/ / Language: Русский / Genre:sf_history, sf_action / Series: Одиссей покидает Итаку

Билет на ладью Харона

Василий Звягинцев

Ответ «черного интернационала» на захват Сергеем Тархановым изобретателя «Гнева Аллаха» профессора Маштакова не заставил себя ждать. Полномасштабная войсковая операция в Пятигорске подтвердила: отныне игры со временем и научные эксперименты переходят в фазу создания супероружия, что приведет к войне за мировое господство. Победит в ней тот, кто первым рискнет шагнуть за грань. Куда? В прошлое? В будущее? В чужую реальность, однажды увиденную Тархановым и почему-то показавшуюся странно знакомой?.. Однако не обернется ли это еще большей бедой как для самих участников «похода за пределы», так и для мира в целом?

Василий Звягинцев

Билет на ладью Харона

— О Боже, — вскричал я в тревоге, — что, если

Страна эта истинно родина мне?

Не здесь ли любил я и умер не здесь ли,

В зеленой и солнечной этой стране?

Н. Гумилев

Мы пришли в этот мир на битву,

А не на праздник.

Н. В. Гоголь

Глава первая

…Оставив на степной дороге автобус с группой захвата, пленным профессором и его лабораторией, Сергей Тарханов (для окружающих — полковник Арсений Неверов) пересел в свой «Мерседес». Лихо, с писком покрышек и веером песка из-под колес, развернулся. Впереди его ждал Пятигорск, Татьяна и две недели безмятежного отпуска.

Слева, из-за гряды поросших гривками жидкого леса холмов, поднималось солнце.

Тарханов привычно взглянул на часы. Ровно пять[1].

Ехать ранним утром по южной степи в открытой машине — совершенно особенное удовольствие, которое трудно объяснить тому, кто не испытал этого наяву. Ну как передать все это: мягкий гул мощного мотора, свист срывающегося с рамы лобового стекла встречного ветра, рокот покрышек по не слишком гладкому асфальту, изумительные оттенки неба, пока еще ярко-голубого, с легкой зеленцой, а на западе вообще густо-синего, но на глазах выцветающего под лучами набирающего силу солнца.

Солнце, как дуга электросварки, отчетливо дающее понять, что часов после девяти оно покажет в полную силу, что такое настоящая жара, но и сейчас уже припекающее вполне прилично.

Само собой — запахи степных трав. Они растут по холмам и ложбинам, очень разные, то гуще, то реже, оттого вдруг накидывает на тебя то тревожный запах полыни, то отцветающего чабреца, шалфея, зверобоя, еще каких-то разноцветных, неизвестных по названию столбиков и метелок. Блеснет у обочины болотце или ерик — и тут уже мгновенный всплеск пахнущей камышом и гниющей травой сырости.

И снова бьет в лицо сухой и горячий ветер.

На спидометре — девяносто километров в час, больше и не нужно, спешить некуда и незачем, да и думать на отвлеченные темы на такой скорости удобнее, чтобы не улететь невзначай с дороги на внезапном повороте или поздно замеченной выбоине, которые здесь, увы, встречаются часто и бессистемно.

Пятигорский радиоцентр, как и много лет назад, по утрам передавал классическую музыку, и слушать «Послание к Элизе» Моцарта было приятно и не отвлекало ни от мыслей, ни от управления машиной.

А подумать Сергею было о чем.

Это ведь не просто так — выслушал то ли бредовые, то ли вполне достоверные рассуждения господина Маштакова и забыл о них, перейдя к текущим проблемам жизни.

Профессиональная составляющая случившегося минувшей ночью Сергея сейчас интересовала мало. Порученное ему дело практически сделано, объект акции задержан вместе со всем своим имуществом и следует по назначению с надежной охраной. А вот вброшенное им сомнение действует сейчас на мозг Тарханова, как азотная кислота на проволочку во взрывателе замедленного действия.

Сказано, будто и между прочим, что он (а возможно, и Ляхов тоже) вследствие контузии, вызванной срабатыванием придуманного сумасшедшим изобретателем устройства для очищения территории Палестины от евреев, приобрел какие-то совершенно неожиданные свойства. И вступил в какие-то новые отношения с тем, что принято называть временем. Которое просто и понятно, но ровно до тех пор, пока не начинаешь задумываться, что же оно на самом деле такое.

Полный ведь бред слова господина Маштакова, при здравом рассмотрении и думать бы об этом не стоило, если бы…

Если бы он не увидел на несколько минут совсем другой мир. Безлюдный, но совершенно реальный. Тарханов не мог объяснить даже сам себе, в чем тут дело, но он мгновенно ощутил его несомненную подлинность. Чуждую ему, но безусловную. Примерно таким образом нормальный человек всегда в состоянии понять разницу между явью и самым достоверным и убедительным сном.

Несмотря на то что совершенно ему непонятен был и «пионерский» лагерь, и приветственные слова в адрес шестнадцатого по счету съезда какого-то ВЛКСМ.

И что это все значит?

Если столь реальным оказался (или показался) тот мир, значит, здешний мир для него — сон?

И для Вадима Ляхова тоже?

(Вадим, кстати, тоже, без всякой связи со словами Маштакова и ничего о нем не зная, говорил о некоторых странностях жизни, начавшейся после боя на перевале.)

Ну а если вообразить, что хоть в чем-то Маштаков прав, что как-то они оба связаны с совершенно другой жизнью? Или вообще всегда жили там, а здесь оказались волей случая, или сумасшедшего профессора, что в принципе одно и то же? При всей абсурдности допущения, если его все-таки принять как рабочую гипотезу, возникает вопрос, вытекающий уже из внутренней логики ситуации, — откуда же и у него, Тарханова, и у Ляхова абсолютно полный комплект воспоминаний и о здешней жизни тоже?

Да вот хотя бы — Елена у Вадима, Татьяна здесь, в Пятигорске, у него? Они ведь не просто показались им на кого-то похожими, узнавание ведь было мгновенным и взаимным.

Сергей еще раз постарался оживить в памяти воспоминания об учебе в Ставрополе, о поездках в увольнение в Пятигорск, о знакомстве с Татьяной и все, что было именно тогда.

Ни малейших сомнений, никаких провалов в памяти. Он может точно назвать число и день недели, к примеру, того случая, когда они с Татьяной поехали в Железноводск, поднялись на вершину горы по терренкуру, а обратно решили спуститься по дикому склону и забрели в душные заросли полудикой малины и ели ее горстями, со смехом обсуждая, что будет, если из кустов вдруг вылезет горный медведь и предъявит свои претензии на ягоду.

А потом они вылезли из электрички в Пятигорске, сели в открытый прицепной вагончик трамвая, и их накрыл на полпути жутчайший ливень. Прибежали они в гостиницу ну уж такие мокрые…

Такое разве придумаешь?

Не проще ли в очередной раз прибегнуть к пресловутому принципу Оккама, принять за факт, что все-таки это Маштаков псих (да и похож), а сам он в полном порядке, и забыть обо всем, благо других забот выше крыши.

Тарханов остановил машину, достал из холодильника под спинкой правого сиденья бутылку покрытого испариной ставропольского пива «Антон Груби», выпил залпом половину, после чего присел на заросшую густой травой обочину и закурил.

Нет, это действительно самое лучшее решение — забыть пока обо всем об этом до возвращения в Москву, вместе с Вадимом все обсудить, еще раз (или сколько потребуется) побеседовать с господином Маштаковым, а уж потом…

Тем более с ноля часов сегодняшнего дня он испросил у руководства двухнедельный отпуск, и следует воспользоваться им с полным удовольствием.

Вообще Тарханов по своему характеру был мало склонен к рефлексиям. Пусть и закончил он весьма привилегированное военное училище, где преподавали и педагогику, и психологию, и логику с основами философии, выдавали по выпуску диплом, равноценный по статусу диплому гражданских университетов. Все равно он ощущал себя прежде всего офицером. Как шутили они, общаясь со студентами и студентками на балах в ставропольских и пятигорских институтах, рисуясь своей формой и демонстративной аполитичностью: «Наше дело — стрелять и помирать, когда прикажут. А за что и почему — господин полковник знает».

И далеко не всякий (всякая) из штатских приятелей умели понять, где рисовка, а где — подлинная суть этих крепких, с обветренными лицами, уверенных в себе парней.

По крайней мере, наиболее эффектные девушки из «хороших семей» к юнкерам относились не слишком доброжелательно. Называли между собой «сапогами». Что, естественно, вызывало ответные настроения.

Может быть, и с Татьяной у него не сложилось, потому что она перед своими друзьями и подругами стеснялась этого знакомства.

Сергей подумал, что окажись сейчас на его месте Вадим, настоящий интеллигент и аристократ, вот тот бы попсиховал на предложенную тему. Тарханову же — плевать. Поскольку его роль в этой экзистенции совсем другая. Он не задумывается о причинах объективного существования проблем, а действует оптимальным образом в предлагаемых обстоятельствах. Для чего и существует в этом мире, каким бы тот ни был. И получает за это внутреннее удовлетворение, а извне — чины и ордена.

Радио в машине вдруг замолчало.

Просто сразу и напрочь. Только треск атмосферного фона в динамиках.

Бывает и такое. Внезапная поломка на станции. Или — непрохождение радиоволн через линию грозового фронта. Вон он, кстати, завиднелся на горизонте. Слева и немного сзади по-прежнему припекает высоко уже поднявшееся солнце, а спереди наползает стена серо-синих кучевых облаков. И вроде бы даже погромыхивает отдаленный гром.

Вставать ради того, чтобы перенастроить приемник, Сергею было лень. Он только что избавился от одной проблемы, и затеваться с новой, пусть и несравненно меньшего масштаба, не было ни малейшего желания.

Уж больно хорошо сиделось — на обочине абсолютно пустой дороги, где, сколько хватает взгляда, ни одной машины, ни попутной, ни встречной. Оно и понятно, слишком еще раннее утро. Зачем и куда в этот час ехать жителям Благодарного и Воронцово-Александровки, между каковыми селами он в данный момент находился? Вот начнется уборка урожая, тогда и ночью будут мотаться груженные зерном машины между полями, токами, железнодорожными станциями, а пока — тишина и сонный покой.

Как ни растягивал Сергей удовольствие, бутылка пива все же закончилась. Отставив ее в сторону — вдруг кому-то и пригодится, — Тарханов с сожалением посмотрел на догоревшую до мундштука папиросу, вдавил окурок в щебень на обочине. Что ни говори, еще один мелкий, но приятный эпизод в жизни закончился.

Отряхнул сзади брюки и снова сел за руль.

Пятигорская станция по-прежнему молчала, и он перенастроился на Ставрополь. Вот же черт, как специально, тамошние ребята поставили старую-престарую пластинку:

Скоро осень, за окнами август,
За окном пожелтели листы,
И я знаю, что я тебе нравлюсь,
Как когда-то мне нравился ты…

Садизм какой-то. Именно эту вещь исполнял маленький оркестрик в кафе «Кругозор» в тот вечер, когда Тарханов навсегда, как ему представлялось, прощался с Татьяной.

Горечь ситуации несколько смягчалась только тем, что их за столиком было аж три пары, поэтому до душещипательных и совершенно тупиковых тем разговоры не доходили. Все присутствующие бодрились и веселились почти естественно.

А если бы он вдруг сказал тогда Татьяне: «Плюнь на все, выходи за меня замуж, и поедем вместе на Сахалин», — что бы из всего этого вышло?

Попал бы тогда неизвестно какому времени принадлежащий капитан Тарханов на горный перевал вместе с отчаянным доктором или мирно служил бы сейчас в очередном далеком гарнизоне, окруженный на досуге любящими женой и детьми, отнюдь не забивая себе голову всяческими глупостями из разряда ненаучной фантастики?

Сергей, на секунду бросив руль («Мерседес» отлично держал дорогу), сунул в рот очередную папиросу.

Кто бы мог подумать, что на мрачного внешне и резкого в поступках полковника могут так действовать вполне рядовые по художественным достоинствам песенки?

А вот действуют же, и настолько, что чуть сентиментальную слезу не вышибают.

Далеко впереди на дороге вдруг сверкнул яркий солнечный блик. Прямо в глаза.

Тарханов прищурился.

Встречная машина. Впервые за полчаса. Движется навстречу очень медленно. Или вообще стоит. Инстинктивно он тоже сбросил скорость, пошел накатом. Вдруг помощь потребуется или еще что…

Еще полминуты, и стало видно, что это — очень старая «Волга», двадцатилетней, не меньше, давности. Буроватого какого-то цвета. От времени выцвела из кофейного или, наоборот, потемнел от ржавчины исходный бежевый?

Тянется еле-еле, километров пятнадцать в час, не больше. И сильно дымит. Кто за рулем, пока не разобрать. Но водитель еще тот, очевидно.

За сотню метров «Волга» замигала фарами и остановилась совсем.

Пока Тарханов тормозил, дверца встречной машины распахнулась, и на дорогу, несколько слишком резко, выпрыгнула девушка. Сергей даже присвистнул. Воистину, чудное видение, незнамо каким образом явившееся на глухой степной дороге.

Лет двадцати на вид, высокая, тоненькая, с коротко подстриженными светлыми волосами, одетая в узкий светло-синий костюмчик полувоенного покроя, только погон и петлиц не хватает. Юбка такая короткая, что открывает колени. Для здешних консервативных краев достаточно смело. Если даже и в крупном уездном центре, вроде Воронцовки, она в таком виде появится на улицах, вслед ей мужики наверняка будут оборачиваться, а почтенные старушки — отпускать нелестные эпитеты.

Само по себе нескромно так одеваться, а уж с ее вызывающе длинными ножками, обтянутыми алыми чулками, — тем более. Здесь по селам и станицам до сих пор предпочитают видеть своих дочек и внучек одетыми более традиционно.

Приезжая, наверное. Несет веяния передовой столичной моды отсталым аборигенам.

Правая дверца открылась тоже, и появилась вторая девушка, очень похожая на первую, только постарше и одетая в летний сарафан нормальной длины.

И только тут Тарханов сообразил, что не только в ножках и юбках дело, и лица у девушек были очень привлекательные, но у младшей все же поинтереснее.

Словно боясь, что незнакомец сейчас вдруг даст по газам и умчится, девушки замахали руками, а водительница смело загородила «Мерседесу», и так уже остановившемуся, дорогу.

— Здравствуйте, девушки. Неужели я произвожу впечатление человека, способного оставить таких красавиц без помощи? Что у вас случилось? — Тарханов широко улыбнулся, опуская ногу на асфальт, и тут же понял, что дело тут совсем в другом.

Глаза и лица у девушек выражали отнюдь не страх перед тем, что незнакомец откажется помочь им, скорее они боялись за него.

— Вы в город? Не надо туда ехать, там… там что-то случилось! — выпалила первая, а вторая зачастила в унисон: — Бандиты, какие-то бандиты напали на город, в центре сильно стреляют, отец нам позвонил, он в полиции работает, сказал — быстро заводите машину и гоните в Воронцовку, там у нас бабушка живет, только по трассе не езжайте, а переулками, мимо тюрьмы и через Константиновку, я потом за вами приеду…

— И всех, кого по дороге встретите, — он еще сказал, — предупреждайте, чтобы не ехали, а в Воронцовке сразу в полицию, скажите там, большая банда с гор спустилась, мы в горотделе забаррикадировались, держимся, а связи у нас нет, пусть помощь шлют, — перебила сестру первая красавица, явно побойчее старшей, — только он это сказал, и телефон отключился. Мы сразу подхватились, хорошо, мотор завелся сразу, и поехали, я со страху чуть ворота не снесла. Только из города выбрались, и тут она поломалась… И еще никого не встретили, вы первый…

— Стоп, стоп, девочки, успокойтесь, сейчас все будет нормально. Не курите? — он протянул им коробку «Купеческих», которые предпочитал прочим сортам за мягкую крепость и аромат настоящего трапезундского табака, предупредительно откинул крышку.

Вторая мотнула головой отрицательно, а водительница папиросу взяла. Прикурила от зажигалки, выдохнула дым, не затянувшись, впрочем.

Все правильно, две сестры, только одна «провинциалочка», а вторая, наверное, учится в столицах, на каникулы приехала, демонстрирует родным и знакомым «передовую культуру».

По тревоге поднялись, собирались в панике, однако нарядиться успела, будто не в бега кинулась, а в ресторан или на концерт.

Точнее, все наоборот. Вчера она где-то там была, а по подъему натянула на себя то, что рядом с кроватью лежало…

Касательно же налета на город… Честно говоря, чего-то подобного он и ожидал.

Однако быстро ребята спохватились. За три-четыре часа поднять в ружье столько людей, чтобы захватить двухсоттысячный город! Батальон, не меньше. Что же за дела у них тут, на юге, творятся? Нет, правы, наверное, ляховские друзья. События могут начаться даже гораздо раньше, чем они рассчитывают.

Взяли мы Маштакова с его оборудованием, и вот вам ответ! Значит, серьезная группировка у них здесь развернута, и серьезные люди ею командуют. Только получили информацию от тех, кто присматривал за особняком, и с ходу, наверняка без согласования с какими-то забугорными центрами и штабами, решение приняли, за час ударную группу сформировали и на город бросили, не считаясь с последствиями!

