/ Language: Русский / Genre:adv_history, sf_fantasy

Последний рассвет

Виктор Власов

Роман «Последний рассвет» — вторая книга Виктора Власова. Это оригинальная авторская фантазия, построенная по мотивам исторических реалий средневековой Японии эпохи Муромати и предваряющая события повести «Красный лотос».

Трагическая и авантюрная судьба принцессы Суа и увлекательные приключения братьев-мастеров искусства ниндзюцу Шуинсая и Лао Зотайдо разворачиваются на фоне войны, пылающей между сёгунатами Эдо и Киото. В это бурное время при самоустранении императора Гонары в атмосфере придворных интриг и межконфессиональной склоки решалась судьба Ямато, создавалось своеобразие национальной японской культуры. Ценители интеллектуальной прозы, несомненно, отметят просветительское значение этого романа, вводящего читателя в необычный читателю-европейцу своеобразный мир мистической экзотики дальневосточной культуры. Культура эта была создана Великим Океаном, вулканами, тайфунами, горными ущельями, и вмешательством мощных континентальных цивилизаций — китайской, корейской, европейской.

Читателя же менее взыскательного, несомненно, порадует искренность и непосредственность авторского художественного слога, удивит близость к современности и актуальность для сегодняшнего дня некоторых понятий, наполняющих древнюю традицию Ямато эпохи Нара.


Виктор Власов

Последний рассвет

«Если б каждый человек начинал свой день, наблюдая, как божий мир наполняется жизнью, светом и красотой, то в мире исчезли бы мерзость и злодейство — в омытой восходом душе просто не нашлось бы для них места»

Энно Идзавара — самурай, уставший от войны.

Пролог

Раздираемая конфликтами страна словно бушующий океан порой выплёскивает на поверхность Истории совершенно неожиданные фигуры, сотворённые богами из обломков разрушенных родов. О таких вождях, добившихся значительного успеха при жизни, но памятью о себе неудобных последующим победителям, чьи предки были с позором биты самонадеянным выскочкой, летописи умалчивают, а их заслуги приписываются другим историческим лицам.

* * *

Рассечённая на долины и лощины подобно Шотландскому высокогорью, Япония в средневековье была такой же конфедерацией крупных земельных владений, что и Шотландия. Границы между провинциями страны не оставались постоянными, а зависели от амбициозности владетелей земель. Сперва таковыми были императорские родственники, принцы, высшие чиновники, проживавшие в «центре мира» — городе Киото, а затем, когда власть по-настоящему перехватили военные диктаторы сёгуны, владение землёй плавно перетекло в «загребущие руки» назначенных сёгунами военных губернаторов, силой подчинивших императорских чиновников на местах, и без зазрения совести присвоив поднадзорные земли, превратившиеся из сюго в даймё.

Воля Императора ограничивалась мерой совести правителей поместий периферии, их готовностью терпеть над собой традиционные институты государственной власти. Тэнно — так назывался император Ямато, не мог быть смещён представителем какого-либо иного рода. Заговорщики, бывало, скидывали с престола неугодного кандидата, но взамен на трон Ямато сажали его же родича, ведь род происходил от самой Аматерасу, и только потомки богини, как верил народ, были в состоянии обеспечивать стране покровительство Небес.

Императорская власть повсюду в мире происходила из древнейшей традиции жречества. Начало статусу «отца нации» положили короли-колдуны, чья личная успешность — от внимательности, сообразительности, везучести, — стала залогом благополучия всех, кто присягнул ему на верность. Монарх — это, можно сказать, «просвещённый шаман». В Японии традиция престолонаследия была облагорожена религиозными философами буддизма и синтоизма, оставаясь сакральной: в определённые дни глава нации обязан исполнять ритуальные действия в том или ином храме, хранить божественные реликвии и прочее, а над императорами с некоторых пор находилась сила, которая ставила им условия — сёгунат, возглавляемый военным вождём общеимперских войск, диктатором.

Правительство сёгуна — бакуфу, впервые было создано по итогам грандиозной войны между двумя влиятельнейшими силами — аристократами рода Тайра и «усмирителем варваров» Минамото Ёритомо. Бакуфу расположилось первоначально вдали от Двора, в Камакуре, а затем, со сменой главенствующего рода (Минамото), перебралось в Киото (в столичный район Муромати), фактически лишив власти императора и знать, но пало от собственных реформ: назначенные сёгунами Асикага военные правители провинций перестали подчиняться центральному правительству, погрязшему в роскоши и пренебрежении обязанностями, и развязали долгий кровавый передел.

Часть первая

Глава 1

Свергнув старый порядок на востоке Хондо, войско Ёсисады Хадзиме, выступившего на стороне Нинтоку Тода, самозваного претендента на престол Ямато, продвигалось на юг.

Сын неизвестного князька, по протекции монастыря на священной горе Курама выдвинувшийся из каких-то дзи-самураев на должность «тиндзю сёгуна», что значит «усмиритель варваров Востока», объявил себя потомком рода Нитта, ветви, начавшийся с Нитта Ёсисады, оставшегося в памяти народной как истинный японец, борец за дело Императора. Амбициозный и жестокий, но туповатый и взбалмошный, Ёсисада Хадзиме прославился скорым подавлением восставших эмиси на Хоккайдо. Белым Тигром звали его самураи-гокенины, и прозвище это подхватили крестьяне и ремесленники богатейших рисом территорий северо-восточного региона Канто, оказавшихся под его рукой.

Имя Нинтоку Тода, что провозгласил себя воплощением древнего святого правителя и пересказал фразу исторического прототипа: «Отныне и в течение трёх лет все поборы прекратить и дать родам передышку в их тяжёлом труде», в устах жителей звучало как самый сладкий, пьянящий надеждами яблочный нектар. Освобождённые от непомерной дани, налагавшейся прежними властителями, когда крестьянин был обязан отдавать семь мешков риса из десяти, они расправили плечи, трудясь ради достатка своих семей. С уважением и в признание новой покровительствующей силы, и чтобы священная традиция синто не нарушалась, крестьяне отдавали своему императору лишь меньшую часть того, что выращивали. Да Нинтоку Тода, воспитанный в монастыре в умеренности и аскетизме, многого и не требовал — по одному коку риса на воина, по два — на самурая-гокэнина, и верности от асигару, пехотинцев, которых выставляли деревенские семьи, одного воина от четырёх дворов.

Рос достаток жителей быстро, как бамбук — появилось много новых домов по буддийскому образцу, на добротных каменных фундаментах, удобных для проживания, радующих глаз. За провинциальным замком Тиёда в городке Эдо, окружённом отстраивающимися кварталами, в которых селились военные и духовные деятели, бежавшие из Киото к Объединителю, закрепилась слава будущей резиденции сёгуна. В самом замке, под охраной особого отряда самураев-хатамото хранились, по уверениям «очевидцев», подлинные «Три священных сокровища». Монахи рассказывали, будто бы в момент явления истинного «я» Нинтоку молящимся на горе Курама, сущность этих регалий императорской власти чудесным образом перенеслась в аналогичные предметы, имевшиеся в распоряжении монастыря Атидзен: бронзовое зеркало, яшмовое ожерелье и старинный меч. Из этого следовало, что боги благоволят делу Белого Тигра-Освободителя и всем примкнувшим к нему даруют удачу и прощение.

В гавани Эдо в это время высились мачты необычного судна, не японского, а какого-то варварского вида. Прибывшие на нём южные варвары — комодзины, — отличались от тех, что обосновались на острове Кюсю. Тамошние, намбадзины, стремились обратить жителей Ямато в свою странную веру — строили свои храмы, печатали свои книги, заставляли самураев и вельмож креститься и носить неяпонские одежды. Священники намбадзинов никогда не принимали участия в традиционных торжествах синто или буддизма, отвращали и своих последователей — грешно, мол! Ками, духи природы и умерших предков, для этих варварских пастырей были бесами. Слуги бодхисатвы Иисуса проповедовали человеколюбие, чем и соблазнили очень многих — больше миллиона южан уже осеняли себя крестным знамением, — но другие намбадзины нападали на рыбацкие селения и крали людей, обращая в рабов и шлюх. Торговцы южных варваров привозили и продавали одному из даймё рода Ода своё оружие — аркебузы и мушкеты.

Ода — незнатный род, сёгуны Асикага поставили их управлять провинцией в качестве сюго, но, как водится, братья разодрались и между собой, и с соседями. Сёгуну из рода Асикага, под которым самим горела земля, было не до соседских раздоров, поэтому Ода Бадафуса, «большой дурак из Нагоя», предоставленный самому себе, постепенно, победа к победе, креп и богател. Ода развивал торговлю морем, обзаводился даровитыми генералами и советниками, которых, тем не менее, позволял себе пинать ногами, и теперь стал очень влиятельной и независимой силой.

Оду ненавидели. Даймё провинции Мину Сайто Хидеаки, у которого Ода отхватил значительную родовую территорию, искал союзника против южного соседа, и, помимо своего северного недоброжелателя Такэды, одним из первых поспешил заключить союз с новоявленным императором Нинтоку Тода и его опытным военачальником Ёсисадой Хадзиме, покорителем айнов Хоккайдо. Примкнули к этому союзу, освящённому Луной, Солнцем и Землёй, и другие влиятельные роды, которым надоели и Ода, и Асикага, и безвольный Гонара, император Киото, и святотатственные христиане-иезуиты. Восстановление единства страны мыслилось большинством даймё как следствие реставрации Первоначал Ямато, процветавшей, когда столицей была древняя Нара.

Над крепостью Кофу, почтовым узлом Хондо и главным перевалочным пунктом объединённой армии «Трёх тигров» в провинции Кии, родовых владениях клана Такэда, стояла вечерняя влажная дымка. Со дня на день сюда, поднявшись с равнины Канто, в обход горам Яманаси, войдёт пятитысячная армия «Белого тигра» Ёсисады и двинется на север, чтобы слиться с армиями «Горного тигра» Такэды и «Северного тигра» Уэсуги, и ударить на город Нагоя, резиденцию проклятого Оды Бадафусы, того самого «Большого дурака из…»

Вторая, главная часть тридцатитысячной армии Ёсисады Хадзиме, вдоль океанского побережья пройдёт по бывшим владениям Имагавы, родича киотского сёгуна, и вступит в сражение с вассалом Оды — Токугавой Иэясу, нынешним господином этих земель, чтобы связать его силы и по возможности пройти к Нагоя с восточного направления. Кроме того, гайдзинские вако с южных островов под предводительством корабля комодзинов, оснащённого палубными мортирами и с вооружённой мушкетонами командой, должны прорваться через рейд в залив Исе и атаковать Нагоя с юга. Одновременно, если Ода Бадафуса решит бежать морем, флотилия должна перехватить его судно. Капитан галеона комодзинов звался лордом Энтони Коридвеном, он был рад стычке с южными варварами — на далёкой заморской родине, в Европе, их народы враждовали.

Генерал Кено Мицухидэ, правая рука Хадзиме, один из самых верных его вассалов, по договорённости с Такэдой временно держал оборону Кофу — враг не дремал, зная, что захватив город, запрёт Белого Тигра в котловине между хребтами, и тем самым перехватит стратегическую инициативу. Солдат в крепости оставалось немного, их большая часть ушла вылавливать недавно объявившуюся в окрестностях банду Кагасиро Тэнгу. Их увёл Ямамото — один из вассалов Такэды, наиболее искусный в борьбе со всякого рода «химицу сосики».

Утомлённый тяжёлым весенним походом на варваров Хоккайдо, Мицухидэ подолгу беспричинно раздражался, нервничал, не мог отдохнуть. Вот и теперь он отчего-то был тревожен, не спал трое суток. Со дня на день резидент сообщит о позиции врага. Задерживался, будь он проклят!

— Прибудет шпион — сообщить, — хмуро проговорил комендант. — Не тревожить меня пока…

Мицухидэ не слишком волновался за возможные нападения: надо быть глупцом, чтобы атаковать крепость, думалось ему. Во-первых, она, совершенно не по обычаю Такэды обнесённая глубоким рвом, имела высокие каменные башни, откуда специальные установки, разработанные изобретателями Ямато на манер китайских многозарядных арбалетов, могли на большом расстоянии при необходимости окатить градом стрел. Во-вторых, до крепости, стоящей в самом центре горной котловины на плато, не подобраться незамеченными — звуками барабанов тайко монахи-воины храма Минобусан — секты нитирэн, обученные искуснейшими мастерами, — могли оповестить гарнизон задолго до того, как замеченная ими вражеская армия подступит к стенам. В-третьих, Мицухидэ нежился в деревянной кадке, наполненной горячей водой, и не желал думать об опасности. Суета и тревога изрядно потрепали его, и полноценный отдых перед надвигающимися событиями, конечно бы, не помешал.

Лето в Японии — период частых тайфунов. Из-за долгой жары и затяжных дождей воздух отсырел настолько, что позолота на маленьких статуях Будды и рисунки лаковой тушью на раздвижных перегородках казались подёрнутыми росою. Теперь из-за белого пара, призраком витавшего по комнате, не разглядеть ни статуи, ни изображения на фусума. И пусть, ведь Мицухидэ заслужил долгожданную паузу. После недавней отчаянной разбойничьей атаки в горах, обрушившейся на соляной обоз, посланный старому врагу Такэде благородным Уэсугой, Мицухидэ хотел запереться и не выходить из комнаты никуда. Соль ценилась в этих землях на вес золота, благо самое золото добывалось в окрестностях Кофу в огромных количествах, и отчеканенные здесь «золото Каи» — косюкин, монеты, славятся по всей Японии едва ли не больше местных скакунов. Проклятый Кагасиро — утопил обоз в Фудзи-гава! Хотя бы коней отпустил, ведь лошади не только слишком дорогое имущество, доступное лишь очень состоятельным даймё, но — верные, добрые, сильные, грациозные живые твари. Да неужели буддист может совершить подобное! Коней Мицухидэ жалел куда больше убитых людей, даже больше соли — плыви она к океану!.. из-за коней-то эти трое суток и переживал…

Окинув ленивым взглядом просторное помещение комнаты и двух очаровательных служанок, которые по мановению веера исполняли любой каприз повелителя, Мицухидэ закрыл глаза, уложил влажную голову на подушку на крае фуро, и, расслабив тело, блаженно улыбался. Кашель, подхваченный им ещё на Хоккайдо, здесь, на термальных водах, проходил; с каждым днём Мицухидэ радостно чувствовал, что давнишняя болезнь отступает. Обильные трапезы, необычно вкусное виноградное саке из местных лоз, священные воды гейзеров Сэкисуйдзи, Мисава, и женские ласки нежных ойран, вывезенных из Эдо, исцеляли лучше всякого лекаря.

— Нектара мне, — нетерпеливо велел разнеженный в тёплой кадке Мицухидэ.

Полуобнажённая юна торопливо подала поднос с прохладным вином в кувшине. Отпив, он шлёпнул симпатичную девушку по ягодице и попытался ущипнуть, но соскользнули пальцы.

Надев юката, ощущая себя освобождённым и просветлённым, Мицухидэ отправил служанок восвояси. В блаженстве, лёг на циновку, застланную белым покрывалом, томно сложил губы — благодать! Накрывшись тонким полотном, военачальник отходил ко сну.

Колокол замковой часовни возвестил полночь. Окно с видом на далёкую Фудзияму открыто, освежающе овевает прохлада со снежных шапок окрестных гор; Мицухидэ услышал шум подъёмных цепей и приветственные голоса охранников. Мост опустился, глухо стукнувшись оземь. Лениво шевельнулась мысль: «Ямамото вернулся». Мицухидэ почесался, перекатился на другой бок и решил не вставать для встречи — сладко обволакивал сон.

Всё произошедшее дальше было внезапно — весёлые голоса сменились дикими воплями и горестными стенаниями, раздался взрыв, затем второй. Мицухидэ подскочил, бросился к окну; пелена сна вмиг спала с глаз, когда он увидел бойню во дворе.

В открытые ворота непрестанно вбегали бандиты, похожие на тех, ограбивших давешний соляной обоз. Немногочисленные стражники у ворот были вмиг переколоты, но тревога вынесла из казарменных помещений новую волну обороняющихся, которую вели проверенные в боях самураи. Схватка закипела по всему двору.

У одной повозки взгляд Мицухидэ выхватил высокую фигуру в необычном синем доспехе, в свете луны переливающемся ультрамариновым огнём. Он, скорее она — на маске, скрывавшей лицо, горели индиговым пламенем два крупных камня-глаза. В отличие от обычного женского оружия, нагинаты, Онна бугэйся держала перед собой тати — длинный изогнутый меч, не похожий на обычный катану. Лезвие продолговатого клинка — бледно-голубое, словно предрассветное небо. Онна помахивала им играючи, извиваясь, точно змея. Один за другим охранники падали, уязвлённые молниеносным жалом, не имея возможности приблизиться. Застывая на месте в боевой позиции, воины валились, парализованные, захлёбываясь кровью, храпя нутром. Агония нещадно била их на земле. У иных доспехи от удара тати почему-то воспламенялись и горели ослепительным бело-синим пламенем, и тогда воины в ужасе кричали, носились, бешено катались по земле. Нападая, опытные самураи пропускали, казалось, случайный блеск луны и падали замертво — настолько ювелирно женщина-воин орудовала мечом, смертельно поражала единственным ударом.

Мицухидэ невольно залюбовался великолепным смертоносным мастерством кэндзюцу, отметив, что поверху на подмогу сражающимся во дворе уже спешат стрелки. Но подоспевшие некстати лучники почему-то по очереди повалились со стен! Не успевая пустить в ход оружие, они камнями грохались на землю. Вот разбило повозку, рядом с которой сражалась Онна, тело очередного лучника, свалившегося со стены. Другого точно выбило невидимым пальцем великана — взлетев, он проломил крышу помещения конюшни. Лошади истошно заржали, словно заплакали.

Мицухидэ побледнел. По стене двигались двое: человекообразное нечто, похожее на гигантскую клювоносую обезьяну, обёрнутую в плащ монаха-ямабуси, и огромный рыжеволосый воин с двумя мечами. Могучим прыжком Тэнгу наскочил на двух рядом вставших асигару с поднятыми луками, раздавил обоих. Затем вплотную притиснулся к стене, перегнулся через парапет, и вдруг из-за спины чёрной образины вырвалось облако дыма, поглотившее и отважную сапфировую красавицу Онна, и сражающихся с разбойниками самураев во дворе.

Мицухидэ испугался: действительно, в крепости Кофу, неприступной для вражеских армий, орудовал отчаянный и опасный бандит — Кагасиро Тэнгу! Рядом — здоровяк Бодзу: навьючен бомбами, на теле толстенный панцирь, в лапищах оружие — громадный тяжёлый железный шест с лезвием, в котором издалека узнавался бисэнто. Несколькими экономными взмахами своего оружия Бодзу очистил от лучников и аркебузиров изрядный плацдарм на стене, в щепки разбил пару многозарядных лотковых арбалетов.

Из густого серого облака, шурша, вылетали стрелы, вываливались шары, и, взрываясь, чёрными струями выдыхали с шипением новый и новый клубящийся смрадный дым.

— Как же такое случилось? — Мицухидэ, нервно накинув на плечи каригину, подвязывал под коленками широкие хаками.

— Стреляйте, стреляйте! — кричал выбежавший на стену начальник замковой охраны. По мосту, визжа, издавая нечеловеческие вопли, в крепость рвались всё новые бандиты, терялись в дыму. Начальник охраны ринулся к башне, подобрал лежащую около мёртвого стрелка аркебузу, ловко вскинул и выстрелил в Бодзу. Пуля ткнула в бронированное плечо, но тому хоть бы что — даже не качнулся. Играючи, он поднял чьё-то мёртвое тело, безголовое, неимоверно тяжёлое, и, размахнувшись, бросил — и начальника охраны с хрустом припечатало к стене.

В комнату Мицухидэ на нетвёрдых ногах вбежал охранник с широко раскрытыми глазами. Из дрожащего рта вырвались слова:

— Они з-здесь! Нас пре… — и упал на колени, отхаркнув кровяной сгусток, ударился о пол. Под его лицом разлилось булькающее багровое пятно, похожее на лепестки огромного пиона. И эта кровавая сценка была крайне, отвратительно реалистична — не то, что завораживающее красотой войны действо за окном. Мицухидэ опомнился, побледнел, отскочив от окна, рванул в угол комнаты — к тайному ходу. Быстро надел сандалии, пояс с ножнами, в которых дремал катана на пару с коротким вакидзаси, схватил мешочек со связкой сюрикэнов. Сбежал по ступенькам в подземелье, откуда имелся выход за стену, к наполненному водой широкому рву. Здесь он нашёл привязанную тросом кожаную лодку, вскочил в неё и рванул стопор хитрого китайского механизма — трос дёрнулся, натянулся, и лодку поволокло прочь от опасного причала.

Лодку тащило какое-то очень мощное устройство — гребя ручным веслом, беглец вряд ли смог бы оказаться вдали от замка столь скоро. Днищем уткнулся в берег, в невысокую кладку — в углублении стенки находился рычаг. Мицухидэ торопливо дёрнул за холодную рукоять, стараясь её вырвать, иначе, приведя механизм в движение, через пять минут лебёдка быстро потянет лодку на ту сторону рва. Не получилось! Он побежал, не помня себя от страха, давившего грудь, оглушённый громким тревожным стуком сердца, не слыша звуков собственных гэтта. Он знал, что пять минут — время, потребное на преодоление лодкой приличного расстояния, поэтому бежал быстро-быстро. Кашель, будь он трижды неладен, сбивал темп бега, но генерал оказался в храме даже раньше, чем предполагал. Три монаха-воина ждали. Накинув на господина шёлковую куртку, сами вооружились мечами, кинжалами для метания и луками. Вчетвером забрались в лодку.

— Мицу-сама, — обратился настоятель храма Минобусан по имени Сендэй. — Предала Саюке-химэ… далеко не уйдёт.

Удивление отразилось на испуганном лице Мицухидэ. Он произнёс в замешательстве:

— Родственница императора!?

— Как ни скорбно слышать…

Мицухидэ посмотрел Сендэю в лицо так, будто хотел прочитать мысли.

Возложив на тетиву стрелу, монах подождал, пока соратник подожжёт обмотанный паклей наконечник, и выстрелил высоко в звёздное небо. На крутом склоне горы яркий огонь — вспыхнул и снова потух.

— Нас ждут, не медлим!

Они забежали в гущину леса. Крепкие стволы были плотно оплетены жёсткими ядовитыми лианами плюща с гроздьями ягод и усиками. Прорываясь, беглецы стремительно двигались между деревьями, обходили муравейники, кишевшие большими чёрными насекомыми, избегая открытого пространства тропы. Бамбуковый подлесок поредел, закончился, сменился магнолиевой рощей. Лунный свет проникал сюда и янтарными пятнами ложился на мох, на землю, засыпанную мокрой листвой. Сквозь переплетение веток деревьев сверкала Фудзи-гава, за ней поднимались в гору и спускались в теснину извилистые тропы. Перейдя по камням шумящий порожистый поток, они попали в узкое ущелье Микю. Тропа, сжатая густыми зарослями серебристого гингко, сузилась настолько, что люди едва пробирались между могучими стволами. В самом ущелье у монахов-воинов имелось множество «секретов».

Сендэй остановился, приказав спутникам выпустить сигнальную стрелу. Он зашёл под навес из трёх кривых гингко, что сплетались кронами, позвал Мицухидэ. Раздвинув траву, настоятель расчистил землю от листьев.

— Ёми, Исами, поторопимся! — скомандовал Сендэй, с помощью кресала и кремня зажёг толстый чарог.

Вместе они подняли большой пласт дёрна, обнажилась тяжёлая рельефная крышка, окованная бронзой — лаз в пещеру.

Внутри пахло мокрой землёй, слышалось капанье воды. Они шли, согнувшись. Мощные, мочковатые словно сети, корневища гингко торчали из низкого свода над головой. Настоятель молча двигался впереди, освещая проход.

Пещера в ущелье Микю представляла собой длинную наклонную галерею, частично природного происхождения, а частью вырубленную в пемзе монахами нитирэн. Внешняя стенка галереи кое-где имела прорехи — виднелась осиянная янтарём неровная пила горного хребта Акаиси, выступающая из бледно-серого тумана. Луна, медальоном из грубой старинной бронзы зависшая над пиками высоких громад, багрила шапки снега на них. Дорогой несколько раз встретились узкие расщелины, обрывавшиеся в бездонную пропасть, через них проходили по перекинутым деревянным лестницам и канатным мостикам. На подъём двигаться тяжело, Мицухидэ попросил передохнуть — не хватало воздуха.

— Выйдем, Сендэй… я приказываю! — хрипел бывший «и.о. коменданта» Кофу. Пот крупными каплями скатывался у него со лба.

— У меня приказ повелителя, — невозмутимо отклонил настоятель храма Минобусан. — Если с вами что-нибудь случится, я лишусь головы, и мои братья тоже. Хотите того или нет, но я доставлю вас в целости и сохранности на побережье Яидзу. Оттуда отправитесь в Эдо.

— Вы испытываете моё терпение! — рассердился Мицухидэ. — Повторяю: дышать не могу! Теснота…

Он сунулся в узкую прореху в каменной стене — туда, к лунному свету, к свежему воздуху, но его живо вытащили, бранящегося и толкающегося. Крепко схватив под руки, Ёми и Исами поволокли коменданта за Сендэем.

— У меня приказ оберегать вас лично! — повторил настоятель, качая головой. — В том, что крепость пала, нет вашей вины. Отряды провинции Каи утром выбьют разбойников, и с бандой Кагасиро Тэнгу будет покончено.

Единственный вассал, за чью судьбу переживал жёсткий и властный военачальник Ёсисада Хадзиме, — генерал Кено Мицухидэ, хатамото Белого Тигра. С божьей помощью или по чистому везению за восемь лет «северной кампании» проявивший себя в сражениях против айнов, не раз спасавший шкуру своего даймё, буси Мицухидэ стал любимцем и лучшим другом сёгуна. Одно лишь присутствие вассала во дворце поднимало Хадзиме настроение. Мицухидэ, со своей стороны, также дорожил дружбой с Ёсисадой, который считал его талисманом, приносящим победу. Нередко в окружении приближённых возникали скандалы: повелитель прислушивался только к советам фаворита, а иногда назначал руководить войском «второго человека в армии» — генерала Хавасана, который смертельно обижался, но, верный долгу самурая, философски сносил унижение, превращаясь в молчаливую тень. Ко многим сановникам Белый Тигр относился строго, порой необоснованно жёстко, но к Мицухидэ — с теплотой и трепетом, добрым чувством едва ли не мальчишеского доверия. Их привязанность друг к другу не ослабевала — чистая, что родниковая вода, восторженная, как душа хмельного.

Как же случилось так, что отважный военачальник позорно бежал от каких-то разбойников? Мицухидэ и сам не мог на это ответить. Конечно, не вид кровавой лужи на полу поверг его в безумный трепет и толкнул к дезертирству. И не Кагасиро он испугался — подумаешь, бандит! Сколько возов он наполнил отрубленными головами таких вот отчаянных молодцов!.. Мицухидэ, наблюдая за Онна, кожей ощутил нечто такое, что было ему непонятно, и не знал, как этому противостоять. Вероятно, имей он достаточно времени для медитации, тайна сия открылась бы даровитому полководцу, выросшему при храме Атидзен на горе Курама.

Комендант павшей Кофу, мучаясь приступом клаустрофобии, чтобы отвлечься и забыть про недуг, бормотал длинную мантру.

Они вошли в большое помещение с множеством расходящихся узких и широких туннелей, сквозь скальные проломы пронизанное золотисто-синими лучами лунного света. На стенах у входа в каждый туннель были выцарапаны символы, их смысл знали лишь монахи. В железном кольце под каждым входом были установлены факелы, но пока ни один не горел. Сендэй недоверчиво оглядел озабоченные лица братьев.

— Может, нас не увидели? — предположил Ёми. — Откуда же мы теперь узнаем, в каком туннеле ловушка, а в каком нет? Брат Арата часто меняет их расположение.

Предосторожности служили страховкой на тот случай, если найдутся те, кому в голову пришло бы гнаться за посвящёнными. В одном из широких ходов блеснуло что-то, напоминавшее жемчужину, потянуло ароматом хризантемы, Мицухидэ обрадованно замахал руками:

— Эй, сюда! Я подумал…

— Тихо! — прервал Сендэй, его птичьи глаза недоверчиво блестели.

— Верно, померещилось?! — отмахнулся Мицухидэ. — Кроме сумасшедших, как вы, некому там находиться!

Увиденное в темноте могло быть отсветом луны и звёзд, или бликом от ледяных сосулек, капавших с потолка, или просто игрой воображения. В подобных местах, пронизанных неверным светом, иллюзорного больше, чем реального.

— Не показалось! — громоподобный голос, не мужской, не женский, раздался из туннеля. Зелёно-голубой, отражённый от мокрых сталактитов, блеск ночного светила заскользил по человеку, вышедшему навстречу. Доспех на нём переливался буйством индиговых огней, на ногах сверкали синие лакированные цумагакэ и высокие гэтта. Из-за левого плеча торчала усыпанная драгоценностями рукоять клинка. На боках, придавленные атласной лентой пояса оби, чернели несколько сюрикэнов. На голове причудливый двойной узел: такая причёска характеризовала воинов старой школы, канувшей в небытие вместе с последним мастером Ита-рю. По обе стороны маски, вылитой точно из вулканического стекла, ниспадали две тонкие косы с пушистыми кисточками на концах, в больших глазах — ничего, кроме ярости и жажды крови.

Монахи изготовились атаковать, Мицухидэ вытащил из ножен катану и вакидзаси, но его руки дрожали — Онна! Как проникла в туннель? Она ведь осталась в крепости! Их двое?

— Кто показал сюда путь? — гневно бросил Сендэй. — Отвечай, бандитская рожа!

— Не думаю, что бой между нами — хорошая идея, — в маске отражался оранжево-жёлтый огонь догоравшего чарога. — Оставьте труса. Обещаю, будет жить. Слово Оннигороши, — она проделала изящный жест пальцами и медленно повернула левую руку в запястье, указав пятернёй на монаха посередине — настоятеля. К нарукавнику сапфирового воина был пристёгнут заряженный тэппо, мини-пистолет.

Монахи, мастера дзен, расслабленно ждали, готовые мгновенно и точно отреагировать на любое действие врага.

— Вы совершите ошибку, — повторила назвавшая себя Оннигороши. Она резко присела, и, выхватив клинок, не глядя, ударила назад. Кравшийся монах замер, выронил катану. Багровым фонтаном брызнула кровь. Умирающий покачнулся, зажимая обеими руками рану в животе, рухнул навзничь. «Сапфировый воин» отступила в темноту туннеля, выпустила оттуда два хисякэна — огненных сюрикэна. Одновременно, осознав свои до, Ёми и Исами отскочили в разные стороны, метнули в ответ заточенные звёздочки. Внезапно из крайнего туннеля возник ещё монах: «Предательство!!!» — и замер. Отправив Мицухидэ с Исами, Сендэй громко свистнул.

— Будь проклят, демон, кто бы ты ни был! — процедил настоятель храма. Вытащив клинок, выкинул потухший задымивший чарог, рванул на Оннигороши. Ёми следовал за ним.

Из отверстий в потолке послышались голоса и шуршание одежды, показались монахи нитирэн; они быстро протискивались между камней, и, зажигая друг другу факелы, обнажали клинки.

Мицухидэ нёсся без оглядки, стирая до крови локти об узкие стенки туннеля, пропахшего духом земли и сырости.

— Бежать — нет смысла! — хохотала Оннигороши.

В дыры стен сверкала платиновым блеском сталь, отражая удары монахов, бросавшихся отовсюду. Но демон был не один. Бандиты, словно в них вселились злые сикигами, сейчас захватывали туннели, смеялись, истошно визжа — они в тайных убежищах монахов Минобусан! Получая смертельные раны, те и другие валились, отлетали, глухо стукаясь о камень. Мицухидэ чудилось, будто людей поражали серебристые лучи. Клинок тати, неистово вертевшийся в руках Оннигороши, не оставлял и мизерного шанса на выживание, сея смерть. Монахи грозно ревели, оглашая туннели, словно били в барабаны тайко, устрашающе орали бандиты. Онна преследовала только одного человека — только его, Кено Мицухидэ! Лязг мечей, протяжные стоны и крики ярости следовали за ними по пятам.

Генерал, хрипло дыша, споткнулся, и, стукнувшись лбом о сталактит, упал. Искры вспыхнули в глазах, но даже на миг не осветили сузившийся проход. Туннель впереди, манивший надеждой на спасение, оказался сжат, точно тиски. С болью в ушибленной голове, слезящимися глазами, Мицухидэ пополз на четвереньках. Призывая на помощь Будду, задыхаясь и рыдая, причитал. Он опасался отверстий в стенах — в них мелькали огни факелов, серебристые шлейфы, оставляемые резкими взмахами клинков; через них доносились отчаянные вопли сражающихся и навязчивое звяканье доспеха неотступного, словно рок, Оннигороши.

— От лунного света не сбежишь, Мицу-кисама! — хохот Сапфирового Воина — издевательский, пронзительный, словно ветер с гор. Эхо прокатывалось по туннелям снова и снова.

Смерть, вопли и кровь, казалось, питали дьявола-убийцу, придавая ему силы.

Крики утихли, но лязг оружия и шелест одежды не пропали. Онна сражалась только с одним монахом. С настоятелем храма Минобусан, Сендэем.

Мицухидэ выбрался из туннеля на канатный мост, внизу, сквозь огромную трещину, увидел выбившегося из сил окровавленного Сендэя. Монах отступал к зияющей чернотой пропасти, за ним медленно продвигалась неотразимая как смерть демонесса Онна. Дух настоятеля был невозмутим — даже на краю гибели, раненый, он отбивался и нападал. Комендант прошёл мост и потерял обоих из виду. Наконец воцарилась тишина, нарушаемая лишь уныло свистящими сквозняками. В любую минуту страшная Онна могла выбраться из трещины, поэтому беглец обрубил канаты моста.

В следующем туннеле пол скользкий, мокрый, крутой спуск с горы. Мицухидэ покатился, и, шлёпнувшись в лужу холодного лунного блеска, отполз, приникнув к стене. Тело било сильной дрожью, он ведь основательно промок. Страх сковал руки и ноги, голос будто тоже замёрз. Мицухидэ лишь бессмысленно глядел перед собой.

Сколько он так просидел в темноте и беспамятстве, неведомо. Ужасное приключение из раннего детства, позабытое и похороненное, как мнилось ему, в водах утекшей реки, нахлынуло вновь, и никуда не убежать от него, потому, что не убежишь от самого себя. Тогда, давно, мальчишка лет пяти, Мицутти потерялся в лесу и нечаянно стал свидетелем синтоистского обряда, как показалось ему, общения с настоящими огромными духами, пылающими алым и ультрамариновым сиянием. Для его неокрепшего умишка справиться с ужасом увиденного, театрального по существу действа, было невозможно, и… Мицутти долго не мог говорить, не мог ходить на подгибающихся ножках, страдал от стыдной болезни. Отец и мать отдали его за много ри от дома в храм Атидзэн на горе Курама, чтобы Будда исцелил. Постепенно страшное забылось… но не исчезло вовсе.

Из темноты вышла Онна бугэйся. В свете луны её ультрамариновое тело выросло до исполинского размера.

— Их не терзала тоска по акру плодородной земли, — издевательски артистично мурлыкала она, — и по блестящему на солнце плугу, по семенам и по ветряной мельнице, помахивающей крыльями, потому что они — МЕРТВЫ

Острие окровавленного клинка упёрлось в грудь Мицухидэ, легко уколов. Генерал не шевелился, слёзы застилали глаза.

— Убей меня! — попросил он жалобно.

Слепил свет, отражённый сталью длинного меча Онна. Комендант видел, как призрачная молния пробежала по лезвию в месте, где отточенная закалённая кромка встречалась с гибким металлом сердечника, разглядел узор, которым оружейник украсил эту линию. Он, самурай, трусливо зажмурился, до смерти боясь быть зарезанным женщиной, как те несчастные жертвы из детского кошмара!

— Что ты знаешь о смерти? — вдруг спросила Онна, усмехнувшись, опустив клинок. — Какое выражение на мёртвом лице? Хотел бы ты увидеть СВОЁ мёртвое лицо… когда дух выйдет вон из тленного тела и ТЫ станешь ками? Ожесточённость, страх, тревога или тщеславие — исчезают, словно их не существовало. И ты никогда более не облачишь в доспехи своё тело!

Зачарованно затаив дыхание, Мицухидэ следил за врагом.

— Можно затаиться на далёком острове или непрестанно скитаться по свету, как туча по небу, а волна — по реке, но истинным Просветлённым от этого не станешь, если ты будешь кривить душой, если продолжишь служить НЕЧЕСТИВОМУ Ёсисаде Хадзиме!

— Не-ет, хуже смерти предательство! — прошептал Мицухидэ. — Клянусь, что сам убью себя, если ты не прикончишь меня сейчас!

— Клятва и харакири — не для тебя! — раскатисто рассмеялась Онна бугэйся. Не произноси, если не способен отдать жизнь. Ты возглавишь большую армию и сдашь её Оде, тот пощадит вассала Ёсисады… Помоги камням благого правления!

Осознав, что на этот раз останется живым, Мицухидэ воспрял духом. Зашевелились руки, отогрелись ноги.

— Если не выполнишь приказание, я СНОВА найду тебя, — жёстко пообещала Онна, приподняв меч. — Как выйдешь в комнату с полом, устланным вереском, сверни в крайний правый туннель, садись на коня и отправляйся к своему Ёсисаде, старый оннагата.

Выбравшись из вечной мглы холодных туннелей, верховой, Мицухидэ уныло спускался к океану. Камни осыпались из-под копыт. Горы Яманаси утопали в ярком янтарном свете и тишине.

Глава 2

Шаманка, Казуми-ёси жила на южной окраине Кавасаки на побережье Восточного моря Токай. Её хижина отличалась от рыбацких гёка ещё большим убожеством. Казуми-ёси жила без мужа и не имела детей. Будучи «дваждырождённой», она знавала только духа маребито, ради которого Казуми-ёси воткнула в крышу стрелу с белым оперением. Маребито приходил и уходил, оставляя её физически истощённой после долгого экстаза. Когда к ней обращались за советом или за помощью в делах загробных, шаманка угощала духа рисом и саке, призывая ками войти в священную колонну, что стояла в небольшом капище во дворе под кронами двух кривых сосен, и сама, причастившись угощения, мило беседовала с «гостем».

Сегодня утром её мучило неприятное предчувствие и мерзкое состояние подавленности — будто призрак смерти, выискивая больное место, простёр над ней крылья. Казуми-ёси, несмотря на маленький рост, не была женщиной слабой. Но годы брали своё.

Раз за разом духи сообщали ей страшные вести о недалёком будущем. Озабоченная, шаманка поторопилась встретиться со своим нэги, помощником, который исследовал свойства маслянистых пятен, появившихся на рисовом поле. Тот подтвердил: странные пятна говорят о пробуждении демона Бо: мать-земля плачет маслянистыми пятнами от его тяжёлой поступи, и вскоре суша сотрясётся, и Ямато поглотит большая волна. Спастись от цунами людям поможет благочестивый Тэнно Нинтоку Тода, к счастью, объявившийся совсем недалеко — в Эдо. Тэнно нужно непременно сообщить это известие, и он, конечно же, поспешит исполнить подобающий ритуал…

Люди же говорят, предсказатель своей судьбы не знает

Выпив цветочного вина на дорожку, Казуми-ёси беззаботно шла по старой тропе к южной окраине Эдо, ритмично переставляя ноги и опираясь на деревянную трость. До столицы не близко!

Побережье океана устилал бледно-серый туман. Густыми клубами он проник в залив Сагами и поплыл в Кавасаки. Городок пропал во влажной дымке.

На пути в Эдо шаманка встретила дюжину патрульных, вооружённых мицудогу, шипастыми древковыми орудиями усмирения буйных дураков с мечом. Они устало брели, попивая из кожаных фляжек.

Обычно Казуми-ёси сторонились — отвечая на грубость, старая карга могла проклясть, и тогда пришлось бы олуху несладко, но в хмельном состоянии шаманка была приветлива.

Патрульные весело поговорили с ней, указали короткий путь, расстались, довольные друг дружкой. Хмель нагнетал сон — шаманка всё медленнее передвигала ноги, чаще останавливалась и отдыхала, повисая на трости. Наконец, сойдя с тропы в заросли высокой травы, Казуми-ёси легла на бок и заснула в тени.

Проснулась от того, что сердце внезапно сдавило — интуиция никогда не подводила шаманку, даже в состоянии сна. Серая вечерняя мгла выпустила на дорогу бесшумно ступающих людей в одинаковых бурых синоби созоку. Один из них отличался одеждой городского чиновника и шёл впереди.

Начался дождь. Казуми-ёси заторопилась укрыться под крону одинокого дуба, растущего у развилки.

Старые ноги долго несли шаманку к столичному граду нового Тэнно, и уже на самом подходе к Эдо давешние полицейские нагнали Казуми-ёси. Странное и весьма забавное зрелище предстало перед ней! Четверо полицейских с понурыми головами несли всё вооружение отряда — все двенадцать длинных железных палок. Ещё двое, следующие за ними, плавно переступая, тащили паланкин, в каких слуги переносят господ. Остальные шестеро, отдуваясь и пыхтя, позади процессии волокли на бамбуковых носилках спутанного пораненного коня…

* * *

Красно-оранжевый диск солнца садился в бело-серые облака, после дождливого дня стволы в бамбуковом лесочке напротив трёхэтажного дворца императора Эдо становились алее. Просёлочная дорога, та, что проходила между рисовых полей, бурой грязью выделялась посреди омытой зелени. В сгущающихся малиновых сумерках надо всем Эдо разливалась темнота, и лишь стрёкот насекомых приветствовал близкую ночь. Резче очертились стволы красных сосен, увитые тёмно-зелёными стеблями китайского лимонника.

Советник императора Тоды, Мотохайдус, обладал богатой фантазией. На синеющем фоне далёкой горы Фудзи, величественно проступающей из тумана, сосны казались ему рубиновым ожерельем на шее великана.

— На государственной службе далеко не каждый день позволяешь себе любоваться закатом! — не оборачиваясь, произнёс он по-английски.

— Да, милорд, — отозвался гость. — В государственных делах мелочей не бывает.

— И дамба разрушается от муравьиной норки, — поддержал советник. — Продолжим нашу беседу за партией сёги, капитан?

— О, ваши шахматы — странная игра!

— Чем же?

Гость-европеец пожал плечами.

— Необычно как-то… использовать срубленные фигуры соперника для заброса в стан врага и атаки.

— Вы срубаете, а мы берём в плен, и воины просто становятся сакиката, меняют господина. Такова реальность здесь, на островах.

— Кстати, милорд, мой шкипер, побывавший вчера в «Тростниковом поле», рассказал презабавную новость. В Хаконэ разбушевался один конный высокородный акуто, подъехавший со стороны «Горящей гавани»; срывая гневное расположение духа на местном начальстве, он порубал стражников. Посланный же на усмирение полицейский наряд смог подступиться к этому самураю, оказавшемуся важной шишкой, только покалечив скакуна… В итоге сей достойный господин не только въехал в столицу на плечах ретивых полицейских, но заставил их без малого пять десятков миль нести раненное животное на руках. Каково!

— Наслышан, наслышан. — Ухмыльнулся кампаку Мотохайдус. — Несчастный господин Кено Мицухидэ побеждён и нелепо унижен… Вряд ли сёгун на этот раз доверит фавориту знаменосцев генерала Хавасана.

— Зато куни-сю получат необычайно искусного командира!

— Да, — раздумчиво протянул Мотохайдус. — Недруги наши строят козни… Подкупают разбойников и подсылают шпионов… опасно человеку находиться вне дома в ночное время, а в доме государственного служащего ещё опаснее.

— Что же, милорд, разрешите отбыть на судно? — склонил голову капитан.

— Передайте, вот, нашему другу, — советник отстегнул кошель. — Буду рад встретить вас в добром здравии завтра, лорд Коридвен! — поклонился Мотохайдус.

Решив, что и на сей раз не стоит терять времени на созерцание красот, советник вошёл в свою комнату и запретил страже тревожить его занятую персону по пустякам. От природы Мотохайдус был не добрым общительным человеком, но иногда полагал полезным им казаться — мог безо всякой причины облагодетельствовать медяком служанку, или заговорить с обыкновенным охранником о жизни, или пошутить; в отличие от генералов, он разрешал стражникам переговариваться между собой во время караула. Но чаще всего, понимая важность своего поста в глазах подчинённых, советник императора Тоды старался быть жёстким и строгим, под стать сёгуну Ёсисаде Хадзиме.

Кампаку Мотохайдус не только контролировал чиновников высоких должностей, но и, как высокообразованный архитектор, разрабатывал проекты крепостей по китайской строительной науке. Не сомневался он, что владения Нинтоку Тоды расширятся далеко на юго-запад, и крепость Эдо обязательно станет символом вечного могущества эпохи Го-Нара… И для этого, напомнил себе советник императора, он должен постараться переиграть одновременно обе враждующие стороны в политические шахматы… Неспроста принял Мотохайдус и нынешнее имя — комодзинское звучание нравилось ему: motor hard означает жёсткий, усердный двигатель. Оттого и не страшился плести интриги он, ямабуси, практикующий «большое отшельничество», оттого же пала вражда между ним, Идзу Мотоёри, и нынешним настоятелем храма Минобусан, Сендэем… учеником, узнавшим чужую тайну, и учителем, который не смог её оберечь… Одно к одному… Дао.

Итак, ход сделан. И это будет та самая муравьиная норка, что поможет естественному течению событий снести дамбу.

Яркий жёлтый свет большой лампы, укреплённой на стене, мерцал на его круглом бритом лбу, отражался от керамической спицы-заколки в чёрных, как смоль, волосах, высвечивал на полном лице бледно-коричневые круги под глазами. Он провёл над чертежом долгое время, а проект по-прежнему не нравился: отсутствовала важная часть, чувствовал Мотохайдус… И вот она — начищенный до блеска медный квадратный щит!

— Медное зеркало… — по привычке чиновник бормотал себе под нос, — станет необычным средством защиты; с помощью отражённых им солнечных лучей крепость ослепит приближающееся войско, а ночью щит превратится в мощный лунный прожектор… который сможет послужить и маяком. Только бы выдержали опоры!

Советник крутанул уставшей шеей, недовольно поёжился. Перестав улавливать глухие голоса охранников за ширмой, задержал дыхание. Сердце забилось чаще — слишком тихо, охрана словно исчезла. Заметил дрогнувший огонь лампы, понял: пора!

Бесшумно вынув из ножен катану, Мотохайдус приставными шагами обошёл комнату и осторожно раздвинул фусума с другой стороны. Два охранника-ёдзимбо лежали на полу, обоих умертвили чёрные сюрикэны, пущенные в лоб. Рядом, свалившись на бок, ловил воздух открытым ртом неизвестный синоби в буром одеянии. Советник нагнулся разглядеть лицо ночного гостя. Выпустив из ослабевшей руки метательный кинжал, лежащий тут же, ниндзя держался за горло. Так и замер. Глубоко в затылке сидел дротик, лиловея мелкими перьями.

— Уэсама, пожалуйста, не выходите из комнаты, враг не один. — Смутно знакомый встревоженный голос раздался с балкона на другой стороне коридора. Быстро и неслышно ступая, высокий человек статного сложения шёл навстречу советнику. Непринуждённость в движениях и отсутствие напряжения выдавали искусного воина. Присев возле мёртвого ниндзя, он осмотрел запястье и заключил:

— Кога-рю, южная школа. Фехтовальщики слабые, зато искусны в отравлениях и других пакостях.

Изображая неожиданность случившегося, советник молчал, будто язык проглотил. В общем-то, Мотохайдус и вправду рисковал жизнью, но свято доверился собственному священному Пути.

— Уэсама, охрана дворца неэффективно расположена! — продолжал гость с нарастающей тревогой в голосе. — Военное положение — не причина ослабить защиту. Жена и сестра императора в Ямагате — мой брат Лао, надеюсь, не допустит проникновения врага и на одну ри.

Свет заплясавших огней масляных ламп позволял разглядеть гостя. На нём были таби и длинные серые хаками, мешком провисавшие от колен и туго затянутые у щиколоток. На боку за широким атласным поясом закреплены ножны короткого меча, под ними висели два кинжала, на рукоятках которых отсвечивали перламутровые головки. Лиловая катагина распахнута на крепкой груди, белеющей косыми шрамами. Сильные жилистые руки смугло поблёскивали глянцем, стальные нарукавники, украшенные синим узором лотоса, утолщённые на запястье. На голове обычная чёрная шапочка эбоси. С левого плеча спадала короткая толстая коса, кое-где седеющая, отливающая серебром, завязанная коричневым ремешком, похожим на тот, каким кузнец охватывал свои волосы на затылке. Спокойный взгляд голубых глаз скользнул поверх головы советника, вдруг стал сосредоточенным, немигающим. На овальном красноватом лице явилось напряжение, на лбу — испарина, строгие черты застыли, глаза из-под вьющихся бровей сверкнули сапфирами. По его тонким тёмно-алым губам Мотохайдус прочитал:

— … пригнитесь!

Резко повалившись на пол, императорский советник ощутил лёгкую воздушную волну над головой, услышал: сзади кто-то глухо ударился о стол, свалил зашуршавшие чертежи и глиняную чашу с водой. Советник оглянулся. Кинжал торчал в груди чужака в чиновничьем платье, незаметно оказавшегося в комнате…

Облегчённо вздохнув, Мотохайдус встал.

— Аригато, Зотайдо Шуинсай, мастер.

В дневное время Лао, брат этого воина, тренировал какаэ-суппа для армии императора, в ночное — следил за покоем внутри дворца. Лао и Шуинсай принадлежали к роду Абэ Юудая, мелкопоместного сёмё, японского колониста, реэмигрировавшего из Кореи от угрозы монгольского владычества. Советник вспомнил, зотай — их родовое искусство джиу-джитсу, сложившееся уже на новой «старой родине». Со своими учениками Зотайдо Лао вёл тайное наблюдение: в последнее время, не считая шпионажа соседей и союзников, участились проникновения синоби юго-запада на территорию Эдо. Однажды на Мотохайдуса и впрямь покушались наймиты местных опальных Ходзё, родичей нынешнего сёгуна по материнской линии, но молодцы Лао оказались на высоте.

— Как злодеям удалось пробраться во дворец? — Мотохайдус тужился изобразить растерянность. — Во второй раз Зотайдо спасают мне жизнь! Не знаю, как благодарить вас. Скоро возвращается Ёсисада Хадзиме… Нинтоку Тода, их Непревзойдённое величество давно поговаривали о приближении семьи Зотайдо ко двору. Её благородство, сестра императора, Суа-химэ, юная невеста сёгуна возжелали продолжить обучение смертоносному искусству. Очень способная ученица — ваш брат подтвердит мои слова, поскольку собственной персоной испытал её на татами. Около четырёх лет над Суа-химэ работал мастер Кендзо.

Кивнув, Шуинсай согласился:

— Если старший из круга мастеров, последователей легендарного Джубея, уверен в ней, то я сочту за честь обучить принцессу Суа особому искусству зотай-до.

Со двора донеслись крики и лязг оружия: обнаружили ещё одного противника. Мотохайдус, удивлённый, подбежал к окну наблюдать за происходящим. Мастер Шуинсай зацепил «кошку» на соседнее окно и спустился во двор.

Сдаваться незваный гость не собирался, а взять его хотели живьём. Сбежалась охрана. Этот диверсант не был простым. Он ранил сюрикэнами двоих неосторожных, обездвижил ещё троих охранников. И по тому, как выглядел, как защищался, орудуя мечом, стало ясно: он лидер группы. Мастер Шуинсай, зарядив трубку усыпляющим дротиком, хотел выстрелить, но вдруг…

— Шиничиро, а ты что здесь делаешь, поганец? Я же настрого запретил ходить с нами. Двадцать ударов бамбуком!

— Нет, пап, я докажу — я способный ученик и достоин воевать за императора, — торопливо проговорил мальчишка. Худой, в тёмно-синем кимоно, расшитом золотистыми драконами, подросток, что сидел на изогнутом стволе сакуры во дворе, похоже, был сыном мастера.

— Сколько раз говорил: не называй меня «папа»! Я — твой наставник! — сквозь зубы выдавил Шуинсай, не выпуская из вида вражеского ниндзя.

Поправив сползшую левую таби, Шиничиро спрыгнул, взметнул клинок и с криком рванул на вражеского диверсанта, который чуть замешкался, наблюдая необычную сцену. Ниндзя парировал удар, но внезапно покачнулся, потеряв равновесие, ослабел, поражённый быстро действовавшим паралитическим веществом дротика. Охранники окружили его, схватили за руки, повалили на землю.

Мотохайдус, зная наперёд всё, что должно произойти, удалился с балкона в свои апартаменты.

Откуда ни возьмись, посреди ночи во дворе появился мэцукэ, чиновник тайного сыска.

— Где начальник охраны Зотайдо Лао?

— Отбыл вчера в расположение тайсё Хавасана по приказу родзю, — пояснил Шуинсай.

— А кто вы? — мэцукэ уставился на Шуинсая изучающим взглядом.

— Зотайдо Шуинсай. Брат велел мне проверять караулы, пока он отсутствует.

— А кто из вас расставлял ёдзимбо?

