/ Language: Русский / Genre:prose

Ко Времени Моих Слёз

Василий Головачев

Не на Земле и даже не в пределах нашей Вселенной идет война. Сам того не подозревая, ей не дает закончиться Арсений Васильевич Гольцов, человек, наделенный уникальным даром и избранный из-за него на роль экзора, оператора реальности. Однажды он догадывается об истинном назначении своей деятельности и отказывается "работать". Это вызывает ответные, весьма жесткие меры со стороны "хозяев" могущественной системы, контролирующей властные структуры и органы правопорядка. Перед Гольцовым встает выбор: сдаться и сохранить жизнь себе и своим близким или подвергнуть всех смертельному риску, поверить новым друзьям и попытаться сохранить Землю и людей от уготованной им страшной участи.

Василий Головачев

Ко времени моих слёз

Не на Земле и даже не в пределах нашей Вселенной идет война. Сам того не подозревая, ей не дает закончиться Арсений Васильевич Гольцов, человек, наделенный уникальным даром и избранный из-за него на роль экзора, оператора реальности. Однажды он догадывается об истинном назначении своей деятельности и отказывается "работать". Это вызывает ответные, весьма жесткие меры со стороны "хозяев" могущественной системы, контролирующей властные структуры и органы правопорядка. Перед Гольцовым встает выбор: сдаться и сохранить жизнь себе и своим близким или подвергнуть всех смертельному риску, поверить новым друзьям и попытаться сохранить Землю и людей от уготованной им страшной участи.

Не старайся жить весело в мире этом;

ибо все радости света сего кончаются плачем.

Изборник. 1076 г.

Что бы за мной ни наблюдало,

это не человек - по крайней мере

с моей точки зрения.

Ф. Дик. Помутнение.

Дощечка первая.

ПРОКЛЯТИЕ

Былое

Собиралась гроза… а в доме было тепло, тихо, уютно, и не хотелось никуда идти.

Игрушек у Арсика было мало, поэтому он мастерил их сам: бумажные зверюшки - дед научил, самолётики из тетрадных листов, кораблики из сосновой коры. В четыре года они получались не ахти какой красоты и изящества, но в глазах мальчика кораблики казались настоящими морскими посудинами, пиратскими клиперами, шхунами знаменитых путешественников, и он, наблюдая за «флотом», плывущим по «просторам морей и океанов» - по гигантской луже напротив дома, просыхающей только летом, грезил с открытыми глазами, представляя себя великим первооткрывателем стран и островов, капитаном собственного корабля.

– Собирайся, мечтатель, - погладила его по светлой головке бабушка, - в церковь пойдём.

– Зачем?

– Крестить тебя будем.

– А дед пойдёт с нами?

Бабушка и мама переглянулись.

– Он уехал… позже подойдёт.

– Тогда я его подожду.

Мама нахмурилась:

– Арсений, не упрямься, всё равно идти придётся.

– Не пойду!

– А я сказала…

– Погоди, Надя, - мягко остановила её бабушка, - не начинай с утра кобызиться, он и так согласится.

– Не пойду! - упрямо свёл брови Арсений.

– Дело в том, что мы все крещёные, а теперь вот и твоя очередь подошла. Да и в церкви ты ещё не был, алтаря не видел, иконостаса. Там красиво, свечи горят, люди молятся, тебе понравится.

Мальчик дотронулся пальцем до подбородка - так делал дед Терентий Митрофанович, помолчал, подозрительно посмотрел на бабушку:

– Дед точно придёт?

– Не сомневайся.

– Тогда ладно. Только я посмотрю, и всё.

– Беги, надевай шаровары и курточку новую.

Мальчик убежал в спальню переодеваться.

– Совсем от рук отобьётся без отца, - вздохнула мать, проводив его глазами. - Четыре года, а он уже не слушается.

– Не возводи напраслину на парнишку, - возразила бабушка. - Арсик хороший мальчик, светлый. Вишь, какие лодки соорудил? Загляденье. Головка у него работает, смекает, из него добрый человек вырастет, Терентий правду ведает.

– Дай-то Бог. Кум-то где с кумой?

– К церкви придут, как договаривались.

Разговор прервался.

Женщины принялись собираться в церковь, одели мальчика, и скоро все трое направились к церковке на краю посёлка, поставленной ещё в прошлом веке пришлым на муромскую землю монахом Амвросием. Церковка сохранилась хорошо, хотя была деревянной, и имела приличный приход, так как батюшка славился добротой и охотно помогал страждущим и неимущим. Но дед Арсика Терентий Митрофанович чтил древних русских богов Сварога и Перуна и в церковь, в отличие от женщин, не ходил. Хотя и не препятствовал другим, полагая, что у каждого свободного человека должна быть своя вера, подвигающая его на справедливые поступки.

Апрель в сердце русских равнин выдался тёплым, снег потаял дружно и быстро. Однако в этот субботний день погода испортилась, небо заволокло свинцовыми тучами, и где-то уже прогромыхивал гром. Находила первая в этом году весенняя гроза. Капли дождя упали на землю, когда семья Гольцовых вошла в церковь.

Их встретил сам батюшка Мефодий, погладил Арсика по головке, прогудел в бороду:

– Что съёжилось, чадо испуганное? Не бойся, ничего дурного с тобой не сделают, станешь рабом Божьим, молитвам научишься, будешь добро творить. - Мефодий посмотрел на бабушку с укоризной. - Давно надо было покрестить мальчонку, провести путём истинным, отчего не приходили?

– Дак дед его не соглашался, - растерялась бабушка. - Не уговорить было. Вот и выросли мы.

– Ладно, Анна Трофимовна, всё сладим, одесную стань, начнём, пожалуй. Снимите с него обувку, поясок. Где кумовья?

– Здесь, - подошёл к семье Гольцовых племянник мамы Арсения Кузьма и его жена Светлана: обоим исполнилось по двадцать два года, но детей у них ещё не было, и они согласились участвовать в крещении Арсения.

Служка принёс свечи. Мать и бабушка зажгли их, одну протянули Арсению, озиравшемуся по сторонам. Лики святых на иконах, сверкающая позолота иконостаса и риз, горящие свечи, таинственная темнота по углам церкви произвели на мальчика довольно сильное впечатление. С одной стороны, эта атмосфера ему нравилась, с другой - хотелось побыстрее сбежать отсюда, так как в душу начал закрадываться страх. Процедура крещения ещё не началась, однако ничего хорошего не сулила.

– Купель, - кивнул батюшка дьякону.

Принесли посудину с прозрачной водой, похожую на таз.

– Подведите отрока, - сказал батюшка.

Кузьма и Светлана взяли Арсения за руки, подвели к алтарю. Батюшка повернул Арсика к востоку, трижды подул ему в лицо, трижды наложил крестное знамение на лоб и на грудь, положил руку на голову и начал нараспев читать молитву:

– Господу помоли-и-имся… О имени Твоям, Господи Боже Истинный, и Единароднаго Твояго Сына, и Святаго Твояго Духа, возлагаю руцу мою на раба Твояго Арсения, сподобльшагося прибегнути ко Святому Имени Твояму, и под кровом крил Твоих сохранитися…

И в это время в церковь, растолкав собравшихся прихожан, вбежал дед Арсика Терентий Митрофанович:

– Остановитесь!

Батюшка запнулся, удивлённо поднял голову.

За стенами церкви сверкнула молния, загрохотал гром.

Терентий Митрофанович, высокий, слегка сутулый, седой, с широкими сильными плечами, одетый в старинный кафтан, под которым виднелась белая рубаха, подошёл к жене и дочери, взял Арсения на руки:

– Прошу прощения, отец Мефодий, но я согласия на крещение сего отрока не давал. Ему уготована другая судьбина.

Батюшка огладил бороду рукой, откашлялся:

– Сие действо добровольно, паче миролюбиво, однако ж не след прерывать священнодействие…

– Я сказал, сей хлопец не будет крещён! Ещё раз прошу прощения. Идём, внучек.

Дед направился к выходу из церкви, не глянув на жену и дочь. Те, заговорив разом, бросились за ним, хватая за рукава. Бабушка отстала первой, заплакала. Зашумели односельчане, многие из которых знали семью Гольцовых. Скандала никто из них не ожидал.

Арсений, перепуганный происходящим, тоже заревел.

Вышли на площадь перед церковью, окружённую громадными - в два-три обхвата - деревьями. По листьям уже шуршали капли дождя, стемнело, будто наступил вечер.

– Не плачь, соколик, - ласково сказал дед, проведя по волосам мальчика заскорузлой ладонью. - Не надо тебе носить на груди крест с распятым нерусским богом. Твой род поклоняется другим богам, твоим прапредкам. Ты им не раб, а отпрыск, потомок.

– Старый, зачем ты это сделал? - подошла расстроенная бабушка, утирая слёзы. - Батюшку обидел, нас опозорил…

– Мой позор - мне и ответ держать! - сверкнул глазами Терентий Митрофанович. - А батюшка простит, не впервой. Его бог всем и всё прощает.

– Пойди, повинись, Арсика всё равно крестить пора…

– Повинюсь, а крестить не надо. - Старик легко поставил мальчика на землю, присел перед ним. - Ты мне веришь, внучек?

Арсений перестал плакать, раскрыл глазёнки, кивнул серьёзно:

– Верю.

– Вот и славно. Помни, твой путь - по другую сторону креста. Когда вырастешь, к тебе придут люди…

– Какие?

– Хорошие, ты поймёшь. Они - ратники Рода русского, помоги им.

– Ладно, дедушка. Только ты со мной будь.

– Я всегда с тобой буду. Постой тут, я в молельню схожу, с батюшкой поговорю, объясню ему кой-чего, - Терентий Митрофанович выпрямился, бросил бабушке: - Я сейчас, - и скрылся за дверью церкви.

– Стыдно-то как… - пробормотала мать мальчика, кутаясь в платок. - Пошли отсюда, смотрят все…

Она взяла Арсения за руку, потащила за собой, но дождь усилился, и они спрятались под высокой ветлой.

– Переждём немного.

– Не надо бы тут стоять… - начала бабушка.

Из-за ограды церкви вышел дед, увидел семейство под деревом, метнулся к нему.

– Уйдите оттуда! Надька, Анна - быстро ко мне!

Женщины переглянулись. Бабушка нерешительно затопталась на месте, раскинула над Арсением платок.

Подбежал дед, схватил мальчика на руки, толкнул дочь и жену под начавшийся ливень:

– Бегите!

Они заторопились, и в этот момент в ветлу ударила ветвистая молния, озарив окрестности мертвенно-синим светом.

Удар, треск, грохот, звон в ушах! Кто-то с силой бросил Арсения вперёд.

Он ослеп и оглох, закричал от боли, летя по воздуху как птица. В глазах запрыгали огненные колёса, и сквозь их верчение на мальчика глянули налитые чёрной жутью страшные глаза…

Затем последовал ещё один удар, он стукнулся виском обо что-то твёрдое и потерял сознание…

Бытие

Арсений Васильевич очнулся от воспоминаний, сделал несколько приседаний, отжался полсотни раз от пола и поплёлся в ванную комнату принимать душ.

Дед Терентий Митрофанович погиб, спасая внука, сгорел от разряда молнии, только пепел остался, хоронить было нечего. А у Арсика на всю жизнь сохранилась отметина на виске - шрам в форме трезубца, то ли след молнии, то ли след удара об ограду церкви. Его так и прозвали в школе - Меченый. Только в институте он избавился от этой клички, пряча синеватый шрамик под волосами.

Деда, вернее, то, что от него осталось - горстку пепла, похоронили на окраине Родомля, рядом с могилами родичей и предков Гольцовых. Но слова его Арсений запомнил на всю жизнь. Поэтому когда ему исполнилось девятнадцать лет и к нему в общежитие - он поступил в Рязанский радиотехнический институт - пришли двое мужчин, Арсений не удивился их предложению и выслушал гостей спокойно, посчитав, что именно они и есть те самые «хорошие люди», о которых говорил дед.

В принципе, они ничего особенного и не сказали, говоря полунамёками и ссылаясь на необходимость соблюдать тайну беседы. Сообщили только, что он человек «отмеченный Вышней Сущностью» и что ему предстоит в скором времени стать неким «внешним оператором», управлять формированием энергоинформационных процессов.

– Каких процессов? - переспросил заинтересованный Арсений.

– Корригирующих Систему экосфер, - был ответ. - Тебе лучше этого не знать, работать будет твоё подсознание - в иных, горних мирах. Жить же ты будешь, как все люди, разве что смирнее и обеспеченнее. Об этом мы позаботимся.

Всё так и получилось.

Арсений закончил институт, получил распределение в Институт лётно-испытательной аппаратуры в городе Жуковском, под Москвой, переехал по месту работы с дочкой и женой и уверенно начал карьеру инженера-разработчика радиоэлектронной аппаратуры. О встрече с «хорошими людьми» он почти забыл, пока один из них сам не напомнил ему события двадцатилетней давности - отказ от крещения и гибель деда.

Этот человек мало изменился за прошедшее с момента первой встречи время, что неприятно удивило Арсения. Хотя в молодости он не искал этому феномену объяснений. Просто не задумывался над ним. Его тогда больше волновали другие проблемы, житейские: семья, работа, жильё, воспитание дочки, обживание на новом месте. В первую очередь - работа, потому что это казалось главным, хотя на поверку всё повернулось иначе. Главным должны были стать покой и благополучие близких. Но это он понял лишь тогда, когда умерла жена - внезапно, остановилось сердце, хотя никогда ничем не болела, и Арсений в сорок восемь лет остался один.

Дети к тому времени жили уже отдельно: дочь Марина в Москве, сын Кирилл - в Муроме. С тех пор Арсений Васильевич так и обитал - один в трёхкомнатной квартире на бульваре Славы, всё в том же Жуковском, уже семь лет. Работал в ИЛИА, став начальником лаборатории контрольно-измерительных комплексов, - пятнадцать человек в подчинении, из них девять женщин, - два раза в неделю сражался в спортзале института в волейбол с приятелями и сослуживцами, один раз играл в преферанс в дружеской компании, изредка встречался с женщинами, но второй раз не женился. Считал, что для этого надо влюбиться, а он продолжал побить жену.

Однако никто из друзей и приятелей на работе, никто из родственников не знал, что помимо государевой службы Арсений Васильевич Гольцов «служит» ещё и в другой организации, суть деятельности которой ом и сам понимал смутно. Однако служил, веря, что дед плохого не посоветует, потому и завещал ему именно этот путь - «по ту сторону креста».

Арсений Васильевич вошёл в ванную комнату, оперся руками о столешницу умывальника, посмотрел на свою бледную со сна, небритую физиономию. Пригладил остатки седых волос на голове, заглянул в рот, скорчил гримасу. Не урод, но и не красавец. Карие глаза, усталые и невесёлые, нос луковкой, доставшийся в наследство от деда и отца, и красивого разреза губы - от матери, слишком чувственные для его возраста.

– М-да, - проговорил Арсений Васильевич глубокомысленно, передразнивая соседа, полковника в отставке, - жениться вам надо, барин. Пятьдесят пять лет - ещё не старость, это лишь старость молодости.

Усмехнулся, начал чистить зубы, подумал: может, и вправду жениться? Оксана уже не раз намекала, что не прочь перебраться на постоянное место жительства. Одиночество делает меня неуправляемым, слабым и больным. Семь лет я верю в то, что где-то существует женщина, способная заменить Милославу, хотя знаю, что такой больше нет. Семь лет я жду, что откроется дверь, войдёт она, присядет у порога, снимая туфли, оголяя круглые красивые колени, и прихожая заполнится дивным светом, потому что вся Милослава была - как солнышко. Иногда я даже слышу её шаги, тихие, робкие, будто поступь невидимых эльфов…

Но она не приходит…

Что-то стукнуло за стеной - проснулся сосед.

Арсений Васильевич вздрогнул, прислушиваясь, покачал головой и плеснул в лицо водой. Лукавая память не желала расставаться с прошлым, и перед глазами вновь возник абрис лица Милославы, нежный и бледный, как рисунок акварелью. Лицо улыбалось. Милослава вообще редко печалилась, потому её и любили все кругом.

Физиономия в зеркале расплылась.

– Этого только не хватало… - пробормотал Арсений Васильевич, снимая слезу с ресницы. - Сентиментальны вы больно, батенька.

Он умылся, побрился, не ощущая особой бодрости, позавтракал - готовил сам, и весьма недурственно. Глянул на календарь: пятнадцатое января, четверг… Пора на работу, однако, завлаб. Он же экзооператор, или экзор, хе-хе…

Вспомнился старый анекдот:

– Ну как я, доктор?

– Ничего, завтра выпишем. Позвоните жене, чтоб приехала.

– Зачем жене, доктор? Не надо её беспокоить.

– Как не надо? А кто тело заберёт?

Арсений Васильевич улыбнулся. Его внутреннее состояние постепенно сдвигалось к состоянию больного в анекдоте, потому как он не видел особенного смысла ни в своей работе, ни в «запредельной» деятельности, ни вообще в жизни, хотя внешне он был ещё ничего: метр восемьдесят, развёрнутые плечи, спортивная фигура, ни одного намёка на пузо. Ещё поживём?

Зазвонил телефон.

– Слушаю.

– Товарищ начальник, можно, я сегодня опоздаю? - раздался в трубке голос Толи Юревича, ведущего инженера лаборатории и близкого друга Гольцова. - Жена приболела, ОРЗ у неё, я внучку в школу отвезу.

– Хорошо, конечно, - сказал Гольцов.

– Я вечерком останусь, отработаю.

– Чепуха, Толя, не бери в голову.

Юревич был классным специалистом, а главное - скромным и добросовестным человеком, способным надёжно и без лишних споров выполнить любое задание. С ним было приятно и дружить, и работать.

Арсений Васильевич спустился во двор - его квартира располагалась на четвёртом этаже стандартной пятиэтажки, выгнал из «ракушки» свою старенькую «Ниву Шевроле» и поехал на работу. В девять часов он зашёл в свою лабораторию на втором этаже институтского корпуса. Поздоровался с сидящими у стоек с приборами и за рабочими столами сотрудниками, открыл дверь кабинета, в котором с трудом умещались стол, кресло, два стула, шкаф с книгами и компьютер. Сел за стол, включил отечественный «Енисей» и поймал себя на мысли, что не хочет работать. Впервые в жизни!

– Ну-ну, - покачал он головой, хмурясь. - До пенсии тебе ещё далеко, лентяй. Её заработать ещё надо.

Однако в глубине души Арсений Васильевич отлично понимал, что это не лень - душевная усталость, накопленная двойной жизнью: в реальности Земли и в том «запредельном» мире, где он «формировал процессы энергоинформационного обмена».

Тонкий жидкокристаллический дисплей компьютера разгорелся жемчужным светом, на миг превратился в «песчаное дно ручья» и стал синим, как весеннее небо. Выпрыгнули из ниоткуда значки меню. Арсений Васильевич раскрыл один из них - «Свет», и в глубине дисплея соткалась из цветных линий конструкция измерительной системы, использующей гибкие оптиковолоконные кабели. Система разрабатывалась уже полгода и была почти готова к утверждению на техническом совете. Оставалось только «довести её до ума».

В кабинет заглянул, скаля зубы, Женя Шилов:

– Привет, босс, как настроение, весеннее? Анекдот хочешь?

– С утра?

– Почему бы и нет? - хохотнул Шилов. - Знаешь ведь пословицу: выпил с утра - и целый день свободен.

– Ты ещё и пьёшь?

– Только когда в карты проигрываю. Обижаешь, босс, я пью только пиво и только по праздникам. - Женя ухмыльнулся. - А праздники у меня каждый день. Шутка. Слушай анекдот, мне его сегодня утром жена напомнила своей индифферентностью.

– Меньше слов.

– Слушаюсь. Три дня и три ночи целовал Иван-царевич спящую царевну, а потом плюнул и похоронил. Вот и весь анекдот.

Арсений Васильевич усмехнулся:

– Понятно. Облом у вас обоих вышел. Иди работай. К вечеру чтобы все расчёты генератора были у меня в компе.

– Будет исполнено! - Шилов шутливо отдал честь и скрылся за дверью.

Арсений Васильевич покачал головой, перевёл взгляд на конструкцию в объёме дисплея, и мысли свернули в привычное русло. Вскоре он увлекся работой, как всегда, и не заметил, как время подошло к обеду.

Пообедал он в институтской столовой вместе с Шиловым, Серегой Сергиенко и Толей Юревичем, почти не участвуя в беседе. Шилов травил анекдоты, знал он их неимоверное количество, но Арсений Васильевич ничего не запомнил. Снова засел за компьютер и очнулся уже вечером, когда сотрудники начали один за другим уходить домой. Последней покинула рабочее место Оксана Петрова, исполнявшая в лаборатории, кроме основной работы инженера, ещё и роль секретарши. Она очень хотела дождаться начальника и проводить его до дома, однако Арсений Васильевич сослался на необходимость некой официально-деловой встречи, и Оксана, расстроенная, тихо закрыла за собой дверь.

Арсений Васильевич вздохнул, чувствуя себя подлецом, сгорбился за столом. Что он мог сделать? Женщина ему нравилась, но не настолько, чтобы начать с ней совместную жизнь. Милая, тихая, спокойная, доброжелательная, прекрасная любовница… достаточно ли этого для создания семьи? Может быть. Тогда почему после некоторых встреч с ней в душе остаётся горький осадок? Почему потом снится жена и печально качает головой? Ведь он имеет право на личную жизнь. Или не имеет?

Арсений Васильевич снова вздохнул, провёл ладонью по лицу, бросил взгляд на часы и выключил компьютер. Пора начинать с е а н с. В принципе, ему всё равно было где уходить в «запредельное». Конечно, дома уютнее и спокойнее, да и привычнее, так как ничто не отвлекает и не мешает. Но и кабинет вполне подходит для создания «моста» в иномир, которому Гольцов дал шутливое название Карипазим. Только главным богом этого «жилища богов» был он сам.

Кто-то постучал в дверь.

– Можно?

Арсений Васильевич вздрогнул, сосредоточиваясь на реальном:

– Не заперто.

Вошёл мрачный, как обычно, приземистый, тучный, с тяжёлым морщинистым лицом Юрий Филиппович Руденко, начальник соседней лаборатории:

– Один кукуешь? Чего домой не идёшь? Уже девятый час.

– Собираюсь, - ответил Арсений Васильевич отчего-то виноватым голосом. - Да и кто меня ждёт, холостяка?

– Кота заведи. Или собаку.

– За ними ухаживать надо, а я ленивый. Да и возраст подошёл, когда уже за мной бы кто поухаживал.

Руденко окинул фигуру Гольцова критическим взглядом:

– Ты ещё ничего себе выглядишь, спортивно, только залысины появились, да и то они тебя не портят, площадь лба увеличивают.

– Спасибо на добром слове, - улыбнулся Арсений Васильевич. - С чего это ты мне сегодня комплименты даришь? Денег хочешь занять? Или случилось что?

Руденко ещё больше помрачнел:

– Проблемы, мать их за ногу!

– У кого их нет? Что за проблемы?

Руденко закурил, походил из угла в угол кабинета, плюхнулся на стул:

– Сосед у меня съехал, квартиру продал, в новый район жить подался.

– Ну и что?

– А на его место кавказец поселился.

– Чечен, что ли?

– Азербайджанец.

– Ну и чёрт его дери, тебе с ним не за одним столом сидеть.

– Во-первых, он весь свой родственный кагал к себе перетащил, человек девять, а во-вторых, тихо они жить не умеют. В шесть утра уже стук-грюк начинается, а заканчивается после двенадцати. Я уже и увещевать ходил - спать же не дают, заразы, и грозился милицию вызвать - ничего не помогает.

– Закон же вышел, после одиннадцати шуметь нельзя.

– Им закон не писан. Я уже всех чёрных ненавидеть начинаю тихой ненавистью. Какого хрена им здесь надо? Приехали в Россию - так живите по нашим законам, а не по своим!

– Я тебя понимаю. Никто из нас не любит «лиц кавказской национальности». Мой сын в Муроме живёт, тоже как-то жаловался на южан. А дочь, москвичка, вообще утверждает, что Москва уже на треть принадлежит кавказцам. Она в гимназии работает, и у них там пришлый семнадцатилетний чеченец - семья переехала - вдруг повесился. Представляешь? Влюбился в четырнадцатилетнюю девчонку, русскую, восьмиклашку, а её родители, когда узнали, высказались однозначно: «Никаких чёрных в нашем роду не было и не будет!» Так ты знаешь, о чём больше всего мать этого чеченца горевала?

– О чём?

– Она убивалась, что её сыночек не дождался пятнадцатилетия девочки.

– Ну и что?

– По их обычаям после пятнадцатилетия можно девушку украсть и заставить жить в семье молодого человека.

– Бред!

– Не бред, Юра, почти все кавказцы так и живут - по-волчьи. И это действительно проблема - жить рядом с ними. Я тебе сочувствую. Вспомни, когда начались этнические раздоры в Баку и Сумгаите, мы им сочувствовали. А они нас за это люто ненавидели! Вообще за то, что мы русские. Да, они делают ту работу, за которую мы от лени своей не берёмся, обслуживают, чистят дворы, улицы, офисы, торгуют фруктами и всякой всячиной и при этом ведут себя как хозяева жизни, закрепляются в городах, везде утверждают свои «порядки» и подчиняются только своим желаниям.

– Это паскудство!

– Это страшно, Юра! Если их не останавливать, когда-нибудь они просто вышвырнут нас с нашей же земли!

– Ну, это мы ещё посмотрим. - Руденко почесал нос, чихнул, встал. - Очень я надеюсь на возродившуюся русскую общину. Не даст она нас в обиду. Ладно, не будем о грустном. Пойду домой, снова воевать буду с соседями.

– Ты попробуй не воевать, лаской взять.

Юрий Филиппович усмехнулся в усы:

– Они только своих стариков слушаются. Попробую найти главных, может быть, помогут. До завтра.

Дверь закрылась.

Арсений Васильевич посидел немного, катая по столу карандаш, потом собрался, закрыл кабинет и поехал домой, продолжая размышлять над причинами нелюбви соотечественников к «лицам кавказской национальности». В принципе, он не особенно следил за политическими и социальными новостями страны, но его частым собеседником был не кто иной, как полковник ФСБ в отставке Феликс Держанский, который хорошо ориентировался в проблеме и аргументированно отстаивал точку зрения спецслужб: «Вор должен сидеть в тюрьме, а кавказец - на Кавказе». По мнению соседа, Москва заполнена выходцами из южных краёв уже почти на сорок процентов, и ситуация продолжает ухудшаться. А вместо того чтобы регулировать приток эмигрантов в столицу, правительство создаёт удивительные программы «формирования у коренного населения толерантного сознания, профилактики экстремизма и воспитания культуры мира». Что естественно вызывает в ответ стихийные и полуорганизованные акции протеста или такие движения, как скинхеды и национал-патриоты. Сосед предлагал свою программу: ограничить миграционный поток на уровне закона, как это сделали власти Берлина и Парижа. Там гражданство получить труднее, да и вид на жительство дают не в столицах или крупных городах, а в деревнях. Хотите жить у нас? Езжайте в деревню, работайте наравне с другими, поднимайте уровень сельского хозяйства!

– Наших, значит, чиновники заставят быть толерантными, - горячился полковник, - а кто заставит кавказцев? Они же решают свои проблемы не по русским законам, а по своим племенным.

Арсений Васильевич не во всём соглашался с Держанским, но тоже знал - по рассказам дочери, что москвичи меняют квартиры, как только в доме становится много южан, и считал, что эту тенденцию надо как-то переламывать.

На город опустилась метельная ночь, вдоль улиц зажглись фонари, высвечивая струи летящего снега.

Арсений Васильевич закрыл машину в «ракушке», прошёлся по двору, разглядывая светящиеся окна дома. Остро захотелось горячего чаю.

Сквозь падающий с неба снег вдруг выметнулась стая ворон, собралась над детской площадкой в шар. Арсений Васильевич почувствовал знакомый взгляд сверху и понял, что его ждёт работа. Подобные необычные явления всегда сигнализировали о приближении очередного сеанса, что указывало на прямую слежку за оператором, то есть за самим Арсением Васильевичем, со стороны неких сил, которые Гольцов называл Системой Коррекции, или СК. Но он так давно занимался коррекцией «запределья», что привык и не переживал, как прежде, осознав, что находится под контролем. Было бы хуже, если бы он не верил в благие намерения Системы, а он - верил.

Вспомнилась вторая встреча с «хорошими людьми».

К нему пришли прямо в кабину «А» - Арсений гогда служил в армии лейтенантом, в зенитно-ракетных войсках (радиоинститут имел военную кафедру), гарнизон располагался недалеко от посёлка Пограничный в Уссурийском крае, на китайской границе - двое в штатском и напомнили его обещание помогать им, данное при первой встрече; она состоялась ещё в Рязани. Визитёров этих Арсений почти не запомнил, они были обычными неприметными людьми с простенькой внешностью, какие тысячами населяют города и посёлки России. Запомнил только, что у одного из них был чёрный ноготь с вытисненным на нём золотым крестиком.

Посвящения как такового не было.

Визитёры, неизвестно каким образом умудрившиеся пробраться на охраняемую территорию зенитно-ракетного комплекса, сообщили Арсению, что он «избран для важных деяний на благо всех людей», ибо отмечен «высшим духом» и способен стать «великим вершителем путей» за пределами Земли и Солнечной системы. Что имелось в виду, Арсений понял гораздо позже, в момент же встречи он думал о другом, да и польщён был, что его избрали «для важных деяний».

– Как я узнаю, что мне пора работать и что делать? - спросил он.

– Узнаешь, - был ответ.

Так и случилось.

Уже на следующий день над позицией ЗРК птицы собрались в правильный шар, удивив дежурных офицеров и самого Арсения, а в кабине «А», где находилась система селекции движущихся целей (СДЦ), на которой он работал оператором, Гольцов внезапно потерял сознание и впал в транс, длившийся чуть больше трёх минут. К счастью, никто из сослуживцев этого не заметил, а единственный подчинённый Арсения сержант Дубинин решил, что его начальник просто уснул.

Оказалось - не просто…

Арсения Васильевича окликнули, он очнулся, поздоровался с соседями по лестничной площадке - тихой супружеской парой, выводящей во двор собаку, и поднялся к себе в квартиру. Быстро переоделся, вскипятил чай, сделал пару обжигающих глотков и сел в кресло перед телевизором, не включая его.

Резко, будто где-то повернули выключатель, на него снизошло спокойствие. Арсений Васильевич ощутил прилив сил и уверенности, чего с ним не случалось давно. Включилась некая могучая защита организма от стресса и неприятных переживаний. Но вместе с тем он почувствовал необычное желание разобраться в своём состоянии, понять, почему оно приходит только перед «сеансом» работы в «запредельном пространстве» и почти не проявляется в реальной жизни.

Усилием воли Арсений Васильевич удержал себя в сознании, вбирая всем телом энергию открывшегося канала связи с «иным» континуумом, направил часть потока по своим чакрам и энергетическим меридианам, используя его как чистящий инструмент. Скачком пришло ощущение, что он может всё! Даже вынуть из черепной коробки мозг и «очистить его от шлаков и разнообразной информационной грязи». Делать этого он, однако, не стал, побоялся, но кровеносную, симпатическую и нервную системы «почистил» излучением канала, цвет которого воспринимался как «нежно-синий ультрафиолет».

После этого Арсений Васильевич начал искать источник излучения и обнаружил его «высоко вверху», что соответствовало одновременно и космосу, и глубоким внутренним слоям материи кваркового уровня.

Кто-то посмотрел на него оттуда удивлённо и недовольно, однако Арсений Варильевич вошёл в раж и попытки определиться не оставил. Пошёл дальше, поднимаясь ещё «выше», пока перед ним словно не разорвалась невидимая силовая завеса и он очутился в ином мире, насыщенном движением и жизнью.

Описать этот мир было трудно даже впоследствии, но и состоянии «всемогущества» он понимал всё, что здесь происходит, как и чем живёт чужая природа.

Мир запределья был текуч, подвижен, непрерывно менял форму объектов, струился, сверкал огнями, цвёл, играл запахами и внезапно замирал на несколько мгновений, чтобы снова начать «движение». И ощущал этот мир Арсений Васильевич не планетой, а колоссальной протяжённости материальным образованием гораздо больших масштабов, чем планета, звезда и даже галактика. Хотя, возможно, он и представлял собой галактику - для его обитателей, или базовую «ячейку» бытия, каковой для людей представлялась планета Земля.

Однако понаблюдать за жизнью запредельной «галактики» долго не удалось. Тот, кто работал с Арсением Васильевичем в паре, некий мощный разум (Гольцов называл его Диспетчером), независимая сущность, живущая где-то на Земле (так ему почему-то казалось), напомнила ему о себе, пропустив разряд «горячей» энергии через сознание Арсения Васильевича, и он, полуослепший и полуоглохший, выпал в реальность своей квартиры, задыхаясь от нехватки кислорода.

«Не отвлекайся! - прилетела откуда-то чужая равнодушная мысль. - Этот сектор Универсума тебе недоступен. Ты линейный оператор, оператор второго уровня, делай своё дело и довольствуйся этим».

«Я хочу знать, что я делаю», - мысленно ответил Арсений Васильевич.

«Ретранслятору необязательно знать, что и куда он передаёт. Ты контролируешь и поддерживаешь равновесие положительных и отрицательных потенциалов целой метавселенной. Больше тебе знать не положено».

«И всё-таки я хочу знать, что делаю!»

«Зачем? Меньше знаешь, лучше спишь, как говорят у вас. Не вмешивайся, не выводи своё знание на уровень сознания, иначе изменишь реальность».

«Я не стану менять реальность, но хочу понимать…»

«Похоже, ты устал, оператор, пора уходить на отдых. Мы подумаем над этим. А пока давай работать, нас ждут».

«Один вопрос: что означают «положительные и отрицательные потенциалы целой метавселенной»? Как это понимать? Как Добро и Зло?»

«Это чисто человеческая оценка энергий, участвующих в процессе корректировки реальности. Но если тебе так хочется, пусть будет Добро и Зло».

«И на чьей я стороне?»

«Ты посредине».

«Как же я могу корректировать равновесие, не ведая…»

«Разговорам конец! - На голову Арсения Васильевича снова упал каскад «горячего» сияния, выбивая из рассудка посторонние мысли. - Входим в общий канал! Начали!»

Арсений Васильевич всем телом почувствовал почти физический контакт с Диспетчером, словно ему подставили плечо, и овладел могучим потоком энергии, направляя его в мир «запределья». Мысли и чувства полностью растворились в этом потоке. Арсений Васильевич перестал ошущать себя человеком, превращаясь в гигантский компьютер, управляемый программой коррекции «разнополюсных потенциалов», встал над чужой метавселенной «во весь рост».

Метавселенная проявилась перед глазами объёмным светящимся сетчато-волокнистым образованием, ниточки-лучики которого имели разный цвет. Многие из них светились малиновым и коричневым светом, что говорило о преобладании в этих точках пространства «отрицательных» энергий. С ними надо было «работать» - подавлять экспансию негативных сил, очищать от «грязи и пыли», а если не удавалось - безжалостно отсекать, отрезать от общей структуры. Впрочем, то же самое надо было делать и с очень яркими «белыми» нитями и узелками, чтобы вся структура сохраняла некое таинственное «равновесие».

Арсений Васильевич глубоко вздохнул, чувствуя нетерпеливое соседство Диспетчера, и нацелился на кустик багрово светящихся жил…

Просто работа

С высоты птичьего полёта пейзаж был красив и безмятежен, но что-то в нём присутствовало странное, отвлекающее от свободного парения и созерцания ландшафта.

Максим внимательно оглядел зелёное море лесов и трав под ногами, обнаружил чёрный провал и насторожился: провал притягивал взор, будоражил, заставлял напрягать зрение и пугал своими размерами и почти идеально круглой формой.

Болото? Или кратер вулкана?

Откуда на русской равнине вулкан? - возразил он сам себе. Просто понижение, свет солнца туда не достаёт, вот и кажется, что это кратер, дыра…

Вовсе не кажется. Это и в самом деле дыра!

Максим развернулся, скользнул к чёрному пятну, вглядываясь вниз, ловя в «кратере» смутные тени и светлые прожилки, и вдруг его понесла к пятну какая-то сила! Он забарахтался, молотя воздух руками и ногами, как пловец, попавший в горную реку, пытаясь удержаться на прежней высоте, но не смог, полёт превратился в стремительное падение и… он подхватился на кровати в холодном поту, с неистово колотившимся сердцем.

– Ты чего? - заворочалась жена.

В прихожей раздался телефонный звонок.

Максим бросил взгляд на часы: без пятнадцати восемь утра, - слез с кровати, прошлёпал босиком по холодному полу в прихожую, снял трубку:

– Слушаю.

– Срочное задание, майор, - загундосил в трубке голос полковника Пищелко, начальника отдела; он никогда и ни с кем не здоровался. - Поднимай своих людей. Шамана тоже. Вылет в одиннадцать двадцать, то есть через три с половиной часа.

– Куда? - обалдел Максим.

– В Улан-Удэ. Все материалы получишь на аэродроме в Домодедове.

– Что случилось?

– По нашим данным, бандиты собираются похитить одного из лам Иволгинского дацана. Надо посмотреть на месте, соответствует ли информация действительности. Остальное - при передаче пакета.

Не попрощавшись, полковник отключил связь.

Максим в задумчивости положил трубку на телефон. Потом обзвонил всех членов своей команды, передал приказ собраться с вещами в аэропорту Домодедово и поспешил в ванную.

Отдел Федеральной службы безопасности, в котором он работал, официально назывался «отделом энергоинформатики», на самом деле эта структура инспектировала все пятьдесят два региона страны по выявлению экстрасенсов и ясновидящих и привлекала их к работе со спецслужбами. В каждом регионе существовал свой центр парапсихологии, в котором числились от трёх до десятка экстрасенсов разного уровня, работу которых и контролировал Отдел (так его называли сотрудники между собой - просто Отдел). Главной его заботой было выявление и нейтрализация мощных экстрасенсов, работающих на криминальные структуры, так как экстрасенсы определённого уровня свободно могли выстраивать психоэнергетические программы человека таким образом, что он умирал в считаные дни. Бывали случаи, когда начинали гибнуть в автокатастрофах известные политики, не угодившие определённому преступному клану. А в Омске, к примеру, недавно участились случаи прямого зомбирования граждан, которые открывали двери своих квартир незнакомцам, а потом бежали в Сбербанк, снимали с книжки деньги и передавали чужакам. Или выносили из дома всё ценное. И напрочь забывали облик обокравших их людей. Группа Максима Разина занималась именно такими делами и с большим трудом вычислила экстрасенса, который оказался… учителем истории в школе, но работал на местного омского авторитета.

В принципе, все крупные российские преступные группировки имели в своём «штате» экстрасенсов. Обязанностью Отдела и было их вычисление, определение местонахождения, рода занятий и вывод из-под криминальных «крыш». Раньше Отдел больше занимался проверкой способностей «магов» и «видящих», отделяя «зёрна от плевел», то есть выяснял, где настоящий талант, а где шарлатан. Разрабатывались специальные методы диагностики на клеточном, радиоизотопном, биологическом и психическом уровнях, причём как в военных лабораториях, так и в гражданских институтах. В результате были созданы приборы - пси-сканеры или биолокаторы, способные по комплексному специфическому излучению (торсионного типа) определять запас психоэнергетики человека. А потом оказалось, что экстрасенсы существуют! Вопреки мнению авторитетных академиков! И действительно умеют предвидеть многие явления природы, а также воздействовать на человека дистанционно. Началась новая эра в изучении способностей хомо сапиенс, эра выявления д а р а и его использования во благо человечества. Или во вред. Причём гораздо чаще - во вред. К примеру, ЦРУ публично призналось, что потратило только на разработку методов «экстрасенсорного шпионажа» более двадцати миллионов долларов, а сколько на создание методов зомбирования - осталось тайной.

Занимались проблемами телепатии, ясновидения и прочих энергоинформационных взаимодействий и российские военные и учёные. Хотя ни они, ни американцы никогда и нигде не заявляли, что не нашли подтверждений или опровержений реальности самих явлений. За них это сделала жизнь.

Впрочем, эти вопросы майора Максима Разина не волновали. Его подразделение имело конкретные установки - отлавливать экстрасенсов, становящихся на сторону криминальных структур, и передавать их в руки спецов из других отделов ФСБ. Дальнейшая судьба «заблудших колдовских овец» не должна была его интересовать.

Стараясь не шуметь, Максим начал собираться. Но жена всё же проснулась, вышла в гостиную в одной рубашке. Фигура у неё была красивая, хотя уже начала полнеть сверх меры.

– Куда это ты?

– Задание, - виновато развёл он руками.

– Какое ещё задание? - Жена мрачно сдвинула брови. - Сегодня же суббота, мы к маме собирались поехать.

– В одиннадцать я должен быть в Домодедове, летим в Улан-Удэ.

– Никуда ты не полетишь! Мы всё собрали, договорились маме перевезти мебель, одна я не справлюсь. Сейчас позвоню твоему Пищелке и скажу, что ты полетишь в понедельник.

Максим подавил раздражение, мягко обнял Варвару за плечи:

– Ну что ты чепуху городишь, как я буду выглядеть в глазах начальства? А лететь всё равно придётся.

Жена стряхнула руки мужа, глаза её зло сверкнули.

– Сам позвони! Майор ты или петух общипанный? Говорил - будем вместе, планы строил, а сам? Я тебя вижу три раза в неделю! К чёрту твою службу! Ненавижу! Твои сокурсники уже в полковниках ходят, а ты три года всё майор и майор!

Максим покачал головой. Это была, мягко говоря, неправда, но Варе доказывать ничего не хотелось. Да и невозможно было, когда она входила в раж.

– Сколько можно терпеть? Я ничего не вижу, кроме казарм и кухни!