Это ведь объявление войны, по большому счету, после столь наглой акции ответ последует сокрушительный, не могут они этого не понимать! И раз рискнули — профессор с его машинкой для них важнее всей военной инфраструктуры в этом регионе.

А ведь готовили ее тщательно, не один год, наверное, и сумели до последнего сохранить все в тайне. Ради такого дня?

Вот вам и всемирный джихад, акт второй, картина первая. Крепко, выходит, мы им хвост прищемили! Только неужели ж посчитали, что Маштаков и сейчас где-то в подвалах МГБ или в «Белом лебеде» сидит? А почему бы, кстати, им именно так и не подумать? Если спецслужбы ночью кого-то арестовывают, куда его везут обычно? Правильно, во внутреннюю тюрьму или в городскую. Куда ж еще? Вряд ли их вожди и шейхи настолько в курсе наших российско-московских заморочек. Были бы в курсе, играли бы совсем по-другому.

— Дяденька, что же нам делать-то? — как-то совершенно по-деревенски, со слезами в голосе вдруг спросила старшая из сестер. — Отец там, в горотделе, у них же и оружия никакого, кроме пистолетов, а когда мы еще доедем, сообщим, когда помощь придет…

— Спокойно, девчата, спокойно. Во-первых, в отделе не только пистолеты, там и автоматы, и пулеметы есть, стены у них каменные, метровые, окна с решетками, бывал, знаю, и сутки просидят, если что. Охрана тюрьмы, тоже сотни две солдат, могут поддержать. Давайте по порядку. Вас как зовут?

— Света, — сказала младшая.

— Аня…

— Вот и хорошо, Света-Аня. С машиной что?

— Откуда я знаю, — ответила Света. — Водить я умею, а что там у нее внутри… Нормально ехали, потом тянуть перестала. Машина-то старенькая, дедова еще, отцу на новую все денег не хватает, но наш «олешек» все равно хороший…

В голосе ее прозвучала ревнивая нежность, готовность дать отпор незнакомцу, если вдруг он вздумает назвать машину, которая была членом семьи еще до того, как девушка родилась, «старой жестянкой» или еще как-нибудь.

— На третьей ехали, потом чихать начал, газ до полу, а не идет, сейчас вот и на второй даже двадцати не получается, стреляет, дергается…

— Все понятно, сейчас сделаем…

Тарханов откинул крышку капота, начал разбирать карбюратор, а сам продолжал расспрашивать Свету, которая явно мыслила четче сестрицы.

— Когда все началось в городе?

— Стрельба в центре началась около пяти. Сначала отдельные выстрелы, потом прямо как салют или фейерверк. Отец позвонил в половину шестого. Выехали мы где-то без десяти шесть. Как вы думаете, что произошло? Какие бандиты, с каких гор? До них вон сколько…

— Не так и далеко, на машине полчаса-час. А зачем? Вы же местные, к полиции отношение имеете… знаете, какие в горах обычаи и настроения. Может, в банк солидные деньги завезли. А у наших властей такая дурацкая политика, что от Ставрополя до Владикавказа здесь и войск-то порядочных нет.

Он куском тончайшей нихромовой проволочки, которая имелась на подобный случай в его инструментальной сумке, прочистил жиклеры карбюратора, забитые похожей на стеарин массой.

— Чем последний раз бак заправляли?

— Откуда я знаю, не мои это проблемы…

— Значит, папаша ваш по случаю дармовым самопальным бензинчиком разжился. А в итоге… Ваше счастье, что меня встретили. Сейчас я вам из своего запаса литров десять нормального бензина плесну, доедете в лучшем виде. Только вот что… Передадите это с первого же работающего телефона.

Его карманная рация до Ставрополя не доставала, а ехать обратно до ближайшего уездного городка сорок километров смысла не было.

На листке из командирской книжки он крупно написал неизменный вот уже двадцать пять лет номер оперативного дежурного Ставропольского горно-егерского училища и текст:

«Пятигорск захвачен одной или несколькими бандами неустановленной численности и принадлежности. Местные силы правопорядка ведут уличные бои. Проводной и радиосвязи нет. Советую срочно направить вертолетный десант и опергруппу не менее батальона на автомашинах. Сам буду действовать в городе по обстановке. Для подтверждения моих полномочий свяжитесь с Москвой, позывной такой-то. Со мной рация Р-17, рабочая частота 88–92.

Выпускник нашего училища гвардии полковник Неверов».

Вроде бы, выражаясь по-латыни, «сапиенти сат»[2]. Если начальник училища и командование гарнизона отнесутся к сообщению всерьез, часа через два передовой отряд может уже высадиться в городе. Если начнутся согласования и дискуссии… Думать о таком варианте не хотелось, но и не учитывать его нельзя.

— Езжайте, Света. Дай бог удачи. Кстати, вашего отца как фамилия? Постараюсь его разыскать. И вот еще что. Вы где в Питере[3] живете? Машину у вас во дворе можно поставить?

Света уже успела прочесть записку, взгляд ее, когда она подняла глаза на Сергея, был полон уважения и надежды.

— Конечно, можно. Улица Нижняя, 6. Это сразу от моста налево. Возьмите ключи. Ворота у нас железные, синие, и забор высокий. В холодильнике борщ есть, яйца… Ешьте, не стесняйтесь.

— Спасибо, только я в дом заходить и не собираюсь. Мне бы машину спрятать, а уж там…

Не успели девушки тронуться с места, как Тарханов услышал со стороны почти полностью уже укрытого густой шапкой туч Машука отдаленный, но характерный звук.

— «Полет шмеля» из оперы «Сказка о царе Салтане», — машинально сострил Сергей, а тело уже начало действовать само, как учили. — Девчата, с дороги в сторону! Бегом, хотя бы вон до тех кустов. Лечь и не высовываться, пока я не разрешу!

Не понимая еще, в чем дело, девушки тем не менее послушно направились в сторону густых зарослей боярышника, с уже прихваченными первой предосенней ржавчиной листьями. Но — не слишком торопясь.

— Бегом, я сказал, бегом, в бога мать! — необходимая эмоциональная добавка, чтобы внушить мысль о серьезности положения.

Подействовало.

Сам же он в это время успел отпереть кодовый замок автомобильного багажника, переднее отделение которого являло собой хорошо замаскированный и надежно бронированный сейф для оружия и спецтехники, необходимых в беспокойной профессии «странствующего рыцаря».

Из того, что там имелось, не задумываясь, выдернул автоматическую снайперскую винтовку калибра 12,7 мм, «предназначенную для поражения целей, расположенных под прикрытием противопульной брони, в дерево-земляных огневых точках и иных промышленных и гражданских строениях на расстояние до 1000 метров».

Например, если вражеский снайпер ведет огонь из окна обычного кирпичного или панельного дома, пуля, пущенная под подоконник, не только пройдет стену насквозь, но и вынесет за собой внутрь комнаты конус щебня и прочих обломков, с полметра диаметром. С соответствующими последствиями. Ничуть не хуже, чем пушечный выстрел картечью.

В искусстве снайперской стрельбы Сергей, конечно, с Ляховым равняться не собирался, но попасть, куда нужно и вовремя, он вполне надеялся.

Вертолет приближался, нестрашное поначалу гудение превращалось в довольно грозный рокот. И хоть была это не одна из моделей многочисленного класса армейских вертолетов Сикорского, а всего лишь гражданский четырехместный аппаратик туристского класса, довольно аляповато раскрашенный, опасность от него исходила нешуточная. Тем большая, что он именно гражданский. Военный еще мог бы оказаться своим, а этот явно вражеский, поскольку летит не по прямой, как безусловно поступил бы пилот, бегущий из захваченного города, а очевидно — патрулирует окрестности.

И наверняка вооружен, хотя бы ручным пулеметом, а то и многоствольным гранатометом.

Рядом с машиной Тарханов бросил запасное колесо, кусок брезента, домкрат. Тут же, под порогом «Мерседеса», положил взведенную винтовку.

Ну, поломался в пути человек, колесо меняет, что же, сразу в него стрелять начнут? Должны бы с первого захода сначала присмотреться, потом уже принимать решение.

Однако их должно насторожить, что вторая машина шла из Пятигорска, каким-то образом миновав заградительные посты на главных выездах, которых не могло не быть, если полковник хоть что-то понимает в тактике.

На это и расчет.

От момента, когда Тарханов услышал гул мотора, прошло ровно две минуты.

И тут же ему пришла в голову новая идея, рискованная, конечно, но и сулящая гораздо больше шансов на успех.

Пока еще грохот мотора не стал нестерпимо громким, он успел крикнуть:

— Света, иди сюда!

Девушка услышала, встала из-под раскидистых ветвей, машинально одернула юбку, направилась обратно к дороге. Все выглядит со стороны очень естественно и убедительно.

Главное, его план великолепно учитывает психологию «джигитов». Роскошный и очень дорогой автомобиль на пустой дороге, какой-то русский «лох» рядом с ним и, вдобавок, красивая девчонка. Отчего бы не отогнать «Мерседес» в родной аул или куда подальше, а заодно и позабавиться…

Вильнув хвостом, вертолет вышел строго на осевую линию шоссе, на секунду завис метрах в пятистах от машин, потом, опустив лобастый, сплошь остекленный фюзеляж, медленно двинулся вперед.

Скорость — километров сорок в час, не больше.

Изображая естественную заинтересованность, полковник, стоя на коленях, всматривался в винтокрылую машину, приложив левую ладонь козырьком ко лбу.

Стала видна яркая алая надпись вдоль корпуса «Пятигорскинтуруслуги» и какая-то эмблема.

«Татьянина фирма, — подумал Сергей, — где ж они машинку захватили?» Раньше он вертолетных стоянок в центре города не видел.

Боковые дверцы у вертолета были сняты, и, как и ожидал Тарханов, на самодельных консолях были пристроены два пулемета.

Он выдвинулся чуть вперед и вправо, чтобы оказаться между машиной и вертолетом, строго на линии огня. Захотят получить «Мерседес» целеньким, — стрелять не станут. Да и Света уже подходила.

— Зачем вы меня позвали? Это что, наши?

— Совсем наоборот. Главное, не бойся. Обойди машину сзади и стой там. С первым же выстрелом приседай. Багажник бронированный…

Вертолет снова завис, не долетев тридцати метров. Коснулся колесами асфальта. И выключил двигатель.

Ну, это вообще подарок судьбы.

— Эй, братан, иди сюда! Поговорить надо! — крикнул крупный рыжеватый парень в выгоревшей камуфляжной куртке, сидевший у левого пулемета. Махнул рукой и в подтверждение своих добрых намерений широко улыбнулся.

Второй, давно не бритый, смуглый и кудрявый брюнет, больше похожий на цыгана, а не на горца, с интересом пялился через его плечо на Светлану. Лиц пилота и его напарника Тарханов за блеском стекол рассмотреть не мог.

И куда бы в такой ситуации деваться нормальному человеку, собравшемуся нескучно провести время на Кавказских Минеральных Водах и встретившемуся вдруг с весьма подозрительными, хорошо вооруженными людьми?

Независимо от собственной крутизны и жизненного опыта. Даже имей он в кармане какой-нибудь пистолетик для самозащиты.

Идти вперед, обливаясь потом и глупо убеждая себя, что, может быть, все обойдется. Тем или иным образом…

— Иду…

Изображая попытку сохранить достоинство и спокойствие, Сергей вытер руки куском ветоши, бросил тряпку на капот, потоптался на месте, будто не зная, что делать дальше. Обернулся к Светлане.

— Быстрее, быстрее… — донеслось от вертолета. Окончательно убедившись, что ситуация под контролем, рыжий спрыгнул на дорогу.

— Ложись! — рявкнул Тарханов девушке, присев, подхватил с асфальта винтовку и, даже не слишком торопясь (запас времени секунд пять, не меньше), выстрелил от бедра.

Горца швырнуло назад с такой силой, что от удара загудел корпус винтокрылой машины. Тут уже не останавливающее, а отбрасывающее действие пули.

Сергей, с трудом удержав в руках винтовку, вскинул ее к плечу. Успел увидеть медленно проявляющееся на лице второго бандита удивление и, как в тире, выстрелил еще четыре раза. Четвертый раз — по инерции.

Тут он просчитался, конечно. Собирался стрелять по летящему вертолету с соответствующей дистанции, а пришлось — почти в упор. Но так уж сложилось, а в результате и машина исковеркана, и о «языках» не может быть и речи.

Но что сделано, то сделано.

— Вот и все, Света. Можешь вставать…

Девушка с ужасом смотрела на продырявленный корпус вертолета, зияющий пролом в переднем блистере, застрявший между стойками шасси труп с широко разбросанными руками, второй, повисший вниз головой на пороге, плюхающиеся на асфальт откуда-то из кабины крупные капли и сгустки крови, быстро собирающиеся в глянцево блестящую лужицу.

— Вот примерно таким образом. Спасибо за помощь. Не можешь — не смотри. И уезжайте отсюда поскорее. Дальше уже мои дела.

Света согнулась пополам, и ее начало рвать особенно мучительно, потому что нечем было, кроме желчи. Позавтракать она явно не успела.

— Привыкай, — чересчур, может быть, резко сказал Тарханов. — Их приятели сейчас, наверное, вашего отца убить пытаются. А эти уже отвоевались.

Чтобы не смущать девушку, он отвернулся и пошел к вертолету. Сами с сестрой как-нибудь разберутся. А ему работать надо.

Все-таки стрелять по людям пятилинейной пулей с тридцати шагов — варварство. Хотя и эффектное.

И на вертолете полетать уже не удастся. Если бы даже разворотившая грудь пилота пуля не разнесла предварительно приборный щиток, слишком долго пришлось бы тут все отмывать…

Летчик, кстати, оказался европейцем, светлым блондином, хотя национальность установить не представлялось возможным. Документов у него, как и у трех остальных, не было. Зато все были сверх меры вооружены и по карманам рассована уйма денег. Считать было некогда, но навскидку, исходя из толщины пачек пятидесяти- и сторублевок, — не один десяток тысяч.

Аванс за работу или — уже в городе успели взять отделение банка.

Деньги Тарханов, разумеется, реквизировал. Если из банка — вернет, если нет — посчитаем законным трофеем. Мельком подумал, что последнее время ему стало уж что-то слишком везти в финансовом плане. Полжизни прожил полунищим, а с прошлого декабря уж так поперло! Теперь бы только уцелеть, а о прочем горевать не придется.

За спиной взревел мотор «Волги». Света, кое-как оправившись, с места вдавила педаль газа до пола. Машина прыгнула и стала стремительно набирать скорость.

Тарханов запоздало махнул вслед девушкам рукой. Доведется ли еще встретиться? Он вспомнил, что не спросил девушек, куда положить ключи от ворот и дома. Да ладно, соседям отдаст, или если их отца повезет живым увидеть…

«А мотор потянул хорошо, — попутно еще подумал Сергей, — умею, если захочу…»

Оба пулемета (один дегтяревский, другой немецкий «МГ-54»), два автомата, немецкий же и американский, и шесть пистолетов он перегрузил в свой багажник. Может сложиться ситуация, когда придется вербовать волонтеров и вооружать их. Вертолет со всем содержимым он так и бросил на дороге. Разберутся, кому надо.

Глава вторая

Со стороны станицы Константиновской и восточных отрогов Машука Пятигорск отнюдь не походил на блестящий курортный город. Словно бы обычная станица с рядами одноэтажных кирпичных и из местного ракушечника домиков, прячущихся то за оплетенными вьющимися растениями штакетниками, то за глухими каменными заборами. Вдоль улиц и переулков ряды тополей и акаций, во дворах фруктовые сады.

Тут и обычно-то утром и днем немноголюдно, а сейчас жителей на улицах совсем почти что нет, прячутся за обманчиво неприступными заборами и воротами, только кое-где на перекрестках толпятся мужики группками по нескольку человек, дымят папиросами, смотрят в сторону центра, обмениваются впечатлениями и слухами, вслушиваются в слабое, издалека совсем нестрашное потрескивание выстрелов.

Значит, бой еще продолжается и полиция, скорее всего, держится.

Честно говоря, замысла налетчиков Тарханов так себе и не представил. Ну чего они хотят добиться? Найти, выручить Маштакова? С налету, без разведки?

Где и как? Рискуя, что пока они штурмуют довольно неприступный тюремный замок, сложенный полтора века назад из метровых каменных блоков, его вполне могут пристрелить, чтобы ни вам, ни нам.

Захватить отделение МГБ и пытками выяснить у сотрудников, куда его увезли? Так гораздо проще было бы сделать это оперативным путем. Или взять на квартирах все местное начальство, гражданское и военное, в заложники. Вернее было бы.

Если только не рассматривать ее как единственный организованный очаг сопротивления.

Разве что мыслят террористы нестандартно и их план заключается совсем в другом — вообще не искать конкретно Маштакова, а одним махом взять как можно больше заложников в городе, в санаториях и домах отдыха, а потом предъявить российским властям ультиматум. В истории страны таких случаев еще не было, на что и расчет. Если захваченная врасплох власть поддастся шантажу и панике, план вполне может сработать. Только вот никто не знает, что власти здесь вообще ни при чем.