— Я — Фукуро, сегодня замещаю управляющего охраной дворца, — виновато проговорил хантё, потупив взгляд. В темноте бледнело его осунувшееся лицо: он допустил проникновение во дворец врага. — Сейчас же проверить охрану, усилить! — рявкнул он.

Двое тайтё свистнули по очереди, собирали сбегавшихся телохранителей.

— Прошу вас не… — взмолился Фукуро, вглядываясь в лицо полицейского чиновника с таким жалким видом, словно крестьянин в лицо священника, не желающего взять поминальную записку.

— Что делать с пленником, доно? — спросил Фукуро Шуинсая.

— Отнести в подвал казармы, покрепче связать, — посоветовал мастер, сердито глядя в этот момент на Шиничиро, который зашмыгал носом, будто простывший.

Опустив голову, юноша скривил губы и замер, не поднимая глаз, в голосе отчаяние:

— Я… помочь хотел. Я… занимаюсь столько же, сколько и остальные. Что я — как все? Не берёшь меня никуда, — вскинув руку, он дотронулся до уха. Когда юноша нервничал, уши горели и чесались, проклятые.

— Ты не готов! — топнул ногой Шуинсай так, что песок взвился пылью и сипло крикнул в саду ручной филин. — Следил за мной?

Шиничиро промолчал, ошарашенный, умело убрал клинок в ножны, захлопал длинными ресницами, янтарно-серебристыми в мягком свете полнеющего месяца.

— Почему не готов-то?.. — холодная противная дрожь охватила Шиничиро, бросило в пот. Голос не слушался, перебиваясь всхлипываниями.

— Завтра не опоздай! — жёстко предупредил отец с отрешённым видом, но не смог более скрывать тревогу под личиной спокойствия, рассержено прошипел: — Не придёшь — наказание будет строже. Отправлю за тобой!

— Не приду! — вскинулся Шиничиро.

Мастер сжал губы — удержаться бы от сердитого ответа.

Сын продолжил; голос прозвучал чуждо, в мигающих глазах блестели слёзы:

— Ты и твой брат — болваны, и тренируете болванов, тренировка полнейшая глупость, только время теряю зря. Есть школы сильнее, умнее, лучше вашей, живут по другим правилам… У меня есть танка и хокку, и на музыку я их…

— Ни слова про стихи! — рявкнул мастер. Схватил сына за ворот кимоно, встряхнул и ударил по щеке ладонью.

В ответ Шиничиро ударил отца в плечо кулаком, оттолкнул, пробормотав что-то невразумительное — гнев и досада! И вдруг спохватился: поднять руку на мастера, тем более на отца — преступление! Он отбежал, ойкнул, исказившись в лице, окатил удивлённо наблюдавших стражников помутившимся взглядом. Как юноша ни был искушён в тонкостях искусства хитрить и притворяться, однако смятения скрыть не сумел.

— Прости, — лепетал он, боясь приблизиться; резко повернувшись, пустился наутёк. Шуинсай раздосадованно махнул рукой.

Супруга Шуинсая, Шина, с чуткостью любящих натур всегда угадывала возвращение мужа и не спала, когда заслышала тонкий звон колокольчика над одо, входной дверью, и тихий скрип раздвинувшихся фусума. Перегородки разъехались, и за ними, придерживая створки, стоял Шуинсай, чувствующий себя так, будто его прилюдно отдубасили. Шина поднялась с циновки, подошла, обняла, поцеловала, её глаза горели влажными агатами. Шёпотом заговорила:

— Шини-тянь забежал и выпил суп, обещал, что не пойдёт никуда. Он спал в своей комнате. На всякий случай я спрятала от него тренировочное кимоно и штаны. Потом я обнаружила, что исчезло то, красивое, что подарил ему Лао… В кого он пошёл? Не в твоего ли брата? Такой же своенравный.

— Но слаб духом и телом, — согласился Шуинсай, невольно поглядев на фамильную реликвию семьи Зотайдо — клинок рюкозука-ро в ножнах, обтянутых бархатом. Предмет гордости возлежал на подставке в токонама, священной нише. В оформлении не использовались самоцветы, но сам клинок являлся драгоценным: предки передавали его из поколения в поколение, как память о доблести рода Абэ.

— Я заслужил клинок, — жёстко произнёс Шуинсай. — И мой сын должен заслужить. Фамильным клинком дома должен обладать достойный, сильный волей и телом.

— Лао предпочёл сражаться катаной и нагинатой, а хранителем семейных реликвий оставил тебя. Душу нашего сына, Шини-тянь, влечёт к поэзии, а не к войне — может быть, ты к нему несправедлив, данна?

— Чтобы мой сын вытворял то же, чем промышляют презренные?

Камень, лежащий на дне потока, не выпирает над водой, но создаёт завихрения и водовороты. Разочарование Шуинсая от внимательной и чуткой Шины скрыть оказалось трудно. Его лицо пылало, плечи — бессильно опущены, взгляд — пустой и потухший. Шина приласкала мужа, как ребёнка. Её веснушчатое лицо лучилось, тепло груди под белым ночным юката передавалось мужу. Шуинсаю сделалось спокойнее, осталась лишь лёгкая слабость.

— Шиничи вернётся, возможно, не к завтрашней тренировке, но обязательно увидим его скоро, — пообещала она, проведя пальцами по прямому подбородку мужа, коснувшись чуть приоткрытых губ. — Голоден, любимый?

Керамическая корчага с горстью тлеющего древесного угля дарила уют — ночи в Ампаруа прохладные, с океана дул ветер. По комнате распространялась мягкая усыпляющая теплота, смешанная с душистым ароматом варёного в сое шпината да икры сельди в сладком маринаде. В котацу тушились: батат, размятый с бобами, фасолью и каштанами, а так же скияки, приготовленные по особому рецепту.

Муж и жена сидели друг напротив друга на циновках. Разговаривали.

Перед окном раскинулся цветник, отделённый от остального сада. Пряный, смешанный аромат лилий, гелиотропа и гвоздики — вливался волною вместе с ночным свежим воздухом, кружил голову, заставлял кровь сильнее приливать к сердцу и вискам.

Луна, словно выкованная из неровного золота, блестела над Ампаруа. В недвижимом воздухе слышалось шуршание насекомых в траве. Всё вокруг тихо роптало, засыпая в тёплой ночи.

Глава 3

Разбуженный перекликанием птиц и треньканьем кузнечика, сквозь пелену сна, медленно сходившую с глаз, Шиничиро увидел зелёные и жёлтые стволы бамбука; муравьи бегали по ним чёрными цепочками верх и вниз. Пронизывая рассеянными лучами цвета шафрана густоту поросли, лился солнечный свет. Земля — чуть влажная, присыпанная коричневой щепой и редкой оранжево-зелёной листвой. Юноша подскочил, заплясал на месте, забрался рукой под кимоно и вытащил двух крупных муравьёв. Увидев поблизости их целые полчища, кишащие живыми агатами, Шиничиро вздрогнул.

Проспал!? Скоро тренировка, благо живот — пустой! Да ещё ведь наказание бамбуковыми палками!

— Вы — ученик мастера Шуинсая? — послышался голос. В обрамлении перистых папоротников появилась голова в широком воронковидном шлеме. Посланник из додзё. — Я устал вас искать!

Шиничиро не ответил, только глубоко вздохнул. По тропинке, усыпанной мелким щебнем, он дошёл до синтоистского храма. Обогнув строение, взбежал на холм. Оттуда виднелась нежно-синяя неспокойная гладь океана, густо пенящаяся у берега. Бурыми охапками лежали в белой пене выброшенные водоросли морской капусты. Протяжно крича, кружили над водой белые крупные чайки, вглядываясь в блуждающую бирюзу воды; то и дело камнем срывались в неё, выхватывая неосторожную рыбу. Выдернутая из воды рыба, сверкающая серебристой мокрой чешуёй, будто обработанный алмаз, мягко сияла, пока её не заглатывала хищница. Рыбаки на берегу — одни сушили и чинили сети, другие сидели вокруг костра, громко хохотали, ждали, когда на слабом огне пропечётся добыча.

Ветер наскочил на Шиничиро, обдув опухшее со сна лицо, взлохматил чёлку, превратив волосы цвета воронова крыла в разворошённое гнездо. Юноша не спешил на тренировку. Занятие сегодня вёл не отец, а его помощник — Йиро. Чичиуэ наверняка проведёт ещё немало дней в Эдо.

Сиганув с холма, мальчишка быстро бежал к шумящему прибою, слегка проваливаясь в серый морской песок, в котором попадалось множество ракушек, до снежной белизны отмытых солёным накатом. Юный сорванец упивался полнотой жизни — на бегу проделывал серии ударов, уклонялся от нападения невидимого противника, избегал, маневрируя, воображаемые летящие звёздочки, кувыркался, принимая то одну, то другую боевую стойку, подпрыгивал, рубя с вертушки встречный ветер… И вот тёплые солёные брызги отлетели в разные стороны! Ворвавшись с разбега в океан, Шиничиро нырнул в волну… На губах едкая пряная соль, руки и ноги слегка покалывало, а сильные и ровные удары сердца наполняли грудь упоительным вдохновением.

Выходя из воды, он обнаружил нескольких элитных воинов-хатамото в красно-фиолетовых накидках. Откуда было знать отпрыску деревенского самурайского рода, что воины сопровождали сестру императора — Суа! А если бы и знал…

Юноша с любопытством разглядывал крепкую высокую изящную девушку в ярко-голубом кимоно, выполняющую ката — плавные движения руками и ногами. Сами собой рождались в голове красивые строки — стихи. Жаль, что при себе не имелось ни сямисэн, ни бива — спел бы песню…

Приятная нежная мелодия исходила из чуткого сердца юноши, соединялась с шепчущими звуками прибоя. Слушая тоскливые крики чаек словно музыку, он понимал, что озарение — начало творчества, — наделяет человека индивидуальностью, поэтому не собирался поддаваться отцу и не променял бы свой поэтический дар ни на что.

Шиничиро мог полоснуть кого-нибудь насмешкой, острой, как бритва, но истинного вреда не причинил бы. Не хотел быть юноша ни чёрствым солдафоном, ни, тем более, хладнокровным убийцей. Его душа чуралась жестокости, шумных ссор и молчаливой гнетущей тревоги, способной вогнать в отчаяние. Окрылённый вдохновением, он стремительно приблизился к Суа. Охрана перегородила путь.

— Ты кто?

Шиничиро, нахмурившись, сделал вид, что не услышал.

— Отвечай! — недовольно потребовал страж, большим пальцем выдвинув клинок из ножен.

— Вы что, вдесятером наброситесь на одного безоружного? — юноша презрительно задрал подбородок. — Я лучший ученик додзё Ампаруа, никто мне не указ!

Шиничиро умел мгновенно оценивать тон беседы и действовать по ситуации. Он, хотя и волновался, но голос прозвучал уверенно. Под стать голосу изменилось и лицо.

— Пустите мальчика, — закончив ката, улыбнулась Суа. — Чей ты «лучший ученик»?

Она оглядела юношу с ног до головы. Там, где его одежда уже просохла, белёсыми пятнами выступала морская соль. Его веснушчатое плутоватое лицо, обрамлённое копной волнистых волос, показалось девушке знакомым.

Обычно, если не мог совладать с эмоциями, юноша суетился — крутил головой, дотрагивался до ушей, сжимал руки в кулаки, но теперь собрался.

— Лучшего мастера во всём Канто, — надменно улыбнулся Шиничиро. — Глупо называть известное имя.

— Ты — наглец, и не более, — спокойно заключила Суа, сложив губы в узкую полоску. Сверкающая ширь океана отражалась искрами в её больших тёмно-карих глазах.

— Тогда проверим?.. — щёлкнув языком, начал Шиничиро плавное перемещение в боевую позицию.

— Знай, с кем разговариваешь! — гаркнул десятник, схватившись за оружие.

Суа подняла руку. Охранник застыл.

— Да, проверим, — кивнула она, вытянувшись в струну. Яркими бусинами блеснули глаза, щёки занялись сердитым румянцем. Девушка повернулась боком и замерла, будто любовалась прибоем, не замечая наглого «лучшего ученика». Её стройная сильная фигура вызывающе изящна — настоящая змея! В утренних лучах плечо красиво круглилось под кимоно. — Начинай.

Издевалась?! Шиничиро обуял гнев, всё его существо всколыхнулось — сразиться! Метнувшись с места, юный ниндзя атаковал прямым ударом ноги. Она резко отбила удар стопой влево и хлёстко выкинула правую руку, чтобы встретить ребром ладони в горло. Юноша с уклоном припал к земле, и, крутнувшись по инерции, подсёк её опорную «хвостом дракона». Девушка рухнула на спину, перекатилась кувырком назад. Охранники схватили Шини. Подошёл десятник — рослый самурай. Искры из глаз вонзились в мозжечок, превратили день в непроглядную тьму ночи. Юноше показалось, что его ослепили, лишили слуха и превратили в тряпичную куклу. Прошло какое-то время, прежде чем он разглядел ухмыляющуюся Суа и услышал издевательский смех охранников.

— Отпустите его, — приказала она. Охранники отошли.

Шиничиро вскочил, кинулся атаковать. Но гнев навредил… пропахал носом по земле. Суа покачала головой и неприятно улыбнулась. От бессилия на глаза навернулись слёзы, но не собирался юный наглец заканчивать бой поражением — снова в стойке, наклонился вперёд, кимоно на груди провисло, оттуда выпал кодзука.

Она юркой змейкой ловко поднырнула, подхватила оружие, опередив его.

— Дешёвый трюк, и неумело выполнен, — Суа посерьёзнела.

Отбросив кинжал в сторону, девушка поймала всё ещё оглушённого Шиничиро за растянувшийся ворот кимоно, крепко схватила за шею:

— Заканчиваем бой?

Он ответил, скрежеща зубами:

— Не сейчас!

Слегка оттолкнув упрямца, Суа рванула его на себя, высоко ударила коленкой, а затем опрокинула на песок, будто сноп. Ещё в коротком полёте у юноши перехватило дыхание. Миг, и он лежит поверженный, кровь гулко пульсирует в ушах. В груди — боль, парализовавшая волю. Воздух поплыл перед глазами, обратившись в бледную желеобразную массу, и Шиничиро перестал различать голоса.

Через некоторое время он оклемался: на берегу — никого. Морщась, размял ушибленные места, проверил припухшую скулу, потёр голову. Случайно наступил на свой припорошённый песком ножик, поднял. Превозмогая боль в груди, то затухающую, то снова нарастающую, вышел на прямую дорогу.

Шини быстро прощал обиды товарищам по додзё, и не был злопамятным, но всё же пообещал себе отомстить этой девчонке… за позорище? Да нет. Скорее, за обманутые ожидания — хотелось ведь блеснуть, но оконфузился. В таких случаях предмет обожания часто становится объектом ненависти, а свидетели… этим лучше бы и вовсе не родиться!

С такими мыслями выбрел Шиничиро к родным пенатам. За стеной густого кустарника с бело-розовыми цветами виднелись согбенные фигуры в широких конических соломенных шляпах, копошащиеся в отблесках залитых водой рисовых полей. Работали в основном женщины, припозднились в этом году — сажали ростки риса в тёплую июньскую грязь. Рассадив содержимое одной корзины, они, не разгибая сутулых спин, принимались за другую. Какая-то глазастая всё же заметила Шиничиро, издали помахала ему рукой, перебросившись несколькими фразами с соседкой. Вялая улыбка легла на губах юноши: многих он знал. Где-то там работала мама. Односельчанки по цепочке передали ей, что видели Шиничиро, направляющегося в сторону деревни.

Ровная дорога плавно огибала квадратные и прямоугольные обводнённые поля, тянулась вдоль реки, из которой на рисовые чеки отводилась влага, затем прошла под горой Химбэй, именно на этой горе тренировались ученики мастера Шуинсая. По тропе, взбирающейся на гору, он добрался до открытых западных ворот додзё. На их крыше сидел изогнутый, как волна, дракон с высунутым языком. Глаза его — злобно прищуренные красные рубины под кустистыми бровями, похожи на глаза дядюшки Лао, когда тот сердится. Выражение продолговатой носатой морды по-волчьи резкое, выжидающее — ну, вылитый дядя! А небо над Ампаруа казалось чистым голубым кристаллом, присыпанным белой пудрой облаков.

Заходить Шиничиро не стал — сторож сразу предупредит Йиро, который хоть и другом был, но прилюдно не имел права давать поблажек опоздавшим. Ученики тренировались в поте лица — из-за забора доносились звуки.

Обойдя ворота слева, он осторожно шёл вдоль ограды по колючему кустарнику. Тропинка была узкой, а дальше и вовсе обрывалась в сосновый лес, и спуститься по ней могли разве что горные козы.

— Здесь перелезу! — взбодрил себя Шиничиро, плюнув на ладони. — Не бояться, не ныть!

Юноша подпрыгнул, схватившись за толстые жерди. Ушибленные рёбра болели, но он, быстро перебирая руками, улыбался, радуясь собственной находчивости.

Ограда додзё высока, около тридцати сяку — отвесный склон горы под ней делал предпринятое восхождение весьма опасным. Потому в этом месте никто не охранял. Шиничиро отважно карабкался вверх, борясь с непроизвольной тягой оглянуться. Тропинка под ним исчезла, внизу проглядывали пики красных сосен, затянутые белым маревом. За забором одна за другой выстроились в ряд хижины-нагайя, в которых проживали ученики, и хозяйственные постройки, где хранилось имущество додзё, провизия, оружие и доспехи. Он подтянулся, и, вскарабкавшись, спрыгнул на двускатную черепичную кровлю хижины, перебрался на сарай, крытый соломенными снопами на бамбуковой раме, огляделся. Во дворе никого, юноши и девушки тренировались по ту сторону. Шиничиро слез, пошёл в тени забора, намереваясь без лишнего шума, тишком влиться в ряды занимающихся. Вдруг перед ним выросла фигура Йиро.

— Заметил, да? — иронично улыбнулся Шини.

— Отлыниваешь! — длинноногий сильный парень с волосами, уложенными, как подобает самураю, покачал пальцем. Тряпичный засаленный пояс расслаблен на тонких штанах, неаккуратно обрезанных на голени. Бледно-зелёное кимоно распахнуто, смуглая кожа лоснилась на кубиках упругого живота.

— Бывает, — улыбнулся Шиничиро, опустив подбородок, чтобы тот не заметил синяк на правой скуле. — Замолвишь словечко?

— Как всегда, — развёл руками Йиро. — Если кто спросит, скажу, что посылал тебя на рубку бамбука для хозяйственных нужд.

Двое учеников, прибывших из Уравы, посматривали в его сторону.

— Слышал от охранников, твой отец станет тренировать сестру императора.

— Да ну? — не поверил Шиничиро. — Переедет, что ли, во дворец? А нас с мамой бросит…

Йиро пожал плечами.

— Государственная необходимость! Всех благородных женщин обучают сражаться на пороге своего дома. Только нагинатой, или яри… Зачем принцессе ударная техника — не представляю.

— Наверняка, сёгуна колошматить, — Шиничиро даже не догадывался, чьих рук дело синяк на его скуле.

— Ты не сильно-то злоупотребляй нашей дружбой! Кое-кто из новеньких доносит… — тихо шепнул Йиро, и вслух добавил: — Мы приступили к занятиям по курсу Лао. Это более высокая стадия искусства зотай-до. Мастер Шуинсай говорит, что прохождение новой ступени крайне важно, прошедший его не боится смерти. Лучше бы ты не пропускал занятия, Шини-доно!

— Без совета обойдусь, — отмахнулся Шиничиро, хлопнув товарища по плечу. — И вот что, помощник мастера, — усмехнувшись, обратился он к Йиро. — Я и есть «Смерть».

Он побежал дальше по дорожке, над которой нависали тяжёлые многоскатные крыши нока.

Юноша добрался до холма, на нём возвышался двухэтажный гассё-дзукури, в котором проживал мастер Шуинсай. У парадного входа, в саду камней, он обнаружил прибывших самураев из дворцовой конницы, и шикарный паланкин. Десятник, оставив коня на попечение слуги, мечтательно наблюдал за юной ученицей Шуинсая. Она поливала цветы из лейки в саду, огороженном бледно-серыми небольшими валунами, а второй ученик, вероятно, её брат, оформлял бонсай. Десятник подозвал мальчика и что-то у него спросил, не отводя глаз от девочки.

Шиничиро обошёл дом со стороны сада. Сёдзи скрипучие — он раздвинул их медленно. Сняв таби, босой ногой бесшумно ступил на пол, устланный тростниковой циновкой. В тишине из комнаты отца слышались голоса. Беседовали двое: папа и кто-то важный. Служанка Рёи, отложив поднос с кувшином саке на пол, пала ниц перед сыном хозяина.

— Вакаданна

Юноша пригрозил ей пальцем, мол, сохраняй тишину. На цыпочках он прошёл на кухню мимо раздвижной перегородки комнаты отца, раскрыл жаровню и жадно хватал пальцами кушанье, оставшееся с утра. Ширма была открыта, являя взору площадку, оснащённую под тренировки, и ребят, новичков из окрестных деревень, которым Йиро показывал эффективные движения.

— Стиль зотай-до не использует захватов и бросков как самурайское джиу-джитсу. Учитесь бить. Ваши удары должны быть неотразимы и неуловимы! — наставлял он громко. Подбросив толстый длинный деревянный брусок, вскричал: — Хэ! — отклонившись вбок, вытянул ногу вверх с молниеносной быстротой. Йиро имел великолепную растяжку, завидную для учеников более низкого уровня. Треснувший брусок отскочил далеко.

— Что станет с латником, если вы его так припечатали? Правильно! Латник отлетит, грохнется и больше не встанет. Что станет с разбойником, не носящим брони? Правильно! Каре ва индэ ширу.

Приняв боковую стойку, помощник Шуинсая пояснил, что после сильного, порой сокрушительного удара, не стоило останавливаться, а нужно чувствовать и быть готовым к следующему движению, иначе аната ва шинда.

— Если попали по цели, то ваше тело спружинит, если промахнулись — продолжит движение по инерции. И эту инерцию можно и нужно использовать, превращая в дополнительное усилие.

Выбрасывая вперёд то левое, то правое плечо, Йиро проделывал прямые удары руками. Комбинировал их, включая удары ногами. За ним, гулко выдувая воздух и звонко выкрикивая «— Хэ», вразнобой повторяли юные новобранцы.

У смотровой вышки в центре додзё Ампаруа тренировались в спарринге юноши и девушки постарше, которые уже прошли Шуинсаев курс и теперь занимались по системе Лао. За ними наблюдал Чонг-Ву, взрослый низкорослый кореец, помощник старшего Зотайдо. Чонг-Ву был ронином, нанятым в ряды оммицу.

Система дяди Лао, по которой он готовил «бушующие волны», отличалась жёсткостью и активностью, в ней предусматривались ежедневные схватки между учениками. Младший Зотайдо, добиваясь выполнения на технику, позволял ребятишкам передохнуть после каждого блока упражнений, рассказывал занимательные вдохновляющие истории из жизни самураев, монахов и синоби. А старший без отдыха гонял по блокам упражнений и орал ради вящей мотивации. Нередко случались споры по поводу эффективности систем тренировок: Шуинсай настаивал на обучении неторопливом, но качественном, при нём ученики с толком и расстановкой постигают смертоносное искусство, а Лао убеждал, что воинов необходимо тренировать в стремительном темпе, чтобы они в бою действовали интуитивно, спонтанно. Первый шутливо называл второго Кибиши, «суровым», а тот в отместку прозвал брата «мягкотелым» — Хийована.

— Настоящий воин практикуется в бою, без оружия или с оружием, изо дня в день, закаляется, покрываясь синяками, переживает, победит ли сегодня, не опозорится ли перед соратниками! — как-то сказал Лао. — Какая будет закалка духа и тела, если, во-первых, тренировка не интенсивная, со сказками, во-вторых, синяков мало и тело не приучено терпеть боль?!

— Нет, — покачал головой Шуинсай. — Драчунов, забияк полно. Посмотри: они — несдержанные, чуть что — колотят друг друга не только в спаррингах, но и дома. Истинный буси — спокоен, подобно океану в глубине.

Лао быстро выходил из себя, сидел на татами раскрасневшийся и недовольный. Никогда они вместе не могли тренировать. Когда у старшего не хватало терпения мириться с убеждениями младшего, он ставил в пример мастера Кендзо и нескольких других, предпочитавших не в меру требовательную методику. Иногда просто спрашивал у брата, мол, почему, если столь правильный, то руководишь деревенским додзё?

— У меня их два: В Ояме и Ямагате! — хвалился Лао.

— Хвастун! — хмуро улыбался Шуинсай.

Часто Шиничиро оказывался свидетелем того, как яро каждый отстаивал свои убеждения и ни при каких обстоятельствах не изменял им. Иногда громкие раздражённые голоса ссорящихся слышались далеко за оградой додзё. Но братья лишь звучно спорили, ни один не помышлял поднять руку на другого. Их предельно краткое совместное пребывание на тренировке ограничивалось парой колких фраз да нервным смехом и никогда — дракой. Шиничиро, как всякий любящий сын, верил, что если старший брат захочет помериться силой с младшим, то второй, несомненно, одержит победу. Как-то спросил он у отца:

— Случалась ли схватка между вами?

Шуинсай загадочно улыбнулся и ответил, что старший брат, как соперник — силён и амбициозен, но шансов победить у него мало.

Без необъяснимого восторга, без иронии, Шиничиро не мог вспоминать беседы между ними. Иногда просил Рёи подслушать и вкратце передать содержание занимательных бесед. Она не отказывала: что ей было делать, стоя с подносом за ширмой?

Вспоминая словесные стычки почитаемого отца и любимого дядюшки, юноша не заметил, как жаровня опустела.

Он переоделся и вышел в сад. Выбежал на площадку в то время, когда страж глядел на восточные ворота, в которые мастер Шуинсай провожал гостей.

Йиро поделил ребят на группы. Помощник Шуинсая повёл их к дому из кипарисовых стволов — складу оружия, окружённому вертикально вкопанными плитами с выступами, на которых тренировали навыки скалолазания. Под широким тростниковым навесом одни стреляли из трубок дротиками, из луков юми, другие метали сюрикэны и кинжалы в деревянные мишени, третьи сбивали кулаки о грубые мешки, набитые рисом или песком.

Свою первую группу он загнал на Колонны Чести и Гордости — длинные толстые шершавые столбы, по которым необходимо взбираться вверх и доставать подтянутый по верёвочному карнизу на самую верхушку хрупкий предмет, затем в целости возвращать его вниз. На ноги ученикам Йиро собственноручно вешал тяжёлые камни — их нельзя было уронить, к рукам тоже привязывал груз. Никому пока не удавалось сохранить «грузы чести и гордости» выше средней отметки в десять футов.

Вторая его группа висела вниз головой, зажав сгибом ног металлическую перекладину, напрягали мышцы пресса: разгибаясь, зачерпывали ковшом воду из одного ведра, а сгибаясь, выливали в другое, привязанное выше.

На скользких камнях горного ручейка третьи тренировали равновесие, но течение оказывалось настолько сильным, что они без конца соскальзывали, падали в воду.

Шиничиро давно присоединился к тем подопечным Йиро, кто карабкался по стене — изображал усердного ученика, пытающегося преодолеть нежелание тренироваться на солнце, — раскручивал «кошку» за «хвост» и забрасывал как можно выше. Но крючковатая железяка соскальзывала.

— Что с вами делать, если не дурачиться?! — думал он.

На площадке, истоптанной, запятнанной кровью, не приходило в голову юноше никаких ярких строк, чтобы слагать прекрасное стихотворение. В резких выкриках помощников мастеров, шорохах обуви и шелесте одежды учеников, в глухих ударах, стуке, лязге оружия — музыка мира точно пропадала. Вызывающая блаженный трепет, небывалый интерес и сильное желание творить, она требовалась юноше, как воздух и вода, как соль; без вдохновения, приходящего свыше, Шиничиро не мог упражняться, хоть заколоти бамбуком до смерти. Как жаль, что бива нельзя брать на тренировки, её музыка воодушевила бы не только самого юношу, но и других, нуждающихся в наитии.

— Опоздал, Шини-кун? Скоро палка треснет на твоей спине!

— Ты, явно, только из кухни, лентяй, а Йиро покрывает.

К нему, сыну мастера, не всегда относились доброжелательно. Чуть свет, начиналась тренировка, а Шини часто появлялся позже или приходил последним изо дня в день, и такая его привычка воспринималась окружающими как пренебрежение, неуважение к учителю. Иногда опаздывал намного. Думал, что опоздание — привилегия, которой обладал только он. Мастер, конечно, наказывал бамбуком, заставлял бегать круги с тяжёлыми камнями подмышками, отжиматься на мелководье реки.

— Анта, кто тебя так отделал?

Трое прилежных учеников никак не могли свыкнуться с мыслью, что кто-то воспринимал тренировку несерьёзно, считал необязательной.

— Кто вас троих просто бы сломал! — фыркнул Шиничиро.

— Шиничиро, перестань, а то снова завяжется драка. Не слушай их. Они пытаются тебя рассердить. — Морико нежно коснулась его плеча. Она прекрасно метала сюрикэны, и явно симпатизировала сыну мастера. Стройная, с тихим приятным голосом, ласково улыбаясь, девушка глядела на Шини. Морико всячески подбадривала юношу, пыталась оградить, но тот будто не слышал, и вечно поступал наоборот. Оскорбления и насмешки задевали его за живое, но он держался так, что прочим казалось: их упрёки ему — не больше, чем стрёкот кузнечиков и перекликание чёрных дроздов на изгородях.

— Опаздывать нельзя слабакам, вроде вас! — усмехнулся Шиничиро. И демонстративно растянув шнур «кошки» на вытянутых руках, плюнул на штанину крайнего нарывавшегося.

— Дай ему, Монтаро! — как-то нерешительно предложил Маса.

Парень сорвался с места, занеся кулак для удара, Шини нагнулся, и, подцепив шнуром ноги, дёрнул. Тот свалился плашмя. Двое других решили вместе проучить юношу, но Йиро, перегородив им путь, пригрозил отправкой в свинарник, мол, давно никто не чистил. Поднявшись, Монтаро шмыгал носом, вытирая кровь. Бросив злой взгляд через плечо, пошёл к бочке с водой.

Мериться силами без команды мастера строжайше запрещалось, не совладавший с гневом — сходит с Пути Воина. Возвращать таких следовало немедленно. Бамбуковой палкой.

Благо, отец не увидел…

Выйдя в светло-синем кимоно и широких штанах, мастер Шуинсай позвал учеников рассаживаться на энгава. Начался большой пятичасовой перерыв, в который из подсобного помещения дома Зотайдо выставлялись огромные подносы с нигири и чашками густого супа из перепелиных яиц и соба.

В минуты отдыха и насыщения ученики слушали вдохновляющие речи, интересные истории мастера. Они расположились под крышей веранды, утонувшей в тени сада, на больших циновках. Медленно лакомясь долгожданным обедом, ребятня внимала таинственно-тихому, ровному, как морская гладь, голосу Шуинсая.

Теории, равно как и практики, на тренировках в додзё Ампаруа — достаточно. Ценность философии любого искусства боя — в преодолении человеческих слабостей. Ежедневные тренировки воспитывали терпение, закаляли характер, приучали к боли, к преодолению усталости. Они позволяли справиться с трудностями и в жизни, делая человека «несгибаемым перед невзгодами». Слушая мастера Шуинсая, можно было позволить себе удивительную вещь, которую не разрешал Лао. Обычно в первых рядах учеников собирались те, кто любил задавать вопросы или спорить. Там находился и Шиничиро.

— Для мастера главное — техника! — предположил он, когда Шуинсай начал о ней говорить. — И для учеников тоже.

— Вместе с ловкостью и силой, — резонно поправил Йиро, доев рисовый колобок. Он поднял голову и слегка улыбнулся в надежде на похвалу мастера — учитель часто хвалил своего помощника.

— Замолчи, не умничай, — прошипел Шиничиро, попытавшись рукой достать того через спины двух рядом сидящих. Морико легонько шлёпнула пальцами по губам и задержала руку. — Получишь!

Шуинсай, скинув с лица привычную строгость, осклабился, покачал пальцем.

— Дух воина един с Небом и Землёй. Прежде чем пойти путём Неба, надо пройти по пути Земли — научиться элементарному, базовой технике. Так, прежде чем стать гениальным художником, надо научиться держать в руках кисть, рисуя чаши и вазы. Дальше — больше, под наблюдением, конечно, мастера. И лишь затем вам позволительно идти по пути Неба — творить. Главное же для мастера — не техника, техникой он уже по определению владеет в совершенстве, а Дух — внутреннее состояние, вера в свою правоту, в реальность замысла… Вы меня понимаете, дети?

— Не лезь, коль не знаешь! — приметил Шиничиро, ехидно глядя в лицо нахмурившегося Йиро.

— Сейчас напомню, что тебе полагается за утреннее, — зло бросил тот. Шини надулся, притих.

Морико тоже, заглядывая в недовольное лицо Шиничиро, беззвучно, но выразительно призывала заткнуться.

— Искусство джиу-джитсу возникло неспроста: самураи всегда выходят в доспехах, и вынуждены бороться, ловя момент, чтобы ударить кинжалом в незащищённое место. Вы преподаёте удары. Как пробить доспех или сломать бревно голой рукой? — спросил кто-то взрослый на задних рядах из группы Чонг-Ву.

— Нравятся фокусы? Тогда научитесь использовать энергию жизни, и вы голыми руками пробьёте самурайский доспех, прочные доски, и даже камни замковых стен, — лицо мастера было нестрогим, добрым.

— Энергия жизни слаба, — заявил тот же голос. — Твёрдое и крепкое умирает, мягкое и слабое живёт… — так гласит теория. — Но в бою трудно сохранять бесстрастность и не поддаться гневу или страху! Это мешает — победив одного врага, нельзя мгновенно переключить внимание, чтобы отразить выпад другого!

— Умение мгновенно успокаиваться и сосредотачиваться на главном, чего так долго и настойчиво добиваются наставники буси-до, на самом деле зависит только от одного — от правильного дыхания… Знаете что, я открою вам тайну: вдыхайте пламя! Солнце — сосредоточение грубой огненной силы, которая одновременно и мягкая, тёплая, когда тебе прохладно, приятная взгляду, как шафранные отблески на воде рисового поля… В сражении вы — средоточие энергетики мироздания, проводник силы солнца. Раскройте себя, воины Аматерасу! Позвольте ярому солнцу излиться через вас на голову врага! Твёрдые духом, вы станете мягкими телом!

— Раскрыться — это как? — вопрос задан снова с тылов.

— Простые примеры: разящий меч держит рука, заключающая в себе твёрдость и мягкость одновременно. Второй: во время урагана крепкий дуб сопротивляется и ломается, ива же изгибается и — выживает! Бойцу Зотай-до нельзя закрепощаться, необходимо полностью расслабиться, и только осознанная цель должна направлять текущую через ваше тело силу мироздания, ведь на самом деле ваше тело — не ваше. От природы оно суть один из многочисленных органов мироздания — и только!.. Как сказали бы мастера дзэн, надо «опорожнить свою чашу», и тогда вы готовы к атаке с любого направления! Для успеха каждый приём должен сочетать взрывную силу, чёткость движений и умение уйти от атаки противника, сохраняя неразличение, недеяние

Мощная волна уверенности исходила из уст Шуинсая, ученики улавливали эту энергию, в их умах вспыхивали искры озарения.

— Почему, почему? — заголосили все хором.

— Наша жизнь — песчинка в равнодушном океане бесконечности. Будь то воин с огромным опытом боёв, или простой человек, никто не лишается воли: дрожь колотит нас, но отступает, когда мы прощаемся с жизнью и начинаем жить по законам битвы. Для омрачённого иллюзиями смертности существа ужасна встреча с врагом в открытом пространстве, когда негде укрыться и переждать. Небо и земля темнеют даже в полдень, ты не видишь того, что разворачивается прямо перед глазами, не можешь ни рвануться вперёд, ни податься назад, ты словно зачарован сплошной линией ещё не окровавленных наконечников копий. Просветлённый же наслаждается ароматом сакуры, словно настала пора ханами.

Ученики заворожённо слушали, забывая про еду. Царила тишина. Порой, когда говорил мастер, никто не решался даже двигать челюстями — из-за хруста в ушах можно упустить важное.

Из глубины своего деятельного сердца, из истинного творческого воодушевления речами отца, Шиничиро черпал строки. В моменты повествования он слышал музыку мира. И сиюминутное стихотворение рождалось в сердце во имя любви к отцу. Некоторые строки он забывал, но, стоило послушать вдохновенные речи, живо восстанавливал утраченное. Новое стихотворение он перекладывал на музыку, которую сочинял в себе, перебирая пальцами шёлковые нити-струны бива. Юноша не имел возможности записать стихи или музыку дома — отец категорически не признавал в нём музыканта, поэтому всякий раз, когда их скапливалось множество, не укладывавшееся в памяти, бежал к другу, и запечатлевал тушью на дощечках.

В южные ворота додзё Ампаруа въехала верхом на игреневом коне сестра императора в сопровождении элитной охраны, самураев, обученных Кендзо. Суа возжелала немедленно начать занятия по системе мастерства зотай-до. Тем не менее она заявила, что Кендзо настолько поработал над её техникой, что помощники Лао и Шуинсая ей не соперники. Противоречила самой себе: женщина!

Йиро не выдал возмущения — недоверчиво опустив брови, поёжился, будто от сквозняка. Сказанное Суа, хотя и глупость, но больно укололо его самолюбие. Она — девушка с амбициями, пусть крепкого сложения и кое-что усвоившая в искусстве единоборств, но ведь — девица благородной крови! И через загорелый лоб Чонг-Ву тоже легла глубокая морщина недовольства, но кореец при этом испытал смешанное чувство — удивления и восторга. Он ещё не встречал столь смелых, уверенных в себе девушек. Кореец, плотно сложив губы, вперил испытующий серо-зелёный взгляд в её белую напудренную щёку.

— Скорее покончим с вашим неверием в мои силы и начнём тренировку, мастер Шуинсай, — настояла Суа, соскочив с коня. Её угольно-чёрные волосы, перехваченные оранжево-синей лентой, были собраны в пучок. В причёске сверкала яркая головка шпильки. Приспущенный ворот простого кимоно являл любопытным взорам гордый изгиб шеи принцессы Суа-химэ.

Перехватив смущённый взгляд Шиничиро, Суа украдкой улыбнулась. Он смотрел на неё нарочито безразлично, так, будто не узнал. Синяк на правой скуле набирал фиолетовой яркости.

— Йиро, готовься к спаррингу, — приказал Шуинсай, указав на площадку. — Победит оставшийся на ногах, проиграет сдавшийся или не способный продолжать бой.

— У сэмпэя Кендзо проигрывает тот, у кого сломана кость!.. — заметила Суа.

Йиро и девушка вошли в тень смотровой вышки, поклонились друг другу.

— Здесь не додзё уважаемого Кендзо, — ответил Шуинсай, сощурившись. — Начали!

Охрана сестры императора выстроилась в два ряда, ученики Шуинсая окружили площадку.

Йиро ошибся. Он стоял расслабленно, опустив руки, запрокинув голову, на его самодовольном лице ни тени смущения, на губах улыбка превосходства. Переместив вес тела на левую ногу, слегка поднял правую и снова опустил на носок, едва касаясь земли. Суа быстро отступила, приготовившись защититься, но Йиро играл с ней. Сменив стойку, девушка поманила его пальцами, хитро скосила глаза.

— Довольно играть, — проговорил он. Сделав шаг вперёд, оторвал правую ногу от земли, повернувшись боком, намекнул на короткий удар по коленке. Суа подняла бедро. А хитрый Йиро, отклонившись назад, высоко вскинул ногу в надежде с одного удара в голову лишить противника сознания. Суа, с подшагом резко присев, поймала его ногу на блок и кулаком зарядила в пах. Вмиг с лица Йиро слетел азарт тщеславного победителя, он замер с выразительной гримасой, схватился за промежность обеими руками и сел на корточки.

— Встань, попрыгай на пятках! — крикнул ему Шуинсай. — Успокоение, расслабленность и несерьёзное восприятие любого противника — крайне опасны, — назидательно подметил мастер. Взгляд его, пытливый и внимательный, обратился к Суа. Он кивнул, позвал Чонг-Ву. — Давай ты. Пример моего преуспевающего ученика лучше не повторять.

Охрана закатилась смехом, десятник шикнул, угомонил их. Ученики из додзё смотрели на понурого Йиро с жалостью: побеждён женщиной, фу-у! — его авторитет отныне позорно раздавлен.

По команде мастера завязалась схватка Суа и Чонг-Ву: сначала нападал он, отыскивая слабое место в защите девушки, затем перешла к нападению она. Её предплечья, белевшие в широких рукавах ярко-голубого кимоно, покрылись бледными синяками — Суа защищалась, не щадя рук. Никто никого!

Затем, по команде, они продолжили борьбу в партере, каждый пытаясь поймать другого на болевой приём. Подняли облако пыли, упираясь в захватах, кряхтя, и, казалось, давились собственным гневом. И вот Чонг-Ву оказался над ней. Вывернувшись, она резко вскочила, ударив затылком ему в подбородок. Кореец схватил девушку за талию, ударил ногой в изгиб колена, она вскрикнула, разжав его пальцы своими, схватила за запястья. Оттолкнувшись ногами, перекрутилась, точно волчок, перевернулась. Суставы рук в запястье Чонг-Ву потянуло на излом, не поддаться — значит получить серьёзную травму! Ничего другого не оставалось, Чонг-Ву свалился на спину, Суа перебралась ему на грудь. Злая, яростная, её овальное лицо багрового цвета, на шее — вздутые вены, большие округлившиеся, точно у птицы, карие глаза влажно сверкают. Тыльной стороной ладони припечатала корейцу по горлу, выгнула спину, с криком вытащив шпильку из распавшейся причёски. Самурай-диверсант испуганно зажмурился, вскинув руки. Шуинсай насторожился: иногда гнев порабощал учеников, они не контролировали себя. Взрослый мужчина, воин, Чонг-Ву неподвижно лежал под едва созревшей девчонкой, опасливо жмурясь.

— Стоп! — Шуинсай всё понял. Четыре года в руках Кендзо…

Медленно Чонг-Ву открыл глаза и поднялся — сокрушённый, с тоскливым видом. Суа окинула присутствующих довольным взглядом. Дыхание восстанавливалось, жгучий румянец покидал лицо, но блеск в её глазах стал жёстче. Приняв шёлковый бледно-красный платок из руки десятника, отёрла кровь с верхней губы. Выждав паузу, в которую Чонг-Ву поклонился ей, уточнила:

— Нет сомнений?

— Никаких, — холодно ответил Шуинсай. — Чувствуется приобретённый опыт от Кендзо-сама. Ваше искусство достаточного уровня, и мне придётся превзойти себя, чтобы вывести его на новый… — поклонился мастер, коснувшись руками колен…

— «Уступить натиску, чтобы устоять, идти на перемены, чтобы остаться самим собой», — с намёком процитировала Суа. — звучит старомодно, надеюсь, покажете и расскажете мне что-то новое, УЧИТЕЛЬ.

Ярость холодного пламени и обжигающая прохлада воды прекрасно уживались в ней.

Ладони вытянутых рук Шуинсая скользнули вниз по коленям, и, застыв на несколько секунд в согбенном положении, он поднял глаза:

— Ваше божественное происхождение не должно помешать достижению совершенства.

— В додзё и на занятии, где бы оно ни происходило, я не сестра императора, не несчастная суженая старого кагэма — Белого Тигра, а ваша ученица, — поклонилась Суа в ответ, и волосы прикрыли её горящее румянцем лицо.

Глава 4

Вечерело. Предзакатные сумерки окутали Эдо бледной алой дымкой. Похолодало. Голоса птиц зазвучали тоскливее и реже, стихло стрекотание цикад, сменившись быстрыми пересвистами «ночников», зелёно-жёлтых маленьких птиц с вытянутым клювом. Тэбу, или «ночники», свистящие перепела, которых легко приручали местные, готовились ко сну, затаиваясь в густых придорожных хаги около обводнённых рисовых полей. В прохладных вечерних сумерках фосфором отсвечивали их гладкие зелёно-золотистые крылья.

Всадники мчались по дорогам вдоль полей и домов, объявляли о возвращении сёгуна. Крестьяне, нагруженные кладью, останавливались, вытягивали шеи, высматривая колышущееся знамя. Дети и взрослые, слыша быструю поступь конницы, падали ниц, не поднимая голов. Садились на землю даже кони и коровы, им накрывали глаза.

Мотохайдуса испугало полученное от дозорных известие о стремительном возвращении из воинской ставки в столицу императора Нинтоку Тоды сёгуна Ёсисады Хадзиме. Советник императора откинул свиток на край стола, вскочил, словно ужаленный, приказал немедленно сообщить ближайшим важным персонам, послал нарочного в замок Ёсисады — созвать музыкантов, подготовить пиротехнику к салюту, слугам сёгуна было велено раскурить благовония, накрыть столы, готовить деликатесы. Служанки Хадзиме плавно засеменили взад и вперёд, точно яркие рыбки кои в пруду. Кашевары раскрывали жаровни, разжигали огонь, подгоняя помощников. Нагревался огромный котёл, приготовлялось всё необходимое для принятия ванны, выкладывали пахучие мыла — для японца, независимо от положения и достатка, нет большей радости, чем нежиться в глубокой деревянной кадке, наполненной горячей водой. Толстый евнух, явившийся в покоях Ёсисады, созвав наложниц, осматривал их, точно привередливый покупатель, выбирающий тёлочек для любимого бычка. Он тонко недовольно попискивал, находя недостатки в причёске и макияже. Девушек, не прошедших придирчивый осмотр, отдавал в умелые руки прислужниц, которые тотчас исправляли недочёт.

Мотохайдус в паланкине выехал из дворца на горбу четвёрки неутомимых «породистых» носильщиков, сделал полукруг по широкому вечернему саду, по красно-лиловым камням, усыпанным жёлтыми и алыми лепестками кетмий, на которых двое передних «рысаков» чуть не поскользнулись, перескочив через декоративный источник. У раскрытых главных ворот царило невероятное оживление: сюда со всей столицы сбежались вассалы Ёсисады, имперские чиновники, их слуги, охрана, подоспели музыканты, которые налаживали струны кото, репетируя триумфальное шествие главнокомандующего под аркой ворот.

Разноцветные гифу, бумажные фонарики в форме яйца, с кистями, поднятые на бамбуковых шестах, украсили ворота и сад, пропахший ароматным запахом смолистых гринделий.

Белый конь Ёсисады спускался с холма, бойко стуча копытами. Следом скакал знаменосец, высоко держа златотканый мон пирамидальной формы, за ним спешила кавалерия, на их нагрудниках и хаори изображался символ сёгуна — вписанный в круг тигр-альбинос вгрызается в оленя.

По небу плыли большие серые тучи, надвигались на горную линию, тянущуюся вдоль побережья. Башнеподобное облако раскроило карминный свет заходящего солнца на длинные прямые полосы. Высоко над землёй ветер дул яростнее. В кустарниках он свистел, в лесах поднимал рёв, пенил потемневшие воды океана и какие бы музыканты ни брали высокие лады, но вся музыка их кото свелась на нет.

Погода резко испортилась, словно изменилась под стать настроению Ёсисады, который, перекинув ноги, спрыгнул с инкрустированного золотом седла на крупный гравий, зашагал навстречу толпе быстро и раздражённо. Позвякивали металлические пластины доспеха, хрустела земля под его поступью, порывами ветра подбрасывало шёлковую бело-золотую накидку. Начался дождь, хатамото наперегонки рванули навстречу господину с зонтиками. Растолкав слуг, наклоняя головы, спесивые самураи раболепно заглядывали в неподвижное лицо. Они сбивчиво, торопливо перечисляли решённые задачи, поставленные им перед уходом, принижали заслуги отсутствующих, хвалили друг друга. Чиновники докладывали о состоянии провинций: благодаря их рвению подданные зажили счастливей и стали меньше нуждаться.

Опустивший брови хмурый сёгун явно пребывал не в духе. За время, проведённое под покровительством Ёсисады Хадзиме, вассалы узнали, чем грозило его молчание.

Прикрыв главнокомандующего армии Небесного государя от дождя многочисленными зонтами, сановники Эдо призвали на помощь присущие им красноречие — расписывали его достоинства, восхищались, что одарён он больше всех генералов киотского Гонары, и что замыслы имел великие, превозносили замечательный характер их единственного Тот угрюмо отмалчивался.

— Пустоголовые! Рано вам радоваться! — наконец рявкнул потерявший терпение Ёсисада Хадзиме, пнув бронзовый треножник с душистым горевшим маслом. Оно разлилось по темневшему от дождя гравию дорожки, слуги сразу принялись убирать треножники и шесты с бумажными фонариками. Мотохайдус живо разогнал музыкантов.

На широкий гладкий бледный лоб вползли глубокие морщины, взгляд разъярённого Белого Тигра не сулил добра — пристальный, жуткий. Расширялись ноздри прямого носа, вздымался нагрудник, губы, сложены змеёй, готовой взвиться, ужалить… Свои неудачи и дурное расположение духа Ёсисада Хадзиме всегда вымещал на подчинённых — они привыкли; но сейчас Белый Тигр действительно пугал. Держать над ним зонты стало небезопасно, убрать — тоже.

— Вы — бесполезные бездарные паразиты империи! — сказал он громким голосом. В небе сверкнули бледно-голубые длинные молнии, разорвав на миг свинцовые облака. Ударил гром, подчеркнув значимость сказанных слов. Вассалы замерли, покорно склонив головы, трепеща перед Хадзиме, точно мыши перед питоном. Глубоко вздохнув, сёгун проговорил царственно-строго, глубоким бархатным басом:

— Следующий поход никто из вас не пропустит. Вы докажете свою необходимость нашему Тэнно. И МНЕ!

Во дворце сёгуна собрались хатамото. Императора не было — Их величество почивали. Ёсисада Хадзиме начал совещание.

— Приступаем ко вторжению в Кансай. Империя не будет знать границ! Ни Ода, ни остальные претенденты не смогут защититься в этот раз. Кто они, чтобы тягаться с моим императором?! Никакого мира!

Помимо бесстрашия, чувства долга и полководческого таланта, природа наделила его тщеславием.

— Мото-сан, как идёт подготовка синоби? Наставники не знают сна?

Советник открыл рот, но молчал, опасливо глядя на вассалов. Ни к чему лишние уши…

Хадзиме расхаживал по залу совещаний взад-вперёд размашистым шагом, казалось, не замечая никого. В задумчивых изумрудно-серых глазах прыгали искры от огней жаровен, освещающих помещение. Капли пота блестели на шее, на бледно-розовых щеках, на косом белом шраме, уходящим под хаори. Махнув рукой в чёрной перчатке, украшенной золотистыми узорами, сёгун дал понять Мотохайдусу, что он может говорить, не опасаясь чиновников.

Кампаку пожал плечами: лично он не доверился бы этим

— Зотайдо Лао руководит подготовкой отряда диверсантов. Прекрасно обучены, готовы доказать преданность Тэнно. Ждут своего часа, ждут момента, когда вы удовлетворённо улыбнётесь и вздохнёте полной грудью, вакагими. Наставник додзё Ампаруа Шуинсай поймал вражеского лазутчика из семьи Кога во дворце… Осталось допросить и выведать информацию…

— А после допроса отрубить голени и предплечья, чтобы превратить этого негодяя хинина в человека-свинью, чтобы передвигался на четвереньках и жрал с пола до конца его жалкой жизни… — возвысил гневный голос один из хатамото, знаменитый сумотори.

— Ты умеешь взбодрить, Мичио-дзэки! — осклабился сёгун, блеснув по-женски зачернёнными зубами.

— Я оставил генералов в Кофу, — продолжал Хадзиме. — Стратеги разрабатывают план захвата Нагоя. Пройти к нему непросто. Не по горам пойдём, явно — потеряем уйму времени. Двинемся в обход хребта Рида к берегу моря. Сначала подопрём их в Тояма, затем мощной лавиной обрушимся на Фукуи. Из провинции Этидзен выбьем намбадзинов, прижмём и разоружим тамошние монастырские и крестьянские воинства — слишком уж они строптивые — и сможем угрожать непосредственно Киото или провинции Мино, контролируемой армией Бадафусы, если Ода проявит чрезмерную активность.

— Насколько известно от разведки, — сказал Накомото, генерал союзного даймё Уэсуги, — там наши соперники Асикага только начинают строить линию обороны от местных икко-икки и «Северного тигра» из Этиго. Из очень толстой и крепкой древесины, доставленной из-за моря Хоккай длиннобородыми круглоглазыми гайдзинами. Поэтому, считаю, Этидзен падёт быстро, без лишних усилий с нашей стороны. Варварская постройка не выдержит удара «Трёх Тигров» сразу.

— Мицухидэ… да, мой верный тайсё, — щёки сёгуна округлились, зарумянившись, — возглавит поход войск на Кансай. Он лично поведёт правое крыло соединённого войска Северо-восточных земель, лучший из генералов. Он сам об этом просил, сказал, что лишь так докажет мне свою любовь, послужит на пользу Тэнно. Пусть! А то в последнее время странно себя ведёт, подавлен и нерадостен. Для воина нет лучшего лекарства от уныния, чем поле боя, верно, Мото-сан?

