/ / Language: Русский / Genre:det_action / Series: Русский бестселлер

Карантин

Виталий Зорин

Странная эпидемия началась в поселке, расположенном рядом с тщательно охраняемой территорией в Каменной степи. Жители заразились загадочным вирусом, способствующим развитию каннибализма. И едва появились первые случаи людоедства, в поселок вылетела группа сотрудников МЧС. Но самолет со спасателями подбили войска ФСБ, не допускающие утечки информации с территории. Из всей группы выжил только один – сотрудник бактериологической разведки Никита Полынов…

ru ru Black Jack FB Tools 2004-08-27 7F61BC4C-123E-4849-A86D-BAF552DCB256 1.0 Виталий Зорин. Карантин ЭКСМО-Пресс М. 2000 5-04-006067-X

Виталий ЗОРИН

КАРАНТИН

Пролог

Евгений Осипов возвратился домой поздним вечером усталый и разбитый. Ну-ка, подолби киркой иридиевую руду в узком шурфе двенадцать часов кряду!

Не только руки-ноги отваливаются, но и в голове никаких мыслей и желаний после столь изнурительной работы не остается. А тут еще невыносимая жара, повисшая над степным поселком… Хорошо, Бессонов распорядился, чтобы воду в душевую для старателей подавали без ограничений. Благодетель…

Полчаса Осипов плескался под душем и немного пришел в себя. Но пока брел по поселку полтора километра от шахтных выработок до своего дома, жара вновь довела его почти до предобморочного состояния.

Поэтому, когда у самого дома его встретил сосед, Иван Тучков, и стал шепотом, оглядываясь, рассказывать, как один из боевиков Беса задушил свою подружку, затем освежевал ее и начал есть сырое человечье мясо, Осипов досадливо отмахнулся и прошел к себе в дом. Лютые у Бессонова боевики, иногда и за косой взгляд до полусмерти избивают, но чтобы, убив, затем «сырой» труп в пищу употребить – это уже чересчур! Надо же, как запугали народ в поселке, что о них подобные страсти плести начали. Прямо-таки сказки-страшилки на ночь глядя. Но сосед – не Арина Родионовна, а Осипов – не Пушкин, чтобы верить.

Как ни хотелось Осипову плашмя упасть на кровать, чтобы спать до самого утра, он пересилил себя, поставил на плиту чайник и занялся приготовлением ужина. Знал, если завалится спать на голодный желудок, то завтра выйдет на работу вообще никакой и его взашей выгонят. И что тогда делать, если иной работы, кроме как старательской, в поселке нет?

Евгений уже наливал в кружку кипяток, когда с подворья соседа донесся душераздирающий крик.

Осипов на мгновение оторопел, затем схватил стоявший в углу у дверей топор и выскочил на крыльцо.

В окнах соседнего дома едва теплился свет керосиновой лампы, и разобрать в сумерках, что творилось во дворе, было практически невозможно. Вроде бы два человека, сцепившись в драке не на жизнь, а на смерть, катались в пыли.

– Иван! – крикнул Осипов, чувствуя неприятный холодок в груди.

Никто ему не ответил, но драка прекратилась и перешла в непонятную возню.

Осипов перемахнул через штакетник и в два шага оказался в метрах трех от копошащихся тел. Только теперь он разглядел, что Иван Тучков неподвижно лежит навзничь на земле, а на его теле восседает громадный детина и душит соседа.

– Ты что делаешь?! – не своим голосом заорал Осипов, потрясая топором, но на всякий случай держась подальше. Отнюдь не храброго десятка был Евгений.

Душитель невнятно промычал и повернул к Осипову голову. То ли сказалась безмерная усталость после почти каторжной работы, то ли густые сумерки сыграли с глазами Осипова злую шутку, то ли обыкновенный страх нагнал столь несуразное видение, но увидел он перед собой страшное асимметричное лицо с широкими скулами и ощерившимся громадными зубами ртом. И из этого рта что-то черное и густое, как кровь, стекало по подбородку детины и капало на землю.

Осипов как вкопанный застыл от ужаса. Наверное, что-то случилось с его рассудком, потому что, когда в следующее мгновение распахнулась дверь и на крыльце дома появился еще один человек, Осипов увидел перед собой идентичного упыря. Упырь держал в руках с длинными тупыми ногтями нечто похожее на обрубок человеческой ноги и, утробно урча, срывал с нее куски мяса огромными зубами.

– А-а-а!!! – дико заорал Осипов, метнул в вышедшего из дома человека топор и бросился наутек.

Ужас выгнал его прочь из поселка и погнал в степь.

В навсегда помутившемся сознании с навязчивой маниакальностью крутилась картина, что упыри преследуют его по пятам, тянут к нему длинные-длинные руки с большими тупыми ногтями и плотоядно щелкают громадными зубами…

За неделю до описанного происшествия

Последней каплей, переполнившей чашу терпения Вадима Коробова, были два задушенных силками суслика, которых его девятилетний сын Костя принес домой и гордо водрузил на кухонный стол. Сжалось сердце Вадима, но он нашел в себе силы похвалить сына и даже показал ему, как надо свежевать убитых зверьков.

Впервые за последние полгода в семье Коробовых на столе было мясо. Из одной тушки жена приготовила нечто вроде украинского кулеша с плохо ободранным просом и кореньями лебеды, а вторую, помыв, круто посолив, уложила в кастрюлю и поставила в погреб, чтобы завтра-послезавтра сварить какую-нибудь похлебку. Холодильник в доме уже два года не включался – слишком много потреблял электроэнергии, а оплатить ее было нечем. Да и хранить в холодильнике было нечего.

Сын сидел за столом именинником, но своим «подвигом» не похвалялся. Чтобы заставить сусликов покинуть нору, ему пришлось залить в нее два ведра воды. А вода в поселке была на вес золота. Отцу зарплату выдавали талонами на нее.

Коробов-старший догадывался, каким образом сын добыл сусликов, но молчал. Не хотел расстраивать жену, с утра до ночи копавшуюся в огороде и чуть ли не по каплям дозировавшую техническую воду на грядки. В конце концов, может, парень умнее родителей оказался – сколько ни поливай кремнистую почву, неизвестно, будет ли хоть какой-то урожай. А так все-таки мясо, еда.

А жена просто млела от счастья и тараторила за столом за троих.

– Смотри, какой у нас парень вырос, не по годам смышленый! – восхищалась она. – Добытчик!

Вадим поддакивал, улыбался, но в его глазах плескалась грусть. Утер ему нос сын-пострел, накормил голодных отца с матерью, когда те еще в полном расцвете сил. Поэтому он побыстрее закончил обед и встал.

– Спасибо, сын, – поблагодарил и ушел в свою комнату.

Жена, почувствовав неладное, через минуту вошла следом.

– В чем дело, Вадим? Ты что, не мог с нами посидеть? Ведь не окно у соседей Коська разбил, а взрослым делом занялся! Мог бы сегодня больше внимания ему уделить.

Вадим тяжело вздохнул, прикрыл за женой дверь.

– Стыдно мне перед пацаном, Тоня, – тихо сказал он. – Это я его кормить должен, а не он меня.

Коробов-старший достал из ниши рюкзак и начал укладывать в него охотничье снаряжение: патронташ, патроны россыпью, чехол с разобранной «тулкой», нож… Оружие прикрыл легкой синтепоновой курткой, а сверху уложил скатку спущенного надувного матраса.

– Ты куда собрался? – настороженно спросила Антонина.

– На рыбалку, не видишь, что ли? – усмехнулся Вадим. Он обнял жену за плечи, поцеловал. – Поброжу-ка я по степи, авось что-нибудь да подстрелю. На иждивение к сыну нам переходить рановато…

Вроде в шутку сказал, с улыбкой, но такую невысказанную тоску увидела жена в его глазах, что промолчала. Никогда ранее Вадим не позволял себе охотиться в межсезонье. Неподобающим делом считал браконьерство – да, видно, и у него терпение лопнуло законы блюсти, когда все вокруг на них чихать хотели.

– Давай, лепешку в дорогу испеку? – предложила она.

Но Вадим отрицательно покачал головой.

– Спасибо, радость моя, – с наигранной веселостью сказал он. – Настоящий охотник чем должен питаться на охоте? Тем, что убьет. Вот подстрелю кабана и целиком на вертеле над костром зажарю. Наемся Ну и вам по маленькому кусочку принесу. Если останется.

Насчет кабана Вадим так, для красного словца, сказал. Не водились кабаны в Каменной степи. Одна надежда на зайцев, да и то весьма призрачная – лето выдалось засушливым, и зайцы могли откочевать в пойменные места. Правда, водились в степи еще сайгаки – завезли лет двадцать назад в качестве эксперимента, а они и прижились. Но Вадим не был уверен, сможет ли поднять на сайгака ружье.

– Ты никак на неделю собрался? – тоже попыталась пошутить Тоня.

– Так уж и на неделю! Жареный кабан за неделю протухнет. Ночью жди либо завтра вечером. Как повезет, Вадим зашнуровал рюкзак, вскинул его на плечо, подмигнул жене.

– Пока, родная! Жди с добычей.

– Удачи… – вздохнула Тоня, глядя в спину уходящему мужу. Больше всего она боялась, что вернется Вадим ни с чем, усталый, голодный, со сбитыми в кровь ногами. Бог с ней, с добычей, но что ей тогда делать с его потухшим, потерянным взглядом?

Как только Вадим вышел на порог дома и закрыл за собой дверь, полуденный зной будто гигантской жаркой ладонью пришлепнул его к крыльцу. На лбу мгновенно выступила испарина, во рту пересохло, глаза заслезились от нестерпимо яркого света. Вадим нахлобучил на голову кепочку с большим козырьком, нацепил на нос солнцезащитные очки и решительно шагнул на раскаленный асфальт улицы.

В былое время, когда работала гидрошахта и дорогу ремонтировали раз в два-три года, асфальт в такой день клейко плавился под подошвами, и идти по нему было столь же затруднительно, как мухе по липкой ленте. Но когда шоссе прекратили подновлять, столько зеленоватой пыли из шахтных отвалов на асфальт нанесло, что он окаменел, сцементировавшись с пылью, и некогда ровная дорога дыбилась теперь ребристыми колдобинами.

Неторопливо шагая по обочине, Вадим экономно дышал, настраиваясь на долгое пребывание под знойным небом и стараясь не обращать внимания на струившийся по телу пот. Ничего, минут через десять-пятнадцать организм адаптируется, сердце перестанет бешено колотиться, а поры кожи прекратят выделять из тела отнюдь не лишнюю влагу. Надо только переждать и задавить в себе желание вытащить из кармана платок и насухо обтереться. Иначе потению конца-края не будет.

Прямая, как стрела, улица вела к гидрошахте и обогатительной фабрике. Вдоль дороги стояли однотипные, стандартные дома, выстроенные некогда государством для работников шахты, и если бы не номера под коньками крыш, можно было подумать, что улица бесконечна – настолько уныло и однообразно смотрелся поселок. Единственным зеленым цветом здесь было полотно дороги – ни одно деревце, сколько ни пытались их сажать даже в благодатные времена, когда воды было хоть залейся, на каменистой почве не прижилось.

На территории Каменной степи испокон веку никто никогда не жил. Разве что сарматы еще до нашей эры изредка заглядывали сюда во время кочевий, но долго на бесплодных землях не задерживались. Да, возможно, гунны, а за ними – почти через тысячу лет – татаро-монголы пересекли степь во время своих беспримерных завоевательных походов. А может быть, и нет – обошли стороной. Уж слишком безжизненным выглядело древнейшее геологическое плато, осадки над которым выпадали в лучшем случае раз в год. Практически всегда здесь держалась солнечная безоблачная погода, и именно над Каменной степью зачастую формировались антициклоны – как правило, дрейфовавшие затем на запад по следам Баламира и Батыя.

Освоение Каменной степи началось в шестидесятые годы, когда здесь обнаружили залежи иридиевой руды, весьма важного на тот момент для государства стратегического сырья. Строило гидрошахту и обогатительную фабрику Министерство обороны, курировал строительство и производство КГБ, поэтому поселок возник буквально на глазах за один год. Из районного центра Каменки, что в восьмидесяти километрах к северо-востоку, провели мощнейший водовод, и шахта заработала. Естественно, что ни на каких картах поселок со звучным названием Пионер не значился.

Правда, на почтовых штемпелях поселок именовался Пионер-5, но почему именно "5", наверное, и в КГБ не знали. Вероятно, для большей секретности, поскольку других номерных населенных пунктов с подобным названием в стране не существовало.

Когда пятнадцать лет назад Вадим Коробов приехал сюда по распределению из университета – преподавать в школе географию, – поселок процветал.

Молодому специалисту сразу предоставили бесплатный дом – из расчета, что он проработает в школе не менее десяти лет, начислили заработную плату в два раза больше, чем он получал бы в столице за тот же объем преподавательской деятельности, и Вадим, естественно, остался. Тем более что снабжение поселка продуктами и товарами осуществлялось почти как при коммунизме – то есть понятие «дефицита» здесь отсутствовало, и купить можно было практически все, в том числе и по заказу, и в кредит. В отличие, скажем, от районного центра Каменки, где в магазинах на пустых полках редко можно было что-то увидеть. В общем – не жизнь, а мечта.

И Коробов думал, что так будет всегда. И даже отказался от предложения университетского профессора, у которого делал дипломную работу, поступить в аспирантуру. К тому времени Вадим женился, и они с женой ждали ребенка.

Ну а затем в стране произошли известные всему миру события, когда мерилом всех ценностей была провозглашена зеленая бумажка далекой заокеанской державы, и жизнь дала сильный крен. Причем «корабль благополучия» в поселке настолько сильно «накренился», что его положение никак иначе, как стремительным «идем ко дну», охарактеризовать было нельзя. Стратегический иридий оказался государству не нужен, поэтому гидрошахту закрыли. Естественно, обогатительная фабрика тут же остановилась сама по себе. Что ей обогащать, куда брикеты концентрата девать? В общем-то, их с удовольствием и за большие деньги купили бы развитые зарубежные страны, но как переступить запрет на вывоз из государства стратегического сырья? Нет, ФСБ за этим следила строго!

Вот разве что контрабандой…

Директор гидрошахты после закрытия производства в мгновение ока переселился в Москву, где занял какой-то ответственный пост в министерстве. А как иначе – номенклатурные работники всегда были в цене, тем более что именно они всю перестроечную «кашу» и заварили. Поэтому борьба за обладание «наследством» в поселке развернулась между главным инженером и начальником техотдела. И борьба получилась нешуточная. Неделю в поселке гремели выстрелы, звучали автоматные очереди и даже были взорваны два автомобиля и один дом. А затем наступила тишина. По официальной версии, главный инженер вместе с рядом ведущих работников управления гидрошахты отбыл в Москву в распоряжение министерства – хотя в народе пошла молва, что бренные останки главного инженера и его соратников вместе с семьями покоятся на дне шурфа 32-БИС. Но никто не проверял достоверность этих слухов – милиции в поселок въезд был заказан, а КГБ как раз перелицовывался в ФСБ. То есть не до того контролирующей организации тогда было, а потом – и тем более. Объект Пионер-5 рассекречен, производство остановлено – значит, и курировать ФСБ его не намерена, хотя на бумагах объект все еще числился на контроле столь серьезного ведомства.

Остался, таким образом, поселок без присмотра государственной власти, зато хозяин на него нашелся.

Господин Бессонов, тот самый бывший начальник технического отдела гидрошахты, мгновенно получивший в народе прозвище «Бес» за свой крутой нрав и не менее крутые порядки, установленные им в поселке. Он организовал нечто вроде подпольной артели по добыче и переработке руды в чистый иридий и нашел каналы сбыта металла за границу. На территории поселка перестали ходить какие-либо денежные знаки, кроме «бесовок» – бумажек с печатями и личной подписью господина Бессонова, – на них втридорога отоваривали в единственном магазине поселка, также принадлежащем хозяину. Если «бесовок» не хватало на жизнь, можно было взять продукты в долг, записавшись в долговую книгу. Но тогда включался «счетчик» роста процентов, и человек навсегда попадал в кабалу. А чтобы в таком положении оказался каждый житель, Бес настолько взвинтил цену на воду, поступавшую по водоводу из Каменки, что никакой зарплаты не хватало. А против любых проявлений недовольства имелся у Беса отряд молодых ребят, вооруженных до зубов. Поэтому об оскорблении нового хозяина словом или действием и речи идти не могло – даже косой взгляд мог быть истолкован как неповиновение, с соответствующим летальным исходом. Ну чем не крепостное право? Разве что правом первой брачной ночи Бес не пользовался – да и то, наверное, потому, что свадеб в последнее время в поселке не играли.

Кто смог, у кого было куда или к кому – родственникам, знакомым, – тот давно уехал из поселка. Остальные влачили жалкое существование. Ну куда, спрашивается, могли уехать Коробовы, если ни у Вадима, ни у его жены никого из родственников в живых не осталось? Больно он нужен полузабытым приятелям по университету через пятнадцать лет… А уезжать просто так, наобум, не имело смысла. Кто сейчас в России пожелает востребовать учителя географии, пусть он даже по совместительству преподает и историю, и математику, и физику? Статус беженцев семье никто не даст – как можно из России в Россию сбежать? – и это значит, что придется вести жизнь бомжей. А чем жизнь бомжей «там» лучше жизни «крепостных» тут?

Вадим прошел улицу до конца и возле здания шахтоуправления, ставшего ныне резиденцией Беса, свернул на товарный двор заброшенной обогатительной фабрики, где находились насосная станция и коллектор водовода. Здесь, у стены длинного пакгауза, где раньше складировались брикеты обогащенной руды для отправки на номерной завод по извлечению редких металлов, сидел, развалясь на стуле под навесом, разбитной парень в камуфлированной форме.

Куртка на нем была расстегнута до пупа, ноги в сапогах он взгромоздил на пустой стол. Слева от парня к стене был прислонен «АКМ», справа в ногах стоял ящик бутылочного пива. Парень пил пиво и усиленно потел.

Вадим подошел к столу и остановился.

– Ба! – нехорошо разулыбался парень. – Коробок собственной персоной пожаловал! Букварь! Никак пивка захотелось?

Коробов хорошо знал боевиков Беса – все они у него когда-то учились. Кто заканчивал школу, а кто, как этот – Алексей Шишко, со странной кличкой Смага, – бросал, недоучившись. Кому сейчас образование нужно? Без него легче живется. Смага пять с половиной классов с трудом осилил, три года второгодником был, а поди же ты, припеваючи живет, над голодным учителем с университетским образованием издевается.

– Нет, я пива не хочу, – ровным голосом отказался Вадим. – Я пришел за водой.

– Ах, попить Букварю хочется! За деньги или в долг водичку брать будем?

– По талонам, – все так же спокойно проговорил Коробов, не обращая внимания на фривольный тон Смаги, явно желавшего вывести из себя учителя.

Вадим достал из кармана тоненькую книжечку талонов, вырвал один листок с печатью и подписью Беса, протянул Смаге.

– Мне два литра.

Смага небрежно скомкал листок и бросил его в ящик с пивными бутылками.

– Букварю Коробку два литра питьевой воды! – постучал костяшками пальцев в окошко в стене пакгауза над собой.

За запыленным стеклом мелькнуло девичье лицо и тут же скрылось. Смутилась девушка, увидев своего школьного учителя.

Алена Грошина, вспомнил Вадим. Хорошая девочка, одна из лучших учениц школы. В былое время и золотую медаль получила бы, и в университет поступила… Атак… Сломали девчушку, растоптали такие подонки, как Смага.

Окошко чуть приоткрылось, и из него высунулась рука с двухлитровой пластиковой бутылкой. Голову Алена старалась в окне не показывать, чтобы не встречаться взглядом с Коробовым.

Смага, не глядя, поднял руку, принял бутылку и стал вертеть ее у себя перед глазами. Отдавать ее Коробову он не спешил.

– И куды же это ты с рюкзачком собрался?

– На кудыкину гору. Там пиво бесплатно раздают.

– Н-да? – Смага чванливо отвесил губу. – А ты знаешь, Коробок, что в стране – инфляция? И к нам эта гадость тоже докатилась. Так вот, Букварь, теперь за один талон можно купить лишь полтора литра воды. Такие дела…

Нагло глядя в глаза своему бывшему учителю, Смага свинтил крышечку с бутылки и приложился слюнявыми губами к горлышку. Однако пропущенная через цеолиты в цехе химподготовки кислая вода в него не пошла. Что после пива и не мудрено. Поперхнулся Смага, закашлялся, но выход из положения нашел быстро. Перевернул бутылку и вылил на землю около трети.

– Вот теперь порядок, – проверив на свет, сколько осталось, довольно сообщил он, потом закрутил крышечку и протянул бутылку Коробову.

Вадим взял бутылку, открыл – и на глазах оторопевшего Смаги демонстративно промыл горлышко и пробку от его слюней.

– Что, брезгуешь?! – окрысился Смага. – Смотри у меня, Букварь, допросишься! Думаешь, я забыл, как ты меня в школьном сортире поймал, когда я «травку» втихаря курил? И как ухи мне крутил?!

– Да, зря я тогда… – с сожалением вздохнул Вадим, засовывая бутылку в карман рюкзака.

– То-то! – самодовольно оскалился Смага.

– Зря я тогда «ухи» тебе не оторвал, – уточнил Вадим, спокойно глядя в злые глаза бывшего ученика.

Смага взбесился. Ну что от «бесенка» ожидать можно, кроме как подражания своему Хозяину?

– Ну ты, огрызок указки! – заорал он, вскакивая и хватаясь за «АКМ». – Я из тебя сейчас решето сделаю!!!

– А хотюнчик не надорвется? – осадил его Вадим. – Не та ты сошка, чтобы из автомата по собственному желанию в кого хочешь палить. Если меня убьешь, тебя Хозяин на этом же месте зароет.

Коробов не блефовал – знал он, в чем его сила. Учителей и медиков Бес не трогал и своим подручным запретил. Их и так наперечет осталось – трое учителей, четверо врачей. Если школу закрыть или больницу, обязательно кому-то захочется свое чадо грамоте учить, либо у кого-то аппендицит прорвет. И тогда этот кто-то в Каменку подастся – и не на день-два, а надолго. А вот этого как раз допускать и нельзя – и без того о поселке уже ходят разные слухи, а тут в райцентре еще и живой свидетель появится, который в любой инстанции эти слухи подтвердить сможет.

– Да я.., тебя.., без автомата…

Отшвырнув «АКМ» в пыль, Смага двинулся на учителя.

– Собственные зубки надоели? – фыркнул Вадим. – Фарфоровые челюсти вставить захотелось?

Он чуть развернулся плечом в сторону парня и принял боксерскую стойку. Сейчас уроки физкультуры в поселковой школе отменили, но еще три года назад, когда учился Смага, они были, и вел физвоспитание тоже Вадим. О чем и не преминул напомнить бывшему ученику.

Протрезвел Смага в мгновение ока и застыл на полушаге к Коробову.

– Так-то лучше, – хмыкнул Вадим, развернулся и зашагал прочь.

И тогда в спину ему понесся отборный, площадной мат.

– Это единственное, что я тебе разрешаю, – бросил через плечо Вадим. Хотел добавить: «Побесишься, побесишься, авось повесишься!» – но сдержался.

Узнай Хозяин об этих словах, не посмотрел бы, что Коробов – учитель. Злая поговорка о Бесе ходила по поселку как заклинание от черта в старину: «Тьфу, тьфу, нечистая сила! Сгинь!» И говорили ее точно так же, полушепотом, оглядываясь, разве что не крестясь.

Вадим обошел стороной шахтный двор с навечно застывшими механизмами и оборудованием: прогнившими ленточными транспортерами, горой обсадных труб и проржавевшим гидромонитором, – по широкой дуге обогнул полигон с отвалами, куда сбрасывалась пульпа породы из гидрошахты и обедненная руда после переработки на обогатительной фабрике, и вышел во чисто поле. Никогда раньше он не ходил в степь к югу от поселка. Но никогда и не охотился посреди лета. В те далекие времена, когда гидрошахта еще работала, всех владельцев ружей перед сезоном вызывали в первый отдел и строго-настрого, под подписку, запрещали заходить в эти места. Ни для кого в поселке не было секретом, что где-то километрах в десяти на юг расположена военная база. Правда, какая именно военная база, никто не знал. Видно, очень уж непростая база соседствовала с поселком – гораздо выше по уровню секретности, чем Пионер-5.

Как бы не «точка» с баллистическими ядерными ракетами стратегического назначения…

И хотя прошло уже пять лет, как некому стало заикаться, чтобы на юг от поселка никто носа не совал, Вадим по привычке охотился в знакомых местах. Теперь же решился на вылазку на юг только потому, что знал – в известных ему угодьях сейчас живности нет.

Выгнало ее оттуда беспощадное солнце, в пыль высушив всю растительность. Поэтому и решил Коробов испытать счастье в некогда запретной зоне – авось там земли получше, не такие кремнистые, и на них хоть что-нибудь да растет. А если растет, то есть надежда встретить зайца или сайгака.

Полуденное солнце пекло немилосердно. В этот час степь напоминала лунную поверхность – настолько была безжизненной. При этом белесая кремнистая равнина сливалась на горизонте с таким же белесым небом, и от сияющего со всех сторон слепящего безумия казалось, что находишься в горниле муфельной печи. Не было обычного дрожания воздуха у земли, когда она под палящими лучами начинает «парить». Ни грана влаги не осталось в запекшейся в камень почве. И, хоть и намека на подобие ветерка в степи не ощущалось, в неподвижном воздухе висела пыльная дымка. Похоже, немилосердное солнце, выпарив из степи последние крохи влаги, теперь с иезуитской жестокостью дробило ее своими лучами в пыль.

Минут сорок Вадим шел строго на юг, пока за горизонтом не скрылись здания гидрошахты. Тогда он остановился, раскрыл рюкзак и собрал «тулку». Вставив в стволы патроны, закрыл затвор и повесил ружье через плечо. Затем нацепил на пояс патронташ и подогнал лямки рюкзака, чтобы изрядно похудевший заплечный мешок плотно прилегал к спине и не мешал при выстреле. Надежды на встречу с каким-нибудь животным практически не было, но чем черт не шутит!

Закончив приготовления к охоте, Вадим внимательно осмотрелся. Степь на юге ничем не отличалась от степи на севере, востоке и западе. Даже сквозь солнцезащитные очки ее белесая поверхность отражала столько света, что резало глаза. А неподвижный раскаленный воздух был настолько плотным, что пыль, поднятая ногами Вадима, прямой полосой висела за ним до самого горизонта, напоминая собой сильно размытый инверсионный след самолета.

Вадим достал пластиковую бутылку и смочил губы.

Только смочил, но и этого оказалось достаточно, чтобы в горле перестало першить, а резь в глазах ослабла.

Плохо, конечно, что у него всего-то чуть больше литра воды – до завтрашнего вечера, как он предполагал охотиться, ее не хватит. Однако об инциденте во дворе заброшенной обогатительной фабрики он ничуть не жалел.

Еще где-то около часа Вадим шел строго на юг, внимательно осматриваясь по сторонам. И признаков живого вокруг не было. Зато досмотрелся до того, что в глазах начало рябить, а затем заплясали солнечные зайчики.

«Вот если бы эти зайчики были настоящими, настрелял бы – домой не унести…» – попытался шуткой взбодрить себя Вадим, Он ступил на неприметный пригорок, сделал шаг вперед и… И полетел в пустоту, не ощутив под ногами опоры.

Пришел он в себя на дне глубокой – метров пять – ямы, напоминавшей воронку от авиабомбы. К счастью для Вадима, падал он не отвесно, а съехал по склону на спине. Руки-ноги были целы, вот только затылок ушиб основательно. В последний момент ударился о что-то твердое. Впрочем, все здесь было твердым – окаменевшие склоны ямы ничем не отличались от поверхности степи. И если воронка действительно была следствием некогда взорвавшегося фугаса, то бросили бомбу никак не меньше тысячи лет назад. Ну там, татаро-монголы или те же гунны – с ковра-самолета, на бреющем полете…

– Ни черта себе – поохотился! – пробормотал Вадим, ощупывая голову. На месте ушиба ощутимо быстро вырастала огромная шишка.

Коробов сел и, протянув руку, поднял валявшееся рядом ружье. Сорвало с плеча при падении… К счастью, на стволе он не обнаружил даже царапины, зато на прикладе появилась хорошая вмятина.

«Надо с шишкой на затылке сверить, может, совпадут? – с издевкой подумал Вадим. – За то, что такую ямищу не заметил, не только по затылку прикладом полагается, но и промеж глаз…»

Впрочем, заметить яму было весьма затруднительно. Отвесные лучи солнца освещали ее столь тщательно, словно вылизывали – и не то что клочка тени, но и намека на нее на склонах не было. Сливалась воронка для зрения воедино с поверхностью, отсутствием теней на склонах сводя на нет пространственную перспективу. А тут еще пляшущие солнечные зайчики в глазах…

Вадим достал из кармана рюкзака бутылку и на этот раз сделал большой глоток. Теплая, противная, с химическим привкусом вода тем не менее оказала благотворное действие. Солнечные зайчики в глазах растаяли, зато шишка на голове стала пульсировать тупой болью. Сняв кепи и очки – каким образом они при падении на голове удержались? – Вадим накапал воды в ладонь и приложил ее к затылку. Нельзя сказать, что помогло, но хуже не стало.

"Не хватало еще сотрясение мозга получить, – поморщился он и опять изволил над собой поязвить:

– А чему там сотрясаться? Те, у кого мозги были, давным-давно из поселка деру дали…"

Он снова надел кепи и очки и немного посидел, приходя в себя, – все-таки лучше устраивать привал, когда есть на что спиной опереться, чем сидеть на ровной, как стол, поверхности. Однако долго расслабляться Вадим себе не позволил. Не для того в степь выбрался, чтобы здесь прохлаждаться. Тем более что «прохладиться» в яме под солнцем в зените даже негру не удалось бы.

Решительно поднявшись, Вадим забросил на плечо ружье, повернулся… И – застыл как вкопанный.

Склон, по которому он скатился в яму, разительно отличался от противоположного. Такого просто не могло быть в Каменной степи, мертвой испокон веков.

То, что увидел Вадим, представляло собой как бы рукотворную наклонную стену, аккуратно сложенную из дикого камня. Точнее – кусочек стены, некогда засыпанной землей, а затем кем-то частично раскопанной. Уж слишком яма своим видом была похожа на археологический раскоп какого-нибудь архаичного Шлимана – это сколько же веков должно было пройти, чтобы склоны раскопа окаменели?

«Значит, вот о что я головой стукнулся…» – сообразил Вадим, но от такого умозаключения легче не стало.

"А может, это и есть та самая сверхсекретная база? – ошарашенно пронеслась в голове еще более «значительная» мысль. Однако дух противоречия на сей раз возобладал:

– Конечно! Вход из дикого камня сложен, а за ним баллистические ракеты из верблюжьего кизяка в готовности номер один моей команды дожидаются. Надо только «Сезам, откройся!» сказать…"

Вадим осторожно потрогал пальцами кладку, присмотрелся. Следы цементирующего раствора между камнями отсутствовали, так что, вполне возможно, стена была очередным капризом природы. Кому, как не ему, географу, знать, что солнце и ветер еще и не такие нерукотворные замки созидают. Хотя с другой стороны – порода-то сланцевая, нигде вокруг подобной нет. Но и это опять ни о чем не говорит – может, потому в других местах и ям подобных нет, поскольку этот сланец только здесь находится.

Он еще раз провел по сланцевой кладке рукой, словно пытаясь по методу экстрасенсов определить, прикасалась ли когда-нибудь к стене рука человека.

Не определил. Либо много веков минуло, либо экстрасенс он хреновый.

Вадим досадливо передернул плечами и тут вдруг увидел пробивающиеся в нескольких местах из рукотворно-нерукотворной кладки чахлые кустики травы.

Охотник мгновенно возобладал над археологом и географом в душе Коробова. Какие, к черту, тайны истории, когда жрать хочется!

Ориентируясь исключительно на чисто охотничий инстинкт, он внимательно осмотрел каждый кустик, потрогал, размял пару травинок между пальцами, даже понюхал. Разве что на зуб не попробовал.

Трава была живой. Мало того, как показалось Вадиму, один из кустиков кто-то недавно глодал. Чего только не подскажет надежда возбужденному сознанию… В эту минуту все клады мира, в том числе и за этой сланцевой кладкой, готов был отдать Коробов за тощего зайца.

Чуть ли не стрелой взлетел он по неизвестно кем сложенной стене – и опять чуть не сорвался вниз, отпрянув от края воронки и прячась за ним, как за бруствером окопа.

Метрах в двадцати боком к Вадиму стоял сайгак.

Стоял неподвижно, отвернув голову в противоположную от ямы сторону.

Медленно, не спеша, стараясь унять дрожь в пальцах, Коробов снял с плеча ружье. И мысли у него не возникло, что придется стрелять в заповедное животное, даже наоборот – досада появилась, что патроны в стволах с заячьей дробью. Заменить бы их на патроны с картечью, да некогда. Сайгак ждать не будет…

Осторожно высунувшись из-за края воронки, Вадим стал целиться сайгаку под лопатку. С такого расстояния, если попадет, и заячья дробь может уложить сайгака на месте. Тем более что целиться из ямы было очень удобно – кроссовки надежно зацепились носками за каменную кладку, локти твердо упирались в естественный бруствер. Как в тире.

И тут неизвестно почему в голову пришел эпизод из «Угрюм-реки» Шишкова, когда Ибрагим последним патроном целился в лося. И настолько навязчиво эпизод крутился в голове, что мешал сосредоточиться на выстреле. Лишний раз Вадим убедился, как плохо в теперешнем мире быть эрудированным.

Сайгак наконец лениво повернул голову, и Вадим выстрелил. Дуплетом, чтоб наверняка. И все же на доли секунды опоздал – сайгак прыгнул. Будто кто красной краской плюнул ему в круп – настолько кучно дробь попала в правую заднюю ляжку. Животное швырнуло наземь, но оно тут же вскочило и галопом понеслось в степь.

Вадим выпрыгнул из ямы, на ходу перезаряжая «тулку». Однако следующий дуплет – уже картечью – прозвучал, когда сайгак отбежал метров на сто. Палить с такого расстояния – все равно что в белый свет.

«Эх, Ибрагим, Ибрагимка… – лихорадочно стучало в голове. – Ты-то на месте лося уложил, а я…» Но особого отчаяния Вадим не испытывал. С такой раной добыча далеко уйти не могла. Это сейчас, в запале, сайгак скачет как невредимый, но вскоре рана даст о себе знать. На трех ногах от охотника не убежишь.

Коробов снова перезарядил ружье картечью, забросил его за плечо и бодро отправился в погоню. Особых навыков следопыта не требовалось – пыль, поднятая копытами животного, ровной, указующей полосой тянулась к горизонту и не собиралась ни опадать, ни рассеиваться. К тому же вдоль нее то тут, то там на белесой кремнистой почве ярко алели бисеринки крови.

Где-то через километр Вадим наткнулся на большое кровавое пятно.

«Ага! – обрадовался он. – Здесь сайгак упал. Недолго мне шагать осталось».

Коробов даже позволил себе остановиться и глотнуть из пластиковой бутылки воды. В азарте погони он сбил дыхание, и пот с него катился градом. Особо экономить воду теперь не стоило, впрочем, и бездумно транжирить тоже не следовало. Целиком убитого сайгака ему не унести, придется свежевать на месте.

Но и тогда потребуются немалые силы – километров пятнадцать тащить на себе около пятидесяти килограммов свежего мяса. Потом умоешься – будь здоров!

Вопреки предположению быстро догнать раненое животное и добить его Вадим все шел и шел, а добычи не видел. Раненого подобным образом зайца он обнаружил бы уже через километр, однако о выносливости сайгака Коробов не имел представления. Первый раз на него охотился.

Местность вокруг не менялась – все та же однообразная голая равнина, вызывавшая тоскливое ощущение, будто топчешься на месте. И все же неприятные для себя отметины на кремнистой почве Вадим увидел. То здесь, то там стали встречаться давние следы от траков армейских ракетных тягачей. А затем след сайгака и вообще вывел на разбитую траками дорогу и пошел по ней.

Но Коробов прекращать погоню не собирался. Во-первых, следы от траков были очень давние, а во-вторых, даже если он ошибается и секретная база по-прежнему функционирует, что с ним там могут сделать? Ну задержат до выяснения личности, а ничего более серьезного инкриминировать не смогут. Зато кормить будут на время задержания. Правда, завершить охоту, конечно, не дадут… Но здесь уж как повезет.

После того места, где сайгак упал, бисеринки крови на земле начали встречаться чаще. Это понятно – устало животное, медленней побежало. Затем кровавые капли стали попадаться все реже и реже. И это тоже было понятно и вселяло надежду, что скоро Вадим наткнется на упавшее животное – сколько-то всего крови у сайгака? А потерял он ее достаточно, пора и обессилеть.

Однако надежда на то, что он обнаружит павшее животное еще до явно обозначенной запретной зоны, рухнула в одно мгновение – когда издалека Коробов увидел поперек выбитой траками дороги шлагбаум.

Шлагбаум был поднят и издалека был похож на допотопную зенитку, наклонно задравшую ствол в небо.

След сайгака вел прямо к нему.

Но и это не остановило Вадима. Угрюмо сдвинув брови и стиснув зубы, он упрямо продолжил преследование. Была не была! Он и нечто вроде оправдания себе нашел на случай задержания – раз шлагбаум поднят, значит, путь свободен.

Так, в общем, вблизи и оказалось. Шлагбаум не опускался, как минимум, лет пять. Краска на нем облупилась, и теперь только с большим трудом можно было догадаться, что когда-то его покрывали оранжево-черные полосы. Посреди шлагбаума красовался металлический круг с предостерегающей надписью:

«Стой! Запретная зона!»

Вадим облегченно перевел дух и улыбнулся. От этой надписи сейчас было столько же толку, как от надписи «Посторонним в» над дверями домика Пятачка из известной сказки Милна. Как в сказке никто не знал, кто такой этот самый «Посторонним в», так и в Каменной степи о существовании здесь некогда запретной зоны напоминал лишь предупреждающий транспарант. Зато след от сверхсекретной военной базы остался, и довольно значительный. Отсюда, от шлагбаума, база открывалась как на ладони. Точнее, ее остатки – остовы взорванных сооружений, периметр из колючей проволоки с кое-где поваленными столбами, пустой створ покосившихся ворот. Входи – не хочу!

Сайгак захотел – его след вел через ворота. И это обрадовало Коробова. Все, конец погони. Через колючую проволоку сайгак не перепрыгнет.

Сняв с плеча ружье, Вадим направился к воротам.

Однако – рано радовался. Найти раненое животное среди развалин, ощетинившихся прутьями покореженной арматуры, заваленных кусками взорванного бетона, металлическим хламом и осколками стекла, представлялось отнюдь не простым делом. И со следами здесь было сложнее – капли крови встречались то тут, то там, а взбитая копытами пыль висела над всей территорией бывшей базы. Вероятно, сайгак беспорядочно метался из стороны в сторону, пытаясь найти выход. И, если ему это не удалось, забился в какой-нибудь угол, где отыскать его весьма проблематично. Но отнюдь не безнадежно.

Оценив ситуацию, Вадим первым делом взобрался на глыбу бетона у ворот и внимательно осмотрел окрестности. База занимала относительно небольшую территорию – чуть больше футбольного поля. В периметре из колючей проволоки прорех не было – на всем протяжении он представлял собой хаотическое сплетение спиралей шириной метра три, чью целостность не смогли нарушить даже поваленные столбы.

Ну и, самое главное, нигде за пределами периметра, разве только от ворот, полоски пыли над степью не висело. Не мог уйти отсюда сайгак, никак не мог.

Вполне удовлетворенный увиденным, Коробов начал методично, метр за метром, прочесывать развалины, уверенный, что не пройдет и часа, как он будет с добычей. У ворот Вадим наткнулся на небольшой – метров десять в диаметре – котлован, засыпанный крупными обломками бетона. Вадим обошел его по кругу, внимательно вглядываясь во все щели, однако вниз спускаться не стал, опасаясь, что это – взорванная ракетная шахта и обломки могут просесть вместе с ним. Далее находился фундамент какого-то, судя по обломкам стен, сферического здания, усеянный длинными узкими полосами ржавого железа вперемешку с кусками силового кабеля, разноцветными пучками монтажных проводов и битым стеклом. Возможно, это были остатки радиолокационной антенны – а может, и нет. Не очень-то Вадим разбирался в технике, хотя поневоле и преподавал физику. А вот то, что увидел дальше, почти возле колючей проволоки, он знал хорошо. Под углом градусов в тридцать к горизонту здесь когда-то стояли большие зеркала солнечных батарей. Правда, от двух зеркал остались только ячеистые рамы да осколки, но зато третье, самое дальнее, чудом сохранилось – лишь пара угольно-черных элементов треснула в своих ячейках.

Коробов на мгновение даже забыл, зачем здесь находится. Восхищенно прищелкнул языком, беспечно шагнул к солнечной батарее… И – провалился.

На этот раз ему повезло гораздо меньше, чем при падении в яму. Летел Коробов метров шесть-семь и, не видя в темноте дна, неуклюже раскорячившись, грохнулся на голый бетонный пол. Который, как известно, не обладает мягкостью перины. Тем не менее костей Вадим не поломал, хотя расшибся здорово.

Первой мыслью была дурацкая: «Не слишком ли много „провалов“ за один день?» Затем ее догнала не менее одиозная: «Как же я теперь мясо сайгака понесу? Меня самого, наверное, тащить надо…»

Вадим пошевелился, и это движение отозвалось болью во всем теле. Болел левый бок, ныла кисть правой руки, саднило оба колена, но больше всех пострадал нос. Кровь из расквашенного носа сбегала на пол веселой струйкой. Коробов со стоном перевернулся на спину и благодаря рюкзаку за плечами смог запрокинуть голову. В таком положении минут через пять кровотечение остановится и можно будет встать и осмотреться. Хорошо, что очки во время падения слетели, а то от их осколков мог и глаз лишиться.

Осмотреться получилось раньше, чем встать Насколько понял Вадим, его угораздило провалиться в подземный бункер, точнее – во входной тамбур бункера. Хотя воздух в провале был насыщен плотными клубами пыли, рассеянный свет из трещины в потолке все же позволил оценить обстановку. Слева находился завал, и по крупным обломкам бетона Коробов догадался, что его первоначальное представление о происхождении котлована у ворот базы было неверным. Нет, не ракетную шахту там взорвали, а вход в подземелье. Вероятно, от взрыва и появилась трещина в своде тамбура, в которую Вадима угораздило провалиться. Справа, в полуметре от Коробова, высилась бетонная стена с будто впечатанным в нее круглым огромным люком, чьи впечатляющие размеры и тускло блестящая металлическая поверхность внушали уверенность в его полной непробиваемости. Даже танком. А две другие стены были глухими. Вот и все помещение. Три метра длины – от завала до люка, пять метров ширины – между глухими стенами, и шесть-семь метров высоты. Каземат, одним словом, поскольку выбраться из него не представлялось возможным. Это не естественная воронка в степи с более-менее пологими склонами…

В пролом в потолке заглядывало солнце, тоненькой струйкой между ощетинившейся острыми зубами порванной арматуры сыпалась пыль. А поперек трещины там, наверху, лежала «тулка». Нет, чтобы наоборот: он – наверху, а «тулка» – внизу…

В общем, веселенькая ситуация. Хоть пляши от радости. Теперь проблему, как тащить на себе тушу сайгака, заменила проблема, как «вытащить» себя из подземелья.

Вадим с кряхтеньем сел, потрогал нос, ощупал всего себя. Вроде бы цел. Кровь из носа прекратила течь, а ушибы для взрослого мужчины почти всегда были чем-то вроде награды. По крайней мере, это стопроцентно верно для нашего дикого времени, которое осталось наверху и в которое, кровь из носу, необходимо вернуться. Кровь из носу он уже «пустил», однако до возвращения было все так же далеко.

Коробов встал на ноги, попробовал ходить. Вроде бы нормально. Дня через два-три о таких ушибах можно и забыть. Просто повезло, что, когда летел в провал, не поранился о торчащие прутья арматуры.

Однако от такого «везения» за три версты тянуло тухлятиной. Как в анекдоте, когда партнер по преферансу рассуждает по поводу смерти своего друга, умершего во время игры от разрыва сердца: «А если бы он пошел не с трефы, а с бубны, было бы еще хуже!»

Первым решением, пришедшим в голову, было – сложить из обломков завала пирамиду и таким образом выбраться наружу. Вадим шагнул к обломкам, под ногами что-то хрустнуло. «Очки», – догадался он, но нагибаться, чтобы посмотреть, не стал. Даже если при падении они не разбились, теперь это не имело значения.

К сожалению, идея насыпать гору обломков и по ним выбраться из подземелья оказалась неосуществимой. Мысль была хорошая и, наверное, единственно правильная в его положении, однако все крупные обломки были намертво соединены друг с другом арматурой, а из мелких пирамиду высотой в пять метров не соорудишь. И все же где-то около часа Вадим, сбросив с плеч рюкзак, пытался насыпать гору из мелких камней и земли под проломом в кровле. Работал исступленно, не замечая ни времени, ни результатов своей работы. Остановился только тогда, когда до мелких камней через переплетение арматуры стало невозможно дотянуться.

Он словно очнулся. Распрямил спину и с замиранием сердца повернулся. Горка получилась всего полметра высотой. Руки у Вадима опустились. Неужели все? Обидно. Обидно ощущать себя мышью в стеклянной бутылке…

Вадим вытер рукавом лицо и чуть не содрал с него кожу. Цементная пыль, смешавшись с потом, превратилась в подобие абразивной пасты. Это сколько же драгоценной воды придется дома потратить, чтобы отмыться? Если, конечно, придется…

– Спокойно, только спокойно, – пробормотал он. – Биться головой о стену ты всегда успеешь…

Вадим достал из рюкзака бутылку, сделал экономный глоток. Бесцельно прошелся по замусоренному полу, увидел слетевшее при падении кепи, машинально поднял, отряхнул, надел на голову. Затем остановился у люка и стал его внимательно рассматривать.

Добротный люк, как в швейцарском банке. Ни ручки, ни замка, ни штурвала на нем не было, лишь с левой стороны на уровне груди находилось три прорези окошка, блестевших темным непрозрачным стеклом.

Никак иначе как пуленепробиваемым. Два окошка были узкими, горизонтальными, а одно – квадратным, чуть побольше ладони.

Именно ладони! Причем – правой, потому что именно ее матовый отпечаток нечетко просматривался на полированном стекле. Понятно теперь, каким образом открывался люк. И делалось это вот так…

Вадим приложил свою ладонь к отпечатку.

Неожиданно окошко осветилось зеленоватым светом, и Коробов испуганно отдернул руку. Однако свечение не пропало – на флюоресцирующем фоне окошка смазанным пятном чернел дактилоскопический отпечаток ладони Вадима, где папиллярные узоры просматривались лишь местами. Все-таки не на грязные руки был рассчитан анализатор.

Секунд десять ничего не происходило, затем зеленое сияние погасло, и красным светом замигало верхнее окошко. Неизвестно откуда послышалось шипение, и механический голос начал медленно, с натугой, будто с заедающего магнитофона, говорить:

– И-ден-ти-фи-ка-ци-я не-воз-мож-на… Про-шу пов-тор-но при-ло-жить ла-донь… В про-тив-ном слу-ча-е че-рез пят-над-цать се-ку-у-ун-н-н…

Звук сошел на нет, красное мигание погасло, и Вадим так и не узнал, что должно было произойти через пятнадцать секунд. Может, и к лучшему. Однако то, что электроника люка работала, поразило его.

Либо где-то в подземелье имелся автономный, изрядно подсевший источник питания, либо зеркало чудом уцелевшей солнечной батареи продолжало снабжать брошенную базу электричеством.

А дальше произошло вообще необъяснимое – вдруг загорелся зеленоватый свет в третьем окошке, и люк начал медленно бесшумно открываться. Миллиметр за миллиметром. Толщина у люка оказалась порядочной – больше полуметра, и Вадим с замиранием сердца гадал, хватит ли на этот раз энергии, чтобы он открылся полностью, или произойдет то же самое, что и с магнитофонной записью? В душе затлел слабый огонек надежды – должна же быть на базе какая-нибудь рухлядь, с помощью которой он сможет выбраться в пролом!

Энергии хватило. Видимо, питание сервомотора осуществлялось по другим сетям, чем его блокировка.

Узким полумесяцем открылась светящаяся щель и стала на глазах расти. Из нее дохнуло неожиданно свежим прохладным воздухом. По всем признакам энергии внутри подземелья «хватало» и на освещение и на вентиляцию. Коробов опасливо заглянул в расширяющуюся щель и увидел черный зев теряющегося в темноте коридора, освещенного лишь у люка светом тусклой, мигающей лампы. В неверных тенях трудно было рассмотреть, сплошные ли стены или в них все-таки есть двери. Вадим напряг зрение – очень уж хотелось, чтобы двери были. Еще одного разочарования он не перенесет.

И в этот момент кто-то дернул его за штанину.

Сердце Вадима екнуло, он отпрянул и увидел, как в открывшийся проем выпала мумифицированная рука трупа, лежавшего по ту сторону люка. Так сказать, привет из склепа – заходи, дорогой, гостем будешь.

Коробов, как завороженный, уставился на высохший труп в армейской форме. При ударе о бетонный пол остатки кожи с руки облетели и косточки фаланг раскатились в разные стороны. Давненько, видимо, мертвец гостей поджидал.

Люк открылся уже наполовину, и когда Вадим наконец смог оторвать взгляд от трупа, то увидел, что на внутренней стороне люка светится идентификационная пластинка с четким отпечатком чужой руки, на котором просматривались все папиллярные узоры.

«Все-таки действительно „привет из склепа“, – понял Коробов. – Вот кто люк мне сейчас открыл, Правда, с опозданием для самого себя лет на пять-десять… Видно, взрывы надземных сооружений базы повредили что-то в электронике, сместив в схеме какие-то элементы, и сколько покойник свою ладонь ни прикладывал к анализатору, система не срабатывала. Так и умер у люка с поднятой рукой. Но вот пришел некто Вадим Коробов, тут-то зафиксированный отпечаток ладони покойника люк и открыл…»

«Да, но что же тогда здесь должно было произойти, чтобы человека на базе живьем замуровали?!» – запоздало поежился Вадим. Еще наверху его удивило, что базу ликвидировали словно в спешке. Обычно подобные сооружения с землей так ровняют, что место бывшего расположения базы от девственной природы не отличишь. Впрочем, если базу ликвидировали в наше паскудное время, тогда все понятно. Подумаешь, человека в бункере забыли! Его можно и на войну в Чечне списать – мало ли там солдат без вести пропало. А землю ровнять – больно уж дело кропотливое и денежное. Лучше штабному генералу дачу в Подмосковье построить, чем в бесплодной степи деньги в землю закапывать.