Однако жертвам налета от этого легче не будет.

И откуда все же оказались вблизи города столь значительные силы? Не могли же они просто прятаться по землянкам и горным кошарам, заниматься боевой подготовкой в ожидании неизвестно чего, рискуя в любой момент быть обнаруженными хоть полицией, хоть лесными объездчиками, хоть простыми туристами.

Или их перебросили сюда буквально на днях из-за рубежа по воздуху. Парашютный или посадочный десант на альпийских лугах за Кисловодском. Теоретически в училище такие варианты рассматривались. В случае войны с Турцией, с Персией. Но сейчас-то — с какой целью? Разве что по той же причине, по какой шла в Израиль встреченная им с Ляховым банда. Взять Маштакова со всем оборудованием и учинить второе испытание «Гнева Аллаха» уже в Пятигорске?

И они вчера с Кедровым и Розенцвейгом успели опередить исламистов буквально на полсуток?

Очень бы сейчас пригодился «язык», причем — хорошо информированный.

Значит, нужно постараться его добыть.

Хотя, казалось бы, зачем это нужно именно ему? Войска сюда подойдут рано или поздно, кого-то из бандитов убьют, кого-то захватят в плен и добудут рано или поздно всю необходимую информацию.

Однако…

Во-первых, итоги лечения, сиречь — войсковой операции, могут оказаться хуже самой болезни, а во-вторых, Тарханов мыслил уже как начальник отдела спецопераций разведуправления штаба Гвардии и ныне случившееся воспринимал просто как очередную фазу операции «Кулибин», пусть и не предусмотренную исходным планом.

И вмешательство государственных (то есть петроградских) служб в операцию грозило не только ее срывом, но и гораздо более серьезными последствиями общероссийского масштаба.

И, значит, за оставшееся в его распоряжении время полковник должен принять все возможные меры для нейтрализации столь несвоевременного шага неприятеля, а заодно и недопущения кем-то просчитанных или могущих возникнуть спонтанно последствий.

В подобной ситуации замысел Тарханова выглядел ничуть не более безумным, чем любой другой, тщательно спланированный и соответствующим образом обеспеченный. И даже в чем-то более предпочтительным, поскольку в случае неуспеха обошелся бы неизмеримо меньшими жертвами.

Тарханов сожалел только о том, что несовершенство средств связи не позволяет ему обсудить этот план с Чекменевым.

За последние сорок минут погода незаметным образом изменилась. Сначала небо затянуло тусклой желтоватой мглой, порывистый ветер с юга принес низкие растрепанные тучи, следом потянулся зябкий клочковатый туман. После жаркого солнечного утра словно осень вдруг накатила.

Такие климатические аномалии на Кавминводах не редкость. В Ессентуках, наверное, уже вовсю льет дождь.

На «Мерседес» Тарханова аборигены внимания как бы и не обращали, отнюдь не предпринимали попыток остановить, предупредить об опасности или спросить, зачем он здесь и что ему нужно.

Тоже особенность местного характера. Ни к чему приставать к незнакомцу с непрошеными советами. Едет человек — и пусть едет, значит, знает куда и зачем. Захочет — сам остановится и сам спросит.

Подаренный Розенцвейгом «дезерт адлер», как обычно, прятался в подмышечной кобуре, штатный «воеводин» Тарханов положил на правое сиденье, прикрыв газетой. Десантный автомат «ППС» со сложенным прикладом он сунул под сиденье так, чтобы легко выхватить в нужный момент.

Того, что налетчики, занятые важными делами в центре, доберутся и до одной из окраинных улиц, ничем не примечательной, он не предполагал, но все же предпочитал быть наготове при любом развитии обстановки.

Буквально на днях ему довелось посмотреть по дальновизору «круглый стол» московских писателей и критиков. На передачу он попал не с начала и предыстории диспута не знал. Но и то, что он увидел, доставило ему массу удовольствия. Собравшиеся дружно топтали своего коллегу, автора приключенческих романов, за то, что герои его книг были людьми, с точки зрения Сергея, совершенно нормальными. То есть в острых ситуациях вели себя рассудительно и грамотно, умели предвидеть последствия своих действий и думать за противника. Стреляли точно и по делу, выбравшись из переделок, не бились в истериках, не размазывали по щекам сопли и слезы, а, получив (или не получив) заслуженную награду (орден, деньги, любовь женщины и прочее), продолжали жить и исполнять свои обязанности.

Оппоненты же с нездоровым азартом и непонятной злобой доказывали, что правильно — когда все наоборот.

Герой должен быть слаб и несчастен, поступки его отнюдь не разумны и выверены, а как бог на душу положит. Желательно, поглупее и поистеричнее. Чтобы, совершив очередную глупость, а то и низость, персонаж потом долго и мучительно расхлебывал последствия своей некомпетентности, ну и так далее…

Как заявил один из критиков, аскетично худой, в толстых очках и с редкой бороденкой, «самое страшное — вашим героям нравится то, чем они занимаются, и они непреложно уверены в своей правоте. Убивать для них доблесть, а не тяжелейшее нервное потрясение».

— С последующим катарсисом, — усмехнувшись, бросил реплику избиваемый автор, отнюдь не выглядевший подавленным столь жестоким накатом.

Тарханову он понравился, и пришла мысль непременно почитать его книги. Сергей даже пожалел, что не имел возможности поучаствовать в дискуссии. Он бы непременно сказал, что…

Продолжить заочный диспут Сергей не успел. Машина подпрыгнула, пересекая трамвайную стрелку, улица круто пошла вниз и влево, на мост через Подкумок, а на угловом доме он увидел табличку с названием нужной улицы. Притормозил и тут же увидел крупную цифру «6» на синих, как и было обещано, воротах.

Да, это был дом, идеально характеризующий своего хозяина, провинциального полицейского небольших чинов, но со средствами и склонностью к уверенно-спокойной жизни.

Радуясь, что в поле зрения аборигенов и посторонних лиц не просматривается, Тарханов быстро загнал «Мерседес» во двор, на асфальтированную площадку перед крыльцом, густо затененную виноградными лозами на деревянных арках, запер за собой ворота.

Первая часть плана выполнена. Время на часах — без пятнадцати восемь.

Самое главное — Тарханов ощутил безопасность, пусть и на несколько минут или часов, неважно, но безопасность.

Стена высотой в два с половиной метра, запертые ворота. Случайно его здесь никто не тронет, а если специально — пусть еще попробуют. Так подобные дворы и строились.

Главное — никто с улицы представить не может, какой силой сопротивления обладает хозяин. Собака ли у него злая имеется, дробовик шестнадцатого калибра или пулемет «максим» еще от последней гражданской войны. Поэтому даже и отряды горских джигитов предпочитают в такие окраинные улочки и переулки не соваться.

В центре города все проще и понятнее.

Тарханов не стал заходить в дом, хотя это ему и было разрешено хозяйками.

Закусил тем, что имелось в машине в качестве сухого пайка, покурил, размышляя о близком грядущем. Потом, готовясь к действию, еще раз просмотрел свои запасы.

Вроде необходимая достаточность имела место. С куда меньшими ресурсами люди завоевывали континенты и царства.

Что, к примеру, триста мушкетов Кортеса против его огневой мощи?

Выстрелы из центра города стали слышнее, но все равно не создавали впечатления жаркого боя. Скорее — беспокоящий огонь.

Обстановка по-прежнему оставалась неясна, и, значит, требуется рекогносцировка на местности.

В калитку осторожно постучали.

Тарханов выглянул в глазок.

За воротами стоял мужичок лет под пятьдесят, одетый по-домашнему, то есть в мятые, серые в полоску штаны и сиреневую майку, на босу ногу шлепанцы.

Сосед, по всей видимости.

Сергей открыл.

— Здравствуйте, — вроде бы и вежливо, но с некоторым напряжением в голосе сказал визитер. Глазами бдительно зыркал по сторонам и в глубь двора. — Николай меня зовут. Вы к Петру приехали?..

За паузой, вроде бы выражающей доброжелательное любопытство, крылся невысказанный, но более жесткий вопрос.

Кто их тут знает, местных жителей, может, у них договор о взаимной обороне и за спиной Николая прячется обрез с волчьей дробью?

— Точно, — стараясь, чтобы улыбка вышла как можно более непринужденной, ответил Тарханов. — Меня зовут Сергей. Приехал. Из Москвы. А тут у вас такое. Я Свету с Аней на выезде встретил, они мне все рассказали и ключ дали. А сами к бабке, в Воронцовку, двинулись. Отец им так приказал. Он еще не объявлялся, случаем?

— Нет, — мотнул головой мужик. — Да и как ему появиться. Если даже и живой до сих пор, в форме по городу не пройдешь. Тут парни попробовали вверх переулками подняться, посмотреть, что и как, так дальше перекрестка Сорокина и Серноводской не прошли.

Возле трамвайного депо грузовик стоит и штук пять «этих» с автоматами. Никого не пускают, ни в центр, ни из центра.

— А «эти»-то — кто они? Разобрались? И чего хотят?

— Не, не разобрались. Что не карачаи — точно, и не черкесы, и не кабардинцы. Этих мы сразу различим, и по разговору, и в лицо. А так, конечно, нерусь. Час назад по городской трансляции выступал какой-то из их главарей. Чисто говорил, почти совсем без акцента.

— И что сказал?

— Что отряды вооруженных сил… как это он назвал… в общем, имени какого-то шейха, Мансура вроде бы, переносят свои действия на территорию, исконно принадлежащую горским народам Кавказа.

Что ими, пока временно, заняты Пятигорск, Кисловодск, Ессентуки. Что местных жителей-христиан просят не беспокоиться, но во избежание ненужных жертв на улицы не выходить. Попытки покинуть город или оказать какое-то сопротивление будут жестоко пресекаться.

Все представители государственных и частных вооруженных структур должны сложить оружие в местах своей дислокации и спокойно расходиться по домам. В этом случае вреда им причинено не будет. Если армейские части извне не предпримут попыток штурма, они покинут Пятигорск через некоторое время. В противном случае ответственность за последствия будут нести лица, отдавшие преступный приказ.

— Прямо наизусть затвердили, — несколько удивился Тарханов. — Неужели такими вот четкими терминами все и излагалось? Или вы на привычный вам язык переложили?

Николай снова глянул на него настороженно.

— Да они это дело раз десять повторили. Наверное, поставили на радиоузле заранее записанную пленку и крутят. Черт его знает, кто такие. Никогда раньше не слышал. Ну, пошаливали время от времени в предгорьях абреки, так они уже двести лет так пошаливают. А тут вдруг… Вы-то сюда зачем? В гости? — внезапно сменил он тему.

— Можно сказать, и в гости. А скорее по делу…

— Сейчас только дела и делать, — хмыкнул мужик, непонятно в каком смысле. — Может, винца желаете выпить? Домашнего. У меня есть.

— Обязательно выпьем, только чуть попозже. Курите?

— А чего ж? — Николай взял папиросу. — Только давай зайдем все же. Неуютно мне голой спиной к городу стоять. Еще залетит какая шальная…

«Мерседес» Николая, как всякого нормального мужика, заинтересовал. Он долго его осматривал, задавал достаточно квалифицированные вопросы, проверил качество амортизаторов, несколько раз нажав на заднее крыло.

— Вещь, — заключил он наконец. — А ты, Сергей, по какой части будешь? Тоже полиция?

— Нет. Я скорее по торговой…

— Ага. Сейчас самая торговля. Мы с ребятами тут прикидывали, если бандюки действительно сами вскорости не уйдут, а наши войска подтянут, такое начнется…

— Ну, мы-то здесь, в низинке, пересидим?

— Может, и пересидим. А если по центру из пушек или минометов садить начнут, как раз все перелеты — наши…

В тактической грамотности Николаю не откажешь. Впрочем, не слишком сложный вывод для любого, послужившего в армии, а здесь, на окраине курортного города, считай, каждый третий частный дом отставникам принадлежит. Любят они, свой четвертак по дальним гарнизонам оттянув, под старость в теплых да изобильных краях оседать.

На полковника или даже капитана Николай не тянет, но на сверхсрочного унтера — вполне.

Так он и спросил.

— Абсолютно в точку. Старший фельдфебель. Бывший начальник огневого склада в артиллерийской бригаде. Так что соображаю, что почем. В общем, пока дела не прояснятся, предлагаю: садимся поближе к погребу и начинаем мою «Изабеллу» дегустировать, поскольку делать все равно больше нечего.

— Еще раз спасибо за приглашение. Только сейчас — не могу. Мне одного человека отыскать нужно, и срочно. А он как раз где-то в центре обретается. Примерно в районе Цветника. Так что придется мне туда пробираться.

— Надумал, — неодобрительно скривил губы Николай. — Да там как раз самое опасное место сейчас. И полицейское управление поблизости, и банк, и телефонная станция. Все в одной куче. Не пройдешь ты там.

— Пройду не пройду, там видно будет, но — надо. С невестой у меня встреча назначена, и не прийти я, сам понимаешь, не могу…

Неожиданным для себя образом Тарханов говорил новому знакомому почти что чистую правду.

Разведка разведкой, а с Татьяной он действительно договорился о встрече именно сегодняшним утром. Как раз в девять часов у нее заканчивается суточное дежурство в туристическом бюро на третьем этаже гостиницы «Бристоль». Сергей сильно надеялся, что, если даже здание захвачено или блокировано бандитами, в лабиринте его коридоров, галерей, переходов и сотен номеров и служебных помещений знающим людям найдется где спрятаться.

А в то, что с момента вторжения у девушки и ее сослуживцев было достаточно времени, Тарханов не сомневался. С верхних этажей громадного здания весь центр города как на ладони, многочисленная охрана и собственная служба безопасности гостиницы укомплектована профессионалами с военным или полицейским опытом, которым не составит труда разобраться в обстановке и принять грамотные решения.

Если удастся туда пробраться, можно рассчитывать использовать их в своих целях.

Так что вся проблема — проникнуть в гостиницу, без лишнего шума и, уж разумеется, без потерь.

— Ежели невеста, тогда конечно, — вздохнул Николай, вроде бы соглашаясь, но всем своим видом показывая, что не считает причину достаточно серьезной. Мол, если все обстоит так, как передавали по радио, то с ней все в порядке, несколько часов свободно потерпит, тут главное — не высовываться, по улицам без дела не шастать, а если что, упаси бог, уже случилось, то чем ты ей поможешь? — И как же ты идти думаешь, напрямик-то в любом случае не получится…

— А вот и давай посоветуемся, ты-то коренной местный житель, а я город хоть и знаю, но — в общих чертах. И сюда добраться сумел, потому что девчата маршрут подсказали. Переулки там, проходные дворы и тому подобные скрытые подступы… На зады «Бристоля» мне выйти нужно.

— Ну, это почти свободно мы тебе сейчас нарисуем. Бумагу давай. Если им местные не прислуживают, сроду этих подходов им не угадать и не перекрыть, да и зачем перекрывать? Не военный объект, и постояльцев по одному смысла нет грабить, если весь город со складами да магазинами в их распоряжении. Я так думаю, что где-то в горах у них серьезные проблемы со снаряжением и снабжением возникли, вот они и решили… За день отсюда хоть тысячу машин с барахлом да продовольствием отправить можно. До темноты наши там, — он неопределенно покрутил рукой в воздухе, — не расчухаются, а за ночь сколько хочешь добра по пещерам и подвалам рассовать времени хватит.

В принципе, если бы Тарханов не догадывался об истинных целях операции, слова Николая могли показаться ему убедительными. Кроме того, одна цель ничуть не противоречила другой. Осуществимы параллельно. Да и не две, а три-четыре сразу. Было бы время и необходимость, он бы их расписал в деталях.

— Вполне логичное допущение. Из которого следует, что это, может быть, первый ход в большой Кавказской войне. Да и не только Кавказской. Но мне сейчас о другом думать надо…

— Хозяин — барин… — неопределенно ответил Николай и посмотрел на Тарханова хотя и искоса, но слишком внимательно. Начал, очевидно, догадываться, что не с коммерсантом, случайно попавшим в чужую заваруху, имеет дело. Сергея, впрочем, это не волновало. Пусть думает что хочет.

— А оружие у тебя какое-нибудь есть? — спросил он соседа, когда тот закончил набрасывать кроки. — Вдруг и до вашей улицы доберутся? И все ж таки пожелают пограбить или еще что… Обороняться с прочими соседскими мужиками собираетесь или как?

— Вопрос. Обсуждали уже. К общему мнению не пришли. Конечно, если во двор полезут, надо бы и обороняться, а с другой стороны… Сиди тихонько, глядишь, и пройдут мимо. А оружие — какое у нас оружие? Дробовики кое у кого есть, у меня после службы наган на память остался, «маузер» мелкокалиберный для форса держу, вещица красивая, уток да зайцев когда-никогда пострелять можно. Двоих-троих на крайний случай завалить сумею… — без особого энтузиазма ответил отставной фельдфебель.

— Хочешь, автомат дам? Подвернулся тут по случаю, и патронов — валом.

Отказаться от предложения старый оружейник явно не мог. Даже если и пользоваться автоматом не собирался, надежная огнестрельная машинка значительно успокаивает нервы.