От неожиданности Мотохайдус уронил на пол кусочек варёной рыбы фугу.

— Жду не дождусь, когда лишим Нагоя западной поддержки, — продолжал сёгун, воткнув колючие глаза в советника императора; отравленному пищевым токсином Мотохайдусу он представился в облике иглокожей рыбины, ядовитым мясом которой кампаку только что лакомился. — Захватим Нагоя — ослабим линию защиты Кансай, ведь без крупнейшего склада варварского оружия они беззащитны, а в Нагоя огромное хранилище аркебуз из-за моря. Кумитё Кендзо и его якудза прекрасно поработали в разведке! Склад китайского пороха, европейских ядрометателей и стрелковых ружей скрыт под крепостью.

— Я слышал, повелитель, что иноземцы снабжают христианские войска Оды варварским оружием, — сказал Мотохайдус. — Пушки гораздо мощнее, чем наши, мушкеты и взрывные предметы, называемые…

— Не произноси варварских названий! — отрезал Хадзиме, покраснев. — Христианами могут быть только самые отъявленные злодеи и чародеи!

Мотохайдус предложил с надеждой:

— Как только овладеем складом, появится возможность использовать пушки…

— Мне не требуется оружие варваров, — раздражённо возразил Хадзиме. — Ямато никогда не нуждалась в помощи нечистых эта. Что случилось с твоим рассудком, Мото-сан? Ведущие священную войну под покровительством Небес непобедимы!

— Вы правы, повелитель, — закивал Мотохайдус, нахмурившись, пряча лицо. — Как всегда, из уст вакагими прозвучала истина.

Совет завершился за полночь. Ёсисада распустил всех хатамото, остался один на один с Мотохайдусом. Вдвоём, не спеша, они ступили в зал славы — на стенах, без портретного, но, разумеется, при полном статусном сходстве, гравюры с высокохудожественными изображениями родителей Хадзиме, облагороженные задним числом, императора Нинтоку Тоды, и его супруги, и сестры императора — Суа, и прародителей, а также известных философов и мастеров Ямато. Под портретами родственников Ёсисады стояли фарфоровые урны с прахом, расписанные древними длинноусыми драконами и пучеглазыми колючими рыбами.

Слуги снимали с тела сёгуна доспех, он молчаливо смотрел на коллекции катана в ножнах на подставках из чёрного дерева — катанакакэ. Его взгляд сделался трепетно-спокойным, мечтательным, а когда скользнул по доспеху, висевшему около урны отца, стал встревоженным и чуть влажным. Посеребрённый шлем, украшенный парой настоящих изжелта-белых тигриных клыков, хранился в большом раскрытом бархатном футляре, вертикально размещённый на двойных металлических пластинах доспеха с нагрудником, обтянутым кожей, кое-где зашитой золотистыми толстыми нитями. Накидка из шкуры тигра-альбиноса, заколотая золотой брошью в форме дракона, изготовившегося к броску, была выстлана на тумбе, рядом расположились яри и нагината со старинными узорами, изображениями невиданных животных на древках.

— Как думаешь, Мотоёри, я умру как мой отец — в бою? — вдруг спросил Хадзиме, внимательно воззрившись на советника влажными глазами. Он остался в одном тонком белом юката, в котором обычно принимал горячую ванну. Слуги, убрав атласную ленту, распустили его длинные волосы. Среди сверкающего металла доспехов и оружия он казался себе мё-о — великим воителем, существом, спустившимся с Небес в бренный мир защищать людей от демонов.

— Не хочу об этом думать, повелитель! — глубокая горестная морщина прочертила лоб Мотохайдуса, на глаза навернулись слёзы.

— Как же ты хитёр, Мотоёри, — улыбнулся вдруг Ёсисада Хадзиме. — Прямо как я!.. Давай-ка мы с тобой поговорим начистоту и без свидетелей.

Мотохайдус, молча, выжидал.

— Во дворце предатель, — сказал сёгун выразительно. — Я хочу этого негодяя обмануть — для того, словно базарный лицедей, расписывал наши якобы стратегические планы перед всеми. Когда шпион донесёт Оде, тот ослабит заслон Нагоя с северного направления и кинет резервы на западную границу. Конечно, в ближайшие месяцы никаких военных походов мы не предпримем, будем оттягивать выступление под любыми предлогами хоть до Нового года, когда замёрзнет река. Дадим Оде время переместить войска и обжиться на ложных позициях. Но это, в общем, дело не твоё, кампаку. Ты мне перевёртыша найди.

Такэда выставляет претензии императорскому дому за Кофу, ведь крепость разорили из-за козней тётушки Саюке! Кстати, а где пребывают некоторые члены императорской фамилии сию минуту? В частности, Саюке-химэ и её юная компаньонка по додзё Кендзо-сама, моя ненаглядная Суа-тянь? И нет известий от старого Сендэя — как в воду канул! И ещё, мэцукэ доносят, будто обидчик Мицухидэ — как его там, Кагаси Тэнгу, что ли, — объявился в Эдо, в квартале наслаждений. Сцапай-ка мне этого тоже!

Нервное напряжение, словно тигр пожирало Мотохайдуса с той самой фразы Хадзиме о здравии Мицухидэ, обращённой именно к нему, Мотохайдусу. С чем приехал сёгун? Что он знает и о чём успел догадаться? Даже нехилые боевые навыки ямабуси тут не помогут! Хатамото, живущие вокруг — схватят и скрутят его, государственного преступника, оторвут конечности… Мало ли чем Ёсисада отмстит за фаворита! Глядя на эмблему сёгуна, он чувствовал себя оленем.

— Я очень люблю Белого Тигра, больше него люблю только императора! — будто в глубокой печали Мотохайдус преклонил голову перед сёгуном.

Ёсисада помолчал минуту, наблюдая — подмечая малейшие признаки истинности или притворства в мимике советника. Потом, нисколько не рисуясь, возложил руку на его плечо, успокоил:

— Я не покину мир рано. Пусть хранитель врат Ракуэна ждёт. Поскольку дел у нас много. И тебе, верный соратник, я приказываю не торопиться с уходом!

Глава 5

Погожий день. Не жаркий, но и не прохладный. После короткого тёплого дождика — трава свежая, покрытая капельками воды. Небо — чистое, нежно-синее. Жаворонки журчали подобно небесному ручейку, голуби неустанно гулили, скрытые среди пышной листвы криптомерий. Покрылись росой беловатые и серые камни на тропе, повлажнел жёлто-зелёный мох на пнях, напитанные живительной влагой кусты кизила и карагача обозначались с чрезвычайной ясностью в прозрачном золотистом свете восхода.

Выйдя на прямую дорогу в квартал увеселений, посланец вынул из-за пазухи клочок рисовой бумаги — изображённый тушью портрет рыжеволосого одноглазого лохматого человека. Переодетые крестьянами, несколько лучших оммицу из его учеников ронинов двигались за ним на расстоянии. Настроение у местных обитателей было, как всегда, праздничное. Звенели разнотонные бубенцы на узких грязноватых улицах, украшенных красно-сине-зелёными бумажными фонариками, тарахтели трещотки, во многих лавках товар могли отдать чуть ли не задаром, или обменять на менее ценные вещи. Люди, переодетые в демонов, в невиданных зверей, скакали по дорогам, пугая и предлагая помериться силами. Одного такого надоедливого «скакуна» Чонг-Ву выкинул с дороги в свежий лошадиный помёт.

Жители готовились к Празднику рубки бамбука. Избранники-силачи: одни, выбранные народом, а другие — высокопоставленными лицами, надели суйкан, подвязали на рукавах тесёмки, обули соломенные сандалии на кожаных шнурках, обмотали голову матерчатыми лоскутьями, сшитыми красной нитью. Избранники народа шли в бамбуковый лес, к храму, и, вытащив катаны, начали соревнование: кто больше навалит зелёных стволов и какой техникой рубки.

Кряжистого сложения человек в длинной накидке с гладковыбритой головой прошёл в игральную комнату одной из городских хижин минка и с достоинством сел на грубый суковатый пол. Тряхнув седеющей бородкой, он приподнял верхнюю губу с торчащими щёткой усами, лихо покосился на человека в татээбоги. Его мясистая ладонь накрыла чёрный стакан, игральные кости звонко защёлкали о бамбуковые стенки. На стол проворно вылетели два кубика. Напёрсточник, скорее всего, жульничал, поскольку игроки недоверчиво переглядывались и ворчали, а когда увидели, что в который раз удача отвернулась от них, как по команде, зароптали. Спрятав жилистые загорелые руки в больших карманах пыльного одеяния, человек, сидящий на полу, закрыл глаза и опустил голову. Охрана с мечами в ножнах, спустившаяся по лестнице, с подозрением покосилась на гостя. Редко в игральном доме появляются такие. Прошлый раз самурай помоложе отказался разговаривать, и его, конечно, пришлось выставить вон из почтенного заведения.

Наконец, открыв глаза, гость резко мотнул головой. Подносчица, девчушка лет одиннадцати-двенадцати, принесла чашку горячего густого супа из овощей и риса. На столе дымились кусочки отварного окуня. От душистого запаха приправ у гостя разыгрался аппетит — он облизал губы, отпил суп из чаши. Похвалил девчушку, она обрадовалась — любила, когда хвалили. Показал ей клочок бумаги, она быстро-быстро закивала, показала характерным жестом «то самое» заведение, и, улыбнувшись, обнажила неровный ряд мелких зубов.

Охрана насторожилась, торопливо подошла и потребовала назвать имя. Гость не назвал имя, а на ухо сказал одному их охранников, что его ждёт, если ослушается приказа и не доложит начальнику, чтобы тот окружил район в радиусе не меньше квартала. Гость устал от бесплодных скитаний по грязному городу, и, в конце концов, хотел решить поставленную задачу, этот гость был старшим братом Шуинсая.

— Сэнсэй Лао, — обратился охранник, лениво переводя взгляд на дверь, — девочка слабоумная и вряд ли видела указанного человека. В Мито народ законопослушный и не станет прятать преступника, тем более столь опасного.

Выражение лица Лао сделалось волчьим, губы надулись, брови тяжело нависли над ресницами и сощуренными глазами. Он выплеснул суп в лицо охраннику и пинком выгнал из игрального дома.

Через несколько минут охрана квартала оцепила территорию вокруг публичного дома. Лао вошёл через центральный вход, где за вертикальной бамбуковой решёткой демонстрировали себя босоногие томные красавицы.

Кагасиро, раскидав огненно-рыжие кудри по розовой подушке, блаженно улыбался, предвкушая страстные прикосновения рук жрицы любви к его телу. Он глядел, широко раскрыв глаз — не желал пропустить ни момента из дикой своеобразной прелюдии, которую начала ойран, девушка с красивой снежно-белой грудью. В комнате стоял полумрак, на тумбочке горела восковая свеча в глубокой чашке, приятно пахло кедровым маслом. Вдруг возбуждение сменилось тревогой, Кагасиро поёжился, проворчал — отдых испорчен. Ойран, заметив перемену настроения клиента, заторопилась приблизиться.

— Отодвинь занавеску, женщина, отойди, — сухо сказал он, быстрым движением руки схватил ремешок в изголовье подушки. Затянув волосы в конский хвост, встал с футона, надел серые широкие штаны, обрезанные на голени, отягощённые поясом и ножнами с мечом, с кинжалами и мешочком с вознаграждением, полученным накануне из рук лорда Коридвена. Набросил на тело старую накидку со стёршимся рисунком змеи, от которой остался лишь чешуйчатый хвост. Стрельнул глазом в окно: на глиняной оббитой до тростниковой щепы стене соседнего дома появились растянутые тени — на крыше синоби? По душе — точно коршуны прохаживались! Вот и расслабился… Зря он не прислушался к словам осторожной Саюке, не взял с комодзинского корабля ни дымные, ни взрывные шары! Недаром же собратья прозвали Кагасиро Рыжим Змеем — всегда-то он, пропахший серой и дымом, выбирался из любой передряги. Сейчас разбойник почувствовал своим затрепетавшим существом, что придётся трудно, как никогда.

Кагасиро схватил пискнувшую ойран, высунулся из комнаты и глянул вниз. Человек, не торопясь поднимавшийся по ступенькам наверх, поднял блеснувшую глянцем лысую голову и холодно произнёс:

— Ты нужен хозяину живой, не валяй дурака, Тэнгу!

Выпустив испуганную женщину, Кагасиро велел ей встать у входа, создав некоторое препятствие полицейскому, взял здоровенную жаровню, и, показавшись в окно, резко прикрылся ей. Дротик звонко отлетел от железа. Разбойник выпрыгнул из окна на кучу соломы в телеге. Расталкивая скакавших людей в масках, он свернул в тесный проулок между домиками, побежал к храму, к толпе зевак, наблюдавших за рубкой бамбука. Два нетрезвых нищих, накрывшихся выброшенными циновками, сонно водили взглядом по незнакомцу, который влез под такое же покрывало и ножом наскоро проделал в нём большие дыры.

Колокол на башне забил тревогу, городская охрана прочёсывала квартал увеселений, по крышам осторожно, но скоро, шли оммицу с Чонг-Ву во главе.

Кагасиро, замаскировавшийся под нищего, отобрал маску у попавшегося в проулке «демона». На условный стук в стенку одной из чайных высунулась огромная башка. Увидев человека в мешковатой одежде из циновок в размалёванной красным рогатой маске, он удивлённо округлил глаза, на широкий лоб с испариной заползли морщины.

— Бодзу, не высовывайся! — предупредил Кагасиро. — Не вздумай лезть на рожон, кто-то проговорился. Я останусь в живых, слышишь, выберусь.

Воин исполинской стати, бывший сохэй, монах, готов был жизнь отдать за Кагасиро, потому что, благодаря Тэнгу, познал радости свободы. Рыжий Змей стал здоровяку в самом деле демоном-наставником.

— Скажи остальным, пусть уходят и ждут распоряжения Онна! — велел разбойник.

— Саюке нас убьёт за тебя! — взмолился Бодзу. — Останься здесь, я скрою.

Зелёно-серые глаза Бодзу повлажнели: он переживал, точно маленький ребёнок, у которого долго задерживались родители.

— Проскользну. Меня не узнают. А вас одних не тронут…

Но Бодзу не мог усидеть спокойно, придумал, как помочь: надо найти какого-нибудь конягу и отвязать, чтобы Змей перехватил его на окраине.

Попрощавшись, пританцовывая, Рыжий Змей выбрался из проулка. На дорожках, во дворах, около буддийского храма Дзему, собралось множество народа. Тут ходили городские полицейские, охранники квартала. Несколько оммицу сновало среди простого люда, их, переодетых в крестьянскую одежду, Кагасиро определял по движениям и по слаженному перемещению — словно гребнем прочёсывали толпу хорошо обученные ситтапики, недавние такие же, как он, бандиты. Они недоверчиво оглядывали каждого встречающегося на пути. Под громкий звон бубенцов и звуки трещоток сосредоточиться было непросто. Охранники то и дело останавливались, осматривали с ног до головы скакавших вокруг них «демонов», требовали снять маску. Рыжий Змей проходил самыми людными местами.

По улице нёсся жеребец, за которым волочился выдранный ремень недоуздка.

— Единственный способ скоро выбраться из города! — словно иглой пронзила мысль. Кагасиро поймал его, ржавшего и неспокойного, заскочил в седло. Пришпорив, помчался в сторону склада, к воде, к пристани, где обычно удил рыбу старый знакомый лодочник. Миновав улицу торговцев рыбой, меж двух складских строений он увидел бирюзовую кайму залива. — Ушёл!!! — понёсся на радостях.

Болас, ловко брошенный с крыши, опутал лошадиные ноги, инерция выхватила Кагасиро из седла. Он опомнился на земле, помятый и грязный, одним движением освободился с помощью кинжала от своей циновки, намного сковывающей движения, и увидел спрыгнувшего лысого человека. Не торопясь, тот подошёл мягкими осторожными шагами, не отводя сердитого взгляда, положил левую руку на оплетённую кожей рукоятку меча в ножнах, напористо спросил:

— Догадываешься, кто я, Тэнгу?

— Мертвец?! — рука Кагасиро готовилась метнуть кинжал.

— Мы будем драться на мечах, — проговорил Лао сквозь зубы. Встряхнувшись, точно мокрый волкодав, он подёргал нервно головой, скорчил гримасу и зарычал. Так перед боем Лао всегда заряжался злостью к врагу.

— У тебя будет пять минут, чтобы поразить меня. По истечению времени… — недоговорив, он выхватил меч и молниеносно атаковал. В отличие от младшего брата, Зотайдо Лао не сдерживал эмоции. Он проводил бой мощно и кричал при каждом ударе, вкладывая в разящий клинок всю свою ярость.

Рыжий Змей, сверкая глазом, защищался, отступая в тень большого склада. Мастер зотай-до значительно превосходил противника возрастом, но орудовал катаной Лао без устали. Кагасиро, непривычный к такому темпу, очень быстро устал, и вскоре уже не помышлял об атаках — только вяло парировал удары. Он рванул в узкий проулок между складами, надеялся, что в нём Лао не сможет ловко работать катаной и станет мишенью для кинжала. Между складами оказалось очень мало места. Змей, перебросив меч из одной руки в другую, с силой бросил коцуку. Лао предугадал: успел подпрыгнуть, упёрся ногами в стенки, сощурился и встопорщил, ехидно улыбаясь, усы.

Кагасиро нахмурился: над ним издевались! Он кинул второй нож и резко переместил катану вперёд — приготовил для защиты. Мастер Лао кувырком перепрыгнул его, глухо приземлившись на ноги.

Бросив назад последний кинжал, разбойник был уверен, что поразил недруга. Повернулся. Лао лежал на земле и придерживал бамбуковую трубку у рта. Дротик уколол Кагасиро в бедро. Усыпляющее вещество быстро подействовало на усталого человека. Сначала Рыжий Змей ощутил недомогание, затем потемнело в глазах, он точно свалился в бездонную темноту.

Чайки противно кричали, кружась над водой между прибрежными островками.

Глава 6

В три дня середины июля укладывается праздник Обон — поминания усопших родственников. Шиничиро чувствовал себя счастливо: тренировки в этот день строго запрещались. Юноша наслаждался ванильным запахом крема, и, наблюдая за служанкой, медленно перебирал шёлковые струны бива и тихо напевал. В открытое окно Рёи заметила Шину и Шуинсая, возвращавшихся из города. Вечером они всегда задерживались в саду, гуляли и разговаривали. Шини убежал в комнату с токонама и убрал на место бива, которую тот сломал бы о голову сына-поэта, если б нашёл. Хотя, Рёи нравилось, и мама была не прочь послушать.

О героических предках императора Тоды никто ничего толком не знал. Но праздник отмечался — для порядка. Собираясь перед буцуданом, вместе с Шуинсаем семейные вспоминали предков рода Абэ, перечисляли их заслуги, восторженно повторяли предание о доблести и подвигах, рассказываемые из поколения в поколение, делали подношения ками.

Строго определёнными движениями и размеренностью чайная церемония создавала покой души, приводила в состояние, при котором душа особенно чутко отзывалась на вездесущую красоту природы. Белоснежные льняные платки и ковш, сделанный из спиленного куска бамбука, — традиционные предметы при подготовке к чаепитию. Рёи, залив чай кипятком, тщательно взбивала метёлкой густой белковый крем, которым украсит рисовые лепёшки, обёрнутые в красные бобы так, что получится красивый цветок пиона.

Ужиная, Шуинсай был по-прежнему строг и задумчив, предупредил сына, чтобы следующие несколько месяцев слушался Йиро и не смел опаздывать. И Шиничиро чувствовал: терпение отца не беспредельно — отец и так едва простил ему прошлую провинность.

— Не дай повода, чтобы мне сообщили о неповиновении — не избежать твоей спине бамбука!

Несмотря на неловкость, ими владело прекрасное чувство близости родных людей. В душе у каждого будто загорелся огонёк и не поделиться его теплом, казалось, невозможно.

Шина, подозревая долгое расставание, находилась в смятении, нервно молчала и пристально глядела на мужа. Волновалась, как ни странно, даже Рёи. Только Шиничиро пребывал в приподнятом настроении и хлопал длинными ресницами, не отводя глаз от отца. Его отлучка из додзё и из дома была для сына полна аромата романтического геройства. Когда-нибудь и про отца он, Шиничиро, расскажет в этот день своим будущим маленьким сыновьям, глядящим на него восторженно расширенными глазёнками… И, конечно, не мыслил и свою он жизнь без славных подвигов.

Иногда в короткие вечерние часы за ужином Шиничиро мог поговорить с папой не о тренировках, пошутить, улыбнуться, послушать истории, которые довелось узнать от простонародья на городском рынке, или от деревенского кузнеца, обрабатывавшего одновременно и додзё Ампаруа, к которому не раз заглядывал мальчишка просто так, полюбоваться на процесс. Хотя вообще-то кузнецы считались колдунами…

Наконец, выпив третью чашку саке, Шуинсай зарумянился, слегка прищурил глаза, сверкнувшие яркими бусинами, и растянул губы, облегчённо вздохнул. Обычная строгость пропала, в движениях и голосе чувствовалась лёгкая развязность. У сына и отца находилось мало тем для разговора. Сегодня, почувствовав натянутость и гнетущую тишину, Шуинсай стукнул себя по коленке и проговорил:

— Как-то старый мастер сказал, мол, не сражайся против женщины и… дуба, ведь в них — один дух и сила. Дерево стоит, не шелохнётся, и женщина порой бывает непреклонна.

Про искусство боя Шуинсай мог разглагольствовать часами, красноречиво и сочно, но шутить не умел — заметно старался разрядить обстановку неловкости. Шина иронично посмотрела на него. Он продолжил:

— Живот спокойный — хорошо — сытый. Живот неспокойный — сходи на место…

— Умереть со смеха! — сдержано рассмеялась Шина, прикрывшись рукой. Служанка улыбнулась шутке к вечернему столу…

— Умирать… — повторил Шуинсай недоверчиво. — Обратите внимания на картины в комнатах — это ведь живые люди, оставившие частицу своей души ради чести. Как бы я хотел, чтобы и мои ученики потрудились так же. Но умирать… «Вы можете красиво умереть в лепестках сакуры, но лучше жить среди бамбука, поверьте», как советовал мудрец. — Тучи — хорошо, как легко на них будет, но без них — легче, ты ведь жив.

— Остановись, данна, оставь философствовать монахам! — ласково попросила Шина. — Мы привыкли, что ты строг и молчалив за столом, а болтовня — на тебя так не похоже!

— Что касается «остановись», — несло Шуинсая. — Время — скрипучая повозка, никогда не знаешь, когда остановка…

Стоило домашним что-то сказать, как он хватался за слово, словно ястреб за добычу, и в развитие своим тревожным мыслям выдавал банальность или пошлость. Редко он бывал дома разговорчивым и весёлым, в основном уходил в думы и молчал — одно из качеств, которое Шина любила в муже, а сын — уважал в отце.

— Отец, как будешь тренировать сестру императора? — с интересом спросил Шиничиро. — Выше четвёртого и пятого дана женщина не поднималась. Получить уровень мастерства выше — невозможно. По природе своей женщина хрупка и получение высших данов может навредить. Сколько случаев, что женщина не выдерживала испытания духа и погибала?! Тело её может быть подготовлено, но дух — нет.

— Я тоже об этом слышала, — сказала Шина, закивав.

Посерьёзнев, Шуинсай ответил:

— В Суа-химэ есть сила. Иначе Кендзо не тратил бы на неё время, даже если бы ему приказал сам император, он сумел бы отговориться. Единственный верный помощник, который проницательнее и мудрее Конфуция, покажет. Время…

Что касалось времени, то оно дьявольски раздражало Белого Тигра. Пропадая в скучных государственных делах, выслушивая неинтересные доклады, сёгун тосковал — по лязгу стали, боевым крикам, жаждал ощутить бесподобное чувство эйфории сражения. Однако надо было разоблачить измену, поскольку Такэда, важнейший союзник, поставил условие: либо полное доверие, либо каждый сам по себе. И, как назло, главарь банды, Рыжий Змей, молчал! Никакие пытки не могли выудить из него ни слова. Кампаку Мотохайдус, который того пытал, рассказывал, что, попадая в руки мучителей, разбойник будто выпускал душу из тела. Его тело как бы принадлежало врагу, но мысли и душа — нет. Мицухидэ подтверждал, будто искусству ухода в Хиган без специального ритуала Кагасиро мог научиться у носатых горных демонов — недаром он звался Тэнгу. Пытки измучили его, он был на волоске от смерти, но говорить отказывался. Ёсисаду Хадзиме сердило мертвецкое молчание Змея, но более нервировало ожидание результата от Мицухидэ, которому он вопреки раскрытым перед хатамото планам вверил лишь ополченцев. Мотохайдус помог советом и тут — светлая голова! — в качестве костяка армии Мицухидэ предложил придать отряды Кендзо — мафиозный, и Зотайдо Лао — полицейский, но состоящий из бывших разбойников и ронинов. Вот у кого железная дисциплина — практически готовые самураи!

Йиро, узнав о том, что мастер Шуинсай не собирался брать его на испытания, не расстроился — знал, что не готов: после победы над ним Суа, путь к высокому дану был ему пока закрыт. Признаться, он обрадовался: тренировать группы учеников и жить дома — гораздо уютнее, безопаснее и веселее, нежели прозябать в горах, где орудовали бандиты. Что касалось Чонг-Ву, то Лао взял его своим заместителем, несмотря на поражение.

Когда у одних накапливались проблемы, у других не находилось совсем. Беззаботный Шиничиро по-прежнему продолжал пропускать тренировки. Когда соизволил прийти, то обнаружил маленького старика с тростью, в чёрных таби и широких штанах с белыми полосами, заложенных в складки на поясе, в кимоно с кружевными рукавами, удлинёнными и растянутыми, словно юката. Он сидел на скамейке и любовался садом. Его седая, точно пух, борода, охвачена коричневым кожаным ремешком у самого подбородка. Нос орлиный, голова овальная, как яйцо, загорелая, сморщенная, точно чернослив. На затылке и на висках — редкие жёсткие серо-белые волосы, образовавшие точно венок. На выпуклом темени сидела мохнатая родинка. Черты лица неподвижные, могли принадлежать и странствующему монаху и мастеру ниндзю-цу одновременно. Но всего больше этот старик походил на итимэ-кодзо, монашка-демона, что подкарауливает путников у дорог, даром что двуглаз.

— Старик, ты не заблудился? — уточнил Шиничиро, подойдя. — Нам не нужны ни садовники, ни слуги. Торговая площадь — в центре Эдо возле стены дворца. Проваливай отсюда, скамейка принадлежит парнишке Шини!

Испытующий взгляд старика, вмиг обратившийся на юношу, стал холоден, точно горное озеро, заставил поёжиться на месте. Птичьи глаза — чёрно-лиловые, как земля после дождя, расширились. Он протяжно свистнул.

В саду появились незнакомые ученики. Татуировки покрывали их плечи. На лбах темнели повязки, на которых изображались два иероглифа кровавого цвета, означавших «Затаившийся дракон» — символ столичного додзё мастера Кендзо.

— Двадцать ударов, — проговорил возмутившийся старик, и продолжил любоваться красивыми цветами.

— Эй, я не знал! — растерялся Шиничиро. И, перескочив через низкую изгородь сада, побежал к Йиро, что тренировал группу малышни.

Йиро всегда готов защитить друга, но тут воздержался: просто так ученики Кендзо никого бы не ловили. Растолкав толпу, рявкнув на Йиро, Шини хотел запереться на складе оружия. Морико, перегородив ему путь, встала в дверном проёме. Её лицо пылало от волнения, отражая борьбу противоречивых чувств. Согласно кодексу додзё, требовалось схватить и сдать провинившегося ученика мастеру, чтобы не создавать соблазн нарушения субординации, но если этим нерадивым юношей оказался Шини, что делать тогда?!

— Не заставляй применять силу! — пригрозил кулаком он. — Отойди, не то получишь!

Ученики разошлись по сторонам, очистив путь синюшным, в наколках, ребяткам Кендзо.

— Прости, Шини-доно, — глухо произнесла Морико, не отошла.

После наказания спина и ягодицы Шиничиро посинели, жутко болели. Не мог ни сидеть, ни лежать на спине. Заботливая Рёи приложила к больным местам компресс из лечебного раствора. Мазь сильно щипала — юноша, постанывая, сердился:

— Я им покажу! Кто мне Кендзо? Старик!.. Морико предала меня! Как могла? Ну, девка… Будет время — докажу им, из чего сделан. Докажу!..

Рёи пыталась успокоить Шиничиро, тот не унимался. Лёжа на животе, на жестковатом набитом соломой футоне, стучал кулаком по полу. Бросая огненные взгляды, от каких, казалось, могла запылать жаровня, он проклинал и старика Кендзо и Йиро, и Морико… и вообще всех, кого не страшно проклясть.

— Уйди от меня, женщина! Я — не слабак, — Шини отогнал служанку. — Сейчас встану и надаю им, как следует. Заберусь в дом Кендзо, припомню… где он живёт? У дяди Лао? — всхлипывал он, шмыгая носом. Не хотел плакать, но слёзы бежали.

«Воин не плачет, даёт лишь выход эмоциям в открытом бою» — одно из правил в додзё, которому юноша следовать пока не умел.

— Вот покажу им, покажу! — процедил Шиничиро, закрыв глаза. Почувствовал тёплую руку Рёи. Она гладила по голове. Не стал отгонять и кричать, успокаивался.

Глава 7

Острые пики пронзали небо насквозь, растворялась в синей дымке заснеженная горная извилистая цепь. Прохладные свистящие ветры гуляли по долинам, перенося опадающую листву с места на место. Плывя над бесконечной тёмной бирюзой дальних вод и сливаясь с бледным холодным небосводом, громоздились мрачноватые рыхлые тучи, одна на другую. Птицы оглашали безграничное пространство протяжными криками; осень и зима на вершины приходили раньше, чем на побережье.

С высоты птичьего полёта этот горный участок, ветвящийся ущельями, распадками, представлял собой обширную долину, заваленную пожелтевшей листвой, с тёмными бездонными пропастями да кривыми логами. «Страна ранней осени» как нельзя лучше приспособлена под изнурительные тренировки. Здесь, среди безлюдных огромных гор, заросших берёзами и соснами, измученных ветрами и дождями холмов со старой бамбуковой порослью, да изолированных от мира на века одиноких деревушек, хранивших допотопный уклад и неинтересных ни одному алчному феодалу, вырастали лучшие мастера рукопашного боя, способные, пожалуй, завалить любого тэнгу. Здесь, высоко в горах, в хмурых неприветливых лесах, в холодные дни и леденящие ночи, тела и души воинов закалялись, точно раскалённая сталь самурайского клинка. Буси крепли духом, «как цветочное вино в дорогом прозрачном сосуде, выставленное под лунный свет» — сказал бы Шиничиро. Да его не пригласили…

Одни воины прибывали в «Страну ранней осени», чтобы стать сильней и выносливей, светлей и крепче, а затем возвращались, откуда пришли. Другие — обретали второй дом на высотах, среди монахов ямабуси, постепенно, год от года, превращаясь в подобие яма-уба, третьи скрывались от правосудия в пещерах или в одиноких забытых деревеньках. В горы по традиции уходили умирать старики, не желавшие дожидаться, когда будут выставлены на смерть родственниками вон из жилищ — древняя традиция! Ямабуси были проводниками в горы устремляющихся к просветлению мирян, сюда, в горы, монахи относили поминальные записки и священные дары, что передавали умершим предкам крестьяне.

По старинной традиции, настоятели додзё рукопашного боя проводили здесь, в «Стране ранней осени», советы, соревнования, обряды посвящения и испытания мастерства высших данов, обменивались с монахами-воинами опытом и учениками, порой оставались навсегда, дабы прожить остальные годы в гармонии с миром.

В Японии трудно найти гору без храма на ней, принадлежащего синто или буддизму, или обеим религиям одновременно. И здесь, на горе Исикари, алея вратами тории, стоял небольшой синтоистский храм Дунгбен. С давних пор в храме проживал и священнодействовал монах по имени Бенйиро, что значит «наслаждающийся миром». Принимал у себя в дому Бенйиро всякий люд и разную нелюдь, и зверей и птиц. Докатывались сюда и бури мирских потрясений, но уже совсем на излёте — ободранными, полудохлыми от голода и страданий доползали сюда осколки мощных враждующих родов. Здесь самураи находили мир, через эти самые тории, врата, проводил их Бенйиро в совершенно иную реальность, где совсем не оставалось места былым разногласиям. В алтаре хранился древний пергаментный свиток — настолько древний, что настоятель Дунгбен боялся и смотреть на него — не то, чтобы притронуться к обветшалой коже. Свиток считался самым важным из многочисленных цукумогами, обитавших в храме — старые сандалии, часы, фонарь, чётки, халат для кимоно и зонтик.

Но, даже не заглядывая в писания, Бенйиро представлял себе, что содержалось в свитке. От пергамента того свет мудрой ясности и чистоты невидимо лучился, он наполнял окрестные горы, и в процессе медитации, раскрывающей сознание, просветлённый человек становился един со всем, что ни есть на земле. Бенйиро знал и любил эту местность — все горные виды с высоты, все ущелья, уводившие куда-то вниз, во тьму и беспокойство неурядиц. Он сам облазил все ущелья и туннели, ощупал каждый камень, приласкал каждое дерево, прикормил каждого демона.

С давних пор — когда так повелось, Бенйиро и не помнил — навстречу осени к храму Дунгбен поднимались группы людей из долин и с побережья. Они ненадолго вносили в размеренную жизнь Бенйиро забавную сутолоку — совсем как макаки, что обитают на деревьях вокруг озера Яро. Все эти люди во многом облегчали настоятелю уход за садом — таскали воду, мели дорожки, подрезали и пропалывали, собирали урожай, словом, помогали по хозяйству. А в свободное от работ время дрались. Случалось, и нередко, кто-нибудь из драчунов оставлял сию юдоль и отправлялся к праотцам.

Нынешняя осень была не исключением. Назвавшие себя Зотайдо два брата привели десятка полтора учеников. Постарше — их тренировал лысый человек с повадкой дракона-волка — жестокие бойцы, не слишком трудолюбивые, но выносливые, старательные. Шестеро помоложе — ярые, жёсткие, но не увидел в них Бенйиро жестокости. В них, молодых, ещё жива была восторженность детства, и красота природы им была ещё открыта.

Сами по себе горы — пространство, у которого необычная геометрия, оттого усталый человек с равнин скоро теряет чувство равновесия и у него кружится голова. Выше в горах труднее дышать, чем в низине. Организм быстрее устаёт, а оттого в движениях появляется несогласованность, неловкость. Кто преодолеет себя — приобретёт особую выносливость и сможет ориентироваться в режиме действий на повышенных нагрузках. Это качество превращает бойца в опасную машину убийства. И это единственное, чему мог научить Суа он, Зотайдо Шуинсай.

Тренировки начинались ранним утром. Не особенно изнуряющие, ведь впереди ещё целый день хозяйственных забот. В основном Шуинсай гонял учеников по пересечённой местности, учил ориентироваться в пространстве. Вечером же преподавал молодым бойцам тактику синоби — необычную для додзё Ампаруа, где ребятишек обучали только боевым навыкам буси, хоть и называли «ниндзя» — ради прилежания. Ночь была короткой передышкой и опять на ранней заре — подъём, пробежка и недлинный ритуал «вдыхания света» с благодарностью Аматерасу.

Со склона сквозь чахлую высокогорную поросль едва виднелся далёкий хмурый берег Восточного моря. Мастер Шуинсай, постояв немного и напрасно поискав глазами Ампаруа, вдохнул чистого похолодевшего воздуха, спустился в распадок и сел на листву, поджав под себя ноги. Завязал глаза, прислушался: только шум «прибоя», создаваемый собственным кровотоком, да горный унылый ветер… да близкий шорох за колючим кустарником за спиной! Перестав улавливать шорох, он резко отклонился назад, лёг на спину и поймал ногу Суа — в который раз атака в прыжке не вышла. Вскрикнув от боли, девушка упала в листву. Шуинсай снял повязку и строго заметил:

— Изучи местность перед боем. — раз… Никогда без отвлекающего манёвра не прыгай на медитирующего ниндзя, тем более, на мастера! — два.

— Да, учитель, — поднявшись, покорно ответила Суа. И приготовилась отжиматься на пальцах.

— Два круга вокруг того березняка с ношей из камней, — махнул рукой он, подозвав невысокого худого корейца. — Пак, проследи, чтоб до захода солнца Суа вернулась в деревню Хайкан. — Утром продолжим.

— Да, сэнсэй. — Суа выглядела — само почтение.

— Сэмпэй… — строго поправил мастер. — Не доберёшься вовремя в деревню, не получишь еды.

Паку не пришлось выдвигаться на поиски Суа. Девушка прибежала на закате, стесав коленки и локти — падала не раз и ушибалась о валуны. Ничего себе, правда, не вывихнула, не сломала. Выбилась из сил, болели мышцы, ломило кости, подкашивались натруженные ноги, сипело горло. Отдышалась и успокоила бешено колотящееся сердце она нескоро — никогда Кендзо не гонял её, принцессу, столь жестоко! Суп из морских водорослей и два небольших рисовых колобка с начинкой из окуня показались ей божественным кушаньем. Но перед ужином принцесса, босая, ещё принесла несколько вёдер воды и развела огонь. Она сердилась на саму себя, но терпела — только бы ежедневно видеть Шуинсая…

Накрывшись оленьими шкурами, Шуинсай, Суа и ещё несколько учеников, трое юношей и две девушки, сидели вокруг костра около огромной хижины, что предоставил им Бенйиро. Пили горячий бульон и молчали. Костёр потрескивал, время от времени, когда подбрасывали хворост, выстреливал рубиновыми искрами. Золотистый мерцающий свет играл на задумчивом лице мастера, переливался позолоченной сталью на седеющих висках. Ученики выжидающе смотрели на него. Суа, расправила плечи, вздохнула. Оборвав гнетущую тишину, Шуинсай заговорил:

— Задача, в общем, несложная. Вы должны пройти дистанцию по ущелью и лабиринт туннелей. Каждому дадут небольшой кусок карты с маршрутом, на карте указаны места расположения трофеев — нэцкэ.

— Что за нецики такие? — поинтересовалась Маи, яркая и смелая красавица. — Как их носят?

— Это такие застёжки на пояс… со старой родины. — Пояснил Шуинсай. Он показал висевший у него на поясе кисет, перехваченный шнурком. Узел шнурка был спрятан внутри небольшой костяной безделушки, изображавшей радующегося жирного монаха.

— Как живой! — позавидовала девушка. — А можно будет такую оставить себе?

Шуинсай покачал головой, продолжая инструктаж.

— Лао по шее надаёт — он сам вырезает нэцкэ, нервы лечит; всегда берёт их с собой на испытания и сам расставляет. Попросите хорошо — может, и подарит… В общем, так. Соберёте и принесёте трофеи в храм — значит, прошли испытание. Но! Понадобится выносливость, способность мгновенно ориентироваться и безупречная реакция. Страховки не будет, не надейтесь. Больше скажу: вам нужно опасаться учеников Лао. Сами видите — дядьки взрослые, серьёзные, злые. Служили в войске. Разбойничали. Хуже того — учились у Лао. Поэтому никто из них не постесняется убить вас, чтобы отнять кусок карты с отметками трофеев или вашу добычу. И никто не станет их за это карать, потому что испытание — игра со смертью. Вам придётся опасаться и друг друга, потому что сдавший трофеев больше всех — быстр, осторожен, удачлив, умел. Обладающий этими качествами получает пояс высшей ступени, а это учитывается при назначении мастером в додзё или на должность в полиции и армии императора.

Он говорил холодно и отрешённо, глядя расширенными глазами в огонь костра.

— Можно отказаться сейчас или никогда. Вы достаточно взрослые, чтобы выбрать путь в жизни. Когда-то ваши родители выбрали свою стезю. Они точно так же решали, остаться на пути воина, или сойти, ведь добывать пропитание можно по-разному: крестьянским трудом, ремёслами, или торговать… Теперь настало время думать вам.

Ученики оживлённо заговорили, закрутили головами. На лбу юношей проступила испарина, бросило в холодный пот. Они пытались сохранить спокойствие, скрыть тревогу под маской уверенности. Но тщетно — напряжение и невольные движения руками выдавали. Девушки озадаченно озирались по сторонам: умирать не хотелось. Бросали вопрошающие взгляды на парней, но те, замкнувшись, старались не смотреть им в глаза. Взгляды одних потупились, а у других — вспыхнули искрами, но никто не отказался. Их было пятеро, не считая Суа, и каждый давно вынашивал честолюбивую мечту — стать мастером, прекрасно понимая, что чувства не должны взять верх над целеустремлённостью.

— У одного из вас, — оглядел Шуинсай девушек и юношей, — появится комната в трёх додзё и собственный отряд учеников. А ты, Суа, старшая из всех, пока думай. Если тебе не нужно место мастера, тогда что держит тебя?

Под проницательным взглядом учителя она поёжилась… нахмурилась.

— Я уже подумала, сэмпэй, не нужно снова и снова повторять, — недовольно ответила девушка, скинув оленью шкуру с плеч на землю. Решительности ей было не занимать.

— Итак, — промолвил Шуинсай, кивнув. — Утром взойдём на Исикари в храм Дунгбен, чтобы просить богов о благосклонности, а оттуда сразу же…

Раздалось ритмичное цоканье, будто конь бодро шёл по горной дороге. Вскоре возле костра появился бородатый старик в мешковатой одежде, и штанах, плотно обмотанных до голени. Сбросив со спины связанный верёвкой хворост, он проворно подхватил его, наклонившись. Стало заметно: он гораздо ниже ростом, чем выглядел — стоял на высоких гэтта. Шуинсай позвал, предложив выпить горячего.

— Посидите с нами, Бенйи-сама! Всё в заботах, всё вы где-то пропадаете. Нынешней осенью мы встречаемся, кажется, в третий раз. Даже поговорить не удаётся.

— Наверное, четвёртой встрече, Шуи-сан, вовсе не бывать, — улыбнулся монах, потряс бородой.

— Кто знает, дорогой, Бенйи-сама, кто знает? — развёл руками мастер, поднявшись. — Хотя… — Шуинсай иронично улыбнулся. — В прошлый раз вы задавались этим же вопросом!.. А, по-моему, выглядите великолепно.

Настоятелю шёл девяносто третий год.

— Не так уж, Шуи-сан! Здоровье не то, что прежде, — признался он грустно. — Кашель душит — порою так, что до земли сгибает… — выйдя на свет костра, старик испытующе оглядел компанию учеников, приятно удивлённых знакомством.

Есть люди на свете, которым стоило перешагнуть особую точку во времени, как возраст переставал влиять на внешний вид. Сей период миновал и настоятель храма Дунгбен. На вид ему — не больше семидесяти. Но руки — жилистые и крепкие, толстые в запястьях, как ствол бамбука, полусогнутые, с лёгкостью держали охапку хвороста. Плечи старика — широкие и покатые, а сам он грузный и чуть сутулый, а шея прямая и мощная, бычья. В ушах, несоразмерных лицу, сверкали чистым янтарём круглые серёжки.

— На здоровье жалуетесь, а хворост собираете охапками! — обронил Катсу, сидящий рядом с Маи. Шуинсай зыркнул на него, невежу.

— Хи-хи-хи… — Бенйиро ничуть не обиделся. Вытянул ветку из принесённой им кучи и подбросил в костёр, взметнув искры. — То уже не старые ноги носят меня, а душа. Душа-то не ходит по горам, усталости не знает. Душа-то к миру прилежит, который настоящий. А этот мир — всё тут нам только кажется: горы, ветер, холод, далёкое или близкое, красивое или безобразное. Я скоро совсем уйду туда, где свет неразличения.

— Как ску-учно! — Маи надула губки.

— Бенйи-сама, — любознательного Катсу зацепило что-то в словах монаха. — Если всё здесь иллюзия, почему бывает больно, когда случайно, не глядя и не ожидая, обо что-то ударишься? Мы же не видим того предмета, что в нас летит — значит, не порождаем иллюзий.

— Твоё сознание думает, что оно ограничено лишь тем, что видит сию минуту. Это иллюзия омрачённости. — Монах старался объясняться предельно конкретно. — На самом деле твоё сознание безгранично, и оно — не «твоё», оно общее для всего мироздания. Иллюзии порождает само Сознание Мироздания, которое целиком в тебе не помещается, и потому появляется ограниченность — ты сознаёшь себя отдельным от всех существом.

— И то, что мы здесь сидим у костра — иллюзия? — Катсу «несло».

— Конечно, — утвердительно кивнул монах. — Ты видишь не всё и не всех, так сказать, «присутствующих»… Вот ты видишь, например, белую крысу? Нет? А крыса тут!

Бенйиро протянул руку по направлению к Катсу — на раскрытой ладони монаха уютно устроился белый комочек.

Было так: много лет назад в пристройке-складе храма Дунгбен завелись крысы. Бороться с хвостатыми безобразниками старик не стал — Дайкоку рассердится, ведь если бы крысы не прогрызали дырочки в его мешке, волшебный рис не просыпался бы людям в руки достатком и богатством. Перенеся мешки в хижину, залатал их, оставлял на складе горсточки риса и проса. Крысы рис съедали в первую очередь, а просом лакомились неохотно. Вскоре корм кончился, грызуны постепенно перебрались в дом — старик выделял им маленькие порции каждый день, наблюдал. Они настолько привыкли кормиться под его присмотром, что потом не показывались, если тот отсутствовал. А когда находился рядом, аппетит у крысок был отменный и настроение — прекрасное: они, чувствуя добрую ауру кормильца, дружно жили и весело попискивали под печью.

Бенйиро привязался к ним, дал имена. Пятнистого звали Киёши, он долго спал и гулял только ночью; тёмно-коричневого — Риота, он, толстый и нахальный, играл в догонялки с братьями и пищал тоньше других, а белого, как молоко, да худенького, шустрого — Сява.

Смешно сказать, эти трое по характеру были копиями сыновей Бенйиро! Когда становилось грустно, одолевала тоска по детям, отправившимся со старым Уэсугой, ещё до нынешнего Ёсисады Хадзиме, воевать на «Острова непокорных», он разговаривал с крысками, изливал им душу. Бенйиро чувствовал при этом, что разговаривает с родными детьми — не только чувствовал, был уверен в том, что неспроста такое совпадение обнаружилось в его стариковской жизни… И они, его сыновья, вытаскивая острые бледно-серые от пыли и золы мордочки из-под печи, шевелили усами и выходили. Сява любил старика не только из-за обильного угощения, но и нравилось ему спать на оленьей накидке, в которую хозяин заворачивался на ночь. Белый крысёныш по-настоящему доверял настоятелю и не боялся выбираться из укрытия даже днём.

Жена старика, пусть ей на райских кущах Ракуэна ложе будет осыпано лепестками сакуры, не понимала дружбу с крысами. Она, женщина добрая, испытывала отвращение к голохвостым — в прошлой жизни, наверное, была мышкой, а ведь мыши с крысами не ладят… Иногда кто-нибудь из сыновей-крысят требовал обеда или ужина раньше времени, выбегал из-под печи и носился по полу хижины. Тогда она сердилась: кричала и визжала одновременно. Как-то пустила в дом кота. Одного хвостатого гостя кот задушил, двоих — напугал. Старик понял: их сын погиб… Бенйиро пару раз наградил жену оплеухой, загрустил. Прогнав кота, ждал. И дождался… Вернулась белая крыса.

Рин, жена Бенйиро, умерла от продолжительной неизлечимой болезни, и Сява-сан мирно жил со стариком уже сорок лет.

— Столько не живут, — громко сказала Суа. — Крысы, — добавила она, поймав на себе недоумевающие взгляды товарищей. До них начинало доходить, что именно Суа сказала: «старик Бенйиро — лжец»!

Сява злобно вытаращил на Суа чёрные бусинки, шевельнул усами.

— Хи-хи-хи, — старец закатился тоненьким смешком. Поднёс крысу к себе, накрыв рукавом кимоно, и тут же развёл обе руки в стороны. Суа вскочила, как ужаленная — из-за пазухи у принцессы выпала… белая крыса.

— Сява-тянь, сынок, поди ко мне, — под общий хохот позвал монах. Крыс вальяжно шествовал мимо костра к Бенйиро. — Сява-сан не простая крыса, он — хэнгэ, демон.

Погрызенной головкой сыра желтела луна. Серебряные крошки звёзд сияли в небе сквозь тонкую прослойку бледных облаков, похожую на газовую ткань. Звёзды отражались на дрожащей поверхности воды небольшого высокогорного озера Яро. Из него ученики Шуинсая днём черпали воду вёдрами и заливали в систему бамбуковых трубок, которая доставляла её в бассейн у хижины, где сейчас для них готовилась общая баня.

В середине просторной комнаты располагалась каменная печь с котлом, в который изливалось несколько трубок. Дым поднимался свободно вверх и выходил из отверстия в высоком потолке. Вокруг печи было просторно. Пол, устланный шкурами, мягкий, точно шерстяной ковёр. Места на шкурах старик отдал гостям, а сам предпочёл циновку.

Котёл закипал медленно, но его хватало, чтобы долить кипятком большую ёмкость для общей бани. И взрослые, и подростки без различия пола — раздевшись, мылись в ушатах, а после степенно забирались в сэнто, горячий парящий бассейн и устраивались на приступке, окунаясь по плечи. Самураи ничуть не опасались «потерять лицо» — мечи явно мешали, и они снимали оружие. Суа, по идее, совсем не имела права показываться перед низкорождёнными без одежд, но тут ситуация позволяла: принцессы Ямато могли принадлежать божествам как жрицы, но не заниматься боевыми искусствами!.. Поэтому раздеться и голышом влезть в общую баню уже не казалось Суа таким уж невозможным делом. В конце концов, она ведь ни с кем не целуется — чего тут неприличного! К тому же вместе со всеми — мужчинами, мальчиками и девочками — в бассейне расслаблялся и её Шуинсай…

После водных процедур запахло смесью влажной соломы с глиной и паром. Новизна необычной обстановки захватила гостей, они не могли уснуть. Внутри отдельной нока, в темноте, пронизанной янтарным светом из отверстий в ткани, прикрывающей выход и два окна, перешёптывались юноши, похихикивали девушки, царило оживление, точно накануне праздника. Шуинсай, закутавшись в шкуры, сидел и разговаривал со стариком, интересуясь его детьми да рассказывая про жизнь свою и брата. Суа глядела во тьму потолка и не без интереса слушала беседу. Ей нравился бархатный голос мастера, чудилось: она знала его давно, в какой-то из прошлых жизней он уже принадлежал ей. Или она ему… Старик, ничуть не стесняясь девушек, похвалялся своей не угасшей мужской силой, что явила себя в бане, а Шуинсай рассмеялся от души и поделился знаниями в области стимулирующих трав и продуктов.

— Всегда ли саке расслабляет его? — подумала Суа. — Он достаточно выпил, но вёл себя безупречно. Во дворце, среди притворщиков, ленивцев и чревоугодников, становилось тоскливо, только несколько приближённых брата заслуживали уважения.

Старик неожиданно замолк и громко засопел.

— Так… — вдруг серьёзно сказал мастер, повернувшись. — Спать!

Ученики перестали возиться, затихли. Суа вспоминала, лёжа на толстом мате без сна, как однажды после обильного ужина приближённые сёгуна разошлись по домам, а сам Хадзиме, отослав евнуха и наложниц, взял лампу и пришёл в комнату сестры. Суа готовилась ко сну, сидя перед круглым серебряным зеркалом. Удаляя косметику с лица влажным платком, сделала вид, что не заметила брата. Отложив платок на низкую тумбочку, разглядывала в зеркало лицо.

— Здравствуй, Суа. — Хадзиме наклонился над ней. Она отвернулась, скривив губы — от брата пахло саке и луком. Он положил руку на её открытое белое плечо, поцеловал в шею, встал на колени и обнял за талию. — Я удручён.

— Ты всегда не в духе, когда заходишь ко мне! — не стерпев, ответила она свистящим шёпотом, следила за его раскрасневшейся щекой. — Долго мне терпеть такого брата?.. Долго мне притворяться сестрой не твоей, а полоумного Тоды?

— Не груби Белому Тигру! — Хадзиме схватил её за левое запястье, потянул на себя, заключая в объятия. Сопротивляясь, Суа оттолкнула его, прошипев змеёй:

— Братец, ты дождёшься!.. Больше не вынесу домогательств, я — не одна из твоих шлюшек, ты не вправе владеть мной, опротивел! Однажды я тебя убью, клянусь!

— Конечно, — усмехнулся он, поднявшись. — Твои многолетние тренировки… Будь ты сильнее хоть самого Кендзо и любого из его бандюг, но ты — женщина! Мои наложницы бесплодны, или хуже — рожают девок. Близится круглая дата со дня разгрома Белым Тигром эмиси Хоккайдо, а также — Праздник Весеннего равноденствия Сюмбун-но хи, и по традиции каждый высокорождённый даймё являет солнцу и народу наследника. У меня — никого, я в глубоком отчаянии!

— Не они приносят испорченные плоды, а ты!.. Или забыл о выкидыше… от тебя, братец? — Суа проговорила с невыносимой горечью.

Плотно сжав губы, он удержался от грубого ответа. Суа встала, глядя на него остановившимся взглядом.