Люк до конца так и не открылся. До сих пор бесшумно работающий сервомотор вдруг завизжал, заверещал, на поворотной оси затрещали электрические разряды. Затем что-то ухнуло, запахло горелой электропроводкой, и люк замер. Навсегда, как понял Коробов. И – к лучшему. По крайней мере, не придется опасаться, что стоит только войти в бункер, как люк за тобой закроется.

На всякий случай забросив за спину рюкзак, Вадим аккуратно перешагнул через труп – и тут увидел в левой руке покойника пистолет. А вот это вполне может пригодиться. Коробов нагнулся, брезгливо вытащил за ствол из руки мертвеца «АПС», обтер рукоятку о штанину и только тогда проверил обойму. Из двадцати патронов в обойме осталось шесть. Интересно, в кого стрелял покойник? Или он застрелился от отчаяния? Однако в себя четырнадцать пуль даже при огромном желании не выпустишь… Впрочем, над этим лучше подумать на досуге. Сейчас самое главное – найти побыстрее какие-нибудь ящики, столы, стулья и, соорудив из них в тамбуре «этажерку», выбраться из бункера. А если повезет, потом и вернуться можно.

Дня так через три-четыре. Как ни противно называть вещи своими именами, но есть на заброшенной базе повод для мародерства.

К приятному удивлению Вадима, свет в коридоре автоматически зажигался по мере продвижения. В отличие от бетонного пола тамбура коридор был застелен гладкими пластиковыми плитами, шаги по которым отдавались гулким эхом. Шаг – и свет впереди загорается; второй – свет позади гаснет. И эта «светомузыка» радовала, поскольку Коробов не совсем представлял себе, как бы он вслепую шарил в кромешной темноте в поисках подручного материала для сооружения пирамиды.

Дверей в коридоре было предостаточно – через каждые три-пять метров по обе стороны. Однако первые четыре двери оказались заперты на хитрые электронные замки, открывающиеся магнитными карточками. Можно было, конечно, вместо магнитных карточек в качестве универсальной «отмычки» пустить в ход пистолет, но патронов было всего шесть. Поэтому Коробов решил вначале проверить, нет ли где открытых дверей, и лишь в случае неудачи тратить патроны.

Как говорится, мало ли что может случиться.

Первой открытой дверью оказалась где-то пятнадцатая-двадцатая. Вадим толкнул ее плечом, дверь неожиданно распахнулась, свет за ней автоматически включился, и Коробов по инерции влетел в небольшую комнату, половину которой занимала громадная монолитная установка, поражавшая обилием датчиков, кнопок и тумблеров на управляющей панели. Пять мониторов, установленных полукругом сверху, навели Вадима на мысль, что здесь находился либо телевизионный центр слежения за всеми уголками базы, либо пункт запуска баллистических ракет. Однако в это предположение никак не вписывались бинокуляры, намертво вделанные в наклонную панель перед пустым креслом оператора. В микроскоп оператор рассматривал ракеты, что ли? А может, это действительно электронный микроскоп? Но зачем он нужен на военной базе?

Вадим не стал ни гадать, ни включать рубильник на стене, чтобы проверить назначение установки. Не до праздного любопытства, когда есть хочется, а сайгак наверху может убежать. Он только подергал кресло, проверяя, можно ли его вынести в тамбур. Ничего не получилось – оно было наглухо приварено хромированными штангами к станине установки.

Разочарованно вздохнув, Коробов вышел в коридор и толкнул следующую дверь, с удивлением отметив, что на ней электронный замок отсутствует. Это и правильно – зачем в душевой, тем более такой маленькой, рассчитанной на одного человека, ставить столь сложный замок? Достаточно щеколды с обратной стороны.

Заглянув за дверь, Вадим усмехнулся. Щеколда имелась, а над ней красовалась странная надпись:

«Берегите оборотную воду! Старайтесь, чтобы посторонние предметы не попадали в слив системы регенерации!»

Не будь этой надписи, Коробов точно бы уже ломился в следующие двери, поскольку в душевой, кроме голых стен, вентиля воды и легкой стеклянной дверцы, разделявшей душевую на две половины, ничего интересного не было. Но тут словно бес дернул его за руку. А может, предчувствие – говорят, в экстремальных ситуациях оно обостряется и никогда не подводит. Как бы там ни было, но Вадим шагнул вперед и повернул вентиль.

Ничего не случилось. Вода, на что в глубине души он надеялся, из душа не пошла. Вместо этого на одной из дымчатых плиток, ничем не отличающейся от окружающих ее плиток кафеля, зажглась красная надпись: «Закройте дверцу кабинки!»

Вадим послушно закрыл. И тогда гусак душа задрожал, завибрировал, и из рассекателя, чихая и фыркая, хлынула ржавая вода.

Вид льющейся воды произвел на Коробова ошеломляющее действие. Ничто не могло отвлечь его от единственного желания – выбраться из подземелья, разыскать раненого сайгака и добить его. Но вода…

Пусть ржавая, теплая, но ВОДА! В таком количестве…

Не мешкая ни секунды, сорвал с себя одежду и забрался за стеклянную перегородку. В конце концов, пять минут задержки ничего не решат. Конечно, пробыл Вадим под душем гораздо больше. Казалось, целую вечность он не испытывал такого блаженства:

– максимум, что мог себе позволить дома, так это – обтирание мокрым полотенцем. А тут… Море воды, океан дождя! Минуты через три-четыре ржавая вода сошла и полилась свежая, чистая, прохладная.

Кто сказал, что оборотная вода безвкусная, с запахом? Эх, не пил тот техническую воду, очищенную на цеолитах гидрошахты Пионер! Вадим просто-таки упивался водой, смывая с себя пот и грязь Каменной степи, выхаркивая из легких цементную пыль тамбура подземелья.

И все же долго расслабляться Коробов себе не позволил. Дома ждала семья, которую нужно было кормить. Унизительное, надо сказать, положение для думающего интеллигента – когда ни почитать интересную книгу, ни заняться, к примеру, дотошным исследованием заброшенной военной базы времени нет. Все мысли и дела направлены только на одно – где бы раздобыть хоть какую-то еду. И так – изо дня в день.

Вадим быстро оделся, вылил, как требовала надпись на обратной стороне двери, химочищенную воду из пластиковой бутылки в сток системы регенерации, набрал свежей из душа. И продолжил поиски.

Только в конце коридора, тянувшегося метров семьдесят-восемьдесят, еще одна дверь оказалась открытой. Почему-то в ней свет включился не мгновенно, как в душевой или комнате со странным аппаратом, и Коробов уже подумал, что здесь ему придется шарить в полумраке. Однако секунд через десять светильники все же натужно загудели, замигали и залили комнату мерцающим серым светом. То, что предстало глазам Вадима, произвело на него гнетущее впечатление.

Здесь было нечто вроде небольшого армейского бара, в котором устроили погром. Осколки битой посуды усыпали пол, стойку бара, полки за стойкой. Один из двух легких пластиковых столиков был перевернут, рядом с ним валялось три стула. Второй столик стоял в углу, и на нем даже сохранилась странная сервировка: какие-то полупрозрачные судочки, больше похожие на огромные кюветы, с остатками пищи. Но не это заставило Коробова поежиться. За столом, откинувшись на спинку стула, сидел высохший мумифицированный труп. Еще два таких же трупа лежали на полу возле опрокинутого столика. Рыжие, выцветшие пятна на их полуистлевшей воинской одежде, змеящиеся трещинами дырки в плексигласе музыкального автомата не оставляли сомнений, что здесь произошло. И почему в пистолете мертвеца возле входного люка осталось шесть патронов.

«Да уж, повеселились тут напоследок знатно», – вяло пронеслось в голове. Впрочем, не очень-то зацепили сознание Коробова перипетии в подземном бункере военной базы то ли пяти-, то ли десятилетней давности. Он наконец нашел то, что искал, – столы и стулья. И был этому несказанно рад.

Чтобы не тратить отнюдь не лишнее время попусту, мотаясь туда-сюда от тамбура к бару и перетаскивая на себе столы со стульями. Коробов решил протащить по гладкому полу коридора сразу всю мебель.

Он вынес в коридор стол, перевернул его вверх ножками, установил на него второй, а сверху взгромоздил три стула. Попробовал, как это сооружение скользит по полу, и остался весьма доволен. Однако затем, окинув взглядом мебель, вздохнул и поплелся в комнату за последним, четвертым стулом. Как ни претило прикасаться к стулу с мертвецом, а лучше его взять.

Для пятиметровой пирамиды, которая позволит выбраться в пролом, он обязательно понадобится.

– Ты, мужик, извини, – сказал Вадим, взявшись за спинку стула. – Не хотел тебя тревожить, да никак не получится. А тебе, насколько понимаю, уже все равно.

Переворачивая стул, он постарался как можно мягче сбросить на пол высохший труп, но грохот все равно получился впечатляющий. Что поделаешь: не мягкое тело сползло, а кости посыпались. Останки плоти и истлевшая одежда мгновенно обратились в облачко праха, и на полу очутился голый скелет. И, как Коробов ни отводил от него взгляд, а сознание все равно зафиксировало весьма необычный череп с тяжелой нижней челюстью и громадными плоскими зубами.

При жизни покойничек, надо понимать, красотой не блистал и обладал весьма специфической внешностью. Вряд ли его девушки любили – может, потому и в бункер под землю полез…

Впрочем, Вадиму до прошлого покойника не было Никакого дела. У него – свои дела, и весьма неотложные. Он поднял стул и тут заметил, что рядом со скелетом на полулежит магнитная карточка, которая, по идее, должна открывать все двери. Вероятно, выпала из рассыпавшейся одежды. А вот она непременно пригодится, когда Коробов дня через три-четыре сюда вернется. Наверняка много интересного есть за закрытыми дверями. Может, и консервы найдутся.

Вадим нагнулся, поднял карточку и невольно вдохнул прах покойника. Будто кто молотого перца ему под нос сунул – таким огнем опалило носоглотку и легкие. Он закашлялся так громко и хрипло, что из глаз полились слезы. И не переварись полностью в его желудке просяная каша с мясом суслика, она бы точно сейчас очутилась на полу. Нет, определенно есть что-то хорошее в пустом желудке. Так сказать, здоровое и полезное. Ну, например, для данного случая.

Перхая, икая, кашляя, Вадим, шатаясь, выбрался из комнаты, достал из рюкзака бутылку воды и долго, сплевывая, промывал горло. А когда немного полегчало, он вытер рукавом лицо, схватился за ножку нижнего стола и потащил мебель к выходному люку. Без особых раздумий и не испытывая ни малейшего желания хотя бы просто для проверки карточки открыть какую-нибудь из дверей.

И – напрасно. Потому что, если бы он открыл последнюю торцевую дверь в коридоре и вошел в хранилище, а там распахнул любую из тридцати все еще работающих холодильных камер, достал оттуда одну из заиндевевших кювет, счистил с нее иней и посмотрел сквозь прозрачную крышку, что находится внутри, – он бы так просто из бункера не ушел. Рано или поздно он бы вошел в тридцать седьмую комнату, раскрыл какой-нибудь из лабораторных журналов и почитал.

И вот если бы он и это сделал, тогда бы с базы точно не ушел. Он непременно разыскал бы армейский склад, который находился в комнате девяносто два, вытащил оттуда как минимум три ящика тротила и взорвал бы вход в подземелье так, чтобы сюда никто никогда не смог попасть. И вот только тогда, тщательно проверив, насколько добротно он замуровал себя в подземелье, пустил бы себе пулю в лоб. Шесть патронов в автоматическом пистолете Стечкина еще осталось… Эх, не знал, не догадывался Вадим, в какую историю вляпался…

Глава 1

– И занесла же меня к вам нелегкая, Сан Саныч, – привычно ворча, Никита вошел в бунгало, на ходу сбрасывая с плеч полиэтиленовую накидку. На джунгли сплошной стеной низвергался тропический ливень.

Старый доктор ничего не ответил – возился с пациентом. Маленький тщедушный негр – кожа да кости, да цветастая набедренная повязка – сидел на табурете и стоически переносил операцию без наркоза на своем плече.

Никита бросил взгляд на стол. Там, в лотке, лежали окровавленные корнцанг, скальпель и сплющенная пуля. Сан Саныч как раз заканчивал операцию, зашивая рану обыкновенной суровой ниткой.

– Вот и все, – удовлетворенно сказал он, обильно присыпал шов стрептоцидом, и наклеил сверху суконную нашлепку. Бинтов в единственном на всю Центральную Африку российском отделении Красного Креста отродясь не было. Как и антибиотиков, и антисептиков. Как и всех других лекарств, кроме аспирина, анальгина, стрептоцида и йода. Впрочем, месяц назад не было и этого.

Негр никак не отреагировал. Сидел, безучастно уставившись куда-то в угол, и по его остановившемуся мутному взгляду легко угадывалось, что он вот-вот свалится с табурета на пол. Сан Саныч открыл пузырек с раствором аммиака, поводил им у носа пациента. Негр дернулся, отчаянно замотал головой, замахал здоровой рукой. Попытался вскочить с табурета, но Сан Саныч его удержал.

– Кто этот пигмей? – спросил Никита. – Партизан?

Старый доктор только покачал головой.

– Неужели из правительственных войск? – не поверил Никита. – С каких это пор там в одних набедренных повязках щеголяют?

– Почему если раненый, то обязательно вояка? – возмутился Сан Саныч. – Обыкновенный мирный житель из местного племени. Шальная пуля…

Он наклонился к пигмею и что-то спросил его на местном наречии. Негр защебетал в ответ, отрицательно мотая головой. Тогда Сан Саныч протянул ему конволюту аспирина и принялся втолковывать, что с ней надо делать. Негр внимательно слушал и кивал.

Никита подошел поближе и известным международным жестом потер в воздухе пальцами перед лицом пациента.

– Money-money? – встрял он в объяснения Сан Саныча.

– Отстаньте от него, Никита! – возмутился доктор. – Какие деньги? Мы – российский Красный Крест! А потом, он не из поселка, а из джунглей. Не понимает он, что вы хотите.

– Thank you, sir, – неожиданно проговорил пигмей, настороженно заглядывая в глаза Никиты.

Никита расхохотался.

– А вы говорите, не понимает! Хватит вам «за спасибо» лечить, а то сами скоро ноги протянете. Учитесь у американцев, они за такую операцию три шкуры с пациента сдирают. Ваш точно бы без набедренной повязки в джунгли вернулся.

Метрах в ста от бунгало Сяна-Сяна, как называли в поселке Сан Саныча местные жители, находился палаточный госпиталь американского Красного Креста.

В отличие от российского Красного Креста, чье отделение существовало здесь еще со времен Советского Союза, американцы развернули свой госпиталь два месяца назад в связи с эпидемией «тофити» – новым, неизвестным доселе заболеванием, вспышка которого неожиданно разразилась в Центральной Африке и унесла уже около двухсот жизней. После охватившего Соединенные Штаты СПИДа американское здравоохранение тщательно отслеживало вспышки как известных, так и неизвестных болезней по всему земному шару и реагировало мгновенно, направляя в эпицентр эпидемий исследовательские группы. Так было несколько лет назад с эпидемией лихорадки Эбола, так было и сейчас с «тофити». Рациональные до мозга костей американские медики были согласны бесплатно лечить зараженных «тофити», поскольку одновременно проводили на них исследования по созданию антивирусной вакцины. Всех же остальных пациентов, страдающих другими заболеваниями, они обслуживали исключительно за деньги. И немалые.

– Стыдитесь, Никита! – перешел на менторский тон Сан Саныч. – У американцев какое оборудование, какие препараты! А вы мне что доставили с новой родины? Аспирин да анальгин с просроченными датами использования? И это – впервые за десять лет!

– Я же вам говорил, что остальные лекарства находятся на складе в консульстве, – отводя взгляд, пробормотал Никита. – Скоро их доставят…

– Месяц уже прошел, как вы здесь, – и где они? – досадливо махнул рукой Сан Саныч. – Знаю я вашего консула как облупленного! Все на сторону пойдет.

– Привезет, никуда не денется… – неуверенно пообещал Никита.

Он уже и сам сомневался, что сопровождаемые им из России медикаменты попадут по прямому назначению. Небольшую часть он привез сразу, а основной груз консул уговорил оставить пока на складе, аргументируя свое предложение плохими дорогами, отсутствием у него транспорта и военным положением в стране, когда такой груз могут конфисковать как правительственные войска, так и мятежники. Насчет дорог и транспорта консул оказался прав – двенадцать часов старый, разбитый «Лендровер» вице-консула, буксуя, натужно ревя, то и дело застревая в грязи размытой тропическими ливнями грунтовой дороги, добирался к месту назначения. А вот в отношении возможной конфискации груза консул врал безбожно. Военные патрули противоборствующих сторон, увидев документы Красного Креста, беспрепятственно пропускали груз, даже не досматривая его на предмет провоза оружия. Наивные люди, дети джунглей.

Похоже, и война для них была чем-то вроде развлечения.

– Как Же, привезет, – продолжал бурчать Сан Саныч. – От него дождешься… Он ведь из новых, как вы. Ничего, кроме денег, для него не существует. Все продаст.

В это время пигмей тихонько встал с табурета и быстренько вышмыгнул из бунгало.

– Стой! – закричал ему в спину Сан Саныч. – Куда?!

– Да пусть идет, – махнул рукой Никита. – Когда вы, наконец, поймете, что как платят, так и лечить надо.

– Что значит – пусть идет? – сурово нахмурил брови старый доктор. – Я его просил, чтобы ливень переждал. Теперь его через пару дней соплеменники на носилках с гнойной раной принесут. Хорошо, если не гангренозной… А потом, что значит – не платят?

Едите вы здесь за чей счет? От вашего нового правительства я за десять лет и гроша ломаного не получил.

– Натуральный обмен… – хмыкнул Никита. – Вы их лечите, они вас кормят. Почти как при коммунизме.

– Много вы знаете про коммунизм! – сварливо огрызнулся Сан Саныч.

– Да уж побольше вашего, – не остался в долгу Никита. – Вас почти сорок лет в стране не было, а я при так называемом развитом социализме пожил.

– Это вы-то пожили?! Что вы вообще в то время видели и понимали? – оседлал своего любимого конька старый доктор. – Наверное, еще школу не закончили, когда власть в стране поменялась!

Сан Саныч не совсем угадал. Был тогда Никита студентом, но знать об этом доктору не следовало – какое такое студенчество, когда по документам Никита проходил рядовым санитаром? Ну, может, не совсем рядовым – обыкновенному санитару так просто не доверят сопровождать медицинский груз, а затем еще три месяца стажироваться в российском отделении Красного Креста в Центральной Африке. Но на этот случай у Никиты была хорошая «легенда» – секретарша в Московском отделении, якобы по большой взаимной любви состряпавшая ему денежную командировочку в Африку. Для большей убедительности от нее раз в три-четыре дня приходили любвеобильные письма, которые Никита «по рассеянности» оставлял то здесь, то там. Кстати, письма приходили с завидной оперативностью – через три дня после отправки из Москвы. Как это может происходить в африканской стране, где идет гражданская война, международный аэропорт закрыт на карантин, а добираться по джунглям до бунгало Сан Саныча даже на машине не меньше двенадцати часов, Никита не понимал.

Тем более что в России, где пока не было ни гражданской войны, ни карантина, письмо из Москвы в Подмосковье шло как минимум неделю. Но здесь было так. Сан Саныч из природной деликатности «забытую по рассеянности» чужую корреспонденцию никогда не читал, но не только на него была рассчитана эта уловка. Однако, чем дальше, тем больше Никита убеждался, что его особа здесь никого не интересует – а тем более «забытые» где ни попадя письма. Кажется, из его миссии в эпицентр эпидемии «тофити» выходил сплошной пшик.

Напрасно Никита завел со стариком разговор на политические темы. Сан Саныча хлебом не корми, а дай поговорить о том, как раньше было хорошо, а сейчас – плохо. Знал он о переменах в России только понаслышке, но на все имел собственное мнение.

Почти сорок лет он безвыездно провел в Африке, колеся по всему континенту под флагом Красного Креста, и о состоянии в родной стране судил только по газетам да все ухудшающимся поставкам медицинского оборудования и препаратов. «Невъездным» в Советский Союз сделали его не политические взгляды, а экзотическая неизлечимая экзема, подхваченная где-то в Алжире еще в шестидесятые годы. Когда же лет через пятнадцать выяснилось, что заразиться от него экземой практически невозможно, он уже и сам не захотел уезжать. Родных у него в Союзе не осталось, к тому же за это время он превратился в настоящего трудоголика, ни дня не мыслящего себя без медицинской практики. Да и в Москве не настаивали на замене: богатейший опыт работы в Африке, помноженный на не поддающуюся сомнению лояльность сделали его незаменимым специалистом. Когда же в Африке из-за отсутствия субсидий одно за другим стали закрываться отделения Красного Креста Советского Союза и все сотрудники покинули континент, Александр Александрович Малахов остался. Остался здесь, на месте своего последнего назначения – то ли доктором, то ли знахарем, то ли колдуном. Наверное, и тем, и другим, и третьим, поскольку нужда заставила лечить людей как традиционными, так и народными методами. Пару раз с медикаментами ему помогла католическая миссия, один раз что-то перепало от Армии спасения, кое-что иногда поступало из международного центра Красного Креста. Однако все это были крохи. В основном приходилось пользовать больных местными травами, настойками, иглоукалыванием, несложными хирургическими операциями. Поэтому в своих политических воззрениях старый жилистый доктор основывался на наивных постулатах: если при Советском Союзе он мог помочь больному, а сейчас, когда все зарубежные филиалы бывшей сверхдержавы перешли под юрисдикцию России, нет – значит, Россия с ее политикой не государство, а дерьмо.

Во всевозможных с этим словом сочетаниях. И костерил старый доктор «новую родину» и в хвост и в гриву.

Никита слушал его вполуха – за месяц пребывания в джунглях он выучил все сентенции Сан Саныча чуть ли не назубок. Надоели они ему хуже горькой редьки, однако виду не показывал. Как и положено санитару, молча убрал стол, вымыл инструменты, уложил в стерилизатор и поставил его на бензиновую горелку.

– Полноте, Сан Саныч! – наконец с укоризной сказал он. – Я, наверное, в пятый раз слышу, как вы самоотверженно и бескорыстно трудились в Сомали во время засухи. Только времена-то переменились, и за просто так сейчас никто ничего не делает.

Он вынул из заднего кармана шорт плоскую бутылку виски и поставил на стол.

– И вот тому лишнее доказательство. – Никита с хитрой улыбкой подмигнул доктору.

Сан Саныч разулыбался – как и любой практикующий врач, он был не против пропустить рюмку-другую. Так сказать, для профилактики.

– Опять у американцев уколами подрабатывали? – спросил он.

– Само собой. Что умею, то продаю. Умею уколы делать – так почему это умение не продать? Тем более что у американцев рук не хватает. Вы-то больных «тофити» не лечите…

– Занесете мне еще эту заразу… – сокрушенно покачал головой Сан Саныч, однако в его взгляде не было и тени тревоги.

– Никак нет, – бодро парировал Никита, освобождая плод манго от косточки и нарезая мякоть в чистый поддон. – Главврач госпиталя доктор Брезенталь утверждает, что радикальнее средства, чем алкоголь, от «тофити» не существует. Ни один из алкоголиков в поселке не заразился.

Доктор поставил на стол две мензурки, придвинул поближе плетеные кресла, и они сели. Никита свернул с бутылки пробку, налил в мензурки на два пальца. Сан Саныч потянулся было к мензурке, но неожиданно хмыкнул, отвернулся, взял с манипуляционного столика иглу от шприца и протянул Никите.

– Что, опять?! – возмутился Никита. – Где?

– Левая рука. Возле локтя.

Никита посмотрел. У локтя на руке виднелась небольшая, чуть больше сантиметра, покрасневшая припухлость – древесная пиявка почти полностью успела внедриться под кожу, и наружу торчал лишь кончик плоского зеленовато-коричневого хвостика.

– Осторожнее извлекайте, – посоветовал доктор. – Не спешите. Если хвостик оборвется, мне придется скальпелем орудовать. Что-то очень уж большая…

– Да знаю я! – огрызнулся Никита. – Ученый…

Все тело в шрамах… – Он примерился, проткнул хвостик паразита иглой и начал потихоньку вытягивать его из-под кожи. – И почему вас пиявки не кусают?

– Это не пиявка, а нематода, – ушел от прямого ответа Сан Саныч. – Вы пьете мой отвар?

– Пью… А толку? Сами видите…

– Отвар не от нематод, а от их личинок, если нематоды оставят в вас яйца. Или вы хотите заболеть бледной немочью?

– Африка… – распаляясь, раздраженно бурчал Никита. – Экзотика… Жара пополам с проливными дождями… Духота, полчища насекомых, змей, крыс…

Романтика!.. У меня такое впечатление, что все исследователи Африки.., начиная с Ливингстона.., были либо сумасшедшими.., либо у себя дома.., в Европе, Америке или где там еще.., с детства жили в трущобах, где тоже насекомые, крысы и змеи кишмя кишели…

Иначе откуда такие восторги.., охи-ахи.., по Африке?.. Признайтесь, доктор, вы тоже в подвале родились с крысами, клопами и вшами? А?.. Вот!

Никита наконец извлек нематоду из-под кожи и торжественно протянул иглу доктору. Сан Саныч нацепил на нос очки, внимательно рассмотрел паразита.

– Молодец! – похвалил он Никиту. – Научились вытаскивать целиком. Кстати, Ливингстон тоже был врачом, и именно он является первооткрывателем Центральной Африки.

– Лучше бы он ее закрыл. Вместе с нематодами.

Никита окунул кончик платка в мензурку с виски, протер ранку, а затем замазал ее клеем БФ.

– Все. – Он поднял мензурку. – Как это там говорится: не пьем, а лечимся?

– Нет, – покачал головой Сан Саныч. – Поехали.

И по-русски, одним махом, опрокинул в себя виски. Иных тостов, кроме «гагаринского», он не признавал. Похоже, этот тост был тем единственным светлым пятном, которое еще признавали в мире за заплеванным, затоптанным всеми и вся социализмом. А для старого доктора это было все, что осталось от его родины.

Никита тоже выпил, зажевал долькой манго.

– Кто-то идет, – вдруг сказал доктор.

Сквозь беспрерывную канонаду тропического ливня по крыше бунгало Никита ничего не смог разобрать, но Сан Санычу верить стоило. Научился он у местных жителей дифференцировать звуки, причем до такой степени, что даже угадывал шаги знакомых людей.

– Кто? – спросил Никита. – Новый пациент?

Несколько мгновений Сан Саныч молчал, затем ухмыльнулся.

– Нет. Ваш «закадычный» друг. Стэцько.

– Ox… – застонал Никита и схватился за голову.

Стэцько Мушенко был его головной болью. По убеждениям – ярый украинский националист, по призванию – вечный рейнджер. Коренастый, мрачный мужик лет сорока, с одутловатым лицом, вислыми усами запорожского казака, большим пористым носом и маленькими глазками, в которых навсегда застыли недоверчивость и подозрительность. Во всех бедах мира туповатый рейнджер винил исключительно Москву и поэтому, где только было можно, пресекал «гегемонистические» поползновения «москалей» с автоматом в руках. Три года он провоевал в Чечне против российских войск, а затем, непонятно почему, завербовался в Центральную Африку. Никак иначе и здесь отстаивал «нэзалэжнисть» нэньки Украины от России. Языков, кроме своего родного, украинского, он не признавал, да, похоже, по природным данным и не был способен к обучению. Поэтому служить в Африке ему было туго. В бунгало Сан Саныча он приходил где-то раз в неделю, но тянула его сюда отнюдь не тоска по родине или возможность переброситься с братьями-славянами парой фраз, а нечто совсем иное. Сам вид российских медиков доставлял ему садистское удовольствие, подпитывая огонь затухающей в Африке ненависти к «москалям». Этакий запущенный клинический случай сверхобостренной националистической паранойи.

К Сан Санычу Стэцько относился более-менее снисходительно: время изрядно потрудилось над старым врачом – морщины, потемневшая, задубевшая в тропиках кожа, курчавые седые волосы делали его похожим на аборигена. А вот Никиту, на круглом лице которого будто стояла печать чистокровного «русака»: голубые глаза, русые волосы, нос картошкой, – Стэцько ненавидел лютой ненавистью. Не помогла и придуманная Никитой на ходу «сказка», что его мать была чистокровной украинкой. Эта «новость», наоборот, подлила масла в огонь. «Эч, москали, як наших дивчат паскудять!» – заключил Стэцько и впредь Никиту иначе как «шпыгун» или «пэрэвэртэнь» не называл.

Приходил Стэцько обычно во время тропического дождя, лившего, словно по расписанию, с двенадцати до двух часов дня, приносил с собой литровую бутылку технического спирта, практически сам ее выпивал, изредка – наверное, для куража – наливая российским медикам, а уходил, как только дождь прекращался. Разговор между тремя славянами получался тягомотный, пустой и тоскливый. Трудно разговаривать с человеком, который видит в тебе прежде всего мишень.

Когда Никита поинтересовался у Сан Саныча, почему Стэцько приходит только в дождь, он услышал любопытную информацию, в которую вначале не поверил. Оказывается, военные действия здесь велись строго по графику: с восьми утра до двенадцати, а затем – с двух до пяти вечера. Так сказать, с перерывом «на обед» на время ливня. При этом график соблюдался строго и неукоснительно, будто рабочее время на предприятии. Ни капли не веря этому, Никита изволил пошутить: «А как профсоюз смотрит на штрейкбрехеров?» – на что Сан Саныч Малахов лишь пожал плечами. Однако со временем Никита убедился в правдивости слов доктора. Действительно, эхо автоматных очередей раздавалось только в указанные часы. «Та-та-та-та!» – дятлом стучал автомат правительственных войск. «Та-та!» – отвечал ему автомат мятежников. И сразу было понятно, у кого патронов больше. Видимо, и платили за «работу» строго по часам, потому что Стэцько неукоснительно соблюдал воинскую дисциплину и никогда не позволял себе задерживаться после окончания «обеденного перерыва». Оно и к лучшему – даже двух часов его пребывания в российском отделении Красного Креста хватало, чтобы в бунгало до самого вечера царила тягостная атмосфера.

Никита непроизвольно бросил взгляд на часы и удивился.

– Однако наш «приятель» сегодня не пунктуален, – кисло усмехнулся он. – Без двадцати два. Может, что-то случилось?

Сан Саныч равнодушно пожал плечами. Долгая врачебная практика приучила его относиться ко всем людям как к потенциальным больным. Всех он жалел и привечал. К тому же жизнь в Африке сделала из него многопрофильного специалиста: поневоле приходилось быть и стоматологом, и окулистом, и хирургом, и дерматологом, и акушером… Единственной врачебной профессией, которой он здесь не овладел, была, пожалуй, специальность психотерапевта. А Стэцько Мушенко нуждался именно в таком специалисте, почему и не вызывал у Сан Саныча естественного для врача сострадания. Впрочем, может, еще и потому, что случай был запущенный и безнадежный.

Мушенко появился в проеме двери, как маньяк в фильмах ужасов. Без обычной плащевой накидки, в насквозь мокром камуфлированном комбинезоне он стоял, раскорячившись, вцепившись руками в притолоку, и, покачиваясь, обводил комнату мутным диким взглядом. На шее болтался югославский автомат «застава», из надколенного кармана торчала открытая бутылка спирта. Очевидно, не первая, потому что обычно, оприходовав в бунгало свой литр, Стэцько выглядел вполне сносно. Сейчас же Стэцько был пьян «в дым».

– Здравствуй, Стэцько, – ровным голосом сказал Сан Саныч. – Что стал в дверях? Проходи.

Он протянул руку и пододвинул к столу третье плетеное кресло.

Никита только кивнул. Чтоб не накалять обстановку лишними словами.

Мушенко еще немного покачался, затем с натугой выдавил из себя:

– Сыдытэ, гады… Москали…

Он наконец оторвал руки от притолоки, грузно прошел к столу и упал в кресло.

– Сыдытэ… А там людэй вбывають! – с надрывом выкрикнул он, выхватил из надколенного кармана бутылку и отхлебнул.

– У тебя друг погиб? – спросил Сан Саныч.

– Братку мого вбылы… Ридного! – сорвался на крик Стэцько, обводя российских медиков сумасшедшими глазами, будто именно Сан Саныч с Никитой были повинны в смерти его брата.

– Что поделаешь, война… – сочувственно вздохнул Сан Саныч.

– Яка там вийна?! – ошалел было Стэцько, но вдруг сник, повесил голову. – У ридному сели вбылы… Седни лыста з дому одэржав… – Он достал из кармана мокрый конверт, тупо посмотрел на него и снова спрятал. – Пыячилы воны з сусидою.., тэ, нэ тэ… Щось миж собою нэ подилылы… Ну и сусида братку мого.., зарубав. Сокырою [1]

Он поднял глаза и увидел на столе две пустые мензурки. Нетвердой рукой плеснул в них спирт, ожег медиков яростным взглядом и сипло приказал:

– А ну, пыйте, москали, за упокой души мого брата! Ну?!

Губы Сан Саныча чуть дрогнули в беззвучном шепоте, и он спокойно, не торопясь, выпил. Умел пить старый доктор чистый спирт.

Никите показалось, что по губам он угадал короткое напутствие Сан Саныча брату Стэцька, однако сам экспериментировать не стал. Противно было ощущать себя униженным, но из роли обыкновенного санитара выходить не стоило. Пока, по крайней мере.

– Земля ему пухом… – пробормотал он и тоже выпил. Спирт мгновенно высушил горло, Никита заперхал, закашлялся; давясь, проглотил дольку манго.

По мрачному лицу Стэцька скользнуло нечто вроде сурового удовлетворения. Он приложился к горлышку бутылки, запрокинул голову и всосал в себя остатки спирта подобно Мальстрему. С гулом в луженой глотке и «водоворотом» в бутылке. Пару секунд Стэцько сидел неподвижно, затем издал нечто вроде сиплого рыка, метнул пустую бутылку в стену, вскочил как ошпаренный, подбежал к открытой двери – и стал палить из автомата в небо.

Когда патроны в рожке закончились, он обернулся и, потрясая автоматом, прорычал:

– Оцэ б и вас так, москалив… Усих разом…

И выскочил вон.

И буквально сразу дождь в джунглях прекратился.

Будто кто пробку в небесах заткнул.

Никита прокашлялся, положил в рот еще одну дольку манго.

– Похоже, до конца командировки мне не дожить… – раздумчиво проговорил он, ощущая, как пьяная дурь спирта затуманивает сознание.

– М-да, – то ли согласился, то ли просто отпустил междометие Сан Саныч. – И чего вы все так в Африку рветесь? Дома бы со своими проблемами вначале разобрались…

– Кто – вы?

– Что значит, кто? – вскинул брови доктор. – Вы, Стэцько. Как я понимаю, дома у вас сейчас нечто вроде мясорубки, а вы еще и сюда свои проблемы тащите…

– Насчет мясорубки это, конечно, сильно сказано, – хмыкнул Никита, – но и со здешней войной не сравнить. Каковы, например, здесь военные потери за два месяца? Отвечаю – по данным ООН, двадцать шесть человек с обеих противоборствующих сторон.

Из них – семнадцать раненых. Так что здесь рай по сравнению с криминальной стрельбой в России. Ну разве что за эти два месяца двести человек от эпидемии «тофити» скончалось, так это уже по другой статье проходит.

– Знаете, что, Никита, я вам на это отвечу? Покушайте хорошенько, – неожиданно посоветовал Сан Саныч, выкладывая на стол лепешки и вяленое мясо. – А то смотрю, охмелели вроде, чушь нести начинаете.

– Может, и охмелел, – согласился Никита, отламывая кусок лепешки и следуя совету доктора. Однако его все же понесло:

– Но вы меня со Стэцьком в один общий дом не сажайте. Разные у нас дома – Россия и Украина. Знаете, что он первым делом сделает, когда к себе, на Украину, вернется? Нет? Так я вам скажу. Пойдет «до сусиды» и… И напьется с ним вдрызг. И будет потом с ним песни орать и планы строить, как «клятым москалям» за брата отомстить, поскольку это они виноваты, это все их козни, что «сусида» на брата топор поднял. Вот.

– Кушайте, кушайте, – увещевал Сан Саныч. – Хотите, я вам кофе сварю?

Никита замолчал.

«Что-то я расклеился, – подумал он. – Ну что мне стоило этому законченному националисту шею свернуть? В один момент. Причем сделать это так, что и доктор бы ничего не заподозрил. Однозначно решил бы, что исключительно в целях самообороны…»

– Кофе? – переспросил он и кивнул. – Кофе буду.

«Прав доктор, чушь ты городишь… – продолжало крутиться в голове. – И на словах, и в мыслях. Если шею Стэцьку свернуть, тогда на своей миссии можно ставить жирный крест. А это плохо, несмотря даже на то, что результаты расследования, похоже, ничего положительного не выявят. Конечно, отрицательный результат – тоже результат, но точку пока ставить рано…»

Кофе пили на веранде. Никита взял себя в руки, насухо вытер стоящий там столик, вынес плетеные кресла. Бунгало построили в чаще джунглей лет пятнадцать назад в пятистах метрах от деревни – ближе запрещало табу. Сейчас, когда знахарь Сяна-Сяна стал для жителей деревни как бы своим, можно было перенести бунгало и поближе, но у доктора Малахова не было на это ни средств, ни, честно говоря, желания.

Кофе пили молча – парная духота джунглей, окружавших бунгало со всех сторон, не располагала к разговорам. Мерный рокот тропического ливня сменился дикой какофонией всего живого. Джунгли свиристели, душераздирающе орали, замогильно ухали, абсолютно заглушая шелест капели с полога леса после недавнего дождя. Изредка издалека доносилось стрекотание автоматов. Свайная постройка в какой-то степени защищала от нашествия змей и грызунов, но от насекомых спасения не было. Никита то и дело щелчком сшибал со стола крупных, наглых жуков.

Впрочем, сшибал машинально, больше по привычке – месяц, проведенный в джунглях, позволил более-менее адаптироваться к необычным условиям, и таракан в супе уже не шокировал его.

Следующим за пигмеем и Стэцьком визитером был посыльной из деревни. Он принес свежие новости и корзинку с провизией – своего рода паек знахаря, ежедневно передаваемый сюда старостой. Провизию – жареных цыплят, лепешки, фрукты – Никита попробовал сразу, а новости узнал чуть попозже, когда посыльной ушел. Говорили они с Сан Санычем на местном наречии, которого, естественно, Никита не знал.

– Еще двоих из деревни госпитализировали, – вздохнул доктор, доставая из корзинки цыпленка. – Кстати, почтальон заболел, так что не ждите скоро писем. А по моему профилю вроде бы больных нет…

Либо и они к американцам подались.

Он положил цыпленка в глиняную миску, оторвал ножку, но есть не стал. Внимательно, чересчур внимательно посмотрел в глаза своему санитару и вдруг предложил:

– Никита, а как вы смотрите на то, чтобы мы еще по пять капель? Так сказать, для профилактики? Вам не повредит?

Вообще-то доктор пил мало – мензурку-другую в день, не больше. Но, видно, сильно зацепило его профессиональную гордость то, что, невзирая на его умение, знание и долголетнюю практику, местные жители предпочли обращаться к новоявленным докторам.

– Ну что вы, доктор! Нисколечко! Вы же сами знаете… Это технический спирт мой организм не переносит, а доброкачественный продукт принимает за милую душу!

Никита сходил в бунгало, принес оставшееся виски и мензурки, и они выпили.

– Подобный случай у меня в Нигерии был, году так в семидесятом… – начал одну из своих бесконечных историй Сан Саныч, с аппетитом закусывая. – Там тоже какая-то эпидемия была, уж и не помню точно. Да… Так вот, стояли наши госпитали рядом.

То есть наш, советский, и французский. Мы, естественно, с утра до ночи пациентов принимаем и с ночи до утра их обслуживаем. То есть, как и положено – круглые сутки. И, само собой, бесплатно. А французы – нет, французы не так работали. Только днем, с восьми до четырех, и исключительно за деньги. Да…

Так вот, самое поразительное и обидное для нас знаете что было? Отношение местных жителей. Нас, поскольку мы с пациентами как прислуга нянчились, они за людей не считали. Так, низший сорт. А к французам с уважением относились, при встрече кланялись, господами называли. А как же иначе? Люди себе цену знают – значит, настоящие доктора! Не то что эти, которые за всеми судна выносят… Да…

Сан Саныч задумался. И задумался настолько глубоко, что следующего визитера первым услышал – точнее, увидел Никита. Хотя и услышать его тоже было не мудрено – грузный мужчина в плащевой накидке с баулом в руках пробирался сквозь заросли со стороны американского госпиталя с неуклюжестью слона. Так по джунглям мог ходить только белый человек.

– Сан Саныч, к нам гости! – вывел доктора из состояния задумчивости Никита.

Сан Саныч оглянулся и несколько мгновений разглядывал незнакомца.

– Американец… – определил он. – Вынесите-ка, Никита, еще одно кресло. Да, и приберите, пожалуйста, на столе, а то насвинячили, неудобно как-то…

– Ну поня-ятно! – с сарказмом протянул Никита. – Кто мы, а кто они? Как это вы только что о Нигерии рассказывали – гос-по-да…

Однако просьбу доктора исполнил.

К тому времени человек уже выбрался из джунглей на полянку перед бунгало и стоял, тяжело переводя дух. Был он тучный, рыхлый – по всему видно, страдал явно выраженной одышкой и поход по джунглям дался ему с трудом.

– Ба! Доктор Киллигру! – приветствовал его Никита. – Добрый день. Какая судьба? Гулять?

Английский язык Никита знал хорошо, но специально коверкал его, низводя свою речь до инфинитива. Иначе что это за санитар такой, который владеет английским в совершенстве?

– Добрый день, доктор Сяна-Сяна! – задрал голову доктор Киллигру. – Добрый день, Никита!

– Здравствуйте, Джон! – ответил на приветствие Сан Саныч, вставая с кресла. – Поднимайтесь к нам.

– Вы знакомы? – с удивлением посмотрел на Малахова Никита. Насколько он помнил, Сан Саныч ни разу в американский госпиталь не ходил.

– Да. Когда они госпиталь разбивали, все со мной перезнакомились. Ну а потом… Сами понимаете…

Доктор Киллигру, волоча странный баул, похожий на сосуд Дюара, с трудом взобрался по лестнице на веранду, пожал хозяевам руки.

– Будьте гостем, Джон, – сказал Сан Саныч, – присаживайтесь.

– Спасибо.

Доктор Киллигру сбросил плащевую накидку на перила веранды, поставил у ног «дюар», тяжело плюхнулся в кресло и, отдуваясь, принялся вытирать лицо платком.

– Ну и дебри, – оправдывался он. – Лучше три мили по шоссе пройти, чем триста футов по джунглям!

– Какими судьбами к нам? – поинтересовался Сан Саныч, тоже присаживаясь и в точности повторяя вопросы Никиты, только на правильном английском. – По делу или просто гуляли?

– И то, и другое… – доктор Киллигру перевел дыхание и весело закончил:

– И третье!

Сан Саныч, деликатно заломив бровь, вежливо ждал продолжения. В общем, повел себя так, будто находился на каком-то светском приеме в высшем обществе. И будто вокруг не дикие джунгли, а по меньшей мере зал Вестминстерского дворца, а сам он не в застиранном камуфляжном комбинезоне явно с чужого плеча, а во фраке.

Никита сел. Похоже, разговор предстоял интересный.

– Так… – Доктор Киллигру довольно хлопнул себя ладонями по коленям. – Погулять я уже погулял.

Теперь второе. Как вы, наверное, знаете, почтальон в деревне заболел…

Никита с Малаховым дружно кивнули.

– Поэтому в получаемую нами корреспонденцию попало вот это письмо. – Доктор Киллигру вынул из нагрудного кармана рубашки конверт и протянул Малахову. – Адрес здесь ваш, доктор Сяна-Сяна, правда, имя получателя другое, но тоже японское. Думаю, это лично вам.

– Как? – безмерно удивился Сан Саныч, принимая конверт.

– Хукуте. Там так написано.

Сан Саныч посмотрел на адрес, прочитал и расхохотался. Куда только его «светскость» подевалась?

– Держите! – протянул он конверт Никите. – Это вы у нас японец. Пусть зазноба в следующий раз пишет ваше имя по-английски. А то придется мне вам хирургическую операцию век делать, чтобы на японца не только именем были похожи.

Сконфуженно улыбаясь, Никита взял конверт. Несуществующая «зазноба» специально писала адрес по-английски, а его имя и фамилию по-русски. Для большей достоверности. А какой еще уровень образованности может быть у любимой девушки российского санитара? Ясно, какой – вот такой!

В соответствии с этим уровнем поступил и Никита.

– Извините, – пробормотал он, тут же вскрыл конверт и принялся бегло читать. Опять в письме ничего не было. Сплошная пустота с охами-вздохами, признаниями, клятвами, девичьими (а какими же еще, если «зазнобу» Никита и в глаза не видел?) мечтами. И ни одной ключевой фразы. Собственно, другого письма он и не ожидал. От него в Москву тоже пока шли подобные «пустышки».

– Извините, – повторился Никита и, изобразив на лице глупую улыбку, спрятал письмо в конверт.

Два доктора вежливо ждали, пока он закончит читать, и разговоров не вели.

– Ничего, ничего, – мягким, понимающим тоном проговорил Сан Саныч. – Дело молодое.. Ну а что у вас, Джон, за третье дело? – обратился он к доктору Киллигру.

– А третье дело у меня вот какое… – Американец нагнулся к баулу-"дюару", снял крышку.

Естественно, что не жидкий азот там находился, но тоже нечто холодное. С торжественным видом доктор Киллигру выставил на стол литровую бутылку виски и такую же бутылку тоника.

– Лед пока не вынимаю, – сказал он. – Растает.

Будем доставать по мере необходимости.

– Хм… – только и сказал Сан Саныч, вновь заломив бровь и превратившись в чопорного джентльмена.

– Понимаю вас… – несколько смущенно проговорил американец. – Все это несколько неожиданно… Дело в том, что у меня сегодня удачный день и надо бы эту удачу отметить. Но все мои коллеги сейчас заняты, работают не покладая рук… А тут как раз эта оказия с письмом. Дай, думаю, доброе дело сделаю и заодно радостное событие отмечу. Надеюсь, вы не против?

– И что же за удача вас посетила, если не секрет?

– Ну какие могут быть секреты между врачами! – заулыбался доктор Киллигру, весьма довольный, что его предложение пусть и завуалированно, но приняли.

– Открыть вакцина против «тофити»? – встрял в разговор Никита.

– Что вы, молодой человек! – рассмеялся американец. – Когда такое случится, весь наш госпиталь плясать будет! Моя удача несколько иного порядка.

Так сказать, маленькое открытие на промежуточном этапе. Мне удалось наконец идентифицировать вирус и его носителя.

– Переносчика? – попытался поправить Сан Саныч.

– Нет, пока именно природного носителя. – Доктор Киллигру с сожалением развел руками. – С переносчиком несколько сложнее. То есть сейчас уже точно установлено, что вирус передается только контактным способом между людьми через кровь. Но как он попал к человеку от гориллы? Ума не приложу…

– От гориллы?

– Да. Этот вирус в лизогенной форме существует в крови гориллы без каких-либо последствий для ее организма. Ну а в крови человека он переходит в инфекционную форму, которая и вызывает болезнь «тофити».

– Вы уже ознакомили со своим открытием медицинскую общественность? – поинтересовался Сан Саныч.

– О, да! Еще два часа назад я связался через спутник с нашим исследовательским центром по проблемам вирусологии во Флориде и передал им всю информацию.

– Так в чем тогда дело? – по-русски сказал Никита и простецки потянулся за бутылкой виски. – Ваше открытие надо обмыть!

– Что вы сказали? – спросил американец.

– Пить твой открытие! – объяснил Никита по-английски.

– О, да, да! – воссиял счастливой улыбкой доктор Киллигру и вытащил из «дюара» пластиковый пакет со льдом.

Пили, естественно, из мензурок. Сан Саныч пил чистое виски со льдом, а Никита с доктором Джоном – виски с тоником. Никита нарезал ананас, но к нему никто не прикоснулся.

Отхлебнув из мензурки, доктор Киллигру расплылся в довольной улыбке и начал разглагольствовать, что очень плохо, когда ближайший цивилизованный бар находится как минимум в пятистах милях, а ему, как научному сотруднику, ну просто крайне необходимо иногда расслабиться – причем не среди своих коллег, с которыми столько всего говорено-переговорено, что ничего нового не услышишь, а вот так, как сейчас, пообщаться с посторонними людьми, окунуться в иной мир… Это очень помогает в работе.

Иногда нетривиальное суждение абсолютно незнакомого человека может подсказать любопытный ход в научных исследованиях…

Никита слушал американца, кивал, где надо поддакивал, а сам тем временем решал непростую задачу.

Насколько искренен американец? Слишком все хорошо получается – прямо как на блюдечке с голубой каемочкой для его расследования этот визит доктора Киллигру. Почти месяц Никита кругами ходил вокруг американского госпиталя, подрабатывал там санитаром, делая больным уколы и вынося за ними судна…

А сам тем временем прислушивался, приглядывался, пытаясь выяснить, есть ли среди персонала сотрудники ФБР или ЦРУ и насколько работа американских медиков в эпицентре эпидемии «тофити» носит секретный характер? Но никто от него ничего не скрывал – и ни одного человека, хоть мало-мальски похожего на секретного агента, он не выявил. Однако чтобы вот так, в непринужденной обстановке, свободно поговорить о «тофити», случая в госпитале не представлялось. Поэтому и казался Никите визит доктора Киллигру несколько подозрительным. Но такую точку зрения можно было считать предвзятой, поскольку он рассматривал появление доктора Киллигру в бунгало Сан Саныча исключительно с позиций своей миссии. С точки же зрения обыкновенного человека, ничего подозрительного здесь не было.

Нормальное желание заработавшегося до чертиков в глазах научного сотрудника расслабиться. К тому же и повод веский.

А Никите грех такой случай упускать. Тем более что мини-открытие доктора Киллигру уже дает повод для частичной разгадки происхождения вируса «тофити». Остается теперь только уточнить некоторые детали… В конце концов, ничего не изменится, если даже вдруг окажется, что доктор Киллигру глубоко законспирированный агент ЦРУ, в чем Никита сильно сомневался. Даже наоборот, любой исход прямого разговора о «тофити» даст четкую дифференциацию: либо – да, либо – нет. И все это вскроется через один-два месяца, когда независимые исследователи со всего мира или подтвердят открытие доктора Киллигру, или опровергнут. Поэтому такой случай не просто нельзя было упускать, а НЕОБХОДИМО использовать на всю катушку!

– Могу говорить мой версия передача вируса, – наконец решился Никита на многоходовую комбинацию. Как в шахматах двинул первую пешку: «е2 – е4».

– Да? – удивился доктор Киллигру. – Будет очень интересно.

Но по тому, как он подмигнул Сан Санычу – мол, что нового может сказать санитар в присутствии двух врачей, Никита не поверил в его «интерес». Ну и черт с ним, пусть потешится. Лишь бы в разговор ввязался.

– Все дело разврат, вседозволенность сексуальных отношений. Понятно?

– Нет, – замотал головой американец. – Ничего не понял.