И это была неправда, супруги Разины часто «выходили в свет», да и в Москве имели друзей, ходили в гости и в театры, но опять же, когда Варвара начинала выставлять мужу претензии, остановить её могло только стихийное бедствие. И случалось это всё чаще и чаще.

– Ты видел мой гардероб? - В голосе жены зазвучали слёзы. - Два платья и костюм! Где твоя зарплата? Что на неё можно купить? Почему ты не устроился в коммерческую структуру, как Саша Бушкович?

– Сашка твой совсем отупел и обнаглел, рабов нанял…

– Тупой не тупой, а деньги лопатой загребает! В последний раз спрашиваю: полетишь или нет? Звони полковнику!

Максим потемнел:

– Варя, ну зачем ты так?…

– Я уже двадцать шесть лет Варя! Могла бы жениха получше выбрать, а не такого безвольного урода! Короче, не позвонишь - я…

– Что?

– Уйду!

Максим проглотил всё, что вертелось на языке, побросал в сумку личные вещи, обошёл жену, проговорил от двери глухо:

– Приеду - поговорим.

И вышел.

– Можешь не возвращаться, козёл! - донеслось из-за двери.

Он стиснул зубы, вспоминая слова соседа. Тот как-то очень осторожно намекнул, что к жене ходит некий молодой человек. Что ж, вполне возможно, Варя завела любовника, уж слишком часто она стала вести себя стервозно, нервно, срываясь на каждой мелочи, устраивая скандалы по всякому поводу и без. О чём это говорит?

О том, что прошла любовь, завяли помидоры, саркастически ответил внутренний голос. Самому уходить надо, пока не поздно.

Но ведь я её люблю?

Любил когда-то, сейчас - вряд ли. Покопайся в душе, она ответит.

Но нельзя же так, с ходу…

Ты давно уже подошёл к последней черте, найди смелость - переступи.

И что я буду делать?

Предложи ей пожить врозь какое-то время, может, образумится.

Это идея, кивнул сам себе Максим, запахнул куртку и ссыпался по лестнице вниз, разом отсекая семейные проблемы от мыслительной сферы. Жена упрекала его в безвольности, по натуре же он был решительным и твёрдым человеком, человеком слова.

Группа ждала его на стоянке маршрутных такси. Все четверо: старлей Гена Пашкевич по кличке Писатель, лейтенант Веня Бурков по кличке Кузьмич, Герман Райхман, капитан, кличка - Штирлиц, и «гражданское лицо на службе» Иван-Доржо Итигилов по кличке Шаман. Ему исполнилось пятьдесят восемь лет, и был он самым настоящим шаманом, получившим вдобавок ко всему медицинское образование. Его «вычислили» ещё предшественники Максима из Отдела и предложили работать на службу безопасности. Итигилов согласился и с тех пор являлся сотрудником ФСБ без погон. Нюх на экстрасенсов у него наличествовал великолепный, поэтому сочетание пси-сканера с «живым биолокатором» сильно увеличивало эффективность работы группы.

– Как настроение? - поинтересовался Разин.

– Не могли послать нас в понедельник? - недовольно проговорил Пашкевич, выражая общее состояние. - Что за спешка? Никуда бы он не делся.

– Кто?

– Кого мы едем ловить.

– Это решает начальство, - резонно заметил Райхман-Штирлиц. - Мне тоже хотелось бы отдохнуть в выходные, на рыбалку собирался с друзьями.

– И мне, - хмыкнул Бурков-Кузьмич.

Максим оглядел унылые физиономии подчинённых, усмехнулся:

– Это что - бунт на корабле?

– Новый фильм из сериала «Тупой и ещё тупее», - вставил слово Шаман; говорил он редко, зато метко. - Третья серия, «Восстание тупых».

Максим засмеялся:

– Не в бровь, а в глаз. Пошли на посадку, «тупые». Где порученец?

– Не видели.

Из подъехавшей маршрутки вышел мужчина в дублёнке, с портфелем, подошёл к группе, выдыхая облачка пара; несмотря на проглядывающее сквозь тучи солнышко, мороз стоял нешуточный, градусов под восемнадцать.

– Кого ждём?

Это был капитан Сорокин, правая рука полковника Пищелко, начальника Отдела.

– С моря погоды, - буркнул Бурков.

– Разрешаю вылет, господа-товарищи. - Капитан пожал руки сослуживцам, вытащил из портфеля пакет. - Ознакомитесь с заданием в самолёте. Вот билеты н документы.

В руки Максима перешёл ещё один пакет.

– В Улан-Удэ вас встретит наш человек, местный чекист, устроит в гостиницу и поможет с транспортом. Вопросы есть?

– Есть, - сказал Кузьмич. - Дублёнка на тебе государственная или на свои кровные купил?

Брови Сорокина полезли на лоб.

– На свои кровные. А что?

– Богато живёшь, капитан. - Лейтенант посмотрел на приятелей. - Может, проверим его приборчиком? Вдруг он на мафию работает?

Сорокин сделал официальное лицо, повернулся к Разину:

– У вас есть вопросы, Максим Аверьянович?

– Он пошутил, - сказал Максим с улыбкой, взглядом одёргивая подчинённого. - У него было тяжёлое детство, беспризорное, потом детдом и служба. Уж ты его прости, Владимир Борисыч. Не любит наш Кузьмич… богатеньких, бзик у него такой.

– Хрен вас поймёшь, - пробурчал Сорокин, отходя, - когда вы шутите, когда нет.

Помолчали, глядя ему вслед.

Потом Максим свёл брови в линию, глянул на старшего лейтенанта:

– Чего привязался к человеку со своими глупостями? При чём тут его дублёнка?

Кузьмич шмыгнул носом:

– Я и сам не знаю. Не люблю я его, однако, холёный он какой-то, недобрый, да и одевается с подчёркнутым шиком.

– Хорошо одеваться - ещё не значит - быть дураком. А Борисыч не дурак.

– Откуда у него башли на дублёнки и фраки? Машину купил недавно - новенький FX-45. Где заработал? На капитанскую зарплату такую тачку не купишь.

– Это не наше дело.

– Может, и не наше. А богатеньких я и в самом деле не переношу, особенно тех, кто добывает деньги неправедным путём. Я читал, что у нас, в России, десять процентов населения - богачи, а концентрируют они в своих шаловливых ручках сорок процентов всех доходов населения. Как прикажете к ним относиться?

– Не все богатые нажили свой капитал неправедным путём, - подал голос Райхман. - И среди них попадаются нормальные люди, предприниматели и творческие личности. Я знаком с некоторыми крутыми бизнесменами и могу подтвердить: они очень ответственные люди и очень много работают.

– Каким же чудом они разбогатели?

– Не чудом, просто оказались в нужное время в нужном месте. Будь вы на их месте, вы бы тоже воспользовались моментом.

– Я слеплен из другого теста. Твои приятели наверняка уклоняются от уплаты налогов.

– Вот и нет, им это не нужно.

– Ты проверял?

– Отставить базар! - рассердился Максим. - Философы доморощенные! На посадку!

Пряча лица от ветра, группа направилась, к зданию аэропорта.

Взлетели точно по расписанию и прилетели в Улан-Удэ тоже по расписанию - в шесть часов вечера по местному времени.

В столице Бурятии было теплее, всего минус шесть, но тоже шёл снег.

Разомлевшую в самолёте группу встречала симпатичная девушка в чёрной меховой шубке, усадила в «Баргузин» и отвезла в гостиницу «Майдари», где все и поселились.

За время полёта Разин ознакомился с переданными Сорокиным материалами и знал, что предстоит делать его команде.

Местный криминалитет, как оказалось, имел «крышу» в лице главы городского УВД Льва Вайсмана, поэтому обращаться к милиции за помощью не стоило. С подачи того же Вайсмана «братки» выкрали из Иволгинского дацана одного из молодых монахов, сильного экстрасенса, судя по наблюдениям чекистов, и заставили работать на структуру. Теперь надо было вычислить его местонахождение, освободить и перевезти в Москву.

Простой задачу назвать было трудно, так как зима сильно осложняла манёвры группы, к тому же монаха наверняка охраняли по высшему разряду, как президента, уж очень большую выгоду сулило применение его способностей бандитам. Во всяком случае, именно с его помощью местная мафия устранила соперников с юга и расставила на руководящие посты в республике своих людей.

– То, что они задавили кавказцев, это хорошо, - сказал Пашкевич-Писатель, - но то, что их «крышует» милиция, это плохо.

– Нам эти нюансы до лампочки, - сказал Кузьмич. - Важно другое: эта связь добавляет проблем.

– Ничего не до лампочки, - возмутился Пашкевич. - За державу обидно! За коллег, переметнувшихся на сторону бандитов.

– Какие они тебе коллеги, - проворчал Райхман-Штирлиц, чем-то и в самом деле похожий на артиста Тихонова, сыгравшего Штирлица в фильме «Семнадцать мгновений весны». - Коллеги остались на этой стороне, а на ту переметнулись предатели.

– Давайте о деле, - остановил спор Максим. - У кого какие соображения?

Ответом ему было молчание.

В самолёте так никто ничего и не предложил. В гостинице же нашлись соображения у девушки-проводника - её звали Еленой Вышинской, оказавшейся капитаном УФСБ Улан-Удэ, и у Шамана.

Шаман, то есть Иван-Доржо Итигилов, или, как его чаще называли члены группы, - Ваня Дрожжевич, бурят по национальности, говорил мало, знал много, поэтому его советы всегда были конкретны и практичны.

– Я схожу в дацан, - сказал он бесстрастно, щуря и без того узкие глаза; по-русски Ваня Дрожжевич говорил чисто, но его выдавал характерный горловой «акцент». - Поговорю с настоятелем. Всё узнаю. Потом обсудим.

– Отлично! - кивнул Максим. - Настоятель и монахи должны знать обстоятельства дела и могут подсказать путь.

– А я выдам вам всю информацию о передвижении и о встречах генерала УВД Вайсмана, - добавила Вышинская. - Мы давно следим за его деятельностью, вычисляем связи, которые тянутся аж на самый верх, в Москву. Возможно, это даст вам шанс найти адрес, по которому мафиози прячут монаха.

– Если вы знаете о его связях с бандитами, - проворчал Бурков, - почему не берёте с поличным?

– Не знаю, - смутилась Вышинская, - я только координатор по оперативно-розыскной работе, делом Вайсмана занимается отдел по борьбе с коррупцией…

– Если уж занялись этим «оборотнем», - хмыкнул Пашкевич, - то доведут до финала.

– Оптимист ты, Писатель. Сколько таких дел открывалось за последние годы и тут же закрывалось по указке сверху? Генералов вообще, по-моему, не судят, всегда спускают их дела на тормозах.

– Не всегда.

Вышинская с интересом посмотрела на спорщиков, и Максим, пряча досаду, сказал с усмешкой:

– Не слушайте этих теоретиков, капитан, они спорят просто от безделья. Когда вы снабдите нас данными наружки?

– Завтра утром.

– Вот с утра и начнём работать, - решил Разин. - Дискуссий не начинать, всем спать. Писатель, проводи хозяйку.

– Не надо, я сама доберусь. Спокойной ночи.

Вышинская ушла.

Поворчав, группа разошлась по номерам.

Наутро, после раннего визита симпатичной представительницы УФСБ, разделились на два отряда: Писатель, Штирлиц и Кузьмич отправились изучать видеоплёнку наблюдений за главными действующими лицами местной «элиты», а также местность, Разин же поехал с Шаманом в Иволгинский дацан. Вышинская сдержала обещание, и группе были приданы два автомобиля: микроавтобус «Баргузин» и новенькая «КИА Брабус». Водителями машин были сотрудники Управления, что упрощало контакты с местной патрульно-постовой службой в случае каких-либо осложнений.

«Брабус» выехал на Кяхтинское шоссе.

Иволгинский дацан - монастырь по-русски, располагался в тридцати километрах от города, дорога была очищена от снега, тучи разошлись, выглянуло солнце, и снежная равнина по обеим сторонам шоссе заискрилась россыпями драгоценных камней. Настроение Максима слегка поднялось, хотя он помнил размолвку с женой и особого повода радоваться жизни не имел.

– Летом здесь красиво, - кивнул на пейзаж Иван-Доржо. - Ты не бывал на Майдари-хурале?

– Нет, - качнул головой Максим. - Что за праздник?

– По буддистским верованиям в будущем, по окончании кальпы, в наш мир снизойдёт новый Будда - Майдари, чтобы принести обновлённое учение. Майдари-хурал - это символическая встреча нового Будды.

– Интересно было бы посмотреть.

– Я был много раз. Красивое зрелище, торжественное, особенно шествие. Впереди идёт монах, окропляет дорогу освящённой водой из ритуального сосуда, за ним ламы с благовониями, служители в красно-бордовых бонго и в жёлтых шапках, следящие за порядком и соблюдением правил церемонии, и монахи, тянущие колесницу. Послушники держат жалцаны…

– Что?

– Штандарты освобождения от земных привязанностей. Красиво, - повторил Шаман, оставаясь бесстрастным. - Только вряд ли с приходом Майдари наступит счастье на земле.

Максим с любопытством посмотрел на собеседника. Обычно экстрасенс молчал, думая о чём-то своём, недоступном простым смертным, а тут вдруг разговорился. С чего бы это? Разволновался, вернувшись на родину?

По губам Шамана скользнула едва заметная усмешка.

– Ты прав, командир, это родина, однако.

Максим улыбнулся в ответ, не удивляясь прозорливости Итигилова. Шаман часто удивлял сослуживцев своими способностями читать мысли и предвидеть опасные ситуации. Экстрасенсом он был сильным.

Машина свернула к отрогу хребта Хамар-Дабан, впереди показались башни и стены монастыря. Пара яков, запряжённая в нечто похожее на сани, свернула к обочине дороги. Монах в лохматой шубе и шапке, бредущий рядом, проводил машину внимательным взглядом.

– Нас встретят, - сказал Шаман.

– Ты уверен?

– Настоятель уже знает, что мы едем к нему.

Максим оглянулся, кивнул на сани с ездоком:

– Сторож?

– Здесь каждый камень - сторож. Тебя не пропустят в дацан, будешь ждать в машине, командир.

– Честно говоря, я бы хотел сам задать настоятелю пару вопросов.

– Я всё узнаю, не беспокойся.

Подъехали к воротам монастыря. Навстречу вышел монах в малиновой накидке и лохматой шапке, поднял руку.

Водитель остановил «Брабус».

Максим и Шаман вылезли.

– Мы бы хотели поговорить с настоятелем… - начал майор.

Монах снова поднял руку, Максим замолчал.

Короткая фраза.

Максим посмотрел на спутника.

Шаман кивнул:

– Приглашают меня одного.

– Черти полосатые, - усмехнулся Максим, - не глянулся я им. Что ж, иди, знаешь сам, что делать.

Монах, не оглядываясь, пошёл к неприметной дверце в стене монастыря, рядом с воротами. Шаман последовал за ним. Максим проводил их взглядом, поёжился под ветром. У стен дацана было ветрено и значительно холоднее, чем в городе, хотя снегу было меньше. Громада монастыря производила странное впечатление. С одной стороны, это было замечательное архитектурное сооружение, очень древнее, тяжеловесное, монументальное, строгое, явно рассчитанное не по канонам золотых сечений и вурфов. С другой - оно бросало вызов стихиям, гордо поднимая к небу башни и стены, уподобясь недалёким горным хребтам. Словно создавали его не люди, а великаны.

Максим побродил вокруг машины, поглядывая на стены монастыря, на безлюдные склоны холмов, выходы скал, горные пики, потом достал из сумки пси-сканер «Беркут».

С виду прибор походил на цифровой фотоаппарат, на самом же деле он представлял собой чудо нанотехники, последнее поколение биолокаторов, «искателей психоэнергетических объёмов», и мог засечь практикующего экстрасенса на расстоянии до полукилометра.

В глазок сканера Иволгинский дацан выглядел стеклянным, полупрозрачным, но стоило только включить прибор, он засиял как осколок солнца, и Максим, зажмурившись, отдёрнул руку, изумлённый и ошеломлённый. Впечатление было такое, будто в монастыре располагался могучий генератор торсионного поля, накрывающего всё сооружение каскадом излучения. Либо это «работал» эгрегор собравшихся вместе для молитвы монахов, либо среди них находился экстрасенс исключительно высокого уровня. Настоятель, к примеру.

Максим снова поднёс окуляр «Беркута» к глазу.

Ничего!

Монастырь как монастырь! Лишь изредка сквозь стены просверкивают алые лучики. Где же только что сиявшее «солнце»?! Или это был сбой системы сканера? Момент настройки? Не может быть! Раньше такого не случалось. Неужели владыка дацана почуял наблюдение и «выключил» свой «пси-прожектор»?

Максим запустил программу поиска на всех диапазонах, но добился лишь того, что прибор обнаружил несколько слабеньких энергоинформационных источников, соответствующих спектру человеческих аур. Монахи, обладавшие экстрасенсорными способностями, среди обитателей монастыря были. Но тот, кто едва не ослепил майора, больше «не высовывался».

Если ты такой сильный, подумал Максим с осуждением, почему допустил, чтобы бандиты украли твоего монаха?

В глубине монастыря - сквозь окуляр сканера - разгорелась лучистая оранжевая звёздочка, погасла. Будто кто-то подслушал мысли майора и подмигнул ему.

Максим усмехнулся. Проработав в Отделе больше двуx лет, он перестал быть скептиком. Кто бы что ни говорил, какие бы доводы ни приводил, феномен экстрасенсов существовал реально, и с этим надо было считаться.

Шаман вышел через сорок минут, сосредоточенный и бесстрастный, как и всегда. Сел в машину:

– Поехали.

– Куда?

– В гостиницу. Потом в аэропорт.

Максим удивлённо посмотрел на Ваню Дрожжевича:

– Шутишь? В чём дело, Иван?

– Наше начальство неправильно оценило ситуацию.

– Конкретнее.

– Монаха из дацана никто не похищал. Он заслан в ряды местной мафии настоятелем.

– Зачем?!

– Бандиты «наехали» на монастырь, решили снимать с монахов дань, как и с остальных граждан, занимающихся бизнесом. Пригрозили в случае отказа взорвать монастырь.

– Монахи занимаются бизнесом?

– Не занимаются, но средства у них есть. Вот бандиты и решили обложить их данью. А так как местная милиция с ними заодно, ничего не предпринимает для защиты монастыря, то монахи и разработали план спасения. Теперь в рядах мафии есть разведчик дацана, который вовремя предупреждает настоятеля о намерениях бандитов. Слух о похищении монаха был распространён намеренно, чтобы «братки» не догадались о шпионе.

Шаман выдохся, замолчал.

Молчал и обалдевший Максим, не зная, что сказать, и что делать дальше. Если всё обстояло так, как рассказал Шаман, группе в Улан-Удэ делать нечего. Однако начальство в Москве едва ли оценит юмор ситуации, если ему доложить о реальном положении дел. Возвращаться в Москву было рано.

В обед группа собралась в гостинице, и майор сообщил подчинённым о замысле настоятеля. После недолгих дебатов решили побыть в столице Бурятии еще день, чтобы начальство не обвинило в нежелании работать серьёзно. Впервые задание оказалось пустой тратой времени, сил и средств, заканчиваясь неудачей. Хотя, с другой стороны, такая неудача стоила многих побед. За преступной группировкой Улан-Удэ теперь присматривали и не только чекисты, но и монахи, что в скором времени должно было дать результаты и уничтожить группировку.

В Москву вернулись в понедельник.

Приехав домой, Максим обнаружил, что дверь в квартиру заменена на металлическую и старые ключи к замку не подходят.

Первой была мысль: убью!

Потом он заставил себя успокоиться, сел на ступеньку лестницы и подумал: может, это к лучшему? Жена решила всё сама, зачем ей мешать? Надо лишь забрать свои вещи и уйти. Или попробовать всё же разрядить обстановку?

Он встал и нажал кнопку звонка.

Бытие

К обеду небо затянули черно-фиолетовые тучи, предвещавшие снегопад, стемнело. Зато резко проступила белизна заснеженной равнины, будто снег засветился изнутри. Чётче проступили на этом фоне тёмно-зелёная полоса близкого леса и серо-чёрные дома окраины Родомля.

Заигрался под вечер на Николу мороз,

Снег в лесу - не бывает белее.

В колдовскую страну неразгаданных грёз

Я вхожу удивлённо, робея…

Дороги замело, поэтому бабушке с внуком пришлось идти по бездорожью, по крепкому насту, хотя иногда наст не выдерживал и проваливался под ногами. Что, впрочем, не огорчало мальчика, живущего в предвкушении Нового года. Изредка бабушка сажала его на санки, и тогда он вообще чувствовал себя счастливым.

Вышли за околицу, пересекли поле, где летом паслось стадо деревенских коров. Лес приблизился, тихий, тёмный, загадочный. Бабушка обошла низинку, подвела внука к поросли молодых ёлок и сосен:

- Не замёрз, путешественник?

- Не-а…

- Выбирай, какая на тебя смотрит.

Арсик, раскрасневшийся от ходьбы и мороза, критическим взглядом прошёлся по лесным красавицам, протянул ручонку:

- Эту.

- Правильно, глаз у тебя верный, и я бы эту выбрала. Бабушка достала топорик, перекрестилась, срубила пушистую двухметровую сосенку, увязала и уложила на санки:

- Управиться бы до метели.

И они побрели назад к посёлку: полтора километра снежного царства, низкие тучи, белое пятно среди них - там, где находилось солнце, мороз, искрящийся наст, зима… Два дня до Нового года… праздник в душе…

Двое на снегу, бабушка и внук, прошлое и будущее, соединившееся в настоящем.

Как давно это было…

Арсений Васильевич посмотрел на часы: десятый час утра. Воскресенье, восемнадцатое января, можно и понежиться в постели, благо на работу не идти. Хотя привычка вставать рано уже разбудила организм, и сон вряд ли придёт как желанный гость. И так всегда: в обычный рабочий день страшно хочется спать, поднимаешься на автомате, а когда появляется возможность поспать лишние два-три часа, сон вдруг улетучивается, недовольно ворча, лежишь и ждёшь, когда воля заставит тебя встать.

Арсений Васильевич включил телевизор, прошёлся по каналам, послушал утренние новости, выключил. Полежал ещё немного, мечтая, что вот сейчас на кухне загремит посуда и голос жены позовёт его завтракать.

Тишина на кухне. Тишина во всей квартире. Никто не загремит посудой и никто не позовёт. А ведь было когда-то. В детстве звала бабушка (бабуля родная, как же мне тебя не хватает!) либо приносила горячие блины со сметаной или со шкварками прямо в постель:

– Поешь, сынок, пока с пылу с жару…

Потом ухаживала мама.

Потом жена.

Теперь никто. Дети не в счёт. Они появлялись в доме отца редко.

Арсений Васильевич снял трубку телефона, позвонил сыну в Муром. Ответили через несколько минут:

– Алё, у телефона…

Голос Гольцова-младшего, хриплый и невнятный, выдавал его состояние. Такое обычно называли характерным словечком «с бодуна».

– Разбудил? Извини.

– Пап, ты? Что случилось?

– Ты обещал позвонить, когда сходишь на встречу с нанимателем, но не позвонил, вот я и беспокоюсь. Что с работой? Устроился?

Пауза.

– Нет…

– Почему?

– Я не попал на приём…

Арсений Васильевич сжал зубы:

– Почему?

Ещё пауза.

– Опоздал…

– То есть проспал! И что дальше? Ты понимаешь, что так жить нельзя?!

– Я найду работу…

– Ты ищешь её уже полгода! Если совесть позволяет тебе так жить - живи. Я всё могу понять. Но принять - нет, потому что это неправильный образ жизни, иждивенческий.

– Тебя же кормили родители… - буркнул Кирилл.

– До восемнадцати лет, - согласился Арсений Васильевич. - А тебе сколько? Тридцать. Ты ведь не дурак, многое можешь, в компьютерах разбираешься, надо только захотеть. Поверь мне: это счастье - ни от кого не зависеть, зарабатывать на хлеб самостоятельно! Я был горд тем, что живу, не прося помощи, хотя на зарплату инженера не очень-то и развернёшься. Начни, и ты поймёшь.

Сын помолчал:

– Хорошо, я постараюсь… мне деньги нужны… За квартиру заплатить…

Арсений Васильевич усмехнулся:

– Приезжай, позвони только, чтобы я был дома.

Он повесил трубку, посидел на диване, сгорбившись, решил было позвонить Юревичу и предложить совместный поход на рыбалку, но в это время позвонили в дверь.

Пришёл сосед-полковник, слегка навеселе: от него пахло пивом и воблой.

– Привет, молодёжь.

– Какая там молодёжь, - махнул рукой Арсений Васильевич. - Песок уже сыплется.

– Ну, не скажи, выглядишь ты на сорок, аж завидно. Мне вот пятьдесят восемь стукнуло, и всё - на лице. - Феликс Константинович, круглый, лысый, морщинистый, одетый в полосатую пижаму, плюхнулся на диван. - Может, поделишься секретом, как надо сохранять молодость?

– Не знаю я никакого секрета, - улыбнулся Арсений Васильевич. - Разве что зарядку делаю по утрам да раза два в неделю хожу в спортзал.

Бывший полковник ФСБ с хитрым видом погрозил пальцем:

– Ой не верю я тебе, Арсений, ой не верю. Скрываешь ты что-то, ой скрываешь.

Арсений Васильевич почувствовал себя неуютно. Подумал: неужели старый чекист пронюхал что-то о моей «запредельной» деятельности? Экстрасенс он, что ли? Или просто алкоголь в голову ударил?

– Я догадываюсь, куда ты ходишь, - продолжал Феликс Константинович. - Читал в газете, что какой-то учёный по фамилии Гаряев способ нашёл омоложения. Ему шестьдесят пять, а выглядит он на тридцать.

– Я тоже читал, - кивнул Гольцов. - Его зовут Петр Петрович, он учёный-биолог, разработчик теории волнового генома.

– Чего?

– Геном - это информационная матрица организма, программа его развития. Так вот Гаряев облучает себя лазером, излучение которого промодулировано здоровым геномом, и клетки тела начинают омолаживаться, излечиваться от болезней, избавляться от всяких «шлаков». Вполне может быть, что этот метод работает. Хотя есть ещё один - инъекции стволовых клеток. Говорят, тоже помогает.

– И ты этим не пользуешься?

– Нет.

– Честно?

– Да.

Феликс Константинович покачал головой, сделал гримасу:

– Не хочешь признаваться. Ладно, дай адрес этого Петра Петровича, пойду попрошу, пусть сделает меня помоложе.

Арсений Васильевич засмеялся:

– Зачем тебе, Константиныч? Жениться надумал, что ли, на молоденькой?

– А что? Я ещё очень даже могу… помечтать, несмотря на лысину.

– А жену куда денешь?

– Брошу к чёртовой матери! Надоели её проповеди хуже горькой редьки! Жён вообще надо менять раз в три года, это я такой дурак, с одной сорок пять лет живу. Знаешь песню? Есть только миг между прошлой и будущей, именно он называется жизнь. Это как раз о жёнах.

Арсений Васильевич снова засмеялся:

– Достала тебя Софья Сергеевна. Хочешь коньячку?

Сосед почесал затылок, махнул рукой:

– Давай. Я с утра уже махнул пивка, так она разоралась, алкашом обозвала, а я свою меру знаю, чего ругаться?

В дверь позвонили.

Мужчины переглянулись.

– Жена, - сказал Феликс Константинович уверенно. - Учуяла, грымза старая.

– По-моему, твоя Софья очень симпатичная женщина. - Арсений Васильевич пошёл открывать. - Зря ты на неё наезжаешь, Константинович. На твоём месте я бы с ней по пустякам не ссорился, потерпел бы до золотой свадьбы.

– А потом? - заинтересовался сосед.

– А потом потерпел бы ещё лет двадцать.

Бывший полковник сплюнул, хотел что-то сказать, но Гольцов уже открыл дверь, и в прихожую вошла полная, седая, с добрым круглым лицом и молодо блестевшими глазами Софья Сергеевна, жена Феликса Константиновича:

– Ты уже прости, Арсений Васильевич, за вторжение, мой-то у тебя небось сидит? Отдыхать не даёт.

– Всё нормально, Софья Сергеевна, мы тут о бессмертии рассуждаем.

– Нашли тему. - Женщина поманила выглянувшего мужа пальцем. - Пошли домой, бессмертный, помощь твоя нужна.

Феликс Константинович уныло поплёлся в свою квартиру. На пороге оглянулся:

– Я к тебе вечерком загляну, если не возражаешь.

– Какие возражения, - пожал плечами Арсений Васильевич, - заглядывай, продолжим разговор.

Соседи ушли.

Он покачал головой, невольно вспоминая Милославу: жена никогда не позволяла себе осуждать или как-то ограничивать мужа в его личных делах и на отдыхе. Лишь отшучивалась, когда подруги укоряли её в том, что она не следит, где и с кем встречается её благоверный. Есть ли ещё такие женщины, беззаветно преданные одному-единственному, верящие в его ответную преданность и честность? Наверное, есть. Но это не Софья Сергеевна, хотя едва ли она так уж контролирует мужа, запрещая ему ходить в гости. Она не из тех, кто едет за мужем в Сибирь и портит ему всю каторгу. И всё же Мила была другой…

Тихо зазвонил телефон.

Арсений Васильевич вздрогнул, снял трубку.

– Не разбудил? - раздался в трубке голос Юревича.

– Уж давно встал, - вздохнул Арсений Васильевич.

– А вздыхаешь чего?

– Так… на душе неспокойно…

– Не выспался?

– Да нет, выспался.

– У меня сын зимнюю сессию сдал, есть повод отметить. Не хочешь с нами в ресторанчик сходить, пообедать?

Арсений Васильевич улыбнулся, понимая подоплёку вопроса. Жена Анатолия Нина сильно переживала, что начальник и друг мужа остался один, и всегда старалась как-то поддерживать его, приглашать в компанию, чтобы он не чувствовал себя одиноким.

– Спасибо, Толя, я дома побуду, ремонтом займусь. Книжные полки кое-где рассохлись и погнулись, надо в порядок привести.

– Ну, смотри, а то присоединяйся, мы на два часа столик в «Пушкине» заказали. Будем рады, если придёшь.

Арсений Васильевич подержал трубку в руке, поникнув головой, потом встрепенулся, подумав, что не стоит всё воскресенье предаваться унынию. Полки и в самом деле требуют ремонта, а сделать его некому.

До обеда он возился с мебелью, ремонтировал книжный шкаф, переставлял книги. Захотелось есть. Вспомнив предложение Юревича, Арсений Васильевич быстренько собрался и направился к ресторану «Пушкин», располагавшемуся всего в трёх кварталах от дома Гольцова, на улице Шевченко. Недавно прошёл снег, мороз смягчился, и идти пешком по скрипучему от снега тротуару было приятно.

Арсений Васильевич прожил в Жуковском больше тридцати лет, с момента окончания радиоинститута и службы в армии, поэтому знал город хорошо.

Собственно как город Жуковский вёл свою историю со времени закладки первых аэродинамических труб в тысяча девятьсот тридцать шестом году и строительства нового Центрального авиационного государственного института. С ним связано и создание в России мощной авиационной промышленности, опиравшейся на разработки ЦАГИ и ЛИИ - лётно-испытательного института. Однако на месте Жуковского когда-то располагались древнее село Новорождественское и деревня Колонец, корни которых уходили в седую старину - в шестнадцатый и пятнадцатый века. От поселений этих в нынешние времена почти ничего не сохранилось, кроме церкви Иоанна Предтечи да дворца графа Мусина-Пушкина, не считая более мелких строений. Остальные здания были построены уже в советскую эпоху плюс дворцы-новоделы «новых русских», выросшие как грибы в конце двадцатого - начале двадцать первого века. Один из таких дворцов-замков стоял совсем рядом с домом Арсения Васильевича и принадлежал владельцу казино «Буран». Гольцов часто проходил мимо этого «замка» по пути на работу, когда не надо было спешить, и любовался его замысловатыми готическими башенками.

Семья Юревичей уже сидела за столом с видом на парк: Анатолий, жена Нина, две дочери и внучка Ксюша. Арсений Васильевич пожал руку приятелю, погладил Ксюшу по головке:

– Как дела, пичуга?

– Хорошо, - серьёзно ответила девчушка.

– Ну и отлично! Вы уже заказали?

– Мы полчаса назад заявились, - кивнул Юревич-старший. - Садись, бери меню. Пивка не хочешь на аперитив?

– Не откажусь. - Арсений Васильевич раскрыл меню.

В зал ввалилась группа молодых людей в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет: четверо парней и трое девушек. Парни были одеты не для ресторана - в спортивные костюмы и высокие ботинки со шнуровкой, армейского типа. На девицах красовались блестящие, переливающиеся всеми цветами радуги, шубки из шкур несуществующих животных, под которыми - когда они их сняли - не оказалось почти ничего. Во всяком случае платьями эти опять же блестящие лоскутки материи, открывающие прелести молодиц, назвать не поворачивался язык.

Один из парней развязной походкой направился к столу, за которым сидели Юревичи и Арсений Васильевич.

– Эй, мужики, пересядьте задругой стол, здесь мы сядем.

– Это почему? - удивился Анатолий. - Столик не заказан…

– Заказан! - Парень, ухмыляясь, потряс пудовым кулаком. - Вот наш заказ. Усекли? Пересаживайтесь!

– И не подумаем! - возмутилась Нина. - Нас посадили, когда здесь никого не было, и мы имеем полное право…

– Засунь свое право в… - скривился спортсмен. - Валите отсюдова, пока я добрый!

– Чего они тут? - подошёл к спортсмену приятель, такой же мордатый, плотный, с заметным брюшком.

– Не хотят пересаживаться, - оглянулся тот. - Права качают, г… с…е!

По-видимому, со словарным запасом у спортсмена было туго, и он то и дело переходил на ненормативную лексику.

Нет такой чистой и светлой мысли, вспомнил Арсений Васильевич, которую русский человек не мог бы выразить в грязной матерной форме.

– Зачем вы ругаетесь при детях, молодой человек? - пристыдил он парня. - Ведите себя прилично! Столиков незанятых хватает, садитесь за любой.

– А ты ещё что за хер с бугра?! - вытаращился на него спортсмен. - Чего залупаешься?! По фейсу захотел?!

Арсений и Анатолий переглянулись. В глазах приятеля читалось сомнение и нежелание ввязываться в конфликт с молодыми отморозками.

– Давайте пересядем, - робко предложила Люда, старшая дочь Анатолия.

– Ну уж нет! - Арсений Васильевич встал… и сел обратно от толчка кулаком в лицо. Это был не удар, а именно толчок, но Гольцов, никогда в жизни не занимавшийся единоборствами (секция бокса в школе не в счёт), не смог увернуться. Покраснев от стыда, он снова попытался встать и снова плюхнулся на стул от такого же тычка в лоб.

– Не дёргайся, баклан, - бросил ему спортсмен презрительно, - не то зубы собирать начнёшь. Пошли отсюда, я сказал!

– Я позову официанта, - поднялся Анатолий, - сидите, не вставайте.

Но официант уже сам спешил к ним в сопровождении охранника в строгом чёрном костюме.

– Что такое, граждане? В чём дело?

– Они хотят согнать нас с места, - сказала Нина со слезами в голосе. - Наглые такие, да ещё дерутся.

Официант посмотрел на спортсмена и его напарника:

– Дима, сядьте за другой столик. Есть место у окна в другом зале.

– На хрен нам другой зал! - оскалился спортсмен. - Мы тут всегда сидим.

– Вы не заказывали…

– Я ща тебе как закажу по харе!

– Спокойнее, Каток, - сказал охранник, беря спортсмена под локоть; видимо, он его знал. - Не бузи. Стол занят, садитесь за другой.

– Ты чо, Колян?! Мы же каждый день почти тут кантуемся, пересади этих лохов, и дело с концом!

– Они уже сделали заказ. Не шумите, садитесь за свободные столы.

– Ну, смотри, Колян, я тебе это припомню! Ворча, оглядываясь, бросая недобрые взгляды на притихших женщин и мужчин, компания удалилась в другой зал.

– Извините, - сказал официант, разводя руками, - они часто у нас бывают. Это сын мэра и его друзья.

– Каток? - хмыкнул Анатолий, усаживаясь за стол.

– Так его прозвали свои же. Двадцать четыре года, нигде не учится и не работает. Мы уже не знаем, что делать. Как только он появляется у нас, обязательно возникает скандал. Что будете заказывать?

– Может, всё-таки уйдем отсюда? - нерешительно проговорила Нина. - От греха подальше.

– Нет, пообедаем, раз уж пришли, - возразил Юревич. - Подонкам надо давать отпор, иначе они совсем обнаглеют. Правильно, Арсений Васильевич?

Гольцов кивнул, не поднимая глаз, красный от стыда и злой от неуютного чувства обиды. Он впервые в жизни пожалел, что не смог дать достойного ответа наглецам. В детстве Арсений немного занимался боксом, но это увлечение быстро прошло, и защищаться он так и не научился. Не было ни стимула, ни особой надобности.

Обед прошёл скучно. Нина пыталась выглядеть весёлой, рассказала пару смешных случаев из жизни военкомата - она работала там в приёмной комиссии, да и Анатолий завёл разговор о работе, чтобы отвлечь шефа и друга от грустных размышлений. Но Арсений Васильевич так и не смог перестроиться, для виду поддерживая разговор. Домой он вернулся в дурном расположении духа.

Долго ходил по пустым комнатам, протирал полки, разбирал и переставлял книги. Решил было заняться с понедельника каким-нибудь видом борьбы типа кунгфу или карате, даже брошюры нашёл соответствующие, ещё сын покупал в те времена, когда они жили вместе, семьёй. Но, усмехнувшись, поставил на место. В его годы начинать тренироваться, чтобы стать мастером единоборств, было поздно и смешно.

Тогда Арсений Васильевич сел за компьютер и до вечера играл в «ходилку» по страшным мирам, отражая атаки чудовищ и спасая встречающихся на пути прекрасных дам. Поэтому он с трудом заметил, как игра перешла в сеанс. Его «запредельный» напарник-Диспетчер никогда не интересовался, чем занимается оператор в своей реальности в данный момент, удобно ли ему и вообще имеет ли он возможность «работать» на чужую систему.

Выключать компьютер Арсений Васильевич не стал. Сел поудобней в кресло и погрузился в энергоинформационный поток, понёсший его в «запределье».

Однако на этот раз он решил снова попытаться работать на уровне сознания, не так, как прежде, полагаясь только на подсознательные движения души, эмоциональные ощущения и тонкие интуитивные оценки типа «хорошо» и «плохо».

Канал связи с «запредельем» образовался текуче-бесформенным пространством, в котором обозначились тёмные паукообразные области и светлые прожилки, объединившиеся в объёмную волокнистую сеть. Кое-где внутри «пауков» возникали чёрные ядра, эти ядра несли в себе большой заряд «чужих» устремлений и желаний, и надо было не допустить их укрупнения и объединения в общий «эгрегор зла».

Точно так же следовало ограничивать и рост светлых волокон, которые пытались задавить тёмные области, расщепить на отдельные струйки и овладеть всем пространством.

Весь этот процесс и назывался «коррекцией энергоинформационного поля с передачей позитивного вектора развития полиморфных разумных структур». Другими словами, Арсений Васильевич как экзооператор поддерживал равновесие «добра и зла» в какой-то из метавселенных, о которой он не имел ни малейшего понятия, опираясь лишь на зыбкое внутреннее понимание таких категорий. До этого момента он не задумывался над результатами своей деятельности, так как считал, что действует правильно. Да и Диспетчер не имел к нему особых претензий. Теперь же ему захотелось пoнять, что именно он корректирует, каким образом его команды сказываются на жизни «запределья» и не приводит ли его вмешательство в чужую жизнь к негативным последствиям.

Какое-то время Арсений Васильевич манипулировал потоками «психической» энергии в прежнем темпе. Потом резко пошёл «вверх», туда, где клубилась золотисто-багровая мгла с плавающими в ней радужными пузырьками, напоминающими пузырьки газа в шампанском.

«Куда?!» - отреагировал на его прыжок невидимый и неизвестно как выглядевший (человек ли?) Диспетчер.

Арсений Васильевич не ответил, проскакивая мембрану контроля (нечто вроде сетки из молний, ограничивающей сферу коррекции), и вошёл в один из «пузырьков газа в шампанском».

В глаза брызнул осязаемо г л а д к и й свет!

Золотистая пелена разорвалась.

Арсений Васильевич оказался в туманно-сизой бездне с нечёткими образованиями в виде перистых облаков. Тёмно-фиолетовое небо над головой, в нём - множество крупных звёзд: таким, наверное, видится земное Солнце с орбиты Юпитера. И бесконечная равнина на дне бездны.

«Назад! - снова вонзился в голову мысленный вопль Диспетчера. - Ты собьёшь настройку! Твоё появление нарушает баланс энергий! Немедленно вернись в поле коррекции!»

Арсений Васильевич снова не ответил, как зачарованный наблюдая за открывшейся ему картиной чужой Вселенной. Не очень уж она и отличалась от той, в которой он родился и рос. Те же звёзды, то же небо, воздух, облака… Разве что «планета» под ногами не круглой формы, а в виде плоскости, и жизнь на ней больше напоминает процесс изменения разноцветных массивов пены и струйных конструкций, плавно трансформирующихся в невероятной красоты фрактальные образования.

Арсений Васильевич шевельнул «скальпелем» воли, отсекая одну из сияющих шерстинок в поле коррекции (часть сознания продолжала работать в прежнем ритме), и тотчас же пейзаж внизу изменился. Гигантская «гора пены», очень симпатичная, гармонично вписанная в ландшафт, красивая, напоминающая растущий цветок, вдруг расплылась дымными струями, испарилась, исчезла. А на её месте возникла зеленовато-коричневая опухоль, из которой вырос чёрный коготь и начал разваливать один за другим сверкающие перистые облака.