— Ты снова захотел меня, слизень несчастный? — нутро заныло в ожидании неминуемой ссоры, которая случалась регулярно на протяжении многих недель. — Мне безобразно чувство, когда касаешься и мнёшь моё тело. Ты не Сусаноо, я — не Аматерасу! Ты, шутя, перекусишь моё ожерелье, но мне — ни за что не перекусить твоего меча! Детей у нас не будет!!!

Оранжево-жёлтый свет догоравших свечей играл на её крепких круглых плечах, придавая матовой коже розовый оттенок.

— Пожалуйста, Суа, любимая, только ты в силах спасти род Белого Тигра, — Хадзиме пал ниц перед ней, и, подняв голову, умоляюще попросил: — Мне нужен здоровый наследник. Ты — моя надежда!

— Смотреть на тебя невыносимо, — покачала она головой, нахмурившись. — Поделись одной из своих наложниц с вассалами, чиновниками или генералами. Да, твой любимчик, Мицухидэ, что постоянно тебя спасает, играючи решит и такую твою проблему… Поражаюсь, как ты не привёл его сегодня… ко мне!

— Ты — дерзкая нахалка! — выпалил Хадзиме, и, задрожав от злости, бросился на сестру с кулаками. Она ловко поймала руку и крутанула в запястье — ошеломлённый сёгун свалил перегородку, прорвав шёлковую обивку. Некоторое время он лежал, непонимающе глядя в потолок. Затем встал, мазнул сердитым взглядом прибежавших ёдзимбо, и покинул комнату, дрожа от гнева…

Впервые за долгое время Суа приснился цветной сон, в котором она лежала на поляне, залитой солнцем, среди лилий, белых и красных роз. От аромата приятно кружилась голова, сквозь красочную пелену нереальности она чувствовала тепло, подобное тому, которое испытываешь, находясь с дорогими людьми. Рядом сидела мама, одетая как крестьянки, а папа и Шуинсай вместе носили охапки душистого сена, заготовленные на зиму для коровы. Суа знала, что её собираются отдать в храм, чтобы она стала мико и не пачкала руки крестьянским трудом… Но вдруг рядом появился брат Хадзиме и сказал, что договорился с богатым господином, который согласен взять её, Суа, себе на содержание — в качестве майко, в обмен на её девственность.

Суа проснулась от громких криков испуга: девушки визжали, сбившись в кучу, прикрывшись шкурами. Парни сонно переглядывались. Утренние бледно-синие лучи солнца, струившиеся в окна, выхватили белую толстую крысу с длинным розовым хвостом. От пронзительного девичьего визга крыса заметалась из угла в угол, и, наконец, спряталась под печь. В хижину вбежал мастер Шуинсай, следом — старик Бенйиро. Первый недоумевал, второй тонко расхохотался.

В это утро они так и не смогли отправиться на Исикари. В Дунгбен принесли известие — на деревушку Хайкан, что располагалась далеко внизу ущелья, западнее храма, напали горные бандиты: загнали в глубокую яму мужчин, забрали запасы риса, увели несколько голов скота, надругались над женщинами и детьми. Обещали вернуться, когда крестьяне соберут выкуп, и жители Хайкан понимали, что им несдобровать. Видя, как тренируются ученики братьев Зотайдо, посланники деревенского старосты решили обратиться за помощью к ним.

— Уходи, пока цела! — раздражённо вскричал Лао, подбежав к Суа, заглянул в лицо, едва не поцарапав седой щёткой усов. Перед глазами принцессы багровела неприятно вытянувшаяся помятая волчья физиономия мастера. Суа сохраняла спокойствие, стиснув зубы. От Лао разило саке и здешним деликатесом — маринованными ламинариями. Старший Зотайдо ярился — размахивал руками, толкался, гримасничал, но ученики привыкли к такой манере и не реагировали, они знали, что мастер столь необычным способом испытывал их на прочность. Шуинсай, наконец, остановил расходившегося брата.

— Никто не покинет отряд, слышишь, перестань! У каждого воина своё предопределение… — последние слова прозвучали глухо, и некоторые поняли, что подразумевал младший Зотайдо.

Мастер своего дела, помешанный на совершенствовании живых боевых машин, Лао проводил в тренировках дни напролёт. Учеников он считал статистическими единицами, «средством для достижения цели в руках умельца», и не более. В отличие от Шуинсая, Лао не дорожил никем из учеников, самоотречение считал «основой-наконечником воинского совершенства», не чувствовал вины за смерть, разговаривал только по мере необходимости, не вдаваясь в подробности, не приветствовал индивидуальный подход. Не испытывал Лао к ученикам ни дружбы, ни симпатии. Ничто не могло разжалобить старшего Зотайдо, казалось, по его венам бежала ледяная вода, а сердце — осколок гранита. Он мог дюжинами посылать на смерть, затем тренировать новобранцев и отправлять снова. Подчинялись ему беспрекословно, знали, что ослушание наказывалось.

— Вы погибнете, недоучки, — проговорил Лао жёстко, бросив в стоящих кучно учеников горсть камней. — Я уже вижу вас, мертвецов, в земле!.. Пшли вон!

Ученики молчали, глядя на мастеров, кто внимательными, кто преданными глазами. Лао, сев подле костра, поднял дожарившийся кусок говядины, удовлетворённо улыбнулся:

— Значит, готовы умереть? — торжество разгладило черты его лица. — Духом зрелый настоящий самурай всегда готов проститься с жизнью. — Лао поднял и оглядел лоснившийся от жира аппетитный кусок. — Жизнь — ничтожна! — откусил и поморщился: кусок не успел остыть. — Честь — вечна! — горячая сальная капля потекла по бороде.

— Но ВЫ — не самураи! — заорал Лао. — Только посмейте умереть! Думаете, смерть спасёт вас от меня? Х-ха! Если узнаю, что кто-то из вас мёртв — догоню и убью!

Отряд новоявленных свеженатасканных диверсантов и два мастера выдвигались к деревне Хайкан. Озёрные макаки тихо сидели на деревьях, провожая взглядами странных людей. До деревни путь не близкий. Ведя свою небольшую армию, Шуинсай и Лао делали привалы.

Белёсый туман плоскими слоями стлался над лощиной, которая постепенно окрашивалась багряным цветом, и вскоре тьма уже не превращала в человеческую фигуру каждый колеблющийся куст и корягу.

Глава 8

Три дня Шиничиро не появлялся ни на тренировках, ни дома. Шина, вернувшись с поля, увидела записку — несколько иероглифов манъёганы, выложенных на циновке стеблями сельдерея: «Прости, мам, вернусь не скоро, если вообще вернусь».

Закрывшись в комнате, она неслышно плакала, причитая:

— Зачем, Шини-тянь? Чего добиваешься?

Шина волновалась. На следующий день она успокоилась, когда знакомые сказали, что несколько раз видели её мальчика.

В чём провинился? Она подозревала, что Шини что-то натворил, но спрашивать у Кендзо не имело смысла: старик не сказал бы, он вообще мало разговаривал, только кивал да хмурился. Наконец Йиро поделился услышанным от односельчан. Оказалось, в доме Кендзо кто-то пролил чернила на его постель, напугал служанку и забрал рыбу. Старик сразу подумал на бездельника Шиничиро. Теперь рассерженный Кендзо отрядил на поиски Шиничиро несколько своих якудза.

Шиничиро донесли, что старый мастер зол и не станет выслушивать его оправданий. По возвращении его ждало рекордное количество ударов бамбуком, затем курс тренировок, разработанный сэнсэем «Затаившегося дракона» для нерадивых. Юноша прекрасно понимал, что будет, появись он в Ампаруа, поэтому возвращаться не торопился.

Морико не посмела укрывать Шиничиро у себя дома. Мало того, пообещала рассказать, что не покинул тот Ампаруа, а живёт у друга. Юноша, схватив предательницу за шиворот, затолкнул в дом и задвинул за собой перегородку.

— Ты что? — зашипел он, приложив палец к губам. — Мне конец, если старый доберётся до меня! Дай хотя бы переночевать. Утром уберусь, обещаю. Я не ел много дней.

— Украл у мастера рыбу, — она сердилась. От прежней мягкой доброй девушки не осталось и следа. — Значит, ел.

— Обменял на рисовые колобки, — помялся Шиничиро, поглядев по сторонам. — Рыбу ведь надо чистить. Тихо ты, не кричи!

— Если не пропустишь — получишь! — девушка всерьёз была настроена враждебно. На её милом лице читалось недовольство.

— Давай лучше обниму тебя. — Он заключил девушку в объятия, хотел поцеловать. Ударив юноше коленом в пах, Морико выскользнула из дома.

— Урод!!!

— Глупая… девка!.. — боль внизу живота — тупая, невыносимая, проходила медленно. Через некоторое время утихла, но юноша всё равно ощущал себя опустошённо. Нигде не нашлось поддержки. Оставалось сдаться, вынести наказание да вернуться домой. Нет, не дождётся противный дед! Откуда было знать юноше, когда хамил, что этот глубокий старик — прославленный Кендзо?.. Сам виноват!

Шиничиро убежал из дома Морико. Да, зря проделал столько ри, лучше бы послушался Хаору…

Лучший друг Зотайдо Шини по имени Микачи Хаору давно отошёл от суматохи тренировок, никому не подчинялся, слушая лишь зов сердца и звуки порой пустого, но всё равно отчего-то толстого живота. Его родители постарели настолько, что оказались неспособны держать оболтуса в узде. Теперь вся его непутёвая жизнь состояла из крепкого сна, хмельного саке, горсти риса с кусочками морского окуня да смазливых юдзё в борделях. Хаору жил на побережье Тихого океана в джонке, которая нуждалась в ремонте. Иногда он подбирал и перевозил на острова Идзу с Хондо и назад мелких торговцев, желавших поживиться контрабандой зелёным стеклом, что добывали на Ниидзиме, самураев-ронинов, искавших сообщников среди ссыльных акуто, или монахов нитирэн, добиравшихся в храм Тёэй-дзи. Если Хаору подряжался работать проводником и перевозчиком, то за услуги получал еду, ценные вещи, обзаводился новыми друзьями. Но почти всегда он воровал, придерживаясь старого правила дядюшки Ичаня: «Не можешь заслужить или заработать, так возьми, ибо хозяин вещи не тот, чья она, а тот, у кого она».

Отходя от дневного сна, опухший, он сидел на серо-чёрном камне и хмуро глядел на зыбкую воду океана, слушая жалобные крики чаек. Холодный ветер, чертя на воде причудливые линии, дул ему в спину, щипал жирные бока. Невольно парень перевёл ленивый взгляд на прибрежную траву; она, высохшая, желтела. В траве, около раздетых трупов, лежало что-то блестящее и разноцветное.

— Никуда не денется, — пробормотал он, съёжившись. После вчерашнего загула Хаору чуть не лишился жилища. На его худую джонку позарились преступники, выдававшие себя за бродячих музыкантов — засели внутри и не пускали подвыпившего хозяина на борт. Хорошо, что Такисиро, «Бамбуковый мореход», — так парня называли знакомые, — отдыхал в борделе не один, а с приятелями-самураями! Вернувшись с подмогой, Хаору со товарищи живо расправились с захватчиками, разделив их добро между собой. Теперь Хаору ждал вдохновения, чтобы подняться и рассмотреть вещь получше. Она, наверное, ценная; украдена у кого-то знатного. Тут, в Тиба, близ Эдо, каждый день ловили лазутчиков, происходили стычки между самураями да бандитами. Время неспокойное, не удивительно, что случайно перепала хорошая вещь! Всегда парню везло — Эбису, бог рыбацкой удачи, не отходил от него ни на шаг. С бандитами ли он якшался, или пребывал в компании самураев, но Удача его любила: те и другие стремились вознаградить проводника Хаору.

Дальние кусты раздвинулись, на тропе появился запыхавшийся Шиничиро. Отдышавшись, он вымученно улыбнулся и медленно подошёл, всё ещё глубоко вздыхая.

— Шидзин! — Хаору вяло покачал головой. — Что, дело плохо, да?

Шиничиро, подступив к другу вплотную, кивнул. Хаору, криво усмехнувшись, позвал его на джонку.

— В лодке, там, есть немного пойла, бодрит как нельзя лучше. Стащил вчера с прилавка, — он потёр крупный поцарапанный нос, сощурился, поглядев на солнце. В широко распахнутом вороте кимоно темнела загорелая волосатая грудь. Глаза тонули в отёчных мешках, проткнув которые, казалось, можно пустить саке. Углы рта опущены, в них скопилась побелевшая слюна. На нелепых при таком пузе узких бёдрах штаны удерживались широким, богато тиснённым ремнём с толстой гравированной пряжкой, в которой сидело две капельки бирюзы. Эта единственная ценная вещь осталось после дяди, дом которого сожгли бандиты, а сам он переехал и некоторое время прожил у отца Хаору — Микачи Хироши.

— Отходим, Бамбук, — попросил Шиничиро. — Тут вряд ли безопасно!

— А-а, сейчас. Немного…

— Знаю твоё «немного»! — рассерженно бросил Шиничиро, умывшись, забрался на борт джонки, наклонился и заполз под дырявую крышу кормовой надстройки. Скрипели под ногами рассохшиеся бамбуковые жерди, связанные гниющими верёвками.

Тело и ум Хаору вялы и ленивы, в глубине души он боролся с завистью к деятельным людям, у которых, он знал, бывали достижения и радости, тогда как свою бесполезную жизнь на старой джонке парень откровенно прожигал — в увеселительных заведениях с компаниями бродяг. Он жил правилами, непонятными Шиничиро, обитал в мире туманной мглы, проникнуть в неё было трудно, почти невозможно. Хаору, впадая в депрессию, мог днями молчать или часами бормотать одно и то же. Порой не замечал он ни вещей, ни людей, если они так или иначе не попадали в приход или расход его обособленной жизни.

— Ты ведь не захочешь попасть в лапы старого Кендзо и пострадать как мой сообщник?..

— Сдурел, что ли? — увеличились маленькие серые глаза проводника, взгляд прояснился, парень будто вмиг освободился от похмелья. Разгладилось помятое от сна лицо. — Убираемся отсюда!

Хаору запахнул кимоно, скомкав, подобрал вещицу в траве, и, разглядев, изумился. Короткий кинжал, украшенный синими, красными и чёрными камнями, наверняка драгоценными. Лезвие изогнутое, с двумя выломанными зубчиками, испачкано в запёкшейся крови. Ножны отсутствовали. Глаза парня заблестели, он чихнул — от рукоятки пахло кисло-сладким ароматом.

— Садись за механизм, подымай паруса — позвал Шиничиро, высунув голову из окошка. — Я — на корме, возьму весло.

Джонка Хаору представляла собой небольшую одномачтовую бамбуковую лодку с кормовой надстройкой с окошками, которые плотно закрывались изнутри листами из потемневшей дранки. Прохудившаяся крыша накрыта скреплёнными тростниковыми циновками. Внутри в сумерках лежало на полу множество различных вещей — ценные, и те, что нравились хозяину безо всякой причины. Одни валялись у входа, приготовленные на обмен, а другие в углах — у стенки перед педальным механизмом, которым в одиночку можно ставить прямые паруса-жалюзи — являлись украшением плавучего жилища. Пахло влажной соломой и рыбой, и, когда заполз Хаору, — не стиранной одеждой.

Такисиро, или «Бамбуковый мореход», усердно крутил педали босыми ногами, напевал себе под нос бодрую песню. До ушей Шиничиро донёсся глухой звук дребезжащего механизма. Джонка удалялась от берега.

Семь якудза, забежавших на песочный холм, наблюдали за лодкой, которая превращалась в тёмную щепку. Тот, что повыше — улыбался, качая головой — Йиро. А те, что пониже, приготовились живо вернуться в Ампаруа, ученики Кендзо.

Глава 9

Деревня Хайкан, что приютилась на западном пологом склоне Исикари, походила на груду старой мебели, которую сдвинули в угол комнаты и забыли разобрать. Обломки одной разрушенной сторожевой башни тонули в круглом озере Мицуми, руины второй — придавили и сломали несколько красных сосен, растущих в низине. Жители деревни оказались настолько испуганы и подавлены, что даже не выходили из домов встречать отряд спасителей.

У Лао, как, впрочем, и у Шуинсая, появились идеи, каким образом отвадить бандитов из деревни, чтобы те бежали без оглядки.

Окраина смешанного леса с бамбуковым подлеском за озером послушно повторяла волнистую линию ландшафта. Слабый солнечный свет прокладывал золотистые тропинки в сплошном зелёном массиве, резко контрастируя с глубокими тенями от деревьев. Холмистый край мастера исследовали за два дня и разделили силы на три отряда бойцов, которые придерживались плана: одни затаились невдалеке на поляне в кучах листвы, другие — укрылись на сосны, а третьи, молодёжь, — находились за бревенчатой оградой Хайкан вместе с вооружёнными луками, вилами и яри деревенскими мужчинами, жаждавшими отмстить. Сами мастера оставались у небольшого костерка на тропе, разведённого близ хижины, что служила деревенским святилищем.

Заходящее солнце озарило вечерние облака над маленьким кумиром Будды, который бандиты не тронули. Тёмная осенняя заря легла далеко впереди извилистого горного хребта, сумрачно и разноцветно отражаясь дрожащей рябью. В нежно-алом свете заходящего солнца горы пышными осенними красками запылали на фоне безоблачного неба; оно отражалось в задумчивых глазах мастера Шуинсая. Суа уже в который раз поймала себя на мысли, что ей нравится смотреть в них, окунаться в мудрую синюю глубину. Если бы не общество старшего Зотайдо, она бы с удовольствием поговорила с Шуинсаем и призналась, что по-иному глядела на жизнь.

— Жизнь — это такая болезнь… — усмехнулся Лао, сев рядом с братом. — От неё медленно умирают. — Он тёр покрасневшие руки и вглядывался в красно-жёлтый огонь бездымного, из сосновых веток, костра, прикусывал нижнюю губу, нервничал. — Но можно и побыстрей! Хороший бой ускорит… или хоть согреет.

— Исход войны решают не числом. Их много, но они дорожат своей шкурой. Нас мало, но мы отважны. — Шуинсай, скинув оленью шкуру с плеч, встал и скрылся в темноте хижины. Суа, проводив его любопытным взглядом, хотела пойти следом, догнать. Лао схватил её за руку, покачал головой:

— Пусть побудет один!

И, помолчав, жёстко добавил:

— Они сегодня покажутся, слишком хорош вечер…

Костёр плясал багровыми языками, яркие блики огня метались верх и вниз. Отблески пламени легли зыбким квадратом через порог, проникли длинными полосами сквозь отверстия внутрь хижины, задрожали на кимоно и на чёрных широких штанах появившегося в дверном проёме мастера Шуинсая. Он стоял, закрепляя левый нарукавник, с остервенелой сосредоточенностью глядел в темноту тропы. На ней, пронизанной бледными шафранными полосами, время от времени появлялись да исчезали тени. Дышал надрывно, словно раненный зверь. Его будто подменили: выражение лица — недоброе, губы сложены плотно, колеблющийся свет огня вычертил глубокие морщины на лбу. Волосы, собранные ремешком на затылке, выглядывали из-за головы длинными иголками, угольно чернели.

— Теперь узнаю Шуи-кими, — довольно проговорил Лао, поднявшись. — Иди к заграждению, Суа!

— Позвольте остаться, учитель, — попросила она напористо.

— По тропе пройдёт основная часть бандитов, мы с братом их постараемся заинтересовать, завяжем бой и заманим в ловушку. Скорее всего, не все, а некоторая часть погонятся за нами на поляну, попадутся в окружение моих бойцов! — предположил Лао, ощерившись. Сверкнули хищной белизной его зубы, раскалёнными углями костра — расширившиеся глаза, резче проступили морщины на лбу.

Сильный порыв холодного ночного ветра зашелестел одеждой Суа.

— Я умею сражаться!

— Открытый бой не для синоби, глупая женщина! — заорал на неё Лао.

— Ваши — тоже синоби! — не осталась в долгу принцесса, чуть не надорвав голос.

От неожиданности Лао на несколько секунд потерял дар речи. Потом спокойно возразил:

— Нет. Они, прежде всего опытные буси, бойцы, и лишь потом диверсанты.

— Ступай, Суа, — попросил Шуинсай. И по голосу она поняла, что спорить не имело смысла. Быстро удаляясь в деревню, оборачивалась на одинокие маленькие фигурки, подсвеченные бледно-жёлтым светом догорающего костра.

Жар огня сменился прохладой ночи и неярким сиянием луны, которая образовывала светящийся полукруг на тёмной синеве звёздного неба; оно походило на чёрное кимоно, пронизанное сотнями сверкающих наконечников — звёзд. По блестящим стволам бамбука, слившимся частоколом вокруг меланхолически-спокойного озера Мицуми, бродили длинные расплывчатые тени…

От костра осталась кучка тлеющих угольков, лишь одна слабая лучинка испускала лёгкий дымок. Братья Зотайдо молчали, сидели, не оборачиваясь.

— Э-э, — раздалось на тропе, — вы, двое, кто такие? — Во главе отряда мародёров ехал на коне высокий человек, закутавшийся в меховую накидку. В свете луны бледнело лицо, овальное, вытянутое к подбородку, в такт шага лошади ритмично покачивалась айнская борода, заплетённая в две пушистых косички. Глаза вожака чернели огромными агатами. Волосы его стояли дыбом, точно смазанные дёгтем. Из-за спины торчали два клинка.

— Кто в хижине? — громко спросил он. По акценту стало ясно: главарь бандитов — не японец. — Риуу-гуми, проверьте!

Сквозь нарастающий гомон прорывались отдельные злобные выкрики на варварском наречии.

Лао, положив руку на прохладную головку клинка, тихо разговаривал с братом, знал, что бандитов на тропе не меньше пяти-шести десятков, кое-кто на лошадях.

— Мы — бродяги из Хондо, помилуйте, почтенный господин! — хитро улыбнулся Лао.

— Да-а, — покачал головой Шуинсай, кашлянув. — Во что одеты, то и есть…

К ним вальяжно подошли пятеро бандитов с обнажёнными мечами. Их одежды, пропахшие дымом, напоминали изрезанные шерстяные мешки, головы закутаны в шкуры, рты прикрыты повязками. Голоса охрипшие, точно после долгой перебранки.

— Вы не похожи на бродяг, — недоверчиво проговорил один из них, заглянув в лицо Лао. Издеваясь, идиотски хихикая, братьев окружили. — Кеншин, прихлопнем их!

Четверо верховых, поражённые сюрикэнами, захрипели и рухнули на землю. Лошади, потеряв наездников, заржали, беспокойно затоптались на месте. Лидер шайки лихо спрыгнул с коня, укрывшись за соратниками, закричал. Началась паника.

— Проклятые!.. — Риуу затрепетал от страха, зажмурился, выставив клинок вперёд. Катана Шуинсая, внезапно выхваченная из ножен, описала сияющий полукруг, лишила жизни двоих подчинённых бандита — «дракона». Двое других тоже упали, как подкошенные, кровь хлестала из шей. На земле, зажав губами бамбуковую трубку, лежал бритый «бродяга». Больше Риуу ничего не видел — яд фугу, которым Лао смазал иглу дротика, парализовал его дыхание. Шуинсай, схватив крышку колодца, прикрывался ей. Обежав хижину, рванул в лес и Лао. Разбойники не заметили гибели Риуу. Одна их часть бросилась к деревне, другая погналась за мнимыми бродягами.

Меткими иссиня-серебристыми молниями из леса вылетело несколько пар сюрикэнов и кинжалов. Сражённые бандиты валились на землю тяжёлыми мешками, хрипя, испуская душераздирающие стоны. Повсюду разносились сдавленные крики, бойцы отряда Зотайдо Лао действовали скрытно, не выдавая своей позиции. Уходя от стрел, виляя между деревьями, Шуинсай и Лао бежали вглубь леса. Их преследовала стая разъярённых злодеев — шуршание сухих листьев, испуганные голоса разбуженных птиц, ржание лошадей, глухие стуки тел о землю и ругань.

На поляне, залитой лунным светом, перемещались в хаотичном танце два бесстрашных воина. Шуинсай двигался, молниеносно вертя катану, прикрывал спину брата; со стороны казалось, что в их руках не мечи, а призрачные сияющие диски. Приблизиться к ним — невозможно, убежать — нереально: откуда ни возьмись, появлялись ниндзя, никому не позволяли скрыться. Кто-то из нападавших хитро метнул кинжал, ранив Лао в плечо. Лысый мастер озверел — свирепо гонял бандитов по поляне, рычал, точно лев, изощрённо ругался.

— Шуи, Хийована, слепые твои глаза! — процедил сквозь зубы Лао. — Вытри пот с бровей и повнимательней! Такое кимоно испортил… Банзай!

— Прости Кибиши, мы их почти одолели!

Вскоре стало заметно, что вести открытый бой с такими мастерами разбойники не приспособлены — по неосторожности многие распрощались с жизнью. Мастера же, выбившись из сил, тяжело дышали. Нечеловеческое напряжение выжимало пот из каждой поры. Забились мышцы рук и ног, и катаны словно потяжелели, а бандиты выскакивали на поляну снова и снова. В глазах темнело, влага проступала на лбу, заливая глаза — сосны, люди, небо и звёзды будто плавали в тумане, лунный свет приобрёл матовый оттенок, словно подёрнулся мутью, сердце колотилось, хотелось упасть на землю и позволить себя победить. Лао, переложив клинок в левую руку, правой ощупывал пояса мёртвых бандитов, находил кинжалы и метал их во врагов. Всклокоченная борода и глубоко запавшие глаза, волнение и сильная усталость… но поддаться слабости значило потерять жизнь.

Шуинсай, спрятав меч в ножны, подобрал длинное копьё яри и защищался им, не выпуская нападающих из поля зрения. Его кимоно, вымазанное в чужой крови, прилипало к телу, во рту ощущалась железная соль, подрагивали ноги и руки, но чувства — обострены как никогда. Услышав резкий свист, облегчённо вздохнул: остававшиеся бандиты покидали поляну. Расслабляться было нельзя — злодеи не отступили, только меняли позиции.

— Защищать Хайкан, умрите с честью! — старший Зотайдо охрип, дьявольски устал. Бросив чей-то шлем в оставшихся в живых бойцов, Лао не удержался на ногах, упал на бок.

Отправив остатки группы в деревню, жадно напился воды из фляжки, её прохлада приятно обжигала пересохшее горло. Закашлялся, передал флягу брату. Сел, поджав ноги, успокаивался, медитировал. Закрыв глаза, несколько минут прожил в молчании среди мёртвых тел, восстанавливая силу. Шуинсай волновался, не желал терять ни минуты: в Хайкан — его ученики, Суа. Оставив брата одного, он заторопился в деревню.

Хижины, ближние к подъёму в гору, пылали — бандиты забросали их факелами и вели хаотичный обстрел. По земле стлался серый дым, пахло пожарищем, слышались вопли раненых, плач женщин и детей. Намеренно пропустив несколько мародёров в деревню, мужчины расправились с ними.

Шуинсай притормозил одного незнакомого синоби — как он понял, этот был из учеников Лао — маленького роста, колченог, с острым лицом и неприятными разными глазами. Показал ему на Суа и скомандовал не упускать из виду. Кривоногий мотнул головой, встал рядом с ней и ждал, обнажив катану. Бандиты прибывали группами со стороны гор, среди них находились сильные противники, по росту и телосложению не уступавшие элитным воинам личной охраны самого императора Тоды. В руках они держали огромные прямые мечи, орудовали звонкими цепями, размахивали булавами, метко бросали топоры, их говор отличался от наречия Канто.

Со стороны озера из чащи вылетели две огненные стрелы, и вдруг на вершине горы раздался короткий свист, затем послышались крики, обстрел прекратился. Сквозь пахучую дымку на склоне мутно виднелись горящие факелы, которые, оставляя бледно-жёлтые шлейфы, стремительно двигались вниз. Бандиты направлялись в деревню.

Суа, выскочив из-за ограждения, бросилась к мастеру, ученики последовали за ней.

— Сэнсэй!..

— Наставник!..

— Враги наносят удар!

Дыхание Шуинсая восстановилось; он, слегка улыбнувшись, оживлённо глянул в пылающие глаза учеников — будто вновь неожиданно встретил после долгой разлуки. Катсу, Пак, Маи, Такеши, Цукико, Суа выжидающе смотрели на мастера, который теперь с нарастающей тревогой наблюдал за приближением бандитов. Принцессу поглотила буря возмущения, которую она не могла сдержать.

— Я пришла в горы Исикари, чтобы испытать себя! — воскликнула Суа.

Шуинсай услышал, но не ответил, изменившись в лице.

— Для вас, мастер, для вас!.. — сверкнули искры в глазах Суа. Закрутив клинок над головой, девушка бросилась на стаю несущихся оборванцев. Катсу и Маи, закричав, метнулись за ней, маленькая крестьянская армия, ощетинившись яри и вилами, отчаянно надвинулась на врага.

— Постойте! — крикнул мастер. И остальные ученики кинулись за ним.

Неистовствуя в неуёмной эйфории, Суа сражалась, кричала. Будто одержимая демоном, нападала на врагов, раздирала катаной одежду, располосовывала тела, смертельно ранила, разила. Казалось, её гнев заряжал и соратников, образовавших клин. Невиданная сила руководила ей, точно марионеткой. Поглощена боем, сама не заметила, как её оттеснили и окружили враги. В рядах бандитов появился главарь мародёров Кеншин, с варварской злобой он метко пускал стрелы из лука.

Суа могла попасть под клинок, но удача улыбалась, обнимая её крыльями. Могла попасть под стрелу, но отлично обученные опытные самураи Лао служили ей щитом, которым она неустанно пренебрегала. На миг Шуинсаю показалось, что противники боялись нападать, намерено шли под удар принцессы. Бандиты перемешались с ниндзя и крестьянами, и Суа исчезла среди них, точно блуждающая звезда растворилась в свете месяца. Вскоре половина воинов деревни, раненые, оказались не в состоянии сражаться, но ученики братьев Зотайдо прорвали ощетинившуюся копьями стену.

Лао очнулся и вышел из медитации в тот момент, когда бандитская лавина стекала с горы. Он встал, не спеша размял ноги, подхватил катану и вакидзаси, снарядился кинжалами, что повытаскивал тут же из мертвецов, и рысцой побежал к деревне. Подоспел к самому последнему акту кровавой пьесы, увидел: Суа пыталась вытащить стрелу из левой ноги, не получалось. Другая стрела угодила девушке в левое плечо; она упала. Кеншин собирался выпустить третью. Совершенно чужой, незнакомый Лао кривоногий «телохранитель», державшийся рядом с ней, присел на одно колено, выставил правое плечо и меч — приготовился принять стрелу. Словно по воле божественной, ряды сражающихся разомкнулись, пропустив старшего Зотайдо. Лао, прикрыв принцессу собой, громко закричал:

— Эй ты, коровий вор! Настоящий воин сражается мечом!

Кеншин, убрав лук, вытащил два изогнутых клинка, не похожих на традиционные самурайские мечи — их лезвия были усеяны зубцами. Главарь бандитов и мастер сошлись, схватились жёстко, беспощадно, у обоих стили фехтования сильно различались, и любой промах стоил жизни. Потрёпанные бандиты, уставшие ниндзя и раненые крестьяне обходили их стороной, соблюдая неписаный закон уважения поединка… Даже брат не имел права помогать.

Сталь клинка Лао от ударов зазубренных лезвий врага крошилась — не выдержала, меч треснул, словно бамбуковая палка, а сам старший Зотайдо повалился. На земле он крутанулся волчком, подсёк ноги Кеншина, и, нащупав свой сломанный клинок, всадил тому в живот, провернув. Лао быстро вскочил — раненый зверь опаснее здорового. Враг и не помышлял о нападении — тихо стонал, выплёвывая кровь. Его чёрную фигуру, запорошённую пылью и грязью, стеной прикрыли соратники. Пыл их иссякал, и вскоре злодеи, бросив раненых умирать, уносили ноги.

Эту схватку терпения и упорства враг проиграл, но тревога и напряжение не покидали ни жителей Хайкан, ни её добровольных защитников.

Дотлевали хижины вблизи горного склона, раскалённый воздух над ними вибрировал, ветер нёс едкий дым далеко за озеро. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь треском тростниковой кровли, оживлёнными шепотками оставшихся учеников, да утихающей руганью старшего Зотайдо.

Красные сосны, вымахавшие на холмах, образовывали точно рубиновое ожерелье на бамбуковом теле, они — неподвижные, будто вылепленные из воска, застыли высокими худыми фигурами на фоне светлеющего горизонта. Под утро колючки покрылись инеем, а кое-где замерли кровавые бусинки — застывшие капли…

Тёплый ветер овеял тревожное лицо Шуинсая, который вошёл в хижину. Он склонился над Суа; девушка лежала, накрытая дерюгой, веки сомкнуты, ноздри медленно раздувались. Приложив руку к бледному лбу раненой, мастер с надеждой проговорил:

— В ней сильный дух!..

И, поглядев на вошедшего брата, недовольно добавил:

— Но непослушный.

— Ты как думал?! — пробормотал Лао. Усевшись на циновку, облокотился о стенку хижины, закрыл глаза.

Клубочки облаков, оставленные в покое стихающим ветром, безмятежно висели в небе.

Глава 10

— Собирай живей, Таки! — яростно зашептал Шиничиро, озираясь на выход из хижины. — Сейчас хозяева зайдут…

Руками «Бамбуковый мореход» сгребал рассыпанный рис. На полу высилась приличная кучка.

— Посмотри в подполе, Шидзин — буркнул Хаору. — Вдруг что-нибудь осталось.

Вошедшая в хижину женщина подняла крик:

— Воры, воры!

Зачерпнув горсть риса обеими руками, Хаору ссыпал добычу в карман. Шиничиро, отскочив, толкнул женщину от выхода, рванул к берегу. Друг, зажав карман рукой, бросился за ним.

Среди хвороста и щепок рылись свиньи, в надежде отыскать незамеченное раньше съестное. Перепрыгивая через них, Шиничиро и Хаору привлекли внимания местных жителей, которые возвращались из леса.

— Лови воров! — кричали они, организовывая массовое преследование. — Вам не уйти!

Заскочив на джонку, Шиничиро обрубил верёвку, Хаору быстро-быстро заработал ногами, педальный механизм противно скрипел. Парус-жалюзи быстро упал, хапнул ветер — пара минут, и до них не добраться!

— Чуть не попались… — с облегчением вздохнул Шиничиро, поглядев под навес, где друг, откинувшись на спинку скамьи, переводил ошалелый взгляд из стороны в сторону. — Давай по берегу пройдём? Может, кто рыбу ловит?.. Рисовые колобки без рыбы, что самурай без катаны.

— Опасно тут, — буркнул Хаору. — Лучше убраться с территории вражеского клана.

— Струсил, Бамбук? — вскинулся Шиничиро. — Лучше в своём хламе найди одежду потеплее. Надо бы шкур потаскать у местных да смастерить этакое, а то мы выглядим оборванцами, а не командой корабля.

— Джонка никудышная, — Хаору шмыгнул носом.

— Не скули, сам ты — никудышный! Продадим тот кинжал с камнями и кое-что из твоего хламья, да починим корыто… Мне постричься надо, и тебе не мешало бы… помыться.

Так на сей день друзья добывали пропитание. Замечая вдалеке чёрный дым, стремительно осматривали разграбленные места, а потом спасались от возвращавшихся местных.

— Эй, смотри, кого-то там метелят, — заметил Шиничиро, вытянув шею. — К берегу!

— Сдурел? — кинул Хаору испуганно. — Мы и нескольких ри не прошли, поймают!

— Заросли кругом, не трусь, — отмахнулся он.

Трое каких-то ронинов глумились над коротышкой. Привязанный к стволу бамбука, тот вздрагивал при каждом ударе. Смотреть на страдания жертвы Шиничиро не мог, сжималось сердце. Вложив кинжалы за пояс, он посоветовал Хаору не покидать джонку и сидеть на педалях. Лодка подошла к берегу на вёслах, Шиничиро выпрыгнул на песок. Подкравшись к цели по кустам, выскочил. Меткими бросками кинжалов поразил одного, другого. Третий, подняв меч, вдруг замешкался и пустился наутёк. Развязав маленького человека, Шиничиро помог ему подняться. Раскрыв рот, тот долго не говорил ни слова, а затем проделал несколько жестов посиневшими от верёвки руками. Указал в заросли бамбука, откуда доносились голоса, и слышался шелест сухой травы.

— Не уходи, — предупредил глухонемого Шиничиро. По камням он залез на утёс и подал Хаору знак.

Вернувшись, обнаружил исчезновение немого коротышки и пропажу драгоценного кинжала. Сконфуженно пожав плечами, Шиничиро быстро спустился по склону к джонке, кляня самого себя за неосмотрительность. Вот дурень! Вора спасал!

Холодало, но озерцо вечернего неба выглядело прекрасно. На тёмной лазури горизонта, с поражающей ясностью, осиянные лунным светом, высились ярко-белые матовые массы снеговых гор, с причудливыми изящными тенями и тонкими живописными очертаниями. В минуты созерцания природы Шиничиро лучше не отвлекать: он становился отрешённым и в раздражении мог ударить. Хаору чувствовал расположение духа друга и никогда не отвлекал, но пропала занятная вещица. «Бамбуковый капитан», если честно, подустал от воровства и бродяжнической жизни.

— Шини-доно

Юный Зотайдо сидел неподвижно на плоском квадратном носу джонки, закутавшись в дырявую рогожу, холодный ветер, пенящий малиново-синюю воду, трепал его волосы.

— Шини… — снова позвал Хаору и осёкся. Друг обернулся с видом недовольным, обиженным, неожиданно набросился с кулаками. Хаору испугался, хотел залезть под навес, но Шиничиро потянул его за край меховой накидки. В глазах стояли слёзы, он бормотал:

— Не вздумай испортить… слышишь, не вздумай, заплатишь!.. Чувствую, что приближаюсь к чему-то лучшему, что изменит мою жизнь навсегда. Не придётся прозябать на глупых тренировках, — он тряхнул друга так, что тот невольно раскрыл рот, закашлялся — ветер залетел внутрь, сушил горло. — Только я, я один, пройду Дорогой Цветов. Они слишком долго не воспринимали меня всерьёз!

— Сбрендил?! — вырвался Хаору. — Сколько собираешься провести со мной времени? Я присмотрел хорошее место на острове Тосима, я проплывал там много раз, когда джонка не была убогой…

— Не будь слабаком, Такисиро, не капай на нервы!

— Ты… — показал пальцем Хаору, скривившись. — Приносишь одни проблемы! Узнал бы про тебя мастер Шу…

— Если мы начнём драться — от этого корыта ничего не останется, — процедил Шиничиро, запустив под навес пустой фляжкой. Она звонко залетела в угол джонки. — Скоро я тебя оставлю в покое, не бойся… Смотри, хижины на берегу, попросимся переночевать, заодно разузнаем, где можно обменять барахло. Что касается моего отца, то ему не обязательно знать ничего. Появлюсь в деревне, когда придёт время.

«Бамбуковый мореход» сокрушённо вздохнул: спорить с упёртым бесполезно.

Глава 11

Зима пришла сюда внезапно. Ещё вчера казалось, что на «Страну ранней осени» не скоро падёт холодная крошка, но сегодня утром каждый убедился: мир Хондо полон тайн. На северных пиках Исикари белели снежные шапки, а внизу поблёскивала свежим тонким льдом река Сэгё. Красные сосны на холмах, обсыпанные молочно-белыми хлопьями, застыли тихими фигурками на фоне бледно-серого неба, снег с одной из них неслышно опал, когда Суа забросила «кошку» на ветвь и проверила, насколько прочно та держалась. Забираться по ней оказалось тяжелей обычного: шерстяное кимоно, утеплённые ватные штаны заметно прибавляли веса. Плечо ныло. Словно по совету брата, мастер Шуинсай необычно одинаково строго относился и к тем, кто получил раны, и к тем немногим, кто после схватки оказался невредим.

— Суа, как чувствуешь себя? — спросил Такеши, подняв голову. Девушка забиралась на дерево.

— Бывало получше, — напряжённо ответила она. Вскарабкавшись на ветвь, молчала. Свежий зимний воздух мягко холодил лицо, и дышать было приятно.

— Я тут кое-что припрятал… — милый парень с глазами цвета недоспевшей хурмы, с короткой косичкой на затылке, испытывал интерес к девушке. Не упускал случая, чтобы привлечь к себе внимание. То воду принесёт, то поделится едой. На что надеялся, глупец? Знал ведь, что Суа — невеста самого сёгуна Ёсисады Хадзиме. Девушка не позволяла себе разговаривать с ним, старалась не улыбаться, но улыбка, как назло, растягивала губы.

— Такеши-доно, я не голодна, — свернув «кошку», Суа приготовилась спуститься. Щёки предательски пылали румянцем.

Он же верил, что рано или поздно нрав девушки станет мягче, и терпеливо ждал.

— Один круг вокруг холма, — пробормотал Лао, поглядев на парня исподлобья. — Никаких бесед. Погляжу, Шуинсай, распустил вас!

Нахмурившись, Такеши поискал вопрошающим взглядом наставника Шуинсая — своих учеников младший Зотайдо всегда поддерживал, но среди сосен его не оказалось.

— Хайякухаширу! — Лао, вытянув губы, зашипел, как змей. Из его широких ноздрей вылетели струи пара. — Эй, ты! — позвал он раненого ниндзя. — И тебя заставлю бегать, если будешь халтурить. Скоро вам нелегко придётся…

Мастер Шуинсай стоял на берегу озера Мицуми, наблюдал за снежной пушистой крошкой, которая мягко ложилась на тонкий слой льда. Ветер с гор сгребал её в длинные вихри; они разбивались о колючки сосен, навевали мысли… Шина и Шиничиро… Как они? В груди тоскливо защемило, захолодело под ложечкой — плохое предчувствие.

— Прохлаждаешься, братишка?! — криво усмехнувшись, Лао пощупал своё забинтованное плечо. — Нечего топтать снега Исикари! До сих пор не пойму, как тут мог Кендзо провести большую часть жизни? То-то не рвётся он сюда больше, хитрец проклятый, засел в столичном додзё, пузо греет!.. Мы дадим потренироваться оставшимся пару недель, поправить здоровье, а потом избранную половину загоняем в пещеру, другая своим ходом возвращается в Ампаруа, и дело с концом… В любом случае до Нового года успеем, не собираюсь тут век доживать!

Шуинсай кивнул, и, развернувшись, последовал за братом.

После стычки с разбойниками не досчитались четверых — погибли трое учеников Лао и девушка из группы Шуинсая, Цукико. Изнурительные тренировки, постоянные походы в горы и долины, не оставляли времени на тоску. Раны зажили, превратились в шрамы, стали гордостью многих, тех, кто с удовольствием внимал по вечерам тихим речам учителя Шуинсая. Удивительными историями, учением и старинной философией додзё он умел заворожить кого угодно. Нередко старший Зотайдо ловил себя на мысли, что и ему нравилось слушать, но всякий раз поддевал брата:

— Шуи-сан — большой сказочник, верить нужно только здравому смыслу и никогда — его ослепшим монахам да самураям, голыми руками разбивающим камни!

Стоило Шуинсаю сесть у костра, мудро и таинственно оглядеть собравшихся, как воцарялась тишина. Начинал он говорить не сразу — выдерживал паузу, потирая руки. И когда искрящиеся взгляды замирали на нём, учитель начинал оживлённо повествовать. И сейчас мастер, как всегда, зашёл издалека…

— Для провинции, находящейся в состоянии войны, жизнь воина ничем не ценнее жизни крестьянина или мастерового, становящихся воинами волею обстоятельств. И те, кто существуют сами по себе, не заботясь о судьбах родины, ничтожны, как грязь, которая прилипает к телу. Их гибель для страны ничуть не больше, чем для человека утрата одной-единственной ресницы. Жил в то время человек, его мировоззрение укладывалось во многие строки одного из великих поэтов…

Суа слушала учителя внимательно, не отводя взгляда, наблюдала за каждой живой тенью светлеющего лица.

Специально ли, нет, Лао начинал вполголоса беседовать с кем-нибудь из учеников. В минуту интересного повествования старший Зотайдо будто заражал их своей идеей, и они неохотно продолжали обсуждать её, поддерживая мастера. В этот раз Такеши нарушал тишину больше остальных. И даже когда Лао прекратил разговор с ним, парень, радуясь интересу к нему старшего Зотайдо, продолжал рассуждать.

Суа ласково обняла парня за плечо, потом резко схватила за шею так, что у того потемнело в глазах. И пусть выглядел Такеши несколько нелепо, но глаза, плутовато прищуренные, сияли: ему удалось снискать внимания девушки!

— …Вопреки законам войны и долгу поступил один самурай, по имени Ишино: он стал свободным, покинув хозяина, недостойного и корыстного чиновника…

Почти каждый слушающий время от времени догадывался, что истории да красивые речи мастера — подготовка к серьёзному испытанию. Ходили слухи о том, что даже само испытание перед посвящением изменяло человека, перестраивая сущность, убивало страх перед смертью.

— …Человек он чести, всегда дорожил обязательствами. Ни богатства, ни слава не манили настоящего самурая. Но знал Ишино и сладость жизни… Стебли овса… жевал их и чувствовал в горле терпкую сладость.

Жизнь героев своих рассказов мастер словно проживал сам. Вот его герой принимал серьёзное решение, находился в опасности, и лицо Шуинсая, преисполненное справедливым гневом, было напряжено, но вскоре мало-помалу добрело: герой отдыхал в кругу родных и любимых людей.

День испытания приближался: становилось меньше сказок, историй, напутственных слов мастера. Скрыв чувства под маской равнодушия, он разговаривал лишь с братом, который с нетерпением ждал момента, когда встанет у выхода из пещеры неумолимым судией.

На тропе в Хайкан стоял туман, молочный, как пар, влажный, холодный и обжигающий щёки, кожа от него становилась гусиной. Тёмные очертания гор и деревьев проступали из него, словно призраки. Этой ночью свет звёзд и месяца, казалось, ослабел, а сами небесные светила будто умирали. Воздух висел бледным саваном, который вот-вот затвердеет и свалится на мир живых страшной материей, и в ней не будет житья никому. Вокруг — тишина, необычная, таинственная: не слышались шаги и голоса звучали свистящим шёпотом. Почва в долине мягкая, покрытая тонким слоем влажного снега, который, чуть похрустывая, заглушал другие звуки. Ни криков птиц, ни шорохов зверей: зимой окрестности Исикари вымирали…

Устало передвигая ноги, ученики смотрели вслед Шуинсаю и Лао. Тускло-белой паутиной туманная пелена обволакивала их. То ускоряя, то снова замедляя шаг, угольно-чёрные на фоне дымки мастера выглядели так, будто выгорели изнутри, и сейчас рассыплются пеплом. Рассматривая кривые очертания гор, чёрные скалы, прямые стволы сосен и одинокие пустые хижины, ученики шептались; неожиданно они заметили, что сделались друг другу роднее и милее. Давнишнее сильное желание доказать своё старшинство, превзойти соратника в противоборстве — кануло в туманную мглу, растворившись в холодном сыром воздухе среди скал. На пути в горы ученики словно перестали быть воинами — попали в мир, где не нужно ни с кем бороться и думать, как выжить. Сейчас за сэнсэями шли не грозные ниндзя, а юноши и девушки. Страх и неведенье непредсказуемо меняли людей. Да, Исикари — таинственное место, недаром лучшие мастера обучались на лоне «страны ранней осени, как, впрочем, и ранней зимы…»

Ученики Лао тянулись цепочкой впереди. Ученики Шуинсая шли парой: Катсу с Маи. Держались за руки, шептались о чём угодно, только не о грядущем. Запрещалось ходить парами и шептаться, но мастера не оборачивались, шли вперёд, неустанно и целеустремлённо. Такеши смотрел вслед парочке с завистью. Взор парня потух, он волочил ноги, и, что-то бормоча, чуть поодаль плёлся в одиночку за отрядом. Суа пропустив несколько товарищей мимо, задержалась около парня. Такеши взял Суа за край кимоно и слегка потянул. Подавшись, она попала в объятия. Руки парня — горячие, точно очаг в хижине настоятеля Дунгбен, дыхание — тёплое, как летний ветер, а взгляд — вопрошающий, влажный, как туман.

— Ты не должна погибнуть, Суа, ты — останешься!.. — зашептал он, губами прижимаясь к её тёплой гладкой шее. Руки парня, будто не знали, куда деться, они проникли под кимоно девушки. Суа задрожала, дыхание сбивалось. Единственное, что она могла — обнять и молчать.

— Ты ведь расправишься со мной быстро, я не хочу страдать!.. — добавил он, исказившись. Чёрствый боец умер в нём, уйдя в тайный мир окружающих снегов. — Чувствую в тебе силу, одна эта сила позволит выстоять…

— Мы не можем умереть, — не веря своим словам, девушка проговорила дрожащим шёпотом. — Никто не умрёт, я постараюсь, слышишь, постараюсь!..

Вдруг парень тоненько захихикал, улыбнувшись сквозь слёзы, спросил:

— Позволишь в темноте?..

Вопрос ошарашил Суа, кольнув сердце так, что принцесса не смогла молвить ни слова. Кивнула.

— Даёшь слово?

Она, изумляясь себе, снова кивнула, отвела взгляд.

Слёзы парня исчезли, улыбка осветила черты. Довольный, Такеши успокоился. Вместе они поспешили вдогонку за отрядом.

В небольшой прихрамовой хижине настоятеля Бенйиро находились лишь избранные ученики — те, кого братья забраковали, готовились в путь. Около разгоравшегося очага, накрывшись шкурами, избранники делали вид, что спали, а сами внимательно прислушивались, нередко забывая дышать. Даже Сява-сан, появившись в углу около насыпанного корма, только принюхивался, не решаясь преступить к трапезе.

Лао и Шуинсай решали судьбы учеников. Они сидели друг напротив друга. Первый сжимал кулаки да нервно дёргал головой, а второй, нахмурившись, глядел в глаза брата. В одночасье для учеников повторно оговорились запреты: не разговаривать друг с другом, не ходить парами, не думать ни о чём, кроме задания.

Ночью перед испытанием, перед походом в заброшенный золотой рудник на Исикари, Суа плохо спала. Она заснула последняя и проснулась первая от странной вибрации, которая тревожила нутро. Старик Бенйиро не спал. Тяжело откашлявшись, он подбросил поленьев в очаг под котлом. Поглаживая Сяву на правом плече, повернулся, изумлённо прошептал:

— Редко увидишь, чтобы родные братья так непримиримо сражались между собой.

Девушка накинула каригину, вышла, ступив босиком на снег.

Утро просвечивало белизной только у самого горизонта в восточной части неба, а само оно — сапфировое, и звёзды, превратившиеся в маленькие бледные пятна, увядали. Издали, со склона горы, покрытого матово-синим снегом, доносился лязг стали и выкрики старшего Зотайдо. Суа заторопилась, перескочив изгородь, едва не поскользнулась на прибрежном льду озера, в котором узкими драконьими пастями темнели промоины.

Два мастера сражались на пологом склоне горы у старой кривой сливы, бились на фоне тусклых бело-серых тонов долины реки Сэгё. Две катаны ударяли друг о друга с неистовой силой. От мастеров валил пар. Тяжёлые меховые накидки поверх кимоно нисколько не стесняли движения. Лао нападал на Шуинсая с привычной манерой несдержанного человека, а тот, в свою очередь, невозмутимо технично защищался.

— Ори-я! — кричал Лао, занося катану для удара. На холоде голос мастера хрипел.

— Не кричи так, — предупредил Шуинсай, улыбнувшись. — Перебудишь духов…

— Ки-ай! — Лао наскакивал, словно бешеный, оглашая округу грозными выкриками. От нехватки терпения он, казалось, лопнет, точно мыльный пузырь. — Хийована!

— Кибиши!

Они не стремились ранить или победить друг друга — лишь разрядиться, выпустить накопившиеся эмоции. Закашлявшись, Лао поднял руку, согнулся, воткнул меч в снег. Брат подошёл ближе, положив руку на плечо, заглянул в лицо:

— В порядке, Лао-доно?

Лао, выругавшись, выбил у брата клинок и схватил его за плечи. Они начали бороться, словно два огромных жука, вставших на задние лапки. Вместе свалились на снег и, кряхтя, как старики, скатились по склону к сосне. Ветер, заколыхавший ветви, осыпал холодной крошкой их румяные лица. Одновременно вскочив, они засмеялись и вдруг рванули за катанами, продолжили бой с новой силой.

Возвращалась в хижину Суа с невероятным приливом беспричинной тихой радости. Увидев опухшее сонное лицо Такеши, который показался в дверном проёме, уверенно сказала ему:

— Не время падать духом.

И, затолкнув парня внутрь, посоветовала отдохнуть как следует перед завтрашним испытанием.

Перед утренним выходом никому не дали еды. Ёжась от холода, прячась в широкий ворот меховых накидок, выданных настоятелем, они слушали ворчание животов и шли неохотно. Каждая клеточка их тел трепетала, но все старались хранить спокойствие, достойное воинов. Вслушиваясь в тихий хруст снега под ногами, в протяжное пение горного ветра, Суа вдруг почувствовала себя потерянно. И мастера, и настоятель не говорили ни слова, и все ученики будто онемели.

Дабы не выдать дрожь, Такеши ускорил шаг, догнав девушку, забежал вперёд и подмигнул Суа. В нём сквозило что-то детское, нетронутое… как можно лишить жизни такого игривого и милого человека? Суа поклялась себе постараться никому не причинить непоправимого вреда.