– Сан Саныч, – обратился к Малахову Никита, – не возражаете быть переводчиком?

– А почему бы и нет? – пожал плечами Сан Саныч. – Любопытно услышать мнение молодежи.

– Тогда переводите. Я начну издалека. То, о чем я сейчас буду говорить, практически не касается эпидемий и пандемий известных болезней. Будем говорить о новых, ранее человечеству неизвестных. С расширением ареала человеческой деятельности их становится все больше. Это и сифилис, завезенный из Америки после ее открытия, и малярия из тропиков, и энцефалит с Дальнего Востока, и сонная болезнь, а теперь еще СПИД, Эбола, «тофити»… Общеизвестно, что девяносто девять процентов болезней, которыми болеют животные, человеку не свойственны, и ни бактерии, ни вирусы, вызывающие эти болезни, человеческому организму не страшны даже при их прямом введении в кровь. Вызывает опасение лишь тот самый один процент, причем иногда возбудитель, существуя в теле животного без всякого для него вреда, на организм человека оказывает губительное действие. Это относится к малярийным плазмодиям, для которых малярийный комар всего лишь промежуточный хозяин, это относится к трипаносомам, переносчиком которых является муха цеце, то же самое можно сказать и об энцефалите и энцефалитном клеще…

– Спасибо, Никита, – с улыбкой перебил его доктор Киллигру. – Но все это истины, известные даже школьнику. При чем здесь, простите, разврат и вседозволенность сексуальных отношений? Или я не правильно понял?

– Все вы правильно поняли. Если малярия, сонная болезнь, энцефалит есть та цена, которую платит человечество за свое научное любопытство к природе, то сифилис, СПИД, Эбола и, как я думаю, «тофити» – есть цена за сексуальное любопытство, а точнее, за самые извращенные его формы. Я имею в виду педерастию и близкий к ней «animal sex» [2]. Ни для кого не секрет, что восемьдесят процентов геев, да чего там, все мы медики и будем говорить прямо – педерастов, – наркоманы, а сорок процентов из них – носители вируса СПИДа. А в своих разнузданных мечтах многие из них не против «трахнуть» и какое-нибудь экзотическое животное. Отсюда и результат.

Никита специально говорил грубо и жестко, чтобы вызвать ответную реакцию. Высказывайся он мягче, сглаживая углы, мог бы получить уклончивый ответ.

А ему нужно было раззадорить собеседника, вызвать его на откровенность.

Сан Саныч перевел.

– Нет, ну зачем же прямо так… – не согласился доктор Киллигру. – Надо быть цивилизованным человеком и не валить все грехи мира на людей с другой сексуальной ориентацией. У меня нормальная сексуальная ориентация, но психологию геев я понимаю и не собираюсь их ни в чем обвинять. Что же касается «animal sex», то случаи его проявления известны с ветхозаветных времен. Еще в Древней Элладе многие пастухи «пользовали» своих коз. И, как видите, ничего страшного для человечества не произошло.

– А вот этого вы как раз наверняка утверждать не можете, поскольку, имея исторические данные о «козопользовании» древних извращенцев, у вас нет данных об «использованных» козах как вирусоносителях.

И этот факт сильно завышает вероятность того, что многие эпидемии в древности вызваны именно сексуальными межвидовыми извращениями.

Доктор Киллигру рассмеялся.

– Простите, Никита, но ваши сентенции выходят за рамки научного спора. У вас данных по вирусологии Древнего мира тоже нет. Поэтому обсуждать причины возникновения эпидемий в древности именно с этой точки зрения абсолютно бесперспективно и, скажем, ненаучно.

Никита чуть улыбнулся. Как легко американец заглотнул наживку! Теперь бы только не сорвался…

– Зато у меня есть данные по эпидемии лихорадки Эбола. Вы же не будете отрицать, что вирус Эбола испокон веков дремал в крови зеленых мартышек в лизогенной форме? И уж никуда вы не денетесь, а вынуждены будете признать, что «подарил» этот вирус человечеству некий старатель, два месяца впустую искавший в горах алмазы и от сексуальной тоски, будем говорить прямо, «трахнувший» зеленую мартышку?

Так почему этого не могло случиться с гориллой?

Американский вирусолог только развел руками.

– Вынужден признать, что не ожидал от российского санитара таких познаний. Да, действительно, патологоанатомические исследования останков злополучного старателя показали следы его сексуального контакта с зеленой мартышкой. Не очень чистоплотным был старатель, даже не помылся… – Доктор Киллигру брезгливо поморщился и вдруг неожиданно хохотнул. – Но, честно говоря, если все это экстраполировать на «тофити», то я не представляю себе того человека, который бы отважился.., гм.., с гориллой.

– Голь на выдумки хитра! – усмехнулся Никита и наконец задал один из тех вопросов, ради которых и затеял беседу:

– По-моему, в этот ряд можно поставить и всем известный вирус СПИДа. Насколько мне известно, такой вирус выделен из крови макаки-резуса, не правда ли?

Вирусолог ответил не сразу. Он долго крутил в руках мензурку, задумчиво глядя в никуда, и только вздыхал.

– Знаете, Никита… – наконец медленно проговорил он. – У меня на этот счет есть свое собственное мнение. Впрочем, эту версию в свое время выдвигали на страницах газет. Вирус, выделенный из крови макаки-резуса, очень похож на вирус СПИДа, но все-таки не тот. Мне кажется, что без вмешательства биоинженерии здесь не обошлось, слишком уж… А, да ладно. Не люблю домыслов, не подтвержденных фактами. Давайте лучше выпьем!

– Давайте! – с удовольствием согласился Никита.

Еще одного вопроса об искусственном происхождении вируса не понадобилось. Доктор Киллигру оказался даже честнее, чем он ожидал. – Оставим мартышек и горилл извращенцам!

Все рассмеялись.

Далее вечеринка покатилась по привычному руслу – с шутками, анекдотами, рассказами из жизни…

И Никита с удовольствием принял в ней участие.

Главное он выяснил. Последней точкой в его расследовании был разговор с доктором Киллигру, спланированный, как шахматная задача: «Белые начинают и делают ничью».

И теперь можно было смело констатировать, что вирус «тофити» имеет естественное происхождение.

Проводив поздно вечером изрядно подвыпившего американского вирусолога до госпиталя, Никита вернулся в бунгало в весьма благодушном состоянии.

Сан Саныч уже спал. Никита умылся под рукомойником и, завидуя храпу старого доктора, сел писать ответное письмо своей «зазнобе». Настрочив две страницы пустой похабщины влюбленного придурка, он написал: «Надоела мне эта Африка до чертиков. Скучаю без тебя». А затем добавил условную фразу: «Тоскую, тоскую, тоскую..» С двумя точками, а не с тремя.

Расписался и заклеил конверт.

Все. Его миссия закончена. Максимум через неделю Никиты Артемовича Полынова в Центральной Африке не будет. Отзовут.

Глава 2

Но все получилось по-другому, и письмо с условной фразой оказалось не нужным.

Утром, едва только взошло солнце, из деревни прибежал мальчуган и принес телеграмму. Принял ее Сан Саныч, встававший по привычке ни свет ни заря.

Прочитал, вздохнул и пошел будить Никиту.

– Никита! – потряс он санитара за плечо. – Вставайте!

– Что? – вскинулся на гамаке Никита. – Пациента привезли?

– Вставайте. – Сан Саныч не объяснил причины. – Умывайтесь, одевайтесь…

И только когда Никита, побрившись и с удовольствием поплескавшись под рукомойником, натянул шорты, надел рубашку, кроссовки, Сан Саныч отдал ему телеграмму.

ТЕТЯ АСЯ ПОГИБЛА АВТОМОБИЛЬНОЙ КАТАСТРОФЕ ТЧК ПОХОРОНЫ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОГО ТЧК ВЫЕЗЖАЙТЕ ТЧК Для Никиты эта телеграмма была что гром среди ясного неба. «Тетя Ася» – это не «дядя Коля». Что же это там такого должно было случиться у Веретенова, чтобы Никита бросал все и немедленно возвращался в Москву? Причем в гораздо более срочном порядке, чем если бы «дядя Коля скончался от инфаркта».

– Да… Такие дела… – тяжело вздохнул он. – Надо ехать, Сан Саныч.

– Естественно, поезжайте, – сказал Сан Саныч и внимательно посмотрел в глаза Никите. – Хотя, как мне кажется, смерть тетки вас не очень расстроила.

– Если по правде сказать, – на ходу плел небылицы Никита, мечась по бунгало и собирая в сумку вещи, – то с теткой у меня были не больно-то хорошие отношения. Вот дядю Колю.., дядю Колю жалко.

Хороший мужик. Одно непонятно – за что он тетку так любил? Мегера еще та…

Никита вдруг застыл посреди бунгало с сумкой в руках и посмотрел на Сан Саныча. Старый доктор сидел в плетеном кресле и молча, с грустью наблюдал за сборами своего санитара. Было в позе и взгляде Сан Саныча что-то такое, от чего у Никиты на мгновение защемило сердце. Потерянность, что ли? Понимание того, что Никита – последний русский человек, которого он видит в своей жизни? К нему-то даже в случае смерти никто по телеграмме не приедет…

– Вот что. Сан Саныч, – внезапно решил Никита, доставая из сумки документы и деньги и рассовывая их по карманам. – Мне с моим барахлом сейчас по аэропортам бегать будет не с руки. Лишняя обуза.

А вам, глядишь, и пригодится. Роста мы почти одинакового. Хватит вам ходить в армейских обносках чужой армии.

– Спасибо, – равнодушно поблагодарил старый доктор.

– Да, вот еще что… – Никита замялся, раздумывая – а стоит ли, будет ли у него время? – но тут же отмел прочь сомнения. Стоит. Подождет Веретенов, ничего с ним не случится. – Должок за мной перед вами, Сан Саныч, имеется.

– Если надумаете деньги совать, – с усмешкой покачал головой Сан Саныч, – не возьму.

– Какие деньги? А то я вас не знаю. Медикаменты-то я вам не все доставил.

– Ну а вы здесь при чем? – пожал плечами доктор. – Это теперь уже дело консула…

– При том. Сан Саныч, что я груз должен был не в консульстве оставлять, а адресату доставить, – отрезал себе пути к отступлению Никита. – Мы сделаем вот как. Я сейчас к американцам подамся, выпрошу у них грузовик…

– А дадут? – засомневался доктор.

– Если не дадут просто так, то за часть медикаментов – обязательно. А вас, Сан Саныч, я попрошу сходить в деревню, и пусть староста пару человек для погрузки предоставит. Надеюсь, это возможно?

– Это-то возможно… – вздохнул доктор. – Но послушайте, Никита, вам ведь в столице не до того будет…

– До того, до того, Сан Саныч. Давайте, идите в деревню. – Никита прихватил со стола маисовую лепешку и спрыгнул с веранды на лужайку перед бунгало. – И никаких возражений я слышать не хочу! – крикнул он, бодрым шагом направляясь в джунгли в сторону американского госпиталя и на ходу откусывая от лепешки. Когда-то еще придется поесть – сегодня предстоит суматошный день. Да и ближайшие дни будут такими же.

С грузовиком все решилось на удивление легко и просто. Главврач американского госпиталя доктор Брезенталь, едва только услышав, для каких целей понадобился грузовик, предоставил его Никите без всяких проволочек. Даже пожурил – почему, мол, раньше не обратился за помощью? Чем в значительной степени поколебал убежденность Никиты в абсолютной меркантильности американцев. Могут они, оказывается, быть и бескорыстными.

А Майкл, шофер миссии, белобрысый парень лет двадцати, даже обрадовался случаю уехать хотя бы на день из госпиталя. Непосредственной работы у него практически не было, и приходилось Майклу выполнять роль подсобного рабочего. А в чем она заключается при госпитале, где от неизвестной болезни в день умирает один-два пациента, нетрудно догадаться.

Доктор Малахов с корзинкой в руках поджидал грузовик на краю деревни. Рядом с ним стояли два вполне цивилизованно одетых негра – в шортах и цветастых рубахах – правда, босиком.

– Они по-английски понимают? – спросил Никита, выпрыгивая из кабины.

– Нет, – покачал головой Сан Саныч.

– А как же…

– Зато прекрасно понимают язык жестов.

Сан Саныч обернулся к неграм и махнул им рукой, показывая на кузов грузовика. Те беспрекословно полезли через борт.

– Ну вот и все… – со вздохом сказал старый доктор, пожимая на прощание Никите руку. – Был рад знакомству. Надеялся, что побудете подольше, но… – Малахов попытался усмехнуться, но на его лице проявилось лишь подобие кислой улыбки. – Вот возьмите, – протянул он корзинку, – я тут в дорогу собрал.

Вы ведь не завтракали, а путь – дальний…

Неожиданно старый доктор обнял Никиту, похлопал его по спине и тут же отпрянул.

– Счастливо.

– И вам счастливо оставаться, – сконфуженно пробормотал Никита. Никак не ожидал, что Сан Саныча так расстроит его отъезд. Вроде бы никаких предпосылок для этого не было. Месяц проработали вместе, но всегда Сан Саныч держал субординационную дистанцию. А вот поди же ты, во что расставание вылилось…

– Ты вот что, Никита… Если вдруг там, у себя дома, вспомнишь добрым словом чудного старика из Центральной Африки, – тихо проговорил Сан Саныч, глядя куда-то в сторону, – так ты уж, будь добр, черкни ему пару строк… Прощай.

Малахов махнул рукой, развернулся и побрел от деревни в джунгли. Седой, глубокий старик, напрочь забытый своей родиной.

«Напишу, – твердо обещал про себя Никита, глядя ему вслед, пока спина Сан Саныча не скрылась за деревьями. – Обязательно напишу…» Больше всего в словах старого доктора Никиту поразило обращение к нему на «ты». Никогда прежде доктор себе этого не позволял, хотя разница в годах у них была приличная.

Сорок лет. Во внуки Никита годился Сан Санычу.

Никита забрался в кабину, поставил рядом на сиденье корзинку и кивнул Майклу:

– Поехали.

Мощный «Катерпиллер» шел по извилистой грунтовой дороге в джунглях наподобие амфибии на воздушной подушке. Складывалось впечатление, что под колесами – ровное асфальтовое покрытие, а не разбитая колея в раскисшей рыжей глине, то и дело ныряющая в сизые пятна глубоких луж. Мотор еле слышно гудел на одной ноте, а грузовик лишь слегка покачивало, когда попадались особенно глубокие рытвины. Не машина, а сказка. Ни в какое сравнение не шла со старым «Лендровером» вице-консула. Правда, негры в открытом кузове чувствовали себя не совсем уютно – ветви то и дело хлестали по грузовику, сбрасывая им на головы морось росы. Зато Никита в кабине с работающим кондиционером ощущал себя на вершине блаженства. Он уже и забыл, что такое прохлада.

Майкл пару раз попытался завязать ни к чему не обязывающий дорожный разговор, но, наткнувшись на односложные ответы Никиты, якобы не очень хорошо знающего английский, включил магнитофон и, не обращая внимания на попутчика, весело подпевал какой-то рок-группе. От предложения разделить с Никитой завтрак из корзинки Сан Саныча Майкл отказался, зато с похвальной регулярностью раз в полчаса принимал из плоской фляжки «микстуру» от «тофити», предписанную доктором Брезенталем. Кстати, главврач американского госпиталя на полном серьезе обязал всех принимать алкоголь – и, может быть, поэтому никто из медперсонала пока не заразился.

Дважды грузовик, не снижая скорости, беспрепятственно миновал блокпосты – солдаты национальной гвардии лишь равнодушно проводили его взглядами. Для них было достаточно эмблемы Красного Креста на ветровом стекле. Никита в очередной раз подивился столь неестественно цивилизованному ведению войны – будь это в Европе, где-нибудь в Сербии или Хорватии, остов грузовика уже догорал бы на обочине. Правда, по слухам, пленных здесь иногда ели, но насколько эти сведения верны, Никита не знал.

Сан Саныч разговоры о каннибализме местных жителей не поддерживал.

В столицу приехали через два часа, и факт столь быстрого прибытия немного обескуражил Никиту.

Двенадцать часов, затраченные на дорогу месяц назад, когда он с вице-консулом добирался до российской миссии Красного Креста, не оправдывались никоим образом – ни малой скоростью «Лендровера», ни частыми остановками из-за пробуксовки в жидкой грязи. Да и дорога тогда вроде была другая, поскольку на ней, если память не изменяет, стояло четыре блокпоста…

Никита вспомнил настороженные взгляды исподтишка, которые вице-консул, Егор Семенович Ненароков, изредка бросал на него, крутя баранку, вспомнил его обтекаемо скользкие вопросы о жизни-бытии в России. Тогда он принял все это за обыкновенное «прощупывание» благонадежности русского подданного – на должность вице-консула назначались исключительно сотрудники ФСБ. Да, видимо, нечто другое было на уме у Егора Семеновича. Кому нужна в Африке благонадежность российского санитара?

Авось не времена КГБ…

Столица монархической республики в Центральной Африке представляла собой большую деревню с саманными хижинами – около сорока тысяч жителей, всего три заасфальтированные улицы, причем более-менее нормально для цивилизованного взгляда смотрелся лишь пятачок на центральной улице, где в деревянных свайных постройках располагались почта, полицейское управление и военная комендатура. К европейским сооружениям можно было отнести разве что дворец монарха, международный аэропорт да несколько сборных домиков иностранных консульств, расположенных на окраине столицы. Ни одним посольством монархическая республика в центре Африки пока не обзавелась.

Российское консульство выглядело самым захудалым. Небольшой участок земли, поросший сорной травой и обнесенный колючей проволокой, а на нем – сборный домик на пять комнат и небольшой, типа мини-ангара, металлический склад для гуманитарных грузов. Насколько понял Никита, единственной гуманитарной помощью, которую когда-либо имело на своем складе консульство, являлись медицинские препараты, направленные сюда российским отделением Красного Креста. Правительство же России со своей помощью монархической республике не спешило. Въезд на территорию консульства преграждали утлые ворота из сварных труб, а рядом, у калитки, был сооружен тростниковый навес. Здесь, сидя на скамеечке, нес охрану территории Российской Федерации в Центральной Африке пожилой чернокожий полицейский с автоматом Калашникова. Автомат лежал рядом на скамеечке, а полицейский веточкой лениво отгонял от лица мух.

Никита остановил грузовик у ворот, выпрыгнул из кабины и беспрепятственно прошел через калитку.

Полицейский и ухом не повел.

Из трех сотрудников консульства – консула, вице-консула и секретарши – на месте был только консул, Арнольд Семенович Родзиевский. Молодой мужчина, лет тридцати, явно согласившийся на службу в таком захолустье ради дипломатического стажа, однако на месте назначения быстро понявший, что с таким «стажем» продвижения по дипломатической службе не предвидится.

Арнольд Семенович сидел в своем кабинете и изнывал от жары. На кондиционер МИД поскупился, а вентилятор, даже работая на полную мощность, помогал слабо. Дверь в его кабинет была открыта, поэтому вошедшего в приемную Никиту он увидел сразу.

– Никита Артемович, здравствуйте! – крикнул он. – Проходите.

Никита аккуратно прикрыл за собой дверь кабинета, подошел к столу, пожал протянутую руку.

– Здравствуйте, Арнольд Семенович.

Консул не встал и сесть Никите не предложил.

Видно, надеялся побыстрее отделаться от посетителя.

– Вы телеграмму получили? Соболезную… Знаете, очень удачно получилось, что вы смогли к нам утром добраться, хотя, конечно, слово «удачно» здесь не к месту. Но поймите меня правильно – появись вы после обеда, я бы вам ничем помочь не смог. В стране военное положение, аэропорт закрыт на карантин…

А тут, если так можно сказать, счастливая оказия – через полтора часа с частного аэродрома вылетает самолет на Каир. Вот ваш билет.

Никита взял билет, сунул в карман. Действительно, счастливая оказия. По основному варианту «отхода» необходимо было пересечь границу с соседним государством в пяти километрах южнее столицы, а там на попутках добираться до аэропорта. При самых благоприятных обстоятельствах в Европу он бы вылетел поздним вечером.

– Спасибо.

– К сожалению, вице-консула сейчас нет, а то бы он подбросил вас до аэродрома. Но тут недалеко идти. Минут двадцать прямо по улице до самого конца.

А там – увидите.

– Спасибо, – повторил Никита.

– Не за что, – улыбнулся консул одними губами. – Это наша обязанность – помогать соотечественникам. Только вот один вопрос… Понимаете, рейс частный, и нам пришлось платить наличные… Конечно, Красный Крест перечислит эти деньги МИДу, а МИД нам компенсирует… Но когда это будет?

– Понимаю, – кивнул Никита. – Сколько?

– Четыреста долларов.

Никита молча достал деньги и расплатился, хотя знал, что на местных авиалиниях с него взяли бы от силы сотню. Но в его положении выбирать не приходилось. И все же столь явная спекуляция консула произвела неприятное впечатление. Плохо, когда государство вовремя не выдает зарплату своим представителям за рубежом. А еще хуже, когда дипломатические кресла занимают мелкие жулики.

На этот раз консул заулыбался не только губами, но и в глазах появились искорки благожелательности.

Он, наконец, встал и протянул руку.

– Всего вам доброго. Счастливо долететь.

Никита протянутой руки не заметил.

– Погодите прощаться, Арнольд Семенович, – сказал он и сел на стул. – У вас был один вопрос ко мне, а теперь и у меня к вам вопрос будет. Да вы садитесь, господин консул.

Родзиевский медленно опустился на стул, никак не проявляя своего недовольства. Выдержка у него была дипломатическая, непробиваемая, но взгляд стал недобрым.

– Я вас слушаю, Никита Артемович, – сухо сказал он.

– А дело вот в чем, Арнольд Семенович, – спокойно начал Никита. – Месяц назад спецрейсом из Москвы я доставил сюда груз медикаментов и медицинского оборудования для российского Красного Креста, единственным представителем которого в этой стране является доктор Малахов…

– Я вас понял, Никита Артемович, – перебил Родзиевский. – К сожалению, в настоящее время из-за распутицы доставить медикаменты доктору Малахову не представляется возможным. Не мне вам рассказывать, вы сами знаете, в каком состоянии здесь дороги. Как только закончится сезон дождей, мы отправим доктору все препараты и оборудование. Вы удовлетворены?

– Нет. Зачем решение проблемы откладывать в долгий ящик? – невозмутимо пожал плечами Никита. – У ворот стоит грузовик американской миссии.

Конечно, весь груз в него не поместится, но половину он сможет забрать и доставить доктору Малахову.

На лицо консула набежала хмурая тень.

– Вот что, господин Полынов, – официальным тоном проговорил он. – Пока еще в консульстве распоряжаюсь я. Поэтому решать, когда, куда и кому отправлять гуманитарную помощь Российской Федерации, буду тоже я. Вы доставили груз в страну – спасибо. Теперь можете возвращаться в Москву хоронить свою тетю. Всю ответственность за гуманитарную помощь я беру на себя. До свиданья.

– Да неужели? – нехорошо усмехнулся Никита. – Это с чего же вы взяли, что на медикаменты международного Красного Креста распространяется юрисдикция России? Это что-то новенькое…

Однако консул был еще тем пройдохой.

– Груз доставлен сюда российским самолетом, значит, за его сохранность отвечает наше представительство. Разговор закончен. Прощайте.

Родзиевский сидел неподвижно, с каменным лицом, и таким же неподвижным холодным взглядом в упор смотрел на Полынова. Мол, что ты можешь, букашка, против меня?

– Жаль… – искренне вздохнул Никита и встал. – Жаль, что не договорились…

Он протянул руку – якобы для прощания, но в последний момент выбросил ее вверх, схватил Родзиевского за шевелюру и сильным рывком припечатал лицо консула к столу. Придавив голову еще сильнее к столешнице и используя ее затылок как точку опоры, перемахнул через стол, где хватил консула за правую руку, дернувшуюся было к ящику стола. И ее тоже растопыренными пальцами изо всей силы припечатал к столешнице. Консул приглушенно взвыл.

– Ай, как плохо, как плохо… – посочувствовал Никита, одной рукой доставая из ящика стола пистолет «Макаров», а второй все еще прижимая голову консула к столу. – Личико вава, ручка вава… Не надо шалить, мальчик, на государственной службе.

Рывком за волосы он посадил Родзиевского и сунул пистолет в расквашенный нос.

– Никаких звуков издавать не советую, – мрачно порекомендовал Никита. – Во избежание осложнений.

Консул сидел ни живой ни мертвый, лишь ошарашенно моргал глазами. Видимо, с ним впервой обходились вопреки дипломатическому этикету.

Никита освободил брюки Родзиевского от ремня, завел ему руки за спину и привязал их к спинке стула.

Затем порыскал по ящикам стола и в одном из них обнаружил целый набор галстуков. Все правильно, как без них дипломату? Ну просто никак нельзя. Особенно при такой «недипломатической» встрече. Галстуками Никита привязал ноги консула к ножкам стула, а один, свернув в тугой комок, запихнул в рот вместо кляпа.

– Так-то будет лучше, – прокомментировал он, когда критическим взглядом оценил свою работу.

Консул неожиданно начал икать. Лицо побледнело, глаза стали закатываться.

– Ну-ну, – пожурил его Никита. – Зачем же в обморок шлепаться, как гимназистка? Никто на твою жизнь покушаться на собирается.

Он схватил с тумбочки сифон с водой, брызнул на лицо Родзиевского, пошлепал по щекам. Консул замотал головой, шумно, со всхлипами, задышал разбитым носом.

– Вот и ладушки, – удовлетворенно констатировал Никита, обшаривая карманы Родзиевского. – А вот и ключики от каморки папы Карло, – объявил он, извлекая связку ключей. – Какой из них от склада? Этот?

Консул отрицательно покачал головой.

– Нет? А этот? Ага, этот… Молодец, хороший мальчик, послушный. А вот этот, надо понимать, от ворот? Умница! Я тебе за послушание маленький подарочек сделаю. – Никита чуть развернул вентилятор и направил струю воздуха на лицо Родзиевского. – Вот видишь, как хорошо быть умным-разумным мальчиком. Ты посиди здесь тихонько полчасика, пока мы машину погрузим, и, если не будешь шалить, я тебя потом развяжу, хорошо?

Сунув пистолет в карман, Никита вышел во двор, отпер ворота и махнул рукой Майклу, чтобы тот заезжал. Полицейский на лавочке и на этот раз и бровью не повел. И правильно. Какое ему дело до белых людей? Он здесь поставлен экстерриториальность блюсти, а не в чужие дела нос совать.

Открыв склад, Никита присвистнул. Впрочем, нечто подобное он и ожидал увидеть. Половину гуманитарной помощи как корова языком слизала. Силен консул в бизнесе оказался, явно по стопам старших «товарищей» пошел. Жалко, конечно, что часть медикаментов «на сторону уплыла», но весь груз за одну ходку вывезти все равно бы не удалось, а на две ходки у Никиты не было времени. А тут в аккурат на машину будет.

Ребята из деревни, вопреки мнению о лености африканцев, работали на удивление споро. Да и картонные коробки с медицинскими препаратами, несмотря на свои габариты, были легкими. Майкл, естественно, в погрузке участия не принимал, сидел в кабине, слушал музыку и посасывал из фляжки «микстуру».

Никита же руководил погрузкой, то и дело бросая взгляды на улицу – не покажется ли секретарша или вице-консул. Но все обошлось.

Через полчаса погрузили последний ящик, накрыли машину брезентом, и довольные аборигены полезли в кабину.

– Счастливого пути! – махнул рукой Никита.

Майкл на прощание поднял ладонь, улыбнулся сквозь закрытое стекло, и «Катерпиллер», тихо урча мощным мотором, с элегантным достоинством крупногабаритного монстра выплыл за ворота.

Никита закрыл ворота, вернулся к складу и вытащил из кармана «Макаров». Вынув из пистолета обойму, он бросил его за порог склада, а обойму зашвырнул в густую траву на территории консульства. Затем закрыл склад и вернулся в кабинет Родзиевского.

– Вот все и закончилось, – весело объявил он с порога. Успешно проведенная операция настроила Никиту на мажорный лад. – А ты боялся…

Он вынул кляп изо рта консула, затем развязал его.

К удивлению, Родзиевский ничего не сказал. Достал платок и молча стал левой рукой вытирать окровавленный нос, мрачно глядя куда-то мимо Никиты. Правую опухшую кисть руки он держал перед собой на весу.

– Я рад, Арнольд Семенович, что мы расстаемся без гневных фраз, типа «мы еще встретимся!», – примирительно сказал Никита и положил на стол связку ключей. – Кстати, не советую после моего ухода звонить ни в полицию, ни в комендатуру. Иначе при аресте и дознании всплывет вопрос, куда же подевалась вторая половина груза. Я понимаю, что местным властям это до лампочки, но как к этому отнесутся в МИДе? Что же касается моего «длинного языка» в Москве, то кто поверит словам обыкновенного санитара о стяжательских наклонностях консула без веских доказательств? Да и мне сутяжничать с вами не с руки – одна морока. Так что бывайте здоровы!

Никита развернулся, чтобы уйти, и только тогда Родзиевский глухо сказал ему в спину:

– Пистолет… Пистолет верни. Он за мной числится.

– Найдешь на складе, – бросил через плечо Никита. – Естественно, без патронов.

В паркой духоте, отличающейся от такой же духоты в джунглях только тем, что сверху еще припекало солнце, Никита дошел по пустынной улице до конца и увидел аэродром. Обыкновенная, ничем не огороженная луговина, вероятно, ранее используемая местными жителями как выгон для скота. С краю поля стоял небольшой домик – надо понимать, здание аэропорта, а за ним метрах в двадцати виднелся средних размеров самолет, выкрашенный в темную, цвета грозовых облаков краску.

«Ан-24» в транспортном варианте, узнал Никита.

И куда только не занесло отечественную технику после развала сверхдержавы. В каких уголках земного шара эта техника теперь ни работает… И не работает тоже.

Никита направился к зданию и, подойдя ближе, заметил выглядывающий из-за угла капот оранжевого «Лендровера». А вот это уже грозило неприятностями.

Машину вице-консула Ненарокова после двенадцати часов мытарств на ней по джунглям он узнал бы и в густой череде автомобилей на Новом Арбате, а уж здесь тем более не спутал бы ни с какой другой.

Однако отступать было некуда. Расслабившись, как перед неизбежной дракой, Никита неторопливой походкой направился к зданию.

Когда до здания осталось метров двадцать, входная дверь распахнулась и на пороге появился улыбающийся вице-консул. В одной руке он держал небольшой черный кейс, а другой махал Никите.

– Здравствуйте, господин Полынов, – радушно приветствовал вице-консул. – А я вас жду!

Улыбка Ненарокова – с тонкими губами, растянутыми до ушей, и мелкими редкими зубами – напоминала оскал барракуды.

– Здравствуйте, – спокойно проговорил Никита.

Что еще за сюрприз приготовили ему господа российские дипломаты?

– Я сюда прямиком из президентского дворца, – радостно сообщил вице-консул. – Позвонил Родзиевскому, а он сказал, что вы уже на аэродроме… Как хорошо, что еще не улетели! – Он пожал руку Никиты и чуть задержал в своей. – Кстати, голос у Арнольда Семеновича был какой-то хмурый… Вы что, с ним не поладили?

– В цене на билет не сошлись, – буркнул Никита и посмотрел в глаза вице-консула. Что-то там, в зрачках Ненарокова, мигнуло, но что – то ли мимолетная растерянность, то ли такая же по краткости удовлетворенность, – Никита разобрать не смог. И то, и другое были как хрен и редька – друг друга не слаще.

– Ну, это ваши с ним проблемы, – отмахнулся вице-консул. – А у меня к вам дело государственной важности. Вот этот чемоданчик с дипломатической почтой необходимо срочно передать в Каир. Берите, берите.

Никита машинально взял плоский черный чемоданчик и внимательно посмотрел на него. Вес у чемоданчика был порядочный, а два цифровых замочка надежно берегли тайну содержимого.

– Бумаги много весят, – перехватил его взгляд Ненароков.

– Я в Каире останавливаться не буду, – попытался мягко отказаться Никита. – Первым же попавшимся рейсом улетаю в Москву.

– И не надо там останавливаться! – расцвел в улыбке вице-консул. – Тем более что с дипломатической почтой вам нельзя проходить через таможню без соответствующих документов. Поэтому в зале транзитных пассажиров вас встретит сотрудник российского посольства в Каире Игорь Петрович Постышев и в обмен на оказанную услугу вручит вам билет до Москвы.

Никита ничего не сказал. Интересно, вице-консул его что, за круглого дурака принимает? Впрочем, наверное, именно так и думает. А какие мысли могут быть у мелкого жулика, на пару с консулом ворующего медикаменты? И Полынову внезапно стало жаль Ненарокова. Профессионалам всегда жаль дилетантов, даже когда они противники.

Ненароков предупредительно распахнул перед Никитой дверь в небольшой холл здания частного аэродрома, вошел за ним следом. В холле у никелированной вертушки стоял бравый негр двухметрового роста в гвардейской форме и лихо заломленном берете на макушке. Стоял он, прислонившись к стене и опираясь на ствол швейцарской винтовки «ЗИГ» как на древко дротика. От безделья и беспросветной скуки парень, видно, совсем одурел и впал в полное безразличие. Танк мимо него пройди – и то не заметил бы.

Никита напустил на лицо апломб облеченного важным государственным заданием человека и пошел на гвардейца. На предъявленный билет негр даже не посмотрел, и, наверное, Полынов с Ненароковым беспрепятственно прошли бы на летное поле, не акцентируй Никита внимание на чемоданчике.

– Это дипломатическая почта, – поднес он кейс к глазам гвардейца.

Негр смотрел на чемоданчик тупым, бараньим взглядом.

– Дипломатическая почта, – повторил Никита по-английски и постучал по кейсу пальцами.

Наконец гвардеец очнулся и что-то спросил на местном наречии.

Ненароков бросил на Полынова укоризненный взгляд и коротко ответил на том же языке. Гвардеец отрицательно покачал головой и возразил. Вице-консул повысил тон и стал тыкать в лицо гвардейцу свои документы. Тут уж гвардеец окончательно пришел в себя и тоже стал говорить на повышенных тонах, тыча пальцем куда-то в сторону служебных помещений.

Вице-консул еще немного попрепирался с охранником, затем пожал плечами и, повернувшись к Никите, сказал:

– Вы идите, садитесь в самолет, я сам все улажу.

– А чемоданчик?

– Берите с собой.

И они разошлись. Ненароков в сопровождении «бравого» гвардейца направился к начальнику аэродрома, а Полынов через турникет вышел на летное поле.

Но к самолету Никита не пошел. Обогнув здание, он подошел к «Лендроверу», булавкой открыл замок багажника и, аккуратно положив кейс, захлопнул крышку. И только затем направился к самолету. «Эх, дурашка ты, дурашка… – в душе пожалел Полынов вице-консула. – Ну что тебе стоило забрать у меня кейс? Я тебе уж и так и эдак намекал, разве что костяшками пальцев по кейсу не стучал, как перед гвардейцем…»

На траве в тени самолета возле шасси сидело двое немолодых людей в старой аэрофлотовской форме.

Еще издали Никита услышал родную русскую речь.

– Привет, земляки, – сказал он, подходя.

Летчики повернули головы. Роднила их не только форма, но и усталые загорелые лица, и грустные взгляды, и ранняя седина. Разве что один был чуть постарше, лет сорока пяти, и с голубыми глазами, а второй – помоложе, но тоже за сорок, и кареглазый.

– Привет, – равнодушно отозвался тот, что постарше. – Из России?

– Ну а откуда же еще!

– Значит, уже не земляк, – вздохнул летчик. – Мы с Украины.

– А почему тогда по-русски разговариваете? – съязвил Никита. «Уроки» Стэцька Мошенко не прошли даром.

– А я лучше на старославянском заговорю, чем в принудительном порядке «забалакаю», – все так же равнодушно ответил летчик. – От нас что надо? Весточку, что ли, на родину передать?

– Да нет. Я – ваш пассажир. Сейчас билет покажу…

Никита зашарил по карманам.

– Не надо, – махнул рукой второй летчик, встал и ударил кулаком по фюзеляжу. Корпус машины отозвался гулом. – Алексей, прогревай моторы! Летим!

Тем временем первый летчик выбил из-под шасси колодки и, прихватив их, направился к люку.

– Ну, а ты чего, – обратился к нему оставшийся летчик, – особого приглашения ждешь?

– А что, так сразу и летим? – удивился Никита.

– Самое время… – Летчик выбрался из-под крыла и, прищурившись, посмотрел на небо. – Лучшего времени здесь, чем летать в грозу, нет…

– Никита, – представился Полынов и протянул летчику руку. Нравились ему эти простые, бесхитростные парни.

– Михаил, – назвался летчик, но руку не пожал. – Ты – врач?

Никита кивнул.

– С эпидемией боролся?

Никита снова кивнул.

– Тогда не протягивай руки.

Полынов рассмеялся.

– Таким образом «тофити» не заразишься. Вот разве что со мной переспать надумаешь, тогда есть опасность.

– Ишь, размечтался, – хмыкнул Михаил. – Знаешь такую поговорку: «Береженого и бог бережет»?

Тогда прикуси язык и залазь.

Уже на последней ступеньке трапа Никита оглянулся и сквозь стеклянные двери в домике аэродрома увидел спешащего на поле вице-консула. Никита повернулся и, стоя в проеме люка так, что левое плечо скрывал борт самолета, правой рукой помахал Ненарокову. При этом он состроил вице-консулу такую лучезарную улыбку, будто тот являлся ярчайшим представителем слабого пола.

Вице-консул нерешительно остановился и тоже помахал рукой, напоследок одарив Никиту своим «неотразимым» оскалом барракуды. Ничего другого, как подумать, что в левой руке Никита держит чемоданчик, он не мог.

– Чего застрял? – недовольно крикнул с земли сквозь рев набирающих обороты двигателей Михаил. – Давай быстрее!

Никита шагнул внутрь самолета.

Трюм транспортного «Ан-24» напоминал собой авгиевы конюшни. Хотя коней здесь вряд ли перевозили, но коз и баранов – точно. И, само собой, оружие, потому что к запаху навоза примешивался запах оружейной смазки. Впрочем, сейчас трюм был практически пуст. Лишь в хвостовой части лежало несколько джутовых тюков неизвестно с чем.

Михаил втянул в трюм трап, задраил люк.

– Садись! – перекрывая рев моторов на форсаже, Крикнул он Никите и указал на кресло возле входа.

В трюме было всего четыре кресла – по одному у каждого иллюминатора. Остальное пространство предназначалось исключительно для грузов. Нерентабельно в Африке возить людей.

– Сиди и с места не рыпайся, заразу не разноси! – поучал Михаил. – Ты парашютом пользоваться умеешь?

– Нет, – соврал Никита. – А что?

– Тогда молись богу, чтобы нас не сбили.

– Кто? Мятежники?

– И те, и другие. У них стрельба по самолетам что-то вроде развлечения. Мы им «стингеры» возим, а они нас ими же и сбивают. Война по-африкански называется!

Не зная, как отреагировать, Никита неопределенно хмыкнул. Со своими оценками здешней войны он уже не раз попадал впросак.

– Да, и последнее! – проорал Михаил, потому что рев двигателей стал невыносимым, фюзеляж мелко задрожал. – Запомни, когда прилетим в Каир, говори, что мы летели из Сомали! Понял?! Иначе тебе карантин обеспечен, а нас лишат лицензии до конца жизни!

Самолет наконец дрогнул и начал разбег.

Глава 3

Ни молния, ни «стингер» в самолет не попали, хотя потрясло «Ан-24» в грозовом фронте изрядно. Как на тренажерном вибростенде. И как только самолет на составные части не развалился, уму непостижимо.

После подобного испытания весь экипаж вместе с Никитой можно было смело зачислять в отряд космонавтов, если, конечно, за время отсутствия Полынова в России космическую программу не свернули окончательно и навсегда.

В Каир самолет прибыл поздно ночью, и, когда Никита ступил на бетон летного поля, ему показалось, что чище воздуха он не вдыхал никогда. Основательная тряска самолета подняла в трюме такую пыль, что дышать было невозможно, а Никита стал похож на скотника, только что вычистившего хлев. И воняло от него, как от настоящего козла.

В зале для транзитных пассажиров к Никите – как, впрочем, он и предвидел – никакой представитель российского посольства не подошел. Наоборот, чистенькие, ухоженные пассажиры шарахались от него, как от зачумленного. Естественно, Никита не стал разыскивать мифического Постышева, даже существуй таковой на самом деле. Он приобрел билет до Москвы на ближайший рейс и юркнул в туалетную комнату.

Здесь он умылся, а носатый араб с видимым отвращением более-менее вычистил его одежду – на стирку и глаженье времени до посадки в самолет не было, хотя соответствующая служба в аэропорту имелась.

Но следующий прямой рейс на Москву был почти через сутки, и Никита махнул рукой на свой внешний вид. Вонь уменьшилась, однако все равно ощущалась – от предложения араба взбрызнуть одежду освежителем воздуха Никита наотрез отказался. Эффект мог получиться убийственным. От сочетания запахов хвои и хлева пассажиров могло начать мутить и без воздушных ям.

К счастью, пассажиров в самолете было немного, а в салоне второго класса – вообще не больше десятка.

Никита сел в кресло у иллюминатора в свободном ряду, пристегнулся и, чтобы не вступать в разговоры со стюардессой, закрыл глаза, якобы собираясь спать.

Одного не учел – что летел он рейсом не российской авиакомпании, а германской. Стюардесса тотчас оказалась рядом, деликатно «разбудила» его и вежливо предупредила, что «отправляться в сон» он может только после взлета самолета и набора высоты. Заодно предложила одеяло. И все это она сообщила с такой радушной, лучезарной улыбкой, будто их «Боинг-747» был предназначен исключительно для перевозки грязных и вонючих пассажиров. Правда, при этом она стояла несколько поодаль и к Полынову не наклонялась.

Никита хотел было извиниться за свой внешний вид, но, наткнувшись на заученно приветливый взгляд стюардессы, понял, что ей абсолютно все равно, чистил ли ее пассажир прямо перед посадкой в самолет унитазы в общественном туалете или же попросту не мылся со дня своего рождения, соблюдая религиозный обет. Поэтому он не стал плести небылицы в свое оправдание и согласился взять одеяло.

Пронаблюдав в иллюминатор, как лайнер разгоняется по взлетной полосе и ложится на курс, оставляя слева по борту бесконечное море огней ночного Каира, Полынов накрылся одеялом и смежил веки. Теперь уже по-настоящему, без всякого притворства, хотелось спать. Прощай, Африка! Быть может, навсегда.

Все три часа полетного времени Никита проспал сном младенца. Разбудила его все та же неизменно заботливая стюардесса, указывая пальчиком на мигающие на стене надписи, регламентирующие поведение пассажиров перед посадкой. Никита послушно вернул спинку кресла в вертикальное положение, отдал стюардессе одеяло, пристегнул ремни безопасности.

И от нечего делать вперился в белесую предрассветную муть сплошной облачности за иллюминатором.

В душе имелось два страстных желания. Первое – содрать с себя одежду, залезть под душ и долго, с наслаждением, мыться. Второе было более прозаическим – страшно хотелось зевать. За неимением возможности немедленно осуществить первое желание, Никита вовсю осуществлял второе. Тем более что оно хорошо снимало боль в ушах, возникающую от перепада давления при снижении самолета.

Приземлились в потемках, но, пока самолет выруливал на стоянку, рассвело. В приподнятом настроении – и куда только зевота подевалась? – Полынов сбежал по трапу на бетонные плиты Шереметьева и зашагал к зданию аэропорта. Утренняя прохлада бодрила, а предвкушение, что не пройдет и часа, как он смоет с себя пыль и грязь Африки, настраивало на радужный лад.

Российский таможенник не отличался воспитанностью и вышколенностыо немецких стюардесс. При виде пассажира в мятых, грязных шортах и такой же по свежести рубашке глаза его вылезли из орбит, а нос брезгливо сморщился.

– Откуда ты такой взялся? – недоуменно рыкнул он.

А вот этого Полынов не любил. Органически не переносил чванства и высокомерия.

– Из Африки, однако, господин хороший, – состроил он лучезарно дебильную улыбку. – С международного симпозиума по вопросам разведения и выпаса племенных козлищ. Никак не слыхали, что ли?

– Оно и чувствуется… – Таможенник помахал у себя перед лицом раскрытым паспортом Полынова. – Где багаж?

– Однако с собой нетути, – изображая из себя крестьянскую простоту, развел руками Никита. – Мой багаж токмо по дипломатическим каналам идет.

– Проваливай! – Таможенник раздраженно швырнул паспорт на стойку. – Козлопас…

– Премного благодарен, – расшаркался Полынов. – Нижайше кланяюсь… Как погляжу, добрейшей вы души человек!

Таможенник не нашел слов, и Полынов побыстрее ретировался. «Ну уж на последующих пассажирах он душу-то свою „добрейшую“ отведет», – на ходу подумал Никита.

На площади у здания аэропорта Полынов остановился. Похоже, своей спешкой сам себе создал трудности. Слишком быстро добрался в Москву из Центральной Африки – вряд ли Веретенов ждет его так рано. А это значит, что встречающих не будет и надо добираться самому. С его же внешним видом плюс «экзотическим» запахом – проблема из трудноразрешимых. Впрочем, за доллары московские таксисты куда хочешь – хоть обратно в Центральную Африку – доставят. Знай только валюту отстегивай.

Так оно и оказалось. Не успел Никита оглядеться, как возле него затормозил потрепанный оранжевый «жигуленок». Передняя дверца распахнулась, и молодой чернявый водитель радушно предложил:

– Садись, подвезу!

Лицо у парня было простоватым, добродушным.

Именно с таким лицом частным извозом и заниматься – у клиентов больше доверия вызывает.

Полынов на всякий случай оглянулся – нет ли встречающих, однако площадь перед аэропортом была пустынна. Пассажиры с каирского рейса еще получали багаж, а других рейсов в столь раннее время, похоже, не было. Никита снова перевел взгляд на «Жигули» – оранжевый цвет машины ярко воскрешал в памяти «Лендровер» вице-консула Ненарокова, – поморщился, но, махнув на плохую примету рукой, сел на переднее сиденье и захлопнул дверцу.

– Алексей, – представился парень, трогая машину с места.

Полынов равнодушно кивнул. Вступать в пустые дорожные разговоры он был не намерен. А говорить, куда ехать, пока не стал – дорога на Москву здесь одна. Где-нибудь в центре придется убивать время до семи утра и лишь только затем можно будет позвонить по телефону.

Парень покосился на него, промолчал и увеличил скорость. За окном замелькали голубые от утренней дымки стволы берез и синие сосны. В столь ранний час шоссе было пустынным, и создавалось впечатление, будто едут они где-то далеко-далеко от столицы среди бескрайних лесов, и только асфальт дороги напоминает о цивилизации.

Не доезжая до Петербургского шоссе, шофер внезапно сбросил скорость и свернул на неширокую, петляющую по лесу дорогу. Полынов подобрался и в упор уставился на водителя.

– Это куда же ты, Леша, меня, молоденькую и неопытную, везешь? – криво усмехаясь, процедил он.

– А на дачу к Веретенову, Никита Артемович! – ответил парень.

Он глянул на Полынова, и они дружно расхохотались. Действительно, где-то здесь, на берегу Клязьмы, у Веретенова была дача.

– Конспиратор! – отсмеявшись, покачал головой Никита. – Не мог сразу представиться? Наиграешься еще в шпионы, надоест…

– Минутку, Никита Артемович. – Алексей достал из кармана сотовый телефон и набрал номер.

– Доброе утро, Роман Борисович! – сказал он. – Племянник дяди Коли только что прибыл. Да, да…

Минут через пятнадцать будет у вас.

Алексей спрятал телефон и повернул голову к Полынову.

– А что же вы без багажа, Никита Артемович?

– Хорошо, что ноги унес… – пробурчал Никита. – Сидел я в тюрьме в одной неназываемой стране как злостный российский шпиен. К счастью, удалось бежать через канализацию. Запашок ощущаешь?

– Есть немного, – согласился Алексей. Однако, несмотря на свою простоватую внешность, изобразить на лице искреннюю веру в откровенную «развесистую клюкву» ему не удалось. – Только почему-то их дерьмо навозом попахивает.

– Тебе-то откуда знать, как заграничное дерьмо воняет? – снисходительно усмехнулся Полынов.

– Да уж известно, – неожиданно серьезно ответил Алексей. – Приходилось нюхать…

Полынов промолчал и внимательно посмотрел на водителя. Не такой-то он и молодой – лет ему отнюдь не двадцать три от силы, как с первого взгляда показалось. Все тридцать точно будет. Ровесник. Зря с ним так, свысока, разговаривал…

Алексей снизил скорость, свернул с шоссе на неприметную дорогу и, остановившись возле опущенного шлагбаума, посигналил. Из сторожки вышел суровый милиционер с автоматом на груди, бросил взгляд на номер «Жигулей», затем – на водителя и махнул рукой кому-то в сторожке. Шлагбаум поднялся.

И Полынов еще раз непроизвольно отметил, что непростым, видимо, человеком был Алексей, если охрана правительственных дач знала и затрапезные «Жигули», и его самого.

Дача Веретенова выгодно отличалась от современных загородных резиденций власть имущих, больше похожих на крепости с глухими стенами и окнами, забранными пуленепробиваемыми жалюзи. Это была постройка еще того времени, когда в стране понятия не имели ни о киллерах, ни о криминальных разборках и дачи строили с балконами, соляриями, помпезными колоннами – то есть для отдыха на природе, а не с целью защитить жизнь. Здесь было все, что положено иметь загородному дому: большие окна, открытая веранда на первом этаже и широкая терраса на втором с видом на небольшой декоративный парк и излучину реки. Любил Веретенов простор и не собирался себя ограничивать четырьмя стенами, хоть, разумеется, и понимал, что найдется немало охотников посмотреть на него сквозь оптический прицел. Но настоящая охрана тем и отличается, что не мозолит глаза, а занимается своим делом.

Ворота дачи открыли двое штатских ребят из личной охраны. Открыли так же молча, как и милиционеры – шлагбаум при въезде на территорию дачного поселка, но эти, внимательно посмотрев на водителя, кивнули в знак приветствия. Алексей им ответил таким же кивком.

Лишь только шины «Жигулей» зашуршали по дорожке, как на крыльце появился хозяин дачи, Роман Борисович Веретенов собственной персоной. Худощавый, лысоватый мужчина лет сорока пяти, с большим крючковатым носом, немного сутулый, он на первый взгляд не производил впечатления. К тому же был он порывист в движениях, говорил быстро, отрывисто, иногда глотая слова, и от этого казалось, что он не имеет своего собственного мнения и всегда готов не только согласиться с чужим, но и принять любую точку зрения. Однако на деле все было абсолютно не так. Видимость покладистости не соответствовала делам Веретенова. Ни к каким политическим партиям – ни к левым, ни к правым, ни к центру – он не примыкал, а был, не только на словах, но и на деле, сторонником одного направления – здравого смысла. Именно поэтому его постоянно привлекали к работе в правительстве, когда требовалось провести в жизнь действительно государственное решение, и именно поэтому он долго на ответственных постах не задерживался. То есть его потенциал использовали по принципу: «сделал дело – гуляй подальше!». Причем под первой половиной подразумевалось нужное на данный момент правительству решение, а под второй – личные идеи Веретенова об укреплении государственности. Обжегшись таким образом пару раз, Роман Борисович тем не менее не отказывался на два-три месяца занять какую-либо ответственную должность, если видел возможность хоть как-то способствовать укреплению государства. Но именно эти осечки и привели Веретенова к мысли создать свою оперативную группу внешней и внутренней разведки, чтобы не быть слепым котенком в политических интригах и экономических аферах на самом высоком уровне.