В поле коррекции этот процесс выглядел как рост чёрного «паука». Пришлось отсечь у этого «паука» пару лап, чтобы он не завладел инициативой и не нарушил создавшегося равновесия.

И сразу же этот удар воли Гольцова отразился на ландшафте под ногами, наблюдаемом визуально.

«Коготь» усох, уменьшился в размерах, потом и вовсе скрылся в струях сизого дыма. Его закрыли клочья «пены». В этом месте образовалась вихревая воронка - словно вершина смерча. И Арсений Васильевич вдруг с пронзительной ясностью осознал, что это - война! Он корректировал не жизнь запределья, как ему представлялось, а войну!

«Кретин! Этот мир так живёт! Уйди оттуда! Загубишь усилия всех внутренних операторов!»

Арсений Васильевич «отступил назад».

Чужой, кипящий энергией мир отдалился. Из него вырвался тоненький бледно-золотистый лучик - как вопль о помощи.

Чисто рефлекторно Арсений Васильевич подставил под лучик голову… и едва не потерял сознание от обрушившейся на сознание лавины информации! С трудом добрался до «рабочего места», свернул операционное поле и «выпал» в реальность квартиры. И уже здесь, в тишине и покое, окончательно уплыл в беспамятство.

Ситуация

Поговорку: «Если вы думаете, что курение не влияет на голос женщины, попробуйте стряхнуть пепел сигареты на ковер», - Максим вспомнил на другой день после возвращения из Улан-Удэ. Он спешил на работу и прошёл в гостиную в ботинках, что было замечено и тотчас же сурово отчитано. Варвара была помешана на чистоте, отчего вечно шпыняла мужа за любую возникшую по его вине соринку.

Максим и сам в общем-то любил порядок и чистоту, часто убирал квартиру, протирал пыль, поэтому на отповедь жены отреагировал нормально: извинился, пообещал после работы почистить коврики, - а когда не помогло, вспылил и хлопнул дверью. О чём тут же пожалел. Однако по всему было видно, что Варвара вознамерилась выставить его из квартиры, создавая невыносимые условия. Просто не пустить мужа домой, даже сменив дверь, она не могла, квартира принадлежала Разину и была оформлена на него. И всё же замена двери являлась неопровержимым свидетельством её намерений, и об этом стоило задуматься.

В Управлении первым Максима встретил Райхман:

– Привет, командир. Что такой хмурый?

Максим сжал зубы, сдерживая крепкое словцо, потом неожиданно для себя самого рассказал Штирлицу о своей семейной ситуации.

– Хреновые дела, - согласился Герман Людвигович. - Выгонит она тебя в конце концов, как пить дать, выгонит. Тем более что у неё явно есть на примете молодая замена.

– Я ещё не старик.

– Тебе уже тридцать пять, а ей, по всей видимости, нужен мужик лет на пятнадцать моложе.

– Я сам уйду.

– А вот спешить не надо. Вдруг всё образуется? Мне Кузьмич анекдот рассказал в тему, хочешь послушать?

– Валяй.

– Один мужик жалуется другу: «У меня было всё: деньги, великолепный дом, дача, роскошная машина и красивая женщина, которая меня любила. А потом бац! - всё исчезло». - «Что же случилось?» - «Жена всё узнала».

Максим улыбнулся. Анекдот был с бородой, но вполне соответствовал реалиям жизни.

– Мои возможности поскромнее. Квартира на Шаболовке и тачка четырёхлетней давности.

– Так заведи любовницу.

– Спасибо за совет. Я бы и не прочь, может быть, да воспитан по-другому, понимаешь ли. Считаю, что жить надо по любви.

Райхман фыркнул:

– Ты что же, до сих пор жену любишь?

Максим с удивлением посмотрел на капитана, потёр лоб, покачал головой:

– Знаешь, а ведь я только недавно начал об этом задумываться. Может быть, ты прав, надо проанализировать ситуацию и решить, что делать дальше.

– Вот и займись на досуге. Кстати, а мы чем будем заниматься?

– Ещё сам не знаю.

Максим открыл свой небольшой кабинетик, сел было за стол, но вынужден был сразу же идти к начальству: его вызвал Пищелко.

Начальник Отдела встретил его хмурым взглядом.

Полковник Валерий Францевич Пищелко был высок, но фигура его давно потеряла стройность, и в профиль он выглядел как человек, проглотивший бочонок пива. Брился он не каждый день, изредка заводил бородку и усы, хотя выражение лица полковника от этого не менялось: он вечно был всем недоволен.

Кабинет начальника Отдела почти не отличался от рабочего места Максима, разве что был вдвое больше.

Такой же стол, стулья, шкаф, сейф, компьютер, портрет президента на стене за спиной. Единственной оригинальной вещью в этом кабинете был аппарат для ароматерапии: круглая подставка синего цвета, на ней свеча и металлическая стоечка с кольцом, поддерживающая чашу из синего стекла с ароматическим веществом.

Максим принюхался: пахло смолой сандалового дерева.

– Садись, майор, - буркнул полковник. - Еле уговорил генерала не наказывать тебя и твоих людей.

– За что? - не понял Максим.

– Надо было выполнять приказ - захватить монаха и доставить его в Москву. Ну да ладно, этим делом займётся теперь группа Моргуна. Тебе же я подготовил другое задание. В Жуковском объявился один тип, надо за ним последить. Возможно, он «серый» экстрасенс. Если так, вам придётся его брать. Все материалы получишь у Сорокина. К вечеру вы должны быть в Жуковском. И смотри у меня - чтоб на этот раз без проколов! Вопросы?

Максим обречённо подумал, что у жены появится ещё один повод закатить скандал, но вслух, естественно, об этом говорить не стал.

– Что натворил наш клиент?

– Пока ничего. Но задание спущено сверху, - Пищелко поднял глаза к потолку, - и обсуждению не подлежит.

– Понятно. Тогда вопросов больше нет. Разрешите выполнять?

– Иди.

Максим встал, сдвинул каблуки, бросил подбородок на грудь и вышел. В своём кабинете он несколько минут знакомился с новостями по Управлению, листал почту, потом вызвал Райхмана и сообщил ему о сборе группы.

Через два часа группа в полном составе находилась у неприметного двухэтажного здания в районе метро «Выхино», где располагалась экспедиционно-хозяйственная служба Управления. Пищелко расщедрился и разрешил отправиться в Жуковский на микроавтобусе Отдела, что намного упрощало проблему доставки и слежки за объектом.

В пути Максим объяснил подчинённым задачу, которую им предстояло решать, и ворчливый Кузьмич не преминул поделиться своим мнением о задании и о том, что он думает о начальстве.

– Не получится ли так, что мы снова вытянем пустышку? - закончил он.

– Тебя это не должно волновать, - заметил в ответ Писатель. - Какая разница, зря или не зря мы настраиваемся на полную отдачу? Послали - делай дело и не ломай голову, чем оно закончится.

– Хотелось бы настоящего дела, а не байды с наблюдением за человеком, которого кто-то подозревает в принадлежности к «серым магам».

– Кто знает, чем это всё закончится, - философски проворчал Штирлиц.

Иван-Доржо Итигилов по обыкновению промолчал. Он не любил пустопорожней болтовни.

В Жуковский приехали засветло, к четырём часам дня, расположились в гостинице «Спасатель», принадлежащей местному подразделению МЧС. Максим вывел на дисплей ноутбука данные об объекте наблюдения, и группа в течение получаса изучала личное дело Арсения Васильевича Гольцова, пятидесяти пяти лет от роду, вдовца, отца двух детей, заведующего лабораторией в Институте лётно-испытательной аппаратуры.

– Вопросы? - осведомился Максим после окончания инструктажа.

– Я так и не понял, чего мы к нему прицепились, - заявил Кузьмич. - Вполне нормальный мужик, ни в чём предосудительном не замечен.

– Начальству виднее, - пожал плечами Писатель.

– Ну, а ты что думаешь, Иван Дрожжевич?

Шаман пососал мундштук трубки, не закуривая; курил он обычно такой едкий табак, что сослуживцы не выдерживали «газовой атаки», поэтому в их присутствии Итигилов давно уже не дымил.

– Странный человек, однако.

– Почему?

– Чувствую.

Кузьмич хмыкнул, посмотрел на Максима:

– Предлагаю найти этого мужичка и просканировать нашим «Беркутом». Сразу будет понятно, сенс он или не сенс.

– Сканер не всегда даёт объективную оценку. Приказано наблюдать - будем наблюдать.

– Да я, собственно, не возражаю.

– Тогда начинаем, - прекратил разговоры Максим. - Поскольку мы не знаем возможностей клиента, работать будем с максимальной осторожностью, чтобы он нас не засёк. Цепляем рации, экипируемся и вперёд. Порядок следования обычный. Микроавтобус поведёт Кузьмич.

– Я бы хотел…

– Отставить пререкания! Полчаса на сборы. Отсчёт пошёл.

Через двадцать минут группа подъехала к Институту лётно-испытательной аппаратуры и заняла позицию.

* * *

Ничего особенно примечательного или демонического в облике Арсения Васильевича Гольцова не обнаружилось.

Чуть выше среднего роста, строен, хорошо сложен, по-спортивному подтянут, выглядит молодо, несмотря на залысины. Глаза карие, волосы тёмные, с проседью, губы крупноватые, но твёрдые, подбородок упрямый. Как заметил Шаман, такие мужики должны нравиться женщинам.

С этим замечанием согласились все. Было в лице, да и во всей фигуре Гольцова, нечто такое, что называется двумя словами: мужское обаяние. Мужик был явно умён, интеллигентен, умел одеваться и следил за собой. Да и выглядел действительно очень молодо, лет на сорок, но никак не на пятьдесят пять.

«Беркут», включённый Максимом при первом же появлении объекта, не сработал. Точнее, показал уровень энергетики Гольцова лишь на несколько процентов выше, чем у рядовых граждан. Примерно такие же данные он выдавал и потом, на следующий день, когда группа вела Гольцова в институт и обратно. Однако Шаман не спешил давать свою оценку биоэнергетики Арсения Васильевича, лишь заметил, что завлаб ИЛИА непростой человек и внутри его дремлет некая непонятная «сила», которую трудно выявить с помощью приборов.

– Это и есть твоя официальная точка зрения? - поинтересовался Максим.

– Это моё внутреннее ощущение, - сухо ответил Иван-Доржо. - Но я могу и ошибаться.

Тем не менее он не ошибся.

Вечером двадцатого января, когда Гольцов благополучно добрался с работы домой, «Беркут» внезапно зафиксировал вспышку торсионного излучения. Впечатление было такое, что Арсений Васильевич на несколько минут включил генератор пси-поля, уровень которого превысил среднестатистический фон на три порядка!

– Ни хрена себе! - изумился Штирлиц, очередь которого была носить сканер. - Он что, взорвался?!

Максим тоже удивился, но не столь эмоционально, так как доверял Шаману и ждал каких-то событий. Как оказалось - не напрасно.

– Кузьмич, что у тебя? - вызвал он по рации старшего лейтенанта.

– Клиент сидит в гостиной, в кресле, - отозвался Бурков, - и, по-моему, смотрит телевизор. Или спит.

Для полноценного наблюдения за объектом группа рассредоточилась.

Максим и Райхман гуляли вокруг дома, невзирая на мороз.

Шаман сидел в кафе неподалёку. Ему не нужен был визуальный контакт с поднадзорным, он следил за ним в «психоэнергетическом поле».

Бурков-Кузьмич расположился в доме напротив и наблюдал за окнами квартиры Гольцова в бинокль, соединённый с лазерным звукосчитывателем.

Писатель временно отдыхал, сидя с Шаманом в том же кафе и потягивая тоник. Он любил поговорить о смысле жизни, знал много анекдотов и весёлых историй, и с ним было интересно. Правда, Шаман на его высказывания не реагировал, зато никогда не прерывал, что, естественно, нравилось всем, кто хотел поговорить.

– Шаман, - позвал Максим, - ты что-нибудь «видишь»?

– Солнце, - ответил Итигилов.

Штирлиц хихикнул, он слышал то же самое, что и все члены группы, соединённые радиосвязью.

– Иван Дрожжевич, ты что там пьёшь?

– Не засоряйте эфир, - сердито приказал Максим. - Шаман, сканер высветил сто сорок эниобел, такого я ещё не встречал! Выходит, наш клиент и в самом деле экстрасенс?

– Не знаю, - после паузы сказал Иван-Доржо. - Я чувствую очень мощный источник пси-поля, но не могу определить его природу.

– Что это значит?

– Источник связан с кем-то или с чем-то, что расположено не на Земле.

– А где, в космосе, что ли?

– Не знаю. Где-то глубоко. Точнее сказать не могу.

Максим хмыкнул, посмотрел на Райхмана, выдыхающего облачка пара.

– Интересный компот получается. Кузьмич, что у тебя?

– Объект зашевелился, чешет репу… встаёт, пошатываясь, будто принял сто грамм… идёт к двери… не вижу ничего… опа!

– Что там?!

– Ну, даёт старик!

– Конкретней, чёрт тебя возьми! К тому же он не старик, да и выглядит - дай бог каждому в его возрасте.

– Всё равно ему далеко за полтинник. Ух, и хороша!

– Ты о ком?

– К нему девица-красавица заявилась. Целует его в щёчку… снимает жакет… идёт… жаль, не в спальню… собираются кофе пить.

– Я понял, - сказал Штирлиц. - Это его дочь.

– Да брось ты, он живой человек… хотя… - Кузьмич помолчал. - Может быть, ты и прав. Парень явно относится к ней по-отцовски. Но она действительно чертовски хороша!

– Я могу сменить Кузьмича, - донёсся голос Писателя. - Хочется поглядеть на дочку клиента.

– Ей тридцать лет, - напомнил Штирлиц осуждающим тоном. - Она замужем, и у неё ребёнок.

– Какое это имеет значение?

– Тихо! - стальным голосом оборвал подчинённых Максим. - Продолжать наблюдение!

Разговоры прекратились.

Максим и Райхман снова двинулись вдоль дома, плотнее запахивая куртки и опустив на уши клапаны шапок.

– Вообще не понимаю, что мы тут делаем, - вполголоса заметил Штирлиц через некоторое время.

Максим не ответил. Он думал о том же. Связь объекта с криминальным миром не подтвердилась. Гольцов редко выходил из дома, в основном пропадая на работе и встречаясь только с соседом по лестничной площадке, отставным полковником, как удалось выяснить. А его деятельность в качестве экстрасенса ещё требовала подтверждения, как и фиксация сканером вспышки торсионного излучения. Вполне могло быть, что Арсений Васильевич не имел к ней никакого отношения.

Впрочем, в последнем Максим сомневался. Высокое начальство не послало бы его в Жуковский следить за простым человеком, не имея на то оснований. Сработавший «Беркут» весомо подтверждал подозрения, а также известную поговорку: дыма без огня не бывает.

– Зайдём в подъезд, погреемся? - предложил Райхман.

Максим посмотрел на часы: шёл девятый час вечера, можно было бы и свернуть наблюдение, так как объект не менял распорядка жизни и вечером никуда не выходил. Но это было бы безответственно.

– Зайдём.

В подъезде было теплее, а главное - отсутствовал ветер.

Максим достал из сумки на плече небольшой термос, налил в колпачок горячего чая, выпил, предложил спутнику.

– Хорошо пошло! - кивнул Райхман, возвращая колпачок.

– Шаман варил, с травами.

– Ваня Дрожжевич знает толк в добавках.

– Внимание! - раздался в наушнике голос Кузьмича. - Девица собирается уходить, надевает пальтецо.

Максим и Райхман переглянулись.

– Уползаем отсюда?

– Сделаем вид, что мы соседи, возвращаемся домой. Или идём в гости.

Где-то вверху хлопнула дверь, по лестнице застучали каблучки. Появилась девушка, застёгивающая на ходу модное пальто-труакар золотистого цвета. Она сбежала вниз, покосилась на пропустивших её мужчин, и у Максима ёкнуло сердце.

Девушка была очень мила!

Высокая, стройная, длинные ноги в сапожках на высоком каблуке, нежный овал лица, большие зелёные глаза, пухлые губы, роскошные пушистые волосы по плечи. И во всей фигуре некий подсознательный п р и з ы в, тёплый шарм, вызывающий влечение, уверенность женщины, знающей себе цену и не скрывающей своей сексуальности.

Бухнула входная дверь.

Незнакомка исчезла.

Райхман шумно выдохнул:

– Ну и ну! Прав был Кузьмич. В такую не грех и влюбиться!

Максим опомнился, сбежал вниз, распахнул дверь. Девушка торопливо шла по тротуару к соседнему дому, зашла в булочную.

– Ты что, командир? - появился озадаченный Штирлиц. - С дерева упал?

Максим не ответил. Он и сам не понял, почему отреагировал на дочь Гольцова таким образом. Но ничего не мог с собой поделать. Захотелось догнать незнакомку и предложить горячего чая. Немедленно! Потому что такие случаи не даются дважды, в этом майор не сомневался ни на йоту.

– Её зовут Марина, - на всякий случай сказал Штирлиц безразличным тоном. - У неё дочь Стеша, десять лет. Редкое имя, между прочим.

Девушка вышла из булочной, держа в руке пакет. А вслед за ней выскочили двое парней в спортивных курточках и вязаных шапочках. Они догнали дочь Гольцова, преградили ей дорогу, размахивая руками. Она попыталась обойти их, но высокий парень в чёрных кожаных штанах схватил её за руку, жестикулируя, показывая куда-то в сторону дороги. Там ожила стоявшая у тротуара грязно-белая «Лада-112», медленно двинулась вперёд.

– Чего они от неё хотят? - процедил сквозь зубы Райхман.

Максим быстро направился к парням, буквально тащившим девушку к машине. Она отчаянно сопротивлялась, выронив пакет с покупками, но на помощь не звала.

– Эй, орлы, - окликнул наглецов Разин, - развлекаетесь?

Парни остановились.

Девушка, воспользовавшись моментом, вырвала руку и наотмашь ударила высокого, процарапав ему щёку ногтями. Тот схватился за лицо.

– Вот сука! Глаз чуть не выбила! - Он в ярости замахнулся, но ударить девушку не успел.

Максим перехватил его руку, жестоким приёмом сломал кисть, отшвырнул парня прямо на подъехавший автомобиль. Высокий взвыл, ударился головой о дверцу «Лады», свалился на тротуар.

Его напарник, пониже ростом, но поплотнее, небритый, с шарфом, обмотанным вокруг шеи, выхватил нож, пошёл на Максима.

– Урою, падла!

Максим дождался выпада, перехватил руку и, круто развернувшись, сломал ему руку в локте. Парень с воплем рухнул на гору снега, затих.

Из белой «Лады» выглянул было водитель, но, увидев результат схватки, быстро сел обратно, рванул с места и укатил.

Максим подобрал пакет, подал девушке, ошеломлённой таким поворотом событий, переводящей глаза с лежащих обидчиков на Разина и обратно.

– Спасибо… кажется, я вас видела на лестнице… У меня отец живёт в этом доме. Вы тоже здесь живёте?

– Нет, мы шли в гости. Разрешите, мы вас проводим?

Девушка посмотрела на стонущих, облепленных снегом парней, передёрнула плечами:

– Да, конечно.

Все трое направились к дому Гольцова.

– Как вас зовут? - спросил Максим, зная ответ.

– Марина.

– Меня Максим, моего приятеля Герман. Говорите, ваш отец здесь живёт? На каком этаже? Мы многих знаем.

– На третьем, Арсений Васильевич.

– Похоже, мы его встречали, высокий, спортивно выглядит.

Девушка кивнула, думая о своём.

Вошли в подъезд, поднялись на третий этаж.

– Благодарю вас, мне сюда. Может быть, зайдёте? Отец будет рад.

Мужчины переглянулись.

– В другой раз, - с сожалением сказал Максим; ему очень хотелось продолжить знакомство, да и случай представился неплохой, но служба в данный момент запрещала самодеятельность. - Не дадите телефон?

Марина с сомнением посмотрела на майора:

– Я живу в Москве.

– Надо же, какое совпадение, и я живу в Москве, на Шаболовке.

– Хорошо, запишите мобильный.

– Я запомню.

Она продиктовала номер, кивнула и исчезла за дверью.

Штирлиц, долго сдерживающийся, шумно выдохнул:

– Ну, ты даёшь, командир!

Максим пососал костяшки пальцев на правой руке, начал спускаться вниз. Бросил через плечо:

– Пошли.

Они спустились на первый этаж, остановились у батареи под почтовыми ящиками.

– Что на тебя нашло? Ты же их бил в полную силу!

Максим помолчал, удерживая в памяти красноречивый взгляд дочери Гольцова.

– Не знаю… но таких отморозков мочить надо!

Райхман с интересом посмотрел на посуровевшее лицо майора, хотел пошутить, но передумал.

– Что будем делать?

– Ничего… работать.

– А девица и в самом деле хороша. Даже обидно, что она дочь клиента.

– Почему?

– А вдруг он плохой человек?

Максим покачал головой:

– Такая девушка не может быть дочерью плохого человека.

Райхман ухмыльнулся:

– Эк тебя контузило, командир. Уж не влюбился ли?

Максим промолчал.

– Помощь не нужна? - прилетел по рации голос Кузьмича.

– Нет.

– Как ведёт себя клиент? - поинтересовался капитан, искоса глянув на Разина.

– Слушает, как дочь рассказывает о подвигах командира.

Максим порозовел, сдвинул брови:

– Отставить базар!

– Я правду говорю. Она описывает, какой ты сильный и решительный, не чета её мужу.

– Кончай базар, я сказал! Гена, замени Кузьмича.

– Слушаюсь.

– Продолжать работать!

В эфире стало тихо.

– Погуляем? - кротко предложил Штирлиц, догадываясь, что творится в душе командира.

Вышли на улицу.

Мороз немного ослабел, небо затянули тучи, предвещая снегопад.

Окна пятиэтажки гасли одно за другим. Лишь окна на третьем этаже, принадлежащие квартире Гольцова, продолжали бросать снопы света на заснеженный двор.

Максим представил, как Марина с ногами забирается в кресло, и ему страстно захотелось в тепло и уют.

Прорыв

Внизу раздавались женские голоса, восклицания, порой смех, но Арсик этого не слышал: он в настоящее время жил в другом мире, где люди строили ракеты и покоряли космос. Одновременно он находился у себя дома, на лежаке печки, от кирпичей которой исходило уютное расслабляющее тепло. Арсик лежал на печке и читал фантастический роман Ивана Ефремова «Туманность Андромеды».

Голоса же принадлежали слушателям, точнее, слушательницам: мама вслух читала книгу о подвигах разведчиков на войне, а вокруг неё собралось несколько женщин: бабушка, родная тётя Арсика Ксения, ещё одна тётя - Валя, сестра мамы, и соседки - тётя Катя и баба Фруза. На столе горела керосиновая лампа, по углам небольшой кухоньки бродили тени, атмосфера в доме дышала таинственностью, в ней странным образом уживалось и прошлое, и настоящее, и всем было хорошо, несмотря на разные переживания. Хотя Арсику было лучше всех: он жил в будущем…

Очнулся от голоса мамы:

- Пора спать, фантазёр. Утром не встанешь в школу.

- Встану. - Арсик с трудом оторвался от страницы, чувствуя, как слипаются веки. - Так интересно!

- Завтра дочитаешь.

Он отложил книгу, с трудом слез с натёртой до блеска лежанки, по холодным половикам босиком добрался до кровати, разделся и рухнул в благоухающую чистотой и прохладой кровать…

Ночью вдруг проснулся, не понимая, где он и что с ним.

В уши настойчиво лез густой струнный звон. По комнате бродили тени от веток яблонь в саду, освещенных уличным фонарём. Везде белым-бело, на окнах кое-где лёд. А звон издавали телеграфные столбы на улице и провода, предупреждая, что за стенами избы сильный мороз.

Арсик какое-то время таращился в окно, полусонный, силясь понять, что его разбудило, потом снова уснул. И снились ему звёзды и ракеты, затерявшиеся в чёрной бездне космоса…

Арсений Васильевич посмотрел на часы: половина седьмого, пора вставать. Однако он полежал ещё немного, успокаивая сердце, возбуждённое воспоминанием детства. Затем тихо встал, чтобы не разбудить дочь, умылся, побрился, приготовил яичницу и кофе.

На кухне появилась заспанная Марина, чмокнула отца в щеку:

– Доброе утро.

– Садись завтракать.

– Почищу зубы только. Спасибо, пап.

Марина скрылась в ванной, через пять минут вернулась на кухню, быстро проглотила завтрак, побежала переодеваться и приводить себя в порядок, на что потребовалось гораздо больше времени.

– Как я выгляжу?

Сидящий в кресле Арсений Васильевич улыбнулся, поднял большой палец:

– Ты очень похожа на маму.

– У мамы были русые волосы, а у меня тёмные.

– Не имеет значения. Что это за жакет на тебе?

– Казакин.

– Тебе идёт. Хоть сейчас на подиум.

– Спасибо. А вот ты выглядишь неважнецки. Тебе жена нужна, чтобы ухаживала за тобой и создавала уют.

Арсений Васильевич качнул головой:

– Такой, как твоя мама, больше нет. С годами понимаешь это всё отчётливей.

– С годами всё желанней очертанья Того, чем никогда не обладал.

– Что?

– Это стихи одного моего знакомого поэта. Иногда ему удаются замечательные строки. Не куксись, папуль, может быть, ещё встретишь умную и добрую женщину, влюбишься и будешь счастлив.

Он снова покачал головой, вспоминая свою первую встречу с Милославой.

Арсении тогда заканчивал второй курс института и ехал в троллейбусе с площади Островского в общежитие. На одной из остановок в троллейбус вбежали две девушки, встали рядом, держась за поручень, а у Арсения случился сердечный приступ. Именно так можно было назвать его состояние, когда он глянул на одну из девушек и встретился с ней глазами.

Серо-зелёные светящиеся очи (именно очи, а не глаза), густые ресницы, красивый излом бровей, тонкий прямой носик, изумительного рисунка губы и неимоверной, немыслимрй красоты улыбка, улыбка феи, полная тепла и восторженного отношения к жизни.

Он так и ехал потом, забыв обо всём на свете, проехал свою остановку, не сводя глаз с незнакомки, посматривающей на него лукаво и заинтересованно. А потом девушки вышли, он опомнился, бросился было за ними, но было уже поздно, троллейбус тронулся с места. Сумасшедшей красоты девчонка исчезла как видение, как мираж, дарующий путнику в пустыне надежду на глоток воды, продляющий жизнь.

Лишь спустя пять месяцев Арсений вновь встретил эту девушку - на вечере в институте, посвященном слёту студенческих строительных отрядов. Он не собирался на него идти, хотя сам ездил в составе одного из отрядов на Алтай, под Бийск, строить птицефабрику. После тренировки сборной института по волейболу Арсений заявился в актовый зал на втором этаже чисто ради любопытства, как был - в стареньком зелёном свитере, в немодных штанах, со спортивной сумкой через плечо, и в фойе зала, в окружении однокурсников и парней постарше увидел ЕЁ!

Милослава сидела на стуле у стены, сложив руки на коленях. На ней было блестящее «малахитовое» платье с красной лентой, обтягивающее фигуру, и она была невероятно, потрясающе красива!

У него перехватило дыхание! Сердце оборвалось!

Никого не видя и не слыша, он приблизился к ней, растолкал парней, присел перед ней на корточки. Его окликали, хлопали по плечу, шутили, но он в данный момент жил в пространстве её взгляда и никого не замечал.

– Меня зовут Арсений, а вас?

– Мила, - ответила она, покраснев. - Милослава…

– Я видел вас весной…

– Я помню.

– Подождёте меня? Я сбегаю переоденусь.

– Да…

Он встретил её прямой взгляд и словно умылся чистой родниковой водой. Глаза Милославы говорили, что она подождёт.

В общежитие он мчался как на крыльях. Вернулся через пятнадцать минут, надев костюм приятеля, с которым жил в одной комнате. Собственного «парадно-выходного» костюма у него тогда не было. Его пытались остановить друзья одного из известных на весь институт ловеласов, красавчика Миши Васина, который уже «подбивал клинья» к Милославе (она попала на вечер не случайно, так как в составе одного из студенческих строительных отрядов работала фельдшером, учась в Рязанском мединституте), однако Арсений умело обошёл конфликты, выбрал подходящий момент и пригласил Милу танцевать. И уже больше не отходил от неё.

В декабре они поженились…

– Ты куда-то ушёл, - проницательно прищурилась дочь. - Маму вспомнил?

Арсений Васильевич кивнул, провёл ладонью по лицу, сглотнул горький комок. Душа ворочалась, плакала и звала любимую, мешала думать и разговаривать.

Марина подошла к нему, прижала голову к груди, погладила по волосам:

– Бедный ты мой папочка… я тебя понимаю. А вот мне не везёт. Вадик меня так не любит, как ты маму любил. Он вообще никого не любит, кроме себя.

– Зато красиво говорить умеет, - проворчал Арсений Васильевич. - Гений непризнанный, да и только! Ты извини, девочка, но не уважаю я твоего мужа. Все разговоры в его семье - о том, какой он умный и гениальный. А чего он добился в жизни, чего достиг? Уже десять лет в Москве - и пшик! Как был редактором в низкопробной газетёнке, так и остался. Тебе бы такого, как этот Максим, который отбил тебя у хулиганов. Надо же, так повезло! Никогда у нас такого не случалось.

Марина села рядом, улыбнулась:

– Да, Максим мужчина решительный, сильный. - Она снова улыбнулась. - И симпатичный. Я ему телефон свой дала. Сама не знаю, зачем. Скорее всего растерялась.

– Если ты ему понравилась, он позвонит. Бросай своего рыжего красавца, он полный ноль в семейной жизни, и уходи к этому Максиму.

Марина засмеялась:

– Как у тебя всё легко получается - уходи. У меня дочь есть, ей без отца плохо придётся. А настоящие отцы на улицах не валяются.

– Ничего, проживёшь как-нибудь, я помогать буду. Твой Вадик всё равно не занимается дочерью. Утром спит до двенадцати, вечером приходит после двенадцати, когда она уже давно спит. Родитель хренов! - Арсений Васильевич фыркнул. - По два часа в туалете сидит! Это как понимать?!

– Что ты к нему прицепился? Ну он такой, какой есть, что теперь? Давай о другом поговорим. Не хочешь с нами на весенние каникулы на море отдохнуть?

– Почему бы и нет? Где именно?

– Стеша просится на Кипр, ей там нравится, но я хочу на Крит, в Грецию. Мы там ещё не были. Мои приятели рекомендуют деревушку Херсонесес, недалеко от лабиринта Минотавра.

– Лабиринт мне ни к чему, а вот попить местного винца я не против.

– Знаю я, какой ты любитель винца. В прошлый раз одну бутылку за весь десятидневный срок осилить не смог.

– Это же не шампанское, - пожал плечами Арсений Васильевич.

– Ты и шампанское так же пьёшь. Итак, решено?

– Если с вами поедет твой благоверный, мне на Крите делать нечего.

– У него сдача какого-то проекта, мы уже обсуждали, он останется дома.

– Тогда согласен. Слушай, ты можешь объяснить, что тебе в нём нравится?

Марина сделалась грустной:

– Я сама давно задаю себе этот вопрос.

– Обычно современным женщинам в мужчинах нравятся вторичные половые признаки: дача, машина, зарплата. У него даже этого нет.

Дочь улыбнулась:

– Ты же знаешь, я из другой породы. И чем дальше, тем больше мне нравятся мужики умные и сильные. А Вадим… он действительно умеет красиво и авторитетно говорить, чем меня и взял. И больше ничего! И хватит! - Она хлопнула ладонями по подлокотникам кресла, встала. - Мне пора. Ещё к зубному надо успеть, потом за дочкой в школу.

Поднялся и Арсений Васильевич:

– Надеюсь, ты не ради выпендрёжа идёшь к зубному?

– Что ты имеешь в виду?

– Я читал интервью одного врача-стоматолога по поводу искусственной корректировки зубов для «суперкрасоты». Сейчас модно удалять коренные зубы ради «утончённой впалости щёк» или встраивать в зубы бриллианты.

– Я слышала. Многие наши шоу-звёзды так делают.

– Так вот, это опасно для здоровья. После удаления зубов всегда возникает атрофия костной ткани, в результате нарушается жевательная функция и, как следствие, страдает весь пищеварительный тракт. А внедрение бриллиантов и золотых инкрустаций не только портит эмаль, но и вовсе ведёт к скорой потере зуба.

Марина засмеялась:

– Спасибо за заботу о моих зубах, пап. Я не собираюсь внедрять в них бриллианты, просто хочу подлечить дёсны.

Арсений Васильевич сдержал тоскливый вздох. Улыбка дочери чрезвычайно походила на улыбку жены, даже не по себе становилось.

– Когда появишься в следующий раз?

– Скорее всего весной, папуль, вместе со Стешей. Она тоже хочет тебя увидеть, соскучилась по деду, но раньше я вряд ли выберусь.

– Буду ждать. Давай я тебя провожу.

– Утро уже, светло, вряд ли кто осмелится пристать.

– Мне всё равно на работу идти.

Арсений Васильевич быстро собрался, и они спустились во двор. Марина поцеловала отца в щёку, села в свой серебристый «Рено Меган», помахала рукой:

– Буду звонить.

Арсений Васильевич помахал в ответ.

Машина выехала со двора, исчезла за углом дома. На душе снова сделалось тоскливо. Несмотря на привязанность дочери, он ощущал себя одиноким. Настроения не прибавило даже предложение слетать на море. Если бы не внучка, категорически отказывающаяся отдыхать без деда, он бы не полетел. А ради этого растущего доброго человечка стоило идти наперекор своим желаниям.

Выглянуло солнце. Вокруг сразу всё засверкало, заискрилось. Белизна снега была такая, что слепило глаза. Мороз на улице держался приличный, однако Арсений Васильевич не стал брать машину, решил взбодриться, пройтись до института пешком.

Его узнавали соседи, сослуживцы, здоровались, он кивал в ответ, а сам думал о детях, о своей жизни, о работе, смысл которой давно был потерян. Сверкание снега отвлекало, что-то происходило с глазами, уличный пейзаж начал расплываться, искажаться, сквозь него в сознание начали прорываться странные видения, чужие миру и собственным ощущениям.

Арсений Васильевич замедлил шаг, потёр кулаками глаза.

Зрение восстановилось, однако почему-то проезжавшие мимо автомобили стали казаться некими сосудами, наполненными чужим пространством и временем.

– Вам плохо? - участливо спросила проходившая мимо пожилая женщина.

– Нет, всё нормально, - очнулся он, пошёл быстрее и вдруг вспомнил свои последние «полёты в запределье». То, что с ним творилось, скорее всего было вызвано прорывом информации «запределья» в сознание. Этой ночью он часто просыпался от необычных ощущений - казалось, сквозь голову течёт бесплотная река, несущая как щепки обрывки непонятных воспоминаний. И это тоже говорило о каком-то психофизическом процессе, процессе «просачивания» криптогнозы из подсознания, где осела «запредельная» информация, в сознание.

В своём кабинете он привычно запустил компьютер, провёл короткое совещание с сотрудниками, сел за стол, но в работу углубляться не стал. Расслабился, закрыл глаза и попытался вспомнить конкретные явления, сопровождавшие его во время путешествий в иную метавселенную, где он поддерживал равновесие «положительных и отрицательных потенциалов» жизни. Иначе говоря - равновесие «добра» и «зла».

Сначала в голове мелькали неясные картины визуального контакта с «плоским миром», обрывки бесед с Диспетчером, мозаика нечётких образов, текучие массивы переходящих друг в друга фигур и форм. Затем тусклое шипение и потрескивание эфирного фона сменилось прозрачными всплесками трудно уловимых мелодий, а перед мысленным взором возникла странная картина.

В сияющем жемчужном тумане, скрывающем ландшафт, скакал удивительный всадник. Сам он был четырёхрукий и двуногий, закованный в блистающие алые доспехи. Конь же под ним больше походил на гигантского медведя, также одетый в броню или, скорее, в алого цвета кольчугу.

Навстречу ему вывернулся из тумана другой всадник. У него наличествовали две руки и две ноги, зато и головы было две. Доспехи же на нём сияли лунным серебром, а конь напоминал страуса с мощными лапами динозавра.

И оба они вовсе не вызывали у Арсения Васильевича отвращения, оба являли собой образцы и н о й гармонии, и н о й физики и биологии, оба отражали законы и опыт и н о й эволюции, по-своему красивой, экспрессивной и динамичной.

Всадники сшиблись!

Сверкнули мечи, не похожие на обычные мечи. Впрочем, оружие всадников нельзя было отнести ни к какому виду холодного оружия, известного на Земле. Сравнить их можно было разве что с непрерывно меняющей форму молнией.

Удар, вспышка света!

В глаза вонзилась яркая извилистая лента неведомого разряда, и Арсений Васильевич «полетел» в эйфорическое пространство непередаваемых ощущений и образов, каждый из которых отражал жизнь целого вида разумных созданий, не поддающихся никакому словесному описанию.

Чувствуя, что начинает захлёбываться в потоке чужеродной информации, усилием воли он остановил схватку всадников, заставил их разъехаться и взамен получил некое пространство покоя, на короткое время приобретшее чёткую гармоничную сетчато-кристаллическую структуру. Впечатление было такое, будто из кипящего раствора солей в ы п а л, точнее, выкристаллизовался удивительной красоты и огранки призрачно-паутинный «бриллиант»! Этот псевдокристалл вобрал в себя голову Арсения Васильевича, раскрылся бесшумным световым фонтаном, и Гольцов на мгновение обрёл возможность видеть невидимое и слышать неслышимое.

Иная Вселенная развернулась внутри человека, полная движения, экспрессии, жизни, боли и жажды победить! В этой Вселенной и в самом деле шла война, остановить которую мог только «высший» оператор, оператор иного уровня, нежели тот, кого представлял собой Арсений Васильевич. То есть Творец! Однако Его в данной Вселенной не было. Ушёл. Куда? Этого экзооператор Гольцов знать не мог.

Последняя мысль отозвалась взлётом печали. После неё наступила темнота и тишина.

Очнулся он спустя несколько минут, судя по циферблату наручных часов. И вдруг понял, что п о м н и т своё незапланированное «внутрипсихическое» путешествие! Не всё, обрывками, но помнит! Ему удалось-таки перенести часть криптоинформации, засевшей в глубинах неосознанной психики, в сферу сознания!

Арсений Васильевич прищурился, разглядывая монитор компьютера, и вдруг отчётливо увидел его внутреннее строение!

Сначала не поверил глазам, принимая увиденное за одну из картин запределья. Потом пришло ощущение «рентгеновского просвечивания», причём рентгеновским аппаратом был он сам!

Арсений Васильевич зажмурился… и увидел свой кабинет сквозь веки!

Вот тут он перепугался по-настоящему!

Начал тереть глаза кулаками, прижимать к ним ладони, вспотел, собрался было вызвать Юревича - пожаловаться и посоветоваться, что делать дальше, и с облегчением перевёл дух: явление «рентгена» прошло.

Но и после этого он долго не мог прийти в себя и приступить к работе. Лишь после обеда воле удалось собрать остатки ума, и Арсений Васильевич принялся анализировать свои открытия и собственное состояние, стараясь при этом не заходить за границу изменённого сознания. В конце концов он сделал не слишком радующий его вывод: ему действительно удалось выйти за пределы поля оперирования и понять смысл своей работы в иной метавселенной. Однако Арсений Васильевич абсолютно не представлял себе, что с этим знанием делать и как жить дальше. В чём он был уверен, так это в том, что так жить нельзя - не зная, почему он поддерживает равновесие чужого социума с помощью инициации войн и конфликтов и кому это выгодно.

Система

С Земли эта звёздная Система не видна, так как находится по другую сторону от ядра Галактики, хотя и гораздо ближе к ядру, нежели Солнце с планетами. Если измерить расстояние до неё земными мерами длины, то оно равно двенадцати тысячам световых лет. Однако вследствие того, что пространство известной нам части Вселенной (так называемого метагалактического домена) отнюдь не «плоское», как считают астрофизики и космологи, то до Системы буквально «рукой подать» - если знать способы преодоления космических расстояний, не связанные с ракетными или иными полётами. Вакуум - совсем не абсолютная пустота, как думали учёные ещё совсем недавно, это сверхтвёрдый кристалл, пропускающий сквозь себя свет и материальные тела. Мало того, он соединяет континуумы не трёх измерений, а на два порядка больше, хотя большинство этих измерений свёрнуто в сверхмалые объёмы или, как говорят физики, скомпактифицировано. Эти измерения можно разворачивать - опять же если знать методы развёртки - и путешествовать по Вселенной с гораздо большей скоростью, чем скорость света. Практически мгновенно. Хотя мало кто из разумных созданий, населяющих Галактику, достиг соответствующего уровня. Но те, кто создал (вырастил, реализовал, раскрыл, построил) Систему, умели многое, в том числе и «высверливать» в вакууме тоннели мгновенного перемещения энергии, информации и материальных предметов. Поэтому для них не составляло труда посещать каждую цивилизацию Галактики и контактировать с носителями разума. Явно или тайно. Но они предпочитали контролировать жизнь Галактики - и миллионов других похожих звёздных островов - иначе, с помощью внедрения в социумы своих резидентов и вселения в сознание существ психоматричных программ, заставляющих их делать то, что было нужно контролёрам. При этом контролёры часто прибегали к вербовке помощников и агентов из числа аборигенов на местах, превращая их либо в операторов внутреннего контроля - интраоров, либо в операторов внешнего контроля - экзоров. Первые осознанно участвовали в процессе коррекции социумов или иных общих структур, объединяющих разумных носителей, вторые выполняли роль «серых кардиналов», изменяющих ситуативные планы на других планетах, а также на объектах равного порядка или гораздо более сложного характера. Чаще всего они делали это неосознанно, как ретрансляторы потоков энергий высших уровней, хотя сами могли бы стать такими же властителями миров, как их кукловоды. Однако осознавали это единицы из миллионов, и тогда Систему начинало лихорадить, так как её правители боялись лишиться власти, которую они присвоили себе не по праву преемников Творца, а по праву восставшего раба, завладевшего могучим наследием богов.