Раненое плечо побаливало, и Суа временами думала, стоит ли вообще проходить это никчёмное испытание. Чего ради? Она так и не смогла улучить момент, чтобы уединиться с Шуинсаем — постоянно кто-нибудь толокся около него и мастер был занят. Впрочем, как ей казалось, Шуинсай понимает, зачем ей, принцессе, все эти дурацкие приключения. Понимает — именно потому держится на расстоянии… Конечно, в стычке с мародёрами Шуинсай её пытался прикрывать, но его отжали, и Суа спаслась только благодаря вмешательству Лао… И хорошо ещё — рядом оказался Асахара.

Странно, как вообще он там появился!? В запале боя ей не удалось перекинуться с убийцей даже парой слов. И куда потом пропал? Странно, ни один Зотайдо ему не удивился! Неужели тот бой спланирован хитрецом Кендзо? А что, на него похоже — нашёл, к примеру, кучку самонадеянных кретинов, подослал того же Асахару проводником, и вот — случилось, что случилось! Проверка боем… А лабиринт Омму на Исикари только для нас, молодых — ученики Лао отстранены почти все. Лучшим из додзё пройти все эти коридоры… что за сложности?

Интересно, какими байками Асахара завлёк бандитов в глухомань? Дочиста ограбив Хайкан, что ещё за выкуп они надеялись получить от полунищих рисоводов? — гадала Суа, хромая по тропе вслед за Такеши. — Исикари… Исикари… Хисикари… Опа! Вот оно!!! Ах, он, прохиндей! Каков?!! Хисикари всем известен, как богатейший золотой рудник. Вероятно, посланный Кендзо Асахара наобещал бандитам богатую поживу — привёл к горам Исикари, где есть старые копи… и мародёры рассчитывали, что местные крестьяне туда заглядывают ради золотишка, которого в деревне, если поскрести по закромам, наберётся немало. Конечно, соблазниться на такое могли только чужеземцы! — Суа вспомнила странный выговор мародёров, их непривычный вид, чужое вооружение. — Парни ошиблись совсем чуть-чуть: золотой Хисикари находится совершенно на другом острове — на Кюсю, а не на Хондо…

Утоптав снег у входа в штольню, маленький отряд выстроился в шеренгу перед мастерами. Суа, Такеши, Катсу за руку с Маи, двое взрослых — Нибори и Мамору. Прочих своих Лао отослал в Ампаруа под командой Чонг-Ву, предварительно на них наорав. Пак остался в Дунгбен стеречь нока.

— Выход из Омму — один, и вход — тоже! — объявил Лао, тряхнув головой. — Получит высокое право лишь тот, кто выберется из пещеры… А выбраться из неё невозможно! — старший Зотайдо острил в своём репертуаре. — Там повсюду ловушки, обезвредить их возьмётся истинно сумасшедший…

— Пойдёте без света. Синоби должны видеть в темноте, — сухо добавил Шуинсай. — Задерживаться не следует — можно получить переохлаждение. Додзё не нуждается в командирах с болезнью лёгких.

Лао вытряхнул из кисета на ладонь и раздал каждому вырезанные из слоновой кости фигурки нэцкэ.

— Берегите, и не вздумайте потерять! Это ваша судьба… А, быть может, — жизнь!

Не поднимаясь на вершину Исикари, тропа обогнула склон. Нисхождение по круче в каменную кумирню с изваянием Хатимана, выстроенную над входом в Омму, оказалось тяжёлым. Никакой поклажи, кроме мешочка сюрикэнов и привычного самурайского клинка, однако ноги потяжелели. Некоторые ученики вели себя неспокойно, Маи находилась на грани срыва, у неё почти началась истерика. Единственное, что мог предложить настоятель Дунгбен — холодное пойло из хурмы. Прихваченный старым Бенйиро в дорогу тыквенный бутыль был вмиг опустошён.

Миновав пустынную залу с алтарём, настоятель распределил учеников по двум большим комнатам. Шестеро лучших встали в строго определённые места, обозначенные чёрными полосами, и ждали, когда под ногами разверзнется пол — под храмом находилась огромная сеть туннелей. С помощью верёвок мастера отправляли избранных в подземелье Омму.

— Держись крепко, — посоветовал Шуинсай, подавая верёвку Суа.

Квадрат пола под ней мгновенно исчез, она провалилась. По крутому скату ледяной извилистой горки Суа катилась несколько секунд. Наконец, свалившись на каменный пол, поняла: без огня не обойтись. Вздохнув, набралась терпения и мужества.

Туннели Омму — сырые и холодные, по ним бродил сквозняк, заунывно гудящий. Пахло мокрыми камнями и гнилыми корнями. С потолка свисали тонкие отростки, в которых Суа то и дело застревала. Освоившись с темнотой, девушка отклоняла их и медленно двигалась по длинному туннелю, в конце разорванному глубокой пропастью. Подойдя к провалу, услышала, как ей показалось, далёкое журчание реки, почувствовала, как потянуло свежим морозом.

Как себя повести? Перепрыгнуть яму? Темно! Ничего не видно… почти. Суа с удивлением отметила, что различает углубление в полу и прорехи, темнеющие в стенках. Едва ощутимый отсвет снизу — щель в горной тверди, за ней, снаружи — река?

Почти тупик. Снова это «почти»! Если присмотреться, вправо можно протиснуться осторожными шажками — по самому краю, держась за выступы базальта… А что дальше? Страшно! Вдруг там — ничего? Так и повиснет на краю, ослабеют пальцы, соскользнёт нога, и тело её с разбитыми костями вывалится сквозь ту щель внизу прямиком в холодный текучий поток… Можно вернуться, откуда скинули, и кричать — её услышат, подадут верёвку…

Но Суа не желала позориться. Интуитивно девушка поняла: лабиринт проходим, значит, нужно перебороть страх. Она подступила к карнизу, дотянулась до первого выступа, показавшегося ей надёжным, и двинулась дальше. Испытывать судьбу. Чувства обострились так, будто Суа приняла один из удивительных эликсиров, превративших её в нэко. Осторожно, почти на ощупь, на грани головокружения и дрожи в коленках, удерживаясь в сознании одним холодным рассудком, Суа преодолела первое препятствие, похоронив тут какую-то часть самой себя. Без суеты, мягко, словно перетекая с упора на упор, она выбралась на неудобную по росту, но всё же расширяющуюся площадку, подтянулась к узкому лазу над головой, повисая только на руках, и вынырнула в параллельный туннель.

Двигаясь бесшумно, она внимательно глядела вперёд и вдруг уловила тихое всхлипывание, перерастающее в стон. Словно кто-то отрешённо плакал, и плач этот — прерывистый. Ощущавшаяся в нём безвыходность отозвалась болью в груди Суа. В отверстие стены пробивался тусклый свет от факела, потухающего на полу… Откуда факел? Зачем кому-то обнаруживать себя, подвергаясь опасности? Нутро девушки затрепетало, жар прилил к щекам, она сглотнула, когда увидела… Картина потрясала откровенностью и смелостью. Чёрной тенью Суа-нэко неслышно подошла, и, наступив лежащей на спине девушке коленом на грудь, схватила парня за шею, сдавила сонную артерию, чтобы тот потерял сознание.

— Сестра императора!.. — злобно выдавила Маи, впившись ногтями в ногу Суа. Глаза молодой ученицы горели лиловыми огнями, и, казалось, освещали худое искажённое яростью лицо, напоминавшее лик сумасшедшего. — Зачем помешала, дрянь?

Усыпив Катсу, с девушкой Суа проделала то же самое. Надо же, как-то нашли друг дружку в темноте… и свечкой запаслись… Оставив их на полу около горящего факела, обыскала, забрала у обоих нэцкэ. Ничего, вдвоём согреются…

Так, где-то ещё трое… Надо идти осмотрительно, эти — самые опасные…

В туннеле, усиленные сводами, раздались крики, стук железа о железо, о камень. Происходило то, что трудно описать, не увидев. Сражались, судя по голосам, двое взрослых. Нибори, Мамору — превратились в зверей, готовых перегрызть друг другу горло, лишь бы получить трофей и выбраться. Оба честолюбивы, упорны, но к лучшим ученикам Лао причислять их вряд ли справедливо. Тем не менее, вдвоём — опасные враги, которых ей не миновать. Клятва Суа рушилась — она не могла избежать боя. Оставалось лишь слушать и с осторожностью двигаться дальше, приближаясь к опасному месту. В углах туннеля ей стали попадаться мёртвые… причём эти были мертвы давно, их вымерзшие тела успели высохнуть, мумифицироваться. Суа наступила на чью-то отсечённую конечность, переломившуюся с тихим хрустом, и отпрыгнула к стене — на всякий случай.

В ловушке, в яме, застыло на шипах чьё-то тело. Разглядеть погибшего не получилось, внизу слишком темно. Она переживала за Такеши, казалось, он потерялся во времени, пропал в темноте, среди раздававшихся криков не слышался его голос.

Перед ней появились двое сражающихся. Их искажённые лица были неузнаваемы, в обоих точно злые духи вселились. Прекратив поединок, в замешательстве они посмотрели друг друга, затем вдвоём, как звери, бросились на Суа, подняв катаны. Мамору девушка обезвредила сюрикэном, но с другим, Нибори, завязался бой. Суа победила. Облитая кровью недавнего соратника и раненая, нашла у него два трофея… Чей второй? Суа не понимала — если Нибори сражался с Мамору, значит, он не успел отнять у того нэцкэ… Такеши?!!!

Бесшумно двигаясь на ощупь вдоль стены, из которой торчали камни, она тёрла замерзающие руки. Услышав чьи-то шаги за спиной, затаилась, положив правую руку на рукоятку меча. Катсу показался в проёме, высветившемся факелом, который держала Маи. Внезапно он побежал в темноту бокового ответвления лабиринта.

— Не хочу с тобой сражаться! Вот мой меч… — послышалось звяканье отброшенного железа о каменный пол. — Я не пойду против друга.

Голос, напомнивший далёкий шелест ветра в бамбуковых зарослях, был знакомым. Суа заволновалась, мысли в голове заметались с быстротой коршуна. Девушка забыла о холоде.

Быстро протиснувшись в проём, упала — пол туннеля мокрый и скользкий. Угольно-чёрную мглу дальней комнаты простреливали оранжево-красные лучи огня факела, свет стремительно удалялся вглубь, грозя исчезнуть. Поднявшись, девушка быстро-быстро передвигалась мелкими шажочками. В соседнем туннеле шла борьба, охрипшие голоса отчаяния сменялись воплями и всхлипываниями, но Суа преследовала Катсу. Жутко пропах коридор, сплошь заваленный разрезанными кожаными и ржавевшими металлическими доспехами, дотлевавшими людскими останками. В тупике в огромной выбоине сидел Такеши с неописуемо-несчастным видом. Не моргая, он выжидающе глядел в пустоту, а над ним возвышался Катсу, угрожающе вознося свой катана:

— Взял оружие, живо, Такеши-кохай!

— У меня его нет, — пробормотал тот, фыркнув.

— Сам виноват, прости!.. — замахнувшись мечом, Катсу замер — клинок пронзил его насквозь. Выплюнув кровь, парень свалился. Суа, тревожно дыша, стояла за ним. Она, опустив катану, подняла грязное, исполосованное слезами и кровью лицо. Такеши глядел на неё, как зачарованный.

— Покончи со мной! — взмолился юноша, заплакав, задрожав. — Не могу тут находиться, будь они прокляты!.. Не могу, Суа, не могу!

Её лик в жёлто-рыжем мерцании факела, отражённом базальтом и пещерным льдом, переливался неземной бледностью, как бронзовая луна, восходящая над гребнем гор. Души подлинных воинов сделаны из железа и камня — ничем их не разжалобить, и Такеши это знал, но заметив пылающий взор девушки, понял: он не погибнет. Подскочив, крепко обнял Суа. Его щёки были горячие от слёз, солёные. Её губы — трепетные, стыдливо сложенные, горькие и пунцовые, как осенние листья клёна, которыми жители Японии ходят любоваться в сады и леса по окончании сезона летних тайфунов.

— Мне холодно! — как бы невзначай пожаловалась Суа, сдерживая бурю эмоций, одолевавших её.

— Угу…

— На выход… — её голос срывался, а сама она дрожала. Жар шершавых беспокойных рук парня согревал. — Больше никого не осталось. Надо… идти…

— Угу!..

Отчаянное желание парня, о котором мечтал, которое он выпросил у Суа там, на снежном перевале… сбылось.

Несколько минут оба пребывали в блаженстве и думали лишь о наслаждении. Затем, опрометчиво доверившись сильным рукам девушки, Такеши почувствовал, как теряет сознание — Суа прекрасно отправляла в сон своим чудо-захватом.

Чьи-то шаги в туннеле! Продолжая сидеть на корточках, принцесса насторожилась: к ней быстро приближалась Маи.

— Тварь! Ты убила… моего…!!! — взвизгнула Маи, задыхаясь яростью. — Сдохни!!!

Факел взметнулся, вспыхнул, колыхнулась тень, упала на камни, одновременно, рассекая со свистом воздух, у щеки Суа пронеслась остро заточенная «звёздочка». Такеши ли всхлипнул, или это чавкнула его плоть, пробитая лезвием…

— Маи! — крикнула Суа. — Катсу напрасно напал: у Такеши не было трофея!

— ТЫ — здесь ЗАЧЕМ?!!! — кричала Маи сквозь слёзы. — Твой Шуи-сан не любит тебя!!! — второй сюрикэн звякнул о стенку над головой Суа.

Из-за того, что разгоревшийся на холодном сквозняке факел, хорошо освещавший Суа, был в стороне Маи, та оставалась практически неразличима в центре сияющего светового пятна. И оттуда атаковала метательным оружием, опасаясь приближаться — знала: Суа искуснее в кэндзюцу. В тупике же принцессе спрятаться было негде. И она приподняла тело Катсу, укрываясь за ним.

Внезапно Маи истошно вскрикнула. И сразу же от того места, где она пряталась, покатился круглый предмет размером с небольшую тыкву, пятная освещённый пол. Невысокая кривоногая фигура нагнулась, вынула факел из мёртвой девичьей руки.

— Суа-химэ

— Асахара?..

Убийца несчастной Маи приблизился к принцессе, поклонился.

— Кумитё Кендзо-сама велел мне оберегать вас, принцесса… Хе-хе-э… Синоби выследили тех, скрывающих Сендэя.

— Сендэя… — Суа непонимающе смотрела на разноглазого. — Сохэи нитирэн наши союзники.

— Станут врагами, если Сендэя оставить в живых… Он знает слишком много, и если окажется в гостях у Такэды, альянс Трёх Тигров станет невозможен.

— А зачем я? — Суа было не до придворных интриг и не до политики. — Пусть Саюке поговорит с ним, как она умеет.

— Уже «поговорила», да «не убедила». Оказалось, что Оннигороши «умеет не всё», — загадкой отвечал Асахара. — Её не пропустят в тайное место. Врата будут открыты лишь Вашей светлости. В отряде Тэнгу ждут. Спешите, госпожа!

— Асахара, — запоздало окликнула убийцу Суа, — как ты проник сюда?

Но того уже и след простыл — молчание в ответ.

Пребывание в темноте туннелей под кумирней Хатимана сводило с ума и более крепких… В кромешной тьме каменных коридоров Суа по-прежнему слышались крики и плач. Внутри холодного хищного чрева горы, наполненного смертоносными ловушками и мертвецами, трудно сохранить здравый рассудок. И только упорство и неутолимое желание жизни вели Суа вперёд. Почувствовав приток свежего воздуха, она заволновалась. Осветившее туннель, обнаружилось отверстие в низком потолке. Суа выбралась наверх и увидела крохотную яркую точку в конце коридора. В груди неистово забилось сердце. Вздох облегчения, крик радости…

Словно гонимая духами, она побежала навстречу солнечному свету, и, вырвавшись из тьмы, упала на колени, отрешённо зарыдала. Глядя на снег и на сухую коричневую траву, не верила, что выбралась. Снежный горный простор кругом и свежий зимний воздух были прекраснее всего на свете, и вот она готова расцеловать землю, освещённую слабым солнцем. Суа переживала нестерпимую щемящую боль в груди, страшную усталость, и сознание того, что, наконец, освобождена от ужасного нервного напряжения, не отпускавшего несколько часов.

Набросив ей на плечи мягкую меховую накидку, мастер Шуинсай поднял за руку, дал рисовых колобков и горячего травяного зелья, настоял:

— Пей большими глотками.

— Я пыталась, наставник, не убить, но они… не поддавались, шли на смерть! — голос девушки не слушался, срывался. Плач сотрясал тело, горе накрывало волнами; с дьявольской силой продолжало щемить в груди. — Живых нет…

— Верю тебе, ты — молодчина, — взор Шуинсая светился, он гладил девушку по голове. — Поешь и пей. Не надо сожалеть: они вернулись к Источнику жизни.

Перестав содрогаться телом, она запихнула в рот целый колобок и запила настоем; он противный, обжигающий язык и горло, вызвал необыкновенный жар в груди.

— Победить, не лишая жизни — верх мастерства! Но и Хатиману нужны гокэнины — не лишиться рассудка в Омму удавалось немногим, — невозмутимо проговорил Лао, сидя на корточках. Подойдя к Суа, он поклонился. — Вы единственная из достойных возглавить додзё.

В чистом горном воздухе появились белые хлопья снега. Ветер, небрежно подхватывая их, бесконечно носил по долинам, кутал красные сосны на холмах.

Глава 12

С высокого помоста на холме виднелись десятки серых и бледно-коричневых шатров, загородивших путь в центральную часть лагеря армии Ёсисады. Сильный ветер с океана сотрясал их ряды так, что издали они казались то ли морскими волнами, то ли живыми существами. Пологи беспрестанно трепетали, нашёптывая горестную песню. В тусклых тонах грубых материй яркими пятнами выделялись знамёна с изображением белого тигра, который никак не мог дожрать неубиваемого оленя. Стяги гордо развевались повсюду.

Воздух потеплел, пропитался запахом дублёной кожи доспехов, перемешался с дымом из походных кузниц и от костров, впитал ароматом яств, что прихватили мобилизованные крестьяне в дорогу. В армии императора Тоды, бессребреника, снабжение воинов, прибывавших из провинций, было налажено безобразно.

Изрядно проевшиеся скучающие самураи праздно ходили поодиночке и группами, некоторые из них засиживались у юдзё, или играли в кости, транжиря последнее, иные же, надвинув шлемы на лицо, но всё-таки с надменным видом, переминались с ноги на ногу возле лавок маркитантов из Эдо, что своими товарами заполонили улицы и дороги. Стража из хатамото неусыпно бдела у шатра сёгуна; проявляла строжайшую бдительность и армейская полиция: стоило кому-то выделиться одеждой или манерами, сразу к нему подходили и выясняли личность.

Лагерь полон людьми до пресыщения, и, казалось, лопнет, развалится: обозные лошади и воловьи упряжки мешали передвигаться по дорогам, военное снаряжение штабелями лежало на обочинах. Войско, ничем не занятое, представляет угрозу для населения — отдельные кучки вооружённых прохиндеев и нищета мародёрствовали по окрестностям Эдо. Мародёры заглядывали и в деревню Ампаруа, откуда с позором бежали, кое-кому посчастливилось оторваться на дистанции от боевиков якудза, прочно обосновавшихся там во главе с премудрым «вором в законе» Кендзо.

Возвратившиеся накануне в родное додзё, братья Зотайдо и Суа втроём были вызваны в замок Тиёда на совещание штаба армии императора. Они прошли в главный зал, а принцесса, наградив Шуинсая мимолётным огненным взглядом, проследовала за служанками туда, куда указал рассерженный жених — под замок. Шуинсай, бесстрастно кивнув, занял место рядом с Лао и генералом Хавасаном за низким длинным столом. Генерал докладывал диспозицию. Сёгун слушал с недоверием: то и дело хмурился и качал головой.

Вассал императора, Кобаяси Тоширо, комендант крепости в одной из прибрежных провинций, предложил запустить иноземцев по Лазурной грани и получить опыт изготовления огнестрельного оружия. Некоторые поддержали его возгласами одобрения: в распоряжении Такэды имелось некоторое количество аркебуз местного производства, но стрельба из них была малоэффективной. Металл лопался, особенно в казённой части, порох был плохого качества: лучники стреляли дальше аркебузиров, которых приходилось выдвигать вперёд, даже за ряды копейщиков. Независимо от того, насколько глубокими познаниями владели мудрецы о мире и жизни на любимой родине, всё-таки они испытывали некоторый интерес и к заморским землям. Множество различных новшеств, главным из которых на сей день стало огнестрельное оружие, поколебало основания многовековой японской культуры. Многое из того, что в Японии знали об иноземцах, принесли сюда испанские, португальские и английские миссионеры.

— Ну и какая польза от этих ружей? — язвил Хадзиме. — Стрелы летят дальше и чаще, смазанным тетивам не страшен дождь, гасящий фитили аркебуз. Сам же Такэда не вооружает асигару пороховыми трубками — только дуралею Оде они приглянулись, с детства нравится ему всякая ненормальная дребедень! Ещё и чужеземную веру принял ради этих фиговин — таскает на пузе какую-то «ладанку»!

Мотохайдус молча восседал по правую руку от сёгуна. Он-то интуицией понимал важность взаимообогащения культур, и потому счёл возможным высказать одобрение словам Кобаяси, возражая Хадзиме.

— Иноземцы тоже недавно воевали только копьями и луками, но вооружили свой корабль ядрометателями и запаслись ружьями для матросов. Их опыт важен, и речь идёт о том, чтобы взять у них лучшее, не перенимая ничего плохого.

Он беспокоился о будущем Ямато, приготовился работать через посредников, торговцев из посёлка Мацудо — знатоков чужих языков. На протяжении многих лет они изучали португальский, испанский, английский и другие говоры, поддерживали отношения с иностранцами юга.

Мнение вассалов сёгуна советник императора Тоды внимательно выслушивал, не перебивал.

— Стоит привыкнуть к сахару, как наши сладости потеряют вкус, покажутся пресными, — насупился Хадзиме. — Распространение ложного вероучения…

Попытки обратить Ёсисаду Хадзиме в христианство равносильны стремлению зачерпнуть отражение луны из ведра с водой.

— Если мы не прекратим наступление лжерелигии, то менее чем за десять лет японцы забросят буцуданы и проклянут своих предков. Мы не найдём утешения в иноземной вере! Хотите знать, что меня успокаивает?! Число моих военачальников! Так-то! Не только сохранивших верность Тэнно, но и доказавших её в ходе яростных сражений.

Мотохайдус жестом приказал слуге открыть окно, дабы приток прохладного воздуха остудил разгорячившегося сёгуна. Он был убеждён, что сумеет создать нечто более выдающееся, чем уничтожение непокорных крепостей. И теперь, приобретя за долгие годы мудрость и мощь, решил рискнуть для отчаянного рывка к великой цели.

— Главное — неторопливое достоинство и точный выбор подходящего часа, — настаивал советник Тоды.

— Ты прав, Мото-сан, но совещание затягивается! — предупредил Хадзиме. — На сей раз мы решим, куда именно ударить противнику! Обсудим неотложную часть, потом делайте, что хотите… без меня.

— Позволите продолжить? — генерал хатамото Хавасан снова встал, свысока оглядел собравшихся. Коренастого сложения самурай, в одежде играющей буйством красок, имел крепкий командный голос и всегда чётко выражал мысли, и порой казалось, наперёд знал намерения главнокомандующего. Малиновая лента с белыми и чёрными полосами стягивала два жёстких пучка седевших волос. Лоб загорелый, высокий, с морщинами глубокими, словно овраги. В серых глазах — горячее неутолимое желание служить по достоинству. Шея — толстая и короткая, такая у борца. Руки — жилистые, с набухшими венами, на указательном и среднем пальцах правой руки сверкали два перстня: с бриллиантом и рубином — награда сёгуна за преданность, за отвагу. Грудь генерала широко раздулась:

— Я, Иоши Хавасан, полностью поддерживаю сёгуна и отвергаю план советника.

Глаза Хадзиме вспыхнули светом радости, с которым тот обычно встречал потрясающую мысль. Мотохайдус поморщился.

Хавасан ударил по столу кулаком так, что вздрогнули ближние от него вассалы.

— Я сам поведу авангард армии в наступление на логово Оды, и даже ценой собственной жизни не позволю врагу усомниться в превосходстве моего Тэнно!

Игра взглядов мгновенно распространилась по залу, разбегаясь невидимыми волнами. Зал затаился с безмолвным напряжением.

— Незыблемое правило самурайской чести, известное с давних времён: авангард должен возглавить Сайто Хидеаки, владелец провинции, ближе всего расположенной к неприятелю, — твёрдо сказал вассал Уэсуги, генерал Накомото, поднявшись на ноги.

Узел волос на его затылке был перевязан бледно-зелёной лентой. Поверх кимоно златотканой парчи — накидка из тигровой шкуры. Позолоченный меч и дорогой наряд делали его величественным.

— Расстояние между полем боя и расположением крепости не должно иметь никакого отношения к порядку следования войск, — уверенность в себе, помноженная на вдохновение, прибавляла веса речам Хавасана. Он выглядел исполином, способным в одиночку пробиться в гуще врагов к заветной цели. — Сражение не всегда выигрывается и численностью войска, но чаще мастерством командира. Грань между победой и поражением — тонкая и зыбкая, малейшая оплошность нарушит её. Я, сын Иоши Добая, должен быть на передовой! Ударом в лоб я опрокину оборону Нагоя!

Хадзиме смотрел на него с гордостью, умилением, с которым отец глядит на любимого сына. Стиль полководческого искусства, присущий Хавасану, отличался неукротимым напором.

Умудрённый опытом бесчисленных битв, проникшийся самоуверенностью благодаря их победоносному исходу, генерал Хавасан стремился влиять на решение совета, исходя из своих убеждений и правил. И теперь не желал считаться ни с чьим чужим «ошибочным мнением».

Генерал резерва, Накомото, уступать не собирался. Он выставил вперёд нижнюю челюсть и с видом гордым и самодовольным отвечал:

— Нагоя сходу не взять. Река Кисо-гава огибает линию укреплений в окрестностях города с севера, и она довольно широка. А на противоположном берегу засел Ода Бадафуса — его аркебузиры и лучники перестреляют вас на переправе, а его самураи даже не станут седлать коней.

Будучи равными военачальниками, Хавасан и Накомото постоянно соперничали, однако без тени неприязни или зависти, опровергая пословицу, будто двум большим рыбам тесно в одном пруду. Они оба сражались, возлагая свою жизнь и веру на одно лишь движение меча.

— Мы наступаем зимой, когда реку скуёт льдом, и она не станет преградой. Напротив, для конницы будет довольно простора, — возражал Хавасан.

— К зиме наша армия превратится в сборище голодранцев, — скривился Накомото.

Спор бы затянулся, если бы Мотохайдус не рассудил с приличествующей его положению непостижимой мудростью:

— Пусть предварительное совещание — всего лишь совещание, но истинное положение дел оценим при подходе, так скажем, за десять ри!..

Советник сдержанно улыбнулся собственной шутке. Вассалы, коменданты крепостей, военачальники из провинций и мастера поддержали тихими возгласами. Но Хадзиме, который был сейчас слишком серьёзен, покачал указательным пальцем; ослепительно блеснул крупный бриллиант. Он не захотел пускаться в пространные объяснения, поэтому выразился кратко:

— У нас не больше двух недель, чтобы встряхнуть разгильдяев, потом — выступаем!

Покидая зал, Хадзиме вполголоса напомнил Кендзо:

— Доведи братьям Зотайдо насчёт реликвии, хранимой в Ацута.

Совещание окончилось, служанки внесли в зал кушанья, появились и танцовщицы, и музыканты, а за окном клубились облака, своим непостоянством отражая в зеркале небес разброд, который переживала страна. Воспользовавшись случаем, Шуинсай со своей отцовской болью обратился к мастеру Кендзо. Хмурым молчанием старик дал понять, что дело скверно и лучше ему не отвечать. По существу миссии Зотайдо Кендзо сказал приблизительно следующее:

— В храме Ацута, как известно, хранится священный меч, извлечённый со дна моря лучшими ныряльщиками Ямато. Этот меч необходимо найти и перепрятать там же, но так, чтобы никто, кроме императора Нинтоку Тоды, не смог его отыскать. Война войной, а ваше шпионское задание надо выполнять в тылу врага и вернуться живыми. Вам ещё — за яшмовыми подвесками и за зеркалом в два разных места.

Лао, наевшись «от пуза», ворчал, требуя оставить зал и гостей, и вообще старший Зотайдо охотно отправился бы на недельку погостить у брата. Чуя нутром смятение Шуинсая, перестал бормотать под нос, и, деликатно пояснив Мотохайдусу причину их скорого ухода, поспешил вон.

* * *

Издали, в предзакатных сумерках, Ампаруа казалась забытой деревней. Тропы к ней всегда заметало глубокими снегами, и можно невольно подумать, что находишься на горном перевале где-нибудь в Яманаси. Но сегодня белого покрова оказалось меньше, и в нём темнели следы недавно прошедшей многочисленной конницы. Зимой в деревне обычно стояла тишина, нарушаемая перекликанием птиц на изгородях и звуками тренировки в бамбуковом лесу близ додзё младшего Зотайдо, но сейчас царило неистовое оживление: сельские мужчины разных возрастов рвались записываться в ряды армии императора Нинтоку Тоды.

Писари обосновались в доме Зотайдо Лао, где до того проживал Кендзо, а прибывшие сотники гордо объявили о том, что из крестьян создаётся особый армейский корпус, возглавляемый самим Кено Мицухидэ… Этому подразделению доведётся одним из первых высадиться на вражескую территорию с моря, чтобы заслужить высокое право сражаться бок обок с когортой прославленных самураев и военачальников. Оставшиеся в живых крестьяне милостью императора будут возведены в чин дзи-самураев, а наиболее отличившимся пожалуют земельный надел — хан. Отдавая свою жизнь в распоряжение командиров армии императора Нинтоку, каждый новоявленный буси испытывал священный трепет.

Сгорая от желания скорее поставить жирный иероглиф своей фамилии, добровольцы едва не теряли самообладание — сотники вели тщательный отбор и многих не брали.

— На службу Тэнно! На службу Белому Тигру — Освободителю! — отовсюду доносился многоголосый восторженный призыв — из домов и заснеженных садов выбегали люди. Отказники угрюмо и обиженно расходились и запирались по своим хижинам.

Растолкав прочих, из толпы односельчан выбрались двое — Монтаро и Маса, рискнувшие проявить гражданскую инициативу. Оба пребывали в смятении: им отказали! Но, узнав от Йиро, что в отношении их и им подобных у командования особое дело, почувствовали надежду.

Возвращение мастеров из Эдо в додзё Ампаруа не осталось незамеченным: ученики почтили приход братьев Зотайдо уважительным молчанием и общим поклоном. На миг звуки утихли, и почудилось, что деревня заснула, но потом затишье снова разорвали бурные эмоции.

В большой комнате хижины мастера Шуинсая пламя свечи металось отчаянно, будто его сотрясала нечистая сила. Узнав от супруги, что их непутёвый сын не появлялся дома долгое время, хозяин дома гневался, не находя себе места. Шина, опустив голову, сидела в прострации, побледневшая Рёи испугано поглядывала на хозяина, не решаясь предложить ужин. Шуинсаю казалось, что с одного поля боя он попал на другое, и это, второе, страшило неясностью, терзало душу.

Напряжение росло, угнетало, и Лао в привычной суровой манере отправил служанку подогреть саке. Усевшись на циновку рядом с неспокойным братом, Лао пообещал, что младший скоро увидит мальчика — каким бы непростым нравом не отличался Шиничиро, но, узнав, что отец уходит на войну, обязательно придёт.

— Что бы там ни натворил, племяш пошёл в меня! — заявил Лао, потерев вспотевшую лысину, увенчанную белым пушком. Саке приятно разогрело нутро, и старший брат даже пообещал, что Шиничиро появится вскоре — не успеет Шуинсай покинуть додзё. Однако младший Зотайдо испытывал сильное волнение, отчего его обычно безукоризненно ясный ум затуманился тревогой. И хотя внешне он был холоден, как остывший очаг, и даже теперь проявлял завидную стойкость, мятущаяся душа нуждалась в одиноком отрешённом самонаблюдении. Жена покинула их, ушла служанка, убрав пустую посуду. Проводив напившегося брата в комнату для почётных гостей, Шуинсай остался медитировать: не скоро лицо его стало безмятежным, как небо после сильного ливня — ни облачка…

Глава 13

Оставшись одна в комнате, Суа приказала никому не входить, и даже если появится император, доложить ему, что сестра больна лихорадкой, острой и заразной. Надев утеплённый кожаный доспех, опоясалась длинным и коротким клинками, запаслась сюрикэнами и терпением. Этой звёздной, но холодной осенней ночью, Суа покинула дворец через тайный ход. Её стройная высокая фигура, облачённая в чёрную меховую накидку с капюшоном, растворилась во тьме бамбукового леса. За полночи она собиралась преодолеть большое расстояние и выполнить свою часть плана, что украдкой передала ей во дворце немая служанка Мотохайдуса, Ами.

Ни на минуту девушка не замедлила ход. На запорошённой снегами тропе в Сагамихару застоялся конь, привязанный к приметной корявой сосне. Из темноты бамбуковой рощи выбрались пятеро в доспехах императорской охраны, с ними вышел незнакомец, наряженный нищим. С виду его, согбенного и кривоногого, в мешковатой одежде, которую, казалось, подрали собаки, можно было принять за попрошайку или за старика-пилигрима. Его маленькое лицо с острым подбородком мертвецки бледнело на фоне торчавшей шерсти воротника.

Суа отметила некоторые странности в его облике, выдававшие истинное ремесло. На животе куртка выпячивалась множеством складок, в них спрятаны дротики и метательные ножи, в руках трость — духовая трубка. Штаны его, толстые, будто надутые воздухом, затянуты ремнями на поясе и на бёдрах, отягощённые спрятанными кинжалами. Стоило заглянуть мнимому попрошайке в глаза, становилось ясно: их блеск — последнее, что видит жертва.

Он приблизился к Суа медленно и неслышно.

— Рад видеть, вас, кидзё, хе-хе! — зашевелились бескровные тонкие губы, от скрипучего голоса у девушки побежали мурашки — и ещё эта жуткая манера смотреть искоса… Левый глаз нищего подёргивался, а правый застыл, выпуклый, рыбий.

— Не подходи! — предупредила Суа, грозясь вынуть клинок.

Услышав скрип кожи доспеха у себя за спиной, невольно побледнела: кто-то незаметно подобрался, и, может быть, изготовился атаковать?

— Расслабьтесь, Суа-химэ, — вкрадчиво произнесла наёмница, выйдя из-за спины. — Это наш, Асахара.

Нищий закивал быстро-быстро и снова противно хихикнул. Суа поразилась высокому искусству перевоплощения этого человека.

— Мы Вас заждались, госпожа! Шпионы Такэды рыщут в округе. Времени почти нет, скоро лесные тропы перекроют отрядами из его провинций, и в храм будет не пройти.

Рядом с высокой и крепкой сестрой императора маленькая и невзрачная женщина, худая, бритая наголо, облачённая по-мужски, Каори казалась мальчишкой, каким-нибудь сыном мелкого землевладельца, по протекции принятого на службу в дворцовую охрану. Глядя снизу вверх на эффектную Суа, всматриваясь в её блестящие глаза, Каори как будто застеснялась собственного вида.

С изумлением и жалостью Суа оглядела незнакомку с головы до ног. Черты хладнокровного лица Каори стали резче, и на глазах принцессы точно застыл расплавленный базальт. Наклонив голову, спрятав косой шрам на подбородке, разбойница проговорила с обидой:

— Да, госпожа, мы не благородной крови, но у нас тоже есть мечты и планы!

— Не имею ничего против твоих девичьих грёз, — покачала головой принцесса, жестом приказав взять коня под уздцы, — но более не подкрадывайся!

А «про себя» подумала: «не благородная кровь возносит нас, девочка, а воля сильных и удача».

В небе мирно мерцали звёзды, предвещая, казалось, долгожданные благодатные перемены — их принесёт миру новый день. Бледно-жёлтый свет полной луны, запятнанной тёмными разводами лунных теней, проливался с неба на лесную тропу. Продирающаяся меж валунов, присыпанных снегом, тропа огибала пост охраны, прибывшей из провинции Каи. Каори сообщила Суа, что по ночам дозорные на нём особенно бдительны, а количество их увеличилось, и тропы оказались закрыты: наёмники опоздали.

Сотник отряда Такэды, отправив несколько групп дозорных в лес, приказал останавливать и приводить для дознания всех бродяг, которых увидят. Расположившись в лесу, отдыхавшая смена отряда разожгла костры: буси жарили мясо. Полагая, что пройти выставленные дозоры незамеченными невозможно, воины расслабились.

— Пост большой, приблизительно сотня воинов, — тихо сообщил Горо, один из наёмников, изображавших ёдзимбо. — Половина бродит по лесу, половина сидят тут. Пойдём в обход — увидят и заподозрят неладное.

— А пойдём прямо — окажемся в яме, — ответила Каори. — Если завяжется бой, сюда сбегутся те полсотни, что вынюхивают по округе. Если всё-таки мы прорвёмся, увяжутся за нами — и к шаманке не ходи!

— Я вижу только один выход, — Асахара был мрачен. — Кто-то должен увлечь за собой тех, что стерегут в лесу. Остальные тишком проберутся мимо поста. Кичиро, твоё имя «удачливый», идти тебе.

Вынув из-под полы несколько огненных шаров, Асахара вручил их небольшого роста худощавому воину.

— Громче ори, беги шумнее, — посоветовал разноглазый, — шары кидай подальше и в разные стороны. Так собьёшь с толку дозорных, а сам затаишься и сможешь улизнуть.

Кичиро кивнул, принял шары, потом отошёл на значительное расстояние и снял с себя амуницию, закопал в снегу. Спустя некоторое время наёмники услышали вдалеке крики, хруст ломающихся веток, а после — несколько взрывов один за другим, и снова крики — боли, ярости, азарта погони. Спасся ли тот, чьё имя — «удачливый», Суа не узнала. Больше она этого парня не встречала никогда…

Дорога, ведущая в храм Кабукодзи, издали походила на тонкую нить, петляла по холмам. Двигаясь строго лесом и низинами, вкривь и вкось иссечёнными стремительными речными потоками, наёмники, переодетые дворцовой охраной, «нищий» Асахара и Суа на коне приближались к изгороди Кабукодзи уже на рассвете.

Выйдя из леса, они попали на извилистую искусственную дорожку из плоских каменных плит, в конце её высились красные тории, врата мира мёртвых, а за ними — ограда и ворота юдоли живых.

Окинув взглядом широкий простор комплекса храмовых построек, обсаженных кустами и плодовыми деревьями, за которыми уместилась даже небольшая сосновая роща, Суа озадаченно проговорила:

— Пришли.

— Хе-хе, — кивнул Асахара.

В кронах карликовых слив светились яркие фонарики, озаряя вход в гостевые покои главного корпуса. В середине деревянной стены, огораживавшей храмовый комплекс, имелись большие ворота с аркой, под ней топтались два сохэя с нагинатами. Вокруг каждого из малых храмов — отдельная изгородь с хорошо укреплённым охраняемым входом.

«Нищий» Асахара бочком-бочком на кривых ногах просеменил к воротам, задержался около тории, чтобы поклониться и что-то там положил — наверное, подношение ками. «Благочестив», — одобрительно подумал сохэй. Попрошайка же спокойно направился к воротам, с явным намерением войти. «Пусть войдёт», решил монах-воин, и посторонился. Асахара, поклонившись ему, шмыгнул в калитку ворот. Спустя четверть часа к воротам Кабукодзи подошёл небольшой отряд дворцовой охраны императора Нинтоку Тоды, впереди — девица высокого роста, на коне, одетая как знатная дама-воин: в утеплённый кожаный самурайский доспех, в чёрном плаще поверх него. Капюшон скрывал лицо — наверное, очень знатная госпожа, быть может, даже императорской фамилии!

— Отворите ворота и падите ниц перед Её светлостью Нинтоку Суа! — звонко воскликнул юный ёдзимбо, грудью напирая на сохэев.

Монахи-воины переглянулись.

— Госпожа, нам строжайше запрещено впускать на территорию храма вооружённых людей. Прошу Вас, оставьте оружие с одним из Ваших слуг здесь, под нашей охраной.

Юный паж рассвирепел:

— Не сметь рассуждать!!! Немедленно — на землю!

— Госпожа, — сохэй оказался не из пугливых, — под защитой храма находится важная персона, и никому не позволено приближаться к этому человеку с оружием. Я подниму тревогу, пусть даже это будет стоить мне жизни.

— Как тебя зовут, монах? — в голосе Суа одобрение, — Ты отважен и достоин чести служить мне. Я принимаю тебя на службу!

— Но…

Из калитки за спинами вооружённых длинными мечами охранников вынырнула малорослая тень. Два коротких тычка — два покойничка.

— Сендэй на третьем этаже, очень слаб, лежит без сознания, — сказал Асахара. — Я не смог к нему войти, там полно самураев из Каи.

Вход — чист. От старинной крытой черепицей арки тропинка, тянувшаяся вдоль крохотного озера, вела к трёхъярусному храму Кабукодзи.

— Вы, двое, осторожнее, — предупредила Суа, приказав наёмникам спрятать тела в кустах поодаль. — Пока что у нас есть преимущество неожиданности. Перебьём их поодиночке и доберёмся до Сендэя.

Асахара отдёрнул Каори за плечо, она готовилась протиснуться в калитку. — Туда не так-то просто войти. Если буддийский монах отрешён от мирской жизни, не значит, что охрана — такая же.

Предвкушая кровопролитие, Асахара криво улыбнулся, Каори приготовила кинжал для метания.

* * *

— Еси бойна, у вас обиино текут съёзы, — пояснил священник-лекарь, проведя двух молодых обтрёпанных бродяг в свою келью — Еси поажено сейдечко, вас постоянно одоевают всятеские стахи, будь вы хоть самым хабыым теовеком на свете; еси затонута сеезня, вы егко пиходите в яость. Пи боезни ёких вы спошь и ядом испытываете душевное беспокойство и сами не понимаете питины этого; еси наушиась функтия потек, то вы подвежены езким пеепадам настоения.

Осмотрев помещение храмовой пристройки, Шиничиро и Хаору задержались в маленькой комнате.

После того, как в один из осенних штормов окончательно развалилась сгнившая джонка, приятели решили выдавать себя за больных бродяг-сирот, зарабатывающих на пропитание игрой на бива. Хаору ещё и умел показывать фокусы.

Священник-лекарь Кимиясу разглядывал музыкальный инструмент, похожий по форме на заостряющийся кверху миндальный орех. Передняя стенка корпуса — слегка выгнутая вперёд, а задняя — плоская. Он рассматривал бива и несколько раз читал гравировку на стенке.

— Сыгай шо-нить, — попросил старик и улыбнулся, обнажив два оставшихся жёлто-коричневых зуба.

Положив пальцы одной руки на пять тончайших шёлковых нитей, склеенных рисовым клеем, другую руку Шиничиро плавно опустил на гриф. Сильнее нажимая струну за струной, изменив натяжение, отладил высоту тона. Достал из кармана гусиное перо, которым пользовался в качестве плектра, приложил к струнам. Мягкие, почти неслышные удары, похожие на тихий шёпот океана, гармонировали с тихо звучащим голосом певца. Юноша пел, и его облик необычайно преображался. Гласные звуки он тянул долго и сосредоточено, тембр его голоса изменялся — тёплый бархатный вдруг становился жёстким и тяжёлым, и снова непередаваемо светлел, то наполнялся силой чувства, то блёкнул. Хаору раскрыл рот от удивления — никогда не слышал пения друга, священник, подставив левое ухо, внимательно прислушался и лицо его разгладилось. Подошедший охранник, толстоногий гигант, задумчиво глядел в одну точку.

Кимиясу не сомневался в искренности слов молодых странников — не потому, что Шини прекрасно играл, и Хаору вправду казался замученным жизнью. Буддийский священник всегда рад приютить нуждающихся.

Оплывшая свеча догорала, в керамической тарелке скопилось много воска. Дабы усилить сочувствие священника, Хаору зачерпнул горсть воска, закинул в рот и жевал.

— Измутенные дети, откуа вы? — спросил Кимиясу, улыбнувшись. Из-за отсутствия зубов он говорил смешно, — … буддийские хаамы пидеживаютя стаииной тадитии… Вам йи не знать её?! Потому доого не имею паава содеажать вас.

Шиничиро был голоден, как зверь — хлебал суп с черепашьим мясом, закусывая пирожком с начинкой из варёных чёрных бобов. Он поглядывал на сушёного окуня, завёрнутого в листья водорослей, и глухо ворчал, как жрущий жадный кот.

Хаору, пронзаемый острым взглядом из-под кустистых бровей, замешкался с ответом, и только потерев хурму о своё промоченное задубевшее на морозе кимоно, страдальчески переспросил:

— Мы… откуда, сэнсэй? Нас держали в рабстве иноземцы-христиане.

Получив и надев не новую, но чистую и тёплую одежду, ребята остались довольны, однако вида не подали, жаловались на хворь и недомогание.

— Та-ак, — недоверчиво протянул Кимиясу, серьёзно поглядев на огромного детину-охранника. — Помнитя, что Шини-тян говойи иное. Томоэ, пйисмоти за готями, а то веемя сесясь нынте непокойное, Ёсисаа Хазиме собийати амию, скоя в Канто поти никого не останитя.

— Да? — вырвалось у Шиничиро непроизвольно. Подняв засаленную голову, он взволновано поглядел в окно: над густым бамбуковым лесом, серым холмом, похожим на шишку, светилось звёздное небо, но отсюда, за десяток ри, не увидеть Ампаруа.

— Как скажете, вакагими, — широко улыбнулся Томо, монах-воин огромного роста и мощного сложения. Скрестив толстые кувалды рук на груди, Томо испытующе глядел на гостей, косясь на их большую сумку из кожи тюленя.

Доев хурму, Хаору прикинулся больным, очень усталым, расположил циновку так, чтобы подставить лицо живительному ветерку, долетающему из сада, отвернулся от гиганта, ослабил воротник и улёгся.

Используя огниво и трут, старик Кимиясу отправился зажигать фонарики во тьме внутреннего святилища. Услышав тихий звон колокольчиков, пошёл открыть маленькое окошко, но, заметив в зале около алтаря две кривые тени, сползшие по стене, приложил два пальца к высохшим губам, издал вибрирующую трель.

Шиничиро и Хаору подскочили, а Томо выхватил короткий клинок левой рукой. В правой монах держал тонкую стальную цепь, на конце которой поблёскивал в тусклом свете свечей укреплённый острый резак. Искусно намотав на руку цепь, он выскочил в коридор. Старик успел закрыть на засов вторую дверь, и, раненый сюрикэном в живот, всхлипывал на полу. Два человека в доспехах императорской охраны спрятались за мраморной статуей Будды, ещё двое, готовясь швырнуть кинжалы, выглядывали в коридор из-за колонн. От брошенных лезвий гигант Томо резко ушёл в сторону, от следующих прикрылся большой керамической урной, но двое, обнажив катаны, напали. Из дверного проёма вылетела огромная сумка и выбила из равновесия крайнего нападающего, звонко ударив того в бок. Томо, дёрнув рукой, раскрутил цепь и тяжело ранил его, с другим принял бой на мечах и лихо справился — одной левой. Прибежали ещё двое. В зале, звякнув «кошкой», появился кто-то ещё.

Суа, аккуратно выглянув в коридор, подала знак Асахаре, он приготовил отравленный дротик. Появившийся в коридоре юноша показался принцессе знакомым… Подняв скрипучую затворку фонаря, Шиничиро зажёг фитиль, а затем швырнул сам фонарь в спину того врага, который проворно отступал от гиганта. Прибив недруга, Томо поманил незваных гостей. Асахара, выпрыгнул, выдув дротик, но гигант снова защитился урной. Да с ним и вдесятером не сладить! Каори, скользя по Будде, вылезла в окно — слишком мало места для манёвра. Асахара последовал за ней. Суа была крайне недовольна, но сражаться с этим один на один и вправду жуть как не хотелось. По укреплённой «кошке» она выбралась в другое окно — на большой закрытой территории храма шансов победить гораздо больше.

— Спасибо, Шини-кун, удружил! — сказал великан, открывая дверь. — Не выходите.

По тропинке, петлявшей вдоль храмовых помещений, где хранились священные паланкины, мимо десятков валявшихся там и сям заколотых или задушенных сохэев и самураев, шёл гигант, а следом — Шиничиро. В тщательно ухоженной сосновой роще — храмовом саду — Томо глядел в оба, примечал каждую движущуюся тень от ветвей, колыхаемых лёгким ветром, вслушивался в малейшие шорохи. Взгляд его, зоркий, точно у беркута, а сам он — сосредоточенный, как писарь.

Массивные приоткрытые мраморные ворота, ведущие к захоронению, словно придворные льстецы, застыли в поклоне над маленькими пагодами надгробий, за ними прошмыгнула тень Каори.

— Великан, они тебя за нос водят, — предупредил Шиничиро, идущий рядом, с катаной наперевес.

— Ты из додзё?

— Да, — неохотно ответил юноша.

— Так и думал. Зачем убежал? — осуждающе воззрился Томо.

— Не понимают, — пожал плечами юноша, нахмурившись.

— Поговорим позже, держись за моей спиной! — указал великан.

Каори, показавшись за крайними от тропы соснами, бросила кинжал, который не достиг цели, воткнувшись в дерево около Томо.

— Обман, — прошептал Шиничиро, прислонившись к сосне, сжав клинок двумя руками. — Я отстану шагов на десять, прикрою твою спину. У меня есть парочка сюрикэнов. — Нагнувшись, он осторожно прокрался назад.

Бесшумно появившись за спиной гиганта, Асахара получил «звёздочку» в зад. Подпрыгнул, как ошпаренный, взвизгнул. И, разворачиваясь, великан припустил могучим кулаком в челюсть бандиту. Тот отлетел на несколько ярдов, стукнулся о сосну и потерял сознание.

— Я приказываю остановиться! — на тропе возникла величественная высокая женщина. Она медленно спустила капюшон; длинная заколка в чёрном узле волос блеснула янтарём. Она изящно вытянула правую руку, продемонстрировав сверкающий яркими искрами крупный бриллиант на указательном пальце. — Я твоя госпожа.

— Кидзё, Суа-химэ, вас ли я вижу?

Голос Томо ослаб, сохэй словно забыл об опасности. Великан, опустив меч и цепь, пошёл к ней, как зачарованный.

— Болван! — бросил Шиничиро свистящим шёпотом. — Пропадёшь… глупец!

Гигант не обернулся.

По соседнему ряду сосен юноша быстро-быстро догонял монаха-охранника. Вдруг кто-то схватил его, потянул так, что юноша свалился, выронив меч. Отёр глаза от снега, сыпавшегося с ветвей, хотел закричать, но звук пропал — широкая горячая ладонь придавила рот. Шиничиро, резко дёрнувшись, сильно укусил чьё-то запястье. Нащупал ногами опору — кривой ствол, оттолкнулся, что было сил, и миновал захват, оказавшись в двух шагах от незнакомца.

— Нервы на моей левой руке повреждены, — тихо пояснил человек в мешковатой одежде монаха-воина, его прищуренные глаза пристально глядели из-под капюшона. Он сидел, облокотившись о ствол, на коленях лежали ножны с наполовину вытащенным катаной. Старый монах выглядел болезненным, медленно дышал, но взгляд его был исполнен собственного достоинства. — Подозрения оправданы, сестра императора тоже заодно с шайкой Рыжего Змея. Я — Сендэй.

— Да хоть Будда, мне надо выручить друга! — фыркнул юноша, подобрав меч.

Шиничиро стремительно двинулся под кронами, снега у основания деревьев меньше и шаги почти не слышались. Прямая, как ствол, властная фигура Суа виднелась из-за сосен возле глинобитной стены. Подняв из снега подвернувшийся под руку толстый прут, парень приготовился швырнуть, но услышав издалека голос Хаору, растерялся.

— Может, хватит на морозе торчать, не июль месяц, а?! Сумка тяжёлая, давай скорее… ой, укуси тебя дракон, не вздумай убить, кто мне лодку починит? — Хаору вряд ли надеялся заставить принцессу заниматься восстановлением его гнилой посудины. Орал, что в голову взбрело — лишь бы его не приняли за участника сражения. Пусть сочтут полоумным — лишь бы выбраться живым, унести подальше ноги.

Не таков был Шиничиро! Выметнувшись из-за дерева, он бежал, набирая скорость, грудь его напряглась, как тетива лука, готовая выпустить стрелу, напоённую ядом обиды. Шини крепко сжимал сучковатый прут, который так и просился лечь на голову сестре императора — месть, месть, месть! — стучало его сердце.

Воспользовавшись замешательством гиганта, Суа яростно полоснула Томо клинком. Бледная сверкающая трещина расколола темноту — Томо глухо закричал, упав на колени. Хлестала кровь из раны — от шеи до середины живота. Следом за великаном получила «что причитается» и девушка, — Шиничиро, в прыжке сгруппировавшись в ядро, сбил её с ног. От неожиданности она вскрикнула. Меч, украшенный драгоценностями на рукоятке, воткнулся в землю.