Прекрасно понимая ход его мыслей, Тарханов, не дожидаясь ответа, приоткрыл крышку багажника, на ощупь вытащил изъятый у мертвых боевиков автомат «томпсон», старинный, лицензионно изготавливавшийся в России еще до того, как появились первые собственные, дегтяревские. Но по-прежнему надежный, с великолепным боем. К нему — подсумок с четырьмя тяжелыми, прямыми магазинами на тридцать патронов сорок пятого калибра каждый.

— Подойдет?

Фельдфебель принял оружие, осмотрел наметанным взглядом.

— Со складов стратегического резерва. Из него и не стреляли ни разу. После перевооружения семидесятого года их миллиона два на долговременную консервацию заложили. У меня у самого на складе второго штата тысяча штук хранилась. А с этого даже смазку толком не удалили. Снаружи обтерли, и все. Навскидку, пожалуй, и не выстрелишь… — Николай с усилием оттянул рычаг затвора. — Видишь? — Направляющие пазы внутри ствольной коробки были покрыты толстым слоем загустевшей за десятилетия смазки. — Долго чистить придется. С керосинчиком. Ну, да у меня есть. По случаю, говоришь?

— А как же иначе? Ты что, думаешь, я бы собственный автомат в таком виде возил?

— Резонно. Только я от Владикавказа до Ставрополя ни одного подходящего склада не знаю.

— А ты по номеру Главное артиллерийское управление запроси, откуда, мол, такая штука могла в Пятигорск попасть… — сострил Тарханов.

— А кстати, и можно, — неожиданно серьезно ответил Николай. — У меня как раз там приятель служит. Начинали срочную вместе, потом я на сверхсрочную, а он в училище. Теперь полковник…

— Тем более.

Разговор непозволительно затянулся, но в преддверии грядущих событий установить соответствующие отношения с неглупым и информированным местным жителем представлялось достаточно важным.

Поэтому лишь через несколько минут Тарханов закруглил беседу и проводил Николая в глубь двора.

— Я с этой пушкой на улицу высовываться не хочу. От греха… — И сноровисто полез через крышу сарайчика и заплетенный густыми побегами хмеля забор на свою территорию. — Как у нас говорят — чем выше забор, тем лучше сосед. Подай-ка…

Сергей передал ему автомат и подсумки.

— Ну, бывай. За подарок спасибо. Живой вернешься — заходи. «Изабеллы» мы с тобой все-таки выпьем.

— Лучше — водки.

— И пива тоже…

* * *

Погода продолжала ухудшаться, и Тарханову это нравилось. Как-то ему представлялось неправильным воевать в курортном городе, освещенном ярким летним солнцем. Было в этом нечто неправильное. А так — совсем другое дело!

Моросящий туман опустился так низко, что уже третьи этажи домов были почти неразличимы. Вдоль улиц задувал и протяжно посвистывал пронзительный, совсем не августовский ветер.

Впрочем, здесь так бывает довольно часто. Сергей даже помнил, как два года подряд почти в одни и те же июньские дни на Кавминводах шел обильный, совершенно зимний снег, через несколько часов, впрочем, сходивший без следа.

Маршрут ему Николай проложил довольно грамотно. Он и сам бы выбрал почти такой же, но этот лучше учитывал топографию и рельеф местности.

Сначала узкими переулками к южному склону Горячей горы, густо заросшему труднопроходимым кустарником, потом позади Академической галереи, Эоловой арфы в густой Эммануэлевский парк. Здесь тоже было безлюдно и тихо.

Под раскидистой сосной он покурил, прикидывая дальнейшие действия. Сквозь стекла маленького, помещающегося в кулаке, но сильного бинокля ничего подозрительного на прилегающих, круто карабкающихся в гору улочках он не заметил. Все сидят по домам, и прежде всего — обитатели многочисленных пансионатов и санаториев.

До центра города оптика не доставала, мешал туман. Где-то в районе Лермонтовского сквера вдруг вспыхнула жаркая, но короткая перестрелка. В ней участвовало, на слух, около десятка автоматных и винтовочных стволов. В сыром воздухе выстрелы звучали глухо.

Возможно, защитники полицейского управления отбили очередную разведку боем, или, напротив, бандиты пресекли чью-то попытку прорыва за кольцо окружения. А то и не пресекли, и несколько храбрецов пробились, мгновенно растворившись в лабиринте дворов Старого города. Гадать можно бесконечно, но бесполезно, а главное — незачем. На планы Тарханова перипетии уличных боев в центре пока не влияют.

Он наметил несколько рубежей на маршруте, перемещаясь между которыми практически без риска можно добраться до кухонного и хозяйственного дворов гостиницы.

Одет он был сообразно ситуации и так, чтобы не вызывать подозрения, даже попавшись случайно на глаза бандитскому патрулю, ежели он сюда забредет.

Рабочие джинсы, в которых он обычно возился с машиной, рубаха в клетку, серая куртка-ветровка. Через плечо сумка с принадлежностями, необходимыми для осуществления «последующей задачи», когда первая, то есть поиски Татьяны, будет выполнена.

Как обычно, один пистолет в плечевой кобуре под курткой, второй сзади за ремнем брюк. Настоящий финский нож, острый, как опасная бритва, в неприметном кармане под коленом.

Если на него не навалятся внезапно из засады сразу десяток человек с аналогичной подготовкой — пробьется хоть в гостиницу, хоть в любое другое место.

Вначале инстинкт и тревога за судьбу Татьяны подсказывали ему идти по пути наименьшего сопротивления, то есть по-тихому, а уж если не выйдет, то с боем, проникнуть в «Бристоль» и дальше действовать по обстановке. Для егеря с его уровнем подготовки и стажем проблем почти что и не было.

Однако вовремя Тарханов вспомнил и другое. Он же сейчас не просто частное лицо, озабоченное лишь спасением своей подруги. Он офицер управления спецопераций. И не просто офицер даже, а целый начальник отдела. Следовательно, ему более пристала другая линия поведения. И другой взгляд на ситуацию.

Угнетало, конечно, что Татьяна, девушка почти что забытая и вдруг снова встреченная, пусть и в иной роли и качестве, находится сейчас, возможно, в смертельной опасности или уже стала игрушкой остервенелых террористов. Слишком уж хорошо помнилась Тарханову улыбочка, с которой рыжий боевик смотрел на красивую девушку Свету. Предвкушал классное развлечение, на мягких кожаных подушках шикарного «Мерседеса» или прямо на придорожной травке.

Но какой же ты старший командир, если готов изменить долгу ради женщины?

А с другой стороны, в чем твой долг, полковник? Твое ли это занятие — воевать с очередной дикой бандой, ежели все это в прошлом? И твоя служба теперь — другая.

Среди в изобилии покрывающих склон плоских камней Тарханов нашел подходящий, приподняв который можно было спрятать сумку с ненужным сейчас имуществом.

А остальное — вот оно.

Такие варианты они в отряде «Печенег» тоже проигрывали.

Короткие белые трубки свинтились в стандартную трость слепого, какие выдаются в соответствующих организациях. Правда, внутри ее рукоятки помещались пять спецпатронов солидного калибра, со страшным останавливающим действием.

Сергей надел очки, снаружи абсолютно черные, а изнутри вполне прозрачные, взял еще и плетеную сумочку-авоську с батоном хлеба, бутылкой молока, банкой рыбных консервов и пакетом корма для собаки. Все это было приготовлено еще в Москве, не на такой вот именно, но на соответствующий случай. Если бы вдруг пришлось выслеживать «Кулибина» не в удобно расположенной вилле, а на городских улицах или в институте.

И внешний вид предметов скромного рациона инвалида отнюдь не соответствовал содержанию. В случае чего пару танков или долговременную огневую точку взорвать можно.

Еще готовясь отправляться на Ближний Восток, Тарханов проштудировал литературу о нравах и обычаях тамошних обитателей.

В том числе и «Постановления Мухамедданского права относительно войны с неверными», составленные средневековым теоретиком ислама Кудури.

Как там было написано:

«Неприлично мусульманам нарушать клятву, употреблять хитрость, уродовать людей, убивать женщин, стариков дряхлых, детей, слепых, хромых, если никто из них не будет участвовать в войне своими советами или если женщина не будет царицей. Непозволительно убивать безумных».

В данный момент он в войне не участвовал, даже советами, и, следовательно, вполне подпадал под указанные условия.

Если, конечно, его противники так же хорошо начитаны и считают данные правила сохраняющими силу в текущей исторической обстановке.

От Базарной площади, что было очень естественно, мимо Гостиного Двора, он пошел вниз по Армянской улице, которая выводила к угловому зданию почтово-телеграфной конторы, наверняка захваченной террористами.

Повадки слепых Тарханов тоже осваивал на курсах, поскольку это очень удачная форма маскировки.

Здоровые люди не просто сочувствуют слепым, они их даже немножко боятся. Точнее — не их. Они боятся на них лишний раз посмотреть. Уж очень страшно вообразить себя в подобном положении. Без ног — пожалуйста, переживем. А вот слепым… Почти что как прокаженным.

Сергей шел вниз по улице, вымощенной круглым, отполированным двумя веками булыжником, по которому в свое время наверняка ходили и ездили в экипажах Лермонтов, Бестужев-Марлинский, княжна Мери, доктор Вернер, майор Мартынов, генерал Верзилин со своими дочками и много-много других литературных и исторических персонажей. Да и сам Тарханов, помнится, ранним сентябрьским утром 1993 года катился здесь, притормаживая двигателем дешевенького мотоцикла.

Как тогда волнующе и тревожно пахло сжигаемыми на кострах осенними листьями… И тоже стелился между домами и заборами молочный туман.

Свернув направо, он пошел вдоль Царской улицы, постукивая тростью то по тротуару, то по стенкам домов.

В самый центр заварухи.

Одиночные выстрелы винтовок и карабинов явно звучали от квадрата массивных каменных зданий «Присутствий»: городской управы, госбанка, полиции.

Строились они в середине позапрошлого века и для обороны были приспособлены великолепно.

В этом и заключался просчет террористов. Напали они в самое неподходящее время. За полчаса до развода. Вечерняя смена охраны банка не успела уйти, а утренняя уже пришла. Соответственно и наряды патрульно-постовой, дорожной, городовой и участковой служб оказались на месте в двойном комплекте. И успели занять оборону.

На полчаса бы позже или раньше — начни отдежурившие и сдавшие оружие люди расходиться по домам, все сложилось бы совсем иначе.

А тут вышло так вот.

Кося глазом в сторону интересующих его зданий, Тарханов видел, что положение атакующих безнадежно.

Не более двадцати рассыпанных в цепь людей вяло постреливали по окнам и дверям домов, для штурма которых нужен был, как минимум, тяжелый танк с шестидюймовой пушкой. Танка здесь не было, зато вне зоны досягаемости огня из окон вдоль тротуара вытянулась колонна из семи грузовиков, оборудованных для перевозки людей.

Если они приехали сюда с полной загрузкой…

«Семью тридцать — двести десять, — прикинул Сергей. — Ну, пусть сто пятьдесят, если еще и оружие, и боеприпас везли. Где остальные?»

И тут же понял, что удивляться нечему. Имеет место очередная отвлекающая операция.

Ни один боевой командир не свяжет свои войска бессмысленной осадой, когда единственным вариантом является только штурм.

Значит, цель — не здесь. Одна блокирующая группа заперла все наличные вооруженные силы города в каменном мешке, другая, наверное, также демонстративно и бессмысленно осаждает следственный изолятор номер два, он же тюрьма, он же «Белый лебедь», а основная часть банды может действовать совершенно свободно.

Тогда — где главная цель? Ищут Маштакова? Допустим, тот, кто бросил сюда банду, надеялся, что сможет это сделать. Что его не вывезли стремительно, а спрятали в подвалах МГБ. Через час убедился, допросив того же начальника ГБ, что птичка улетела и местная контрразведка вообще ни при чем.

Дальнейшие действия?

По широкой красивой улице, где хорошо бы гулять летними вечерами с эффектными девушками, с женой и детьми на крайний случай или с приятелями круизить по кабакам, он шел, постукивая тросточкой, совершенно один.

Ни души до самой площади, где расходятся трамвайные пути, к вокзалу и вверх, к Лермонтовскому разъезду.

Первая пуля проныла над головой и ударила в стену на метр выше.

Слепой не понял, что происходит, начал недоуменно вертеть головой.

Но Тарханов видел, кто и откуда стреляет, и мог бы положить их в следующую же секунду. Однако стреляли явно без намерения убить, иначе не промахнулись бы так сильно. Забавлялись, скорее всего.

От крыльца почтово-телеграфной конторы и городского радиоузла, которые захватить удалось сразу же, поскольку охрана там всегда была чисто номинальной (вахтер с нечищеным наганом на проходной), отделился совершенно местного вида карачаевец с автоматом «ППД» в руке, пересек трамвайные пути, остановился в трех шагах слева и сзади.

Как и положено, слепой прислушался, наклонив голову.

— Сударь, вы что-нибудь понимаете? Это здесь что, стреляют? Почему?

Лицо Тарханов постарался сделать именно таким — тупо-изумленным. И авоська у него в руках дрожала, позвякивая содержимым.

— Отец, — сказал карачаевец неожиданно мягким голосом, — ты где живешь?

Тарханов не думал, что черные очки настолько его старят. Впрочем, он и не брился со вчерашнего утра, а щетина у него отрастала быстро. Ну, тем лучше.

— Сынок, живу я там, за Казенным садом, за углом. А работаю в скорняжной мастерской, возле Торговых рядов. Вчера немножко выпили на дне рождения у товарища, я и заночевал. Утром проснулся — никого. Вот я и пошел домой. На улицах совсем людей нет, и слышу — стреляют. А почему стреляют?

— Иди, иди, папаша, если дорогу знаешь. Зачем стреляют, не твое дело. Радио сегодня что, не слушал?

— Нет у нас в мастерской радио. Хозяин не поставил. А что передавали? Ученья, да?

— Ученья. Гражданская оборона. Медленно иди, вот так, под стеночкой, потом за угол. Там тихо будет. Понял, нет?

— Понял, понял…

В последний раз оценив позиции захватчиков, Тарханов, выставив перед собой трость, пошел, куда сказано.

Цель рекогносцировки достигнута.

Работать будем в другом месте.

Скрывшись с глаз соблюдающего исламские установления горца, Сергей повернул не влево, а вправо.

В удаленных от центра событий улицах и переулках обыватели уже понемножку начали выходить из домов по своим неотложным делам. Но перемещались торопливо, в любую секунду готовые скрыться во дворах и подъездах. Мнениями обменивались тоже опасливо и только со знакомыми. Неизвестных людей сторонились.

Вообще Пятигорск поражал своим безлюдьем. Жители оказались настолько дисциплинированными или просто напуганными, что не только не появлялись на улицах, но и в окна, кажется, старались не выглядывать, не говоря о том, чтобы на автомобилях разъезжать.

Знакомая Тарханову картина. Но дикая для давно забывших о войнах территорий коренной России.

Сергею приходилось бывать в городах за пределами Периметра, оказавшихся в зоне боевых действий, в том числе и оккупированных каким-нибудь противником. Там было совсем не так — в тех или иных формах жизнь продолжалась. Торговали лавки и базарчики, работали питейные заведения, водители автомобилей и мотоциклов ухитрялись проскакивать через простреливаемые зоны да потом еще гордились друг перед другом пулевыми пробоинами в стеклах и кузовах.

Здесь же город словно парализован страхом или заколдован. Нечто подобное Сергей видел, кажется, только в Джибути, там во время абиссино-сомалийского конфликта практически все население бежало в горы, и две недели патрули мобильных сил Союза контролировали вымерший город, отражая попеременные попытки противоборствующих сторон завладеть спорной территорией.

Но и коренных жителей, и отдыхающих понять можно. Последний раз воевали здесь более восьмидесяти лет назад, когда войска 11-й армии красных заняли Ставропольскую губернию и области Кубанского и Терского казачьих войск, оттеснив Деникина к Нальчику, а потом командарм Сорокин, возмущенный политикой большевиков, поднял мятеж, расстрелял в полном составе Северо-Кавказский ЦИК и перешел на сторону белых, беззастенчиво нацепив на черкеску генеральские погоны. Деникин с этим согласился и утвердил его в чине, хотя в старой армии Иван Лукич был лишь подъесаулом. (Одна из центральных улиц Пятигорска с тех пор носит его имя.)

Даже и в приступе белой горячки вряд ли привиделось бы кому пробуждение в городе, захваченном хорошо вооруженной и тактически грамотно действующей бандой неизвестной принадлежности. И желающих подставлять головы под пули неизвестно ради чего не находилось. Продлись оккупация еще несколько дней, нужда заставит народ, конечно, приспосабливаться, налаживать жизнь хоть под чертом, хоть под дьяволом. И сопротивление кое-какое появится, и коллаборационисты, само собой, а в первый день лучше не высовываться.

В принципе такая ситуация Тарханова устраивала. С одной стороны — он, с другой — бандиты. И никто посторонний не путается под ногами.

Он испытывал некоторую тревогу за судьбу оставленного под камнем имущества. Вдруг кто-нибудь — да те же вездесущие пацаны, которым и война не война, — подсмотрел, как он тут его прятал.