Двадцать первого января по земному летоисчислению в одном из олимподов Системы (пирамид выработки решений) собрались иерархи галактического контроля. Их было шестеро: Вышний, Распорядитель, Диспетчеры первого, второго и третьего класса и Корректор-исполнитель. На людей эти существа походили мало, скорее - на колонии грибов, имеющие грубое сходство с человеческим телом. Впрочем, это и были колонии, но не грибов, а кораллов.

Беседа иерархов проходила в диапазоне излучений, которые люди Земли называют мысленными. Эмоции же, сопровождавшие речь каждого, земным языком передать было трудно, хотя их смысловое наполнение иногда приближалось к таким понятиям, как «презрение», «недовольство», «удовлетворение», «злоба», «равнодушие», и другим. Одна из тем беседы касалась положения Земли в Гиперсети Управления - как планеты, давшей много добровольных слуг Системе и воспитавшей целый вид существ, внешне абсолютно не отличимых от человека, которых условно можно было назвать «биороботами» и «демиург-рабами». В настоящее время именно они являлись тем резервом Системы, который позволял контролировать деятельность всего человечества, в том числе его живым отрядом или, как утверждали посвященные, «богорожденными» людьми, и выкачивать у них поистине бездны т о н к о й энергии, называемой самими иерархами гаввах, или иначе - энергии т в о р е н и я.

Беседа завершилась конкретным обсуждением возникшей на Земле проблемы.

«Один из экзоров пробудился, - доложил высокому собранию Корректор-исполнитель. - Он самовольно перешёл границу поля коррекции и овладел каналом прямой передачи гаввах, хотя и не полностью».

«Его возможности?» - осведомился Вышний.

«Он может обрести опыт непосредственного восприятия реальности без необходимого в таких случаях тренинга и без применения техник целостного восприятия вещей. То есть овладеть методом познания мира, стоящим вне пределов языка и мышления».

«Это может отразиться на подконтрольном объекте?»

«Может, - подтвердил Диспетчер-1; речь шла о Земле в целом. - К сожалению, не все управленческие структуры массового уровня объекта приняли наш принцип: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Если экзор примкнет к тем, кто не исповедует этот принцип, он вызовет неуправляемый фазовый переход Программы Коррекции на уровень, который мы не сможем контролировать».

«В связи с чем надо срочно активизировать деятельность интраоров Земли с целью увеличения плотности административного поля, - добавил Диспетчер-2. - С тем, чтобы любое решение нарушало чьи-то интересы. Тогда те, кто нам сейчас мешает, а это так называемые славянские родовые и казачьи общины в России, увязнут в междоусобицах, потеряют драйв и займутся дележом территорий и власти».

«Ваши предложения?»

«Экзор ещё слаб, - сказал Диспетчер-3, непосредственно отвечающий за контроль над Землёй, - и мало что понимает в реальном положении вещей. А поскольку он нам ещё нужен, так как он единственный, кто успешно справляется с ростом сложности управленческих задач на Карипазиме, кстати, не понимая этого, то я считаю, мы обойдёмся минимальным воздействием».

«Конкретнее».

«Перекроем ему максфактор, гарантирующий канал пассионарного везения, хотя бы процентов на тридцать. Подобные ограничения весьма эффективны, так как против цепочек якобы случайных событий практически нет защиты. Это заставит экзора задуматься над последствиями своих самостоятельных поисков».

«А если ограничение не сработает?»

«Тогда мы пошлём к нему одного из интраоров Земли, чтобы он его вразумил».

«А если и этот способ нейтрализации не будет успешен?»

«В таком случае мы подселим к нему крейзи-файл, превратим в идиота. Какое-то время он и в этом состоянии будет нам полезен, пока мы будем искать ему замену».

«Хорошо. Ищите замену уже сейчас. Все свободны».

Совещание закончилось.

Излом

Домой Марина возвращалась в грустном настроении.

Во-первых, ей не нравилось состояние отца, слишком часто уходящего мыслями в прошлое и тоскующего по жене. Его было искренне жаль, потому что отец был человеком добрым, хотя и слегка безалаберным, и не привык жить в одиночестве.

Во-вторых, отец разбередил старые душевные раны, связанные с замужеством и теми проблемами, которые успешно создавал муж. Не решал - создавал! Он умел это делать, а главное - всегда находил крайнего, если не мог справиться самостоятельно. И всё чаще в своих неудачах обвинял жену.

Наконец, в-третьих, встреча с незнакомым мужчиной по имени Максим заставила Марину по-новому взглянуть на свою зависимость от условностей и реальности жизни. Формально она была независима - во всяком случае в своих мыслях - от чего бы то ни было (кроме дочери), фактически же зависела от любых движений и законов общества, в том числе - от негативных явлений этого общества типа хулиганов, бандитов и коррумпированных чиновников. И защитить её от всего этого муж не мог. Да и не хотел. Зато встретился человек, который вступился за неё и смог дать отпор бандитам, что бывает теперь крайне редко. Поэтому Марине очень хотелось встретиться с ним ещё раз и просто пообщаться.

Хоть бы позвонил! - подумала она со вздохом в сотый раз.

Первой в гимназии ей встретилась Лидия Петровна, учительница истории, вечно растрёпанная и куда-то спешащая. Окинула восхищённым взглядом.

– Ты просто прелесть, Мариночка! Мне бы твои годы! Слышала новость? Наш физкультурник Миша Селезень уезжает в Америку, будет преподавать в университете в Майами. Представляешь?

Марина улыбнулась:

– От кого-то я слышала, что американские университеты - это место, где российские евреи преподают математику китайцам.

– Ой, ты всё время шутишь, - всплеснула руками Лидия Петровна, нервно поправила локон, - а я ему завидую. Будет хоть зарплату приличную получать. Кстати, Аглая набирает команду Мурзиков на лето, не хочешь присоединиться?

Марина пожала плечами:

– Не знаю, до лета ещё далеко.

Речь шла о необычной организации, возникшей в Москве несколько лет назад, но уже прославившей себя добрыми делами.

Несколько сот вполне взрослых и здоровых мужчин и женщин, называющих себя смешным прозвищем Мурзики, вдруг объединились под вполне утопическим лозунгом «отстаивать идеалы добра и справедливости». Под предводительством самых активных Мурзиков и основателя движения столичного хирурга Германа Пятова эти люди выезжали на своих машинах (были они людьми не богатыми, но состоятельными) в глубинку России, преодолевали сотни километров к детским домам и школам-интернатам и помогали им приобретать всё, в чём нуждались детишки, от одежды и обуви до лекарств, книг и даже компьютеров.

Директор гимназии Аглая Савельевна была активным участником движения и каждое лето создавала из учителей команду единомышленников, которые и присоединялись к походам Мурзиков.

– Не знаю ещё, - повторила Марина. - Муж не одобрит. Но я подумаю.

– Захочешь, я тебя запишу. Видела нашу Любочку-красавицу?

– Нет, а что? - встревожилась Марина.

– Она побывала в Голландии и сделала себе татуировку глаз!

– Шутишь? - недоверчиво прищурилась Марина.

– Нисколечки! Оказывается, вся «продвинутая» Европа сейчас осадила Голландию, чтобы сделать глазную тату! Операция стоит всего тысячу евро!

– Всего… но ведь это, наверное, рискованно?

– Не знаю, мне нравится.

– И как же выглядит татуировка?

– Увидишь. Принцип такой, Люба рассказала: в слизистую оболочку глаза внедряется тонкая проволочка из золота или платины и укладывается в виде узора. В общем, закачаешься!

– А исследования проводились - опасно это для здоровья или нет?

– Таких подробностей я не знаю.

– Вдруг опухоль какая-нибудь образуется или воспаление?

– Мы на эту тему не говорили. Ладно, я побежала, на урок пора.

Лидия Петровна упорхнула по коридору в свой класс.

Марина зашла в учительскую, подготовилась к следующему уроку, заглянула в пятый «В», где училась Стеша. В школу её должен был проводить отец, и он это сделал. Дочь сидела за учебным столиком, сложив руки, и внимательно слушала учительницу: шёл урок математики. Длинные волосы она собрала в пучок и скрепила любимой заколкой в форме бабочки.

Опять не заплела косу, вздохнула Марина. По утрам она всегда заплетала волосы дочери в косу, но стоило только переложить обязанности утреннего ухода на мужа, как Стеша тут же меняла причёску. Ей казалось, что так она выглядит взрослей.

Кто-то тронул Марину за плечо, она оглянулась.

– За дочкой подглядываешь? - улыбнулась Светлана Евгеньевна, классная руководительница Стеши; она преподавала русский язык и литературу. - Хорошая девочка растёт, добрая и отзывчивая. На тебя очень похожа.

Светлана Евгеньевна проработала в школе (теперь - в гимназии) больше сорока лет, и её все уважали за мягкий характер и неизменную доброжелательность.

Они пошли по коридору к лестнице и услышали громкие голоса. На лестничной площадке разговаривали трое старшеклассников, размахивая руками и толкаясь.

– Прикинь, этот ламер не дал мне поюзать свой плеер! - ткнул в грудь приятелю высокий тощий юноша с волосами до плеч. - Совсем офлайнел в натуре!

– Не флуди, - отмахнулся тот, низкорослый и толстый, - сам такой, на велике не дал попедалить.

– Оба вы прикинутые! - оценил ситуацию третий, самый модный, в кожаных штанах и кроссовках. - Бадло толкаете! Аида пофлюем в с…нике, у меня курево есть.

Все трое направились к туалету.

– О чём это они? - пролепетала Светлана Евгеньевна. - На каком языке они разговаривали?

– На сленге, - усмехнулась Марина. - Ребята, очевидно, имеют дома компьютеры и часто сидят в Интернете. Их лексика оттуда.

– Это не лексика, это кошмар! Ужас!

– Что поделаешь, время такое. Жаргон Сети ещё не самое страшное, послушали бы вы молодёжь на клубных вечеринках и на танцах! Нынешние мальчики и девочки разговаривают матом, ничуть не стесняясь друг друга! Неужели вы этого никогда не слышали?

– Иногда… случайно… я не хожу на вечеринки… считала, что ненормативная лексика редкое явление. Мы так в молодости не говорили!

– Мы тоже. - Марина открыла дверь в учительскую, пропустила старую учительницу. - Но время изменилось. А мы нет. Хотя так, наверное, о молодёжи думает каждое предыдущее поколение.

Зазвенел звонок с урока. В учительскую стали заходить учителя. Вбежала запыхавшаяся Лидия Петровна:

– Ой, вы видели?!

– Что?! - испугалась Светлана Евгеньевна.

– Над спортплощадкой птицы в шар собрались! Огромный, как аэростат! Потом разлетелись. Но шар все видели, он больше трёх минут висел.

– Вороны?

– В том-то и дело, что птицы всех видов: воробьи, вороны, галки, ещё какие-то пичуги, но больше всего воробьев. В общем, жуть как интересно! Новое явление, учёным надо сообщить.

– Может, они от холода собрались? Морозы-то нынче довольно сильные навалились, лютует зима.

– Всё равно это необычно. Мариш, ты уже решила насчёт Мурзиков?

– Не успела, на урок надо идти.

– Потом скажешь. Светлана Евгеньевна, вы очень клёво выглядите! - Лидия Петровна убежала.

Марина и Светлана Евгеньевна переглянулись, Марина засмеялась:

– Вот вам и ответ. Если уж в речь учителя просачиваются жаргонизмы, то что говорить о наших детях?

– И всё-таки это неправильно, - вздохнула старая учительница.

– Согласна, неправильно.

Зазвонил звонок на урок.

Учителя стали расходиться по классам. Пошла в свой класс и Марина, продолжая размышлять над поднятой темой. Она понимала, что в России разговорный язык формируется телевидением и Интернетом, что явно ведёт к упрощению и «обрезанию» лексики. Не способствовали гармонизации языка и «реформы» Министерства культуры, ослабляющие грамматические нормы языка и усиливающие аналитизацию, то есть увеличивающие число предлогов. В речи людей, не только журналистов и инженеров, но и политиков, членов правительства и простых граждан, всё чаще встречались лишние предлоги, что тоже уродовало язык и вело к его вырождению. Да и борьба с «лишними» буквами - ё, «и» краткое - делала своё дело. Однако выхода из создавшегося положения Марина, преподающая английский язык и знающая все его слабые стороны, не видела. Впрочем, её больше занимали собственные переживания и личные проблемы.

Занятия закончились в два часа дня.

Марина забрала обрадованную её появлением Стешу, и они поехали домой; жили Соколовы возле метро «Октябрьская» напротив Парка культуры. Всё время в пути за ними сзади следовала серая иномарка «КИА Рио» с затемнёнными стёклами, но Марина не обратила на неё никакого внимания. У дома иномарка отстала и затерялась в потоке автомобилей, словно убедившись, что маршрут Марининой машины не изменился.

Дочь увлечённо рассказывала маме о своих школьных делах, удивлялась мальчишкам, увлечённым какими-то несерьёзными делами, делилась печалями, осуждала или хвалила подружек, Марина слушала, поддакивала, возражала… и думала о том, что ей очень не хочется ехать домой. Потому что там ей было неуютно. Да и не ждал никто с распростёртыми объятиями.

Однако муж, к её удивлению, оказался дома.

Бриться он не любил, поэтому постоянно отращивал усы и бороду, но даже в этом состоянии не ухаживал за порослью на лице и зарастал по самые глаза, до тех пор, пока Марина не устраивала скандал и не заставляла его подравнивать бороду и приводить себя в порядок. На пару дней. Потом всё начиналось сначала.

Муж находился дома, хотя должен был давно отправиться на работу. А ещё он был пьян!

На кухне стояли две чашки, стаканчики, початая бутылка «Гжелки», в тарелках лежали остатки салата, колбаса и валялись окурки.

– Явилась? - выговорил он, обдав жену запахом перегара. - Снова скажешь, что ездила к папаше?

Марина поморщилась, отмечая полный кавардак в квартире (Вадим редко предлагал свою помощь в уборке, а уж посуду вообще никогда за собой не мыл), услышала слабый сладковатый запах духов, какими она не пользовалась, внимательно посмотрела на мужа:

– К тебе кто-то приходил?

Глаза Вадима вильнули, в них на мгновение мелькнул шалый огонёк легкого безумства.

– Да, Сашка заходил, а что? Ты, значит, можешь со своими хахалями встречаться, а я нет?

Марина побледнела, подтолкнула дочь, не сводившую изумлённых глаз с отца, к двери детской:

– Иди переодевайся. - Повернулась к мужу. - Ты понимаешь, что говоришь?!

– Понимаю! - заорал Вадим, брызгая слюной. - Сука, проститутка! Где была?! Признавайся!

Он замахнулся и ударил бы, но потерял равновесие и чуть не упал.

– Я всё знаю! Валентина меня давно предупреждала, что у тебя есть любовник! Увижу - убью!

Валентина была младшей сестрой Вадима и с самого момента замужества невзлюбила Марину, пылая к ней странной ревностью.

– Где была?! Говори!

Марина брезгливо обошла стоящего в трусах и футболке мужа, закрылась в ванной. В голове вертелась лишь одна мысль: неужели этого человека я когда-то любила?

Он начал стучать в дверь, ругаться, пришлось выходить и урезонивать захмелевшего Вадима, но он не успокаивался, и Марина поспешила к дочери, выглядывающей из детской. Закрылась, пытаясь не слушать бред, доносившийся из-за двери.

– Что с папой? - испуганно проговорила Стеша. - Он заболел?

Тогда Марина не выдержала и заплакала. Как сказал бы склонный к поэзии отец: это был плач души, разбившейся о стену. Стеной же было всё, что разъединяло её с мужем, в том числе ничем не обоснованная ревность. Марина вдруг окончательно поняла, что они с Вадимом разные люди и что надо резко менять жизнь. Семья не сложилась, несмотря на прожитые вместе десять лет, и даже дочь не сблизила их настолько, чтобы можно было терпеть выходки мужа и дальше.

– Ты чего плачешь, мамочка? - прижалась к ней Стеша. - Папа обидел?

Марина улыбнулась сквозь слёзы, погладила дочь по волосам.

– Всё нормально, котёнок. Как говорит твой дедушка: жизнь, конечно, не удалась, а в остальном всё нормально. Папа выпил лишнего, вот и буянит. Протрезвеет и будет просить прощения.

Стеша серьёзно покачала головой:

– Не будет.

– Почему ты так думаешь?

– Он стал другим, как чужой всё равно. Раньше мы с ним гуляли в парке, а теперь давно не гуляем, в кино не ходим. Не хочет даже послушать, что у нас в школе.

Марина отодвинула дочь, разглядывая её лицо:

– Ты у меня совсем почти взрослая, всё понимаешь. Может быть, всё ещё образуется, изменится к лучшему?

– Не оставляй меня больше одну с папой, ладно? Он ругается, что я ему надоедаю… в туалете запер… я там плакала…

– Когда?!

– Вчера вечером. Запер и свет выключил.

Марина потемнела, встала:

– Побудь здесь, займись домашним заданием, я сейчас приду.

Муж отшатнулся от двери, увидев, с каким выражением лица вышла жена.

– Это правда?!

– Т-ты о чём?

– Это правда, что ты запирал Стешу в туалете?!

Он отступил.

– Она не слушалась… ну и что?! Она совсем от рук отбилась! Ты её жалеешь, не наказываешь, из неё такая же стерва вырастет!

Марина едва сдержалась, чтобы не дать Вадиму пощёчину.

– Выбирай выражения! Если ещё раз сделаешь нечто подобное…

– То что? Ты милицию вызовешь? - Муж ухмыльнулся. - Или своего хахаля?

– Я уйду!

– Ах, даже так? - Вадим шутливо развёл руками, поклонился, чуть не упал. - Скатертью дорога!

В сумочке Марины зазвонил сотовый телефон. Марина взяла трубку:

– Слушаю.

– Добрый день, - раздался в трубке уверенный мужской голос. - Марина?

– Да. А вы… - Марина вдруг узнала этот голос, и у неё перехватило дыхание. - Максим?

– Он самый. Как поживаете?

– Извините… - Она еле справилась с волнением. - Перезвоните попозже, пожалуйста.

– У вас что-то случилось?

– Нет-нет, ничего… всё нормально… просто я тороплюсь.

– Хорошо, позвоню вечером. Но если требуется помощь…

– Нет-нет, не надо, всё хорошо.

– До вечера.

В трубке зазвенели птичьи трели отбоя.

– Кто звонил? - осведомился Вадим почти трезвым голосом.

Марина не ответила, вернулась в детскую, закрыла за собой дверь. Сердце колотилось, щёки пылали, грудь вздымалась. Что это со мной? - подумала она с испугом. Потом заметила вопрошающий взгляд дочери и отбросила посторонние мысли. Дочь вряд ли поняла бы её объяснения. Тем более что Марина сама себе ничего не могла объяснить. Просто ей позвонил человек, которому она понравилась. Вот и всё.

– Вот и всё, - повторила она вслух.

Стеша молча обняла мать.

Напряг

Солнце сияло вовсю. На небе ни облачка. Снег искрился так, что было больно глазам. Мороз щипал щёки, уши и нос. Но Арсений не замечал ничего. Он упоенно работал палками и шёл по лыжне, проложенной вдоль улицы, с максимально возможной скоростью. Под взглядами соседей, а главное - под взглядами девчонок, живущих неподалёку, которые учились с ним в одном классе. Впрочем, о них он думал мало, перед глазами стояла та, которая казалась единственной и училась в параллельном шестом «Б». И хотя она в данный момент его не видела, чувствовать себя спортсменом-лыжником, сильным и ловким, было весьма приятно.

Вот и околица той части Родомля, которая мало чем отличалась от деревни. Контора «Заготскот», рядом продуктовый магазинчик. Слева - молодой хвойный лесок, известный жителям посёлка под названием сосонник, а за ним - противотанковый ров времен Великой Отечественной войны, широкий и глубокий. Прошло уже восемнадцать лет с тех пор, как родина отгуляла победу над фашистами, но ров всё ещё оставался таким же непреодолимым, каким его вырыли защитники Родомля, и продолжал напоминать о военных временах. Арсений с малолетства любил кататься на лыжах с его крутых склонов, один или с друзьями, а в тринадцать лет уже прыгал с естественных трамплинов и съезжал вниз так, что дух захватывало и сердце омывалось удивительной радостной силой и хотелось мчаться со склонов рва ещё и ещё раз, чтобы когда-нибудь вдруг оторваться от снежных торосов и взлететь…

Домой он обычно возвращался мокрым с головы до ног, усталым, но довольным, с праздником в душе.

Этот праздник сопровождал его и дальше, особенно под Новый год, когда в доме уже стояла наряжённая ёлка, - он, конечно же, принимал участие в её украшении, вместе с мамой и сестрой, - и оставалось лишь дождаться боя курантов, весёлых криков близких, покричать вместе с ними «ура!», а потом сорвать с ёлки самую вкусную конфету…

Господи, как давно это было! Зима детства - где ты? Почему память возвращается к тебе снова и снова, отзываясь в сердце сладкой болью навсегда утраченного?…

Арсений Васильевич грустно улыбнулся, вспомнив, как часто возвращался из школы, будучи уже постарше, в девятом и десятом классах, с небольшим школьным телескопом системы Максутова {рефлектор-рефрактор}, чтобы до глубокой ночи смотреть на звёзды. Зимой делать это было намного удобней, ночь опускалась на посёлок рано, небо превращалось в чёрную бездну, и звёзды казались особенно яркими и чёткими. Руки и ноги мёрзли нещадно, холод пронизывал до костей, глаз едва не примерзал к окуляру телескопа, но Арсений смотрел и смотрел в небо, заворожённый красотой звёздного узора. Он видел Венеру и Марс - как планеты, а не как звёзды, любовался кольцом Сатурна - тоненькой стрелочкой, пересекающей его диск, считал спутники Юпитера - иногда удавалось увидеть полдюжины, и часами следил за проплывающей в небе Луной, испещрённой узором кратеров и синими тенями низменностей и морей…

В дверь постучали.

Арсений Васильевич очнулся от воспоминаний, погладил ноющее плечо: утром он оступился на лестнице, сильно ударился плечом о перила и едва не сломал руку. Мало того, машина не завелась - мороз был лютый, градусов за тридцать, и ему пришлось идти на работу пешком. По пути он поскользнулся, шагнул с тротуара на проезжую часть улицы, и его едва не сбила машина. Не к добру это, покачал он головой, ох не к добру!

– Войдите.

Вошёл Толя Юревич с развёрнутым листом ватмана:

– Я готов, Василич. Вот опытный образец. Давай посмотрим?

– Давай, - со вздохом согласился Гольцов.

Толя был человеком старой закалки и все свои разработки сначала вычерчивал на ватмане, а уж потом переносил чертёж в память компьютера.

– Чего морщишься? Я могу и позже зайти.

– Нет, плечо выбил, болит.

– Здесь?

– Дома, когда выходил. Потом машина не завелась, на улице чуть не убился…

– Чёрная полоса началась, - кивнул Анатолий. - Поосторожней ходи. Кстати, я сегодня видел любопытную картину: сидят двое в вазовской «семидесятке», включили музыку во всю ивановскую, и для того, чтобы слышать друг друга, они орали громче, чем музыка.

Арсений Васильевич улыбнулся:

– Идиотов можно встретить где угодно. Ладно, поехали.

Они склонились над чертежом, но обсудить идею не успели. Щёлкнул интерком и голосом директора предложил заведующему лабораторией подняться на второй этаж института, где располагалась приёмная.

– Жди, - сказал Арсений Васильевич, чувствуя, как заныло сердце. - Директор недоволен темпами нашей работы, сейчас получу нагоняй.

– Не принимай близко к сердцу, - посоветовал Анатолий. - Мы не сачкуем, а система должна работать как часы. Спешить и ошибаться в таких делах нельзя, авиация этого не прощает.

– Сам знаю, - буркнул Арсений Васильевич, направляясь к двери.

Директор института Евгений Львович Назаров встретил его хмурым взглядом, кивнул на стул:

– Садись.

Был директор тучен, лыс, косоглаз, круглолиц (Арсений Васильевич при встречах с ним всегда вспоминал рассказ Джека Лондона «Луннолицый»), на собеседника обычно не смотрел, но в сущности характер имел добрый и покладистый. Однако сегодня он, судя по всему, был настроен на «разгон демонстрации и крутые разборки».

– Когда сдашь тему? Почему не докладываешь, чем занимается лаборатория? Заказчик требует ввести систему до конца года, а ты всё ещё возишься с документацией! В чём дело?

Арсений Васильевич вспомнил слова Юревича о «чёрной полосе», невольно усмехнулся. Анатолий был прав, у его начальника действительно началась полоса невезения. Чего не было уже давно.

– Что ухмыляешься? - побагровел Евгений Львович. - Гением себя считаешь? Держателем акций? А мы тут для тебя чиновники, мелкая сошка? Ничего не соображаем? Я, между прочим, физтех заканчивал!

– Я знаю, - пробормотал Арсений Васильевич, озадаченный вспышкой раздражения директора. - Никем я себя не считаю…

– Тогда почему народ на тебя жалуется?!

– Какой народ? - не понял Гольцов.

– Обыкновенный! В приёмную звонят, мне звонят, грубишь подчинённым, заставляешь допоздна задерживаться, ни с чьим мнением не считаешься!

– Да кто это тебе… вам сказал?! - изумился Арсений Васильевич. - Никого я не заставляю задерживаться, а если кто остаётся до вечера, это его личная инициатива. Да и чужое мнение я всегда учитываю, никто не жаловался…

– Всё, иди работай, - внезапно остыл Евгений Львович. - Тему сдавай, чтоб к понедельнику был готов принять комиссию. Получу ещё один сигнал о самодурстве - поставлю вопрос об увольнении.

– Бред какой-то! - пожал плечами растерянный Арсений Васильевич. - Такого ещё не было… до свидания…

– Будь здоров.

Арсений Васильевич поплёлся к себе в лабораторию, ломая голову над словами директора «сигнал о самодурстве» и «народ на тебя жалуется». Свой «народ» он знал хорошо, сотрудники его уважали и никогда не жаловались. Во всяком случае, психологическая атмосфера в коллективе была спокойная, деловая. Однако не мог же Назаров всё это выдумать? Значит, кто-то же всё-таки нажаловался на завлаба, недовольный его руководством? Кто? Кому это понадобилось и для чего? Чтобы занять его место?

– Бред! - вслух повторил он, не замечая недоумённо оглянувшихся на него работников института.

В своём кабинете Арсений Васильевич выпил полграфина минералки и битый час размышлял над причинами полученного выговора. Потом увлекся работой и забыл обо всём. До вечера. В шесть лично проверил, кто остался на рабочем месте, твёрдо выпроводил энтузиастов Сережу Сергиенко, Толю Юревича и Женю Шилова. Походил по опустевшей лаборатории, разглядывая рабочие столы, компьютеры, экраны, аппаратные стойки. Выключил забытый кем-то осциллограф. Показалось, кто-то посмотрел на него из стены угрюмо и недовольно.

– Бред! - вздохнул Арсений Васильевич, решительно направляясь к выходу из лаборатории.

Однако его бедствия этим днём ещё не закончились.

Во-первых, на улице к нему пристал какой-то мужик бомжеватого вида, попросил пять рублей, а когда Гольцов дал ему монету, потребовал ещё пять и не отставал, грозя всяческими карами, пока Арсений не дал ему ещё десять рублей.

Во-вторых, недалеко от дома его столкнула с тротуара в снег какая-то веселящаяся шпана, связываться с которой не имело никакого смысла. Упал Арсений Васильевич неудачно, на ушибленную руку, и чуть не взвыл от боли в плече, отдавшейся в шее и в голове. Уж не перелом ли какой? - подумал он с испугом, баюкая руку. Надо к врачу сходить…

К врачу, конечно, не пошёл. Боль отступила, сердце успокоилось. Мысли вернулись к теме разговора с директором. Дома Арсений Васильевич переоделся не спеша, потушил овощи, поужинал, сел перед телевизором, желая расслабиться и отдохнуть, но в это время тренькнул входной звонок.

Он открыл дверь, впустил сына вместе с клубом морозного пара. Сын снял шапку, куртку, повернулся, и Арсений Васильевич увидел у него под глазом свежий синяк.

– А это что у тебя за украшение? Откуда бланш?

– Упал с кровати, - криво улыбнулся Кирилл, растирая нос и щёки. - Ух и мороз! Налей чего-нибудь горяченького, папа, внутри всё заледенело. Пешком топал от автобусной станции.

– Почему не подъехал на маршрутке?

– Денег нет.

Арсений Васильевич с немым изумлением уставился на сына:

– Я же тебе три дня назад деньги дал, на неделю вперёд.

Кирилл отвёл глаза:

– Я потерял…

Арсений Васильевич с трудом сдержался от ругательства, вздохнул, сгорбился, теряя интерес к разговору, побрел на кухню, волоча ноги. Сын врал, это было очевидно, но уличать его во лжи не хотелось. Вообще ничего не хотелось, даже жить.

Зашипел чайник, нагреваясь.

В кухне появился Кирилл, робко приблизился к отцу:

– Прости, пап… я проиграл деньги… в казино… хотел выиграть…

Арсений Васильевич молчал.

– Понимаешь, не хочется всё время зависеть от тебя… вот я и решил…

Арсений Васильевич продолжал молчать, глядя в стол.

– Я больше не буду, честное слово!

Арсений Васильевич молчал.

– Я уже ищу работу, завтра собеседование… Ну, что ты молчишь?

– Хорошо, - тусклым голосом ответил Арсений Васильевич. Выключил чайник. - Заварка на столе, вот сахар, пряники, сухари, пей.

Вышел из кухни. Голова была пустая как воздушный шар, появлявшиеся в ней мысли быстро превращались в дымные струйки, растворялись в пустоте и исчезали, не оставляя следа.

– Пап, я больше не буду тебя расстраивать, - пробубнил Кирилл, не решаясь подойти ближе. - Вот увидишь!

Человек - то, что он делает, а не то, что он думает и о чём мечтает, - вспомнил чьё-то высказывание Арсений Васильевич. Очнулся, посмотрел на сына, у которого дрожали губы, и ему стало до острой тоски в сердце жаль Кирилла. В том, что сын такой безвольный и неустроившийся в жизни, была большая доля вины и Гольцова-старшего.

Арсений Васильевич шагнул к сыну, поймал его испуганно-вопрошающий взгляд, обнял. Кирилл замер на мгновение и вдруг прижался к отцу изо всех сил, как это бывало в далёком детстве, забормотал что-то.

– Помолчи, - оборвал его Арсений Васильевич. - Не надо много говорить. Я тоже перед тобой виноват, не смог воспитать самого необходимого - ставить цель и добиваться её. Ты всё ещё живёшь по детским меркам, пора становиться взрослым.

– Я понимаю…

– Молчи! Я тоже взрослел медленно. Моё детство по сути закончилось только с рождением дочери, твоей сестры. Да и то я не уверен. Но я поставил цель и стал самостоятельным уже в восемнадцать лет. Теперь твоя очередь.

– Я всё сделаю…

– Хочу верить. Всё, не будем больше об этом. Пошли пропустим по рюмочке коньяку и посидим.

– Я не буду!

– Хорошо, будешь пить чай, - улыбнулся Арсений Васильевич.

Они сели за кухонный стол. Кирилл оживился, начал рассказывать, чем занимается. Арсений Васильевич поделился своими заботами, и этот разговор был настолько лёгок и приятен, что оба едва ли не впервые в жизни почувствовали себя действительно б л и з к и м и людьми.

Телевизор смотрели вместе. Тоже впервые за последние несколько лет. Потом Кирилл лег спать, а Арсений Васильевич ещё час задумчиво слонялся по квартире, вспоминая свои прежние беседы с детьми и анализируя своё поведение. Вспомнились походы с дедом в баню, зимой, которые маленькому Арсению не сильно-то и нравились. Однако дед сумел-таки привить внуку любовь к чистоте, точнее, к о щ у щ е н и ю оглушающе-радостной расслабленной чистоты тела, и зимние выходы в баню помнились до сих пор, хотя прошло уже больше сорока лет.

Вспомнились и «вечерне-ночные дежурства» у тёти Ксени, родной сестры бабушки. Тётя Ксеня боялась оставаться вечерами одна, когда её муж дядя Вася уезжал на сутки на работу, и Арсений по три-четыре раза в зимние месяцы ночевал у тётки, проводя время в приятной обстановке и с пользой для организма. Во-первых, ему никто не мешал читать любимые книги. Во-вторых, тётя Ксеня всегда угощала «охранника» чем-нибудь вкусненьким. Особенно Арсению нравились её медовые пышки с холодным молоком и пряники с патокой или вареньем. Бывало, ему доставались и самые настоящие шоколадные конфеты, хотя он с удовольствием смаковал и обычный свекольный сахар, который надо было откусывать щипчиками от целой сахарной горы…

Арсений Васильевич улыбнулся. В нынешние времена проблемы сладостей не существовало, были бы только деньги, а конфеты можно купить любые, на любой вкус и цвет. Хотя особой радости, такой, как в детстве Арсения, они уже современным детям не доставляли. Разве что - деревенским детям, не избалованным «прелестями» цивилизации, да и то вряд ли.

Я весь внутри русская деревня, любил говорить отец Арсения Васильевича. Он тоже мог повторить эти слова, не кривя душой, и гордился тем, что родился в русской деревне и сохранил её чистое природное отношение к жизни. Может быть, поэтому память всё чаще возвращала его в детство, в те времена, когда мир казался большим, добрым, прекрасным и таинственным…

Кто-то посмотрел на Арсения Васильевича - со всех сторон одновременно. Он вздрогнул, очнулся. Включилась система «внепространственной» ориентации.

Ему предлагали р а б о т у.

«Не хочу!» - заявил он мрачно, ожидая обычной реакции Диспетчера, всегда находившего аргументы в пользу необходимости р а б о т ы. Однако вместо этого впервые за Арсения Васильевича взялась какая-то незнакомая с и л а, без лишних слов и объяснений начавшая перестраивать психические структуры Гольцова, как это делает программист, меняющий системные структуры компьютера.

Арсений Васильевич ощутил эту силу как входящий в голову узкий «лазерный» луч-скальпель, который рассёк мозг на части и начал обрабатывать сначала внутреннюю поверхность черепной коробки - эндокран, выжигая шлаки и неровности, превращая ее в гладкую скользкую сферу. Затем луч превратился в «лазерную фрезу» и обработал правое полушарие, отсекая какие-то «лишние» мозговые структуры, меняя их местами, соединяя добавочными связями, и взялся за левое. У Арсения Васильевича появилось ощущение, что меняется его генетический «файл», превращавший его в личность. Дико зачесалась голова, вернее, мозг под черепной коробкой. Начали путаться мысли. «Лазерный скальпель» явно пытался воздействовать на те системы мозга, которые влияли на выбор цели и делали человека независимым.

Процесс между тем начал нравиться и даже приносить удовольствие сродни тому, какое доставляет человеку массаж головы.

«Нет!» - крикнул Арсений Васильевич внутрь себя. Напрягся, сооружая на пути «лазерного луча» зеркальный щит. Произошло нечто вроде рикошета. «Луч» отразился от щита, больно процарапал изнутри глазные яблоки, мигнул и погас. Ощущение вторгшегося в мозг «хирургического инструмента» пропало. Но Арсений Васильевич не остановился на достигнутом, усилием воли вошёл в знакомое «состояние энергопотока» и помчался дальше, «вверх», в те пространства, где он был корректором и вершителем судеб иных разумных существ.

На этот раз выход в з а п р е д е л ь е дался ему куда легче, чем раньше, а главное - сознательно. Он «видел», куда идёт, что делает и каковы реалии этого мира. Возникший было в голове голос Диспетчера Арсений Васильевич буквально вышвырнул из сознания, послал за пределы своей сферы чувствования и физической оболочки.

Мир Карипазима возник перед глазами глыбой мрака, пронизанной ручьями лавы и украшенной разгорающимися и гаснущими вспышками пламени. Арсений Васильевич развернул его в плоскость, в физически ощущаемый объект с текучими ландшафтами и мерцающими формами движения материи. Поднялся повыше, медленно поплыл над ним невидимым призраком, рассматривая возникающие внизу удивительные пейзажи, насыщенные чужой жизнью.

Внезапно его заинтересовало появившееся на горизонте белое пятно, которое он сначала принял за накрывшую часть суши пелену облаков. Арсений Васильевич свернул к этой пелене, с недоумением отмечая её неизменность и мёртвое спокойствие. Понимание пришло, когда он завис над этим районом и снизился на десяток километров.

Перед ним действительно лежала пустынная местность белого цвета, испещрённая тонким узором чёрных трещин, более тёмных понижений и разнокалиберных кратеров. Это было место давней битвы тех сил, которые он пытался сдерживать, помогая то одним, то другим, добиваясь непонятного ему самому «равновесия». Битва произошла очень давно, судя по «запаху» уныния и застарелой тоски, накрывшему пустыню. К тому же он не помнил, когда принимал экстренные меры в отношении данного района Карипазима, но в этом районе до сих пор ничего не росло, не двигалось и не возрождалось. На гигантской территории, эквивалентной такому земному материку, как Африка, прочно поселилась с м е р т ь!

В сознание прорвался тоненький плач - так сфера чувствования Арсения Васильевича отреагировала на возникшую в поле зрения огненную струйку, тут же бессильно погасшую. Возможно, это очнулся некий обитатель пустыни, а может, умер её последний защитник и хранитель.

Сознание начало путаться, меркнуть. Арсений Васильевич слишком много потратил энергии на пробивание канала прямого видения чужой реальности. Да и Диспетчер не успокаивался, пытаясь прорваться в голову оператора и запретить ему самостоятельно манипулировать силой.

Домой! - приказал сам себе Арсений Васильевич, цепляясь за луч энергии, выносящий его из «запределья» в мир Земли.

С час он отдыхал, приходил в себя, пил горячий чай и ни о чём особом не думал. Потом решил покопаться в себе на сон грядущий и выявить запасы знаний, осевшие в глубокой психике. Такие попытки пока к прорывам понимания не приводили, но всё же кое-какие свои возможности он начинал осознавать и готов был учиться их применять.

Убедившись, что сын спокойно спит в бывшей детской, Арсений Васильевич устроился было в кресле перед телевизором, не включая последний, и в это время зазвонил телефон. Глянув на часы - третий час ночи, кому это он понадобился в такое время? - Гольцов снял трубку:

– Алло?

– Привет, Меченый, - раздался в трубке густой шелестящий бас. - Не пора ли одуматься?

– Кто звонит? - прошептал Арсений Васильевич.

– Доброжелатель, - хмыкнули на том конце провода. - Мы встречались сорок лет назад, и тогда ты обещал слушаться.

Арсений Васильевич вспомнил встречу в общежитии радиоинститута, когда к нему пришли «волхвы», посланцы «светлой силы», чтобы предложить ему поработать «на благо Вселенной». Хорошие люди, как утверждал дед. Может быть, не такие уж и добрые? Может быть, дед Терентий ошибался? Или сам Арсений неправильно его понял?

– Что вам нужно?

– Даём тебе сроку три месяца. За это время ты должен исправить то, что натворил на Карипазиме, вернуть утраченное равновесие. Не справишься - пеняй на себя! А главное, забудь о п р я м о м выходе! Иначе мы примем соответствующие меры.

– Какие?

– Увидишь. Итак, твой выбор?

Арсений Васильевич помолчал, лихорадочно формулируя мысль.

– На Карипазиме идёт война… я не знаю, в чём состоит смысл жизни, но уж точно не в войне! Неужели нельзя убедить карипазимцев не воевать?

– Нельзя. Они живут по-другому, их логика - логика войны, а не мира.

– Ерунда, всегда есть возможность договориться, пойти на компромисс…

– Мы предупредили, ты слышал. Если не хочешь думать о себе, подумай о детях, они ни в чём не виноваты. Три месяца. Ты понял?

– Подождите…

– Прощай, Меченый.

В трубке загудело.

Арсений Васильевич уставился на неё как кролик на удава, отшвырнул и выругался.

Скандал

Гостиница, принадлежащая МЧС России, где расположилась группа Разина, была достаточно уютной и удобной, хотя на три звёзды, как утверждалось в рекламе, не тянула. Одноместных номеров, а тем более класса «полулюкс» и «люкс», в ней было мало. Точнее, всего три. Одноместный достался только самому Максиму, остальные устроились по двое: Штирлиц с Кузьмичом и Шаман с Писателем. Кузьмич ночами похрапывал, поэтому Штирлиц-Райхман вечно жаловался на него и требовал переселить храпуна в «отдельную камеру». Писатель смущённо признался, что он тоже храпит, но от Шамана жалоб не поступало. Иван-Доржо вообще никогда ни на что не жаловался, а на вопрос Штирлица: как же ты спишь, если Писатель бурчит, как трактор? - ответил по-философски спокойно:

– Я его не слышу.

Однажды Максим зашёл к ним ранним утром и застал Шамана за интересным занятием.

Итигилов стоял в одних трусах: спина прямая, ноги расставлены на ширине плеч, руки на бедрах, глаза закрыты. В тот момент, когда Максим сделал шаг через порог, Шаман оторвал ладони от бедер, с выдохом вытянул их перед собой. И Максим вдруг потерял равновесие, отшатнулся назад, чуть не упал! Хотя никто его не толкал, ни в грудь, ни в спину.

– Извини, Максим Аверьянович, - сказал Шаман, расслабляясь; тело у него было сухое, жилистое, без единой дряблой складки, несмотря на шестидесятилетний возраст, а небольшой животик фигуры не портил. - Я не хотел.

