/ / Language: Русский / Genre:det_history / Series: Амалия – секретный агент императора

Одна ночь в Венеции

Валерия Вербинина

Отойдя от дел, баронесса Амалия Корф, бывший секретный агент российского императора, решила наконец-то пожить в свое удовольствие. Но мечтам об отдыхе не суждено было сбыться! Жестокое убийство графа Ковалевского нарушило безмятежное течение ее жизни. За несколько часов до гибели граф крупно повздорил с Михаилом, сыном баронессы Корф, который в запальчивости пообещал его убить… Михаил стал главным подозреваемым – у него не оказалось алиби. Сын клялся, что никого не убивал, но наотрез отказывался рассказать, где он провел ту ночь. Амалия начала собственное расследование и сразу поняла – в этом деле замешана прекрасная женщина…

Вербинина В. Одна ночь в Венеции Эксмо Москва 2012 978-5-699-60558-3

Валерия Вербинина

Одна ночь в Венеции

Роман основан на реальных событиях

Глава 1

Царство кудесника

К дому номер 21 по рю де ля Пэ подъехал большой красный автомобиль и не без труда сумел припарковаться в веренице машин и колясок, стоящих вдоль тротуара в несколько рядов. Из автомобиля вылез грузный господин в очках и помог выбраться своей спутнице – прелестной молодой женщине в каштановых кудрях, выбивавшихся из-под высокой шляпки, украшенной цветами. Ее нежное оживленное личико являло странный контраст с огромными, бездонными, почти черными глазами, которые оставались грустными даже тогда, когда она улыбалась, а ресницы были такие густые и длинные, что любая нынешняя кинозвезда умерла бы от зависти. Светлое платье молодой женщины было того иллюзорно простого фасона, который дается только очень хорошим портным и при неумелой попытке скопировать его тотчас же превращается в тусклую непритязательную тряпочку. На тонких пальчиках незнакомки красовалось несколько дорогих жемчужных колец, которые, однако же, ровным счетом ничего не могли прибавить к цветущей прелести их обладательницы.

Что касается спутника незнакомки, то достаточно будет сказать, что он был раза в два старше сопровождавшей его красавицы и в доме под номером 21 его прекрасно знали. По крайней мере, мадемуазель Беттина, всегда сидевшая на первом этаже возле окна, из которого были прекрасно видны все, кто направлялся к зданию, тотчас же сняла с рычага трубку телефона и позвонила наверх, своему патрону месье Дусе, и доложила:

– Месье, тут турок со своей одалиской. Вы примете их сами или ими займутся продавщицы?

Жак Дусе тихо вздохнул. Он был против того, чтобы в его модном доме – одном из лучших в Европе, кстати сказать, – клиентов награждали кличками, но попробуйте-ка привить уважение к клиентам языкастым продавщицам, которые всех покупательниц видели, можно сказать, без ничего и знали наперечет их недостатки, равно как и мельчайшие подробности их жизни. Так, некая особа королевских кровей, сама того не зная, для служащих дома номер 21 превратилась в «ворону», потому что всем цветам предпочитала черный, русская княгиня, чья худоба могла поспорить только с ее же высокомерием, получила прозвище «драная кошка», а газетный магнат и известный бабник Жозеф Рейнольдс, родившийся в Константинополе, именовался не иначе, как «турок» и «синяя борода». И это, уверяю вас, еще цветочки. Некоторые клички не доходили до ушей хозяина, между собой же служащие и закройщицы давали себе волю и не щадили ни своих родовитых клиенток, ни тех, кто оплачивал их счета. К примеру, в помещениях модного дома можно было услышать такой разговор:

– Лоло, поаккуратнее с платьем мадемуазель Лианы. В этом году она не ездила в Виши и наверняка прибавила в талии.

– Рассказывай! – фыркает Лоло. – Ее бросил граф де Р., так что у нее появился отличный повод похудеть.

Или:

– Франсуаза, что вы столько возитесь со шлейфом для платья герцогини Г.?

– Так у нее зад, как рояль, – ворчит закройщица, – только клавиш не хватает, чтобы давать представления на сцене… полные залы могла бы собирать…

– Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха!

Родовитая герцогиня вмиг обретает прозвище «рояль», и когда ее автомобиль в следующий раз появится на улице Мира, Беттина будет докладывать о ней патрону или заменяющей его старшей продавщице так:

– К нам пожаловал рояль со своей левреткой.

Кстати, поясним: «левреткой» служащие окрестили секретаря и по совместительству любовника герцогини, который действительно чем-то напоминал эту собачку.

Впрочем, сейчас речь вовсе не о герцогине, а о богаче Рейнольдсе, который завел очередную пассию и привел ее в самый утонченный, самый изысканный, самый роскошный парижский модный дом. Определенно, такой клиент стоил того, чтобы к нему вышел сам хозяин, однако месье Дусе не торопился с ответом.

– Баронесса Корф еще не приехала? – спросил он наконец.

– Нет, месье, она опаздывает.

– Тогда проводите месье Рейнольдса и мадемуазель Лантельм во вторую примерочную, и пусть к ним подойдет мадам Флерон.

– Но мадам Флерон занята в третьей примерочной.

– Тогда мадемуазель Бланш.

– Она помогает мадемуазель д’Арти с платьем к новой пьесе. – Беттина немного поколебалась: – Если вам угодно, я могу…

– Нет, вы мне нужнее на своем месте. Мадемуазель Вионне свободна?

– Да, но… – Беттина распрямилась на стуле, не веря своим ушам. – Вы хотите, чтобы мадемуазель Вионне занялась мадемуазель Лантельм?

– Именно так, моя добрая Беттина.

– Месье, простите, но я не могу согласиться. Это верный способ отпугнуть клиентку! Мадемуазель Вионне и ее наряды…

Месье Дусе добродушно рассмеялся.

– Почему-то никому из вас не нравятся наряды мадемуазель Вионне… Довольно споров. Пошлите ее к мадемуазель Лантельм и предупредите меня, когда появится баронесса Корф.

По тону патрона стало понятно, что возражать бесполезно.

– Хорошо, месье… Конечно, месье.

Беттина послала младшую продавщицу за мадемуазель Вионне и, вопреки распоряжению хозяина, отправилась лично встречать вновь прибывших. Рейнольдс, блестя стеклами очков, улыбался и гордо косился на свою любовницу, не обращая внимания на изумительную мебель XVIII века, изысканные консоли и старинные зеркала, которыми Дусе, поклонник той эпохи, щедро обставил свой модный дом.

– Прошу, мадемуазель, сюда… Ваш портрет на обложке последнего номера «Моды» просто великолепен! А ваша новая пьеса… Я была на представлении, вы так проникновенно играли, просто чудо! – рассыпалась в комплиментах Беттина. – «Париж – Нью-Йорк» в театре Режан, верно? Ну конечно же! Такая забавная комедия!

Мадемуазель Лантельм любезно улыбалась, но по лицу актрисы Беттина поняла, что та ей не верит.

«Мою роль на репетициях сократили до одной-единственной сцены», – усмехнулась про себя красавица Лантельм. Ну да, ведь, не дай бог, она бы затмила стареющую примадонну Режан, которая верховодит в театре… Ох уж эти старухи, которые везде норовят всем заправлять, и эти невыносимые старики! Актриса украдкой метнула взгляд на Рейнольдса. Для своих лет тот выглядит еще прилично, хотя ей отлично известно, что на самом деле ее спутник форменная развалина. Приступы астмы, головокружение, на которое он иногда жалуется, звон в ушах… Если бы не его деньги и связи в театре, которые ей еще нужнее денег… Взгляд упал на зеркало, в котором отражались они оба и рядом тоненькая фигурка что-то щебечущей седовласой мадемуазель Беттины. Но Лантельм смотрела только на себя и своего сопровождающего. Красавица и чудовище, да и только! Но вот позади растворилась дверь, и актриса, инстинктивно обрадовавшись появлению нового лица, поспешно повернулась к нему.

На пороге стояла мадемуазель Вионне, новая служащая Дусе. Простая прическа, простая одежда, никаких украшений. Взгляд умный, пытливый, лицо приветливое, но в то же время какое-то замкнутое.

Занятно, но факт: что Поль Пуаре, что Мадлен Вионне, будущие знаменитые модельеры, оба начинали у Дусе. И обоих старые служащие встретили в штыки. От Пуаре они в конце концов сумели избавиться, но на смену ему явилась эта молодая женщина, которая начала работать в четырнадцать лет и с тех пор успела постичь все тонкости своего ремесла. Хотя она всегда была любезна и в отличие от ершистого Пуаре ни с кем не ссорилась, продавщицы инстинктивно чуяли в ней нечто враждебное, инородное, чуждое модному дому Дусе с его устойчивыми традициями – струящиеся шелковые платья и пастельные полутона. Смелые эскизы Марлен повергали их в трепет, и сейчас Беттина не без злорадства предвкушала, как мадемуазель Лантельм – а продавщица уже успела заметить, что характер у актрисы тот еще! – устроит во второй примерочной маленькую бурю, после которой месье Дусе, пожалуй, будет вынужден дать «этой нахалке Вионне» расчет. Поэтому улыбка мадемуазель Беттины, когда она представляла друг другу новую служащую и актрису, была особенно сладкой.

– Вам угодно туалет для представления, мадемуазель? – спросила Мадлен.

– Нет, я… – Лантельм запнулась. По правде говоря, идея заехать к Дусе принадлежала Рейнольдсу, но ей не хотелось говорить об этом. – А что у вас есть интересного?

– Я могу показать вам эскизы, – оживилась Вионне.

Если бы это зависело только от мадемуазель Беттины, она бы осталась и с удовольствием послушала, как Лантельм поставит на место новую служащую с ее несуразными моделями. Но тут в дверь негромко постучали, и вслед за тем в примерочную просунулась набриолиненная голова месье Поля, одного из служащих. На физиономии его было написано живейшее недовольство.

– Мадемуазель Беттина, там баронесса Корф…

– Ах, боже мой! – тихо вскрикнула Беттина и бросилась к выходу. – Скорее предупредите патрона!

Позже месье Поль уверял, что пятидесятилетняя дама промчалась на каблуках по лестнице, ведущей на первый этаж, так быстро, словно за ней гнались черти, собирающиеся силой надеть на нее одно из платьев мадемуазель Вионне. Впрочем, сбежав с лестницы, мадемуазель Беттина на мгновение остановилась, прижав ладонь к груди, и двинулась дальше уже обычным шагом. Одновременно она поторопилась изобразить на лице самую приветливую из своих улыбок, ибо эта дама в совершенстве владела трудным искусством придавать ему по желанию любое выражение, как бы надевать маску, точно так же, как другая, к примеру, надевает перчатки.

– Госпожа баронесса! Как мы рады вас видеть! И мадемуазель тоже с вами? Надо же, как она повзрослела! Луиза! Луиза!

Госпожа баронесса – красивая блондинка средних лет – только улыбнулась, а девочка семи лет, которую она держала за руку, порозовела и опустила глаза.

На зов Беттины тотчас же явилась Луиза, служащая модного дома, которой вменялось в обязанности заниматься детьми клиентов, коих те приводили с собой. Обычно Луиза мастерила для них из обрезков ткани чудесных тряпичных кукол, но маленькая Ксения была ее любимицей, и специально к сегодняшнему визиту Луиза сшила для нее из разноцветных кусочков бархата ящерицу с глазами-бусинками и хвостом, свернутым спиралью. Ксения приняла подношение с видом благонравной принцессы, у которой и так хватает подарков от признательных подданных, но из учтивости она никогда этого не покажет.

Тем временем из своего кабинета спустился месье Дусе, предупрежденный Полем. Хозяин приветствовал баронессу и, отослав Беттину, лично проводил гостью в первую примерочную. Та, как и все другие примерочные, представляла собой небольшие апартаменты, где имелись собственно кабина для примерки, салон для просмотра моделей и уголок, в котором могли скоротать время спутники клиентки – так как ждать им порой приходилось очень долго.

По размерам каждой из клиенток в модном доме делался специальный манекен, на котором подгоняли платье. Но когда наступало время примерки, вдруг выяснялось, что дама прибавила несколько сантиметров тут или там, либо, наоборот, похудела, либо деталь, которая выглядела красиво на эскизе и манекене, ей самой совершенно не идет. Нередки были и случаи, когда клиентка требовала переделок в последнюю минуту – добавить или убрать шлейф, изменить вышивку, удлинить или укоротить рукава, а уж о бессмысленных женских капризах любой модельер мог бы написать тома воспоминаний. Поэтому, когда Амалия в сопровождении Ксении, хозяина дома и Луизы вошла в первую примерочную, ее там уже ждали младшая продавщица мадемуазель Гренье с платьем и мадемуазель Оберон, в чьи обязанности входили как раз такие переделки.

Ксения уселась в уголке со своей ящерицей, возле нее устроилась мадемуазель Луиза, а Амалия удалилась в примерочную кабину в сопровождении мадемуазель Гренье, которая должна была помочь ей облачиться в новое платье. Месье Дусе и мадемуазель Оберон остались в салоне.

– Думаю, все будет хорошо, – сказала мадемуазель Оберон вполголоса. – Со своего прошлого визита к нам она ни капли не изменилась.

Месье Дусе ничего не ответил и приготовился ждать, когда баронесса выйдет.

Жак Дусе родился в 1853 году, и сейчас, в 1907-м, ему было уже пятьдесят четыре года. Седоволосый, с белоснежной бородой и усами, он выглядел как патриарх, держался с невероятным достоинством и при этом одевался с безупречной элегантностью, оставлявшей далеко позади молодых денди. Еще при Наполеоне, в 1811 году, его предки основали дело, которое Жак с успехом продолжил, но если прежние хозяева занимались в основном кружевами и мужскими сорочками, он куда больше внимания уделял женской одежде и вскоре, благодаря своему вкусу и коммерческому чутью, сумел выдвинуться в первые ряды модельеров прекрасной эпохи. Месье Дусе одевал аристократок и актрис, куртизанок и жен богатых буржуа, и к каждой из дам этих категорий сумел найти свой подход. Созданные им наряды были женственны, восхитительны и элегантны, а его дом стал настолько знаменит, что нынешний его патрон мог себе даже позволить пренебрегать рекламой. Но, потратив массу времени и усилий на то, чтобы занять свое место под солнцем, добившись богатства, процветания, славы и сделав себе имя, он вдруг почувствовал, что ему все опостылело. Проще говоря, месье Дусе разлюбил свое дело.

Да, разлюбил – не моду как таковую, не искусство создавать красоту, но именно то, что приносило ему доход. Потому что достаточно насмотрелся на родовитых герцогинь, которые вели себя с ним, как обыкновенные базарные хамки. И даже хуже. Ведь любая базарная торговка была бы счастлива, получив от него платье, а эти любые усилия принимали как должное и не ценили ничего. Ему опротивели узколобые мещанки, высокомерные иностранные княгини, капризные актрисы, модные парижские потаскушки, их содержатели, мужья, друзья, любовники, альфонсы. Со всей этой шушерой надо было находить общий язык, подлаживаться под их интересы и нравиться, нравиться, нравиться без конца, иначе клиенты переметнутся к Ворту, к Пакэн, к сестрам Калло, к Редферну… да хотя бы к тому же Полю Пуаре, его бывшему служащему. Дусе почувствовал, что устал, что все ему безмерно надоело.

Мало-помалу он переложил свои обязанности на помощников, оставаясь во главе дела и осуществляя общее руководство, и теперь посвятил себя тому, что было намного интереснее – коллекционированию предметов искусства и собиранию книг. Что же до моды, то к ней он почти охладел. Месье Дусе правил эскизы своих помощников, но с клиентками встречался редко, ссылаясь на чрезвычайную занятость. Оставалось, впрочем, несколько исключений – женщины, для которых он по-прежнему создавал платья с удовольствием. Одной из таких женщин была баронесса Амалия Корф.

Амалия всегда интриговала Дусе. За свою карьеру он перевидал немало самых разных людей, но эта блондинка с золотистыми глазами всегда ставила его в тупик. Прежде всего она не принадлежала ни к одной из известных ему категорий. Аристократка по титулу, баронесса не разделяла привычек и убеждений аристократии, и балы, охоты, скачки, званые вечера для нее мало что значили. При всем при этом было известно, к примеру, что она на «ты» не с кем-нибудь, а с вдовствующей императрицей Евгенией – факт, который чрезвычайно удивлял аристократов, знавших жену Наполеона Третьего. Свои платья баронесса Корф всегда оплачивала сама, из чего напрашивался вывод, что она богата. Однако за ней не вырисовывалась тень семейного дела или большого наследства. Злые языки уверяли, что Амалия авантюристка и чуть ли не шпионка, но никто не мог сказать ничего определенного. Женщина явно была умна, и вырывавшиеся у нее замечания показывали, что она хорошо знает жизнь и не обольщается ни на чей счет, но это опять-таки ничего не доказывало.

В конце концов месье Дусе смирился с тем, что какую бы загадку ни таил в себе этот золотоглазый сфинкс, ему не под силу разгадать ее. Хозяин модного дома и его клиентка разговаривали об искусстве, о театре, о моде, он создавал для баронессы изысканные туалеты, демонстрировал ей свои новые приобретения и несколько раз в год получал приглашения отобедать в ее парижских апартаментах – на правах друга семьи, потому что званых обедов Амалия Корф почти не устраивала. Ему импонировали ее независимость и чувство юмора, редкое для женщины. Кроме того, она была хороша собой, прекрасно сложена, и придумывать для нее наряды было удовольствием, тем более что за свои заказы дама всегда платила точно в срок.

Услышав шуршание шелковых оборок, Ксения с любопытством подняла голову. Из кабинки показалась ее мать, за которой следовала мадемуазель Гренье, на ходу поправляя какую-то складку на наряде клиентки. Дусе, прижав к губам палец, задумчиво смотрел на платье.

– Переставьте вот это, – вполголоса велел он мадемуазель Оберон, указывая на одну из вышитых роз, – вот сюда. Здесь надо приподнять… А здесь добавить оборок.

Амалии казалось, что можно обойтись и без переделок, но она привыкла уважать мнение специалистов и воздержалась от возражений. Раз Дусе считает, что платье надо доработать, значит, так и есть. Баронесса прошла вперед несколько шагов, повернулась, проверяя, как сидит платье, приподняла руки, повела плечами. Ксения следила за ней с восхищением.

– По-моему, прекрасно, – обронила наконец Амалия.

В то же время во второй примерочной мадемуазель Лантельм внимательно рассматривала эскизы, которые ей принесла мадемуазель Вионне. Рейнольдс, прекрасно сознавая, что он тут лишний, удалился покурить.

– А кто сейчас в первой примерочной? – внезапно спросила актриса.

Все примерочные модного дома были обставлены почти одинаково, но почему-то клиентки Дусе считали, что первая примерочная – самая лучшая и достается далеко не каждой из них. Разумеется, служащие не слишком стремились разуверять дам, смекнув, какую выгоду можно извлечь из номера первого. Ради того, чтобы попасть в заветное помещение, затевались невероятные интриги, и очень жаль, что история не сохранила подробностей ссоры виконтессы де Р. и герцогини д’О., которая разгорелась как раз из-за первой примерочной. Достоверно, впрочем, известно, что разгневанная виконтесса прозрачно намекнула герцогине на ее возраст, а та в ответ весьма неделикатно проехалась по сомнительному происхождению самой виконтессы, после чего в ход пошли зонтики, а мадемуазель Беттина единственный раз за все время работы у Дусе ощутила желание вызвать полицию. Понадобился весь такт хозяина, чтобы уладить конфликт, но даже патрону не удалось убедить дам, что первая примерочная ничем не лучше остальных. В конце концов он смирился, и со временем прием клиентки в этом помещении действительно стал признаком ее особого статуса в модном доме. Тем и объяснялось любопытство мадемуазель Лантельм, которая одевалась у Дусе и прекрасно знала местные распорядки.

– По правде говоря, я не знаю, кто там сейчас, – смутилась Мадлен Вионне.

– Наверняка какая-нибудь страхолюдная носатая герцогиня, – предположила актриса со смехом. И, не удержавшись, выскользнула в коридор, а затем приоткрыла дверь первой примерочной.

В следующее мгновение она увидела даму в светлом шелковом платье, которая стояла к ней спиной, а в углу за столиком – девочку лет семи, восхищенно глазеющую на нее. Совершенно успокоившись, Лантельм затворила дверь и вернулась к себе. Разумеется, мать такого большого ребенка никак не могла соперничать с ней самой. Эта мысль привела актрису в необыкновенно хорошее настроение, и она объявила Мадлен, что берет все ее модели[1].

А Амалия, которая не обратила никакого внимания ни на приотворенную дверь, ни на мелькнувшие в щели темные глаза, полные жгучего любопытства, уже рассматривала эскизы полосатого платья, которое нарисовал для нее Дусе. Хотя моя героиня была предубеждена против полосок, клетки и прочих геометрических рисунков в одежде, она не могла не признать, что модель получилась на редкость удачной и эффектной, и, конечно, она произведет фурор в любом месте.

– К такому платью нужна отдельная сумочка, – заметила только Амалия. – И веер, также в полоску.

Дусе понял, его модель одобрена, и сказал, что сумочку они, разумеется, сделают, а насчет веера обратятся в фирму Кееса или Дювельруа, где их изготавливают. Одним словом, никакой проблемы.

– В таком случае, – кивнула Амалия, – я рассчитываю на вас, мэтр… Когда мадемуазель Оберон закончит с отделкой сегодняшнего платья, дайте мне знать.

– Разумеется, сударыня, – ответил Дусе, кланяясь.

И он проводил Амалию с Ксенией до выхода, пообещав, что баронессе позвонят, едва наряд будет совершенно готов.

Глава 2

Явление дуэлянта

Стоял восхитительный солнечный день, как раз такой, когда особенно приятно ехать в открытом автомобиле и предаваться рассеянным мечтам. Шофер Антуан уверенно управлял машиной, и Амалия подумала, что через несколько минут они будут дома, а к обеду придет старший сын Михаил, который тоже сейчас находится в Париже. Маленькая ручка Ксении лежала в ее ладони, и Амалия, поймав взгляд дочери, улыбнулась.

– Все хорошо? – спросила она. Просто так, без всякой причины.

Ксения заулыбалась в ответ и тряхнула головой, продолжая рассматривать подаренную ей ящерицу. Мысли Амалии меж тем текли своим чередом. «О портрете я уже договорилась… Может быть, он согласится нарисовать нас с Ксенией вдвоем? Хотя, наверное, ему будет тяжело – она такая непоседа… Или подождать, пока будет готово новое платье, эскизы которого мне показали сегодня? Или…»

Автомобиль подъехал к дому, в котором жила баронесса. Так ли важно платье для нового портрета, который она собиралась заказать у Ренуара? Еще не решив для себя этот вопрос, Амалия увидела, как к машине поспешно подходит ее консьерж, Жан Бле. Мужчина придержал дверцу, помогая хозяйке спуститься на тротуар, и та вдруг ощутила легкое беспокойство: что такое, почему Жан встречает ее здесь?

– Госпожа герцогиня, – почтительно промолвил консьерж, – я полагаю, вы должны знать, – ваш сын только что приехал.

– Михаил?

Хм, тут нет ничего особенного. Совершенно непонятно, отчего Жан так взволновался.

– Нет, госпожа герцогиня. Месье Александр. И из Англии прибыла телеграмма.

Консьерж протянул конвертик.

Между Амалией Корф и Жаном Бле уже несколько лет шла глухая, но тем не менее упорная борьба, в которой она никак не могла одержать верх. Дело в том, что, с точки зрения консьержа, баронский титул могли иметь только немцы и евреи – две категории людей, которых мужчина, как патриот и добрый католик, не слишком жаловал. Уяснив, что хозяйка не принадлежит ни к одной из этих категорий, он решил проблему просто – стал величать ее герцогиней, причем не только обращаясь к ней лично, но и перед третьими лицами. Напрасно Амалия пыталась повлиять на Жана и втолковать ему, что вовсе не является герцогиней и, кстати сказать, не собирается ею быть, консьерж твердо стоял на своем. Более того, даже стал называть ее «ваша светлость». Если бы месье Бле дерзил ей или как-то иначе пытался выразить свое непочтение, его было бы легко поставить на место. Но что, скажите на милость, можно сделать с человеком, который преисполнен искреннего уважения и выражает его столь необычным способом? В конце концов Амалия смирилась и махнула рукой на консьержа, а заодно на почтальона и торговцев по соседству, которым Жан внушил, что его хозяйка герцогиня и требует соответствующего обращения. Впрочем, надо признать, что дело было не только в месье Бле: Амалия Корф держалась так, что ее действительно очень легко было представить герцогиней, а то и принцессой крови.

Хмурясь, Амалия разорвала конверт, пробежала глазами текст телеграммы. И хотя баронесса привыкла владеть собой, на лице ее отразилось недовольство.

– Какие будут приказания, ваша светлость? – благоговейно осведомился консьерж, вытягиваясь в струнку.

– Александр уже наверху? Он приехал с вещами?

Глупый вопрос, тут же рассердилась на себя Амалия. Судя по только что прочитанному, сын должен был явиться с вещами, это уж само собой разумеется.

– У него были только два чемодана, я помог занести их в дом.

– Когда именно Александр приехал?

– Полчаса назад, – сообщил Жан и поторопился объяснить: – Я полагал, что вы его не ждали, ваша светлость, поэтому взял на себя смелость встретить вас у машины, чтобы заодно передать вам телеграмму.

Амалия вздохнула.

– Все в порядке, месье Бле… Спасибо.

Ксения с любопытством смотрела на нее снизу вверх, прижимая к себе ящерицу. Амалия взяла девочку за руку и повела в дом. Заметив, что все еще держит в свободной руке злосчастную телеграмму, скомкала ее и сунула в карман.

Ах, Александр, Александр! Ну что за характер, в самом деле! И что же ей теперь предпринять?

В прихожей навстречу ей поднялся сидевший до этого на чемоданах высокий юноша лет двадцати, и Амалия рассердилась еще больше. Почему не унесли чемоданы? Словно здесь зал ожидания какой-то! Но тут Ксения заметила брата и искренне обрадовалась.

– Здравствуй, здравствуй! – защебетала девочка. – А мы смотрели платья… Гляди, что мне там подарили! Это ящерица, – пояснила Ксения, счастливо улыбаясь.

– Э… – пробормотал Александр, косясь на мать, – не ящерица, а прямо саламандра какая-то!

– А что такое саламандра? – тотчас же заинтересовалась Ксения.

– Это волшебная ящерица, – пояснил Александр серьезно.

– А у тебя есть волшебная ящерица?

– Нет, – сокрушенно ответил брат.

– Хочешь?

И малышка уже протягивала ему свою разноцветную бархатную игрушку с глазами-бусинками, от которой не могла оторваться во время поездки в автомобиле.

– Нет, я не умею обращаться с волшебными ящерицами, – честно признался Александр. – И потом, она все-таки твоя.

Тут, к счастью, в прихожей материализовалась только что вернувшаяся Аделаида Станиславовна, мать Амалии. Женщина тотчас заметила чемоданы, напряженное лицо дочери, сконфуженный вид Александра и немедленно объявила, что чрезвычайно рада его видеть, что он обязательно останется у них, надо выделить ему комнату с витражами. И хотя Александр не любил эти витражи, сделанные по эскизам модного художника, он не стал спорить и покорился.

– Вся семья вместе! Очаровательно! – вскричала экспансивная Аделаида Станиславовна и увлекла за собой Амалию.

Однако, войдя в кабинет баронессы и закрыв дверь, польская дама сразу же отбросила легкомысленный тон:

– В чем дело? Почему Саша здесь, а не в Оксфорде?

– Смотри сама, – сухо сказала Амалия, протягивая ей телеграмму.

Пробежав глазами строки, Аделаида Станиславовна остолбенела, но только на мгновение.

– Бедный мальчик!

– Он уже не мальчик, – стальным голосом возразила дочь. Баронесса опустилась на стул, но сразу встала и принялась мерить шагами комнату. – По крайней мере, в его возрасте пора представлять себе последствия своих поступков! Что еще за дуэль? Почему его исключили?

– Ну ничего же страшного не произошло. Была дуэль, но…

– Тут написано, что он чуть не убил человека! – вспылила Амалия. – А если бы его самого убили? Или хотя бы ранили?

– Ну, дорогая, это же не повод так смотреть на ребенка.

– А как я на него смотрю?

– Коршуном, – не моргнув глазом, сообщила старая дама. – Немудрено, что он растерялся.

Амалия воздела руки к потолку, хотела сказать что-то резкое, но сдержалась.

Хотя многие знакомые баронессы отказывались верить, что ей уже больше тридцати лет, на самом деле Амалия была гораздо старше. Двое ее сыновей были уже взрослыми людьми. Старший, Михаил, пошел по стопам отца и сделался военным, а младший, Александр, собирался получить образование в Англии, и оба стали для матери источником постоянного беспокойства. С Михаилом, похоже, произошло то, что нередко бывает с детьми слишком блестящих родителей: он терялся на их фоне, а его покладистый характер, по мнению матери, не слишком соответствовал карьере, которую он для себя избрал. С Александром все обстояло совсем иначе. Молодой человек носил фамилию Тамарин, и хотя формально Амалия его усыновила, ни для кого не составляло тайны, что он ее родной сын. Если Михаила можно было упрекнуть в излишней мягкости, то Александр из-за своего вспыльчивого характера постоянно ввязывался во всевозможные истории. Он был чудовищно упрям, невероятно злопамятен и обладал совершенно невыносимой, с точки зрения Амалии, способностью раздувать любое мелкое происшествие до вселенских масштабов, причем страдая от этого гораздо больше, чем остальные.

Матери претило отсутствие в младшем сыне легкости и раздражала его вечная поза буки, дующегося на весь мир, который, впрочем, не упускал возможности напомнить ему, что он всего лишь незаконнорожденный, а значит, существо второго сорта. Тщетно Амалия пыталась втолковать Александру, что не это, так другое поставили бы ему в вину те, кому он был не по душе, и что надо научиться отсекать от себя неприятности и тех, кто их причиняет, иначе жизни не хватит сражаться со всеми ветряными мельницами. Баронесса чувствовала, что Александр замыкается в себе, отдаляется от нее и от родных, и ее сердило, что никакими разумными доводами нельзя привести его в чувство. Даже сейчас, при мысли, что сын задержится в ее доме как минимум на несколько недель, она почувствовала приступ недовольства из-за того, что ей постоянно придется видеть перед собой его хмурое, замкнутое лицо.

И дело было вовсе не в том, что Амалия не любила своих детей. Нет, очень любила и честно старалась вникать в их проблемы, быть им другом, уберечь их от непоправимых ошибок. Но при общении с сыновьями ее не покидало ощущение, будто она имеет дело с людьми из другого мира, с какой-то другой планеты. Михаил любил музыку, а отправился в армию… Ей это было непонятно. Как и то, что Александр старательно изводил себя тем, что не такой, как все. И вот, когда все, казалось, устроилось и он поступил в Оксфорд, а неподалеку был его отец, всегда готовый помочь, нате вам – дуэль и отчисление. А в остатке – высокий рыжеватый юноша, виновато сгорбившийся на своих двух чемоданах. Александр изо всех сил пытался держаться независимо, но глаза выдавали его, и там, в передней, он смотрел на нее взглядом побитой собаки. От одного этого у матери все внутри перевернулось. Черт возьми, да когда же сын перестанет вести себя так, словно все, и она в том числе, его враги?

– Как же мне это все надоело! – в сердцах воскликнула Амалия.

Аделаида Станиславовна нахмурилась. Конечно, неприятно, что так получилось с Оксфордом, но есть ведь Сорбонна, Петербург, Гейдельберг, и если Амалия так хочет, чтобы ее сын получил образование, он вполне может окончить курс в другом месте. Все это пожилая дама высказала дочери.

– Дело не в учебе, – устало ответила та. – У меня такое ощущение, что, где бы Саша ни находился, он всегда найдет причину, чтобы быть несчастным. И в конце концов всю жизнь себе испортит, – уже сердито добавила Амалия, поправляя цветы в вазе.

– Это пройдет, – примирительно сказала Аделаида Станиславовна.

Баронесса Корф отвернулась.

– Я очень за него беспокоюсь, – наконец промолвила она. – И как бы я ни пыталась ему помочь…

Амалия оборвала себя и удрученно покачала головой – мол, что все ее усилия ни к чему не приводят. У нее закололо в виске, и она, поморщившись, двинулась к двери, обронив на ходу:

– Миша будет на обеде. Предупреди его и попроси, чтобы воздержался от… от замечаний.

У себя в спальне баронесса прилегла на кушетку, массируя висок, боль в котором из стреляющей превратилась в ноющую. Амалию больше не радовал ни чудесный день, ни платья от Дусе, ни мысль о портрете, который нарисует Ренуар. Будь у нее работа… Но работы, увы, больше не было. Особую службу, специальный отдел секретных государственных поручений, упразднили после ее же, Амалии, провала в Иллирии[2]. Значит, спастись работой ей тоже не удастся. Чувствуя, как от раздражения сводит лицо, баронесса решительно поднялась и с особой тщательностью стала выбирать платье к предстоящему обеду.

Как говорится, если не можешь ничего сделать, сделай хотя бы что-нибудь.

За обеденным столом их собралось шестеро: Амалия, Михаил, Александр, Ксения, Аделаида Станиславовна и ее брат Казимир, вечный холостяк и бонвиван, маленький, радушный и любезный господин, которого при первом знакомстве люди обыкновенно считали недалеким, а при последующих встречах нередко меняли свое мнение на прямо противоположное.

Казимир без всяких предупреждений учуял, что в воздухе пахнет грозой, а гроз чувствительный польский шляхтич не выносил совершенно. Поэтому он вдруг стал чрезвычайно разговорчив, предупредителен и улыбчив, к месту рассказал пару анекдотов, выставил в комическом свете героев последних новостей и добился-таки того, что Амалия снизошла до улыбки, а Аделаида Станиславовна почувствовала, как у нее отлегло от сердца. Хотели мать и дядя того или нет, но жизнь их семьи так или иначе вертелась вокруг Амалии, а они были второстепенными светилами, и когда главная звезда их крохотной галактики была не в духе, это обязательно отражалось на всех.

– Так что ты решила насчет Рафаэля? – спросила у дочери Аделаида Станиславовна. – Будешь покупать его картину или нет?

Оставшись не у дел, Амалия стала гораздо больше, чем раньше, интересоваться искусством, а Дусе, кстати сказать, помог ей познакомиться с рядом художников и с видными торговцами картинами. Однако коллекционером баронесса Корф так и не стала. Да и не стремилась стать. Она приобретала то, что ей нравилось, полагаясь только на свой вкус, который, надо сказать, был чрезвычайно прихотлив, потому что ее одинаково пленяли фантазии Босха и Арчимбольдо, грезы Боттичелли и изящные портреты Виже-Лебрен и Натье. Амалия высоко ставила импрессионистов, но была совершенно равнодушна к авангардистским изысканиям, а из современников более всего ценила Ренуара, который уже несколько раз рисовал ее портреты раньше и которому она собиралась позировать вновь.

– Что за Рафаэль? – заинтересовался Михаил.

– Ничего особенного, – отмахнулась баронесса, – портрет пары итальянских кардиналов с разбойничьими физиономиями. Вид у них такой, будто это простолюдины, которые недавно ограбили настоящих кардиналов и обрядились в их одежду.

Александр, услышав слова матери, фыркнул.

– Честное слово, – добавила хозяйка дома, – им только кинжалов за поясом не хватает.

– Тогда, по-моему, как раз такими кардиналы и были, – заметил Михаил. – Вспомни хотя бы Чезаре Борджиа.

– Вам смешно, а каково мне будет каждый день смотреть на этих уголовников? – проворчала Амалия. – Так что я решила, что обойдусь без Рафаэля.

– Правильно, – тотчас же одобрила мать, – лучше купи еще одного Боттичелли.

– У Боттичелли все женщины на одно лицо, – высказал свое мнение Михаил.

– А мужчины? – подал голос Александр.

– Мужчины ему вообще не удавались. Да и его «Весна» мне не нравится.

– С «Весной» сложно, – согласилась Амалия. – Потому что на самом деле это не одна картина, а пять.

– Ты думаешь? – тотчас же заинтересовалась Аделаида Станиславовна.

– Конечно. Меркурий с левой стороны – одна картина. Три грации – отдельная. Флора – третья. Зефир и нимфа – четвертая. А есть еще таинственная фигура беременной рыжей красавицы в красной мантии, которую почему-то называют Венерой. Она стоит в центре, но удалена от зрителя, и это уже пятая картина. Я думаю, – добавила Амалия, – кто-то очень торопил Боттичелли с работой, и композиция развалилась. Если рассматривать «Весну» как пять отдельных картин, все прекрасно, но когда пытаешься оценить ее как единое целое, взгляд теряется в многообразии фигур.

– Я слышал, ты собираешься заказать свой портрет, – сказал Михаил. – Это правда?

– Да, у Ренуара.

От Амалии не укрылось, что сын слегка поморщился при упоминании этого имени.

– А почему не у какого-нибудь приличного художника? – проворчал сын. – Он уже три раза тебя рисовал… и хоть бы один портрет он закончил.

– Что тебе не нравится в его портретах?

– Все, – честно ответил Михаил. – И ты почему-то всегда у него рыжая… На мой взгляд, Ренуар вообще не умеет рисовать.

– О! – вырвалось у Аделаиды Станиславовны.

– Я живу среди ретроградов, – вздохнула Амалия. – До чего же вы суровы, ваше благородие… Дядя Казимир, будь так добр, передай мне соль.

– Ты знаешь мое мнение: по-моему, импрессионисты не стоят красок, которые перевели, и холстов, которые испортили, – гнул свою линию Михаил. – В конце концов, есть Больдини, есть…

– Когда я только вышла замуж, – промолвила баронесса, – я хотела, чтобы мой портрет написал Мане.

Михаил, слушая мать, застыл на месте.

– Я чувствовала, какой это художник. Но я была очень молода и не умела еще настоять на своем. Над Мане было принято только смеяться, и в конце концов меня отвели к этому… как его… с двойной фамилией. Чрезвычайно модный был тогда портретист, как Больдини сейчас. Вот он и нарисовал мой портрет, совершенно ужасный – я там стою, как манекен.

– Мама, что ты выдумываешь! – возмутился Михаил.

В глубине души молодой человек всегда восхищался портретом, на котором его мать изображена в блеске молодости и красоты, в бальном платье и драгоценностях, в перчатках до локтей, с розой в волосах и веером в руке. Сын даже забрал картину к себе после того, когда мать сослала ее в чулан.

– Правильная, скучная, безжизненная мазня, – твердо сказала Амалия. – А Мане вскоре умер и мой портрет так и не написал… А те же самые критики, которые раньше ругали импрессионизм на чем свет стоит, сегодня уже кричат, что он – самое значительное художественное движение прошлого века. Поэтому я больше никого не слушаю, и если картина мне нравится, просто покупаю ее. Кстати, самый лучший способ защитить себя от подделок и заодно не обогащать спекулянтов – приобретать картины у самих художников. Хотя, конечно, метод работает только с современниками…

– Прости, мама, но мне кажется, что это пустая трата денег, – упрямо проговорил Михаил. – Пройдет лет двадцать, и все забудут и о Ренуаре, и о Мане, и…

Александр не смог удержаться от усмешки. Что за манера у старшего брата – вечно рваться рассуждать о том, в чем совершенно не разбирается. Михаил перехватил его взгляд, без труда угадал мысли младшего брата и нахмурился.

– Я покупаю картины для собственного удовольствия, – улыбнулась Амалия, – и мне все равно, что будут думать об их создателях через двадцать лет и сколько они будут стоить. Если мы говорим о деньгах, то их куда легче сделать на чем-нибудь другом.

– Согласен, – кивнул Михаил. Затем повернулся к брату: – Кстати, а что, в Оксфорде уже наступили каникулы? Я не ждал увидеть тебя так рано.

Звякнула вилка, которую Александр положил на стол. «Вот, начинается», – с досадой подумала Амалия.

– Я больше не буду там учиться, – холодно сообщил Александр.

– Почему? Можно узнать причину?

– Можно. Я повздорил с одним студентом и вызвал его на дуэль. А так как его отец лорд и важная шишка, он добился того, чтобы меня отчислили.

– Я так и не понял, дуэль была или нет? – поинтересовался Михаил.

– Была.

– И что? Чем все закончилось?

– Ничем. Я прострелил ему бедро, так что теперь этот наглец будет хромать до конца своих дней.

Амалия поглядела на непреклонное лицо сына и подумала, что причиной ссоры вряд ли были разногласия по поводу какого-нибудь монолога Шекспира.

– И правильно, – неожиданно одобрил Михаил. – Никогда не следует спускать обиду, когда можно за нее покарать.

– Прекратите эти разговоры в моем доме, – приказала Амалия холодно, хотя внутри ее все кипело. – Вы оба невыносимы! А если бы ногу прострелили тебе, что тогда? А если бы все кончилось гораздо хуже и он тебя убил?

– У него бы ничего не получилось, – уверенно ответил Александр. – Я стреляю лучше, чем он.

– А если бы хорошо стрелял? Если бы ему повезло? Ведь бывает так, что везет даже тем, кто стреляет плохо.

– Значит, ранил бы меня. Или убил.

– Но, слава богу, никто никого не убил, – вмешалась Аделаида Станиславовна, которая видела, что ее дочь готова в сердцах наговорить много лишнего. – Дети, как вам десерт? Его, между прочим, готовила наша новая кухарка.

Казимир тотчас же подхватил тему десерта, развил ее и направил беседу в правильное русло, то есть такое, когда уже никто никого не мог задеть.

После обеда Михаил задержался, чтобы немного помузицировать на пианино для Ксении. Остальные разошлись по комнатам, и в столовой остались только Амалия и Александр.

– Я вас не стесню? – спросил сын.

– Ты же знаешь, что нет. А вообще, что ты собираешься теперь делать?

Молодой человек вздохнул. По правде говоря, Александр принадлежал к таким людям, которые куда лучше представляют, чего они не хотят, чем то, чего, собственно, желают от жизни. Но юноша хорошо знал мать и чувствовал, что с ней можно говорить свободно.

– Пока я об этом не думал. Но вполне могу учиться в Париже.

– А ты хочешь? – проницательно спросила Амалия.

Александр неуклюже повел плечами.

– Не знаю. Я не представляю, для чего все это.

– Что «все это»?

– Учиться, зубрить десятки скучных и ненужных предметов для того, чтобы потом целый день корпеть в конторе и делать вид, что работаешь. Тратить свою жизнь на всякую… на всякие глупости, чтобы потом в один прекрасный день проснуться и понять: пора умирать, а ты так и не сделал ничего стоящего.

Амалия пристально посмотрела на сына. «Хм, что-то новенькое… И напоминает дядюшку Казимира с его упорным нежеланием принимать на себя любые обязательства. Или Саша просто начитался модных книжек и воспринял всерьез то, что там написано?»

– Но ты бы хотел стать кем-то? – настаивала баронесса. – Кем? Согласна, в работе на одном месте нет ничего захватывающего. Но ведь есть же что-то такое, что тебе по душе?

Юноша пожал плечами. Миг – и у матери возникло ощущение, словно перед ней только что захлопнулись створки раковины, в которую спрятался ее сын.

– А знаешь, что самое неприятное? – внезапно выпалил Александр. – Что люди – мерзавцы. Причем все. Из-за этого пропадает охота иметь с ними дело.

Амалия не смогла удержаться от улыбки. Сколько философии! Какие бездны смысла! И все наверняка из-за того, что приятель, с которым он дрался на дуэли, не к месту дал волю языку.

– Бедный мой мизантроп… Что же мне с тобой делать?

Баронесса протянула руку, чтобы пригладить торчащие волосы сына. Александр исподлобья покосился на нее, и она, внезапно рассердившись, взъерошила ему волосы так, что те стали дыбом.

– Мама…

– Да ну тебя!

Амалия поднялась с места.

– У меня есть билеты в театр. Если хочешь, можешь пойти. Хоть развеешься.

– Нет, – твердо ответил Александр, приглаживая волосы. – Прости, не хочу. Французские пьесы глупы до неприличия, во всех на разные лады толкуется об адюльтере, как будто ничего, кроме этого, в жизни не существует. Хуже только русские пьесы, где персонажи истязают друг друга, сами толком не зная для чего.

Амалия пристально посмотрела на сына. Боже мой, до чего же он серьезен, просто оторопь берет! Интересно, когда это у него пройдет? И почему, из-за кого, в какой момент Саша заделался таким мизантропом? «Скорее всего, – смутно помыслила Амалия, – из-за женщины… И, как всегда случается в жизни, из-за такой, которая не стоит и его мизинца».

Баронесса как раз собиралась осторожно навести разговор на данную тему, как вдруг растворилась дверь и горничная доложила, что ее хочет видеть комиссар полиции.