– Спасибо, – поблагодарил Алексея Полынов, выбираясь из машины.

Алексей только кивнул.

Веретенов не стал ждать, пока Полынов взойдет на крыльцо. Быстро спустился по ступенькам и, хрустя гравием, направился к «Жигулям».

– С возвращением, Никита Артемович, – пожал руку Полынову, смотря в глаза острым, проницательным взглядом.

– С добрым утром, Роман Борисович.

– Как добрались?

– А вы не чувствуете? – саркастически усмехнулся Никита и сморщил нос.

– Н-да, некоторое амбре ощущается… – согласился Веретенов, но тут же дипломатично увел разговор в интересующую его сторону:

– К сожалению, я был вынужден вас отозвать раньше срока, но все же – как с вашим заданием? Удалось что-нибудь выяснить?

– А вот о делах, Роман Борисович, извините, но – только после душа, – отрицательно покачал головой Полынов.

Таких ответов Веретенов от подчиненных не любил. Дело, прежде всего – дело, а личные проблемы – потом. Так он жил сам, этого же требовал и от своих сотрудников. Жестким взглядом он заглянул в глаза Никите и встретил в них непреклонный отпор.

– Хорошо, – порывисто согласился Роман Борисович. – Я вас понимаю. Идемте.

Он подхватил Никиту под руку и увлек в дом.

– Мне бы свежую одежду, – сказал Никита. – И обувь…

– Хорошо, хорошо, – кивнул Веретенов и на ходу бросил Алексею:

– Алеша, подыщите, пожалуйста, что-нибудь подходящее Никите Артемовичу… Прошу, – распахнул перед Полыновым дверь. – Машенька! – позвал он из прихожей. – Маша!

Со стороны веранды чуть ли не мгновенно появилась молоденькая прислуга в темном платьице и белоснежном накрахмаленном кокошнике.

– Машенька, я вас попрошу, отведите нашего гостя в ванную комнату. – Веретенов повернулся к Полынову. – Я надеюсь, Никита Артемович, вы за полчаса справитесь?

– Постараюсь, Роман Борисович.

Следом за прислугой Никита прошел в ванную комнату, где, к своему удовлетворению, не увидел никаких новомодных штучек типа джакузи. Не вязались подобные излишества с обликом Веретенова. Да, все прилично оформлено: стены и пол в кафеле, краны и трубы никелем блестят, чистенько, аккуратно – но не более. Большая ванна, рядом – душ, умывальник, зеркало, на полочках – лосьоны, одеколоны, мыло, шампунь, бритвенные принадлежности.

– Раненько вы встаете, Машенька, – посочувствовал Никита.

– У каждого своя работа, Никита Артемович, – с улыбкой возразила прислуга. – В этом шкафчике – полотенца, здесь возьмете бритву. Вот, кстати, аптечка, если порежетесь. А в эту корзину бросьте одежду.

Вам ее постирать?

– Ни боже мой! – возмутился Полынов. – В мусорный бак вместе с обувью.

– Хорошо. Здесь мыло, шампунь, здесь мочалка.

Вопросы ко мне будут?

Вертелся на языке у Полынова вопрос, кто бы ему. спину потер, но он пересилил себя, прикусил язык и отрицательно помотал головой.

– Всего вам доброго, – кивнула головой прислуга и ушла.

И тогда Никита наконец осуществил свою мечту, ставшую настолько навязчивой, что никакие другие мысли в голову просто не лезли: содрал с себя одежду и шагнул под душ.

Минут пять он стоял под хлещущими теплыми струями, испытывая неимоверное блаженство, и только затем стал мыться, яростно сдирая с себя мочалкой пыль и грязь Африки. Намылил голову, плечи, грудь…

И вдруг резкая боль обожгла левое бедро. Уже зная, что он увидит на бедре, Никита смахнул с глаз мыльную пену и посмотрел.

Древесная пиявка, как ее называли в африканской деревне, внедрилась под кожу давно – припухшее место стало темно-багровым. Чертыхаясь и кляня про себя Африку на чем свет стоит, Полынов побыстрее домылся, насухо вытерся и заглянул в аптечку. Негусто. Набор медикаментов – почти как у Сан Саныча: лейкопластырь, йод, кровоостанавливающий карандаш, аспирин, анальгин, стрептоцид… Все понятно, зачем в аптечке в ванной комнате держать ту же вату?

Но Полынову от этого понимания было не легче. Обращаться напрямую к прислуге за скальпелем не следовало – сразу пойдут вопросы зачем, что да как…

А насколько опасен этот паразит, а не заразит ли Никита еще кого-нибудь…

Полынов повертел в руках маникюрные ножницы, вздохнул, отложил их в сторону. Затем взял одноразовую бритву, обломал пластик и обнажил двойное лезвие. Что ж, за неимением лучшего сойдет и это. Усевшись на край ванны, он прощупал припухлость, определяя, на какую глубину и какой длины нужно сделать разрез, и уже занес было руку, как в дверь постучали.

– Никита Артемович, я вам одежду на спинку стула у двери повешу, хорошо? – донесся голос прислуги.

– Спасибо, Машенька, – поблагодарил Полынов.

И, услышав ее удаляющиеся шаги, полоснул импровизированным скальпелем по бедру. Кожа, растянутая пальцами левой руки, распахнулась, и в открывшемся разрезе Никита увидел большую, около четырех сантиметров, нематоду. Нематода конвульсивно задергалась, и толчок почти мгновенно хлынувшей крови выбросил ее на вовремя подставленную ладонь.

Полынов поднес ладонь к глазам и внимательно рассмотрел паразита. Разрез он провел, прямо сказать, мастерски – лезвие бритвы не повредило нематоду. Другое было плохо – нематода оказалась достаточно взрослой особью, и сквозь полупрозрачную кожицу последнего сегмента просвечивались ее яйца.

Никита бросил паразита в раковину, раздавил лезвием и смыл водой в канализацию, с удивлением отметив про себя, что таких крупных нематод еще не видел. Затем свинтил рассекатель с гибкого душа и мощной струей воды, сцепив зубы, промыл рану. Насухо вытершись полотенцем, засыпал по методу Сан Саныча рану стрептоцидом и заклеил ее лейкопластырем. И, только тщательно убрав все следы операции – смыв кровь на полу и спрятав окровавленное полотенце в ворохе своей одежды, – он приступил к бритью.

Через сорок минут в свободном сиреневом спортивном костюме, новых кроссовках, гладко выбритый, благоухающий французской туалетной водой Полынов появился на террасе второго этажа. Веретенов поджидал его, сидя в плетеном кресле у журнального столика и попивая кофе из маленькой чашечки.

– Присаживайтесь, Никита Артемович, – указал он на кресло напротив и демонстративно посмотрел на часы. – Вы задержались на десять минут. Придется вам пить холодный кофе.

– Приношу свои извинения, Роман Борисович, – развел руками Полынов. – Никак не ожидал, что пыль Африки столь въедлива.

Он сел в кресло и огляделся. Вокруг расстилался типичный пейзаж среднерусской равнины – ближайшие домики были закрыты разлапистыми соснами, а слева, в просвете между молоденькими березками, виднелась неширокая гладь реки с лугом до самого горизонта на другом берегу. Разительный контраст с джунглями Центральной Африки. И все же что-то общее было между верандой бунгало Сан Саныча и террасой дачи Веретенова. Плетеные кресла, кофе на открытом воздухе, вид на лес с небольшой высоты…

От этих параллелей легонько защемило сердце.

– С кем имею честь беседовать? – полушутя осведомился он, пробуя кофе. Веретенов слукавил, напиток был еще горячим.

Брови у Веретенова подскочили.

– Как вас понимать, Никита Артемович?

– Самым прямым образом, – Никита отвел взгляд в сторону и усмехнулся. – Когда я улетал в Африку, вы были помощником секретаря Совета Безопасности.

– Ах, вот вы о чем! – рассмеялся Веретенов. К чехарде своих должностей он уже привык и относился к этому с юмором. – Теперь берите выше. Заместитель ответственного секретаря по делам СНГ. – Он поморщился. – Ранг повыше, однако возможностей влиять на события значительно меньше. Должность заместителя свадебного генерала при мертворожденной структуре исключительно с наблюдательными и рекомендательными функциями… Впрочем, вернемся к нашим делам. Я слушаю вас, Никита Артемович.

– В каком объеме вам докладывать, в полном или кратком? – спросил Полынов, ставя чашечку на стол.

– В полном объеме изложите в отчете, а пока обрисуйте в общих чертах, что удалось выяснить и на каком этапе вы были вынуждены прервать командировку. И насколько ваших данных достаточно для предварительных выводов.

Роман Борисович говорил четко, быстро, смотря в глаза собеседнику. Это была его излюбленная манера вести беседу, и она очень хорошо нивелировала все его внешние недостатки. Даже более – показывала превосходство Веретенова над собеседником.

– Хорошо, – Полынов подобрался. – Считаю свою миссию в Центральной Африке выполненной полностью. Ни один из сотрудников госпиталя американского Красного Креста не имеет отношения к каким-либо секретным службам. Это действительно медики, и они действительно занимаются борьбой с эпидемией «тофити». Более того, вирусолог госпиталя сумел идентифицировать вирус, вызвавший эпидемию…

– Это мне известно, – перебил Веретенов. – Вчера их медицинский центр во Флориде распространил пресс-бюллетень о том, что природным носителем этого вируса является горилла. Насколько этой информации можно верить?

– На девяносто процентов.

– Почему?

– Не вижу оснований для дезинформации. Вспомните, когда появилось сенсационное сообщение, что вирус СПИДа обнаружен у макак-резус? Именно в тот момент, когда в прессе начала разворачиваться широкая дискуссия о возможном искусственном происхождении вируса СПИДа. «Новость» о вирусе макаки-резуса позволила напрочь забыть пространные статьи специалистов и журналистов, выдвигавших весьма правдоподобные гипотезы о конструировании вируса с помощью генной инженерии. И хотя через два месяца было установлено, что вирус макак-резус хоть и похож на вирус СПИДа, но таковым на самом деле не является, дискуссию о возможном искусственном происхождении чумы двадцатого века уже никто не продолжил. Сработал закон журналистики – новость интересна, пока она свежа. В нашем же случае для появления аналогичной дезинформации предпосылок нет. Десять процентов я оставляю на возможную ошибку научных исследований – но никак не на подтасовку фактов. В честности и порядочности доктора Киллигру я уверен, хотя ни один человек не застрахован от ошибок.

– Так вы, Никита Артемович, полагаете, что для подозрений об искусственном происхождении вируса «тофити» оснований нет? – равнодушно спросил Веретенов.

И Полынов внезапно понял, что к проблеме «тофити» его шеф охладел буквально сразу же – стоило ему только начать излагать суть своих умозаключений.

– Пока нет, – твердо сказал он и уточнил:

– Пока нет опровержения выводов доктора Киллигру.

– Да-да… Да-да… – задумчиво кивал головой Веретенов, глядя куда-то в сторону отсутствующим взглядом.

Никита допил кофе, поставил чашечку на стол и посмотрел на шефа, все еще пребывающего в отстраненной задумчивости.

– Роман Борисович, позвольте праздный вопрос?

– Да? – словно очнулся Веретенов и посмотрел на Полынова с удивлением. – Можно и праздный, но, пожалуйста, поближе к нашей тематике. О хобби я предпочитаю говорить только на светских раутах.

– По самой что ни на есть тематике. Мне, конечно, приятно получать деньги, и очень даже неплохие, за мою работу. Но все же объясните, пожалуйста, зачем вам, частному лицу, данные об эпидемической обстановке в далекой центральноафриканской монархической республике, о направлениях в генной инженерии, о биологическом оружии, наконец? Я понимаю, когда на вас работает громадный штат агентов в политической и экономической сферах. Но – в биологии, медицине?! Зачем? Уж извините, но в ваши альтруистические побуждения я не верю.

– Правильно делаете, что не верите. – Веретенов вновь был собран, смотрел в глаза Полынова немигающим, колючим взглядом. – Я не отношусь к тем бизнесменам, которые, «урвав» у государства с десяток миллионов, драпают за рубеж. Если уж эта страна позволила мне обогатиться, то и не хочу быть перед ней в долгу. И здесь вы правы – отнюдь не из альтруистических побуждений. Я хочу жить в этой стране, а не бежать из нее. А для этого прежде всего нужно укрепить государственную власть – так, чтобы ее уважали и признавали как внутри страны, так и за рубежом. Биологическое оружие – это война. Война – это политика. А твердый политический курс – это стабильное государство. Появление любого нового оружия за пределами нашей страны – атомного или, как в нашем предполагаемом случае с «тофити», биологического – является угрозой национальным интересам нашего государства. И если в настоящий момент страна не может отстаивать свои государственные интересы в этой области, значит, это буду делать я. За свой счет. Вы удовлетворены?

Полынов кивнул.

– Ну а если так, тогда и мне позвольте задать вам, Никита Артемович, не менее праздный вопрос. Имеете ли вы какое-нибудь отношение к гибели Егора Семеновича Ненарокова?

– Кого?!

От неожиданности Никита выпрямился в кресле.

Удивила его не смерть вице-консула, а то, что этот факт всерьез не только заинтересовал, но и почему-то встревожил Веретенова.

– Вице-консула Российской Федерации в той самой монархической республике в Центральной Африке, из которой вы только что прибыли. Того самого человека, который посадил вас в пилотируемый украинским экипажем «Ан-24», взлетевший в одиннадцать сорок пять по местному времени с частного аэродрома рейсом на Каир.

Никита сглотнул слюну. Да уж, в проницательности и аналитическом мышлении Веретенову не откажешь. К тому же и информации у него более чем предостаточно.

– Каким образом погиб Ненароков? – спросил он.

– В двенадцать двадцать по местному времени, когда вице-консул подъехал к дворцу президента-императора, его машина была взорвана. По официальной версии, взрыв машины российского вице-консула является террористическим актом мятежников, направленным на дестабилизацию обстановки в стране с целью отсрочки решения некоторых иностранных государств снять с монархической республики изоляцию от внешнего мира. А вы что думаете по этому поводу?

– В двенадцать двадцать я летел в самолете на Каир, – спокойно сказал Полынов.

– Да, летели.

Веретенов просто-таки сверлил глазами Никиту.

– А вы бы, Роман Борисович, предпочли, чтобы в двенадцать двадцать взорвался «Ан-24» с вашим агентом, а не старенький «Лендровер» с вице-консулом?

– Попрошу подробнее, – жестко потребовал Веретенов.

Полынов поморщился и неторопливо, обстоятельно, со всеми деталями рассказал все.

Веретенов слушал словно вполуха, постукивая пальцами по столешнице и глядя куда-то в сторону реки. Но Полынов знал, что ни одно слово, ни одна деталь не ускользнут от его внимания. И еще он знал твердо, что «разгон» будет капитальный.

И не ошибся.

– Все? – прервал Полынова Веретенов в том месте, когда он «вернул» кейс вице-консулу, положив его в багажник «Лендровера».

– Все. Для полноты картины могу добавить лишь то, что никакой Постышев меня в аэропорту Каира не ждал.

– Никита Артемович, вы кем у меня работаете? – внезапно спросил Веретенов. Он снова смотрел в лицо Полынову холодным немигающим взглядом. – Джеймсом Бондом? Или экспертом по биологическому оружию? Вы прекрасно справились с заданием – и хотя результат получился отрицательный, но это тоже результат! На него затрачены деньги, время, людской потенциал. Так какое вы имели право рисковать полученной информацией и ввязываться в потасовку из-за каких-то медикаментов? А если бы вы не долетели? В случае вашей смерти пришлось бы начинать все сначала! При этом самое главное, что фактор времени был бы упущен. Поэтому запомните раз и навсегда: самый лучший разведчик – это тот, который работает головой! И я от вас требую и буду требовать именно этого. Для стрельбы и мордобития у меня предостаточно других людей.

Полынов слушал молча. Сидя в кресле, он вытянул ноги и, склонив голову, внимательно рассматривал свои кроссовки. Он все прекрасно понимал и признавал правоту Веретенова. Но нотаций не любил.

– Вы со мной не согласны? – спросил Веретенов.

Видел он своего сотрудника насквозь.

– Почему не согласен? – буркнул Никита. – Согласен…

– Знаете что, Никита Артемович, мы затеяли откровенный разговор, так извольте высказываться напрямик.

– Если вы так настаиваете… – передернул плечами Полынов. Глаз от кроссовок он по-прежнему не отрывал. – Тогда у меня будет еще один вопрос несколько не по теме. Вы прилагаете максимум усилий, чтобы возродить в стране государственность. Так вот, найдется ли в государственном аппарате обновленной сильной державы место таким дипломатам, как Родзиевский и Ненароков?

– Вам сколько лет?! – возмутился Роман Борисович. – Десять, пятнадцать, двадцать? Я надеюсь, имею дело со взрослым мужчиной, а не с инфантильным юношей! Во время работы извольте быть профессионалом и оставить эмоции в стороне! Приберегите их для девушек. Видите ли, ему вороватые сотрудники российского консульства не понравились.

Решил он помочь старенькому доктору Айболиту, лечащему в Африке больных обезьянок, которого эти самые бармалеистые дипломаты притесняют. Это не ваше дело! Извольте забыть сопливые сентенции, что красота спасет мир и что никакие радужные перспективы не стоят слезинки ребенка! Оставьте это моралистам и романистам! Вы…

Веретенов вдруг осекся.

– Что это у вас?

Полынов перехватил его взгляд и посмотрел на свой спортивный костюм. На светло-сиреневой материи у бедра проступило кровавое пятно.

– А… – деланно усмехнулся он. – Как это говорится: бандитская пуля…

– А если серьезно? Вам нужен врач?

– Я сам почти врач, – поморщился Никита, пропуская первый вопрос мимо ушей. – Мне нужен бинт, тампоны и кое-какие антисептики.

– Машенька! – кликнул Веретенов прислугу. – Машенька, предоставьте Никите Артемовичу бинты и медикаменты.

Никита встал.

– Сделаете перевязку, возвращайтесь, – в спину сказал ему Веретенов. – Разговор не закончен.

Когда через десять минут Полынов вернулся на террасу, за столиком с Веретеновым сидел его давешний знакомец Алексей. На полу возле его кресла стоял кейс, а на столике лежала объемистая пластиковая папка с какими-то бумагами. Роман Борисович с Алексеем пили кофе и неторопливо беседовали.

– Присоединяйтесь, Никита Артемович, – предложил Веретенов. – Кофе еще будете?

На столике стояли три чашечки.

– Буду, – кивнул Никита, сел и пригубил кофе.

– Что ж, закончим с одним делом и примемся за другое, – сказал Веретенов и выразительно посмотрел на Алексея.

Алексей поднял кейс, положил на колени и приоткрыл.

– Давайте сюда ваши документы, – сказал он Полынову.

Никита безропотно выложил на столик паспорт и удостоверение санитара российского Красного Креста. Алексей убрал документы в кейс и вместо них выдал новые.

Полынов взял паспорт, полистал. Все данные в паспорте остались прежние – за исключением прописки. Вместо мифической новгородской стоял штемпель московской.

Алексей, словно угадав его мысли, протянул связку ключей:

– От квартиры.

– Прописка временная? – спросил Никита.

– Все в нашем мире временно, – пошутил Веретенов. – Пользуйтесь, пока живы. А если не будете консулам морды бить, надеюсь, проживете долго.

– Спасибо на добром слове, – не преминул съязвить Никита.

– Премиальные, – продолжил Алексей и выложил на стол пачку долларов. – Пять тысяч. Остальные тридцать за работу будут перечислены сегодня на ваш личный счет в Проминвестбанке.

Никита сунул деньги в карман и, наконец, взяв со стола новое удостоверение, раскрыл его. «Руководитель оперативной бригады службы биологического контроля МЧС».

– Липа?

Он поднял глаза на Веретенова.

– Помилуйте, Никита Артемович, вы у меня когда-нибудь работали по фальшивым документам?

– Понятно, – кивнул Полынов. – Расту на глазах… От санитара сразу до руководителя опербригады.

Значит, обещанный отпуск мне не светит, а предстоит самая что ни на есть гнилая работа. Уж слишком мягко стелите да сладко кормите. Куда теперь, после Африки? В тундру?

– Не угадали, – натянуто улыбнулся Веретенов. – Место жаркое, но, надеюсь, так будет только в смысле климата. Алеша, обрисуйте ситуацию.

Алексей открыл лежащую на столике папку, достал сложенную карту, развернул и положил перед Никитой.

– Это карта Каменной степи. Ваш объект – поселок Пионер-5. Приблизительно две недели назад здесь зарегистрированы случаи массового каннибализма.

– Не понял?!. – ошарашенно вскинул брови Полынов. – Что значит – массового?

– Алеша не оговорился, – вмешался Веретенов. – Это действительно что-то страшное и необъяснимое.

Похожее на всеобщий психоз, когда люди превращаются в хищных зверей и начинают поедать друг друга.

Причем, простите за натурализм, так сказать, в сыром виде. Алеша, покажите фотографии.

Алексей извлек из папки черный пакет и вытащил из него пачку цветных фотографий весьма сомнительного качества. Снимал явно не профессионал – фотографии получились нечеткие, кое-где размытые.

Кроме того, фотосъемка производилась скорее всего с вертолета, причем с большой высоты, отчего заснятая местность смотрелась на них как планиметрия.

– Общий вид поселка, – прокомментировал Алексей первую фотографию.

Рыжую плоскость степи прочерчивала зеленоватая асфальтовая дорога, по обочинам которой четким пунктиром расположились одинаковые по размеру серенькие крыши домов. Лишь там, где дорога заканчивалась асфальтовым пятачком, крыши домов были побольше, там же находились непонятные в этой проекции сооружения, а чуть в стороне – круглое зеленоватое пятно.

– Жилые дома, – давал пояснения Алексей, водя карандашом по снимку. – Иридиевый рудник, обогатительная фабрика, полигон с отвалами породы.

Пока Полынов рассматривал первый снимок, Алексей перебрал всю пачку.

– Это не интересно, это – тоже… Ага, вот и вот.

Из всей пачки он оставил только две фотографии и одну из них протянул Полынову.

– Здесь, похоже, лежит труп.

Половину фотографии занимал фрагмент серой крыши дома, вторую половину – рыжая кремнистая земля. Обрез черепичной крыши словно рассекал распростертого на земле человека вдоль – из-под крыши виднелись скрюченная рука, колено и половина затылка. Ничто не указывало Полынову, что это труп.

Ну лежит себе человек, что с того? В джинсах, а что рука по плечо голая, так сейчас – лето, может, он в майке. Подскользнулся человек, упал, а его в этот момент и засняли. Либо «перебрал» сверх меры да прилег отдохнуть. В поселке все-таки вытрезвителей нет.

– А это – самый удачный снимок, – продолжил Алексей и показал последнюю фотографию.

Посреди асфальтовой дороги, раскинув руки и ноги, лицом вверх лежал еще один человек в камуфляжной форме. Изображение было сильно смазано, размыто, и черты лица лежащего не поддавались детализации. Над ним то ли склонился, то ли стоял на коленях голый, надо понимать, каннибал. Пространственной перспективы в снимке не было никакой, поэтому вообразить, что голый человек выедает у лежащего внутренности, никакого труда не составляло.

Тем более что на месте горла лежащего алело красное пятно. Более темные багрово-черные пятна на асфальте окружали его голову и плечи.

– Аэрофотосъемка? – спросил Полынов.

– Изображение получено со спутника с последующей компьютерной обработкой.

– Не верю, – поморщился Никита. – Похоже на фальшивку. Я видел снимок копейки на ладони, сделанный из космоса с расстояния девяноста километров. Четкость на порядок выше.

Алексей снисходительно улыбнулся.

– Не путайте образцово-показательную фотографию, сделанную при идеальном состоянии атмосферы, с этой. Летом в полдень над каменистым плато толща атмосферы по своим температурным характеристикам напоминает слоистый пирог. Отсюда разность плотности слоев и их оптических характеристик и как результат – размытость изображения.

– Все равно не убедительно. Погрешность компьютерной компиляции, наверное, около двадцати процентов?

– Пятнадцать.

– Ну вот, видите… Перекушенное горло, как вы его себе представляете, может оказаться на самом деле шейным платком. А склонившийся над упавшим от солнечного удара человеком вероятностный каннибал – не голым, а в майке телесного цвета. К тому же и не каннибал он вовсе, а сердобольный самаритянин, оказывающий пострадавшему посильную помощь.

– Были еще показания очевидца, – опять вмешался в объяснения Веретенов. – Местного жителя, в панике сбежавшего из поселка, когда на него набросились два каннибала.

– Почему – были?

– Потому, что очевидец на второчи день бесследно исчез.

– Даже так… – Никита в задумчивости поскреб затылок. – А не мог свидетель быть обыкновенным сумасшедшим, сбежавшим из дурдома? Знаете, сколько сейчас таких без вести пропавших? Веретенов глубоко вздохнул.

– Послушайте, Никита Артемович, вам дают вводную для вашей работы, а не просят оценить достоверность информации. Поверьте пока на слово, что основания для расследования весьма веские. Ну, например, почему Министерство обороны в срочном и особо секретном порядке окружило поселок пятидесятикилометровым кордоном своих спецподразделений?

Почему ФСБ отказывается предоставить даже минимальную информацию о событиях в поселке?

– Действительно, почему? – удивился Полынов.

– Единственное объяснение, которое я получил, воспользовавшись оставшимися связями в Совете Безопасности, так это то, что вот здесь, – Веретенов указал пальцем на карте, – к югу от поселка, находится особо секретный объект Министерства обороны. Что же касается других косвенных доказательств массового каннибализма в поселке Пионер-5, то, поверьте, в этой папке их предостаточно.

– А какое отношение все это имеет ко мне? Я не являюсь специалистом в области каннибализма.

– Зато вы, Никита Артемович, насколько мне известно, изучали результаты закрытых исследований в области генной инженерии, биологической трансмутации, а также воздействия СВЧ-излучения на мутагенность живой клетки.

– Вы полагаете…

– Именно это вам и предстоит выяснить, – твердо сказал Веретенов, глядя в глаза Полынову. – Поэтому мы сделаем так. Сейчас Алеша отвезет вас на квартиру, вы отдохнете и напишете подробный отчет о пребывании в Центральной Африке. А вечером внимательно проштудируете все эти документы.

Веретенов передал Полынову папку.

– За один вечер? – с сомнением покачал головой Никита, взвешивая на руке увесистый фолиант.

– Да. За один вечер. – Веретенов был непреклонен и необычно строг. – Потому что завтра в десять утра вас будут ждать в Министерстве по чрезвычайным ситуациям.

– Кто?

– Министр МЧС Александр Васильевич Снеговой.

Глава 4

Квартиру Полынову Веретенов купил в Гольянове, в панельной девятиэтажке семидесятых годов. Обыкновенная двухкомнатная квартира, отремонтированная без претензий на европейский класс, чистенькая, аккуратненькая, с мебелью. Даже более того, с посудой, постельными принадлежностями и, что совсем уж понравилось Никите, неплохим гардеробом, где все вещи соответствовали его размерам.

«Лишь бы только меня без меня не женили», – саркастически подумал Никита, засовывая испачканный кровью спортивный костюм в пустую корзину для грязного белья. Вариант с «супругой» отнюдь не исключался.

Натянув новые шорты, он обследовал все шкафчики на кухне, нашел кофемолку и кофеварку, а вот кофе в зернах не обнаружил. Был, правда, растворимый кофе. Вздохнув – ну что теперь поделаешь? – поставил на плиту чайник и открыл холодильник. В холодильнике, кроме прохладительных напитков, ничего не оказалось, однако беды в этом особой не было – на даче Веретенова ему презентовали два объемных пакета с продуктами. К тому же забивать холодильник продуктами не имело смысла – завтра-послезавтра предстояла длительная командировка.

Наскоро перехватив и запив завтрак чашкой растворимого кофе, Никита сел за работу.

До позднего вечера он скрупулезно составлял на компьютере отчет о своей работе в Центральной Африке, стараясь не упустить ни одной мелочи. При других условиях ему хватило бы и двух-трех часов, но жара в Москве стояла неимоверная. Похуже, чем в тропиках – там ее хоть как-то приглушали тропические ливни. Не спасала и минеральная вода со льдом – Никита пил стакан за стаканом, и вода тут же выступала на коже обильным потом. Проработав минут сорок и чувствуя, как мозги начинают свариваться вкрутую, приходилось забираться под душ. В эти минуты, стоя под прохладными струями, Никита мечтал, что, как только у него появится свободное время, он обязательно оборудует в квартире кондиционер.

С деньгами проблем не было, была проблема со свободным временем. Но именно его, похоже, и не предвиделось.

Закончив отчет, Полынов внимательно перечитал текст и остался весьма доволен содержанием. Изложенные факты позволяли однозначно классифицировать естественное происхождение вируса «тофити».

Причем с гораздо большей вероятностью, чем когда вся накопленная информация хранилась только в голове. Лишний раз Никита убедился, что информация, переведенная в текст, позволяет упорядочить умозаключения и гораздо четче представить решение проблемы.

Полынов сбросил файл на дискету, а всю информацию по вирусу «тофити» стер из памяти компьютера. Хотя она, при данном отрицательном результате, ничего секретного из себя не представляла. Однако не стоило «дразнить гусей», буде «случайный» пользователь ненароком заглянет в компьютер и увидит этот отчет. Ну что он тогда может подумать о деятельности Полынова? Известно что…

Покончив с отчетом, Никита позволил себе на часок расслабиться. Приготовил обед, поел, выпил рюмку «мартеля». Уж чем-чем, а спиртным, причем весьма доброкачественным, его обеспечили основательно – бар был заставлен бутылками коньяка, водки, различных вин. По такой жаре больше рюмки Полынов себе не разрешил, да и не любил он пить в одиночку. К тому же предстояло еще работать.

В очередной раз приняв душ, Никита настежь распахнул в кабинете окно и сел в кресло у журнального столика – знакомиться с документами из папки.

Ожидаемой прохлады вечер не принес, и шторы висели неподвижно, будто паруса во время мертвого штиля.

Содержимое папки можно было условно разделить на четыре части: описание поселка Пионер-5, представленное весьма основательно – от подробной карты до беллетризированного среза социальной жизни; скудные сведения о военной базе; копия протокола участкового инспектора районного центра Каменки о задержании очевидца кровавых событий в поселке; схема расположения спецподразделений, блокировавших чуть ли не половину территории Каменной степи.

Заочное знакомство с поселком и его бытом произвело на Никиту тягостное впечатление. Со времени закрытия рудника население Пионера-5 с восьми тысяч сократилось до двух – и эти оставшиеся, брошенные всеми и вся на произвол судьбы люди покорно и безмолвно вымирали, не смея перечить власти криминальной группировки, чьи порядки, установленные в поселке, сильно напоминали беспредельный разгул дичайшего феодализма. Нет, не хотел бы жить Полынов в поселке Пионер-5, по сравнению с которым жизнь в монархической республике в Центральной Африке казалась вершиной достижения человеческой цивилизации. Индифферентное отношение государственных органов к существованию феодальной вотчины господина Бессонова было понятно – не нужно изыскивать из бюджета средства для перепрофилирования предприятия или переселения людей с предоставлением им рабочих мест. Немного настораживало то, что три заявки господина Бессонова на приватизацию рудника регулярно отклонялись со ссылкой на закон о стратегических объектах, не подлежащих приватизации, хотя несколько десятков гораздо более серьезных объектов в Сибири, на Кольском полуострове и Дальнем Востоке были переданы в частные руки, причем за гораздо меньшие суммы, чем предлагал господин Бессонов. Поражало другое – детальная осведомленность ФСБ о происходящих в Пионере-5 социальных процессах при полном попустительстве существования криминальной группировки. И в то же время, как бы в противовес бездеятельности, – сверхоперативность по блокаде Каменной степи, когда поступили первые сведения о каннибализме.

Операция по оцеплению объекта напоминала акцию спецподразделений ГРУ при захвате Кабула – транспортными самолетами в район Каменной степи была высажена пятитысячная группа десантников, буквально за полчаса блокировавшая площадь в триста квадратных километров. Не удивительно, что такая слаженность и оперативность действий частей Российской Армии, практически утратившей свою мобильность, вызвали заинтересованность Веретенова.

Да что там заинтересованность – она не на шутку встревожила Романа Борисовича, если он в срочном порядке решил отозвать Полынова из командировки.

Уж слишком события в Каменной степи напоминали хорошо разработанный и отрепетированный сценарий.

Не остались в стороне и Соединенные Штаты, высказавшие по дипломатическим каналам обеспокоенность проведением Россией военных учений, о сроках которых, вопреки существующим соглашениям, их заранее не уведомили. Ответ американцы получили незамедлительно, и был он составлен в лучших традициях дипломатической казуистики. Во-первых, контингент войск, принимающий участие в учениях, не достигает по своей численности обусловленного двусторонним соглашением. Во-вторых, в учениях не используется тяжелое наступательное вооружение, такое, как танки, ракетные установки, авиация. В-третьих, характер учений под кодовым названием «Карантин» по своей направленности больше соответствует задачам гражданской обороны, поскольку их целью является локализация предполагаемого ядерного взрыва на территории России и отработка личным составом методов дезактивации зараженного участка. В будущем году Министерство обороны предполагает провести еще одно подобное учение – и, если американская сторона изъявит желание, оно может быть реализовано совместными силами.

Насчет численности контингента пресс-бюллетень Министерства обороны явно дезинформировал американцев, однако уличить в этом Вооруженные силы России было практически невозможно. Ну как из космоса пересчитать личный состав, если он с головой закопался в кремнистую почву? Другое дело – техника. На фотографиях со спутника Полынов насчитал одиннадцать бэтээров, пять «уазиков», восемь бензозаправщиков, три полевые кухни и четыре штабных вагончика. Все. Как говорится, к целям и задачам «учений» не подкопаешься.

Российская пресса к событиям в Каменной степи отнеслась весьма прохладно, ограничившись короткими сообщениями. Оно и понятно – что можно написать о военных учениях в безлюдной, мертвой по своему определению, пустоши? Тем более что техника в них не участвует, а стрельбы по мишеням не намечается? Ну кому это интересно? Армейская рутина, мучение для солдат, а не учения…

Однако Полынов думал по-другому. Слишком много «жареных» фактов оказалось в его руках, чтобы отнестись к армейским учениям так же, как российские журналисты. Схема расположения окопов представляла собой почти идеальный эллипс, в фокусах которого находились поселок Пионер-5 и остатки разрушенной военной базы. Этакая траншея почти в шестьдесят километров – она-то зачем нужна при оцеплении предполагаемого ядерного взрыва? А потом, если вся техника сосредоточена у штабных вагончиков, то почему бензовозы практически равномерно распределены по периметру оцепления и зачем их вообще так много? Для дилетанта, конечно, это – загадка, но не для профессионала.

Пожалуй, самым слабым документом оказался протокол задержания очевидца вспышки массового каннибализма в поселке Пионер-5. Впрочем, иного от участкового инспектора ожидать и не приходилось.

Скучным, канцелярским языком участковый инспектор изложил в протоколе, что восьмого августа в двадцать два часа десять минут в опорный пункт номер три районного отделения милиции явился гражданин Осипов Евгений Юрьевич, житель поселка Пионер-5.

Был он явно в невменяемом состоянии, бессвязно кричал о массовых убийствах в поселке и поедании трупов, плакал, гневно требовал направить туда роту солдат для уничтожения людоедов с плоскими лицами, плоскими зубами и плоскими ногтями. В двадцать два часа пятьдесят минут вышеозначенный гражданин Осипов Е. Ю. был передан бригаде психоневрологического диспансера, о чем составлен акт сдачи-приемки пациента за подписью дежурного психотерапевта Белозерцева И. К. и участкового инспектора лейтенанта милиции Кривулина М. Т.

Самым любопытным в протоколе Полынову показалось упоминание о «плоских» зубах и ногтях людоедов. Такого участковый инспектор выдумать не мог и явно записал со слов очевидца, вероятно, не один раз повторявшего столь «оригинальные» приметы. Никита попытался представить по этому описанию каннибалов, и получилась весьма неприглядная картина.

Чтобы и без того плоские зубы и ногти людей могли стать особой отличительной чертой, они должны быть непомерно огромными. В таком случае весьма «симпатичными» ребятами были эти каннибалы, если, конечно, не являлись плодом больного воображения гражданина Осипова, как трезво рассудил участковый инспектор. И совершенно правильно рассудил – на его месте так поступил бы любой здравомыслящий человек.

И все же, несмотря на наличие столь одиозного протокола среди серьезных документов, самым темным пятном в операции «Карантин» выглядела военная база. До девяносто первого года здесь располагался особо засекреченный резервный командный пункт запуска баллистических ракет. В самый разгар пацифистской вакханалии в СССР резервный командный пункт был ликвидирован. Оборудование полностью демонтировано и скорее всего «успешно» продано за рубеж – а вот здания и сооружения почему-то не уничтожены. В начале девяносто второго года здесь обосновывается некая группа "С", и с тех пор база носит название точка «Минус», причем режим секретности остается для нее по-прежнему наивысший.

Чем занималась группа "С" на точке «Минус» и почему в июне девяносто третьего, просуществовав без малого лишь полтора года, точка была полностью ликвидирована, людям Веретенова узнать не удалось.

Единственным документом, дающим хоть какую-то ниточку для дальнейшего расследования, был список лиц, допущенных к информации по точке «Минус».

В списке значилось восемь фамилий. Против пяти стояли однотипные пометки – погиб при выполнении ответственного задания четырнадцатого июня девяносто третьего года. Дата гибели совпадала с днем ликвидации точки «Минус». Судьба остальных трех человек была неизвестна.

Закончил ознакомление с документами Полынов около полуночи. Аккуратно сложил листки в папку и запер ее в сейф под баром с напитками. Затем налил полстакана «мартеля», разбавил его тоником из холодильника и, открыв на кухне балконную дверь, вышел на балкон. Наконец-то, впервые за последние полтора месяца, он ощутил дуновение прохладного воздуха.

Все-таки есть существенная разница между летом в тропиках и летом в средней полосе России. Особенно ночью – днем жара практически одинаковая…

Никита оперся о перила и, отхлебывая из стакана, осмотрелся. Узкий дворик между двумя девятиэтажками был засажен молодыми березками, их густые кроны достигали четвертого этажа. В обманчивом свете луны казалось, что можно спокойно перелезть через перила, по серебристо-зеленым холмам крон дойти до стены дома напротив – и, постучавшись кому-нибудь в окно, попроситься в гости. Полынов вздохнул. Похоже, он здорово заработался, если подобные бредни лезут в голову. Так и крыша поехать может.

Никита вернулся в кабинет и включил телевизор.

Выбрав программу с концертом эстрадной музыки, приглушил звук и сел в кресло. Хотелось отвлечься, отключить хоть на время перегруженный информацией мозг, но ничего не получилось. Не отвлекала музыка, а дебильные фразы из современных песен – раздражали.

Никак не ожидал Полынов, что в списке группы "С" ему встретятся две знакомые фамилии. Полгода после окончания института – до призыва в армию – Никита проработал младшим научным сотрудником в институте молекулярной биологии АН СССР в Пущине в отделе цитологии простейших организмов.

Научный сотрудник Валерий Васильевич Лаврик, значившийся среди погибших на точке «Минус», работал в том же отделе в соседней лаборатории. Был он натри года старше Полынова, и, кроме науки, его ничего в жизни не интересовало. Дневал и ночевал в институте, редко появляясь в общежитии. Помимо своей непосредственной работы по запланированной тематике, он вел еще пару хоздоговорных работ, а по ночам проводил сугубо личные исследования. На рабочем месте и спал, поставив в лаборатории раскладушку – а в дневное время предусмотрительно прятал ее от бдительного ока инженера по технике безопасности. Направленность личных исследований Лаврика была за пределами общепризнанных современных научных представлений – кажется, что-то о взаимном влиянии биологических полей на межвидовую мутацию организмов, что, по мнению многих сотрудников института, граничило с мистикой, а также с высмеянными в свое время идеями академика Лысенко. Впрочем, в то время Никиту не интересовали проблемы его коллеги – в его жизни случился бурный роман с лаборанткой Лилечкой, и все научные дебаты в институте пролетали мимо его сознания. В памяти сохранились лишь беззлобные шутки коллег, интересующихся у Лаврика в «курилке», когда же он наконец вырастит на дубе арбузы, передаст народному хозяйству технологию выведения высокоудойных индюшек или повысит яйценоскость баранов. Лаврик не обижался, лишь смущался как-то по-детски, даже не пытаясь отшучиваться. Казалось, что так будет продолжаться вечно, – но однажды на одном из ученых советов института завлабораторией генетики доктор наук Вениамин Аркадьевич Петрищев со всей мощью своего авторитета обрушился на бредовые, по его мнению, исследования доморощенного «гения», позорящего честь отечественной науки. Чем закончилось противостояние доктора наук и неостепененного научного сотрудника, Никита не знал – забрали служить в армию. А там – вербовка КГБ, спецшкола, которую окончить так и не довелось из-за перемены в стране власти… Но это – уже другая история. А вот что же такого экстраординарного должно было произойти в институте, чтобы фамилии Петрищева и Лаврика оказались в одном списке группы "С"? Как так могло получиться, что после столь «знаменательного» заседания ученого совета они вдруг стали работать в одной команде, да еще на военное ведомство – и не просто так, а на особо засекреченной точке? В «гений» Петрищева Никита не верил – знал, как тот нещадно эксплуатировал свой коллектив, самым наглым образом присваивая идеи подчиненных. Ни одна научная статья не отправлялась в печать, если первым в списке авторов не стоял завотделом. Вероятно, весьма неординарных результатов удалось добиться Лаврику, поскольку оборотистый Петрищев тут же к нему приклеился. Может, даже и извинения Лаврику принес, а тот и растаял – на удивление мягким и бесхребетным был Валерий Васильевич… Был. И, наверное, открыл нечто такое, что и привлекло внимание военного ведомства. Уж, конечно, не из области выведения популяции высокоудойных индюшек – но, видимо, «плоскозубые» каннибалы имели к его открытию прямое отношение…

Так что Веретенов действительно имел серьезную причину отозвать из командировки именно Полынова, хотя о том, что Никита лично знал Лаврика и Петрищева, Роман Борисович вряд ли имел сведения.

Полынов не торопясь допил коктейль, выключил телевизор и направился в спальню. Утро вечера мудренее, как справедливо заметили еще древние славяне. Но, уже засыпая, Никита неожиданно подумал о некоей схожести ситуаций в Центральной Африке и в Каменной степи. И там – карантин, и здесь; там – каннибалы, и здесь… Разве что карантин в Каменной степи проводится с беспрецедентными в истории эпидемий мерами предосторожности.

* * *

Проснулся он от ощущения, что в квартире находится посторонний. Самое главное, как обучали его в спецшколе, при любых неожиданностях ровно дышать – во всех смыслах. Так Никита и поступил – минуту-две неподвижно лежал в постели, не меняя ритма дыхания и изображая из себя спящего человека.

А сам оценивал обстановку. Посторонний вел себя в квартире по-хозяйски, ходил по кухне, звенел посудой. Либо – «свой», либо очень уж уверенный в своем превосходстве «чужой». Для появления в квартире столь наглого чужака вроде бы предпосылок не было.

Значит, звенеть посудой могла та самая «жена» для прикрытия, хотя и для ее появления, с точки зрения Никиты, основания отсутствовали. Но, опять же, с его точки зрения.

Полынов встал с кровати и, не таясь, босиком прошлепал по коридору. Если уж незваный гость ведет себя столь беспардонным образом, то хозяину – сам бог велел.

На кухне у плиты возился Алексей.

– Доброе утро, Никита Артемович, – не оборачиваясь, сказал он. – Вы с чем гренки будете – с маслом или джемом?

– С кофе, – буркнул Никита. – Доброе утро.

Он отвернулся и направился в ванную комнату. Лучше бы его «женили»… Непонятно почему, но Алексей вызывал у него раздражение. Может, потому, что при знакомстве с ним Никита обмишурился, теперь взыграло обиженное самолюбие?

«Изволь на работе эмоции давить в зародыше», – попытался настроиться на спокойствие Никита, но ничего не получилось. Месяц в Африке, когда он вынужден был держать себя в руках и не проявлять никаких чувств, кроме положительных, давал о себе знать.

Не помогла и «разрядка» с мордобоем консула. Это так – вроде разминки… Врут отечественные психологи, что надо побольше улыбаться и поменьше злиться – тогда, мол, больше проживешь. Ерунда. Уравновешенность потому так и называется, что достигается балансом положительных и отрицательных эмоций.

Нет баланса – возможен психический срыв. Не напрасно во многих японских фирмах в отдельной комнате установлено чучело начальника – задень подчиненный так «накивается» своему боссу, столько улыбок ему подарит, что потом с превеликим удовольствием кулаками над чучелом поработает. Говорят, некоторые чучела чаще, чем раз в неделю, меняют…

Когда Полынов вышел из ванной комнаты – гладко выбритый и причесанный – стол на кухне уже был сервирован. Маленькие бутерброды с ломтиками обезжиренной ветчины и перьями молодого салата, гренки, сливочное масло в масленке, джем в вазочке и, естественно, две чашки растворимого кофе.

– Прошу, – жестом пригласил Алексей к столу.

– Ты у меня никак домохозяйкой устроился? – сумрачно спросил Полынов, усаживаясь на табуретку.

– По совместительству, может, иногда и буду, – обезоруживающе улыбнулся Алексей. – Нам предстоит работать в паре.

– Ага, – равнодушно согласился Никита, отхлебнул кофе и взялся за бутерброд.

– До выезда на встречу с министром МЧС у нас есть пятнадцать минут, – сказал Алексей, намазывая гренок джемом. – У вас ко мне вопросы будут?

– Ага, – опять сумрачно изрек Никита.

– Я вас слушаю, Никита Артемович.

Полынов дожевал бутерброд, запил глотком кофе.

Затем тяжело вздохнул, отодвинул чашку в сторону и, уперев локти в стол, уставился в Алексея недобрым взглядом.

– Как бы это тебе поделикатнее объяснить, чтобы по морде не съездить…

– Не понял? – изумился Алексей.

– Я вроде бы по возрасту тебе в отцы не гожусь, да?

– Да. – Алексей был необычно серьезен. Будто на самом деле собрался драться. – Если интересуют анкетные данные, то мы – одногодки.

– Тем более, – сказал Никита, отметив про себя, что опять ошибся – он считал себя где-то года на два старше. – Так вот, если нам предстоит работать в паре, то я должен тебе абсолютно доверять, правильно?

– Правильно.

– Тогда мы либо переходим на «ты», либо работать вместе не будем.

Алексей натянуто улыбнулся.

– Хорошо, Вы… Ты полагаешь, что именно в таком случае сможешь на меня положиться с большей уверенностью?

– Вероятность увеличивается, – сухо заметил Никита, поднял чашку с кофе, как рюмку, и, кивнув Алексею, словно сказав тост, отхлебнул.

– Что ж, пусть будет так, – кивнул Алексей и, повторив жест Никиты, пригубил из своей чашки. – Надо понимать, ты так шутишь? Или встал не с той ноги?

– Или – или, – пожал плечами Никита.

– Чувствую, с тобой обхохочешься… – Алексей поставил чашку на стол, посмотрел на часы. – У нас осталось десять минут. Вопросы по материалам папки будут?

– Вагон и маленькая тележка.

– Придется ограничиться маленькой тележкой. На вагон времени нет.

– Вот так всегда, – невесело констатировал Полынов. – Вначале дров наломаем, а потом разбираемся, лес ли мы рубили или сарай завалили… – Он взял очередной бутерброд. – Удалось выйти на след кого-нибудь из группы "С"?

– Пока нет. Ведется разработка.

– Ясно… Тогда откуда такая уверенность, что на точке «Минус» занимались созданием биологического оружия?

Алексей сдержанно улыбнулся.

– Биологическим оружием целенаправленно не занимаются нигде в мире. Обычно оно получается в виде побочного эффекта. Как нам кажется, на точке «Минус» велись исследования в области генной инженерии, и, вполне возможно, результаты исследований проверялись на преступниках, приговоренных к смерти.

– Не понял? – вскинул брови Полынов. – И намека на подобное я в материалах папки не встретил…

Алексей недовольно поморщился.

– Это пока только догадки, основанные на косвенных данных и предварительных выводах. Когда детали уточнят, я тебе сообщу.

– Буду надеяться…

Полынов повеселел. То, что Алексей «прокололся», сообщив непроверенные факты, лучше всего подействовало на настроение. Не имел права Никита приступать к делу, основываясь на домыслах. Только достоверные сведения могли обеспечить непредвзятость в оценке событий. Обыкновенный все-таки человек Алексей, и это радовало. С таким напарником можно сработаться, потому что нет хуже ситуации, когда действуешь в паре с идеальным агентом. Он, как робот или фанатик, – все, вплоть до жизни, своей и твоей, отдаст ради цели. Но между понятиями «рисковать жизнью» или «отдавать ее» – существенная разница, и Полынову отнюдь не хотелось умирать в качестве подсадной утки ради удовлетворения любознательности Веретенова, который еще неизвестно как использует добытую информацию.

Для Никиты все сразу стало на свои места. С исходными данными на разработку он ознакомился, а досужие гипотезы его не интересовали. Строить версии – его прерогатива.

– Тогда у меня вопросов больше нет, – сказал он. – Есть задание. В списке группы "С" фигурируют две фамилии – Лаврик и Петрищев. Некогда они работали в институте молекулярной биологии в Пущине.

Выясни по своим каналам направление их исследований перед тем, как они ушли из института. Особенно меня интересуют работы Лаврика, проводимые им вне плана. Кстати, не исключена вероятность, что в группе "С" числился еще кое-кто из бывших сотрудников этого института.

– Хорошая ниточка, – уважительно кивнул Алексей. – Спасибо за наводку. Сделаем.

Полынов допил кофе и встал.

– Благодарю за завтрак. Я готов. Надеюсь, по такой жаре к министру можно явиться без пиджака?

– Можно, – согласился Алексей, начиная убирать со стола. – Но не в джинсах и тенниске.

Никита критически окинул взглядом напарника.

– А сам-то?

– А меня туда не приглашали! – рассмеялся Алексей. – Я буду при тебе в качестве шофера. Причем везу лишь туда, а дальше – изволь все сам.

– Ну-ну… А говорил – в паре работаем… – язвительно пробормотал Никита.