– Как ты это делаешь?

– Секрет, однако.

– Психоэнергетическое воздействие?

– Что-то вроде этого.

– Может быть, научишь?

– Вообще-то не имею права, это умение у нас передаётся только внутри рода, от отца к сыну и внуку.

– Обещаю никому не говорить и применять только во благо.

– Я подумаю.

– И всё-таки каким образом достигается результат? Я читал кое-какие книжки, знаю, что существуют специальные психотехники.

Итигилов начал быстро одеваться.

– Многие настоящие шаманы с успехом пользуются этими психотехниками.

– А ты не настоящий?

– Практикующие проходят инициацию, я не проходил.

– Расскажи.

– Я же сказал, не имею права.

– Ну хотя бы в общих чертах.

– Все психотренинги дистанционного воздействия на людей делятся на три этапа. Первый - выработка концентрации энергии в руках и ногах. Или в любых других частях тела, по мере надобности. Второй - управление энергией с выходом её из тела. Третий этап - тренировка направленного выброса из тела. Каждый этап требует дисциплины мысли и особого отношения к окружающим.

– Какого особого?

– Астральный удар, как его называют дилетанты, это оружие, пользоваться им надо осторожно.

– Ясно. Я мог бы начать тренировки хоть сейчас. Кстати, сколько потребуется времени на освоение каждого этапа?

Шаман усмехнулся:

– От года до пяти, в зависимости от внутренних усилий и способностей.

Максим невольно покачал головой, он был разочарован.

– Это ж какое терпение надо иметь?

– А иначе не стоит и пробовать, командир. Экстрасенсорика - серьёзное занятие, она требует колоссальной выдержки, нервной отдачи и терпения. Надо быть фанатом этого дела, чтобы добиться результатов. Впрочем, как и в любом другом деле. Я тебя расстроил?

– В общем-то не очень, примерно так я и представлял себе стезю мага и экстрасенса. Но попробовать хочется. Вдруг получится? Иногда мне даже кажется, что я что-то чую, когда срабатывает «Беркут».

– В принципе ничего невозможного нет. Но тебе придётся бросить пить и курить. Алкоголь очень сильно влияет на энергетику, в том смысле, что он её нейтрализует.

– Да я в общем-то не пью, шампанское разве что на праздники да пивко изредка, когда жарко.

– Об этом тоже придётся забыть. В идеале даже общение с женщинами надо бы прекратить.

– Ты шутишь?

– Нет.

Максим фыркнул:

– Не помню, кто сказал: идеальный мужчина не пьёт, не курит, не играет в азартные игры, не спорит с женщинами и…

– Не существует.

– Точно, - засмеялся майор. - Однако с женщинами - это уже перебор.

Зазвонил мобильник. Разин достал трубку.

– Вы скоро? - раздался голос Писателя: он вёл наблюдение за квартирой Гольцова с шести утра. - Ещё полчаса, и я дам дуба!

– Идём, - лаконично ответил Максим.

Группа собралась в вестибюле гостиницы, готовая начать новый рабочий день, который вряд ли мог добавить что-либо к тому, что уже имели чекисты. Арсений Васильевич Гольцов жил тихо-мирно, никуда, кроме работы, не ходил, гостей не принимал, не считая детей и соседа по лестничной площадке, и материала для выводов давал мало. Во всяком случае вёл он себя не как экстрасенс, владеющий особыми способностями, а как самый рядовой гражданин России.

– От начальства ничего? - с надеждой спросил Кузьмич, которому надоело следить за клиентом. Впрочем, как и остальным.

– Начальство требует результат, - сказал Максим веско. - Поэтому будем рыть землю. Режим прежний.

Вышли на улицу, ёжась от холода.

Рассвело. Редкие прохожие торопливо сходились к автобусным остановкам.

Кто-то выбросил на тротуар огрызок яблока, над которым деловито трудилась нахохлившаяся ворона. Внезапно к ней подлетел воробей и внаглую попытался утащить огрызок. Ворона опешила, потом догнала вора и долбанула клювом. Воробей отскочил, топорща перья, обиженно заорал что-то, и тотчас же на тротуар посыпались воробьи, наблюдавшие за приятелем с козырька подъезда. Все дружно набросились на ворону, и та была вынуждена отступить. Каркнув несколько раз, что на вороньем языке означало очевидно: я вам ещё покажу! - она улетела.

Подчинённые Разина переглянулись с улыбками, Штирлиц покачал головой:

– Всё как в жизни: верх берёт крикливая толпа.

– Поехали, - сказал Максим.

Расселись в «Баргузине», Кузьмич повёл машину к дому Гольцова.

Заиграл мобильный телефон Максима.

– На связи.

– Майор, захват клиента отменяется, - раздался в трубке мрачный голос полковника Пищелко. - Попугайте его как следует и возвращайтесь.

– Как - попугать? - не понял Максим.

– Чтоб всего боялся. Обозначьте себя, пусть увидит, что за ним следят. Вечером, после работы, сделайте вид, что хотите ограбить, или просто отмутузьте его до синяков. В общем, не мне вас учить. Завтра утром - ко мне с докладом.

– Но зачем его пугать?!

– Много будешь знать, скоро академиком станешь. Такова воля генерала. Можешь задать этот вопрос ему, когда вернёшься. У меня всё, конец связи.

Максим сложил телефон, сунул в карман:

– Ничего не понимаю!

– Что случилось? - прищурился Штирлиц.

– Надо каким-то образом до смерти напугать клиента… и вернуться.

– Зачем?!

– Вот и я задал тот же вопрос.

– Начальству виднее, - пожал плечами Кузьмич. - Надо, значит, напугаем. Надоело тут мёрзнуть без настоящего дела.

Шаман промолчал.

Снова зазвонил телефон. На сей раз связь потребовалась Писателю:

– Командир, любопытная вещь получается. Похоже, ещё кто-то следит за клиентом кроме нас.

– Ты случайно не уснул?

– Уснёшь тут, как же. Клиент хотел сесть в машину, она не завелась, тогда он потопал пёхом. Его столкнули в снег какие-то отморозки, которые вовсе не отморозки, так как двое последовали за ним. Ещё двое сели в серую «Ладу-семидесятку» и едут следом. Что делать?

– Мы уже близко, жди.

«Баргузин» свернул на Садовую улицу, обогнул стройку и выехал к дому Гольцова.

Как раз в этот момент от него отъезжала серая вазовская «семидесятка», больше известная в народе под кличкой «клюква»: автостроители продолжали менять кузова своих изделий, не меняя ни их характеристики, ни качество исполнения.

– Вот он! - показал на одного из прохожих внимательный Штирлиц.

Действительно, по тротуару боком ковылял объект наблюдения, Арсений Васильевич Гольцов, держась за левое плечо. А за ним, чуть в отдалении, ехала «клюква». В салоне машины нельзя было разглядеть количество пассажиров, стёкла «семидесятки» были затемнены, но Шаман уверенно сказал:

– Трое, вооружены.

– Ёж твою медь! - озадаченно проговорил Кузьмич. - Кто это за ним топает? Неужели начальство перестраховалось и послало группу наружки?

– Ерунда, - отмахнулся Максим, - нас бы предупредили.

Показался заиндевевший от мороза Писатель. Подождал, пока с ним поравняется «Баргузин», вскочил в салон:

– Ух, наконец-то! Озяб я, орёлики! Что будем делать?

– Ничего, - качнул головой Максим. - Наблюдать. Выводы сделаем вечером.

– Велено напугать клиента, - сообщил Писателю Штирлиц. - До колик в животе.

Писатель хотел присвистнуть, но замёрзшие губы не послушались.

– Ну и дела! Правда, командир?

– Правда. Всё, тихо, работаем!

Гольцов в это время быстро шагал к институту, пряча лицо от колючего ветра. Скрылся за стеклянной дверью центрального входа. Его проводники в серой «клюкве» разделились: двое остались в машине, один направился к ИЛИА, исчез за дверью.

– Герман, - сказал Максим.

Штирлиц беспрекословно вылез из микроавтобуса, распахнул дверь перед какой-то женщиной («Джентльмен», - проворчал Кузьмич), также исчез в здании. Через минуту заговорила оперативная рация в ухе майора:

– Клиент поднялся на второй этаж, наверное, к себе в лабораторию. Топтун остался в вестибюле.

– Возвращайся, - бросил Максим.

Райхман вышел через несколько секунд, сел в машину:

– Может, захватим того, что в вестибюле? Он всё и выложит.

– Это не входит в нашу задачу. Условия усложнились, поэтому будем работать на два фронта. Нужна ещё одна тачка. Ваши соображения?

– Угнать какую-нибудь отечественную лайбу, - предложил Кузьмич.

– Прокат, - сказал Писатель.

– Такси, - добавил Штирлиц.

– Не годится, - забраковал все три варианта Максим. - Ещё?

– Можно попробовать завести машину клиента, - вставил слово Шаман. - Он вряд ли догадается заглянуть вечером в гараж.

Мужчины переглянулись.

– А что, - сказал Кузьмич, - хорошая идея. Голова у тебя варит, Иван Дрожжевич. Вот только ключи где мы возьмём? От гаража и от машины.

– Обойдёмся.

– Ну, если ты спец по вскрытию, тогда я «за».

Итигилов не ответил, предпочитая обходиться минимумом жестов и слов.

– Хорошо, - подвёл итоги совещания Максим. - Гена, пойдёшь с Шаманом. Мы подежурим здесь.

Шаман и Писатель вылезли из машины.

Через сорок минут они подъехали к институту на белой «Ниве Шевроле» Гольцова, остановились у торца главного корпуса, чтобы их не увидели пассажиры серой «клюквы».

– Что нового? - поинтересовался по рации Писатель.

– Потеплело, - ответил Максим. - Было минус двадцать шесть, стало минус двадцать. Ваша цель - «клюква». Действуем по обстановке.

– Есть.

Однако в течение дня так ничего и не изменилось. Пассажиры «семидесятки» терпеливо сидели в машине, изредка отлучаясь по одному, и снова ждали. То же самое делали и чекисты, изредка обмениваясь репликами и шутками. Привлекать местное отделение ФСБ Максим не хотел, а без помощи спецслужб определить принадлежность «семидесятки» было невозможно. Поэтому пришлось ждать развязки ситуации.

В семь часов вечера Гольцов вышел из института, зашагал в сторону своего дома.

Серая «клюква» двинулась за ним.

Машины группы Разина последовали за «клюквой».

Гольцов исчез в подъезде, поднялся на свой этаж, скрылся за дверью квартиры.

Один из «топтунов» неизвестной фирмы, взявшей его под контроль, поднялся вслед за Гольцовым, удостоверился, что тот у себя в квартире, вернулся. «Семидесятка» уехала.

– Обалдеть можно, - сказал Кузьмич. - На фига им понадобилось таскаться за нашим клиентом, чтобы потом спокойно уехать?

– Вполне возможно, что они передали наблюдение сменщикам, - резонно заметил Штирлиц. - И теперь те следят за клиентом из других тачек.

– Лейтенант, займи пост, - бросил Максим.

Ворча, Кузьмич выбрался из машины, скрылся в подъезде дома напротив. Вскоре наушники раций донесли его скучный голос:

– Я на месте. У клиента гость, похоже - сын.

– Пошарь окулярами по двору, никого подозрительного не видишь?

Минутное молчание.

– Вроде бы всё чисто, даже собак народ не выгуливает в такой мороз.

– Хорошо, ждём. - Максим помедлил. - Шаман, поставьте машину клиента обратно в гараж. И присоединяйтесь к нам.

– Сейчас будем.

Через несколько минут в салон «Баргузина» ввалились с облаком пара Шаман и Писатель.

– Дайте чайку горяченького глотнуть, братцы! Ох и надоели эти морозы!

Штирлиц налил из термоса в колпачок горячего зелёного чая, протянул Пашкевичу. Тот залпом выпил, крякнул, хотел было разразиться очередной филиппикой в адрес холодной зимы, и в этот момент Шаман сел прямо, поднял руку, глаза его стали чёрными.

– Тихо!

Все замолчали, посмотрев на него, застыли.

– Включите «Беркут»!

Максим выдернул из сумки футляр прибора, включил сканер.

Стрелка на циферблате «Беркута» ушла за красную черту, нижняя зеркальная полоска, сигнализирующая об интенсивности торсионного излучения, налилась красным.

– Ни хрена себе! - прошептал Писатель.

– Что с клиентом? - вызвал Максим Кузьмича.

– Сидит в кресле, - отозвался Бурков. - Похоже, спит. Правда, дёргается иногда как эпилептик. Наверное, сон плохой видит.

– Ничего себе сон! - пробормотал Штирлиц. - Не нравится мне это. Может быть, товарищ Гольцов колдует сейчас, на кого-нибудь порчу наводит?

– Давайте поднимемся к нему и допросим, - предложил Писатель. - Всё равно полковник приказал его напугать. Вот мы и напугаем.

Стрелка на циферблате «Беркута» пошла влево, покинула красный сектор, упала до нуля. Сигнализатор мощности поля сменил цвет на жёлтый, посветлел. Что бы ни делал Арсений Васильевич Гольцов в своей квартире, свой сеанс «серой магии» он завершил.

Максим с любопытством посмотрел на Итигилова:

– Иван Дрожжевич, как ты ощущаешь психопоток? Ведь ты учуял вспышку поля раньше сканера.

Шаман пожал плечами:

– Вряд ли раньше, просто сканер был выключен. Не знаю, как вам это объяснить. Словно звезда на тёмном небосклоне разгорается, пускает прозрачные кольца света. Хотя глаз этот свет не видит.

– М-да, объяснил, - хмыкнул Писатель. - Если глаза не видят, то чем же ты видишь звезду?

Шаман не ответил.

– Кузьмич, посмотри повнима… - начал было Максим, но его перебил телефонный звонок.

– Майор, я же сказал: отбой операции, - прогундосил в мембране мобильника голос полковника Пищелко. - Возвращайтесь.

– Но тут у нас появились новые обстоятельства, - заикнулся удивлённый решением начальства Разин.

– Что ещё?

– За объектом ещё кто-то следит кроме нас. На серой вазовской «клюкве» с питерскими номерами.

– Вы уверены?

– В таких делах мы не ошибаемся. «Топтуны» проводили клиента до дома и уехали.

Пауза.

– Чёрт с ними, возвращайтесь.

– Но ведь надо же выяснить…

– Это не вашего ума дела, майор! Жду вас завтра с докладом! Всё!

Связь прекратилась.

Сбитый с толку Максим посмотрел на лица подчинённых, в глазах которых читался интерес.

– Похоже, начальство выдёргивает нас отсюда, - прокомментировал новость Писатель, из реплик командира поняв, о чём идёт речь.

– Возвращаемся, - со вздохом кивнул Разин. - Приказано свернуть наблюдение и доложить.

– Чёрт знает что! - взорвался Штирлиц. - Только наметилось что-то явно нестандартное. Я не фанат наружки, да ещё в такую погоду, однако дело надо доводить до конца. Выяснить, кто следит за клиентом, с какой целью…

– Отставить, капитан. Мы люди подневольные, велено возвращаться, берём под козырёк и возвращаемся. Хотя мне тоже непонятно, в чём дело.

– Такое впечатление, что полковник знает, что происходит, - пробормотал Штирлиц.

– Может, это параллельная контора вышла на клиента? - предположил Писатель. - Грушники там или военная контрразведка.

– Чего гадать на кофейной гуще.

– Странно всё это, - покачал головой Райхман.

– Эй, что там у вас делается? - подал голос Кузьмич. - Клиенту, между прочим, кто-то звонил, после чего он сделался кислым и бледным. Говорил я вам, надо прослушку установить, сейчас бы знали, о чём шёл разговор.

– Сворачивай лёжку, - приказал Максим. - Уходим.

– Как уходим?! Куда?!

– По желуда. Домой. - Не слушая больше лейтенанта, Максим выключил рацию и повёл машину к подъезду соседнего дома. Вопросов в голове роилось много, но ни на один из них не было ответа. Зато появилась мысль позвонить дочери Гольцова и предложить встретиться в Москве. А при встрече осторожно расспросить её об отце. Вполне могло быть, что она знает, чем занимается Арсений Васильевич в свободное от работы время. Тогда можно было бы сориентироваться поточнее и предложить начальству свой вариант работы с клиентом. И с теми, кто стал за ним следить.

Через полчаса группа в мрачном настроении упаковала вещи в гостинице и выехала за пределы Жуковского.

К дому Максим подъехал в начале второго ночи. Отпустил подчинённых, пожелавших ему «сладких снов». Постоял в подъезде, отчего-то не решаясь подняться на свой этаж. Подумал с усмешкой: неужели я боюсь?

Конечно, боишься, ответил внутренний голос. Боишься в первую очередь очередного скандала, и с одной стороны, это правильно, потому что скандалы отнимают много нервной энергии и заставляют готовиться к неизбежному. А с другой стороны, неправильно, потому что жёны не должны встречать мужей как непрошеных гостей. Разве что - чужих мужей.

Максим улыбнулся, расправил плечи, взбежал на третий этаж, открыл дверь своим ключом, стараясь не шуметь.

В кухне и в гостиной горел свет. Слышались голоса, смех. Пахло пригорелым тестом. Жена никогда не умела готовить блины, мелькнула флегматичная мысль, они у неё часто пригорают.

Он кинул взгляд на чужие мужские ботинки, на дублёнку и шапку, прошёл в гостиную, остановился.

Варвара в одном прозрачном пеньюаре сидела на диване, поджав ноги, рядом с молодым человеком приятной наружности, на котором хорошо смотрелся халат Разина с воздушными шарами. Был молодой человек плотен, чуть полноват, белобрыс и голубоглаз. Прямой нос, широкие скулы, чувственные губы, длинные волосы. Викинг, право слово, мужественный и сильный. Разве что мускулы жирком подзаплыли, а так - викинг.

– Здравствуйте, - вежливо проговорил Максим. Произошла немая сцена.

Воркующие «голубки» резко отодвинулись друг от друга. Викинг вскочил, бледнея. Встала и растерянная Варвара с округлившимися глазами:

– Ты?!

– Я, - подтвердил Максим, разглядывая гостя.

– Но ты же должен был… через два дня… не предупредил даже…

– Извини, так получилось. Это он?

– Кто?

– Любовник, разумеется. Тебя видели пару раз вместе с ним. Или это просто друг заглянул на огонёк? Так сказать, утешить и скрасить одиночество?

Викинг набычился, сжал кулаки:

– Вы… не знаете…

– Чего же я не знаю?

– Мы… друзья с Варей… да…

– И поэтому практически раздеты. Понимаю. Жарко.

Викинг исподлобья посмотрел на Варвару, лицо которой изменилось, стало злым и некрасивым.

– Прекрати ёрничать, Максим! Это Эрик… мы учились вместе…

– Пошёл вон! - ровным голосом сказал Максим.

– Что?! - не понял викинг.

– Я сказал: пошёл вон!

– Максим! - шагнула к нему Варвара. - Сейчас же прекрати! Эрик никуда не уйдёт!

– Здесь пока ещё я хозяин. Поэтому - вон!

– Вы тут… не командуйте. - Викинг откашлялся, приобретая уверенность. - Мне Варя рассказывала, как вы себя ведёте…

Максим шагнул к нему, крутанув желваки, и парень отшатнулся, меняясь в лице.

– Поробуйте ударить! Я… вас…

Максим смерил его взглядом, привычно выбирая точку удара, усмехнулся, качнул головой:

– Ты не стоишь моего гнева, мальчик.

Варвара встала между ними:

– Максим, я вызову милицию! Отойди!

– Вряд лив этом есть необходимость.

Он обошёл супругу, открыл дверь в спальню, отметив раскрытую и смятую кровать, ещё хранившую жар двух тел. Собрал личные вещи, кое-что из одежды, побросал в спортивную сумку.

– Что ты собираешься делать? - возникла на пороге Варвара.

Максим посмотрел на неё с прищуром. Фигура у жены была великолепная, но всё же полноватая, погрузневшая. Варвара любила хорошо поесть и не отказывалась от сладкого. Перед глазами проплыло видение - другая женщина, дочь Гольцова, почему-то грустная. Он поспешил прогнать видение.

– Пожалуй, я оставлю вас на какое-то время. Вернусь завтра вечером, поговорим.

– О чём?

– О разводе, разумеется, и о других приятных вещах. О разделе квартиры, к примеру.

Глаза Варвары сузились.

– Этого не будет!

– Посмотрим. - Максим отодвинул её плечом, прошагал через гостиную, не глядя на застывшего столбом гостя, на пороге оглянулся, снял со стены офорт с лесным пейзажем, подарок мамы, сунул в сумку:

– Доброй ночи, судари и сударыни.

Вышел, тихо закрыл за собой дверь. Постоял, прижимаясь к ней спиной. Вспомнилась шутка юмориста: если у тебя прекрасная жена, офигительная любовница, крутая тачка, нет проблем с налоговой инспекцией, а когда ты выходишь на улицу - светит солнце и улыбаются прохожие, скажи - нет!

Максим улыбнулся. Похоже, он только что решился на этот шаг. Правда, жизнь удалась не столь радужной, как у персонажа шутки, но, с другой стороны, может быть, оно и к лучшему?

Захотелось позвонить Марине, дочери Гольцова, «поплакать в жилетку». Однако он пересилил себя, расправил плечи, сбежал по лестнице вниз. И уже из подъезда позвонил Писателю, предупредить, что едет к нему ночевать.

Дощечка вторая.

ПОСВЯЩЕНИЕ

Проходящее

Лучи солнца ощутимо греют кожу на лице.

Снег стал рыхлым, пористым, грязноватым. На завалинке, с южной стороны дома, появились ажурно-кружевные фестончатые льдинки, дотронешься - они рассыпаются с тихим звоном. То и дело падают сосульки с крыши. Капель играет дивную музыку, музыку весны.

Арсений сидит на ступеньке деревянной лестницы у сарая, спине холодно, лицу под солнцем тепло. В душе - ожидание чего-то, чему нет объяснений, и вместе с тем ожидание лета, отдыха, исполнения желаний, встреч с таинственной космической жизнью. В голове беззвучно всплывают мечты и лопаются, как мыльные пузыри.

Так бы и сидел часами, переживая тихую радость пополам со сладкой печалью уходящего детства…

- Арсик!- слышится зов бабушки. - Где ты?

Два часа дня, пора обедать. А он сидит и почти не дышит, заворожённый превращением зимы в иное состояние, обещающее чудесные открытия…

Через неделю снег сошёл окончательно, остались лишь кое-где ледяные языки, истекающие слезами под лучами апрельского солнца.

Он сидит на корточках на крыльце у соседки и смотрит на глубокую, чуть ли не с полметра, талую воду стеной дома. Вода прозрачна до самого дна - летом здесь будет расти густая трава - и медленно уходит под забор, на огород. Арсению кажется, будто это не вода, а само время, текущее в неведомые бездны пространства. Он опускает в воду руку и вздрагивает, так она обжигающе холодна. А ветерок - тёплый уже, ушли зимние морозы, унесли заботы и радости зимы. Апрель, середина весны…

Арсений Васильевич посмотрел на календарь, висевший на стене. Шестнадцатое апреля, середина весны. Но как же с тех пор изменился мир! Даже климат изменился, вёсны в центре русских равнин (и в Подмосковье тоже) стали холоднее, а погода непредсказуемее. Почти все перестали верить Гидрометслужбе, редко угадывающей температурные колебания даже в пределах суток. Что поделаешь, надвигается новый ледниковый период, как утверждают одни учёные. Или, как утверждают другие, идёт глобальное потепление, связанное со сменой полюсов. Хотите верьте первым, хотите вторым, как кому подсказывает интуиция.

Арсений Васильевич усмехнулся, начиная собираться на пятничные занятия волейболом. Тренировка начиналась после работы, в шесть часов вечера, и он уже опаздывал. Размышляя над своими проблемами, Гольцов подхватил сумку со спортивными принадлежностями, закрыл кабинет и двинулся к спортзалу, рассеянно отвечая на приветствия попадавшихся навстречу сотрудников института.

Прошло два с половиной месяца с момента разговора с одним из «хороших людей», сосватавших его на роль экзора, оператора внешней коррекции неведомо где располагавшегося мира под названием Карипазим. В памяти часто всплывали слова собеседника: «У вас же есть дети, Арсений Васильевич, внучка, подумайте о них, если не хотите думать о себе». Он подумал. Не один раз. И не то чтобы испугался, но всё же решил не рисковать. Детей он любил, несмотря на их образ жизни и другое мировоззрение, а во внучке души не чаял. Они не должны были пострадать, чем бы он ни занимался.

Да, он не испугался угроз неизвестного «благодетеля», понимая, что много лет назад скорее всего неправильно оценил и понял слова деда, предупреждавшего о появлении «хороших людей». Слишком велик был авторитет деда Терентия, загипнотизировавший внука так, что тот принял гостей именно за тех самых «хороших людей». Арсений ошибся. А менять что-либо было уже поздно. Он слишком глубоко увяз в болоте чужих проблем, решая их как свои, а понимать суть процесса стал только сейчас. Очень хотелось изменить подходы к проблеме коррекции, сделать так, чтобы войны на Карипа-зиме прекратились. Но он был связан по рукам и ногам обещанием «прекратить самодеятельность, исправить положение дел и вернуть процесс коррекции в прежнее русло». За всем этим стояла некая беспощадная сила, которая вряд ли ограничится одной только угрозой в отношении детей. А что она могла предпринять, угадать было несложно.

Он отступился. Перестал выходить в сферу прямого контакта с з а п р е д е л ь е м, перестал следить за миром Карипазима через обычную систему человеческих чувств. Снова во время сеансов он работал в виртуальном «поле оперирования», равняя «положительные и отрицательные потенциалы», нейтрализуя наступление «темноты» или - в равной степени - вспышки «светлых зорь».

Однажды он всё же рискнул и «тихонько» просочился в мир Карипазима (это и в самом деле был в высшей степени странный объект - бесконечная равнина, плоскость, как бы отграничивающая небо, местный космос, от неведомых подземных бездн), но быстро убрался оттуда, убедившись, что там по-прежнему идёт война. Все его попытки поддерживать равновесие (равновесие чего - он так и не понял) сводились к уничтожению тех или иных противоборствующих контингентов. Хотя даже этот процесс был не слишком понятен, так как реализовывался системой, которую опекал Диспетчер. Гольцов же, как линейный оператор, лишь манипулировал потоками энергии, распределяя их - соответственно по векторам коррекции. Дальнейшее от него практически не зависело.

А вот слабенький вопль о помощи - нечто вроде детского плача, он забыть не смог и часто вспоминал этот «виртуальный звук», силясь представить его источник. Перед глазами возникало заплаканное личико Стеши… и он суеверно и поспешно переключал внимание на другие дела, чтобы «не сглазить» будущее девочки. В такие моменты казалось, что его мысли кто-то подслушивает и может каким-то образом наказать ту, которая была для него дороже всего на свете.

«Чёрная полоса» неудач в жизни потихоньку прошла.

Сын устроился на работу, повеселел. Звонить стал чаще, а однажды пригласил отца в ресторан - с первой зарплаты, что было очень приятно.

А дочь Марина неожиданно (или скорее ожидаемо) ушла от мужа, подала на развод и теперь ждала решения суда. Оставаться в одной квартире с Вадимом она не захотела и до раздела имущества решила снимать угол. Кто-то из приятелей помог ей найти двухкомнатную квартиру, и теперь она с дочкой жила на проспекте Жукова, в новостройке напротив «Макдоналдса». Арсений Васильевич ещё в феврале навестил их, привёз две упаковки мороженых фруктов и остался ночевать, довольный тем, как его встретили.

Вообще, с морожеными фруктами у него были связаны тёплые воспоминания.

Он уже был женат на Милославе, она ждала ребёнка, находясь в Чернаве у родителей, и Арсений, сдав зимнюю сессию, поехал к ней. Сошёл с поезда в Топиллах, поискал попутный транспорт, не нашёл и решил добираться до деревни пешком.

Морозец стоял весёлый, градусов за десять, светило солнце, снег искрился и сверкал, на душе пели птицы - он жаждал встречи с женой, и настроение было приподнятое. Однако свежий воздух, солнце и снег сыграли неприятную шутку. На восьмом километре наступило сахарное голодание, как говорят спортсмены, голова закружилась, колени задрожали, и Арсений был вынужден остановиться, дыша как рыба, вытащенная из воды на берег.

Кругом ни души, поле, пологие холмы, перелески, снег от горизонта до горизонта, но не было сил смотреть на все красоты русской зимы, и тогда он достал из сумки пачку замороженных персиков, которую вёз из Рязани жене полакомиться, и съел.

Впрочем, Милослава не обиделась. Главное, что он дошёл, живой и невредимый, невзирая на стужу и расстояние, разделявшее их…

Сердце защемило.

Арсений Васильевич даже остановился, глядя перел собой невидящими глазами. Господи, кто бы помог вернуться в то время, хотя бы на минуту, хотя бы на миг?…

Его окликнули, стукнули по плечу - в зал сходились любители волейбола, и он направился в раздевалку.

Игроков набралось на три команды, поэтому играли на вылет. Команде Арсения Васильевича удалось продержаться четыре партии, потом она проиграла, и Гольцов решил больше не участвовать в битве заядлых игроков. Захотелось домой, в тишину и уют, хотя усталости он не чувствовал. Да и играл лучше, чем обычно, не раз удивив соперников и соратников по площадке, доставая «мёртвые» мячи или же выигрывая в нападении дуэль с блокирующими соперниками.

Дома Арсений Васильевич принял душ, уселся было в любимом кресле с книгой в руках.

Но тут в дверь позвонили.

Пришлось вставать, преодолевая нежелание двигаться и говорить о чём-либо с соседом.

Бывший полковник ФСБ был мрачен и непривычно задумчив. В руке он держал двухлитровую пластиковую бутыль новомодного пива «Злотникофф».

– Хочешь? - протянул бутыль Феликс Константинович.

– Нет, спасибо, - отказался Арсений Васильевич, не предлагая гостю пройти в квартиру.

– Можно, я у тебя посижу пару минут, пока супруга нежится в ванне?

– Посиди, - согласился Арсений Васильевич скрепя сердце. - Что нового в мире?

Они сели: Гольцов в кресло, сосед на диван.

– Ничего хорошего, - буркнул Феликс Константинович, отпивая полбутыли сразу. - Сплошные теракты и военные конфликты. Мир взбесился! Не иначе Земля-старушка решила избавиться от человека как от вида.

Арсений Васильевич насторожился: слова соседа были созвучны с теми мыслями, которые одолевали самого Гольцова в отношении мира Карипазима. Конечно, это было просто совпадение, но совпадение разительное: и на Земле, и на Карипазиме шла война! Люди воевали друг с другом, и существа Карипазима воевали, уничтожая друг друга. Не есть ли это следствием того, что Землёй тоже управляет некий оператор?…

– Прочитал недавно в газете, - оживился полковник, отпивая ещё треть бутыли. - Бред полный! Один американский деятель, не то Хап, не то Хоп {ДенисХоуп, хозяин корпорации «Лунар эмбасси», основан ной в 1980 году}, основал корпорацию и торгует участками лунной поверхности. Представляешь? Полсотни тысяч баксов одна сотка. Успел осчастливить уже больше двух миллионов человек во всём мире. И ведь покупают, идиоты!

– Почему же идиоты? - пожал плечами Арсений Васильевич. - Если все бумаги оформлены по закону, владельцы в будущем смогут полететь на Луну и обустроить частные владения. Разве что с юридической точки зрения это незаконно.

– В том всё и дело, что вроде бы как законно, - скривился Феликс Константинович. - Этот Хап усмотрел в договоре ООН какую-то брешь, что присвоение Луны запрещено только государствам, но не частным лицам. И торгует!

– Пусть торгует, - улыбнулся Арсений Васильевич горячности соседа. - До освоения Луны ещё далеко, а к тому времени, когда это станет возможно, юристы ООН что-нибудь придумают, чтобы такие, как этот Хап, не могли продать всю Солнечную систему.

– Всё равно это дерьмо, а не люди! Всё продадут, и дом, и машину, и участок, и родину, и мать с отцом!

– Тут я с тобой полностью согласен.

– Может, выпьем чего-либо по маленькой? Наши в футбол продули…

– Кому?

– Да испанцам, чтоб их кошки драли! А могли и выиграть, здорово мяч катали.

Арсений Васильевич достал из буфета початую бутылку армянского коньяка, налил в стопочки по двадцать граммов. Чокнулись, выпили. Глаза Феликса Константиновича заблестели.

– Хорошо покатился! Приятная вещь, коньяк. Налей ещё.

Арсений Васильевич налил. Коньяк мягким шариком прокатился по пищеводу, упал в желудок, но ударил почему-то не в пятки, а в голову. Гольцовым на некоторое время овладел приступ лёгкой приятной эйфории. Захотелось петь. Но Арсений Васильевич сдержал свой вокальный порыв.

– Слушал нашего футбольного комментатора, - продолжал между тем сосед, - и плакал от смеха. Не знаю, где они учатся все, эти комментаторы, но им вполне можно выступать на эстраде. Всех перлов я не запомнил, но некоторые даже не хуже шуток Миши Задорнова.

– Ну-ну? - поощрил полковника Арсений Васильевич.

– Ну, к примеру, такое: «Рауль пожертвовал своей головой ради команды». Или вот: «Рууд прыгнул, но Пуель уже занял место в воздухе».

Арсений Васильевич улыбнулся:

– Нормально.

– Ещё вспомнил: «Плохо упал, но ничего, в следующий раз получится». Хорошо сказал, да? Или вот: «Рууд головой играет на четвёрочку, зато внизу безупречен». А такой как тебе? «Он, конечно, хотел дотянуться до мяча, но нечем».

Арсений Васильевич засмеялся, хотел было в ответ рассказать анекдот про футбольных судей, но в этот момент в дверь постучали, и в прихожую вошла жена Феликса Константиновича, в халате, с тюрбаном из полотенца на голове. Прошла в гостиную, окинула замерших мужчин подозрительным взглядом.

– Извини, Арсений Василич, за вторжение. - Палец соседки вытянулся в сторону мужа. - Иди домой, алкоголик, на минуту нельзя одного оставить!

Феликс Константинович покорно встал, глянул на рюмку в руке, поколебался, потом решительно опрокинул коньяк в рот и шмыгнул мимо жены к выходу.

– Не давай ты ему больше этой отравы, - покачала головой Софья. - Сопьётся ведь, слабый он на самогон. Хорошо хоть не буянит.

– Не буду, - пообещал Арсений Васильевич.

Соседи ушли, в квартире стало тихо. Однако настроение у Арсения Васильевича только повысило градус, стало боевым. Надо отстаивать свою свободу, подумал он. Всех ставить на место - и дело с концом!

Кто-то посмотрел на него с презрительным недовольством.

Арсений Васильевич поднял голову, соорудил из пальцев кукиш, показал потолку:

– Вот тебе! Думаешь, подчинил? Считаешь себя хозяином, пастухом? Я тебе не овца! Сам себе хозяин! Понял?

Он не знал, с кем разговаривает, то ли с Диспетчером, то ли с его боссом, но был уверен, что они его слышат.

– Надоели все хуже горькой редьки! К чёрту вашу коррекцию! Я сам могу… не буду больше работать на дядю… слышите? Отстаньте от меня! А тронете кого из детей - в узел завяжу!

Рюмка в руке вдруг разлетелась стеклянными брызгами. Арсений Васильевич уставился на залитую коньсом ладонь, ухмыльнулся:

– И так будет с каждым!

Захотелось доказать всему миру, что он действительно обладает силой и самостоятельно может управлять процессами и потоками энергии з а п р е д е л ь я.

В канал связи, соединяющий земную реальность (и Вселенную) с иной, он вошёл почти мгновенно, одним мысленным усилием. Задавил возникший в голове голос обалдевшего Диспетчера («Остановись, кретин, не нарушай договор, всё испортишь!») и выплыл над бесконечной равниной Карипазима.

Сознание раздвоилось.

Одна половинка видела чёрно-звёздное поле виртуальной нейтрализации «чёрного и белого», вторая контролировала физический мир Карипазима. Душу охватил небывалый подъем. Показалось, что он может в с ё: казнить и миловать, стирать с лица Земли города и строить новые, убивать и воскрешать, уничтожать миры и создавать их!

«Держитесь, вояки! - мысленно воскликнул Арсений Васильевич. - Я вам сейчас покажу!»

Поле коррекции перечеркнула сеть светящихся линий. Арсений Васильевич не стал нейтрализовать чёрные щупальца и белые фонтанчики, а просто ограничил их рост энергетическими «стенками». Затем выбрал самые значительные очаги противоборства - огромную чёрную медузу и сияющего белого ежа - и соединил их радужным мостиком, вложив в него всю свою силу и волю, которыми обладал. Мост этот имел только одно значение, символизируя предложение остановить конфликт и начать мирные переговоры.

На уровне же физической реальности Карипазима воздействие оператора выглядело по-другому.

Внезапно прекратили извергать дым и пламя гигантские кратеры. Опали искрящиеся фонтаны текучей субстанции, похожей на смесь газа и воды. Движение цветных струй и потоков замедлилось. В непрерывно изменяющемся океане текучих форм выросли золотистые островки сравнительного спокойствия. С десяток их объединились в единую, вздрагивающую и колышущуюся, но относительно прочную структуру, напоминающую по форме морскую звезду, а в тысяче миль (или, может быть, астрономических единиц, световых лет, парсеков) возникла такая же звезда, только багрово-фиолетовая, усеянная вспыхивающими алыми огоньками. Между ними проскочила «искра» - нечто вроде разряда гигантской молнии, но не погасла, а преобразовалась в дрожащий ажурный световой мост. А затем от золотой и багровой структур отделились пульсирующие эллипсоиды соответствующего цвета и двинулись по мосту навстречу друг другу.

Арсений Васильевич вскинул вверх руки - так можно было оценить его состояние - и ликующе крикнул:

–Ура!

Мост и плывущие по нему световые эллипсоиды означали: в мире Карипазима наступило перемирие.

Сознание вдруг закружилось, свет перед глазами померк. Силы оператора иссякали. Пора было возвращаться. Последним усилием Арсений Васильевич соорудил на мосту «беседку» для переговоров двух извечных врагов запределья и свернулся колечком, растворяясь в эфирном канале возвращения.

Очнулся он в любимом кресле за три минуты до полночи и трезво подумал, что на этот раз ему это с рук не сойдёт. Он вновь переступил границу дозволенного, нарушил планы Диспетчера и его команды. Каковой будет расплата, думать не хотелось.

– Завтра, завтра, - пробормотал он, с трудом выкарабкиваясь из кресла.

Умылся, размышляя о причине, толкнувшей его на бунт против неведомых хозяев системы коррекции, доплёлся до кровати и рухнул лицом вниз. Сон упал на голову могильной плитой.

Возвращение

Самолёт вылетел на час позже - по причине тумана в аэропорту Улан-Удэ, и Максим наконец расслабился, утомлённый двухсуточной нервотрепкой. Пятнадцатого апреля начальство вдруг потребовало вернуться в столицу Бурятии и доставить в Москву монаха-экстрасенса, работающего на местную мафию. В прошлый раз, три месяца назад, экспедиция группы Разина в Улан-Удэ закончилась безрезультатно, так как, по словам настоятеля Иволгинского дацана, этот монах на самом деле работал «разведчиком» монастыря, предупреждая монахов о преступных замыслах бурятского криминалитета. Группу вернули в Москву, и Разин забыл о бесполезном походе на Улан-Удэ. Однако по каким-то соображениям руководству ФСБ всё же захотелось познакомиться с монахом поближе, и группе Максима было приказано найти и тихо изъять «разведчика-экстрасенса» из «криминального оборота». Что группа и сделала за двое суток. И вот наконец самолёт поднялся в воздух, имея на борту кроме обычных пассажиров пятерых чекистов и монаха.

Места заняли таким образом: монах, Шаман и Максим - в одном ряду, Кузьмич, Штирлиц и Писатель - за ними.

Молчавший всё это время молодой монах (во время захвата он не сопротивлялся, да и Шаман поспособствовал, заговорил с ним на родном языке, объяснил причину задержания) вдруг разговорился с Шаманом, но поскольку беседа шла на бурятском, Максим вскоре перестал прислушиваться, задремал. Проснулся же от того, что собеседники рядом замолчали.

Он открыл глаза.

Оба смотрели на него.

– В чём дело? - хриплым голосом осведомился он.

Молодой монах - звали его Индоржийн Цабха - что-то проговорил.

Шаман с интересом посмотрел на него, перевёл взгляд на майора.

– О чём речь? - нахмурился Максим.

– Индоржийн говорит, что тебя ждёт резкий жизненный поворот.

– Какой ещё поворот?

– Ну, он точно не знает, но уверен, что твоя судьба скоро даст крен. Так что будь готов.

– Он по-русски не говорит?

– Мало-мало, - произнёс монах гортанно. - Ты на край перемена… быть неприятность… быть осторожный совсем, ждать.

– Чего именно ждать?

– Неприятность начальник, также лично. Внимание быть хорошо.

– Непонятно, но всё равно спасибо за предупреждение. - Максим откинулся на спинку кресла, размышляя, какую ещё свинью ему подложит начальство. В том, что оно способно это сделать, Разин не сомневался.

Монах снова что-то сказал. Шаман ответил, дотронулся до локтя Максима:

– Командир, он предлагает помочь тебе восстановить силы.

– Каким образом?

– Это нечто среднее между акупунктурой и точечным массажем.

Монах показал пальцем на шею Разина:

– Здес точка, нажат количество и успокаивать. - Он добавил несколько слов на бурятском, выжидательно глянул на Шамана.

– Я знаю, это действует, - кивнул Итигилов. - Если надавливать пальцами обеих рук на определённые точки от темени к шее, то эта процедура снимает головную боль, общую усталость, убирает сонливость и слабость. Используется цириками для мобилизации перед боем.