Глава 3

Комиссар Папийон

Амалия хорошо знала этого грузного, широкоплечего человека с пышными усами и добродушной улыбкой, и он не первый раз был у нее дома. Но едва она сейчас увидела выражение его лица – не расслабленно-дружеское, как обычно, а замкнутое и непроницаемо-официальное, душу ее кольнула иголочка нехорошего предчувствия. Что такое, неужели Александр ухитрился опять ввязаться в какую-то историю, на сей раз на французской территории?

– Господин комиссар… Чему обязана честью видеть вас?

Комиссар Папийон весьма непринужденно поцеловал руку хозяйки и сказал, что хотел бы побеседовать с господином бароном. Мол, консьерж в его доме сообщил, что Михаил должен быть здесь.

– Да, он здесь, – подтвердила Амалия, чувствуя невольное облегчение от того, что визит Папийона не связан с ее беспокойным младшим сыном. – А в чем дело, комиссар?

Но полицейский, которого она знала как старого друга – или, во всяком случае, как хорошего знакомого, – уклонился от ответа. И лишь заметил, что желал бы задать господину барону несколько вопросов.

Чувствуя, как в душе ее вновь пробуждается тревога, Амалия проводила комиссара в гостиную, где Михаил с Ксенией, сидя за пианино, разбирали ноты, причем девочка устроилась у брата на коленях и пыталась дотянуться до клавиш.

– Миша, это комиссар Папийон… Он хотел бы побеседовать с тобой.

Гость сел в кресло и достал блокнот для записей и ручку. Увидя блеск глаз господина комиссара, Амалия окончательно убедилась, что произошло нечто скверное, причем каким-то образом связанное с Михаилом. Ее сын снял Ксению с колен, шепнув малышке, что они продолжат музицировать позже. Девочка вышла, в комнате остались трое: Михаил у пианино, Папийон в кресле недалеко от него и за его спиной – Амалия, мучительно гадавшая, что же, собственно, происходит.

– Вы барон Мишель Корф, родились в… – Комиссар сделал крохотную паузу, предоставляя собеседнику право ее заполнить.

– В Петербурге, в 1882 году.

– То есть сейчас вам двадцать пять лет. Можно узнать, чем вы занимаетесь?

– Разумеется. Я офицер армии его императорского величества.

– Приходилось воевать с японцами? Наши газеты столько писали об этой войне…

– Да, я участвовал в боевых действиях и был ранен.

– Поправляете у нас здоровье, господин барон?

– Нет, я получил отпуск и приехал проведать мать.

Чем вежливее становился комиссар, тем резче и отрывистей звучали ответы его собеседника.

– Скажите, сколько времени вы находитесь в Париже?

– Точно не помню. Около месяца, наверное. Могу ли я узнать, господин комиссар, в чем все-таки дело?

– Было совершено преступление, – спокойно промолвил Папийон, – и мы его расследуем. Скажите, господин барон, вам известен ваш соотечественник, граф Ковалевский?

Амалия готова была поклясться, что при упоминании этого имени на лицо ее сына набежало облачко.

– Да, я знаю этого человека.

– Давно?

– Несколько лет. Впрочем, мы никогда не были друзьями.

– Когда вы с ним познакомились?

– Давно, в Петербурге, на вечере у каких-то общих знакомых. Точнее сказать не могу.

Папийон удовлетворенно кивнул, словно его вполне устраивала забывчивость Михаила.

– Вам известно, что последние месяцы граф находился в Париже?

– Да, известно. Я видел его в автомобильном клубе.

– Что вы там делали?

– Ничего особенного, господин комиссар, – с легкой иронией ответил Михаил. – Изредка читал газеты, немного играл в карты.

– С графом Ковалевским?

– И с ним тоже, да. Позволено ли мне узнать…

– Все в свое время, господин барон, – оборвал полицейский. И задал следующий вопрос: – Можете ли вы сказать, когда именно видели графа в последний раз?

Амалия сидела как на иголках. Уже слова «граф находился», то есть глагол, употребленный в прошедшем времени, сказали ей куда больше, чем могли сказать менее наблюдательному человеку, а тут еще это «в последний раз»…

– Я иногда захожу в клуб по вечерам, – спокойно промолвил Михаил. – Кажется, я видел графа в понедельник. Или во вторник.

– Иными словами, позавчера вечером?

– Так точно, месье.

– То есть тогда, когда между вами и графом произошла ссора?

Рот Михаила сжался.

– Вам уже сказали об этом? Впрочем, я, наверное, наделал тогда шуму. – Молодой человек попытался улыбнуться, но глаза оставались настороженными и холодными. – Да, мы с графом обменялись парой резких слов.

– Можно узнать, по какой причине?

– Нет, – отрезал Михаил. – Это касается только меня и графа.

– Вероятно, причина все же была весомой, если вы при свидетелях пообещали его убить? – вкрадчиво осведомился Папийон.

У Амалии упало сердце. Теперь она уже не сомневалась в том, что произошло самое худшее.

– Кажется, я действительно сказал нечто подобное, – помедлив, признался Михаил. – Граф вывел меня из себя, и я, каюсь, повел себя несдержанно. Это все, что вы хотели знать?

– Нет, – ответил Папийон. – Меня интересует, господин барон, где вы были в ночь со вторника на среду.

– У себя, разумеется.

– Всю ночь?

– Всю ночь, да. Я вернулся из клуба и сразу же лег спать. Может быть, вы все-таки объясните нам, в чем дело? Моя мать места себе не находит от беспокойства.

– Боюсь, у меня для вас дурные новости, – сказал Папийон, тщательно подбирая слова. – Граф Павел Ковалевский был убит в ночь со вторника на среду. Получается, вы один из последних видели его в живых.

– Не только я, но и весь автомобильный клуб.

– Разумеется. Есть ли у вас свидетель, который может подтвердить, что вы всю ночь находились дома и никуда не выходили?

Михаил вспыхнул.

– Послушайте, сударь… Это уже переходит всякие границы!

– Я имею в виду слугу, например, – спокойно пояснил комиссар.

– Если вы о слуге… Да, Аркадий был дома. Он подтвердит, что я никуда не выходил.

– Что ж, – сказал комиссар, поднимаясь с места и сердечно улыбаясь, – вот все и разъяснилось.

– Рад, если так, господин комиссар, – искренне промолвил Михаил. – Потому что лично у меня создалось впечатление, будто вы уже готовы были меня подозревать в смерти графа из-за того, что накануне я обменялся с ним парой неосторожных слов.

– В самом деле, – добродушно подхватил Папийон, – в высшей степени неосторожно обещать убить человека… которого через несколько часов и в самом деле найдут убитым. – Полицейский со значением прищурился. – Кстати, господин барон, чуть не забыл: где вы были в ту ночь примерно с одиннадцати вечера до четверти третьего, то есть после того, как покинули клуб и до возвращения домой? Консьерж уверяет, что вы пришли в начале третьего, разбудили его звонком, и ему пришлось отпирать вам дверь. Получается, вы не сразу из клуба направились к себе на квартиру?

– Где бы я ни был, господин комиссар, – промолвил Михаил, еле сдерживаясь, – вас это не касается! Могу лишь сказать, что то, где я провел время, не имеет никакого отношения к графу Ковалевскому!

– Не стоит повышать голос, господин барон, – тихо промолвил Папийон, – я прекрасно все слышу. Могу ли я узнать, каковы ваши планы?

– Что?

– Вы не собираетесь случаем уехать из Парижа?

– Нет, но…

– Я настоятельно рекомендую вам не покидать город, – внушительно проговорил комиссар, глядя собеседнику прямо в глаза. – У нас еще могут появиться другие вопросы к вам. А я, к вашему сведению, привык получать ответы на свои вопросы.

Полицейский учтиво поклонился Амалии.

– Всего доброго, госпожа баронесса.

Не сказав более ни слова, комиссар Папийон прошествовал за дверь.

– Что все это значит? – прошептала Амалия, едва до них перестал доноситься звук шагов неожиданного посетителя. – Кто такой этот граф Ковалевский?

Михаил отвернулся.

– Павел Ковалевский – отъявленный мерзавец, – произнес он, глядя в окно. – Это все, что я могу тебе о нем сказать.

– Из-за чего вы поссорились?

– Неважно.

– Миша, я тебя умоляю! Разве ты не видишь, что происходит? Вы поссорились, ты сгоряча пообещал его убить… И в ту же ночь его действительно убили! Ты что, не понимаешь, что это делает тебя подозреваемым номер один?

– Я его не убивал.

– И ты полагаешь, достаточно сказать, что ты его не убивал, чтобы такой человек, как Папийон, оставил тебя в покое?

– Но я действительно его не убивал, – сказал Михаил, пожимая плечами. – Не имею к его смерти ни малейшего отношения, так что Папийону действительно придется оставить меня в покое.

Но Амалия, куда лучше сына осведомленная о том, как работает система сыска, только покачала головой.

– Ты уверял его, что всю ночь был дома, а между тем полицейский уже установил, что между одиннадцатью вечера и четвертью третьего ночи ты пропадал неизвестно где. Миша, ты можешь хотя бы мне сказать, где ты был?

Сын вспыхнул и поднялся со стула.

– Нет. Прости, это касается меня одного.

И как Амалия ни настаивала, ей больше ничего не удалось добиться. В своем роде ее старший сын был не менее упрям, чем младший. Если Михаил решил, что будет молчать о чем-то, расспрашивать его совершенно бесполезно.

Вконец расстроенная, баронесса вышла из комнаты и отправилась искать утренние газеты. Они лежали на столике в малой гостиной, а рядом в глубоком кресле дремал Казимир Станиславович.

– Вы не читали о том, что произошло с графом Ковалевским?

Дядюшка приоткрыл один глаз.

– Нет. А что с ним могло случиться?

– Его убили.

– Да? – Казимирчик так поразился известию, что проснулся окончательно. – В утренних выпусках ни слова об этом не было. Как же его так угораздило?

– Полиция не знает, – хмуро ответила Амалия. – Беда в том, что незадолго до того он поссорился с Мишей, и Миша в запальчивости обещал его убить.

– Они что, считают, что Миша мог…

– Я не знаю, что считают полицейские, но сам он ведет себя так, словно задался целью оправдать их подозрения. – Амалия села напротив дяди. – Похоже, граф Ковалевский заядлый картежник. Ты его знал?

– Немного, – признался дядюшка, питавший слабость к картам. – Бывало, встречались с ним за игрой.

– Что он был за человек?

– Что за человек? Хм… А ты разве с ним не знакома?

– По-моему, видела однажды на каком-то благотворительном вечере. Но мы никогда не общались, и нас не представляли друг другу. Так что ты о нем думаешь?

– Ну я же не был его приятелем, племянница… Аристократ. Начитан, хорошо образован. В нем чувствовалась порода, и выглядел он всегда по-европейски. Когда выигрывал, держался довольно скромно, да и проигрывал очень учтиво. Мог спустить большую сумму, глазом не моргнув. Правда, имелся у него один недостаток – графу нравилось выводить из себя окружающих, если они чем-то пришлись ему не по душе. Странно, что его убили.

– Почему?

– Я бы не сказал, что у него имелись враги. Кого-то он, может быть, раздражал, но не настолько.

– Он был богат?

– Я же не его поверенный, племянница… Думаю, нет. Конечно, он не бедствовал – имение в Минской губернии, особняк в Париже, яхта… Но граф много играл и не жалел денег, особенно на женщин.

– Ковалевский был женат?

– М-м… Вроде женат, но с женой разошелся.

– Давно?

– Года два назад. По-моему, даже успел с ней развестись.

– А сколько лет ему самому, ты не знаешь?

– Еще молодой человек, меньше сорока, – без колебания ответил дядюшка. – Всегда безупречно одетый, приятной внешности… В голове не укладывается, что с ним произошло такое.

– Ты сказал, что ему нравилось выводить из себя людей. В чем конкретно это выражалось?

– Ковалевский был проницателен и далеко не глуп, но со злым языком. Сама понимаешь, когда умный человек ради красного словца никого не жалеет, это куда хуже, чем когда язык распускает какой-нибудь дурак. Так что граф мог быть очень неприятным… когда того хотел.

– Миша не говорил тебе, из-за чего поссорился с ним?

– Нет. Он вообще не упоминал о графе. Хотя… – Казимир заколебался. – Говоришь, Михаил обещал убить Ковалевского?

– Да. Тебе что-нибудь об этом известно?

Дядюшка в смущении потер подбородок. И обронил наконец:

– Я слышал, балерина Корнелли сейчас в Париже.

Амалия нахмурилась. Эта особа когда-то была любовницей ее сына, и, как считала баронесса Корф, изрядно попортила ему жизнь.

– Она как-то связана с графом?

– Боюсь, да, – медленно ответил Казимир Станиславович. – По-моему, у них что-то было.

– Думаешь, граф Ковалевский мог сказать Мише что-то обидное по поводу… их общей знакомой?

– Насколько я знаю графа, подобное вполне в его духе. То есть он мог как-то сострить… пошутить, что ли… Беда в том, что слова, казавшиеся ему милой шуткой, другими обычно воспринимались как крайне оскорбительные.

– Что ж, тогда понятно, почему Миша так вспылил, – вздохнула Амалия. – Но это не объясняет, где он пропадал в ту ночь с одиннадцати вечера до двух ночи, а сам Михаил упорно не хочет ничего о своем местонахождении в тот промежуток времени говорить.

– Я думаю, в Париже множество мест, где молодой человек может пропадать с одиннадцати вечера до двух ночи, и даже позже, – дипломатично заметил Казимирчик. – Что касается убийства, то на твоем месте я бы не волновался. Конечно, Миша никого не убивал.

– Я тоже так думаю, – кивнула Амалия. – Но, знаешь, буду чувствовать себя куда увереннее, когда комиссар Папийон найдет настоящего убийцу. Очень неприятно состоять под подозрением, особенно когда ты ничего дурного не совершал.

Глава 4

Слуга

– По-моему, все ясно как день, – сказал Бюсси.

Молодой, худощавый, темноволосый Бюсси был полной противоположностью своего немолодого, грузного, седоватого патрона. Впрочем, Папийон не обращал особого внимания на внешность своих помощников, и если выделял среди них Бюсси, так исключительно потому, что тот представлялся ему наиболее сметливым из всех.

– Что именно тебе ясно? – проворчал Папийон.

– Офицер поссорился с графом. Потом тот вернулся домой, а офицер зашел к нему, чтобы довести разговор до конца, оставить, так сказать, последнее слово за собой. Они снова поссорились, нервы у офицера не выдержали, и молодой человек убил Ковалевского. У него же нет алиби, причем как раз на то время, когда, судя по всему, граф и был убит. – Бюсси немного помедлил, но вопрос, который так хотелось задать, жег ему губы, и он решился. – Признайтесь, патрон, если бы вы не были в таких хороших отношениях с его матерью, вы ведь арестовали бы его без всяких проволочек?

– Нет, – сухо ответил Папийон.

– Нет? – искренне изумился Бюсси. – Но ведь все факты сходятся!

– Ни черта не сходится, – отрезал Папийон. – Барон Корф – боевой офицер и, я не спорю, мог убить графа. Но сделал бы это иначе. Понимаешь? Совсем иначе! И потом, о какой новой ссоре между ними может идти речь? Жертва была найдена в своей спальне, в постели. Граф Ковалевский спал и видел десятый сон, когда в дом забрался некто и размозжил ему голову. Ты видел, на что была похожа спальня? Сколько ударов нанес убийца – десять, двадцать, больше?

– Хотите сказать, убийца находился в состоянии аффекта? – спросил Бюсси, в глубине души гордясь возможностью вставить модное слово.

– Нет, – так же сухо возразил комиссар, – это был дурак, который даже не понимал, что достаточно одного удара каминной кочергой, чтобы отправить человека к праотцам. Топорная работа, Бюсси. Топорная и жестокая! И, конечно, отнюдь не дело рук боевого офицера, отлично знающего, как убивать людей.

– Если только, – заметил Бюсси, – так сделано было не нарочно.

– Ты о чем?

– Ну, скажем, офицер совершил убийство, обставив его таким образом, чтобы все указывало на непрофессионала, – объяснил помощник. – Может же быть такое?

Папийон задумался.

– Как хотите, – добавил Бюсси, – но я считаю, у него был более чем весомый мотив. Та балерина танцует стрекозу в какой-то миниатюре, а граф позволил себе замечание насчет стрекоз, порхающих из постели в постель, что, конечно, взбесило офицера, который был когда-то в нее влюблен. И, похоже, «когда-то» еще не кончилось. Иначе он прилюдно не пообещал бы графу его убить. А вы помните, что граф сказал ему после этого? Что на дуэлях не дерется, оставляет сию ребяческую забаву другим. Вот офицер и решил разобраться с ним без всякой дуэли. Годится?

– В газетах еще ничего не писали об убийстве? – внезапно спросил Папийон.

– Пока нет, патрон.

«Почему молодой барон не спросил у меня, как именно убили графа? – думал комиссар. – Если он невиновен и не знал о происшедшем, такой вопрос напрашивается сам собой. Другое дело, когда ты виновен. Все обстоятельства тебе уже и так известны, не о чем и спрашивать…»

– Мне нужны свидетели, – решительно объявил Папийон. – Вот что! Недалеко от особняка графа мостовую топчут «бабочки», за которыми приглядывает Андреа-корсиканец. Бери его за жабры и тряси, пусть скажет, кто из его девиц был на своем посту в ночь со вторника на среду. Хоть одна из них должна была что-нибудь заметить!

– А вы, патрон? Чем вы займетесь?

– Допрошу слугу графа, если тот уже пришел в себя и в состоянии отвечать на вопросы.

Однако, когда Папийон вернулся в управление, ему пришлось сначала ответить на звонок префекта полиции Валадье, которого крайне встревожило происшедшее.

– Русский аристократ убит в Париже, да еще таким зверским образом… Я рассчитываю на вас, Папийон! Только надеюсь, что вы будете вести следствие осторожно, не впадая в крайности. А то за вами такой грешок водится…

Папийон слушал и кивал, а префект, словно шарманка, которую неудачно завели, не успокоился, пока не повторил одно и то же несколько раз.

– Вот осел! – буркнул комиссар, швыряя трубку на рычаг. – Мерлен, как там слуга? Готов для разговора?

– Да, патрон.

– Давай его сюда!

И через минуту в кабинете комиссара нарисовался тщедушный блондин с плешивой головой, с усами неопределенного цвета и умными светлыми глазами. Сейчас, впрочем, в глазах метался страх, рот судорожно кривился на левую сторону, а цвет лица имел нездоровый землистый оттенок.

– Садитесь, месье… Вам что-нибудь нужно? Может быть, воды?

Дрожащим голосом на довольно неплохом французском слуга отказался от воды и объявил, что готов ответить на вопросы. Однако первый вопрос задал сам:

– Вы найдете того, кто это сделал? Вы его найдете?

– Разумеется, не беспокойтесь!

Теперь Папийон прямо-таки источал непоколебимую уверенность. Хотя в глубине души он вовсе не был убежден, что убийца графа будет пойман. Комиссар проработал в полиции уже много лет, и за прошедшие годы его инстинкт сыщика обострился до прямо-таки сверхъестественной степени. Какой-то голос упорно нашептывал Папийону, что с нынешним случаем дело обстоит далеко не так просто, как кажется, а дальше будет еще сложнее. Однако покамест комиссар велел своему внутреннему голосу умолкнуть и вонзил в слугу испытующий взгляд, как раскрытый нож.

Итак, Николай Савельев. Мужчине сорок лет, из которых почти двадцать пять прошли на службе у графа Ковалевского. Тусклая, исполнительная, ничем не примечательная личность. Интересно, знал ли слуга о делишках своего хозяина? В делах следствия осведомленность прислуги частенько оказывается весьма кстати.

– Именно вы сегодня утром вызвали полицию. Верно?

– Да, господин комиссар.

– Однако сегодня уже четверг, а граф был убит в ночь со вторника на среду. Как вы объясняете это обстоятельство?

– Так я отбыл из города утром во вторник по распоряжению графа. – Савельев поторопился объяснить: – Он отправил меня сопровождать его младшего брата в Швейцарию. Тот собирался лечь в санаторий, и…

– Как зовут брата?

– Анатолий Ковалевский. У него чахотка, поэтому мой хозяин пожелал, чтобы я поехал с ним и убедился, что с ним все будет в порядке.

– Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

– Сам месье Анатоль, – удивленно ответил слуга. – Я могу дать адрес санатория, в котором он сейчас находится. Кроме того, господин граф говорил своему поверенному, господину Урусову, что я буду сопровождать месье Анатоля.

– Диктуйте адрес санатория, – распорядился комиссар. И когда с адресом было покончено, спросил: – А Урусов живет в Париже?

– Да, постоянно.

Затем Савельев объяснил, где можно найти адвоката.

– Ваш паспорт при вас?

– Нет, месье, я… я оставил его в особняке вместе со своим чемоданом. И билеты тоже там…

– У графа были другие слуги, кроме вас?

– Да, месье комиссар. Но… он всех рассчитал, кроме меня.

– Когда?

– С неделю назад.

Папийон нахмурился: очень интересно…

– Ваш хозяин не сказал, зачем это сделал?

– Э… К сожалению, у графа были некоторые финансовые затруднения, – почтительно ответил слуга. – Он также собирался продать яхту и особняк в Париже, намеревался перебраться в более скромное жилище. Помнится, даже попросил господина Урусова подыскать ему квартиру, и тот выполнил его желание. В понедельник они осматривали апартаменты на Елисейских Полях, которые графу понравились. Мы должны были переехать туда на этой неделе… – В глазах слуги показались слезы. – Простите, месье…

– Так граф не был богат?

Папийон сразу же сообразил, что совершил промах. Слуга распрямился на своем стуле и хлестнул собеседника негодующим взглядом.

– Право же, месье… Разумеется, его… его привычки требовали соответствующего образа жизни…

– Договаривайте, сударь, – тихо попросил Папийон. – Полагаю, вас не надо учить, что с полицией лучше быть откровенным… особенно если вы хотите, чтобы мы как можно скорее нашли убийцу.

Николай насупился.

– Полагаю, граф ни в чем не знал бы нужды, – наконец выдавил из себя верный слуга, – но развод обошелся ему очень, очень дорого.

Ага, подумал полицейский, значит, на момент своей смерти граф больше не был женат. Ну, что ж…

– Кто является наследником графа? Он оставил завещание? Вам что-нибудь известно?

– Мой хозяин, – с достоинством ответил Савельев, – не выносил разговоров о завещании. Говорил, что одно это слово несет в себе привкус смерти, и… Словом, завещания граф не оставил. А что касается наследников… Родители графа умерли, а детей у него не было. Есть, конечно, месье Анатоль, но тот, по правде говоря, совсем плох.

– Так, так, – подытожил Папийон, – кое-что проясняется. Совсем недавно граф уволил всех слуг, кроме вас, собирался переехать в другую квартиру, а особняк продать. Во вторник утром вы уехали с его братом, граф Ковалевский остался в доме один… и той же ночью был убит. Вы сопровождали месье Анатоля, вернулись сегодня утром… Давайте теперь поговорим о том, что вы увидели. Вы пришли домой пешком или…

– Нет, на вокзале я взял фиакр.

– Когда вы подъехали к дому, ничего не бросилось вам в глаза? Ничто не показалось подозрительным?

– Абсолютно нет, месье.

– Теперь я прошу вас как можно точнее описать свои действия с момента возвращения.

– Да что тут описывать, месье… У меня имелись ключи от парадного и черного хода. Чемодан был тяжелый, и я отправился прямиком к парадному… Господин граф не рассердился бы, да и потом он уже собирался продавать особняк… Отпер дверь. Внутри было тихо, и я подумал, может быть, господин граф еще спит… Я поставил чемодан в своей комнате и отправился к хозяину, чтобы рассказать ему о месье Анатоле, как он там устроился… Постучал в дверь… Граф не отвечал. Я переоделся, умылся, отправился в кухню, чтобы приготовить завтрак по-английски, как любит господин граф. На минуту выйдя из кухни, я заметил, что порыв ветра приоткрыл дверь черного хода. Мне это показалось странным, потому что мы всегда запираем замки.

– А до того вы не обращали внимания на эту дверь? – спросил комиссар.

– Нет. Видите ли, я совершенно точно помнил, как проверял ее перед отъездом. Она была заперта.

– Рассказывайте, что было дальше.

– Мне стало тревожно. Хотя завтрак еще не был готов, я поднялся наверх и постучал к графу снова. Было уже довольно поздно, и мне начало казаться странным, что хозяин не отвечает. Я постучал еще раз, потом отворил дверь и шагнул в комнату. Спальня большая, с порога не видно, спит граф или уже проснулся, – пояснил слуга. – Но едва я сделал два или три шага, как увидел… все это…

– Подробнее, пожалуйста, – тихо попросил Папийон.

Савельев с ужасом покосился на него.

– Я… я не могу… Помню только кровать… и на ней какое-то месиво, над которым летают мухи… и запах… – Рассказывая, слуга нервно сжимал и разжимал пальцы. – И потом я упал в обморок, хотя никогда не считал себя слабым человеком… Когда пришел в себя, пополз из комнаты на четвереньках, чтобы не видеть все это… И сразу же вызвал полицию.

– Вы хорошо знали, что где лежит у графа? Вы смотрели, может быть, пропало что-нибудь?

– Вы уже задавали мне этот вопрос там, в доме… но мне было слишком тяжело, простите… В гостиной не было на месте каминной кочерги, и вы ответили, что ничего удивительного…

В самом деле, мелькнуло у комиссара. Та ведь валялась на полу в спальне и являлась орудием убийства.

– А из спальни ничего не пропало? Граф что-нибудь там хранил?

– Хранил, да, – пробормотал слуга, – деньги… Но неужели вы хотите сказать, что мне придется снова?.. – Савельев не договорил.

– Теперь, когда вы немного успокоились, именно вам нужно все проверить, – сказал комиссар, поднимаясь с места. – Но не волнуйтесь, вы будете не один.

«Кроме того, – подумал Папийон, – не забыть бы взглянуть на его паспорт. Если там есть отметки о пересечении границы, дело упрощается…»

Возле особняка графа толпились любопытные, засыпая вопросами полицейского, который стоял возле дверей. Папийон неприязненно покосился на зевак, но тотчас же переключился на Савельева.

– Сначала вы покажете мне ваш паспорт, а потом мы проверим, что пропало.

Документ слуги был в образцовом порядке. Во вторник слуга пересек швейцарскую границу, а в четверг вернулся обратно. Однако Папийон, верный своим привычкам, внимательно изучил и билеты. Впрочем, с ними тоже все оказалось в порядке, и он вернул их Савельеву.

– Давайте теперь все внимательно здесь осмотрим, – предложил комиссар.

Щадя нервную систему преданного слуги, полицейский решил начать с гостиной. Однако Савельев подтвердил свои прежние слова, что в комнате все вещи на месте, кроме, разумеется, кочерги.

В библиотеке Николай задержался возле консоли, стоявшей недалеко от дверей.

– Что? – спросил комиссар.

– Одного предмета не хватает, – убитым голосом пояснил слуга. – Фигурки из севрского фарфора. Очень странно…

– Почему?

– Потому что рядом две китайские вазы, которые гораздо дороже, – сухо отозвался Савельев.

– Фигурка была большая? – поинтересовался комиссар, косясь на высокие вазы.

– Нет. Примерно такой высоты… – Слуга широко раздвинул большой и указательный пальцы.

– То есть сантиметров двадцать, – уточнил комиссар, занося данные в записную книжку. – Вот и ответ на ваш вопрос – видно, убийце было легче ее унести. У статуэтки были какие-нибудь особые приметы?

– Приметы? – с недоумением переспросил слуга.

– Я хочу сказать, в ней было что-нибудь особенное, чтобы украденную вещь можно было легко узнать? – поправился комиссар.

– А… Фигурка из фарфора изображает урок музыки: молодая женщина сидит возле арфы, за ней стоит учитель и объясняет ей ноты. Оба, учитель и ученица, в костюмах по моде XVIII века. Платье на женщине желтое. На основании фигурки, если ее повернуть, видна небольшая царапина.

– Заметная?

– Если рассматривать фарфор вблизи, то да. Но она стояла так, что царапины не было видно.

Папийон немного воспрянул духом. Дело оборачивалось банальным ограблением. Если еще что-нибудь пропало, конечно…

Да, но почему грабитель расправился с графом, который, судя по всему, спал и не мог ему помешать? Нет, тут определенно было что-то личное… И еще приотворенная дверь черного хода… Надо будет сказать эксперту, чтобы еще раз как следует осмотрел замок. Если его открывали отмычкой, то целью, скорее всего, было ограбление. Или нет? Черт, какое неприятное, запутанное дело…

– У кого имелись ключи от дома?

– У меня и у господина графа, – немного удивленно ответил слуга.

– Больше ни у кого?

– У слуг были ключи от черного хода. У консьержа Фино, повара Робена и горничной Соланж Грюйер.

– Когда граф Ковалевский их уволил, они отдали ключи?

– Да, разумеется.

Надо будет навести справки о бывших слугах, мысленно сказал себе Папийон. В конце концов, сделать дубликат ключа – несложная задача.

– Слуги сильно расстроились, когда их так внезапно рассчитали?

– Господин граф дал им всем наилучшие рекомендации и щедро заплатил. Нет, никто из них не был расстроен. – Савельев покосился на комиссара и решился на признание: – Знаете, слуги всегда его любили. Он был настоящий… – спохватившись, что во французском нет соответствующего слова, мужчина закончил по-русски: – Барин.

– Как вы думаете, кто мог совершить это убийство?

– Если бы я знал, сразу же сказал бы вам. Но то, что случилось, настолько чудовищно…

– У вашего хозяина имелись враги? Может быть, ему кто-нибудь угрожал?

– Господин граф был не таким человеком, которому можно угрожать безнаказанно, – с достоинством ответил Савельев. – Конечно, я могу допустить, что он кому-то был не по душе, но таких врагов, которые… словом, вы сами понимаете. Нет, таких врагов у него не было.

Они осмотрели еще несколько комнат и оказались в кабинете покойного.

– В нижнем ящике стола господин граф держал деньги, – сообщил слуга. – Не все, основную часть хозяин хранил в спальне.

Комиссар выдвинул ящик бюро, но увидел там только лежащую поверх бумаг фотокарточку молодой красивой женщины в высокой шляпке, украшенной цветами и большим бантом.

– Нижний ящик слева, я хотел сказать, – кашлянул Савельев.

– Что это за дама? – спросил Папийон. – Жена?

– Боюсь, господин граф не хранил карточек своей жены, – ответил слуга извиняющимся тоном. – Госпожа Туманова его… его знакомая.

Папийон вздохнул, задвинул правый ящик, выдвинул левый и промолвил с некоторым разочарованием:

– Здесь довольно много денег. И чековая книжка.

– Да, господин граф много играл, и… Хозяин предпочитал наличные.

– Вы сказали, он также хранил деньги в спальне?

– Да, месье.

– Ну что ж, идем в спальню.

Тело уже увезли в морг, орудие убийства изъяли как вещественное доказательство, но все прочее оставалось как было – постель, заляпанная почерневшими кровавыми разводами, и в помещении стоял тяжелый, удушливый запах, от которого делалось не по себе. Папийон не отрывал от лица слуги пристального взгляда. Савельев был очень бледен и упорно избегал смотреть туда, где утром нашел своего хозяина с размозженной головой.

– Так что? – спросил комиссар. – Может быть, вы проверите, на месте ли вещи?

Слуга поднял на комиссара мученический взор.

– Вроде бы все как было. Кажется… А что касается денег… они должны быть в верхнем ящике столика рядом с кроватью. Во втором, под ним, господин граф держал свои драгоценности. У него были золотые часы, несколько колец…

Савельев с мольбой смотрел на комиссара. Слугу всего трясло, мужчина был близок к обмороку.

– Ладно, – буркнул Папийон и сам подошел к столику.

Денег на месте не оказалось. Украшения и часы из другого ящика также исчезли.

Глава 5

Свидетельница

Когда Папийон вернулся в управление, он первым делом вызвал к себе Бюсси и спросил:

– Ну, что там Андреа?

– Вы же знаете этих корсиканцев, – с раздражением буркнул Бюсси. – Битый час с ним вожусь, а все плетет какую-то чепуху. Ни слова по делу не добился.

– Ладно, – вздохнул комиссар, – веди его ко мне. А тебе новое задание: нужно разыскать бывших слуг графа – консьержа, горничную и повара. Не исключено, что кто-нибудь из них может быть причастен к случившемуся.

Папийон вручил Бюсси листок, на котором значились все данные, которые Савельев сумел сообщить об уволенных Альбере Фино, Филиппе Робене и Соланж Грюйер.

– Что-нибудь прояснилось, шеф?

– Да. Пропали деньги и ценные вещи, так что это не только убийство, но и ограбление. Кстати, заодно объяви в розыск золотые часы. Задействуй осведомителей среди скупщиков и всех наших агентов. Часы не простые, на крышке инициалы П.К. русскими буквами. – Комиссар продемонстрировал рисунок Савельева, как именно выглядит гравировка. – Часы с такой монограммой[3] – редкая штучка. Среди пропавших вещей также золотое кольцо с печаткой, на которой фигурируют те же инициалы с графской короной. Что? – спросил Папийон, заметив разочарование на лице Бюсси.

– Да так, патрон, – усмехнулся молодой человек. – Я-то надеялся, у этого дела будет какая-никакая романтическая подкладка, а по вашим словам выходит, что тут обычное убийство из-за наживы.

– Не забывай, что вещи и деньги могли украсть для отвода глаз, – осадил помощника комиссар. – Теперь тащи сюда корсиканца.

Через минуту черноволосый красавец Андреа был приведен к Папийону и нехотя сел на край стула напротив комиссара. Впрочем, только в первое мгновение казалось, что у этого гибкого, улыбчивого и явно опасного малого внешность разбивателя сердец, во второе у вас уже руки чесались дать ему по физиономии, даже если никакого повода к тому не предвиделось.

– Здорово, красавчик, – сказал Папийон.

Андреа с иронией покосился на него. «А ты обрастаешь жирком, – подумал комиссар. – Вон, у тебя уже намечается второй подбородок. Дела, видно, идут хорошо. Да и почему бы им идти плохо? Любовь – прибыльный бизнес, если к ней относиться только как к бизнесу, конечно».

– Вы притащили меня сюда только для того, чтобы поздороваться со мной? – хладнокровно спросил Андреа. – Убийство русского вы мне не припаяете. Я его пальцем не трогал и не знаю, кто это сделал. Да и знать не хочу.

– Твои девицы метут подолами тротуар недалеко от его особняка, – вернул корсиканца на землю Папийон. – Мне нужны все, кто торчал на площади в ночь со вторника на среду. Ну?

– Почему бы вам самому не поговорить с ними? – предложил Андреа, криво усмехаясь. – Правда, их довольно много, и разговор может затянуться. А если девчонки еще начнут врать и выгораживать друг дружку…

– А почему бы твоему брату не стать библиотекарем? Ему еще долго отбывать каторгу за то, что ухлопал свою подружку, – вроде бы совершенно нелогично заявил Папийон. Затем комиссар подался вперед: – Подумай, я могу попросить, чтобы его перевели в библиотекари. Там ему будет спокойнее, да и жить придется отдельно от остальных, а то ведь у него характер горячий, мало ли во что парень может ввязаться.

Андреа задумался. Потом буркнул, буравя комиссара тяжелым взглядом:

– Вы все обещаете…

– Ты меня знаешь, – веско сказал Папийон. – Если я обещаю, то делаю. Ну так что? Расскажешь, что тебе известно?

В кабинете повисло молчание. Было только слышно, как жужжит возле оконного стекла большая муха.

– У девок у всех язык без костей, – наконец подал голос Андреа. – Как только стало известно, что пришили богатого русского, Роза сразу же сказала, что видела его.

– Убийцу?

– Угу.

– Почему она так уверена?

– Шел дождь, и на площади было мало народу. Роза подумала, что, может быть, подцепит хотя бы его, но он прошел мимо. И девчонка видела, как мужчина подошел к особняку графа.

– Когда это было?

– Около полуночи. Потом у нее наметился клиент. А когда Роза вернулась на площадь, то увидела, как тот же человек идет обратно. Только не просто идет, а почти бежит. Ей уже тогда это показалось странным. Господин приличного вида, с чего бы ему бегать?

– Ну мало ли, – хмыкнул комиссар. – Может, боялся опоздать на последний омнибус?

Андреа с вызовом посмотрел на Папийона и, чеканя слова, веско произнес:

– У того типа была кровь на руке.

– И Роза разглядела ее в свете фонарей?

– Я же говорил вам, девчонка хотела его подцепить, – со смешком ответил Андреа. – Попыталась задержать, но мужчина ее оттолкнул, и у нее на рукаве осталось пятно, комиссар. Это действительно кровь.

– Твой брат будет библиотекарем, – объявил Папийон, снимая трубку. – Мерлен, зайди ко мне. Да поживее!

– Может, вам удастся немного скостить ему срок? – непривычным для него умоляющим тоном проговорил Андреа. – Вы же знаете, мой брат не просто так прикончил ту стерву. У нее случались приступы безумия, и когда она схватилась за нож… У него просто не было другого выхода!

– Красавчик, ну ты же сам прекрасно понимаешь, что четыре пули как-то многовато для самозащиты, – усмехнулся Папийон. Но заметил выражение лица корсиканца и добавил, прогнав улыбку: – Ладно, может, если он будет примерно себя вести, мне и удастся что-нибудь сделать… Давай говори, где искать твою Розу.

После ухода Андреа комиссар сделал два звонка по поводу его брата и, хмурясь, стал просматривать свои записи. Дело двигалось зигзагами, но тем не менее двигалось. Утром звонок по поводу зверского убийства, в доме – слуга, находящийся почти в невменяемом состоянии, допрос которого приходится отложить. Полицейский фотограф, весельчак Гадро, делает снимки при вспышках магния. Ажаны возле дома, весть об убийстве моментально облетает квартал, вскоре, само собой, собираются зеваки… О встрече просит молодой маркиз де Монкур, живущий на той же улице. Он только что узнал о гибели графа и, волнуясь, рассказывает, как во вторник вечером стал свидетелем ссоры между Ковалевским и молодым бароном Корфом, который в запальчивости обещал убить графа. Маркиз добавляет, что во вторник он покинул автомобильный клуб одновременно с бароном, то есть около одиннадцати вечера. Комиссар едет туда, где живет Корф, беседует с консьержем, выясняет, что молодой человек в ночь со вторника на среду вернулся гораздо позже одиннадцати, и отправляется в дом Амалии. Далее – разговор с бароном… возвращение… слуга уже в состоянии говорить… пропавшие деньги и ценности… И, наконец, самое главное – свидетель, который видел убийцу. Все?

Нет, не все, нашептывал Папийону внутренний голос. Что-то с этим делом не так… не так… совсем не так! Хотя при поверхностном взгляде все кажется предельно просто… А, черт побери!

– Я привез ее, патрон, – докладывает молодой Мерлен, многообещающий сотрудник, которого перевели к ним недавно.

Парень не настолько смел, чтобы, как Бюсси, выдвигать свои версии и защищать их. Нет, пока он только впитывает, учится и мотает на ус. Кстати, усы, в подражание Папийону, юноша тоже пытается отрастить, но пока безрезультатно. Мерлен хорошо печатает на машинке, старателен и трудолюбив, но комиссар оберегает его от столкновения с самыми мрачными сторонами человеческой жизни. Пусть пока походит свеженький, всегда одетый с иголочки наивный парнишка, полный надежд. У него впереди вся жизнь, чтобы загрубеть и стать таким, как он, комиссар Папийон.

Вот Мерлен вталкивает в комнату маленькую, узкогрудую рыжеватую женщину с типичным для жрицы любви напряженным выражением лица. На носу у нее несколько веснушек, возраст – выбирайте любой от двадцати до тридцати пяти включительно, глаза смотрят недоверчиво, с профессиональным прищуром.

– Садись, Роза… Андреа тебе уже все сказал?

Красотка бросает на полицейского слегка презрительный взгляд, достает дешевые папиросы и закуривает, даже не спрашивая разрешения. И Папийон не делает ей замечания. Пусть он комиссар, а Роза всего лишь маленькая шлюшка, в данный момент она главнее его. Потому что видела убийцу, и без ее показаний все его умозрительные заключения рухнут как карточный домик, как замок из песка, который съела пенящаяся волна.

– Да чего уж там, задавайте ваши вопросы, – роняет женщина.

Голос у нее хрипловатый, с характерными модуляциями – тоже обычный для жриц любви голос.

– Ты знала графа Ковалевского? – спросил Папийон после того, как стандартные вопросы об имени, возрасте и профессии свидетеля исчерпаны.

– Я с ним не спала, – тотчас перевела Роза разговор в понятную ей плоскость. Ее карие глаза насмешливо блеснули. – Он предпочитал другой тип, ему нравились брюнетки. Хотите подробностей – спросите у Викторины.

Верно, на портрете, что лежал в ящике стола, была изображена брюнетка. Однако сейчас комиссара интересовало совсем другое.

– В ночь со вторника на среду ты работала на площади?

– Да.

– И видела человека, который крутился возле особняка графа Ковалевского?

– Вы же знаете, что видела.

– Опиши, как он выглядел.

– Высокий, симпатичный. Военный.

– С чего ты так решила?

– Выправка, – презрительно бросила Роза, явно не любившая длинных фраз.

– Как он был одет?

– Темный плащ. Воротник поднят. Руки в карманах.

«Черт, отличный свидетель! – подумал комиссар в невольном восхищении. – Не то что некоторые, которые нагородят горы слов, и поди разберись в них. Нет, тут все к месту, и каждое слово на вес золота».

– Головной убор?

– Без шляпы. Блондин.

– Может, ты и цвет его глаз успела запомнить?

– А то! Глаза голубые. Так и запишите.

Одно к одному – молодой барон Корф. О-хо-хо, бедная его мать! Нелегко ей придется, особенно когда в семью вцепятся газетчики…

– Когда это было?

– Около полуночи. Я только вышла на работу.

– Опиши, что именно мужчина делал.

– Подошел к особняку графа. Я уже тогда обратила внимание, что он не звонит, а словно чего-то ждет. Застрял у двери. Но тут меня отвлекли.

«Знамо дело, клиент подвернулся, некогда по сторонам глазеть, пусть даже поблизости режут хоть дюжину графов», – хмыкнул про себя полицейский.

– Когда ты вернулась на площадь?

– Через полчаса, чтобы не соврать. И тут вижу, он бежит обратно.

– Блондин с военной выправкой?

Роза молча кивнула, выпуская кольцо голубоватого дыма.

– Ты видела, как он выходил из особняка?

– Врать не буду, не видела. Но двигался оттуда, факт.

– У него были при себе какие-то вещи? Что-нибудь, чего не было, когда ты видела его в первый раз?

– Вроде нет. По-моему, руки у него были свободные.

– Что дальше?

– Ну, я хотела завести с ним разговор, но мужчина просто меня оттолкнул и побежал дальше. – Роза подняла левую руку. – Видите пятно на рукаве, над манжетой? Это он оставил, когда толкнул меня. Я пыталась стереть, да какое там. Кровь хреново смывается, факт.

– Ты раньше не видела этого человека?

– Нет, никогда.

– А могла бы его опознать?

– Без проблем.

– Больше той ночью не заметила ничего подозрительного? Может быть, кто-нибудь еще подходил к особняку, входил в него, выходил оттуда?

– Нет, ничего такого я не помню.

– Значит, никто, кроме блондина с военной выправкой, поблизости не вертелся?

– Никто.

Комиссар испытующе посмотрел на женщину.

– Ты понимаешь, что этому человеку грозит гильотина и что именно ты способна послать его на эшафот? Кому-нибудь еще, кроме Андреа, ты говорила, что видела его?

– Ну, может, паре девчонок, – фыркнула Роза. – А что? Хотите сказать, что он может кокнуть меня, как того графа?

– Я бы не стал исключать такую возможность, – хмуро ответил комиссар. – Поэтому прошу тебя быть поосторожнее. Может, тебе стоит на время оставить ремесло? И, пожалуй, неплохо будет переехать. Охрану я тебе обеспечу.

– Бросьте, комиссар, – усмехнулась Роза. Поискала глазами пепельницу и, не найдя ее, загасила сигарету прямо о столешницу. – Не на такую напали. Андреа меня в обиду не даст, да я и сама смогу за себя постоять. – Она задрала юбку и продемонстрировала комиссару нож в чехле, пришитом к подвязке. – А в сумочке у меня всегда револьвер.

– Тяжелая у тебя работа, – заметил Папийон не то сочувственно, не то со скрытой иронией. – Подпиши протокол. Вот здесь.

– И не говорите, работенка та еще, – вздохнула Роза. Криво расписалась и поднялась с места. – Круче, чем у вас, это факт.

И, посмеиваясь над собственной шуткой, женщина вышла из кабинета. А на прощание еще и сделала глазки Мерлену, который попался ей в коридоре.