Из своего нового гардероба Полынов выбрал легкие серые брюки, в тон им – серые летние туфли и голубую рубашку с короткими рукавами. Немного подумал и бросил в полиэтиленовый пакет галстук. Очень уж любят чиновники этикет – в иное министерство, как в ресторан, без галстука и войти невозможно.

Глава 5

В Министерстве по чрезвычайным ситуациям на внешний вид Никиты никто не обратил внимания.

Практически все мужчины, которых Никита встретил в коридоре, были в оранжевой форме спасателей.

И ни одного – в пиджаке. Будто чрезвычайная ситуация сложилась в самом министерстве.

Александр Васильевич Снеговой встретил Полынова на пороге своего кабинета. Министр тоже был без пиджака, но при галстуке. Подтянутый, моложавый, он не выглядел на свои пятьдесят лет. Общее впечатление немного портила печать безмерной усталости на скуластом смуглом лице и грустные глаза, но это и понятно – какая уж тут радость в глазах, когда его подчиненным чуть ли не каждый день приходится извлекать из-под обломков устаревшей техники трупы.

– Полынов? – Снеговой пожал Никите руку. Вопреки усталому виду голос министра был тверд, взгляд темных глаз ясен. – Очень вовремя. Едем.

И он скорым шагом направился из приемной к лестничному маршу. Полынову ничего не оставалось, как молча последовать за ним.

Забравшись на заднее сиденье служебной «Волги» и пригласив сесть рядом Никиту, Снеговой наконец поинтересовался:

– Почему не спрашиваешь, куда едем?

Полынов корректно кивнул.

– Куда мы едем, Александр Васильевич?

Получилось, будто он ерничает, но Снеговой то ли не заметил, то ли не придал этому значения.

– Петрович, – обратился министр к шоферу, – в Министерство обороны. – И, повернувшись к Полынову, закончил:

– Неувязочка с твоей командировкой, Никита Артемович, получается… Не хотят Вооруженные силы нас в Каменную степь пускать.

«Вот даже как…» – подумал Никита. Новость его не удивила – нечто подобное он ожидал услышать.

Удивило другое – то, что Снеговой обратился к нему по имени-отчеству. Какую же услугу оказал министру Веретенов в обмен на любезность предоставить место руководителя опергруппы своему человеку, если Снеговой не только знает его имя-отчество, но и сам вплотную занимается его делами?

– Почему? – спросил Полынов.

Снеговой тяжело вздохнул.

– К сожалению, этот вопрос всегда был и есть за пределами компетентности нашего министерства, – глухо сказал он, отстранение глядя в окно. – Наше дело разбирать завалы, извлекать трупы, оказывать медицинскую помощь пострадавшему населению. То есть заниматься последствиями техногенных катастроф, а не выяснять их причины…

Министр немного помолчал, затем перевел взгляд на Полынова.

– Хотя тебя, насколько понимаю, в первую очередь интересуют именно причины происшествия в Каменной степи?

– Да, – согласился Никита. – Но, пока я работаю в вашем ведомстве, буду заниматься и последствиями.

– Надеюсь, Никита Артемович, очень надеюсь… – опять вздохнул Снеговой. – Иначе бы я тебя к себе не взял.

И Никита почему-то поверил. Интуитивно почувствовал, что его назначение на должность руководителя спецбригады не имеет ничего общего с возникшими было в голове подозрениями об интриганских шашнях Веретенова и Снегового. Оба этих человека были заинтересованы в сильной государственной власти в стране не на словах, а на деле, и их альянс не имел под собой никакой экономической подоплеки. Да и сложившийся по телевизионным выступлениям образ министра по чрезвычайным ситуациям не давал повода усомниться в его честности. Никогда Снеговой не юлил перед телекамерой, всегда на вопросы корреспондентов отвечал прямо и откровенно. Уж если и его подозревать в коррумпированности, то кому тогда вообще можно верить?

В Министерстве обороны Снегового знали в лицо, и никто из караульной службы и не подумал проверять его документы. Потому и с Полыновым решалось все много проще, чем если бы он появился здесь один.

– Он со мной, – коротко бросал Снеговой на очередном посту в коридоре, и караульный вытягивался перед министром в струнку, беря под козырек.

Наконец, миновав три или четыре поста, Снеговой с Полыновым вошли в обширную пустую приемную, где за огромным столом с коммутатором откровенно скучал лощеный, прилизанный адъютант. При виде Снегового адъютант вскочил из-за стола и щелкнул каблуками. В отличие от караульных был он без фуражки, поэтому не козырял. Многое в последнее время – особенно в форме одежды – Российская Армия переняла у американской, но салютовать, прикладывая ладонь к «пустой» голове, русские офицеры еще не научились.

– Здравствуй, Игорь, – поздоровался Снеговой с адъютантом.

– Здравия желаю, господин министр! – выпалил адъютант и расплылся в улыбке. Приятно ему было, что Снеговой помнит его имя.

– У себя? – кивнул Снеговой в сторону двери министра.

– Так точно, Александр Васильевич. Доложить?

– Он – один?

– Так точно.

– Тогда не надо. Сам доложусь, – отмахнулся Снеговой и распахнул дверь в тамбур кабинета министра обороны. – Идем, – бросил он через плечо Полынову.

Кабинет министра обороны был огромен. Человек пятьдесят, а то и больше, могли во время совещаний разместиться за длинным широким столом, за дальним торцом которого сидел генерал Дорохов, исполнявший обязанности министра всего второй месяц.

Держа в одной руке ручку, а в другой – дымящуюся сигарету, генерал внимательно изучал какой-то документ, лежавший перед ним на столе. Подняв голову на звук открывшейся двери, Дорохов встал с кресла и поспешил навстречу гостям. Маленький, кругленький, в очках, в мешковато сидящей на нем форме, он был больше похож на интенданта, чем на министра обороны. Так уж повелось в России со времен «развитого» социализма, что на ключевой пост первого по значимости силового министерства всегда назначали людей недалеких, туповатых, зато чрезмерно исполнительных. Так сказать, во избежание проявления властных амбиций.

– Александр Васильевич, – колобком катился навстречу Снеговому генерал, протягивая вперед правую руку и не выпуская из левой сигарету, – здравствуй. Я так понимаю, ты ко мне все по тому же вопросу?

– Здравствуй, Николай Ильич, – пожал ему руку Снеговой. – Иногда ты меня своей дедукцией просто поражаешь.

– Все шутишь, – поморщился Дорохов и глубоко затянулся сигаретным дымом. Голос у генерала был прокуренный, сиплый. – Ну сколько можно тебе объяснять? – раздраженно заявил он. – Нечего тебе и твоим людям в Каменной степи делать! Полчаса назад мы этот вопрос вроде бы по телефону решили. Так в чем дело?!

– Это тебе, Николай Ильич, так кажется, что по телефону мы все решили, – спокойно возразил Снеговой. – На самом деле решил ты все сам и, не дав мне слова сказать, трубку бросил. – Он обернулся к Полынову. – Садись, Никита Артемович, поближе к столу, и будем мы с тобой по новой слушать аргументы военного ведомства против нашего присутствия в Каменной степи.

Не дожидаясь приглашения хозяина кабинета, Снеговой сел на стул, и Никите ничего не оставалось, как послушно сесть рядом. Министр обороны шумно выдохнул, недоуменно помотал головой и, снова обойдя громадный стол, уселся в кресло.

– У тебя, Александр Васильевич, наверное, своих дел нет, если в наши нос начинаешь совать, – недовольно пробурчал Дорохов, гася окурок в пепельнице и закуривая новую сигарету. Курил генерал взахлеб, причем исключительно сигареты без фильтра. Вероятно, по привычке с солдатских времен – и, может быть, только в этом и проявлялась его индивидуальность, поскольку на своем посту он ничем себя как личность не проявил. Зато все указы по реформированию Вооруженных Сил – вплоть до абсурдных, разрушающих остатки армии – проводил в жизнь неукоснительно, за что и получил в армейской среде прозвище «Чего-изволите-с?».

– Может, тебе где-нибудь в Сибири пару складов со старыми боеприпасами подорвать, чтобы ты без дела не маялся, а? – с сарказмом продолжал басить генерал. – Твоя задача в чем заключается? Людей спасать, если где-то что-то экстраординарное случится. Помнишь, месяц назад вертолет Дальневосточного округа с шестнадцатью офицерами в тайге пропал?

Кто тогда к тебе первым за помощью обратился? Кто «зеленую улицу» твоим поисковым группам и спасателям обеспечил? Я! А теперь что? Кого это ты в Каменной степи спасать собрался? Нет там никого, голая пустыня! Деньги только государственные по ветру пустишь. Если они у тебя лишние, так лучше мне отдай – у меня офицеры по полгода без зарплаты сидят.

– Как деньгами моего ведомства распорядиться, позволь мне решать, – хмуро заметил Снеговой. – Ты лучше объясни, почему вокруг учений в Каменной степи столько таинственности, словно там на самом деле ядерную боеголовку взорвали? И если уж о деньгах говорить, то откуда они у тебя появились на незапланированные учения?

Дорохов деланно рассмеялся.

– А с чего ты взял, что учения – незапланированные? Из того, что мы никого в известность о них не поставили? Иногда на таких, с первого взгляда пустячных учениях мы проводим проверку режима особой секретности по всем уровням. Судя по реакции американцев и твоему недоумению, ФСБ со своей задачей неплохо справилась и не допустила утечки информации. Так что жива еще Российская Армия, рано ее хороните!

Генерал ехидно прищурил глаза. Нет, это только с первого взгляда он казался рохлей-интендантом.

Прекрасно разбирался Дорохов в аппаратных интригах.

Несколько мгновений Снеговой молчал, задумчиво поглаживая ладонью полировку столешницы, будто стирая с нее невидимые пылинки.

– Допустим, Николай Ильич, я тебе поверил, – наконец проговорил он и прямо посмотрел в глаза министру обороны. – Тогда объясни заодно, куда подевались две тысячи человек гражданского населения из поселка Пионер-5? Испарились при ядерном взрыве согласно вводной на учения?

– Да откуда у тебя такие данные?! – в сердцах вспылил генерал. – Твое министерство для меня сплошная головная боль – больше у меня дел нет, как тебя во все подробности посвящать. Полгода уже прошло, как поселок пуст! – Дорохов загасил окурок, закурил следующую сигарету, посмотрел на часы. – Ладно.

Полчаса до начала совещания у меня есть, ознакомлю тебя с документами. – Он поднял трубку телефона, набрал на коммутаторе номер. – Дмитрий Афанасьевич? Будь добр, захвати документы по отселению людей из Пионера-5 и зайди ко мне. Что? У тебя сейчас Федорчук? Очень хорошо! Пусть и он зайдет!

Дорохов положил трубку и сквозь очки посмотрел на назойливых посетителей. Нехороший у него был взгляд, неприязненный. В нем без труда угадывалось, что Никиту он без лишних разговоров и комментариев с удовольствием бы выставил вон из кабинета, но с присутствием Снегового приходилось считаться.

– Повезло тебе, Александр Васильевич, – попыхивая сигаретой, сказал министр обороны. – Полковник ФСБ Федорчук как раз к нам в министерство наведался. Именно он обеспечивал режим особой секретности проведения учений.

– В чем же это мне с полковником повезло? – равнодушно поинтересовался Снеговой.

– Информации больше получишь, – поморщился Дорохов.

Пару минут сидели молча. За это время Дорохов докурил третью сигарету и взялся за четвертую.

«Не слишком ли много генерал курит?» – подумал Полынов. Плевать ему было на здоровье министра обороны. По его мнению, Дорохов то ли нервничал, то ли злился. К чему бы это? Уж явно не к дождю… Хотя хорошо бы, а то от жары на улице не продохнешь.

Дверь открылась, и в кабинет вошли два полковника. Один был похож на Дорохова – рыхлый, страдающий излишним весом, лысоватый; второй – подтянутый, смуглый, с мрачным лицом и черными угрюмыми глазами. Рыхлый полковник держал в руках непомерно распухшую от бумаг папку, и по ней нетрудно было догадаться, кто из вошедших – кто.

– Разрешите, товарищ генерал?

– Проходите, садитесь, – предложил министр обороны. – Полковник ФСБ Федорчук Максим Андреевич. – Вопреки субординации, генерал начал знакомство почему-то с представителя службы безопасности. – Заместитель начальника по тылу при Генштабе Аброскин Дмитрий Афанасьевич. Александра Васильевича, я думаю, вы знаете, и…

– Начальник спецбригады МЧС Полынов Никита Артемович, – подсказал Снеговой.

Обменявшись рукопожатиями, все сели. Аброскин положил на стол папку и, беззвучно барабаня по ней пухлыми пальцами, уставился на министра обороны, ожидая указаний. Федорчук сидел спокойно, расслабленно, блуждая безразличным взглядом по кабинету.

– Дмитрий Афанасьевич, – начал Дорохов, отмахнув от лица табачный дым, – в МЧС интересуются отселением гражданского населения из поселка Пионер-5. Не верят нам, что там никого нет. Внеси, пожалуйста, ясность.

– Ну да, конечно, кто же нашу работу заметит… – пробурчал полковник Аброскин. – Сейчас не то что раньше – раз-два, и за неделю весь поселок в другой конец страны в момент бы передислоцировали. Теперь каждый индивидуального подхода требует – и жилье ему предоставь, и работу. А у нас у самих у половины офицеров жилья нет. Не говоря уже об увольняемых из армии по сокращению… Вот, смотрите, – он пододвинул папку к Снеговому, – здесь на каждую семью документы есть. Когда, кого, куда… Три года канитель длилась, весной только последних отселили.

Никита на взгляд оценил папку. Распухшая до бесформенности, с торчащими из углов замусоленными листами, она тем не менее, несмотря на свои внушительные размеры, никак не могла вместить все материалы по отселению десяти тысяч человек. Особенно если с жителями Пионера-5, как утверждал полковник Генштаба, работали индивидуально.

Снеговой взял папку, взвесил ее на руке, снова положил на стол и отодвинул назад к Аброскину.

– Тяжелая работа, – то ли согласился он с полковником в оценке выполненного им задания, то ли просто констатировал вес папки. – Но меня все эти документы не интересуют, я не из контролирующей организации. Меня интересует, почему на фотографиях космической съемки в поселке Пионер-5, вопреки вашему заявлению, запечатлены люди? И что за слухи о каннибализме витают вокруг поселка?

Аброскин бросил растерянный взгляд на министра обороны. Возможно, он числился хорошим работником Генштаба, возможно, даже прекрасным исполнителем, но вести аппаратные интриги явно не умел.

Слишком разные это вещи.

– Александр Васильевич, ты прямо как ребенок! – раздраженно поморщился генерал, перехватывая инициативу в свои руки. – А то не знаешь, сколько сейчас бездомных по стране бродит. И что они едят. Газеты почитай! В одной Москве чего только бомжи не вытворяют – всех кошек съели. Если ты такой сердобольный, лучше им здесь милостыню раздай, чем в безводной пустыне деньги на ветер будешь выбрасывать.

– Что это ты, Николай Ильич, так о моих деньгах печешься? – насмешливо спросил Снеговой.

– Да потому… – от возмущения Дорохов поперхнулся сигаретным дымом, закашлялся и закончил сиплым голосом, но на высоких нотах:

– Потому, что мне первому по шапке дадут, если я разрешу тебе в Каменной степи бюджетными деньгами сорить!

– Ах, вот даже как… – потемнел лицом Снеговой. – Мне, оказывается, категорически запрещается посещение поселка Пионер-5?

– Да! – не выдержав, гаркнул Дорохов.

– Ну зачем так? – неожиданно подал голос полковник Федорчук, до этого сидевший за столом с таким видом, будто тема разговора его не касалась. – Никто вам, господин министр, ничего не запрещает.

Вам просто настоятельно не рекомендуют.

Говорил полковник Федорчук тихо, спокойно, даже буднично, лишь последние слова чуть растянул.

Лицо его было бесстрастным, взгляд черных глаз неподвижен и пуст. Словно не видел он никого перед собой. Не желал видеть.

Полынов внутренне поежился. Не приведи господи, если их дороги когда-нибудь пересекутся, да к тому же окажутся они с полковником, как говорится, по разные стороны баррикад. Впрочем, для таких, как полковник Федорчук, ни своих, ни чужих не существует. Ради выполнения задания он поперек баррикад танком пройдет, давя и тех, и других.

Лицо Снегового окаменело – на нем, казалось, еще больше обозначились скулы.

– Настоятельно рекомендовать мне может только премьер-министр, – ровным, бесцветным голосом проговорил он, глядя сквозь полковника службы безопасности. Затем медленно повернул голову и посмотрел на министра обороны. – Как, по-твоему, Николай Ильич, стоит ли мне завтра на Совете министров поднимать этот вопрос?

Дорохов смешался, сердито перебегая взглядом по лицам полковников. Подобного оборота событий он определенно не ожидал. Ох и не хотелось ему докладывать премьеру о событиях в Каменной степи. При таком раскладе шила в мешке не утаишь – обязательно выплывет на свет божий пресловутая точка «Минус», и тогда, судя даже по осколочной информации, ставшей известной Полынову, международного скандала не избежать.

– Да пусть едут, – снова подал голос полковник Федорчук. – Режим секретности с началом учений снят, так что не вижу оснований препятствовать. – Он встал. – Разрешите идти, товарищ генерал?

Министра обороны его слова словно пригвоздили к креслу. С минуту он сидел неподвижно, набычившись, сверля глазами полковника ФСБ. Даже позабыл попыхивать торчащей изо рта сигаретой. Наконец он совладал с собой и затянулся так, что сигарета затрещала.

– Нет, Максим Андреевич, – глухо сказал генерал, – я попрошу вас еще минут на пять задержаться. – Он повернул голову к Снеговому:

– Ты удовлетворен, Александр Васильевич?

– Естественно.

Снеговой встал, и Никита последовал его примеру.

Впрямую им на дверь не указывали, но и так было понятно, что аудиенция окончена. Нет, все-таки слаб нынешний министр обороны, если в его ведомстве распоряжения отдает полковник ФСБ.

– Завтра утром моя спецбригада вылетит в Каменную степь, – сказал Снеговой. – Надеюсь, Николай Ильич, твой гарнизон обеспечит посадку самолета?

– Д-да… – рассеянно пробормотал Дорохов. Он поднял глаза на полковника Аброскина. – Дмитрий Афанасьевич, распорядишься потом, чтобы приняли самолет у зоны оцепления…

Мысли генерала сейчас были далеки от проблем Министерства по чрезвычайным ситуациям. Никак не входило в его планы разрешать спасателям посещать Пионер-5. Потому и смотрел он неотрывно на полковника ФСБ, нарушившего его стратегическую линию. Ждал, когда посторонние уйдут, чтобы выяснить причины вдруг изменившейся позиции службы безопасности.

– Всего доброго, – кивком головы попрощался Снеговой и направился к двери.

Полынов тоже кивнул и поспешил следом. Он был единственным, кто не проронил в кабинете ни слова, и остался этим весьма доволен. Гораздо интересней со стороны наблюдать «битву» министров, чем самому принимать в ней участие. Такому спектаклю и МХАТ позавидует…

* * *

– Петрович, на Чистые пруды, – сказал Снеговой шоферу, садясь в машину. – На Мясницкой возле биржи остановишь. – Он обернулся к Никите:

– Пройдешь через дворы на Кривоколенный переулок, там, в доме номер четырнадцать, офис нашей службы биологического контроля. Третий этаж, начальник службы Беспалов Арсений Николаевич. Он познакомит тебя с бригадой.

– Спасибо, – кивнул Полынов.

– Не стоит благодарности, – досадливо поморщился Снеговой. – От твоей командировки за три версты несет дохлятиной.

– Разберемся на месте, – пожал плечами Никита.

Снеговой внимательно посмотрел на него.

– Ну-ну. Разберись. Только дров не наломай. Я тебе первоклассных ребят даю. Береги их.

– Вы полагаете…

– Ничего я, Никита Артемович, не полагаю, – снова поморщился Снеговой. – Не нравится мне, как Дорохов юлил. Не люблю, когда вместо четкого взаимодействия начинаются межведомственные распри.

– А что, в правительственных кругах бывает иначе? – саркастически заметил Полынов.

– В том-то и дело, что не бывает… – тяжело вздохнул министр. – А нужно, чтобы было иначе.

Сарказм Никиты ничуть не задел его самолюбие.

Наоборот, Снеговой принял его как должное.

Свернув с Садового кольца на Мясницкую улицу и миновав Сретенский бульвар, «Волга» остановилась у старого дома, одетого в строительные леса.

– Все, приехали, – сказал Снеговой и крепко пожал на прощание руку Полынову. – Счастливо тебе, Николай Артемович.

– И вам всего хорошего.

* * *

Стоя на тротуаре, Никита проводил взглядом удаляющуюся «Волгу». Удивительный все-таки человек Снеговой. То ли анахронизм, то ли прообраз идеального руководителя, которому ничего, кроме работы, не надо. Единственный, кто без каких-либо усилий со своей стороны при смене всех правительств и чехарде ответственных лиц государства непоколебимо сидел в министерском кресле. Впрочем, вопрос о его смещении никогда и не стоял именно потому, что в кресле он как раз не рассиживался, а занимался делом. И дела вел весьма оперативно и добротно. Президента бы России такого…

Полынов вздохнул, повертел в руках полиэтиленовый пакет с галстуком и усмехнулся, вспомнив, какими глазами смотрели на пакет караульные в Министерстве обороны. Чуть взглядами не прожигали, будто там бомба для министра.

Перейдя на другую сторону улицы, Никита миновал небольшой дворик, заставленный иномарками, и вышел прямо к четырнадцатому дому в Кривоколенном переулке. Если на Мясницкой улице фасады домов, что называется, блистали после реставрации, то до Кривоколенного переулка волна восстановительных работ не докатилась. Хоть и центр столицы, а все-таки – задворки. Дом был старый, дореволюционной постройки, четырехэтажный, но все еще добротный, и, может быть, его как раз и не стоило реставрировать – чувствовался в нем этакий шарм конца девятнадцатого века. С виду вроде бы и непритязательное здание из серого, чуть мрачноватого камня, без каких-либо архитектурных излишеств, но именно своей строгостью форм, соразмерностью высоких этажей и больших окон оно производило впечатление. Реставрировать такой дом – все равно что Венере Милосской руки приделать. Особое внимание привлекал дворик сбоку дома – точнее, не сам дворик, а решетчатая высокая ограда вокруг него, на которой разве что графского вензеля не хватало. Не дом, а картинка времен царской России. Еще бы дворника с бляхой на фартуке во двор – и можно историческое кино снимать.

Полынов прошел по мягкому от жары асфальту во дворик, поднялся на крыльцо и открыл массивную дверь. В лицо пахнуло сырой прохладой и атмосферой коммуналок тридцатых годов. Разве что щами и кошками не воняло – учреждение все-таки… Некогда обширный холл был перегорожен фанерными щитами, выкрашенными блекло-голубой краской, и теперь представлял собой узкий полутемный коридор, в конце которого с трудом угадывались обшарпанные, полустертые ступени лестничного пролета. Высоченный потолок вообще терялся во мраке, и от этого коридор был похож на вход в лабиринт трехмерной компьютерной игры. В сторону лестницы дул сильный сквозняк, и его конвекционный поток превращал коридор в подобие аэродинамической трубы – стоило на первом этаже случиться пожару, как весь дом в мгновение ока охватило бы пламя.

Никита направился к лестнице и здесь, в простенке, увидел шахту допотопного лифта, забранную крупноячеистой сеткой. Утлая кабина с деревянными дверями-гармошкой подрагивала на сквозняке, словно ее знобило. В компьютерной игре подобная кабина могла оказаться ловушкой, отправляющей игрока не на следующий уровень, а в преисподнюю, в реальной же жизни столь древние подъемники имели обыкновение либо застревать между этажами, либо, обрывая трос, грохаться в подвал вместе с пассажирами.

Не желая испытывать судьбу, Никита пошел по лестнице. Но и такой подъем оказался не подарком.

Во-первых, лестница с узкими ступенями была непривычно крутой, с наклоном никак не меньше шестидесяти градусов, и приходилось задирать колени чуть ли не до уровня пояса, а во-вторых, пространственное расположение пролетов в здании в такой степени дезориентировало восприятие окружающего, что сама лестница казалась химерической задачей по топологии из виртуальной реальности. Между первым и вторым этажами было почему-то три пролета, а между вторым и третьим – четыре, и когда Полынов наконец-таки взобрался на площадку третьего этажа, холл оказался не перед ним, как Никите представлялось, а в противоположной стороне. Так «потеряться» в пространстве человеку, наученному в спецшколе с боем проходить сложнейшие лабиринты с изменяемой конфигурацией, было абсолютно непростительно.

Никита недоуменно оглянулся назад, но по видимым глазу двум нижним пролетам лестницы, асимметрично зажатым между стенами, все равно ничего не понял.

– Я уже пять лет здесь работаю, а наша лестница по-прежнему для меня загадка, – услышал он.

В холле на подоконнике сидел бородатый парень лет тридцати, курил сигарету и насмешливо смотрел на Полынова. Был он в тенниске, потертых джинсах, кроссовках и производил впечатление этакого великовозрастного сорвиголовы, для которого что дать прикурить, что в морду врезать – все едино. Именно такие и идут в спасатели, и лучших специалистов, чем они, нет.

– И что, действительно, за пять лет не разобрался, что к чему? – не поверил Никита.

– Не-а! – жизнерадостно сообщил парень. – Я лифтом пользуюсь. Поджилки трясутся, зато голова не болит, так как мозги сушить не надо.

Парень откровенно валял дурака, и это Никите понравилось. С такими контактными ребятами мгновенно находишь общий язык и уже через пять минут чувствуешь себя так, будто всю жизнь их знал. Редкий тип людей – бесшабашных, немного хулиганистых, необязательных в мелочах, – но именно они в серьезном деле тебя никогда не подведут.

– Не подскажешь, как мне найти Беспалова Арсения Николаевича? – спросил Никита, подходя ближе.

Бородач посерьезнел, и первое впечатление о нем, как об отчаянном рубахе-парне, мгновенно улетучилось. Сразу стало понятно, что в обыденной жизни он вот такой вот – открытый да простецкий, но на работе абсолютно иной.

– Полынов? – неожиданно спросил он. – Никита?

– Да… – несколько ошарашенно ответил Никита.

– А я тот самый Беспалов. – Парень соскочил с подоконника и крепко пожал Полынову руку. – Сеня. Арсений Николаевич я только для Снегового.

Он фамильярности не терпит.

Беспалов швырнул сигарету в урну и, подхватив Полынова под руку, увлек его в темный коридор.

– Идем, познакомлю с твоей бригадой.

Коридор был пошире, чем на первом этаже, но, пожалуй, сумрака тут было побольше, поскольку освещался коридор лишь рассеянным светом из комнат через небольшие пыльные окошки над высоченными закрытыми дверями. Наваждение компьютерной игры продолжалось – гулкие шаги по мозаичному полу отражались от невидимого во мраке потолка странным шорохом, будто там копошились потревоженные не ко времени летучие мыши. Для полной убедительности не хватало только плотоядно посверкивающих из темноты красных глаз нетопырей.

Беспалов распахнул одну из дверей и приглашающе махнул рукой.

– Прошу.

Полынов шагнул через порог, и мрачное очарование компьютерной игры кончилось. Словно он сделал шаг не в пространстве, а во времени, в мгновение ока перенесясь более чем на десятилетие назад в Институт молекулярной биологии в Пущине. Пройдя тамбур с душевыми кабинками и металлическими шкафами для одежды, Полынов вошел в лабораторию.

Вытяжные шкафы, кварцевые лампы на стенах, длинный лабораторный стол, термостаты, микроскопы, двадцатилитровые бутыли с хлорамином и пергидролем, делительные воронки на штативах, микробюретки, бюксы с пептоноловым бульоном, чашки Петри с культурами микроорганизмов, реактивы… Сердце екнуло от внезапно нахлынувшей ностальгии. Какой же он дурак был, когда все это променял на спецшколу.

Трое сотрудников в белых халатах – молодая женщина и двое мужчин – сидели вокруг письменного стола у окна, пили чай и ели бутерброды. Здесь, как и в институте в Пущине, чихать хотели на технику безопасности и обедали прямо на рабочем месте. Помнится, как тот же Лаврик, не найдя под рукой ложки, рассеянно выхватил из штатива пробирку со штаммом бубонной чумы и размешал ею сахар в стакане с чаем. Для Лаврика тогда его рассеянность вышла боком: нет, он не заразился, но получил строгий выговор и лишился квартальной премии, так как штамм от высокой температуры погиб.

– Ребята, а вот и ваш новый руководитель! – весело провозгласил Беспалов, входя следом. – Знакомьтесь, Никита Полынов. Прошу любить и жаловать.

Три пары глаз уставились на нового шефа.

– Временный, – поправил Беспалова Никита. – Временный руководитель, на период экспедиции в Каменную степь.

Кажется, его поправка сотрудникам лаборатории понравилась. Никто не любит, когда в крепко сбитый коллектив с бухты-барахты назначают нового начальника со стороны. Притираться к нему надо, общий язык находить… А с временным гораздо проще – не сложатся отношения, и ладно. Как пришел, так и уйдет.

– Наш микробиолог Леночка Фокина, – улыбаясь, Беспалов начал знакомить Никиту с сотрудниками. – Прекрасный специалист, один недостаток – половине наших ребят поразбивала сердца без всякой надежды на взаимность.

Полынова встретил серьезный взгляд больших серых глаз, и он мысленно согласился с Беспаловым.

Девушка действительно была на редкость красива.

Точеная фигурка, личико сказочной царевны, обрамленное простенькой прической каштановых волос, и глаза, в которых хотелось утонуть.

– А почему только половине ребят? – поддержал Никита фривольный тон.

– Потому, что вторая половина – женатики! – рассмеялся Беспалов.

Леночка никак не отреагировала на мужские скабрезности. Протянула руку, Никита пожал маленькую ладошку и неожиданно ощутил, что выпускать ее из своей руки не хочется. Давненько он не испытывал такого чувства.

– Володя Мигунов, – продолжал Беспалов, словно не заметив заминки. – Лаборант, вечный студент биофака, но свой парень.

«Свой парень» был рус, кудряв и в противовес микробиологу Леночке удивительно некрасив. Узкое лицо, большой шлепогубый рот, маленький, сдвинутый назад подбородок, невыразительные глаза за толстыми линзами очков. В довершение ко всему когда он встал из-за стола и протянул руку, то оказался двухметрового роста и худым, как узник Освенцима. Зато ладонь у него была широкая, сухая – грабли, а не ладонь, – а рукопожатие крепким.

– И, наконец, Олег Братчиков, – произнес Беспалов, представляя последнего члена бригады, крепенького лысоватого мужчину лет под сорок с круглым открытым лицом, с которого, казалось, никогда не сходит улыбка. – Тоже лаборант, а кроме того, спелеолог, скалолаз, водитель любых видов транспорта и прочее. Душа компании. Незаменим как в работе, так и в застолье.

– Очень приятно, – сказал Полынов. – Никита Полынов, бывший биолог, бывший десантник.

Он специально не стал уточнять, что значит «биолог» и тем более «десантник».

– Лучшая моя бригада, – продолжал рассыпать дифирамбы Беспалов. – Три года вместе, на счету десятка два «горячих» точек от Сахалина и Камчатки до Туркменистана и Чечни. В работе – звери, но и пьют, как кони… Пардон, Леночка, это не о тебе.

– Присаживайтесь, – гостеприимно пододвинул Олег к столу два лабораторных табурета.

– Нет, ребята, это уже без меня, – отказался Беспалов. – Мне еще время вылета вашего рейса согласовать нужно. А вы знакомьтесь поближе.

И с этими словами он исчез из лаборатории. Словно испарился.

Полынов взгромоздился на высокий табурет, и тотчас перед ним на столе появились два бутерброда с ветчиной и сыром.

– Чай, кофе? – спросила Леночка приятным, как и вся сама, голосом.

Никита замялся. На Леночку он старался не смотреть, хотя так и подмывало убедиться, что лабораторный халат надет у нее на голое тело. По крайней мере, в институте микробиологии все девицы в летнее время поступали именно так.

– Кофе, если можно.

– Можно и что покрепче, – неожиданно предложил Олег.

– А что – есть? – вскинул брови Никита.

– А как же! – расцвел в улыбке Олег. – У нас все было! И водка, и коньяк…

Он сделал движение в сторону стоявшего в углу холодильника.

– Нет-нет, – быстро поправился Никита и успел ухватить лаборанта за рукав халата. – Я пошутил. У вас тут хорошо, прохладно, однако мне еще на жару выходить. Лучше в другой раз.

– Жаль… – искренне огорчился Олег.

Леночка приготовила в лабораторном стакане растворимый кофе, поставила его перед Никитой.

– Спасибо.

– Не за что. Кстати, вы какой размер одежды носите?

– Пятьдесят второй, рост четвертый… Извините, в современной нумерации путаюсь. А что?

Вопрос, как говорится, был интересный, и Никита недоуменно посмотрел на Леночку. Сидела она напротив окна, но все равно определить, что одета она по летней «лабораторной» моде, не представляло труда.

– Не повезло вам. Самый ходовой размер, и на складе такого нет. Разобрали. Придется вам щеголять в общевойсковом комбинезоне.

– Должен же начальник как-то выделяться, – нашелся Никита. – Между прочим, предлагаю перейти на «ты». Кажется, у вас так принято?

– С новыми людьми у нас принято переходить на «ты», когда они себя по разборке завалов зарекомендуют, – мрачно пробурчал Олег. Видно, ему здорово хотелось выпить, к тому же и повод был. Да сам «повод», по его мнению, кочевряжился.

– Боюсь, что до конца совместной работы такого случая не представится, – усмехнулся Полынов.

– Во! А чем же мы там заниматься будем? – неподдельно удивился Олег. – По степи в передвижной лаборатории кататься?

– В основном, – кивнул Полынов. – Кстати, скафандры в снаряжении имеются?

По тому, как изумленно переглянулись его сотрудники, Никита понял, что о ситуации в Каменной степи они имеют весьма смутное представление. Впрочем, и он сам о ситуации знал ненамного больше.

– Ох, ни фига себе… – выдохнул Олег.

– Скафандры будут, – заверила Леночка.

– Ну и ладненько, – спокойно констатировал Никита, не став придавать инциденту особого значения.

Он отхлебнул кофе из стаканчика и внимательно посмотрел на Мигунова.

«Свой парень» сидел тихо как мышка. Стеснительно жевал бутерброд и явно чувствовал себя неадекватно ситуации. Парень определенно страдал комплексом неполноценности, что при таких наружности и комплекции было неудивительно.

– Вы извините, я пока еще не совсем понимаю ваш сленг, – начал Полынов, чтобы переменить тему разговора и не выглядеть в глазах подчиненных совсем уж «дубовым» начальником, не видящим ничего, кроме просчетов в работе. – Володя, а что означает «вечный студент»?

Мигунов поперхнулся бутербродом и закашлялся.

– – Что, студент, попался на горячем?! – неожиданно гаркнул Олег и покровительственно постучал Володю по спине. – Ученье – свет, а неученье – круче!

– Олег! – укоризненно одернула Братчикова Леночка. – Прекрати! Володя у нас человек безотказный, – стала она объяснять Никите. – Все «дырки» им затыкают. А с такой суматошной работой, как у нас, разве успеешь диплом защитить? Вот и откладывается защита из года в год.

Чувствуя, что попал в весьма щекотливую ситуацию, Никита вновь переменил тему.

– Кто-нибудь владеет навыками патологоанатома?

Вопрос окончательно огорошил его бригаду.

– А вы думаете, мои знания в этой области могут пригодиться? – осторожно спросила Леночка.

– Хотелось, чтобы нет… – вздохнул Никита. – Но надо быть готовыми ко всему.

– Веселый разговор, однако, у нас получается, – язвительно заметил Олег.

– Мне кажется, что когда вы на эпидемию в Туркменистан вылетали, то вряд ли плясали от радости, – сухо отбрил Полынов.

– Тогда было известно, куда и зачем летим!

– Неизвестность может оказаться хуже.

Разговор принял неожиданное для Никиты направление. Хотелось с самого начала, что называется, влиться в коллектив, а получился менторский начальственный монолог. К тому же сплошь банальный. Вот и не верь, что благими намерениями вымощена дорога в ад…

К счастью, тягостную беседу прервал вернувшийся Беспалов.

– Ну как, нашли общий язык? – вихрем ворвался он в лабораторию. – Значит, так: вылет завтра из Домодедова в четыре двадцать утра. Восемнадцатый терминал, посадка по удостоверениям. Олег, чтобы в девять вечера машина экспресс-лаборатории была на спецконтроле.

«А почему из Домодедова, а не из Раменского?» – чуть было не спросил Полынов, но вовремя прикусил язык. Какое ему дело, что самолет взлетел не с базового аэродрома МЧС, а с гражданского? Главное, чтобы вылетел.

Никита допил кофе и встал. Очень вовремя появился Беспалов. Неизвестно, чем бы закончился столь «приятственный» во всех отношениях разговор.

Может, своими менторскими поучениями окончательно настроил бы бригаду против себя. Если, конечно, этого уже не случилось.

– Спасибо за кофе, – поблагодарил он. – До встречи в аэропорту.

Уже у дверей он услышал, как Беспалов обескураженно поинтересовался:

– Ребята, что здесь случилось? Никак характерами не сошлись?

– Сеня, ты кого нам в начальники сосватал? – возмутился Олег.

– А что?

– Да непьющий он…

Никита невесело хмыкнул и закрыл за собой дверь.

Глава 6

Как ни странно, но последняя фраза Олега подняла у Полынова настроение. Лучше все-таки при первом знакомстве прослыть трезвенником, чем занудным «сухарем». От мнения, что ты «сухарь», – попробуй, отмойся, а изменить мнимый статус трезвенника – плевое дело.

Припомнив треп Беспалова о неразрешимой загадке лестницы в здании, Никита на обратном пути воспользовался лифтом. Ощущение, надо сказать, он испытал не из приятных – кабина дребезжала, раскачивалась, словно опускалась не в вертикальной шахте, а скользила по головоломному желобу бобслейной трассы. К счастью, все закончилось благополучно, и Никита в полном здравии был доставлен на первый этаж.

Хотя больше пользоваться лифтом не хотелось.

Но когда Полынов шагнул из прохлады здания в полуденную жару на улицу, то ощутил страстное желание до вечера кататься в утлой кабинке лифта вверх-вниз, предпочитая оставаться в прохладе, чем шляться по раскаленным улицам. Может, стоило побыстрому купить в ближайшем киоске бутылку водки и вернуться в лабораторию? Так сказать, с покаянием?

«Нет уж, – одернул себя Никита и ступил на расплывающийся под подошвами асфальт. – Нечего малодушничать и заискивать перед подчиненными, так и без того свой подмоченный имидж можно окончательно испортить. Надо быть „спокойну и выдержану“. Как говорится, умерла, так умерла, и не хрен воскрешать».

В первом же киоске Никита купил зеркальные солнцезащитные очки, нацепил их на нос, и жара вроде бы сразу спала. Элементарный обман зрения, но психологический эффект от него весьма действенный.

Настроение опять пошло вверх. Вспомнилась очаровательная микробиолог Леночка, и тотчас в голове завертелась похабная песенка: «Один халатик был на ей, а под халатиком у ей все голо-то, все голо-то, все голо…» Однако Никита мужественно наступил песне на горло. Как гадюке подколодной. Почему-то именно в таком ракурсе видеть Леночку не хотелось, хотя с некоторых пор Никита и взял для себя за правило думать о женщине только как о женщине. Иначе, если начнешь представлять ее как нечто возвышенное и неземное, – возможны варианты с непредвиденными последствиями. Как с лаборанткой Лилечкой, из-за которой все в его жизни некогда полетело вверх тормашками. Слишком серьезно он тогда отнесся к их связи, а когда она внезапно оборвалась – света белого невзвидел. Забросил науку, завербовался в спецшколу… Никита постарался побыстрее уйти от этих мыслей, но напоследок все же почему-то подумалось, что с Леночкой у него в Каменной степи все получится. И будет это красиво.

В Армянском переулке Никита купил в киоске кофе в зернах, бросил кулек в полиэтиленовый пакет, где сиротливо покоился так и не понадобившийся галстук, и, неторопливо шагая по теневой стороне улицы, вышел к Чистым прудам.

Возможно, когда-то, при Юрии Долгоруком или Иване Калите, пруды и оправдывали свое название, но с тех пор, как опричники Ивана Грозного загадили их, сбрасывая в воду трупы, никому не удалось возвратить прудам их былую «пречистость». И современные власти, одевшие берега в гранитный парапет, не смогли возродить первозданность прудов. Как была вода мутной и стоялой, такой она и осталась. Наверное, лучше было бы засыпать пруды и на их месте возвести часовенку по невинно убиенным жертвам грозненских репрессий, тем более что подобный прецедент в Москве уже случился, когда засыпали зимний плавательный бассейн. Но, похоже, ни те древние «грозненские» события, ни более близкие по времени, одноименные, но дальние по расстоянию, московские власти не интересовали, и пруды продолжали существовать, наводя на жителей тоску и уныние. Ну какая красота может быть у водоема, намертво зажатого со всех сторон плотным рядом домов?

Впрочем, динамик летнего кафе утверждал иное.

«Чистые-е пруды-ы-ы, задумчивы-ые и-ивы…» – надсаживаясь в сладостной истоме, тянул певец. До какой же степени надо быть урбанизированным человеком, ни разу не высунувшим нос за черту города, чтобы воспеть грязные лужи? Только извращенцу может прийти на ум обозвать чахлые рахитичные ивы на берегу задумчивыми.

Загорелый до черноты пацан в одних трусах сидел на парапете на самом солнцепеке и держал в руках удочку. Поплавок на неподвижной глади мутно-зеленой воды стоял как вкопанный. Кому тут клевать, спрашивается? Головастикам разве… Вот из таких пацанов и вырастают потом насквозь градолюбивые уроды, воспевающие сточные канавы.

Полынов сел под тент за столик летнего кафе, взглядом подозвал официантку.

– Пива. Холодного. – Он немного подумал и добавил:

– Очень.

– Очень холодного или очень хочется? – попыталась сострить официантка. Посетителей за столиками было немного, и она определенно маялась от скуки.

Никита окинул взглядом ее ладную фигурку.

Школьница. Подрабатывает на каникулах. Ко всему созрела, однако Никита никогда с малолетками не связывался. Вот если бы на ее месте оказалась микробиолог Леночка…

– Ледяного, – мрачно буркнул он, отводя взгляд.

Официантка намека не поняла.

– Какого именно? У нас сорок сортов, – продолжала она уточнять воркующим голосом, гарцуя перед столиком необъезженной лошадкой.

– Любого. Но не пастеризованного.

Заказ поверг официантку в недоумение. Она даже пританцовывать перестала – видно, во вкусовых тонкостях пива еще не разбиралась, да к тому же до сих пор ей такие привередливые посетители не попадались.

Русскому человеку ведь что надо? Если пива – то побольше; главное, чтобы градус был да по вкусу не моча. А всякие там нюансы – это для пресыщенных иностранцев-пивоманов. Но как раз гурманы здесь пиво не пьют, предпочитая респектабельные пабы.

Вдаваться в подробности и объяснять пигалице, что пить пастеризованное пиво – все равно что ей провести ночь со скопцом, Никита не стал. Еще примет за согласие завязать разговор. Он только молча глянул на нее, и, похоже, холод его взгляда достиг официантки и через зеркальные стекла очков.

– «Останкинское» устроит? – неуверенно предложила она.

– Бутылочное, – уточнил Никита.

– Что-нибудь к пиву? – Оправившись, официантка перешла на деловой тон.

Никита чуть задумался и, решив окончательно сразить ее, небрежно бросил:

– Да. Сушеных кальмаров.

К его удивлению, «заряд» ушел «в молоко». Девица заученно кивнула и исчезла. Видимо, приняла заказ за шутку типа: «…и запеченного гуся, но непременно с яблочком в гузке».

Однако, когда она через минуту поставила на стол запотевшую бутылку «Останкинского», пустой стакан и одноразовую тарелочку с сушеными кальмарами, настала очередь удивляться Полынову. Чтобы скрыть смущение, он придирчиво рассмотрел наклейку на бутылке – нет ли там надписи «пастеризованное» – и только тогда, барственно кивнув, расплатился.

Залпом выпив первый стакан ледяного пива, Никита посидел пару минут, ощущая, как холодная волна приятно расходится по телу, и наконец отважился взять кусочек сушеного кальмара, по внешнему виду напоминающего пластинки столярного клея. Кстати, по весу и на ощупь тоже. Несмотря на свой заказ, он не то что никогда не ел, а в глаза не видел столь сомнительный на вид деликатес. До некоторых пор и не подозревал о его существовании, пока, будучи еще студентом, не побывал на Дальнем Востоке. Было это во времена всеобщего дефицита, но все равно каких только экзотических блюд он там не перепробовал: маринованные побеги молодого папоротника, свежая морская капуста, сок лимонника, кедровое масло, китовое мясо, крабы, красная икра, да не просто так, а ложками из эмалированного тазика под самогон… А вот сушеных кальмаров отведать не довелось. Видел только объявления в пивбарах да рыбных отделах гастрономов, что сушеных кальмаров нет. И все. Вконец заинтригованный, Никита начал расспрашивать аборигенов, что же это такое, но вразумительного ответа не получил. Одни восхищенные междометия. И вот теперь, абсолютно неожиданно, – нате вам, будьте любезны, извольте снять пробу…

Он положил кусочек в рот, осторожно разжевал и понял, что аборигены Дальнего Востока в своем мнении относительно вкусовых качеств непрезентабельного деликатеса были абсолютно правы. Ничего, кроме выспренних междометий, тут не скажешь. Под такую закуску и цистерну пива выпить можно.

Никита допил бутылку, заказал вторую. Холодное пиво расслабило, настроение приняло благодушно-созерцательный оттенок. После пары-тройки абсолютно невразумительных песен из динамика вновь полились стенания о Чистых прудах, но теперь слова песни не казались такими уж откровенно дебильными. В конце концов, и в нищем на паперти с некоторой натяжкой можно увидеть черты «мыслителя», так почему же рахитичным ивам не «задуматься» о своем горестном житье-бытье? А из пацана-рыболова, быть может, вырастет отнюдь не ревностный поборник кирпича и металла, а совсем наоборот – яростный защитник дикой природы. Западет ему в душу с детства, что в Чистых прудах рыбы нет, вот и начнет он последние уголки девственной природы оберегать да лелеять…

Благодушие накатилось совсем уж радужной волной и настроило мысли на мажорно-мечтательный лад. Ну почему во всем окружающем нужно видеть только ущербность? В каждом человеке есть чистое и прекрасное начало, главное – его распознать. Взять хотя бы ту девушку, что сидит от него через пустой столик, курит, потягивает сквозь соломинку «пепси».

Видик у нее еще тот: грима на лице столько, что, тряхни она всклокоченной прической, штукатуркой на стол посыплется, в уголках рта презрение ко всему миру… Зато, вполне возможно, душа у нее…

Какая у нее душа, Полынов представить не успел.

Слишком долго он рассматривал девицу, и она истолковала его пристальный взгляд по-своему. В упор уставилась на Никиту и сделала рукой жест, что, мол, не против пересесть к нему за столик.

Никита очнулся, растянул губы в извиняющейся улыбке и отрицательно помотал головой. Девица скорчила недовольную мину, что-то презрительно пробормотала в его адрес и, закинув ногу на ногу, отвернулась с самым что ни на есть независимым видом.

Вот и помечтай тут, вздохнул Никита. Похоже, не то место и не то время выбрал. И как бы в подтверждение этому почувствовал, что и его особой кто-то исподтишка интересуется.

Не подав вида, все так же лениво потягивая пиво, он скосил глаза. Как кстати пришлись зеркальные очки – словно предвидел подобный оборот. Нет, не девчушка-официантка на него глаз положила. Она стояла спиной к Полынову, облокотившись о стойку бара, и о чем-то весело болтала с барменом, вертя задом. Никита для нее был пройденный этап – ну, не получилось у нее завязать знакомство с приглянувшимся посетителем, и ладно. Таких клиентов у нее с десяток на дню бывает.

А вот двое мужчин за дальним столиком Никите не понравились. Один, щуплый, в спортивном костюме, невзрачный, словно блеклая фотография, сидел лицом к Полынову, а второй, коротко стриженный крепыш в джинсах и голубой майке, – спиной. Изредка пригубливая, они цедили пиво, курили и молчали.

Для постороннего взгляда – вроде бы обыкновенные, задавленные жарой обыватели, но Никиту эта парочка насторожила. То ли чересчур равнодушным, блуждающим по сторонам взглядом щуплого и каменной неподвижностью крепыша, то ли их неестественным молчанием – где это видано, чтобы приятели за столом, да с пивными кружками в руках, словом друг с другом не перебросились даже при жестоком похмелье? К тому же просто некому было минуту назад так посмотреть на Полынова, чтобы он почувствовал.

Никита допил пиво, встал и вальяжной походкой направился вдоль прудов вверх к Мясницкой. В зеркальных очках отразилось, как щуплый что-то сказал своему напарнику, тот раздавил в пепельнице сигарету, поднялся и вперевалочку, не спеша пошел за Полыновым.

«А вот тут вы, ребята, недоиграли, – невесело пожурил их Никита. – Даже простые собутыльники, расставаясь, друг другу руки на прощание пожимают…»

Он шел фланирующей походкой разомлевшего от пива и жары человека, а сам трезво рассуждал, прикидывая в уме различные варианты отрыва от «хвоста».

Можно было нырнуть в метро, добраться до Кольцевой линии, где проще замести следы. Можно было…

Нет, внезапно понял Никита. Ничего этого делать не следует. Сейчас он числится на легальной работе, живет в легальной квартире, поэтому не стоит раньше времени показывать свои знания и умение по запутыванию следов. Все это может пригодиться для экстраординарного случая, а в данный момент лучше всего не подавать вида, что заметил слежку, и попытаться извлечь из ситуации максимум выгоды. Например, заняться выяснением, насколько серьезно его «пасут».

На Мясницкой Никита взял такси, причем сделал это не торопясь, давая возможность наружному наблюдению за собой сориентироваться, и поехал домой. Два раза по пути он останавливал машину: один раз у овощного киоска, где купил ананас и пару плодов манго, а второй раз – когда, не выходя из машины, приобрел у уличного торговца с десяток газет.

Нехитрые уловки позволили выделить из потока автомобилей серую «Волгу», бежевые «Жигули» и темно-зеленый «Форд», которые, чередуясь, «вели» его по улицам. «Пасли» его профессионально, на большом расстоянии, но именно на подобные случаи и натаскивали Полынова в спецшколе, заставляя мгновенно запоминать не только номера подозрительных автомобилей, но и их малейшие отличительные особенности. С таким размахом и так обстоятельно вести наблюдение могла только ФСБ, хотя ее «топтуны» на колесах все же и допустили ряд небрежностей, недооценивая Полынова. По всем правилам слежки полагалось не менее пяти-шести машин, причем после отрыва подозреваемого или его непредвиденной остановки в пути «засвеченная» в данном эпизоде машина должна была отстраняться от преследования и заменяться на резервную. Однако этого не происходило – то ли с бензином в ФСБ была напряженка, то ли там не принимали Полынова всерьез, пока не докопавшись до его личного дела. Последнее радовало, но сама ситуация в целом тревожила. Лишь теперь Никита стал понимать, в какое гнилое дело втравил его Веретенов. Быть шпионом в собственной стране, при этом работая на ее же благо, – глупее ситуации не придумаешь. И более дичайшей представить невозможно. Нонсенс для нормального государства. Хотя, кто это сказал, что Россия – нормальное государство? О нормальности уже лет десять речи идти не может, тем более – о государстве. Да, появилась на карте мира такая страна, как Россия, а вот государство так и не состоялось. Слишком разные это понятия.