– Кем-кем?

– Цирики - военные люди, спецназовцы, одним словом.

– А он не попытается меня зазомбировать?

– Зачем ему это надо? - удивился Шаман.

– Восток - дело тонкое, как говорил красноармеец Сухов.

– Монахам ты не нужен в качестве зомби, - усмехнулся Иван-Доржо.

– Хотелось бы верить. Что ж, пусть попробует.

Максим пересел на место Шамана, подставил шею.

Индоржийн потряс кистями рук, ловко прошёлся по темени Разина, как бы разминаясь, и принялся нажимать найденные точки за ухом и на шее. Это было приятно, чего греха таить, Максим любил массаж и часто прибегал к услугам массажистов в саунах и банях. Но массаж бурятского монаха кроме удовольствия нёс и другие ощущения, и вскоре Максим почувствовал, что спать ему не хочется, по жилам быстрее побежала кровь, голова просветлела, посвежела, обострилось зрение и обоняние.

Монах отнял руки, снова тряхнул кистями, заговорил на родном языке.

– Достаточно, - перевёл Шаман. - В бой тебе в ближайшее время не идти, поэтому дальнейшая стимуляция организма вредна. Ты и так сутки будешь чувствовать себя окрылённым. Кстати, этому массажу можно обучиться и делать его самостоятельно.

– Было бы здорово. Может быть, уговоришь его дать координаты активных точек?

– Попробую.

Максим пересел на своё место у прохода, прислушиваясь к своим ощущениям. Радость обладания неплохим мышечным каркасом не проходила. Хотелось что-то делать, заниматься физическими упражнениями, играть в футбол или на крайний случай просто двигаться. Однако в самолёте особенно не поиграешь в футбол, и Максим переключил мысли на другие темы.

– Командир, - наклонился к его уху Штирлиц, - что это он тебе делал?

– Массаж, - односложно ответил Максим.

– Давление подскочило? Я слышал, что такой массаж снимает головную боль.

– Снимает.

– А мне он то же самое не повторит?

– И мне, - всунул голову между спинками кресел Кузьмич.

– Отставить галдёж! - сказал Максим без раздражения, но строго. - Он не работает штатным массажистом конторы. Прилетим, я сам сделаю всем массаж головы.

Подчинённые переглянулись и отстали. Скорее всего они поняли командира по-своему, зато больше не приставали.

В Москве группу встретили двое посыльных из Отдела, которым Разин и сдал сопровождаемый объект. Монах-экстрасенс уехал, бросив на Максима странно задумчивый взгляд. Но майора это не огорчило, он всё ещё находился под воздействием «внутреннего наркотика» - эйфорического прилива сил, и думал не о предупреждении монаха, а совсем о другом.

Высадили его у метро «Сокол», где он снимал квартиру после развода с женой два месяца назад. И первое, что сделал Максим, - позвонил Марине.

К сожалению, близкими их отношения так и не стали. Обоим мешал «хвост» воспоминаний (ему меньше, ей больше), заботы, некие условности, моральные установки, привитые «правильными» родителями. К тому же ещё были свежи в памяти эпизоды совместной жизни: Максима с Варварой, Марины с Вадимом. Известный закон психологии: помнится чаще всего только хорошее, плохое забывается быстрей. Вдобавок ко всему у Марины была дочь, которая всё понимала, и травмировать её психику встречами с «чужим дядей» Марина не хотела, так как до конца не разобралась в своих чувствах к Максиму. И тем не менее обоих тянуло друг к другу, и они изредка находили время, не чаще двух раз в месяц, чтобы встретиться.

– Привет, - сказал Максим с забившимся сердцем, услышав милое «алё». - Как дела?

По-видимому, она обрадовалась звонку, потому что голос женщины дрогнул:

– Привет. Я уж думала, ты меня забыл, не звонишь уже почти месяц.

– Всего полторы недели и два часа. Но ты же знаешь афоризм: если вам долго не звонят родственники или друзья, значит, у них всё хорошо.

– У тебя всё хорошо?

– Я соскучился. Очень!

– Странно, с чего бы это?

– Погода весенняя.

– Ну, разве что.

– Боюсь показаться навязчивым, но почему бы нам не встретиться сегодня вечерком? Сходим в ресторан, посидим, побеседуем.

– Знаешь, это было бы замечательно, давно не была в ресторане.

– Правда? Здорово! Куда пойдём?

– Куда угодно, ресторанов в Москве больше тысячи. Но я предлагаю пойти в «Кино», есть такой клуб на Олимпийском Проспекте.

– Знаю, но туда без клубных карточек нас не про пустят, - засомневался Максим.

– У меня есть карточка, осталась от… одного зна комого.

– Тогда нет проблем. Могу заехать на работу или домой. Куда подать транспорт?

– На Жукова.

– Дом номер четырнадцать. В котором часу?

– Лучше всего около восьми.

– Мне нравится это «около восьми». Плюс-минус час?

– Ровно в восемь.

– Хорошо, как скажете, буду. А Стешу с кем оставишь?

– Подруга посидит.

– Может, возьмём её с собой?

Марина помолчала.

– Нет… в другой раз. Спасибо.

– Буду ждать. - Максим выключил телефон, задумчиво походил по спальне, поглядывая на часы, унял волнение, поднявшееся в душе от разговора с женщиной, которая оставалась желанной и недоступной, потом начал собираться.

«Кино» по сути представлял собой бильярд-клуб и слыл одним из самых респектабельных заведений Москвы подобного типа, закрытых для тех, кто не имел отношения к искусству и шоу-бизнесу. Максиму не довелось побывать там ни разу, ни по долгу службы, ни ради любопытства. Хотя он знал, что клуб посещают многие известные актёры, режиссёры, телеведущие и шоумены. Однако едва ли эти люди каждый раз надевали смокинги и галстуки-бабочки. Столичная богема удивительно демократична, а иногда вызывающе беспардонна. Во всяком случае, Максим бы постеснялся заявиться куда-либо в присутственное место небритым и в грязной рубахе навыпуск, поверх таких же джинсов. Поэтому он выбрал вельветовый пиджак в тонкий рубчик, светло-серого цвета, узкие прямые брюки в тон пиджаку и тонкую шелковую рубашку цвета беж. В молодости Максим любил модно одеваться и по сей день не переболел этой болезнью.

Туфли он надел с узкими носками и красивыми замшевыми вставками.

Оглядел себя в зеркале и остался доволен: до молодого денди уже не дотягивает, но в принципе ещё есть порох в пороховницах. Тридцать пять лет с ходу не дашь.

Без четверти восемь он подъехал к дому номер четырнадцать на проспекте Жукова. Дачный сезон ещё не начался, хотя погода стояла прекрасная - плюс двадцать, лёгкий ветерок, редкие облака, солнце, но всё же по субботам автомобильная жизнь столицы замирала, и пробок на дорогах становилось меньше. А по воскресеньям кататься по Москве было одно удовольствие.

Марина выпорхнула из подъезда ровно в восемь.

Максим вышел из машины, галантно распахнул дверцу, разглядывая женщину.

На ней был классический двубортный тренчкот с широкими лацканами и отлётной кокеткой на спине, белого цвета, до колен, очень экстравагантный. А также берет, высокие сапоги-чулки и сумочка с расцветкой леопарда. В этом наряде Марина выглядела молодо и эффектно, тем более что у неё была стройная фигура и лицо феи утренней зари. Она была просто умопомрачительно красива, и Максим с трудом удержал себя от лишних слов. Протянул ей букет роз, поцеловал пальцы.

Она кинула взгляд на его костюм, и по выражению глаз он понял, что Марина не ожидала увидеть на нём соответствующий стилю заведения наряд.

Усадив спутницу, Максим сел сам и повел машину к центру города, по Хорошёвке, по третьему кольцу и к Олимпийскому проспекту. Пока ехали, говорили мало. Марина пожаловалась на шумных соседей, - и Максим, посочувствовав, рассказал ей о своём друге и подчинённом Геннадии Пашкевиче, который приобрёл на Горбушке СД-диск под названием «Месть». Два француза, Иван Дюваль и Жан Ибес, записали на диск хит сезона, содержащий оглушительный грохот отбойного молотка, визг пилы, скрежет мусоровоза, скрип тормозов и гул транспортёра. Эту «музыку» долго не выдерживал ни один нормальный человек, поэтому, по мысли создателей «арии», она должна была прокручиваться для надоедливых соседей. Геннадий так и сделал и за три дня отучил своих шумолюбивых соседей затевать скандалы по ночам.

– Французы, между прочим, разбирают «Месть» влёт, - добавил Максим.

Марина посмеялась, посетовала, что она побаивается отстаивать свои права на тишину таким способом, и Максим пообещал ей помочь, поговорить с соседями, а если не поможет, пару раз включить французскую «Месть».

В половине девятого они поставили «Хёндэ Революшн» Разина в ряду джипов и «Мерседесов» возле клуба, направились ко входу. Максим взял с собой на всякий случай удостоверение офицера ФСБ, но всё обошлось без предъявления документов. Марина показала клубную карточку, и их пропустили.

Под плащом-тренчкотом на дочери Гольцова оказалось невесомое разлетающееся платье с блёстками, делающее Марину невероятно женственной. Колье из белого металла с камешками, браслет такого же фасона и серёжки дополняли гарнитур.

На неё оглядывались, кое-кто из гостей здоровался, посматривая при этом на Максима, и он понял, что Марину здесь видели с другим мужчиной. Впрочем, скорее всего это был её муж.

– Веди, - сказал Максим, когда она взяла его под руку. - У нас есть программа или мы просто поужинаем?

– Можем поиграть в бильярд, если хочешь, можем послушать музыку, сегодня здесь поёт Меладзе и ВИА Гра.

– Я как ты.

– А я хочу просто посидеть за столиком и отдохнуть.

– Тогда пошли сразу в ресторан.

Они направились мимо бара ко входу в зал ресторана.

Взгляд то и дело выхватывал среди посетителей клуба знакомые лица.

Пробежал вечно юный Дима Харатьян, важно прошествовал отпустивший бороду, но от этого не ставший более серьёзным и мужественным Дима Маликов, прошли мимо Никита Михалков с каким-то пузатым и бородатым господином, похожим на Пласидо Доминго. С криками проследовала на второй этаж группа неряшливо одетых молодых людей во главе с солистами известного среди молодёжи дуэта «Трень-хрень».

– Все сливки, - заметил Максим вполголоса, кивая на улыбающегося Олега Павловича Табакова, поддерживающего под локоток юную полуодетую даму.

– Ещё не все, - улыбнулась Марина. - Модных писателей не хватает и шоуменов, они приходят попозже.

– Кого ты считаешь модными писателями? Кого ругают или кого хвалят?

– И тех, и других. Здесь часто Илья Сенокосов ошивается, эпатажная личность. Я пробовала читать его опусы - скулы сводит! А многим нравится.

– Как говорил классик: нет той чепухи, которая не нашла бы себе читателя.

– Чехов.

– И я вместе с ним.

Их посадили в уголке зала, между стеклянной вазой с живыми цветами и декоративной колонной. Принесли меню.

Несмотря на субботу, народу в ресторане было мало, что, в общем-то, не огорчило Максима. Всё-таки чувствовал он себя не в своей тарелке, находясь под впечатлением встреч с известными личностями.

– Ты какую кухню предпочитаешь? - спросила Марина.

– Вкусную, - улыбнулся Максим. - В таких заведениях огромную роль играет профессионализм главного повара.

– Предлагаю познакомиться с местной грузинской кухней. Здесь работает очень хороший повар, грузин, Вано Чонишвили, его все знают.

– Давай попробуем.

Максим пробежался глазами по рецептам, изучая ассортимент. Мяса на ночь он старался не есть, разве что в тех случаях, когда требовалась физическая нагрузка, но всё же на этот раз не удержался и заказал хашламу и аджапсандали.

Марина тоже заказала мясо - харио и чашушули {хашлама - варёная телятина со свежими овощами; аджапсандали - овощное рагу; харио - телятина с грецким орехом и зеленью; чашушули - грибы, жаренные с луком и кинзой}.

– Что будете пить? - возник рядом официант в строгом лиловом пиджаке.

Максим вопросительно посмотрел на спутницу:

– Шампанское, вино или что покрепче?

– Сухое красное, - сказала Марина. - Если можно - «Шабли».

– У вас есть «Шабли»?

– У нас есть всё, - вежливо подтвердил официант.

– Бутылочку. Я тоже выпью граммов двести.

Официант удалился, принёс бутылку, открыл, налил в бокал на пол пальца - попробовать. Марина пригубила, кивнула:

– Оставьте.

– К вину нужны устрицы, - сказал Максим.

– Какой категории предпочитаете? - почтительно склонился к нему официант. - Португальские, категории «2», европейские - «два нуля»? {Категории «2» весят до 60 г, «00» - до 100 г}

– Какие посоветуете?

– Европейские круглые.

– Несите. А икры белуги альмас у вас нет?

Официант покачал головой, он был озадачен.

– К сожалению, нет.

– Жаль.

Официант ушёл. Марина с интересом посмотрела на Разина:

– Ты понимаешь толк в устрицах?

– По долгу службы, - ухмыльнулся Максим. - Иногда приходится посещать крутые рестораны, да и за бугром я бывал не раз. А устрицы уважали даже древние греки и римляне, знавшие толк в еде. Этот деликатесный моллюск водится только на морском мелководье, там, где реки впадают в море, - он любит сочетание пресной и солёной воды. Особенно устричное фермерство развито во Франции, европейская устрица остреа эдулис {ostrea edulis} категории «два нуля» как раз разводится на средиземноморском побережье Франции.

– Ты говоришь как специалист. Может быть, у тебя имеется своя устричная ферма?

Максим засмеялся:

– К великому сожалению, нет. Но я вряд ли смог бы управлять такой фермой. Мне ближе свинарники и коровники российской глубинки. Я родом из Навли, Брянской губернии. Так что внутри я весь -.русская деревня.

– Странно, - задумчиво проговорила Марина.

– Что странно?

– Это папины слова. Хотя вы с ним совсем разные люди.

– Может быть, нас всё же что-то объединяет?

– Ещё не разобралась. А про какую икру ты говорил?

– Икру белуги альмас. Это я просто выпендрился. Дело в том, что ещё совсем недавно за попытку отведать икры изнеженным восточным гурманам отрубали правую руку. Ею мог наслаждаться только один человек в мире - персидский шах.

– А теперь?

– Шахский режим пал, и теперь икру альмас могут отведать и простые смертные. Но она очень дорогая. Я слышал, что стоимость одной порции икры на Национальной неделе салатов в Оксфорде достигала тысячи долларов.

– Ого! Неужели ты ел эту икру?

– Не довелось, - развёл руками Максим. - Говорят, её добывают из белуг, возраст которых перевалил за сто лет, и поэтому у икры удивительно нежный вкус. Так что немного найдётся людей, способных заплатить за килограмм икры под двадцать пять тысяч долларов.

– Наши бандиты могут.

– Не только бандиты, крутые бизнесмены тоже, хотя многие из них, отведавших икры белуги альмас, уже сидят.

– Разве между этими явлениями есть какая-то связь? Или икра как лакмусовая бумажка: съел - значит, ворюга и бандит, садись в тюрьму!

Максим снова засмеялся; близость красивой женщины кружила голову, хотелось шутить, говорить умно и смеяться.

– Такой связи, конечно, нет. Однако позволить себе купить полкило икры альмас может не каждый гурман, зато - каждый «новый русский». А большинство из них - криминальные мальчики. Но хватит о грустном, давай выпьем за встречу, если не возражаешь.

– С удовольствием.

Они чокнулись, сделали по глотку вина.

Заиграла музыка.

На танцевальном подиуме зала появились первые танцующие пары.

К столику подошёл небритый молодой человек восточной наружности, в белом костюме и чёрной шелковой рубашке.

– Потанцуем? - наклонился он к Марине.

Девушка посмотрела на Максима.

– Прошу прощения, - вежливо сказал Разин, - дама пока не танцует.

– Понятно, - кивнул парень, ещё раз окинул Марину масленым взглядом и отошёл.

– Плейбой, - сказала она со смешком.

– Ну, сюда вряд ли придёт человек с улицы. - Максим проводил парня глазами. - Это, наверное, какой нибудь диджей или ведущий музыкальных телепрограмм. Лицо знакомое. Хотя я не люблю небрежно бритых мужиков. Есть в этой так называемой моде некий оттенок презрения к окружающим.

– Отцу всех туркмен тоже не нравятся небритые мужики.

– Кому?

– Туркменбаши, Сапармурату Ниязову. Он недавно издал указ, запрещающий носить в Туркмении длинные волосы, усы и бороды. Указ действует даже в отношении гостей государства, так что тебе придётся укоротить волосы и бриться до зеркального блеска.

Максим хмыкнул:

– Ну, этому деятелю не впервые удивлять мир. Высочайшим повелением он запретил прослушивать музыку в автомобилях, а заодно балет и оперу, под тем предлогом, что «нормальным» туркменам эти виды искусства не нужны.

– Зато он сам пишет стихи.

– О да, кроме поэмы «Рухнамэ» издал ещё два сборника стихов и поэм, которые тотчас же подсуетившиеся чиновники ввели в обязательную школьную программу.

– Туркменский эквивалент брежневской «Малой земли».

– Или гитлеровского «Майн Кампфа». А как тебе налог на невест, который он ввёл на территории Туркмении? Плати в казну полста тысяч долларов и женись на понравившейся туркменке, ежели ты иностранец.

– Тебя это как-то задевает? - прищурилась Марина. - Уж не собрался ли ты жениться на туркменке?

Максим засмеялся:

– Ты же не туркменка?

– Ну и что?

– Я предпочёл бы жениться на тебе.

– «Бы»?

Максим посерьёзнел, испытующе заглянул в глаза собеседницы, ставшие вдруг печальными.

– Ты готова к серьёзному разговору?

Она покачала головой:

– Нет… я пошутила… не знаю… не спеши. Мне нравится встречаться с тобой, но… я не одна…

– Чепуха! Стеша будет мне как родная дочь!

– Я не одна, - повторила Марина упрямо, - и сама не знаю, чего хочу. Не торопи меня.

– Я и не тороплю.

– Спасибо, благородный идальго. - Она положила на его руку свою прохладную ладошку. - Не обижайся. Я знаю, что… - Глаза девушки вдруг остановились, лицо изменилось, она кого-то заметила.

Максим оглянулся.

К их столику подходили трое молодых людей, в том числе тот самый небритый смуглолицый парень в белом, что несколько минут назад хотел пригласить Марину на танец. Его спутниками были кряжистый белобрысый амбал с круглой короткостриженой головой и субтильного вида, высокий, худой, узкоплечий парень с шапкой рыжих вьющихся волос, бородатый и усатый. Не обращая внимания на Максима, он положил руку на плечо Марине:

– Пошли подвигаемся.

– Э-э, парни, - миролюбиво, но твёрдо сказал Максим, - дама не танцует.

– А ты не вякай, - наставил на него толстый палец белобрысый амбал. - Ты здесь ноль.

Максим посмотрел на Марину:

– Ты хочешь танцевать?

– Н-нет.

Максим точным движением пальца сбросил руку пышноволосого рыжего красавца с плеча девушки.

– Ребята, повторяю тихо-мирно: мы хотим поужинать и послушать музыку. Найдите тех, кто хочет танцевать, их много.

– Фил, убери таможню, - буркнул рыжеволосый; от него пахло смесью дорогого одеколона и пива. - Пошли, Марин, твой хахаль подождёт.

Белобрысый двинулся к Максиму, надавил мощной короткопалой дланью ему на плечо:

– Сидеть, крутой!

В ту же секунду палец Максима воткнулся ему в кадык. Максим сатанел, когда его принимали за лоха, и с удовольствием ставил зарвавшихся мордоворотов на место.

Парень икнул, схватился за горло, присел. Глаза его выпучились, налились кровью.

«Лицо кавказской национальности» в белом костюме попыталось ударить Максима в ухо, но майор уклонился, встал и тычком - тремя пальцами вместе - нашел живот смуглолицего, а вместе с животом - солнечное сплетение. Кавказец, или скорее армянин, охнул, согнулся пополам.

Максим взял за руку рыжеволосого красавца, слегка повернул в суставе так, что тот с тихим воплем сунулся носом в стол.

– Я же сказал, падаль, дама не танцует! Неужели вы не понимаете русский язык?

– Отпусти его, - прошептала Марина, глядя на Максима округлившимися глазами. - Это Вадим… мой муж… бывший.

Максим отпустил руку рыжеволосого:

– Извини, не знал. В отличие от Черчилля, я не люблю хамов и свиней. Парни, выход в другом конце зала. Вас проводить?

– М-мы… с-са… - просипел белобрысый, тяжело поднимаясь, сунул руку в боковой карман пиджака.

– Уходим, - бросил рыжеволосый, тряхнул волосами. - Мы ещё поговорим, Мариночка, я к тебе заеду на днях.

К столику уже спешили официант и охранник в чёрном костюме, но троица во главе с бывшим мужем Марины уже двинулась к выходу.

– Всё в порядке? - спросил охранник на всякий случай.

– Да, нормально, - кивнул Максим. - Ребята ошиблись столиком. Извините, я на секундочку.

Он догнал ковылявшего рыжеволосого, крепко взял за локоть, развернул к себе и сказал, глядя в его расширяющиеся зрачки:

– Упаси тебя Бог искать встречи с этой женщиной! Покалечу! Понял?

Белобрысый спутник Вадима попытался было схватить Максима за шею, но тот не глядя щёлкнул его по носу, и парень отступил, схватившись за нос.

– Понял, я спрашиваю?!

– П-п-п… - закивал рыжеволосый.

– Отлично!

Максим отпустил его, вернулся к столику.

Троица выбралась из зала, сопровождаемая невозмутимым охранником. На столик ещё некоторое время с любопытством посматривали завсегдатаи клуба, потом перестали.

– Что ты ему сказал? - поинтересовалась погруст невшая Марина.

– Посоветовал обходить твой дом стороной. Или я снова спешу?

– Нет, всё правильно… хотя ты меня снова удивил.

– Чем?

– Ты всегда так действуешь?

– Как?

– Прямо… и жестоко.

– Во-первых, не жестоко, а жёстко. Во-вторых, повторюсь, не люблю хамов и свиней. В-третьих, если не защищаться - унизят и растопчут! Компромиссов в этом деле быть не должно.

– Может быть… не уверена. А что ты говорил про Черчилля? С чем не согласен?

– Это ему приписывают знаменитую фразу: «Я люблю свиней. Собаки смотрят на нас снизу вверх. Кошки сверху вниз. Свиньи смотрят на нас как на равных».

Марина улыбнулась:

– Ты довольно начитан.

– Спасибо за комплимент. Служба такая, приходится много читать.

– Ты так и не рассказал, чем занимаешься.

Максим почувствовал неловкость, однако говорить правду о своей работе и признаваться в том, что по долгу службы он вёл слежку за отцом Марины, не имел права.

– Обычная канцелярщина, работа с документами.

– Секретными?

– Бывает, что и секретными. Ну, а тебе как работается в гимназии?

– Проблем хватает, но в общем всё нормально. Платят только мало, приходится подрабатывать. У меня трое постоянных учеников разного возраста, поэтому почти все вечера у меня заняты.

– А как Стеша?

Марина бросила на собеседника изучающе-недоверчивый взгляд.

– Что именно тебя интересует?

– Всё. Как она учится, чем занимается в свободное время, как восприняла твой развод.

– Учится хорошо, хотя и не на все пятёрки. Два раза в неделю мы с ней ездим в «Валери-клуб» на теннис. Она любит заниматься бисероплетением, рисует, хотя меньше, чем год назад. А что касается развода… она иногда задаёт такие взрослые вопросы, что я не сразу нахожу ответы. Во всяком случае, наш развод она перенесла спокойно, даже утешала: не переживай, мамочка, нам и вдвоём хорошо, я закончу институт, стану директором и буду получать много денег.

– Директором чего?

– У нас есть знакомый, он менеджер в одной рекламной компании, так вот Стеша мечтает стать там директором.

Максим засмеялся:

– Красиво жить не запретишь. Давай выпьем, чтобы мечты твоей дочки исполнились. Хотя нет, лучше пожелать ей того успеха, какого она достойна.

Марина подняла бокал, с новым интересом - и сомнением - посмотрела на него:

– Ты искренне желаешь ей добра?

– Да как же можно иначе? - удивился он.

– Ты так любишь детей?

– Да как же их можно не любить? - снова удивился он. - Я давно мечтаю о ребёнке, но Варвара, моя бывшая, не хотела детей, говорила, что ещё рано, надо пожить для себя, а потом для детей. Впрочем, это уже другая история. Потанцуем?

Марина подала ему руку, и они присоединились к танцующим.

Танцевали, пили вино, потом снова танцевали, забыв о визите бывшего мужа. Максим больше молчал, боясь потерять возникшее ощущение близости. Поэтому когда Марина предложила заехать к ней на кофе, он только суеверно скрестил пальцы на руке. Предложение выпить кофе ещё ничего не значило.

Однако интуиция не подвела. Неизвестно, что повлияло на Марину больше всего, схватка ли Максима с подвыпившей компанией мужа, беседы, его отношение к детям, но как-то само собой получилось, что они вдруг оказались в объятиях друг друга. И дочь Гольцова превратилась в покорную и страстную женщину, о которой Максим всегда мечтал.

Сладкая, нежная, дурманящая голову, тёплая женская покорность. Покорность, заставляющая ощущать себя защитником и владыкой вселенной. Той вселенной, которую они представляли в данный момент…

Очнулись оба спустя много-много времени.

Побежали в душ. Закутались в махровые полотенца. Пили сваренный Мариной капуччино. Снова целовались.

– Где Стеша? - поинтересовался Максим, откровенно пьяный от переполнявших его чувств. - Почему не дома?

– Она у подруги. Я не знала, что ты так относишься к детям, иначе оставила бы её здесь. Или ты подумал, что я завлекла тебя сюда специально?

– Конечно, - с серьёзной миной кивнул Максим, - уверен. Ты меня соблазнила, беззащитного, и теперь как истинная леди должна выйти за меня замуж. Пойдёшь?

Марина улыбнулась. Ей тоже было хорошо. И спокойно.

– Ты такой беззащитный, что палец в рот не клади. Хочется обнять и плакать. А замуж я не спешу. Уже есть опыт, отрицательный.

– Я серьёзно. Выходи за меня.

Глаза Марины потемнели, с губ сбежала улыбка.

– Такими вещами не шутят.

– Я и не шучу.

Не сводя с Максима тревожных, вопрошающих, сомневающихся и одновременно полных веры и надежды глаз, она потянулась к нему…

Уснули они в начале пятого утра.

В половине восьмого Максима разбудил мобильник. Он с трудом нашёл трубку:

– Слушаю.

– Майор, собирайся в Жуковский, - послышался голос полковника Пищелко. - В понедельник твоя группа должна быть там.

– Что-то стряслось?

– Объект тот же - Гольцов. Понаблюдайте за ним пару дней, ещё раз напугайте, только качественно, а потом этапируйте в управление.

Максим помассировал горло - внезапный спазм помешал ему задать вопрос «зачем?»

– Не слышу ответа.

– Есть, - просипел Максим.

В трубке заиграла мелодия отбоя.

Максим снова посмотрел на дверь спальни и подумал, что не сможет объяснить Марине интерес конторы к её отцу. Он и сам не понимал, что стоит за приказом полковника «ещё раз качественно напугать» Арсения Васильевича Гольцова.

Сомнения

Пасха…

На душе кошки скребут, не поймёшь, то ли праздник, то ли печальная традиция…

Снег почти сошел, сыро, холодно. По небу ползут клочковатые облака, готовые пролиться дождём, лишь изредка позволяя солнцу бросить бледный луч на соскучившуюся по теплу землю.

Арсик с бабушкой идёт в сосонник за ползучей травой, которую потом родители отнесут на кладбище, украсят могилы похороненных здесь стариков. В лесу снега больше, зато теплее, нет ветра, пробирающего до костей на открытых пространствах.

Набрав полмешка травы, усталые бабушка и внук плетутся обратно, обходя лужи и ручьи.

Потом все вместе, родители, тётки, дядьки, идут на кладбище, раскладывают на могилках нехитрую снедь: варёные яйца, сало, лук, солёные огурчики, конфеты, сухари. Медленные разговоры, воспоминания, слёзы в глазах бабушки и мамы. Есть не хочется, но отказаться нельзя.

Арсений с трудом проглатывает ложку приторно-сладкой кутьи, шелушит яйцо, поглядывая по сторонам. Вокруг такие же компании, поминающие умерших, тихие разговоры, редкие улыбки, чёрные одежды. Печальное зрелище. Побыстрей бы закончилось всё. На кладбище не поозоруешь. То ли дело - Первомай через неделю.

Деревья только-только начали пробуждаться от долгого зимнего сна, и каждое окутывала легкая кисейная зелень, сливающаяся - если посмотреть издали - в дымно-прозрачное желтовато-зелёное облако. Чудо весенней акварели, заставляющее мечтать о скором наступлении лета.

Солнце светит с ослепительно голубого небосвода, словно пытаясь наверстать упущенное зимой. Лицу тепло, спине холодно, на лужицах хрупкий ледок.

Арсений сидит на скамеечке перед домом, сжавшись в комочек, руки под мышками, зачарованный весенним чувством ожидания. По спине ползут мурашки, зябнут колени, но он сидит, не спуская широко раскрытых глаз с ледяного узора на лужице, и ни о чём не думает, просто ждёт, весь - переживание будущего, сгусток эмоций, частичка природы, частичка весны.

На улице появились дети, соседские мальчишки и девчонки, кто с флажками, кто с березовыми ветками в руках, украшенными белыми самодельными цветами. Всем им, как и Арсению, предстоит участвовать вместе с другими школьниками в торжественном шествии, посвященном Первомаю. Никто из них не задумывается, чему посвящен, для чего организован и кому служит праздник, для всех это праздник весны, предвещавший каникулы, и душа буквально купается в незримых потоках предвкушения весёлых игр.

- Арсик, пора собираться, - зовёт мать.

Арсений с трудом отрывает взгляд от кружевного пятна изморози - вскоре лучи солнца растопят и эти последние следы зимы - и бежит в дом. Стакан горячего молока, ломоть хлеба с маслом - весь завтрак. Берёзовая ветка с цветами в руку - и вперёд, за остальными, в школу с радостным ощущением встречи с друзьями…

Кто-то деликатно кашлянул.

Арсений Васильевич вздрогнул, выплывая из бездн воспоминаний, поднял глаза на посетителя.

– Ты не заболел часом? - спросил Толя Юревич, озабоченно глядя на заведующего лабораторией. - Я уже пять минут тут стою, а ты и ухом не ведёшь.

– Детство вспомнил, - виновато улыбнулся Гольцов. - Посмотрел в окно, там дождь, а дождь всегда вызывает у меня приступы ностальгии. Что у тебя?

– Мы закончили тестирование системы, можем отрабатывать программу лётных испытаний.

– Завтра и, если можно, без меня.

– Разве ты в отпуск уходишь?

– Как ты догадался? Хочу съездить в Муром, к сыну, помочь ему надо с ремонтом квартиры. Потом поеду к дочке в Москву. А там посмотрим.

– Хорошо, завтра так завтра. На машине поедешь или на поезде?

– Ещё не знаю.

– Если на машине, то будь осторожен, не бери попутчиков. Вчера в криминальных новостях по телику передали, что у нас орудует банда, промышляющая нападениями на водителей. Есть жертвы. Личный шофёр нашего председателя гордумы соблазнился лёгким заработком, так его потом на свалке нашли.

– Живого?

– Мёртвого.

– Откуда же стало известно, что он соблазнился лёгким заработком?

– Это ты у ментов спроси. Рисковать, однако, не рекомендую.

– Успокойся, - усмехнулся Арсений Васильевич, - я редко кого подвожу, да и то только знакомых. Но всё равно спасибо за предупреждение.

– Не за что. - Юревич вышел.

Арсений Васильевич откинулся на спинку стула, выпятив губы, посвистел, пытаясь расслабиться, но не смог. Мешало возникшее утром и до сих пор зудящее комаром ощущение подглядывания. Кто-то следил за ним из толщи стены, буравил спину недобрым взглядом, а стоило Гольцову оглянуться, взгляд перемещался по стене на потолок, и начинало казаться, что наблюдатель сидит в люстре или же прячется в крохотной головке пожарного сигнализатора.

– Не дождётесь! - пробормотал Арсений Васильевич. - Не на того напали! Не испугаюсь!

В кабинет робко заглянула Оксана Петрова со стопкой белых листов в руке:

– Можно, Арсений Васильевич?

– Заходи.

Девушка осталась у двери, нервно перебирая листки, преданно глядя на начальника лучистыми серыми глазами.

– Вы на меня сердитесь?

– С чего ты взяла? - удивился Арсений Васильевич.

– Мы давно не встречались…

– Ах, вот почему ты такая невесёлая. Я уж думал, не справилась с заданием. У меня проблемы… были. Чуть освобожусь, и мы встретимся.

– А сегодня нельзя?

Арсений Васильевич хотел было ответить отказом, но заглянул в готовые наполниться слезами глаза и передумал. Оксана любила его и готова была делать всё, что он прикажет. Огорчать её не хотелось. Хотя и доводить их отношения до серьёзных зависимостей тоже не хотелось.

– Вечером я заеду за тобой. Жди у ресторана «Ракета». Лицо девушки осветилось радостью. Она кивнула, сделала официальный вид и упорхнула.

Арсений Васильевич покачал головой. Чего греха таить, Оксана ему нравилась, да и любовницей была великолепной. Красивое тело, полные бёдра, высокая грудь, милое лицо, мягкая, добрая, покладистая. Она заслуживала большего, чем быть просто любовницей. Однако он любил другую. Свою жену. Ту, которую встретил тридцать с лишним лет назад в троллейбусе в Рязани и с которой познакомился на студенческой вечеринке.

– Что она во мне нашла? - вздохнул Арсений Васильевич, глядя на своё отражение в дисплее. - Или права поговорка: любовь зла, полюбишь и козла?

Посидев минуту в полной прострации, он снова вздохнул, подумав: ну и что мне с тобой делать? Неужели не понимаешь, что наша связь недолговечна? Мне пятьдесят пять, тебе двадцать пять. Где ты и где я? В каких временах?

Ты сам даёшь ей надежду, проворчал внутренний голос. Возьми и скажи, что жениться на ней не собираешься, она и перестанет надеяться. Зачем назначил встречу?

Так ведь хочется! - виновато шмыгнул носом Арсений Васильевич.

Баб кругом одноразовых хоть сачком греби, захотел - вызвал.

С ними знакомиться надо, ухаживать…

Дурак, это не те бабы, за кем надо ухаживать. Вот за Оксаной действительно надо ухаживать, цветы дарить.

Её я уже знаю, мне приятно, да и ей тоже, причём без всяких цветов.

Это так кажется.

Да некогда мне цветами заниматься!

Тогда молчи и не комплексуй! Жизнь возьмет своё, даже вопреки твоим желаниям. Всё просто, не усложняй.

Я и не усложняю. Если бы на мне не висел крест экзора, я бы, может быть, и не думал ни о чём.

Только дураки ни о чём не думают.

Я тоже дурак, улыбнулся Арсений Васильевич, понимая, что лукавит сам с собой. Детство всё ещё жило в нём, несмотря на нынешнее понимание вещей, и прощаться с ним не хотелось.

Будешь обзываться, перестану с тобой общаться, обиделся внутренний голос.

Извини, вздохнул Арсений Васильевич в третий раз, я пошутил. Есть такой индуистский термин: ванапрастха - следующий за семейным возрастной период, удаление от бытовых дел. Мы с тобой как раз подошли к нему, так что жениться я не собираюсь. А Оксану жалко.

Жалко, согласился внутренний голос.

В дверь постучали, вошёл Женя Шилов, смущенно поскреб в затылке:

– Василич, мы тут кроссворд решаем, слово из девяти букв, система мировоззрений, первая буква «п».

– Парадигма, - рассеянно ответил Арсений Васильевич. - А что это вы кроссворды решаете в рабочее время?

– Так обед уже. Спасибо, Василич. - Шилов убежал.

Арсений Васильевич посмотрел на часы. Половина второго. Действительно, пора обедать, время пролетело незаметно. Почему же не хочется есть?

Он прислушался к себе. Что-то происходило с ним в последнее время, а что именно, разобраться было трудно. Во всяком случае, изменилось его отношение к жизни, к себе, к тому, что он делает. В результате он перестал ощущать усталость в конце рабочего дня, организм требовал дополнительных нагрузок, расхода энергии, что сказалось и на игре в волейбол. Арсений Васильевич вдруг заиграл как в молодости, удивляя приятелей и соперников, стал прыгать выше и угадывать траекторию полёта мяча после удара нападающего, чего с ним не случалось давно. Мало того, он мог отыграть не три-четыре сета подряд, как раньше, а все десять и не устать Дома же его перестало тянуть в кресло, посидеть с газетой или журналом в руках, постоянно хотелось двигать ся и что-то делать. Что случилось? Почему тело не испытывает усталости, а мозг ищет постоянных занятий, требует длительных умственных напряжений?

Ты получил запредельную информацию, напомнил внутренний голос. Она лежит без дела в подсознании и

потихоньку просачивается в поле оперативной психики. Отсюда твои ощущения. Не пора ли поработать над этими «кладами» сознательно?

С ума сошел?! - испугался Арсений Васильевич. А если узнает Диспетчер?

Да и хрен с ним! Он где-то там, а ты здесь, на Земле, умный, сильный и красивый. Если уж просочившаяся информация так влияет на тебя, повышает тонус и усиливает сердечную мышцу, представь, что лежит в тебе на более глубоких горизонтах. Рискни!

Арсению Васильевичу стало жарко. Он встал, походил по кабинету, посмотрел на потолок: кто-то снова посмотрел на него сквозь толстое перекрытие, как бы предупреждая, чтобы он не самовольничал.

– Скройся! - мрачно, с нажимом проговорил Гольцов.

Взгляд истончился «до комариного писка», исчез. Арсений Васильевич удовлетворённо кивнул, посмотрел на монитор компьютера:

– Отключись!

Раздался щелчок, компьютер выключился, экран погас. Хотя кнопку выключения Арсений Васильевич не нажимал.

В кабинет снова заглянул Женя Шилов:

– Василич, слово из девяти букв, термодинамическая функция состояния, четвёртая буква «а».

– Энтальпия.

– Спасибо. - Голова Шилова скрылась, затем появилась вновь. - Ну, ты и даёшь, Василич! Прямо ходячая энциклопедия!

Дверь закрылась.

Арсений Васильевич поколебался немного, идти или не идти в столовую, есть по-прежнему не хотелось. Потом всё-таки решил пообедать, чтобы совсем уж не выделяться среди всех и не давать повода сотрудникам удивляться его поведению.

Вечером он подъехал к ресторану «Ракета» на улице Гагарина, полный решимости объяснить Оксане всю пагубность её стремления встречаться с ним. Служебные романы, как правило, заканчивались плачевно. Однако, увидев девушку в красивом плащике, стройную, милую, улыбающуюся, Арсений Васильевич вдруг поймал себя на мысли, что нельзя отказываться от подарков судьбы, подготовленных небом, сердце дрогнуло, зашевелились мужские инстинкты, и он решил отложить суровый разговор.

Оксана бросилась к нему через дорогу, взяла под руку, поднимая лицо, ища его глаза.

– Ты не сердишься? Правда? Мне показалось, там, в институте, что ты избегаешь меня.

– Всё нормально, - сказал он, погладив её пальцы. - Пошли поужинаем.

Ресторан «Ракета» считался дорогим заведением, элитным, здесь часто давали сольные концерты московские эстрадные звёзды, встречались местные лидеры, политики, бизнесмены, а также криминальные авторитеты. Сотрудники ИЛИА захаживали сюда редко, и Арсений Васильевич не переживал, что его увидит кто либо из института.

Однако, как назло, первым, кто повстречался у них на пути, оказался заместитель главного инженера института Рудаков, атлетически сложенный, но недалёкий и поэтому вечно придиравшийся к тем, кого он считал конкурентом в борьбе за кресло главного инженера. Гольцов как раз был одним из таких претендентов, хотя сам он не помышлял заниматься карьерным ростом, и с Рудаковым у него сложились натянутые отношения.

Они кивнули друг другу. Рудаков с видимым интересом посмотрел на Оксану, проследовал мимо, сказал что-то своему спутнику в пальто из крокодиловой кожи, оба засмеялись. А у Арсения Васильевича испортилось настроение. Снова начало казаться, что за ним кто-то скрытно наблюдает, а потом к этому ощущению прибавилось другое - предчувствие грядущей беды.

– Что? - посмотрела на него Оксана, чутко угадывающая чувства начальника и друга. - У тебя вытянулось лицо.

– Неприятный человек, - пробормотал Арсений Васильевич, кивая на удалявшегося Рудакова. - Плохо, что он увидел нас вдвоём. Теперь об этом будет знать полинститута. В том числе директор.

– Ты боишься?

– Нет, но…

– Ну и фиг с ним.

– В принципе, и в самом деле, - усмехнулся он. - Что дано, то и будет.

Они выбрали столик в другом углу зала, подальше от музыкального центра, сели. Начали изучать меню. Оксана щебетала, довольная жизнью, что-то спрашивала, шутила, рассказывала какие-то смешные истории. Он отвечал, не думая об ответах, автоматически, поддакивал, кивал, а сам исподтишка изучал посетителей ресторана, гадая, кто из них следит за ним. В какой-то момент в голове прошумел свежий в е т е р о к, будто открылась и закрылась дверца в иное пространство, и Арсений Васильевич сразу увидел-почуял токи внимания, тянувшиеся к нему через зал.

Наблюдателей оказалось аж пятеро!

Трое вошли вслед за ним и уселись у выхода из зала. Они буквально с в е т и л и с ь угрюмым фиолетово-багровым светом, тая внутри чёрных пустот в головах запасы презрительного недоброжелательства и угрозы.