Папийон вызвал двух из четырех своих агентов, считавшихся лучшими специалистами по слежке, и дал им наказ: заняться Розой и по очереди вести ее двадцать четыре часа в сутки. Когда дело было настолько серьезным, комиссар не полагался ни на чьи заверения, предпочитал рассчитывать только на себя и на ближайший круг своих помощников, который не превышал десятка человек. Что касается двух других специалистов по слежке, комиссар уже успел дать им поручение – не выпускать из виду главного подозреваемого, Михаила Корфа.

Глава 6

Версии

– Я принес вечерние выпуски, – доложил Казимир, входя в дом.

На него сразу налетели две взволнованные женщины и отобрали ворох свежих, вкусно пахнущих типографской краской листков. Развернув первую же газету, Амалия увидела на первой полосе, на самом верху, где обычно публиковали только самые громкие, самые важные новости, заголовок:

«Русское дело

Кровавое убийство аристократа в Париже»

Статью сопровождали две фотографии – особняка, в котором произошло преступление, а также господина средних лет с ухоженными усами – жертвы неизвестного убийцы. Лицо как лицо, со слегка прищуренными глазами, черты правильные – не за что зацепиться; увидишь такого месье на улице, и через мгновение его образ выветрится из памяти. Волосы, судя по всему, темно-русые, зачесаны назад, открывая высокий лоб, одежда выглядит безупречно. Жил человек, носил графский титул и сделал этот снимок у модного фотографа, не подозревая о том, что его изображение однажды увидит вся Европа – в сообщении о сенсационном убийстве… Амалия на ходу начала читать текст и едва не налетела на Александра.

– Саша! Ну что ты, честное слово…

Она вернулась в гостиную и села на первый попавшийся стул. Напротив нее устроилась взволнованная Аделаида Станиславовна. Строчки так и прыгали перед ее глазами: «Убит граф Павел Ковалевский, 36 лет от роду… следствие поручено знаменитому комиссару Папийону… деньги и ценные вещи исчезли, что позволяет предположить убийство с целью ограбления…»

– Слава богу, это ограбление! – вскричала старая дама, опуская газету.

– У них есть свидетель, – подала голос Амалия, дочитывавшая свою статью. – Неизвестно, кто именно, но журналисты уверяют, что некто видел человека, который выходил из особняка вскоре после убийства.

Александр, облокотившийся о спинку ее стула, прочитал несколько строк поверх ее плеча и нахмурился.

– Скажи, мама… неужели ты и впрямь думаешь, что он мог сделать это? Множество ударов каминной кочергой… да еще ограбление!

– Саша, в данном случае неважно, что думаю я, да и все мы, – с некоторым раздражением ответила Амалия. – Понимаешь, есть сумма фактов, которая выглядит крайне подозрительно: один человек поссорился с другим и пообещал его убить, а вскоре номер два был убит, у номера же первого нет алиби. – Амалия перевела дыхание. – И почему Миша секретничает? Что ему стоит просто сказать, что он был там-то и там-то? В конце концов, мы все взрослые люди!

– Может быть, боится тебя огорчить? – предположила Аделаида Станиславовна.

– Он должен понимать, что меня куда больше огорчает то, что в данной ситуации мой сын оказывается совершенно беззащитен перед законом, – вздохнула Амалия. – Саша, дай-ка мне телефон.

Сын выполнил ее просьбу. Баронесса сняла трубку и попросила соединить ее с номером Михаила.

– Алло, Миша… Ты видел вечерние газеты?

– Еще нет. А что, в них уже написали, что убийца – я?

– По-твоему, это смешно? – рассердилась Амалия. – Если Папийон тебя арестует, огласки не избежать! Ты хоть понимаешь, что тебе придется уйти из армии?

– С какой стати? Я никого не убивал!

– Мы тебе верим, но следствие не привыкло полагаться на слова. Может быть, ты скажешь наконец, где был с одиннадцати вечера до четверти третьего?

– Гулял.

– Где, по Парижу? Случаем не возле графского особняка, где кто-то той ночью видел убийцу?

– Я – не убийца.

– Кто-нибудь может подтвердить, где ты был и что делал?

– Мама, прости, я не могу продолжать разговор. Это бессмысленно.

Из трубки доносились гудки.

– Что Миша говорит? – взволновалась старая дама.

– Сказал – гулял, – сухо ответила Амалия. – Ему кажется, что все происходящее несерьезно, поскольку сам прекрасно знает, что никого не убивал. Хорошо бы и комиссар Папийон разделял его уверенность… Потому что, если он решит, что Михаил имеет к убийству отношение, нам всем придется очень туго.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь, – вздохнула Аделаида Станиславовна. – Прежде всего мы не знаем, кого именно видел свидетель. Да и вообще, может быть, никакого свидетеля нет, а его выдумали газетчики?

– Если бы это было обычное дело, – поморщилась Амалия, – я бы уже сейчас все знала от Папийона. Но теперь, когда он подозревает Мишу, ни слова мне не скажет.

Баронесса взяла другую газету и принялась читать сообщение о гибели графа, которое начиналось заверением, что столь громкое убийство наверняка станет делом века.

– А вот еще подробности, кстати. Убийца прихватил с собой деньги, драгоценности и какую-то фарфоровую фигурку. Зачем?

– Дорогая, не вижу смысла себя изводить, – примирительно сказала мать. – Ты же сама всегда говорила, что Папийон – один из лучших полицейских Франции. Может быть, просто предоставить ему разбираться с этим делом? Уж он-то наверняка рано или поздно все узнает.

– Кажется, месье Дусе интересуется балетом, – невпопад проговорила Амалия.

Ее мать и Александр переглянулись.

– При чем тут… – начал сын.

Но баронесса уже поднялась с места.

– Велите Антуану приготовить машину. Я спущусь через четверть часа.

К счастью, модельер был дома и сумел ее принять. В нескольких словах Амалия дала понять старому денди, что ее сыну угрожает большая опасность, и спросила, знает ли владелец модного дома, где живет мадемуазель Корнелли.

– Она снимает апартаменты на бульваре Османа, – кивнул Дусе и объяснил, где именно поселилась балерина.

– Вы не знаете, сегодня она выступает?

– Сегодня – нет, насколько мне известно. – И модельер добавил, испытующе глядя на баронессу: – Вы уже пытались поговорить с префектом?

– Боюсь, в данных обстоятельствах это будет истолковано не лучшим образом, – честно ответила Амалия. – К тому же я не настолько хорошо знакома с префектом, чтобы узнавать у него детали полицейского расследования.

– Его жена заказывает у меня платья, – задумчиво промолвил мужчина, – и… гм… подруга тоже. Если вам угодно, я мог бы попытаться навести справки через них.

– Вы меня чрезвычайно обяжете, сударь.

И Амалия улыбнулась самой очаровательной улыбкой, на которую была способна в это мгновение, когда ее сердце сжималось от тревоги.

От Дусе она прямиком направилась к балерине, но той не оказалось дома. Консьерж сообщил, что мадемуазель Корнелли встает не раньше одиннадцати утра, а возвращается не раньше часа ночи. Исключением являются только дни, когда объявлены matinées[4].

Вернувшись к себе, Амалия еще раз перечитала все имеющиеся в ее распоряжении газеты и задумалась. Слуга, обнаруживший тело, весь предыдущий день отсутствовал. С утра вторника граф был в доме один. Также в особняке не было никого, кроме него, и в тот момент, когда туда забрался убийца. Совпадение? Или человек, совершивший это преступление, был хорошо осведомлен обо всем, что творилось в доме Ковалевского, и выбрал самое удачное для нападения время? Но если целью было ограбление, почему тогда просто-напросто не дождаться, когда граф отправится в клуб, и не ограбить пустой дом, абсолютно ничем не рискуя? Зачем вору убивать – ведь во Франции за убийство полагается смертная казнь?

Или главной целью злодея было все же убийство языкатого и малоприятного аристократа, а все остальное – только для отвода глаз? Или, допустим, убийца вовсе не собирался грабить свою жертву, а сделал свое черное дело и ушел, деньги же и драгоценности впоследствии присвоил кто-то другой, к примеру, тот же слуга, который обнаружил тело?

Но если речь шла об убийстве, кому оно могло быть выгодно? Наследникам графа? Или тут замешано что-то личное, никак не связанное с деньгами? Кто… да, да, кто совсем недавно говорил при ней, что не следует спускать обиду, когда можно за нее покарать?

И до чего же скверно, что Михаил поссорился с графом и угрожал ему буквально за несколько часов до того, как…

«Стоп!» – сказала себе Амалия. Еще одно совпадение, как и в случае с домом, в котором нет слуг? Нет, господа, если совпадений слишком много, это уже система.

Решившись, баронесса пододвинула к себе громоздкий телефонный аппарат.

– Миша!

– Да?

Боже, какой у сына недовольный голос!

– Я хотела кое-чего спросить. Кто присутствовал при твоей ссоре с графом Ковалевским?

– Несколько членов клуба. А что?

– Назови мне их, пожалуйста.

– М-м… сейчас вспомню… Там был маркиз де Монкур, потом один промышленник, Фуре, и двое наших: Владимир Феоктистов и господин Урусов.

– Феоктистова я знаю, он родственник посла. А Урусов кто такой?

– Поверенный графа. Он пытался вмешаться и прекратить ссору.

– У кого-нибудь из этих людей были… скажем так, разногласия с графом?

– Что ты имеешь в виду?

– В данном случае – причину, по которой можно пожелать прикончить своего ближнего.

– Не думаю, чтобы у кого-то из них имелась такая причина. Урусов – хороший знакомый графа, они давно дружат. Феоктистов не являлся другом Ковалевского, просто изредка общался с ним в клубе, только и всего. Не могу себе представить, чтобы у него появился повод избавиться от графа. Фуре – буржуа до кончиков ногтей, добродушный, спокойный месье. Он сейчас увлечен автомобилями, ничего, кроме них, его не интересует. Как видишь, совсем не такой человек, чтобы кочергой проламывать голову спящему.

– Ты ничего не сказал о маркизе.

– Потому что это просто смешно. Если бы ты знала Монкура, то поняла бы, почему.

– Я его не знаю, так что расскажи мне о нем.

– Хорошо. В общем, он неплохой человек, но у него властная мать, и она испортила ему характер. Маркиз сделался таким суетливым, боязливым… Понимаешь, Монкур из породы людей, которые вечно тревожатся без всякого повода и постоянно пытаются всем угодить. Из-за этого его за глаза называют флюгером, хотя это не вполне справедливо. Просто ему не повезло с семьей, и…

Пауза.

– Что?

– Ты знаешь, я сейчас кое-что вспомнил. Граф недавно выиграл у него пятьдесят тысяч франков.

– Для обычного человека это огромные деньги. А как насчет Монкура?

– По-моему, для него тоже. Маркиз так и не смог выплатить свой долг.

– Теперь граф убит, и Монкур больше ничего ему не должен… – задумчиво промолвила Амалия. – Ты не знаешь, где он живет? Я хотела бы побеседовать с ним.

– Недалеко от графа, буквально через два дома от него живет, в желтом трехэтажном особняке.

А вот это очень и очень интересно. Уж не окажется ли истинная подоплека этой истории банальнее некуда? Монкур проиграл слишком много денег, занервничал, узнал, что граф остался в доме один, а тут еще ссора Ковалевского с Мишей… Одно к одному, и соблазн слишком велик! Всего-навсего и нужно-то, что забраться в дом к соседу и прикончить того, сымитировав ограбление…

– Сколько лет Монкуру?

– Двадцать два, кажется.

– Можно его назвать нервным человеком, склонным к истерике? Может быть, чтобы он, пусть чисто теоретически, в сложной ситуации потерял голову и нанес спящему двадцать ударов вместо одного?

– Мама, ты требуешь от меня слишком многого, – вздохнул Михаил. – Я сказал тебе то, что думаю, и… и я понятия не имею, способен ли маркиз совершить столь гнусное убийство. Конечно, Монкур слабый человек и слишком много проиграл… но, черт возьми, это же не повод, чтобы действовать таким образом!

– К твоему сведению, людей убивали из-за куда меньших сумм, чем пятьдесят тысяч франков, – сказала Амалия. Баронесса поколебалась, но потом все-таки решилась и спросила: – Скажи, ты не хочешь перебраться к нам? Мы выделим тебе комнату, любую, какую хочешь. Просто у меня душа не на месте, когда ты не с нами. К тому же случилось такое…

– Мама, честное слово, ты зря беспокоишься, – проворчал сын, но по его голосу Амалия поняла, что он тронут. – Я не убивал графа, хотя первый готов признать, что тот был мерзавцем. А в ту ночь я просто решил прогуляться. В конце концов, есть у меня такое право?

«Уж не прогулялся ли ты до бульвара Османа?» – подумала Амалия. Но, зная характер сына, остереглась задать этот вопрос вслух.

В любом случае завтра она вплотную займется собственным расследованием. Если Михаил не хочет отвечать на ее вопросы – что ж, придется узнать ответы на них от других.

Глава 7

Запасная связка

– Момент для нападения был выбран очень точно, – сказал Папийон на совещании в пятницу утром. – Готовясь к переезду, граф рассчитал всех слуг, кроме своего личного камердинера. Но его он отправил сопровождать тяжелобольного брата – и таким образом остался в доме один. В четверг слуга должен был вернуться, поэтому убийца, кто бы он ни был, понял, что ему надо действовать быстро. Согласно отчету врача, смерть графа наступила более чем за сутки до того, как было обнаружено тело, что приводит нас к ночи со вторника на среду. Последний раз графа видели живым около одиннадцати вечера во вторник, когда тот вышел из такси возле своего дома и расплатился. Водитель такси запомнил что-нибудь особенное, Мерлен?

– Нет. На всякий случай я спросил его, не видел ли он кого-нибудь возле особняка, не преследовал ли кто-нибудь их машину, но мужчина ответил отрицательно. Однако запомнил, что, когда отъезжал, граф сам отпирал входную дверь ключом.

– Разумеется, ведь в доме никого не было, – усмехнулся комиссар.

– А убийца не мог уже прятаться внутри? – высказал предположение Бюсси. – Допустим, он забрался в пустой дом, тут вернулся граф…

– Тогда изначально это все-таки не убийца, а грабитель, – ответил Папийон. – И к тому же дурак, если у него не хватило ума схватить цацки и затаиться, а потом, не потревожив графа, который вскоре лег спать, сбежать.

– А что, если грабитель произвел какой-то шум, граф прибежал и схватился с ним? Грабитель убил его, а потом перетащил в спальню.

– И где тут смысл? – Папийон пожал плечами. – Зачем терять время и устраивать совершенно бессмысленную инсценировку, когда в случае убийства самое благоразумное поскорее сделать ноги?

Молодые коллеги потупились, признавая правоту шефа.

– Кроме того, наши эксперты категоричны – нигде в доме нет следов убийства, кроме спальни, – добавил Папийон. – Итак, около одиннадцати вечера граф вышел из такси, расплатился, открыл дверь, поднялся к себе, почитал на сон грядущий газету «Фигаро» – ее нашли на столике возле кровати, а может быть, и не стал читать, сразу же лег спать. По словам слуги, его господин не любил ложиться после полуночи. Допустим, около полуночи Ковалевский уже спал. Вскоре в дом забрался некто, убил графа, забрал некоторое количество ценностей и ушел. Причем скрылся, судя по всему, через черный ход, ведь дверь там позже обнаружили открытой. Весьма возможно, что и в дом убийца вошел там же. Наш эксперт Вердаль осмотрел замки парадного и черного хода и высказывается вполне категорично: следов отмычки нет, обе двери открывали только родными ключами. Окна в доме закрыты, и наши эксперты, осмотрев их, опять же заявили единодушно: проникновения через них не было.

Комиссар сделал крохотную паузу.

– Теперь переходим к показаниям Розы Тесье. Около полуночи женщина заметила человека, который вертелся возле особняка графа. Примерно через полчаса она увидела, что мужчина бежит обратно, и на руке у него была кровь. Судя по ее описанию, это вполне может быть русский офицер барон Корф, который поссорился с графом за несколько часов до того. Ну, у кого какие соображения?

– Все сходится, – объявил Бюсси. – Убийца – он.

– У меня есть сомнения, – подал голос Мерлен. – Откуда офицер взял ключ? Зачем ограбление? Как-то все это не вяжется. И потом, если убийца проник в дом через черный ход, то показания Розы не стоят ничего, потому что она видела мужчину возле парадного.

– Ага! – многозначительно молвил Папийон. – Но мы не знаем точно, через какую из двух дверей проник в дом убийца. Это раз. Второе: когда барон, если это и впрямь он, бежал обратно, в руках у него ничего не было. Куда он дел деньги, драгоценности и эту чертову фарфоровую статуэтку высотой сантиметров в двадцать, изображавшую урок музыки?

– Все просто: графа ограбил не он, – сказал Бюсси.

– Поясни, – попросил комиссар.

– Убийца проник в дом, чтобы разделаться с графом. Выполнил задуманное и бежал через черный ход. Дальше, может быть, уже в среду некто заметил, что дверь черного хода приоткрыта, вошел в дом, понял, что в нем нет ни единой живой души, украл деньги и вещи и был таков.

– Тогда у нашего грабителя стальные нервы, – усмехнулся Папийон. – Рыться в столе, когда рядом лежит такой труп… На месте грабителя я бы не стал соваться в спальню, а от греха подальше пошел в кабинет и поискал бы там в ящиках бюро.

– А что, если у грабителя хватило сообразительности украсть только фарфоровую статуэтку? – предположил Бюсси. – Барон же унес деньги и ценности. Для отвода глаз. А спрятал их в карманах, ведь нередко в плащах имеются очень вместительные карманы.

– А ключ? – упрямо спросил Мерлен. – Ключ у него откуда?

– Не знаю. А не мог он случаем украсть его у графа прямо в клубе?

– Это мысль, – одобрил Папийон. – Надо будет попросить слугу проверить, все ли ключи графа на месте. Бюсси, тебе удалось выяснить что-нибудь насчет уволенных слуг Ковалевского?

– Проверяю, патрон, но пока все чисто. Никто из них ни в чем криминальном не замечен.

– Продолжай проверку, – распорядился Папийон. – А ты, Мерлен, дуй-ка в автомобильный клуб. Мне нужно знать, во что барон Корф был одет, когда во вторник вечером уходил оттуда. Особое внимание обрати на головной убор.

– Понял, патрон!

– Если мы припрем его к стенке, нам нужны железные доказательства. На одном свидетельстве Розы далеко не уедешь. Я уж молчу о том, как его воспримут добропорядочные присяжные заседатели, которые будут разбирать дело в суде… Все, вы свободны.

Оставшись один, комиссар достал свои записи и задумался, но буквально через минуту его потревожил телефонный звонок. На связи снова был префект полиции Валадье.

– Комиссар, как русское дело? Продвигается?

– Прогресс есть, – подтвердил Папийон, который отлично знал, что с чиновниками самое лучшее – говорить их же излюбленными штампами.

– Газетчики как с цепи сорвались, – пожаловался префект. – Еще бы, давно ничего похожего на сенсацию не было, а тут такое громкое убийство… Вам известно, что брат покойного уже пообещал через газеты награду тому, кто поможет полиции отыскать убийцу?

Папийон даже поперхнулся от раздражения.

– Господин префект, это же кошмар!

– О чем вы, господин комиссар?

– Теперь все парижские сумасшедшие будут нас осаждать своими сообщениями, что они когда-то что-то видели! До чего же это некстати…

– Комиссар, я вас не узнаю. Лично я вполне понимаю месье Анатоля. Люди опасаются иметь дело с полицией, но когда им дают понять, что они могут немного заработать, тогда может выясниться что-нибудь важное…

– Комиссар! – В дверь просунулась голоса Мерлена. – К вам слуга графа. Впустить?

Не то чтобы Папийон предвкушал особое удовольствие от разговора с Савельевым, но он с радостью ухватился за предлог завершить беседу с префектом. И, буркнув, что у него срочное дело, швырнул трубку на рычаг, скомандовал:

– Давай его сюда.

Николай Савельев вошел и, даже не успев сесть, сказал, что у него есть для комиссара важная новость.

– Я вас слушаю, – кивнул Папийон.

– Мне все не дает покоя дверь черного хода, – признался слуга.

«Не тебе одному», – усмехнулся про себя комиссар.

– Хорошенько все обдумав, я решил, что убийца мог проникнуть в дом этим путем и, вероятно, так же уйти. Поэтому я стал проверять, на месте ли ключи от черного хода.

Мужчина сделал эффектную паузу.

– И? – поторопил его Папийон.

– Всего у нас семь ключей от черного хода: три были у уволенных слуг, один у меня, один у господина графа, и два запасных, которые хранятся в ящике комода. – Савельев вздохнул. – Так вот, господин комиссар, запасные ключи оказались на месте, равно как и полученные от слуг. Мои тоже у меня, и я никому их не давал. А ключа, который был у господина графа, на месте нет.

В доказательство своих слов Савельев извлек из кармана небольшую связку ключей, снабженную щегольским золотым брелоком.

«Так что же, – изумился комиссар, – получается, Бюсси прав?»

Но сначала он решил выяснить кое-какие детали.

– Ваш хозяин носил при себе ключи от черного хода?

– Иногда. Видите ли, у него было две связки. Одна, так сказать, основная, а эта – запасная. Здесь ключи, которыми он пользовался редко или только в определенных случаях. Вот, например, ключ от секретера. Этот – от лакового бюро, но хозяин никогда его не запирал. Дальше – от несгораемого шкафа, который находится в Петербурге, еще эти четыре – от каюты хозяина и других помещений на яхте. Следующий – от нашей петербургской квартиры. Рядом с ним висел ключ от черного хода, но сейчас его нет.

– А этот от чего? – спросил комиссар, показывая на последний ключ на связке.

От него не укрылось, что Савельев слегка замялся.

– Полагаю, графу уже не будет вреда, если я скажу… – пробормотал верный слуга. – От квартиры госпожи Тумановой, с которой хозяин встречался.

– Она была его любовницей?

– Да. Дама жила отдельно, чтобы не афишировать отношения с графом. Дело в том, что госпожа Туманова замужем.

– В каких именно определенных, как вы сказали, случаях месье Ковалевский брал с собой данную связку? – поинтересовался комиссар. – Когда встречался с госпожой Тумановой, например?

– Разумеется. Или когда полагал, что ему может понадобиться по какой-то причине вернуться через черный ход. Например, когда отмечали именины господина Урусова, я видел, как граф взял с собой эту связку.

– Зачем?

– Хозяин сказал, что Урусов не жалеет выпивки, – с видимым отвращением к несообразительности полицейского ответил слуга, – и ему не хотелось, чтобы его видели соседи, если он… э… выпьет больше положенного.

Комиссар задумался.

– Скажите, а во вторник господин Ковалевский мог взять с собой вторую связку ключей?

– Думаю, мог. Граф же знал, что в доме никого не будет. Вдруг ключ от парадного хода сломается, к примеру…

Или если господин граф выпьет больше положенного, докончил про себя Папийон. Машинально он взял связку и стал перебирать ключи. Что-то подспудно беспокоило его, но пока ему не удавалось сообразить, что именно.

– Нет, просто потерять ключ нельзя, – подал голос Савельев, который совсем иначе истолковал манипуляции и задумчивость полицейского. – Видите, какое прочное кольцо, на котором они все держатся? Его могли только украсть.

Ну да, ну да, разумеется… Папийон усмехнулся своим мыслям.

– А скажите-ка мне вот что… Вы знаете барона Корфа? Михаила Корфа?

– Да, мне знакомо это имя.

– Он часто бывал дома у графа?

– В Париже или в Петербурге?

– В Париже, разумеется.

– Никогда.

Хм, любопытно. Хотя, с другой стороны, что мешало барону догадаться, что в особняке графа есть черный ход? Тоже еще невидаль, такие двери есть почти во всех парижских домах…

Итак, Корф повздорил с графом и взбесился, так как тот дал ему понять, что не станет драться на дуэли. Тут барон некстати вспомнил, что его враг сейчас в доме один, ведь граф, возможно, при нем кому-то говорил об этом… Офицер украл в клубе ключ и пошел сводить счеты. Бродил возле особняка, потому что не мог решиться, потом отправился к черному ходу… Убегал в ужасе от совершенного им преступления, оттого и все мысли о двери вылетели у него из головы, вот и не запер ее за собой.

Не запер… Какого черта! Вовсе не дверь важна сейчас, а ключ! Как же он сразу не понял, не додумался, не догадался?

– Скажите, раз уж вы, по-видимому, все знаете о жизни своего хозяина… На том ключе от черного хода была какая-нибудь надпись? Ну, мол, это ключ от черного хода…

– Нет, месье.

– Может быть, он как-то выделялся?

– Я бы не сказал, месье… Ключ как ключ.

Вот так-то. После свидетелей в сыскном деле нет ничего важнее деталей, и всегда прежде всего надо проверять именно их.

Если Корф не дружил с графом и не был знаком с его привычками, откуда ему знать о второй связке? И о том, что граф вообще носит с собой ключ от черного хода? Не всегда носит, кстати сказать! И как он мог распознать на связке почти одинаковых ключей тот, что был ему нужен? Как? Как?

Или комиссар не прав, и барону кто-то успел рассказать о привычках графа и второй связке? Кто именно? При каких обстоятельствах?

– Благодарю вас, – сказал Папийон. – Вы задали мне интересную задачку!

– Я считал, что должен рассказать вам все, что может помочь, – искренне ответил слуга, и комиссар невольно устыдился своего излишне ироничного тона. – Кроме того, я в любом случае собирался идти к вам. Потому что получил телеграмму от месье Анатоля по поводу похорон… Он уполномочил меня распорядиться насчет перевозки в Россию тела. Если мой бедный хозяин… если господин граф вам больше не нужен… – слуга запнулся.

– Я полагаю, вы можете забрать тело, – кивнул Папийон, подумав. – Время смерти и ее причина уже установлены, так что нет нужды в дополнительных изысканиях. – Он немного поколебался. – Скажите, а месье Анатоль не сможет приехать в Париж? Я хотел бы задать ему несколько вопросов о его брате.

– Боюсь, что у месье Анатоля не то здоровье, чтобы сейчас предпринимать путешествие в Париж, – дипломатично ответил слуга. – Он очень болен, и из-за вестей о брате его состояние вовсе не улучшилось. Скажу вам откровенно, если бы это зависело от меня, я бы вообще предпочел его не беспокоить, но он бы и так узнал все из газет…

– Скажите, а братья ладили между собой?

– Вы имеете в виду, были ли между ними дружеские отношения?

– И это в том числе.

– Как вам сказать… – Савельев вздохнул. – Месье Анатоль был в семье любимцем, в отличие от старшего брата. Сами понимаете, что графу такое положение было не очень по душе, и они с братом нередко ссорились. Однако когда месье Анатоль заболел, господин граф забыл все разногласия и принял в нем большое участие. Платил докторам, за пребывание в санаториях… и за все остальное тоже.

– Остальное?

– Карточные долги месье Анатоля. Он ведь тоже был азартный игрок. И… и не пренебрегал другими развлечениями. Их мой хозяин тоже оплачивал.

Однако не слишком веселая жизнь была у погибшего аристократа, подумал Папийон. Жена при разводе чуть не пустила бывшего супруга по миру, младший брат – транжира и туберкулезник… Да еще попался на его пути мстительный барон Корф, с которым он поссорился, переоценив свою безнаказанность, и который, вероятно, убил злоречивого шутника.

Глава 8

Очевидцы ссоры

В пятницу утром Амалия прежде всего отправилась в посольство и попросила встречи с российским послом, князем Д. От нее не укрылось, что ее приняли не сразу, а когда она увидела лицо князя, последние сомнения баронессы развеялись окончательно.

– Чрезвычайно неприятное дело, – промямлил князь, упорно избегая ее взгляда. – Я знал покойного Павла Сергеевича, знал его семью, и кто бы мог подумать…

Посол умолк, скорбно покачав головой, и Амалия поняла, что князь в курсе расследования, которое проводит Папийон, и что ее сына уже считают виновным. Или, по крайней мере, основным подозреваемым. И хотя знала, что ее слова не произведут никакого впечатления, она все же не удержалась – сказала, что Михаил не может быть причастен к этому жуткому преступлению.

Князь покосился на нее, и баронесса чем угодно поклялась бы, что в то мгновение он подумал: «Все матери преступников так говорят».

– Кажется, Михаил Александрович собирается на неделе возвращаться в Петербург? – светским тоном осведомился посол.

Это уже был прямой намек на то, что ее сыну лучше всего уехать, пока подозрения полиции не обратились в уверенность. И на лице князя отразилось неудовольствие, когда Амалия ответила, что Михаил пока не намерен никуда уезжать.

– Разумеется, вы можете рассчитывать на наше содействие в любых обстоятельствах, – добавил посол. – Будем надеяться, что полиция отыщет убийцу и что им окажется какой-нибудь слуга или апаш[5].

Сие означало: а если преступником окажется ваш сын, мы, сударыня, будем вам чрезвычайно признательны, если вы не станете впутывать нас в столь дурно пахнущее дело.

Амалия покинула особняк, кипя от сдерживаемого гнева. Впрочем, это был не последний визит, который она собиралась нанести сегодня, и она призвала себя к порядку, чтобы не терять ясность мысли. А затем самой себе скомандовала: «Теперь – к Феоктистову!»

К счастью, молодой человек не стал испытывать ее терпение и сразу же согласился принять посетительницу. Баронесса окинула его внимательным взглядом. Чистенький, свеженький, приятный брюнет, который постоянно улыбается и которого наверняка обожают его мать, вредная богатая тетка, если таковая имеется, слуги, женщины и собаки. И, хотя Владимир не позволил себе никаких намеков, она почему-то была уверена, что гибель графа только позабавила смешливого юношу с таким положительным лицом.

– Да, – подтвердил Феоктистов, – я видел, как ваш сын поссорился с графом. Барон даже хотел дать ему пощечину, но граф перехватил его руку.

Амалия нахмурилась: о пощечине Миша не упоминал. Значит, ссора была и впрямь серьезной.

– Кто еще слышал их перепалку?

– Георгий Иванович. Он сразу кинулся их разнимать.

– Вы имеете в виду…

– Господина Урусова. Еще неподалеку находился маркиз де Монкур, который таращил глаза и не понимал, что происходит. Я стал ему объяснять, мол, ничего особенного, просто господин барон пообещал убить графа, да вовремя одумался, тем более что Павел Сергеевич объявил, что дуэлей не признает. По-моему, маркиза глубоко возмутила эта ссора, – беспечно прибавил Феоктистов.

– А вас?

– Меня?

– Да, какое впечатление она произвела на вас? Только честно, – добавила баронесса с улыбкой.

Владимир вздохнул.

– Честно? Что ж, хорошо. Так вот, граф умел быть приятнейшим собеседником, когда хотел. Но иногда на него находило, и он становился невыносимым. Однако не могу представить себе, чтобы его убили из-за этого.

«А ты все-таки не ответил на мой вопрос, – подумала Амалия. – С другой стороны, все и так понятно. Граф Ковалевский не нравился людям. Интересно, почему?»

– Кроме вас, Урусова и Монкура, кто-нибудь присутствовал при ссоре?

– М-м… Месье Фуре невдалеке дремал в кресле, делая вид, что читает газету, и перебранка его разбудила. Не думаю, впрочем, что он понял, о чем шла речь, ссорились-то по-русски.

«Монкур тоже не понял, однако ему ты все объяснил, – отметила про себя баронесса. – Любопытно…»

С другой стороны, почему она думает, что графа убил некто, кто слышал ссору и сообразил, как использовать ее в своих целях? Мало ли кому Феоктистов, Урусов и Монкур могли проболтаться о конфликте графа Ковалевского с Михаилом… Да и Фуре тоже, по правде говоря. На каком бы языке ни говорили рядом с вами, вы всегда сумеете понять, что собеседники ссорятся – их выдают интонации, жесты и выражение лица.

– Лично вы кому-нибудь говорили во вторник о ссоре?

– Вы имеете в виду, до того, как убили графа? Нет, никому.

И Амалия поняла, что молодой человек, вроде недалекий с виду, ухватил нить ее рассуждений и прекрасно понимает, в каком направлении она пытается вести следствие. Что было не очень приятно, поскольку Амалия, как и любой другой сыщик, не любила, когда ее планы становились явными. Однако она пересилила себя и улыбнулась.

– Кто, по-вашему, мог это сделать?

– Вы говорите об убийстве? Понятия не имею, госпожа баронесса, – ответил Феоктистов, пожимая плечами и глядя на нее совершенно хрустальными, честными глазами.

– Я спросила, кто мог сделать, а не кто сделал, – тихо напомнила Амалия.

– По-видимому, кто-то небогатый, кто имел к графу личные претензии, причем достаточно серьезные, чтобы убить его и вдобавок ограбить, – без колебания ответил молодой человек. – Скажем, какой-нибудь слуга, у которого он увел женщину. Я, конечно, фантазирую, понимаете? Тот, кому позарез нужны были деньги и кто ненавидел графа. Но, боюсь, никакого конкретного кандидата у меня нет.

– А граф пользовался у женщин большим успехом? – продолжила с любопытством Амалия.

– Как вам сказать, сударыня… – Феоктистов вздохнул. – Я бы сказал, его боготворили прачки, горничные и… всякие такие особы… Я правильно понимаю, что вас интересует все, даже сплетни?

– Сплетни – особенно, – без намека на улыбку откликнулась баронесса. – Сплетни – кривое зеркало, в котором в искаженном виде отражается действительность. Чтобы сплетня была живучей, она должна содержать в себе черты реальности. Нет никакого смысла распространять о человеке слухи, что тот пьяница, если всем известно, что он не пьет.

– В таком случае берегитесь, – оживился Феоктистов, – я расскажу вам все сплетни о покойном графе, которые доходили до моих ушей. Во-первых, его супруга. Графиня Ковалевская обожала мужа, и тот, кажется, тоже был в нее влюблен, но быстро охладел и сделал все, чтобы оттолкнуть от себя. В конце концов они развелись, причем графиня отобрала значительную часть семейного состояния. Забыл, правда, добавить, что в основном это было ее собственное состояние, потому что она принесла мужу богатое приданое. – Владимир улыбнулся озорной мальчишеской улыбкой. – Какая жалость, что преступление случилось не в романе – графиня была бы, наверное, одной из первых подозреваемых. Однако мы имеем дело с жизнью, в которой мадам Ковалевская пребывает в Ницце, слишком далеко от места убийства. Увы!

– Что еще вам известно? – спросила Амалия, зорко наблюдая за собеседником, который, как она уже отлично понимала, оказался вовсе не прост.

– Во-вторых, актрисы и балерины, – продолжал молодой повеса. – Имя им легион, прошу прощения… Их граф даже не считал за значительные… гм… завоевания. О прачках я уже, кажется, говорил. Что касается остальных женщин, то их тоже было немало. Как я понял, отношения развивались всегда одинаково: дама встречает графа, влюбляется в него, иногда чуть ли не до потери рассудка, а расставшись с ним, знать его не хочет.

– Балерина Корнелли тоже не хотела его знать? – спросила баронесса.

– Кажется, она была последним его увлечением. Хотя, может, и предпоследним. Или одной из предпоследних, скажем лучше так. Потому что граф куда охотнее говорил о своих былых победах, чем о нынешних, а ссора произошла как раз из-за нее. Так или иначе, что-то у них было определенно.

– Может быть, вы знаете определенно о ком-нибудь еще?

– Ах, сударыня, сударыня… – проворчал, усмехнувшись, молодой человек. – Ну я же не проводил свои дни, регистрируя увлечения покойного Павла Сергеевича… Ходили слухи, что у него был роман с госпожой Тумановой, к примеру. Одно время говорили даже, что граф затеял на ней жениться, но муж не давал ей развода, а у них двое детей. Сами понимаете, в таких обстоятельствах ждать развода придется очень долго.

– А где живет госпожа Туманова? В России?

– Нет. Ее муж большую часть времени проводит в России, она же предпочитает оставаться в Париже. Граф снял для нее особняк и оплачивал все расходы, пока они не расстались. Сейчас ее расходы оплачивает кто-то другой, хотя дама уверяет, что ее содержит семья.

– Вы знаете госпожу Туманову?

– Да. Очаровательная брюнетка, взбалмошная, капризная… бездна обаяния. Имя ей дали в честь Марии Стюарт, потому что предки дамы были из рода Стюартов – во времена Петра кто-то из них переселился в Россию, вот от него-то и происходит Мария Антоновна. Похоже, по части покорения мужчин она пошла в свою прапра… словом, в королеву. Георгий Иванович как-то сказал, что подобные женщины – гибель для мужчин и их кошелька. Впрочем, Георгий Иванович не слишком жалует мадам Туманову – та своими тратами чуть не разорила его друга Ковалевского, дела которого он ведет.

– Значит, покойный Павел Сергеевич был щедрым человеком?

– Хм… Я бы сказал, он был щедрым только с теми, кто был ему по душе. А вот милостыню нищим не подавал, говорил, что поощрять лень – грех.

– Даже так?

– Да, сударыня. Хотя, вы знаете, я сейчас вспомнил: однажды граф при мне дал большие деньги калеке, который просил подаяние. Но в том случае было совершенно очевидно, что этого человека никто на работу не возьмет, мужчина побирается, потому что у него нет другого выхода.

Выйдя наконец от Феоктистова, который забросал ее всевозможными сведениями, баронесса даже приостановилась, чтобы перевести дух. Женщины, щедрость и мелочность, пощечина, Туманова, Корнелли, графиня в Ницце… Пригодится ли ей хоть что-нибудь из столь разнородной информации?

«Конечно, Феоктистов не считает, что мой сын убил графа, но если Мишу арестуют, он будет воспринимать это как забавный анекдот», – в сердцах помыслила Амалия.

И отправилась с визитом к маркизу де Монкуру.

Худой и бледный молодой человек с узким, маловыразительным лицом принял ее тотчас же. Он с порога принялся заверять гостью, что не верит в виновность ее сына, причем так многословно, с такими комплиментами, что у Амалии немедленно пропала охота расспрашивать его о чем бы то ни было. Сразу было видно – собеседник трусоват и, скорее всего, ненаблюдателен. Тем не менее она все же задала несколько вопросов о ссоре в клубе. И на нее хлынула новая лавина велеречивостей:

– Я был поражен… Господин Корф всегда был столь учтив, казался таким воспитанным молодым человеком…

Возможно, подобным образом мог бы выражаться какой-нибудь старик или человек старшего поколения, но Амалию озадачило, что эти слова принадлежат юноше, который на три года младше ее сына.

– И вдруг ужасная ссора, ни с того ни с сего… Мишель вскочил, стул опрокинулся… Граф перехватил его занесенную явно для пощечины руку… К счастью, месье Урусов сидел за одним столом с ними и кинулся разнимать ссорящихся… Мне показалось, они сейчас раздавят его – ведь и барон, и граф люди высокого роста, а месье Урусов гораздо ниже… Но все же мужчины послушались его и разошлись.

– А где был господин Феоктистов?

– Тоже сидел за столом, но не вмешивался. Потом он мне объяснил, что это была личная ссора, а в России не принято встревать в таких случаях. – В тоне маркиза звучало осуждение.

– Скажите, у графа часто случались конфликты? – спросила Амалия.

Монкур задумался.

– Нет. Он был очень вежливый, прекрасно воспитанный господин. Аристократ до кончиков ногтей.

– То есть человек, с которым вы легко могли бы подружиться?

На худом лице молодого человека отразилось колебание.

– Видите ли, сударыня… Граф был старше меня, а дружба легче складывается между ровесниками. Вы не находите?

– Я спросила, так сказать, в общем смысле, – улыбнулась баронесса. – У графа Ковалевского было много друзей?

– Разумеется! Он со всеми был знаком, бывал в опере, я видел его в театрах…

Амалия тихо вздохнула. Как объяснить застенчивому и, судя по всему, не слишком счастливому юноше, что знакомые – это одно, друзья же – совсем другое?

– А женщины?

– Право же, сударыня… Вы вынуждаете меня вторгаться в такую область…

Просто мучение, а не свидетель, с досадой подумала Амалия. Для того, кто ведет следствие, нет ничего хуже таких вот несообразительных, чрезмерно щепетильных людей, живущих в плену условностей.

– Мне говорили, что граф развелся со своей женой. Он был влюблен в кого-нибудь?

– Нет… Граф был очень одинок…

Юноша запнулся, смущенный тем, что посетительница, золотоглазая и чуждая его миру – он инстинктивно ощущал это – дама, все-таки вынудила его вторгнуться в то, что он считал личной жизнью другого человека, то есть в область совершенно неприкосновенную.

– Скажите, господин маркиз… А правда, что вы проиграли графу Ковалевскому пятьдесят тысяч франков?

Монкур как-то затравленно оглянулся, съежился в кресле и, словно инстинктивно отгораживаясь от собеседницы, скрестил руки на груди.

– Не вижу причин отрицать это… – наконец выдавил он из себя. – Да.

– И вы заплатили? Огромные ведь деньги.

– Мы договорились иначе, я должен был отдать в счет долга мою долю в конном заводе, – устало объяснил молодой человек.

– Сочувствую вам, – серьезно произнесла баронесса. – Скажите, вы успели подписать соответствующие бумаги?

– Нет, не успели. Мы обговаривали детали соглашения, и вдруг граф погиб.

– В последнее время у Павла Сергеевича случались другие крупные выигрыши? Может быть, он выиграл еще у кого-нибудь большую сумму?

– Если и так, мне ничего об этом не известно, – с достоинством откликнулся маркиз.

– Кто, по-вашему, мог убить графа Ковалевского?

Задавая вопрос, Амалия не сомневалась в том, какой последует ответ, и маркиз вполне оправдал ее ожидания.

– Я полагаю, дело полиции разобраться в преступлении.

– И все же? Наверняка ведь у вас есть какие-то собственные соображения?

– Да, конечно. Но я предпочитаю не высказывать их, не имея никаких доказательств. А теперь простите, госпожа баронесса, у меня дела.

Выходя от Монкура, Амалия испытала соблазн заглянуть в особняк графа, расположенный по соседству, но перед ним по-прежнему стояли несколько зевак, и какой-то фотограф, полыхая магнием, делал снимки. «Еще не хватало матери главного подозреваемого попасться в объектив», – невесело подумала Амалия. И, опустив на лицо вуаль, велела Антуану везти себя к промышленнику Фуре.

Глава 9

Тень стрекозы

Господин Фуре поднялся из-за заваленного бумагами стола навстречу гостье и, окинув ту внимательным взглядом, учтиво поцеловал ей руку. Едва увидев лицо почтенного буржуа, баронесса подумала: «О, да вас не проведешь, сударь…»

Из-под лохматых бровей на нее смотрели маленькие, но очень цепкие глаза; объемистое брюшко наводило на мысль о добродушном и сытом господине, а короткие толстые пальцы словно заблаговременно были созданы всеведущей природой, чтобы удобнее было пересчитывать бумажные деньги. Таким образом, у месье Фуре имелось три ипостаси: одна – наблюдатель, примечающий все на свете, другая – благодушный гурман и третья – финансист. В данную минуту Амалию больше всего интересовала первая.

– Автомобильный клуб? Чепуха, хотя повар там отменный. В автомобилях любой шофер разбирается куда лучше всех членов клуба, вместе взятых… Что? Ссора? Конечно, я там был, хоть и мало что понял. Были произнесены какие-то слова, после которых ваш сын взвился, как ужаленный. Я разобрал только слово «дуэль». Глупость несусветная, по моему мнению. Простите меня, но если бы ваш сын – или кто-то другой, неважно – просто надавал графу по физиономии за его выходку, этак, знаете ли, по-простонародному, тот бы сразу же присмирел. Когда человеку все сходит с рук, он наглеет.

– Скажите, месье, а какого вы вообще мнения о графе Ковалевском?

Фуре метнул на посетительницу хмурый взгляд.

– Вы действительно хотите это знать?

– Да. Вы производите впечатление чрезвычайно опытного человека, которого не проведешь.

Амалия произнесла ровно то, что думала, однако делец воспринял ее слова как попытку тонко польстить – и расплылся в обаятельной улыбке, совершенно неожиданной у человека такого склада.

– О! Ну, если вас интересует мое мнение, сударыня, то вот оно: вашей стране не миновать революции.

– Простите? – переспросила озадаченная Амалия.

– История, сударыня, история! Мы своим Ковалевским отрубили головы в 1789-м, а ваши до сих пор ведут себя так, словно им ничто не угрожает, да и угрожать не может. – Фуре вздохнул. – Вы спросили меня, что я думаю о графе. Лично я удивлен, что этот месье еще так долго пробегал. Он уже давно должен был получить свое.

– Граф был настолько неприятной личностью?

– Дело не в том, приятен человек или неприятен, а в его душевном содержании, – веско заявил финансист, наслаждаясь каждым словом.