Опасения, к счастью, оказались напрасными.

Снаряжение слепого и еще кое-какой лишний «инструментарий» Сергей прикопал на старом месте, с собой же взял только самое необходимое.

Через десять минут полковник достиг своей цели — темной подворотни ветхого двухэтажного дома, выходящей прямо на ограду заднего двора гостиницы.

На той стороне Елизаветинской улицы — высокие глухие ворота, через которые в обычное время то и дело въезжали и выезжали грузовики и фургоны, обеспечивающие бесперебойное функционирование многочисленных служб отеля и нескольких ресторанов, ежедневно предоставлявших пищу и кров чуть ли не тысяче гостей. Сейчас они были заперты. И по обе их стороны не наблюдалось никаких признаков жизни.

Что могло означать в лучшем случае, что обслуга и проживающие попрятались по номерам и служебным помещениям, где сидят тихо, как мыши, почувствовавшие присутствие кота поблизости, а в худшем — что «кот» уже проник внутрь похожего на французский замок XVIII века здания.

Впрочем, достоверно судить об обстановке можно будет только на месте.

Напротив глухого четырехэтажного брандмауэра Сергей перемахнул через забор, бесшумно приземлился в неправильной формы тупичке между мусорными контейнерами на вытертые временем до блеска каменные плиты.

Осмотрелся.

Выглянул из-за угла в первый внутренний двор самого старого, постройки еще 1904 года, корпуса. Насколько он представлял себе внутреннюю планировку здания, сюда выходили окна и двери только служебных помещений и, возможно, торцовые окна коридоров с самыми дешевыми и неудобными номерами. Именно в них Тарханов поселялся, когда случалось на пару дней вырваться в Пятигорск в юнкерские еще времена.

С достаточной долей уверенности можно предположить, что его никто не заметит в те секунды, что он будет перебегать до черного хода ресторана.

Гораздо больший тактический выигрыш сулил другой путь — по пожарной лестнице на крышу и чердак, но здесь пришлось бы карабкаться не меньше двух минут, представляя собой в это время идеальную мишень даже для самого посредственного стрелка, окажись он возле одного из окон.

И тут же он увидел первые трупы. Один, в желтовато-зеленой униформе гостиничной охраны, лежал на боку, откинув одну руку и подвернув под себя другую, неподалеку от ворот. Очевидно, надеялся добежать до закрытой на кованый засов калитки. Но не успел, на несколько секунд и метров.

Второй, судя по белой куртке и черным брюкам с лампасами, официант, сидел, уронив голову на грудь, возле кирпичной стенки цокольного этажа. Этого, судя по месту и позе, просто расстреляли. Похоже, в назидание прочим возможным нарушителям приказа.

Сколько же их, захвативших здание, и где они расположились?

«Будем посмотреть».

Теперь по крайней мере начинается настоящая, привычная работа.

С пистолетом в левой, опущенной вдоль тела руке Тарханов проскользнул в дверь, по узкой и темной лестнице взлетел на площадку второго этажа. Отсюда короткий коридорчик вел к ресторанному залу, другой, подлиннее, — на склады и в кухню.

Дорогу через зал он знал, иногда приходилось поздними вечерами забегать сюда, взять в буфете вина или пива, расположения же прочих помещений не представлял.

Зато риск нежелательных и преждевременных встреч там гораздо меньше.

Он свернул налево.

В разделочном зале было пусто, а из-за двери собственно кухни слышались голоса.

Тарханов осторожно потянул на себя до блеска выдраенную сотнями рук дугообразную латунную ручку.

За длинным столом, в сером свете туманного утра, сидели несколько мужчин и женщин. Точнее — трое мужчин и четыре женщины. На столе тарелки с едой, водочные и винные бутылки. Выпивают и закусывают как ни в чем не бывало. Не рановато ли? А что еще делать людям в подобной ситуации? Тем более сотрудникам цеха, где ночь — это самый рабочий день. И наоборот — соответственно.

Сергей по-прежнему бесшумно переместился в центр обширного помещения, предостерегающе поднял пальцы к губам.

— Спокойно. Я — свой. Кто-нибудь еще здесь есть?

Мужчина лет за сорок, судя по одежде — повар, сидевший с краю, поставил на стол налитый до половины стакан, поднялся, избегая резких движений.

— Здесь — никого нет. Там, — он махнул рукой в сторону фасадной части здания, — там много… этих…

Подходящего термина он не подобрал или специально сохранял нейтральную неопределенность, не зная, с кем имеет дело.

— Кроме этой двери, есть еще выходы в зал?

— Есть. Через буфетную и бар. И еще одна к лифту, для спецобслуживания номеров люкс. Но они сейчас заперты.

— А вы кто будете?

— Я старший повар смены. Это — повар второй руки, он — официант. Женщины — кухарки. Мы Славу собрались помянуть. Убили его два часа назад…

— Я видел, там, во дворе. За что и кто?

— Эти ж самые, черные и убили. Нерусские. В смысле не наши, не местные. Говорят по-турецки, что ли, или я не знаю. И одеты в камуфляжи одинаковые, не нашего образца. Те, которые из местных горцев, попроще будут, держатся повежливее, словно как даже стесняются немного.

А эти — чистые волки. Глазами по сторонам зырк-зырк, пальцы на спусках все время. Вот Слава и говорит мне, когда они первый раз сюда ввалились, потом ушли: «Я пойду». У него смена все равно кончилась. «В город я пойду, дома у меня карабин есть, — а он охотник был хороший и со службы только два года как уволился, — возьму карабин, узнают у меня эти гады…»

Повар говорил нервно и сбивчиво, выпитое уже слегка заплетало ему язык, и он будто заново переживал случившееся. Остальные сидели молча, кивали только довольно синхронно.

— Спокойнее, спокойнее. Вы присядьте, стакан свой допейте, легче будет.

Повар послушно выполнил указание.

— А они когда первый раз сюда вломились, не сюда, а в зал, бутылок сразу нахватали в баре самых дорогих, закуски холодные, жрать сели.

Нам говорят — сидите и не высовывайтесь, и чтобы с кухни не ногой. Обед чтобы им приготовили, самый лучший. Но — без свинины. А потом, когда уходили, Юлю с собой забрали, официантку, красивая у нас самая, и со Славой у них симпатия была…

Ну вот он тогда и говорит мне: «Пойду я». Как там они с Петром сговорились, он охранник был второго этажа. И с оружием. Что там случилось, я не знаю, только стрельбу услышал, сначала на лестнице, потом во дворе. В окно я успел выглянуть. Петр из пистолета стрелял, а Слава у калитки засов дергал. От дверей из автоматов замолотили. Мне не видно было, но сразу из нескольких. Сначала Петр упал, потом Слава. Но его только ранили сначала, потом набежали, скрутили, человек пять или шесть, бить начали, и прикладами, и ногами, и тут же к стенке оттащили — и все…

Повар махнул рукой и налил себе еще. Женщины дружно принялись всхлипывать и вытирать глаза. Повар второй руки и официант, по-прежнему молча, тоже потянулись к стаканам.

— Помянете с нами раба божьего Вячеслава?

— Обязательно, только попозже. Дальше что было?

— Ничего не было. Мы думали, за нами тоже придут, да пока все тихо… Вот и поминаем, а то другого раза, может, и не будет.

Тарханов сочувственно кивнул:

— Только вы, боюсь, до того напоминаетесь, что обед приготовить не сможете. Вот тогда… — Он не стал говорить, что будет тогда. — Так что пока завязывайте. И — к делу. Кто тут у вас самый наблюдательный? Сколько всего человек видели, чем вооружены, где располагаются, еще какие подробности заметили?

В разговор вступил молчаливый официант с лицом человека, повидавшего жизнь с разных сторон. Ему бы не простым официантом служить, а как минимум метрдотелем. Да мало ли он чем еще занимается, кроме прямых обязанностей.

— В семь часов утра в ресторан приходило до пятнадцати человек. У четырех или пяти были наши автоматы, у остальных — неизвестной мне конструкции. Андрей Глебыч правильно сказал: большинство не из России. Славу убили чуть позже восьми. До этого в буфет забегало еще три раза по два человека. Другие. Брали в основном пиво и сигареты. На этажах несколько раз слышны были выстрелы и крики. В основном — женские. Так что можно предположить, гостиницу захватили человек тридцать-сорок… Размещаются? Ну, скорее всего, блокируют все три парадных холла, перекрестки главных коридоров на этажах, в эркерах и балконах могут засесть, чтобы подходы с улицы прикрывать. Но это уже мои догадки…

— Молодцом, — искренне похвалил официанта Сергей. — В войсковой разведке служить не приходилось?

— И без разведки кой-чего соображаю. Попробуйте каждый день в голове по сотне заказов держать и не путать, кому из гостей что подать… А вы из каких? Не местный? Я тут пять лет работаю, а вашу личность ни разу не заприметил.

— Из приезжих я. В гости приехал, а у вас такие дела. Знакомую ищу, Любченко Татьяну Юрьевну. Она здесь в турагентстве работает. Не знаете?

— Как же не знаем! Видная женщина. Сегодня ночью дежурила, два раза кофе пить заходила. Должна была в восемь смениться, да уж вряд ли… А ну-ка, пойдемте со мной.

В кабинете с табличкой «Метрдотель», обставленном побогаче, чем у иного предпринимателя средней руки, официант, так и не назвавший до сих пор своего имени, указал на один из трех телефонных аппаратов на приставном столике.

— Это — чисто наша, ресторанная связь. Станция здесь же, к гостиничному узлу не подключена. Попробуем. У нас на четвертом этаже малый банкетный зал прямо напротив турбюро. Может, и найдем кого…

— Звать-то вас как? — спросил Тарханов, проникаясь к официанту все большим уважением. На такого парня, пожалуй, можно рассчитывать.

— Вообще-то я Иосиф, но обычно зовут Эдиком.

— Погоняло[4], что ли?

— Зачем же? Иосифом никто не выговорит, будут Ёсей обзывать, а мне это не в жилу.

Он быстро прокрутил диск на три цифры, подержал трубку возле уха. Где-то после десятого гудка, когда Тарханов уже потерял надежду, с той стороны ответили.

— Марина, это ты, Мариночка? Здесь Эдик. Как у вас там? Все живы? Вот и молодцы, сидите, не высовывайтесь… Хотя как раз сейчас приложи ухо к двери, послушай, все тихо? Если тихо, выгляни в коридор осторожненько. Девчонки в интуре, если на месте, Татьяну к телефону подзови… Работай.

Он опустил трубку.

— Вроде там порядок. Четвертый этаж, в самом углу, дверь банкетного обычная, без вывески. В турбюро табличка маленькая, да и на хрена бандюкам гида-переводчика нанимать?

— Резонно, — рассеянно ответил Сергей, веря и не веря, что сейчас может услышать в трубке Татьянин голос. Если она жива и в порядке, тогда у него и руки будут развязаны, и голова от лишних забот свободна.

— Держите, она вас слушает…

С непривычно екнувшим сердцем полковник взял трубку.

— Таня? Здравствуйте, Таня, это Арсений говорит…

— Арсений? О боже! Откуда вы звоните, где вы? А у нас тут такой ужас…

— Отсюда и звоню, Марина знает, откуда. Я же обещал прийти. Ну, пришел чуть раньше, в связи с изменившимися обстоятельствами. У вас там как? По коридорам не ходили, в дверь не ломились?

— Нет, у нас на этаже пока тихо. Но здесь только разные конторы в основном, работают с девяти, так что все заперто. Только я с напарницей и девочки напротив. Арсений, скажите, что нам делать?

Голос у Татьяны хоть и не срывался на истерику, но ощутимо подрагивал.

— Секунду…

Обратился к Эдику:

— Спрашивает, что им делать. Отсюда туда можно аккуратно пробраться?

— Свободно. Лифтом, пожалуй, не стоит, но рядом с шахтой идет в отдельном стволе железная лесенка, аварийная как бы. И выходит рядом с дамским туалетом банкетного зала. Пройдете в лучшем виде. Практически без риска. И сразу сюда возвращайтесь. У нас, пожалуй, безопаснее всего будет. Ресторан и есть ресторан. Пожрать-попить завалятся — это свободно. А искать что-то или кого-то — зачем? Надо будет, в овощном складе спрячетесь или в посудомоечной, а то в санитарной комнате для женского персонала… Как у тещи за пазухой!

«Интересное сравнение», — подумал Тарханов.

— Таня, ждите, я сейчас за вами приду. Напарницу позовите и ждите. Минут через пять-десять буду. Да, вот что, вы у себя в конторе дверь оставьте открытой, бумажки там всякие по полу разбросайте, ящики столов, шкафы откройте, мебель переверните. Что зачем? После объясню, вы делайте, только совершенно без шума. До скорого…

— А вы, господин Арсений, в натуре, быстро соображаете, — похвалил Тарханова Эдик, одновременно рисуясь и своей догадливостью. — Если, значит, появится на этаже кто, чтоб подумали, что шмон до них произведен и ловить больше нечего. Грамотно.

— А то, — в тон ему ответил полковник. Достал из сумки глушители, навернул на стволы обоих пистолетов. Взвел взрыватели имевшихся при нем гранат.

Эдик наблюдал за его работой с уважительным интересом.

— Серьезные у Татьяны друзья, — как бы в пространство промолвил он. — Заберете и уйдете или как?

— По обстановке. Проводите меня?

— Лестницу покажу, а там сами разберетесь. Вдруг опять гости пожалуют, следует на рабочем месте быть. Обратно пойдете — перезвоните для проверки. Только я вас умоляю — если что, за собой «хвоста» сюда не ведите. Прорывайтесь мимо нас. Ресторану и одного покойника сверхдостаточно.

Весь путь наверх Тарханов проделал бегом, на секунды приостанавливаясь на площадках, чтобы запереть ведущие на этажи двери. Так, на всякий случай, чтобы иметь прикрытый тыл.

А сам уже проигрывал в уме свои дальнейшие действия.

В трех соединенных переходами корпусах гостиницы, построенных с интервалами примерно в пятьдесят лет, должно быть много подобных внутренних коммуникаций, разобраться в которых и эффективно их заблокировать оккупанты по своей малочисленности и недостатку времени просто не могли. Даже если и привлекли на свою сторону угрозами или посулами кого-то из инженеров по эксплуатации.

От четырех до семи этажей, почти тысяча номеров, не меньше сотни технических помещений. Только в старом корпусе Сергей знал две лифтовые шахты, четыре сквозных лестничных пролета, этот, получается, пятый, а возможно, есть и еще. В двух более обширных корпусах их наверняка еще больше.

А главное, бандиты ведь не рассчитывают вести в «Бристоле» полномасштабный внутренний бой. Заняли ключевые точки, чтобы в случае чего удерживать под контролем достаточное количество заложников — хватит. На самом же деле о вторжении извне они почти и не задумываются, не случайно же он проник в гостиницу без проблем. Не тот у них боевой опыт, не тот стиль мышления.

У входа в банкетный зал его встретила эффектная рыжеволосая девушка в форменном алом костюмчике, похожем на те, что носят в самолетах бортпроводницы. Та самая Марина. А потом ему на шею, не стесняясь, бросилась Татьяна. Странный, если разобраться, поступок. Их ведь еще ничего не связывало в этой жизни. Так, почти случайное знакомство при странных обстоятельствах.

Или ее опять перемкнуло на воспоминание о прошлом знакомстве с его «двойником»? Там-то у них все было по полной программе, и расстались они без обиды, по взаимному, можно сказать, согласию.

С другой стороны, пережившие стресс и страх смерти люди бросаются на шею и совсем незнакомым спасителям.

Третья девушка, напарница Татьяны, по имени Аля, внешне похожая на армянку, держалась в сторонке и выглядела не то слишком флегматичной, не то перепуганной до заторможенности.

Зал был небольшой, но уютный, оборудованный для приватных обедов и ужинов людей с достатком. Обтянутые узорчатой золотой парчой стены, резные, ручной работы кресла и столики, стилизованные под старину настольные лампы и бра. Мраморный камин с начищенным бронзовым прибором. Небольшой бар и совсем миниатюрная эстрада для выступления камерных ансамблей в углу.

Здесь можно было отдыхать и радоваться жизни, не смешиваясь с потребителями комплексных и диетических обедов.

Тарханов вдруг вспомнил, что он не спал больше суток и лишь чуть-чуть перекусил на ходу.

— А скажите, Марина, нельзя тут у вас передохнуть немного, кофейку чашечку выпить, а то и с коньячком…

Присел за ближний столик, из любопытства перелистнул книжку меню в тяжелом, как на антикварном Евангелии, переплете.

Хороший ассортимент, но цены, конечно, да, серьезные. В другом месте полный обед обошелся бы дешевле, чем здесь кофе с рюмкой коньяка. Впрочем, цены его всегда занимали мало, а уж сейчас…

— В общем, всем кофе, коньяк… или ликер? Закусить, соответственно. Решайте, девушки, угощаю всех!

Опыт ему подсказывал, что девушек надо развлечь, хотя бы даже так, изображая из себя этакого прожигателя жизни.

Ага, одна только неувязочка вышла. Он только сейчас сообразил и запахнул куртку, из-под лацкана которой слишком непринужденно торчала пистолетная рукоятка.