Почти как по Ленину получилось, предрекавшему в светлом будущем отмирание роли государства. До такой степени оно в России «отмерло», что и люди вымирать начали. Лишний тому пример – судьба жителей поселка Пионер-5 в Каменной степи.

Когда такси свернуло во двор его дома, Никита глянул в зеркальце заднего обзора и увидел, как следовавший за ним в некотором отдалении темно-зеленый «Форд» проехал мимо и остановился на обочине.

На весьма удобном месте, с которого хорошо просматривался двор.

Расплатившись с таксистом, Полынов вошел в подъезд и воспользовался лифтом, подавив в себе желание взбежать на четвертый этаж по лестнице. Если нужно выиграть время, то это хороший способ дезориентировать «топтунов», направив их на тот этаж, где стоит лифт. Инстинкт преследуемого – во что бы то ни стало если не оторваться от погони, то хотя бы на время запутать следы – штука хорошая, но сейчас ему не стоило давать волю. Не пройдет и получаса, как фээсбэшники все равно вычислят его квартиру, и Полынов от такого маневра не то что ничего не выиграет, а, наоборот, проиграет. Зачем, спрашивается, добропорядочному гражданину сбивать службу безопасности с толку? Разведчик имеет право находиться только в двух психологических состояниях: в основном – при трезвом, холодном рассудке, когда до мельчайших подробностей просчитываются все варианты ситуации и поведения, и лишь только в безвыходном положении переключаться на исключительное – инстинкт и интуицию, когда чисто животное чутье обложенного со всех сторон зверя способно, вопреки логике и здравому смыслу, найти выход из, казалось бы, безнадежной ситуации. Все остальные чувства: сомнение, неуверенность и прочая – это не для профессионалов, а для дилетантов.

Никита специально долго возился на лестничной площадке с ключами, дождался, когда вызванный с первого этажа лифт опустится вниз, и только затем открыл дверь. В лифт так никто и не сел – «топтуны» определяли, на какой этаж поехал их «ведомый».

Полынов вошел в квартиру с шумом, чтобы и на первом этаже слышали, захлопнул дверь и ничуть не удивился, когда из кухни выглянул Алексей.

– Ага! – улыбаясь, сказал Алексей. – Хозяин пожаловал. Как раз к обеду поспел.

На нем был кухонный фартучек с рюшечками, перед собой он катил уставленный закусками столик на колесиках.

Никита сумрачно глянул на Алексея, сунул ему в руки полиэтиленовый пакет, коротко бросил:

– Помой и нарежь к столу, – и прошел в кабинет.

– О, шикуем! – саркастически рассмеялся из кухни Алексей, увидев в пакете тропические плоды. – Галстук тоже помыть и нарезать?

Никита не ответил. Подошел к окну и в щель между шторами посмотрел во двор. Напротив подъезда, зияя пустотой тонированных стекол, стояли бежевые «Жигули» из его «эскорта». Это понятно – «Форд» во дворе старого дома отнюдь не престижного района выглядел бы белой вороной.

– Так с галстуком что делать? – продолжал ерничать Алексей.

Полынов прошел на кухню. Алексей возился на столе с манго. Ножом надрезал плод вдоль и теперь орудовал ложкой внутри, извлекая большую плоскую косточку. И Никита лишний раз отметил, что его напарнику «разные там заграницы» знакомы не понаслышке, а воочию. В России разделывать манго не научишься.

– На галстуке мы вешаться будем, – мрачно изрек он.

– Да? – Алексей бросил на Никиту короткий настороженный взгляд, но разделывать манго не прекратил. Хладнокровия ему было не занимать. – Вдвоем на одном галстуке? Откуда такой пессимизм?

– От верблюда. – Никита сверлил взглядом Алексея, будто это он притащил за собой «хвост». – Я под «колпаком». Поэтому вешаться на галстуке предлагаю по очереди. Первым – ты.

Алексей ничего не сказал. Сосредоточенно разложил по тарелкам нарезанные ломтиками плоды, поставил их на передвижной столик и покатил его из кухни.

– Пойдем в комнату, – спокойно предложил он. – Я не согласен с такой очередностью. Будем бросать жребий. – Коньяк, водку, виски? – спросил Алексей, когда они сели в кресла.

– Водку.

Алексей взял с нижней столешницы передвижного столика запотевшую бутылку «Смирновской», налил в стопки.

– За что пьем? – нехорошо оскалясь, спросил Полынов?

– А за твой первый рабочий день в МЧС! – наигранно бравируя, поднял стопку Алексей.

Они выпили, Полынов взял бутерброд, стал жевать. Неожиданно на душе стало легче, словно он принял микстуру от всех болезней. Почти два месяца он в глаза водки не видел – откуда ей взяться в джунглях Африки? – только виски и спирт, поэтому сейчас выпил с превеликим удовольствием. Как и каждый россиянин он, можно сказать, был «воспитан» на этом исконно национальном напитке, быть может, и заключающем в себе ключ к тайне загадочной русской души, непонятной другим народам. Настолько интригующей тайне, что иностранцы в последнее время все чаще вместо своего стандартного тоста «Прозит!» произносят: «Уыпьем уодки!» – но все равно в русской душе ни хрена разобраться не могут.

– «Хвост» серьезный? – наконец спросил Алексей.

– Думаю, ФСБ.

– Основания?

– Разговор в Министерстве обороны, где от ФСБ присутствовал куратор учений в Каменной степи.

– Понятно… – протянул Алексей, задумчиво отхлебывая из стакана апельсиновый сок. – И насколько серьезно нас обложили?

– У подъезда стоят бежевые «Жигули». Похоже, фиксируют всех входящих и выходящих.

– Та-ак… А в самом подъезде?

– Вряд ли. По городу они вели меня ограниченным составом и несколько небрежно.

– Это хорошо… – повеселел Алексей. – Значит, пока только превентивная акция, а не плотный прессинг.

Он налил Полынову полную стопку, а себе плеснул чуть-чуть.

– Испортил ты мне своим «хвостом» праздник души, – ответил он на вопросительный взгляд Никиты. – Надеялся расслабиться, товарища в командировку проводить, водки в свое удовольствие попить… ан, придется поработать.

Они выпили за командировку.

– Как уходить будешь? – мрачно спросил Полынов. – Не хочу, чтобы ты своей физиономией засветил мою связь с Веретеновым.

– Все предусмотрено, – поморщился Алексей. – Уйду самым что ни на есть тривиальным, а потому самым надежным способом. Думаешь, из скаредности тебя поселили в захолустье? Здесь, под домами, великолепные подвалы, целая подземная система, как лабиринт. Войду туда в твоем подъезде, а выйду из соседнего дома. И, кстати, вход в подвал со двора не просматривается.

Кровь ударила Полынову в голову. Чтобы не сорваться, он опустил глаза и медленно, как учили, отсчитал десять ударов пульса в висках. Внутреннее напряжение спало. Дикие времена в стране наступили, если начинаются разборки между государственными структурами. ФСБ против МЧС, МЧС против Вооруженных сил… Не ясно только, за кого он, Полынов.

– Почему же я об этих подвалах ничего не знаю? – ровным, металлическим голосом спросил он. – За подсадную утку меня держите?

Алексей застыл с бутербродом у рта.

– Не кипятись, Никита, – тихо сказал он и положил бутерброд на тарелку. – Вначале фээсбэшники аппетит испортили, теперь ты… О подвалах, а также еще о некоторых особенностях подъезда и этой квартиры я бы тебе обязательно рассказал. Но ситуация кардинально изменилась. Ниточка в Институт молекулярной биологии, которую ты нам дал в руки сегодня утром, вывела на такие сведения, что в них просто не верится. Слишком все фантастично, но если ты хоть часть из этих данных подтвердишь в Каменной степи, то больше тебе в этой квартире жить не придется. Придется переходить на нелегальное положение.

Он встал, вышел в коридор и тут же вернулся, неся небольшой кейс. Снова усевшись в кресло, Алексей раскрыл кейс, достал из него небольшой, размером с книгу, пентоп, протянул Полынову. Никита взял компьютер и открыл его. На одной панели располагалась миниатюрная клавиатура, на другой – дисплей из жидких кристаллов. В углублении под клавиатурой покоился светокарандаш.

– С этой минуты забудь о каких-либо иных средствах связи, кроме этой. Держи. – Алексей передал Никите небольшую плоскую коробочку. – Внутри – лазерный двухдюймовый диск. Береги его как зеницу ока – без него пентоп – бесполезный набор дорогостоящих деталей. Время связи – с восьми до двенадцати, утром и вечером. Наиболее оптимальное – в районе десяти, когда спутник связи в зените. Учти, пентоп не приспособлен для хранения информации, и повторно мы ее будем передавать только в исключительных случаях. Пароль для связи «Ашел» – мое имя наоборот. Вызовешь меня: «Леша», – буду гнать правдоподобную, но стопроцентную дезинформацию. Все понятно?

– Какова степень вероятности перехвата передачи?

– Пусть это тебя не волнует. Связь идет через дешифратор, так что без твоего лазерного диска никто и бита информации в передаче разобрать не сможет.

Никита подбросил на руке компьютер, скривился.

– Хлипок не в меру… Не развалится от встряски?

Алексей только усмехнулся.

– В закрытом состоянии можешь им хоть гвозди забивать, хоть под танк класть. Корпус из металлокерамики. – Он глубоко вздохнул, хлопнул себя ладонями по коленям. – Ну, все. Пора. Чем раньше я от тебя уйду, тем больше вероятность проскользнуть незамеченным. Вдруг фээсбэшникам в голову что-то стукнет и они усилят группу наблюдения… Кстати, вызови меня сегодня вечером по пентопу. И связь проверим, и заодно узнаешь, не засветился ли я при уходе.

Алексей встал, протянул Никите руку.

– Успеха тебе в Каменной степи. Счастливо.

– Спасибо, Ашел, – горько сыронизировал Никита, отвечая на рукопожатие. Непонятно было, зачем придумали пароль, созвучный с именем самого упрямого животного, – надеялись, что в контрразведке никогда не поверят в столь глупое словосочетание?

Во всяком случае, Алексей ничуть не обиделся – наоборот, загадочно улыбнулся.

Проводив Алексея, Никита немного постоял у дверей, прислушиваясь. В подъезде было тихо – похоже, Алексей ушел чисто.

Полынов вернулся в комнату, налил полстакана водки, выпил, закусил маринованными маслятами.

Сумрачно окинул взглядом стол и кисло поморщился. С ананасами и манго он дал маху. Привык с Сан Санычем спирт тропическими плодами закусывать и сейчас, чисто машинально, купил их в ларьке, нарушив одно из «золотых» правил разведчика – оставлять в покинутой стране все приобретенные там привычки. Теперь дольки ананаса и манго, к которым, кстати, ни он, ни Алексей так и не притронулись, точнее, не сами дольки, а факт покупки тропических плодов был лишней зацепкой для дотошного следователя ФСБ: а не тот ли самый это Никита Полынов, кто последним встречался в Центральной Африке с вице-консулом Российской Федерации Егором Семеновичем Ненароковым перед его гибелью? Хотя, в общем, и без экзотических фруктов через день-два в ФСБ вычислят след Полынова в Африке – слишком уж рьяно за него взялись, а он был в тропиках без какой-либо «легенды» и тем более прикрытия. Так что не во фруктах дело – но все же прокол есть прокол. Нашел, чем себя успокоить…

Ситуация, куда ни кинь, складывалась не из веселых. С самым отвратительным сценарием, когда от тебя ничего не зависит и ты вынужден продолжать работу «не сходя с дистанции» практически в открытую, не имея понятия о направлении ответного хода противника. Теперь нужно было быть трижды бдительным и не допустить и малейшего промаха. Спокойно делать свое дело – и не позволять нервам брать над собой верх. Лучшим вариантом в этом случае было хорошо выспаться, тем более что завтра предстоял суматошный день по устройству лагеря экспедиции в Каменной степи, когда без контактов с командным составом учений никак не обойтись. Как говорится, утро вечера мудренее, хотя Никита собирался спать днем, а проснуться именно вечером.

Полынов плотно поел, выпил ударную дозу водки и лег спать, настроившись проснуться в половине девятого вечера. Чему-чему, а умению просыпаться точно в назначенный срок его обучили.

Спалось Никите плохо. То ли жара в Москве была иная, чем в тропиках, – более сухая, что ли? – то ли водка оказалась «несвежей», но Полынову во сне было муторно. Проснулся он в двадцать минут девятого, весь в поту. Несмотря на жару, его знобило, голова разламывалась, желудок стоял колом. И лишь только он спустил ноги с кровати, как кол в желудке повернулся, подступил к горлу, и Никита еле успел добежать до унитаза.

Минут пять его выворачивало наизнанку, потом, когда желудочные спазмы отпустили, он еще некоторое время приходил в себя, сидя на полу в туалете в обнимку с унитазом. Наконец Никита смог подняться, проковылял на дрожащих ногах в ванную комнату, где принял контрастный душ, долго истязая себя сильным напором то горячей, то холодной воды. Боль в голове прошла, но ощущение дискомфорта в организме осталось.

Растираясь полотенцем, Никита посмотрел в зеркало. Оттуда на него глянуло бледное осунувшееся лицо с темными кругами под нижними веками и слегка желтоватыми белками глаз. Быть не может! Похоже на «тофити». Только сыпи на теле вроде бы нет, да и температуры. А рвота – что это, почему? Нет, ерунда все это… В желудке ощущалась жгучая тяжесть, болела печень. Типичные симптомы пищевого отравления. Можно было грешить на сушеных кальмаров, можно – на грибы, можно – на водку. Черт его знает, из чего ее сейчас гонят, а подделать импортную бутылку да запечатать ее для отечественных фальсификаторов – не проблема. Но можно было грешить и на акклиматизацию – все-таки произошла резкая смена влажного климата тропиков на сухой Восточно-Европейской равнины, – хотя раньше его организм на перемену места пребывания не реагировал. Однако все в жизни когда-то происходит впервые, и это новоприобретение имеет нехорошее свойство часто-густо повторяться. В жизни человека не повторяются только рождение и смерть. Они одноразовы.

Облачившись в махровый халат, Никита босиком прошлепал на кухню, нашел в аптечке левомицетин, проглотил пару таблеток и начал готовить кофе. По рецепту Сан Саныча – с корицей и кардамоном. По всем врачебным канонам сейчас полагалось промыть желудок и выпить несладкого чаю с сухарями, но Полынов решил воспользоваться собственным методом.

Да, после него желудок еще пару дней будет побаливать, зато голова станет светлой и ясной. А это Полынову завтра край как необходимо.

В самый ответственный момент – как раз перед закипанием, когда нужно вовремя снять турку с плиты, не допустив, чтобы появляющаяся пенка покрыла всю поверхность завариваемого кофе, – в дверь позвонили.

– Минутку! – крикнул в коридор Никита, не отводя глаз от турки.

Звонок тренькнул еще раз, а затем залился требовательной, непрерывной трелью.

Не обращая внимания на надрывающийся звонок, Никита закончил приготовление кофе, вылил его из турки в чашку и только тогда направился к двери.

– Кто там? – на ходу поинтересовался он.

Верещание звонка оборвалось.

– Открывайте, милиция! – в приказном тоне донеслось из-за двери.

Полынов вскинул брови. Это еще что за явление?

Можно было, конечно, попрепираться сквозь закрытые двери, но на кухне ждал свежесваренный кофе, и Никита, чтобы побыстрее отвадить непрошеных гостей, щелкнул замком.

На лестничной площадке стояли два молодых стража порядка – лейтенант и сержант. Лица их были суровы, а позы милиционеров выражали готовность в случае малейшего подозрения в неповиновении власти мгновенно скрутить Полынова в бараний рог и, стащив под заломленные за спину локотки по ступенькам во двор, зашвырнуть в черный воронок.

– Чем обязан? – корректно спросил Никита.

Милиционеры проигнорировали его вопрос.

– Почему так долго не открывали? – чуть ли не рявкнул лейтенант и сделал попытку шагнуть через порог.

Ничего у него не получилось, так как Полынов, мгновенно среагировав, шагнул навстречу, и они столкнулись.

– Не понял? – вежливо улыбаясь, сказал Никита, глядя в глаза лейтенанту. Мол, извините, что так принимаю, но уж будьте так любезны, не соблаговолите ли вы.., короче, не хамите, ребята.

Лейтенант икнул от столкновения и понял, что нахрапом строптивого жильца не взять.

– Разрешите войти? – немного умерив недовольство в голосе, но все так же строго сказал лейтенант.

Словно об отказе не могло идти речи.

– Нет. Не разрешаю, – совсем уж в радушной улыбке расплылся Никита, будто не отказал, а, наоборот, пригласил гостей к себе. Ситуация определенно стала его забавлять. Даже самочувствие улучшилось.

– Вы что, не видите, что перед вами представители закона? – предпринял новую атаку лейтенант.

Полынов пожал плечами.

– Вы знаете, лейтенант, завтра я закажу в ателье милицейскую форму и, когда пошьют, надену ее. И чем я буду отличаться от вас?

Лейтенант с сержантом переглянулись, достали из нагрудных карманов документы и мазнули раскрытыми книжечками перед глазами Полынова. Обыкновенный обыватель ничего бы не успел разглядеть, но Никите не стоило особых усилий сфотографировать их взглядом. Документы были настоящими, выданными старшему участковому лейтенанту Стародубу Николаю Фомичу и участковому инспектору сержанту Шимайло Павлу Алексеевичу.

– Вы удовлетворены?

– Допустим, да, – кивнул Никита. – Что дальше?

– А дальше, – с некоторым злорадством произнес лейтенант, – мы бы хотели посмотреть на ваши документы!

Полынов изобразил на лице изумление.

– Опять не понял. С какой стати? Почему я, находясь в своей собственной квартире, должен показывать кому-либо свои документы?

– Что ты не понял?! – вмешался сержант. – А ну, предъяви паспорт!

– Что? – смыв улыбку с лица, нахмурился Никита. Ну что с сержанта возьмешь? Мент есть мент. По своей психологии тот же уголовник, только с погонами. – Сержант Шимайло, у вас, наверное, в кармане лежит санкция от прокурора тыкать и хамить всем подряд? Или вам погоны жмут? Так их завтра в прокуратуре пообрывают.

Он перевел взгляд на лейтенанта.

– В чем, собственно, дело? Я вас слушаю, лейтенант Стародуб.

То, что Полынов запомнил их фамилии по мельком виденным документам, произвело на милиционеров впечатление.

– Может быть, вы все-таки позволите нам войти? – сменил агрессивный тон на нормальный лейтенант. – Не на лестничной же площадке нам разговаривать…

– Нет, – снова отрезал Полынов. Спектакль начал ему надоедать. К тому же кофе на кухне стыл. – У меня в комнате труп лежит, я его как раз расчленять заканчиваю, а вы мне помешаете. Так что, давайте, излагайте ваши претензии здесь.

При упоминании о «расчлененке» сержант было дернулся к Полынову, но лейтенант его удержал. И по тому, каким быстрым, неуловимым движением он это сделал и как беспрекословно повиновался ему сержант, Полынов понял, что в меру ему продемонстрированная внешняя туповатость лейтенанта на самом деле лишь маска. Никакой он не милиционер. Документы у него настоящие, да участковый он липовый.

Вот сержант – тот, понятное дело, самый что ни на есть всамделишный. Народному артисту так не сыграть.

– Шутить изволите, – пожурил лейтенант. – А по нашим данным, в этой квартире никто не живет. Появляются разные подозрительные личности на день-два и исчезают.

– У вас устаревшие данные, – поморщился Никита. – Или вы плохо работаете, если не знаете, что у вас делается на участке. Обратитесь вначале в ЖЭК, уточните, как они согласовывали с вашим отделением мою прописку, что вы о ней не в курсе, а потом приходите. У вас все?

– А чем вы можете подтвердить ваши слова? – пытаясь все-таки вернуть разговор в старое русло, задал лейтенант совсем уж дебильный вопрос.

– Да ничем не собираюсь подтверждать, – раздраженно процедил Никита. На языке так и вертелось послать не в меру ретивого лжеучасткового за «подтверждением» к полковнику Федорчуку, но он сдержался. Себе дороже мог оказаться «посыл». – Это ваши заботы – доказывать мое не правомерное проживание в этой квартире. Если докажете, приходите, но непременно с санкцией. В противном случае наш разговор будет перенесен в прокуратуру. До свидания.

Полынов захлопнул дверь и вернулся на кухню.

Как он и предполагал, кофе успел остыть, и пришлось его пить теплым.

Интересно все-таки, что хотели выяснить в ФСБ, подсылая к нему участковых? Что они прощупывали?

Неужели еще не докопались до его личного дела или Они в архивы КГБ не заглядывают?

Глава 7

Возле восемнадцатого терминала Никиту перехватил долговязый Володя в оранжевом комбинезоне спасателей и, косноязычно извинившись за не правильную информацию о посадке, провел его через служебный вход на летное поле и дальше к ангарам, возле которых стоял готовящийся к отлету самолет МЧС.

Ночь выдалась душной, и лишь в этот предрассветный час воздух чуть посвежел, но все равно настоящей долгожданной прохлады не принес. Аэропорт жил своей повседневной жизнью: ревел в ночи прогреваемыми турбинами, сиял звездными пунктирами посадочных полос, над которыми то там, то здесь проплывали габаритные мигающие огни невидимых в темноте самолетов, готовящихся к взлету или совершивших посадку. Изредка чернильную темноту ночи прорезал слепящий свет прожектора приземляющегося лайнера. Посадка самолета в ночи смотрелась неземным феерическим зрелищем – в ней не было ничего от естественной природы, она завораживала, невольно вызывая в душе ощущение присутствия на акте космической мистерии.

Однако Никита воспринял ночной пейзаж аэропорта индифферентно – и даже более. Аэропортов на своем веку он повидал предостаточно, да и не до выспренних чувств, когда печень давала о себе знать остаточным синдромом пищевого отравления.

Транспортный самолет в темноте был практически неразличим, к тому же мешал свет из распахнутого десантного люка, напоминавшего вход в летающую тарелку из набивших оскомину фантастических телесериалов. На пандусе стояли Леночка Фокина и Олег Братчиков, оба в оранжевых комбинезонах, и о чем-то оживленно беседовали с мужчиной в форме пилота гражданской авиации. Ни дать ни взять – инопланетные пришельцы устанавливали контакт с представителем земной цивилизации.

Полынов вошел в круг света, падавший из трюма лайнера, ступил на пандус и поздоровался со всеми за руку, заодно познакомившись с летчиком, оказавшимся командиром корабля. Звали его Устюжанин Василий Тимофеевич, было ему лет под пятьдесят, и его кряжистая фигура, широкоскулое, с мягкими чертами лицо, медлительные интонации в голосе, неторопливые, уверенные движения, крепкое рукопожатие – мгновенно располагали к себе. Сразу становилось понятно, что за плечами Устюжанина столько часов полетного времени, что ни о каких непредвиденных ситуациях во время полета речи идти не может.

– Как дела с экспедиционным снаряжением? Все погрузили? – спросил Полынов.

– Так точно, гражданин начальник! – не преминул съерничать Братчиков.

– Тогда – летим? – Никита вопросительно посмотрел на Устюжанина.

– Как только – так сразу, – размеренно пророкотал командир корабля добродушным басом и степенно глянул на наручные часы. – Через пятнадцать минут задраиваем люк, проверяем бортовые системы и ровно в четыре двадцать взлетаем.

– Никита Артемович, – подал голос из-за спины Володя. – Мы тут вам форму привезли… Переодеваться будете?

Никита мельком окинул взглядом свою команду и понял, что в джинсах, кроссовках и легкой рубашке он смотрится белой вороной.

– Не возражаю. Но не на пандусе же? – улыбнулся он и развел руками.

– Зачем здесь… – смутился Володя. – Идемте в трейлер.

Трюм лайнера поражал просто-таки гигантскими размерами. Такое сооружение по всем канонам человеческих представлений летать не могло – ему положено было вечно покоиться на земле, причем на весьма основательном фундаменте, а не стоять на самолетном шасси. Трейлер в дальнем конце трюма имел никак не меньше десяти метров в длину, но сюда, как минимум, могла свободно поместиться еще парочка таких же машин.

Трейлер Никите понравился – мощная, приземистая махина обтекаемой формы на шести осях. Она и по болоту пройдет, и в песках не увязнет. Сто очков вперед «Катерпиллеру» даст – а что может «Катерпиллер», Полынов недавно воочию убедился.

– Штатовская машина? – поинтересовался он у Мигунова.

– Что? Да нет, наша… Какое-то военное КБ для Антарктиды разрабатывало… Экспериментальный образец… А как станцию «Мирный» законсервировали, так машина невостребованной оказалась… Нет, не сюда, – остановил Мигунов Полынова, когда тот взялся за поручень у двери в торце трейлера. – Здесь вход в лабораторный отсек. А жилой отсек возле кабины… Да, так вот, когда Снеговой увидел этот экспериментальный образец, сразу загорелся его заполучить. А технари из КБ, понятное дело, тому и рады, даже ходовую часть переделали – первоначально машина была на гусеничном ходу… Так что наша передвижная лаборатория единственная в своем роде во всем мире. Можно сказать, уникальная…

Переступая через крепежные тросы, фиксирующие неподвижность трейлера во время полета, Никита наконец добрался к кабине и, поднявшись по лесенке сбоку трейлера, открыл дверцу. Жилой отсек оказался крошечным и напоминал собой купе железнодорожного вагона, разве что чуть побольше. Две двухъярусные койки, между ними стол. И все. На одной из нижних коек лежало запечатанное в полиэтилен обмундирование, под койкой стояли армейские ботинки.

– Зато лаборатория у нас просторная, – словно оправдываясь за тесноту жилого отсека, зачастил Володя. – Тамбур с душевой, туалетом…

Полынов насмешливо посмотрел на него. Не приходилось, видимо, Мигунову ночевать в бунгало в джунглях, когда по тебе без всякого зазрения совести наперегонки галопируют насекомые.

– Слушай, Володя, – перебил Мигунова Полынов, снимая с плеча ремень сумки и ставя ее на стол. – Выйди, пожалуйста, я переоденусь.

Володя осекся и переменился в лице, словно его не вежливо попросили, а грубо выставили вон. Определенно комплекс ложной неполноценности основательно довлел над его психикой.

– Да-да. Понял, – совсем уж по-солдафонски среагировал он и кубарем скатился по лесенке из жилого отсека.

Никита прикрыл за ним дверь и стал переодеваться. Плевать ему было, что там подумал Мигунов, когда он его выставил за дверь, но кое-что из своего снаряжения он не хотел показывать никому. В частности, пистолет и лазерный диск к пентопу.

Рыжая камуфлированная форма оказалась немного великовата, но это и к лучшему – пистолета под мышкой не видно. А вообще форма, на удивление, была сшита хорошо, в противовес той форме, в которой в свое время щеголял Полынов, и, самое главное, рационально – со множеством карманов и кармашков как на брюках, так и на куртке. Естественно, что никаких знаков различия на декоративных погончиках не имелось, зато на обоих рукавах красовались шевроны. На левом – с эмблемой Министерства по чрезвычайным ситуациям, на правом – Всероссийского центра медицины катастроф «Защита». Надо понимать, второй шеврон присутствовал чисто номинально, чтобы не вызывать у медиков негативных эмоций на создание в МЧС альтернативной структуры. Все-таки во всех операциях Министерства по чрезвычайным ситуациям ВЦМК «Защита» принимал самое активное участие.

Переодевшись и переобувшись, Никита рассовал по карманам личные вещи и деньги, немного подумал и сунул в карман куртки пентоп. В аккурат мини-компьютер поместился – будто карман специально для него кроили.

Никита уложил свои вещи в сумку, задвинул ее под кровать и, нахлобучив на голову армейское кепи, вышел из трейлера.

Вышел как раз вовремя, чтобы увидеть, как к трюму самолета подъехали два «уазика» и, лихо развернувшись, остановились. Из одной машины выскочил полковник Федорчук и взбежал по пандусу.

«Это еще что за явление?» – неприятно удивился Никита.

– Здравия желаю всем сотрудникам МЧС! – козырнул Федорчук, смотря только на Полынова. – Никита Артемович, дело у нас к вам небольшое, – улыбаясь во всю ширь лица, обратился к нему полковник, но глаза его при этом опять-таки, как и на совещании у министра обороны, ничего не выражали.

Пустота и холод были в черных, неподвижных глазах полковника Федорчука. Как у покойника.

– Я вас слушаю, – сказал Полынов.

– Вчера в Каменной степи со штабной машиной генерала Потапова неприятность приключилась – мост полетел, и починить ее в полевых условиях нет никакой возможности. А тут как раз вы туда летите.

Не могли бы, так сказать, оказией «уазик» для генерала прихватить? Место у вас вроде бы есть…

– Да я, в общем, не против, – осторожно проговорил Полынов. – Но в самолете распоряжается командир корабля.

Он кивнул в сторону Устюжанина, спокойно курившего сигарету чуть в стороне.

– Да мне что? – пожал плечами Устюжанин. – Я здесь в роли извозчика. Можете еще и пару танков загрузить – не за рубеж ведь летим, никто груз проверять не будет.

– Тогда и я не возражаю, – проговорил Полынов, хотя ему ой как не хотелось брать на борт машину ФСБ. – Не пешком же ходить командующему учениями по Каменной степи, – все же не удержался он, чтобы не отпустить колкость.

– Спасибо, – опять расплылся в улыбке одними губами Федорчук. – Думаю, генерал Потапов оценит вашу услугу.

Он повернулся и махнул рукой шоферу одного из «уазиков». Машина сорвалась с места, въехала по пандусу в трюм и остановилась метрах в двух от трейлера. Из «уазика» выбрались двое лейтенантов в форме десантников, сноровисто, с явным знанием дела, прикрепили страховочными тросами машину к полу и направились к выходу.

– Еще раз благодарю, – козырнул полковник Федорчук. – Счастливого полета.

Он развернулся, сбежал на летное поле вслед за своими бравыми десантниками, они сели во второй «уазик» и сразу же укатили. И трех минут не заняла вся операция.

– Пора, – сказал Устюжанин, гася окурок. – Попрошу всех пройти в салон для сопровождающего персонала и занять места в креслах.

– Да ты что, Тимофеич?! – возмутился Братчиков. – Мы, как всегда, у себя в трейлере сидеть будем.

По всему было понятно, что не в первый раз спецбригада летела самолетом Устюжанина.

– Как хотите, – безразлично повел плечами командир корабля. – Только в ближайшие полчаса носа из трейлера не высовывайте – не хочу за ваши шишки и ушибы во время набора высоты отвечать.

Он опустил ручку рубильника возле открытого люка и намертво зафиксировал ее в зажиме. Зажужжали сервомоторы, поднимая пандус и наглухо запечатывая им десантный люк.

Как оказалось, взлетать «как всегда» – это означало сидеть в жилом отсеке трейлера на кроватях нижнего яруса. Никита сидел с Володей, а напротив устроились Леночка с Олегом. Пока лайнер выруливал на взлетную полосу, а потом разгонялся по ней, все сидели молча и даже как-то сосредоточенно, словно исполняя непонятный ритуал. Молчал за компанию и Полынов, заинтригованно заглядывая в глаза то одному, то другому, но на его немые вопросы никто не реагировал.

В транспортном самолете подобных габаритов Никита летел впервые, и взлет на него произвел весьма неприятное впечатление. Пока лайнер разгонялся по полосе, то казалось, что он набирает скорость не по ровному бетону, а по ухабистой проселочной дороге, сплошь испещренной рытвинами и колдобинами. Его бросало вверх-вниз, из стороны в сторону, а фюзеляж самолета за окном трейлера вообще ходил ходуном, морщился, коробился, трепетал жестью на ветру, словно собираясь развалиться по швам. Наконец лайнер оторвался от взлетной полосы, тряска уменьшилась, но ненамного.

– Пятнадцать секунд – полет нормальный! – внезапно торжественным голосом провозгласил Братчиков.

Полынов удивленно посмотрел на него, перевел взгляд на Володю, Леночку. Никак они не отреагировали на сообщение Олега, да и он сам опять застыл в сосредоточенной позе.

– Т-тридцать секунд – п-полет нормальный! – неожиданно сказал фальцетом Володя, почему-то заикаясь.

Полынов вскинул брови, посмотрел на всех, а затем в ожидании уставился на Леночку. И он не ошибся в своих предположениях.

– Сорок пять секунд – полет нормальный! – высоким, звонким голосом весело выкрикнула она и напрочь перевернула представления Полынова о ней как об этаком весьма симпатичном, но все-таки «синем чулке». Ничего подобного, наоборот – веселая, задорная девчонка. От «синего чулка», пусть и красивого, у всех спасателей МЧС головы бы не вскружились.

В этот момент послышалось характерное шипение гидравлики, и корпус самолета дрогнул, втянув в себя шасси.

– Поехали! – хором гаркнула вся бригада, и тотчас на столе стали появляться кулечки, сверточки, стаканы, тарелки, вилки…

Никита рассмеялся. Все-таки это был ритуал. По какому бы скорбному случаю ни летела бригада – а по другим случаям она и не летала, – но перед сложной, опасной, зачастую с риском для собственной жизни работой просто-таки необходимо снять нервное напряжение. Каждый делает это по-своему. Его бригада – вот так.

– Не рановато ли? – осторожно спросил он. – Может, подождать, пока лайнер наберет высоту и выйдет на крейсерскую скорость? Как бы вилками глаза друг другу не попротыкать…

– Да ты что, начальник?! – искренне возмутился Олег. – В этом-то и весь смак! Представляешь, ты с трудом ловишь ртом край стакана, засасываешь в себя водку.., а в этот момент мы попадаем в воздушную яму, и водка начинает по пищеводу то вверх, то вниз бегать! Нигде такого ощущения не получишь! Будто не один стакан в себя опрокинул, а два-три подряд.

Леночка прыснула, Володя подхихикнул.

– Уговорил, – усмехнулся Никита, нагнулся, вытащил из-под койки свою сумку и достал бутылку коньяка.

– Во, это дело! – обрадовался неугомонный Олег, – Наш человек! А я уж думал – трезвенник!

Он выхватил из рук Никиты бутылку, лихо откупорил и стал разливать по стаканам. Столик мелко дрожал, и приходилось стаканы придерживать руками.

Разлив бутылку, Олег бросил ее на кровать, чтобы не каталась по полу, и поднял над столом свой стакан.

Стукнувшись о него, к нему присоединились стаканы Володи и Леночки, и Никита поспешил приставить свой. При болтанке самолета удерживать в таком состоянии стаканы над столом было трудно, коньяк то и дело выплескивался то из стакана в стакан, то на руки, но было в этом что-то от древнего, как мир, обычая братания людей, когда выплеснутое из кружки в кружку вино означало чистые помыслы по отношению друг к другу.

– Ребята, – тихо сказала Леночка, – давайте выпьем за то, чтобы, возвращаясь домой, мы смогли вот так же сдвинуть стаканы.

Круг разомкнулся, и все выпили.

«Хороший тост у спасателей, – подумал Никита, залпом выпивая коньяк. – Не чокаются только на поминках… А о том, чтобы все остались живы, говорить впрямую не принято. Такой тост – для трусов».

Коньяк подействовал как-то сразу и развязал языки. Куда девалась застенчивость Володи и чопорность Леночки? Ну а у Олега, и без того страдающего словоохотливостью, язык заработал что помело. Прав был Беспалов – пили они как кони, теперь оставалось проверить, насколько хороши они в полевых условиях.

Вначале пошли анекдоты, которые Мигунов, к большому изумлению Полынова, рассказывал мастерски, вместо персонажей вставляя имена сидящих за столом. И куда только Володино косноязычие подевалось – раскрепостился парень после ста граммов…

Потом, естественно, перешли на «случаи из жизни», а ими жизнь спасателей была весьма насыщена. И, несмотря на, в общем-то, скорбную работу, смешных историй накопилось предостаточно, хотя порой от них за три версты несло черным юмором.

Полынов больше слушал, смеялся, лишь изредка отпуская возгласы типа: «Да ну?!», «Надо же…», «Ну, вы даете…» Хорошие ребята подобрались в его бригаде. И Никите стало вдруг грустно, что именно этих ничего не подозревающих, веселых и бескорыстных ребят он втягивает в гнусные межведомственные игры.

– Э, начальник, – вывел его из задумчивости голос Олега, – что приуныл? Так нельзя! Это дело нужно повторить!

В руках Братчикова словно по волшебству появилась бутылка водки.

Полынов замотал головой и рассмеялся.

– А ты трейлером потом управлять сможешь?

– Обижаешь, начальник! Ты за меня не боись, ты за себя боись. А мне не впервой, да и гаишников в степи нет, – отшутился Олег.

– Ну а я, наверное, пропущу, – отказался Никита и улыбнулся. – Но в степи наверстаю.

Его слова произвели странное впечатление. Все замолчали и удивленно смотрели на него.

– Во время работы у нас сухой закон, – серьезно сказала Леночка.

– Тогда буду наверстывать по возвращении домой, – нашелся Полынов. Он обвел бригаду взглядом и увидел, что его не понимают. Точнее, понимают, но не правильно.

– Извините, ребята, у меня вчера было пищевое отравление, – с обезоруживающей улыбкой развел он руками.

Никита не врал. После выпитого коньяка в желудке появилась тяжесть, опять разболелась печень, а в голове вместо приятного опьянения возникло чувство заторможенности и пустоты.

– Так водка – она же от всех болезней! – встрял Володя. – Панацея!

Никита насмешливо посмотрел на него.

– Теперь понятно, почему ты никак диплом защитить не можешь. При отравлении спиртное категорически запрещено.

– Да иди ты! – отмахнулся от Никиты Олег как черт от ладана. – Я всегда пью, и помогает!

Он ошарашенно посмотрел на Фокину, но Леночка его не поддержала.

– Что, правда?!

– Да, – кивнула Леночка.

– Во, блин…

– Ладно. – Никита шлепнул себя ладонями по коленям и встал. – Не буду портить вам обедню. Продолжайте, а я пойду прогуляюсь.

Спускаясь по лесенке из жилого отсека трейлера, он услышал сокрушенный вздох Олега:

– Какую песню испортил…

Как всегда, последнее слово осталось за Братчиковым.

Самолет уже набрал высоту, и болтанка прекратилась. Турбины натужно ревели на одной низкой ноте, корпус самолета мелко подрагивал, и от этого трюм и все его содержимое приобрело расплывчатые черты, словно Полынов со своим стопроцентным зрением видел его через расстроенную оптику.

Никита прошелся по трюму из конца в конец. Не нравилось ему собственное состояние. Его немного подташнивало, во рту ощущалась желчная горечь.

Никогда прежде вестибулярный аппарат его не подводил, а тут, на тебе, – подкачал. Не хватало только звать стюардессу (спрашивается, откуда ей взяться в транспортном самолете?) и просить у нее пакет.

Чтобы как-то отвлечься, Полынов стал вспоминать недавнее застолье и то, как Леночка старательно отводила от него глаза. Хороший признак, когда девушка так себя ведет. Все у них может получиться – главное, не гнать лошадей, не лезть напролом в приоткрытую дверь. И тогда все действительно получится красиво – и, может быть, надолго…

Никита мечтательно оперся рукой об «уазик», равнодушно окинул его взглядом. И словно протрезвел.

Черт бы побрал это отравление! Вот из-за таких житейских мелочей и проваливаются разведчики, потеряв элементарную бдительность и осторожность. От «легенды» полковника Федорчука не то что воняло – смердело «липой». Как от дипломатической почты вице-консула в Центральной Африке. Но и он, Никита, тоже хорош – вот так вот попасться на элементарную уловку. Конечно, может такое случиться, что у генерала Потапова действительно бесповоротно вышел из строя штабной «уазик». Можно даже допустить, с большой, почти невероятной натяжкой, что больше на учениях штабных машин нет. Но в то, что ему на замену пришлют машину из Генерального штаба, да еще не кто-нибудь, а ФСБ проявит заботу, – в это поверить мог только законченный болван.

Либо же человек, страдающий кишечно-желудочным расстройством. А еще точнее – и тот и другой в одном лице.

Вспомнилось, как бравые десантники загнали «уазик» в трюм, споро его зафиксировали страховочными тросами, а затем покинули самолет. И как один из них запер на ключ дверцу машины, но ключ никому не отдал. Никита заглянул через ветровое стекло в салон автомашины – ключей зажигания в приборной панели не было. Не суждено было «уазику» ездить по Каменной степи, он предназначался для других целей.

И его судьбу должны были разделить и Никита, и его бригада, и самолет вместе с экипажем.

Открыть дверцу «уазика» для Никиты не было проблемой. Он достал из кармана связку ключей, на которой висела и универсальная отмычка, и легко открыл замок. На переднем сиденье ничего не оказалось, зато в изножье заднего он обнаружил небрежно брошенную на пол мешковину. Осторожно подняв ее, Полынов увидел на полу салона обыкновенную противопехотную мину. Правда, взрыватель у нее был не совсем обыкновенный – барометрический. Специально разработанный для диверсий в воздухе. При наборе высоты, когда давление в самолете падает, он включается, а когда самолет начинает снижаться и давление расти – срабатывает. Безотказная штука, обнаружить которую можно только визуально, ну а уж обезвредить, если она включилась, – никак нельзя.

Уверенность в том, что «уазик» начинен взрывчаткой, была стопроцентной, но все равно, когда Полынов обнаружил мину, его сознание обдало морозным холодом. «Не многовато ли покушений на мою жизнь? – отстранение пронеслось в голове. – Второе за три дня, и оба – в самолетах…» Но эта мысль промелькнула где-то на периферии сознания, абсолютно не помешав рассудку мгновенно оценить ситуацию и принять решение, как действовать. Но, как ни крути, без помощника – лучше всего командира корабля – ему не обойтись. Чем меньше людей будут знать об «уазике», тем лучше – меньше паники, да и советами мучить не будут.

Чтобы попасть в пилотскую кабину, Полынову пришлось подняться по лестнице на третий ярус. Миновав небольшой пассажирский отсек, он уперся в закрытую дверь и постучал. Ответа не было. Он внимательно осмотрел дверь – может, ошибся? – но тут сбоку на переборке увидел динамик переговорного устройства. Нажав пальцем на кнопку и не отпуская ее, сказал:

– Говорит начальник экспедиции Полынов. Попрошу на связь командира корабля.

– Я вас слушаю, Никита Артемович, – через несколько секунд донесся из динамика голос Устюжанина.

– Василий Тимофеевич, выйдете, пожалуйста, в пассажирский отсек.

– А в чем дело?

– Кажется, у нас небольшие проблемы.

Устюжанин не стал выяснять по интеркому, какие именно и насколько они небольшие. За дверями завозились, замок щелкнул, и командир корабля шагнул через порог.

– Василий Тимофеевич, – предложил Никита, – давайте спустимся в трюм.

Устюжанин внимательно окинул взглядом Полынова, ничего не сказал и молча зашагал к трапу. Слишком серьезным было лицо Полынова, чтобы он мог заподозрить, будто его приглашают в компанию спасателей на рюмку водки.

Увидев, какой «подарочек» подкинули им фээсбэшники, невозмутимый Устюжанин растерялся.

– Что это? – хрипло вырвалось у него. – Да как же это?..

Он недоуменно уставился на Полынова. В его голове просто не укладывалось, что родная российская спецслужба вот так вот, за здорово живешь, без каких-либо, на его взгляд, оснований собралась препроводить их к праотцам. Слишком долго он прослужил в авиации, чтобы в один момент поменять представления о чести и порядочности людей в армейских мундирах – до сих пор спецслужбы работали бок о бок с экипажами, предотвращая диверсионные акты, а не наоборот.

– Слушай, Никита, а разминировать ее – никак?..

Полынов отрицательно покачал головой.

– Может, мой бортмеханик попробует? – совсем уж околесицу понес Устюжанин. – Руки у него золотые…

– Не стоит рисковать, – оборвал его Никита. – Сделаем проще. Откроем люк и сбросим машину.

Глаза у старого пилота полезли на лоб.

– К-как?!

За тридцать лет службы он привык, что все грузы должны быть доставлены получателю в целости и сохранности, и иного отношения к своей работе не представлял. «Крепкая косточка» его чести авиатора и не предполагала, в какие костоломные жернова угодила.

– Может, только мину?

– Нет, – снова жестко отрезал Никита. – Спецы, установившие ее здесь, несомненно предусмотрели такой вариант. Копаться в машине не будем и сбросим ее целиком.

Устюжанин шумно перевел дух, вытер пот с лица и, кажется, стал наконец немного соображать.

– Надо снизиться… Высота – десять тысяч… Задохнемся…

Никита нехорошо оскалился.

– Здесь барометрический взрыватель! – гаркнул он. – Как только начнем снижаться – прощай, мама!

Понятно?

Устюжанин закивал.

– А раз понятно, – понизил тон Полынов, – тогда, Василий Тимофеевич, неси кислородные маски.

Три. Стоп! – остановил он было дернувшегося идти летчика. – Сколько у нас еще осталось полетного времени на этой высоте?

Устюжанин поднес к глазам часы.

– Один час двенадцать минут.

Въевшаяся с годами в сознание скрупулезность в отсчете времени и в критической ситуации не изменила старому летчику.

– Нормально, – облегченно вздохнул Никита. – Успеем… Да, и еще, Василий Тимофеевич, уточните у штурмана наш курс, чтобы машину на какой населенный пункт не сбросить. И не дай бог радисту хоть словом заикнуться в эфир, что у нас на борту!

Устюжанин закивал и чуть ли ни бегом устремился в пилотскую.

Когда он вернулся, неся три индивидуальных кислородных комплекта, Полынов уже освободил «уазик» от крепежных тросов, выбил из-под колес колодки и снял машину с ручного тормоза.

– Через двадцать две минуты под нами будет город! – выпалил с ходу летчик.

– Успеем, – спокойно заверил его Полынов.

Он взял кислородный комплект и забрался по лесенке в жилой отсек трейлера. Веселье в трейлере было в полном разгаре.

– Ну что, начальник, проветрился? – встретил его ехидным смешком Братчиков. – Можно наливать?

Чтобы, так сказать, запить?

Никита бросил комплект на кровать и жестко, одними губами, сказал:

– У нас на борту неприятности. Сейчас произойдет временная разгерметизация в трюме. Вот вам кислородная маска, будете дышать по очереди.

– Может, помочь?! – взвился с места Володя.

– Ваша помощь будет состоять в том, чтобы из трейлера никто носа не высунул! – отбрил Никита. – У кого ключи от дверей?

Он обвел всех требовательным взглядом, и Фокина в полном недоумении протянула ему ключ. Но, когда Никита стремительно вышел и запер дверь жилого отсека, в нее тут же начали колотить кулаками.

Именно такой реакции и ожидал Полынов. Спасатели – не десантники, приказов не понимают. Бескорыстные и самоотверженные люди, у которых в крови рисковать собственной головой – даже вопреки логике и здравому смыслу.

Не обращая внимания на стук и возмущенные крики из трейлера, Никита забросил за плечи ранец кислородного аппарата, повесил на шею маску.

– Тимофеич, – сказал он, глядя в глаза командиру корабля, – тебе предстоит самое опасное дело. Открыть люк, а я вытолкну машину.

К Устюжанину уже вернулись его рассудительность и обстоятельность как в мыслях, так и поступках. От не свойственной ему растерянности не осталось и следа.

Здесь он был хозяином и, когда ситуация прояснилась, лучше знал, что и как делать.

– Люк откроют из рубки по моему приказу, – спокойно возразил он и ткнул пальцем в ларингофон у себя на горле.

– Так зачем дело стало? – улыбнулся Никита и позволил себе пошутить:

– Ждешь, когда над городом пролетать будем? Командуй.

– Погоди. – Устюжанин размеренным движением защелкнул карабин страховочной стропы на поясе Никиты. – Сейчас здесь такое начнется, что нас вместе с машиной выметет. – Он критически, как и положено командиру корабля, окинул фигуру Полынова взглядом, и только затем скомандовал:

– Открыть люк!

Поток воздуха, вырвавшийся из самолета, швырнул их на капот «уазика», но подталкивать машину не пришлось – она сама покатилась к люку. Полынов успел прикрыть рот кислородной маской, но вдохнуть все равно не было никакой возможности – легкие в груди самопроизвольно распухли, а все тело стало раздуваться, словно надувная игрушка. Пальцы превратились в сардельки, ремешок часов впился в запястье, ноги раздуло так, что передвигаться можно было только враскорячку. Глаза, наверное, заплыли бы опухшими веками, если бы глазные яблоки сами не стали вылезать из глазниц. И все равно Полынов практически ничего не видел из-за слепящего света незащищенного разреженной атмосферой солнца, хлынувшего в открытый люк.

Мгновенно окоченев от лятидесятиградусного мороза, ничего не видя, ошалев от распирающего изнутри давления, Полынов больше держался за «уазик», чем толкал его, и шел, шел… Пока сильный рывок страховочной стропы не опрокинул его на пол. И все-таки, лежа на полу, он успел увидеть, как машина, перевалив за край люка, сорвалась в ослепительную солнечную муть за бортом.

Не прошло и пяти секунд, как корпус самолета дрогнул, приняв на себя слабую в разреженном воздухе взрывную волну близкого взрыва сброшенного «уазика». Хитро настроили барометрический взрыватель – на какую бы высоту ни взобрался самолет, взрыватель не реагировал, но при малейшем снижении он обязан был сработать. Не хотели в ФСБ привлекать повышенное внимание к Каменной степи, поэтому крушение самолета должно было случиться далеко от нее, не менее чем в ста километрах, на подлете.

Когда люк закрылся, Полынов еще пару минут неподвижно лежал на полу, чувствуя, как опухшее тело постепенно начинает приходить в норму, в глазах проясняется, а невесть откуда взявшиеся на коже кристаллики льда превращаются в холодную испарину. Наконец он поднялся, проковылял к лежащему у борта Устюжанину, наклонился над ним.

Старый летчик хрипло, натужно, со стоном дышал, мертвой хваткой вцепившись в страховочную стропу Полынова.

– Как ты, Тимофеич? – сипло спросил Никита и не узнал своего голоса. Уши словно заложило ватой.

– Ничего… – Устюжанин закашлялся. – Жив…

– Спасибо. – Никита подал ему руку и помог встать. – Если бы не ты, болтался бы сейчас за хвостом самолета мой окоченевший труп на веревочке, как дерьмо в проруби.