Судя по всему, в обычной жизни мужчине нечасто доводилось поговорить на подобные темы, а когда к нему явилась баронесса Корф, он инстинктивно почувствовал, что может беседовать с ней о том, о чем не стал бы распространяться с другими.

– Важно, что у человека внутри, понимаете? Манеры, титулы – вздор, чепуха. А внутри у графа была большая гниль. Когда мужчина, посмеиваясь, рассказывает, как из-за него порывалась отравиться некая женщина, и все вокруг слушают с почтительным видом – это симптом. Он обыгрывает дурачка, которому явно нечем платить проигрыш, и когда тот порывается уйти, раз за разом возвращает его на место, не силой, заметьте, а разными замечаньицами, как бы снисходительными, да с ехидной улыбочкой – это еще один симптом. Если человек в холодный день открывает окно возле своего брата, у которого последняя стадия чахотки, и заботливо спрашивает, не дует ли ему, – это такой симптом, что дальше некуда. Можете мне поверить, я долго наблюдал за графом. Он принадлежал к породе людей, уверенных, что им все можно, потому что никто не осмеливался поставить их на место. И ведь нельзя сказать, что месье Ковалевский был как-то особенно жесток – нет, ничего подобного. Граф был всего лишь мелкий, гнусный пакостник, которому нравилось испытывать свою власть над людьми, и при этом мог очень умно рассуждать о свободе, подоходном налоге и о том, как прелестно танцует мадемуазель Павлова. В нем было что-то от маленькой собачки. Знаете, такое вроде милое существо, так и подмывает его погладить… И вот вы гладите, песик виляет хвостом, вы улыбаетесь, весь расчувствовавшись, и вдруг видите, что симпатяга норовит исподтишка тяпнуть вас за палец. Только вот граф не был маленькой собачкой и кусал порой больно.

– Я вижу, Ковалевский когда-то едва вас не провел, – уронила Амалия, глядя собеседнику в глаза.

– Что есть, то есть, вы правы, сударыня, – усмехнулся Фуре. – Если вы его не знали, он вам казался очень обаятельным человеком и поначалу производил весьма выгодное впечатление. Счастье мое, что я крайне недоверчив, и чем любезнее граф становился со мной, тем напряженнее я себя чувствовал в его присутствии. А когда он стал меня расспрашивать – разумеется, намеками, будто в виде шутки, – как бы ему пустить по миру одного бедолагу, подав ему мысль купить не те акции, окончательно решил, что от него лучше держаться подальше.

– Кто же такой этот бедолага? – поинтересовалась Амалия.

– У меня создалось впечатление, что его адвокат.

– Вряд ли. Насколько мне известно, Ковалевский с Урусовым дружили.

– Граф не мог ни с кем дружить, – покачал головой Фуре. – Как говорил мой покойный отец, у свиней не бывает друзей. Простите, сударыня…

– Скажите, дурачок, которому нечем было платить проигрыш, случаем не маркиз де Монкур?

– Он самый.

– А женщина, которая пыталась отравиться, когда граф ее бросил?

– Не знаю. Я услышал только часть истории и сразу же ушел.

– Вам известно что-нибудь о балерине Корнелли и госпоже Тумановой? В каких отношениях они были с графом Ковалевским?

– Понятия не имею. Хотите знать мое мнение, сударыня? – почти весело спросил Фуре. – Женщина, которая связывается с таким типом, немного стоит, поверьте мне!

– И последний вопрос, чтобы больше не отнимать у вас время. Кто, по-вашему, мог убить графа?

Фуре задумался.

– Вот тут, мадам, признаюсь честно, я в тупике. То есть я говорил вам, что граф уже давно мог получить по заслугам, и так далее, но, видите ли, это рассуждая логически. А опыт убедил меня, что на логику можно полагаться только наполовину, если речь идет о людях. Ведь они дьявольски изворотливы именно тогда, когда им надо уходить от, выражаясь языком романов, возмездия. В жизни возмездие всегда выглядит так: положим, вы пустили кого-то по миру, и тот человек повесился; но проходит десять лет, является некто и пускает по миру вас, причем сей «некто» не имеет никакого отношения к тому, кого вы погубили. Поэтому «Графа Монте-Кристо» будут читать всегда – в жизни подобного не бывает!

– Что ж, поверю вам на слово, – сказала Амалия, поднимаясь с места. – Хотя Дюма писал свой роман по мотивам реальной истории… Всего доброго, месье Фуре. Очень рада, что мне удалось побеседовать с вами.

И она отправилась к Георгию Ивановичу Урусову, поверенному графа, надеясь узнать несколько интересующих ее деталей.

Урусов был дома, но, как сообщил слуга, у него находился посетитель. Минут через пять слуга вернулся и сказал, что хозяин будет счастлив принять госпожу баронессу.

Поверенный графа оказался невысоким господином средних лет с ухоженной бородой. Его внешность можно было бы описать черту за чертой, что, впрочем, не избавило бы от необходимости признать в конце концов, что в ней не имелось ровным счетом ничего необыкновенного. Урусов чрезвычайно сердечно приветствовал Амалию (которую видел первый раз в жизни) и спросил, чем может быть ей полезен.

«Интересно, чем объясняется эта любезность? – подумала баронесса. – Уж не рассчитывает ли он записать меня в свои клиентки?» От нее ничто не укрылось – ни то, что квартира Урусова обставлена не слишком богато, ни аромат модных духов «Коррида», витавший в воздухе. Стало быть, до нее у адвоката был не посетитель, а посетительница, и чутье упорно нашептывало Амалии, что та приходила вовсе не по делу, требовавшему юридического вмешательства.

Амалия объяснила Урусову, что знала графиню Ковалевскую, что ее сын был знаком с графом, и вообще это такая трагедия, страшнее которой трудно что-нибудь вообразить. Урусов с умным видом слушал, кивал и вздыхал.

– Скажите, а господин граф не оставил завещания? – перешла наконец баронесса ближе к теме.

– Нет, сударыня. Он очень не любил говорить о том, что будет после его смерти. И вот, видите, как все обернулось…

– Кому же достанутся его богатства?

– Боюсь, слухи о богатстве покойного графа сильно преувеличены, – сдержанно улыбнулся Урусов. – Павел Сергеевич совершил много… гм… необдуманных трат. В любом случае, я полагаю, с этим будет разбираться его брат, Анатолий Сергеевич.

– Тот, который болен чахоткой?

– Увы, да.

– Я совсем не помню Анатолия Сергеевича, – заявила Амалия, говоря, в сущности, чистую правду, так как невозможно помнить того, кого в глаза не видел. – Скажите, а что он за человек?

– Гм… Очень хороший и порядочный человек. К сожалению, он серьезно болен.

– Насколько знаю, граф не очень с ним ладил.

– Да, окружающим иногда так казалось, но на самом деле они души не чаяли друг в друге. Павел Сергеевич очень многое делал для своего брата.

«Ну да, ну да, – усмехнулась про себя Амалия. – К примеру, открывал окно в холодную погоду».

– А графиня Ковалевская может претендовать на имущество своего покойного супруга?

Брови Георгия Ивановича поползли вверх.

– Полагаю… то есть я вполне уверен, что вашей знакомой это совершенно ни к чему, госпожа баронесса. Я вел дела покойного и могу сказать, что там больше долгов, чем… э… доходов.

– Но имение в Минской губернии…

– В плачевном состоянии, сударыня, и к тому же заложено. Впрочем, я думаю, госпоже графине и без меня сие известно.

Адвокат сердечно улыбался, показывая ровные белые зубы, и все же баронессу не оставляло ощущение, что Урусов не то скован, не то чуть более, чем следовало бы, напряжен. И еще Амалия поняла, что он не верит в историю, которую должны были подсказать ее расспросы, – будто посетительница явилась к нему по поручению жены графа. А раз так, то можно сбросить маску…

– Получается, в материальном смысле никто от смерти графа ничего не выиграл?

Урусов перестал улыбаться.

– Должен признаться, такая мысль даже не приходила мне в голову, – помедлив, промолвил он. – Судите сами: граф был разведен, завещания не имелось, все должно отойти брату как ближайшему родственнику… причем неизвестно, сколько еще брат протянет, прошу прощения. – Адвокат с любопытством покосился на собеседницу. – Госпожа баронесса, а что заставило вас заинтересоваться данным делом?

– Жизнь, – серьезно ответила Амалия. – Скажите, раз уж вы хорошо знали покойного графа… У него были враги?

– Такие, которые могли бы желать его смерти? Не думаю.

– И все-таки… Как вы объясняете то, что случилось?

Георгий Иванович вздохнул и развел руками.

– Я объясняю очень просто: это судьба.

– Кто же, по-вашему, помог ей осуществиться?

– Сударыня, – устало улыбнулся адвокат, – я не следователь и не сыщик… Но лично я полагаю, тут замешаны низы общества. Ничто иное просто не приходит мне в голову.

– Хм, любопытная версия… – Баронесса поднялась с места. – Благодарю вас, Георгий Иванович, и прошу извинить, что отняла у вас столько времени.

Она вышла, оставив на столике свой веер. Однако дойдя до первого этажа, сделала вид, будто ищет что-то в своей сумочке, и вернулась.

– Кажется, я забыла в гостиной веер, – с лучезарной улыбкой сообщила Амалия слуге, который открыл ей дверь.

– Я принесу его вам, сударыня, – отвечал тот.

– Нет-нет, не трудитесь, я сама, – быстро возразила баронесса и, пройдя мимо слуги, который не посмел ее задержать, вернулась в гостиную.

Урусов был не один, хотя Амалия могла поклясться, что к нему никто не входил: на лестнице, когда она шла вниз, ей никто не встретился. Рядом с низеньким адвокатом, нежно держа его за руки, стояла дама и, смеясь, говорила:

– Разве я не обещала тебе, что все будет так, как я хочу? А ты придаешь значение таким глупостям!

Тут Георгий Иванович поднял голову, увидел вошедшую и оторопел. Баронесса тоже немного опешила: только что перед ней был счастливый любовник, а остался лишь сконфуженный, застигнутый врасплох бородатый плюгавец.

Что касается дамы, стоявшей к двери спиной, то Амалия не видела ее лица. Но заметила, что та темноволоса и на полголовы выше Урусова. А вдобавок безошибочно узнала исходящую от нее волну «Корриды».

– Ах, я такая неловкая! – воскликнула баронесса. – Я забыла у вас веер! Простите великодушно, Георгий Иванович…

Она забрала свой веер, еще раз попрощалась с адвокатом, который, оправившись, объявил, что всегда рад ее визитам, и удалилась из гостиной.

Не особенно надеясь на удачу, Амалия, сев в автомобиль, велела шоферу ехать на бульвар Османа. Ей, однако, повезло: мадемуазель Корнелли была дома и сразу же согласилась принять посетительницу.

Елизавете Корнелли было двадцать четыре года. С точки зрения баронессы, та не блистала красотой, а талантом обладала разве что чуть выше среднего. С точки же зрения обывателей, которые постоянно видели портреты балерины в иллюстрированных журналах, Корнелли была звездой, а значит, красивой и талантливой.

Вблизи она действительно не производила особого впечатления – лицо с мелкими чертами оживляли лишь большие карие глаза, в углу рта красовалась маленькая родинка. Бесспорно красива была лишь шея – тонкая, изящная, лебединая, как писали рецензенты. Темные волосы Елизаветы были убраны в небрежную прическу, но Амалия, которая кое-что смыслила в небрежности, понимала, что та наверняка стоила парикмахеру больших трудов. И хотя балерина вышла к ней почти не накрашенной, от зоркого взгляда гостьи не укрылось количество роскошных украшений, которые надела на себя хозяйка. На сцене воздушная мадемуазель Корнелли в самом деле напоминала стрекозу или, быть может, бабочку, но сейчас, в темном платье, которое ее старило, со всеми этими тяжелыми браслетами на руках и с бриллиантовым ожерельем на шее, вызывала скорее в памяти образ какой-нибудь дочери ростовщика или разбогатевшего купца.

– Вы, конечно, слышали об убийстве графа Ковалевского, – утвердительно произнесла баронесса.

Елизавета шевельнула бровью и едва заметно поморщилась. «Нет, – подумала Амалия, пристально наблюдавшая за ней, – даже если между нею и графом что-то и было, она никогда его не любила».

– Да, весьма прискорбное происшествие, – сказала балерина.

Голос у нее оказался тусклый и неприятный и еще больше восстановил Амалию против собеседницы.

– Накануне гибели граф был в автомобильном клубе, и там с ним повздорил мой сын. – Баронесса заметила, как блеснули глаза Елизаветы. – В пылу ссоры он пообещал убить графа. Сами понимаете, как выглядит такое заявление в связи с последовавшими затем событиями. Полиция уже допрашивала Михаила, но тот упорно не хочет говорить, где находился во вторник после того, как оставил клуб, и до четверти третьего ночи.

Елизавета подняла голову.

– Да, я знаю, что они поссорились. И я понимаю ваше волнение. Но вам не о чем беспокоиться: в то самое время ваш сын был у меня.

Хотя балерина произнесла эти слова совершенно ровным тоном и в лице ее не дрогнул ни один мускул, Амалия ей не поверила. Не поверила, и все.

– И вы готовы подтвердить полиции…

– Меня уже допрашивали, – сказала Корнелли спокойно. – Со мной говорил комиссар со смешной фамилией… Папийон[6], да? И я сказала ему то же, что и вам. Ваш сын никого не убивал.

– Кто-нибудь видел, как он приходил к вам? Наверняка комиссару захочется проверить его алиби.

– Да, дверь ему открывала моя горничная Настя, которая подтвердила полицейскому, что видела его.

– А консьерж внизу тоже видел Михаила?

– Разумеется. Ведь было уже поздно, и консьержу пришлось отвечать на звонок.

Получается, все устроилось наилучшим образом. Три свидетеля – это уже несокрушимое алиби. Но Амалия посмотрела на лицо балерины и снова почувствовала, что не верит ни единому ее слову. Разве не было у той возможности подкупить девушку и консьержа, чтобы спасти любовника? Но раз так… раз так…

– Вы знали графа Ковалевского, – начала Амалия. – Скажите, Павел Сергеевич не упоминал, что ему кто-то угрожает или что он кого-нибудь опасается?

Елизавета покачала головой.

– Скорее уж граф сам мог представлять опасность для других, поскольку был довольно сложным человеком.

– Значит, вот какое впечатление он на вас производил…

– Какое это имеет значение сейчас? – сверкнула глазами Елизавета.

– Большое, если мы хотим понять, кто его убил. Полиция не удовольствуется тем, что у Миши есть алиби. Ей нужно не только алиби установить, а главное – преступника отыскать. Только когда найдут убийцу, моего сына окончательно оставят в покое.

Елизавета вздохнула, ее плечи поникли.

– Может быть, вы и правы. Но я не могу представить, чтобы преступление совершил кто-то из тех, кого я знаю. – Балерина беспомощно развела изящными руками, ее браслеты скользнули от запястья к локтю. – Как это пишут в книгах… Должен быть мотив, да? Ищи, кому выгодно? Однако мне понятно, кто мог выиграть от убийства графа. Разве только какой-нибудь бандит.

– И все-таки?

– Вы имеете в виду деньги графа, наследство? Не думаю, чтобы он много оставил. Представить в качестве преступника его брата совершенно невозможно, Анатоль даже по лестнице подняться без посторонней помощи не может. Бывшая жена? Супруги давно расстались. Какие-то личные счеты? Но господин Ковалевский ни с кем не был в ссоре… а если и был, все это пустяки.

– Вы знаете маркиза де Монкура? Он проиграл графу пятьдесят тысяч франков. Кроме того, живет на той же улице.

– Нет, только не маркиз, – с некоторым сожалением констатировала балерина. – Жюль де Монкур – большой запуганный ребенок, не способный на такое. Знаете, чем больше я думаю о страшной смерти месье Ковалевского, тем больше верю, что в ту ночь в дом проник совершенно посторонний человек.

…Тот, о котором говорили дамы в эти минуты – совершенно посторонний, как уверяла Елизавета, человек, – только что миновал заставу Пасси и вскоре оказался в Булонском лесу. Причиной его движения был небольшой пакет, который лежал у него во внутреннем кармане. И хотя день выдался на редкость теплый, человек взмок вовсе не от жары.

На повороте его обогнали двое всадников. Мужчина что-то сказал своей спутнице, которая звонко засмеялась и хлестнула лошадь. Человек вздрогнул от неожиданности и проводил парочку неприязненным взглядом.

Он добрался до пруда и, убедившись, что его никто не видит, стал доставать пакет из кармана. Тот, как назло, застрял и не поддавался. Пот заливал человеку глаза, солнце светило с неба так ярко, словно поставило себе целью поглумиться над убийцей. Проклиная все на свете, человек дернул пакет посильнее и вытащил его, разорвав обертку. Затем, воровато оглянувшись, забросил его в пруд. Очевидно, внутри находилось что-то тяжелое, потому что пакет сразу же пошел на дно.

Через минуту после того, как убийца удалился, из-за деревьев выступил неизвестный. Его действия были совершенно противоположны действиям того, кого Корнелли окрестила посторонним. Незнакомец, насвистывая, снял обувь, засучил свои видавшие виды штаны и шагнул в воду. Ему повезло – пакет ушел в ил недалеко от берега, и незнакомцу вскоре удалось найти его. Вернувшись под деревья, он содрал промокшую бумагу, вытер находку и довольно улыбнулся. Все оказалось именно так, как он и предполагал.

Глава 10

Братья

– Что это ты там бросил?

Михаил Корф резко обернулся. Перед ним стоял Александр.

– Ты о чем?

– Я видел, как ты бросил что-то в воду на той стороне пруда, – объяснил младший брат, не сводя со старшего настороженного взгляда.

– Ах, это… – Михаил рассмеялся. – Обыкновенный камень.

В доказательство своих слов он подобрал округлый плоский камешек и ловко швырнул его так, что тот запрыгал по воде.

– А ты что, следишь за мной?

– Нет, просто гуляю. Разве мне нельзя гулять по Булонскому лесу?

Михаил хотел рассердиться, но посмотрел на лицо Александра – и снова засмеялся.

– Мама беспокоится, – обронил младший брат.

Смех тотчас же оборвался.

– Она просила тебя присмотреть за мной?

– Нет. Я сам.

Тут Александр понял, что выдал себя, и покраснел.

– Мама уехала опрашивать свидетелей, – добавил он, чтобы перевести разговор на другую тему.

Михаил нахмурился.

– Ей это не надоело?

– Что – это?

Старший брат отвернулся и медленно двинулся вдоль берега пруда. Младший шагал с ним рядом.

– Я всегда хотел иметь самых обычных родителей, – неожиданно промолвил Михаил, взгляд которого был устремлен куда-то вдаль. – Таких, как все. Есть же счастливые семьи, где отец – просто отец, мать – просто мать, а…

Он запнулся, досадуя на свою несвоевременную откровенность, и замолк.

– Словом, если бы ты мог выбрать родителей, то предпочел бы титулярного советника, тайного пьяницу, и унылую особу, которая придирается к горничным, умиляется от книжек Чарской[7] и способна говорить только о погоде и своей портнихе, – насмешливо произнес младший брат, который не привык щадить ни себя, ни других. – Так, что ли?

– Не все титулярные советники – пьяницы, – сердито ответил старший брат. – И среди их жен бывают порядочные женщины.

– А я бы маму ни на кого не поменял, – объявил Александр. Затем наклонился, подобрал камешек и швырнул его в пруд, но тот сразу же пошел на дно.

– Бессмысленный разговор, – проворчал Михаил. – Скажи мне лучше вот что: какого черта тебя понесло драться на дуэли? Это расстроило мать.

– А ты?

– Что – я?

– Какого черта тебя понесло ссориться с графом? Если уж хочешь подавать мне пример благоразумия, объясни.

Михаил хранил молчание. Однако ему пришлось признать, что в словах брата была своя логика.

– Хочу на войну, – выпалил вдруг он. – Надоело все.

«Да что с ним такое?» – подумал удивленный Александр.

Его брат медленно шел рядом с ним, заложив руки за спину. Лицо у Михаила было хмурое, тонкая жилка на виске нервно подергивалась.

– Что, отец опять собирается тебя женить?

– Не говори глупостей, – попросил старший брат. – И отец тут ни при чем. Если я женюсь, то только на достойной женщине.

«Которая не захочет с тобой разводиться», – мысленно закончил Александр. Он знал, что Михаил до сих пор не простил матери, что та в свое время ушла от мужа.

– Когда почувствую, что это необходимо, – добавил старший брат, косясь на одежду Саши. – Что у тебя в кармане?

– Револьвер.

– Зачем?

– Люблю иногда пострелять, чтобы не утратить сноровку. Мне Уильям посоветовал.

– Мамин знакомый, который учил тебя стрелять?

– Ну да[8].

«Что из него выйдет? – обеспокоился Михаил. – Мама совершенно им не занимается. Да и как заниматься, если он всегда был неуправляемым…»

– Ты не хочешь идти в армию?

– Нет. Ни за что.

– Почему?

– Потому что это чушь, вот и все. Извини, – быстро прибавил Александр.

– А что не чушь?

– Не знаю. Люди занимаются разным вздором, и им кажется, что у них все хорошо. Но я-то вижу, что это вздор.

– Ты случаем анархистом не заделался? – на всякий случай спросил старший брат. – Учти, вот уж что точно матери не понравится.

– Я не анархист. К тому же политика – худшая из глупостей. – Александр подобрал плоский камешек и снова швырнул его в пруд, на сей раз ловчее, камень запрыгал по поверхности. – Если бы у меня был талант, я бы изобретал что-нибудь, или придумывал музыку, или сочинял бы книги. Но я же знаю, что никакого таланта у меня нет.

– Ты мог бы стать рецензентом, если любишь искусство. Или критиком.

– Благодарю покорно, – усмехнулся младший брат. – Сказал тоже, критиком… По-моему, ты обо мне скверного мнения. Если уж можешь что-то делать, так делай. А что делают критики?

– Направляют общественный вкус.

– Как направлять то, чего нет? Одному нравится Боттичелли, другому – открытки Елизаветы Бём, а третий рад любой картинке из «Нивы». Ну и что прикажешь с ними делать? Что бы я ни написал, люди все равно не переменятся. Кроме того, какая по большому счету разница, любить Боттичелли или открытки? Искусство – не спорт, где выигрывает тот, кто прибежал первым. Оно имеет значение только тогда, когда дает тебе что-то, именно тебе, твоим мыслям, твоим ощущениям. Самая плохая картина может в какой-то момент оказаться полезнее фресок из Сикстинской капеллы, потому что ты увидел в ней то, что нужно твоей душе. А критика – всего лишь повод высказать свои пристрастия и предрассудки, выдав их за правила. Только вот гораздо лучше делать то же самое в творческой форме, а не под видом критики.

– У тебя на все готов ответ, – не удержался Михаил.

– Конечно. Я же давно над этим думаю.

– И что надумал?

– Пока ничего. – И без перехода Александр спросил старшего брата: – Как думаешь, кто все-таки его убил?

– Ты о Павле Сергеевиче?

– Ну да.

– Понятия не имею. Он был не из тех, кто якшается с подонками общества. Думаю, кто-то все-таки прознал, что граф остался в доме один, и замыслил его ограбить. Ну… и убил.

– Префект, – говорил в то же самое время баронессе Корф модельер Дусе, который выполнил ее поручение, – склонен считать, что это все-таки ограбление, завершившееся убийством. Но пока у следствия нет никаких доказательств, что это действительно так.

– А комиссар Папийон?

– Утверждает, что расследование продвигается, но никаких подробностей он префекту не сообщил.

– Благодарю вас, месье, – покивала Амалия. – Если вы не возражаете, я хотела бы задать вам еще один вопрос.

– Разумеется, госпожа баронесса. Что именно вы хотите узнать?

– Нет ли среди ваших клиенток некой госпожи Тумановой?

– Туманова, Туманова… – пробормотал Дусе. – Да, была такая дама. Одевалась у меня в прошлом году. Брюнетка, лет двадцати шести, ростом примерно с вас, сударыня. Чрезвычайно капризная особа, нелегко было ей угодить. Даже когда платье переделывали согласно ее желанию, она все равно находила повод для недовольства. – Владелец модного дома секунду молчал и вдруг добавил, проницательно глядя на Амалию: – Ее счета оплачивал покойный граф Ковалевский.

– Но больше она у вас не одевается?

– Нет. Граф к ней охладел, и…

«Похоже, счета больше некому оплачивать», – мелькнуло в голове баронессы.

– Полагаю, я должен рассказать вам кое-что о графе Ковалевском, – продолжил Дусе. – Учтите, меня там не было, всю историю я знаю только со слов мадемуазель Оберон. Она была просто шокирована тем, что произошло. Итак, мадам Туманова приехала на примерку в сопровождении своего родственника.

– Что за родственник?

– Понятия не имею, по правде говоря. То есть дама представила его мадемуазель Оберон как родственника – кузена или что-то в таком роде. Молодой человек лет двадцати или чуть больше, ничем особенно не примечательный. И вот мадам Туманова надела платье, вышла из кабины и заговорила со своим спутником, очевидно, спрашивая его мнения.

– Разговор велся по-русски? – спросила Амалия.

– Да. Они перекидывались репликами, смеялись… словом, вели себя довольно непринужденно. Вдруг дверь распахивается так, что чуть не слетает с петель, и в примерочную с тростью в руке влетает граф Ковалевский. Мадемуазель Оберон поначалу его даже не узнала, настолько лицо у него было искажено яростью. Мои-то служащие привыкли видеть графа спокойным, улыбающимся и слегка ироничным, а тут…

– Понимаю, – кивнула баронесса. – Что было дальше?

– Граф стал кричать, замахнулся тростью на молодого человека, который весь сжался. Вид у кузена мадам был в те мгновения весьма жалкий, как сказала мадемуазель Оберон. Неожиданно между мужчинами встала госпожа Туманова, которая попыталась урезонить своего любовника. Но тот продолжал возмущаться и кричать на юношу. Госпожа Туманова, очевидно, не выдержала и тоже стала на него кричать. И вдруг граф ударил ее по лицу так, что она упала. Мадемуазель Оберон совершенно растерялась и не знала, что предпринять. У нее только в голове мелькнуло, что будет жаль, если платье испачкается, оно было такое красивое…

– Я думаю, реакция вполне естественная, если учесть, как служащая предана вашему дому, – заметила Амалия.

– О да. Словом, сцена вышла крайне некрасивая. Мадам Туманова стала всхлипывать – чрезвычайно трогательно, как уверяет мадемуазель Оберон, так что даже дикарь и тот бы расчувствовался. Граф схватился за голову и выбежал за дверь. Но внизу объявил мадемуазель Беттине, что это последний туалет мадам, который он согласен оплатить, а более отныне не имеет к ней никакого касательства. Как только граф скрылся за дверью, мадам перестала плакать. Юноша и мадемуазель Оберон хотели помочь ей подняться, но она встала самостоятельно, без посторонней помощи, и пошла переодеваться. А когда вернулась из кабинки, на глазах у нее не было даже следа недавних слез. Госпожа Туманова объявила, что берет платье, пусть только заменят оборку, которая порвалась при падении. А затем удалилась в сопровождении своего спутника, из-за которого, судя по всему, все и произошло.

– Мадемуазель Оберон не запомнила его фамилии? Вы говорили, мадам Туманова представила их друг другу.

– Госпожа Туманова сказала просто, что он ее родственник. Сама же обращалась к нему… погодите-ка… Ага, вспомнил! По словам мадемуазель Оберон, клиентка называла его Пьер.

– Значит, Петр… – задумалась на секунду Амалия. – Скажите, месье Дусе, а какое впечатление мадам Туманова производила на вас? Что вы о ней думаете?

Модельер улыбнулся и поправил фарфоровую фигурку, которая стояла на столике.

– Видите ли, госпожа баронесса… Есть женщины, которые уверены, что слабый пол делится на королев и всех прочих. Сама же, конечно, претендовала на место властительницы, но ею точно не была. – Взгляд модельера красноречивее слов добавил: «В отличие от вас».

– А граф Ковалевский тоже претендовал на место короля?

– По правде говоря, не могу сказать, что хорошо его знал, – отвечал Дусе. – Но у меня почему-то сложилось впечатление, что это не тот человек, чьим врагом стоило бы быть. Кроме того, я почти уверен, что он считал себя очень сложной личностью.

– Но…

– Но на самом деле был чрезвычайно примитивен, если вы понимаете, что я имею в виду.

Амалия задумалась.

– Вы бледны, сударыня, – встревожился Дусе, глядя на нее. – Может быть, вы окажете мне честь и останетесь у нас на ужин? Моя жена будет очень рада!

– Увы, мэтр, – вздохнула Амалия, поднимаясь с места, – мне пора.

Она сердечно распрощалась с модельером и удалилась. Однако Антуану велела ехать не домой, а к особняку покойного графа Ковалевского. На сей раз повезло: возле него никого не было. Убедившись, что ее никто не видит, баронесса Корф нажала кнопку звонка.

Глава 11

Любовница

Дверь открыла горничная, которая смерила стоящего на пороге незнакомого человека настороженным взглядом.

– Меня зовут комиссар Папийон, – представился незнакомец. – И я хотел бы побеседовать с вашей хозяйкой, если она дома.

– Да, – кивнула девушка, – дома, только что вернулась. Входите, прошу вас.

Служанка провела полицейского в гостиную и удалилась. Комиссар огляделся. Чистенькая, опрятная квартирка в четвертом этаже, меблированная хозяином, но мелочи – изящные вышитые салфеточки, фотографии детей в красивых рамках – выдавали желание обитающей тут женщины приручить чужое, обезличенное пространство хотя бы на то время, пока живет здесь.

От консьержа Папийон уже знал, что мадам Туманова платит за жилье неаккуратно, и к ней нередко ходят в гости мужчины. Один по описанию походил на адвоката Урусова, а другой – молодой человек, которого она называла Пьером. Последний то и дело выполнял ее поручения. О горничной Элен Папийон тоже успел кое-что разузнать – тихая, скромная, некрасивая девушка, кажется, бельгийка. Консьерж не стал скрывать от комиссара, что раньше госпожа Туманова жила в квартире, занимавшей целый бельэтаж, у нее был свой выезд и куда больше слуг. Однако с тех пор, как граф Ковалевский перестал оплачивать ее счета, даме пришлось умерить свои аппетиты.

– Господин комиссар! Надо же, я так часто видела ваше фото в газетах…

Шуршание шелка, изысканный аромат духов, на устах – любезная улыбка. Очаровательная дама, подумал Папийон, которой приходится жить за счет своего очарования. Он поцеловал Марии Тумановой руку и сел.

Впрочем, как ни был циничен комиссар, ему все-таки пришлось признать, что его собеседница – настоящая красавица. Гордо посаженная головка, тонкие брови, маленький высокомерный рот, великолепные темные волосы, уложенные в сложную прическу. Неудивительно, что граф Ковалевский хранил у себя ее карточку даже после того, как они расстались.

– Я никогда не была знакома ни с одним полицейским, – продолжала хозяйка, кокетливым жестом поставив руку на подлокотник кресла, – но не пропускаю ни одного рассказа о Шерлоке Холмсе. Это так интересно! Скажите, ваша работа действительно настолько захватывающая?

– Боюсь, что нет, – улыбнулся Папийон. – Скорее она полна рутины. К тому же приходится отвлекать людей, чтобы задавать им разные вопросы.

– Да? И о чем же вы хотели спросить у меня?

– О графе Ковалевском.

Улыбка женщины несколько померкла.

– Ах! Я предчувствовала нечто подобное. Обо мне и графе ходили ужасные, чудовищные сплетни!

– В которых, конечно же, нет ни слова правды? – невинным тоном поинтересовался Папийон, зорко наблюдая за собеседницей.

По тому, как на лице Марии Тумановой одно выражение сменяло другое, полицейский убедился, что хозяйка квартиры обдумывает, какой линии поведения ей придерживаться. Конечно, она испытывала сильный – и чисто женский – соблазн все отрицать. Но репутация Папийона, о которой наверняка ей было кое-что известно, и чтение детективов должны были навести даму на мысль, что лгать, да еще в столь серьезном деле, совершенно бесполезно.

– Я надеюсь, наша беседа… – Женщина оглянулась и понизила голос. – Мы с вами говорим неофициально, не так ли, господин комиссар? Я совершенно одна в чужой стране, и мне совсем не на кого рассчитывать…

– Разумеется, – успокоил ее комиссар, – наша беседа строго неофициальна.

«На ее месте Амалия Корф, – мелькнуло у него в голове, – непременно сказала бы, что беседа с представителем полиции по определению не может быть неофициальной».

– То есть то, что я скажу, останется между нами? – настойчиво спросила Туманова.

– Разумеется.

– Боюсь, вы будете меня порицать, – вздохнула Мария. – Я действительно была увлечена графом. Признаюсь, это дурно, я ведь замужняя женщина, и у меня двое детей, но… так все получилось.

– Вы давно знали графа Ковалевского?

– Несколько лет. Мы собирались пожениться… и он женился бы на мне, будь я свободна. Но я не могу получить развод, потому что мой муж против, а у нас, повторяю, двое детей. Жизнь иногда бывает очень нелегкой.

– Скажите, у графа были враги? Кто-нибудь, кого месье Ковалевский опасался, или кто мог что-то выгадать после его смерти…

– Враги? – Мария Туманова повела ослепительно-белыми плечами. – Не думаю. Может быть, появились, когда мы с Полем уже расстались, но прежде я не замечала, чтобы он кого-то опасался. То есть не помню ничего в таком роде.

– А когда вы расстались с графом?

– Несколько месяцев назад. Он приревновал меня к моему кузену… Впрочем, Поль вообще был ревнив, хотя, когда мы с ним познакомились, утверждал, что ревность – та же глупость, только еще хуже. В начале нашего знакомства граф был очень мил, но потом с ним стало весьма… непросто. Он хотел, чтобы я принадлежала только ему. И, думаю, если бы это зависело от него, просто запирал бы меня на ключ и никуда не выпускал. Глупо так себя вести в наше время. И к тому же недостойно. Конечно, я пыталась его убедить, что его подозрения ни на чем не основаны, но положение становилось только хуже. Какое-то время мы продолжали встречаться, однако в конце концов…

– Скажите, сударыня, когда произошел ваш окончательный разрыв?

– После Нового года. В январе… нет, в феврале, кажется. А почему вы интересуетесь?

«Правильно, – сказал себе комиссар, – в марте мадам пришлось отказаться от выезда и перебраться на новую квартиру».

– То есть вы не виделись с ним более двух месяцев?

– Мы больше не встречались, но, разумеется, я изредка видела его в опере или у общих знакомых.

– А ваш муж, сударыня, знал о ваших отношениях с графом?

На лицо Марии Тумановой набежало облачко.

– Конечно, его родственники ему все обо мне доложили, – ответила женщина с отвращением. – Как же иначе!

– Ваш супруг никогда не угрожал графу? Не обещал, к примеру, убить его?

Мария подняла голову и посмотрела на комиссара с нескрываемой иронией.

– Если вы еще не знаете, сударь, мой муж, когда выпьет, грозится убить весь свет. Но стоит ему проспаться, он становится кротким, как ангел. Кроме того, какое отношение мой супруг может иметь к убийству? Его не было во Франции.

– Разве мало на свете случаев, – философски заметил Папийон, – когда люди с безупречным алиби находят исполнителей своей воли, так сказать, со стороны? Вам не приходило в голову, что господин Туманов способен на нечто подобное?

– Вряд ли мой бедный муж додумался бы до такой сложной комбинации, господин комиссар, – усмехнулась Мария. – И потом, вам не приходит в голову, что он поздновато спохватился? Убивать графа имело смысл раньше, но уж никак не после того, как мы с ним расстались.

– Мы обязаны проверить все версии, сударыня, – приветливо улыбнувшись, возразил Папийон. – Не буду от вас скрывать, в этом деле пока много неясного.

– Видит бог, я вовсе не собираюсь выгораживать это ничтожество, моего мужа, – уже утомленно промолвила Мария. – Но умоляю вас, месье! Его просто не было в Париже, и он никак не мог убить бедного Поля. Нет, нет, мой муж тут точно ни при чем!

– Хорошо, если не он, тогда кто? Может быть, вы подозреваете кого-нибудь?

– Никого, даю вам слово! А вы? Может быть, вы подозреваете меня? – лукаво спросила женщина.

– Что вы, сударыня! – Папийон сделал большие глаза.

– О, давайте не будем притворяться, хорошо? Говорю же вам, я читала достаточно детективов и понимаю, как все выглядит со стороны: я жила с графом, потом мы расстались, разумеется, я должна затаить в душе месть… – Мария звонко расхохоталась. – Но ничего такого не было. И я совершенно не жалела о том, что нам пришлось расстаться, потому что Поль вконец измучил меня своей ревностью.

– Раз уж вы, сударыня, вынуждаете меня подозревать вас, то, может быть, вспомните, где были в ночь со вторника на среду? – любезно спросил Папийон.

– А, – встрепенулась Мария, – это называется алиби, да? Ну так я была… Где же я была? Вспомнила! Вам очень не повезло, комиссар, потому что один знакомый месье Урусова, месье Раскатов, как раз праздновал в тот день свои именины и заодно помолвку с очаровательной девушкой. Словом, праздник затянулся до самого утра. Я там и была, меня все видели. Если хотите, могу назвать несколько имен гостей.

– Вы меня чрезвычайно обяжете, сударыня, – с чувством промолвил Папийон, открывая свой потрепанный блокнот. – Увы, у нас такая работа, приходится все проверять, даже когда мы уверены, что человек не имеет никакого отношения к преступлению.

– Жаль, – вздохнула Мария. – Я бы предпочла встретиться с мистером Шерлоком Холмсом, тот сразу бы, как явился, посмотрел на пятно на стене и вывел бы из него какое-нибудь страшно умное заключение, которое помогло бы вскоре найти убийцу. Вы записываете? Тогда я диктую…

Когда с именами было покончено, комиссар поблагодарил Марию Антоновну и спрятал блокнот.

– Скажите, месье… А правда, что барон Корф может быть причастен к убийству? Люди говорят…

– Да? Кто именно из людей?

Ему показалось, что Туманова смутилась.

– Не подумайте ничего дурного, просто до меня дошли кое-какие слухи… Он ведь был ранен в голову, кажется? От этого иногда бывают такие неприятные последствия…

– Вы считаете, молодой барон мог убить графа Ковалевского?

– Некоторые так говорят. Дело в том, что барон Корф был влюблен в одну балерину, Лизу Корнелли. Сейчас она довольно известна, а тогда ничего из себя не представляла. Так вот, у Поля что-то с ней было, а он не умел молчать о своих победах. До меня дошли слухи, будто граф задел барона своим замечанием…

Комиссар молчал, и, видя выражение его лица, Мария поторопилась добавить:

– О, разумеется, это всего лишь слухи, но знаете, как говорят: дыма без огня не бывает.

– Это не барон Корф, – сухо сказал Папийон. – У него, как и у вас, несокрушимое алиби.

– Вот как? – воскликнула Туманова, широко распахивая глаза. – Я очень рада! Понимаете, люди так злы, мне самой не раз довелось испытать на себе…

Радость женщины показалась комиссару наигранной. Подумалось: скорее уж она бы обрадовалась, если бы барон Корф убил Ковалевского из-за нее самой, а вовсе не из-за известной балерины.

– Нет, это не барон Корф, – повторил комиссар, убеждая не то себя, не то собеседницу. – Скажите, сударыня, вам было известно, что граф носил с собой ключ от черного хода?

Мария удивленно приподняла тонкие брови:

– По правде говоря, нет. А что?

– После убийства мы обнаружили, что ключ графа исчез. К тому же дверь черного хода была открыта, когда слуга вернулся в четверг в особняк. – Папийон достал из кармана ключи покойного. – Вы видели когда-нибудь эту связку?

– Нет, – покачала головой Мария, – не припоминаю. Хотя… погодите-ка… – Женщина наклонилась, слегка прищурившись. – Один ключ я узнаю – он от моей прежней квартиры, у меня был такой же. Думаете, ключ от двери черного хода взял тот, кто убил графа?

– Подобный вывод напрашивается сам собой, сударыня.

– Значит, – пожала плечами красавица, откидываясь на спинку кресла, – Поля убил кто-то из слуг.

– У них у всех были свои ключи. Не проще ли в таком случае сделать дубликат своего ключа вместо того, чтобы красть ключ хозяина?

– Хорошо, давайте подумаем, – легко согласилась Мария. – Может быть, ключ потерялся? Но нет, кольцо слишком толстое, он не мог просто взять и соскользнуть. Что еще? Например, ключ сломался, и граф выбросил его, а новый забыл присоединить к остальным. Или… А что, если он сам отдал ключ кому-нибудь?

– Кому?

– Не знаю. В газетах пишут, что граф был в доме один. Вероятно, он собирался с кем-нибудь встретиться?

– Вы имеете в виду женщину?

– Может быть. Беда в том, что я мало знаю о последних месяцах жизни Поля. Если бы знала, то, конечно, сказала бы вам.

Туманова улыбалась и, глядя на комиссара, покачивала кончиком туфли. Тем не менее Папийон спросил:

– Вы упоминали, что покинули свою прежнюю квартиру в феврале. А когда вы виделись там с графом в последний раз?

– Какое это имеет значение? – с неудовольствием нахмурилась Мария.

– Поверьте, имеет, сударыня. Иначе я бы не спрашивал.

– На последней встрече я попросила его вернуть мои письма, – довольно сухо ответила собеседница. – Была зима… то есть то, что вы тут, во Франции, именуете зимой. Думаю, это было в феврале.

– В начале или в конце месяца?

– Не помню. Кажется, в середине. – На сей раз в ответе дамы звучал неприкрытый сарказм.

Папийон поднялся.

– Если вы вспомните еще что-нибудь, сударыня, здесь мой телефон… – Полицейский протянул хозяйке квартиры свою карточку.

Мария равнодушно поглядела на нее и положила на стол.

Комиссар не сомневался, что она порвет карточку, едва он скроется из виду. Слишком много мелких тайн своей собеседницы ему удалось вытащить на поверхность, чтобы дама испытывала к нему теплое чувство.

– Я уже рассказала вам все, что знала, комиссар. – Женщина вздохнула, вставая с кресла. – Странное дело: в романах расследования выглядят так увлекательно, а в жизни…

Комиссар вежливо извинился за то, что разочаровал госпожу Туманову, и ретировался. В передней напротив горничной стоял и мял в руках шляпу неизвестный ему молодой человек – русоволосый, вихрастый, с птичьим носом и близко посаженными глазами. Увидев комиссара, он уронил шляпу. Покраснел, нагнулся за ней, а затем шагнул в гостиную. Прямо с порога спросив:

– Мария Антоновна, это полицейский?

– Ну что вы, Петенька, как маленький, – раздался кокетливый голос красавицы. – Да, знаменитый комиссар Папийон сделал мне честь своим посещением… Знакомьтесь, комиссар: Пьер Нелидов, мой кузен. Собирается поступать в Сорбонну…

– Очень приятно, – вежливо промолвил полицейский. – К сожалению, вынужден идти, дела… Прощайте, сударыня.

Папийон взял из рук Элен свою шляпу и вышел за дверь.

– Что ему было нужно? – проворчал за его спиной молодой человек. – Зачем он приходил?

– Успокойтесь, Петенька, – ласково произнесла Мария. – Ничего страшного не произошло. Месье комиссар считает, что Поля убил мой муж.

– Иван Васильевич? – потрясенно промолвил Нелидов. – Ну… ну… это я уже и не знаю, что такое!

Из-за закрытой створки до комиссара, спускавшегося по ступеням, донесся взрыв звонкого смеха.

Глава 12

Графиня Ковалевская

Дверь растворилась, когда Амалия уже устала ждать и стала подумывать о том, чтобы уехать. На пороге стоял слуга – скорее всего, тот самый, который обнаружил тело.

– Меня зовут баронесса Корф, – представилась она. – Я хотела бы поговорить с вами, если вы не возражаете.

Одновременно с сердечной улыбкой баронесса вложила в руку слуги золотой.

Николай Савельев покосился на монету, и этого было достаточно, чтобы Амалия успела проскользнуть в дом. Волей-неволей слуге пришлось затворить дверь.

– Право, сударыня, даже не знаю, чем могу вам помочь, – пробормотал камердинер покойного графа.

Амалия окинула его быстрым взглядом. Невыразительная внешность. К тому же черты лица словно стерлись от усталости и недавних переживаний. Но взгляд неглупый, может быть, с капелькой настороженности. Еще бы, ведь она явилась незваной гостьей в дом, где произошло ужасное убийство.

– Мой сын был знаком с вашим хозяином, часто общался с ним здесь, в Париже, – сказала баронесса. – И мы оба очень хотим, чтобы преступник, лишивший графа Ковалевского жизни, был найден.

– Дай-то бог! – горячо воскликнул слуга.

– Как вас зовут? – спросила Амалия.

– Николай Савельев.

– А отчество?

– Иванович.