Поскольку совсем не касаться событий минувшего утра было нельзя, Сергей старался перевести тему и настроения своих новых знакомых в иную плоскость. Что, мол, случившееся — дело почти житейское, в других странах, за пределами «Свободного мира», спокон веку так живут. Вот, например, в Израиле, где он был недавно, или, скажем, на Филиппинах…

— Так мы-то не на Филиппинах, Арсений, в чем все и дело, — не приняв его легкого тона, ответила Татьяна. — Жили-жили сколько лет спокойно, а теперь что, привыкать, как там?

— Ну, это, конечно, ерунда. Не сегодня-завтра с бандой разделаются по законам военного времени, тогда и разберемся, кто, зачем и почему. И ответим так, что мало не покажется. Как писал Прутков, «не только оному лицу, но даже его самым отдаленным единомышленникам…».

— Хорошо бы, — кивнула Марина, подавшая на стол и присевшая рядом, — а до этого нам что прикажете делать?

— Вот это я и желал бы с вами обсудить. Вы девушки здешние, опытные, все места знаете… Как оно будет лучше — спуститься вниз, где Эдик обещал всех в подсобках ресторана спрятать, еще куда-нибудь переместиться или остаться здесь, в расчете, что если до сих пор не пришли, то и дальше не придут, поскольку у них скоро совсем другие заботы появятся? Кстати, насчет Эдика — кто он и что? Мне показался очень сообразительным молодым человеком.

— Еще бы, — коротко хохотнула Марина.

— То есть?

— Еще бы не сообразительный. Он в Кисловодске целую сеть игорных притонов держал, попался на чем-то, два года отсидел, дело его за это время растащили, вот и пришлось в официанты податься… Но надежды подняться снова не теряет.

— Ну, дай ему бог. Может, и поднимется, если снова не ошибется…

Слова его прозвучали несколько двусмысленно.

— Я бы предпочла остаться здесь, — ответила на первую часть вопроса Татьяна. — Уйти можно в любой момент, если возникнет опасность, но пока здесь, мне кажется, спокойнее. Двери зала очень прочные, просто так их не сломаешь, а пока будут ломать, мы успеем убежать. Тут есть еда, можно даже поспать, а там, внизу, я не знаю…

Аля кивнула.

— Значит, остаемся, — подвела итог краткого военного совета Марина, ощущавшая себя здесь хозяйкой, да и вообще выглядевшая девушкой смелой и решительной. Как, впрочем, свойственно большинству ее коллег по профессии.

И решения надо уметь принимать быстро, когда возникают острые ситуации, например, с подгулявшими гостями, и риска не бояться, и без стихийного знания психологии не обойдешься.

— Значит, договорились. Вы остаетесь здесь, сидите тихо, ни во что не вмешиваетесь, на провокации не поддаетесь. Дверь можно дополнительно забаррикадировать, хотя бы и этим сервантом, и диванами тоже. А для меня ваше убежище будет запасной оперативной базой…

— Что вы собираетесь делать, Арсений? — с тревогой спросила Татьяна.

— Вы же знаете мою профессию, Таня? Как же я могу отсиживаться вместе с женщинами, если враг захватил часть территории моей страны, защищать которую я присягу давал? Сейчас схожу на разведку, а уж дальше — по обстановке. Кстати, из вас кто-нибудь стрелять умеет?

— Я умею, — опять заявила о своей лидирующей роли Марина. — В институте занималась в стрелковой секции. Больших успехов не добилась, — самокритично призналась она, — но серебряный значок «Меткий стрелок» у меня есть.

— Оставить вам на всякий случай? — Тарханов протянул ей на ладони штатный армейский пистолет Воеводина, который, впрочем, за ним официально не числился.

— Оставьте. Из него я умею. Не отобьемся, так хоть застрелиться успеем. Я не чужда определенных занятий, но ежели меня вздумают насиловать полсотни грязных чурок — увольте…

— Не думаю, что у них вскоре появится время именно для таких развлечений. Держите, Марина, только прошу никому, кроме здесь присутствующих, его не передавать. И, будет время, поучите девушек, как с ним обращаться.

Он протянул Марине пистолет и запасной магазин на восемнадцать патронов.

— А я, пожалуй, пойду…

Глава третья

Из прихваченной с собой спортивной сумки, не вызывающей затрапезным видом ни любопытства, ни подозрений, он достал и в несколько секунд собрал штурмовой пистолет-пулемет «рапира», стреляющий совсем недавно разработанными и совершенно секретными бесшумными и беспламенными патронами. Ничего подобного на вооружении даже самых передовых иностранных армий пока еще не имелось. Жаль только, что снаряженных обойм у Тарханова имелось только три.

Еще он взял с собой в рейд шесть гранат. Две оборонительные, в чугунных рубашках, с разлетом осколков до трехсот метров, две наступательные, безоболочечные, но снаряженные мощным тротиловым зарядом, и еще две светошумовые, ослепляющего и шокирующего действия. На первый случай хватит, а потом он станет пользоваться трофеями.

Сомнений в успехе своей миссии полковник не испытывал, театр военных действий представлялся ему идеальным для бойца с его подготовкой и, соответственно, максимально неудобным для террористов.

В прихожей банкетного зала, перед тем как отпереть дверь, Марина, не обращая внимания на стоящую рядом Татьяну, улыбнулась совершенно не согласующимся с обстановкой образом.

— Возвращайтесь, Арсений, мы будем вас очень ждать…

После этого Татьяна, чувствуя себя несколько глупо, смогла только пожать Сергею руку и кивнула с несчастным и растерянным видом.

…Коридор четвертого этажа до первой лестничной площадки Тарханов прошел свободно.

Здесь позиция усложнялась.

Слева от него располагался небольшой холл, с раскидистой пальмой-хамеропс посередине, в который выходили двери трех номеров полулюксов, по имевшейся информации — ко вчерашнему вечеру незаселенных.

Вправо тянулся длинный, метров в пятьдесят, коридор одноместных и двухместных номеров невысокого класса.

Прямо и чуть сбоку двойная, сплошь остекленная дверь вела на широкую лестницу с перилами в стиле модерн.

Сергей, прислушавшись, скользнул за массивную дубовую бочку, из которой росла пальма, свешивавшая свои перистые листья чуть не до самого пола.

Отсюда на всю длину просматривался коридор, в самом его конце маячил на фоне торцового окна силуэт человека, вооруженного то ли штурмовым автоматом, то ли коротким карабином.

Постояльцы, очевидно, выполняя приказ террористов, сидели по номерам, ожидая решения своей участи.

Налетчики поступили грамотно, не став сгонять заложников в залы, холлы и тому подобные обширные помещения. Гораздо проще, технически и психологически, контролировать двери трех десятков номеров единственным постовым, способным пресечь любую попытку неповиновения, нежели постоянно держать на прицеле скученную в одном месте массу людей.

И хоть как-то заниматься проблемой их жизнеобеспечения.

Попытки же отдельных смельчаков выбраться из гостиницы через окна были, во-первых, маловероятны, во-вторых, при общем числе заложников, принципиального значения не имели, и, наконец, в-третьих, несколько боевиков группы прикрытия, занявшие позиции снаружи здания, всегда могли подобную попытку пресечь. Быстро и эффективно.

Но эта же тактическая схема, в свою очередь, невероятно облегчала действия Тарханова.

«Язык» был ему настоятельно необходим, только вряд ли на его роль подходил придурок, поставленный охранять столь незначительный участок фронта. Серьезные люди должны решать более важные задачи.

В свой карманный бинокль Сергей не спеша рассмотрел человека, жить которому оставались считаные секунды.

Юнец, лет двадцати от роду, скулы и подбородок покрывает редкая щетина, не успевшая превратиться в полноценную бороду. На голове войлочная сванская шапочка, нечто среднее между тюбетейкой и ермолкой, винтовка «гаранд М-1» свисает вниз стволом с плеча. Полусидит боком на подоконнике, курит, болтая ногой в шнурованном высоком ботинке.

Чем-то неуловимо похож на тех первых трех боевиков с горной тропы в Палестине.

«Что ж, пацан, ты сам себе выбрал судьбу», — словно бы извиняясь перед кем-то или чем-то, подумал Тарханов.

Правда, пожить еще несколько минут отвела террористу судьба. Полковник не хотел стрелять именно сейчас: отброшенный пулей труп вполне может выбить стекла, произвести ненужный шум. Значит, придется подождать, когда он устанет сидеть и у него затекут ноги.

Нужный момент наступил скоро.

Докурив сигарету, боевик поискал глазами, куда бы бросить окурок, что выдавало в нем некоторую цивилизованность. На пол, затянутый ковровой дорожкой, ему было вроде и неудобно. Встал с подоконника и направился к ближайшей урне.

Трех его шагов Тарханову вполне хватило. Пенек мушки он подвел к солнечному сплетению клиента. Самое подходящее место — и нервный узел, и артерия, и вена, умрет мгновенно и без звука.

Выстрел прозвучал тише, чем хлопает извлеченная умелой рукой пробка из бутылки шампанского.

Девятимиллиметровая полуоболочечная пуля вошла точно туда, куда целился полковник.

Боевик дернулся, сделал попытку шагнуть вперед, но ноги у него подогнулись. Он грузно сел на пол и медленно опрокинулся на спину.

Никакого разведывательного интереса он и в самом деле не представлял. Винтовка, четыре подсумка на поясе, в карманах ничего, кроме пачки сигарет и незначительной суммы денег. Солдат-новобранец или же лагерная шестерка, как посмотреть.

Труп Тарханов оттащил в пустой номер, который вскрыл десантным ножом. Запер в туалете, затвор винтовки и патроны высыпал в унитаз. Ему они были ни к чему.

Бесшумно и стремительно скользя по переходам старого корпуса, почти аналогичным образом он ликвидировал еще троих боевиков, полностью очистив четвертый этаж. Но это было самой легкой задачей.

Тарханов предполагал, что переход в центральное здание, выстроенное в середине прошлого века в конструктивистском стиле а-ля Корбюзье, прикрывается гораздо серьезней.

Просто потому, что там имеется обширный холл, из которого лучами расходятся три широких коридора, а по сквозному межэтажному стволу снизу доверху идут прозрачные шахты лифтов.

Сам бы он обязательно разместил там не меньше трех огневых точек.

Не лучше ли сначала пройтись сверху донизу здесь, где архитектура куда больше способствует атакующему, чем обороняющимся? В случае удачи он прихлопнет еще до десятка боевиков, а силы их и так ограниченны.

При этом Тарханов понимал, что подсознательно пытается просто слегка оттянуть момент решительной схватки.

На третьем этаже он убил двух террористов, увлеченно игравших в нарды за столом дежурной. Эти его немного порадовали, потому что на вооружении у них имелся ручной пулемет «РПД-58» с двумя барабанными дисками на девяносто патронов каждый, а также целых семь немецких гранат с длинными деревянными ручками. Теперь огневая мощь боевой единицы полковника (единицы в буквальном смысле) значительно возросла.

Из застекленного шкафчика дежурной Сергей забрал висевшие там ключи с нумерованными жетонами. В случае чего пустые номера ему могут пригодиться.

И почти сразу же вмешалась, как любил выражаться боевой товарищ Ляхов, «неизбежная на море случайность».

Стоило Тарханову свернуть в очередной коридор, как в одном из номеров посередине распахнулась дверь и из него вывалились несколько порядочно пьяных боевиков. Дисциплина в захватившем Пятигорск отряде явно не стояла на должном уровне. В подобном случае — то есть если бы его бойцы начали веселиться и пьянствовать в процессе выполнения задачи — полковник не остановился бы и перед предельно жесткими мерами.

Бросив на пол металлически лязгнувший пулемет, он едва успел вскинуть свою «рапиру». Стрелять пришлось практически не целясь и не считая патронов.

На полу образовался завал окровавленных тел. Но один, невредимый или раненый, метнулся назад. Прогремел нормальный, пистолетный выстрел, показавшийся, на фоне предыдущих, необыкновенно громким.

Тарханов выругался вслух. Случилось самое неприятное. Сейчас поднимется шум, и воевать придется всерьез, лицом к лицу.

Сергей уже готов был швырнуть в открытую дверь гранату, но в последнее мгновение сдержался. Непонятно почему. Интуиция, наверное.

В три длинных прыжка он преодолел отделявшее его от номера расстояние, прижался спиной к стене и вдруг услышал стоны и поскуливание, производимые явно женскими голосами.

Боевик стоял посреди просторной комнаты, представлявшей собой подходящую декорацию для фильма о развеселой жизни махновцев в годы Гражданской войны.

Круглый стол, заваленный грязными тарелками, ломаными буханками хлеба, объедками, пустыми и полными бутылками, пепельницами с грудами воняющих окурков. Сам же террорист забился в угол между оставшейся от прошлых времен, ныне декоративной кафельной печью и массивным резным буфетом. Перед собой он выставил двух совершенно голых женщин, с явными следами насилия на телах и лицах.

Одна была молодая и совсем недавно, похоже, красивая. По крайней мере, фигура у нее соответствовала самым строгим стандартам. Второй было прилично за сорок, крупные груди давно потеряли форму, и живот без соответствующей поддержки слишком уж выдавался, но остатки былой привлекательности она еще сохраняла.

По ссадинам, кровоподтекам, засосам на груди и шее видно было, что измывались над ними долго и изощренно. Возможно, это были мать и дочка, а может, просто случайные соседки по номеру, разбираться Сергею было некогда.

Их платья и белье были разбросаны по всей комнате.

Ствол пистолета бандит держал у виска молодой, сам же прятался за обширным торсом и бедрами старшей.

— Не подходи, застрелю обеих, — сам дрожащий от страха, прошипел горец, которому в родном ауле возраст вряд ли позволил бы заниматься подобными играми.

Тарханов в ответ на эту угрозу только внутренне усмехнулся. Слышали, не раз слышали. А этот «герой» с кровоточащей пулевой ссадиной на лбу наверняка видел такие сцены только в заграничном кино.

— Застрелишь, — кивнул полковник, держа «рапиру» у бедра. — А потом? Тебе и так и так подыхать. А ну, брось пушку…

— Убью, — севшим голосом повторил террорист. Акцент у него был, пожалуй, грузинский. — Они мои заложники. Я с ними сейчас пойду, а ты стой на месте…

— Канешна, — передразнивая, ответил Тарханов. — Иди, да…

Ствол автомата смотрел точно в лоб грузина.

— Убери, я уйду. Там отпущу женщин…

— Да, отпустите нас, — плаксиво-хриплым голосом повторила старшая. Молодая молчала, подкатывая глаза и явно готовясь упасть в обморок. По щекам ее непрерывно текли слезы.

— Отпускаю, идите, — кивнул Тарханов, делая шаг в сторону и открывая проход к двери.

— Брось автомат, — наглея, потребовал боевик.

— Уже, — ровным голосом ответил Тарханов, полагаясь на свою реакцию, выбросил руку вперед и с четырех шагов вогнал пулю точно между глаз бандита. Кровь брызнула на женщин, а мозги — на кремовые с золотым тиснением обои.

Молодая тут же исполнила свое намерение и таки хлопнулась в обморок, а старшая отскочила в сторону и, нимало не стесняясь своей наготы (а чего теперь уже стесняться), начала стирать кровавые сгустки со щеки и грудей.

Тарханов испытал мгновенное желание развернуться и выбежать из номера, потому что нечего ему теперь тут делать, а через минуту или через несколько минут на звук выстрела набегут остальные-прочие в достаточном количестве, и придется принимать безнадежный бой в тупиковом коридоре…

И все же…

Тем более заметил он кое-что, что могло помочь в дальнейшем.

Только бы времени хватило.

— Уходите отсюда, быстро. В любой номер, только подальше по коридору, вот ключи…

Он видел, что старшая женщина сохраняет достаточное самообладание, чтобы понять его слова.

— Только быстрее, бегом, бегом…

Сам он немедленно начал затаскивать из коридора в прихожую тела убитых боевиков.

Бросал, лишь бы поскорее, и в ванную, и просто на пол в комнате, и спешил за другими.

На женщину пришлось прикрикнуть еще раз:

— Да кончай ты своим барахлом заниматься! Накинь, что под руку попадется, и вон отсюда!

Молодая, получив от старшей пару хлестких пощечин, пришла в себя в достаточной мере, чтобы подняться на ноги.

— Проч-чь! — свирепо выкрикнул Тарханов в последний раз, и женщины исчезли, похватав с полу какие-то свои тряпки. Причем старшая не забыла в последний момент приостановиться и забрать из стенного шкафа бархатную сумочку и какой-то баул.

Взять у убитых из оружия было нечего, полковник и так был обвешан им сверх всякой меры. Зато их одежда ему приглянулась.

Он просунул руки в рукава камуфляжной, похоже, турецкого образца куртки, натянул на уши вязаную шапку верблюжьей шерсти, сверху обернул ее зеленой лентой с черными арабскими закорючками.

Пойдет.

А главное, подхватил с подоконника забытый кем-то из женщин пышный каштановый парик. Он и привлек его внимание с самого начала.

Умело поставил поперек двери растяжку из трех немецких гранат, причем оставил полотнище слегка приоткрытым, да еще и вытянул наружу руку одного из покойников, в которую вложил его же пистолет.