— Эй, иди, забирай свою хозяйку! — крикнул юноша в темноту угла глинобитной стены. — Получила, да? — рявкнул он, склонившись над ней. Суа находилась без сознания, её красивое румяное лицо выглядело мирно, чёлка с блестящей заколкой прелестно лежала на гладком прямом лбу, ноздри слегка подрагивали. Подобрав богатый клинок, парень насторожился: шаги! Шиничиро нырнул в проём между сосен.

У самой изгороди малого храма на дорожке сидел и ошарашено тёр затылок Хаору. Завидев меч, которым на бегу помахивал друг, «Бамбуковый мореход» резко поднялся, и, пошатываясь, побежал в сторону выхода со двора.

— Что случилось, где Кимиясу-сан? — трое солдат императорского патруля, вооружённые длинными мечами, вошли в открытые ворота. Следом показались ещё пятеро, с копьями яри.

— Их обоих убили! В храме мёртвые бандиты, — объявил Шиничиро сердито. — Пропустите…

— Никого не выпускать, — сказал десятник, глядя по сторонам, отдавая указания солдатам.

— Не подхо-дить!.. — обрывисто донеслось из рощи. Пара сюрикэнов, вылетевших из-за деревьев, впились двоим в головы.

Десятник, отходя к выходу, испугано вглядывался в темноту.

Пропустив Шиничиро и Хаору, он примкнул к шестерым оставшимся, намереваясь разобраться с бандитами. На тропе вдоль храмовых построек быстро промелькнули два человека, и встала, как вкопанная, величественная фигура в капюшоне.

— Именем императора, приказываю сдаться! — воскликнул десятник.

Двор храма Кабукодзи и сосновая роща стали последним пристанищем патрульных.

Кротко подложив руку под голову, с широким позолоченным лицом и длинными косыми глазами из сапфира, Будда наблюдал за хладнокровной расправой с улыбкой мирной грусти на тонких губах, со своего мраморного ложа около озерца, в котором отражались сотни ярких звёзд.

Шиничиро, удирая, испытывал неприятное тоскливо-щемящее чувство, противоречивое и навязчивое, как стук осеннего дождя.

Глава 14

Всякий раз, когда долго не видел отца, Шиничиро тосковал. И теперь, понимая, что отца, несомненно, заберут на войну, волновался. Сердце билось чаще, изматывающая тревога и страх перед неизбежным не отпускали его… Вернуться в Ампаруа означало проявить слабость, но не увидеться с отцом Шиничиро не мог.

— Он должен знать, что не значит для меня ничего, — с горечью думал юноша. — Постоянно поучает, не воспринимает меня как бойца, никуда не берёт, игнорирует… хуже нет, — грустно глядя на усеянное крупными звёздами небо, он пытался сдержать слёзы, катившиеся по щекам. С остервенением втянув холодный воздух, тяжело задышал.

— Не могу больше, — Хаору замедлил шаг, и, наконец, зашатался на месте, согнулся. Сев на сумку, потеряно глядел на снег. — Не привык столько бежать, — по его лбу и щекам катились градины пота, дыхание вырывалось со свистом, с кашлем, пробирающим до самых кишок.

— Держи… Такисиро-сан, — ткнул Шиничиро.

В ослабевшие руки друга он вложил драгоценный клинок принцессы-разбойницы, указал в сторону маленького городка.

— Бросаешь меня? — Хаору замотал головой, как ненормальный, пытающийся отогнать злую навязчивую мысль. — Того, что есть, и так хватит на починку джонки, двинемся на юг вдоль берега… Эй, ты плачешь, Шидзин?!

— Закрой рот, Бамбуковый чурбан! — возразил Шиничиро, отвернувшись. — Мне нужно увидеть отца. Встретимся через два дня на развилке у Хинго. Чтобы к тому времени починил развалюху и запасся жратвой, а то твоё нытьё убивает меня. О жилье подумаем позже. И ни слова больше! — кулаком пригрозил он. Глубоко вздохнув, ушёл лёгким бегом лесной тропой.

Сквозь ветви сосен вдали виднелись заснеженные силуэты лесистых гор, покрытые у подножий бамбуковой порослью. Холмы, испещрённые тёмно-лиловыми складками, белели на фоне звёздного неба, а вскоре впереди них забрезжил слабый свет; он тронул розовым очертания природы, погружённой в предутренние грёзы. Становились бледнее россыпи звёзд, небо светлело.

Окрестные холмы порозовели от лучей восходящего солнца, когда, ведя в поводу украденного по пути в каком-то селении коня, Шиничиро добрался в додзё Ампаруа пешком. Нахватавшись холодного воздуха, он захлёбывался от кашля, горло раздирало. С трудом пройдя старой дорогой, засыпанной глубокими сугробами, юноша обрадовался: северная смотровая башня оказалась пуста. Зажав рот двумя руками, он прошмыгнул вдоль изгороди. Удивительно, но на площадке тоже пусто. Какая непривычная тишина в Ампаруа! Юноша забеспокоился, и так, судорожно кашляя, добрался к дому на холме.

В глазах стояла пелена, тело мучил озноб, а горло першило.

— А я-то думал: мой упрямый сын ушёл навсегда! — пробормотал Шуинсай, посветлев лицом… Шиничиро, зажмурившись, ждал оплеухи, но отец только крепко обнял непутёвого. Никогда Шиничиро не видел отца столь растроганным. Мама быстро спустилась в ночном сиреневом юката, принялась целовать алые, погрубевшие с мороза щёки сына, гладить волнистые засаленные волосы, взмокшие на висках и на лбу, покрывшиеся тающими блёстками. Шина не могла совладать со слезами волнения, застилавшими глаза. Мешковатая серая одежда сына — холодная, как лёд, а руки — горячие, словно огонь, красные, как раскалённый металл жаровни. Её щёки залил багрянец радости.

— Скорей подогрей травяного настоя! — приказал отец, не выпуская сына из объятий.

Служанка Рёи засеменила на кухню мелкими шажочками.

— Сдурели, родственнички? — выйдя из комнаты для почётных гостей, пробормотал Лао. Просветлённым взором наблюдая встречу блудного сына и счастливых родителей, лысый суровый дядюшка широко улыбался, подобно богу Дайкоку:

— А я говорил, что парень вернётся!

Старшего Зотайдо стало не узнать: без бороды и щётки усов он выглядел добрее и приятнее. Глубокие кривые морщины в уголках глаз, придававшие ему сердитое выражение, разгладились, и губы теперь не оттопыренные, точно у свирепой гориллы, а сложены ровно. Прежняя строгость фанатика, постоянное горячее недовольство и нервозность — исчезли. Лао будто бы перенёс очередное перерождение… Неужели братья не вернутся с войны? Навязчивая мысль о том, что потеряет отца, острой иголкой кольнула сердце, тело дрогнуло от забурливших эмоций, и с кашлем у Шиничиро вырвался горький плач. Слёзы лились по щекам, образуя солёные ручейки.

— Отец, не оставляй меня и маму, очень прошу!

— Не оставлю, обещаю, сын!

— И вы, дядюшка Лао, не уходите!..

Лао не мог не подойти. Оказавшись рядом с племянником, обнял его за плечи, поцеловал во влажную макушку. Взгляд старшего Зотайдо повлажнел и как-то замерцал.

— Думаешь, мы имеем право не уйти?.. — обменявшись с братом ироничным взглядом, серьёзно спросил Лао. — Тэнно не дал нам такого права, а значит, Хатиман будет на нашей стороне.

Шина держала кружку, из которой сильно пахло смесью душистого перца и трав.

— Шини-тянь, пей залпом, но помни: запивать ничем нельзя! — посоветовал дядя Лао, скривившись. — И кашель сгинет.

В кругу родных людей — восхитительно хорошо, большего счастья Шиничиро не пожелал бы. Но атмосфера обретения дома — приятная и спокойная, точно звуки горного ручья, как назло, не могла продлиться вечно. Невероятное умиротворение и прекрасную гармонию нарушил стук в дверь. На дорожке сада в окружении элитной охраны на коричнево-белом породистом скакуне восседал человек в пёстрой одежде, а сзади на спине всадника реяло по ветру полотнище сасимоно с иероглифом го

— Явился! — мрачно пробормотал Лао, заторопившись, и его лицо обрело привычную холодную строгость, а губы вытянулись, точно у рассердившейся гориллы. — Мотохайдус никогда не забывает, чтоб их на жаровне Хатимановой!..

Нацепив жёсткую маску безразличия, Шуинсай пристально посмотрел на сына.

— Обещаю, отец, никуда не убегу! — быстро-быстро закивал Шиничиро, простодушно улыбнувшись.

Горячо поцеловав сына в лоб, Шуинсай поспешил за братом.

Всю дорогу до дворца посыльный Мотохайдуса молчал. Братья Зотайдо, чувствуя угрюмое настроение цукаи, тоже не промолвили ни слова.

* * *

В замке Тиёда витало странное напряжение — взгляды, полны смятения, и шепотки, доносившиеся отовсюду, складывались в необычный волнующийся хор, пугая неопределённостью. Советник, пригласив мастеров в большую комнату для гостей, торопливо отлучился. Приоткрыв ширму, Лао жестом руки подозвал щуплого юношу, проходившего мимо с подносом.

— Эй, слуга, что тут за траур?

Плотно сжав губы, тот покачал головой, намекнув, что ему запрещалось говорить.

— Понятно, — Лао понимающе кивнул, и, хитро скосив глаза, прошептал: — Никому не скажу.

Наклонив голову к тонким губам слуги, услышал… и резко изменился в лице. Отпустив юношу, пояснил брату шёпотом. Шуинсай вздрогнул, нехорошее чувство овладело им. Сестра императора, Суа-химэ — под стражей, и никто не знал, почему. Хуже того: визиты к ней строго воспрещались.

Армия Белого Тигра покидала Эдо на днях — по приказу Тэнно срок выступления на войну сократился аж втрое, Ёсисада Хадзиме не желал более прохлаждаться в стенах дворца, глядя на то, как день ото дня разлагается армия.

Замок Тиёда предоставили для нужд сёгуната самураи рода Эдо. Многочисленные одноэтажные строения из камня зодчий окружил сложным лабиринтом каменных стен, возвышающихся надо рвами, использовавшимися в качестве внутризамковых водных дорог. По каналам перемещали тяжёлые грузы — сперва камни для построек, затем зерно и прочие габаритные ценности, сгружая их с барж во вместительные амбары. Стены замка служили казарменными помещениями для хатамото, из числа которых выдвигалось большинство государственных чиновников, перебиравшихся в этом случае за внешние стены замка — многочисленные укреплённые усадьбы дополнительными бастионами окружали резиденцию сёгуна и роскошный пятиэтажный дворец императора Нинтоку Тоды, укрывшиеся на двух тысячах тё.

В северной части замка обширное пространство занимал сад, в том саду «Затаился дракон» — расположилось знаменитое додзё мастера Кендзо, обучавшего и простых, если их можно так называть, охранников, и членов императорской семьи. И где-то тут же, оказывается, угнездилась коварная измена, которую теперь предстояло разоблачить Мотохайдусу!

Братьев Зотайдо привели в оружейную палату, принадлежащую самому императору. В длинном помещении из камня под черепичной крышей их ожидали. Группу оммицу, тренировавшихся у Лао, возглавлял Чонг-Ву, несколько десятков своих диверсантов привёл Кендзо. Тут же толпились десяток лучших юных учеников Шуинсая во главе с Йиро, которые трогали оружие, заворожённые своими героическими мечтаниями. Мерцающий свет от жаровен плясал на стенах, обвешанных доспехами, на наконечниках кинжалов, длинных и коротких самурайских клинках, которые вынимали из ножен ученики. Хищно сверкали острые тяжёлые лезвия стальных нагината, бисэнто, укреплённых на станках, зловеще чернел металл сюрикэнов различных конфигураций. Блики скользили по цепи с обоюдоострым резаком, сверкали яркими искрами острые иголки дротиков, лежащих рядами на столах и деревянных подставках. Никто, впрочем, не спешил экипироваться чужим оружием, пусть даже оно выглядело лучше, новее и изготовлено в оружейных мастерских Тэнно. У воинов из додзё существовало поверье: не своим оружием невозможно искусно владеть.

Ни Шуинсай, ни Лао, не были суеверными. Любым катаной, нагинатой владели искусно — мастера! Но братья не торопились рядиться в железные латы, крепить на пояса мечи и кинжалы. Сегодня в их скромных невзрачных, похожих на трости, ножнах, ждали своего часа особые фамильные клинки — короче самурайских, остроконечные.

Уходя на войну, каждый самурай надевал доспех, доставшийся от отца, брал фамильный клинок — дабы мудрая и великая сила предков помогла отвести беду, а слава их была бы приумножена на поле боя. Но поскольку у кого-то родители теряли или ломали оружие в сражениях, то и дети его не получали. А многие выходцы из крестьянских семей и вовсе не могли похвастать сколько-нибудь действенным орудием войны, и, впервые попавшие в арсенал, хотели испробовать всё его разнообразие. Следовало испытать оружие, потренироваться, а через некоторое время занять места на кораблях во главе с прославленным полководцем, генералом Кено Мицухидэ. Ученики не спускали глаз с мастеров, словно надеясь прочесть на лицах ответ: какова их судьба и трудна ли миссия. Но оптимизм переполнял их так, как порой наполнялась саке неглубокая чаша.

Ум Шуинсая был затуманен — он не мог поверить происходящему и давал себе клятву оказать помощь Суа, но Время правило свои планы, изменить которые не в силах и Тэнно. Мастер решил незамедлительно повидать девушку в заточении, несмотря на запрет…

Шуинсай с деловитым видом вошёл во дворец и поднялся на третий этаж, где располагались покои сестры и тётки императора. Суа держали под домашним арестом. У позолоченной ширмы под аркой, украшенной орнаментом лотоса, стояли два высоких могучих охранника с копьями. Выпятив мощную грудь, глядели строго вперёд, их лица — неподвижны, ничего не выражают. Подойдя к воинам, Шуинсай склонил голову, они в свою очередь поклонились, не отводя глаз.

Суровые, надёжные, настоящие бойцы… Воспитанники Лао. Шуинсай смутно припомнил их: когда-то вместе принимали участие в ловле группы шпионов, которые напали на дворец. Он ещё тогда спас Мотохайдуса…

— Мне нужно встретиться с принцессой, — попросил мастер.

— Сэнсэй, нам запрещено пропускать, кого бы то ни было, кроме сёгуна и советника императора, — как бы оправдываясь, ответил один.

— У вас есть дети?

— Да-да, — перебросив вес на левую ногу, закивал один охранник.

— У меня мальчик и девочка! — улыбнувшись, убрав копьё, радостно оповестил другой. — Риуу — семь лет, а Саюри — восемь.

— Я и Лао воспитаем из них прекрасных воинов — вашу гордость! — пообещал Шуинсай.

Услышав обещание уважаемого и знаменитого мастера, охранники растерялись, их глаза забегали, противоречивые чувства тронули сознания лёгкой дымкой соблазна. Поддавшись внезапному вдохновению, второй здоровяк заголосил:

— У меня тоже! Мальчику скоро девять…

— Знаете, что нам будет, если кто-то увидит и донесёт сёгуну?.. — вымученно спросил первый. Второй заволновался, кидая по сторонам тревожный взгляд.

— Догадываюсь, — серьёзно ответил мастер. — Моя беседа не займёт и трёх минут.

Скрепя сердце, Шуинсая пропустили.

Пройдя короткий коридор, тускло освещённый потухавшими свечами в золотистых подсвечниках, Шуинсай отодвинул шёлковую фусума, украшенную большими рисунками изящных стволов цветущих слив, пропадающих в молочно-розовом тумане на фоне снежного пика Фудзиямы. От насыщенного аромата хвои, смешанного с ванилью и ладаном, сильно кружилась голова — мастер сельского додзё не привык к столичным благовониям, резким и густым.

Покои сестры императора представляли собой несколько огромных комнат, оформленных в старом стиле. На стенах красовались пейзажи Ямато работы самого Кано Эйтоку, картины других известных художников, иллюстрировавших буддийские сюжеты, портреты самураев. Вдоль стен в больших сине-зелёных, нежно-алых, бело-красных фигурных подставках выставлено оружие, идеально отполированное до блеска. На стеллажах покоились свитки в специальных футлярах из керамики, тростника и войлока, старинные толстые книги, мраморные статуэтки драконов и других мифических зверей. Единственное, чего не наблюдалось — цветов. Покои Суа походили на музей. Каждая комната предназначалась строго определённому делу. Обучению, тренировке, отдыху и сну. Аромат доносился из спальни — нагретая жаровня испаряла эфирные масла из маленьких кусочков пахучего вещества, разложенных на слюдяные пластинки.

Мастер очутился в покоях сестры императора: в прозрачном сумраке, напоённом ароматами кодо. Увидел худую сиамскую кошку молочного цвета, которая, широко зевнув, сверкнула красными глазами. Протянув лапы, кошка положила голову на циновку, где спала Суа. Янтарные лучи, пробравшиеся из неплотно закрытых сёдзи балкона, обрисовывали в полумраке её, мирно лежащую на скромной циновке, озаряли зелёную глазурь ночного убранства, превращая золотой орнамент в огненный сполох. Её спокойное лицо — нежно-белое, как цветы хризантемы. Губы — алые, цвета закатного солнца, приоткрыты. Чёрная чёлка неровно спадала на лоб, очень ей к лицу.

Собравшись уже покинуть комнату, Шуинсай услышал шорох одежды, обернулся. Почудилось, что какое-то волшебство пробудило её ото сна. Она стояла на коленях и подняла руки так, что убранство обрисовало грудь, торопливо вынула заколки — волосы плавно прикрыли уши, спрятали сверкающие в мочках золотые серёжки. Облокотившись не левую руку, правой рукой Суа рывком стянула убранство, обнажилась. Тело девушки — крепкое, красивое, казалось, вылепленное богами. Оно матово-алого цвета, как молочная пенка, под закатными лучами. Суа предстала перед наставником в полном расцвете и очаровании юной женственности.

— Я знала, что ты придёшь, видела сон!.. — голос девушки подавленный, едва не срывающийся в плач, жалостный. Глаза Суа влажно сверкали, она сбивчиво повторила — «Когда душу переполняет искренняя радость, её капли выступают на глазах» — она стояла на коленях, милая и простая, и глаза лучились неописуемым восторгом.

Медленно поднялась и подошла, опустила подбородок на плечо Шуинсая, заплакала.

— Суа, — он медленно погладил девушку по волосам, попытался сказать, мол, перестань, но язык не поворачивался: мастер утратил способность мыслить здраво. И наконец, собравшись с духом, отодвинул принцессу движением лёгким, но решительным, и его проницательный взгляд утонул в её заплаканных глазах:

— Не могу, девочка моя, не стану… — На застывшем лице печать порядочности и сдержанности.

Суа вдруг покраснела, багровые жилы вздулись на шее:

— Я лучше твоей старухи в тысячу раз, так возьми меня!

Словно обжёгшись, мастер отпрянул, оттолкнул её. Мерцающие комнатные огни осенили его багровым ореолом.

— Ты же сестра самого Тэнно, — осуждающе произнёс он. — Делай, что подобает!

Повернувшись, он быстро покидал покои, поневоле вспоминая, какой остротой ума и дальновидностью отличался совсем недавно. Если позволить мимолётным чувствам взять верх над голосом разума, случится непоправимое: он потеряет честь.

Злобной фурией Суа выскочила из спальни, принялась яростно разбрасывать попадавшиеся под руку предметы.

— Тише, девочка… — женский шёпот, негромкий и властный, остановил буйную. Принцесса так и застыла с расписной фарфоровой вазой в руках.

Краска прилила к лицу Суа: её позор видели! И в тот момент, когда страх всё ещё пересиливал ярость, готовую обрушиться на незваного свидетеля, кем бы тот ни был, из темноты шагнула…

— Саюке! — девушка метнулась к старшей подруге.

— Тише, тише… — повторила та. — Ты многого не знаешь, милая. Послушай меня, послушай…

Суа затихла, обнимая шею Саюке. Женщина провела по волосам принцессы, прижала её грудью к себе.

— Суа. Тебе и мне… нам угрожает смертельная опасность, — говорила женщина тихо и ровно. — Ямамото и Сендэй раскрыли мне имя настоящего изменника… Это наш покровитель.

— Мотохайдус?!! — изумилась принцесса. — Враг? Невозможно! Почему?

— Ямамото перехитрил советника императора. Там, в храме, Сендэя никто не лечил. Я ведь его не смогла ранить. Ямабуси искуснее Кендзо.

— Сендэй разве ямабуси? Ведь он настоятель храма у нитирэн

— Поверь, я знаю. Он учил Мотохайдуса.

— С ума сойти! И кампаку тоже!?

— Мотохайдус умён и жесток, — шептала Саюке на ухо Суа. — Он хочет стать правителем Ямато единолично, сделав Тоду ширмой для своей власти. А нами пользуется как фишками в политической игре. И нас ему не жаль… Он посылает нас на смерть…

Закатное солнце всё ещё висело на краю небес, готовое опуститься в пучину океана где-то там, за горами. Темнело быстро.

— Я не смогу нас защитить, — в голосе женщины жалость, бессилие. — Суа, ты должна сделать решительный шаг. Самостоятельный выбор. Сейчас.

Глава 15

Времени оставалось мало, а путь до назначенного места — неблизкий. Позвав служанку к себе в комнату, Шиничиро строго запретил ей уходить из дома отыскивать мать. Рёи задала юноше единственный вопрос, мол, как ему не жаль родителей, но тот улыбнулся и ответил:

— Что мне тут — со скуки помирать?!

Быстро обрезав лишние волосы кинжалом, остальные туго затянул ремешком на затылке, как самурай. Бриться юноша не стал: щетинистый подбородок и грубые щёки, по его мнению, придавали романтически суровый вид. В комнате для гостей, в токонама хранился фамильный клинок, завёрнутый в тигриную шкуру. Только в отсутствие отца Шини мог взять его в руки и вынуть из ножен. В обыкновенных боевых катана не находилось ничего особенно удивительного — простые и непримечательные. Но стоило прикоснуться к рукоятке этого старинного клинка, рюкозука-ро, сжать чуть искривлённый эфес, поднять, — и юноша чувствовал себя настоящим воином, бесстрашным и полным сил. Развернув меч, Шини благоговейно приложился к нему щекой. Сталь клинка — прохладная и гладкая. Переложив свой катана, подобранный в сражении, в ту же тигриную шкуру, Шиничиро «поменялся» с духами-хранителями. Даже если отец вспомнит и обнаружит подмену, не будет сердиться, ведь фамильную реликвию взял сын, и обязательно её вернёт.

Юноша не захотел увидеть огорчённое лицо мамы, поэтому ушёл, не попрощавшись, оставил ей письмо — несколько иероглифов, выложенных на столе стеблями сельдерея, и весёлый этюд — на кэндзана.

Взнуздав украденного накануне скакуна, которому дал незамысловатое имя — Ума, Шиничиро приказал Рёи приготовить провизию, которой хватило бы на три дня. Мама вот-вот должна прийти, поэтому юноша незамедлительно покинул Ампаруа. Тоскливая грусть и страх уступили неистовому азарту, ведь нет прекрасней сознания, что странствуешь и свободен — ветер на равнине.

Родная деревня оставалась дальше и дальше, а он, пригнувшись к пушистому холодящему крупу коня, ощущал дрожь, от которой потрясывало плечи. Он был сейчас пилигримом, уходившим из дома на лета; и при мысли, что где-то там, за горизонтом, обязательно встретится с отцом, поможет отцу в борьбе с коварными злыми недругами, докажет Шуинсаю свою значимость и сыновнюю любовь, юный Шиничиро чувствовал великолепный трепет, частый ритмичный стук в груди. В глубине храброго сердца он очень ценил собственную свободу, и странствие являлось высшим стремлением его души.

В тёмной вышине крупной каплей висел месяц, тусклый и как будто влажный. Звёзд этой ночью мало, неверный свет обманывал зрение, превращая во врага каждый шелохнувшийся на ветру куст. Шиничиро вышел к развилке у Хинго осторожно. Страшило предчувствие близости врага, казалось, он вот сейчас неминуемо попадёт в засаду. Интуиция юношу обычно не подводила.

Скакун вёл себя неспокойно, без конца крутил головой, не желал идти медленно. Выехав из-за холма на лесную тропу, ведущую в горы, Шиничиро увидел одинокую фигурку Хаору в капюшоне, спокойно сидящего на пне под навесом согнутых сосен. Около его ног темнела сумка, наполовину опустевшая.

— Молодчина Хао! — подумал Шини. — Заложил добра, как подобает Бамбуковому мореходу.

Погладив коня по крупу, юноша спрыгнул на землю и радостно побежал к другу, позвал… но что-то не так — тот даже не поворачивался. Вдруг Хаору, всхлипнув, свалился с пня, и в тусклом свете чётко показалась тонкая верёвка, затянутая у того на шее. На тропу вышел человек с бледным злобным лицом, он сжимал два кинжала в руках.

— Попался, — произнесла охрипшим голосом худая женщина, одетая стражником, внезапно появившаяся рядом с мордой Умы. Испуганный конь заржал, выпустив длинные струи пара из ноздрей, затоптался на месте. — Дёрнешься, Асахара прикончит недоумка!

Убрав руку с клинка, Шиничиро признал, что не одолеет двоих, пытаться бежать тоже не имело смысла. Да воины додзё Ампаруа и не из пугливых! В «рыбьем» взгляде бледного убийцы читалась неприязнь, но интуиция подсказала, что жизнь сегодняшней ночью не окончится. Встав прямо и перестав искоса следить за Каори, Асахара сухо подметил:

— Сендэй-то жив, а значит, сестру императора по твоей милости, гадёныш, ждут проблемы. Вы с дружком — шпионы Ямамото!

— Я знать его не знаю, — нервно пожал плечами Шиничиро. — Ну да, какой-то старый пердун из кустов следил за вами… из-за кого, думаете, я замешкался, когда великан Томо шёл к вашей Суа!

— Хочешь сказать, что не знаком с Сендэем? — опасно оскалилась маленькая женщина в доспехе дворцовой стражи.

— Воин из додзё мастера Зотайдо может обмануть? — усмехнулся Шини. — Конечно, может, но смысла нет.

Что-то невероятно тяжёлое ударило сзади по голове, звёзды и месяц тотчас погасли, слившись с беспросветной пустотой.

* * *

Чёрная вода. Рябь и всплески у самого борта, скрипение снастей. Острый запах сырого дерева, смолы. Лёгкий холодный бриз. Тихо падают снежинки на перила, на влажную палубу — тают. Небо чёрно-фиолетовое, наполовину затянутое сплошной облачной пеленой. Другая половина, полосатая от облаков, пронизана крупными серебряными звёздами.

Леди Коридвен стоит на мостике галеона, кутаясь в плотный парчовый халат. Муж дрыхнет у себя в каюте без задних ног. Доволен!

Суа немного не по себе. Надо же, как, оказывается, это просто! Теперь она уплывёт отсюда — в далёкую Европу, и ей всё равно — пусть взбесится брат, постылый, пусть сдохнет хитрый паук, угнездившийся во дворце Тоды — Мотохайдус!

«Леди… я стала леди» — изумлённо повторяет Суа.

Несколько часов тому назад она сбежала из дворца через балкон. По верёвке. Кралась через парк, словно преступница, таилась от взглядов недремлющей охраны. Саюке указала скрытный путь, которым пользовалась сама… Не всё, оказывается, в пределах замка сотворено по чертежам кампаку! Есть многое такое, о чём и Мотохайдус не догадывается. Хитры притихшие до срока сторонники рода Ходзё…

Эдо по ночам не спит. Запоздалые гуляки шастают по улочкам, переваливаясь от стены к стене, горлопанят, дерутся. Падают и засыпают, не дойдя к очередному злачному месту — дома таких не ждут. Стражники подбирают их, очистив карманы, отволакивают в тёплое местечко до рассвета. Улицы освещены фонарями. Особенно светло вблизи усадеб состоятельных самураев и минка богатых торговцев.

Суа старалась держаться в тени. Шла, прислушиваясь к звукам за спиной — чутко, настороже. Она — «лекарка», спешит к больному. Если что…

Всё резче запах рыбы и морских растений, ближе портовые кварталы. Меньше гуляк. Но и опаснее! Шёпот за спиной, смешок… Нет, показалось! Ещё скорее — к тем дальним сходням, там живёт верный человек, что указала Саюке, лодочник.

— Э! Чё несёшь, дай половину! — голос грубый, но молодой. Не ударил молча — не грабитель.

— Мази больному и питьё очищающее, чтобы живот не пучило, — скромно и робко пролепетала «напуганная лекарка» с неприятной дурнинкой в голосе. Асахара в такой ситуации не преминул бы ради убедительности обмана пустить газы, но Суа постеснялась…

— Ф-фу-у! — брезгливо протянул незнакомец. — Иди себе!

Суа не заставила себя упрашивать: горбясь, юркнула мимо невысокого парня, прятавшегося в темноте раскиданных корзин.

Лодочник не удивился посещению его гёка высокородной особой. Скоро собрался и повёл принцессу к причалу, выудил из-под настила свою посудину, влез в неё сперва сам, затем подал руку девушке.

Пока они плыли на тихих вёслах, Суа молчала, звучно стуча зубами то ли от волнения, то ли от холодного ветерка. На условный взмах факелом с галеона ответил вахтенный. Сбросили трап, и по верёвочной лестнице Суа взобралась на высокий, и, словно крыша дома, покатый корабельный борт.

Странного вида люди, эти комодзины! Лохматы, широкоглазы, в каких-то непонятных одеждах, и все — на одно лицо, словно братья! И говорят, как нэко мяукают.

— The captain's whore? — крикнули через борт.

— No, a noble lady's visit, — отвечал лодочник на тарабарском.

— All right! Only noble ladies visit the captain at night! — разразился хохотом вахтенный.

Суа провели в каюту лорда Коридвена. Престарелый сутуловатый вельможа, красный от многолетнего беспробудного пьянства и солёного ветра, долго не мог понять, что за вещицу передала ему эта девка в тряпье, и зачем такую whore ему привезли. Суа пыталась объясняться, но, не зная английского языка, не могла передать тому ничего вразумительного. Она начала злиться. Коридвен, тупя по существу дела, тем не менее, заметил это её состояние и ради развлечения решил понаблюдать, как девчонка себя поведёт.

Она себя повела! Суа потеряла терпение после шестнадцатого раза повторения «Watashi wa ōjo Sua. Watashi wa hinansho o hitsuyō to suru». Молниеносный мягкий толчок в грудину отшвырнул лорда в противоположный угол каюты, на койку.

— Well-well, I like your intentions! — громко откашлялся капитан, воззрившись на разъярённую Суа.

Где-то через час изумлённый Коридвен разобрался в каракулях Саюке, и Суа стала «леди».

* * *

Очнувшись в сырой темноте на деревянном полу, Шиничиро пытался понять, где находится. Пахло потушенными свечами. Услышав кашель друга, спросил:

— Где мы?

— На корабле… У меня ощущенье такое, будто лёгкие высохли, — признался Хаору осипшим голосом и снова закашлялся.

— Моего Уму взяли? — движением запястья выудив из правого рукава одежды кинжал, Шиничиро медленно разрезал верёвку.

— Да… — ответил недовольно Хаору и захлебнулся кашлем. — О ком больше беспокоишься… о коне или о нас?

— Выберусь сам — помогу тебе.

Из соседнего отсека трюма донеслись голоса, нервный женский смех и шелест высохших бамбуковых листьев, в которые были завёрнуты рисовые колобки, сладко тянуло подогретым ароматным вином. Слышался скрип досок над головой, редкие звуки открывающихся и закрывающихся кают, стук чего-то металлического, бесконечно булькало и хлюпало в задраенный иллюминатор, иногда пол вибрировал, а столб, обитый железом, издавал гудение. Освободившись от верёвки, Шиничиро разрезал путы друга. Хаору колотил озноб. Содрогаясь в приступах кашля, он не мог идти, тяжело дышал и всхлипывал, укоряя и себя и друга за неосмотрительность.

— Плохо дело, — заволновался Шиничиро. — Прости, я не знал… сейчас, постараюсь вытащить нас.

— Не выходи, разве не слышишь: там их много! Я… слышал разговор бледного, они… из банды Кагасиро Тэнгу.

— Ух, ты! — вымолвил юноша, озадаченно понизив голос. — Жди!

— Дуралей, дуралей, — шипел Хаору, блестя влажными глазами.

Шиничиро, не слыша его, приставными шагами миновал тот отсек трюма, где проходило скромное застолье. Из противоположного конца коридора сквозняк приносил запах свежего конского навоза. Потушив две лампы, постукивающие о стенки, ускорил шаг, и тотчас напоролся на кого-то, внезапно появившегося на пути. Вслепую бросившись противнику в ноги, ударился головой о звонкую железяку.

В темноте раздался пронзительный свист бамбукового свистка, налетели люди, сбили Шиничиро с ног, скрутили и взвалили на плечи, словно куль риса.

— Вы неправильно поняли, друзья! — не сопротивляясь, оправдывался он. — Если не помочь Хаору, он погибнет. Не пора ли положить предел бессмысленным смертям?

Очухавшись, сквозь пахучий дым курительной муравы, в осиянном тусклым светом догоравших свечей помещении он разглядел четверых: колченогого разноглазого крепыша с бледным лицом, худую маленькую женщину, наголо бритую, похожую на мальчика, лохматого плечистого гиганта с длинным клювообразным носом, и ещё одного — маленького, в коническом шлеме, с бамбуковым свистком на серебряной цепочке на груди.

— Ты-ы? — удивлённо протянул Шиничиро, опознавший давешнего немого вора, которого он спас от ронинов, и который отплатил спасителю за добро подлой кражей драгоценного кинжала.

Разбойники Рыжего Змея вовсе не выглядели выходцами из нищей провинции, обречёнными людьми, живущими не в том времени, не в свой час. Что-то общее ощущалось в них, сходство, почти родственное — шальной блеск надежды в глазах и сильное желание выжить.

— В парне определённо что-то есть, — уверенно проговорил гигант Бодзу, опустив Шиничиро на пол. — В храме меня научили распознавать ауру.

— Так-то, — юноша поднялся, и, демонстративно кашлянув, покачал головой. — Ребята, а не мог бы я отсидеться у вас, пока времена поспокойней не настанут?

— Парень не промах, хе-хе, — будучи искушённым, повидавшим многое, согласился Асахара. — Не зря ты на борту пиратского судна. Но мы так запросто не принимаем никого, так что «отсидеться» — не выйдет.

В радостном изумлении Шиничиро взирал на их лица, и в светлом восторге вдохновения, внезапно посетившем его, заявил:

— Я из додзё Ампаруа — не из трусов!

Бандиты рассмеялись — по очереди, — напряжение спало. Находясь в такой весёленькой компании, юноша совершенно не испытывал тревоги. Сердце стучало ровно, как в кругу давно знакомых, проверенных и надёжных товарищей.

Вот, перестав сотрясаться от смеха, гигант поднял грубую волосатую руку и представился:

— Я монах, меня так и называют — Бодзу. Я самый младший в отряде Кагасиро.

— Самый младший! — ошарашенно повторил юноша, рассматривая его с неподдельным восхищением. — Ты — настоящий кит!

Захохотали Асахара и Каори, сидящие вокруг старого ящика, на котором вперемежку с бутыльками специй лежали на деревянной тарелке недоеденные рисовые колобки и кусочки сашими из красной рыбы. Рядом дымилась зажжённая бамбуковая трубка — немой вор приложился к ней, и, выдохнув, покачивался. В сыром слабо освещённом трюме, наполненном дымом и разноголосым смехом, воцарилась дружелюбная атмосфера.

Добровольные отщепенцы, те, что, казалось, жили одним днём и не думали о следующем, сразу понравились Шиничиро. Юноша стал заложником на пиратском корабле, однако же нисколько не жалел. Перемены требовались ему в жизни, как дожди земле. Без риска и постоянного прилива ярких ощущений, казалось, пропадёт его лучшая жизненная пора.

Бодзу, лихой рубака, — огромный, как ствол многовековой сосны, и сильный, что бык. Лицо — доброе, крупное, квадратное у лба и широкое у щетинистого прямого подбородка. Нос крючковатый, длинный, словно у горного демона. Уши великана — коричневато-белого рисового оттенка, напоминали расплющенные клёцки сиратама. В них поблёскивали золотистые фасолины-серёжки — два кричащих филина «летели», расправив крылья. Голова, имевшая форму перевёрнутой наковальни, косматая, смешная. Без своего долгополого плаща, в серой шерстяной каригине, подпоясанной верёвкой, и толстых тёмно-коричневых штанах, собранных у пояса в глубокие складки, Бодзу совсем не походил на приверженца практического дзадзэна — только деревянный амулет «Будда в нирване», робко выглядывавший из-за широкого ворота одежды, выдавал в нём если не охранника буддийского храма, то ярого почитателя веры. Его руки — толстые, багрово-коричневого оттенка, испещрённые длинными побелевшими шрамами, вытянулись вперёд здоровенными мифическими змеями. Не отводя взгляда от гигантского меча с очень длинной рукоятью и широким массивным лезвием — бисэнто, Шиничиро пожал протянутые руки двумя своими. И, вдохновенный необычным знакомством, попросил помочь несчастному больному Хаору, другу.

Хаору поставили на ноги не сразу. Подозрительный парень отказывался принимать зелье, мол, Шиничиро предал, переметнулся на сторону врага, но Бодзу насильно влил ему в рот и заставил проглотить. Страх перед новым знакомым друга сменился изумлением, в низком голосе «Бамбукового морехода» послышалась благодарность:

— Гораздо легче, гораздо…

Нутро Хаору согрело жаром от горячего травяного зелья, кашель резко прекратился. Довольный больной осклабился, и в порыве радости от внезапного облегчения, нахлынувшем точно забортной океанской волной, не знал, как благодарить. Парень уверял, что всегда мечтал посетить юг Хондо, думал о нём, как о центре всего благородного, мудрого, прекрасного и богатого, грезил увидеть земли древних императоров. Стало заметно, что льстить, обманывать «Бамбуковый» не умеет, поэтому Бодзу, нахмурившись, посоветовал говорить правду, какой бы горькой она ни являлась. Великан обладал ясным внимательным взглядом, проникающим в душу, поэтому, пристально воззрившись на Хаору, кратко сказал:

— Не бойся, правила игры нам знакомы. Если ты с нами, то бояться нечего.

— Время сделало нас такими, хе-хе, — подметил Асахара. Прежнее холодное выражение убийцы покинуло его, перед Шиничиро стоял просто человек с трудной судьбой.

— А ты ничего! — захихикала Каори, превратив глаза в две хитрые щёлочки. Румянец залил её впалые щёки, острый кончик носа покраснел. — Подойди ближе, юноша, мы ведь не успели познакомиться как следует?

Несмотря на хрупкую грацию вынырнувшего из-под рукава куртки тонкого запястья, с ней не следовало шутить. Шиничиро позволил коснуться себя.

— Не обращай внимания, — прошептала Каори на ухо. От неё пахло вином и рыбой. — Иногда я не принадлежу себе.

— Лучше не сопротивляйся, хе-хе, — посоветовал Асахара, забравшись на лежанку из досок, накрытых обшарпанными шкурами. — Джюндзи, гостям надо показать койки.

Немой вор радостно вскочил, бросив курительную трубку. Он любил быть полезным.

Внезапно корабль сильно качнуло, накренило. Ящик, бутыльки и прочая утварь покатились к стене, следом повалились и люди. С палубы раздавались громкие голоса на варварском наречии.

Часть вторая

Глава 1

Три горных хребта — Хидо, Кисо и Акаиси, создают три возможных пути с севера на юг Хондо. Побережье Запада контролировали восставшие против алчной власти крестьяне и монахи Икко-икки. Их оплотом на юге стал храм Исияма, который сейчас осаждала армия Оды, а Такэда и Уэсуга снабжали восставших провиантом и оружием с моря. Часть вассалов Асикага и Оды удерживали проход вдоль западного побережья, с переменным успехом сражались с восставшими, подкреплёнными армией Уэсуги, «северного тигра». Такэда двинул свои войска между хребтами Хидо и Кисо, вдоль верховий реки Кисо-гава, параллельно руслу, где проходила почтовая дорога. Тропа в ущелье меж хребтами Кисо и Акаиси вела к северным границам Токугавы, союзника Оды, и по ней, помолясь горным духам тэнгу, выдвинулся пятитысячный корпус хатамото Ёсисады Хадзиме под командой Хавасана и Накомото. Основная масса войска императора Нинтоку Тоды медленно наползала на сравнительно маленькую армию Токугавы по Восточному побережью Хондо.

Генерал Мицухидэ заканчивал погрузку новобранцев и провианта на многочисленные джонки разной вместимости, среди которых обнаружились несколько больших кораблей — «черепах», захваченных у корейских берегов пиратами вако и отремонтированных в гаванях Уэсуги. Галеон англичан, вооружённый несколькими десятками пушек, в сопровождении старой, но шустрой двухмачтовой развалины карраки, из бухты Эдо уже исчезли.

Мотохайдус в растерянности метался из комнаты в комнату — Суа-химэ, его карающая рука на ложе Ёсисады, сбежала из-под стражи. Как? Куда? А главное — почему?

Да, ПОЧЕМУ?

Почему Такэда, заполучивший Сендэя целым и невредимым, не порвал союзнических отношений с Ёсисадой Хадзиме? Захваченную Ямамото принцессу он вернул сёгуну, а мог оставить в плену как изловленную им разбойницу — в залог. И почему Сендэй не стал преследовать Мотохайдуса! И Кендзо уклоняется от встречи… Неужели его просчитали и как-то исключили из «игры»?

Единственное оправдание — сэппуку… но какой толк? В лучшем случае служанка подметёт кишки с пола и его тело тихо закопают.

Так. Думаем… Сёгун уступил Такэде направление генерального удара по логову Оды Бадафусы, удовлетворившись слабейшим врагом, Токугавой. С одной стороны, это разумное решение: кто же лучше Такэды знает тамошние места? Но и Ода не такой уж дурак, каким его считают. Выход из ущелья заблокирован, скорее всего, там каменные укрепления, что выстроил выскочка Тоётоми, и стрелки с иноземными орудиями. Наверняка с горных склонов на голову Такэды повалится что-нибудь тяжёлое или выльется жидкое, ледяное, и очень много.

Ёсисада Хадзиме послал Хавасана с Накомото вдоль горной гряды Акаиси не на смерть… неужели намерен прорваться к Нагоя первым? А Мицухидэ — куда высадится его крестьянская армия — на побережье в устье Тенрю-гава, как планировалось, для соединения с самурайским войском Хавасана, или где-то ещё? Неспроста ведь Уэсуга выделил Ёсисаде свои корейские трофейные «черепахи»! Эти двое подкармливают икко-икки, бунтовщиков, что связали армию Оды вдалеке от провинции Овари, и услать туда десант Мицухидэ — самое логичное и выгодное решение. Да, скорее всего, эти хитрые интриганы сговорились против Ёсисады. Если так, тогда Накомото рядом с Хавасаном опасен! Играя на ревнивой нелюбви последнего к Мицухидэ, его легко убедить в предательстве этого любимчика сёгуна, и тогда отряд хатамото можно перенаправить на помощь Такэде через горный перевал Кисо. Свернув к западу от крепости Иида, армия окажется в тылу укрепрайона, противостоящего Такэде, и если не поляжет вся и не предаст, войдёт в Нагоя вместе с «горным тигром». Но лавры и фавор у Тоды всё равно достанутся Такэде!

А ему, Мотохайдусу, останется роль личного телохранителя императора Нинтоку Тоды! Того ли он желает? Надо помешать манёвру Хавасана в сторону Такэды! А кто способен его остановить вдали от ставки бакуфу? Лишь горные духи, тэнгу.

— Вот именно! Тэнгу!!! — гениальная идея буквально осветила лик приунывшего было советника императора.

Хватит Кагасиро отъедаться в почётном заточении на курорте Идзу! Покуда и этот не предал, его нужно перепрятать — тогда Саюке и бандитский отряд Рыжего Змея останутся подконтрольными Мотохайдусу. И сослужат службу!

Вышедшая из порта Эдо армада кораблей неумолимо двигалась к сердцу врага. Рёв сильного ветра в снастях доносился до слуха приглушённо, как рокот набегающего на гальку прибоя. Море — тёмно-свинцовое, медленно перекатывалось длинными гребнистыми валами, их вершины ветер обращал в горы пены и раскидывал, как сумасшедший, вызывая ливень водяной пыли, летящий через борта на палубу. Скрипы, стоны шпангоутов, бимсов и пиллерсов смешивались с его протяжным завыванием. Мачта вырывалась из тисков палубных шарниров, её грозное гудение утопало в неистовстве шторма.

Сейсмоопасный залив Сагами остался за кормой. На востоке, слева, темнели очертания острова Идзуосима с вулканом Михара, а справа, на юго-западе, подобно огромному чудовищу, вздымающемуся из тёмно-синей пучины, высились чёрные вершины гор мыса Иро полуострова Идзу — родового гнезда опальных Ходзё, и, по роковому стечению обстоятельств, нынешнего хана родичей кампаку императора Тоды, Мотохайдуса. Плотный слой снега покрывал горные склоны крупными тёмными заплатами.

Свет луны и звёзд не проникал сквозь толщу гонимых ветром штормовых облаков, но светилась вода залива — от многочисленных фосфоресцирующих медуз, поднятых из глубин волнующимися течениями. Жуткое зрелище для крестьян, непривычных к водной стихии, которых моряки к тому же успели застращать россказнями о чудовищах глубин и призраках утонувших кораблей, обречённых век за веком скитаться по волнам с командой живых скелетов на борту, о крабах, выползающих из моря с изображениями на панцире лиц утонувших рыбаков и потерпевших крушение мореходов.

Суда японских корабелов обладали феноменальной живучестью, выдерживали любой шторм. Почти любой… Кроме тех, что насылали демоны, если не получали своевременную человеческую жертву. Впрочем, многие поколения смешавшихся с монголоидами айнов уже не кормили море мясом потомков Аматерасу, а швыряли в волны выструганную щепку, наподобие человека с разрезанным животом, сыпали рис, лили саке.

Боги, как могли, смиряли голодных демонов морской пучины, бросавшихся на корабли — Небеса благоволили флоту Нинтоку Тоды. Иначе не могло быть, ведь на одном из кораблей на корме ожидал решительного броска на берег фаворит сёгуна генерал Мицухидэ. Он, в доспехе из плотных кожаных пластин, обшитых кольцами бронзовой чешуи, резко запахнул накидку из тигриной шкуры, что подарил ему Хадзиме, сняв со своего плеча. Узор — пара белых тигров, готовящихся к прыжку, сверкнул на ней серебристыми искрами. Генерал потянулся, словно сваливал с плеча ношу, безмерно тяготившую его — флот с пятью тысячами вооружённых рекрутов проследовал мимо залива Суруга, в котором, дрожа словно от злобного нетерпения, подпрыгивали на могучих волнах морские хищники — корабли Токугавы. Торговые заморские суда намбадзинов сгрудились там, укрываясь от шторма, забаррикадировали им путь от пристани.

За мысом Иро крейсировали два судна комодзинов, вышедшие из порта Эдо неделей ранее, чтобы запереть флот Токугавы в заливе Суруга и обезопасить проводку десантных транспортов. Теперь галеон и каррака присоединились к ним как основная ударная сила.

Штормовые волны и ветер быстро гнали флот Мицухидэ дальше на Запад. Капитан и матросы флагманского корабля принесли жертву, вылив за борт припасённую ещё в порту Эдо бадью человеческой крови казнённых сёгуном преступников, разведённой ароматным вином. Понемногу шторм стихал, и вскоре последовал доклад вахтенного о том, что близка цель плавания — устье Тенрю-гава, Уста Небесного Дракона.

Генерал надел конусообразный шлем, увенчанный золотыми крыльями, встал во весь рост на корме и пристальным взглядом сверкающих глаз недоверчиво избороздил чёрные пустоты в окнах домов города Хамамацу и смотровых башен замка. Мысленно взвесить и оценить уязвимость плана Хадзиме Мицухидэ не смог — не позволяла нарастающая тревога. Ему казалось, что каждое лишнее мгновение, проведённое в море, грозило флоту неминуемой гибелью. Повернувшись к самураям и оммицу, генерал призвал их душой и мыслями готовиться к битве. Толпа колыхалась, и при каждом движении отблески факельного света рассыпались по наконечникам копий и сверкающим глазам воинов. Мицухидэ подрагивал в предвкушении великолепного боя, горел изнутри. Чем ближе его суда подходили к городу, тем чаще, волнуясь, дышали воины. Дыхание вырывалось со свистом, и свист этот, казалось, не отличить от гула ветра.

— Я тебя заждался, Хийована мягкотелый, — недовольно проговорил Лао, загородив брату выход из каюты. — И что же сказали духи, а-а, Шуи-сан? Ты, верно, сумасшедший, если с ними общаешься перед боем. Тут живут не наши духи, а вражьи. Они обманут, и станешь думать, что ничего не выйдет.

В толстой лилово-синей накидке хаори собачьей шерсти, и ниспадающих из-под неё мешковатых складчатых хаками, мастер Шуинсай выглядел неповоротливым. Узкий кусок рыжей оленьей шкуры спрятал его уши от мороза, а бурая тесьма туго стягивала пучок волос на затылке. Матово блестели нарукавники с острыми шипами на костяшках кулака. Кроме укороченного заострённого на конце клинка, нескольких кинжалов и сюрикэнов, мастер ничего не взял.

— Не услышишь ведь врагов! — подметил Лао, хитро глядя брату в расширившиеся глаза, их индиговый огонь горел, как прежде, перед боем. — Йиро, Чонг-Ву и другие ожидают снаружи, очень волнуются.

— Не доставай, Кибиши, я помню план, — пробормотал Шуинсай. В дрожащем бледно-жёлтом свете каюты лицо младшего Зотайдо — неподвижное, точно маска актёра театра «но». Ничто сейчас не могло вызвать у него эмоции — он запер их в дальний уголок души, словно ненужные вещи — в кладовку, в сундук на колёсиках.

— Узнаю теперь!.. Мой дорогой Шуи-тянь! — Лао обнял плечи брата…

— За вас! За непобедимую империю Белого Тигра-Освободителя — всегда готовы умереть! — гулко разносилось над палубой. Экзальтированные рисоводы и собакоеды, одномоментно ставшие буси, кричали, грохоча выданными сёгуном доспехами, топали, словно разбушевавшиеся кони, потрясали копьями, перекидывая их из руки в руку, покручивали мечами. Оммицу вели себя сдержаннее — как подобало прекрасно обученным воинам-самураям, проверяли состояние, боеготовность смертоносных предметов инвентаря, закреплённого повсюду на внутренней подкладке одежды: за поясом, на груди, за спиной, на боках, на бёдрах и голени. Если вывернуть наизнанку одеяние диверсанта, то несведущий человек примет его за выставочное полотно с оружием, на котором не осталось места для новых экспонатов. Они, недавно прошедшие ступени обучения школы синоби, «смерть, крадущаяся во мраке», ждали момента, когда применят новые боевые навыки, выпрыгнув из-за борта корабля, вкусят сполна удовольствие победы не только сами, но доставят оное и мастерам Зотайдо, ожидающим полной отдачи.

— Артиллерии залп! — скомандовал Мицухидэ сигналом на галеон, приготовившись к решительному броску на берег. — Пусть враг трепещет!

Корабль отважного лорда Энтони Коридвена, словно гонимый демоном, шёл на город: орудийные порты подняты, жерла пушек выставлены, фитили подожжены. Разворот правым бортом, залп! Бабахнуло! Обе окрашенные красным палубы галеона вмиг заволокло пороховым дымом. Большие чёрные ядра вырвались из пушек почти одновременно. Сильно встряхнуло весь корабль — вместе с чугунными ядрами, с яростью, на берег набросился и вновь воспрянувший штормовой ветер, страшно засветились взмыленной пеной в черноте ночи горбатые чудовища-волны, вылезающие из моря — не иначе, сами боги помогают убивать. Обмёрзлые, побелевшие от снега мачты и снасти заревели с остервенелой тоской, студенистые холмы волн перебросились через палубы, окатив матросов.

Леди Коридвен вповалку лежала на тюфяке, на полу капитанской каюты, сине-зелёная, как морская капуста, и проку от неё сейчас было ровно столько же. Лорд Коридвен стоял на мостике, покуривая трубку. Самоубийственный и невозможный для других манёвр, ему, морскому волку, с опытнейшей слаженной командой, представлялся лишь опасным развлечением. Изредка капитан галеона небрежно бросал краткие замечания, которые тут же передавались команде горластыми помощниками, хотя каждому матросу и так был ясен свой манёвр, исполнявшийся с азартом и радостью.

Врезающиеся куда попало тяжёлые чугунные ядра галеона крошили камень пристани, поднимали столбы серой пыли, превращали ближайшие постройки в развалины, в мусор; с хрустом и гудением рушились деревянные дома, валились подрубленные залпом кипарисы и разбитые платаны в садах. Птицы с гомоном резко взмывали в тёмное небо.

— Поворот фордевинд! Сближение…

Пристань загудела, вздрогнула после второго залпа орудий галеона с более близкого расстояния, из руин, перекрывая грохот шторма, донеслись вопли, отчаянные голоса людей. С колокольни, откуда-то из-за развалин, послышались частые и резкие удары колокола, их подхватили гулкие звуки сигнальных раковин.