– Так вот, Николай Иванович, прошу вас рассказать мне все, что вам известно. Ничего не опуская! Хорошо?

Ободренный звонкой монетой, слуга повторил то, что уже рассказывал прежде комиссару Папийону. Собеседница внимательно слушала, изредка задавая уточняющие вопросы.

– А скажите, Николай Иванович… Раз уж ваш хозяин остался совсем один в доме, не мог ли он воспользоваться этим обстоятельством, чтобы пригласить к себе кого-нибудь?

– Кого? – искренне удивился слуга.

– Вам лучше знать, я полагаю. Может быть, то была женщина?

– Нет, – решительно покачал головой Савельев. – Насколько я знаю своего хозяина, граф был занят совсем другим. Я вернулся бы в четверг, и мы должны были начать упаковывать вещи, чтобы перебраться на новую квартиру. Не стал бы он ни с кем здесь тайком встречаться, ни к чему ему это было.

– Ну мы же с вами взрослые люди, Николай Иванович, – вздохнула Амалия. – А покойный граф, как я понимаю, пользовался у женщин большим успехом. Взять хотя бы госпожу Туманову…

– Госпожа Туманова, – сухо ответил слуга, – не стоила даже мизинца моего бедного хозяина. Кроме того, вам, наверное, неизвестно, что они расстались.

– Но ведь кто-то же похитил ключ от черного хода! Что, если некто навестил вашего хозяина, украл ключ, а потом ночью забрался в особняк? Или граф сам пригласил кого-нибудь… ненадолго… допустим, какую-нибудь особу, не внушающую особого доверия…

Мысль Амалии следует признать вполне логичной. Неподалеку развеселая площадь Пигаль, где можно найти развлечения на любой вкус. Может, оставшись один, граф решил использовать свою свободу?

– Я понял, что вы имеете в виду, сударыня, – медленно заговорил Савельев. – Но в доме не было женщины, я точно знаю.

– Откуда? – с любопытством спросила баронесса.

– Потому что я бы заметил, будь дело иначе. И сказал бы комиссару. Видите ли, любая женщина оставляет следы. Запах духов, след помады на бокале, какая-нибудь тряпочка…

– Вы совершенно уверены в том, что в ваше отсутствие у графа никого не было? Что он ни с кем не встречался, никого не приглашал…

– О да, сударыня. Я же видел посуду, которой хозяин пользовался, а вся остальная на местах. И в ванной тоже все в порядке. Ну полотенца и все такое… Нет, он был в доме один, и никто его не навещал.

«Любопытно…» – усмехнулась про себя Амалия.

– Вы не возражаете, если я осмотрю дом? Я бы хотела начать с черного хода.

Где-то в одной из комнат зазвонил телефон.

– Газетчики, – пояснил Савельев. – И вчера, и сегодня… Покоя не дают. Сюда, сударыня…

Черный ход выходил в коридор, который вел мимо кухни. «Я иду тем же путем, что и убийца, – подумала баронесса. – Надо попытаться понять ход его мысли. Раз у него был ключ, логично предположить, что он явился отсюда. Ну и что это нам дает? Да ровным счетом ничего! Тоже мне, реконструкция преступления…»

– Где преступник взял орудие убийства?

– В гостиной на первом этаже.

Амалия вошла в гостиную. Моя героиня придерживалась мнения, что обстановка может многое сказать о человеке, но пока ничего особенного о графе Ковалевском она, находясь в его доме, не узнала. Вокруг – красивые вещи: часы, картины, мебель. Но это умеренная, прохладная красота, то, чем принято восхищаться, и только. Никакого модерна, никаких ярких тонов, все выдержанно, воспитанно и благопристойно. Очаровательная картина Больдини, очаровательные консоли, очаровательные часы на камине – подобное можно увидеть в десятках, если не сотнях парижских особняков.

Значит, убийца вошел в эту комнату, взял кочергу и…

Или он вернулся за ней позже?

– Проводите меня в спальню, – попросила баронесса.

Чтобы добраться до спальни, надо было подняться по широкой лестнице на второй этаж и миновать несколько комнат. Слуга с любопытством поглядывал на гостью. Та молчала и хмурилась.

У двери спальни Савельев остановился.

– Вы непременно хотите войти, сударыня?

– А вы считаете, мне предстоит нелегкое зрелище?

– Полагаю, нет. Когда полиция меня отпустила, я вызвал людей, и они за плату все там убрали и вычистили.

– Тогда тем более мне нечего опасаться, – ответила Амалия без улыбки.

Однако в глубине души баронесса была недовольна тем, что не успела застать место преступления в его изначальном виде. «Если бы не Миша, я бы попросила у Папийона полицейские фотографии… А впрочем…»

Огромная кровать с высокой спинкой, до сих пор лежит старый выпуск «Фигаро» на столе у изголовья, на окнах – тяжелые занавеси синего бархата, в углу – ширмы в восточном стиле. Зеркало занавешено.

– Граф лежал в постели? – на всякий случай спросила Амалия.

Кивок.

– Может быть, проснулся, услышав шум?

– Нет, – твердо ответил Савельев. – Я слышал разговоры полицейских. Руки хозяина лежали спокойно, как сказал врач. Он умер во сне, даже не успев понять, что происходит. – В голосе слуги зазвенели слезы, мужчина отвернулся и пробормотал: – Простите…

Итак, некто вошел, взял на первом этаже кочергу и поднялся наверх. «Безусловно тут предумышленное убийство, – сказала себе баронесса. – Преступник с самого начала намеревался убить графа».

– Куда ведет эта дверь? – спросила Амалия, указывая на маленькую створку в глубине комнаты.

– Там ванная комната Павла Сергеевича, сударыня.

– Можно взглянуть?

– Да, если вам угодно. Но ничего особенного в ней нет.

Верная своей привычке осматривать все, Амалия проследовала в ванную. И подумала, машинально отмечая образцовый порядок, в котором были разложены на полках различные предметы: «А покойный граф был педантом. И имел педантичный, недобрый, насмешливый ум».

Судя по всему, ванная была лет тридцать-сорок назад переделана, очевидно, обычная комната – наружу выходило небольшое окно, закрытое ставнями.

– Тут под лоханью вода, – заметила баронесса, указывая на небольшую лужицу, почти незаметную от входа.

– Прошу прощения, недосмотрел, сударыня. Наверное, натекло, когда мыли место преступления. Нанятые мной люди долго тут все убирали…

Амалия вернулась в спальню, думая уже совсем о другом.

– Драгоценности были в спальне?

– Да, вот здесь. – Слуга показал. – Еще пропала фарфоровая фигурка из библиотеки.

– А библиотека…

– Дальше по коридору.

– Ближе к лестнице?

– Точно. А откуда вы знаете?

Ограбление было для отвода глаз, теперь Амалия окончательно убедилась в этом. Некто убил графа, забрал первое, что попалось ему на глаза, прихватил на прощание фигурку и ушел… Скорее даже убежал, забыв запереть за собой дверь.

– Пройдемте в библиотеку, – попросила Амалия.

Ее подозрения оправдались: фигурка ранее стояла на консоли недалеко от входа.

– Дверь библиотеки была открыта, когда вы вернулись, верно? – спросила Амалия.

Савельев приоткрыл рот, но удержался от удивленного возгласа, только кивнул.

«То есть столик был виден из коридора… Все сходится», – мелькнуло в голове баронессы.

На всякий случай она осмотрела остальные комнаты на втором этаже, но не обнаружила в них ничего особенного. Где-то снова затрещал телефон. Кроме того, снизу донесся нетерпеливый звонок в дверь.

– Вы можете идти, – сказала Амалия, – я сейчас спущусь.

Савельев поклонился и поспешил к выходу. Баронесса медленно последовала за ним.

Красивый и холодный дом, сказала она себе. Каков дом – таков и хозяин. В сущности, все сходится. Убийца – импульсивный и не слишком умный человек. Кроме того, раньше он не убивал. Не о чем и волноваться: раз это непрофессионал, Папийон отыщет его в два счета…

Тут ее внимание привлек громкий женский голос:

– Пустите меня! Вы не имеете права меня задерживать!

– Но сударыня… – лепетал слуга. – Сударыня…

– Он мой муж! Я имею право его видеть!

Женщина, стоявшая в дверях, не то что оттолкнула Савельева как досадную помеху, ненужное препятствие – у Амалии создалось впечатление, что она просто прошла сквозь него, как нож проходит сквозь воду. Незнакомка сделала несколько шагов, но увидела на верху лестницы баронессу и застыла на месте.

– Кто вы такая? – хрипло вскричала женщина. – Что вам здесь надо?

Савельев почтительно кашлянул.

– Это госпожа баронесса Корф… Ее сын был знаком с Павлом Сергеевичем.

Миг – и лицо женщины разгладилось. Она явно сделала над собой усилие, пытаясь казаться дружелюбной.

– Прошу простить меня, сударыня… Мне… я… мне столько довелось пережить в эти дни… Я Екатерина Петровна Ковалевская, – поспешно представилась дама. – А этот… – она смерила Николая гневным взглядом, – лакей не хотел впускать меня в дом!

– Я лишь выполняю распоряжение покойного графа, – почтительно, но тем не менее твердо откликнулся слуга.

Екатерина Петровна повернулась к нему, хотела сказать что-то резкое, однако, очевидно, передумала. Графиня Ковалевская была явно моложе Амалии, но казалась старше – в ее темных волосах сверкали седые нити, на лице пролегли ранние морщины. Траурное платье довершало картину, превращая даму почти в старуху.

– Где он? Я хочу его видеть… Вы не имеете права не пускать меня к нему!

– Павел Сергеевич в столовой, – невозмутимо сообщил Савельев, словно речь шла о живом человеке.

– В столовой? – вскипела графиня, смерив его взглядом. – Вы положили тело в столовой? Ну, знаете ли, любезнейший! Мне всегда казалось, что вы преданы графу до… до не знаю чего… и вы распорядились перенести тело в столовую? Стыдитесь!

– Сударыня, – сухо промолвил Савельев, которого, очевидно, уже начал утомлять разговор с бывшей хозяйкой, – тройной гроб весит немало, а стол в столовой вполне подходит по ширине и прочности. Поэтому я…

– Он уже в гробу? – прошептала графиня. – Заколоченном? Боже, я так спешила… И опоздала! Если бы мой брат не спрятал от меня газеты… Если бы…

Плечи женщины задрожали от сдерживаемых слез.

– Хозяин всегда хотел, чтобы его похоронили рядом с родителями. Поэтому мне пришлось всем заняться, по просьбе Анатолия Сергеевича. За гробом должны прийти сегодня вечером, его погрузят на петербургский поезд. – Слуга машинально бросил взгляд на часы.

– И повезут в вагоне для устриц, – горько усмехнулась Екатерина Петровна. – Как гроб Чехова, да?

– Нет, сударыня. Я заказал отдельный вагон с ледником. У железнодорожной компании есть такой для подобных случаев…

По тону Савельева Амалия поняла, что верный слуга не на шутку задет предположением графини.

– Как это скверно – ужасная смерть вдали от всего, что тебе дорого! – с горечью проговорила Екатерина Петровна. – Боже мой… Я пойду к нему.

И женщина двинулась быстрым шагом вперед – почти побежала. Словно на свидание, мелькнуло в голове у Амалии. На свидание с обезображенным телом, надежно упрятанным в три гроба из ели, свинца и дуба. И еще подумалось: «Почему граф не любил жену? Ведь ясно же, что она-то его любила… И любит до сих пор, несмотря ни на что…»

Следом за Екатериной Петровной баронесса вошла в просторную столовую, обставленную светлой мебелью. Но теперь все здесь казалось мрачным – из-за сверкающего полировкой ящика характерной формы, стоявшего на столе, и наглухо зашторенных окон. Графиня, приникнув к гробу, тихо заплакала. Николай почтительно застыл в дверях. Где-то снова ожил несносный телефон.

– И даже не попрощаться… По-человечески… как должно быть… – бормотала Екатерина Петровна. – Что же они с тобой сделали!

– Скажите, Николай, – шепотом спросила Амалия, – в доме есть водка?

Слуга удивленно воззрился на нее, потом понял, просиял и ответил утвердительно.

После долгих уговоров баронесса повела графиню, осторожно обняв за плечи, прочь из столовой, в маленькую гостиную, где степенно тикали часы, а в книжном шкафу дремали книги в роскошных переплетах. Незаменимый Николай Савельев принес им водки и закусок, чтобы помянуть покойного графа, после чего тактично испарился, словно его тут и не было.

– Скажу вам правду, – начала Амалия после того, как Екатерина Петровна выпила, поплакала и снова выпила, – я здесь главным образом потому, что в убийстве подозревают моего сына.

Графиня энергично тряхнула головой.

– Такого не может быть, Амалия Константиновна! Если полиция посмеет так утверждать, я первая встану на защиту вашего Миши. Я же прекрасно понимаю, что он не мог этого сделать!

– Да? – только и могла вымолвить баронесса, по правде говоря, полагавшая, что ей придется долго убеждать безутешную вдову в непричастности своего сына.

– Разумеется, – кивнула Екатерина Петровна и поправила выбившуюся из прически прядь волос. – Мой племянник воевал вместе с вашим сыном и многое мне рассказывал о том, какой ваш Миша храбрый офицер. И я знаю вашего мужа. – Тут женщина спохватилась, что Корфы разведены, потом вспомнила, что сама тоже разведена, хоть от этого боль утраты не становится менее острой, воинственно закончила: – Я им не позволю!

– Скажите, Екатерина Петровна, – начала Амалия, – вы недавно произнесли фразу: «Что они с ним сделали…» Вы имели в виду кого-нибудь конкретного? У вашего мужа были враги? Кто-нибудь мог желать ему смерти?

– Когда я ехала в поезде, то только о том и думала, – горько усмехнулась графиня. – Конечно же, это она!

– Кто?

– Туманова. Эта… эта…

Екатерина Петровна искала слова, которые могли бы поточнее передать ее отношение к любовнице графа, но не нашла. Или, может быть, те, что приходили на ум, были слишком грубы для уст женщины. Поэтому она махнула рукой и налила себе водки.

– А Туманова это… – осторожно начала Амалия.

– Дрянь! – с отвращением промолвила графиня, откидываясь на спинку дивана, на котором сидела. – Такая же дрянь, как и ее муж. Правда, тот просто ничтожество. Тумановы поженились против воли родителей, когда Марии было семнадцать, кажется. Поначалу все шло гладко, она родила двоих детей… Знаете, – проговорила вдова со страстью, – есть люди, которые все, к чему бы ни притронулись, портят. Вот и у Тумановых все было хорошо, только жить да жить, но обоих потянуло в приключения, которых они вовсе не собирались скрывать. Кончилось тем, что их везде перестали принимать. Тогда мадам уехала в Париж, а муж с детьми остался в имении. Впрочем, по-моему, он там не задерживается, а ездит по окрестным городам в поисках увеселений. Что касается госпожи Тумановой, та жила в свое удовольствие – так, как она его понимала. Несколько раз я видела ее то в театре, то в опере. Ни для кого не было секретом, что она – содержанка, причем самого мерзкого пошиба, и все, что ее интересует, это только деньги. Вы читали «Нана»[9]? Так вот, Нана еще можно понять, потому что бедность толкает на низкие поступки, но Мария Туманова – нечто особенное. Она возомнила, будто мой муж несметно богат, и решила любой ценой его заполучить… Мы в ту пору уже разошлись, но если бы не она, Павел, конечно, вернулся бы ко мне. Ведь раньше-то он возвращался! Однажды чуть не оставил меня из-за… Впрочем, неважно. Я тогда наглоталась опийной настойки, была на волосок от смерти… Глупо, конечно, и унизительно, но мой поступок, похоже, заставил его одуматься.

Баронесса слушала внимательно. Стало быть, женщина, которая пыталась отравиться из-за графа, – его собственная жена. Ну что ж…

– Я была готова на все, чтобы удержать мужа, но эта змея, Туманова, его буквально зачаровала. Я никогда не видела, чтобы Павел был так кем-то увлечен. Еще и сказал мне с насмешкой, что если я покончу с собой, то только избавлю его от необходимости развода. Конечно, я боролась… Только мерзавка на десять лет моложе меня, гораздо красивее и в тысячу раз хитрее. Если бы она попросила его принести ей на подносе мое сердце… я даже не знаю, что бы Павел сделал. Впрочем, у него и так было мое сердце… Даже когда он добился своего и нас развели. Мы перестали быть мужем и женой, но… Но какое это имеет значение, если любишь?

Графиня замолчала.

– И что было потом? – тихо спросила Амалия.

– Я знаю, о Павле говорят разное. – Екатерина Петровна поморщилась. – Верно одно: мой муж никогда не был глуп умом. Конечно, он понял, что Туманова не любит его и никогда не любила. И избавился от нее. А теперь негодяйка избавилась от него – наверняка с помощью кого-нибудь из своих поклонников.

– Да, но какой ей был смысл убивать графа? Если бы женщина что-то выигрывала от его смерти… допустим, имелось бы завещание в ее пользу, или если бы она была его супругой, к примеру…

– Вы не понимаете, – вздохнула графиня. – Мария Туманова – дрянь, которая пойдет на все, лишь бы добиться своего. Я не удивлюсь, если вдруг всплывет завещание, по которому мой муж все оставил ей. Наверняка Урусов поможет его состряпать, если она попросит… Адвокат всегда делал вид, будто терпеть ее не может, но на самом деле достаточно было раз увидеть, как он на нее смотрит, чтобы обо всем догадаться. Нет, я не допущу! – вскинулась графиня. – Я пойду в суд! Не посмотрю, что у него жена и дети, и перед всей Европой покрою его позором!

– Однако Урусов твердо заявил, что никакого завещания нет и в помине, – быстро вмешалась баронесса. – Один вопрос, Екатерина Петровна. Ваш муж знал, что у Тумановой роман с адвокатом? Или их отношения начались уже после того, как граф оставил Марию?

– Она дрянь! – исступленно повторила Ковалевская. – Дрянь! Но как бы она ни была хитра… Мой муж был умнейший человек. Конечно, догадался… Я так думаю…

«Вот, стало быть, почему покойному графу взбрело на ум разорить Урусова, уговорив его купить заведомо убыточные бумаги… – усмехнулась баронесса. – Однако и мстителен был Павел Сергеевич, да-с…» И все же это ничего не давало Амалии, потому что у Марии Тумановой не имелось никакого мотива для того, чтобы избавиться от графа. Разве что уязвленная женская гордость…

– Скажите, у Тумановой есть кузен? Пьер, точнее, Петр…

– Петя Нелидов, – с отвращением ответила графиня, – дальний ее родственник. Влюбленный дурачок, которого мерзавка пришпилила к своей юбке. Мальчик у нее вроде домашней собачки, если не хуже. Только Нелидов беден, а нищие для нее не существуют. Не думаю, чтобы он сумел чего-нибудь от нее добиться. Как же все это гнусно!

Екатерина Петровна горько покачала головой. Амалия стала осторожно расспрашивать ее, не было ли у графа Ковалевского более серьезных врагов, чем содержанка с уязвленным самолюбием, но собеседница отмахнулась от ее расспросов. Поднявшись с места, женщина подошла к комоду и вытащила оттуда альбом с фотографиями.

– Вот Паша в университете… А тут в тот год, когда мы с ним познакомились… Здесь он вместе с братом… Ой, на этом месте была моя карточка, но он ее выбросил…

Графиня заплакала, не скрываясь, и Амалия, чтобы не восстановить ее против себя, стала вместе с ней смотреть фотографии.

Анатолий Ковалевский был похож на брата, только носил очки и ходил без усов. На другом снимке граф и Урусов стояли вместе, и головой адвокат едва доставал приятелю до плеча. Были в альбоме и портреты родителей, и карточка сестры Павла Сергеевича Веры, которая умерла совсем молодой.

– За неделю до свадьбы умерла, – вздохнув, уточнила Екатерина Петровна. – Я хорошо ее помню, мы ведь дружили… Она скончалась совершенно неожиданно, за столом, во время ужина. Врачи разводили руками и говорили что-то невнятное об аневризме. Паша был просто потрясен и все время говорил, что это несправедливо, ужасно, жестоко – умереть во цвете лет, исчезнуть навсегда… Он очень изменился после смерти Веры, особенно когда ее жених через месяц, что ли, нашел себе другую невесту. Муж стал таким злым, таким циничным… Но я все ему прощала, понимая – это все оттого, что он глубоко оскорблен. И ведь Вериному жениху столь поспешное решение о новой женитьбе не принесло счастья – за неделю до свадьбы его нашли в овраге со сломанной шеей. Молодой человек любил кататься на лошади – и вот… Но местные крестьяне решили, что это Вера ему отомстила за то, что он так быстро о ней забыл, и призвала жениха к себе. Я, наверное, уйду в монастырь, – внезапно сменив тему, заявила графиня. – Надо же, чтобы кто-то молился за Павла, чтобы он знал: здесь его не забывают…

И женщина снова расплакалась навзрыд, закрыв руками лицо.

Домой Амалия возвращалась вконец утомленная. Баронесса чувствовала себя старой и несчастной, а в деле, которое она пыталась расследовать, не было видно ни малейшего проблеска. Раньше ей удавалось хладнокровно вести расследование в любых обстоятельствах, однако глубокое горе графини болезненно отозвалось в ней. Да еще оказавшись на месте преступления, она поймала себя на том, что ей крайне тягостно там находиться. Кроме того, Амалия не любила водку, почти никогда не пила ее, и от непривычки у нее разболелась голова.

«Ничего, – подумала баронесса, – скоро я буду дома, и все мои будут рядом… Кто же все-таки убил графа? Точно не бывшая содержанка – эта женщина в глубине души убеждена, что стоит ей только постараться, как тот, кто ее бросил, с радостью к ней вернется… Тогда кто? И самое главное – за что? А кстати, имеет ли вообще смысл мое расследование? У меня на руках нет практически ничего, а в распоряжении Папийона множество помощников, новейшие достижения криминальной науки и наверняка наказ префекта во что бы то ни стало поймать убийцу… Вот открою завтрашнюю газету, и пожалуйста: окажется там пошлейшая история. К примеру, покойный граф зазвал к себе в гости девицу легкого поведения, та поняла, что в особняке только один человек, и навела на дом дружка, который из ревности убил хозяина. А комиссар Папийон, само собой, на высоте, потому что сумел поймать его в два счета. Слуга не заметил признаков чужого присутствия? Так необязательно же было той девице пользоваться ванной и посудой или терять свои вещи…»

– Приехали, сударыня! – доложил шофер, прервав размышления хозяйки.

Едва Амалия вышла из машины, как к ней подскочил какой-то субъект в потрепанной кепке и сделал попытку ее сфотографировать. Антуан ухватил его за ворот, но тут на тротуаре материализовался другой субъект, с блокнотом и ручкой наготове.

– Сударыня, это правда, что ваш сын поссорился с графом Ковалевским незадолго до того, как произошло убийство? Они оба были влюблены в какую-то певицу?

«Начинается…» – с досадой подумала Амалия.

Плечистый Антуан решительно оттеснил мужчину, и баронесса проскользнула в дом, невольно ускорив шаг.

– Сударыня! – кричал ей вслед газетчик. – Люди имеют право знать правду! Помните, вы все равно ее не скроете! Правда все равно настигнет вас!

Антуан высился перед ним, загораживая вход. Вздохнув, корреспондент спрятал блокнот и ручку. Его коллега, отойдя на несколько шагов, за неимением лучшего делал снимки дома.

– Нет, ну каковы нахалы, а? – пожаловался ему второй репортер. – Думают, что им все позволено, раз у них есть деньги! Убивают людей, и ни в одном глазу!

– И не говори, – поддакнул фотограф.

Наверху баронесса велела прислуге включать свет, на всякий случай занавешивая окна. «Как в осаде», – мелькнуло у нее в голове. Она сняла трубку телефона. Квартира Михаила не отвечала.

– Где Саша? – спросила Амалия у матери.

– Ушел несколько часов назад. Сказал, что хочет погулять.

– А Ксения?

– Играет у себя под присмотром мисс Доусон, гувернантки. А что?

– Так, ничего. Пора бы мальчикам уже вернуться, – проворчала Амалия, поглядев на часы.

– Ты обедала?

– Нет. Я не голодна.

– Ужин через час, – сообщила старая дама. – К тому времени все уже будут дома.

– Очень на это надеюсь, – вздохнула баронесса и, взяв телефонную трубку, попросила соединить ее с посольством. Она была намерена употребить все усилия, чтобы имя ее сына никоим образом не попало в газеты в связи с убийством графа Ковалевского.

Глава 13

Часы

– В общем, получается, что никого барон не убивал, – подытожил Папийон на следующее утро.

– Ну да, – кивнул Мерлен. – Когда он уходил в тот вечер из клуба, у него на голове была фуражка.

– Дело даже не в фуражке, – хмыкнул комиссар, – а в том, что три человека засвидетельствовали его алиби. Получается, он чист. Что по поводу уволенных слуг графа?

– Я проверил их прошлое и беседовал с ними со всеми, – доложил Бюсси. – Ни единой зацепки. Все в один голос уверяют, что хозяином Ковалевский был очень хорошим.

– Как по-твоему, врут?

– Непохоже.

– У них есть какие-нибудь соображения по поводу того, кто мог его убить?

– Нет.

– И тут, значит, ничего, – буркнул Папийон. – Мерлен, у тебя нет никаких планов на ближайшие дни?

– Нет, господин комиссар. А что?

– Тогда прокатишься в Швейцарию. Отправляйся как можно скорее, потому что действовать надо быстро. В санатории «Клоринда» найдешь Анатоля Ковалевского и разговоришь его, пока тот жив еще. По словам слуги, он жил в особняке брата несколько месяцев и был в курсе всех событий его жизни. Ты, Бюсси, раз покончил со слугами, плотнее займись скупщиками краденого. Где-то ведь пропавшие вещи должны объявиться… В помощники себе возьми Сегена и Мелло. Свободны!

Оставшись один, Папийон, помрачнев, откинулся на спинку стула и задумался. Конечно, было бы куда проще, если бы убийство совершил кто-нибудь из ближнего круга, а так – ищи, кто из парижских головорезов мог прикончить графа. И еще комиссара очень беспокоил пропавший ключ.

– Патрон! – В дверь просунулась голова Бюсси. – Вас хочет видеть мадемуазель Симон. Уверяет, что у нее срочное дело.

Названная посетительница была одной из мелких осведомительниц, которую Папийон знал еще с тех пор, когда числился простым инспектором без особых служебных перспектив.

– Давай ее сюда, – буркнул комиссар.

Искрясь улыбкой, мадемуазель Симон переступила порог. Сия особа всем улыбалась, и всегда – широко и фальшиво. Зубы у нее были безнадежно плохие, но женщину это ни капли не смущало. Кроме этого недостатка, внимательный наблюдатель мог бы отметить увядшую шею сорокапятилетней осведомительницы, вздернутый носик и хитренькие глазки, поблескивающие за стеклышками дешевого пенсне.

– Комиссар! Каждый раз, как я вас вижу, вы все молодеете и молодеете…

– Мадемуазель, – заворчал Папийон, – прошу вас, перейдем к делу! Меня рвут на части, и из-за вас я только что был вынужден отложить разговор с префектом.

Мадемуазель Симон согнала улыбку с лица, села и приосанилась, крепко сжимая сумочку сухонькими пальчиками в кружевных митенках.

– Я слышала, вы ищете часы с монограммой, в которой есть буква К.?

– Совершенно верно.

– Мне кажется, я знаю, где таковые находятся.

– В самом деле? – насторожился комиссар.

– Да. У часовщика Ройзена. Очень красивые золотые часы с крышкой.

– И что они там делают?

– Вероятно, кто-то принес их Ройзену, – хихикнула мадемуазель Симон. – Я, видите ли, заглянула к нему совершенно случайно и заметила, что он возится с золотыми часами. Мне, знаете ли, стало любопытно, потому что обычно Ройзену такие вещи не носят.

– Бюсси! – взревел комиссар.

– Я подошла поближе, желая удостовериться, что не ошибаюсь, – продолжала щебетать мадемуазель Симон, – и сказала Ройзену, что если это наследство его дедушки – а у него недавно умер дедушка, в сто два года, представляете? – то я не откажусь выйти за него замуж. Ройзен, по-моему, немного удивился и сказал, что часы ему принесли чинить, потому что они остановились. А еще добавил, что хозяин – идиот, потому что в часы попала вода. Мол, где ж такое видано, ронять в воду столь дорогую вещь.

– Бюсси! – заорал Папийон еще громче. – Срочно бери мотор[10], а также мадемуазель Симон, и тащи сюда старика Ройзена! Мадемуазель Симон покажет тебе, где его лавочка. Возможно, у него часы убитого графа.

– Слушаюсь, комиссар!

– Месье, – заволновалась мадемуазель Симон, – скажите, а я получу награду?

– Какую еще награду? – изумился Папийон.

Осведомительница широко распахнула глаза, и комиссар впервые обратил внимание на то, что они у нее нежно-голубого цвета.

– Так ведь брат убитого обещал награду за сведения, которые помогут найти убийцу, – тысячу франков. И пять тысяч тому, кто задержит убийцу! Вы ведь подтвердите, если понадобится, что именно я нашла часы? Это же улика, и очень важная! Если бы не я…

Папийон вздохнул и, смирившись, подтвердил, что мадемуазель Симон может на него рассчитывать, что будет горой стоять за то, чтобы она получила вожделенную тысячу франков, и ни за что не допустит, чтобы ее обошли.

– Комиссар, – просияла женщина, увлекаемая прочь Бюсси, – вы просто ангел! Молодой человек, – строго обратилась мадемуазель Симон к молодому инспектору, – не тяните меня так за руку… Люди могут подумать, что вы собрались на мне жениться!

Бедняга Бюсси в ужасе споткнулся и едва не упал. Тут комиссар не выдержал и расхохотался.

Итак, он все-таки недооценил важность объявления, которое сделал Анатолий Ковалевский. Черта с два мадемуазель Симон притащилась бы с утра пораньше в субботу, если бы не предвкушение награды…

Полно, сказал себе полицейский, рано радоваться, ведь может оказаться и так, что часы вовсе не принадлежали графу и вообще происхождения самого законного. Тем не менее он снял трубку телефона и позвонил в особняк графа Ковалевского.

– Месье Савельев? Возможно, нам понадобится ваша помощь. Не исключено, что скоро у нас в руках окажется кое-что из пропавших вещей вашего хозяина. Поэтому прошу вас покамест никуда не отлучаться. Если что-то станет известно точнее, я пришлю за вами своего человека.

В ожидании Бюсси и Ройзена Папийон перечитал свои заметки. Балерина Корнелли… Светские знакомые графа… Адвокат Урусов… Мадам Туманова… Все эти люди, с которыми он беседовал вчера, ровным счетом ничего не могли сообщить следствию – разумеется, кроме балерины, которая заявила об алиби своего любовника.

Урусов, впрочем, довел до сведения комиссара, что незадолго до его визита к адвокату наведалась баронесса Корф.

– Дама уверяла меня, что знакома с графиней, но, по-моему, она пытается вести собственное расследование.

– А где сейчас графиня?

– В Ницце, я полагаю. Живет там постоянно, чтобы не встречаться с мужем.

Слова, слова, слова… Комиссар зевнул и углубился в размышления.

Кто мог взять ключ графа? Кто не просто мог его взять, но и знал, что он от черного хода? Проще всего это сделать было кому-нибудь из прислуги… А, черт! Зачем им красть ключ у хозяина? Ведь имелись же два запасных в комоде, за которыми никто не следил! И потом, что мешало прислуге – если она как-то связана с этим убийством – просто-напросто сделать дубликат своего ключа?

Нет, сказал себе Папийон, прислуга тут явно ни при чем. Убийца не имел доступа в дом, но каким-то образом узнал, что граф иногда носит с собой ключ от черного хода. Например, когда граф навещал госпожу Туманову и брал с собой вторую связку…

Но зачем госпоже Тумановой красть ключ? Дамочка призналась, что они с графом расстались, к тому же несколько месяцев назад. Красотка не была его женой, ничего не наследовала и от смерти бывшего любовника не выигрывала ровным счетом ни-че-го.

И все же комиссара не оставляло ощущение, что если разгадать тайну пропавшего ключа, дело будет раскрыто. Но тут он услышал скрип отворяющейся двери и поднял глаза.

– Вот, патрон, привел…

И Бюсси втолкнул в кабинет сутулого, морщинистого еврея лет пятидесяти, одетого довольно неряшливо и подслеповато мигающего.

– Господин комиссар, – печально заговорил Ройзен, – я протестую против такого обращения. Это же урон моему делу… Я серьезный часовщик, и вдруг за мной является полиция! Что подумают соседи?

– Часы нашли? – спросил комиссар у Бюсси. Тот утвердительно кивнул и протянул начальнику золотые часы на изящной цепочке. – Отлично. Дуй к слуге графа и вези его сюда.

– Я буду жаловаться, – твердил Ройзен, исподлобья косясь на полицейского. – У меня есть знакомые…

– Не сомневаюсь, – усмехнулся комиссар. – Садитесь, Ройзен. И расскажите нам, коим образом вы оказались причастны к зверскому убийству графа Ковалевского.

Часовщик позеленел и скорее рухнул, чем сел на стул.

– О, господин комиссар! Понимаю, вы веселый человек, я и сам люблю иногда пошутить…

Папийон молчал, крепко сжав губы.

– Так вы по поводу этих золотых часов? – догадался Ройзен. – Уверяю вас, я никогда… Я честный человек!

– Ну да, ну да… – хмыкнул Папийон. – А скупка краденого – просто увлечение.

– Да когда это было! – запричитал Ройзен, театрально воздев к потолку руки. – Вы же знаете, я давно не занимаюсь такими делами! У меня часовая мастерская, я чиню часы. Клянусь вам!

– Если тебя давно не ловили, это не значит, что ты перестал заниматься «такими делами», – холодно сказал комиссар. – Короче, ты мне говоришь все, что тебе известно про ходики, без утайки. Если пойму, что ты тут ни при чем, я тебя отпущу. Ну?

Ройзен посмотрел на лицо Папийона, понял, что тот не оставит его в покое, и смирился.

– Утром ко мне пришел один человек…

– Э, нет, так не годится, – перебил его полицейский. – Имя, фамилия, где живет и так далее.

– Тот человек живет в соседнем доме, на последнем этаже, – ответил Ройзен, часто-часто мигая. – Это Гюстав Ансеваль, мелкий чиновник, который, как я думал, никак не связан с… – Часовщик осекся.

– Дальше.

– Мужчина принес мне часы и попросил взглянуть на них, потому что они не шли. Я, само собой, счел нужным поинтересоваться, откуда у простого чиновника такая дорогая вещь. Ансеваль засмеялся и сказал, что вчера вечером нашел их в Булонском лесу, в пруду. Увидел, что у самого берега что-то блестит, ну и…

– В пруду? – озадаченно переспросил комиссар.

– Да, так он и сказал. Я пообещал ему посмотреть, что с часами. – Ройзен глубоко вздохнул. – И самое интересное, комиссар, в них действительно была вода! Хотя, по правде сказать, я ни минуты не поверил в рассказанную Ансевалем историю, – добавил часовщик быстро.

Папийон задумался, барабаня пальцами по столу. Ройзен терпеливо ждал.

– Тот чиновник не упоминал, может быть, он нашел что-то еще в замечательном пруду, где можно выловить часы массивного золота, а? – наконец спросил язвительно комиссар.

– Ничего такого сосед не говорил, – пробурчал Ройзен, искоса глядя на собеседника. – Но на мизинце у него был золотой перстень. Раньше я такого у него не видел.

– Любопытно… – уронил комиссар и снова замолчал.

Потом, уловив за дверями звук шагов, поднял голову. В сопровождении Бюсси в кабинет вошел Николай Савельев.

– Так быстро? – только и мог вымолвить Папийон.

– Я решил, что вы уже что-то нашли, и сразу же после вашего звонка поспешил сюда, а вашего посланца встретил по дороге, – объяснил слуга. – Надеюсь, не расстроил ваши планы?

– Нет, конечно. Прошу вас, месье, посмотрите сюда. Вы узнаете эти часы?

– Да… – едва слышно вымолвил камердинер графа и перевел взгляд на Ройзена.

И, хотя в голове Савельева вроде бы не было никакой угрозы, часовщик на всякий случай отодвинулся подальше.

– Нет, нет, месье Исаак Ройзен не убийца, – отозвался комиссар. – Итак, Бюсси, тебе новое поручение. Отведи обоих к Сегену, пусть запротоколирует их показания по всей форме. Сам вернешься туда, где лавочка нашего свидетеля, и поищешь месье Ансеваля, который живет…

– В доме номер 17, – быстро подсказал Ройзен.

– Вот именно. Если того там нет, что вполне вероятно, отыщешь его где угодно и привезешь ко мне. Кстати, у месье на мизинце любопытное кольцо, проследи, чтобы он не скинул его по дороге. Ступай.

– Так что, часы и в самом деле убитого графа? Вы не лгали мне? – недоверчиво спросил часовщик. Затем украдкой покосился на Савельева, который смотрел в угол и молчал. – Скажите, ведь в газетах напишут, что часы принесли ко мне? Нельзя ли сразу же дать мой адрес? Мол, за умеренную цену… ремонт любой сложности… Спросите кого хотите, я лучший часовщик в округе!

– Мы даем газетчикам только ту информацию, которую считаем необходимой, – сказал Папийон, пряча улыбку. – Но вам ничто не мешает поведать прессе о часах и предложить свои услуги. Чем черт не шутит, может, даже ваше фото опубликуют, прямо на первой полосе. Все-таки вы – свидетель!

– Не нужно на первой, – рассудительно возразил Ройзен. – Вон, портрет господина графа уже опубликовали на первой, много ли ему от того счастья… – Савельев потемнел лицом и сжал губы. – Меня вполне устроит фото на третьей полосе, комиссар, совсем маленькое. Честное слово!

Папийон свирепо глянул на Бюсси, и тот поторопился увести обоих свидетелей. Комиссар погрузился в размышления.

Итак, убийца очень скоро понял, что вещи, которые он похитил в графском доме, прямиком приведут к нему. Поэтому поспешил от них избавиться. Почему бы, в самом деле, не бросить их в пруд? Если так, не исключено, что где-то там по соседству валяется и фарфоровая фигурка, изображающая урок музыки… И ключ от черного хода тоже.

Однако убийца не слишком умен, сказал себе Папийон. Ведь, убив графа, он легко мог вернуть ключ на место, чтобы не возбуждать подозрений. Не так ли?

Кроме того, преступник посообразительнее не стал бы прикасаться к вещам. Взял бы только деньги. Причем не оставил бы без внимания ящики стола в кабинете, где люди нередко хранят наличность…

Через два часа Бюсси вернулся.

– Патрон, я его нашел. Взял прямо в морском министерстве, где господин Ансеваль числится мелким служащим.

– Где он?

– Я оставил Мелло присматривать за ним. Да, и на мизинце у него то самое кольцо. Золотое и очень дорогое.

– Веди его сюда.

Сосед часовщика Ройзена был приведен, но едва увидев его лицо, Папийон сказал себе: «Не он».

Это был тщедушный молодой человек в очках, русоволосый, с длинным носом и той особой печатью уныния на лице, которая безошибочно выдает окружающим слабое существо, которым можно помыкать. Комиссар мог поклясться, что Ансеваля не любят девушки, недодают сдачу торговцы, толкают на улице мальчишки и презирают консьержи. Такие люди трепещут перед властью, даже если не сделали ничего плохого, и Папийон не сомневался, что задержанный в два счета поведает ему все до последней мелочи.

– Имя и фамилия?

– Гюстав Ансеваль. Я…

– Сколько вам лет? Где проживаете?

Ансеваль съежился, едва слышным голосом отвечая на вопросы. Комиссар внимательно посмотрел на золотое кольцо, красовавшееся на мизинце чиновника и явно ему великоватое.

– Вы узнаете эту вещь?

Гюстав покосился на часы, перевел взгляд на лицо комиссара и съежился еще сильнее.

– Так я и знал… – пробормотал он. – Никогда мне не везло! А тут вдруг такая находка… Но я их не крал!

– Вас никто и не обвиняет в краже, – внушительно промолвил Папийон. – Лучше расскажите в подробностях, где вы их нашли.

– Я знал, что все плохо кончится, – заныл Ансеваль. – Как же иначе? Но, господин комиссар, я тут ни при чем! У меня старенькая мать… совсем слепая…

– Сочувствую, – спокойно произнес полицейский. – Но, видите ли, нам очень нужно знать, где именно вы нашли часы, которые отнесли часовщику Ройзену и… и кольцо, которое я вижу на вашем мизинце.

Дрожа всем телом, Ансеваль снял украшение и положил на стол. Комиссар осмотрел перстень – судя по всему, перед ним действительно была печатка покойного графа, та самая, которая исчезла из его спальни.

– Не подумайте ничего дурного… – пробормотал молодой человек едва слышно. – Я нашел эти вещи в Булонском лесу.

– Булонский лес огромен. Где именно вы их нашли?

И Ансеваль рассказал, что вчера он собирался встретиться с девушкой, но та не пришла. Гюстав ждал ее, ходил туда-сюда по берегу пруда и внезапно уловил в воде золотой блеск.

– Мне показалось, в воде находится какой-то предмет… хотя это могла быть и просто рябь от солнечного света. Но тут я увидел нечто вроде цепочки, подумал: была не была… и забрался в пруд. Дно там скользкое, я, со своим везением, сразу же упал в воду и чуть не утонул… Только я способен утонуть на глубине в один метр! Я весь промок, но, раз уж дело зашло так далеко, решил не отступать. И, наклонившись, стал шарить руками по дну. А потом глазам своим не поверил, когда вытащил часы…

– Однако у вас хватило сообразительности наклониться снова и пошарить еще, – со смешком заметил комиссар.

Ансеваль с ужасом покосился на него.

– Нет, что вы! Я сразу же поспешил на берег! Там снял ботинки, вылил из них воду…

– Вы полезли в воду в ботинках? – хмыкнул Папийон.

– Ну… ну да…

Комиссар посмотрел в открытое молодое лицо и тихо вздохнул.

– А вот когда шел обратно, – заторопился Ансеваль, – заметил на дорожке кольцо. Тоже золотое…

Просто день Шлимана[11] какой-то, усмехнулся про себя комиссар.

– Что было дальше?

– Дальше? Я подумал, что часы и кольцо будут искать… Купил утреннюю газету и стал просматривать объявления о потерянных вещах. Но не было ни одного, которое подходило бы к найденным мной. Тогда я отнес часы к часовщику… ведь механизм пострадал от воды…

– Бюсси! – крикнул комиссар.

В дверь тотчас же просунулась темноволосая голова с идеальным боковым пробором.

– Да, патрон?

– Тулонжон уже вернулся?

– Да.

– Давай его сюда! А месье покамест передай Мелло, пусть запишет и его показания.

Бюсси увел Ансеваля, и через минуту перед Папийоном предстал невысокий, ладный, ничем не примечательный человечек в штатском. Это был один из двух агентов, которые посменно следили за передвижениями Михаила Корфа.

– Где барон был вчера?

– У себя. Около трех вышел, купил газету. Прочитал только первую страницу, где сообщалось об убийстве, скомкал и выбросил в урну. Потом сел на омнибус, доехал до Булонского леса…

Карандаш в руках Папийона с хрустом сломался. Так что, юный Шлиман сказал правду? Вся его несуразная история вовсе не ложь?

– Что он делал в Булонском лесу? – каким-то чужим, непохожим на свой голосом спросил комиссар.

– Гулял по берегу пруда. Бросал камешки в воду…

– Камешки? Ну… ну…

Неожиданно Папийон стукнул кулаком по столу и выругался.

Тулонжон выпучил глаза. Агент отлично знал, что комиссару известны все бранные слова французского языка, а также провансальского и бретонского. Но шеф почти никогда не употреблял сильные выражения в присутствии подчиненных, поскольку считал, что грубость разъедает человека, как ржавчина металл. Стоит только начать, и вскоре уже двух слов не сможешь связать без брани, даже если в ней нет никакой нужды.

– Ладно, – проворчал Папийон, немного успокоившись. – Что было потом?

– Потом к нему присоединился его брат. Забыл вам сказать: тот тоже… ну, вроде как следил за ним.

– А после того, как брат подошел к нему, барон уже не бросал камешки, – усмехнулся Папийон. – Верно?

– Вроде бы так, – подумав, ответил агент. – А что?

– Бери Мелло и того свидетеля, который сейчас у него, возьми с собой еще кого-нибудь, если нужно, и езжайте в Булонский лес, – распорядился комиссар. – Пусть Ансеваль, тот самый свидетель, покажет вам, где именно нашел часы и кольцо убитого. Осмотрите там все как следует – в пруду и вокруг пруда. Ищите остальные украшения, фигурку севрского фарфора и ключ. Сдается мне, они должны быть где-то неподалеку.