Ещё двое появились чуть позже, также выбрав столик поближе к двери, но цвет их аур был иным: голубое с оранжевым. Цвет внимательной сосредоточенности и насторожённости. Эти люди тоже не казались слабаками или случайными гостями ресторана, но в их индивидуальных психосферах не было столь целеустремлённой свирепой жажды кого-либо обидеть.

Арсений Васильевич отвернулся, прислушиваясь к себе с лёгким удивлением. Раньше он никогда не анализировал обстановку столь профессионально и точно, проявляя чудеса проницательности и трансперсонального видения. Что же произошло? Отчего он стал в и д е т ь чужие намерения и эмоциональные поля?…

– …! - с обидой проговорила Оксана.

– Что? - спохватился он.

– Ты меня совсем не слушаешь.

– Извини, задумался. Ты уже выбрала?

– Стейк из лосося можно?

– Зачем спрашивать? Конечно, можно. Я, наверно тоже рыбу выберу, не хочется на ночь мяса наедаться. Плюс бокал белого вина. Не возражаешь?

– Нет.

Официант принял заказ, начал сервировать стол.

Отпили по глотку «Совиньона».

– Вкусно, - прищёлкнула языком Оксана, отпила ещё глоток. - И всё-таки ты сегодня какой-то заторможенный. Может, что-то случилось? У Маринки с Кириллом всё в порядке?

– Нормально, - ответил он, продолжая ловить на себе изучающие взгляды подозрительных личностей. - Просто я сон плохой видел. Как правило, такие сны сбываются.

– О чём?

– В молодости я падал с крыши или со скалы и просыпался в холодном поту.

– Ты и сейчас молодой.

– Спасибо на добром слове, - усмехнулся Арсений Васильевич. - Хотя молодость прошла, не обнадёживай себя. А когда я стал постарше и сдал на водительские права, начало сниться чёрт-те что.

– Как сдавал экзамен? - засмеялась Оксана.

– Нет, экзамен я сдал нормально, в отличие от моей дочери, которая сдавала на права трижды. Так вот мне снится, что я еду на подъём, гора всё круче, мощности двигателя не хватает, и машина начинает сползать задом вниз. Естественно, всё кончается падением, отчего я сразу просыпаюсь и долго не могу прийти в себя. Или я разгоняюсь, впереди мост, машина взлетает, и всё снова кончается падением. А иногда в самой обыденной ситуации, когда мне просто надо сдать на машине назад, вдруг отказывают тормоза, я жму на педаль изо всех сил, а остановиться не могу. Конечно, я во что-то врезаюсь кормой и снова просыпаюсь.

Оксана перестала улыбаться, покачала головой:

– Ужасные сны! Может, ты просто переутомляешься на работе? И тебе надо отдохнуть?

– Я уже давно не переутомляюсь. - Арсений Васильевич допил вино, прищурился. - Разве что с тобой… иногда.

Оксана недоверчиво посмотрела на него, потом поняла, что он шутит, фыркнула:

– Что-то я этого не замечала.

– Это хорошо. Есть ещё порох в пороховницах. Давай ешь, а то рыба остынет.

Помолчали несколько минут, поглощая заказанное.

Арсений Васильевич уже начал сомневаться в своей проницательности и реальности своих страхов относительно наблюдавших за ним мужчин. Возможно, их интерес вовсе не имел практического выхода, и мужчинам просто нравилась его спутница. Но в этот момент один из наиболее неприятной троицы встал, самый молодой, лохматый, угловатый, в свитере, и направился к столику Гольцова, неся в руке стакан с прозрачной жидкостью.

– Эй, папаша, - хрипло сказал он, дыша перегаром, - давай выпьем за твою бабу. Не хочешь присоединиться к нам?

– Спасибо, мы здесь посидим, - вежливо отказался Арсений Васильевич.

– Тогда пусть она идёт, а ты сиди.

– И она останется.

– А чего так?

– Вам что, делать нечего? - удивился Арсений Васильевич. - Вернитесь к своим друзьям и не мешайте нам отдыхать.

– Значит, ты нас не уважаешь? - с пьяной настойчивостью проговорил парень в свитере. - А если мы за платим?

– Послушайте, отстаньте, пожалуйста! - возмутилась Оксана. - Мы не собираемся с вами выпивать!

– А нам и не надо с тобой пить, - ухмыльнулся здоровяк в свитере, - нам бы потрахаться.

– Свинья!

Арсений Васильевич покраснел, резко встал, поднял руку. Раздался звонкий треск пощёчины.

Из рук парня выпал стакан с водкой, ударился о пол, но не разбился. Глаза его расширились, наполнились изумлением.

– Ты чо, лысый, охренел?! Да я тебя по стенке размажу!

Он схватил Арсения Васильевича за грудки, приподнял, опрокинул на стол. Загремели тарелки, ложки, вилки, фужеры, падая на пол.

Дружки здоровяка повскакали с мест, бросились к дерущимся.

Лохматый в свитере ударил Гольцова затылком о столик, ещё раз и ещё. В глазах потемнело. Убьёт, вяло подумал Арсений Васильевич. Разговор об Оксане - только предлог. Жаль, что всё так глупо получилось…

Ещё удар, искры из глаз!

И вдруг в голове прошумел знакомый «сквознячок».

Арсений Васильевич получил тихий электрический разряд, превративший его в странную резонансную систему, нечто вроде гигантского биологического камертона. Нервные цепи выстроились в единую гармоничную структуру, мгновенно настроили мышцы и сухожилия на физическое действие. Голова прояснилась, кровавая пелена сползла с глаз. Он стал видеть и слышать гораздо лучше, чем прежде. А главное - он понял, что надо делать!

Одним гибким змеиным движением Арсений Васильевич вывернулся из рук громилы в свитере, уклонился от кулака, летящего в лицо слева: прибежали приятели парня. Присел, пропуская над собой ногу второго парня, высокого, бритоголового, в куртке.

Система упорядочивания мыслей и чувств продолжала работать, и Арсений Васильевич с восторгом и с ужасом одновременно у в и д е л точки нанесения ударов, от которых напавшие на него забияки должны были упасть замертво и не встать.

Однако применить проявившиеся в памяти знания рукопашного боя ему не дали.

Рядом вдруг появились двое мужчин, те самые, что поглядывали на Гольцова со спутницей наравне с тремя бандитами. Раздались почти неслышимые в возникшем гаме удары, нападавшие с воплями разлетелись в разные стороны.

Подскочили охранники клуба, официанты. Вокруг сгрудились посетители ресторана, с жадным любопытством разглядывая действующих лиц и разгром, ими учинённый. Арсений Васильевич поймал изучающий взгляд одного из них, почувствовал буквально физически липкое п р и к о с н о в е н и е, встрепенулся, ища глазами обладателя взгляда, но увидел лишь широкую спину седоголового мужчины в белом костюме, быстро направлявшегося к выходу.

На шею бросилась плачущая Оксана:

– Бедный мой! Тебе сильно досталось?! Подошёл милиционер, козырнул:

– Пройдёмте, граждане.

– Мы не виноваты, - торопливо заговорила девушка, - они первые полезли в драку!

– Разберёмся.

Помятых дебоширов подняли, вытолкали из зала, отвели в кабинет директора. Милиционер принялся составлять протокол, расспрашивая свидетелей, пришедших на помощь Гольцову, и самого Арсения Васильевича. Длилась эта процедура почти час, так что надоело всем. В конце концов один из свидетелей, высокий, поспортивному поджарый, светловолосый, с приятным лицом, сероглазый, показал сержанту какое-то удостоверение, и расследование закончилось.

Напавших забрали приехавшие сотрудники милиции. Пострадавшего со спутницей и свидетелей отпустили.

Эйфория, наступившая в результате инсайта-озарения и поднявшая тонус, прошла, Арсений Васильевич почувствовал усталость, боль в затылке, и ему захотелось искупаться и прилечь.

– Я с тобой! - схватила его за руку Оксана. - Не отпущу одного!

– Мы его проводим, - успокоил её симпатичный молодой человек. - Всё будет хорошо.

– Кто вы? - равнодушно поинтересовался Арсений Васильевич.

– Меня зовут Максим. И я знаю вашу дочь Марину.

Арсений Васильевич вздрогнул, выкарабкиваясь из трясины безразличия.

– Максим? По-моему, Маринка рассказывала о вас. Это не вы зимой помогли ей отбиться от хулиганов?

– Я.

– Но как вы здесь оказались? Живёте неподалёку?

– Поехали к вам домой, по дороге поговорим, если не возражаете.

– Н-нет.

– Замечательно. - Максим посмотрел на молчаливого спутника. - Гера, поедешь сзади. Остальные пусть посмотрят на нас издали и присоединятся.

– Слушаюсь, - кивнул Штирлиц.

Арсений Васильевич попрощался с расстроенной Оксаной, пообещав встретиться с ней на следующий день, сел в свою «Ниву» вместе с Максимом. Спутник Максима залез в кабину светло-серой «Хёндэ», последовавшей за ними.

– Кто вы? - ещё раз спросил Арсений Васильевич.

– Майор ФСБ Разин, - представился Максим.

Недозволенное

Пока Гольцов принимал душ и приводил себя в порядок, Максим со Штирлицем знакомились с его квартирой.

Ничего особенного она собой не представляла. Трёхкомнатная квартирка советской постройки, крохотная прихожая, крохотная кухонька, небольшая спальня, гостиная, ещё одна спаленка, приспособленная хозяином под рабочий кабинет, где располагались компьютер и диванчик для гостей. Единственное, что внушало уважение в этом жилище, так это библиотека. Полки с книгами стояли везде: в кабинете, в гостиной, в прихожей и даже в спальне.

– Приличное книгохранилище, - проговорил Райхман со знанием дела. - Книг здесь не меньше пяти-шести тысяч. Наш клиент серьёзный библиофил. Наверное, с детства увлекается собирательством. А книги, кстати, почти все ещё тех времён, докапиталистических, новых мало.

– Сейчас издаётся всего столько, что нет смысла собирать личную библиотеку, - заметил Максим, - да и хранить их негде.

Он снял с полки томик О’Генри, полистал, поставил на место:

– Люблю этого писателя.

– Я тоже, - кивнул капитан. - У меня дома ещё старый отцовский трёхтомник сохранился, жёлтый.

– Здесь полное собрание рассказов. Брет Гарт, Майн Рид, Жюль Верн, Джек Лондон.

– Добрые старые приключения, фантастика плюс эзотерика. - Райхман снял с полки книгу Успенского «Новая модель Вселенной». - Читал?

– Нет.

– Почитай, весьма любопытное чтиво. Станешь смотреть на мир по-новому.

– Смотри-ка, две колоды карт, нераспечатанные, интересно, в какие игры играет наш подопечный?

– В преферанс, - раздался голос хозяина, и он вышел из душевой, одетый в махровый халат, вытирая на ходу мокрую голову. - Уже лет двадцать пять пульку расписываю. Не хотите составить компанию?

Гости переглянулись.

– В другой раз, - пробормотал Максим, стыдясь признаться, что играет в преферанс он слабо.

– Вы не играете? - прищурился Гольцов.

– Играю немного, но нет времени.

– Тогда присаживайтесь и рассказывайте, кто вы и почему за мной следите. Чай, кофе, соки будете?

– Чай, если можно.

Арсений Васильевич скрылся на кухне и вскоре принёс поднос с дымящимся чайником, чашками, сахаром и сухарями.

– Извините, лимона нет, есть только лимонный сок.

– Благодарю, не надо.

Сели, поглядывая друг на друга, налили чаю.

– У вас хорошая библиотека, - похвалил хозяина Штирлиц.

– Шесть с половиной тысяч томов, - равнодушно сообщил Гольцов. - Итак?

– Одну минуту. - Максим выдвинул из-за уха усик рации. - Кузьмич, что у вас?

– За вами ехали две тачки, - ответил лейтенант. - В одну - серую «клюкву» - погрузились какие-то бомжеватого вида личности, трое. Другая - белая «Калина», но сколько в ней сидит народу, мы не разглядели. Шаман утверждает, что четверо вместе с водителем.

– Где они сейчас?

– «Калина» проводила вас до хаты клиента и скрылась. Серая «клюква» торчит во дворе.

– Понятно. - Максим задвинул усик рации под волосы.

– Какая же зараза тут работает? - не выдержал Штирлиц.

– О чём вы? - нахмурился Гольцов.

– За вами следят, - сказал Максим. - Ещё две группы, кроме нашей. И нас очень интересует, кто это и что им надо. Вот почему мы решили открыться и выяснить, в чём дело. Что вы можете сказать по этому поводу?

Арсений Васильевич ушёл мыслями в себя, не торопясь отвечать. Качнул головой раз, другой. Допил чай.

– Прошу прощения, господа, но мне нечего сказать. Я не знаю, кто за мной следит и что им нужно.

– Знаете, - твёрдо сказал Максим. - Мы работаем в особом отделе Федеральной службы безопасности, выявляющем сильных экстрасенсов. Вы сильный экстрасенс, точнее, очень мощный пси-излучатель. Наша аппаратура иногда фиксирует всплески такой интенсивности, что диву даёшься.

– Разве существует такая аппаратура? - недоверчиво пробормотал Гольцов.

Максим отметил про себя, что возражать против, формулировки «сильный пси-излучатель» Гольцов не стал, что косвенно свидетельствовало в пользу утверждения.

– Существует.

– И всё же я не могу… ничего добавить. Не имею права.

– Что значит - не имею права? Вы работаете на какую-то другую государственную силовую структуру? На армию?

– Н-нет.

– Тогда объяснитесь.

Арсений Васильевич налил себе кипятку и одним залпом выпил, не поморщившись. На лбу его выступила испарина.

– Вы не поймёте. Это вне… - Он пошевелил пальцами, - вне вашей компетенции, вне любых научных оценок и отношений. К тому же, если я попытаюсь вам что-либо рассказать, вас начнут преследовать.

– Кто?

– Не знаю, они могут внедриться в любого… человека.

– Кто - они? Конкретно?

Арсений Васильевич поморщился, вытер лоб салфеткой. В глазах его зажглась и погасла искра тоски.

– Вы не поверите… да это и не важно. Больше я ничего не могу сказать. Честное слово.

– Не можете или не хотите?

– Не могу… и не хочу! Достаточно того, что у них на прицеле мои…

– Кто? - не дождался продолжения Максим.

– Мои дети, - глухо ответил Гольцов. - Не хочу вовлекать в этот водоворот ещё кого-нибудь. - Арсений Васильевич выпрямился. - Прошу вас уйти. Я устал и хочу отдохнуть.

Разин и Штирлиц снова переглянулись.

– Вы напрасно так… - начал Герман Людвигович.

– Уходим, - поднялся Максим. - На всякий случай я оставлю вам номер своего сотового. Захотите что-нибудь сообщить - позвоните. И хорошо бы это случилось до того, как произойдёт какое-нибудь нехорошее событие. До свидания.

Оба вышли.

Дверь за ними закрылась.

– Мы могли бы надавить, и он бы раскололся, - неуверенно проговорил Штирлиц.

– Вряд ли, - качнул головой Максим. - Их он боится больше, чем нас.

– Кого - их?

– Знал бы - действовал бы иначе. Ладно, пошли к ребятам, посовещаемся. - Максим включил рацию. - Кузьмич, серая «клюква» ещё здесь?

– Переехала с места на место, но пока торчит во дворе.

Максим посмотрел на капитана:

– Что, если поработать по максимуму?

– Взять «языка»? - догадался Райхман. - Я давно об этом думаю. Одним ударом прихлопнем двух мух и решим проблему. То бишь выясним, кто пасёт клиента. Вот только одобрит ли идею начальство?

– Будет результат - одобрит. Победителей не судят.

– Ещё как судят. Но я «за».

– Кузьмич, берём тех, кто в «клюкве». Мы начинаем, вы поддержите.

– Наконец-то! - обрадовался лейтенант. - Сделаем в лучшем виде, командир.

Максим и Штирлиц вышли из подъезда, не торопясь, двинулись по двору. Максим сунул в рот сигарету, похлопал по карманам, попросил зажигалку у спутника.

– Нету, - развёл тот руками, - не курю и не ношу.

Максим пошарил глазами по двору, подошёл к серой «Ладе-семидесятке», приткнувшейся к мусорным бакам. Наклонился к щели водительского стекла:

– Друг, дай прикурить.

Стекло опустилось ниже, появилась рука с зажигалкой.

Максим дёрнул эту руку к себе, и водитель с маху врезался головой в раму дверцы.

В то же мгновение рядом с машиной возникли ещё трое мужчин: Кузьмич, Писатель и Штирлиц, рванули на себя дверцы и выволокли двоих пассажиров на асфальт двора. Один из них пытался достать пистолет из-за пазухи, но был безжалостно вырублен Кузьмичом ребром ладони по шее.

– Не хулигань! - выдохнул лейтенант, вынимая из ослабевшей ладони парня тяжёлый «вальтер» с глушителем. - Мы так не договаривались.

– Смотрите-ка, что у этого! - пробормотал Штирлиц, доставая из кармана спортивной куртки своего подопечного необычной формы и цвета - ярко-жёлтого - пистолет.

– Тазер, - хмыкнул Максим, беря в руки электрошокер. - Бельгийского производства, тип Х-26. Сто тысяч вольт.

Чекисты переглянулись.

– Такие пушки обыкновенные бандиты не носят, - выразил общее мнение Писатель. - Это контора.

– Наша?

– А фиг его знает! На морде же не написано.

– Вот сейчас и выясним.

– Мы с Кузьмичом в кабину, вместе с этим. - Максим указал на задержанного Штирлицем пассажира «семидесятки», не произнёсшего ни слова с момента захвата. - Гена, присмотри за водилой, чтобы не очухался и не устроил гонки по вертикали. Герман, покарауль второго. Иван Дрожжевич, как обстановка?

– Тихо, - ответил не принимавший участия в захвате Шаман.

– Понаблюдай за двором.

– Хорошо.

Максим затолкал пленника с тазером на заднее сиденье, сел сам. С другой стороны уселся Кузьмич. Потерявшего сознание парня с «вальтером» обыскали, усадили рядом с таким же снулым водителем.

Оценка, данная всем пассажирам «семидесятки» ещё Кузьмичом, была близка к истине. Все они если и не были бомжами, то принадлежали к типу «деклассированных элементов», или, иначе говоря, к типу шпаны, одетой кто во что горазд. К примеру, на втиснутом между Максимом и Кузьмичом молодом человеке с небритой физиономией были спортивные штаны, видавшая виды серая курточка и бейсболка. Не считая старых кроссовок. На водителе красовался растянутый пузырчатый джемпер, а парень рядом с ним и вовсе носил зимнее полупальто под каракуль на штопаной футболке неопределённого цвета. Интеллигентами на звать всех троих было трудно. Тем не менее вооружены они были неслабо, и это наводило на размышления

Вполне могло быть, что костюмы парней принадлежали к разряду оперативного камуфляжа.

– Проверь документы водилы, - посмотрел на Писателя Максим.

Тот повозился над парнем, покачал головой:

– Ничего, только сигареты.

Максим повернул голову к пленнику. На вид парню было лет двадцать семь - двадцать восемь, если не учитывать эффекта старения, который даёт щетина на щеках и неухоженность всего тела, подчёркиваемая специфическим запахом пота.

– Будет лучше, если ты сразу скажешь, на кого работаешь. Сам понимаешь, мы здесь люди не случайные, представляем спецслужбу. Судя по вашему арсеналу, вы тоже не лыком шиты, во всяком случае не простые домушники, следящие за клиентом, чтобы ограбить его квартиру.

Пленник молчал, низко опустив голову.

– Кивни, что слышал вопрос.

Молчание.

Максим и Кузьмич переглянулись.

– Не церемонься ты с ним, - посоветовал лейтенант. - Давай я пощекочу его ножичком. Или испытаю на нём его же электрошокер. Сразу заговорит.

Максим наклонился к уху пленника:

– Если ты из конторы - кивни, мы поймём. Если нет, говори, кто вы, зачем следите за Гольцовым и что намереваетесь делать дальше.

Сквозь стиснутые зубы пленника вырвался тихий возглас.

– Что? Не слышу!

Пленник поднял голову. Глаза его сверкнули таким презрением, что Максим содрогнулся в душе.

– Вы не понимаете, - хрипло выговорил парень в бейсболке. - И не поймёте. Я никто. Случайная матрица. Но мы его достанем!

– Вы уже вряд ли, - хмыкнул Кузьмич.

– Другие, такие же, как мы. Никто.

– А поконкретнее?

– Отпустите! Всё равно программа запущена и будет реализована.

– А не пописать ли нам с тобой на брудершафт? - с иронией скривил губы Кузьмич. - Попался - колись! Ты же должен понимать, что мы на этом не остановимся.

– Мы тоже.

– Кто - мы?! Откуда у вас тазер, пистоль с глушителем?! Говори!

– Успокойся, Вениамин, - остановил Кузьмича Максим. - Судя по всему, говорить он не намерен. Доставим его в Управление, там умеют развязывать языки.

– Да неохота этих бомжей в Москву переть! Чуешь запах? Они год не мылись!

– Придётся терпеть.

Максим отодвинулся, изучая каменно-неподвижное - лишь глаза сверкают - лицо пленника.

– Что за программу ты имеешь в виду? Гольцов должен быть избит, напуган, покалечен или вообще ликвидирован?

Лицо парня исказилось, побледнело.

– Вы… пожалеете… что… связались…

– Командир! - постучал вдруг в окно Шаман.

Максим приоткрыл дверцу.

– Я чую… включи сканер!

Максим, редко видевший Итигилова взволнованным, молча достал футляр «Беркута», щёлкнул крышкой.

Прибор работал! Стрелка указателя мощности излучения дёргалась по шкале как живая. Засветилась и зеркальная полоска, сигнализирующая об интенсивности поля.

– Мать твою! Клиент?! Лейтенант, быстро наверх, к Гольцову!

– Это не Гольцов, это он! - ткнул пальцем в пленника Шаман.

Глаза, зубы, ногти пленника засветились зеленоватым фосфорическим светом. Он оскалился, проговорил ещё раз: «Вы… по… жа… леете…» - и вдруг закатил глаза, обмяк, откинул голову, раскрыв рот. Зубы его перестали светиться.

Стрелка прибора качнулась в последний раз, упала до нуля. «Беркут» перестал регистрировать выброс торсионного излучения.

– Что происходит?! - опомнился Кузьмич. - Что с ним?

Максим выключил сканер, взял пленника за руку: пульс не прощупывался.

– Дрянь дело!

– Ну?!

– Он умер.

– Как умер?!

– Герман, посмотри, что с водителем, дышит? Стукнул я его крепко, но не настолько, чтобы он окочурился. Пора бы уже и очнуться.

Штирлиц открыл дверцу, коснулся пальцем шеи не подающего признаков жизни водителя. Нагнулся к нему, приподнял веко, приложил ухо к груди:

– Чёрт! Точно не дышит! И сердце не бьётся!

– А второй?

Пассажира на переднем сиденье осмотрел Писатель, тихо выругался сквозь зубы:

– И этот дохлый!

Все трое посмотрели на Разина.

– Что будем делать?

– Я не мог убить его ударом о дверцу! Оглушить - мог, но не убить.

– Я тоже не новичок в рукопашке, - оскалился Кузьмич. - Бил сильно, но аккуратно. Тут что-то другое.

– Что?

– Мистика какая-то! Чтобы все трое внезапно умерли в один и тот же момент…

– Уходить надо, командир, однако, - сказал Шаман. - Их мы уже не спасём.

– Надо всё же попытаться отвезти их в больницу…

– Эти двое, наверное, уже минут семь дохлые, да и вашего не довезём, мозг живёт не больше десяти минут после остановки сердца. И Кузьмич прав: мы столкнулись с чем-то очень странным и непонятным. Надо уходить.

Максим ещё раз проверил пульс пленника, раздумывал несколько секунд, махнул рукой:

– Уходим!

Они быстро, но несуетливо, чтобы не привлекать внимания редких прохожих, пересели в свою машину. Максим достал мобильник, позвонил в милицию, не представляясь, сообщил о серой «семидесятке» с тремя трупами. Потом набрал номер Гольцова. Долго вслушивался в гудки, собрался было послать Штирлица проверить, дома ли клиент, но в трубке наконец щёлкнуло, раздался сиплый голос Арсения Васильевича:

– Алло, слушаю.

Максим нажал кнопку, с облегчением откинулся на сиденье.

– Живой? - осведомился не спускающий с него лаз Писатель.

– Я его разбудил.

– Какие будут приказания?

– Ничего себе прогулочка в Жуковский! - усмехался Штирлиц. - Клиент отказался говорить, топтуны на белой «Калине» смылись, вторые ни с того ни с сего померли в одночасье… Интересно, как мы всё это объясним начальству?

Максим не ответил. Он думал о том же. А ещё - о поведении отца Марины. Магом или колдуном Арсений Васильевич не был, без сомнений, и при этом что-то знал, чего-то боялся, с чем-то был связан. С чем? Или с кем?

– Поехали домой.

– Но полковник же приказал доставить клиента в Управление, - напомнил Штирлиц.

– Пусть сначала докажет, что это крайне необходимо.

– Это из-за его дочки? - прищурился Писатель, имея в виду дочь Гольцова. - Не хочешь её расстраивать?

– Хочу быть справедливым.

– А с этим что делать? - кивнул Кузьмич на «вальтер» и тазер.

Максим подумал, засунул оружие в пакет, пакет в бардачок, включил двигатель.

Машина выехала со двора, оставляя позади дом Гольцова и загадочно умерших парней, следивших за ним.

Вспышка

Никогда раньше он не чувствовал себя таким счастливым, как сегодня. Потому что его наконец выписали из больницы и он был свободен как ветер. Не дожидаясь приезда родителей, Арсений решил сам добраться из Мурома в Родомль, домой. А началась эта история в конце февраля, в школьном спортзале, где только что установили новенький турник.

Арсений тогда усиленно занимался гимнастикой, качал по утрам мышцы, а после школы шёл в спортзал продолжать спортивные занятия. Увидев новый турник, он обрадовался, так как давно мечтал научиться крутить «солнце». Но делать это следовало под руководством учителя, а во-вторых, он не учёл, что перекладина турника была смазана и её сначала надо было очистить.

Арсений раскачался, сделал один оборот, второй и… сорвался. Причём сорвался в нижней точке маха, когда ноги были прямые и шли в пол. Никто из товарищей ничего сразу не понял, все подумали, что он просто соскочил с турника. Но Арсений ударился пятками - прямыми ногами, не успев спружинить - так сильно, что мгновенно потерял сознание.

Очнулся он уже в машине «Скорой помощи».

Нет, ноги он не поломал, но раздробил мениск левой коленной чашечки.

Месяц провалялся в местной родомльской больнице, где ему делали пункции, выкачивали скапливающуюся в колене синовиальную жидкость, а потом его отвезли в муромскую районную больницу. За два месяца до выпускных школьных экзаменов. Потому что беда случилась, когда ему исполнилось семнадцать лет.

О чём он только не передумал, лёжа в палате и с тоской наблюдая, как больные - кто имел здоровые руки и ноги (в больнице были и другие отделения, не только хирургическое) - играли на свежей травке в волейбол. Самая страшная мысль была - остаться на всю жизнь калекой, ходить с прямой ногой! Однако он старался не кукситься, храбрился, много читал, готовился к экзаменам и мечтал выздороветь. Плакал он только по ночам, в подушку, чтобы никто не видел, да и то редко.

Операцию по удалению отколовшихся частей мениска ему делал знаменитый на всю область хирург. Это был крупный, громогласный, уверенный в себе человек. От него исходила волна такой жизнерадостности, что заражались все больные.

- Будешь не только ходить, - пробасил он авторитетно, - но и бегать, и в футбол играть.

Операция прошла успешно, под общим наркозом, так что боли Арсений не почувствовал. Вообще ничего не почувствовал. Зато настрадался после операции, когда начал отходить наркоз. И всё же он выдержал всё, в том

числе приступы отчаяния, от которых хотелось биться головой о стену.

Его выписали двенадцатого мая. И он, как был - в чёрных сатиновых шароварах, в чёрной футболке и полукедах, отправился на вокзал, не захотев провести в стенах больницы ни одной лишней минуты.

Денег у Арсения хватало только на билет на электричку: от Мурома до Родомля надо было ехать шестьдесят километров любым транспортом, но лучше всего электричкой. Однако, увидев продавщицу с пирожками, он не удержался и купил на все деньги три пирожка с ливером и бутылку лимонада.

Господи, до чего же вкусными были эти пирожки! Ничего вкуснее Арсений в жизни не едал!

Ехал домой он без билета, не зная, что скажет контролёрам, если те зайдут в вагон. Но ему повезло, контролёры так и не появились. А дома поднялся переполох, когда Арсений, бледный, худой, с пакетом книг в руке, в домашних сатиновых шароварах и футболке, переступил порог…

Арсений Васильевич провёл ладонью по лицу, потянулся, посмотрел на часы: пора вставать, завлаб, собираться на работу.

А экзамены он тогда сдал неплохо, чуть-чуть не дотянул до серебряной медали. Подвели три четвёрки: по биологии (оценка была поставлена ещё в восьмом классе молоденькой учительницей, которая воспринимала поведение Арсения и его дружка Вовки Плясунова как вызов, хотя они ничего дурного не имели в виду, просто обоих переполняло веселье), по русскому языку и по литературе. Помнится, он тогда сильно обиделся на учительницу русского. Допустим, он не знал язык на пятёрку (в чём он тоже сомневался), но в отсутствии знаний по литературе упрекнуть его было нельзя. Читал Арсений едва ли не больше всех в классе.

Зарядка, более длительная, чем обычно: мышцы требовали нагрузки, что уже начинало восприниматься как нормальное явление.

Легкий завтрак: яичница, кофе, бутерброд с сыром. Есть не хочется, просто дань традиции, привычка. Не попробовать ли пару деньков вообще не есть? Ради любопытства? Так сказать, полечиться голоданием?

Он почистил сковороду хлебом, поставил в раковину. Сковороду подарила ему дочь - «знаменитую» «Тефаль»: не пригорает, и мыть удобно, ничего отскрёбывать не надо.

Арсений Васильевич усмехнулся, вспомнив рекламный слоган известного юмориста: «Тефаль», ты всегда

думаешь о нас. И мы уже начинаем понимать, что именно ты о нас думаешь».

Звонок в дверь.

Кто это, ёлки зелёные? Неужели сосед, с утра пораньше опохмелиться захотел? Не повезло мужику на старости лет, не с кем поговорить, вот он и наведывается чуть ли не каждый день.

Арсений Васильевич открыл дверь.

Не сосед. Двое мужчин, один в штатском, постарше, второй милиционер - лейтенант, помоложе.

– Извините за вторжение, - вежливо сказал лейтенант, коснувшись околыша фуражки. - Я ваш участковый, лейтенант Семенченко. Мы бы хотели задать вам пару вопросов.

Арсений Васильевич прогнал возникшее ощущение взгляда в спину, сделал жест рукой: проходите. Но в гостиную никого не пригласил, остановился в прихожей.

– Простите, я тороплюсь на работу. Слушаю вас.

Лейтенант заглянул в тетрадочку, которую держал в руке:

– Вы Арсений Васильевич Гольцов, так?

– Так точно.

Мужчина в штатском, широкоплечий, краснолицый, с шелушащимся от загара носом, улыбнулся:

– Вы отвечаете как офицер.

– Я офицер, - пожал плечами Арсений Васильевич.

Штатский посмотрел на милиционера. Тот кивнул:

– Бывший, капитан в отставке.

– Бывших офицеров не бывает, - качнул головой Арсений Васильевич. - Я служил срочную на Дальнем Востоке в зенитно-ракетных войсках. Люди бывают разные, некоторые и в армии остаются сугубо гражданскими лицами. Я - офицер. Гости переглянулись.

– Да, конечно, - пробормотал участковый. - Собственно, мы вот по какому вопросу. Вчера вечером в вашем дворе был найден автомобиль, серая «Лада-70». Вы случайно её не видели?

Сердце ёкнуло. Арсений Васильевич вспомнил слова Максима о том, что за ним следят. Причём две команды. Одна из них имела ту самую машину - серую «семидесятку».

– Нет, не видел. А что?

– В ней были обнаружены трупы молодых и не очень молодых людей без документов.

В воздухе повисла пауза.

Арсений Васильевич с трудом сдержал восклицание. Перевёл дух. Сделал вид, что переживает. Страх, упавший на голову, едва ли можно было назвать простым переживанием.

– Их убили?!

– Предварительное заключение: у всех троих случилась внезапная остановка сердца. Возможно, их напугали. Вы не видели во дворе подозрительных лиц, машин?

Арсений Васильевич снова вспомнил Максима и его группу. Неужели это их рук дело? Перед глазами возникло лицо майора, знакомого с Мариной, твёрдое, волевое, умное. Нет, такой человек не мог взять и убить троих подозреваемых в слежке. Он не из той породы. Защитить даму - пожалуйста, но не убить. Во всяком случае, без веских причин.

– Нет, пожалуй, - покачал Гольцов головой. Я возвращался поздно, не обратил внимания.

– Ваши соседи будто бы видели новую «Хёндэ» стального цвета, с московскими номерами.

– Я не видел.

– Жаль. - Лейтенант захлопнул тетрадочку, козырнул. - Вспомните что, позвоните в милицию.

Мужчина в штатском, не сводящий с лица хозяина изучающих глаз, вышел первым, за ним лейтенант.

Арсений Васильевич прислонился к косяку двери, унимая дрожь в коленях. Правильно, что собрался в отпуск, вдруг пришла мысль, и чем скорее, тем лучше. А здесь пока всё и успокоится.

С этим настроением он и пошёл на работу. В десять, после оперативки, напросился на приём к директору.

Что говорил, какие доводы приводил, не помнил. Но отпуск получил! И в расслабленном состоянии созвал лабораторную «думу», чтобы сообщить всем радостную весть об отпуске, обсудить планы лаборатории и передать бразды правления Юревичу.

Однако обрадовались не все. Анатолий получал в результате дополнительную нагрузку, взвалив на плечи обязанности заместителя, а Оксана надеялась, что в отпуск они поедут вместе. После совещания она прибежалa в кабинет со слезами на глазах, и Арсению Васильевичу стоило больших усилий успокоить девушку. Прищлось пообещать ей совместный отдых на море летом. Он мог бы, конечно, поступить иначе, жёстко оборвать отношения, признаться в том, что не любит Оксану, да и стар для неё, но в такие моменты всегда вспоминался дед, который говорил: что ты дашь людям, то к тебе и вернётся - забота, любовь, доброта, уважение… и зло тоже. Поэтому Арсений Васильевич редко ссорился с близкими, друзьями и даже просто с окружающими его людьми, следуя принципу деда. Правда, особой реакции мира на этот принцип он не замечал. Жизнь проходила размеренно и несуетливо, без крутых зигзагов и поворотов, как асфальтовый каток, лишь изредка поднимаясь на вершины счастливых открытий или обрываясь в бездну горя. Так было, когда умерла жена. Арсений Васильевич думал, что не выдержит удара, и не хотел жить. Однако выкарабкался. Спасла поддержка детей, друзей и, как ни неприятно вспоминать, энергоподпитка Диспетчера. Впрочем, иногда Арсений Васильевич начинал думать, что смерть жены была запланирована «водителями коррекции», чтобы экзору ничто не мешало выполнять свою работу с полной отдачей.

Вечером в кабинете собрались бывшие радиоинститутские однокурсники: Женя Шилов, Серёга Сергиенко, Анатолий Юревич. Открыли бутылку «Абсолюта», налили по стопочке, выпили за удачный отпуск начальника. Веселья это не прибавило, но тонус компании повысился. Женя рассказал пару анекдотов. Посмеялись. Но всё испортил Сергей, вдруг заговоривший о демографии. Он жил практически в центре города, на улице Чкалова, рядом с рестораном «Спутник», и его возмутило, что в ресторан ходят одни выходцы с Кавказа. Да и принадлежалон, по слухам, не то грузину, не то армянину.

Заговорили о положении коренного населения, быстро вымирающего в больших городах, о замещении славян азиатами и смуглолицыми представителями Кавказских гор.

Арсений Васильевич больше слушал, чем говорил. Он читал доклад Комиссии по демографии Совета Европы, в котором говорилось о бедственном положении белой расы. На огромной территории от Рейкьявика до Москвы смертность белых людей превышала рождаемость. А на их место приходили афроазиаты, иранцы, турки, арабы, жители Кавказа и китайцы. По прогнозу экспертов Еврокомиссии, в две тысячи пятидесятом году даже на Трафальгарской площади и Даунинг-стрит в Лондоне перестанут попадаться светлые лица, останутся лишь выходцы из Юго-Восточной Азии. На Елисейских Полях в Париже будет слышна только арабская речь, дамы в хиджабах превратятся в законодательниц местной моды, турецкий язык в Германии признают государственным, орды голодных, злобных и вооружённых до зубов албанцев будут бродить по Риму, Россия же от Владивостока до Урала «пожелтеет», а от Урала до Калининграда заговорит с сильным кавказским акцентом. И Арсений Васильевич верил, что именно так и случится, если государственная власть не примет каких-либо действенных мер по пресечению процесса миграции. Впрочем, на государственную власть особой надежды как раз и не было.

– Всё, закрыли тему, - подвёл он итог мальчишнику. - Завтра будет завтра. Давайте будем жить в ладу со всеми, главное - не потерять совесть.

– Оптимист ты, Василич, - мрачно сказал Сергиенко. - Сейчас не сыщешь никого, кто жил бы по совести.

– А мы?

– Мы вчерашние. Мир изменился.

– Но нам-то меняться не резон, ведь так? - сказал мягко Толя Юревич. - Иначе зачем жить?

– Тут ты прав. Давайте ещё по рюмашечке. Выпили, закусили яблочком, пожелали друг другу удач и тёплого лета и разошлись.

Арсений Васильевич ещё какое-то время сортировал бумаги, рассовывал по ящикам вещи со стола, собирался.

Потом закрыл лабораторию и поехал домой. На душе было неспокойно. Интуиция подсказывала, что вчерашний инцидент в ресторане венчает целую цепочку негативных событий, и связано это было, вне всяких сомнений, с решимостью Гольцова не подчиняться Диспетчеру и клану «водителей», стоящих за его спиной.

Ночь прошла тихо, без тревог и волнений.

Рано утром Арсений Васильевич вышел из дома, огляделся, проверяя скорее внутренние ощущения, а не реальную обстановку.

Двор был пуст, народ ещё только-только собирался на работу, не спеша покидать квартиры. Лишь между мусорными баками застряла задумчивая спина какого-то раннего бомжа. И всё же Арсений Васильевич не сомневался, что за ним продолжают следить, уж слишком реально торчал в спине железный гвоздь чужого взгляда.

Чёрт с вами, следите! - угрюмо подумал он. Только не мешайте.

Взял билет, сел в электричку - одна спортивная сумка на плече - и поехал в Москву.

Завернул в гимназию, где работала дочь, поведал историю знакомства с Максимом, чем несказанно её удивил.

– Максим спас тебя?! - переспросила Марина, делая круглые глаза. - В Жуковском?!

– Ну да.

– А мне он ничего не сказал… и в Жуковский как будто не собирался… странно.

– Разберётесь. Где Стеша? - Разговор шёл в коридоре гимназии, напротив учительской.

– На уроке, разумеется.

– Позовёшь её на минутку? Хочу обнять внучку.

Марина заколебалась было, но встретила виновато-умоляющий взгляд отца и согласилась. Они поднялись на второй этаж здания, Марина поговорила с учительницей - шёл урок арифметики, и в коридор вышла Стеша. Обрадовалась, увидев Гольцова-старшего, кинулась к нему на шею:

– Деда! Ты приехал!

Он подхватил её на руки, прижал к себе, покружил, вдыхая чудесный запах волос девочки.

– Рад тебя видеть! Как дела?

– Хорошо, пятерку по литературе получила. Ты меня подождёшь?

– Нет, милая, в Муром еду, а вот на обратном пути обязательно у вас остановлюсь. В кино сходим, в кафешку или ресторанчик.

– В «Джон Булл»?

– Куда захочешь.

– Тогда ладно.

– Беги на урок, - сказала Марина. - Домашнее задание здесь будем делать, потом на теннис поедем.

– Хорошо, мамуль. - Стеша чмокнула деда в щёку, помахала ему рукой и убежала в класс.

Арсений Васильевич помахал ей в ответ, чувствуя исходящий от девочки поток бодрящей энергии: внучка действовала на него как глоток свежего воздуха.

– Значит, Максим был в Жуковском, - задумчиво повторила Марина, думая о своём; проводила отца до выхода. - Что он тебе ещё говорил?

– Что мне угрожает опасность, - криво улыбнулся Арсений Васильевич и тут же пожалел, что сказал это, увидев, как в глазах дочери вспыхнул огонёк тревоги, поспешил добавить: - Ерунда, ничто и никто мне не угрожает, ошибся твой Максим. В общем, ждите меня через пару дней. Поживу у Кирилла, организую ремонт и вернусь.

– Будь осторожен, - покачала головой Марина. - Максим не станет бросать слова на ветер. Я с ним поговорю и позвоню тебе к ночи.

– Как хочешь. - Арсений Васильевич поцеловал дочь в щёку и вышел из гимназии.

Тревога на душе не проходила, и слова дочери только усиливали беспокойство. Может быть, отступить? - мелькнула мысль. Не будить зверя? Стоит ли рисковать благополучием детей, а то и здоровьем? Или всё же попытаться получить свободу, невзирая на последствия?

Никто ему не ответил, даже внутренний голос, иногда дающий хорошие советы.

В два часа дня, так ничего и не решив, он добрался до Казанского вокзала, купил билет до Мурома, сел в поезд. И сразу почувствовал себя неуютно. Будто подул холодный сырой ветер и пробрал до костей.

