошо выходит: товарищ японский захватчик теперь о Маметове плохо думать.

Перукарников, принявший на грудь пару глотков, расцветал буквально на глазах:

— Забудь о захватчиках, Колбажанчик! У нас сегодня в отряде праздник, — и он торжествующе потряс пухлой копченой птицей. — Гляди, чего нам с неба упало.

Маметов кисло заметил:

— Моя плохо слышать, теперь кто хотеть к Маметову красться.

Иван подбадривающе похлопал его по спине:

— Ладно, хватит хныкать. Айда в лагерь, к нашим.

Глава, которую так и не сумели назвать

Если вам все равно, где вы находитесь, значит, вы не заблудились.

После того как мы окончательно потеряли из виду цель, мы удвоили свои усилия.

Марк Твен

Каким образом их занесло в пустыню, когда еще пару дней назад пейзаж был холмистым, лесистым и радовал глаз изумрудной сочной травой, экипаж «Белого дракона» не только не знал, но и знать не хотел. С внутренним содроганием они думали только об одном: не дай бог, это Средняя Азия. Других пустынных районов в Советском Союзе они не изучали, да и об этом имели весьма поверхностное представление.

А пустыня была славная: с очень мелким песочком красновато-рыжего оттенка, из которого то там, то сям выпирали скальные породы вулканического происхождения. Они образовывали причудливые арки, острые пики и шпили и странные фигуры, напоминавшие абстрактную скульптуру.

А вот кактусы здесь были больше всего похожи на мексиканские, если, конечно, продолжать верить Британской энциклопедии — что очень затруднительно в том случае, когда ты уже не веришь и собственным глазам. Так вот, о кактусах… Они топорщились посреди ровного рыжего одеяла пустыни — большие, увесистые, словно огурцы-переростки. Некоторые были колючими, а иные — лысыми.

Очень часто в песке ярко выделялись выбеленные временем и солнцем кости животных и людей, а обломки предметов, явно созданных человеком, свидетельствовали о том, что некогда здесь процветала какая-то цивилизация.

Танк медленно полз по песку, огибая каменистые выступы, пики и арки, мимо взъерошенных кактусов. Надсадно ревел двигатель, разгоняя всех змей и ящериц в округе.

Внезапно гусеницы тяжелой машины начали тонуть, она замедлила свой ход и вскоре вообще остановилась.

Морунген еще не понял, в чем дело, но уже ощутил смутную тревогу:

— Клаус, что случилось?! Ты снова заснул? Почему мы остановились?

— Мы, кажется, все-таки увязли, герр майор, — неуверенно прозвучало в наушниках.

Дитрих забрюзжал, как старый папаша, узнавший о том, что его дочь выскочила замуж за лучшего стрелка в округе:

— Сколько раз мне повторять, Клаус, что в лексиконе танкиста нет слова «кажется»! Доложи ситуацию, как положено по уставу!

Глупо было бы надеяться, что его строгий голос окажет должное воздействие на поведение непослушной машины. Пока он читал мораль, танк засасывало. И потому механику-водителю Гассу было легко докладывать хорошо поставленным звонким голосом:

— Герр майор! Дальнейшее продвижение не представляется возможным! Мы основательно завязли в песке и с каждой минутой продолжаем уходить в него еще глубже! Очевидно, это и есть знаменитые зыбучие пески! В данный момент машина сидит на брюхе примерно… один момент, герр майор, я вылезу посмотреть, чтобы сообщить вам точно!

— Что же ты сразу мне не сказал! — быстро спросил Морунген. — Всему экипажу немедленно приступить к спасательным работам! Клаус, переключай двигатель на лебедку! Ганс и Генрих, снимайте буксирные тросы и цепляйтесь за что угодно, лишь бы подольше удержаться на поверхности! Вальтер, быстро выноси из танка оружие, одежду, воду, продукты! Я занимаюсь эвакуацией документов!

Мы не станем подробно описывать разыгравшуюся трагедию.

Скажем только, что если бы здесь рядом проплывал айсберг, то сходство с катастрофой «Титаника» было бы совершенно полным. Но поскольку ни одного завалящего айсберга под рукой не оказалось, то все выглядело несколько скромнее.

Спустя полчаса Генрих в отчаянии доложил напряженному и осунувшемуся Дитриху:

— Герр майор! Ничего не выходит! Здешние каменные породы очень мягкие! Колья не могут вынести вес тонущего танка, а более прочных скал, чем эти вулканические образования, поблизости нет. Вокруг одни сплошные кактусы. Что прикажете делать?

Морунген понял, что самое время произнести душещипательную речь, потому что другого такого случая может и не предоставиться.

— Ну что, мои друзья! Пришел час, когда нам всем придется попрощаться с нашим «Белым драконом»! Мы славно воевали с врагами под защитой его крепкой брони! Ускользали от опасности благодаря сильному двигателю! Подбирались к противнику через самые труднопроходимые места благодаря надежной ходовой части! Наносили меткие и сокрушительные удары благодаря мощной пушке! Теперь, в силу обстоятельств, мы должны расстаться с ним! Но это не расставание навсегда, это временная разлука, которую мы должны мужественно перенести! Я обещаю вам и «Белому дракону»: если мы выживем, то рано или поздно обязательно придем сюда, чтобы вызволить нашу машину и снова быть вместе! А сейчас мы остаемся экипажем танка «Белый дракон» и продолжаем бороться за его безопасность!

Воцарилось то, что в официальных отчетах называют минутой молчания. После паузы барон скомандовал:

— Переходим к запасному варианту «Надежда в могиле». Ганс, поверни башню назад и опусти ствол! Клаус, убери лебедку и заглуши двигатель. Генрих и Вальтер, раскройте брезент и плотно зачехлите танк. После того как закрепите брезент, освобождайте тросы.

— Ты не видел, куда делся мой фотоаппарат? — спросил Вальтер у Генриха Дица. — Весь танк перевернул — и нигде его нет.

Генрих честно задумался:

— Последний раз я его видел… где же я его видел? — Он осекся на полуслове и стал всматриваться в ночное черное небо. — Что это было? Ты видел?

— Где? — встревожился Вальтер, памятуя о том, что они остались в этой стране чудес без мощного танка. — Ты о чем?

— Да вот только что над нами пролетело, — растерянно сообщил Генрих. — Очень похоже на птицу, но ведь птицы сейчас спят?

— А! Это? — облегченно выдохнул Треттау. — Наверное, летучая мышь. Ты что, летучей мыши никогда не видел? О! Вон полетела. И еще одна. Они ночных насекомых ловят.

— Насекомых? — переспросил Генрих. — А откуда здесь, в пустыне, берутся летучие мыши? Где они обитают?

— Они, как какие-то птицы, могут строить свои гнезда в дуплах кактусов. Я это еще до войны читал в какой-то научно-популярной книженции, — просветил друга Вальтер.

Морунген вмешался в этот академический спор:

— Вальтер, Генрих прав: что-то здесь многовато этих мышей. Думаю, они не в кактусах живут. Берите-ка автоматы и, пока полностью не стемнело, отправляйтесь с Генрихом на разведку. Осмотрите все вокруг в радиусе ста метров и возвращайтесь. Здесь поблизости должны быть пещеры. Если их обнаружите, внутрь не суйтесь и смотрите под ноги. Сейчас могут повылазить на охоту змеи, скорпионы и прочие ночные твари.

Дитрих оказался прозорливым военачальником. Не прошло и десяти минут, как Вальтер и Генрих докладывали ему о том, что действительно обнаружили неподалеку пещеру.