– Так дело раскрыто, патрон? – почтительно поинтересовался агент. – Преступник – Корф? А как же его алиби?

– С алиби я еще разберусь, – буркнул шеф. – Если что найдете, немедленно дайте мне знать. Ясно? Немедленно!

И он махнул рукой, отпуская Тулонжона.

Как известно, на ловца и зверь бежит. А комиссар Папийон был очень хорошим ловцом. Как раз когда он размышлял, взяться ли ему для начала за горничную балерины или нажать на саму мадемуазель Корнелли, к нему явился Бюсси и доложил, что явился месье Ашиль Гуже, консьерж дома на бульваре Османа.

– Зови, – без колебаний приказал Папийон.

Месье Гуже вошел, расправив хлипкие плечи и нацепив на морщинистую физиономию выражение человека, который решил ничего не скрывать.

– Мы разговаривали с вами вчера, господин комиссар, – робко начал мужчина. – Вы, вероятно, не помните меня? Я работаю консьержем в доме, где живет русская балерина.

– Прекрасно вас помню, – ответил Папийон, ничуть не погрешив против истины.

– Мне чрезвычайно неприятно говорить, но вчера меня убедили вам солгать. – промолвил месье Гуже после паузы. – Речь идет о том, что в ночь со вторника на среду я будто бы открывал дверь барону Корфу.

– Я вас слушаю, продолжайте, пожалуйста.

– У меня очень острое зрение и хорошая память. Госпожа Корнелли пыталась меня убедить, что именно в ту ночь я впустил к ней барона, но это неправда. В ту ночь я открывал дверь только месье Монтё с третьего этажа и гостям актрисы Денеж из бельэтажа. Я имею в виду, она живет в бельэтаже…

– Я вас понял.

– Более того, готов подтвердить на суде, что в ту ночь господин Корф не был на бульваре Османа, по крайней мере, не входил в дом, в котором в настоящее время проживает балерина Корнелли.

И консьерж, откинувшись на спинку стула, победоносно перевел дух после столь длинной и удачно закругленной фразы.

– Сколько вам дала госпожа Корнелли? – напрямик спросил полицейский.

Но месье Гуже был не Ансеваль, и он только тонко улыбнулся.

– Истина превыше всего, господин комиссар. Уверяю вас, госпожа балерина умеет быть очень настойчивой, но по зрелом размышлении я понял, что меня ввели в заблуждение, и поспешил вас об этом известить.

– Полагаю, однако, что сумма была меньше тысячи франков, то есть награды, которую Анатоль Ковалевский собрался вручить тому, кто поможет найти убийцу его брата, – как бы между прочим уронил Папийон.

– Полагаю, я не могу помешать вам думать что угодно, господин комиссар, – в тон ему заметил старый пройдоха.

Папийон не смог удержаться от улыбки. Похоже, он и в самом деле недооценил пользу, которую принесет расследованию щедрое обещание брата убитого. Положим, двух сотрудников, наименее полезных, пришлось переключить на посетителей, приходивших по объявлению, и на телефонные звонки, но это была небольшая потеря по сравнению с тем, что сейчас он точно знал: балерина Корнелли и ее горничная лгали. А раз так, алиби барона Корфа ничего не стоит.

– Мой сотрудник запротоколирует ваши показания, месье, – сказал Папийон. – Думаю, если благодаря им мы и впрямь возьмем убийцу, вы сможете претендовать на тысячу франков вознаграждения.

И он вызвал к себе Бюсси, чтобы дать дальнейшие указания. В глубине души комиссар уже не сомневался, что дело можно считать раскрытым. Очень жаль, конечно, что сын баронессы Корф, такой умной и достойной женщины, оказался психопатом, однако это не его, Папийона, забота. Он должен задержать преступника и упрятать его за решетку, кем бы тот ни был. Вот, собственно, и все.

Глава 14

Опознание

– В газете написано, – сказала Викторина, – что тому, кто поможет отыскать убийцу, дадут тысячу франков. А тому, кто его поймает, – все пять.

– Ну и что? – равнодушно спросила Роза.

Последняя лежала на постели в одежде, отвернувшись лицом к стене. Викторина примостилась на продавленном стуле возле колченогого столика. Вся обстановка комнаты кричала о бедности и заброшенности. Никто не любил заполнявшие помещение вещи, никто не заботился о них. Здесь только спали, занимались любовью, снова спали, опять занимались любовью – и так без конца.

– Ты что, дура совсем? – заворчала Викторина. – Тебе разве не нужна тысяча франков?

Викторина была пухленькая, бойкая брюнетка, считавшая себя чрезвычайно сообразительной. Впрочем, сообразительности ее хватило только на то, чтобы из учениц модистки[12] перебраться на панель. В Па-

риж, как все настоящие парижане, она приехала из провинции, и до сих пор в ее речи слышался мягкий южный акцент.

Роза метнула на собеседницу хмурый взгляд.

– Нужна. Только все богачи горазды обещать, а как дойдет до выплаты – фьюить! Нет их!

– Тут дело другое, – оживилась подруга. – Тут же месть, серьезная штука. Во всех газетах написано, что брат убитого отсыплет тысячу тому, кто поможет полиции раскрыть дело. Видимо, сам он особо полицейским не верит, и правильно делает. А ты у нас главный свидетель! Кто видел убийцу, а?

– Ну, я видела, – вяло ответила Роза. – Много мне от этого толку? Еще и топтуны привязались, ходят, следят, как бы мне башку не расшибли ненароком.

– Тебе что, плохо? Пусть охраняют. – Викторина хихикнула.

– А Андреа перестал пускать меня работать, – пожаловалась Роза. – Вот же сволочь! Ему посулили что-то насчет его брата, так он уже весь готов со всеми лапами сдаться легавым.

– Его брата, который находится в колонии, переведут в библиотекари, – кивнула Викторина. – Папийон уже звонил насчет этого. Андреа обещаниям не верит, ты сама знаешь, но как только узнал, что комиссар слово держит, конечно, стал стараться, чтобы его не подвести.

Девушки помолчали.

– Я только одного не могу понять: чего ты нос от денег воротишь? – опять принялась за свое Викторина.

– Я-то? – усмехнулась Роза. – Я, что мне надо, возьму, вот увидишь. Всему свое время, факт.

Викторина посмотрела на нее с жалостью.

– Ты бы варежку-то лучше не разевала, Розка, на ту жалкую тысячу. Еще, может, тебе ее и не дадут. А могла бы сорвать побольше.

– Ты о чем?

– Да так, – туманно ответила Викторина. – Ходят слухи, этот тип из богатой семьи. Если бы я видела убийцу, то никому бы ни слова не сказала, а сначала разузнала, водятся ли у него денежки. Убийство дорогого стоит, ясно тебе, дурья башка? А дальше уж можно пожить в свое удовольствие.

– Иди ты…

Окончание фразы съел грохот проехавшего по улице грузовика.

– Дура. Как есть дура! – снова завела подруга. – Сама посуди: графу твои показания все равно не помогут. А тебе твои знания очень бы пригодились… если бы ты сумела удержать язык за зубами.

– Может, и так, – вяло откликнулась Роза. – Только какая из меня шантажистка? Он бы сразу меня и прихлопнул. За компанию с графом.

– Ну ты ведь могла бы как-нибудь себя обезопасить… – протянула Викторина. – Все можно сделать, если действовать с умом. А теперь тебе ничего не светит, кроме той тысячи… если тебе вообще что-нибудь дадут.

Дверь без стука открылась, на пороге появился Андреа.

– Викторина, хорош трепаться, иди работать! – с ходу заорал корсиканец.

– Еще чего! Сейчас черед Жермены! – не осталась в долгу девица.

– У Жермены фонарь под глазом, на нее даже пьяный мастеровой не польстится. Кому сказал, ступай работать!

И сутенер прибавил к речи пару крепких итальянских ругательств. Роза села на постели и стала надевать туфли.

– Ты куда? – насторожился Андреа.

– Пойду вместо Викторины, раз она не хочет.

– Сиди! Никуда ты не пойдешь!

– Ты что, рехнулся? – взвилась Роза. – Сегодня суббота, отличный день для заработка, мне деньги заработать надо…

– Не надо, – оборвал ее мужчина. – Я сказал – сиди!

Роза посмотрела ему в лицо и хотела сказать, что он сволочь. И что его брат, за которого Андреа так хлопочет, еще большая сволочь, потому что хладнокровно пристрелил свою подружку – все это знали! – когда та ему наскучила, а после вложил ей в руку нож, чтобы создать впечатление, будто именно она напала на него первой. Но за такие слова можно было нарваться на серьезные неприятности – Андреа умел бить женщин и при случае мог устроить и так, чтобы Роза на всю жизнь осталась калекой. «И кому я тогда буду нужна?» – с горечью подумала девушка, смирившись, снова легла на кровать, на сей раз даже не снимая туфель.

Викторина, хихикнув, вышла вместе с корсиканцем.

Роза лежала в постели, машинально скребя ногтем по несвежей наволочке, потом повернулась лицом к двери, бросила взгляд на часы, висевшие на стене. Какой кошмар, прошло всего семь минут с тех пор, как ушел Андреа. Семь минут! А впереди еще семьдесят, и семьсот, а ей совершенно нечем заняться!

Вынужденное безделье выбивало ее из колеи. Сыщик же, следивший за ней и для виду облюбовавший кафе напротив, выводил из себя. В раздражении Роза стукнула кулачком по подушке, уставилась на покрытый трещинами потолок и мрачно задумалась.

В одном Викторина права: не стоило ей болтать языком. Надо было промолчать о своем открытии – не потому, что так уж улыбалось обогатиться за счет шантажа, а потому, что Роза знала Надин, которую убил брат Андреа. Теперь получается, она только облегчит подонку жизнь, хотя тот заслуживал куда худшего за убийство смирной, доброй, глуповатой девушки.

– А, твою мать! – в сердцах выругалась Роза.

Дверь распахнулась, и опять – без стука.

– Там за тобой пришли, собирайся, – коротко бросил Андреа. – Да веди себя прилично, чтобы меня не опозорить.

– Флики?

– Полицейские, – осадил ее корсиканец. Он терпеть не мог полицию, но частично пересмотрел свои взгляды после того, как пообщался со знаменитым комиссаром.

– Зачем я им?

– Сами скажут. Как я понял, дело серьезное.

Роза догадалась и ощутила под ложечкой ноющий, неприятный холодок.

– Его нашли?

– Передо мной полицейские не отчитываются, – проворчал сутенер. – Рожу умой. И накрась губы. А то ты такая бледная, что на тебя смотреть страшно.

Андреа презрительно фыркнул.

Девушка умылась, вытерлась полотенцем, припудрилась, накрасилась и взяла свою сумочку.

– Стой! – велел корсиканец и, чего за ним раньше никогда не водилось, поправил на ее платье какую-то оборку. – Теперь иди. Они внизу.

Роза спустилась по лестнице и сразу же увидела одного из двух топтунов, которых к ней приставила полиция, а возле него – молодого человека с цепким взглядом и темными волосами, расчесанными на идеальный пробор.

– Инспектор Бюсси, – представился тот. – Я приехал по поручению комиссара Папийона. Нужно ваше присутствие.

– Для чего? – спросила Роза, пытаясь казаться как можно более равнодушной.

– Для опознания. Не волнуйтесь, это ненадолго.

«А я и не волнуюсь», – хотела было сказать Роза, но почувствовала, что у нее вспотели ладони.

– Ты смотри-ка, – сокрушенно заметила стоявшая у окна Викторина сутенеру, – они даже машину за ней прислали. Во дают!

– А чего ты хочешь? Розка же у них главный свидетель, – усмехнулся корсиканец, и Викторина поглядела на него с невольной завистью.

Роза едва заметила автомобиль, как не обратила и внимания на то, что полицейские, оказавшись внутри, почти не разговаривали с ней. По правде говоря, ей хотелось только одного – чтобы все закончилось как можно скорее. Девушку уже стала тяготить роль свидетеля, без которого следствие не могло обойтись.

Они приехали на набережную Орфевр, в главное управление Сюрте, где с прошлого раза почти ничего не изменилось. Все так же заливались на разные голоса многочисленные телефоны, так же сновали служащие с печатью заботы на лицах, кто-то печатал на машинке, какой-то посетитель возмущался, кого-то куда-то вели.

– Сюда, мадемуазель.

Топтун исчез, теперь ее вел только Бюсси. Миновали коридор и оказались в большой, довольно просторной комнате с окном, выходившим во двор. Единственный стол, находившийся здесь, был пуст, а стул – Роза даже не поверила собственным глазам – был точь-в-точь такой же, как в ее комнате: старый, продавленный, с потрепанной обивкой.

– Подождите здесь, пожалуйста, – шепнул Бюсси и исчез.

Девушка села, обеими руками вцепившись в сумочку. Потом ей пришло в голову, что она выглядит так, словно чего-то боится, и появилась злость на себя. Роза машинально залезла в сумочку, ища сигареты, и, само собой, обнаружила, что забыла их в притоне Андреа. Потом понюхала свой рукав и еще больше разозлилась. «Черт! Что за одеколон у этого расфранченного типа? Я вся провоняю легавыми, чтоб им пропасть!»

Желая избавиться от навязчивого запаха, девушка встала и распахнула окно. В следующее мгновение ее, словно ножом по сердцу, полоснул пронзительный детский визг:

– Куда вы его ведете?

Кричала девочка, одетая в прелестное шелковое платье цвета персика со множеством оборок – прямо настоящая принцесса. Но ручки принцессы сжимались в кулачки, а в глазах стояли злые слезы.

– Вы не смеете его забирать! Не трогайте его! Не трогайте!

Ее яростный и совершенно недетский протест был обращен к двум полицейским, увлекающим в сторону управления растерянного молодого человека с военной выправкой. Следом за девочкой бежала длиннолицая гувернантка, явно англичанка, и тщетно пыталась призвать к порядку свою воспитанницу:

– Мисс Ксения… Люди смотрят! Мисс Ксения…

– Не смейте, я не хочу, не смейте! – завизжала девочка еще громче и бросилась к брату.

Люди стали останавливаться, оборачиваться, а Ксения, добежав до Михаила, вцепилась в него так, словно только от нее зависело, уведут ли его в мрачное здание управления или нет.

Полицейские растерялись. Молодой барон Корф наклонился и закусил губу. Как ей объяснить, боже мой, как?

– Куда они тебя ведут? – сквозь слезы спросила девочка.

– Это просто формальность. Я только отвечу на несколько вопросов, и все.

– Неправда! – возмутилась Ксения. – Они тащат тебя, как преступника!

– Нет, нет, нет, – поспешно ответил Михаил и стал осторожно разжимать упрямые пальчики сестренки, которая никак не хотела его отпускать. – Я вернусь к ужину, обещаю! Скажи маме, чтобы приготовили галушки, как у нас дома. Хорошо? Что-то ужасно хочется галушек…

Он говорил глупости, пытаясь успокоить Ксению, хотя у него самого стоял ком в горле.

– Ты должна быть сильной, – совершенно не к месту прибавил молодой человек. – Ты же из нашей семьи! Ничего мне не сделают…

– Правда? – спросила Ксения.

Девочка сомневалась, но ей хотелось верить. Полицейские стояли рядом, старательно пряча глаза.

– Я вернусь к ужину, – повторил Михаил. – Возвращайтесь с мисс Доусон домой. Я скоро буду, слышишь?

Ксения молча бросилась ему на шею.

– Ну, ну, хватит, – пробормотал растроганный брат. – Ничего страшного не происходит, ничего! Возвращайтесь к маме, я позвоню, как только смогу.

Михаил передал Ксению пораженной, смотревшей на него с недоумением мисс Доусон и в сопровождении полицейских поспешил прочь. Ему было очень больно, но он запретил себе оборачиваться.

В управлении его встретил комиссар Папийон и чрезвычайно вежливо спросил, не откажет ли им господин барон в любезности пройти обычную процедуру опознания. Дело в том, что в ту ночь свидетель видел возле особняка графа человека, по описанию похожего на Михаила. Разумеется, словесный портрет одно дело, а опознание – совсем другое. Полиции придется к нему прибегнуть, так как благодаря чистой случайности выяснилось, что алиби господина барона ничего не стоит.

– Я никогда вам и не говорил, что у меня есть алиби, – холодно промолвил Михаил. – Впрочем, будь по-вашему.

Папийон посмотрел ему в лицо и догадался: офицер действительно не знал о том, что бывшая любовница организовала ему алиби. Затем комиссар, усмехнувшись про себя, велел Мелло привести остальных.

– Прошу вас, сюда. Войдя в комнату, становитесь возле стены. Никаких разговоров, прошу вас.

Шестеро светловолосых молодых людей гуськом вошли в комнату, где на единственном стуле сгорбилась маленькая, рыжая, веснушчатая девушка. Глаза ее смотрели настороженно, пальцы вцепились в дешевую сумочку, лежавшую на коленях. Следом за «кандидатами в убийцы графа Ковалевского» вошел комиссар Папийон. Бюсси, сознавая, что вот-вот на его глазах произойдет развязка драмы, остался стоять в дверях – на всякий случай.

– Мадемуазель Тесье, – негромко промолвил Папийон, – прошу вас подойти сюда. Узнаете ли вы кого-либо из людей, которых здесь видите?

Роза метнула на него хмурый взгляд и поднялась с места.

– Вы можете подойти поближе, – подбодрил ее полицейский.

Девушка сделала несколько шагов вперед и медленно двинулась вдоль шеренги подозреваемых, застывших возле стены. Ни один не шелохнулся, ни один не проронил ни слова. Кто-то смотрел перед собой, кто-то косился на потолок, пытаясь придать лицу независимое выражение. У Бюсси отчаянно зачесался нос, он поднял руку – и тотчас же опустил ее, сердясь на неуместность своего жеста в такой момент. Папийон молчал, и в комнате был слышен только легкий шелест платья Розы, когда она переходила от одного подозреваемого к другому. Веснушки на ее носу обозначились еще резче, углы губ были поджаты, и комиссар почти физически чувствовал исходящую от нее волну напряжения.

Дойдя до Корфа, который стоял в шеренге предпоследним, Роза на мгновение задержалась. Ее взгляд и взгляд офицера скрестились.

«Ну же!» – нетерпеливо сказал про себя Папийон.

Но Роза уже двинулась к последнему кандидату. Внимательно осмотрев и его, она обернулась к комиссару. И решительно покачала головой.

– Нет, – промолвила девушка своим обычным хрипловатым голосом. – Того человека тут нет.

Глава 15

Новая клиентка

– Ничего не понимаю, – признался Бюсси. – У него, как мы установили, нет алиби. Барон был в Булонском лесу, что-то бросал в воду пруда, и это что-то издали могло показаться камешками…

– Причем примерно в том месте, где были найдены часы, – добавил Мелло, обследовавший пруд.

– Само собой, это были вовсе не камешки, – усмехнулся Бюсси, – а улики. Вы больше ничего там обнаружили?

– Нет.

– Ни ключа, ни статуэтки…

– Нет. Мы все обшарили. Нашли только пару коряг и голову старой куклы, но эти предметы отношения к делу не имеют.

– Значит, остальные улики убийца выбросил где-то еще, к примеру, швырнул в Сену, – подытожил Бюсси. – Что ж такое? Все сходится, а наш свидетель его не признает!

Папийон молчал и хмурился.

Они разговаривали в кабинете комиссара, которому пришлось после опознания извиняться перед бароном за причиненное беспокойство. Михаил даже не стал говорить, что этого так не оставит – просто смерил полицейского презрительным взглядом и удалился, не попрощавшись.

– Он не мог как-нибудь запугать свидетеля? – безнадежно спросил Бюсси.

– Наши люди не выпускали ее из виду ни днем, ни ночью, да и его тоже, – отозвался комиссар. – Барон даже не приближался к ней.

– А через третье лицо? Мог, к примеру, кого-то подослать и посулить девице денег? – предположил Мелло.

– Теоретически – да, – кивнул комиссар. – Хотя Андреа смекнул, что для его же блага Роза должна находиться под присмотром, и держал ее чуть ли не под замком. Но дело не в том. Думаю, мы слишком полагаемся на показания свидетеля, который видел убийцу лишь пару секунд, да еще ночью.

– Полагаете, это был все-таки Корф, просто при свете дня девица его не узнала? – спросил Бюсси.

– Не исключено. – Папийон устало потер рукой лоб.

– Почему же вы так легко его отпустили?

– Потому что у меня не выходят из головы удары, нанесенные каминной кочергой, – отрезал комиссар. – Что-то тут не сходится. Офицер не стал бы так действовать.

– А Булонский лес?

– Н-да, Булонский лес… – Комиссар задумался. – Тулонжон здесь?

– Нет, вернулся к себе. Сказал, что хочет отдохнуть.

– Тогда вот что, Бюсси… Поезжай к нему и расспроси, не видел ли он возле пруда еще кого-нибудь. Какого-нибудь прохожего, которому тоже взбрело в голову метать камешки.

– Слушаюсь, патрон. За бароном больше не следить?

– Еще как следить! – усмехнулся Папийон. – С него и с Розы глаз не спускать. Если эти двое сговорились, я выведу их на чистую воду. А ты, Мелло, пока можешь отдохнуть. Потом зайдешь ко мне, я дам тебе новые указания.

Инспекторы синхронно кивнули и поднялись с места.

– Что такое, дождь? – недовольно спросил комиссар, глядя за окно. – Черт! Начался настоящий ливень!

– Скоро пройдет, – философски обронил Мелло, бросив взгляд на улицу и радуясь, что дождь хлынул не тогда, когда он с коллегами и жандармами обследовал пруд в Булонском лесу.

…Роза прижалась к стене под небольшим навесом, чтобы спрятаться от струй ливня. Сколько девушка себя помнила, у нее никогда не было зонтика – ни того, под которым можно спрятаться от дождя, ни того, который защищает от солнца. Как и многие ее коллеги, она привыкла не замечать непогоду и, несмотря на это, простужалась очень редко.

Вдруг среди белесых потоков, лившихся с неба, нарисовалась темная фигура с поднятым воротником, и Роза машинально прижала к себе покрепче сумочку, в которой лежал револьвер.

– Мадемуазель!

К ней подошел Михаил Корф. Роза мрачно поглядела на него снизу вверх.

После неудавшегося опознания комиссар отпустил важную свидетельницу не сразу, задавал десятки вопросов. И она отвечала, злясь на себя за то, что из-за собственной глупости и болтливости влипла в неприятную историю. Но на нет и суда нет – в конце концов полицейскому пришлось оставить ее в покое.

– Я думал, Папийон никогда вас не отпустит, – усмехнулся Михаил.

– А вам бы этого хотелось? – прищурилась Роза.

– Конечно же, нет… Я вас ждал.

– Зачем? – спросила девушка, недружелюбно насупившись.

– Не знаю. Хотел вас поблагодарить… за то, что вы сделали.

– А что я такого сделала? – По воинственному тону Розы могло показаться, что она пытается защититься от какого-то обвинения.

– Вы и сами знаете, – снова усмехнулся офицер. – Почему вы не сказали ему, что видели меня в ту ночь?

Действительно, подумала Роза, почему? Потому, что ей не нравилось быть разменной монетой – не хотелось своими показаниями облегчить жизнь человеку, убившему хорошую девушку? Или потому, что у нее в ушах до сих пор звенел пронзительный крик маленькой Ксении? Той было, наверное, столько же, сколько было бы и дочери самой Розы, если бы она дала ей родиться. Отчаяние ребенка поразило ее, и, хотя ночная бабочка в глубине души по-прежнему считала ночного незнакомца мерзавцем, у нее не было уверенности, что его дочь (Роза приняла Ксению за дочь Корфа) должна так страдать. Поэтому, не став ничего объяснять, мадемуазель Тесье лишь протянула насмешливо:

– Так это были вы? Ну надо же!

Михаил густо покраснел.

– По правде говоря, мне все равно, за что вы его ухлопали, – безжалостно добавила Роза. – Не мое дело.

– Я не убивал графа.

Девушка выпрямилась и посмотрела собеседнику в глаза. Как-то уж слишком правдоподобно тот произнес последние слова. Однако кровь на его пальцах в ту ночь не привиделась ей.

– Ясно. Вы просто проходили мимо.

– Нет, я… – Молодой человек поморщился. – Я хотел объясниться с графом и… Впрочем, неважно… Скажите, как вас зовут?

– Роза, – ответила она, буравя своего визави взглядом и ломая голову, что же у него на уме.

– Хорошее имя, – улыбнулся барон.

Увидев его улыбку, она внезапно успокоилась. Это была улыбка грустного, незлобного человека. Уж во всяком случае не убийцы.

– Скажите, Роза, у вас есть какая-нибудь мечта?

– Чего? – Девушка вытаращила глаза.

– Вы когда-нибудь мечтали о чем-нибудь?

– А… Ну да, конечно.

– И о чем же?

– О платье от Дусе. – В ее хрипловатом голосе прозвучал вызов. – И об ужине «У Максима».

– Хорошо. Тогда пошли.

– Куда?

– К Дусе. Закажем вам платье.

У Розы голова пошла кругом.

– А потом к «Максиму»? – осведомилась она, постаравшись вложить в свои интонации побольше язвительности.

– Конечно. Если вы не передумаете.

«Все ясно, – хмыкнула про себя Роза. – Он меня задабривает, морочит мне голову, чтобы заманить куда-нибудь и придушить в уголке. Какого черта я сразу же не сказала комиссару-мотыльку со слоновьей внешностью…»

– Не передумаю! – вырвалось у нее помимо воли. – Вот только у меня нет зонтика.

– Дождь почти кончился. Впрочем, вы правы… Такси! Такси!

«Ни в коем случае нельзя садиться с ним ни в такси, ни в фиакр, – предостерегала себя Роза. – Это же все равно что самой надеть петлю на шею и услужливо позволить убийце выбить из-под ног табуретку. Нет, нет, не настолько я глупа…»

Спасительную мысль девушка додумывала, уже сидя в громадном автомобиле, которым управлял добродушный усатый шофер. Михаил устроился рядом и захлопнул дверцу, бросив водителю:

– Улица Мира, 21.

– Понятно, – кивнул усач. – За обновками, значит…

Мотор заурчал, и машина вырулила на набережную. Не удержавшись, Роза покосилась на своего спутника, но тот хранил молчание. Только сейчас она заметила, что у него усталое лицо, а под глазами синеватые тени. Молодой человек не делал никаких враждебных жестов, его руки спокойно лежали на коленях. И все же мадемуазель Тесье подпрыгнула на месте, когда шофер объявил:

– Приехали! Припарковаться, как всегда, невозможно, так что придется высадить вас здесь. Уж не обессудьте…

Роза вылезла на тротуар, а Михаил, расплатившись, присоединился к ней. По выражению лица шофера девушка догадалась, что ее спутник оставил щедрые чаевые, и это ей понравилось. Прижимистость и скаредность всегда вызывали у нее раздражение.

– Ну и куда теперь, офицер? – игриво спросила она.

Михаил, удивленно посмотрев, сделал широкий жест рукой:

– Сюда, я же вам говорил.

И двинулся к входу в царство моды, возле которого стоял почтительный швейцар.

Полная недобрых предчувствий, Роза шагала возле своего странного сопровождающего, но если раньше предчувствия касались главным образом того, каким образом Михаил Корф ухитрится до срока положить конец ее дням, то теперь их вызвал особняк с вывеской во всю длину этажа: «Дом Дусе». Как-то сразу мадемуазель Тесье ощутила, что ее платье похоже на линялую тряпку, каблуки стоптаны и перекосились, а маленькая шляпка не похожа вообще ни на что, известное моде. Ее ничуть бы не удивило, если бы швейцар остановил их уже на входе и им пришлось бы с позором вернуться восвояси. Однако тот, знавший сына баронессы Корф в лицо, оставил свои соображения по поводу внешнего вида спутницы Михаила при себе и беспрепятственно пропустил обоих внутрь.

И тут Роза оробела окончательно. Впечатления разом навалились на нее – эти огромные потолки, величественная лестница, старинная мебель, цветы, зеркала. Не помня себя, она вцепилась в рукав офицера, но тут из мешанины цветов, зеркал и консолей на нее надвинулась худощавая дама с широкой приветливой улыбкой, словно прилепленной к устам вечным клеем.

– Ах, господин барон! А мы только недавно видели вашу матушку. Как ее здоровье? Мы звонили ей сегодня и сказали, что новое платье совершенно готово…

Мадемуазель Беттина говорила и одновременно посверкивала остреньким взглядом в сторону уличной мамзели, которую молодой барон Корф не понять для чего притащил с собой. Однако Михаил, ничуть не смущаясь, объявил, что его знакомой нужно самое лучшее платье, и как можно скорее.

– Ну, я не знаю, как можно будет это устроить, – протянула мадемуазель Беттина. – У нас ведь не какой-нибудь магазин готовой одежды, слава богу!

Она призвала для консультации мадемуазель Гренье и, пошептавшись с ней, передала Розу в ее руки.

– Семнадцатая примерочная сейчас свободна, – вполголоса сообщила мадемуазель Беттина.

Если первая примерочная по молчаливому уговору считалась зарезервированной для главных и любимых клиентов дома, то семнадцатая слыла одной из худших – возможно, из-за того, что из ее окон открывался не самый лучший вид. Но Роза ничего этого не знала и побрела за мадемуазель Гренье и Михаилом, чувствуя себя невольником, ненароком угодившим в сады Эдема. На столике в коридоре она заметила вазу, в которой стоял букет орхидей. Роза видела их так близко впервые в жизни и, проходя мимо, не удержалась, потрогала цветы, желая убедиться, что те настоящие.

– Прошу вас, сюда, – сказала мадемуазель Гренье. – Прежде всего, какое платье вам угодно: для посещения скачек, для оперы, вечернее, для визитов, повседневное или…

Многоточие подразумевало множество вариантов, еще не названных, но тут вмешался Михаил и сказал, что им нужно вечернее платье, в котором мадемуазель могла бы, к примеру, сверкать на ужине «У Максима» уже сегодня.

– Хм, весьма трудная задача, – заметила мадемуазель Гренье, критически глядя на Розу.

– Вы о чем? – воинственно вскинулась та.

– О том, что сшить платье за несколько часов почти невозможно, – пояснила продавщица. – Хотя… У вас очень удачное сложение, а мы недавно делали съемку одного туалета для журнала «Мода»…

Сердце Розы плавно взмыло вверх: названный журнал был самым дорогим, самым шикарным, самым аристократическим из журналов той эпохи, посвященных моде.

– Подождите, я сейчас вернусь. – Поклонившись, мадемуазель Гренье удалилась, оставив Михаила в примерочной наедине со странной клиенткой.

– Вы и в самом деле собираетесь купить мне платье? – недоверчиво спросила Роза.

– Конечно.

Нет, решила она, этого не может быть, тут обязательно должен таиться какой-нибудь подвох. Михаил, оглядевшись, сел в кресло, а девушка осталась на ногах. Тайком пощупала обивку дивана и убедилась, что та сделана из настоящего шелка. А какие зеркала! Какая позолота! Ах, ах, ах…

Не удержавшись, Роза сделала оборот вокруг себя и испустила радостный визг. Михаил посмотрел на нее с удивлением.

В дверях вновь нарисовалась мадемуазель Гренье, которая несла на плечиках какое-то совершенно умопомрачительное платье.

– Надеюсь, я не заставила вас ждать?

Роза, едва увидев наряд, окончательно убедилась в том, что ее жизнь прожита не зря.

– Это что, мне? – пролепетала она, совершенно растерявшись.

– Вам, мадемуазель, – улыбнулась продавщица и увлекла ее в кабинку.

Оставшись один, Михаил взял газету, лежавшую на столике, и попытался читать, но статья на первой полосе была посвящена убийству графа Ковалевского, и барон отложил листки и отвернулся с гримасой досады.

– Нет, корсет не годится, – донесся до него приглушенный голос мадемуазель Гренье. – Подождите, сейчас я принесу вам другой.

И продавщица выскользнула из примерочной. Затем вернулась и веско объявила, что чулки совершенно не подходят, равно как и туфли.

– Боже, что у вас за подвязки? Нужны совсем другие, эти толстят ногу. Кстати, какой у вас размер обуви?

Таинственно шуршал шелк, сновала туда-сюда мадемуазель Гренье (позже она скажет, что в жизни ей не попадалась такая поразительная клиентка), затем в дверь сунулся какой-то молодой человек с коробками туфель, после придирчивого осмотра которых был изгнан продавщицей и явился снова, уже с другими упаковками. На смену ему пришла какая-то немолодая женщина, тоже служащая, и принесла несколько коробок с веерами, перчатками и митенками.

– Мадам Ролан! К этому платью нужен эгрет[13], распорядитесь, прошу вас… И принесите сюда ящик с косметикой. Мадемуазель слишком бледная, это нехорошо…

Мадемуазель Гренье почувствовала прилив вдохновения – ведь не каждый день попадается клиентка, которая с восторгом принимает все твои идеи и даже не пытается тебе перечить. Продавщица так увлеклась, что даже перестала ломать голову над вопросом, где хорошо воспитанный барон Корф, истинный сын своей матери, мог подцепить такую особу. (Заметим в скобках: Амалия так никогда и не узнала, что в доме Дусе ее за глаза почтительно называли «Герцогиней» – в сущности, так же, как и ее консьерж, с которым она вела нескончаемое сражение.)

Михаил, даже не подозревавший о том, что в нескольких шагах от него творится настоящее священнодействие, нашел в одном из журналов статью о музыке и углубился в чтение. Безымянный молодой человек слетал еще раз – за духами, получив последние наставления от мадемуазель Гренье:

– Герленовских не нужно, они ей не пойдут…

– Может быть, «Энигму»?

– Нет-нет, ни в коем случае! Принесите «Мечту Оссиана».

И Оссиан был доставлен. Оссиан окутал мадемуазель Тесье душистым облаком, и продавщица, придирчиво оглядев свое творение, поняла: оно ей удалось.

– Прошу вас, мадемуазель, – громко промолвила она, отдернув портьеру, закрывавшую вход в кабинку.

Михаил поднял глаза и увидел жар-птицу. Положительно, это была именно жар-птица – с перьями в рыжих волосах, в облаке изумительного золотистого шелка, чьи оборки колыхались вокруг изящной фигурки, на руках – вечерние перчатки до локтей, пальчики сжимают кружевной веер с пайетками, и перламутр планок веера подобран точь-в-точь в тон к платью. А глаза! Ах, какие у нее глаза! И сколько в них чувств – упоение, недоверчивость, изумление… Не то что там, под навесом, где Роза пряталась от дождя, глядя на него совершенно по-волчьи…

«Да она просто красавица! – поразился Михаил. – Вот так преображение…»

Роза смотрела то на него, то на свое отражение в большом зеркале, и веер в ее пальцах начал дрожать. Девушка никак не могла поверить, что все это происходит с ней не во сне. Сделала несколько шагов, повернулась, любуясь собой, но тут увидела довольное лицо мадемуазель Гренье – и, не удержавшись, бросилась ей на шею.

– Осторожнее, осторожнее, вы помнете ваше платье! – вырвалось у продавщицы.

Та была тронута и сконфужена: на ее памяти никто из клиенток не выражал свои эмоции столь открыто.

– Вы просто чудо, чудо, чудо! – твердила Роза, захлебываясь счастьем.

Она обняла бы и Михаила, но это было неудобно – барон сидел в кресле с журналом. Выражение лица офицера было ей непонятно.

Однако ее радость как-то поблекла, едва она услышала практический вопрос феи мадемуазель Гренье, обращенный к Михаилу:

– Кому прислать счет за платье? Вашей матушке?

– Нет, – коротко ответил молодой человек. Затем отложил журнал и достал чековую книжку. – Я заплачу сейчас. Сколько?

Услышав названную сумму, Роза остолбенела. По правде говоря, Михаил тоже был впечатлен, но постарался этого не показать. Просто подписал чек и передал его мадемуазель Гренье, которая напомнила, что для своих клиентов они бесплатно выполняют любую мелкую работу с купленным платьем. Вдруг, допустим, понадобится что-нибудь перешить или оторвется какая-нибудь мелочь…

– Что нам делать с вашей старой одеждой? – почтительно спросила продавщица.

– Можно оставить ее пока у вас? – попросила Роза. – Я… я вернусь за ней потом.

– Хорошо, я предупрежу мадемуазель Беттину, – кивнула продавщица.

Из своих вещей Роза хотела забрать только сумку, но едва мадемуазель Гренье увидела ридикюль, на ее лице отразился искренний ужас.

– Что вы, мадемуазель! Такой аксессуар в ваших руках погубит весь эффект от платья! Ведь нет ничего важнее мелочей… Мадам Ролан! Мадам Ролан! Представьте себе, я забыла о сумочке для мадемуазель…

Пришлось задержаться еще на четверть часа, чтобы подобрать подходящую сумку. Когда выбор наконец был сделан, Роза удалилась в кабину и вдали от чужих глаз переложила все, что лежало в ее старой сумке, в новую. Впрочем, больше всего она хотела скрыть от посторонних глаз не свой тощий кошелек и не коробку дешевой пудры «Манон Леско», а револьвер. Для Розы Тесье, которая ловила клиентов на панели, оружие более чем привычно, но теперь, одетая в завлекательно шуршащее шелковое платье и в вечерних перчатках, понимала, что оно чуждо ей, как никогда, и испытала нечто вроде брезгливости, коснувшись его.

Выйдя из кабинки, девушка улыбнулась и, осмелев, взяла Михаила под руку.

– Ну а теперь – к «Максиму»!

Глава 16

Горничная Соланж

Комиссар Папийон снял трубку с рычага и положил ее на стол. Поразмыслив, попытался для верности отодрать от аппарата телефонный провод, но ему не удалось.

В то же самое мгновение на пороге материализовался Бюсси. Комиссар распрямился и смерил инспектора сердитым взглядом.

– Звонил префект и сказал, что вы не отвечаете, – объяснил молодой человек.

– Я думаю… – хмыкнул Папийон, бросив взгляд на лежащую на столе трубку. – Кроме того, мне нечего ему сказать. Префект горит желанием узнать результаты расследования, а у нас ничего нет. И вообще, – добавил полицейский раздраженно, косясь на телефон, – некоторые изобретения цивилизации должны упрощать жизнь, а не усложнять!

Бюсси не мог удержаться от улыбки.

– Из-за трезвона этой чертовой штуки у меня все мысли разбегаются, – пожаловался Папийон. – Дело никак не складывается, никак!

– Но нам ведь уже многое известно, – заметил Бюсси.

– Например?

– Мы знаем имя убитого, а вы всегда говорили, что личность жертвы – уже половина разгадки. Знаем, где, когда и чем убили жертву. Знаем, что пропал ключ от черного хода, что часы графа были найдены в пруду, а неподалеку видели барона Корфа.

Папийон молчал, сжав губы.

– Кстати, может быть, вам стоит запросить ордер на обыск его квартиры? – предложил Бюсси.

– Его не опознала свидетельница, вот в чем дело, – хмуро буркнул комиссар. – Мало того, я никак, ну никак не могу представить себе, чтобы он мог размозжить голову спящему человеку.

– Но ведь Тулонжон утверждает, что, кроме барона и его брата, никого возле пруда не было. Я говорил с ним, и он категоричен.

– Бюсси, это же Булонский лес, – покачал головой Папийон. – Там в иной день можно застать половину Парижа. То, что Тулонжон видел только барона, ничего не значит. Убийца вполне мог прийти туда в другое время.

– Хорошо, если убийца не барон, то кто? – спросил инспектор после паузы. – Жена графа не простила ему развода? Конечно, она жила в Ницце, но ничто не мешало ей найти кого-нибудь для убийства. Со своей любовницей, мадам Тумановой, граф расстался, судя по всему, обманув ее надежды. Может быть, она пожелала ему отомстить?

– Дорогой Бюсси, – вздохнул комиссар, – выбросьте из головы эти нелепости, которые больше подходят для детективных романов. Когда вы работаете со мной… Нет, не так – когда вы будете работать уже без меня, то есть когда меня вообще не будет на свете, помните одно: что бы вы ни расследовали, какое бы дело ни вели, всегда ищите одно: простую причину. Чем примитивнее, тем лучше. Потому что убийство всегда – тупой, примитивный, жестокий акт, и вызывают его такие же причины: тупые, примитивные и жестокие. Что мы знаем о жене графа? Что она пыталась отравиться, когда муж хотел ее бросить. Ради Кавальери[14], насколько я помню. Заметьте, сама травилась, а не его отравила. Бывшая же любовница принадлежит к категории женщин, которые недолго остаются одни. Плюс к тому у нее алиби: Туманова была на вечере, где ее видела сотня человек. И вообще, молодой человек, не забывайте: мы живем в двадцатом веке. Убийства из мести вышли из моды, как и убийства на почве ревности. Помните мерзавца Лорио, братца Андреа? Тот убил свою любовницу вовсе не потому, что девица ему надоела, а потому, что стала требовать обратно деньги, которые когда-то по глупости ему отдала. Миром движут деньги, дорогой Бюсси, и только деньги! Ищите деньги – и в девяти случаях из десяти вы не прогадаете.

– Хорошо, – вздохнул инспектор, – будь по-вашему. Маркиз де Монкур был должен убитому большую сумму. Так, может быть, это он? Или младший брат графа Ковалевского, который должен все после него унаследовать?

– Месье Анатоль исключается по причине алиби, – ответил Папийон. – Больной был в поезде вместе со слугой, ехал в Швейцарию. Маркиз теоретически мог бы убить графа, но… Понимаете, мне не дает покоя этот чертов исчезнувший ключ. Тот, кто его украл, должен был совершенно точно знать, что берет именно нужный ключ. А маркиз вряд ли в курсе. Нет, убийца стоял к жертве гораздо ближе и досконально знал его привычки.

– Тогда, может, слуга? – Бюсси замялся. – Он не может вводить нас в заблуждение насчет ключа?

Комиссар покачал головой.

– Я говорил о нем с вдовой и с теми, кто знал графа. Все утверждают, что Савельев был безусловно предан своему хозяину.

Телефонный аппарат издал нечто вроде слабого звона, и Папийон дернулся.

– Черт, я же снял трубку… Можешь идти.

– Совсем забыл, зачем шел к вам… – Бюсси остановился на пороге. – Вас опять хочет видеть месье Ансеваль.

– Хм… – Комиссар почесал затылок. – Явился сознаться, что нашел поблизости фигурку и остальные пропавшие вещи, но утаил данную информацию на первом допросе?

– Нет, патрон. По-моему, у него что-то другое.

– Ладно, – кивнул Папийон, – давай его сюда.

Через минуту в кабинет вошел молодой чиновник, который нашел в Булонском лесу часы убитого графа. Гюстав был бледен, но отчаянно храбрился. Судя по его виду, возвращение на набережную Орфевр далось ему нелегко.

– Присаживайтесь, – пригласил комиссар. – Вы хотели что-то еще мне сообщить? Может быть, вспомнили что-нибудь интересное?

– Нет, месье. Я… я к вам с просьбой. Понимаете, у меня слепая мама…

Посетитель принялся долго и занудно излагать свою ситуацию. Папийон слушал и молчал. Молчал совершенно убийственно, как может молчать только скучающий полицейский, которого заставляют выслушивать то, что, с его точки зрения, абсолютно не относится к делу.

– Когда сегодня ваш человек забрал меня с работы, пошли разные слухи… – Ансеваль закусил губу. – Начальник вызвал меня к себе… Месье, если меня уволят, моей семье не на что будет жить! У меня мама старенькая…

– Хорошо, – решился Папийон, – я позвоню вашему начальнику и успокою его. Какой у него номер?

Полицейский придвинул к себе аппарат, взял трубку и назвал телефонистке номер.

– Я думаю, в денежном смысле вам не о чем беспокоиться, – добавил он, прикрывая ладонью микрофон. – Вы нашли часы убитого и вполне можете претендовать на награду в тысячу франков, которую объявил младший Ковалевский.

– Вряд ли из этого что-нибудь выйдет, – с сомнением отозвался молодой человек. – Я хочу сказать, что с моим везением награду получит кто угодно, только не я.

Тут Папийона соединили с начальником Гюстава. Комиссар назвался и объяснил, что месье Ансеваля сегодня вовсе не задержали, он проходит свидетелем по чрезвычайно важному делу, и возможно, именно его показания помогут задержать преступника. Но, даже не видя своего собеседника, Папийон почему-то очень хорошо представлял, что тот ни капли ему не верит. Оно и понятно – когда за твоим служащим на работу является полиция, хорошего не жди!

С некоторым облегчением Папийон закончил разговор и повернулся к Гюставу.

– Я сделал все, что мог, месье. В любом случае у них нет никакого повода для придирок.

Тут из коридора донесся приглушенный вопль Бюсси, и комиссар насторожился.

Дверь распахнулась, и в кабинет влетела Амалия Корф. Вид у нее был такой, что Ансеваль окоченел и вжался в спинку кресла, а Папийон впервые за день забыл о существовании телефона, отравлявшего ему жизнь.