В вагон он зашёл первым, поезд только что подогнали к перрону, и в купе никого не было. Но интуиция подсказывала, что лучше бы он подождал с посадкой. Вспомнился случай, рассказанный племянником, когда тот сел в поезд на Курском вокзале, собираясь ехать домой, в Днепропетровск. Всё было примерно так же: никого в вагоне, проводник на перроне, посадка только началась. Племянник начал было устраиваться, как в купе вошли двое мужчин и закрыли за собой дверь. Один достал нож, второй задёрнул окно занавеской.

– Выкладывай лопатник, - сказал мужик с ножом; у него были золотые зубы. - Бог велел делиться.

Лишь после этого племянник понял, что нарвался на вокзальных рэкетиров, работающих под прикрытием вокзальной же милиции. О том, что так оно и есть на самом деле, он догадался, когда пошёл искать правды у дежурного милиционера.

Отделался он тогда довольно легко, так как не вёз из Москвы домой ничего, что могло бы заинтересовать налётчиков. По-видимому, рэкетиры ошиблись, приняв его за мелкого предпринимателя, и быстро смылись, когда обнаружили ошибку. А в милиции племянника едва не обвинили в поклёпе, строго проверили документы, заставили писать объяснительную - кто он и с какой целью посещал столицу России. Плюнув на поиски правды, племянник забрал заявление о грабеже и уехал с облегчённым кошельком. Потерял он, правда, немного, всего сто двадцать российских рублей и сорок украинских гривен. Иноземной валюты у парня не было.

С грохотом отъехала дверь купе. В проёме возникла бородатая физиономия угрюмого вида. Сверкнул нож. Арсения Васильевича задвинули в угол, приставили к горлу нож. В купе вошёл ещё один человек вполне миролюбивой наружности, но с мутными глазами наркомана. История с племянником повторялась как в дурном сне.

– Не шуми, дядя, - с улыбкой прижал палец к губам вошедший вторым; зубы у него были свои, но наполовину сгнившие. - Мы боремся за справедливость. Бог велел делиться, это в Библии записано. Ты ведь не против, чтобы поделиться?

– Лачпорт, башли! - утробным басом потребовала бородатая личность с ножом. - По-рыхлому!

– Что?! - не понял Арсений Васильевич.

– Деньги, паспорт, - перевёл улыбчивый напарник бородатого. - Быстро!

Арсений Васильевич сглотнул слюну, потянулся было за бумажником, и вдруг в голове словно электрическая искра проскочила. Сволочи, что же они творят?! Средь бела дня, на виду у всех! Как это можно терпеть?!

Бородатый встретил его посветлевший взгляд и отшатнулся, бледнея, выронил нож, заслонился ладонью.

Его подельник вздрогнул, будто получил пощёчину, Арсений Васильевич вытянул вперёд руку:

– Вон!

От этого низкого короткого возгласа лопнул стакан на столике. Оба налётчика схватились за уши и бросились из купе, задевая плечами косяк двери, скуля и подвывая от страха.

Арсений Васильевич ещё несколько мгновений стоял в той же позе, в порыве гнева и ярости, потом словно погас, сел на сиденье, почти рухнул. Силы покинули его. Взгляд упал на нож. Он нагнулся, поднял оружие - это был красивый охотничий нож «вепрь» известного мастера, хотя Арсений Васильевич не помнил фамилии. А вот название ножа почему-то запомнил. Выбросить? Или оставить? Уж больно хорош клинок!

Поколебавшись, он протёр нож салфеткой, сунул в сумку. Авось пригодится в хозяйстве.

Над вокзалом собрался шар из птиц, удивляя пассажиров и работников железной дороги. В уши настойчиво пробивался бесплотный голос Диспетчера, призывающего включиться в процесс коррекции и немедленно изменить условия равновесия на Карипазиме. Но Арсений Васильевич усилием воли «изгнал беса» из головы и принялся анализировать происшедшее.

Нападение

Полковник Пищелко был не просто зол, он был взбешён.

– Почему вы не выполнили приказ, майор?! - проговорил полковник, едва сдерживаясь; у него побелели ноздри и лицо пошло красными пятнами, верный признак отвратительного настроения. - Почему вы не доставили объект в Управление?

– Потому что ситуация сложнее, чем кажется, - упрямо сдвинул брови Разин, стоя навытяжку. - За объектом ведут наблюдение две группы. Одну мы вычислили и обезоружили, вторая пока гуляет на свободе. Кто они - мы не знаем. Зачем следят за Гольцовым - неизвестно. Я убеждён, что мы должны…

– Вы не должны думать, майор! - ощерился Пищелко, выдвигая вперёд челюсть. - Вы должны исполнять приказы! Если вы взяли топтунов, якобы следящих за объектом, то где они? Эти штучки, - полковник небрежно кивнул на тазер и «вальтер», - можно просто купить, чтобы оправдать невыполнение задания.

Ну да, как же, мрачно подумал Максим, поди купи где-нибудь новейший электрошокер да пистолет с насадкой бесшумного боя. Вслух же он сказал:

– Я не отказываюсь от выполнения задания, но сложившиеся обстоятельства…

– Плевать мне на обстоятельства! Где объект?! Где хотя бы задержанные топтуны, у которых вы изъяли оружие?!

Максим помолчал:

– Они… умерли.

– Что?! - Пищелко едва не хватил удар. Он побелел, хватанул ртом воздух, потрясённый словами подчинённого, нашарил на столе стакан с чаем, выпил. - Ты с ума сошёл, майор?! Что значит - умерли?! Сколько их было?!

– Трое.

– И все трое… умерли?! Вы понима… ты понимаешь, в чём признаёшься?!

– Ни в чём я не признаюсь, - огрызнулся Максим. - Мы их пальцем не тронули… практически. Но у всех троих остановилось сердце. Вот почему я считаю ситуацию нестандартной и требую расследования…

– Всё, майор! Хочешь расследования? Ты его получишь! По полной программе! Где убитые?

Максим сжал зубы:

– Они не убиты! Мы вели допрос… внезапно сработал «Беркут», зафиксировав мощный выброс пси-поля… и все трое потеряли сознание (на самом деле это выглядело чуть иначе, но общей картины событий не меняло) и умерли. Такое впечатление, что кто-то воздействовал на задержанных дистанционно, отчего они и сыграли в ящик, не успев сообщить, что за контора за ними стоит.

Пищелко чуть поостыл:

– Дистанционное воздействие? Тогда это наверняка был Гольцов! Тем более надо было доставить его на базу! Короче, майор, даю тебе ещё один шанс, пока не спохватилось высшее командование. Делай что хочешь, но чтобы через двадцать четыре часа этот деятель был у нас! Понял?

– Я бы хотел всё-таки уточнить…

– Понял, я спрашиваю?!

– Так точно.

– Иди!

Максим чётко повернулся через левое плечо и вышел.

В голове царил сумбур, на сердце лежала тяжесть. Он не знал, как объяснить Марине то, что происходит вокруг её отца, и не хотел признаваться, что и с ней он познакомился только благодаря служебному заданию.

Ломая голову, как выйти из положения, Максим вызвал Райхмана и приказал ему приготовить группу к поездке в Жуковский.

– Опять? - удивился капитан. - Сколько можно?

– Сколько нужно, - сухо отрезал Максим. Райхман посмотрел на плотно сжатые губы командира группы и продолжать в том же духе не рискнул. Лишь проворчал, выходя:

– Не команда, а бумеранг…

Он, наверное, имел в виду, что последние траектории группы действительно напоминали метание бумеранга, с той лишь разницей, что летал сей «бумеранг» вхолостую.

Марина ответила мгновенно, будто ждала звонка:

– Алло, Максим?

– Да, это я, тут такое дело…

– Нам надо встретиться, поговорить.

– Я должен уехать…

– Куда? Когда?

– В Жуковский. Прямо сейчас.

Короткое молчание.

Максим взмок.

– Тем более нам необходимо поговорить! Приезжай к гимназии, буду ждать.

Он хотел было отговориться, что на встречи нет времени, но прикусил язык. Угадать её реакцию было

нетрудно.

– Хорошо, выйди к памятнику через полчаса.

Посидев несколько секунд в ступоре, Максим снова вызвал Штирлица:

– Герман, мне надо отлучиться на час. Выезжаем в четыре, будьте готовы.

– Есть, командир, - ответил озадаченный капитан.

Через тридцать пять минут Максим подъехал к памятнику Одоевскому напротив гимназии, выскочил из машины, в три прыжка преодолел лестницу, перепрыгивая ступеньки и лужи.

Было прохладно, небо затянули тучи, но дыхание весны уже сказывалось на природе, кустарник и деревья покрылись первыми клейкими листочками, предвещая скорое буйное цветение вишен и яблонь.

Марина уже ждала его, нетерпеливо расхаживая вдоль мокрых скамеек у памятника.

У Максима сбилось дыхание. Женщина была ослепительно красива, даже не верилось, что он запросто может подойти к ней и поцеловать. Или в крайнем случае заговорить. Как… как кто? Как старый знакомый? Любовник? Или безнадёжный мечтатель?

Ноги ослабли. Вспомнились сны, особенно донимавшие его в юности: он пытается бежать - от врагов - или, наоборот, догнать кого-то и не может, ноги не слушаются, он не может оттолкнуться как следует, и бег получается тяжёлым, «подводным», мучительно медленным…

– Почему ты не сказал мне, что охотишься за моим отцом?!

Он выдохнул:

– Я не охочусь…

– Нет, охотишься! Думаешь, я поверю, что ты встретил меня тогда зимой случайно?! Может, всё было подстроено, и я нужна тебе только для того, чтобы…

– Стоп! - он поймал руки Марины, сжал, привлёк её к себе. - Ни слова больше! Я собирался сам рассказать тебе всю правду, но так получилось. Давай присядем, и ты всё узнаешь, только прошу не перебивать.

– Здесь сыро.

– Пойдём в кафе рядом.

– У меня всего полчаса до начала урока.

– У меня тоже.

– Рассказывай.

Максим глубоко вздохнул и начал рассказывать свою историю знакомства с Арсением Васильевичем Гольцовым.

По мере того как рассказ продолжался, лицо Марины становилось мягче, она задумалась и к концу признания стала грустной.

– Да, я тоже видела, что папа иногда… странный… Он вообще очень ранимый и мягкий человек и до сих пор любит маму. Но я даже не предполагала, что он… экстрасенс.

– Возможно, не экстрасенс в полном смысле этого слова, но достаточно необычный человек с паранормальными, как теперь говорят, способностями.

– Но он никогда ничего не рассказывал.

– Мне тоже не сказал, когда я беседовал с ним после инцидента в ресторане. Хотя я уверен, что твой отец что-то скрывает.

– Зачем он понадобился вашей службе?

– Моя группа только выявляет экстрасенсов, дальше с ними работают специалисты другого профиля.

– Какого? Что они с ними делают? Экспериментируют? Ставят на них опыты?

Максим улыбнулся:

– Как правило, с сильными экстрасенсами работают научно-исследовательские институты, но никаких опытов, конечно же, не проводят. - Максим отвёл глаза, так как не был уверен в своих утверждениях. - Ещё я знаю, что многие соглашаются участвовать в военных программах или же работают в качестве прогнозистов. Иногда - целителей.

– Что будет с отцом?

– Я не знаю.

Марина сдвинула брови, и Разин торопливо добавил:

– Но я постараюсь сделать всё, чтобы с ним обращались по-человечески. И вообще буду рядом.

Девушка зажмурилась, помотала головой:

– Бедный папа… он часто говорит, что у него внутри постоянно идёт дождь, и это правда. А как ему помочь, я не знаю.

– Мне жаль, - пробормотал Максим, вспоминая последний конфликт с Гольцовым в ресторане, когда тот вдруг словно проснулся и начал действовать как вполне грамотный рукопашник.

– Да я тебя не виню, - грустно улыбнулась она. - Ты делаешь своё дело. Только обещай мне…

– Я же сказал…

– Обещай мне не обижать отца и держать меня в курсе.

– Хорошо.

– Мне пора на урок. - Марина быстро пошла прочь, но вдруг вернулась - он так и остался стоять, опустив голову, - поцеловала его в подбородок и снова заторопилась к дверям гимназии. Убежала.

– Ну и влипли мы с тобой, майор, - проговорил Максим меланхолически, совершенно не представляя, что теперь будет.

В четыре с минутами группа погрузилась в разинскую «Хёндэ» и направилась в сторону Выхина. Через час, несмотря на пробки, выехали на Каширское шоссе. Ещё через час миновали пост ГАИ на въезде в Жуковский и выгрузились во дворе дома Гольцова, знакомом до мельчайших деталей.

Ни серой «клюквы» с трупами пассажиров, ни белой «Калины» здесь, естественно, не обнаружилось. А у Максима появилось ощущение, что приехали они напрасно. Дом казался пустым. Его окна равнодушно смотрели на двор и на улицу, совершенно не интересуясь, что происходит в мире.

– Подождём? - спросил Кузьмич. - Ещё семи нет, клиент с работы обычно позже приходит.

Максим подумал:

– Поехали к институту. Чует моё сердце, нет его в городе.

– Ты случайно не в ясновидцы записался, командир? - хмыкнул Писатель.

Вместо ответа Максим развернул машину и поехал к месту работы Гольцова.

Рабочий день закончился, из института начали выходить сотрудники, но Арсения Васильевича среди них

не было.

– Зайди-ка, узнай, здесь он или нет, - приказал Максим Райхману.

Капитан ушёл и через десять минут вернулся озабоченный:

– Нет его, в отпуске. Чекисты переглянулись.

Максим кивнул сам себе, словно и не ожидал услышать ничего другого:

– Поехали к нему домой.

Вернулись на знакомый двор, поднялись на третий этаж, позвонили. Никто не подошёл к двери и не спросил: кто там?

– Ситуация! - поскрёб в макушке Кузьмич. - И где мы будем его искать? Он же мог запросто уехать куда угодно, в том числе на юг, отдыхать.

– Гольцов, по слухам, не любитель морского отдыха, - возразил Штирлиц. - Он мог поехать к дочери.

– В Москве его нет, - покачал головой Максим.

– Тогда к сыну или же к родственникам в деревню, на родину. Он родился и вырос в Родомле, в шестидесяти километрах от Мурома. Мне кажется, искать его надо там.

– У нас есть телефоны его сотрудников, - напомнил Писатель. - Давайте позвоним и узнаем.

– Не легче ли зайти к соседям? К нему постоянно ходит сосед, этот вечно недовольный дятел, бывший полковник.

– Что ты ему скажешь?

– Представлюсь личным врачом.

– Шутник, - одарил Максим Кузьмича скептическим взглядом. - У тебя на фейсе написано, какой ты врач. Я сам пойду, ждите в машине.

Открыл ему седоголовый, с залысинами, крепкий пожилой человек. Это и был сосед Гольцова, полковник в отставке Держанский. Взгляд его был настолько подозрителен и профессионально изучающ, что Максим отказался от предложения Кузьмича. Достал удостоверение офицера ФСБ.

– Добрый день. Майор Разин. Разрешите задать вопрос?

– Разрешите посмотреть?

Максим протянул красную книжечку. Держанский повертел её в пальцах, вернул:

– Чем обязан?

– В принципе, мы имеем интерес не к вам лично, а к вашему соседу. Естественно, этот разговор между нами.

– Служба интересуется Арсением? Что он натворил?.

– Он-то как раз чист и непорочен, - улыбнулся Максим, - как слеза Аллаха. Но им интересуются нехорошие люди, которых нам хотелось бы… э-э, послушать.

– Понимаю. Никогда бы не подумал, что Арсением заинтересовался криминал. Человек он тихий, скромный, библиофил, много читает. Хотя в последнее время он какой-то странный, задумчивый… Так что от меня надо, майор?

– Не подскажете, где его можно отыскать? На работе нас заверили, что он в отпуске.

Полковник поскрёб щетину на подбородке:

– Арсений вроде бы собирался к сыну в Муром, помочь ему хотел с ремонтом квартиры. А поехал ли - не ведаю.

– Дома его нет.

– Значит, уехал. Мог и к дочери заскочить, в столице она живёт, в гимназии работает.

Максим хотел признаться, что знает об этом, но передумал:

– Спасибо, Феликс Константинович.

Брови полковника прыгнули на лоб.

– Вы и меня знаете?

– Служба такая. Не подскажете адрес сына Гольцова в Муроме?

– По-моему, он живёт где-то на Московской улице, в старинной трёхэтажке, Арсений мне говорил. А номер дома не помню. Ну, для вас не проблема добыть нужный адресок, майор.

– Разумеется. Ещё раз прошу извинить. До свидания. - Максим коснулся пальцем лба, сбежал по лестнице вниз, провожаемый взглядом полковника в отставке.

– Ну? - встретил его вопросом Кузьмич.

– Баранки гну! - ответил Максим в том же тоне. - В Муром укатил наш клиент, к сыну.

– Едем туда?

– Куда же ещё? У нас есть адрес сына Гольцова?

– Должен быть. - Штирлиц раскрыл ноутбук, покопался в папке оперативных сведений. - Вот: Гольцов Кирилл, двадцать пять лет, город Муром, улица Московская, дом шесть, квартира пять, второй этаж.

– Поехали.

– Лучше всего ехать через Владимир.

– Я знаю.

Максим сел за руль своей «революционной» «Хёндэ», способной развивать скорость в двести пятьдесят километров в час, и вывел её со двора гольцовского дома.

До МКАД домчались за полчаса, свернули на Кольцевую, а с неё - на Горьковскую трассу. Несмотря на конец рабочего дня, машин из Москвы выезжало мало, поэтому Максим гнал по-серьёзному, не обращая внимания на посты автоинспекции. Один пост их пропустил, возле Орехово-Зуево, инспектор просто не успел махнуть жезлом, на втором их попытались остановить - у въезда во Владимир, но гнаться за машиной не стали. Возможно, посчитали, что так нагло могут ездить только свои. Или откровенные бандиты.

В Муром «Хёндэ» въехала в начавшихся сумерках, преодолев в общей сложности четыреста километров за четыре часа.

В летописях Муром - Максим читал об этом - впервые упоминался под восемьсот шестьдесят вторым годом как поселение племени «мурома». Уже в те времена он был крупным центром торговли с волжскими булгарами, купцами из черноморской Тавриды и смуглолицыми гостями с далёкого Востока. Археологи часто находили на муромской земле арабские монеты восьмого века и изделия греческих мастеров.

Правили Муромом киевские князья - сын Владимира Святославовича Глеб, черниговские - Олег Святославич, московские - сын Владимира Мономаха Изяслав, и многие другие. Глеба муромцы сначала не пустили в город, узнав, что он собирается обратить их в христианскую веру. Поняв, что их «одолети невозможно», Глеб распорядился построить для себя укреплённое подворье на холме и возвёл там небольшую деревянную церковь Спаса. Впоследствии на этом месте возник старейший в Муроме Спасский мужской монастырь. Но и после крещения Руси символ креста практически отсутствовал в философской концепции градостроительства Мурома. Лишь одна узорчатая четырёхконечная фигура Троицкого собора отдалённо ассоциируется с крестом, но и она в смысловом контексте с другими изображениями читается иначе - как символ устойчивости мира: четыре стороны света, четыре времени года, четыре периода суток, четыре поры человеческой жизни.

Во времена татаро-монгольского нашествия (по другим источникам - обычных междоусобных войн) двенадцатого-тринадцатого веков деревянный Муром сгорел дотла. Но вновь был отстроен в четырнадцатом веке князем Юрием Ярославичем. И хотя много раз после этого город разрушали, грабили, жгли, он выстоял, оставаясь деревянным до шестнадцатого века. Даже кремль Муромский был деревянным. Потом начали строить каменные храмы: муромский мужской монастырь Благовещения, женский Троицкий, церковь Николы Набережного, дома местной знати - купцов Зворыкина, Черкасова, Коровина, Болховитинова, графа Шуйского, князей Веневитинова и Пожарского.

В девятнадцатом веке Муром настолько прославился изделиями из теста, что в его герб поместили три калача. К началу двадцать первого века эта слава несколько подувяла, однако пирожные, торты и булочки с маком здесь по-прежнему были хороши, в чём и убедились приезжие, попив чаю в первом же кафе в центре города.

Отметили они и своеобразный контраст городского облика. Чистый, красивый, ухоженный центр Мурома бурлил оживлённой деловой жизнью, запруженный потоками машин, но стоило углубиться в прибрежные слободские переулки, и со всех сторон к тебе подступает тишина. Кругом деревянные дома с резными подзорами и ставнями, каменные старинные особнячки под ещё по-весеннему негустыми кронами деревьев, скрипящие калитки осевших ворот, высокие лестницы с шаткими ступенями, спускающиеся с откосов берега к Оке среди намечающихся зарослей лопухов и крапивы. Словно оживают страницы какой-то давно прочитанной в детстве книги, оставившей в душе смутные, но тёплые воспоминания.

Максим с трудом отвлёкся от созерцания улицы. Насколько помнилось, на него всегда влияли старинные русские городки типа Ярославля, Почепа, Новгорода, Мурома, сохранившие запах старины.

Нашли улицу Московскую и дом номер шесть.

Стемнело, однако благодаря вспыхнувшим фонарям дом был виден хорошо, трёхэтажный, похожий на особняк средней руки, с вывеской «Продукты» на фасаде - на первом этаже располагался магазин - и рекламой фильма «Дневной позор» на крыше.

– Иван Дрожжевич, - сказал Максим. - И Герман.

Шаман и Штирлиц вылезли из машины, скрылись за углом дома.

– А если его и здесь нет? - подал голос Кузьмич.

– Поедем в деревню, - сухо сказал Максим.

Помолчали.

– Можно, я тоже схожу, разомнусь? - не унимался Кузьмич.

– Сиди!

– Смотрите-ка, - показал пальцем в небо Писатель. - Птицы в шар собрались!

Максим выглянул из машины.

Действительно, над домом крутился ажурный птичий шар, из которого по одной и парами вылетали вороны, воробьи, трясогузки и снова возвращались в стаю.

– Я такое явление в Жуковском видел, - не особенно удивился Кузьмич, - когда мы за клиентом топали. Интересно, что их заставляет собираться в шар, какая сила? Или инстинкт?

– Это ты у них спроси.

К машине подошли Шаман и Штирлиц.

– Утверждать не берусь, но похоже клиент здесь, - доложил капитан. - В квартире разговаривают двое мужиков, я послушал сквозь дверь. Да и Иван Дрожжевич согласен с этим.

Все выжидательно посмотрели на Максима.

– Как стемнеет, будем брать, - вспомнил Писатель с улыбкой знаменитую фразу из фильма «Джентльмены удачи». - Будем ждать?

– Нет смысла ждать, - мотнул головой Максим. - Надо убедиться, что Гольцов здесь. Успеем ещё… - Максим не закончил.

К дому медленно подкатила серая «Лада-семидесятка». И хотя номер у неё был местный, муромский, совпадение показалось удивительным. Точно такая же серая «клюква» принадлежала топтунам, следившим за Гольцовым в Жуковском.

– Командир, - тихо произнёс Шаман.

– Вижу, - сквозь зубы ответил Максим. - Ты ду маешь, это…

– Я чую!

Максим достал «Беркут», включил. Стрелка прибора пошла вбок, не зашкалила, но и этого было достаточно, чтобы сделать вывод: неподалёку появился источник торсионного излучения.

– Работаем! Вариант «СНГ».

Никто не попросил расшифровки варианта, все и так знали, что СНГ означает «снег на голову».

Из серой «семидесятки» выбрались двое мужчин, одетые в потрёпанные куртки и мятые штаны. Один был небрит, что служило признаком некоего класса, славящегося отсутствием общей культуры. Второй, низкорослый, с руками до колен, широкий, ощутимо мощный, имел небольшую головку, несоразмерную с шириной плеч, на которую была натянута вязаная шапочка. Оба скрылись за углом дома.

– Никто… - вполголоса проговорил Писатель.

– Что? - не понял Максим.

– Помните того задохлика в бейсболке, которого мы допрашивали в Жуковском? Он говорил, что они - никто. Эти с виду тоже никто и ниоткуда. Таких можно навербовать мешок.

– Или закодировать.

– Вот-вот.

– За ними! - коротко приказал Максим.

Кузьмич и Писатель вылезли из кабины, обошли дом, исчезли. Следом двинулись Шаман и Штирлиц. Последним вышел Максим, придвинул к губам усик рации:

– Не спугните.

– Обижаешь, начальник, - прилетел укоризненный ответ Кузьмича.

Мельком глянув на «семидесятку», внутри которой остался только водитель, Максим последовал за подчинёнными. Он был почти уверен, что пассажиры «семидесятки» приехали сюда неспроста, их интересовал Гольцов.

Во дворе дома его ждал Шаман:

– Они вошли в подъезд. И они вооружены, я чую.

– Жди здесь, Иван Дрожжевич, последи за водителем.

Максим вошёл в подъезд. Дверь здесь хотя и имела домофонное устройство, но была открыта настежь. На лестнице показался Штирлиц, махнул рукой, приглашая подняться.

На маленькой лестничной площадке у двери с медным номером «5» замерли члены группы.

– Они вошли сюда, - почти беззвучно сказал Кузьмич. - То ли имели ключи, то ли отмычку.

– Надо бы… - начал Писатель.

Из-за двери раздались громкие мужские голоса, шум, возня, удар, крики и вслед за ними два негромких выстрела.

Максим толкнул дверь от себя - незаперта - и прыгнул в проём.

Маленький тесный коридорчик, дверь в туалет, дверь в ванную комнату, дверь на кухню. Гостиная. Тело молодого человека в футболке и спортивных штанах на ковре. На диване Гольцов без кровинки в лице, держится за грудь, сквозь пальцы стекает на майку кровь. Напротив двое: гориллообразный мужик с маленькой головой, в руке бутылка вина, и высокий парень с небритой физиономией, в руке пистолет. Оба оглянулись на стук шагов, в глазах - шалая муть, удивление, угроза и ни капли страха.

– Руки! - приглушённо рявкнул Максим.

Небритый поднял пистолет. Максим выстрелил.

Пуля попала парню в плечо, отбросила его к окну. Он тоже успел выстрелить, но попал в книжный шкаф.

– Лечь! - прорычал Максим. - Руки за голову!

За его спиной показались Кузьмич, Штирлиц и Писатель.

Налётчики перевели взгляды на них - в глазах опять-таки ни грамма страха, сосредоточенная жажда дела плюс искра безумия, - переглянулись. Низко рослый микроцефал сунул руку за пазуху. Максим выстрелил ещё раз.

Пуля чиркнула здоровяка по шее, он хрюкнул, хватаясь за царапину, затем вдруг метнулся к окну и прыгнул в него всем телом.

Удар, грохот ломающейся рамы и разлетающегося стекла!

Напарник мужика бросился было за ним, но Максим подставил ногу, и парень врезался головой в подоконник, упал на пол.

– За ним! - скомандовал Максим.

Кузьмич тенью сиганул в окно.

Штирлиц сунулся следом, но прыгать не стал, метнулся к выходу из квартиры.

– Ранены? - подошёл к Гольцову Максим. - Две пули? Одна? Стреляли дважды.

Гольцов покачал головой, криво улыбнулся:

– Одна… сын…

– Живой, - разогнулся Писатель, - и даже не раненый. Его просто ударили бутылкой по башке.

– Вызывай «Скорую»!

– Есть!

Максим включил рацию:

– Иван Дрожжевич, зайди.

– «Семидесятка» уехала…

– Хрен с ней! Гольцов ранен!

– Иду.

– Как вы себя чувствуете? - подсел Максим к раненому на корточки.

– Сын… - снова прошептал Арсений Васильевич. - Кирилл…

– С ним всё будет в порядке, он не ранен, очухается. Кто это был? Ваши знакомые? Вы их узнали?

– Нет…

– Плохо. Я не смогу защищать вас всё время, если не буду знать причин слежки и нападений.

– Потом… поговорим… - Из уголка рта Гольцова вытекла струйка крови, он слабел на глазах. - Помогите… сыну…

В гостиную вбежал Шаман, нагнулся над раненым, положил ему руку на лоб:

– Там соседи в коридоре, беспокоятся.

– Гена, успокой соседей.

Максим встал:

– Где «Скорая»?

– Уже едет, - доложил из-за двери Писатель. - Милицию вызывать?

– Не надо, только увеличим переполох. - Кузьмич, Герман, где вы?

– Возвращаемся, - отозвался лейтенант. - Ушли, суки, как сквозь землю провалились! Наверное, местные, хорошо ориентируются в здешних буераках. Что у нас?

Максим не ответил, нетерпеливо обошёл колдующего над пациентом Шамана:

– Ну?

– Кровь я остановил, - сказал Шаман, - но пуля задела лёгкое, его надо срочно в реанимацию.

– Подними парня.

Итигилов вытер окровавленные пальцы платком, склонился над сыном Гольцова, но тот уже заворочался, приходя в себя, сел, держась за голову. Парень был как две капли воды похож на отца, только залысины у него были больше, несмотря на молодые годы. Глаза его расширились: он увидел лежащего на диване отца с кровавым пятном на груди:

– Папа!

– Спокойно, молодой человек, - остановил Кирилла Шаман. - Его нельзя шевелить.

– Он жив?!

– Жив, слегка осоловел.

Послышался пронзительный вой приближающейся «Скорой помощи». Через минуту в квартиру ввалились Кузьмич, Штирлиц и двое врачей в белых халатах, мужчина и женщина. Одного взгляда на пациента врачу оказалось достаточно.

– Носилки! - бросил он женщине, очевидно, медсестре, перевёл взгляд на Шамана, приняв его за старшего. - Помогите ей.

Женщина, Шаман и Писатель вышли, но тут же вернулись со средством переноски тяжелобольных. Гольцова аккуратно уложили на носилки, снесли вниз, поместили в кабину «рафика» с красными крестами на бортах.

Сын Гольцова сунулся было туда же, но Максим ос тановил его:

– Отцу ты сейчас не поможешь, а дома окно выби то. Займись ремонтом.

– Но папа…

– Дай телефон, мы позвоним и сообщим, куда его положат.

Кирилл поколебался немного, морщась, бледный и растерянный, махнул рукой:

– Ладно, вы правы… записывайте телефон.

«Скорая» включила сирену, тронулась с места.

Группа мгновенно расселась в кабине «Хёндэ», Максим прыгнул за руль и погнал машину за белым «рафиком». Голова была занята анализом происшествия. Такого поворота дела майор не ожидал. Зато понял, что за клиентом началась какая-то странная охота и что добром это не кончится. В сложившейся ситуации транспортировка Гольцова в Управление действительно казалась лучшим выходом из положения.

Вхождение

Бабушка снует у печки, лёгкая и подвижная, напевает что-то под нос. На лице отсветы огня. В печке потрескивают березовые поленья, шипит сковорода. Блины сами собой слетают со сковороды, пышные, изумительно пахнущие, вкусные.

Толстый луч солнца лежит на одеяле, пылинки танцуют в нём, подставишь ладошку - тепло и щекотно.

За окном поёт птица, посвистит-посвистит, перестанет, снова выводит рулады.

Свежий ветерок врывается в форточку, лижет ухо. Вставать неохота, но надо, впереди экзамен.

- Вставай, пострелёнок, - доносится с кухни ласковый голос.

- Бабуля родная… иду…

И всё тонет в тёмной воде времени…

Вода кругом, он захлёбывается, тонет, бьёт руками, ища опору, не находит, погружается в серо-зелёную муть, неужели конец?! Но вот нога коснулась дна, он отталкивается, поднимается вверх, выныривает, хватая ртом воздух, полуослепший, задыхающийся, кашляет, снова судорожно лупит руками по воде, а берег - рядом, в метре от него, ещё одно усилие, и он цепляется за свисающие с обрывчика космы трав.

Кругом весёлые голоса, Смех купающихся, никто даже не понял, что Арсений только что родился второй раз, хотя никогда никому после этого не признавался, что тонул он по-настоящему и страх испытал настоящий, страх близкой смерти. А ведь не позвал на помощь, то ли от стыда, то ли от гордости, берег-то и в самом деле был рядом, и все думали, что он дурачится…

Темнота и шары, давят со всех сторон, огромные, белые, упругие, грозят стереть в порошок. Он барахтается, пытаясь раздвинуть эти шары, вдохнуть побольше воздуха, но не может, сил не хватает, и он снова тонет в пространстве без верха и низа, заполненном одними шарами.

- У него температура сорок и две, - доносится откуда-то тихий голос.

- Вызывай врача, - раздаётся второй. - Намочи полотенце, положи на лоб.

Чьё-то ласковое прикосновение, лоб накрывает приятная прохлада.

- Бабуля… мама… - шепчет он, не видя их лиц.

Шары бледнеют, становятся призрачно-неощутимыми, но ненадолго. В голове снова поднимается жар, душно, дышать нечем, шары надвигаются со всех сторон, закрывают обзор, и Арсений начинает их раздвигать…

Грипп, ему двенадцать лет. А болел он всегда тяжело…

Темнота, тихое тиканье, боль в груди… и в руке…

Арсений Васильевич открыл глаза.

Он лежал на кровати, укрытый по грудь белой простынёй. Рядом капельница, прозрачная трубочка тянется к левой руке, по ней бегут золотистые капли физиологического раствора. На лбу, на шее и на обеих руках датчики с проводками. Грудь перебинтована, под бинтом - жар и пульсация боли.

Пуля, вспомнил он. В меня стреляли…

Повернул голову, шаря глазами по сторонам.

Больничная палата, две койки, но он здесь один. У изголовья стойка с какими-то приборами, куда тянутся провода от датчиков. В палате никого, хотя рядом стоит стул для дежурной медсестры. Видимо, отлучилась по надобности.

Я в реанимации, пришла равнодушная мысль. После операции. Пулю, наверное, вытащили. Но болит… и дышать трудно…

Арсений Васильевич шевельнулся и едва не потерял сознание. Глаза застлала кровавая пелена.

На аппаратной стойке запищал сигнализатор. Кто-то вбежал в палату, лба коснулись холодные пальцы, раздался женский голос:

– Он очнулся, Лев Борисыч. Да, я сделаю укол транспарина. Ничего, сейчас мы успокоимся.

В правую руку вонзилась иголочка боли, исчезла. По руке поползла тёплая волна, вошла в голову, родила облако темноты…

Он плывёт сквозь густую вязкую лаву, сковывающую движения. Впереди показывается колечко света, расширяется, превращается в устье тоннеля. Ещё два взмаха и…

Полумрак, тикающая тишина, запах лекарств, белая простыня, капельница…

Та же палата, то же положение, в груди застрял горячий камень, жжёт и давит, не даёт дышать. Дьявольщина, когда это кончится?! Может, попробовать полечиться самому?

Арсений Васильевич попытался усилием воли вызвать состояние в л а с т в о в а н и я, какое он испытывал во время сеансов коррекции жизни Карипазима… и вновь потерял сознание!

Темнота, бездна, что-то живое дышит со всех сторон, смотрит, оценивает, толкает то в бок, то в спину, лижет мокрым шершавым языком лицо…

Уйди!

Удивление, изучающий взгляд, толчки стихают, «язык» втягивается в шуршащую бездну, взгляд тускнеет…

Откуда-то прилетают отголоски разговора… точнее, кто-то размеренно читает некий текст, смысл которого не сразу достигает сознания.

Арсений Васильевич напрягает слух.

Голос становится чётче, не поймёшь - мужчине он принадлежит или женщине:

…большая часть мировых идеологий и политических идейных течений есть варианты глобальной стратегической духовной функциональной программы, охватывающей все космические цивилизации данной метавселенной…

Зачем? - вяло поинтересовался Арсений Васильевич, лишь позже осознав, что задал вопрос мысленно.

Система заинтересована в масштабном программировании эволюции, охотно откликнулся Голос.

Какая система?

Система Контроля Мультиверсума.

Бог?

Нет, это безличностная сущность, персонифицирующая свои идеи по мере надобности в конкретных исполнителях. Именно благодаря ей духовное функционирование активных человеческих социосистем превращалось в гибель племён, народов, государств и целых земных цивилизаций.

Она так сильна?

Получить господство в религиозных течениях и государственных структурах несложно. Этого можно добиться путём физического уничтожения и грубого устранения с мировой сцены лидеров систем, как это было сделано с языческими пророками, ведическими гиперборейскими магами, ясновидцами и - позднее - с их потомками - волхвами. Но можно того же самого добиться путём сокрытия истины, путём лжи и обмана. Эта подсистема также функционирует успешно, хотя и намного медленнее.

Информационная коррекция…

Совершенно верно. Все значительные кризисы в обществе абсолютно управляемы и могут быть спровоцированы искусственно с помощью манипуляционных духовно-фундаментальных сценариев на основе распределения энергоинформационных потоков.

Я тоже этим занимаюсь… занимался…

Таких, как ты, много.

И на Земле тоже?

Земля такой же узел коррекции, как многие другие разумные системы. Ею тоже управляют операторы Системы Контроля.

Экзоры…

И местные операторы, такие, как Диспетчер.

Он… человек?

Нет, он д р е в н и й, один из тех, кто уцелел из первых носителей разума на Земле. Ему более миллиарда лет. Он хорошо знает механизмы энергоуправления и в состоянии генерировать причины событий, которые произойдут через десятки и сотни лет. Но без помощи людей, ныне живущих, ему не обойтись, он слишком стар, чтобы справляться с таким активным узлом, как Земля. Да и над ним немало иерархов, которые тянут одеяло на себя, что потом отражается на жизни человечества.

Кто они?

Маги, Распорядители, Инспекторы, Жрецы и Вышние.

Боги?

Нет, это полевая форма разума, энергосущности, контролирующие весь Мультиверсум.

Голос начал слабеть, тускнеть, резонировать, шипеть, уплывать в шумы космоса.

Арсений Васильевич хотел было позвать его, напрягся и снова провалился в колодец темноты и тишины.

Очнулся от поскрипывания уключин и плеска волн, будто его везли на лодке по глубокому озеру холодной беззвёздной ночью. Прислушался, не понимая, где он находится и почему не чувствует тела. Сквозь плеск и скрип донеслись бубнящие бесполые голоса. Один был смутно знаком, другой - басистый, хрипловатый, ровный, вызывал ассоциации скрипа ножом по стеклу. Они спорили. Арсений Васильевич прислушался.

…никакой альтернативы, сказал обладатель второго голоса.

Механизм сброса практически не требует внешнего вмешательства, возразил обладатель первого.

О чём вы? - мысленно спросил Арсений Васильевич.

О пределах и нормах вмешательства, вежливо ответил первый; это был тот самый голос, который недавно вещал о коррекции жизни Земли. О принципах Божественной Этики и способах её материализации.

Главное - достичь цели, вмешался второй, скрипучий и неприятный. Средства - не главное. Принцип равновесия должен быть соблюден любой ценой.

Арсений Васильевич вспомнил свой опыт коррекции реальности Карипазима:

Компромиссы не входят в этот принцип?

Вас интересует конкретная ситуация?

Да.

Координаты?

Это не Земля…

Карипазим.

Там ситуация доведена до гротеска… - начал первый.

Чепуха! - перебил его второй. На Карипазиме принципиально не могут развиться гуманистические традиции! Культура Карипазима изначально приучила его обитателей к беспощадности отношений! Враг необходим всем как Идея, как стимул поддержания жизненных сил в бесконечном противостоянии с внешней, резко изменяющейся средой. Это стимул эволюции.

Это источник энергии для контролёров, возразил первый. Вы паразитируете на раздуваемом искусственно конфликте и вовлекаете в этот процесс безгрешные души, не осознающие, что они делают.

Такова диалектика Мироздания.

Такова воля главных пастухов - Вышних.

Ты просто завидуешь.

Я ищу пути Справедливости как Закон Творца, но всюду натыкаюсь на следы его оппонента…

Голоса заговорили тише, глуше, некоторое время слышалось только басовитое бу-бу-бу, потом и оно смолкло.

Кто это разговаривает? - подумал Арсений Васильевич, погружаясь в знакомый колодец тишины и покоя.

Ты, ответил слабый внутренний голос.

С кем?

Сам с собой.

Не может быть!

В тебе «зарыта» информация, она просится на свободу, и ты иногда слышишь её голос.

То есть я… болен?

Можно сказать и так, лечись.

Каким образом?

Попытайся разобраться, что в тебе записано, расставь по полочкам, отбери нужное.

А что мне нужно?

Ну, в первую очередь знание, как лечить самого себя, в том числе огнестрельные ранения. Во-вторых, почему бы тебе не реализовать какие-либо навыки самозащиты?

Я никогда особенно не занимался самозащитой…

Речь не о тебе и твоих навыках, а о той информации, которая содержится в твоей глубокой памяти. Если, конечно, такие программы существуют.

Вот видишь…

Делай что-нибудь, а не рассуждай! - обозлился внутренний голос. - Становись мужиком, а не мешком с костями!

Арсений Васильевич притих, размышляя о собственной самооценке, потом решил послушаться второго «я», стал искать выход из колодца тишины.

Чего ты хочешь? - внезапно проснулся знакомый вежливый голос, отражающий некие моральные установки самого Арсения Васильевича.

Хочу овладеть… раскрыть… - растерялся он.

Ты уверен, что понимаешь, о чём говоришь?

Д-да… н-нет…

Для раскрытия всех запасов криптогнозы в твоей памяти, где она осела, тебе надо научиться особой форме внечувственного восприятия действительности.

Какой?

Она давно известна: концентрация мысли на целостном восприятии вещей, а не на рецептивных действиях отдельных фрагментов чувственных образов. Но это длительный процесс, требующий тщательной подготовки и самоотдачи.

Я готов…

Нет. Для этого энергетические поля твоего физического, эмоционального, ментального и духовного тел-оболочек должны прийти в совершенное согласие друг с другом, звучать как единый аккорд.

Хочу попробовать…

Рано.

Ты говоришь так уверенно… кто ты?

Я - это ты сам, только из другого времени.