Корабли Мицухидэ, словно огромные обезумевшие киты бросились к берегу, на ходу убирая мачты, врезались — который в отмели, который в стоящие у пирса суда, исторгая содержимое своей утробы — сотни вооружённых нападающих буси рассыпались по набережной Хамамацу в пылу атаки. Множество их покалечилось или погибло от удара судна о грунт, и не один капитан-японец обречённо казнил сам себя, не посмев ослушаться приказа, недвусмысленно сформулированного Ёсисадой Хадзиме: «достичь и атаковать!».

Опытный капитан Коридвен аккуратно отвёл два своих судна от города в сторону бушующего моря и встал на рейде носом против волн, перезаряжая орудия.

— Тревога! Тревога! — из полуразрушенных зданий с криком выбегали легконогие асигару Токугавы — воины с аркебузами, с луками и нагинатами. В мрачной эйфории боя пристань оживилась, огласилась неистовым гамом. Всполохи искр, пыхающие из длинных стволов аркебуз и мушкетов, озаряли жёлто-красным светом разлохмаченную древесину, разбитые камни городских построек. Из разрывов и разломов осторожно выглядывали узкие рыла десятков ружей. Одни затаились, как соперники над игральной доской в ожидании сильного хода противника, другие нетерпеливо пошли в атаку. Беспрестанная отчаянная пальба, рёв ветра, свист летящих стрел, писк свинцовых пуль и гудение дрожащих развалин — сливались в страшный оркестр войны, в котором дирижёром выступала злость и ненависть.

Флагман Мицухидэ, уронив мачту, точно безумный брандер, протаранил баррикаду, образовавшуюся скоплением кораблей, сдвинув её. Самураи гвардии генерала и оммицу вырвались из него вслед за мастерами и командирами. Диверсанты, подготовленные Лао, сразу разбежались по городу творить чёрные дела.

В пороховом дыму и пыли из трюмов «баррикады» выбирались уцелевшие матросы Токугавы. Оставив их на расправу самураям Белого Тигра, братья Зотайдо и отряд из додзё Ампаруа тоже поспешили через пристань. Шуинсай и Лао бушевали, словно лесной пожар, сражались так, будто утратили страх смерти. Как соскочившие маятники, болтались из стороны в сторону, пьяно, лихо — пользовались своим редким фамильным стилем, неизвестным даже их ученикам — парируя сыпавшиеся со всех сторон удары, вели отряд в глубь узла обороны. И вот портовые развалины и воюющие за них самураи Белого Тигра и союзника Оды остались позади. У отряда братьев Зотайдо — особая задача.

Времени обходить Хамамацу не осталось, отряд направился к цели через город, через пустеющие дома напрямик. Царил хаос, отовсюду слышался стук распахнутых дверей, треск раздираемых в клочья ширм, пахло пороховым дымом и серой. Горящие стрелы визжали, залетая в пробитые ядрами городские стены. Крыши, двери и стены минка, утыканные стрелами, загорались со змеиным шипением. От истошных воплей женщин и детей содрогались нервы. Орали и выли обезумевшие домашние животные. В поисках спасения жители метались из комнаты в комнату, прыгали через перила, бежали по улицам и коридорам, тащили имущество в руках, катили в сундуках с колёсиками. Их яркие одежды — розовые, голубые, белые и пурпурные, походили на всполохи пожара, охватившего городские кварталы там, куда успели проникнуть оммицу. Матери с младенцами, старики, юноши и девушки с плачем покидали развалины, выбирались из-под них, словно раки-отшельники, оставляющие привычное убежище. Смешавшись с ними, братья Зотайдо и группа синоби быстро двигались к цели.

Пули и стрелы впивались в оконные ставни, в колонны, в перила, а в тёмной вышине гулял холодный ветер и пытался растолкать, скатать тучи, прогнать их, но дымный воздух словно застыл, препятствуя ему. Пошёл дождь, но огонь, продолжая охватывать ширмы, полз вверх по деревянным опорам, подобно красному плющу. Стены превращались в пепел, взлетали в небо, словно стаи чёрных ворон. Между ними, как фантомы, проносились мастера и ниндзя Зотайдо.

Ночное небо, иссекаемое бледно-синими длинными бичами молний, опалялось высокими красными столпами огня, перевитыми чёрными лентами дыма. В раскатах ружейной пальбы, в грохоте молний, в то нарастающих, то затихающих криках спасающихся бегством жителей витал злой призрак мрачной безысходности. Дождь перемешался с дымным туманом, стыли под ливнем развалины и ночь напролёт длинные ослепительно сапфировые молнии секли чёрную, как тушь, поверхность волнующегося моря, и грохочущее небо вещало судьбы Устами Небесного дракона…

Глава 2

Накомото, генерал «северного тигра» Уэсуги, привычно дремал в паланкине, но его бесцеремонно растормошил прибывший вестовой. Взмыленный вороной конёк топтался и тяжело дышал, пуская пузыри из широких ноздрей, мотал головой. Парень крестьянского вида, практически безоружный, если не считать короткого вакидзаси на поясе, был коню нетяжёлой ношей, но, как видно, путь его был не близок и скоротечен.

— Тайсё! — взволнованно заговорил вестовой, сунув голову за толстую парчовую занавеску. — В устье Тенрю высадился Мицухидэ. Его армия сходу напала на город Хамамацу, сожгла и разграбила его, синоби Зотайдо захватили замок. Токугава ведёт бои против армии сёгуна на восточном побережье и не смог защитить свои тылы. Корабли Мицухидэ все заведены в гавань — на озеро Хамана.

Накомото хмурился. Что-то пошло не так! Мицухидэ должен был убраться на другой берег залива Исэ и там сдаться Бадафусе, влиться в состав осаждающих храм Исияма и повернуть оружие против Оды, помогая монахам икко-икки выстоять и победить. Как теперь убедить служаку Хавасана не идти на юг? Глупо полагать, что ему не донесли… Такэда крепко влип! Не пройти ему сквозь район Накацугава-Эна-Мидзунами лобовой атакой… А и хорошо!.. Уэсуге на пользу ослабление соседа-врага, временно ставшего союзником. И поддержка сёгуна кораблями зачтётся «Северному тигру». Идём НА ЮГ!

В предвкушении страшной битвы на равнине стояла мёртвая тишина, небо над острыми пиками сосен, окружающими крепость Иида, — чернее, чем тушь. Месяц, бледный и маленький, едва обозначивал себя, утопая в лиловых сумерках. С холма, на котором возвышалась сторожевая башня, отчётливо виднелись тысячи огней лагеря двух генералов Белого Тигра. Рыжие, ярко-жёлтые, пляшущие на ветру факельные огни сливались в сплошную лаву, в море… Войско приближалось неумолимо, подобное всепожирающей горящей реке, лавинообразно накатившейся от далёкого Нагано вдоль русла Тенрю-гава, заполняя собою ущелье между восточным склоном Кисо и западным Акаиси.

Своим могуществом оно внушало противнику неумолимый животный страх. Куда ни кинь взгляд, везде огни. Застывшая поверхность реки казалась зеркалом, невидимой рукою опущенным на землю, а вокруг него разрастались тысячи рубиновых мерцающих звёзд, многократно отражаясь в тёмно-глянцевых льдах. На возвышении, представляющем собой громадную насыпь из камней и брёвен, в полыхающем ореоле ясно обрисовывалась фигура генерала Хавасана на коне. Его громоподобный голос разносился по долине, заставлял ближние горы дрожать и гудеть.

Разведчики из вражеской крепости — пяток необученных крестьянских подростков, чьи семьи, заблаговременно спрятав продовольствие и ценности от наступающих, укрывались в Иида — чуть было не лишились чувств, когда со склона высокой горы узрели воинство Белого Тигра. Лазутчики, связанные верёвкой для страховки, ошеломлённые зрелищем, с мерзким чувством подавленности, на ощупь брели по горной тропе, ловя далёкий свет месяца и время от времени чиркая огнивом. Перенервничав, предпоследний оступился, шедший следом тоже поскользнулся. Кувыркаясь и падая, они потянули остальных и скатились с утёса — благо, внизу оказался мягкий сугроб. Свалившись в него, несколько секунд все пятеро лежали бездыханно, словно теперь в их телах — ни одной целой кости. Но никакой боли, лишь головокружение. Опомнившись, разведчики припустили с донесением в крепость.

— Если тело умрёт и превратится в скелет, схоронённый в глубине земли, стоит только господину вспомнить обо мне, как душа воспрянет и станет служить моему Тэнно даже из могилы! — словно мантру повторял каждый воин Белого Тигра, выстраиваясь перед Хавасаном и Накомото.

— Ваши предки и Хатиман будут наблюдать за вами с небес, поэтому держитесь достойно! — произнёс генерал Хавасан, поравнявшись с Накомото на взгорке.

— Страна, наконец, прекратит междоусобицы, поднимется из руин и поприветствует лучезарное утро мира! — воины внимали словам вождя, звучащим раскатами грома, с благоговейным восторгом, и даже новобранцы исполнились гордостью: им посчастливилось служить под началом столь знаменитого полководца. С лихорадочным напряжением отчаянного самурая генерал вскинул боевой веер, гордо задрав подбородок.

Накомото тоже вытащил свой катана, резко поднял над головой. Войско замерло, пристально глядя на генералов, которые вот-вот скомандуют:

— В БОЙ!

На лицах самураев читалось нарастающее напряжение, решительный гомон пронёсся по рядам, нарастая до яростного вихря. Собравшихся охватила эйфория, шальное беспокойство, которое испытываешь на грани жизни и смерти, решаясь на отчаянный поступок.

— Бааанзааааай! — вскричал экзальтированный полководец.

— …ааааааааааааай!!!! — угрожающим рёвом отозвалось прославленное войско.

Хавасан выпятил грудь, Накомото сжал кулаки, двинул вперёд нижнюю челюсть.

Прозрачные воды реки отливали огненным блеском, когда войско стремительным маршем преодолело холмистый участок вдоль неё; ветер развевал множество полковых знамён с эмблемой-моном — свирепым белым тигром, пожирающим оленя.

Первыми спустились с холма ударные отряды конных лучников, копейщиков и мечников, за ними — приданные войску инженерные группы, несущие лёгкие длинные бамбуковые лестницы, по которым атакующие станут карабкаться на верх вала. Третьей волной шли основные полки яри-асигару и лучников, а замыкал арьергард — резерв, доверенный Накомото. Скрип колёс его катапульт, протащенных через многочисленные горные ручьи почти на руках, и потрескивание замёрзших досок, подстилаемых под катки, сопровождал отборную армию хатамото Ёсисады от самого Нагано. Тысячи горячих белых паров дыхания грели воздух; он перестал обжигать щёки холодом.

Издали виднелись полевые оборонительные позиции: ряды бамбукового частокола. Осаждаемые приготовили перед ними ямы, замаскированные, наполненные соломой, пролитой огненным маслом… За частоколом перемещались верхушки множества шлемов — враг поспешно и как-то суетливо занимал места. Казалось, их озадачило даже не большое число воинов Белого Тигра, а напугал неистовый боевой клич, потрясавший окрестные горы.

— Глупцы несчастные, — промолвил Хавасан, вытянув шею. — Неужели думали, что мы пройдём мимо них без хорошей драки? Конечно, они видят нас как на ладони, и перекрыли нам путь на юг, дабы завлечь в западное ущелье, в западню, напав с тыла и обрушив горы. Накомото-сан, мы не можем терять время, обходя ловушки окольными путями!

— Только что донесли: на склоне справа, в роще, во тьме прячутся чужие ниндзя, замышляющие недоброе, — сообщил Накомото.

— Ага! — рассмеялся Хавасан, и, набрав в лёгкие потеплевшего воздуха, скомандовал:

— Залп по роще зажигательными бомбами!

Облитые маслянистой смесью огромные комки из прессованной соломы с пороховыми зарядами внутри, выпущенные катапультами, с титанической силой ударяли в стволы деревьев и разлетались золотыми длинными языками, разжигая тут и там костры. Словно растревоженные красные демоны, вражеские ниндзя заметались, обгорая. Против обнаруженных некстати ниндзя выдвинулась полусотня конных лучников. Меткие стрелы поражали воинов ночи, освещённых соломенными кострами, на расстоянии, не позволяя им безнаказанно применять коварное боевое искусство.

Даже после обстрела не обошлось без потерь: затаившиеся среди трупов выжившие враги ценой жизни отщипывали от полков Хавасана боевые единицы и десятки. Но постепенно их перебили всех до единого. Путь к Иида освободился, и вскоре показались ровные ряды асигару: вооружённых нагинатами крестьян — защитников крепости, перед подстывшей дымящейся водой рва, кое-где отчасти поспешно отбитого ото льда, чтобы проруби ограничивали численность атакующих. Над каменистыми высокими отвалами фундамента крепостных стен высились башенки с воротами, защищённые поверху лучниками и аркебузирами. Где-то за стенами скрывались катапульты и заморские ядрометатели. Среди обороняющихся в поле виднелись доспехи самураев, приданных пехоте, спокойно ожидали приближения атакующих всадники со знамёнами Токугавы.

Полотнища знамён обеих сторон колыхались в клубах дыма; казалось, войско Белого Тигра — древний призрак, которого наслали разгневанные боги. Дым развеялся, сменившись туманом. Он застилал глаза и теснил дыхание, но вооружённые отряды Хавасана двигались твёрдо, уверенно, зная, что предстоит великое дело.

Воодушевлённые неистовым рвением генералов, самураи устремились на противника, им не страшно было умирать, знали, что попадут в Ракуэн. Хатамото Ёсисады Хадзиме безжалостными тиграми вгрызлись в ряды неприятеля, выставившего перед собой острые оленьи рога копий яри и лезвия нагината. Неудержимо, безостановочно продвигались атакующие вперёд, словно их жизненной целью было снести стены крепости. Лёд крепостного рва, кое-где тускло отблёскивавший янтарём, побагровел, и отливал теперь цветом расплавленного рубина. Свежепролитая кровь застывала на доспехах, древках и шлемах, становясь похожей на чёрный лак. Лёд трескался, и воины с криком проваливались в холодную воду, но выбирались на берег, и, невзирая на дикий холод, обмороженные, продолжали бой. В ночи то и дело слышались то высокие, то низкие голоса сигнальных раковин. Неминуемая сдача крепости представлялась делом времени, выдержки и терпения нападающих.

Первая оборонительная линия врага пала. Начала сопротивление вторая — со стен Иида сыпались камни, летели стрелы, лилось горящее масло, раздавалась пальба из мушкетов — из варварского оружия намбадзинов. Хотя отряды вражеского клана и сражались с неистовством отчаянных, но их грозные крики выражали горечь, объявшую даже командира гибнущих защитников крепости.

— Подводим катапульты, зажигаем на них солому, несём лестницы! Выкурим врага! — решал Хавасан, стоя в относительной безопасности напротив крепостных ворот на куче трупов мёртвых воинов. Конь его, лиловый, забрызганный кровью, громко ржал. Валуны, швыряемые вражескими катапультами, и ядра вражеских орудий Сусаноо направлял в сторону от него — удача благоволила храброму генералу! Пропустив солдат, волочивших лестницу, он прикрывался железным веером — множество луков целилось в него, но стрелы достигали на излёте, а пули вообще не долетали — порох китайский, сдобренный сушёными кузнечиками.

Подожжённые катапультами, закурились чёрным густым дымом кровли Иида, дымили и дымили грозно, безостановочно, а ветер гнал едкий дым в крепость, где осаждённые задыхались, слабли, захлёбываясь чёрным и пепельно-жёлтым масляным ядом…

Глава 3

Замок в городе Хамамацу оберегали гвардейцы Имагавы Нибори. На это и рассчитывал Ёсисада Хадзиме, направляя Мицухидэ именно сюда, в бывшие владения родичей Асикага, совсем недавно подчинённых Токугавой. Предавший раз, предаст повторно — так рассчитал сёгун. Крестьянской армии с небольшим подкреплением хатамото Ёсисады добавочные сильные и мстительные союзники в этих местах совсем бы не помешали!

Токугава Иэясу достаточно легко управился с Шуззе-дзе, «замком успеха», потому озаботился расширить его и обнести частоколом, и даже переименовал — дал нынешнее название. И сам переехал сюда из Оказдаки, провинция Айти.

До утра город пылал. Армия Мицухидэ грабила и радовалась безнаказанности, наслаждаясь кровавым пиром. Толпы горожан теснились у частокола, но в замок их не пускали. Самураи Имагавы высыпали во внутренний двор из казарм, заняли позиции вдоль валов и перед бойницами, до нервной дрожи сдерживали себя, чтобы не палить в черноту. До зари ситуация зависла в неопределённости: Имагава ничего не предпринимал, не имея ясного понятия о силах и возможностях нападавших, а разбойничающим крестьянам Ёсисады и так всё нравилось. В суматохе таранной высадки с кораблей погибли многие командиры — некому было призвать мародёров к порядку. Только к рассвету якудза Кендзо и бойцы Лао сумели накинуть узду на крестьянское войско, обогатившееся на дармовщинку и отожравшееся до поросячьей отрыжки.

Генерал Мицухидэ объезжал неровный строй своей армии на вороном жеребце. Мрачнее тучи, всматривался в самодовольные гнусные рожи — как же ненавидел он сёгуна за позорное назначение! Свидетели позора — отряд моряков, лишившихся кораблей. Моряки не принимали участия в грабежах, всю ночь они боролись за выживание своих посудин: заводили под днища матерчатый пластырь, откачивали воду, а кто смог оставаться на плаву, уходили в бухту. Захват города мнился им делом решённым.

Но ещё оставался замок!

Мицухидэ ждал условный знак…

Пройти частокол оказалось нелегко — мешала толпа перепуганных горожан, растормошившая охрану. Под видом спасающихся перелезть ограду нереально. Лао долго колотил в ворота и орал, вызывая охранников. Те не спешили открывать ему — то ли не слышали из-за гомона толпы, то ли не верили, что «посланник генерала Мицухидэ» настолько наглый и самоуверенный тип.

— Имагава, выходи, подлый трус! — захлёбывался яростью Лао, колошматя калитку.

Тем временем Шуинсай и группа синоби додзё Ампаруа энергично расчищали пятак непосредственно перед воротами. Только обнаружив за забором некое подобие порядка, охранники заинтересовались настойчивой личностью переговорщика.

— Эй, ты, там! — рявкнул басом хантё воинов Имагавы сверху, с галереи над воротами, разглядев Лао. — Кто таков, собачья твоя морда?

— Отворяй, тупица! — взъярился Лао. — У меня поручение от генерала Мицухидэ!

— Смерть ему! — злобно крикнули несколько ртов с галереи.

— Цыть! — хантё проявил дипломатичность. — Лезь сюда, инуномусуко.

Хантё скинул под ноги Лао узловатый канат. Тот дёрнул, проверяя прочность крепления, и вмиг очутился наверху. В бока ему тут же упёрлись жала яри. Злые настороженные физиономии самураев бледны, но полны решимости — оценили мастерство, поняли, что этот усатый дядька вовсе не крестьянин.

— Уберите железяки, придурки, — мирно посоветовал им Лао. — Я дарю вам жизнь.

Спустя час переговоров через вторые уста, Лао и сопровождающие его ниндзя удостоились лицезреть самого Имагаву Нибори. Заплывший салом полководец выслушал речь Лао, чуть наклонив голову — тугоух.

— Ты понимаешь, шпион, что я с вами могу сделать? Даже не за дерзость вашу, а за сам факт вашего существования — негодяи, не почитающие кодекс Бусидо, вы подлежите жестокой казни и смерти в муках.

— Боюсь, тогда генерал не сможет удержать моих учеников от сожжения замка вместе с вами, тайсё Имагава.

— Вот как? Смеешь мне угрожать?

— Что вы, тайсё, просто ситуация такова — либо вы напрасно погибаете за интерес бывшего вашего заложника и союзника Токугавы, который вас предал и унизил… либо вместе с моим даймё выступаете против Оды, вашего родового врага.

— Ода и так в моих руках, — возразил Имагава. — Но я встречусь с прославленным покорителем эмиси, генералом Мицухидэ, чтобы принять его извинения. Ты приведёшь его сюда, одного и безоружного, а остальные пока посидят в башне.

Цокольный этаж замка служил казармой, он соединялся подземными ходами со складом припасов, с колодцем, куда стекала ключевая вода из источника под замком, с арсеналом. Ниже, прямо под полом казармы, был сооружён ещё один этаж — тюремный. Камеры тюрьмы Имагавы представляли собой каменные мешки, перекрывались сверху коваными металлическими решётками, а на решётки настилались тростниковые маты, по которым ходили воины. С одной стороны, это было практичное решение: нелегко решиться на побег, когда бежать придётся через казарму ёдзимбо. А с другой стороны самим ёдзимбо бывало лихо от такого соседства: заключённые оказывались весьма неприятными — громко и противно стонали, и самураям-христианам казалось, словно так напоминают о себе голоса грешников из их христианского ада. К тому же иногда заключённые засиживались на этом свете, и, ослабевшие духом, оказывались весьма неопрятными засранцами, и такое положение дел в прямом и переносном смысле отравляло атмосферу казармы.

Шуинсая сбросили в одну из камер, отдельно от других. Их вообще всех раскидали поодиночке, понимая, на что способны синоби. Обобрали каждого, раздели до голой кожи. Возиться с осмотром естественных полостей, впрочем, не стали — побрезговали. Ограничились обливанием тростникового пола водой, чтобы не сразу загорелся, если кто утаил в себе воспламеняющие вещества.

— На, укройся… — хриплый старческий женский голос в темноте прояснил, что Шуинсай не один. — Могли бы подумать своими куриными мозгами, прежде чем скидывать ко мне голого мужика.

Мастер Зотайдо торопливо прикрыл наготу какой-то тряпкой. Странно, но тряпица никем не была населена — женская рука и в темнице заботилась об опрятности быта.

— Простите, хаха, — покраснел Шуинсай, чувствуя себя до крайности глупо.

— Устраивайся поудобнее, чичи, — последовало приглашение. — За что, не спрашиваю, надеюсь, что надолго. Скучно тут одной.

Шуинсай поёжился.

— Мы заложники. Нас сегодня выпустят, когда Имагава с Мицухидэ договорятся.

— О чём договорятся? И кто такой Мицу-э-как его там?

— Генерал Мицухидэ захватил город и сожжёт замок, если Имагава не заключит с ним союз.

— Какой город?

Вопрос был задан с интересом, что озадачило Шуинсая. Как же сюда попала эта женщина, коль ей неизвестно, где она, собственно, находится? И кто она?

— Хаха, а кто вы? Почему вы тут?

Женщина в темноте долго возилась у противоположной стены, и наконец собралась в комок, поджав ноги.

— Я его жена… Нибори бросил меня ради дочки Оды. Молодая дура должна была выскочить за Токугаву, а тот передарил девку Имагаве, как наложницу. Думал привязать Нибори к себе с помощью такого подарка.

— Сочувствую вам! — промолвил Шуинсай.

— Да ладно, чего там! Я не в обиде… Мне сюда сбрасывают кое-кого из акуто или проштрафившихся буси… Какая-никакая, а добавка к столу… Ты там, в уголке-то, смотри аккуратнее, не наткнись на черепа да рёбра! Пока вместе доедим последнего, позабавишь меня, чем сможешь, а как наскучишь — я и тебя… в кипарисовый ларчик.

Сумасшедшая! Шуинсай пошарил вокруг, нащупал что-то похожее на берцовую кость, пододвинул к себе несколько рёбер — вооружился.

— Что, боишься? — женщина блеснула единственным глазом. — Зря!.. Это я так, пугаю, чтобы не скучно век коротать. Кости-то остались от прежних жильцов — сгноил их тут ещё свёкор покойный.

Она встала и без боязни подошла к Шуинсаю, уселась рядом. Длинные бледные волосы, белое лицо, выцветший глаз, но как будто ни одной морщинки.

— Ты, господин, не гляди, что крива — вишь, не беззубая ещё!

Наверху затопали охранники, послышалась ругань, затем с потолка полилась вода — видно, кто-то всё-таки изловчился зажечь циновки.

— Эй, мастер, — решётка откинулась, и Шуинсай увидал Чонг-Ву…

В сопровождении телохранителей генерал Мицухидэ въехал во двор замка Имагавы. Вокруг него ещё толпился народ, но уже никто не прорывался за ограду. Большинство беженцев разошлись по домам и как-то обустраивались на пепелище — якудза жёстко восстановили дисциплину в крестьянском войске.

Генерал степенно спустился с коня — ступил сперва на хрустнувший хребет стремянного, затем на землю. Имагава ждал его на втором этаже замка, в приёмном зале. Поднявшись по деревянной лестнице, Мицухидэ увидел вассала своего врага восседающим на мягком футоне. Имагава и не подумал встать. Напротив, весь его вид выражал оскорблённое достоинство и надменность.

— Можешь не падать лицом в пол, — разрешил Имагава, — ты, покоритель эмиси. Но я, потомок рода, владеющего разорённым тобою городом, слушаю твои оправдания, Кено Мицухидэ, слуга прохвоста!

— Владевшего, но не владеющего, — поправил Мицухидэ, ничуть не смущённый. — Встань, склони голову и поблагодари меня за то, что я верну тебе и твоему роду этот город, когда мы заключим почётный союз.

Осмыслив сказанное, Имагава стал наливаться гневом, его жирное лицо покраснело, налилось кровью до фиолетового оттенка. Подбородки задрожали.

— Ты! — пискнул он. — Бандит! Я тебя сгною! Я тебя казню на площади! Голова твоя будет висеть на воротах, а тело пожрут крабы!

Мицухидэ оглядел ряды самураев, выстроившихся по периметру зала с обнажёнными катанами в руках.

— Ты не хозяин даже в этом замке, Имагава Нибори, — спокойно заявил Мицухидэ. — Приведи-ка сюда хотя бы одного из твоих заложников. Знаешь ли ты, где они сейчас?

Спустя четверть часа в зал на четвереньках вполз начальник замковой стражи и упал перед господином, носом в ноги.

— Бежали! — дрожа всем телом, пролепетал он.

— Как бежали?! — всполошился Имагава. — Куда бежали?

— Поищи в арсенале, — посоветовал Мицухидэ. — Там, где у тебя бочки с порохом.

Имагава пнул в лицо горе-служаку, и тот, в кровавых соплях, поспешил убраться. Ещё на четверть часа зал погрузился в молчание, пока злосчастный начальник охраны вновь не появился в проёме дверей — трясущийся, как лист на ветру. Рот его кривило, щёки колыхались, а глаза скакали вразнобой.

— ТАМ!!! С огнём! Двое…

— Двое! — подтвердил Мицухидэ. — Из шестерых…

Имагава Нибори опасливо заозирался. Ему всерьёз стало страшно за собственную шкуру — а ну как вот сейчас, откуда ни возьмись, в его толстую шею тихим плевком вопьётся отравленный дротик! Остро захотелось стать крошечным и скользким. Он сглотнул.

И вдруг…

— Господин! — из-за фусума к Нибори метнулась тонкая девичья фигурка в ультрамариновом кимоно, сверкнули крупные сапфиры на шее и запястьях. — Старая людоедка сбежала! Я видела, она ищет меня в моих покоях! Защити меня!!!

Мицухидэ вздрогнул.

— Кто ты, дева?

— Это моя жена… — почему-то сообщил растерянный Имагава. — Старшая дочь Бадафусы…

— Оды? — тупо уточнил Мицухидэ, теряя самоконтроль.

Вечернее солнце освещало нестройные ряды пеших асигару — копейщиков и аркебузиров, брызгало золотом и бронзой на доспехах самурайской замковой конницы. Новоявленные союзники принимали доклады командиров подразделений.

Надменный жирный Имагава, и рядом с ним прославленный покоритель варваров севера Мицухидэ, предатель.

На рейде, не входя в порт, качалась старая посудина каррака. С её палубы на берег смотрела женщина в синем. Саюке не понимала, как Мицухидэ договорился с Имагавой — кто они теперь, друзья или враги Трёх Тигров? Асахара, следивший за генералом, ещё не вернулся…

Глава 4

От поднявшегося ветра сосны скрипели, качались, стонали. Снег сыпался с их ветвей, и, подхваченный холодными потоками воздуха, превращался в белые вихри. Они, жалобно завывая, кружились и морозили обветренные лица самураев, прибывших на заставу защищать подходы в Айти. Безустанно немногочисленные отряды генерала Риозо, одного из военачальников Оды Бадафусы, возводили оборонительную линию в долине между юго-восточными отрогами горного хребта Кисо, над которой господствовали три хирадзиро: с севера — Синсиро, с юга — Тахара, и между ними, практически посередине, Тоёхаси. Мощная каменная твердыня Ниренги стояла подле кипарисовой рощи на холме высотой в сотню сяку. Она величественно возвышалась над снежно-серой долиной, являлась на редкость удачной опорой для броска в любом направлении. Земляная насыпь, соединяющая эти равнинные замки, надлежаще укреплённая, могла сдержать натиск войска любой численности и силы, давала равно прекрасные возможности для нападения издали и вблизи. Потерять форпост оборонительного рубежа Айти — значило лишиться щита.

Воины рыли глубокие рвы, ставили заграждения и возводили насыпи. У них также имелись скрытые ловушки на реке Асакура, которую армии Белого Тигра придётся форсировать не один день. Немолодой, но чрезвычайно усердный Риозо и его новый сподвижник, предатель Мицухидэ не должны были пропустить врага — любой ценой! Самураи роптали по поводу медлительности первого военачальника и не доверяли второму, который имел непривычный северный выговор и разговаривал исключительно с теми, кого знал и кого сдал в распоряжение Оды.

Риозо говорил безостановочно: подбадривал, иногда и журил сотников, они в свою очередь вдохновенно руководили самураями своих тайки, но стоило тому замолчать, уйдя в мысли, на лицах уставших воинов появилось выражение растерянности и досады, они принялись возбуждённо задавать вопросы:

— Сколько дней ненавистному генералу Хавасану идти до нас по северному ущелью?

— Какова оснащённость войска Накомото, давно ли доносили разведчики?

— Как скоро достигнет линии укреплений войско Ёсисады?..

…который гонит отступающего Токугаву, не давая передышки и по пути разграбляя провинцию за провинцией…

Негромкие переговоры воинов Мицухидэ, бывших самураев Белого Тигра, походили на жалобные причитания. Они особенно не желали встречи с Хавасаном и Накомото, а некоторые даже порывались прикончить предателя-генерала, сдавшегося не самому Оде, а всего-то девчонке, дочке Бадафусы. И что на него нашло?!

Роптали, впрочем, одни непосвящённые, а якудза, знающие замысел — подогревали эти настроения, поддерживая градус недовольства чуть ниже точки вскипания.

Под кроваво-красным закатным солнцем воины продолжали работать. Шёлковый плащ лилового цвета, который теперь носил Мицухидэ поверх толстого кимоно на меху, и тот пропитался потом. Мучило нехорошее предчувствие. Мерзким склизким червём оно ползало днями внутри груди и мешало спать по ночам.

Проснувшись снова в холодном поту, Мицухидэ глядел в тёмный потолок хижины и всхлипывал, разговаривая сам с собой. Ему казалось, что давний недруг, Хавасан совсем близко, а лучший друг, Хадзиме, вот-вот нагрянет с холмов впереди оборонительной линии на плечах Токугавы и пронзит сердце холодной катаной. Закутавшись в плащ, прогретый жаром каменного очага, генерал-предатель надел бесшумные кожаные таби, вышел из хижины и побрёл под широкий и длинный навес, где вповалку, кутаясь в шерстяные покрывала, беспокойно дремало на свежем воздухе низшее командование.

— Просыпайся, Сэн! — нагнувшись, Мицухидэ похлопал по щекам молодого самурая, который был его личным слугой. Открыв глаза, цуюхарай по привычке схватился за рукоять катаны, но опомнился:

— Мицу-сама? — сонно уточнил он со смертельной нервной усталостью на потемневшем лице. — Мы погибнем, и чем скорее, тем лучше. Мы — предатели!

— Нет… нет, — резко покачал головой Мицухидэ, глухо зарыдав. — Оннигороши, Онна!.. Я не смог!..

— Скрываться не имеет смысла, нам давали шанс остаться в Хамамацу и смертью искупить бесчестье, но ты не воспользовался им. Не приходи сюда, если не хочешь, чтобы кто-нибудь тебя зарезал!

— Не может быть, мы выживем! — У Мицухидэ почти началась истерика, и он убежал.

Генерал Оды Риозо пил саке мелкими глотками. Служанка, поддерживавшая жар в очаге, торопливо удалилась, едва Мицухидэ переступил порог нока, что предоставил сельский староста. Без приглашения подсесть к очагу Мицухидэ не мог, а Риозо не спешил проявлять гостеприимство. Неловкая пауза длилась и длилась: генерал-предатель скромно стоял у двери, не решаясь ни пройти в дома, ни удалиться восвояси. Позор «потери лица» удерживал его на месте.

Но как бы ни был горд собой Риозо, он не мог презирать тайсё-перебежчика настолько, чтобы относиться к нему, как к мебели. Жестом указал напротив себя. Мицухидэ ступил на деревянный пол, подошёл к очагу и сел на мусиро, скрестив ноги. Служанка поставила перед ним низенький столик и чашку, налила саке «господину Риозо», а затем и гостю.

— Я хотел бы приветствовать вас, как равного, — глухо начал Риозо, — ведь ваша слава покорителя эмиси велика и заслужена кровью. И, может статься, так оно будет… после войны.

Риозо отпил ещё саке, помолчал, тщетно ловя ощущения хмельного тепла в жилах, но то, что подарили организму первые глотки опьяняющего пойла, больше не возникало. Мицухидэ пригубил, а затем резко опрокинул в себя чашу, поморщился.

— Я не понимаю, как удержать моих самураев от бунта. Они готовы растерзать меня — даже ёдзимбо.

— Придётся расформировать ваши полки, по частям передать их другим командирам. А вы получите под начало части асигару Оды и Имагавы. Мне хотелось бы видеть вас эффективным союзником… За что сражается Ода, как вы полагаете? Разве нужна Бадафусе личная власть, как вашему другу Ёсисаде?

— Как же иначе?

— Япония гибнет от раздоров даймё. Виновны в этом безвольные, погрязшие в роскоши родичи сёгуна Асикага, сидящие в Муромати, в самом Киото. Там на улицах баррикады — не только клан на клан, но даже чернь восстала на благородные сословия и громит дворцы! Проклятые икко-икки, их нужно уничтожить, а потомков лишить всех прав — пусть будут вне общества, точно варвары… Когда-нибудь мы переселим их в токусю бураку… И в это время ваш друг, сам же усмирявший варваров ради Камней благого правления, наносит удар в спину армии порядка!

— Ёсисада Хадзиме слуга истинного императора. — Мицухидэ уловил двойственность положения. — Нинтоку Тода восстановит древнюю гармонию в Ямато.

Обе чашки вновь наполнились саке.

— Не уходи, — задержал Риозо служанку, — присядь. Сюда, ко мне, поближе… — приобняв, тиская женщину, генерал Оды продолжал убеждать гостя.

— За вашим Тодой стоят монахи-заговорщики. Это те, кто не захотел сотрудничать с императором Гонара — их называют ямабуси, горные воины. Им, видите ли, претит властолюбие двора… Да они попросту завистники! В монастырях давно поделились на касты — одни священники допускаются к государственным должностям, а других оттирают. Вот такие и кричат о себе: мы, мол, самые святые!.. Ямабуси подобрали среди монастырских сирот каких-то безродных талантливых детей, воспитали в них веру в собственные права на престол страны, обучили и вооружили. А теперь эти выскочки рвутся к власти! И вы один из них. Вам нравится?

Сидеть и слушать такие откровения для Мицухидэ было непривычно. Хмель бродил в его голове, согревал сердце и жёг нутро. Генерал-предатель молча вспоминал раннее детство. Да, он помнил себя в сиротском приюте, больного и слабого. Помнил Хадзиме, с которым было весело озорничать и нестрашно сносить наказания от наставника Сендэя. У Хадзиме была маленькая сестрёнка — он ею командовал, пока девочку не присмотрел Кендзо и не забрал в своё додзё. Вспомнил и Мотоёри, который теперь советник императора — этот всегда был хитрецом и жадиной, но Сендэй любил его за явные способности. Тоду Мицухидэ припомнить не смог.

— Я должен обуздать разговоры! Сам! — просветлённо воскликнул Мицухидэ. — И я сделаю так! Сегодня же построю полки и расскажу воинам о Ёсисаде и Сендэе всё, что помню. Мои самураи пойдут за мною и остановят одураченных этими злодеями товарищей.

— Вот и хорошо, — одобрительно кивнул Риозо, пьяно шаря под кимоно у служанки.

Глава 5

Кендзо нашёл братьев Зотайдо за изучением карты города Нагоя. Оба мастера, придавив коленями пергамент, сосредоточенно водили пальцами по линиям, исчертившим шершавую жёлтую поверхность выделанной кожи.

— Это святилище Ацута на вид незамысловато, но охраняется лучше любого замка, — бурчал под нос Лао. — Там сохэев гарнизон и наёмные самураи. В хранилище где-то должен быть и подземный ход, но откуда он ведёт — неясно. Вот в этих значках ты что-нибудь понимаешь, Хийована?

— Без местных вряд ли получится отыскать, — согласился Шуинсай. — Здравствуйте, Кендзо-сама! Очень кстати!

Даже не крякнув, старик присел на корточки рядом с ползущими по карте мастерами, ткнул посохом в одну из линий и провёл по ней до тёмного крестика почти под ладошкой у Шуинсая.

— Вот так идите. В этой минка спросите госпожу Ёри. Она заслуживает доверия.

— Как мы узнаем её? — резонно уточнил Лао.

Кендзо медленно поднялся, опираясь на трость, разогнулся и прошлёпал таби к очагу. Подкинул полешко. Протянул руки к пламени, почти касаясь оранжевого язычка.

— Вы её услышите, но не увидите. То, что надлежит, она передаст вам в руки. Переоденьтесь. Пойдёте вшестером… Твои разбойники, старший Зотайдо, нужнее поодиночке — я уже велел им, э-э-э… «дезертировать» с земляных работ и разгуляться по Нагоя и остальным городишкам провинции Мино.

— Мы, конечно, не сомневаемся, господин Кендзо, — Шуинсай почесал щёку, — что проберёмся внутрь хранилища реликвий. Да люди говорят, будто меча в нём нет. Если правда нет — как нам принести пользу сёгуну и императору? Устроить поджог?

— Да, — поддержал брата Лао, — мы ведь чем-то должны доказать, что не струсили и проникли в Ацута! А не найдя Меча, Разгоняющего облака, чем оправдаемся?

— Меч в святилище! — резко обернулся Кендзо. — Не в хранилище он, а где-то внутри алтарного помещения. Ищите. Без Меча невозможен истинный ритуал передачи власти императору Тоде от богов Ямато.

Переодетые крестьянами, шестеро ниндзя торопливо шли по тропе через горный отрог в направлении Нагоя. Склоны южной части хребта Кисо не высоки, не более двух тё. На той стороне перевала их ожидала первая сложность — родина Токугавы, крепость Окадзаки, находящаяся в тылу укрепрайона, выпускала из ворот отряды патрульных, стерегущих перевал. Проскочить мимо было непросто, очень многие дезертиры уже поплатились головой, и в качестве таковой вернулись на линию обороны. Ежедневно из Окадзаки в замок Тоёхаси являлся всадник с рогожной корзиной и сваливал к ногам бугё Риозо несколько окровавленных мясных кочанов.

Поросшие криптомериями склоны, хоть и невысоки, но белы от снега, а по снегу бежать, оставляя следы — дело гиблое. Братья Зотайдо и не надеялись проскочить мимо бдительного патруля. Им нужно было изобрести и применить какую-то уловку, чтобы подозрительность стражей успокоить, а лучше — как-то изловчиться и получить от одураченных помощь. Не доходя вершины перевала совсем чуть-чуть, Лао остановился.

— Здесь! Вон та орясина подойдёт, — указал он рукой на один их кедровых стволов значительной длины и толщины.

Йиро, Чонг-Ву, Монтаро и Маса вчетвером протоптали дорожку к указанному дереву, утрамбовали снег. Шуинсай примерился и сделал засечку топором. Оно, топорик, для такой работы не особенно годен, но Шуинсай не мог снарядиться нормальным инструментом лесоруба — группе предстояло выдавать себя за плотников, идущих в город. У каждого за поясом торчал подобный «струмент» — на короткой тонкой ручке г-образное лезвие с квадратным затыльником и бородкой.

Стук лёгкого оно глушился расстоянием, и это давало шанс успеть сделать дело до того, как их услышит патруль и проявит к ним нездоровый интерес. Шуинсая сменил Монтаро, того Чонг-Ву… и вскоре ствол толщиной в обхват повалился наземь, хлестанув снежную целину и взвихрив облако колких снежинок. Синоби обступили поваленное дерево и вшестером быстро обрубили ветки, ободрали кору. Монтаро имел плотницкие навыки, ему и доверили тесать начисто. Большой парень старательно выбрал острым топориком зазубрины, срезал на одной стороне бревна продольную полку, а затем высек по нарисованным Лао знакам иероглифы имён и текста молитвы духам. Один конец бревна Монтаро тщательно скруглил, изобразив фаллическую головку.

Передохнув и перекусив, довольные работой, шестеро «плотников» подхватили брус на плечи, и поплыл этот психологический таран вперёд безрогой головой.

К вечеру того же дня они наткнулись на патруль Токугавы. Десять конных самураев, вооружённых луками и копьями, дожидались группу крестьян, деловито несущих с гор какое-то бревно священного вида. Те спокойно приближались к воинам, ничуть не выказывали паники, будто самые что ни на есть законопослушные граждане, занятые делом важным и нужным.

— Стоять! — зычно крикнул басом тайтё. — Вы откуда такие? Отвечать!

Лао тихо скомандовал, и группа, нёсшая святое бревно, остановилась. Командир патрульных, показалось мастеру, слишком молод. Даже юн. Значит, у Токугавы дело туго, все мужчины наперечёт!

— Долгих лет господину военному! А мы как есть плотничали там, в Тоёкава, строили амбары купцам да господину Ито Маширо чинили джонку на реке Тои. А теперь господин Ито Маширо нанял нас срубить и снести в святилище Тагата это вот кедровое бревно с поминальной молитвой предкам рода Ито и благодарностью богам. Этот дар от господина Ито Маширо обязательно надо доставить побыстрее, ведь потом мы должны вернуться назад, потому что господин генерал Риозо строит крепи от вражьего войска, а мы тоже очень хотим защищать нашу землю от проклятого Ёсисады.

Молодой командир патруля одобрительно хмыкнул. Вроде бы не врут, подумалось ему. Не суетятся, не боятся разоблачения и кары… Да и какие из этих дуралеев бойцы! Вон тот, например, ковыряющий в носу и жрущий сопли — урод из уродов. И эти два олуха, чешущие задницы топорищами — ну никак не строевые! И два старых — который говорил, и с того конца «конца»…

— Плотники, значит… — переспросил тайтё. — А не каменщики?

Лао прочёл в глазах юнца надежду, но поспешил разочаровать.

— Не, не могём мы с камнем… Токмо с деревом.

— Ладно, шагайте живее! Боги вам в помощь, — смилостивился тайсё. — А чтобы побыстрее было, вот вам знак, — десятник сунул руку в кисет и швырнул Лао табличку с иероглифами.

Лао чуть не подпрыгнул от такой удачи. Это был пропуск! Теперь не надо тащить клятое бревно с собой аж до самого Тирю, чтобы выбраться из опасной зоны патрулей. Изображая благодарность, Лао снял шапку и отвесил земной поклон, чуть не потеряв равновесие и не бухнувшись на колени. Стражники, не удостоив его и взглядом, пришпорили коней, окатив паломников фаллического культа снежной крошкой из-под копыт.

Глава 6

Равнина Кисо плодородна и удобна для проживания, хорошо орошается многочисленными реками, ручьями и каналами: по ней проложено множество дорог, трудолюбивые жители настроили не поддающееся исчислению количество дамб. И в этот район поодиночке и парами через горные тропинки просачивались оммицу — ученики Лао Зотайдо, мастера, оставляя на тех самых горных тропках остывшие и заледеневшие трупы патрульных Токугавы. В замке Окадзаки ежедневно получали неприятные вести со всей округи — то тут, то там вспыхивали пожары, взрывались склады, прорывало дамбы и ледяной водой затапливало хранилища продовольствия. Среди местного населения то и дело закипали драки, нередко перераставшие в побоища, ширились панические слухи о вражеских диверсантах, тысячами орудующих в тылу. Слухи об успехе армии Такэды на севере проникали сюда вместе с дезертирами от Тоётоми, не сумевшего утопить лавинами в ущельях сильного Горного Тигра. Такэда и вправду напирал, потеряв при штурме укреплений Тоётоми треть армии. Правый его фланг угрожал крепости Гифу, левый выскребал с гор Кисо засевших там сохэев, союзных Оде — и в этом деле блистал генерал Такэды Ямамото. А центр армии Горного Тигра застрял на правобережье Кисо-гава.

Из глубокого тыла Накомото получил печальное известие о гибели Уэсуги — Ода подослал к нему во дворец своих ниндзя. Охранники уничтожили группу пробравшихся убийц на этажах дворца, но один, карлик, спрятался в уборной. Он долго, говорят, тренировался сидеть в фекалиях, дыша через трубочку и прислушиваясь… Так или иначе, но Уэсуга погиб, пронзённый пикой снизу. Накомото сожалел о господине, но недолго пробыл ронином. Он в походе сдружился с Иоши Хавасаном и потому легко принял покровительство Ёсисады.

И вот настал день неминуемой битвы. Прибывший накануне Токугава, генералы Риозо и Имагава, вглядываясь в молочную дымку, стояли наверху замка Тоёхаси. С северных холмов к реке, петляющей в долине, спускалось доблестное войско генералов Хавасана и Накомото, по пути в него влились отряды воинственных монахов секты нитирэн, и, наконец, с востока, со стороны берега Тихого океана, показалось воинство Белого Тигра. Мощная волна надвинулась на заграждения противника.

— Только вперёд! — рычал Хадзиме, нещадно стегая коня. Возвышаясь в седле, яростными криками подбадривая воинов, с горящими глазами, он выглядел безумцем.

— Сметём войско Оды, уничтожим крепость! — грозно добавил Хавасан, вскидывая руку с боевым веером. Всё его грузное тело было в белых повязках от недавних ран, голова под шлемом перемотана, но дух по-прежнему неуёмен и непобедим.

— Считаете себя самураями, но Путь Воина вам не знаком! — Накомото не отставал. — Лунный свет наш сообщник. Дыхание неизбежного поражения веет над лагерем врага!

Как три обозлённых демона, вырвавшихся из Преисподней, они вели за собой гигантскую дико ревущую стаю, ощерившуюся копьями, поблёскивающую лезвиями мечей.

— Рассредоточиться! — немедленно скомандовал Хадзиме. Его зоркий прищуренный взгляд выхватил знакомую фигуру, мелькнувшую в вечернем тумане перед рядами частокола у леса. Из груди сёгуна вырвался возглас досады:

— Мицухидэ! Предатель!

Полководец выхватил из-за пояса золотой жезл, и, размахивая им, призвал мчащихся воинов расчистить путь. Несколько тысяч самураев, выкрикивая боевой клич, ринулись за господином. Каждый мечтал биться с ним бок и бок и грезил погибнуть рядом с военным вождём.

Из-за близости реки грохот ружейной пальбы асигару войск Токугавы из-за деревянных укрытий раздавался громче обычного, пороховой дым, слившись с мглой, окутал поверхность льда густой серой завесой. Множество длинных фитилей, спущенных с берега к заложенным под лёд минам, разом воспламенилось, и неугасимое пламя заскользило по темнеющей глади огненными змеями. Десятки легковооружённых лучников один за другим выпускали стрелы по самураям Белого Тигра на противоположном берегу. Каждый лучник целился в сёгуна, но живая стена закрывала его снова и снова.

Мицухидэ, как недавний враг, выставленный Токугавой за линию укреплений, накануне так и не смог убедить воинов ни в правоте поступка, ни в предопределении свыше… В угрюмом молчании внимали ему самураи, демонстративно «считали ворон» по сторонам крестьяне-ополченцы, ехидно ухмылялись рассеянные по их нестройным рядам якудза

И генерал «сломался». Из остроумного, рационально мыслящего, красиво говорящего любимца буси, фаворита самого Ёсисады, каковым он в одночасье перестал быть, Мицухидэ превратился в слабоумное, неуравновешенное, полное неуверенности жалкое существо.

Полки Мицухидэ расформировали и переподчинили другим командирам. Те выдвинули чужаков вперёд — живым щитом. А Мицухидэ принял командование над несколькими верными Токугаве отрядами — из самых трусливых и ненадёжных, которые больше доверяли собственным ногам, нежели такому генералу. Впрочем, оставалась в его подчинении и небольшая часть самураев Белого Тигра — самые строптивые, их за то подставили под стрелы, лишив возможности повернуть оружие в тылу осаждённых.

Теперь, презираемый своими и непринятый чужими, в страхе за свою жизнь, метался предатель от одного воина к другому, просил, заискивал испуганно, с невыразимым отчаянием:

— Пропустите, Риозо-сан дорожит мной!

Ни один самурай, ни «свой», ни Токугавы, не давал ему укрыться за спиной, никто не хотел собственным телом защищать предателя. В глубине души любого воина, даже штрафника-акуто, живёт врождённое благородство, которое заставляет восхищаться смелым поступком, если его совершил даже враг, но если враг предал своих… то он вдвойне не имел право жить!

— Где Риозо-сан?

Грохнули мины на реке, высоко взвились водяные столбы и опали, разливаясь крошевом по ледяному панцирю, шуга закачалась на чёрной воде выломанных взрывами «окошек». К несчастью для обороняющихся, морозец стоял неделю, и лёд выдержал на значительной площади — по нему в атаку на укрепления Тоёхаси пустилась вскачь конница, вооружённая юми, дальнобойными асимметричными луками. А за конными самураями — пешие яри-асигару, сохэи с нагинатами.

Один из уважаемых генералов Оды, Риозо, вступил в бой с передовой частью войска Белого Тигра.

— Мы справимся, да?! — застонал Мицухидэ, прикусив нижнюю губу так, что пошла кровь. — Ничего, у нас тоже большая армия!

На миг ветер разогнал туман, и перед Хавасаном и Накомото возникло не менее многочисленное войско защитников клана Токугавы.

— Пусть мы погибнем, — осипшим голосом произнёс на скаку Хавасан. — Но погибнем во славе!

— Да, — пробормотал Накомото после недолгой паузы. Признаться, ему не хотелось рано уходить из жизни.

Кони задыхались в пене, стывшей на холоде, лица людей пылали решимостью, доспехи, покрытые кровью, превращались в рвань, стоило попасть под ружейный залп. Самураи Хадзиме мчались так яростно, что клочья снега, мёрзлые комья земли и сухой травы градом летели из-под копыт лошадей. Земля тряслась, кони ржали, воины громко и возбуждённо перекликались. Стрелы конных самураев Белого Тигра выбивали из рядов аркебузиров Оды десятками, не щадили и несчастных бывших однополчан, вынужденных защищать свою жизнь в бою с пешими копейщиками и мечниками. Многие преданные Мицухидэ поворачивали оружие на врага, и под огнём мушкетов и аркебуз Токугавы неслись в атаку на Тоёхаси.

Преодолевая заграждение, пройдя ряды частокола, за считанные мгновения асигару Белого Тигра снова, будто на шахматной доске, встали в боевые порядки, обрушили на противника ливень из смертоносных стрел. Уловив смятение, охватившее вражеский стан, армия Белого Тигра яростнее пустилась на врага, к последней крепости, прокладывая дорогу в Айти — родовую провинцию Оды.

Невразумительно, истошно кричали обе стороны, вечернее небо содрогалось грохотом выстрелов, поле боя оглашалось звуками сигнальных раковин. Пороховой дым и чад, копоть от догорающих заграждений — отравляли воздух, мешая дышать. Закуренными скелетами чернели остовы несложных сооружений, за которыми воины армии Токугавы ждали команды.

Не выдержав ожидания, Мицухидэ приказал войску двигаться на линии врага, не смотря ни на что. Но бывшие самураи Ёсисады Хадзиме расступились, образовав кольцо. В него стремительно ворвался сёгун, за ним прошли несколько элитных отрядов хатамото. Простёршись ниц, бывшие самураи Ёсисады ожидали участи, которая выпадала на долю предателя. Но Хадзиме они сейчас не интересовали. Спрыгнув с коня, он выкрикнул своё имя и вызвал Мицухидэ. Приняв древко со стягом от знаменосца, сёгун воткнул его в мёрзлую землю, орошённую кровью, направил остриё катаны на бывшего друга:

— Кено, есть разговор.

— Я… н-не хотел, — лепетал Мицухидэ, дрожащий, словно от холода. Горечь неизбежной позорной смерти переполняла сердце. Лицо его исказилось и замерло в уродливой гримасе. Руки он непроизвольно нервно тёр одна о другую, не решаясь вытащить клинок, не замечая, как то и дело умоляюще складывал их на серебристом нагруднике доспеха, топтался на месте, бросая полный отчаяния взгляд на соратников. — Разум помрачился!.. Оннигороши заставил!..

Самураи, скинув клинки, встали на колени и опустили головы, молчали.

— Прости, Хадзиме! — зарыдал Мицухидэ, содрогаясь телом. — Мне ничего не остаётся… ничего!