– Да не за что, – слабо отмахнулся Устюжанин. – Вижу, бредешь за машиной как завороженный, ну я и дернул за страховку… Тебе, видно, с парашютом прыгать не доводилось?

– Приходилось, – честно признался Никита, – Но не с такой высоты.

– С такой высоты не прыгают, – согласился командир корабля. Он отдышался и вдруг крепко, с чувством пожал руку Никите. – Тебе спасибо. Как ты только догадался, что нам такую подлянку устроят?

Полынов промолчал. Не заслужил он благодарности. Не будь его на борту самолета, никто бы его взрывать и не подумал. Впрочем, в этом случае и рейса такого не было бы.

Когда Устюжанин ушел в пилотскую кабину, Никита поднялся по лесенке трейлера, провернул ключ в замочной скважине и вошел в жилой отсек. Ребята сидели за столом молча, злые как черти.

– Между прочим, начальник, – процедил Олег, непримиримо глядя ему в глаза, – у нас за такие дела, как запирать людей на замок, морду бьют.

Он раздраженно похлопал себя по карманам, достал пачку сигарет.

– А вот это – отставить! – сипло гаркнул Полынов, но тут же смягчил тон и криво усмехнулся. – Нет, морду ты мне можешь попытаться набить, но курить не советую.

– А что случилось? – недоуменно спросил Володя.

– Бак с бензином в «уазике» от разрежения потек, – устало вздохнул Полынов и сел на кровать. Врать ему было не занимать – целый курс обучения в спецшколе по придумыванию на ходу правдоподобных «сказок» прошел. – Бензин по полу растекся, под обшивку проникать стал. А там электропроводка. Еще немного – и быть пожару. Пришлось машину на парашюте десантировать.

– Серьезно? – недоверчиво уставился на Никиту Володя.

Ничего не говоря, Олег сорвался с места и выглянул в дверь.

– Ну ни фига себе… – присвистнул он оттуда.

– Ладно, – благодушно махнул рукой Никита. – Предлагаю мировую. Наливай, Олег. Только мне чуть-чуть, все-таки печень еще пошаливает.

Он глянул на Фокину. Леночка сидела молча и смотрела на него во все глаза. Как на героя.

«С чего бы это она так? – удивился Никита. – Уж героев она среди спасателей на местах чрезвычайных происшествий навидалась предостаточно. Для нее такое поведение мужчин – будни. Или, может, в данном случае я для нее какой-нибудь особенный герой?» Приятное тепло проникло в сердце.

– Никита, у вас сосуды в глазах полопались, – сказала Леночка и в момент разрушила идиллически-романтическую картину, начавшуюся было формироваться в голове Полынова. – Давайте, я вам их альбуцидом закапаю.

Глава 8

Степь затянуло мглистой пеленой пожарища, и карантинная зона с высоты тысячи метров напоминала собой громадную заплату с обожженными краями на теле планеты. Гореть в пустынной, голой, как лунная поверхность, степи было нечему, но горела сама земля, обильно орошаемая из огнеметов, чьи огненные языки короткими вспышками прорезали то здесь, то там медленно вспухающие в безветрии клубы дыма.

Но не только этим отличалась оцепленная территория от снимков из космоса недельной давности – в просветах дымной пелены на переднем крае выжженной земли просматривалась вторая линия окопов, сузившая зону метров на пятьсот, а у поселка Пионер-5 линия окопов даже подошла вплотную к околице.

Панорама ошеломляла своей грандиозностью, а скрупулезная обстоятельность, с которой проводилась стерилизация голой земли, невольно наводила на недоуменные размышления: откуда у нищей, по нынешним временам, армии взялись миллиарды рублей на проведение подобных «учений» и какой такой «джинн» просочился в степь из подземелья заброшенной военной базы, если против него применяют столь крупномасштабные и радикальные меры, не считаясь ни с затратами, ни со средствами? Именно от этой мысли в сердце закрадывалась леденящая жуть. Ни в какое сравнение с увиденной картиной не шли карантинные меры в Центральной Африке против эпидемии «тофити» – там разве что аэропорт закрыли, а границы – как были «прозрачными», так и остались.

– Мудрят они что-то, ядрен корень! – недовольно поморщился Устюжанин.

– В каком смысле? – тихо спросил Полынов. На время посадки он пришел в пилотскую кабину, чтобы с высоты осмотреть место предстоящей работы.

– В самом прямом… – Устюжанин вздохнул. – На второй круг заходим, а они все никак не определятся, где нам лучше приземлиться. Будто не ждали нас.

– Может, без их координат сядем? – предложил штурман. – За пределами зоны оцепления степь плоская, как стол. И ветра внизу нет. Садись где хочу.

Лучше не придумаешь. Почти как в Афгане.

– Продолжай запрашивать, – буркнул командир корабля. – И забудь о своих «подвигах» в Афганистане. Авось не во вражеском тылу, чтобы лихачить.

– Есть координаты! – крикнул радист.

Штурман придавил плечом шлемофон к уху и начал наносить отметки на карту.

– Вот здесь, – протянул он планшет Устюжанину.

Полынов заглянул через плечо командира корабля на карту. Место посадки находилось далеко не только от карантинной зоны, но и километрах в пяти-шести от командного пункта учений.

– Что это они нас к черту на кулички запроваживают? – недоуменно впился глазами в планшет Устюжанин. – Ладно, выбирать не приходится. Заходим на посадку!

– Тимофеич, – тихо спросил Полынов, наклонившись к уху командира корабля, – как у тебя с горючим?

– В смысле? – вскинул тот брови.

– Дозаправляться на обратную дорогу надо?

– У армии дозаправишься… – скривил губы Устюжанин. – Хватит с избытком.

– Тогда не глуши турбины. Как мы выгрузимся, сразу взлетай. Ясно?

Устюжанин повернул к Никите лицо и внимательно посмотрел ему в глаза. Будто ища подтверждение своим догадкам.

– Понял, – хмуро кивнул он.

– Вот и хорошо. А мы постараемся выгрузиться как можно скорее.

Никита на прощание сжал ладонью плечо командира и быстро покинул пилотскую кабину.

Чем дальше, тем больше не нравилась Полынову «командировка» в Каменную степь. Откровенно настораживал и даже пугал своей непредсказуемостью тот непрофессионализх с которым он столкнулся в лице полковника Федорчука, хотя на совещании у министра обороны полковник произвел впечатление матерого оперативника. То ли в ФСБ утратили годами нарабатываемые КГБ навыки, то ли где-то «в верхах» некто, имевший самое непосредственное отношение к точке «Минус», запаниковал и, пустившись во все тяжкие, самолично с дубовой прямотой планировал «зачистку» оперативного поля. Впрочем, если рассматривать второй вариант поглубже, можно предположить, что как раз в ФСБ об акциях против Полынова знают единицы, и контрразведчики-профи к ним не привлечены. А «писарчуков» и «секретчиков», не имеющих представления об оперативной работе и тонкостях диверсионных актов, там предостаточно.

Иначе никак не объяснишь промахи ФСБ во время слежки за Никитой по улицам Москвы, вечерний визит двух «участковых» и совсем уж из ряда вон – противопехотную мину в «уазике». Профессионализмом здесь и не пахло. Так может поступить лишь школьник-дебил, которому училка закатала в дневник пару по поведению, а он в панике, чтобы родители не узнали, расстрелял ее из автомата прямо в классе во время урока. Работать против дилетантов всегда трудно и, как ни странно, гораздо опаснее, чем против профессионалов. Самое страшное, что дилетанты непредсказуемы, поскольку вначале делают, а потом думают. И если на многие их неуклюжие уловки профессионал может махнуть рукой и с легкостью ускользнуть из расставленных «капканов», то против некоторых действий не спасут и семь пядей во лбу.

Потому что дилетант не будет мудрствовать лукаво, как проникнуть в квартиру фигуранта, чтобы там тихонько, «без шуму и пыли», устранить его, а попросту взорвет к чертовой матери весь многоквартирный дом со всеми потрохами. И всех «делов». И плевать ему на остальных жильцов, пусть даже у фигуранта соседом по площадке окажется министр внутренних дел. В общем, попал Полынов еще в ту переделку, как кур в ощип. И никаким лаптем эти щи не расхлебать…

К трейлеру Полынов добрался как раз в тот момент, когда шасси лайнера коснулось высушенной до бетонной твердости почвы Каменной степи. Никита едва успел ухватиться за поручни лесенки, ведущей в жилой отсек трейлера, как пол трюма под ним вздыбился и заходил ходуном. Болтанка при посадке была гораздо жестче, чем при взлете, – казалось, еще мгновение, и фюзеляж самолета сомнется в гармошку, давя и круша содержимое трюма. Никиту снова замутило, и он, до ломоты в скулах сцепив зубы, старался перебороть внезапно нахлынувшую тошноту. Да что это с ним? Чего это вдруг его стало укачивать? Может, фээсбэшники вчера проникли в квартиру и что-то в водку подмешали? Тогда зачем сегодня еще мину подложили? Нескладуха получается…

Постепенно немилосердная тряска сошла практически на нет, и, когда осталась только легкая дрожь пола, Полынов стремительно взлетел по лесенке и рванул дверь жилого отсека трейлера.

– Подъем! – стараясь придать хриплому голосу веселые нотки, крикнул он. – Экстренная выгрузка!

– Эт мы могем! – бодро вскочил с кровати Володя.

– К чему такая спешка? – недовольно пробурчал Олег. Видно, все-таки затаил обиду на своего начальника.

– Самолет сразу же улетает, – мгновенно нашелся Никита. – ЧП в Красноярском крае, и срочно нужен транспорт.

Тут он правильно угадал «слабую» жилку бригады.

Прав был Беспалов, характеризуя Полынову его подчиненных. Действовали они быстро, слаженно, без лишних слов. И в то же время все вокруг себя подмечая.

– Ну вот что, бледненький ты наш, – схватил Никиту за рукав Олег, когда он непослушными от дурноты пальцами попытался отстегнуть карабин одного из крепежных тросов. Ничего у него не получилось, пальцы соскальзывали. – Пойди-ка, прогуляйся на свежем воздухе. А то наблюешь здесь, а нам потом убирай.

– Еще чего… – воспротивился было Никита, но наткнулся на насмешливый взгляд старшего лаборанта.

– Сейчас в жилом отсеке трейлера запру, – на этот раз без тени улыбки пообещал Олег. По всему было видно, что он не шутит и свое обещание сдержит.

И Никита, тяжко вздохнув, побрел к начавшему открываться десантному люку. Братчиков был прав – он, со своей нежданно-негаданно проявившейся «морской болезнью», только бы мешал, постоянно путаясь под ногами.

Из люка, как из печи, пахнуло жаром, и Полынову на мгновение показалось, что он теряет сознание. Ни черта себе – «свежий» воздух! Пересиливая тошноту, Никита быстрым шагом, почти бегом, спустился по пандусу и неуверенной трусцой удалился от самолета метров на тридцать – не блевать же начальнику на глазах бравых подчиненных? Во «рекомендация» будет – вовек не отмоешься! Тело мгновенно покрылось испариной – но, как ни странно, принудительная пробежка принесла облегчение. Тошнота, подступившая было к горлу, исчезла, в голове прояснилось.

Полынов вытер пот с лица своим кепи, немного постоял, щурясь от яркого солнца, а затем, нацепив солнцезащитные очки, огляделся.

Окружающий ландшафт своей ирреальностью напоминал фон картин Ренуара – словно Полынов каким-то мистическим образом перенесся в бредовый мир полотен постимпрессионизма. Только был этот мир трехмерным и бесконечным. Блеклое небо с ослепительным солнцем; рыжая, однотонная степь; над горизонтом, на юге, в стороне оцепленной зоны – расплывчатое темно-коричневое пятно дыма.

Лишь самолет своими четкими формами убеждал, что под ногами не марсианская пустыня, а родная матушка-земля. Везло в последнее время Полынову на экзотику. Еще три дня назад он находился в африканских джунглях, а теперь вот – на безводном каменистом плато, почти пустыне. Одно общее, правда, между джунглями и Каменной степью имелось – и там и здесь ходили слухи о каннибалах.

С неясным беспокойством Никита посмотрел на юго-запад, где за размытой линией горизонта находился командный пункт учений. Как бы генерал Потапов не устроил какую-нибудь пакость. Слишком уж «весело» началась командировка, чтобы поверить в ее спокойное продолжение.

Никита перевел взгляд на открытый люк транспортника. Турбины самолета продолжали реветь, корпус подрагивал, огромные крылья вибрировали, будто готовясь к взлету, а трейлер из трюма все не выезжал. Непредвиденная задержка начинала не на шутку тревожить. И тут Полынов краем глаза уловил на горизонте две короткие, почти одновременные вспышки. Словно кто-то зеркальцами пустил солнечных зайчиков.

Интуиция среагировала раньше сознания, и лишь через мгновение Никита понял, что сломя голову бежит прочь от самолета, подчиняясь дикому инстинкту сохранения жизни. Удивительно, насколько быстро может работать человеческая мысль. Спрашивается, сколько времени нужно, чтобы засечь пуск двух ракет, оценить ситуацию и принять решение?

Секунды, доли секунд? Нет. Ноль! Ноль времени! Как электрон в возбужденном атоме перескакивает с одной орбитали на другую вне времени, так и готовое решение порой появляется в голове одновременно с происшедшим событием.

Хорошую пословицу некогда придумал полководец Суворов: «Сам погибай, а товарища выручай!» – да только для данного случая она не подходила. Даже криком Никита никого не смог бы предупредить – не услышали бы его из-за рева турбин. Поэтому оставалось лишь два варианта – либо бежать к самолету и погибнуть вместе со всеми, либо постыдно удирать прочь, спасая свою жизнь. Инстинкт выбрал второй вариант…

Между вспышками на горизонте и страшным взрывом лайнера прошло не более трех-четырех секунд, и Полынов не успел преодолеть за это время и двадцати метров. Но обострившаяся интуиция сработала мгновенно – будто почувствовав спиной, Никита прыгнул, распластавшись в воздухе, как бы ныряя в воду.

Взрывная волна подхватила его, пронесла метров семь над землей, отпустила, и Никита, сгруппировавшись, пару раз кувыркнулся, перекатившись по каменистой равнине, вскочил и, не снижая темпа, побежал дальше. Несколько мелких осколков просвистели поблизости, а затем скрученный спиралью кусок обшивки пролетел над головой, упал и некоторое время катился впереди, пока Полынов, как заправский барьерист, не перепрыгнул через него, ухитрившись при этом оттолкнуться подошвой ботинка от рваного края катящегося обломка. Этому, как и прыжку во время взрыва, его до автоматизма натаскали в спецшколе – перепрыгивать через катящиеся впереди бочки, обязательно отталкиваясь от них, иначе они тут же догонят и отобьют пятки. Но, опять же, все это Полынов проделал чисто машинально, на уровне условного рефлекса, как опытная секретарь-машинистка ударяет по клавиатуре компьютера, абсолютно не задумываясь, каким пальцем по какой клавише бить. Та же спецподготовка не позволила инстинкту перерасти в панику, чтобы удирать без оглядки, до умопомрачения.

Заметив на плоской поверхности степи небольшую ложбинку, Никита прыгнул в нее, перекатился, стараясь как можно больше запорошить себя пылью, и замер, распластавшись на земле, лицом к взорванному самолету.

Секунд десять он еще ощущал себя загнанным животным, затаившимся от погони, с бешено колотящимся сердцем и чуть ли не разрывающимися от судорожных сокращений легкими – страх отнюдь не способствует соблюдению правил экономного дыхания во время бега. Взгляд чисто рефлекторно зафиксировал на месте катастрофы громадный столб огня с клубами черного дыма и разбросанные вокруг в радиусе никак не меньше ста метров обломки самолета.

А затем сознание включилось, и тогда наконец организм вышел из-под контроля – Полынова вырвало.

Вероятно, здесь сказалось все: и вчерашнее отравление, и то, что Никиту впервые в жизни укачало в самолете, и два подряд покушения, одно из которых закончилось гибелью самолета, экипажа и спецбригады МЧС. Какими бы железными ни были нервы у разведчика, но, в конце концов, он живой человек и ничто человеческое ему не чуждо.

Первым делом, когда пришел в себя, Никита огляделся. Останки самолета еще горели, и до ушей доносился странный звук пламени – будто не огонь вздымался к небу, а трепетало на ветру огромное полотнище черно-багрового траурного знамени. Аккуратно присыпав пылью рвоту, Никита подался было назад – да так и застыл. Со стороны командного пункта учений к месту взрыва на полной скорости пылили два открытых «уазика».

Полынов скрипнул зубами. Ай да полковник Федорчук! Надо же, какую «развесистую клюкву» на уши навесил! Нет, видите ли, у генерала Потапова штабной машины…

«Уазики» затормозили метрах в двадцати от горящих обломков, и из них посыпались десантники с огнетушителями наготове. И трех минут не прошло, как пламя было сбито, а развороченный остов самолета окутался белесым паром. Все предусмотрел генерал Потапов – не напрасно его спецы заставляли самолет кружить над Каменной степью, выбирая для посадки место подальше от карантинной зоны. Одно дело, когда об акции «зачистки» знают двадцать-тридцать человек из спецподразделения при штабе, другое – когда за расстрелом самолета из ручных ракетометов наблюдают из окопов солдатики срочной службы. Понятное дело, что сейчас основная задача спецподразделения – найти черные ящики и стереть записи о благополучной посадке. Тогда комар носа не подточит – мол, сами летчики виноваты, что-то не рассчитали, заходя на посадку, и гробанулись… Вон и какой-то офицерик место катастрофы видеокамерой снимает, чтоб, значит, как положено, картину для следствия военной прокуратуре с места событий, так сказать, с пылу с жару представить… Оперативно работают, не подкопаешься. Само собой, куски, содержащие даже призрачный намек на неестественность катастрофы самолета, вырежут – а пленочку для прокуратуры смонтируют как надо.

Полынов уткнулся лицом в пыль. Хорошо, успел отодвинуться назад, а то пришлось бы сейчас мордой в собственной блевотине лежать. Оператор, несомненно, снимет и окружающую панораму. В пыли Никита вывалялся основательно и не боялся, что его обнаружат при просмотре и монтаже пленки. Но вот если пленка зафиксирует блеск его глаз, тогда кадр увеличат, увидят живого свидетеля… И в Каменной степи откроется сезон охоты на человека.

Около часа Никита лежал в ложбинке под палящим солнцем, не смея пошевелиться. Хотелось пить, во рту пекло от желчи, а в левый бок, под ребра, немилосердно давил кирпич мини-компьютера. Корпус пентопа, как и гарантировал Алексей, был целенький, но в сохранности начинки Никита глубоко сомневался.

Испытание под траками танка – это для корпуса, а для внутренностей нужно испытание встряской. И во время своих «кувырканий» Никита это испытание пентопу устроил по полной программе, так что, наверное, если его сейчас открыть, изнутри крошево деталей посыплется…

Но ни жажда, ни солнце, ни боль под ребрами не доставляли таких мучений, как возникшая в голове картина бегства от самолета. Почему-то видел ее Никита глазами Леночки Фокиной. Будто сидит Леночка в кабине трейлера, как раз выезжающего из трюма самолета на пандус, и видит спину улепетывающего во все лопатки Никиты. И столько недоуменного изумления в глазах Леночки, что у Никиты от бессильной ярости на копошащихся в останках самолета десантников окаменело сердце и задеревенели мышцы на лице. А картина в голове все повторялась и повторялась, будто ее зациклило…

Внезапно до слуха Полынова донеслись далекие, приглушенные голоса. Предельно медленно, миллиметр за миллиметром, он приподнял голову и посмотрел сквозь щели едва приоткрытых век. К счастью, офицер уже закончил съемку и спрятал видеокамеру, но десантники продолжали копаться в обломках. Человек пять разбрелись по степи, осматривая далеко разлетевшиеся осколки. Двое десантников стояли метрах в пятидесяти от Полынова и разглядывали крупный обломок обшивки самолета, во время взрыва пролетевший над головой Никиты. Один из десантников нагнулся, что-то поднял с земли, показал напарнику, и оба рассмеялись.

Мои солнцезащитные очки, узнал Полынов. Когда кувыркался во время взрыва, они чудом удержались на переносице, а вот когда прыгал через катящийся обломок, слетели… Зато кепи осталось при нем. Как вытирал пот с лица, так оно до сих пор было зажато в руке мертвой хваткой.

Десантник с довольным видом нацепил уцелевшие очки.

"Смеетесь, гады, – сцепил зубы Полынов. – Весело вам, что взрывом людей на кровавые куски разорвало, а очки уцелели. Ладно, недолго тебе, подонок, веселиться осталось. Кого-кого, но именно тебя я по очкам узнаю. Всю обойму разряжу, дай только срок!

За Леночку Фокину, за Володю Мигунова, за Олега Братчикова, за Василия Тимофеевича Устюжанина и за весь экипаж…"

От «уазиков» что-то зычно прокричали в мегафон, и разбредшиеся по степи десантники заспешили к машинам.

«Ага, – понял Никита, – нашли все три черных ящика…»

Десантники живо попрыгали в машины и укатили, а Никита продолжал неподвижно лежать. У обломков самолета никого не осталось, но Полынов не мог себе позволить рисковать – вдруг кто-то наблюдает за местом катастрофы в бинокль. Единственное, на что он решился, – осторожно вытащить из-под себя полу куртки с пентопом, а затем, уткнувшись лицом в пыль и чрезвычайно медленно перемещая руки, натянул на голову кепи. Голову от солнца он кое-как защитил, но вот от жажды спасения не было.

Где-то через час к месту катастрофы подкатил крытый «Урал». Из него неторопливо выбрались пятеро худосочных солдатиков срочной службы в застиранном ветхом обмундировании, расстелили на земле несколько кусков брезента и с видимой неохотой занялись скорбной работой. Больше всего Никиту поразило то, что не было ни одного целого трупа. Останки людей собирали по кускам, и каждый раз, видя, как на брезент укладывают что-то бесформенное, кровавое, с обрывками оранжевой материи, Никите представлялось, что это останки Леночки Фокиной. И тогда опять в голове воскресала навязчивая картина, как она смотрит ему в спину сквозь ветровое стекло выезжающего из трюма трейлера. Но во взгляде Леночки уже не было недоумения, а был грустный укор… Глупыми и наивными казались теперь его недавние романтические мечты, что в Каменной степи у них с Леночкой все получится. Ничего не получится! Никогда больше он не окунется в ее глаза, не коснется ее руки, как не увидит больше смущенной улыбки Володи, не услышит едкого замечания в свой адрес Олега, и никогда Тимофеич не пожмет ему крепко руку. Никогда!

Похоронная команда закончила собирать останки часа через три, и к тому времени Полынов от жары и жажды стал впадать в беспамятство. Он даже не заметил, как машина уехала. Вот она только что стояла у обломков самолета, туда-сюда ходили солдатики, а теперь нет ни машины, ни людей. И пыль над ее следом в степи давно опала.

Дальнейшее вообще воспринималось фотографическими снимками через неравные промежутки времени, на которых все вокруг оставалось на своих местах, лишь солнце пунктиром скакало по небу, приближаясь к горизонту. А когда оно стало садиться, то Никите показалось, что это не вечер наступает, а меркнет его сознание. И меркнет навсегда.

Никита поднялся только тогда, когда небо усеяли звезды, а сгущающиеся сумерки стали переходить в ночь. Поднимался он тяжело: вначале долго стоял на четвереньках, пытаясь сосредоточиться и хоть как-то прийти в себя, наконец с трудом распрямился и, волоча ноги, побрел по степи строго на север.

До ближайшего шоссе между районным центром Каменка и деревней Куроедовка было около двадцати километров.

Через час над Каменной степью взошла луна и, затмив на небосводе звезды, залила равнину зеленым потусторонним светом, окончательно погрузив сознание Полынова в сумеречное состояние. Никита шагал по степи с методичностью робота, бездумно, механически переставляя ноги, и казалось, что так будет всегда, потому что пустыня представлялась ему бесконечной, время – остановившимся, жизнь – пустой суетой, а его движение в призрачном лунном свете – вечным. Как путь во мраке после смерти…

* * *

Очнулся Полынов от льющейся на лицо воды. Он встрепенулся, выхватил из чьих-то рук двухлитровую пластиковую бутылку и жадно прильнул к горлышку.

Пил, захлебываясь, кашляя, но не отрываясь – вода была теплой, сильно газированной, и бурлила в горле выделяющейся углекислотой. Живительная влага, не достигая желудка, впитывалась в организм, как в сухой песок, иссушенное тело наливалось на глазах, заглаживая морщины на обезвоженной коже, подобно изнуренному засухой растению, распрямляющему свои листики во время долгожданного дождя.

Опорожнив бутылку, Никита машинально сделал еще несколько глотательных движений и лишь затем обессиленно уронил руки на колени. Выпав из руки, пустая бутылка мячиком заскакала по асфальту.

Наконец Полынов смог осмотреться. Он сидел на старом, разбитом колесами автомашин асфальтовом полотне прямого, как стрела, шоссе, делившего степь пополам, словно хирургический разрез. В свете склонившейся к горизонту луны шоссе чуть отблескивало, и это еще больше придавало ему сходство со шрамом.

Из конца в конец шоссе было пустынным, если не считать стоявшего рядом лысоватого мужчину лет сорока в спортивном костюме и застывший у обочины потрепанный «москвичок» – пикапчик.

– Ну что, ожил, служивый? – участливо спросил шофер пикапчика.

– Ага… – хрипло выдохнул Никита. – У тебя вода еще есть?

– А как же! – неожиданно рассмеялся шофер. – Полная машина!

Он открыл заднюю дверцу пикапчика, по самую крышу забитого запаянными в полиэтилен по десять штук пластиковыми бутылками с водой, выставил одну упаковку на шоссе и ножом вспорол полиэтилен.

– Держи, – поддал он носком туфли одну бутылку, и она покатилась по асфальту в сторону Никиты. – Извини, но больше не дам. Это мой заработок.

Никита подхватил бутылку, сорвал пробку, подождал, пока схлынет основной напор газа, и приложился к горлышку. Пил он теперь основательно, не торопясь, но и не отрываясь. Чтобы полностью утолить жажду, хватило половины бутылки.

«Три литра, – просуммировал в уме Полынов выпитую воду. – Еще бы литр потерял, и никакая реанимация не спасла».

Легкая испарина выступила на коже, и мозг заработал четко и ясно. Для полного счастья не хватало всего какой-то малости.

Он встал, полез в карман и достал стодолларовую купюру.

– Покупаю.

Лысоватый шофер обалдел.

– Весь товар?!

– Нет, зачем же. Мне хватит одной упаковки.

– Слушай, мужик… – совсем растерялся шофер. – У меня сдачи не будет…

– И не надо, – через силу улыбнулся Никита потрескавшимися губами. – Я свою жизнь дороже ценю. – Он расстегнул куртку, высоко закатал рукава. – Лучше слей мне на голову, хочу умыться.

Никита наклонился над обочиной и подставил ладони.

– Так это мы сейчас… Мигом! – на радостях засуетился шофер. Он откупорил пару бутылок и стал обильно поливать затылок Полынова сразу из двух горлышек. – Повезло тебе, мужик! По этому шоссе раз в сутки машина проходит и та – моя.

Никита, как смог, умылся, ополоснул голову, шею, руки, грудь. Запястья, шею, лицо саднило от солнечных ожогов – как ни старался Никита уберечь открытые участки кожи от ультрафиолета, посыпая их пылью, но это удалось лишь частично. Хорошо было бы умыться по пояс, но тогда придется раздеться, и шофер увидит заплечную портупею с кобурой и пистолетом, а это ему вовсе ни к чему.

– Хватит.

Полынов пригладил волосы, отжимая воду, распрямился. Газированные ручейки устремились за шиворот, приятно щекоча спину.

– Тебя как зовут? – спросил он шофера, застегивая куртку.

– Игорь.

– Никита, – протянул Полынов руку своему спасителю. – Спасибо.

– Не за что, – пожал ему руку Игорь. – Ты уже и так сверх меры отблагодарил.

– Когда речь идет о жизни, сверхмеры не бывает, – усмехнулся Никита. – Как это ты рискнул остановиться посреди ночи у лежащего на шоссе человека?

В наши-то времена… Излюбленный прием налетчиков при ограблении транспорта.

– Я свое в Афгане отбоялся, – серьезно ответил Игорь. – Полгода в плену многому научили. Хотя, конечно, где-нибудь на магистральном шоссе хрен бы затормозил. А на этой дороге только идиот охоту на машины устраивать станет, тем более на мою колымагу позарится.

Он пнул ногой заднее колесо.

Никита окинул внимательным взглядом фигуру шофера. Так, ничего особенного, обыкновенный мужчина среднего возраста. Разве что запавшие глаза смотрят на спасенного им человека чересчур внимательно, да невыразительное, незапоминающееся лицо немного мрачновато. Но налет мрачности на лице могли придавать и лунный свет, и воображение Полынова.

– В Куроедовку едешь? – поинтересовался Никита.

– Почему? – удивился Игорь.

– Ну как… Товар на продажу везешь…

– Ну ты даешь! – рассмеялся Игорь. – В деревне – воду продавать! Да кто же ее там покупать станет? Как раз наоборот. У нас там с тестем маленький заводик по производству газированной воды. Родник в Куроедовке на всю округу славится, ну мы и приспособились. Купили установку по газированию, и теперь я каждую ночь туда пустую тару вожу, а обратно – готовую продукцию. А раз в неделю баллоны с углекислотой доставляю.

– И выгодно? – индифферентно поинтересовался Полынов.

– Ну как… – замялся Игорь. – Жить позволяет.

Скромно. Вот поднакоплю деньжат и годика через два грузовик куплю. Тогда, думаю, получше заживем.

Оборот увеличится.

– Значит, ты сейчас в Каменку?

– В нее, родимую.

– Подбросишь?

– Не-а! – рассмеялся Игорь. – Здесь оставлю. Садись, шучу я.

Никита прихватил с собой бутылку воды и, пока Игорь закрывал заднюю дверцу пикапа, обошел машину и забрался в кабину на пассажирское сиденье.

Здесь он открыл бутылку и отхлебнул. В горле саднило, будто его хорошенько продрали ершиком с песком. На всю жизнь запомнится испытание жаждой в Каменной степи, и теперь, наверное, даже занеси Никиту судьба на плот посреди пресноводного озера типа Байкала, при нем всегда будет пара-тройка бутылок воды. Так сказать, про запас, на всякий пожарный случай.

Игорь уселся на водительское сиденье, захлопнул дверцу и включил зажигание.

– С учений топаешь? – спросил он, выруливая из кювета на дорогу. – И как тебя на ровном месте угораздило заблудиться?

Никита отхлебнул из бутылки, пожал плечами.

– А вдруг я дезертир? Вот грохну тебя сейчас, завладею индивидуальным транспортным средством и поеду гулять по России в свое удовольствие.

– Ну да! – развеселился Игорь. – Далеко ты на моей развалюхе уедешь! И потом, возраст у тебя для дезертира не тот – из армии бегут салаги-новобранцы… К тому же с такими шевронами дезертиров не бывает.

– А если это не моя форма? Убил я спасателя и переоделся, чтобы легче скрыться было…

Машина резко затормозила, и Полынов чуть не врезался лбом в ветровое стекло.

– Ты мне ваньку не валяй! – гаркнул Игорь, развернувшись вполоборота. – А то не посмотрю, что у тебя «пушка» под мышкой, огрею монтировкой по башке и выброшу вон! Кукуй тогда посреди степи, если оклемаешься!

Полынов на мгновение оторопел, а затем вдруг неудержимо расхохотался. Сознание самопроизвольно разрядилось после нервного перенапряжения.

– Извини… – давясь смехом, еле выговорил он. – Извини, Игорек… Шутки у меня такие дурацкие…

Мир. Мир и дружба между нами!

К тому факту, что шофер заметил у него под курткой пистолет, Никита отнесся спокойно. Ну заметил и заметил, что теперь поделаешь? Не устранять же невольного свидетеля из-за такого пустяка? Мало ли сейчас народу с «пукалками» по просторам России шастает…

– То-то, – недовольно пробурчал Игорь, вновь заводя машину. Но уже через минуту хорошее настроение вернулось к нему. Не умел, похоже, он долго держать обиду на кого бы там ни было. Видно, действительно, мрачное выражение лица ему придавал лунный свет.

– Везет мне на попутчиков на этой дороге! – сказал он. – Недели две назад, еще до начала ваших учений, подобрал тут одного человечка. Как и ты, тоже сдвинутым был, но поболе. Из поселка Пионер через степь бежал. Видать, от жары умом основательно тронулся. Орал, что его людоеды преследуют, все за руль хватался, требовал, чтобы я его срочно в милицию доставил. Ну я и доставил, жалко, что ли? Тем более – по пути, хотя поначалу хотел в дурдом сдать… Да…

Все собираюсь в отделение зайти, поинтересоваться, что с ним. Да некогда, времени выкроить не могу.

Полынов в очередной раз отхлебнул из бутылки и с интересом посмотрел на Игоря. Тень от светозащитного козырька на ветровом стекле падала на водителя, и Никита не смог рассмотреть выражение его лица.

Надо же, как переплетаются судьбы! Оказывается, его спаситель в свое время подвозил гражданина Осипова Евгения Юрьевича, жителя Пионера-5, единственного свидетеля массового каннибализма в поселке, бесследно исчезнувшего затем из психбольницы.

Бесследно и, похоже, безвозвратно, так как именно на основе его показаний и началась эта катавасия с воинскими учениями.

Тридцать километров было до Каменки. Ехали около часа. Несмотря на показушно наплевательское отношение к машине, Игорь берег свою «кормилицу» и вел пикап по разбитому шоссе весьма осторожно.

Всю дорогу он неумолчно болтал, рассказывая о своем нехитром житье-бытье, а Никита слушал, методично отхлебывая из бутылки, кивал, изредка вставлял в монолог Игоря междометия. Как он понял, его новому знакомому нужен был не собеседник, а слушатель.

Так в основном и бывает между двумя попутчиками.

Ничего выдающегося в жизни Игоря не было, разве что служба в Афганистане и плен у моджахедов.

Но как раз об этом он рассказал скупо, в двух словах, с затаенной грустью, и сразу стало понятно, что те далекие военные будни и память о настоящем солдатском товариществе являются для него сокровенной святыней, куда посторонним вход заказан. Зато о последующей своей жизни, в общем-то, весьма «нескладушной», Игорь рассказывал без тени уныния и даже с юморком. После армии он работал аппаратчиком на насосной станции, обслуживавшей водовод поселка Пионер-5. Когда рудник в поселке закрыли, уволился и подался в «челноки» – возил шмотки из Китая и Турции. Впрочем, длилось это недолго. Не имея коммерческой жилки, быстро прогорел и решил поддаться на уговоры тестя и пойти работать механизатором в совхоз. Но как раз в тот день, когда они с тестем обмывали столь знаменательное событие, руководство совхоза подписало договор с немецкой фирмой о создании совместного российско-германского агротехнического объединения, и не только Игорь остался не у дел, но и тесть, и все остальные наемные работники совхоза. Как оказалось, единственным вложением в новое объединение со стороны России была земля, а все остальное – немецким. Сами немцы пахали землю на немецкой технике, сеяли элитные сорта немецкой гречихи, обрабатывали поля по немецкой технологии, собирали урожай с немецкой скрупулезностью и тщательностью – и вывозили все, вплоть до тюков соломы, в Германию. Что доставалось России, одному богу известно – да и то, наверное, его католическому образу и подобию, а не православному. К счастью, тестя на тот момент осенила идея с газированной водой, и теперь в отличие от остальных жителей Куроедовки его семейство жило более-менее безбедно. И все же в тоне Игоря Никита уловил нотки злорадства по поводу нынешней засухи – хрен, мол, немцы в своей Германии в этом году гречиху лопать будут. Пусть прошлогоднюю солому жрут.

Когда подъехали к Каменке, стало светать. Луна еще не успела спрятаться за горизонт, а на востоке уже разгорался рассвет, и окружающий мир начал приобретать естественные краски, будто черно-белое кино постепенно вытеснялось цветным.

Каменная степь заканчивалась резко и сразу – двадцатиметровым, почти отвесным обрывом в небольшую, пересохшую до ручейка речку Бурунку. За речкой начиналась холмистая местность, и на одном из пологих холмов, как на ладони, открывался взгляду районный центр Каменка. Небольшой городок – или большой поселок. Лишь в центре стояло около двух десятков двух– и трехэтажных домов, а все остальные были одноэтажными частными домиками с огородиками и садами. С высоты обрыва, по краю которого проходила дорога, Каменка смотрелась живописно, и от ее планировки веяло неистребимым укладом советских времен – «новые русские» не спешили вкладывать капиталы в захолустный городишко.

– Останови, – сказал Никита, когда пикап выехал к мосту через речку.

Игорь осекся на полуслове, затормозил и недоуменно уставился на попутчика.

– Я здесь выйду, – ответил Никита на немой вопрос.

– Зачем?

Никита тяжело вздохнул.

– Дам тебе два хороших совета и буду рад, если ты им последуешь. Для твоего же блага. Первый – не ходи в милицию и не расспрашивай, что сталось с тем сумасшедшим, которого подвозил две недели назад.

Исчезнешь без следа, как и он. И второй совет – забудь обо мне. А встретишь где случайно – не узнавай.

Не было меня в твоей жизни – и все. Кто бы тебя ни спрашивал.

– Ты что, банк ограбил? – осторожно попробовал пошутить Игорь.

– Хуже, – не принял шутки Никита и строго посмотрел в лицо Игорю. – Знаю я кое-что такое, из-за чего на меня не сегодня завтра могут открыть охоту по всей России. Заодно всех, с кем я по пути встречался, «охотники» будут отстреливать без тени сомнения.

Так сказать, в качестве превентивной меры – они и гадать не будут, знаешь ли ты или не знаешь то, что я знаю. Понятно?

Игорь растерянно кивнул.

– Прощай. – Никита пожал ему руку. – Спасибо, что в степи подобрал.

– Погоди… – не отпустил руку Никиты Игорь. Он внимательно смотрел в глаза Никиты, и от растерянности в его взгляде не осталось и следа. Лицо было серьезным и решительным, словно лет на двадцать помолодевшим. Будто вернулась его суровая военная юность. – Я, конечно, на гражданке маленько распустился, но кое-что во мне еще осталось… Помню…

Если бы ребята в Афгане только из-за меня в рейд не пошли, хана бы мне была. Так что ты мой пустой треп по дороге в расчет не бери. Потрохами чувствую, нормальный ты человек, наш. Будет очень туго – найди меня. Домик мой на окраине здесь каждая собака знает – Тимирязева, три. Игоря Антипова спросишь…

– Спасибо, – грустно улыбнулся Никита. – Прощай.

Он выбрался из машины, не забыв прихватить недопитую бутылку с водой, и сбежал по откосу под мост.

– Счастливо! – донеслось ему в спину, затем пикапчик проурчал по плитам бетонного моста, и все стихло.

Никита огляделся. Верил он в искренность своего случайного спасителя, но береженого и бог бережет.

Сейчас единственным его желанием было часика два-три поспать – шутка ли, сутки на ногах, да еще со столь изнурительными приключениями. Идти в город и искать там гостиницу – глупее варианта не придумаешь. Впрочем, как и оставаться здесь, под мостом.

Берег на этой стороне Бурунки был обрывистый, и ничего здесь не росло – не то что на противоположном берегу, густо заросшим камышом и кустарником.

В то, что его будут искать, Полынов не верил – собственными глазами видел, что представляют из себя останки его товарищей. Армия есть армия, и вряд ли кому в голову придет составлять из кровавых кусков тела – разделят на равные кучки по количеству погибших людей, запаяют в цинковые гробы и отправят по месту жительства. И все же элементарную предосторожность следовало соблюсти, к тому же отдохнуть на голой земле под мостом вряд ли получится – машины будут мешать своим гулом.

Переходить речку вброд Никите не пришлось – он легко пересек ее, прыгая с валуна на валун. В засуху Бурунка сильно обмелела, и валуны торчали над ее поверхностью не меньше, чем на метр. Сейчас вода текла спокойно, лишь кое-где журча на перекатах, но, вероятно, весной, в половодье, бурлила и клекотала на валунах, за что речка и получила свое название.

На другом берегу Никита чуть подзадержался. Забравшись в камыши, снял куртку, аккуратно спорол шевроны и сжег их, сбросив затем пепел в реку. Теперь он спокойно мог выдавать себя за отставного офицера любого рода войск, уволенного в запас по сокращению армии. Легенду, каким образом и зачем он оказался в Каменке, можно придумать потом. В соответствии с ситуацией.

Пройдя с полкилометра вниз по течению Бурунки, Полынов забрался в густые заросли боярышника и, присев, осмотрелся. Лучшего места для «лежки» не придумаешь. Кустарник дальше двух метров не просматривался, к тому же камуфлированная форма по своей расцветке сливалась с окружающей растительностью, и обнаружить здесь Никиту можно было, лишь подойдя вплотную, если не наступив. Но и подойти без треска сучьев сюда невозможно. Впрочем, искать Полынова по идее пока никто не должен, и наткнуться на него мог разве что какой-нибудь бомж. Хотя откуда здесь бомжам взяться? Чай, не сытая Москва, где они все пригородные лесочки оккупировали, спят чуть ли не под каждым кустом. Здесь периферия, не самое сладкое место для нищих – поспать места вволю, зато жрать нечего, никто не подает.

Что удивительно, но есть не хотелось, хотя почти сутки во рту маковой росинки не было. Зато по-прежнему хотелось пить, но это желание скорее всего было вызвано соматическим расстройством организма – даже бултыхайся он сейчас в бассейне и напейся так, что вода из всех пор сочилась, Никита все равно испытывал бы жажду.

Полынов смочил губы из бутылки и, подложив под голову пентоп, улегся. В кустах боярышника было жарко и душно – не то что под мостом, где от бетонных плит и близкой открытой воды тянуло прохладой, – но выбирать не приходилось. Лучше проснуться живым и здоровым на сухой, твердой, как камень, земле, чем умереть во сне на перине.

Глава 9

Снилась Никите баня. Жаркая, душная, заполненная паром. И будто бы посреди бани стоит большой оструганный стол, а вокруг на лавках, закутанные в простыни, сидят его товарищи. Устюжанин, Мигунов, Братчиков, Фокина. Сидит среди них и Никита.

Стол пустой, ничего на нем нет, но ничего им и не надо. И так всем весело, все довольны – радуются, что после взрыва самолета живы остались, а теперь вот в баньке парятся. Устюжанин сидит во главе стола, курит, улыбается добродушно, глаза от удовольствия щурит. Володя наперебой с Олегом анекдоты шпарят, все смеются заразительно, но как-то невпопад, больше не над анекдотами, а от радости жизни.

Напротив Никиты Леночка сидит, и какая-то она совсем другая, непохожая на ту – из лаборатории и из жилого отсека трейлера. Верткая, подвижная, глазами в Никиту так и стреляет.

– Что же ты, Никита, так перепачкался? – весело спрашивает она и подмигивает.

Никита смотрит на свои руки и видит, что они действительно неимоверно грязные, заскорузлые от въевшейся в кожу рыжей пыли Каменной степи. Все вокруг сидят чистенькие, распаренные – один он грязный.

– Идем-ка, мил дружок, я тебя на полок положу да березовым веничком хорошенько отхожу! Будешь ты у нас чистеньким да пригожим, вот тогда тебя и полюбить не грех будет! – прыскает в ладошку Леночка и глазами в его глаза призывно смотрит.

Никита конфузится и исподлобья бросает взгляд на остальных. Но никто на них с Леночкой внимания не обращает.

– Да что же ты смущаешься так! – заливисто смеется Леночка, протягивает руку и, кладет свою ладонь на его.

Ладошка у нее маленькая, узкая, теплая, рука белая. Из-под съехавшей с плеч простыни выглядывают полукружья белых, незагорелых грудей Левое полукружье ритмично вздрагивает от учащенно бьющегося сердца, а в ложбинку по коже медленно скатывается капля пота – жарко в бане.

– Не обращай на них внимания, – говорит тихо Леночка и поглаживает своей ладонью его ладонь.

Сердце у Никиты обмирает. – В этом мире до нас двоих нет никому дела. Все у нас получится!

Леночка снова заливисто смеется, и не понять, то ли шутит она, то ли искреннюю правду говорит…

Треск ветвей поднял Полынова с земли, как зайца с лежки. Чуть стрекоча не задал. Солнце припекало, от его лучей не спасали мелкие листья боярышника, и Никита очнулся весь в поту. Будто действительно в бане побывал, вот только друзей-товарищей с собой в реальность не прихватил. Не смог. Никогда больше им вместе не сидеть.

Треск кустарника доносился со стороны моста, и был он необычно громким, будто кто-то специально шумел, продираясь сквозь заросли напролом. И был этот кто-то не один – треск раздавался по крайней мере с трех-четырех направлений. Словно облава шла, прочесывая правый берег Бурунки в поисках Полынова.

Внезапно оттуда послышался мальчишеский окрик, что-то свистнуло, щелкнуло, размеренные, тяжелые шаги рассыпались паническим топотом, кустарник немилосердно затрещал, и над берегом разнеслось обиженное мычание.

– Тьфу, черт! – шепотом выругался Полынов и чуть не расхохотался. Вот тебе и облава – какая только чушь спросонья в голову не лезет! Коров на выпас погнали. Городок небольшой, почему корову не завести, если сейчас и в больших городах «мода» скотину в квартирах содержать появилась? До коров дело пока не дошло, но кур на балконе, свиней в ваннах – этого сколько угодно! В прошлом году в Питере Полынов собственными глазами наблюдал, как по мостовой, где некогда царские рысаки гарцевали, мужик трех коз на выпас гнал. Невзрачный такой мужичишка, худенький, лысенький, в потрепанном костюмчике, однако шагает гордо, с достоинством, словно он не пастух, а по крайней мере остепененный научный сотрудник. В одной руке совочек на длинной ручке держит, в другой – метелку. Как, значит, какой козе приспичит, так он тут как тут – хитрой пружинкой крышечку на совочке приподнимает и метелкой – раз, раз! – катышки в совочек сметает. И – полный порядок. Даже не наклоняется, то есть весь процесс по-научному организован, как и положено.

Оно, конечно, понятно – при разделе государственного пирога все на толстый кусок рты разевали, да ширина ртов у всех разная оказалась. Кому алмазные прииски отхватить повезло, а кому вот так – по козе на рыло досталось… С другой стороны, кем бы Полынов сейчас был, сохранись социализм? Окончил бы спецшколу да служил рядовым сотрудником КГБ.

Вербовал бы по учреждениям сексотов, чтобы те друг на дружку доносы строчили и тем самым советскую власть укрепляли. Зато теперь он чуть ли не на правительственном уровне работает, с министрами ручкается и немалые деньги получает… Ну а то, что как от первого варианта, так и от второго, с души воротит, – личное дело. Не нравится – иди в свинопасы.

Полынов поморщился. Что это он сопли распустил? Может, еще захныкать и нянечку позвать, чтобы слюнявчиком ему нос утерла? Только в его нынешнем положении понадобится слюнявчик размером с простыню.

Никита затаился, пережидая, пока пройдет стадо.

Какая-то пеструшка сунулась к нему в заросли, но, увидев человека, замерла в недоумении, тараща бессмысленные глаза. Никита подмигнул ей и, усмехнувшись про себя, приложил палец к губам – мол, не выдавай, родимая! В более идиотское положение он раньше никогда не попадал. Корова шумно вздохнула, замотала головой, шлепая себя по морде ушами, и двинулась далее, обходя кусты боярышника стороной. Все стадо прошло понизу, где у берега имелась хоть какая-то трава, а пастушок, не утруждая себя лазаньем по кустам, миновал убежище Полынова сверху, по открытому полю с сухой, выжженной солнцем травой. Шел он неторопливо, пощелкивая кнутом и лениво, от нечего делать, матерясь. Пастушку, наверное, было лет четырнадцать – голос у него ломался, и мат с его губ слетал то неокрепшим отроческим баском, то мальчишеским фальцетом.

Стадо оставило после себя тучу мелкой мошкары.

Она не кусалась, но назойливо мельтешила перед лицом, норовя залезть в рот, ноздри, глаза. И все попытки отмахнуться от нее ни к чему не приводили.

Поэтому, подождав, пока стадо удалилось на достаточное расстояние, Никита выбрался из кустов боярышника, спустился к реке и умылся. Лишь тогда мошкара отстала.

На часах было начало одиннадцатого, и Полынов порадовался за себя – спал больше шести часов и, хоть чувствовал немного разбитым после вчерашних передряг, отдохнул сносно. Допив из бутылки воду, он зашвырнул пустую посуду в камыши и только тогда наконец ощутил чувство голода. И это было хорошим признаком – значит, функции организма восстанавливаются. Не до конца, видать, отравили его фээсбэшники, и здесь они оказались дилетантами…

На самом деле Полынов ни на йоту не верил версии в отравление его фээсбэшниками, но как-то же над собой подтрунить нужно? Оперативнику во время работы не положено раскисать ни при каких обстоятельствах, а всегда надлежит быть «бодру, свежу и веселу», даже если его стойкий понос прохватил. Однако с обедом придется подождать – самое время связаться с напарником, а то, глядишь, тот в аэропорт поспешит с почестями цинковый гроб с останками соратника встречать.

Найдя в молодом ольшанике укромное место у трухлявого пня, Никита сел на землю и открыл пентоп. Открыл с некоторым опасением, ожидая, что оттуда посыплется крошево экрана на жидких кристаллах, однако, к его удивлению и удовольствию, обе панели – с экраном и клавиатурой – нисколько не пострадали. Более того, компьютер нормально включился, а когда он вставил в дисковод лазерный диск, так же нормально загрузился.

Полынов раздвинул панель-гармошку с клавиатурой до оптимальных размеров и поставил пентоп на пенек. Один к одному, как Ленин в Разливе – на пеньке устроился, с поправкой разве что на научно-техническую революцию в области записи информации, с издевкой подумал Никита. Правда, статьи Ленина, написанные в Разливе, существенно повлияли на ход истории, а вот на что может повлиять «Полынов у Бурунки»? Нет уж, скорее всего здесь он больше похож не на вождя мирового пролетариата, а на матерого иностранного шпиона, которого еще лет пятнадцать назад прилежные мальчики в красных галстуках в момент бы вычислили и торжественно сдали с рук на руки в компетентные органы. Ну а теперь… Теперь, наверное, застань кто-либо его за столь неприглядным занятием, и стар и млад в очередь бы к нему выстроились, любую секретную информацию за баксы предлагая. Отбоя бы от доброхотов не было.

Однако, как ни шутил, как ни иронизировал над собой Никита, на душе было пакостно. Как ни крути, а неприятно ощущать себя шпионом в собственной стране – когда он, как самый настоящий диверсант, связывается с офисом не из комфортабельного гостиничного номера или из передвижной лаборатории МЧС, а с лона природы, забившись в кусты от постороннего взгляда. И, кстати, если его здесь обнаружат десантники генерала Потапова, то статьи уголовного кодекса о шпионаже ему не миновать на полном серьезе. Никакой Веретенов от суда не спасет. Хотя, конечно, до суда дело вряд ли дойдет. Как там в протоколах пишется: «Убит во время перестрелки при задержании…»

Тем временем компьютер самостоятельно вышел на связь с абонентом в Подмосковье и сообщил о готовности к передаче информации.