– Сударыня, – простонал комиссар, – я очень занят…

– Чем же? – воинственно осведомилась Амалия. – Тем, что арестовываете невинных людей? Из-за вас моя дочь до сих пор в слезах, а сын…

– Вашего сына здесь нет, – поспешно вставил Папийон, – мы отпустили его.

Баронесса смерила комиссара огненным взглядом, который по касательной опалил и беднягу Гюстава, и села, не обращая на последнего никакого внимания. Впрочем, молодой чиновник уже давно привык к такому обращению.

– Итак…

– Что? – машинально спросил полицейский, жестом отпуская сконфуженного Бюсси, маячившего в дверях.

– Вам удалось найти убийцу?

– Пока нет. Но мы ищем.

– У маркиза де Монкура есть алиби?

– Мы еще этим не занимались.

– Но хоть что-нибудь вы нашли?

– Часы, – подал голос Ансеваль. – И кольцо. Они принадлежали убитому.

Амалия повернулась к Гюставу, и молодой человек, радуясь тому, что его заметили, поспешно представился.

– Этот месье, – объяснил Папийон, – нашел вещи графа в Булонском лесу. Часы бросили в пруд, а кольцо лежало неподалеку на берегу.

– Убийца избавляется от улик?

– Разумеется.

– Очень плохо, – отрывисто бросила Амалия, которая все еще не была готова простить комиссара за то, что считала с его стороны форменным предательством. – Я имею в виду, если улики находят через полгода, еще куда ни шло. Но когда их выбрасывают и находят через день-два – это чересчур.

– Значит, убийца нервничает, – заметил Папийон.

– Или попросту глуп, – подхватила баронесса. – Вы уже опросили знакомых графа, верно? Заметили, в какой они растерянности? Вдова обвиняет любовницу, Монкур моего сына, хоть и не говорит этого вслух, Урусов – низы общества, под которыми, вероятно, подразумеваются какие-нибудь апаши, Феоктистов предполагает личную месть со стороны обиженного бедняка, Фуре вообще не знает, что думать.

– Ваши выводы?

– Слишком много версий, – вздохнула Амалия. – По сути, никто ничего не знает и хватается за первое попавшееся предположение. Убийца допустил массу ошибок, но вы до сих пор так и не напали на его след… Я права? – Баронесса покачала головой. – Что-то с этим делом не так, месье.

– Думаете, убийца действовал не один? – с любопытством спросил Папийон.

– Я бы сказала, что момент для убийства был рассчитан идеально, и доказательством тому служит пропавший ключ, – сказала Амалия. – Но затем убийца потерял голову и стал делать одну глупость за другой. Да, я не исключаю, что убийц как минимум двое.

– Тот, кто задумал, и тот, кто исполнил?

– Именно. Только вот персона графа Ковалевского плохо вяжется с подобным заговором. Слишком мелкая для того, чтобы тратить столько усилий. Значит, мы чего-то не знаем.

Баронесса увидела горящие от любопытства глаза Гюстава и рассердилась на себя.

– Я проверю алиби маркиза, – промолвил Папийон после паузы.

– И хорошо сделаете, – кивнула Амалия, поднимаясь. – Не буду с вами прощаться, потому что понимаю – мы еще не раз увидимся.

Она шагнула к выходу, а следом за ней заторопился и Гюстав Ансеваль.

Когда посетители вышли, комиссар первым делом снова сбросил трубку с рычажка и перевел дух. Некоторое время сидел, наслаждаясь тишиной, после чего поднялся и подошел к окну. Внизу, во дворе, Гюстав что-то горячо рассказывал баронессе Корф. Та едва слушала его, рассеянно кивая. Листва дерева отбрасывала на ее лицо подвижную тень.

Легкий скрип двери заставил комиссара обернуться, однако он с неудовольствием увидел не Бюсси, не кого-нибудь из сотрудников, а пожилую даму с крючковатым носом и в шляпке с пожелтевшими перьями. Серые глаза дамы строго смотрели на него.

– Что вам угодно, сударыня? – промямлил комиссар.

– Я ищу комиссара Папийона, – с достоинством ответила посетительница. – Это вы, я узнала вас по фото в газете. Не предложите мне сесть?

Спохватившись, комиссар указал рукой на стулья. Дама с сомнением оглядела их и, выбрав тот, который внушал ей больше доверия, присела на краешек.

– Я вас слушаю. – Комиссар вернулся на свое место. – Прежде всего, сударыня, по какому вы делу?

– Меня зовут мадам Рамбальди, я живу в Руане, – сообщила дама. – Мой покойный муж был профессором пения… впрочем, это к делу не относится. Пребывая в стесненных обстоятельствах, я увидела объявление в газете и, посоветовавшись с нашим кюре, решилась на путешествие в Париж.

Папийон мысленно застонал. Еще одна ненормальная увидела объявление о награде в тысячу франков и явилась его зарабатывать, а инспекторы ее проворонили и вместо того, чтобы самим выслушать ту чепуху, которую она собиралась изложить, пропустили к нему. Положительно, это было ничуть не лучше, чем все время трезвонящий телефон.

– Я знаю, кто убил русского графа, – многозначительно промолвила мадам Рамбальди, подавшись вперед.

– И кто же? – машинально спросил Папийон.

– Филипп Бонту. Наверняка он, больше некому. – Видя полное непонимание на лице комиссара, мадам Рамбальди поторопилась объяснить: – Видите ли, я прожила в Руане всю жизнь. А когда постоянно живешь в одном и том же месте, поневоле узнаешь людей. Я хочу сказать, тех, кто живет в городе.

– Разумеется, разумеется, – пробормотал комиссар.

– Филипп и его сестра носили фамилию Бонту, но после той истории им, конечно, пришлось несладко. Отец их был пьяница, мать пыталась устроиться то к модистке, то к портнихе, но у нее руки не годились для иглы. – Мадам Рамбальди сделала крохотную паузу. – Люди говорили, что старый Бонту был вовсе не отец Соланж, но сами знаете, в провинции люди любят посплетничать. Во всяком случае, девица не слишком походила на своего брата. Однако она целиком была под его влиянием.

– И что? – промямлил комиссар.

Поглядывая на телефон, полицейский прикидывал, не вернуть ли трубку на рычаг. Авось звон чертова аппарата заставит старушку поторопиться с рассказом. Папийон предвидел, что посетительница не закончит его, пока не ознакомит со всеми достоинствами и недостатками руанских обывателей.

– Про нее я могу вам рассказать очень подробно. Сначала Соланж устроилась ученицей к модистке, – благожелательно улыбаясь, повествовала мадам Рамбальди, – потом стала служить в кафе. Она хорошо считала, и иногда ее ставили на кассу. Так вот, когда девица ушла из кафе, кто-то забрался в него ночью и похитил всю выручку. Тут все вспомнили, что, когда Соланж ушла от модистки, кто-то ограбил ее лавку. Само собой, пошли всякие разговоры…

Решившись, комиссар вернул трубку телефона на место. Он рассчитывал, что аппарат тотчас же начнет трезвонить, но не тут-то было. Тот молчал как убитый.

– Я говорила с нашим инспектором, – продолжала неутомимая мадам Рамбальди. – Разумеется, оказалось, что Соланж ни при чем – когда произошло второе ограбление, все ее видели на танцах. Но инспектор предположил, что сначала девица все узнавала, ну, где лежат деньги и прочее, а потом рассказывала своему брату, и именно он ограбил лавку и кафе. У них дома устроили обыск и нашли кое-что из вещей, украденных у модистки. Не украшения, их успели продать, а какую-то фарфоровую фигурку или что-то в этом роде. Филиппа хотели арестовать, но он скрылся. Мать Соланж валялась у мадам Фреше, модистки, в ногах, умоляя не губить ее дочь. А старик Бонту к тому времени уже умер, да… Жена вскоре последовала за ним, у нее сердце не выдержало. Мадам Фреше не стала преследовать Соланж, хотя всем была ясна ее роль в этом деле. Ограбление кафе девица категорически отрицала, и против нее не было никаких улик, но люди больше не желали иметь с ней дела, и их вполне можно понять. Брат ее, как я уже сказала, исчез, а сама Соланж вскоре перебралась в Париж. Ну, комиссар, вы, конечно, уже поняли, к чему я веду?

– Кажется, да, – медленно проговорил Папийон.

Телефон разразился яростным звоном, но комиссар не обратил на него никакого внимания.

– Грюйер – девичья фамилия ее матери, – радостно осклабилась мадам Рамбальди. – И негодяйка была горничной в доме убитого графа. Ее имя Соланж Грюйер или Соланж Бонту. Уверена, она поддерживала связь с братом. И не удивлюсь, если ее бывшие хозяева не раз страдали от краж – когда она уже перестала у них работать, само собой. Графа Ковалевского ограбили и убили после того, как он рассчитал своих слуг. Конечно, на него напал Филипп, больше просто некому.

– Сударыня, – с чувством проговорил комиссар, сбрасывая трубку телефона на стол, чтобы трезвон не мешал разговору, – не могу выразить, до чего я вам признателен. Один вопрос: вы помните, как выглядел Филипп?

– Высокий молодой человек, – подумав, ответила старушка. – Волосы довольно светлые, лицо приятное. Знаете, во времена моей молодости о таких говорили «все при нем». Мальчиком он был очень мил, но потом его призвали на военную службу, которую Филипп отбывал где-то в колониях. Вернулся сильно переменившимся. Конечно, ему шла военная выправка, но, мне кажется, ему не пошло на пользу, что в полку его учили стрелять и убивать. Еще до того, как он начал грабить, Филипп несколько раз ввязывался в скверные истории. Вспыльчив был невероятно…

«Н-да… – подумал Папийон. – Вот тебе и мотив. И слова Монкура о человеке из низов, и подозрительные ночные прогулки Михаила Корфа, и все остальное. Не стоило поручать проверку бывших слуг Бюсси, ох, не стоило! Это его, Папийона, ошибка. Если бы он сам занялся Соланж Грюйер, то по вздрагиванию ресниц, по еле заметным изменениям цвета лица, по модуляциям голоса сразу же понял бы, что горничная не та, за кого себя выдает. Опыт, господа, опыт! Бесценная, незаменимая вещь!

Итак, в деле намечается новый поворот: горничная устроилась в особняк графа, а когда ее уволили, по наработанной схеме навела сообщника, своего родного – или сводного – братца. Высокий блондин с военной выправкой – именно его Роза Тесье видела в ту ночь возле особняка, а не Михаила Корфа. Только вот непонятно, зачем было ему красть ключ у графа, когда Соланж в любой момент могла сделать дубликат своего? И еще непонятно: зачем понадобилось убивать графа, если в предыдущих случаях целью всегда было только ограбление? Но на то и комиссар Папийон, чтобы разбираться во всех этих хитросплетениях…

Полицейский призвал к себе помощников Бюсси и Мелло, велел последнему запротоколировать показания мадам Рамбальди, а проштрафившемуся инспектору поручил во что бы то ни стало отыскать и доставить на набережную Орфевр уроженку прекрасного города Руана Соланж Грюйер, ранее Соланж Бонту. Что касается ее брата, то Папийон приказал бросить на его поиски все свободные силы. Чутье подсказывало ему, Филипп Бонту вряд ли успел далеко уйти, а раз так, можно надеяться, что тайна гибели графа Ковалевского не сегодня завтра будет раскрыта.

Глава 17

Ночная прогулка

Когда Михаил и его спутница покинули ресторан «У Максима», уже стояла ночь, и парижские фонари отбрасывали в весенний сумрак дрожащий желтоватый свет. Роза одной рукой придерживала шлейф, а другой цеплялась за локоть своего спутника. В знаменитом ресторане она перепробовала множество блюд, выпила вина и шампанского, и теперь у нее слегка кружилась голова. Она чувствовала, что у нее развязался язык и что, может быть, не стоит столько говорить, но остановиться не могла.

– День, когда сбываются мечты… – пробормотала мадемуазель Тесье, смеясь счастливым, пьяным смехом. – А какое у них шампанское! В жизни такого не пила. Ты видел, как другие посетительницы на меня смотрели?

Михаил, который не выносил фамильярности, ничего не ответил. Роза расхохоталась и стиснула его локоть еще крепче.

– Они же там все шлюхи… это ясно, как день! Но у меня было самое красивое платье, и глупые девки так на меня таращились! Одна была совсем старой, с нее так и сыпалась косметика. Да еще фальшивые ресницы, фу! Наверное, ее месье слеп. Хотя он не производил такого впечатления… А ты как думаешь?

– Я на них не смотрел, – ответил Михаил.

Теперь молодой человек немного сожалел, что его желание хоть немного отблагодарить Розу за то, что та сделала – точнее за то, чего не сделала, – привело к столь плачевным результатам. От матери он унаследовал презрение к пьяницам, а девушка явно перебрала, и теперь ему было крайне тягостно находиться в ее обществе. В то же время, как честный человек, он не видел никакого способа от нее избавиться.

Не замечая ничего, Роза снова звонко расхохоталась.

– А я видела, сколько ты заплатил за ужин! Я бы не смогла заработать таких денег, даже если бы месяц работала не покладая рук… Нет, хи-хи, «рук» тут точно не подходит. Не покладая… э…

– Будет тебе, – пробормотал Михаил, испытывая мучительную неловкость из-за того, что спутница говорила слишком громко, отчего на них стали оглядываться прохожие.

– Ну да, – тряхнула головой Роза. – Ты очень-очень мил, правда… В жизни не встречала такого милого парня. Хотя я уверена, это ты графа ухлопал. Ну и поделом ему!

– Я уже говорил тебе, – терпеливо промолвил Михаил, – что не убивал его.

– Ладно-ладно, – миролюбиво согласилась Роза, – не убивал так не убивал. Мне, знаешь ли, все равно. Куда мы теперь идем? К тебе?

– Ко мне? – переспросил пораженный офицер.

– Ну а куда? В гостиницу?

Они остановились под фонарем. Глаза Розы ярко блестели, от вина она вся раскраснелась, и в этом волшебном золотистом платье, переливающемся блестками, с трепещущими перьями в рыжих волосах и со счастливой улыбкой на губах она походила на заблудившуюся фею. Однако Михаил видел вовсе не фею. И в этот момент особенно остро ощутил, что плохо выносит женщин, так сказать, общего пользования. Он был брезглив, и одна мысль о том, что уличная девка может переступить порог его квартиры, где стоял раскрытый рояль, где лежали его любимые ноты вперемежку с сочинениями по военной тактике, где с парадного портрета на стене улыбается мать… Такая мысль была ему невыносима.

Роза увидела выражение его лица, и улыбка померкла на ее губах. Вот, значит, что. Офицер просто решил откупиться от нее. Платьице, ужин, а теперь извольте возвращаться туда, откуда пришли. В кабалу к Андреа… на тротуар… в ад, о существовании которого она почти забыла за последние несколько часов – единственных волшебных часов в ее жизни.

– Ну ты и сволочь, – с горечью проговорила девушка, отстраняясь.

– Роза…

Михаил сделал движение, чтобы удержать ее – не потому, чтобы так уж дорожил ее обществом, а лишь потому, что видел, спутница едва держится на ногах. Однако Роза яростно стукнула его в грудь своим маленьким кулачком.

– Не смей меня трогать, слышишь? Сволочь!

На глазах у нее выступили слезы. Ничего не видя перед собой, она сделала несколько нетвердых шагов, споткнулась и упала – прямо в лужу, оставшуюся от недавнего дождя, в грязь.

– Ох, – простонала Роза, пытаясь подняться.

Она увидела, что подол платья весь мокрый, испачканный, и от этого ей стало еще больнее, чем от недавнего оскорбления. Девушка разрыдалась. Однако в следующее мгновение кто-то крепко взял ее за локоть, поднял на ноги и отвел в сторону. Плача, Роза стала отряхивать платье, но все было бесполезно.

– Пропало платье, – пожаловалась она Михаилу, который помог ей подняться. – Так жалко…

– Ничего, у Дусе его приведут в порядок, – успокоил ее молодой человек. – Завтра принесешь его, они все вычистят и отгладят заново.

– Думаешь?

– Конечно. Но сейчас модный дом уже закрыт.

Роза повернулась и, не попрощавшись, медленно побрела по улице.

– Ты куда? – спросил Михаил, нагнав ее.

– Не знаю. А куда мне идти? – невесело усмехнулась девушка. – Мне даже переодеться не во что, мое старое платье осталось на улице Мира.

Потом она посмотрела на офицера и твердо добавила:

– Я возвращаюсь к себе. Не надо меня провожать.

– Тебе не стоит меня бояться, – неловко проговорил Михаил.

– Я никого не боюсь, – холодно ответила Роза, на всякий случай прижав к себе покрепче сумку с револьвером. – Я-то думала, ты человек, а ты…

«Бесчеловечный» Михаил тихо вздохнул и, сняв с себя короткий плащ, в который был одет, набросил его на голые плечи спутницы, пояснив:

– Уже довольно прохладно.

Тут у Розы пропало всякое желание злиться на него. Потоптавшись на месте, она двинулась вверх по улице, краем глаза не переставая следить за Михаилом, который шел рядом, заложив руки за спину. Идти до заведения Андреа было далековато, но Париж – город компактный, и Роза была уверена, что даже не успеет устать. «Почему барон все время молчит? И до чего же у него твердая рука… – Девушка поежилась, вспомнив, как легко Корф извлек ее из лужи. – Точно он ухлопал графа, больше некому». Но ей никак не удавалось решить для себя, правильно ли сделала, не выдав его Папийону, или нет.

Кончился оживленный бульвар, пара свернула на узкую безлюдную улицу. Роза хотела ускорить шаг, но тут нога ее зацепилась за какой-то камень. Она бы упала, если бы Михаил вовремя не поддержал ее.

– Спасибо, – пробормотала девушка, поправляя сползающий с плеч плащ.

«А завтра, – мелькнуло у нее в голове, – где-нибудь поблизости обнаружат… Как это пишется в газетах?.. Ах, да, мое бездыханное тело, вот». Роза с опаской покосилась на своего спутника, не зная, что о нем думать. Михаил ставил ее в тупик.

– Мы пришли, – сказала она, чтобы нарушить молчание, которое ее тяготило. В сущности, это было не совсем правдой, до заведения Андреа оставалось около сотни метров. – Можете забрать свой плащ.

С некоторым облегчением Роза отметила, что в переулке появился посторонний – какой-то господин с тросточкой. Однако, завидев их, тот повернул обратно и вскоре скрылся из виду.

– Я не хотел вас обидеть, – с усилием сказал Михаил.

– Ладно-ладно, я поняла, – выдавила она из себя улыбку. – Все нормально.

Ускорив шаг, мадемуазель Тесье двинулась к выходу из переулка. Михаил поколебался, но затем двинулся за ней следом. Почему-то его не оставляло ощущение, что, если он не доведет ее до дома, с ней обязательно произойдет что-нибудь скверное.

«Почему барон идет за мной?» – подумала Роза, холодея.

И почти побежала, но когда оказалась уже совсем рядом с заведением, ее настиг истошный женский крик:

– Помогите! Убили! Человека убили! Кто-нибудь!

Вопль всколыхнул улицу, в домах стали зажигаться огни, и тут Розе показалось, что она узнала ту, которая кричала.

Стоя на пороге заведения в юбке и корсете, Дылда Гаранс, любовница Андреа, трясла головой, разевала рот, надрываясь от крика, и в глазах ее стоял ужас.

– На помощь!

– Что случилось? – крикнула Роза, подбегая.

– Андреа зарезали! И еще там… там…

В этот момент Дылда Гаранс увидела платье, в которое была одета Роза, и так поразилась, что на мгновение даже убийство вылетело у нее из головы.

– Не, ну ваще… Где ты так расфуфырилась?

Не отвечая, Роза оттолкнула ее и влетела в дом. Сразу же увидев кровавые следы на ступенях, побежала вверх по лестнице. В коридоре, у стены лежало скрюченное тело Андреа. Роза ужаснулась. Потом пришло изумление: неужели это он? Боже, каким он кажется сейчас маленьким, каким жалким… Услышав голос последовавшего за ней Михаила, подняла глаза.

– Следы ведут вон из той комнаты, – сказал Корф.

– Там комната Викторины, – пробормотала Роза.

Имя ничего не говорило Михаилу, однако он открыл дверь и заглянул внутрь.

Бедная обстановка, большая кровать, на стене – зеркало в красивой двойной раме, потускневшей от времени. На кровати – тело брюнетки в одном нижнем белье. Глаза широко открыты, одна рука касается пола, на который натекла лужа крови. Шкаф распахнут, ящики комода вытащены, все вверх дном… Барон хотел войти, но Роза дернула его за рукав.

– Пошли отсюда! Полицейские уже внизу, я слышу их голоса.

– Как же мы пройдем мимо них?

– Тут есть черный ход. Быстрее, быстрее!

Не раздумывая и не колеблясь, Михаил побежал за Розой. Они выскочили в узенький проулок и со всех ног поспешили прочь.

Глава 18

Горничная Соланж

– Мадемуазель Грюйер? Присаживайтесь, прошу вас.

Пока Михаил и его спутница сидели «У Максима», Папийон и его помощники не тратили время даром. Собственно говоря, комиссар уже собирался уходить домой, когда Бюсси наконец доставил к нему бывшую горничную графа Ковалевского.

– Я надеюсь, это ненадолго? Моя хозяйка… – пробормотала Соланж. Покосилась на стул, который явно не внушал ей доверия, и не окончила фразу.

Комиссар тем временем внимательно разглядывал свою собеседницу. Милое, нежное личико, вздернутый носик, темные локоны свешиваются на чистый высокий лоб. Девушка с открытки, да и только. Одеть бы ее в манто, дать в руки муфту, и она с успехом будет позировать для новогодней картинки с надписью: «С наилучшими пожеланиями». Но глаза – Папийон сразу это почувствовал – с двойным дном. Наверху спокойствие, внизу – скрытая тревога. Ай-ай-ай, Бюсси, Бюсси, как же ты сразу не отметил!

– Где вы сейчас работаете? – спросил полицейский с широкой добродушной улыбкой.

Про такую его улыбку уже ходят легенды, верить ей нельзя. Комиссару вообще палец в рот не клади. Но люди все равно покупаются, думая, что человек, который так улыбается, просто обязан быть простофилей.

– У мадемуазель Сервьер на улице Бланш, – ответила Соланж. – Я у нее не только горничная, но и компаньонка.

– Тяжело вам приходится, наверное?

– Нет, что вы! Конечно, нет. И у нее такой забавный попугай…

«А в заветном шкафчике, – мысленно докончил за нее Папийон, – кое-какие фамильные ценности, на которые ты уже положила глаз. И когда ты уволишься, твой любезный братец позаботится о том, чтобы у мадемуазель Сервьер больше не осталось никаких ценностей, кроме попугая».

– Попугай, значит?

– Ну… да.

Девушка мило улыбнулась, но в красивых двухслойных глазах на мгновение мелькнул страх. Соланж не понравился тон комиссара.

– И когда вы собираетесь брать кубышку?

– Простите?

– Я спрашиваю, когда вы собираетесь увольняться и грабить мадемуазель Сервьер? Только честно, мадемуазель Бонту!

До нее не сразу дошло, что полицейский назвал ее настоящим именем. Нежные щеки залила розовая краска.

– Вы что, месье… Как вы можете так говорить!

– Могу, могу, – усмехнулся Папийон. И открывал блокнот, куда уже успел занести кое-какие ценные записи по поводу горничной и ее братца. – Или, может быть, освежить вам память? Январь 1905 года: ограбление мадам Фурко, у которой вы работали три месяца и уволились. Сентябрь: кража у месье Лангле, у которого вы пробыли полгода. Июнь 1906-го: ограблена мадам Декурсель, и опять после того, как вы от нее ушли. Месье Лангле жил в Медоне, а мадам Фурко – в Версале, и, к сожалению, тамошние полицейские были не настолько расторопны, чтобы связать эти случаи. Тут у меня еще записи за 1904 год…

Соланж съежилась на своем стуле, вид у нее был на редкость затравленный.

– И, наконец, апрель 1907-го: ограбление и убийство графа Ковалевского, у которого вы работали. – Комиссар подался вперед. – Скажите, мадемуазель, неужели вас не учили, что сколько веревочке ни виться, а конец все равно наступит?

Соланж отчаянно замотала головой.

– Нет! Нет! Это не я! Я тут ни при чем…

– Ну, разумеется, ни при чем, – усмехнулся Папийон. Затем добродушная улыбка исчезла с его лица, голос сразу стал жестким: – Ты только служила наводчицей для своего братца, а сама в момент ограбления наверняка обеспечивала себе алиби. Не так ли?

– Это ложь!

Так-так, мы решили все отрицать… Ну что ж…

– Кража, конечно, плохое дело, – продолжил комиссар, – но вот убийство – прямая дорога на эшафот. Ты об этом подумала?

– Я не…

– Ну да, ну да. Ты только сказала Филиппу, где что лежит, и передала ему ключ.

– Неправда! Неправда, слышите? Да, он хотел, чтобы я помогла ему… Но я отказалась!

В глазах девушки появились злые слезы, лицо раскраснелось, и, по правде говоря, теперь ни один человек на свете не смог бы представить себе ее образ на праздничной открытке.

– А теперь давай разберемся поподробнее. Лангле, Фурко и Декурсель – твоих рук дело?

– Даже если так? – воинственно бросила Соланж. – Но у графа мы ничего не брали!

В запальчивости девушка даже не заметила, что выдала с головой и себя, и своего сообщника.

– Почему я должен тебе верить? После того как братец Филипп с твоей помощью обчистил тех, у кого ты работала раньше…

– Это другое дело.

– Почему?

– Я бы не дала ему и пальцем тронуть графа Ковалевского. Я бы не позволила.

– Почему?

– Потому что он всегда относился ко мне как к человеку. Впрочем, господин граф ко всем слугам хорошо относился.

– А говорят, у него был невыносимый характер.

– Кто говорит? Бывшая жена? Ее родственники всю жизнь попрекали его, что он женился на ее деньгах. Как же еще граф должен был относиться к ней?

Ух ты, какие интересные штришки известны мамзели с двойной фамилией… Интересно, что еще она знает?

– А что ты можешь сказать о его брате?

– О месье Анатоле? Очень капризный. Даже скандалист. Полагал, что болезнь дает ему право вести себя, не стесняясь. Постоянно попрекал господина графа, что тот здоров, а он болен. Все время обещал умереть, но никак не торопился выполнить свое обещание. Изводил меня и остальных слуг. Все ему всегда не нравилось… Хотите знать правду? Господин граф был ангелом, что терпел этого типа в своем доме!

Однако, как интересно она расписывает своего хозяина, мелькает в голове у Папийона. Уж не была ли девица часом в него влюблена?

– Почему в таком случае господин граф не снял для брата отдельное жилье?

– Хотел, но Анатоль устроил жуткую сцену. Кричал, что от него все хотят избавиться, что брат только и ждет его смерти. Я же вам говорю, он скандалист. Ему обязательно нужно было прицепиться к кому-нибудь, чтобы все время устраивать сцены, а если бы Анатоль жил отдельно, закатывать их было бы некому. У него имелся слуга, который давно ему служил, так вот тот в конце концов не выдержал и уволился.

– А месье Анатоль серьезно болен?

– Сам месье Анатоль всегда уверял, что ему недолго осталось. Господин граф приглашал к нему лучших врачей, и зиму его брат обычно проводил в Ницце. Но знаете, что я вам скажу? У месье Лангле тоже была родственница, больная чахоткой, кузина, которая много жертвовала церквям и уверяла, что вот-вот отдаст богу душу. А кончилось тем, что она пережила двух своих мужей, похоронила бы и третьего, но погибла в катастрофе на железной дороге.

– По-твоему, месье Анатоль не столь серьезно болен, как считается?

– Ну, врачи-то в один голос говорили, мол, непонятно, как он до сих пор держится. Но если человек настолько болен, откуда тогда у него силы со всеми ругаться и ссориться?

Комиссар в смущении почесал нос.

– Ладно, забудем пока о месье Анатоле. Поговорим-ка лучше о графе Ковалевском. У него были враги?

– Такие, чтобы убить, – нет, насколько мне известно.

– Может быть, жена, с которой у него были сложности?

– Она? Ха! Если бы граф попросил у нее палец, она отдала бы руку, не задумываясь.

– Да ну? Ковалевский настолько нравился женщинам?

Соланж мрачно глянула на комиссара, кусая губы.

– Хозяин выбирал таких, которые не умели его ценить. Вот в чем была его ошибка.

– А конкретнее?

– Ему нравилась балерина Корнелли. Но я помню, как дамочка на него смотрела. Как на столб! Ее интересовали только его деньги и подарки, которые он ей делал.

– Кого еще ты видела?

– Я знала только двух: балерину и мадам Туманову. Последняя держала его крепко. То есть она так думала. – Соланж сжала губы.

– Что было потом?

– Мадам разбила ему сердце, как пишется в романах. А вот в жизни все выглядит вовсе не так возвышенно.

– С чего ты взяла, что она разбила ему сердце?

– Я видела, как господин граф плакал. Это было ужасно! Никогда не думала, что мужчина может плакать. Ему приходилось очень нелегко временами, но он всегда все выносил с улыбкой. А тут…

– Для их разрыва была какая-нибудь конкретная причина?

– Туманова его не любила. Какая еще причина вам нужна?

– А ты, значит, графа утешила?

Серые глаза Соланж потемнели.

– Вас это не касается, – отрезала девица.

– А все-таки? – вкрадчиво спросил комиссар.

– Я ему была не нужна, – устало ответила Соланж. – Просто так получилось. И знаете что? Я ни капли ни о чем не жалею. Господин граф не обманывал меня, ничего мне не обещал, я у него ничего не просила…

В кабинете наступила тишина. Мадемуазель Бонту, глядя перед собой, машинально разглаживала несуществующую складку на юбке.

– Но Филипп настаивал, что вы должны продолжить ваше дело? Так? – наконец нарушил молчание полицейский.

Соланж вздохнула. Плечи ее поникли.

– Все-то вы знаете… Да. Брат хотел, чтобы я сделала дубликат ключа от черного хода, выспрашивал у меня, где что лежит. Но я сразу же дала ему понять, что это бесполезно.

– Ну, наверняка не сразу, – усмехнулся Папийон. – Устраиваясь на работу к графу, ты думала, что все будет так же, как и с остальными. И только потом решила, что не позволишь брату ограбить графа. Так?

– Как хотите. Не буду спорить.

По выражению лица девушки Папийон понял, что прав.

– Филиппу это не понравилось?

– Он был в ярости.

– Ты успела принести ему дубликат ключа?

– Я не делала никакого дубликата. Ясно?

– И что, Филипп смирился с тем, что на сей раз добычи не будет?

– Ну, я сказала ему, что граф разорен. Филипп мне не поверил, а потом узнал от других слуг, что граф готовится переехать в жилье поменьше, что его дела и в самом деле плачевны. А вскоре хозяин рассчитал нас. Я была согласна остаться за половину того, что он мне платил, но граф улыбнулся и сказал, что идет на дно и не хочет, чтобы я тонула с ним вместе. Добавил, что я достойна куда лучшего места. Он мне часы подарил… Неужели вы думаете, что после этого я стала бы его грабить?

Комиссар снова усмехнулся:

– Ограбили же вы пожилую мадам Фурко, которая еле ходит…

– О да! – криво улыбнулась Соланж побелевшими губами. – Такая добрая старушка… Она делала колобки для бродячих животных из остатков фарша и битого стекла, разбрасывала их, а потом наблюдала, как животные умирают в муках. И смеялась. Я только три месяца у нее и продержалась. Иногда меня так и подмывало дать ей самой отведать битого стекла. Но ведь нельзя, это убийство.

– У тебя на все готов ответ, как я погляжу.

– Повторяю: мы не грабили графа Ковалевского. И Филипп его не убивал. Когда я услышала об убийстве, то сильно испугалась и спросила, где он был. Брат ответил, что в ту ночь находился совсем в другом месте.

– Где?

– В Шантийи, со своей невестой.

– Это не алиби.

– Он поклялся мне, что не убивал графа и не забирался в дом. Памятью нашей мамы поклялся. Значит, не мог мне солгать!

В голосе девушки прорезались истерические нотки.

– Ладно, поговорим теперь о деле. Тебе известно, что у графа Ковалевского были две связки ключей?

– Конечно.

– Тебе знакома эта?

Папийон протянул ей связку ключей, снабженную элегантным брелоком.

– Да. Она обычно лежала в ящике его стола. Хозяин не так уж часто брал ее с собой. А тут одного ключа не хватает…

– Да, нет того, что от двери черного хода. Как ты думаешь, кто мог его взять?

– Граф никому не давал свои ключи. А взять – зачем? У слуг были свои ключи.

– Тем не менее один исчез накануне убийства, и именно через черный ход тот, кто убил графа, проник в дом и покинул его. Ты по-прежнему настаиваешь на том, что не знаешь, кто мог взять ключ?

Соланж задумалась.

– Обычно господин граф, когда отправлялся на яхту или на свидание к мадам Тумановой, брал с собой эту связку. Может быть, его убила она?

– Да, но зачем? Разве женщина что-нибудь выигрывала от смерти Ковалевского?

– По-моему, нет. Тогда, может быть, ключ украла Элен?

– Горничная Тумановой? А ей зачем? Она тоже замешана в каких-нибудь ограблениях?

– Не знаю, но девица мерзкая, – выдвинула типично женский довод Соланж. – Из тех пакостных тихонь, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. Хотя… – Мадемуазель Бонту мгновение поразмыслила. – Нет, вряд ли. Элен просто тупая бельгийка, которая предана своей хозяйке потому, что та когда-то не дала ей умереть с голоду. Если бы она что-то сделала, то только по просьбе хозяйки.

– А у той нет никакой причины убивать графа, – усмехнулся Папийон. – Если, конечно, не считать того, что тот ее бросил.

– Ей это было все равно. Я же сказала вам: Туманова его не любила.

В дверях, постучав, показался Бюсси и доложил:

– Патрон, мы нашли номера второго.

Номером вторым Папийон и его люди договорились обозначать брата Соланж.

– Да? И как он?

– Все отрицает. К моменту задержания он успел выпить, но говорить с ним можно.

– Ладно. Тогда передай мадемуазель Мелло, чтобы тот записал показания, а номера второго доставь сюда.

Бюсси увел Соланж и вернулся один.

– Где Филипп Бонту? – удивился комиссар.

– Сейчас приведу, патрон. Тут такое дело: звонил Тулонжон.

– И?

– Просил передать, что барон Корф и та девица, Роза Тесье, застряли «У Максима». А до того офицер повел ее в дом моды Дусе и купил для нее дорогое платье.

– Да? – как-то неопределенно хмыкнул Папийон.

– Точно. И еще одно. Вы спрашивали, не видел ли Тулонжон у пруда еще кого-нибудь, кроме Корфа. Так вот, он вспомнил, что приметил издали какого-то типа. Вроде бы тот шел от пруда, то есть теоретически мог бросить… ну, вы сами понимаете.

– Приметы, Бюсси, приметы!

– В том-то и беда, что Тулонжон не обратил на него внимания. Ему только показалось, что мужчина был одет довольно бедно. Наш агент был занят слежкой за Корфом и не хотел отвлекаться.

– Возраст его он не запомнил? Молодой, старый? Хоть что-нибудь!

– Тулонжон сказал, что не станет фантазировать. Ему показалось, самый обыкновенный человек. Вы думаете, это важно? По-моему, поведение Корфа и этой девицы доказывает, что дело нечисто. По-хорошему, их обоих можно было бы и арестовать. Ясно, как день, она его покрывает, а офицер ей платит за молчание.

– Терпение, Бюсси, терпение, всему свое время, – проворчал комиссар. – Давай-ка лучше сюда Филиппа Бонту. Посмотрим, что типчик запоет после того, как я побеседовал с его сестрой.

Глава 19

Беспокойная ночь

Тонк, танк, сказали большие часы. Тонк, танк, тонк, танк… Потом они нежно прозвенели три раза и деловито застучали дальше.

Три часа ночи, подумала Роза. Она застыла на краешке кресла, стиснув в ладонях чашку горячего кофе, который ей принесла молчаливая горничная. На диване напротив дверей сидела светловолосая дама с золотисто-карими глазами и внимательно слушала, что ей говорил Михаил. Разговор велся по-русски.

– Одним словом, – закончил молодой человек, – мы убежали.

Тонк, строго сказали часы. Амалия метнула на сына хмурый взгляд.

– Скверная история. Та особа, которая звала на помощь, тебя видела?

Михаил покраснел.

– Конечно. Я же пробежал мимо нее… Просто, знаешь, я подумал, что ей может понадобиться помощь. – Он взглядом указал на Розу.

Баронесса вздохнула.

– Хорошо. Теперь давай еще раз, с самого начала. Девушка – свидетельница, которая видела кого-то возле особняка в ночь убийства. Сегодня, то есть уже вчера, тебя забрал Папийон, чтобы провести опознание. Свидетельница тебя «не узнала». Ты в порыве благодарности повел ее к мэтру Дусе, купил ей дорогое платье, потом вы сидели «У Максима», а по возвращении мадемуазель в родные пенаты ты зашел вместе с ней и увидел два трупа. Все так? Я ничего не упустила?

– Да, но…

– Вот именно, что «но»! Почему ты повел свидетельницу к Дусе? Ты пытался ее подкупить? Это тебя она видела возле особняка?

Михаил закусил губу и с трудом выдавил из себя:

– Да, я там был.

– Почему девушка не сказала об этом комиссару?

– Не знаю.

– Ты ей что-нибудь обещал?

– Ничего.

– Она что-нибудь просила у тебя? Может быть, денег?

– Нет. После опознания мадемуазель Тесье даже не хотела со мной разговаривать.

Амалия поглядела на Розу, сжавшуюся в уголке кресла. Странное поведение для свидетеля? Конечно, странное. Но баронесса была устроена так, что привыкла находить всем странностям объяснение. Самым простым был бы, конечно, шантаж, но моя героиня не стала торопиться с выводами.

– А теперь давай поговорим о том, что ты делал с одиннадцати вечера до четверти третьего утра со вторника на среду. Итак, ты отправился к особняку графа. Зачем?

– Хотел поставить ему на вид недопустимость его поведения.

– А если по-человечески?

Михаил вскинул на мать разом потемневшие глаза.

– Я и сам не знал, что буду делать. Но меня так и подмывало… – Молодой человек запнулся. – Подмывало врезать ему как следует. Когда я переходил через перекресток, ветер сдул с меня фуражку и швырнул ее под колеса автомобиля. Только тогда я заметил, что накрапывает дождь. Прохожие попрятались, на улицах почти никого не было. Эта девушка пыталась заговорить со мной, но я не стал ее слушать. Вскоре я был возле графского особняка.

– Что дальше?

– Дальше… Я ходил туда-сюда, не решаясь позвонить в дверь. Это было невыносимо…

Мать легонько коснулась руки сына.

– Я знаю.

– К тому же было уже слишком поздно. А потом у меня пошла кровь от волнения.

– Что?

– У меня пошла кровь из носа, – беспомощно проговорил Михаил. – Как у гимназиста, понимаешь? Я был на войне, и даже там со мной такого не случалось!

– И что было дальше?

– Я вытер кровь и поспешил домой. Но на площади опять наткнулся на нее, – молодой Корф снова кивнул на Розу. – А на опознании она так на меня посмотрела, что я сразу же понял: узнала. И был уверен, что девица укажет на меня Папийону. Только она этого не сделала. Отцу бы не понравилось, если бы мне пришлось выйти в отставку из-за того, что оказался в неудачное время не в том месте…

Амалия тихо вздохнула.

– А ты никогда не думал, что тебе надо жить не для твоего отца, а для себя?

– Мама, – с неудовольствием проговорил Михаил, – мы уже много раз это обсуждали. Я делаю то, что должен делать, вот и все.

– Хорошо, оставим неприятную тему. Лучше скажи мне вот что: почему ты молчал? Почему не сказал мне раньше, где был в ту ночь?

– Мама, я взрослый человек, – проворчал сын. – Думаешь, мне приятно признаваться, что у меня пошла кровь из носа, как у какого-то мальчишки? Я выглядел бы просто глупо!

– Мне лезло в голову черт знает что! – рассердилась Амалия. – И не мне одной, кстати сказать! Ты хоть знаешь, что Елизавета Корнелли заявила полиции, будто ты был у нее, чтобы тебя выгородить?

– Нет. Я не знал.

Про себя Михаил машинально отметил, что сейчас мать назвала его бывшую любовницу по имени. Обычно же именовала ее «балерина Корнелли» или «эта балерина».

– Ладно. Раз уж ты являешься свидетелем, у меня есть к тебе несколько вопросов, – продолжала Амалия. – Когда ты ходил туда-сюда возле особняка Ковалевского, ты никого не видел?

– Я уже думал об этом много раз. Нет, там никого не было. Мимо проехали несколько фиакров, пара машин, только и всего.

– Больше ты ничего не заметил?

– Как сказать… Видишь ли, я могу поклясться, что граф был жив, когда я уходил оттуда.

– Почему ты так думаешь?

– Он зажигал свет.

– А его не мог зажигать кто-нибудь другой?

– Нет. Я видел на занавеске его тень. Это был Ковалевский.

– Не можешь сказать, что граф делал? Хотя бы предположительно.

– Я не разобрал. По-моему, ничего особенного он не делал.

– Где именно горел свет?

– На втором этаже, в комнате с синими портьерами. Потом загорелся свет в маленьком окошке рядом. А через некоторое время потух.

– Это спальня, – уверенно сказала Амалия, – только в ней на этаже портьеры синего цвета. А маленькое окошко рядом – ванная. Похоже, граф на сон грядущий умылся, привел себя в порядок, почистил зубы… В общем, ничего необычного.

– Мне показалось, он чистил зубы целую вечность, – усмехнулся Михаил. – Правда, на часы я не смотрел.

– Ну, мужчина мог принять ванну, к примеру. Что-нибудь еще?

– По-моему, граф находился в доме один. По крайней мере, не было такого, чтобы одновременно зажигался свет вверху и внизу, понимаешь?

Баронесса кивнула.

– Когда я уходил, свет наверху погас, и весь дом погрузился во тьму. Очевидно, Ковалевский лег спать.

– Когда это было?

– В первом часу ночи.

– А почему ты вернулся домой только в четверть третьего?

Михаил покраснел.

– Я…

– Ты отправился на бульвар Османа, верно?

– Да.

– Но там тоже не стал звонить в дверь?

Михаил вспыхнул.

– Я понимаю, что выгляжу смешно, но… Да, я не стал ее беспокоить.

– Почему?

– Что я мог ей сказать? Попросить, чтобы она не общалась с графом Ковалевским? У меня нет никакого права так говорить. – Молодой человек запнулся. – По-моему, она стояла около окна и видела меня. Но духу войти так и не хватило.

Слушая сына, Амалия чуть не расплакалась. Неужели Миша не понимает, что если будет вести себя и дальше подобным образом, вся его жизнь пройдет так – между своими и чужими, на нейтральной полосе, где только улица, и дождь, и вечно запертая дверь для того, кто никак не может ни на что решиться? Ах, черт побери!

Однако сейчас главное – помочь сыну выпутаться из истории, в которую он попал.

– Теперь по поводу произошедшего сегодня. Что там за драма под красным фонарем?

– Не знаю, – ответил Михаил, пожимая плечами. – Наверное, правильнее будет спросить у нее.

И Амалия, встав с места, подошла к девушке, которая во время разговора хозяйки с сыном даже не шевельнулась.

– Вы не пьете кофе, – заметила баронесса, присаживаясь возле свидетельницы, которая легко могла погубить Михаила, но почему-то не сделала этого. – Наверное, уже остыл. Давайте я скажу, чтобы принесли горячий?

– Не люблю кофе на ночь. От него мне потом снятся скверные сны… – вяло ответила Роза и быстро добавила: – Извините.

Ей ужасно нравился этот дом – и обстановка, и вазы с цветами, и веер, небрежно брошенный на стол. Однако не столько красота вещей захватывала ее (и даже не стоимость, о которой она могла только догадываться), а уют. Здесь все дышало теплом, и Роза невольно позавидовала Михаилу, который мог видеть эти вещи каждый день и приходить сюда когда вздумается.

– Может быть, вы что-нибудь хотите?

– Нет. Ничего. – Роза покосилась на испачканный шелк платья и решилась: – Как вы думаете, грязь удастся отстирать?

– Несомненно.

– Это я виновата, – шмыгнула девушка носом. – Так неудачно упала.

– Не переживайте. Все наладится. Скажите, почему вы убежали с места преступления? Вам же ничего не грозило.

– Это вам так кажется, – возразила Роза, мгновенно ощетинившись. – А для таких, как я, нет ничего хорошего в том, чтобы лишний раз общаться с фли… с полицейскими. Особенно теперь, когда Андреа убили.

– Так звали того, кто лежал в коридоре?

– Да.

– А женщина кто?