Наконец, выхватив клинок, Мицухидэ с хриплым криком побежал на Ёсисаду. Парировав неловкий удар, Хадзиме оттолкнул нападавшего ногой. Стоял и глядел мерцающими глазами, будто не верил.

— Я приму тебя и прощу! — пообещал Хадзиме, и голос дрогнул.

Спрятав катану в ножны, он широко распахнул руки, ждал, когда же старый друг бросится к нему в объятия, и признается, что как прежде любит своего господина верной любовью слуги. На глазах Белого Тигра проступила влага, и в сердце словно вложили кусочек раскалённого угля.

На миг собравшись с духом, Мицухидэ процедил:

— Не я предатель, пойми! Я люблю Ямато, её собирает Ода… А предаёшь — ТЫ!

Вдалеке от кольца склонившихся самураев сверкнули залпом широкие чугунные жерла пушек, грохнуло гулко и сильно. В вечернее чёрное небо, застланное сизой пеленой, поднялись пороховые дымки. Резкие удары бухали один за другим, ядра, пролетавшие сквозь ряды сражающихся, сметали их, превращая в месиво из окровавленной плоти и рваных искорёженных доспехов.

Мицухидэ стремглав выскочил в образовавшуюся брешь. Выкинув катану, побежал. Хадзиме рванул за ним, не веря своим глазам. Ни один самурай, ни при каких обстоятельствах не расстанется с мечом! Это последнее бесчестие!

— Стой же! — голос утонул в шуме боя.

Множество воинов одновременно прицелилось в предателя из луков и спустило тетивы. Но не от стрелы суждено было погибнуть выдающемуся генералу: в этот момент, поскользнувшись на заледенелой крови, Мицухидэ упал на мёртвые тела, пополз по ним, точно змей. И как только поднялся, в спину врезалось копьё…

Мицухидэ захрипел, завалившись около воды среди мёртвых тел.

— Не-ет! — с невыразимой болью вскричал Хадзиме. Подбежав к любимому вассалу, упал на колени, громко зарыдал. Выдернув яри, посмотрел в лицо поверженного друга внимательно, с надеждой. Лицо Мицухидэ стало смертельно-бледным, в горестных морщинах, осунувшимся. Сёгун тихо придвинул обмякшее тело к себе.

— Лекаря, лекаря! — заорал он, брызгая слюной.

Голова вассала покоилась на коленях у Хадзиме.

— Прощаю тебя!.. Простил ведь! Зачем?..

Мицухидэ искривил губы в горькой усмешке:

— Я… — генерал закашлялся, выплюнув сгусток багряной крови. — Ушёл от войны… рад… вечный покой!

Билось последним торопливым стуком в агонии его искромсанное сердце. В темноте, грохочущей залпами мушкетов и пушек, мертвенно-бледно синело лицо Мицухидэ. Сердце млело, казалось, он плыл в жидком тумане, в предсмертной зыби по мрачной реке Сандзу. Глаза — воспалены, взгляд затравленный. Под слегка вывороченными нижними веками блестели, замерзая, хрусталинки — генерал не сдерживал слёз от боли, а Хадзиме — от жалости.

— Не уходи, слышишь! — потребовал сёгун, тормоша умирающего друга за плечи. — ПРИКАЗЫВАЮ!

Широко открытые глаза покосились на голос и не нашли того, кто говорил. Губы шевельнулись, беззвучно складывая какие-то слова. Хриплое дыхание становилось громче, прерывистее…

Рождённые на рассвете умирали до заката, рождённые вечером — до рассвета. Это вполне соответствовало буддийскому пониманию гармонии сущего, поэтому невольные свидетели из стана Оды, плохо знакомые с реалиями Эдо, были удивлены тем, что смерть обыкновенного вассала повергла его господина в пучину отчаяния. В конце концов, Мицухидэ был воином и находился на поле сражения, где каждое мгновение вёлся счёт павшим, где люди уходили в мир иной, теряя жизнь легко, будто осенний ветер срывал с ветвей листья. Горе Ёсисады Хадзиме настолько явно и сильно отражалось в его согбенной фигуре и на лице, что подоспевшим соратникам показалось, будто ранили самого императора; они почувствовали себя вдруг оглушёнными и подавленными, на волосок от поражения.

Немалое время прошло, прежде чем Хадзиме пришёл в себя. Словно после приступа болезни он опомнился внезапно, оглядев озадаченные, обеспокоенные лица хатамото. Поднял невесомое тело медленно, бережно, со своих коленей, и, двигаясь, точно слепой, опустил его на белое покрывало, которое появилось в руках у воинов словно ниоткуда. Не замечая войны, он отрешённо продолжал нашёптывать усопшему другу какие-то слова, но разве тот мог услышать?

Печаль Белого Тигра словно передалась его войску, оно заметно потеряло волю к победе, и, перейдя к обороне, засело за разрушенными бамбуковыми крепями и неровностями рельефа.

С вала грянул мощный мушкетный залп, в звёздное небо взвилась туча порохового дыма. Поскольку у ружей были примитивные фитильные запалы, на перезарядку даже у искусных стрелков уходило значительное время. Стрельба велась двумя шеренгами: пока в первой перезаряжали, вторая стреляла. На воинов Ёсисады обрушился непрерывный огонь. Ряды Белого Тигра дрогнули перед огневой мощью войска Оды. Множество убитых и раненых на земле, пороховой дым затянул их тела. В долине стлалась густая пелена.

— Белый Тигр застрял на берегу! — горлохватом кричали командиры. — Захватить!

— Резервный отряд, покинуть позиции! — скомандовал Токугава, отправив две тысячи гвардейцев из родни Имагавы вдоль берега. — Отрезать врагу пути к отступлению!

Севернее Ёсисады к укреплениям Тоёхаси рвался Хавасан. Смяв и опрокинув всадниками вражескую пехоту, расстреляв из луков конных мечников Токугавы и оставив сохэям нитирэн добивать их нагинатами, отважный генерал развивал успех. Но, заметив слева приближение многочисленных отрядов противника к реке, генерал Хавасан забеспокоился:

— Что там происходит? Где Накомото?

Несмотря на то, что уже не вдали, а гораздо ближе — на расстоянии броска — ясно виднелись крутые земляные стены крепости, и дорогу к ней, как ни странно, не тронул туман, Хавасан повернул туда, где засели остановившиеся полки Ёсисады. Пользуясь замешательством противника, хитроумные полевые командиры асигару Бадафусы, вооружённых аркебузами, луками и нагинатами, окружали отряды, направляющиеся на помощь Белому Тигру.

— Тайсё, что делать? — заголосили командиры. Судя по выражению лиц, опьянение первой победой миновало. — Пропадём!

— Отходим?!

— НЕТ! — рявкнул Хавасан, по-волчьи щерясь. — Никогда моя душа не будет спокойна, если бросим повелителя. Ударим в лоб и выберемся из кольца, чего бы нам это ни стоило.

С ликующим безумным кличем, генерал стегал коня, скача галопом на врага. Задыхаясь в испарениях, исходящих от мёртвых тел и стывшей крови, отчаянно повёл он за собою конных самураев, опустивших копья, напролом — навстречу пулям и стрелам вражьих асигару, на копья и мечи гвардейцев Имагавы. Непрерывно гремела пальба из мушкетов. Получив пулю, Хавасан не удержался в седле. К врагу прибежал только его конь. Пелена тумана скрыла тело генерала. В эйфории боя самураи Белого Тигра не сразу поняли, что лишились одного из генералов.

— Где Хавасан? — прорываясь сквозь ряды врага, кричал Накомото. — Конь есть, но нет тайсё.

Самураи, якобы видевшие смерть предводителя, с трудом удерживались от отчаяния. Весть о том, что Хавасан пал смертью храбрых, подобно ледяному ветру пронеслась по полю боя. Победы и поражения естественным образом сменяют друг друга, но эта потеря означала невосполнимый урон для воинства. Всеобщее негодование, громогласные выкрики и горькие восклицания воспламенили дух отважных хатамото.

— Удалось уберечь тело Хавасана? — печаль на лице Накомото сменилась ожесточением. Резко выкинув вперёд правую руку с катаной, он разом спустил на врага стаю в сотни отточенных стрел.

Внезапно стало темнее, облака на небе превратились в клочки. Закрыв звёзды, они громоздились одно на другое, тяжело нависали над широкой долиной смерти. Битва пошла вслепую. На миг войскам привиделось, что горы сдвинулись и выросли, загородив весь небосвод. Казалось, что отчаянная схватка кипела в узком ущелье, и с обеих сторон теснины доносилось лишь ржание коней, и лязг мечей, и стук и треск копий.

— Видели генерала Хавасана… — добрая весть воодушевила сражающихся. — Он жив и защищает самого сёгуна!

— Да, наш тайсё получил ещё одно ранение, обыкновенное, таких у него не счесть!

— Что буре дротик!..

Попавшие было в безнадёжное положение отряды генерала Хавасана, в едином порыве навёрстывали упущенное время. Они брали верх над врагом. Повернувшись лицом к противнику, прекратив жаться в кучу, они встретили неприятеля частоколом копий, прокладывали дорогу мечом в гуще самураев Имагавы. И перед тем, как пронзить грудь врага, воины выкрикивали свои имена, их грозные голоса сотрясали землю и небо.

Долина продолжала гудеть ропотом войны два дня. Обескровленное, измотанное, охрипшее от крика воинство Ёсисады Хадзиме понесло большие потери. Подход в Айти оказывался труднее, чем планировали военачальники Белого Тигра. Но воины Имагавы бежали в крепость, и там готовились принять последний бой. Исход предстоящей схватки зависел от полководческого дара генералов, присущего обеим сторонам.

Заняв долину, Белый Тигр приказал отдохнуть. Ёсисада выглядел мрачнее тучи, молчалив, словно немой, постоянно пребывал в отвратительном расположении духа.

Рано утром, когда ветер согнал с небосклона свинцовые тучи, расчистив широкое бледно-синее небо, зазвучали вольные разговоры, исчезла и усталость. Засохшие следы своей и вражеской крови на одежде пьянили и будоражили вышедших из боя людей.

В тени навеса, облачённые в пробитые доспехи, безмятежно храпели предводители дерзкого воинства Хадзиме. Большие красные чашки из-под коварного напитка валялись возле их походных стульев.

Иоши Хавасан давно проснулся, его рана в плече болела. Делал перевязку не выспавшийся многоуважаемый лекарь Изя.

— Как вам удалось, раненому, выбраться из кольца врагов и помочь сёгуну? — вопросы Изи громоздились один на другой. Кивая с видом человека разгадавшего судьбу, генерал молчал.

— Почтенный генерал… — чувствуя хорошее расположение духа господина Иоши, лекарь не унимался.

Надменно глядя на суетящегося с примочками войскового коновала, Хавасан заколыхался от безудержного хохота. Лишь так он загасил боль — не давал себе возможности распуститься.

Изнурительный марш и тяжёлая долгая битва утомили воинов. Утолив голод и жажду, армия Белого Тигра вновь воспряла духом. Лишь часовые в полной тишине несли службу, остальных охватило забытьё, но каждый смутно чувствовал, что близок уж исход.

В теплеющем воздухе долины витало нечто страшное. Ни единой вражеской вылазки, но стоило подумать о нападении на крепость, как по спине бежали мурашки. Нет, мало кто из армии Белого Тигра страшился атаковать врага, однако генералы и командиры многочисленных отрядов находились в задумчивости.

— Преследование приводит к новым разрушениям, истреблению, — собрав командный состав в своём шатре, начал Хадзиме. — Чрезвычайно велико различие в состоянии духа наступающей армии и отступающей.

После смерти тайсё Мицухидэ сёгун Ёсисада сильно изменился, в глазах стоял неописуемо злой блеск, холодный, напоминал сверкание рыбьей чешуи в тусклом свете зимнего солнца. Речи сёгуна не потеряли пыл, но его рассудок словно помутился. Укреплённый на спине Хадзиме бамбуковый шест с боевым знаком, отливал свежей лиловой краской. С тех пор как умер друг-предатель, Ёсисада не расставался с этим знаменем, твердя, что сам внесёт древко в крепость.

— Дорога наша опасная, как переход озера по тонкому льду. Радость и командира, и рядового воина заключается в том, чтобы первым отрубить голову противнику, но тайное удовлетворение к полководцу приходит, когда сознаёт, что его дальновидные расчёты — правильные, а хитроумные замыслы — осуществлены.

— Искусство войны — не азартная игра, — резонно заметил осторожный Накомото. — Имеем ли мы право рискнуть, поставить свою жизнь на кон в ходе одной лишь схватки, не имея представления о том, как она может завершиться? Срывать плод следует тогда, когда сама судьба благословляет вас протянуть к нему руку.

Пожалуй, сказанное генералом стало последним словом перед долгой тишиной, воцарившейся в шатре.

— У нас по-прежнему большая армия! — Хадзиме брызнул слюной. — Мы потеряли много воинов, но враги лишились большего — надежды на победу!

Необычная тишина отозвалась дрожью в нервах. Пролетая над долиной, дико вскрикнула одинокая птица.

— Что с вами такое? — прошипел сёгун, недоверчиво осматривая командиров.

Чуть передохнув, Хавасан всегда стремглав бросался в бой, но теперешняя неторопливость беспокоила, настораживала. В задумчивости полководец застыл, неподвижно глядя в одну точку на земле. Ждали решения командиры, выстроившиеся в ряд за его спиной.

— Накомото, когда лучше напасть? — раздражённо бросил Хадзиме.

Уста присутствующих будто опечатаны сургучом молчания.

— Или вы размякли, ничтожества? — подскочив к двум генералам, Ёсисада вдруг схватил одного из них за грудки, остервенело потряс. Острие речей верного соратника императора Тоды нацелилось в самые сердца, но не достигало целей, лишь бамбуковый шест за спиной Хадзиме завибрировал.

Наконец, решив незамедлительно напасть на крепость Тоёхаси, полководцы Белого Тигра засобирались в бой. Каждый яро настраивался на битву и понимал, что падение крепости означало для противника потерю важного района. Её близость к ненавистному Нагоя много значила в войне против клана Оды. Владеющий перевалом держал в руках верховья реки Кисо — границу между миром севера и миром юга Хондо, а также первостепенного значения развилку дорог, уводящих в Кансай.

Одна подобная крепость стоила сотни других.

Глава 7

Не один раз за месяц плавания Суа приходилось наблюдать, как орудия галеона «Princess Scota» несли разрушение и смерть её соотечественникам. Лорд Коридвен, словно бешеный ненасытный крокодил, терроризировал юго-восточное побережье. Корабли Токугавы и Оды многократно окружали галеон то в заливе Исэ, то во Внутреннем Японском море, самураи безуспешно пытались взять его на абордаж, но против «Скоты» трёхмачтовые джонки всякий раз оказывались бессильны. Коридвен, хохоча, дефилировал между громоздкими боевыми платформами, безнаказанно разнося их в щепки орудийными залпами. Португальские купеческие транспорты пытались лишь отстреливаться мушкетным огнём, изредка у кого-то имелась возможность огрызнуться парой мортир, но и только.

Команда «Скоты» состояла из закоренелых головорезов. Суа пришлось убедиться в этом на себе — даже в статусе «леди капитана» её неоднократно пробовали домогаться отчаянные моряки. Поползновения, впрочем, прекратились после того, как Суа отправила на тот свет пару настойчивых ухажёров. Энтони Коридвен пытался чем-нибудь занять подопечную, направляя Суа то на камбуз, то в прачечную, но ни там, ни там от неё не было никакого проку — принцесса, damn it! В итоге Суа оказалась взаперти в капитанской каюте.

Привычная к тверди под ногами, девушка трудно осваивалась с качающейся палубой, но её уже не тошнило, как в тот раз, во время свирепой атаки на Хамамацу. Суа нашла себе собеседника — судовой лекарь, лысый бородатый коротышка с длинными руками, понимал на кансайском диалекте и даже умел образно выражать свои мысли. Звали этого человека смешно — Ли Колдуэлл. «Ли» — это первая буква японского алфавита — «ие», что по-английски значит «ухо». Вот этот мистер Ухо с благословения капитана один и навещал Суа в невольном заточении, отгороженную пресловутым «языковым барьером» от окружающего общества.

Девушке очень хотелось многое узнать о той далёкой реальности, что станет новым её домом, а мистер Ухо оказался замечательным рассказчиком. Он многое знал из истории Британского королевства, доходчиво и ярко изображал словами картинки из тамошней жизни, и Суа запросто могла представить всё, что ожидало её на другом конце океана. Там был совсем другой мир — грешный, храбрый, очень похожий на разорванный горными хребтами мир Хондо. Оказывается, в тех краях женщины главнее мужчин, их почитают как родоначальниц и цариц. Суа всегда считала себя «неправильной» — слишком крупна телом, слишком развита фигура, чрезмерно чувственна и притом самолюбива. Идеал японки совершенно «не её» — мелкая, плоская, глупенькая скромница-жертва…

Нетерпение снедало Суа — когда же ветры моря Токай погонят «Скоту» прочь от этих мест? Она старалась разузнать у мужа планы, но лорд Коридвен не мог сказать ничего вразумительного. Наверное, никаких планов у капитана галеона не имелось и в помине. Кем он был на родине? Бунтовщиком-папистом, и ему грозила виселица… Суа с трудом понимала, почему Коридвен воюет с иезуитами, ведь и они, кажется, являлись почитателями Ватикана. Не так давно к Папе Римскому отправилась миссия японских христиан с приветственным письмом и дарами от Оды. Неужели их божеству нравится смотреть, как его дети убивают друг дружку? Когда она попробовала уточнить этот момент у мистера Ли, тот рассмеялся и заявил, что Господь милостив, он любит кающихся, а как угодить Господу, если человек безгрешен — в чём тогда каяться?

В кладовой у капитана хранились европейские одежды, украшения. Суа получила доступ к сундукам после того, как однажды вырядилась в капитанское платье и в таком виде обратилась к мужу на ломаном английском:

— She is like captain in european dress?

Коридвен заржал, и этим сильно обидел Суа. Девушка опешила, расплакалась, резко подурнела. Лорд попробовал ей объяснить, что именно она сказала, но вышло ещё хуже. В конце концов, капитану пришлось вызвать лекаря и через него утрясать инцидент. Так Суа стала обладательницей волшебного ключика и огромного гардероба. Платья англичанок были тесны, но великолепно подчёркивали фигуру Суа — узкая талия, зажатая корсетом из китового уса, декольте, оборки, открытая спина. Коридвен опешил, увидав свою азиатку в таком наряде. Она же держала себя с достоинством, словно королева. Но пышные юбки не нравились ей. Суа перебрала все доступные сочетания, пока не остановилась на варианте весьма облегчённом: кофточка, оголяющая шею и плечи, гармонировала с короткой складчатой юбкой чуть ниже колен, синие блестящие сапожки и нарукавники, а поверх всего кожаный доспех с металлической чешуёй. Ремни, чёрная тугая коса, меч на поясе… Ну совсем не салонная леди! Зато и не скромница-мико в мешковатой одежде, скрывающей фигуру.

Когда она с дозволения капитана стала появляться на шканцах для выполнения своих ката, команда приветствовала её, отдавая честь. Отчаянным морякам импонировало, что на «Принцессе Скоте» обосновалась истинная принцесса-воительница под стать имени галеона, который в разговорах мало-помалу начали называть «Принцессой Суа», а девушка получила прозвище — Скота. Мистер Ухо объяснил Суа, кто эта славная дама — мифическая прародительница скоттов, шотландцев, одна из дочерей фараона, на которой женился то ли греческий, то ли скифский принц Гойдел Глас. Суа толком не поняла, но всё же интуитивно оценила, насколько пунктов подросло её реноме.

Ещё больше подтянулся авторитет Суа-Скоты, когда она стала принимать участие в атаках на португальцев. Нахально заходя в кильватер торгашу, Коридвен ставил дополнительные паруса и оттирал каботажника мористее, его пираты закидывали за планширь судна-жертвы энтер-дреки, подтягивали корабли борт о борт и лезли на абордаж. Вместе со всеми на палубу торговой посудины яростно врывалась и «капитанша», приёмами зотай-до расшвыривая защитников, которые слабо понимали, как надо противостоять необычному стилю атаки этой сумасшедшей фурии. Суровым пикто-шотландцам нравилась и манера Суа отрезать головы поверженным ею противникам — то, что было естественно для горцев Ямато, так же практиковалось и предками горцев на другом берегу моря Токай — в далёком родном Хайлэнде. Но команда состояла не только из горцев, значительная часть её была выходцами из Уэльса и Британии, которых подобная манера оказывать честь павшему врагу не то, чтобы шокировала — коробила.

— Дорогая, — сказал однажды после удачной атаки пьяный лорд Коридвен. — Не могли бы Вы быть менее кровожадной? В собственной постели я ощущаю себя несколько стеснённо…

Лекарь, как обычно, перевёл… Он вообще в последнее время дневал и ночевал у дверей капитанской каюты, превратившись в «интимных дел поверенного» этой необычной четы. Слух мистера Ли Колдуэлла обострился настолько, что прозвище «мистер Ухо» прилипло теперь к нему накрепко.

— Хорошо, — удивилась Суа неуместной щепетильности тайсё морских «головорезов», — я буду вынимать у них только печень.

— Только не кушайте её… у меня на глазах! — попросил мужчина.

— O’kay! — отозвалась юная дева. — I'll do it behind your back.

— Ты говоришь как Мотохайдус! — рассмеялся Коридвен.

Суа загадочно улыбнулась.

Говорят, будто мастеру следует опасаться вовсе не равного себе мастера, а новичка, не знающего азов — творческий дилетант отчебучит такое, чего не может быть, и невероятным образом поразит мастера. Мудрые подметили эту ахиллесову пяту искусства и постановили: пешка становится ферзём, шестёрка бьёт туза. Нашлась «хитрая бухта» и на везучего капитана Коридвена.

Погрузив припасы для осаждённого войском Оды Бадафусы храма Исияма, Коридвен привёл галеон в порт Сакаи. Сюда доставлялись пожертвования «прямодушным» от доброжелателей, среди каковых числились и Такэда с Уэсугой-младшим. Под покровом ночи были сброшены сходни, и началась разгрузка припасов в портовые склады. Когда же трюм «принцессы Скоты» опустел, взошедшие на борт дружественные монахи секты дзёдо-синсю обнаружили истинное лицо. Под рясами у них были надеты самурайские доспехи хатамото самого Бадафусы. Застигнутые врасплох корсары заперты в трюм, лорд Коридвен и его супруга пленены. Случилось непредвиденное: неудачной вылазкой защитники Исиямы раскрыли перед хитрым и жестоким врагом ворота в сердце сопротивления — Сакаи. Пала и сожжена цитадель, построенная на руинах древнего императорского дворца, двадцать тысяч мятежников сдались коварному врагу. Ода добивал разрозненные группки, пытающиеся просочиться к северу, в провинцию Этидзен.

Связанную Суа в паланкине принесли в Киото. Сестра самого Ёсисады Хадзиме предстала в тронной зале перед ясные маслянистые очи императора Гонары, одесную которого восседал Бадафуса. Гонара смотрел исподлобья. Странная девица в иноземном одеянии стояла перед ним на коленях. Локти Суа были связаны за спиной хитроумным узлом, обводившим шею так, что неловкое шевеление руками приводило к сдавливанию сонной артерии. Искусство Ходзё оценили тут по достоинству, эстеты-извращенцы!

— Значит, это вы невеста Хадзиме, вероломного предателя? — удовлетворённо произнёс император.

— Не имею такого бесчестия, — буркнула Суа, пытаясь размять пальцами затёкшие запястья.

— Что же так неласково вспоминаете суженого? — удивился Гонара.

— Какая честь сестре идти за брата! — вскинула подбородок связанная девушка.

— Вот так новость! — Гонара вытаращился на Бадафусу. Тот кивнул:

— Да, сходство есть: пара глаз, два уха, нос и рот… Определённо, родственнички! Тот бандит и эта разбойница…

— Знаешь ли, безобразница, что полагается по законам благого правления таким, как ты?

Суа опрометчиво кивнула, и петля на шее стала строже. Краска, но не от стыда, залила её лицо.

— А ведь ты ненавидишь Ёсисаду! — подметил Ода. — За кого же ты воюешь? Скажи!

Суа и сама не знала, на чьей стороне её интересы. Да и какие такие у Суа политические интересы? Ей нравится сражаться, побеждать, упиваясь личной храбростью и чувством боевого товарищества. Она хотела быть самодостаточной, независимой, она мечтала оказаться в новом мире, грешном и храбром, как этот мир определил её собеседник Ли Колдуэлл.

В растерянности стояла Суа на коленях перед победителями.

— Мы пощадим тебя, Ёсисада Суа, и отпустим твоих комодзинов восвояси, если ты лично принесёшь присягу на верность императору Гонара. — сказал Ода.

А императору пояснил:

— Сестра Хадзиме сможет нам помочь: она хорошо известна на северо-востоке и многие пойдут за ней. Пусть решит, стоит ли мстить Белому Тигру и его негодяям.

Суа неохотно расставалась со своими мечтами, и даже сейчас, когда путы резали ей кожу и давили горло, не верилось в реальность происходящего. Но что она потеряет? Корабля у неё уже нет, лорд Коридвен на суше не имеет никакого влияния. Старый морской разбойник на суше в чужой стране помрёт от тоски. И Суа приняла решение.

— Я поклянусь в верности императору, но корабль мой!

— А в команду примешь моих офицеров, — удовлетворённо подытожил Бадафуса.

— Нарекаю тебя именем новым, — объявил Гонара, — Ёсида Суа! Пусть благословенный ками Тайгэнсонсин примет власть над твоей душой, достойная Онна-бугэйся.

Глава 8

Пролив Ираго невелик, не шире трёх ри. Сюда и направили «Принцессу Суа» новые покровители — обеспечивать переправу. Пока по берегу залива Исэ войска Бадафусы спешили к Нагоя на помощь упирающимся Тоётоми и Токугаве, через узкий пролив, разделивший при сотворении мира богами земли Миэ и Айти, на джонках переправлялась небольшая, но злобная армия синоби провинции Ига. Скапливаясь в эстуарии реки Исудзу-гава близ священной горы Камидзи, отряды синоби, принятых на службу императором Гонарой, получали благословение от Юкио-мико, дочери императора, жрицы святилища Исэ, в котором хранится Лик самой Аматерасу-омиками — драгоценное зеркало.

На другом берегу пролива, на оконечности полуострова Ацуми, имеется удобная бухта, в которой под покровом ночи высаживались синоби Ига. Дальнейший путь их пролегал по побережью мимо замка Тахара, являвшегося цитаделью южного крыла линии обороны, выстроенной Риозо против Белого Тигра. Войско Ёсисады увязло в атаках на Тоёхаси — самый центр района укреплений, преградивших путь в провинцию Айти, а в этих местах пока ещё имелась брешь, через неё и устремились синоби Ига в тыл осаждающих…

Издавна самурайские роды ставили на своих землях, в труднодоступных местах — на горе, в болоте — укреплённые замки. Когда враги оказывались удачливее, и приходилось туго, за стенами можно было отсидеться. Много таких замков понастроено было к XVI веку, и только некоторые приобретали политическое и военное значение впоследствии, перестраивались: каменные стены сменяли бревенчатые ограды, территория расширялась, усложнялась структура фортификационных построек. Но в основном старые укреплённые убежища так и стояли заброшенные.

Одна из таких построек прошедшей эпохи приютила разбойную шайку Кагасиро, руководимую Оннигороши. Месяц назад Саюке вдвоём с Асахарой верховые умчались в Эдо сразу после того, как тётка императора убедилась в переходе Мицухидэ в стан союзников Оды, стало быть, её роль оказалась исполненной. Пробравшись во дворец через тайные тропинки интриганов Ходзё, Саюке встретилась с Мотохайдусом и затребовала возвращения из плена Кагасиро Тэнгу.

Вернулся Асахара один. Что произошло во дворце между нею и советником Тоды, Асахара не знал. Просто Саюке испарилась — и всё. В сообразительности, впрочем, агенту Кендзо отказывать нелепо — от приятелей якудза наёмник узнал, что Идзу Мотоёри, Мотохайдус, содержит особо важных акуто на одном из островов архипелага Идзу, цепочкой вытянувшегося вглубь моря Токай.

За старшую в шайке всё это время оставалась маленькая Каори. Она довольно близко сошлась с новичками — Шиничиро, Хаору, а прочие уже и так относились к ней с пиететом. Она как-то умудрялась помыкать громадиной Бодзу, который прежде слушался только Кагасиро и Саюке. Под чутким руководством Каори шайка Тэнгу наводила шорох по всему Ацуми. Не осталось ни единого рыбацкого посёлка, чьи закрома не пострадали бы от мародёров. Особой кровожадностью Каори не страдала, и потому гарнизон замка Тохара на карательные экспедиции против шайки Тэнгу не отвлекался. Больше того, как с нейтральной силой, с бандитами Рыжего Змея комендант замка пытался наладить контакт. Каори не возражала.

Отмахав немало ри по неровной лесной тропе, сотник Шишио Макото в сопровождении троих самураев добрался в главную цитадель шайки Тэнгу. Дом так и назывался — «главной цитаделью», хотя был всего лишь большой хижиной гассё-дзукури, обнесённой мощным забором. В покоях, являвших собой выгородку с несколькими ширмами, Макото нашёл двоих — веснушчатого юношу с музыкальным инструментом и мальчика помладше, подростка, сына Кагасиро, рыжеволосого Масаши. Юноша и мальчик шумно играли в сёги, и тот, кто проигрывал, всякий раз получал щелчок по носу и сердито им хлюпал, а победитель играл на бива.

— Что надо? Чего уставился? — дерзко спросил веснушчатый, выпрямившись в струну. По резкому выговору ясно: нездешний, но юноша держался так непринуждённо, словно являлся равноправным членом семьи главаря. Смерив незнакомцев высокомерным взглядом, он позвал кивком: — Заходи, садись и говори, только по очереди.

Заряжая маленькую каменную печь сухими кипарисовыми дровами, юноша кратко представился:

— Зотайдо Шиничиро из Ампаруа, самурай.

Имя ни о чём сотнику не сказало — род Зотайдо в этих краях не был известен. Макото следил испытующим взглядом, пробовал угадать, в самом ли деле этот парень кто-то значимый. В ушах Шиничиро, чуть прикрытых засаленными волнистыми волосами, поблёскивали золотые серёжки. На припухших красноватых мочках темнели крохотные сгустки крови — уши проколоты недавно. Подбородок — небритый много дней, лицо осунувшееся, плутоватое. Одежда на нём — шёлковая, недешёвая, разрисованная летними пейзажами, украшенная орнаментами ярко-красных и сине-серебристых лотосов… но не по фигуре — на размер больше. Из имущества — лишь бива в кожаном футляре и никакого оружия на поясе. Ну и «самурай»!

— Слушаю, — повторил Шини, прервав затянувшуюся тишину. И, подождав немного, с видом лидера шайки резко и громко бросил:

— Быстро!

Макото вздрогнул. Набрав в лёгкие теплеющего воздуха, начал излагать.

Комендант замка Тохара предлагал шайке разбойников оставить в покое здешнюю рыбацкую нищету и пошарить по тылам Ёсисады — обозы Белого Тигра везли немало драгоценностей, награбленных в землях Токугавы.

Выслушивая сотника, Шини сидел неподвижно, поджав под себя ноги, а затем, придвинувшись к Макото, ответил:

— Дело серьёзное, одним не решить.

Из полуоткрытого окна прямо на серую тростниковую циновку, вытащенную Масаши на середину помещения, лился бледно-жёлтый свет — эстетично освещал скияки, глубокую чашку с варённым в сое шпинатом, и придавал икре сельди в сладком маслянистом маринаде цвет лепестка цветущей сакуры.

— Э-э, Хау!.. — протяжно позвал Шиничиро, задрав и повернув голову. — Пить-то нечего!

Откуда-то из-за ширмы послышалось ворчание, бульканье, и в проёме между раздвинувшихся фусума возник пузатый парень с глиняным кувшином, от него воняло крепким саке.

— Такисиро, поди позови… — распорядился Шини. Хаору ретировался.

Вскоре с огромной охапкой дров в дома «главной цитадели» размашисто вошёл Бодзу, а следом заглянула Каори.

Предложение коменданта заслуживало внимания и требовало немедленного ответа, но в отсутствии Кагасиро, главаря банды, такие вопросы решить было нельзя. Каори не осмелилась взять на себя ответственность за перемену покровителя и снова послала Хаору вон — отыскать и привести отдыхавшего после недельной скачки Асахару.

Сквозь холодную вечернюю дымку смутно проступала гора. По её пологому бело-серому южному склону сплошным пушистым покрывалом спускался кипарисовый лес. Где-то там, в чащобе, в безмятежности и покое благочинно отправляли вечерний ритуал синтоистские монахи. В сгущающемся малиновом сумраке слышался едва уловимый тонкий перестук бронзовых колокольцев.

В тёплом полумраке хижины появился Асахара и что-то шепнул Каори, та многозначительно глянула на Шиничиро и взмахом руки отправила подальше.

— Нужно отвечать немедленно, болваны! — со двора донёсся знакомый женский голос. И пусть он охрип, ослаб, но Шиничиро поёжился, беспокойно переглянувшись с Асахарой. Бодзу тяжело вздохнул, потупив по-детски добрый взгляд, Хаору резко выскочил из комнаты, только Масаши выглядел беззаботно и радостно. Услышав недовольный усталый голос раздражённой гостьи, которая только что вошла, хлопнув дверью, мальчишка оживлённо объявил:

— Нинтоку Суа снова у нас!

Высокая крепкая, вся в дорогом ярко-синем, гостья внятно и веско поправила Масаши:

— Ёсида Суа, леди Коридвен… Молитесь, что я нашла ваше логово прежде, чем сюда нагрянули Ига! Кто за старшего? Ты, Асахара?

Разноглазый убийца помотал головой.

— Я, — с вызовом сказала маленькая разбойница. — А что?

— Опять ты, — поморщилась Суа. — Каори, кажется?.. Кто за тебя будет выставлять дозорных, недотёпа?! Чем вы тут занимались?

— Так это, — помялся Бодзу, — перебиваемся помаленьку… Саюке ждали…

— Где она?

— На Идзу. Хе-хе… Змея спасает. — Отозвался Асахара. — Рыжего…

— Слушайте! — возвысила голос Суа. — Я теперь владелица корабля комодзинов и глава нового клана. Я принимаю вас в свой клан и требую верности. Обещаю покровительство. Кто против — может уходить, но там, за оградой, несколько сотен синоби Ига, союзных Оде и служащих императору Гонара. Вопросы?

Разбойники, застигнутые новостью врасплох, нерешительно мялись. Первым опомнился Асахара.

— Как мы теперь называемся, госпожа?

— «Пылающий рассвет».

* * *

Горы на востоке в ночи иссиня-чёрные, но вот позади них забрезжил слабый свет, чуть тронул розовым оттенком лесистые заснеженные склоны, разлился по небу, всё холодней, серее, гуще, и, наконец, оставшийся пред самым утром сумрак уплыл, сливаясь с непроглядной мглой, на запад. Над тихим долом потянулись долгие лиловые шлейфы, в которых пряталась от Лика Светлого богини солнца истаявшая ночь. Окрестные холмы порозовели, а на небе уж становилось меньше звёзд, и с каждой минутой окружающий мир делался ярче.

В одной из гёка прибрежного посёлка скрывался Шиничиро. Сон был тревожным, и юноша поутру ощущал разбитость. Плохое настроение нередко сопровождалось тягой к сумасбродным поступкам, и сейчас хотелось как-нибудь набедокурить, ради ощущения полноты бытия.

Друг Хаору, который бесстрашно остался в «цитадели», поскольку Суа не могла помнить в лицо сообщника Шиничиро, ещё с вечера побывал в селении и рассказал Шини обо всём, что тот пропустил. Рассказал и о том, как по настоянию Асахары и Бодзу вся бывшая шайка Рыжего Змея уговаривала новую госпожу выручать Тэнгу и Саюке, и что Суа согласилась, и что назавтра решено отплыть. Шиничиро как-то не очень улыбалось оставаться одному среди чужих и незнакомых, и мало-помалу в голове обретала права тягостная мысль о неотвратимости примирения с этой злюкой. Поэтому Шиничиро не стал бороться с собой на сон грядущий и оставил окончательное решение на завтра.

Юный Зотайдо поверить не мог: сестра императора предала! И весь отряд Кагасиро теперь на стороне врага. Что и неудивительно, ведь Рыжего Змея упёк в каменоломни ярый апологет императора Тоды. Такова благодарность подлеца Мотохайдуса! Да, с подобным «покровителем» и врага не надо!

Что теперь? А теперь они целиком во власти мятежной принцессы…

Над Ацуми висела удивительная тишина. В неподвижном холодном воздухе слышалось только негромкое сухое потрескивание. Серый дым, тонкими струями выходивший из-под крыш, плыл в долину и стлался низко над вершинами деревьев. Отдав сонному охраннику своего скакуна, Шиничиро пригрозил, чтоб не смел проговориться, кто привёл Уму, а то Бодзу пересчитает ему кости.

Снаружи «цитадели» была устроена выгородка для лошадей, и в ней же навалены охапки рисовой соломы, которой проголодавшийся Ума тут же с аппетитом захрустел. На соломе вповалку спали новоявленные родичи по клану Суа. Но Шини одновременно и кололось, и не терпелось, и он решил сокращать дистанцию между ним и ею шаг за шагом, как боги стёжку пошатают — на глазах приятеля через энгаву он направился в хижину, к теплу печи.

— Ты что, Шини-кун? — Хаору потянул друга за руку. — Она ведь внутри!..

— Кухня пустая, вряд ли сестра императора будет ночевать в ней, — прикидывал шансы Шиничиро. — В конце концов, Суа-химэ выросла во дворце…

— Фиг с тобой, идиот. Пойду тоже прижмусь где-нибудь под крышей, — отмахнулся Хаору и сладко зевнул. — Тут полно места.

— Почему наши не переберутся внутрь? — пробормотал Шиничиро, не ожидая ответа, — усталость брала своё, и хотелось прилечь, забыться. — Непонятно…

В просторной дома хижины кто-то только что натопил, и даже раскурил ароматические смеси. Пахло сладким и терпким. На камадо, от которой шёл сильный жар, стоял широкий глиняный чан, в нём медленно плавились куски льда. Вопреки ожиданию, Шиничиро всё же увидал и здесь старых знакомцев.

Бодзу храпел, накрывшись мохнатой шкурой, об его бок, тихо мурлыча во сне, грелась Каори. Здоровяк шевельнулся — толстая меховая накидка, служившая одеялом, сползла, и девушка, заворчав, сжалась в калачик, будто замерзающий котёнок. Шиничиро заботливо поправил накидку — Каори снова растянулась, облизав во сне алые губы.

Хаору от уголька зажёг свечу и прилепил её на высокую деревянную подставку в кружке с водой. Тусклый оранжевый свет замерцал на округлом боку бронзового треножника у входа, заиграл на грубой неотшлифованной меди, осветил Асахару, привалившегося на тростниковую стенку хижины. Приоткрыв правый глаз и рассмотрев Хаору, многоопытный сторожкий наёмник тут же вновь погрузился в сон.

— Как вы кстати, — тихо проговорил кто-то, шмыгнув. В его пухлых, белых, как сахар, руках сверкал серебристый нож и что-то напоминавшее кольчугу. Поднеся свечу ближе, «Бамбуковый мореход» разглядел гостя, который расплылся в добродушной и загадочной улыбке подобно богу Дайкоку. — Рад вас видеть! — Он склонил голову, и, по-прежнему улыбаясь, спокойно глядел на Шиничиро и Хаору.

Приятели были ранее наслышаны об этой, мягко говоря, персоне — мастерски изготавливая огненные и дымовые шары, некто по имени Генбо время от времени навещал шайку Тэнгу, приносил свои поделки и нередко давал прекрасные советы. И сейчас приятели впервые увидели этого человека собственными глазами. Приветствовав гостя радушным поклоном, Хаору внимательно рассматривал его.

В углу хижины на куче дров, широко расставив кривые ноги в заштопанных штанах, сидел маленький лысый толстяк. Голова гостя — круглая, в складках и словно помятая, золотилась. Он проворно чистил рыбу тонким ножом с множеством зубцов и напевал себе под нос. Усы, подрезанные над верхней губой, торчали чёрной щёткой, а от углов рта, обрамляя его, свисали до большого, как тыква, живота, выпирающего из-под монашеского одеяния. Уши — большие и красные, точно острый перец треугольной формы, оттопыривались и на кончиках загибались, словно Генбо на самом деле был инуками. Мочки мясистые, отягощённые крупными золотыми серьгами — лотосами, выглядывавшими из листьев.

Толстый пушистый кот, протянув чёрные лапы, лежал на боку и пристально, не мигая, глядел на рыбу. Шиничиро показалось, что шкура кота светится изнутри…

— Что перед ним склонился, Хау? — недовольно подметил Шиничиро, нависнув над незнакомцем. — Толстяк, не спится что ли? По ночам бродишь?

— Человеку, подобному странствующим по небу облакам и текущим по земле рекам, чтобы идти не обязательно иметь в пути цель, — ответил старик как бы в оправдание. Черты полного лица гостя не изменились, казалось, ничто не могло растревожить его, но вот он, шмыгнул и вымолвил снова:

— Устыдись мнительности мелочной, в доме друзей ни к чему она.

— Язык у тебя есть, и довольно болтливый, — прищурился Шиничиро. Присутствие толстяка здесь и сейчас настораживало, вызывая недовольство и раздражение. Избавиться от смутных неприятных ощущений Шини странным образом не мог. — Чисть свою рыбу и не мешай.

— Рыба может воспринимать мир с помощью водного потока, окружающего её; если не двигаться против течения, а довериться ему, можно поймать рыбу, но не настоящего воина… — толстяк, расширив левый глаз, испуганно уставился на юношу. — Не ходи к ней, не советую! — предупредил Генбо, покачав головой.

— Эй, т-ты зачем?! — от неожиданности у Хаору затрясся подбородок. — Стт-о-ой!!!

Но Шиничиро и слушать не стал. Ни того, ни другого, ни обоих вместе. Его внезапно что-то потянуло в ту комнату, утопающую в мягком синеватом сумраке. Запах ароматических масел успокаивал, усыпляя бдительность, но вялость вмиг покинула юношу, когда увидел её, медитирующую на циновке.

Бледно-синий утренний свет из приоткрытого окна плавно обрисовывал изящные линии крепкого тела Суа под прозрачным ночным юката. Осунувшееся усталое из-за нервного истощения лицо девушки оставалось спокойным, но мрачная тень неблагополучия оставила след — печаль, так сказать, наложила на Суа свою печать.

Очаг в полу, ирори, остыл, а тепло печи, топившейся в дома хижины, почти не попадало сюда, и от свежего воздуха, втекающего через окно, в комнате Суа стало прохладно. Выбрав дрова побольше, юноша вдруг почувствовал, как сердце ёкнуло, он обернулся. Прервав медитацию, она повернулась лицом в его сторону и глядела изумлённым взглядом, чёрно-карим, как деревянное масло, горящим, точно у голодного хищника.

— Не горячись, ладно?! — вымученно улыбнулся Шиничиро, невольно коснувшись левого уха. Утаить смущения и растерянности не удалось. — Я хотел сказать тебе…

— Что делаешь тут? — девушка покачнулась, голос её задрожал. — Как сюда попал?.. Кто ты?

— Ухожу, — глаза Шиничиро бегали, выдавая смятение. Оставив затею натопить печь, он попятился к выходу, ругая себя за неосмотрительный поступок.

Вскочив на ноги, Суа негодующе вскричала и устремилась к нему с несвойственной ей неловкой поспешностью. Сбив юношу с ног, она принялась душить его с остервенением.

В комнату вбежал Хаору и попытался оттащить девушку за шею, но она вцепилась с неестественной силой и не отпускала. Выбиваясь из сил, Хаору громко позвал на помощь. Бодзу, Каори, уже разбуженные криками Суа, спешили вмешаться.

Лёгким рывком здоровяк оторвал Суа от Шиничиро, свалил на циновку и прижал. Частично выпустив гнев, девушка растревоженно дышала, медленно и трудно успокаиваясь. Прикусив нижнюю губу от бессильного гнева, она едва восстановила дыхание. На её только что пылавшем яростью лице проявилась ясность, гнев таял в груди, как лёд на солнце.

— Зачем так кидаться? — с трудом проговорил Шиничиро, исказившись в обиде. — Нельзя спокойно меня выслушать?! — кровь стучала в висках, горели уши, в горле стоял горький ком, который мешал доступу воздуха. — Я сам пришёл и хотел рассказать, помириться…

— Успокоились? — на лбу Бодзу выступили крупные капли пота. Великан, шумно сопя, встал между ними, и все как-то разом замолчали.

Воцарившаяся тишина угнетала, но никто её не нарушал. Глаза Суа сузились, зрачки блестели, словно крошечные чёрные жемчужины. Затем она потребовала от Бодзу ответа:

— Как прохвост оказался здесь?

Но гигант, глубоко вздохнув, молчал; признаться, и сам не знал, что этакого особенного нашёл в парне Асахара и зачем велел забрать его с собою на карраку и позволил остаться. Кстати, почему его не было, ведь спал в соседней комнате?

Бодзу озадаченно потёр затылок, похожий на наковальню. Суа повторила вопрос, не скрывая раздражения, но ответа не получила. Тогда она заговорила, медленно и тихо, будто каждое слово отзывалось в ней болью:

— Я много вытерпела и не смогла удержаться!

— Мы понимаем, — согласился Бодзу.

— Вот, хотел извиниться за прошлое… — повторил Шиничиро.

— Как я могу тебе верить, получив исподтишка по голове? — хмыкнула Суа, уже совершенно беззлобно. — Если бы не твоя выходка, ненормальный болван, всего этого ужаса со мною бы не произошло.

Напряжение спало.

Незаметно в комнате появился Генбо. Придав улыбке почтительность, он произнёс:

— Рыскать в намерениях ваших — равно, что бегать по заброшенному саду среди груд опавшей листвы, отыскивая мышей.

Толстяк, по-видимому, раздражал не только Шиничиро, но и Суа. Девушка нахмурилась, отвернулась. Генбо продолжал:

— Мальчику не свойственно долго предаваться унынию.

— Э-э, я не мальчик! — Шиничиро резво поднялся, окинув присутствующих уверенным взглядом.

— Будем внимательны друг к другу, — воздев указательный палец, призвал Генбо. На лице и в голосе его не проявилось ни малейшего признака криводушия. — Сострадание к попавшему в беду человеку успокаивает и заставляет снять подозрительность, смягчает бушующий в душе гнев. — Сострадание — то единственное, что позволяет надеяться, что не погиб окончательно и бесповоротно.

Суа слушала с большой неохотой, уставившись в пол. Бодзу, Хаору и Каори хранили тишину. Асахары по-прежнему не было.

— Если сумеете принять случившиеся несчастье, не забывая о предопределении, то вынуждены будете признать, что гордость за одержанную победу — шаг на пути к неизбежному поражению, а горечь поражения — другой шаг, однако навстречу предстоящей победе. Вечный круговорот возвышений и падений, которые и есть человеческая судьба, не должен служить поводом для преходящих радостей и печалей… О чём я? — спохватился Генбо, осклабившись.

— Роскошное жильё, излишества в еде, успели, верно, утомить леди Суа! Приглашаю отобедать со мной; я вам, друзья, приготовил кое-что простое, но вкусное. Советую присоединиться, не сдерживая себя, потому что выступать сегодня нельзя. Серые призраки удалятся из Хондо завтра в полдень.

— Туманы… — кивнула Суа. — Ветер нам в помощь!

В углу хижины под спудом из шкур в холодной земле хранились заготовленные продукты. В жаровне на печи форель золотилась в кунжутном масле и пахла ароматно. Каори молола зерно на утренние лепёшки.

Глава 9

Туманы в полдень действительно ушли, вот только не пришёл, как ожидалось, галеон, и отплывать было не на чем. Номинально «Принцесса Суа» принадлежала миссис Коридвен, но мистер Коридвен больше не был на борту главным. Ода приставил к нему своего брата, Нобуёри, и тот, нахватавшийся предрассудков от знакомых португальцев, считал, что женщина на военном корабле — к несчастью, поэтому при первом удобном случае оставил Суа на берегу и под предлогом военной необходимости отбыл якобы навстречу новой флотилии из Эдо. Такой поворот событий ошеломил Суа, она терялась в догадках и в сомнениях насчёт надёжности новых покровителей, беспокойно гадала о будущем, нервничала, к тому же её буквально изводил этот придурок, посланный богами ей в наказание за грешные помыслы: всё более напоминала о себе женская натура, разбуженная мужским обаянием Коридвена.

Разговаривать обыкновенно, или хотя бы промолчать в опасный момент, Шиничиро не мог — хоть разорви! Несмотря на уговоры и мудрые советы, несколько дней парень словно напрашивался на беду. Даже силач Бодзу удержать от катастрофы его не смог бы — Шини то и дело привлекал к себе ненужное внимание, бесконечно поддевал и норовил поссориться. Черпая в своей душе из какого-то бездонного колодца новые и новые способы испытания нервов новоявленной госпожи, и пользуясь угнетённым состоянием девушки, Шиничиро её донимал.

— Чего не возвращаешься на корабль? Почему не плывём выручать этого Кагасиро, говорят, знаменитый бандит!

Он скинул с плеча охапку кипарисовых дров сушиться около печи.

— После некоторых событий не удивительно, что вас, милая Ёсида, использовали на всю катушку и свои, и чужие. Если бы я сидел на месте капитана, то, несомненно, отправил бы тебя восвояси.

Испытующе глядя в неподвижное лицо девушки, сосредоточенной, занятой какими-то приготовлениями, он засунул рисовый колобок целиком в рот, и, запив молоком из кувшина, громко жевал, чавкая.

— Скоро Новый год… эй, Генбо! — позвал он с полным ртом, и вдруг закашлялся, выпростав содержимое на циновку. — Дрянная закуска! Генбо, до чего ты глупый, ничем не приправил рис.

— Будь то крестьянин, или благородный, но не пресмыкается за мерку риса и не потакает своему желудку. И призвание самурая — служение господину, а не пузу.

— И не празднуют Новый год кусочком лепёшки… — передразнил Шиничиро.

— Хватит! Вы что, сговорились? — взорвалась Суа. — Один плетёт всякую чушь, второй тупит, как бревно! Ты, Генбо, сам обжора, и вдобавок зануда. Ты, Шидзин, тупая скотина, и, как скотине, тебе место в стойле, не на шканцах.

Снаружи послышались довольные голоса Хаору и Масаши:

— Южное додзё перенеслось.

— Как здорово!

— Этих ещё здесь не хватало! — негодующе вымолвил Шиничиро, дёрнувшись так, словно ненароком обжёгся о печь. — Перенеслись… бодхисатвы!

Сузившиеся глаза девушки вспыхнули хитрыми злыми искорками.

В густых зарослях бамбука, растущих в здешних местах, появилось множество ниндзя семьи «Широй хасу»; смешавшийся с туманом дым разведённых ими костров висел над болотами густой пеленой. Наиболее опытные стерегли подступы к лагерю, а прочие тренировались под присмотром мастера Йитсуро, главы одного из додзё «Белого лотоса».

— Способных держать яри, призвать сюда! — строго распорядился он.

Сэнсэй, прибывший из Миэ по приказу Оды, отправил посланца в каждую рыбацкую гёка и крестьянскую нока. Собрались человек тридцать — от подростков до стариков, не горевшие желанием отдавать жизнь за кого-либо. Йитсуро прошёлся вдоль строя, скептически осматривая рекрутов…

— Эт-то что за обезьяны? А ну-ка привести сюда наших новых союзников! Поглядим-ка на них…

Ниндзя нагрянули в «главную цитадель» Тэнгу аккурат после завтрака, когда разбойники доедали последнюю лепёшку. Саке уже очаровало разум, как дорогая искусная гейша. Бодзу облапал посланника, едва не задушил: монах во хмелю — это страшно. Каори фыркнула, и, мягко говоря, отказалась подчиниться. Шиничиро «плевать хотел», Асахара отсутствовал, остальные отреагировали, в общем, нейтрально.

Но Суа сразу сообщила о надоедливом собеседнике, и осталась довольна, когда его утащили за шкирку, и теперь она могла спокойно приступить к медитации. Суа выпроводила Шиничиро на улицу, предупредив посланца, чтобы не спускали с парня глаз. При этом посланец, хоть и немолодой, но заметно разбиравшийся в людях, оглядев девушку с ног до головы, изумлённо всплеснул руками: Суа обладала прекрасной статью и выправкой.

— Вас тоже приглашаем.

— Я-то не прочь потренироваться, — пожала плечами Суа, — но вам-то какая польза?

На широкой площадке, свободной от поросли бамбука, стоял мастер Йитсуро с бокэном, деревянным мечом, подле покрытого лиловым льдом болота. Некоторое время назад он закончил показ одного из эффективных ката южного додзё, а теперь призвал новобранцев начать упражнение.

На зов мастера пришло немало тех, кто непосредственно входил в шайку Рыжего Змея. Они с особым рвением требовали спарринги, способные внести в их скучное существование без дела толику разнообразия.

— Кто здесь показывает ката? — расхохотался Шиничиро, привлекая внимание множества недоумённых глаз. — Этим-то бандюганам, и вовсе не требуются серии ударов, им только подраться дай.