«Ашел, привет!» – не мудрствуя лукаво, написал Полынов светокарандашом на экране.

Минут пять никто Никите не отвечал – видно, компьютер на даче Веретенова был включен, но оператора рядом не было. Наконец на дисплее появился ответ:

«Кто на связи?!»

"Я".

«Кто – я?»

«Атикин».

Никита усмехнулся. Из по-детски простенькой криптограммы его имени получилась вполне сносная фамилия.

«?????»

Похоже, юмор Никиты не поняли, зато он ответил в том же ключе:

«!!!!!»

Как говорится, каков вопрос, таков ответ.

Пару минут длилось молчание, наконец, видимо, его имя расшифровали, и на дисплее замигали буквы:

«Полынов погиб в авиакатастрофе. Кто на связи?»

«В таком случае привет с того света».

«?????»

Здесь уже Никита не вытерпел. Только этого ему не хватало, как, сидя в кустах, пустой болтовней заниматься.

«Слушай, Ашел, а не пошел бы ты?.. Жив я! Случайно уцелел. Ребята все погибли, а мне повезло».

«Сегодня вечером прибывает самолет с гробом, в котором лежит тело Полынова. Как к этому факту относится его душа?»

Вероятно, у абонента после первоначального шока начало просыпаться чувство юмора. Но вот Полынову шутить на эту тему не хотелось.

«Ашел, не будь ослом. Самолет уничтожен после посадки двумя ракетами спецназовцев генерала Потапова. Повторяю, я уцелел чудом. От людей осталось кровавое месиво, поэтому и для меня нашелся цинковый гроб. Если не веришь, проведи эксгумацию».

Абонент снова на некоторое время замолчал.

«Ты уверен, что самолет ликвидирован по приказу Потапова?»

«Лично приказа не слышал, но ракеты со стороны командного пункта видел собственными глазами».

«Где ты сейчас?»

"Скрываюсь в кустах возле Каменки. Как диверсант. Нужны новые документы и «легенда». Вводные для «легенды» – на мне полевая армейская форма без знаков отличий. Злой, грязный, голодный. После связи иду в город, нужна ориентировка по «легенде».

«Хорошо. Связной прибудет вечером после восьми часов. Погоди минуту…»

Минута растянулась на все десять, но Полынов терпеливо ждал. Несмотря на компьютерную технику, подбор правдоподобной «легенды» требовал времени.

"Запоминай, – наконец появились строчки. – Ты – бывший капитан войск тыла Дальневосточного округа Николай Захарович Додик. Заведующий складами вооружения. Уволен в запас три месяца назад по сокращению армии. В настоящее время работаешь агентом-заготовителем в фирме «Дело всех» в городе Тюмени. В Каменке – в ознакомительной командировке по поводу закупки сельхозпродуктов. В десяти километрах от города машина «Жигули» сломалась, и ты пришел пешком. Шофер – Павел Алексеевич Буркин – подъедет вечером, когда починит машину.

Встреча – с восьми до десяти вечера на центральной площади города. Он тебя узнает. Внимание! Тщательно ознакомься со следующими документами!"

На дисплее появилась сканированная страница личного дела капитана Додика. Не липа, оказывается – действительно, такой человек существует! Никита прикрыл глаза и стал «фотографировать» в памяти личное дело капитана.

Так… Родился… Отец… Мать… Сестра… Учился…

Армия… Саратовское общевойсковое училище… Следующая страница. Жена.., дочь семи лет.., сын четырех лет… Служба… Мотострелковая дивизия… Дислокация – Приморский край, поселок Смоляниново…

Следующая страница. Командир дивизии генерал-полковник… Начальник штаба… Начальник тыла…

Подчиненные… Награды… Продвижение по службе…

Увольнение… Следующая страница. Тюмень, улица… дом.., квартира… Президент фирмы… Непосредственный начальник… Сослуживцы…

Итого – десять страниц плотной информации о жизни отставного капитана, в которого на месяц-два превратится Полынов. Вполне достаточно, чтобы при первом знакомстве с кем-либо не проколоться, а большего при данном задании и не надо.

«Биографию усвоил».

«Какие еще будут вопросы?»

«Прошу предоставить информацию по Пущину».

Ответ опять задержался, но, когда он высветился на экране, текст был сухим и официальным.

– «Данные о Пущине получите от связного при личной встрече. Конец связи».

Другого, в общем-то, ожидать и не приходилось.

Не принято в секретных службах гадать, жив или мертв агент, верить или не верить ему. Если есть хоть малейшее подозрение – проверка осуществляется при личной встрече.

Полынов выключил пентоп, собрал его, затем, как смог, вычистил одежду. Хорошо было бы искупаться, но речка настолько обмелела, что он больше бы вывозился в тине, чем помылся.

Два часа он потратил на то, чтобы обойти по холмам город и, согласно «легенде», войти в него по магистральному шоссе. Солнце палило немилосердно, в воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка, и с Полынова сошло семь потов, пока он делал крюк вокруг города. Вот когда он пожалел, что на нем – не тенниска, а на ногах – не кроссовки. Армейские ботинки хороши, когда идешь по грязи, но не когда шагаешь по высохшей бугристой почве. Это только в маршевых песнях хорошо звучит, когда солдат попирает сапогами землю, – на самом деле все гораздо прозаичней. Все ноги сбил, пока выбрался на шоссе. И еще Никита пожалел, что вопреки вчерашним ночным клятвам никогда не выходить в путь без воды выбросил пустую бутылку. Надо было набрать воды из речки – нет, конечно, пить сырую речную воду он бы не стал, не то состояние желудка, но тогда можно было бы ополоснуть лицо, намочить волосы.

Первый домик на окраине Каменки встретил Никиту заколоченными ставнями. Облупившиеся стены, покосившийся штакетник, сухие ветки садовых деревьев, выглядывавшие из-за домика, – все говорило о том, что участок давно заброшен и покупателей на дом не нашлось. Второй домик выглядел не лучше, но ставни были открыты, в палисаднике цвели ухоженные розы. Моложавая хозяйка в цветастом сарафане крутила ворот над колодцем, доставала воду и разливала ее в небольшие, пятилитровые пластмассовые ведерки. Худой, белобрысый, загорелый до черноты мальчишка лет десяти в одних трусах подхватывал ведра, метеором уносился за дом и через пару минут возвращался за новой порцией.

– День добрый, хозяйка! – осторожно оперся руками о хилый штакетник Полынов. – Бог в помощь!

Женщина повернула к нему лицо и, приветливо улыбнувшись, распрямила спину.

– Здравствуй, служивый! – стрельнула она в него шальными глазами. – Говорил бог, чтоб и ты помог!

Никита рассмеялся.

– Водичкой, хозяйка, не напоишь?

– А чего же не напоить? – уперла руку в бок молодка, взглядом окидывая фигуру Полынова. – Заходи.

Никита открыл калитку и подошел к колодцу. Молодица алюминиевой кружкой зачерпнула из ведра и жеманно подала ему воду.

– Пей на здоровье, служивый!

Полынов выпил кружку залпом. Вода была ледяной, даже зубы заломило, а в висках запульсировала боль. Удивительная штука – холодная вода из колодца! Никакая другая с ней не сравнится, тем более хлорированная из-под крана. И все же вкуснее воды, чем из пластиковых бутылок фирмы «Игорь, тесть и К°», как в шутку про себя окрестил предприятие своего спасителя Никита, он не пил. Хотя, возможно, на вкусовом восприятии сильно сказалось состояние Никиты в Каменной степи. Напои его тогда кто-нибудь жижей из лужи – и лучшего напитка для Полынова не было бы. На всю жизнь запомнил бы как божественный нектар. К счастью, таким божественным напитком для него стала вода «Серебряный ключ» – кажется, такое название красовалось на голубой этикетке пластиковых бутылок.

– Эх, хороша водица! Еще можно? А то так есть хочется, что и переночевать негде! – пошутил Полынов, с прищуром заглядывая в глаза девице.

– Да чего уж там, пей. Воды много, не жалко. – Бедра у хозяйки непроизвольно заиграли, и она в упор уставилась на Никиту. Красивые у нее были глаза, серые, смешливые, да и сама симпатичная, ладная. – А насчет всего остального…

– Что – опять? – хмуро вмешался в разговор появившийся из-за дома мальчуган с пустыми ведрами. – Мало тебя Нинка из-за Федьки за волосы таскала?

В сторону Никиты пацан принципиально не смотрел.

– Не подслушивай, когда взрослые разговаривают! – грубо оборвала его хозяйка. – Поливай огород!

Пацан разлил воду по пластмассовым ведрам и умчался за дом, а хозяйка снова завертела ворот над колодцем. Улыбка сошла с ее лица, и на Никиту она больше не смотрела.

– Строгий у тебя защитник, – сказал Никита, медленными глотками выпивая вторую кружку.

– Без отца растет… – куда-то вбок со вздохом сказала хозяйка, по-прежнему не глядя на Полынова – Что же это вы по самому солнцепеку поливаете?

– Когда можем, тогда и поливаем, – равнодушно передернула плечами молодица. Она поставила полное ведро на сруб, распрямилась и, таки бросив на него мимолетный взгляд, отвернулась.

– Если хочешь, приходи вечером, когда стемнеет… – вдруг тихо сказала она, и Полынов со спины увидел, как покраснела у нее шея под завитками перехваченных резинкой на затылке русых волос.

– Эх, хороша водица! – наигранно весело повторился он и со звоном поставил пустую кружку на сруб. – Спасибо тебе, хозяйка, за доброту, за ласку, за то, что жаждущих и страждущих привечаешь. Счастья твоему дому!

Он повернулся и зашагал к калитке.

– Так придешь? – донесся ему в спину тихий голос.

Никита обернулся. Молодая хозяйка смотрела на него умоляющими глазами и ничуть не стыдилась своего румянца.

– Как служба позволит, так непременно! – улыбаясь, соврал он, помахал рукой из-за штакетника и бодро зашагал по улице к центру города. Бодрость со сбитыми ногами давалась с трудом.

Тяжела женская судьба в провинции, а тем более в захолустье. Не знал Полынов, что случилось с ее мужем – умер, сбежал, либо они развелись. Да и был ли муж вообще. Не интересовало его это. Но с чужого несчастья он никогда дивиденды не снимал. Не докатился еще до уровня стервятника, хотя при нынешнем раскладе «крыша» молодицы могла быть самым лучшим вариантом.

Вблизи городок выглядел не так живописно, как с обрыва плато Каменной степи. Но вблизи изъяны всегда легче различимы – даже у писаной красавицы можно при желании рассмотреть поры на носу. А Каменка переживала отнюдь не лучший период в своей жизни и уж тем более не первую молодость. Ни один домик не радовал глаз свежей краской на ставнях, дверях, дощатых заборах; черепичные крыши давно никто не обновлял, и они покрылись серыми старческими пятнами выжженной солнцем плесени. Асфальт дороги окаменел, растрескался, из щелей торчали пучки сухой травы. За все время, пока Никита шел к центру, ему на глаза не попался ни один человек, и ни одна машина не проехала по улице. Словно вымер городок, что, впрочем, в полуденный зной было и не удивительно.

Полынов попытался припомнить сведения о Каменке, заложенные в компьютер Алексеем для его командировки в Каменную степь, но они были весьма скудны, так как посещение районного центра не входило в первоначальный план. Кажется, около пятнадцати тысяч жителей, молокозавод, мясокомбинат, консервный завод… В общем, типичный городок сельскохозяйственного юга России. Ах да, еще психоневрологическая больница краевого подчинения. Так сказать, на лоне природы, подальше от шумов и атмосферных выбросов технологической цивилизации. Ну и, само собой, где-то ниже по течению Бурунки водохранилище с насосной станцией, некогда интенсивно снабжавшей поселок Пионер-5 технической водой по водоводу, а теперь дозирующей ее в час по чайной ложке исключительно по предоплате местным князьком-узурпатором господином Бессоновым.

Наконец частные домики уступили место кирпичным трехэтажкам – застройке центральной части Каменки. Место обычной площади здесь занимал скверик с чахлыми деревцами, густо заросший сорной выгоревшей травой, но с чудом уцелевшими на аллее скамейками. Как и во всех небольших городках, именно тут находилось средоточие деловой, культурной и торговой жизни – здание мэрии, кинотеатр, универмаг, несколько магазинов, а в куцей тени под деревьями размещались два торговых ряда небольшого рынка. Сейчас ряды пустовали – надо понимать, из-за жары рынок функционировал исключительно по утрам. Здание мэрии, доставшееся ей в наследство от райисполкома, было выстроено в лучших дубовых традициях советских времен – двухэтажный параллелепипед с большими пыльными окнами и стенами, облицованными коричневой глазурованной плиткой.

Нынешняя власть только то и сделала, что заменила на коньке крыши кумачовый флаг на российский триколор и табличку у дверей. Универмаг «приветствовал» Полынова чисто по-хулигански – битыми витринами и заколоченными дверями. Не нашлось, видно, предпринимателя, который бы рискнул платить аренду за столь громадное помещение, и это лишний раз подчеркивало всю бесперспективность вложений капиталов в российской глубинке. А вот кинотеатр работал, о чем свидетельствовала афиша кинофильма «Титаник», наклеенная на одну из растрескавшихся половинок двухстворчатой двери с облупившейся краской. Правда, сеанс был только один – на двадцать один час, зато крутили фильм уже вторую неделю. За зданием кинотеатра находился обширный пустырь со следами старого, наполовину осыпавшегося, заросшего бурьяном фундамента. Дощечка с выцветшей надписью на покосившемся столбике гласила, что тут строится церковь Христа Спасителя. Но, очевидно, не больно верующие люди жили в Каменке, если дальше фундамента дело не двинулось. А напротив, за сквериком, находились аптека, почта, маленький промтоварный магазин, такой же – продовольственный и парикмахерская. Замыкала периметр зданий вокруг скверика стеклянная коробка кафе с одиозным названием «Минутка» – настолько распространенным в России названием, что оно стало почти нарицательным, как бистро во Франции. Двери везде были открыты, но нигде не было видно ни одного человека. Прямо-таки Южная Америка во время послеобеденной сиесты. Разительный контраст между запустением в Каменке и бурлящей жизнью реставрируемой, чистенькой Москвой еще более усиливал впечатление, что Полынов очутился в ином государстве. То ли не докатилась сюда волна рыночных реформ, то ли на хрен кому сдался этот богом забытый городок, где приватизировать что-либо – себе в убыток. Спонсоров, готовых урвать кусок от чужой славы, сейчас наплодилось немало, а вот бескорыстных меценатов российская земля пока еще не родила. Да и родит ли?

Полынов провел ладонью по щеке и решил, что «Минутка» десяток-другой минут его подождет. В присутственные места даже в такой глухомани надо появляться более-менее опрятным – это производит хорошее впечатление, легче завязываются разговоры, и собеседник более доверителен к гладко выбритому человеку, чем к заросшему двухдневной щетиной.

В зале парикмахерской было пусто, но стоило только половицам заскрипеть под башмаками Полынова, как из-за занавески в углу появился старенький, сгорбленный парикмахер с всклокоченной седой шевелюрой и такой же неопрятной бородой. Похоже, местный цирюльник строго исповедовал древнее правило своей гильдии – посмотрите на меня, такого неухоженного, и станьте лучше.

– Добрый день, молодой человек! – бодренько провозгласил парикмахер и живенько засеменил навстречу. – Проходите, садитесь в кресло у окна…

Никита кивнул, сел, снял кепи, и тут же его горло захлестнула белая простынка.

– Как стричься будем? – поинтересовался парикмахер, профессиональным взглядом оценивая прическу Полынова. Зарос он в Африке основательно.

– Никак, – поморщился Никита и ослабил узел простыни на горле.

– Простите?.. – застыл в недоумении старичок.

– Бриться будем.

– Н-да, – прищелкнул языком парикмахер. – Без парового компресса нам никак не обойтись. Очень уж вы на солнце обгорели.

Он нырнул за ширму и принялся там греметь посудой, наливая воду с паровую баню и ставя ее на электроплитку. Полынов перевел взгляд в окно. Мимо парикмахерской степенно прошествовала громадная свиноматка с выводком снующих вокруг нее поросят.

Жарко было свинье, тень искала.

«Ну чем тебе не гоголевский „Миргород“? – усмехнулся Никита. – Лужу бы побольше перед мэрией и эту свинью – в лужу…»

Старичок-парикмахер вновь появился в зале и принялся править опасную бритву о свисающий со стены ремень.

– Давненько я никого не брил, – весело подмигнул он Никите. – Годика три-четыре. Сейчас все сами норовят. Кто электробритвой пользуется, кто «Шиком», кто «Жиллетом»… Наверное, я уже и квалификацию потерял. Знаете анекдот об ученике брадобрея?

– Знаю, – кивнул Полынов.

– Так вот, – будто не расслышав, продолжал старичок. – Бреет, значит, ученик своего первого клиента, а у самого руки дрожат, сердечко екает, поджилки ходуном ходят. Только прикоснулся лезвием к лицу клиента, как тут же и порезал. «Ой, извините… – лепечет. – Я ученик, в первый раз брею…» – «Ничего, ничего, – успокаивает клиент. – Продолжайте».

Второй раз провел бритвой ученик и опять клиента порезал. «Ой, я вас снова порезал!» – чуть не плачет.

Ну а клиент терпеливый попался, интеллигентный.

«Что же вы так расстраиваетесь? – утешает. – С кем не бывает? Учиться-то на ком-то надо? Продолжайте, не стесняйтесь». Но только ученик прикоснулся к лицу клиента бритвой в третий раз – очередной порез!

Расплакался тогда ученик брадобрея: «Ну не получается у меня!» – и давай от отчаяния свою неудачную работу бритвой кромсать!

Старичок настолько вошел в раж, что даже показал, как это делалось. Бритва замелькала в его руке, отблескивая, подобно винту вертолета.

– Сейчас убегу, – мрачно пообещал Никита.

– Что вы, что вы! – рассмеялся парикмахер. – Шучу я так. Я ведь не ученик, а мастер. Если у меня что-то не получится, кромсать лицо не буду. Зачем же вас мучить, калекой на всю жизнь оставлять, чтобы ни одна девушка в вашу сторону не смотрела? Я вам быстренько горло перережу, и всех делов!

Старичок демонически расхохотался и исчез за занавеской. Больших трудов стоило Полынову усидеть в кресле. Хорошо смеяться над побасенками черного юмора, когда это не касается тебя лично.

Парикмахер появился через минуту, держа в вытянутых руках исходящее паром полотенце, и сказал:

– Нет, я не садист. Приложите-ка компресс сами, а то будете жаловаться, что еще и обварил вас.

Никита с сумрачным видом взял полотенце, наклонился вперед, несколько раз, примериваясь, промокнул лицо и лишь затем плотно приложил компресс.

Не очень-то приятная для обожженной солнцем кожи процедура, но терпимая.

– Так, хорошо… – Парикмахер наклонил спинку кресла. – Теперь откиньтесь назад и запрокиньте голову на изголовье. Вот и отлично. Посидите минутку.

Он снова стал взбивать пену.

– Ну-с, молодой человек, приступим, – наконец сказал он, сорвал с лица Никиты полотенце и принялся наносить помазком пену.

Вскоре Полынов выпрямился в кресле и посмотрел на себя в зеркало. Старый парикмахер был не просто мастером, а кудесником. Такое ощущение свежести и абсолютной оголенности кожи на лице Полынов испытал, разве что когда в первый раз в жизни побрился. Старик во время бритья еще и сыпал анекдотами, и Никита сполна заплатил ему.

Несмотря на внешний непрезентабельный вид, внутри кафе «Минутка» выглядело весьма привлекательно и уютно. Полированные столики, мягкие кресла, стойка бара, за ней на полках – батарея подобранных со знанием дела разнокалиберных бутылок. И, самое главное, в кафе работал кондиционер. В общем, интерьер располагал к тому, чтобы сидеть здесь с утра до позднего вечера, ожидая, пока спадет жара.

Тем не менее посетителей в кафе не было. То ли цены здесь кусались, то ли время было неурочным.

За стойкой бара, боком ко входу, сидел необъятных размеров бармен и с угрюмым видом смотрел телевизор. Голова у бармена была непропорционально маленькая, коротко стриженная и словно бы вдавленная в необъятное тело, от чего шея у затылка вздувалась мясистым бугром и наводила Полынова на мысль, что именно о ней он только что в парикмахерской услышал анекдот.

Бармен покосился на вошедшего и снова вперился в экран. На видеомагнитофоне стояла кассета с крутой порнухой, и на все кафе разносились излишне эмоциональные вскрики, всхлипы, возгласы, изредка перекрываемые до нельзя равнодушным голосом переводчицы. «Мама… Ой… Вот так… Сука .» – вклинивался ее бесцветный голос в какофонию охов-ахов, и создавалось впечатление, что она не переводит, а комментирует какой-то сугубо технологический процесс. Типа там из горячего цеха металлургического производства.

Полынов прошел к стойке, взгромоздился на высокий табурет и молча уставился в затылок бармена.

Бармен шумно вздохнул, щелкнул переносным пультом управления, остановив воспроизведение видеокассеты, встал и лениво подошел к клиенту. Лицо у бармена было угрюмым, звероподобным, вывернутые крылья приплюснутого носа ходили ходуном от натужного сопения, губы большого рта – плотно сжаты, а маленькие глазки из-под ярко выраженных надбровных дуг смотрели на Никиту не мигая, будто безмолвно советуя убираться из кафе подобру-поздорову.

Звероподобность бармена еще более усиливала буйная поросль черных курчавых волос на груди, выставленная напоказ в распахнутый ворот рубашки. Сразу становилось понятно, что кафе «Минутка» в вышибале не нуждается.

– Воды. Холодной. Стакан, – попросил Никита и, обезоруживающе улыбнувшись, добавил:

– Пожалуйста.

Улыбка не произвела на бармена ровным счетом никакого впечатления. Он все так же угрюмо поставил перед Никитой пустой стакан, достал из холодильника пластиковую бутылку «Серебряного ключа», откупорил, налил.

Полынов с удовольствием выпил и, крякнув, стукнул донышком стакана о стойку. Будто сто граммов принял. Бармен молча ждал продолжения, держа бутылку наготове и по-прежнему буравя Никиту пристальным взглядом.

– У вас здесь кормят? – поинтересовался Полынов.

– А как же. Заказывайте, – наконец-то открыл рот бармен и поставил бутылку с водой на полку позади себя. Голос у него оказался под стать комплекции, густой, рокочущий, но, странное дело, тон был приветливый, располагающий.

– Мне бы чего-нибудь постного, нежирного, – попросил Полынов. – И без свежих овощей.

– Язва? – понимающе спросил бармен с сочувствием, что абсолютно не вязалось с выражением его лица.

– Язва – это теща, – невесело хмыкнув, объяснил Полынов. – А у меня понос.

Бармен исподлобья внимательно посмотрел на Никиту, словно собираясь через мгновение взять его за шиворот и вышвырнуть вон. Но вместо этого поставил перед Полыновым блюдечко с нарезанным лимоном, а затем достал из-под стойки бутылку без этикетки, наполовину заполненную густо-коричневой жидкостью, и налил в стопку до краев.

– Лучшее средство от желудка, – порекомендовал он. – Пить залпом.

Никита недоверчиво понюхал содержимое стопки.

Пахло спиртом и еще чем-то почти неуловимым – то ли химией, то ли какой-то лечебной травкой.

– Не сомневайся, – сочувственно пророкотал бармен, переходя на «ты». – Не раз опробовано, и не одним. Никто не умер, а даже наоборот.

Что такое «наоборот» было не совсем ясно, равно как и что значит «средство от желудка» – полностью удаляет его, что ли? Но, когда Никита все-таки послушался совета и опрокинул содержимое стопки в себя, он все понял. Происходящее с ним в первом приближении описывалось известным парадоксом: «Врачи долго боролись за его жизнь, но пациент выжил». Жидкость не просто обожгла горло, она еще и зацементировала его стенки и, двинувшись далее по пищеводу, превращала все на своем пути в камень. Можно было с уверенностью сказать, что бренные останки Полынова ждет уникальная участь – им не суждено, подобно подавляющему большинству, рассеяться в прах; через миллионы лет именно по окаменевшим останкам Полынова будут судить об облике homo sapiens, как сейчас пытаются реконструировать общий вид динозавров по окаменелостям юрского периода. Но когда «микстура» наконец достигла желудка, Никита почувствовал себя в руках неопытного хилера-шарлатана, пытающегося раскаленным зазубренным ножом провести изнутри резекцию без наркоза.

Полынова скорчило от боли, в глазах потемнело – Закуси.

Бармен пододвинул ближе блюдечко с лимоном.

Никита ничего не смог выдавить из одеревеневшего горла. Он отчаянно замахал руками, смахнул со стойки блюдечко и, перевесившись через нее, схватил с полки бутылку «Серебряного ключа». Вода, пенясь, хлынула в горло и пронеслась по пищеводу, как по керамической трубе. Без задержки.

– Э-э… – разочарованно протянул бармен. – Слабак. Все лечение испортил.

– Ты чем.., меня.., отравил?.. – еле шевеля губами, выдохнул Никита. Боль в желудке умерилась, но не затихла.

– Спиртовой настойкой дубовой коры, – пожал плечами бармен. – Радикальное средство от желудочных расстройств. Перетерпи ты минут десять, и все бы как рукой сняло. Мог бы потом квашеную капусту со свежим молоком лопать без всяких последствий.

– Да уж… – вздохнул Никита, приходя в себя и вытирая кепи обильный пот с лица. – Теперь я понимаю, в чем заключается процесс дубления кож. Прекрасные ремни получатся из моих кишок.

– Шутишь, значит, будешь жить, – спокойно резюмировал бармен. – Предлагаю спагетти с сухарной крошкой и отварную печень Устроит?

Никита кивнул. Ему уже было все равно. Боль в желудке утихомирилась, и в голове приятно зашумело от выпитой настойки.

Бармен открыл окошко в подсобку и крикнул:

– Маня! Порцию фирменных спагетти с отварной печенью!

– Без подливы, – подсказал Никита.

– Без подливы! – эхом улетел в подсобку рокочущий голос бармена.

Через минуту он поставил перед Никитой тарелку с заказанным блюдом, положил вилку.

– Еще что-нибудь?

– Спасибо, пока нет.

Бармен подхватил со стойки бутылку «Серебряного ключа», чтобы убрать ее в холодильник, но Полынов остановил его.

– Воду оставь.

Бармен пожал плечами, поставил бутылку перед клиентом и, вернувшись на свое место, включил воспроизведение видеомагнитофона. Тишину кафе вновь заполонили томные стоны.

Полынов вяло поковырялся в тарелке. Хоть он и не ел почти двое суток, «микстура» бармена отбила всякий аппетит. Вкуса он не ощущал, и спагетти приходилось пропихивать в себя через силу.

Бармен смотрел порнуху с необычным сосредоточием, не отрываясь – то ли изучая способы и приемы, чтобы потом применить их на практике, то ли в более утилитарных целях, чтобы затем организовать в кафе аналогичное шоу.

Никита на экран не смотрел, но стоны, причитания статистов и унылое бормотание переводчицы невольно застревали в голове. Внезапно он поймал себя на мысли, что машинально считает, сколько значений в русском языке имеет английское слово «fuck».

Оказалось, его трактовка весьма и весьма обширна.

Переводчица каждый раз находила новое значение, и широта охвата затрагивала чуть ли не все области человеческого общения от «да пошел ты…», «черт побери!», «отойди!», «я тебя в бараний рог согну!» до «прелестно!», «восхитительно!» и даже «я подарю тебе весь мир и себя в придачу!». Как, однако, далеко шагнула цивилизация в смысле взаимопонимания иноязычных народов! Если какие-то две сотни лет тому назад Фигаро требовалось знать целых два слова: «God damn!» для общения с англичанами, чтобы получить по морде, то теперь было достаточно одного.

Пытаясь как-то завязать разговор, чтобы затем исподволь выйти на интересующую его тему об учениях в Каменной степи, Полынов изредка отвлекал бармена, заказывая то рюмку коньяка с орешками, то текилу под консервированных кальмаров (сушеных здесь, естественно, не было), но вовлечь его в длительную беседу не получалось. Обслужив клиента и односложно ответив на его вопросы, бармен возвращался на свое место и продолжал самообразование в области сексуальных извращений. Единственное, что удалось выяснить Никите, так это то, что приезжему в Каменке можно остановиться либо в Доме отдыха у водохранилища – он практически всегда пустует, и условия там очень даже неплохие, либо стать на постой к какой-нибудь старушке в частном секторе. Причем последний вариант предпочтительней, так как рядом с Домом отдыха расположена психбольница. Психи иногда перелезают через забор, и возможны эксцессы.

В конце концов Никита махнул на бармена рукой, заказал еще порцию коньяку и, взяв предложенный журнал, стал разгадывать кроссворд. Надо же было как-то убить время до вечера, когда прибудет связной с его документами.

Оторвал Полынова от кроссворда рокот мотора за окном. Он поднял голову и увидел, как возле кафе, лихо развернувшись, затормозил армейский вездеход и из него горохом посыпались бравые десантники. Были они без оружия и все в прекрасном расположении духа. Надо понимать, в увольнении. Веселой гурьбой они устремились к кафе, дверь открылась, и первым в зал ввалился здоровенный красномордый детина с блаженной улыбкой на губах и блестящими в предвкушении «расслабухи» от армейских будней небесно-голубыми глазами, чистыми, как у непорочного младенца.

Полынов окаменел. На лице десантника, поднятые с глаз на лоб, красовались зеркальные солнцезащитные очки. Его очки.

Глава 10

Кровь ударила Никите в голову, он резко отвернулся, схватил рюмку коньяка и выпил одним глотком.

Ни вкуса, ни запаха не почувствовал, но вовсе не потому, что горло было продублено «микстурой» бармена. Ярость, обыкновенная человеческая ярость бушевала в душе, а это в его профессии категорически противопоказано.

Бармен выключил видеомагнитофон и встал, встречая посетителей. Несмотря на свою звероподобную внешность, он сейчас казался Полынову гораздо симпатичней цветущего улыбкой и пышущего здоровьем и силой десантника.

– Серега! – услышал за спиной Никита, и тут же последовал неслабый хлопок по плечу. – Ты как здесь оказался?!

Никита медленно обернулся. Зал уже заполнился весело галдящими десантниками; с шутками-прибаутками они споро составляли в ряд столы у окна. А перед Никитой высился тот самый красномордый детина с солнцезащитными очками. Лучезарная улыбка растерянно сползала с его губ.

– Извини, мужик, – все еще улыбаясь, сказал он. – Обознался.

– Бывает, – холодно буркнул Никита и, отвернувшись, кивнул бармену:

– Еще рюмку коньяка.

От выпитого спиртного в голове не осталось и тени хмеля. Весь улетучился от нежданной встречи с заочными знакомцами.

Как назло, десантник оказался настырным.

– Ты из какой части? – миролюбиво поинтересовался он.

– Из Дальневосточного округа, – не оборачиваясь, бросил через плечо Никита.

– Откуда?!

Брови десантника удивленно полезли на лоб, и от этого очки сорвались на переносицу. Он вновь поднял их и тут заметил на рукаве куртки Полынова следы от споротого шеврона.

– А-а… Понятно. Дембель.

– Можно и так сказать, – ровным голосом согласился Никита, по-прежнему не поворачивая головы.

– Выперли в запас? – понял десантник. – Тогда еще раз извини. Отдыхай.

И он наконец-то оставил Никиту в покое. Как почти каждый кадровый военный, он считал, что именно его сокращение армии не коснется, но все же из-за сложившихся в новое время предрассудков – будто досрочное увольнение из Вооруженных Сил передавалось, подобно гриппу, контактным способом – сторонился бывших офицеров, которым так не повезло со службой.

В зале появились две молоденькие официантки, быстренько сервировали столики, бармен выставил на стойку бутылки, и они мгновенно перекочевали к десантникам. Тут же, как по мановению волшебной палочки, на столах возникли закуски в широчайшем ассортименте. В довершение ко всему Никита услышал, что на горячее доблестные воины заказали двух молочных поросят, но чтобы они непременно были такими же румяными и аппетитными, как официантки. Ни в какое сравнение не шел их обед со скромным заказом Полынова – никто не изъявил желания отведать итальянских макарон с сухарной крошкой. На фига это крепким, здоровым ребятам? Им мясо с кровью подавай! Потому и кутили они на полную катушку, не считаясь со стоимостью заказа, – видимо, получили приличную премию за вчерашнюю операцию.

Потихоньку потягивая коньяк, Никита наблюдал за компанией и все больше убеждался, что перед ним не простые десантники. Форма десантников, но на самом деле это – либо элитное подразделение ФСБ, либо армейский спецназ. Профессионалы-"чистильщики". Пили они много, говорили громко, порой и азартно под влиянием спиртных паров, но ни слова о маневрах в Каменной степи, а уж тем более о вчерашней «зачистке» Никита не услышал. Даже намека не было. Так, обычный армейский треп – в основном о бабах. Не будь солнцезащитных очков на детине Васе, как к нему за столом обращались сослуживцы, долго бы пришлось гадать Полынову, те это или не те десантники, что вчера искали черные ящики среди обломков взорванного самолета.

Оценивая их профессионализм, Полынов невольно сравнивал спецназовцев с собой, и это сравнение было, к сожалению, не в его пользу. Один на один даже с самым «малогабаритным» из них ему и минуты не продержаться. В момент из него котлетный фарш сделают. Конечно, здесь сказывалась разница в подготовке – они учились в диверсионной спецшколе, где из них готовили активных бойцов, до потери сознания натаскивая в искусстве «рукомашества и дрыгоножества», а Полынов проходил подготовку «тихушника» в агентурной спецшколе, специализируясь в области сбора информации и анализе внештатных ситуаций. В теории он был подкован основательно, но вот на практике стажироваться не пришлось. Так что напрасно он возомнил себя профессионалом, когда заметил за собой слежку в Москве, а потом «вычислил» мину в самолете. Профессионал сразу же после взлета самолета залез бы в «уазик», а не тогда, когда до взрыва оставалось всего ничего. Просто повезло, что его, похоже, взяли «в работу» такие же недоучки, как и он сам. Это в отношении Стэцька Мушенко да представителей российского консульства в Центральной Африке он молодец против овец, а против веселящихся в кафе «Минутка» зубров-"чистилыдиков" он – ягненок.

Да и потом, разве так должен вести себя настоящий профессионал его профиля в сложившейся ситуации?

Он просто-таки обязан инертно отнестись к гибели своих товарищей, списав их жизни на неизбежные издержки рисковой работы, завязать с тем же Васей непринужденный разговор и уже сидеть в их компании, травя армейские байки и во все горло хохоча над чужими побасенками. А всякие там эмоции пустить по боку. «Цель оправдывает средства» – девиз не только иезуитов, но и профессионалов-разведчиков. И никак иначе.

Когда к столу десантников подали два блюда с целиком зажаренными поросятами (возможно, теми самыми, что недавно продефилировали со свиноматкой мимо парикмахерской), красномордый Вася, изредка бросавший из-за стола на Никиту заинтересованные взгляды, встал и направился к нему. Видно, водка переборола в нем предрассудки и пробудила чувство армейской солидарности и обыкновенное человеческое сочувствие. К тому же принял он изрядно – лицо из красного стало багровым.

– Слушай, мужик, давай к нам за стол! – панибратски хлопнул он Полынова по плечу. – Понимаю, обидели тебя, уволили, можно сказать, в самом расцвете сил… Но ты ведь – наш человек, военная косточка! Стыдно мне за армию, когда нашего брата в таком состоянии вижу…

Полынов тяжело вздохнул и глянул на часы – было начало седьмого.

– Спасибо за приглашение, – сухо ответил он. – Но мне уже пора.

Он подозвал бармена и стал расплачиваться. Все-таки не смог перебороть себя и сесть за один стол с вояками, уничтожившими самолет с его товарищами.

А оставаться в кафе не имело смысла – бармен включил магнитофон, и грохот музыки из динамиков полностью забивал разговоры спецназовцев.

– Как хочешь. Хозяин – барин, – развел руками Вася и возвратился за общий стол.

«Как хочешь…» – эхом отозвалось в сознании Полынова. Хотел он сейчас одного – из автомата от бедра перестрелять эту компанию прямо за столом. Но не было у него автомата, а из пистолета не получится Патронов-то хватит, но, как ни пьяны «чистильщики», реакция у них в любом состоянии отменная На уровне инстинкта. В лучшем случае трех-четырех положит, а остальные его голыми руками в бараний рог согнут. «Fuck!» – кажется, так, если верить переводчице порнофильма, будет звучать эта русская идиома по-английски.

Как ни было накурено в кафе, но все же благодаря кондиционеру не так душно, как на улице. Впрочем, солнце уже склонялось к горизонту, и жара начала спадать. Что хорошо в провинциальных городках типа Каменки, так это то, что температурный режим здесь практически природный. Зашло солнце – и уже прохладно, в противовес мегаполисам, закованным в камень и асфальт, где жара продолжает держаться до полуночи.

В оставленном возле кафе без присмотра вездеходе вовсю резвился белобрысый, дочерна загорелый пацан лет десяти. Он прыгал на сиденье водителя, дергал за рычаги управления и фырчал так, что летела слюна. Ничего вокруг не замечал – в его воображении, похоже, он находился в самой гуще боя: вокруг рвались снаряды, свистели пули, а он бесстрашно «рулил» вперед, к победе, в кровавую кашу давя колесами вражеских солдат.

Никита с минуту смотрел на пацана, завидуя его беззаботности. Как в детстве все просто и весело…

Случись сейчас в Каменке самый настоящий бой, и радости пацана не будет границ.

Полынов вздохнул и направился к промтоварному магазину, сквозь витрину которого увидел внутри газетный киоск. Вопреки словам, сказанным десантнику Васе, делать ему было нечего – до встречи со связным оставалось как минимум три часа.

Купив «Комсомольскую правду», он вышел из магазина и, зайдя в скверик, сел на скамейку. Вблизи скверик оказался еще гаже, чем издалека, – донельзя запущенный, неухоженный и замусоренный, вокруг скамейки в пожухлой траве валялись обертки от «Сникерсов», смятые пачки сигарет, окурки, пустые бутылки и использованные презервативы. Надо понимать, тут развлекалась молодежь после сеанса в кинотеатре.

Никита развернул газету и принялся просматривать статьи. Вообще-то читать газеты он не любил – требовалась особая изощренность ума, чтобы из словесных хитросплетений корреспондентов выудить зерно истины. Любой факт в газетных статьях извращался до неузнаваемости, и во главу угла проблемы ставилась не сама новость как таковая, а личное отношение к ней журналиста И здесь уж корреспонденты изгалялись не как могли, а как хотели. Какая уж там, к черту, четвертая власть – наипервейшая! В любой фразе, выдернутой из контекста выступления будь то президента, премьера, спикера Думы или лидера какой-либо партии, чаще оппозиционной, они выискивали и всегда находили высосанный из пальца скрытый смысл, переиначивали фразу, толкуя по-своему, сочиняли на основе своих умозаключений целые трактаты, низводя в них выбранную жертву до состояния ничтожества и отнюдь не стесняясь в выражениях великого русского языка. А уж тон статей не позволял оставаться сомнениям, что политического деятеля, умнее конкретного журналиста, в России нет и не предвидится. Разве что именно его изберут президентом страны. Поэтому, если Полынову требовалось разобраться в какой-нибудь проблеме, он предпочитал пользоваться Интернетом – там, сопоставив различные версии, можно было все-таки докопаться до сути.

Просмотрев по диагонали страницы, Никита лишний раз убедился, что статьи написаны бойким пером, все с претензией на сенсацию, иногда завлекательно, но не более. Информации к размышлению – ноль. Да и чего можно ожидать от газеты с подобным названием? Спрашивается, о какой «правде» давно почившего в бозе «коммунистического союза молодежи» могла поведать, допустим, статья «Интимные связи поп-звезды»? В общем, развлекательное чтиво, где круто, без соблюдения удобоваримых пропорций, замешаны политика, детектив и секс.

Неожиданно глаз наткнулся на заголовок: «Господин Веретенов создает собственный КГБ?» Это было не просто интересно, но и интригующе. Особенно с вопросительным знаком. Но когда Никита начал читать статью, вначале он снисходительно улыбнулся, а потом даже пару раз саркастически хмыкнул. Как говорится, автор статьи слышал звон, но и приблизительно не знал, что он собой представляет. Точнее, слышал не звон, а его отголоски. Зато уж какие далеко идущие выводы из этого сделал журналист! Чуть ли не заговор против существующей власти замышлял российский миллиардер. То есть покушался на святая святых новой России. Оказывается, не только среди писателей существуют фантасты, но и среди корреспондентов…

Отвлекли Никиту от газеты отборная брань со стороны кафе и последовавший за этим детский крик.

Он оторвался от чтения и увидел, как здоровенный десантник извлекает из вездехода за ухо белобрысого мальчишку, а тот отчаянно сопротивляется. Вытащив мальчишку из машины, десантник не стал его бить.

Отвесил подзатыльник, и пацан задал стрекача. Но недалеко. Отбежав метров на двадцать, он остановился, повернулся и прокричал что-то злое и явно обидное. Тот еще задира. Но десантник лишь рассмеялся и погрозил пацану пальцем.

Тем все и кончилось. Пацан плюнул в сторону обидчика, подтянул выше пупа сползшие необъятные штаны, и, вполне довольный своей словесной сатисфакцией, побрел прочь, загребая босыми ногами пыль.

А десантник, постояв еще минуту и проследив за пацаном, вернулся в кафе.

Никита было опять уткнулся в газету, но не дочитал и половины статьи, как на него пала чья-то тень.

Он поднял голову. Перед ним стоял с позором изгнанный из вездехода белобрысый мальчишка и рассматривал Никиту самым что ни на есть наглым образом. На его худеньком, загорелом теле ничего, кроме огромных, вероятно отцовских, штанов, закатанных до колен и подпоясанных веревкой, не было. Вид у пацана был независимый и в какой-то степени агрессивный: левую руку он держал в кармане, правой потирал покрасневшее ухо, а сам изучающе смотрел на Полынова. И было в его взгляде нечто такое, что невольно роднило пацана с «вождем краснокожих» из рассказа О'Генри. Казалось, глядя на Никиту, он решает весьма трудную задачу – то ли ему этому служивому булыжником в глаз засветить, то ли печеную картошку прямо из костра, с пылу с жару, за шиворот сунуть и ногой раздавить.

– Что, не дали войнушку победоносно завершить? – подмигнул Никита. – А победа небось была так близка…

Пацан перестал теребить ухо и презрительно плюнул себе под ноги.

– У тебя закурить найдется? – нахально спросил он хрипловатым голосом. Ухо у него было знатным – горело ярким пламенем даже сквозь загар, но боль пацан переносил стоически, с гордым достоинством исконного врага бледнолицых. С таким характером его наверняка пороли как Сидорову козу, по пять раз на дню, так что тумаки, подзатыльники и дранье ушей ему были не в диковинку.

– А водки тебе стакан не налить? – рассмеялся Никита.

– Не… – простодушно заулыбался пацан щербатым ртом. – Водку я не люблю. Один раз попробовал, так блевал дальше, чем видел. Вот пиво – это да!

Пиво я люблю.

– Чего нет, так это пива, – развел руками Никита.

– Ты мне зубы не заговаривай! – скорчил недовольную гримасу пацан. – Закурить дашь?

– И здесь тебе не повезло, – усмехнулся Никита. – Не курю и тебе не советую.

– Дались мне твои советы, – пренебрежительно скривил губы пацан, по-крутому, с цыканьем, сплюнул сквозь щербатые зубы и вихляющей походкой, явно кому-то подражая, направился по своим делам.

Некурящий Никита стал ему неинтересен.

«О времена, о нравы…» – невесело подумал Полынов. Когда он был пацаном, мечтал стать космонавтом. И все ребята во дворе космосом бредили. А нынешних пацанов больше «зона» влечет – там их кумиры…

– Эй, хлопец! – позвал он. – Мороженого хочешь?

Мальчишка остановился и недоверчиво смерил Никиту взглядом.

– Оно у тебя что – в кармане тает? Или ты сексуальный извращенец и в кусты меня заманиваешь?

Полынов поперхнулся.

– Как погляжу, образование у тебя выше крыши, – хмыкнул он. – Нет у меня в кармане мороженого, и в кустах я его не спрятал. Зато в кармане есть деньги. – Он достал три червонца. – Сгоняешь в кафе, купишь две порции – мне и тебе. Лады?

– Заметано!

Пацан выхватил деньги и умчался. Никита запоздало подумал, что он вряд ли вернется, но ничуть не расстроился. И бог с ним. Невелика потеря.

Но через пару минут пацан возвратился, однако принес почему-то лишь одну порцию.

– Держи, солдат, – сунул он вафельный стаканчик в руки Полынову и уселся рядом на скамейку.

– А себе почему не взял? – спросил Никита. – Денег не хватило?

Пацан молча запустил левую руку по локоть в карман своих необъятных штанов, достал пачку «Marlboro», распечатал, сунул в рот сигарету, затем той же манерой извлек из правого кармана зажигалку и прикурил.

– Фраера мороженое не хавают, – презрительно процедил он уголком рта.

– Н-да, – повел плечом Никита. Он откусил от мороженого и покосился на мальчишку. – Слушай, а как ты относишься к симметрии?

Пацан подозрительно уставился на него, готовый в любой момент дать деру.

– А чо это? Типа ремня?

– Несколько из другой области, – улыбнулся Никита и начал терпеливо объяснять:

– Симметрия – это зеркальная похожесть. Вот твоя левая рука и по виду, и по форме, и по цвету, и по размеру похожа на правую, но в то же время является как бы ее зеркальным отражением. Видел себя в зеркале?

Пацан кивнул.

– Когда ты поднимаешь правую руку, твое отражение в зеркале поднимает левую. Так же симметричны ноги, глаза…

– Короче, филозоф, – буркнул пацан. – Что мне с этого причитается?

– Вот я и спрашиваю, как ты к симметрии относишься? – повторил вопрос Полынов, гася улыбку по поводу «филозофа».

– Как отношусь? – Мальчишка посмотрел на свои руки, ноги, пошевелил пальцами. – Нормально… – неуверенно протянул он.

– А раз нормально, – нехорошо осклабился Никита, – то я сейчас верну симметрию твоим ушам Чтобы и левое ухо стало таким же красным и оттопыренным, как и правое!

– Но-но! – Пацан резко переместился по скамейке к краю. – Руки прочь от свободной России! Не для того, понимаешь, кровь за демократию у Белого дома проливали, чтобы тут всякие за уши драли! Даешь свободу личности!

Против воли Никита улыбнулся. И смешно и горько стало ему от выспренней мальчишеской тирады.

Воистину, не понимает дитя, что творит, что говорит.

– Тебя что, дома за курево не дерут?

– Дерут, – честно признался пацан, настороженно следя за Полыновым, и явно назло ему затянулся сигаретным дымом. – Еще и как дерут. Ремнем по чем попало. И ты хочешь?

– Надо бы, да не буду, – безнадежно махнул рукой Никита. – Что толку?

– Это правильно, – согласился пацан и повеселел. – Батяня говорит, чем больше меня дерет, тем у меня шкура толще становится.

Он вынул сигарету изо рта, посмотрел на нее, покосился на Никиту.

– Ладно. Если ты так ко мне, то и я тебя уважу.

Он с сожалением бросил недокуренную сигарету в пыль и безбоязненно втоптал окурок босой ногой.

Нипочем его огрубевшим ступням, все лето не знающим обуви, был тлеющий огонек сигареты.

– Мороженое будешь?

Никита протянул ему оставшуюся половину вафельного стаканчика.

– Давай, – словно нехотя, согласился пацан, взял мороженое и впился в него зубами.

– Слушай, – вдруг спросил он набитым ртом, оглядывая Никиту с головы до ног, – а почему ты в форме, но без оружия?

– Так уж получилось, – рассмеялся Никита.

– Потерял, что ли?

– Отобрали, – серьезно сказал Полынов, глядя в глаза мальчишке. – Как уволили в запас, так и отобрали.

Даже с пацаном не следовало расслабляться и, отступив в сторону от «легенды», плести небылицы. Бог знает, что и кому он может брякнуть о встрече с капитаном запаса Николаем Додиком.

Мальчишка доел мороженое, вытер руки о штаны и с хитроватым прищуром посмотрел на Никиту. Будто оценивал его по каким-то своим, ведомым только ему, меркам.

– А хочешь, я тебе ствол сбагрю? – внезапно шепотом предложил он. – По дешевке, всего за стольник.

Брови у Полынова подскочили.

– За стольник? А сколько это?

– Ты чо, не знаешь?! – Пацан изумился настолько, что у него рот от удивления открылся. – Сто!

Причем прошу стольник деревянных, наших, а не баксов!

– Понял.

– Да ты не сомневайся, – вновь перешел на шепот пацан. – Ствол настоящий – «Макаров». Еще и пару обойм в придачу дам.

Никита остро глянул в глаза мальчишке и тут же отвел взгляд. Пацан не врал, пистолет у него был.

– Откуда он у тебя? – вроде бы равнодушно спросил Полынов.

– От верблюда! – отрезал пацан. – Так покупаешь или нет?

– Вот если бы пулемет… – деланно рассмеялся Никита.

– Нет, пулемет не могу, – грустно вздохнул пацан. – Пулемет в дырку в сарае не пролезет. Вот «Калашникова» могу. Автомат купишь?

Полынову все стало ясно. Вряд ли в Каменке находится перевалочный пункт по торговле оружием между Россией и кавказскими народами – такую базу умудренные опытом торговцы в сарае не организовывают.

Скорее всего кто-то из местных решил подзаработать на столь прибыльном деле, когда поблизости начались учения. Ни для кого не секрет, что во время маневров начальнику тыла легче всего сбыть оружие.

А пацан, понятное дело, проныра еще тот – все разнюхал, все разведал, возможно, и собственноручно подкоп под сарай сделал. Впрочем, не его, Никиты, это заботы. У него другое задание. Вот только пацана жалко, если попадется на горячем. Когда оружие из сарая будет выносить, то драньем ушей не отделается…

– Зачем тебе деньги? – тихо спросил Никита.

– Во дает! – прыснул пацан. – Зачем деньги! Пива баночного куплю… В киношку схожу… Колбасы вареной куплю, наемся от пуза. Знаешь, вкусная какая, меня тетка на рынке недавно угостила! Ну… Может, Люське банку джина с тоником подарю – она за нее кому хошь свою писку показывает.

– Кто такая Люська? – машинально спросил Полынов, хотя его больше всего поразили слова пацана о вареной колбасе. Пиво пьет, курит, на голых проституток глазеет, о конфетах и не думает, а вот обыкновенную вареную колбасу лишь недавно попробовал и теперь мечтает от пуза наесться. Никита в детстве совсем о другом мечтал. Не о еде…

– Люська? Да девка одна, – поморщился пацан. – Говорит, как вырасту, в королевы красоты пойду, а они все должны уметь джин с тоником пить и голые писк