– Викторина. Ее звали Викторина. В голове не укладывается, что ее больше нет. Я же совсем недавно с ней разговаривала.

– О чем?

– Ну… о деньгах. – Роза снова шмыгнула носом. – Она все твердила про то, что брат убитого графа пообещал тысячу человеку, который поможет полиции найти убийцу. Я ей сказала, что богатые не шибко любят раскошеливаться, а Викторина заявила: если действовать с умом, можно и побольше заработать, чем тысячу. Типа видела бы она убийцу, то никому бы ни слова, ни полслова не говорила, сначала бы узнала, есть ли у него деньги. Мол, за убийство надо платить, и всякое такое… – Роза осеклась и виновато покосилась на собеседницу. – Вы только не думайте, что я решила после этого сделаться шантажисткой. Какая из меня шантажистка?

– Очень интересно… – протянула Амалия и задумалась. – Скажите, ваша знакомая часто так изъяснялась, используя сослагательное наклонение? Я имею в виду выражения вроде: «Если бы то или иное, она бы сделала то и это…»

– Да нет, – подумав, призналась мадемуазель Тесье. – Вот вы сейчас сказали, и я тоже удивилась. Вообще-то Викторина была очень практичная, никаких «если бы».

– А ваша знакомая часто с вами обсуждала убийство графа Ковалевского?

– Ну… да. Я же свидетель. – Роза покосилась на Михаила. – Ей интересно было, потому что Викторина… ну… успела пообщаться с графом, пока тот был жив.

– Граф был ее клиентом?

– Да.

– Она вам больше ничего не успела сказать, когда вы с ней разговаривали в последний раз?

– Ничего. То есть… Ну, я сказала ей, что заниматься шантажом не буду, потому что за такие вещи могут и убить. А она мне возразила, что нужно только себя обезопасить. «Если действовать с умом, то много чего можно добиться», – вот ее точные слова.

– Вот, значит, как… – напряженно проговорила Амалия. – Очень любопытно. Роза, у вас есть какие-нибудь соображения насчет того, кто мог убить Викторину и Андреа?

– Какой-нибудь ненормальный. Мало, что ли, к нам ходит извращенцев… – с отвращением ответила Роза и снова быстро добавила: – Извините, мадам.

– Последний вопрос. Где была Викторина в ночь убийства графа?

– Отдыхала, наверное. Тогда ведь не ее смена была. А что?

Амалия покачала головой.

– Нет, Роза, она не отдыхала… Миша, дай-ка мне телефон.

– Зачем вам телефон? – забеспокоилась девушка.

– Великий Папийон ошибся, – обронила баронесса хмуро. – Комиссар с самого начала решил, Роза, что главный свидетель – вы. Но вы видели совсем не того человека.

Мадемуазель Тесье вытаращила глаза.

– Вы хотите сказать…

– Я не знаю точно, где была ваша подруга в ту ночь. Может, любовалась на луну, может, посещала кого-то… Я уверена только в одном: она видела убийцу и каким-то образом поняла, что тот человек сделал. Судя по всему, у убийцы водятся деньги, и Викторина решила, что под страхом разоблачения он раскошелится. Но большинство женщин плохо хранят секреты. Вот и ваша подруга такая. Только она не могла рассказать напрямую, что задумала, поэтому прибегла к сослагательному наклонению. Если мы переведем ее слова в плоскость реальности, получается, что Викторина как-то рассчитывала себя обезопасить. Так что, Роза, прошу вас, вспоминайте все, что вы знали про ее тайники… Нам очень могут понадобиться такие сведения!

Баронесса взяла трубку и попросила соединить ее с квартирой Папийона.

– Алло… Говорит Амалия Корф. Очень рада, комиссар, что застала вас. Вам уже звонили по поводу двойного убийства в доме, где жила ваша главная свидетельница? Ну так приготовьтесь к сюрпризу: свидетельница – не она. Настоящая была убита сегодня. Судя по всему, девушка собиралась шантажировать убийцу графа Ковалевского… Да, приезжайте ко мне, комиссар, и как можно скорее. По-моему, нам есть что обсудить.

Блестя глазами, хозяйка дома положила трубку.

– Мама, – начал Михаил, – так ты думаешь…

– Ты же сам сказал, что все в комнате убитой девушки было вверх дном, – напомнила Амалия. – Там побывал именно убийца графа, который явно искал то, что она спрятала. Вероятно, записанный рассказ о том, что Викторина видела… приметы преступника… может быть, что-то еще более опасное для него…

– Нет! – неожиданно подала голос Роза. – Нет, нет, нет! Викторина вовсе не была настолько глупа, чтобы опрометчиво подпустить убийцу близко.

– Значит, к ней явился сообщник убийцы, о котором девушка не подозревала, – пожала плечами баронесса. – Полиция, как и я, считает, что убийц было как минимум двое.

– О боже… – прошептала Роза. И повернулась к Михаилу: – Помните? Человек в переулке!

– Вы о чем? – заинтересовалась Амалия.

– Незадолго до того, как Дылда Гаранс начала кричать, я видела какого-то человека… он двигался навстречу… Но едва увидел нас, повернул в другую сторону! Как будто боялся чего-то!

– В самом деле, – кивнул Михаил, – когда мы подходили к дому, я заметил какой-то силуэт…

– Мужчины?

– По-моему, да.

– Точно, мужчина с тростью! – заявила Роза.

– А ведь это может оказаться очень важно, – протянула Амалия. – Ну-ка, дети, давайте вспоминайте все, что видели. Как он выглядел? Во что был одет?

Однако ни Роза, ни Михаил не могли вспомнить ничего определенного.

– Там было мало света… Одет был во что-то темное… вроде пальто… Но трость я помню. – Роза беспомощно водила руками в воздухе.

– А как насчет лица? Очки, борода… хоть какие-нибудь приметы…

– То-то и оно, что лица не было видно! – вскрикнула девушка. – Вы думаете, это был убийца?

– Человек, который скрылся, едва завидел вас? Не исключено…

– Если бы я только знала… – прошептала Роза. – Я… я бы пристрелила его!

Мадемуазель Тесье топнула ногой и в отчаянии обхватила руками голову.

– Давайте лучше постараемся вспомнить еще что-нибудь про таинственного незнакомца, – вернула ее на землю Амалия. – Головной убор у него был?

– По-моему, да. Шляпа. Обыкновенная.

– А какого он роста?

Тут мнения свидетелей разошлись. Михаил объявил, что предполагаемый убийца был высоким, а Роза настаивала на том, что маленьким.

– Впрочем, я видел его всего несколько секунд, – добавил офицер.

– А в доме имелись кровавые следы?

– Да. Убив Викторину и обыскивая комнату, преступник наступил в лужу крови…

– Воображаю, что понапишут обо всем этом парижские репортеры, – вздохнула баронесса.

В следующее мгновение до сидящих в гостиной донесся звонок в дверь.

– А вот и комиссар Папийон!

Глава 20

Тайник Викторины

– Нужно опросить всех, – сказал Папийон. – Девиц Андреа, соседей, страдающих бессонницей, собачников, которые живут неподалеку. Если Викторина Менар в ночь со вторника на среду была снаружи и видела убийцу, то хоть кому-нибудь она должна была попасться на глаза… или хоть кто-нибудь должен был заметить, что ее нет в доме.

– Слушаюсь, патрон, – почтительно склонил голову Бюсси. – А вы не думаете, что девушка могла видеть убийцу в окно?

– Нет, не думаю. Сам погляди, ее окно выходит во двор, который слишком далеко от особняка графа. – Комиссар показал на окно комнаты, в которой они находились. Тело убитой уже увезли. – Наверняка в ту ночь девица была неподалеку от графского особняка.

Роза, стоявшая у дверей, шмыгнула носом и сказала:

– Викторина иногда работала втайне от Андреа. Но, конечно, выходить в места рядом с нами не могла и отправлялась на другие улицы.

– Вот вам и объяснение, – кивнул Папийон. – Если верить вам, госпожа баронесса, погибшая девушка надеялась получить большие деньги. Значит, убийца графа Ковалевского вряд ли бедствует. Викторина Менар потребовала у него плату за молчание, но в чем-то совершила ошибку, и преступник заставил ее замолчать.

– Его сообщник, – поправила Амалия. – Мадемуазель Тесье уверена, что ее подруга не могла подпустить к себе убийцу.

– Хорошо, пусть так, – отозвался комиссар. – Ступай, Бюсси, и доложи мне, как только что-нибудь выяснится. А мы пока займемся тайником. Вы знаете, мадемуазель, где он?

– Да, – хрипло ответила Роза. – Вон в том столике.

– В ящике? – Папийон выглядел обескураженным. – В нем только вырезки из журнала «Фемина» и несколько фотокарточек. Убийца уже все там перерыл.

– Не в ящике, а в ножке, – поправила Роза. – Той, которая хромает. Надо ее вытащить, она внутри полая.

Комиссар Папийон крякнул, взял столик и принялся откручивать ножку. Амалия и Роза, стоявшие в дверях, терпеливо ждали.

– Здесь только деньги, – с некоторым разочарованием заметил комиссар, вытряхнув содержимое тайника. – Около пятисот франков купюрами разного достоинства.

Роза глубоко вздохнула.

– Иногда Викторина прятала что-то в матрац, с той стороны, где лежит подушка. Правда, ей однажды влетело за то, что утаила чаевые клиентов, Андреа отобрал у нее заначку. Поэтому не знаю, продолжала ли она что-то там прятать.

Комиссар кивнул, подошел к кровати, дотошно ощупал матрас и подушку и даже вспорол их, чтобы убедиться: внутри ничего нет.

– Пусто, – констатировал полицейский.

Мадемуазель Тесье закусила губу. Взгляд баронессы Корф заскользил по комнате.

– Может, тайник за зеркалом или в его раме?

Папийон внимательнейшим образом осмотрел зеркало, ощупал его раму и простукал обратную сторону. Ничего.

– Вспомнила! – вскрикнула Роза. – Как-то я зашла сюда, а Викторина как раз возилась со своим цветком, который стоит на подоконнике. И мне показалось, она была страшно недовольна моим появлением, хотя для этого не было никакого повода.

Комиссар Папийон глянул на горшок. Из него торчал чахлый стебелек, на котором красовалось несколько поблекших цветов.

– Тайник под фиалкой? – удивилась Амалия.

Папийон тем временем вытащил растение и стал изучать пространство под ним.

– Тут явно не хватает земли, – мрачно сообщил он наконец. – Ближе ко дну что-то лежало, какой-то небольшой предмет. Величиной с медальон или коробочку для пилюль. И кто-то совсем недавно вытаскивал цветок из горшка. Эх, ну что девице стоило спрятать свой секрет в ножку стола, рядом с деньгами?

Роза, не выдержав, заплакала в голос.

– Я полагаю, комиссар, – вмешалась баронесса, – что можно отпустить мадемуазель Тесье. Обещаю вам, она никуда не денется.

Папийон, не сводя с нее взгляда, молча кивнул.

– Роза, мой сын внизу в машине, ступайте к нему. Я скоро спущусь.

– Хорошо, мадам. Я… я только заберу кое-что из своей комнаты, – прошептала девушка, вытирая слезы, и вышла неожиданно быстрым шагом – может быть, опасаясь, как бы полицейский не передумал.

Оставшись наедине с баронессой, Папийон некоторое время буравил ее взглядом. Чем дальше заходило расследование, тем больше дело Ковалевского походило на клубок спутанных ниток. Едва удавалось ухватиться и потянуть за одну нить, думая все распутать, как все запутывалось еще больше.

– Ну и что вы думаете обо всей этой истории, мадам? – спросил комиссар.

– То же, что и вы, – спокойно ответила Амалия. – В ночь убийства бедная девушка, погибшая сегодня, была на улице, где-то недалеко от графского особняка, видела убийцу и поняла, что дело нечисто. Она попыталась его шантажировать, и тогда сообщник преступника явился к ней под видом клиента и зарезал ее. Андреа услышал подозрительный шум, поспешил на помощь своей подопечной и тоже был убит. Кстати, что вам известно об оружии?

– Было использовано нечто вроде длинного ножа, – ответил комиссар. – Точнее наши эксперты пока не выяснили.

– Вот как? – Амалия задумалась. – А не может быть, к примеру, клинок, который прячут в трости?

– Думаете о том месье, которого ваш сын и мадемуазель Тесье видели в переулке? Кстати, кровавые пятна вывели нас именно туда. К несчастью, убийца быстро заметил, что в буквальном смысле слова оставляет за собой след, и вымыл подошву в луже.

– Судя по пятнам, можно что-то о нем сказать?

– К сожалению, след неполный, – вздохнул комиссар, – преступник наступил в лужу крови только носком. Было бы, конечно, куда проще, если бы у нас оказался целый отпечаток его ноги. Хотя, с другой стороны… – Папийон пожал плечами.

– Вам что-то не дает покоя? – с любопытством спросила Амалия.

– Всё! – воскликнул в сердцах комиссар. И, не удержавшись, рассказал о признании Соланж Грюйер и о задержании ее брата.

– Получается, они все-таки ни при чем, – подытожил комиссар. – Во-первых, оба были под замком, когда убили Викторину Менар. Во-вторых, шантажистка, судя по всему, рассчитывала на серьезные деньги, а чем можно поживиться у двух мелких жуликов?

Полицейский вздохнул и беззлобно прибавил:

– Похоже, мне придется всерьез взяться за маркиза де Монкура. Пятьдесят тысяч франков – вполне достаточное основание для того, чтобы проломить кому-нибудь голову. Иного мотива в этом деле я просто не вижу.

– Вы больше не подозреваете моего сына? – спросила баронесса после паузы.

– Вашему сыну чертовски повезло, – ответил комиссар с подобием улыбки. – Нет, я могу, конечно, понять, что вы горой встали на его защиту. Но алиби, которое ему соорудила бывшая любовница… и то, что сделала Роза Тесье… – Папийон с досадой передернул плечами.

– Она же сказала вам, что не была уверена, – напомнила Амалия недавние оправдания девушки.

– Нет, – отмахнулся Папийон. – Хотите, я вам скажу, что думаю обо всем этом? Есть такие дети, за которых все заступаются, когда они еще даже не просят о помощи. Но во взрослой жизни очень мало кто сохраняет это качество. – Комиссар усмехнулся. – Ваш сын как раз из таких. Женщины, даже не зная его, готовы в лепешку из-за него расшибиться. Роза видела барона в ночь убийства недалеко от места преступления с кровью на руке, но стоило ей посмотреть на него еще раз, как она решила промолчать. Почему? Да без всякой видимой причины. Хотя любого другого, я уверен, сдала бы мне легко.

– Надеюсь, – начала баронесса Корф, – вы не собираетесь…

– Нет, конечно, я не собираюсь преследовать ее из-за того, что девица обвела меня вокруг пальца. Тем более если вы правы и настоящий свидетель – убитая. Это все меняет. – Папийон наклонился, подобрал с пола фотографию, на которой были запечатлены две девушки примерно одного возраста, и добавил, глядя на нее: – Эх, мадемуазель Викторина, плохо же вы приняли ваши меры безопасности… Как говорил один шантажист, которого мне в конце концов удалось-таки засадить, шантаж подобен игре на скрипке. Не умеешь – не берись!

– А я не уверена, что убийца Монкур, – внезапно проговорила Амалия. – Кто в таком случае его сообщник? По-моему, если бы маркиз совершил убийство, то только в одиночку. Потом таил бы свой поступок от всех и в конце концов погиб бы под его бременем.

– Это психология, да? – с мягкой иронией заметил полицейский. – Давайте я вам тоже расскажу психологический этюд, который разбирал в начале службы. Итак, жила-была семья, зажиточные крестьяне. Восемь человек в одном доме, три поколения. В воскресенье утром все пошли к мессе, а вечером сын хозяина взял топор и порубал своих родных на куски. Не пьяница, не сумасшедший, заметьте. И что он смог назвать в качестве причины своего дикого поступка? Только то, что маленькие племянники слишком шумели, а жена брата во время обеда нарочно смахивала крошки в его сторону. Кюре, неглупый человек, который хорошо знал ту семью, в разговоре со мной сказал, что не может понять, как убийца решился на такое, и предположил, что в него вселился дьявол. И знаете, по большому счету мне пришлось удовольствоваться объяснением священника.

– Наверняка там были и другие причины, – заметила Амалия.

– Возможно, – не стал спорить Папийон. – У родственников были какие-то трения из-за наследства деда, но давно, те споры быльем поросли. Убийце отказала девушка, за которой он ухаживал, и вышла замуж за другого. И что? Много вы знаете людей, которые по таким вот причинам взялись бы за топор?

– Значит, вы намерены всерьез приняться за маркиза де Монкура?

– Это напрашивается само собой. Если убийцей был он и попался на глаза Викторине, девица почти наверняка его запомнила и потом узнала. Причем она должна была не просто видеть преступника, но еще и каким-то образом понять, кем он является, а заодно сообразить, что из него можно тянуть деньги. Либо Викторина узнала убийцу, либо как-то выследила. Я еще надеюсь, – добавил Папийон, – что брат графа Ковалевского, может быть, подскажет что-нибудь ценное. Я направил к нему инспектора Мерлена. Должны же у месье Анатоля быть хоть какие-то соображения по поводу того, кто убил его брата?

Глава 21

Анатоль

Когда утром следующего дня инспектор Мерлен прибыл в «Клоринду», санаторий для легочных больных, ему сообщили, что Анатолий Ковалевский здесь не живет.

– В самом деле, – добавил служащий, – месье прибыл несколько дней назад. Номер он забронировал письмом заблаговременно, так что для него все было готово. К сожалению, помещение оказалось на втором этаже, а месье не указал в письме, что может жить только на первом, так как ему трудно подниматься по лестнице. Свободных номеров на тот момент больше не было, и…

Клерк сконфуженно пожал плечами.

– Договаривайте, пожалуйста, – попросил Мерлен. Причем в голосе его прозвенели типичные папийоновские интонации, хотя сам инспектор этого, конечно, не заметил.

– Месье Анатоль устроил скандал, потом раскашлялся, так что мы уж стали опасаться, как бы он не умер прямо у нас в холле. Но, к счастью, все обошлось. С большим трудом нам удалось заставить его расплатиться по счету, за бронь. После этого господин Ковалевский сразу уехал.

– У вас нет никаких соображений, где больной может находиться сейчас?

– Нам он ничего не сказал, но я слышал, что месье вроде бы сначала остановился в «Мимозе», а потом переехал в гостиницу «Эдельвейс».

Мерлен поблагодарил портье и отправился в «Эдельвейс». Там ему, едва инспектор сказал, кого ищет, сообщили, что постоялец никуда сегодня не выходил, но уже не раз грозил им скандалом, если к нему пустят представителя прессы. Некоторые журналисты бывают излишне навязчивыми, а служащим гостиницы вовсе не хочется терять клиента, который своим пребыванием сделал их заведению шумную рекламу.

– Я не журналист. Передайте месье Ковалевскому, что его хочет видеть инспектор Мерлен из Парижа. Меня прислал комиссар Папийон, который ведет расследование убийства его брата.

Имя знаменитого комиссара оказалось как нельзя кстати. Портье немедленно отправил одного из своих помощников проведать постояльца, и тот, вернувшись, сообщил, что господин готов принять посетителя.

– Как его здоровье? – спросил инспектор.

Слуга пожал плечами.

– Месье отказывается иметь дело с докторами. Уверяет, что все они жулики и мерзавцы. По его словам, он мечтает только об одном: дожить до той поры, когда схватят убийцу его брата. Все остальное ему совершенно безразлично.

Помощник портье проводил инспектора до дверей номера Анатоля, постучал, громко объявил имя Мерлена и впустил молодого человека внутрь.

– Больному трудно самому открывать дверь, – пояснил слуга. – И вообще трудно ходить, он сразу же начинает задыхаться.

Прикрыв створку, провожатый удалился, а инспектор наугад двинулся через гостиную.

– Я здесь! – долетел до него слабый голос.

Войдя в спальню, Мерлен увидел человека, лежащего в кровати на высоких подушках. Анатоль Ковалевский был на шесть лет младше своего брата, но его явно состарила болезнь. На щеках у него цвел лихорадочный румянец, а тело то и дело сотрясал судорожный кашель. Окна спальни были наглухо зашторены, и, так как из-за этого в комнате царил полумрак, горела электрическая лампа. Ее неяркий свет отбрасывал на большую кровать и на лицо больного желтоватые блики.

Когда Мерлен вошел, Анатоль как раз дрожащей рукой надевал очки. Приладив их, Ковалевский-младший недоверчиво воззрился на инспектора.

– Вы полицейский? Надо же, на вид моложе меня… Но вы точно не из газеты, а?

– Нет, что вы!

– Конечно, убийство русского графа в Париже – настоящая сенсация… – Анатоль злобно скривил рот. – Ваши документы при вас? Давайте их сюда!

Мерлен, про себя дивясь оказанному ему приему, подал графу свои бумаги и документ, которым его снабдил Папийон – на случай, если по какой-либо причине придется просить помощи местных властей. Тяжело дыша, Анатоль изучил представленные ему «верительные грамоты» и наконец соблаговолил вернуть их посетителю.

– Садитесь, прошу вас.

Больной откинулся на подушки. Лицо у него было совершенно измученное.

– О чем вы хотели меня спросить? Должен вас предупредить: еще в Париже доктора запретили мне много разговаривать, так что не тратьте время на ненужные отступления.

– Как вам будет угодно, месье. – Мерлен придвинул свой стул к столу, достал бумагу и ручку. – Должен вас тоже предупредить: разговор у нас официальный, потому что…

Анатоль нетерпеливо мотнул головой.

– Разумеется. Вы ведь приехали сюда не для того, чтобы попробовать швейцарский сыр… – Больной закашлялся и, вытащив платок, прижал его ко рту. – Начинайте!

– Итак, вы – Анатолий Ковалевский, родились в Петербурге в 1877 году, русский подданный, профессии не имеете. Верно?

– Все верно.

– До недавнего времени жили во Франции, лечились от туберкулеза…

– То во Франции, то в Швейцарии, – поправил Анатоль. – А от туберкулеза, к вашему сведению, вылечиться невозможно, если он зашел так далеко. – Граф кашлянул и, скомкав покрасневший платок, спрятал его. – Подайте мне стакан воды, пожалуйста… Вода в графине на столе.

Мерлен с готовностью исполнил его просьбу.

– Вам все же надо лечиться, месье. Я знаю, что с чахоткой трудно справиться, но ведь бывали случаи…

– Я уже лечусь, будьте спокойны, – ответил Анатолий, показывая на коробку пилюль, о которых даже далекому от медицины Мерлену и то было известно, что они – чистое шарлатанство. – И мне гораздо лучше, чем было, когда я только прибыл в Швейцарию. – Больной снова закашлялся.

– Если вам трудно разговаривать…

– Нет, поговорим именно сейчас, – невесело усмехнулся Анатоль, – потому что вовсе не уверен, что доживу до завтра, к примеру. Я, конечно, мечтаю дожить до того момента, чтобы убийце моего брата отрубили голову, но…

Ковалевский-младший пожал плечами. Руки его, лежавшие поверх одеяла, были совсем худые, с проступившими на них синими венами.

– Хорошо. Тогда я постараюсь быть как можно более краток. Вы хорошо знали вашего брата?

– Да.

– У вас были хорошие отношения?

– М-м… Не совсем. Видите ли, мы обыкновенная русская семья. Знаете, что это такое?

– Э… пожалуй, нет.

– Тогда я вам скажу. – Анатоль завозился в постели, поудобнее прилаживая подушку. – Два главных качества, которые характеризуют наши семьи, можно передать так: недружность и вечные раздоры. В сущности, это две стороны одной медали – неумения уживаться. Хуже всего, когда раздоры возникают из-за денег, но чаще свара начинается, что называется, на ровном месте. Из-за какого-нибудь пустяка ведутся целые домашние войны. Теща воюет против зятя, муж против родственников жены, жена против его родичей, старшие воюют с младшими, братья с сестрами или друг с другом. – Граф вздохнул. – Если меня сейчас спросить, из-за чего мы с братом ссорились, я и не вспомню. Но в тот момент был уверен, что совершенно прав, что имею право вести себя так, как веду. Я понятно излагаю?

– В общем, да.

– Иногда Павел казался мне невыносимым. Порой говорил какие-то вещи, которые меня задевали. Но теперь, когда вспоминаю, сколько он для меня сделал… Господи, каким же я был дураком! – тоскливо проговорил Анатоль, качая головой. – Но уже не могу попросить у него прощения за те огорчения, которые ему причинил. Впрочем, – добавил больной совершенно другим тоном, – это тоже наша русская черта. Мы ужасно любим сделать гадость, а потом каяться. Вместо того чтобы, как вы, европейцы, не делать гадостей, чтобы не было причин вымаливать за них прощение.

Мерлен кивнул. В голове у него мелькнуло, что русский характер и в самом деле чертовски запутанная штука.

– В общем, мы еще не отполированы цивилизацией настолько, чтобы понимать границы своего и чужого пространства. Но если кто-то извне вдруг задевает нас, он диву дается, как такие разобщенные и недружелюбные, скажем прямо, люди сразу же оказываются способны сплотиться, чтобы дать отпор. Вот когда на нас нападают – как когда-то ваш Наполеон, к примеру, – тогда мы бьемся до последнего, оставляя после себя буквально выжженную землю. А в обычной жизни мы равнодушные, замкнутые на себе эгоисты. Каждый народ эгоистичен по-своему, но русский эгоизм – нечто совершенно особенное. Выглядит он примерно так: было бы мне хорошо, а весь остальной мир пусть катится к черту. Поэтому в России никого не уважают – ни правительство, ни полицию, ни науку, ни прессу, ни даже графа Толстого. Мы безразличны к любым вопросам, которые не затрагивают напрямую наш маленький мирок. У нас нет гражданского общества, потому что таковое противопоказано нашему национальному характеру. Правда, в последние годы происходят кое-какие сдвиги, но, по-моему, они приведут только к…

Ковалевский заметил выражение лица своего слушателя и оборвал себя на полуслове.

– Впрочем, это ведь к протоколу не относится, верно? Вы хотели знать о моем брате. Так вот, раньше мне казалось, что я терпеть его не могу…

– Например, когда тот открыл окно в вашем присутствии? – спросил Мерлен, радуясь, что разговор вернулся к основной теме.

– Вам и это рассказали? Тогда должны были сказать и то, зачем он так сделал.

– И зачем же?

– Потому что я его попросил.

– Зачем?

– Мне хотелось его позлить. Я был раздражен и подумал, что если умру именно из-за этого открытого окна, брат всю жизнь будет сожалеть.

Нет, положительно, русские – очень странные люди, в изумлении помыслил Мерлен.

– Конечно, глупый и нелепый случай… Но я был в семье младшим, и мне всегда слишком много позволяли. – Анатоль вздохнул. – Может быть, тут и кроется основная причина того, почему мы с братом не могли ужиться. Он просто выводил меня из себя. А сейчас я мечтаю только об одном – найти и уничтожить того, кто лишил Павла жизни.

– У вас есть какие-нибудь соображения по поводу того, кто мог его убить?

– Я только и делаю, что ломаю себе над этим голову, – невесело усмехнулся Анатоль. – Но сколько ни перебираю кандидатов, все время ловлю себя на мысли – нет, не то.

– Да? И кто же был вашими кандидатами?

– Маркиз де Монкур, к примеру. Мальчишка был крайне обескуражен своим проигрышем. Но я хорошо знаю Жюля, и мне пришлось отказаться от подозрений в его адрес. Да, да, совершенно точно, убийца не он.

– Может быть, кто-нибудь из бывших слуг?

– С целью ограбления? Нет. Слуги любили моего брата. Когда Павел объявил, что ему придется переехать и сократить штат прислуги, горничная даже предлагала ему остаться на пониженном жалованье. Но он не захотел.

– А что вы скажете о графине Ковалевской?

На лице Анатоля мелькнуло выражение скуки.

– Боже, какая мелодрама… Нет, и не она. Уверяю вас, бедная Катрин отдала бы полжизни, чтобы продлить его дни. Хотя, возможно, мой брат был этого недостоин…

– Почему?

– Павел ее не любил. Она хорошая женщина, верная жена, но… Просто не любил, и все. Брат говорил мне, что ничего не может с собой поделать, но одно ее присутствие нагоняло на него тоску.

– И граф спасался от тоски в обществе других женщин? Балерины Корнелли, к примеру.

– Шило на мыло, – пробормотал Анатолий, закашлявшись.

– Что, простите?

– Есть такая русская поговорка – поменять шило на мыло. Нет, балерина Корнелли ему не подходила. В некотором роде она была еще хуже, чем жена.

– Да? Почему же?

– Потому что Корнелли – холодная, расчетливая особа. В жизни ее волнуют только две вещи: балет и слава. Ради них актриса готова на все. А люди ее интересуют только в том смысле, в котором могут послужить ее целям. Сама она никого не любила и не любит, и мой брат имел для нее значение лишь потому, что Павел был знаком с большинством газетных рецензентов, а их статьи в прессе могли способствовать ее карьере.

– А госпожа Туманова?

– Что – госпожа Туманова?

– По слухам, покойный граф вроде бы собирался на ней жениться.

Анатоль бурно закашлялся.

– Как только вы произносите слово «покойный», мне сразу же становится не по себе, – признался больной, разглядывая пятна на платке. – Но я готов согласиться: мой бедный брат действительно потерял голову, когда встретился с Марией.

– У него действительно были серьезные намерения?

– Более чем.

– Что же заставило его переменить свое мнение?

Ковалевский-младший иронически покосился на собеседника.

– Месье Мерлен, крайне неосмотрительно со стороны женщины желать выйти замуж за одного и в то же время поддерживать отношения с другим. Я ясно выразился?

– Абсолютно. И кто же был тем другим?

– Мой брат не говорил.

– Может быть, адвокат Урусов?

– Хм, об адвокате я как-то не подумал… Нет, я полагал, что тут замешано это ничтожество, ее кузен.

– Пьер Нелидов?

– Ну да. Но Павел был человек гордый и подробностей мне не сообщал. Я только понял, что он охладел к мадам Тумановой. И, разумеется, что та ни при каких обстоятельствах не станет графиней Ковалевской.

– Ее такой поворот, должно быть, огорчил?

– Гм… Ну, если красотка осталась с Нелидовым, то, конечно, огорчил. Мария Туманова из тех женщин, которые не любят ни в чем себе отказывать. А если речь шла об Урусове… Раньше у адвоката водились деньги – когда он вел процессы. Однако когда перебрался в Париж… Да, кое-что, естественно, у него осталось, но…

– А зачем Урусов переехал в Париж, кстати?

– Не знаю. То есть я у него никогда не спрашивал. Юрист упоминал, что всегда восхищался французским искусством, но потом я услышал, будто на самом деле у него нелады в семье. Не знаю, что там произошло, раньше мне всегда казалось, они с женой жили душа в душу. У них четверо детей, я был крестным младшего.

Мерлен задумался. Допустим, Урусов всерьез влюбился в Марию Туманову – настолько серьезно, что ради нее забросил даже карьеру. Теоретически адвокат мог убить соперника, который угрожал его связи с Марией. Но граф и Туманова давно расстались. К чему законнику сейчас-то убивать Павла Ковалевского?

– Скажите, месье, может быть, у вашего брата были враги? Ему кто-нибудь угрожал?

– Нет, нет, нет. Поверьте, если бы что-нибудь такое было, я бы знал.

– И никто ничего не выигрывал от его смерти?

– Вы о том, кому достанется его состояние? Мне. Но я, простите, никак не мог его убить. – Больной закашлялся.

– Нам это известно, – успокоил его Мерлен. – Однако, возможно, граф собирался составить завещание на чье-либо имя… Понимаете, пообещал, а тот человек подумал, что… что после смерти графа получит…

Ковалевский замер.

– Как странно, что вы об этом говорите, – медленно произнес Анатоль. – В самом деле, у нас с Павлом был однажды разговор о… Хотя речь шла вовсе не о завещании. Мой брат не выносил говорить о смерти, о завещании. Нет, он сказал о…

Мерлен весь обратился в слух.

– Да, месье?

– Не думаю, что это имеет отношение к делу, – с сомнением промолвил Анатоль. – Да и упомянуто было вскользь… – Граф пристально посмотрел на собеседника. – Вы уверены, что хотите знать подробности?

– Разумеется! – горячо воскликнул молодой инспектор. – Так о чем же шла речь?

Глава 22

Нить Ариадны

– Амалия Константиновна!

Баронесса Корф подняла голову. Балерина Корнелли, которая держала в руках муфту, несмотря на теплую погоду, подошла к ней с широкой улыбкой на устах и со словами:

– Так вы здесь живете, сударыня? А я просто гуляла неподалеку… Какое поразительное совпадение!

Амалия была вовсе не глупа и отлично понимала, что совпадения чаще всего случаются от того, что им помогают. Получается, Елизавета Корнелли ходила туда-сюда рядом с ее домом, дожидаясь, пока хозяйка выйдет. Интересно, зачем?

– Весьма рада нашей встрече, – проговорила Амалия, которой было очень любопытно, для чего гордая Корнелли (а моя героиня уже успела заметить, что Елизавета по-своему горда) вздумала ее искать. – Я жду мою машину. Может быть, вас подвезти?

– Нет, не стоит, до Оперы не так уж далеко. Амалия Константиновна, я хотела бы с вами поговорить… если вы не возражаете.

– Разумеется, нет. Пожалуй, я немного вас провожу, чтобы вы не теряли время.

– О, так любезно с вашей стороны, госпожа баронесса.

– У вас не было неприятностей с комиссаром Папийоном? – спросила Амалия, когда обе женщины медленным шагом двинулись по улице.

– Неприятностей? – Корнелли вскинула тонкие брови.

– Я имею в виду из-за алиби, – пояснила Амалия.

– Ах, да! Комиссар дал мне понять, что такие вещи недопустимы, и я ответила, что в ту ночь в самом деле видела Мишу… Михаила Александровича под моими окнами. Так ли уж важно, входил он в дом или не входил?

– С точки зрения полиции – да.

– Вы меня удивляете, Амалия Константиновна. Вы ведь тоже, как и я, прекрасно знаете, что барон Корф никого не убивал.

– Знаю. Но полиции нужны доказательства. Иными словами, им нужен другой.

– Убийца?

– Да.

Елизавета зябко поежилась.

– Скажите, а если бы граф Ковалевский составил завещание в мою пользу, меня стали бы подозревать? – внезапно спросила она.

– Вероятно. Но почему вы спрашиваете? У него было такое намерение?

– Никогда, – твердо ответила балерина. – Он был из тех людей, которые живут только для себя. Что будет после их смерти, им в высшей степени безразлично. Нет, я хотела побеседовать с вами вовсе не из-за завещания.

– А из-за чего?

– У меня никак не выходит из головы наш прошлый разговор, – помедлив, призналась Елизавета. – Мы перебрали тогда всех знакомых графа и пришли к выводу, что никто из них не мог его убить. А ведь я хорошо знала Павла Сергеевича, и если бы у кого-то был мотив избавиться от него, мне бы это стало известно.

– Вот как?

Должно быть, в тоне баронессы проскользнуло нечто большее, чем простая вежливость, потому что Елизавета остановилась, вскинув голову.

– Я не знаю, что вы обо мне думаете, Амалия Константиновна, но уверяю вас, вы ошибаетесь.

В данный момент баронесса подумала, что последнее утверждение ее собеседницы крайне нелогично. Но спорить не стала.

– Мне известно, что говорят обо мне и о графе, – продолжала Елизавета, волнуясь все сильнее, – однако во всех этих сплетнях нет ни слова правды. Слышите, ни слова!

– Полагаю, – заметила Амалия с присущим ей хладнокровием, – теперь это уже не имеет значения.

– Имеет, – возразила балерина. – Еще как имеет! Потому что… потому что я никогда не была его любовницей.

Елизавета искоса поглядела на спутницу, словно ожидая возражений, но та молчала, предоставляя ей выговориться.

– Все случилось из-за того, что Мария Туманова оказалась для графа крепким орешком. Как я представляю себе теперь, до нее Павел Сергеевич первым оставлял женщин, которые ему наскучили. В случае же с Марией дело обстояло иначе, хотя внешне все выглядело так, словно он бросил ее. Но это неправда. Туманова водила его за нос, смеялась над ним, обманывала. Павел Сергеевич чувствовал себя уязвленным, и тут ему подвернулась я. Граф решил, что знаменитая балерина, звезда подходит для того, чтобы люди перестали толковать о нем и о Марии Антоновне.

– Толковать?

– Ну, вы знаете, в действительности никому до них дела не было. Но графу казалось, что все о них говорят. В этом смысле он был очень мнителен.

– И что, месье Ковалевский делал вам такие дорогие подарки, о которых шла молва, только из… дружбы?

– Называйте как хотите, – устало промолвила балерина. – Повторяю, я не была его любовницей, однако не мешала ему думать, что в любой момент могу ею стать.

– А не честнее было бы не иметь с ним дела вовсе? – прищурилась Амалия.

– Честнее, – не стала отпираться балерина. Дамы снова медленно шли по улице. – Но я не могла позволить себе иметь такого врага, как граф Ковалевский. Иначе он испортил бы мне жизнь.

– Потому что знаком со многими рецензентами?

– И не только с ними. Если бы в балете в расчет шел только талант, все было бы гораздо проще, Амалия Константиновна. Беда в том, что талант – только малая часть успеха, а любой успех прежде всего создается людьми.

– Вы собирались рассказать мне о своих подозрениях, – напомнила баронесса. – Сказали, что у вас появилась какая-то идея.

– Ах, да… – Елизавета провела рукой по лицу, собираясь с мыслями. – Возможно, мне пришла в голову глупость, но… В романах ведь постоянно пишут – убийства происходят в основном из-за денег, вот я и подумала, что это, вероятно, имеет значение.

– Что именно? – терпеливо спросила Амалия.

– Видите ли, граф Ковалевский застраховал свою жизнь, – объяснила балерина. – Не подумайте, что в мою пользу, вовсе нет! Просто однажды я случайно услышала его беседу по телефону…

– Это и впрямь интересно, – быстро произнесла баронесса. – А с кем он говорил, вы не знаете?

– Нет. Но разговор велся по-французски. Павел Сергеевич сказал, что страховка остается в силе и что он не желает ничего менять в ее условиях.

– А потом?

– Потом повесил трубку, обернулся ко мне и рассмеялся. Вот, мол, приходится отвлекаться на всякие глупости. Мне были безразличны его дела, но я из вежливости спросила, о чем, собственно, речь. Граф, конечно, решил, что я заинтригована, понес всякий вздор, а под конец добавил: «Подумать только, если я завтра попаду под фиакр, один человек получит такие деньги!»

– И о каких же деньгах шла речь?

– Прямо он не сказал, но я поняла, что о больших.

– Ковалевский не упоминал имя того, кто должен будет их получить?

– Нет.

– Даже намека не делал?

– Нет.

– И у вас нет никаких соображений на сей счет?

– Я уже сказала вам: уверена, что не я. Могу также добавить: наверняка и не его жена.

– Может быть, младший брат?

– Я знаю, мне не следует этого говорить, но… Павел Сергеевич был совершенно убежден, что переживет своего брата. Кроме того, у него с Анатолем были довольно напряженные отношения.

– Почему?

Елизавета вздохнула.

– Потому что Анатоль, если говорить откровенно, такая же ехидная гадюка, как и его старший брат. Только тот честнее, потому что никогда не притворялся добродушным. Когда Анатоль заболел, его характер сделался еще хуже… Нет, полагаю, граф не стал бы страховать свою жизнь в его пользу.

– В таком случае кто остается? Мария Туманова?

– Вряд ли, – с сомнением покачала головой Елизавета. – Они плохо расстались, и если бы такая страховка существовала, Павел Сергеевич сразу бы ее аннулировал.

Амалия задумалась. Если граф Ковалевский застраховал свою жизнь, то почти наверняка в пользу женщины. Жена, Мария Туманова и Елизавета Корнелли отпадают. Тогда кто же должен получить деньги? Какая-нибудь из его любовниц? Уж не Соланж ли Грюйер, то есть Бонту, случаем? Ах, как интересно! А может быть, у Ковалевского была вторая семья? И, возможно, даже ребенок на стороне?

– Скажите, – решилась спросить у собеседницы баронесса, – у вас не возникало ощущения, что у графа может быть вторая семья… и, к примеру, ребенок?

Елизавета искренне удивилась.

– Знаете, сударыня, если говорить начистоту, не думаю. Он не любил семейные отношения. По-моему, ему и одной семьи было слишком много.

– И все же? Напрягитесь, вспомните разговоры с графом. Может быть, проскользнул какой-нибудь намек. Это очень важно!

Балерина погрузилась в размышления. Между ее тонкими бровями пролегли морщинки.

– Нет, сударыня… Мне жаль, но ничего подобного не приходит мне в голову.

– Граф вообще был скрытным человеком?

Губы Елизаветы тронула улыбка.

– Скажу вам правду: ему нравилось считать себя скрытным. Но все, что он думал и чувствовал, всегда было написано у него на лице.

– Однако люди, которых мы, казалось бы, хорошо знаем, иногда преподносят нам сюрпризы, – негромко заметила Амалия.

– Только не в случае графа Ковалевского. К примеру, я всегда знала, что он меня не любит, какие бы слова Павел Сергеевич ни говорил. И брата своего не любил, а жена и вовсе была ему антипатична.

– А Мария Туманова?

– О, вот тут была страсть! Но когда дамочка его предала, он ее возненавидел. Мне кажется, если бы граф сумел заставить ее страдать, то был бы счастлив. Беда в том, что ей его чувства были совершенно безразличны.

– Скажите, Елизавета, а вы хорошо знаете Марию Туманову?

– Видела ее несколько раз. Не могу сказать, что пыталась с ней подружиться – у таких женщин, как она, подруг не бывает.

– Зато вокруг них всегда много мужчин, – улыбнулась Амалия.

– Да. Причем всегда больше, чем должно быть, – в тон ей откликнулась балерина. – Что именно вы хотите знать о Тумановой?

– Какое впечатление она на вас произвела? Что она за человек?

– Ей нужно было иметь супруга-банкира, – усмехнулась Елизавета. – Такого, знаете ли, почтенного старичка с бородой, который не слишком бы обременял жену своим присутствием. Который баловал бы ее, оплачивал счета и смотрел сквозь пальцы, как она обманывает его со всеми подряд.

– По-вашему, женщина играет не свою роль? Находится не на своем месте?

– Хотите знать правду? Так вот: по-моему, она просто глупая самка, которая считает себя очень хитрой и изворотливой, – холодно ответила балерина.

Баронесса улыбнулась про себя, поскольку не сомневалась: Елизавета Корнелли обязательно скажет о своей сопернице что-нибудь крайне нелестное, даже при том, что граф Ковалевский был балерине совершенно безразличен. Ах, женщины, женщины! Ни один мужчина не сумеет наговорить о другом мужчине такого количества гадостей, сколько за пять минут скажет женщина о другой женщине, которая по какой-то причине ей не нравится.

– Конечно, она хороша собой и умеет производить впечатление, – продолжала Елизавета. – Кое-что читала и умеет к месту вставить чужую умную мысль, чтобы ее саму сочли умной. Она с умилением будет показывать вам фотографии своих детей и их письма, но попробуйте у нее спросить, где дети теперь, и дамочка сразу же переведет разговор на другую тему. А еще Туманова любит изображать страдалицу, которую обидел весь мир. Только все это ложь, ложь, ложь. Мария законченная эгоистка и всегда делает только то, что ей выгодно. И хотя ее приемы стары, как мир, даже умные мужчины на них покупаются.

– Значит, по-вашему, граф Ковалевский был умен?

– Да, и даже очень, – кивнула балерина. – Я бы сказала, он был самым умным человеком из всех, кого я знала. Но, видите ли, когда говорят чувства, разуму приходится умолкнуть. Уверена, вы и сами прекрасно это знаете.

Корнелли попрощалась с баронессой Амалией и быстрым шагом удалилась в сторону Гранд-опера.

Амалия осталась стоять, немного удивленная. «Хм, «прекрасно знаете»… Вот как! Интересно, что наговорил ей о своей матери Миша, что у нее сложилось обо мне такое мнение?»

Она собиралась вернуться к особняку, но тут на обочине остановился темный автомобиль, за рулем которого сидел Михаил.

– Консьерж сказал, что ты ушла в эту сторону, – объяснил сын. – С кем ты сейчас говорила? Не с мадемуазель Корнелли?

Амалия проигнорировала его вопрос и задала собственный:

– Как ты? Удалось вчера устроить мадемуазель Тесье?

От баронессы не укрылось, что Михаил замялся, прежде чем ответить.

– Да, – сказал наконец сын, – с ней все в порядке.

Вчера ночью они возвращались из заведения Андреа втроем, Роза всю дорогу молчала. Обшарпанный чемоданчик, в котором помещались все ее пожитки, стоял в автомобиле возле ее ног.