А сам тоже метнулся через коридор в заранее присмотренный номер наискось и напротив, рядом с очередной запасной лестницей, скрытой вполне неприметной дверью.

Успел, что называется, тик в тик.

Со стороны площадки главного холла послышался топот многих ног и бессвязные крики.

А Тарханов уже боялся, что случайный пистолетный выстрел мертвого боевика остался неуслышанным.

Рвануло здорово! Так здорово, что со стены даже отдаленного метров на двадцать номера кусками посыпалась штукатурка. И звон высыпающихся стекол тоже был хорошо слышен еще через две или три секунды после взрыва.

И перекрытия содрогнулись, но выдержали. Что значит старая постройка! Она же, со своими полутораметровыми стенами, хорошо усилила силу взрыва каких-то четырехсот граммов тротила, выплеснувшегося всей своей мощью в коридор, сметая неудачников.

Неудачник — это тот, кто оказался в неподходящее время в ненужном месте.

В номере, где сработала гранатная ловушка, вышибло не только двери, вылетели еще и порядочные куски старого, бурого от времени кирпича, но с яркими розовыми изломами. И несколько бандитов валялись на полу уже разделанные на фрагменты.

Воняло тротиловым дымом, пылью, кровью и кое-чем похуже.

Однако живых осталось еще человека четыре, прилично контуженных, но живых, ползающих от стены к стене, подобно сглотнувшим добрую дозу китайского порошка тараканам.

Тарханов добавил поперек затянутого сизым вонючим дымом коридора (поганая все-таки у немцев взрывчатка), из пулемета.

Вот теперь — все! Мизерекордиа[5], если угодно.

Еще не успели гильзы осыпаться на ковровую дорожку, а полковник уже стремительно рванул вниз по узкой запасной лестнице до самого первого этажа. Шум теперь будет там, а здесь есть возможность перевести дух.

И, заскочив в женский (который оказался поближе) туалет, Тарханов принялся пристраивать к подбородку предусмотрительно прихваченный парик.

Борода, конечно, вышла так себе, но если издали, в полумраке коридоров, то сойдет. Вообще сам себе он в зеркале понравился. Абсолютный шахид, обвешанный оружием, как и следует, а уж если учесть, что десяток арабских фраз и слов он еще помнит, так и совсем хорошо. Пригодится усилить беспорядок и панику. А паника будет классная, в этом уж Тарханов не сомневался.

Сергей, закрыв дверь на внутреннюю защелку, испытывая великолепное чувство временной безопасности, сел на крышку унитаза и закурил.

Вот бы сюда тех самых литературных критиков.

Как, господа, дальше поступать-то будем?

Признаемся, что стрелять не умеем, и уметь приличному человеку это неприлично, и что грешно так вот убивать честных бандитов, отнюдь не рассчитывавших на подлое сопротивление злобного гяура?

Тарханов вздохнул.

В дикой стране жить приходится все-таки.

И он окончательно понял, что согласится на любые предложения наперсников Великого князя. Даже те, которые казались ему слишком уж радикальными в рассуждении восьмидесятилетней демократии.

Что бы там ни было впредь, хуже, чем есть, не будет.

А в ближайшие десять минут он устроит борцам за свободу такое…

Главное — взять хотя бы двух-трех толковых «языков», которые расскажут, что почем. Но как?

Убивать, кого придется, легко, а вот найти, захватить, оставив в живых именно тех, кто хоть что-то толковое знает, — как?

Тарханов докурил папиросу «до фабрики» и тут же запалил вторую.

В самое время, хотя и неожиданно, загудела в кармане рация.

Он и забыл уже о ней. И о том, что просил в своей записке связаться по указанной частоте.

— Слушаю…

— Назовите позывной, — спросил искаженный помехами, но все равно привыкший задавать вопросы голос.

— Горный егерь.

— Ты что, правда Неверов? — в голосе звучало изумление.

— А ты?

— Капитан Кабанец. Сейчас — командир учебно-тренировочной базы училища. Мне кажется, я тебя помню.

А вот Тарханов — нет. Так и сказал.

— Я двумя курсами младше учился. Вы в девяносто четвертом командой взяли первый приз на окружных по пятиборью. Нет?

Было такое. Причем в команде выступали одновременно и Тарханов, и Неверов. Так что, если придется встретиться, инкогнито, возможно, сохранить удастся.

А хрена ли сейчас в том инкогните?

Но капитан, летящий где-то там над ставропольскими степями в вертолете, желал еще каких-то подтверждений. Вполне естественное чувство. И так ситуация шоковая.

— А все же, чем еще подтвердишь, что это ты?

— Чтоб поверил, что я тот самый, — скажу. «Половая машина». Достаточно?

Собеседник хмыкнул. Действительно, тут любой вражеский агент отдыхать может. Начальник курса у них был полковник Пола, имевший редкостный по тем временам лимузин «Влтава». Вот его и называли юнкера тем самым экзотическим именем.

— Годится. Так я слышал, ты погиб вроде бы.

— Пропал без вести, а это разные вещи. Но хватит воспоминаний. Ты где?

— Получили твое сообщение, сейчас на подлете. Три вертолета, две роты. Идем над Александровкой. Что у вас с обстановкой?

Александровка — длиннейшее село в мире, расположено между Ставрополем и Кавказскими Минеральными Водами. Протяженность по оси с севера на юг более тридцати километров, от Пятигорска по прямой — километров семьдесят, как раз на пределе работы рации Тарханова.

Значит, над городом ребята будут минут через двадцать пять.

— Обстановка хреновая. Город захвачен примерно тремя сотнями боевиков закордонной ориентации! Какой? Да ты что, дурной? Шведско-исландской, разумеется! Не понял, потом сам увидишь. Блокированы въезды в город, центр, расположение властей и полиции. В качестве заложников захвачен гостиничный комплекс «Бристоль». В нем около пятисот постояльцев, полсотни террористов и я. В настоящее время веду бой. Штук двадцать уже шлепнул. Остальные пока не поняли, что почем…

— Ну-у, бой… — Даже сквозь треск помех стало слышно удивление подполковника. — По твоему голосу не скажешь. И стрельбы не слышно.

— У меня оперативная пауза, — то ли в шутку, то ли всерьез сообщил Тарханов. — Я тебя о чем попрошу: сразу заходи на город из-за Машука слева и выбрасывай десант у Павловского источника. Это примерно в полуверсте от задов отеля. Пусть наступают вниз до гостиницы переулками и берут ее в глухое кольцо. А вертолетами пройдись на бреющем прямо вдоль Курортного проспекта и хорошенько врежь по всему, что напрасно шевелится.

Тарханов знал, что однокашник безусловно знает топографию Пятигорска и достаточно квалифицирован, чтобы не ошибиться в целях. Если увидит с двадцатиметровой высоты боевиков, обстреливающих полицейское управление, то уж не промахнется.

— Договорились, полковник.

У Тарханова камень упал с души. Подмога близка, и с этим ощущением он сумеет за двадцать минут навести среди бандитов настоящий шорох. По крайней мере теперь боеприпасы можно не жалеть.

А сколько их, кстати? Полтора пулеметных барабана, два магазина к автомату, ну и пистолет на крайний случай. Еще гранаты.

Хватит, поскольку в трофейном оружии его никто не ограничивает.

Зато теперь можно рассчитывать действие по времени.

Пулемет на ремне через левое плечо, автомат на правом.

И вдруг Сергей замялся.

Где-то по краю сознания скользнуло — а стоит ли? Он свое дело сделал там, в Ливанских горах, и здесь тоже сделал то, что далеко не всякому под силу. Убил немало бандитов, вызвал подмогу. Вот она уже летит. И прилетит, и сделает что положено. А он их поддержит огнем, когда придет время.

Сейчас же можно и подождать немного. Жизнь — это такая приятная штука. Что ни говори, ее всегда жалко. Всякую. У него же она на удивление ладно складывается. Вот и Татьяну встретил неожиданно.

Но ведь долг — выше? И честь — выше?

И твою работу за тебя никто не сделает. Потому что на это дело ты присягу принимал, и ты уже внутри здания, а те юнкера, что будут его штурмовать, — подойдут снаружи. Не слишком понимая, что это такое — идти на штурм дома с метровыми стенами, обороняемого многочисленным гарнизоном.

Значит — вперед!

Аппендикс нижнего коридора, ведущий от ненужных, а потому и неинтересных бандитам прачечной и бельевого склада к центральному холлу, был пуст, а вот там, и над головой, на гулких чугунных лестничных площадках, раздавался топот ног, бессвязные крики, заполошные выстрелы в никуда.

Пусть постреляют. А когда надоест и поймут, что стрелять-то не в кого, в лучшем случае — друг в друга…

Дождавшись паузы, еще по одной заранее присмотренной внутренней лестнице Тарханов взбежал на третий этаж.

Широкая галерея, с колоннами снизу доверху, с трех сторон окружала провал центрального вестибюля.

И видно все вниз и по сторонам было отлично. За коня какой-то Ричард или Генрих предлагал полцарства. А за такую позицию?

Несмотря на суматоху и панику, охватывающие «Бристоль», кое-кто здесь сохранял выдержку и боевую дисциплину.

Пулемет на треноге выдвинут в тамбур, чтобы держать под прицелом площадку перед гостиницей и аллеи Цветника. Еще три огневые точки на подоконниках витражных венецианских окон, обращенных вверх и вниз по Курортному проспекту, а также и внутрь здания, чтобы простреливать всю окружающую холл на уровне второго этажа галерею. И расчеты на месте, бдительно контролируют отведенные им секторы.

Зато все остальные вели себя удивительно непрофессионально. Человек десять бандитов ошарашенно озирались по сторонам, бессмысленно дергая затворы, какой-то курбаши, обосновавшийся за стойкой портье, кричал вперемешку по-русски и на экзотических языках, указывая руками сразу в несколько сторон, и вообще картинка напоминала пожар в борделе.

Да и то, расчет у них был на какое-то другое развитие событий. А тут вдруг бой начался внутри гостиницы, причем в самых вроде бы неугрожаемых местах.

У Сергея оставалось целых семь боевых гранат и еще две шумосветовые. Вот все он и бросил вниз с секундными интервалами, стараясь, чтобы легли они как можно более широким веером.

Не ударил еще первый разрыв, а он уже летел вниз, почти не касаясь подошвами ступенек.

Упершись плечом в литой чугунный столб арочного подпора, прикрывший его от разлета последних осколков, Тарханов едва дождался, пока осядет дым, известковая и кирпичная пыль, вскинул ствол пулемета и выжал спуск.

Черт с ним, со стволом, пусть плавится. Тут главное — погасить тех, кто еще сохранил способность шевелиться и сопротивляться.

Слева направо Тарханов вел стволом строго по периметру холла.

Силы в руке едва хватало, чтобы удерживать его на нужном уровне, не допускать увода вверх.

Гильзы звонко разлетались по мраморному полу, пули с чмоканьем входили в человеческие тела, а которые пролетали мимо, крушили мозаичные стеновые панели, уцелевшую с позапрошлого века голубую и золотистую кафельную плитку.

Пулемет последний раз лязгнул затвором и смолк. Как раз тогда, когда закончил свое дугообразно-плавное движение. То есть кончилась лента. Менять барабан было некогда.

Крики, которые Сергей не слышал из-за грохота пулемета и давнего звона в ушах, вдруг стали различаться. И крики эти были отнюдь не торжествующие, не боевые. Недавние герои верещали от боли и страха смерти, звали на помощь, кто-то, может быть, пытался собрать возле себя еще способных сражаться. Тарханов не вслушивался.

Он пробирался через лужи крови и растерзанные тела туда, где видел сквозь мглу вроде бы исправный станковый пулемет, сторожко водя вокруг «рапирой».

Постепенно становилось тише. Просто все меньше и меньше оставалось тех, кто еще был в состоянии кричать.

Да, «гочкис», развернутый из тамбура внутрь зала, был в порядке. Из приемника свешивалась довольно длинная лента, полная патронов. Рядом еще две зеленые коробки.

И успел припасть к его прикладу в самое время.

Теперь пришлось пройтись огневым шквалом по галерее и выходам из коридоров.

И эта лента кончилась слишком уж быстро, но зато и желающих проверить, есть ли еще патроны у неизвестно откуда взявшегося шайтана или внезапно сошедшего с ума боевого товарища, поблизости не осталось.

Уж больно все хорошо идет, мельком подумал Тарханов, не должно бы так везти второй раз подряд.

Сейчас бы не искушать судьбу, забиться в тихий уголок и предоставить остальное бравым ставропольским егерям.

Или хотя бы глотнуть сотню граммов коньяку, чтобы разбавить избыток адреналина в крови.

Нет уж, ваше высокоблагородие, раз взялся, так взялся.

Пора бы уже и подлететь ребятам… Однако.

Он взглянул на часы. Черт возьми, всего восемнадцать минут прошло. Значит, минимум еще десять придется держаться.

А слева распахнутые стеклянные двери перехода в новый корпус. И оттуда в любую секунду может набежать еще неизвестно сколько чурок, простите за выражение.

Тарханов вдруг ощутил смертельную усталость. Он заметил это по тому, что с трудом сумел перетащить всего лишь тридцатикилограммовый пулемет от центральных дверей в нишу между шахтой лифта и глухой стеной. Вставил в приемник новую, полную ленту.

И сел на пол, вытирая пот со лба.

Да, плохи дела. Он ведь не спит уже вторые сутки, питается почти исключительно коньяком и папиросами и убивает, убивает, убивает… А врагов… их становится меньше или они делятся, как амебы?

Однако даже и в этом состоянии нужно жить и исполнять свои обязанности.

Чужой, резко пахнущий духами парик не давал ему дышать, кожа на подбородке зудела, длинные волосы щекотали нос. Он отшвырнул его в сторону, а заодно и арабскую шапку. Теперь маскироваться уже и незачем.

И Тарханов снова успел привалиться к плечевому упору «гочкиса» и какое-то время поливать огнем мелькающие вдали тени.

А потом словно бы потерял контроль над ситуацией. По крайней мере, пришлось сделать усилие, чтобы не перепутать ребят в знакомых ярко-зеленых кителях с погонами, обшитыми широким золотым басоном с надоевшими камуфляжами врагов.

И каким чудом двадцатилетние парни, вломившиеся с улицы сразу во все двери и окна первого этажа, удержали пальцы на спусках автоматов при виде всклокоченного, с грязным пятнистым лицом человека, остервенело палящего из пулемета, он тоже не сообразил. Значит, неплохо их все-таки учили.

— Полковник, это вы полковник Неверов? — тряс его за плечо какой-то поручик.

Сергей взял себя в руки. Мало ли, что воюет уже черт знает сколько со вчерашнего вечера и почти потерял самоконтроль. Перед младшими по чину расслабляться нельзя.

— Разумеется. Представьтесь, пожалуйста. И доложите обстановку.

Он выпрямился, приосанился, изобразил на лице соответствующее чину выражение. Нашарил в кармане изломанную коробку папирос.

— Поручик Иваненко, с вашего позволения. Командир первого взвода четвертой учебной роты. Здание гостиницы полностью окружено, сопротивление внутри подавлено. В этом корпусе живых бандитов нет. В девятиэтажном взяли около десяти пленных. Остальные тоже убиты. Кажется, нам попались достаточно важные персоны. Потери в моем и втором взводе: трое убитых, шестеро раненых.

— Эх-х, вы, пацаны, — только и сказал Тарханов, торопливо глотая дым. — Как же не убереглись-то?

Поручик растерянно-виновато пожал плечами.

А что он мог сказать? Нарвались на автоматную очередь или несколько снайперских выстрелов из любого окна, вот и потери. Хорошо, хоть пленных взяли.

— Пошли, посмотрим, кого вы там прихватили. — Полковник раздавил окурок о стену и тряхнул головой.

Сначала допросить «языков», а потом и за Татьяной можно отправляться.

«…Что „языки“ захвачены, это хорошо», — думал он, шагая по застекленному переходу между корпусами, половина стекол в котором была выбита пулями и осколками. Стекло хрустело под ногами, в пробоины и проломы задувал сырой ветер вместе с клочьями тумана. Дышать этим воздухом было необыкновенно приятно.

Вообще дышать, ибо вполне свободно он мог бы сейчас валяться в луже собственной крови, подобно тем боевикам, через трупы которых время от времени приходилось перешагивать.

Вдруг поручик у него за спиной приостановился.

— Что такое? — резко обернулся Сергей, привычно вскидывая автомат. Но никого, кроме них двоих, в коридоре не было. А Иваненко смотрел куда-то вниз.

— Я думал, господин полковник, что выражение «по колено в крови» — это просто метафора.

Тарханов тоже опустил глаза. Да, действительно! Его туфли и джинсы были вымазаны и забрызганы начинающей уже сворачиваться и темнеть кровью почти до колен.

«Это когда я прорывался через вестибюль», — подумал полковник.

— И что же вас так удивило, поручик? Советую запомнить: по колено в дерьме — гораздо хуже. Подождите, я сейчас.

Он зашел в ближайший гостиничный номер и под струей из крана вымыл туфли и, как мог, застирал штанины.

— Пойдемте.

Хотя Иваненко не сказал ничего плохого, скорее наоборот, он почувствовал к офицеру неприязнь. Как человек, которого застали за каким-то не совсем приличным занятием.

— Так что там у вас?

Едва поспевая за размашисто шагающим полковником, стараясь попадать в ногу и держаться строго на полшага позади, Иваненко сжато и довольно четко докладывал о действиях вверенного ему подразделения по захвату объекта.

Как раз это сейчас волновало Тарханова в наименьшей степени.

Он соображал, как бы устроить так, чтобы допросить пленных раньше, чем они попадут в руки того же капитана Кабанца, а тем более — местных или окружных контрразведчиков.

Совершенно не нужно, чтобы кто-нибудь раньше времени узнал об истинном смысле проводимой исламистами операции. (Если вообще непосредственные участники рейда что-то об этом знают.)

Нет, кто-то из верхушки обязательно должен знать, ведь конечная-то цель в чем? Отыскать Маштакова и его оборудование или хотя бы узнать, куда он делся.

Поручик распорядился правильно. Его юнкера, рассыпавшись по этажам, точно так же не выпускали постояльцев из номеров, как до этого — бандиты. Что будет, если сотни перепуганных людей заполнят сейчас холлы и коридоры?

Хотя для успокоения недавних заложников раскрывали двери, сообщали, что гостиница освобождена российскими войсками, спрашивали, нет ли нуждающихся в экстренной помощи. Но выходить наружу не разрешали, а возникающие там и тут попытки пресекали достаточно строго, но без излишней резкости.

Другие собирали трофейное оружие, стаскивали на первый этаж трупы убитых боевиков.

— Пришли, — сообщил поручик.

У широкой двери с бронзовой табличкой «Управляющий» с автоматами на изготовку покуривали двое старших юнкеров. Нарушение, конечно, устава караульной службы, но, с другой стороны, охрана пленных на поле боя уставом не регламентируется.

Зато экипированы они были в полном соответствии с боевыми уставами, которых в натуре придерживались только что в училище. Каски, бронежилеты, все положенные ремни, чехлы для магазинов, противогазы, лопатки, гранатные сумки.

Тяжеловато, конечно, но по смыслу — правильно.

Выброшенные по неясному приказу в неопределенную обстановку, бойцы и должны быть снаряжены в расчете на любое задание.

Внутри обширного, уставленного дорогой кожаной мебелью и устланного коврами кабинета еще четверо юнкеров, устроившись в креслах по углам, держали под прицелом около десятка боевиков, усаженных за длинный стол для совещаний. Руки ладонями вверх перед собой. Часть ранены и кое-как перевязаны. Многих при задержании от души обработали прикладами и просто кулаками.

Вид, как всегда в таких случаях, у недавних «героев» жалкий, внушающий более презрение, чем ненависть.

Тарханов такое отмечал не раз.

Бойцы, особенно иррегулярных подразделений, попадая в плен, буквально в считаные часы, а то и минуты теряли воинский вид. Из них словно выпускали воздух, форма обвисала, куда-то девались пуговицы, головные уборы. Из глаз исчезал живой блеск, и даже щетина, казалось, начинала расти впятеро быстрее.

Подобным образом перестает сохранять человеческий облик даже самый свежий труп.

Очевидно, все дело в душе. Покойник расстается со всей и сразу, пленный — медленнее, со значительной ее частью.

Тарханов мгновенно оценил обстановку. И принял решение. Снова вышел в коридор. Заметив, что один из юнкеров, невысокий коренастый парень с нашивками старшего унтер-офицера, вроде как подмигнул ему, когда один из пленников бросил короткую, гортанную, совершенно непонятную даже по принадлежности к языковым группам фразу.

— Значит, так, поручик. Боевую часть своей задачи я выполнил. Начинаю следующую. Оставьте в мое распоряжение отделение, одним взводом продолжайте наводить порядок в здании, второй немедленно направьте в центр города для поддержки основной ударной группы…

На лице офицера он уловил некоторое колебание. Вроде бы неизвестный полковник ему не начальник, но с другой стороны… После того как Иваненко увидел своими глазами, что здесь сумел совершить Неверов в одиночку, он не мог не проникнуться к нему глубочайшим уважением.

Идеальный горный егерь!

Поручик, до недавнего времени имевший о себе достаточно высокое мнение (не зря же его сделали командиром учебного взвода), самокритично признал, что до полковника ему еще тянуться и тянуться.

Зато его грела мысль, что они ведь однокашники, выпускники того же училища, независимо от года производства, и, по обычаю, после обязательного брудершафта в офицерском собрании могут перейти на «ты».

А что такая встреча может произойти, Иваненко отчего-то не сомневался.

Даже убеленные сединами генералы находили возможность приехать на ежегодный праздник, пройтись по до боли родным дортуарам и, утирая глаза платочком после непременной чарки, поделиться с молодежью историями собственных шалостей, которые были не в пример остроумнее и тоньше нынешних!

— Есть, господин полковник, одним взводом наводить порядок в здании, вторым выдвинуться для поддержки… Будет исполнено.

— Теперь — смените караул в комнате. Пусть юнкера выведут всех пленных сюда.

— Есть!

Юнкера вывели бандитов в коридор, поставили лицами к стене.

Движением пальца Тарханов подозвал к себе того, кто ему подмигивал. Унтер подошел, поправляя на плече автоматный ремень, — очень уверенный в себе юноша, глядя на которого Сергей подумал, что наверняка он занимается классической борьбой. Прищелкнул каблуками, вытянулся.

По-прежнему молча, Тарханов предложил следовать за собой.

Отошли за угол.

— Слушаю вас, юнкер. Вы мне хотели что-то сказать? Представьтесь.

Юнкер расцвел. Полковник сумел заметить слабое движение его века, сделанное практически без всякой надежды, что дойдет до высшего руководства. А вот ведь дошло.

Кстати, для будущей службы юнкера это значило очень много. Он понял, что настоящие начальники знают и понимают все.

— Старший унтер-офицер Плиев. Господин полковник, я знаю курдский язык. Вот тот, что сидел слева, еще как только мы их туда завели и посадили, сказал: «Молчите, откуда пришли и кто ваш командир. Умрите как мужчины».

— Интересно. А откуда вы знаете по-курдски? Я даже с трудом вспомнил, что вообще такой язык существует.

— Позвольте доложить. Я осетин. Мой дед — академик Российской академии по отделению лингвистики. Может говорить на двадцати языках свободно. Читает на пятидесяти. Ну и я… Пять-шесть тоже знаю с детства. В основном — ближневосточные. Так вот тот сказал: «Молчите, кто командир и зачем сюда пришли. Иначе…»

— Что — иначе?

— Не знаю, господин полковник. Он не договорил. Но интонация была угрожающая. Я счел долгом доложить. Зовут его — Фарид-бек.

— Правильно, юнкер, вовремя доложили. По-курдски, значит? Ну-ну…

Курдского языка, само собой, Тарханов не знал и знать не мог. Зато соображал, кто такие курды в геополитическом смысле и чего от них стоит ждать.

— Сейчас мы вернемся, молча покажете мне на того, кто это сказал. Что при этом буду говорить я — для вас не имеет никакого значения. Главное, не позволяйте никому обернуться раньше времени… А вам, Плиев, после выпуска прямая дорога в разведуправление. Я позабочусь.

— Дерьмо, — сказал Тарханов громко, когда они подошли к строю бандитов, упиравшихся руками в стену и расставивших ноги намного шире плеч. — Никчемная пехота. Разведывательная их ценность — ноль. Можно расстрелять хоть сейчас, никто ничего от этого не потеряет…

А сам присматривался, стараясь угадать, на кого укажет Плиев. Вот те двое отличаются заметно. И камуфляжные костюмы на них намного лучшего качества, и лица, как он успел заметить еще в кабинете, достаточно интеллигентные, хоть и стараются они придать им такое же тупо-угнетенное выражение, как и у прочих.

Так и вышло. Юнкер показал на одного из них, стоявшего в строю третьим.

— Однако и поговорить тоже можно. Вдруг кто чего и сболтнет, — продолжал развлекаться Тарханов. — Как это в детской игре — на кого бог пошлет. Давайте начнем, хотя бы… — целых три раза он прошел вдоль строя, наконец принял решение.

— Пусть так. Этого и этого — ко мне. Прочих — на ваше усмотрение, юнкер. Обыскали их хорошо?

— Как учили…

— Значит, действуйте. А ты — за мной… — он ткнул пальцем в первого из отобранных им пленников.

Прошел в комнату отдыха, примыкающую к кабинету. Уютное помещение. Точнее — просто двухкомнатный номер люкс, только предназначенный для постоянного жильца.

Тарханов не представлял себе, сколько лет управляющему и как он выглядит, но уж точно — человек со вкусом и хорошо к себе относящийся. И перекусить, подремать часок посреди рабочего дня можно, и важного делового партнера в приватной обстановке принять, угостить, чем бог послал. Опять же и любовницу пригласить, не опасаясь внезапно нагрянувшей жены, к примеру, поскольку имеется еще один выход, ведущий, как сообразил Сергей, на другой этаж и совсем в другой коридор.

Умеют люди устраиваться. Да и то, управляющий курортной гостиницей такого класса наверняка зарабатывает раз в десять больше, чем верный государев слуга в полковничьем чине.

— Садись, — указал Тарханов рукой на резное деревянное кресло у противоположной окну и балконной двери стены. Сам подошел к бару, налил себе рюмку коньяку, о которой так долго мечтал, взял саморазогревающуюся банку черного кофе, искоса наблюдая за пленником.

Нет, безусловно, это человек с высшим, может быть даже, высшим военным образованием, форму носить умеет и держится с достоинством, насколько позволяет обстановка. Правильные черты лица, светлые, слегка рыжеватые волосы, но принадлежность к кавказской расе очевидна. Равно может быть и черкесом, и грузином, и азербайджанцем, а то и турком. Возраст едва за тридцать. А имя — что ж, имя, псевдоним, скорее всего.

— Курить разрешаю, — сказал наконец Тарханов, удобно устраиваясь на таком же жестком деревянном кресле. В мягкое он садиться не хотел: еще в сон клонить начнет. — Прочее — либо позже, либо никогда. Я понятно изъясняюсь?

— Вполне, — кивнул террорист. Акцент едва заметен.

— Как интересно, — изобразил искреннее удивление полковник. — Ткнул пальцем в первую попавшуюся спину и попал в образованного человека. Хотя я и не уверен, что бандит и подонок может считаться образованным человеком. Обратная теорема тоже верна. Но из этого ничего не следует. Никакие конвенции на вас не распространяются, — счел нужным пояснить Тарханов, — хоть вы и объявили себя какой-то там Армией, для меня это не имеет значения. Я вижу перед собой бандита, взятого с оружием в процессе совершения уголовного преступления, карающегося по законам государства Российского смертной казнью. И вправе принимать решение, исходя из целесообразности. Это понятно?

— Понятно, — снова кивнул тот, — однако можно и поспорить…

— Спорить — только на том свете, с Аллахом или с уполномоченными им лицами. Мне — отвечать на вопросы, имея в виду, что решение о твоей дальнейшей участи буду принимать только я. Единолично. Итак, имя, должность, состав вторгшейся в город банды, цель рейда.

Пленник молчал, пока не докурил папиросу до конца. Тарханов не препятствовал его размышлениям. Пусть. Чем дольше человек размышляет о своем положении и отходит от горячки боя, тем сильнее ему хочется жить.

Как правило.

— А если я все же предпочту умереть, но не отвечать? У меня ведь могут быть соответствующие убеждения, ради которых я воюю?

— Могут, — не стал спорить Тарханов. — Только шли вы сегодня в Пятигорск не умирать за убеждения, а выполнить некое задание, которое представлялось вам не слишком рискованным, но прибыльным. Сейчас ситуация коренным образом изменилась. Но даже если ты собрался геройски умереть, я не позволю.

Посмаковав последний глоток коньяка, Сергей размял папиросу.

— Геройски умереть не позволю, — пояснил он, выдержав паузу. — Психологию вашу мусульманскую я знаю, обычаи тоже. Умрешь так, что на рай с гуриями рассчитывать не придется. Погано умрешь. — Заметил некое движение лицевых мышц пленника, тут же ответил на невысказанное: — А ежели скажешь, что ты — человек культурный, светский, турок, возможно, и в такие сказки не веришь, то и это не беда. Смерть твою я сумею сделать настолько неприятной, что в какой-то момент говорить тебе непременно захочется, и расколешься ты до донышка… Так стоит ли провоцировать этот утомительный для всех процесс?

Пленник вздохнул, кривя губы в гримасе, смысл которой был Тарханову не вполне понятен.

— А как же… Вы же, судя по всему, тоже вполне цивилизованный человек. Неужели…

— Не тоже, а только! — резко оборвал его Тарханов. — Ты — свинячье дерьмо! Как все твои родственники, мать, отец, дети, поганые предки…

И, правильно рассчитав, поймал Фарид-бека в момент, когда тот попытался изобразить из себя взвившуюся из кресла пружину.

Вытянутыми и твердыми, как гвозди, пальцами левой руки Тарханов ткнул террориста в печень, а кулаком правой от души засветил в глаз. И потом добрую минуту наблюдал, как недавний герой стонет, икает, сдерживая рвотные позывы, корчится на ковре.

— Нормально? Вставай, сволочь. Помнишь Чехова? «Эх, Каштанка, насекомое ты существо! Ты, собака, супротив человека, что плотник супротив столяра».

Налил себе еще рюмочку. Сделал глоток.

— Я тебя, падаль, замордую до того, что свою родную шлюху-мать рад будешь задушить, чтобы гяур-полковник, шариата не знающий, тебя больше не бил!

Просверк глаз «курда» ему не понравился, и еще одним рассчитанным ударом Тарханов заставил его снова повалиться на пол. Теперь уже того по-настоящему вырвало вонючей желчью.

— Так. Встать, утереться. Продолжим наши игры или будем разговаривать по делу? Водички хочешь?

Бандит, морщась и отводя глаза, кивнул, постанывая сквозь зубы.

Тарханов сунул ему в руку пластиковую бутылочку.

Сел в кресло, вытянул ноги так, чтобы в случае чего успеть ударить еще раз.

И начал рассуждать спокойным, менторским тоном:

— Ты же, придурок, с чего вдруг вообразил, будто имеешь дело с европейским гуманистом? Я — кавказский офицер. Двести лет мы рядом с вами живем и постоянно воюем. Кое-что друг о друге поняли. Сосуществуем, можно сказать.

И тут вдруг такие, как ты, появляются.

По Европам и Англиям поездили, Сандхерсты[6] закончили, разные книжки, не шевеля губами, читать научились, сопли рукавом публично не вытираете, бывает, даже зубы чистите. И вообразили, что если Толстой Лев Николаевич на старости лет «Хаджи Мурата» написал, так мы сразу прониклись.

Хрен вам. Вы, значит, при всей цивилизованности, за собой право на первобытно-общинные инстинкты оставляете, а мы с вами должны «эгалите, либерте, фратирнете» соблюдать…

Сергей сбился с мысли, почувствовал, что поначалу сымитированная ярость охватывает его на самом деле.

Это, кажется, дошло и до бандита.

— Вот так-то, Фарид-бек. Сообразил, что почем? Или скажешь мне все, что я спрашивать буду, или…

Произнесенное имя, пожалуй, поразило террориста сильнее, чем физическое воздействие.

— Спрашивайте, — шумно дыша носом, ответил он, неверной рукой нашаривая кресло. — Только прошу все же иметь в виду, что ничего, выходящего за рамки, мы не совершили… Нормальная войсковая операция…

— Захват мирного города и полутысячи заложников — войсковая операция?

— Каких заложников? Мы захватили вражеский, в нашем понимании, город, заняли эту гостиницу под свой штаб. Все. О заложниках речи не шло. Просто мы предложили постояльцам до поры не покидать свои комнаты… Для их же блага.

— Пусть так. А расстрелы?

— Не знаю ни о каких расстрелах. А если что и было — естественные эксцессы исполнителей. Можете наказывать их в обычном порядке.

— Брось, — доверительно сказал Тарханов. — Я не судья и не адвокат. У тебя единственный шанс сохранить жизнь, а то и свободу — ответить мне на все вопросы и подписать обязательство стать моим личным агентом. Знать об этом, естественно, будем только мы. Все остальные варианты… Запомни хорошенько, ваша Хиджра отсчитывается от седьмого века, кажется? Так вот степень моей европейской цивилизованности сейчас тоже примерно на этом уровне. Но она может возрастать в меру твоей сговорчивости… — Сергей демонстративно цыкнул зубом.

В дверь резко и громко постучали.

Тарханов выдернул из кобуры пистолет.

— К стене, живо!

Подошел к двери.

— Кто?

— Капитан Кабанец. Откройте, полковник.

Сергей повернул задвижку.

Нет, этого чернявого высокого офицера с висящим поперек груди автоматом он не помнил. Да и то, сколько лет прошло. Впрочем, Неверов, возможно, с ним и встречался.

И капитан наморщил лоб, вспоминая, с этим ли человеком он тренировался в одной команде.

Чтобы рассеять сомнения, Сергей сунул ему к глазам удостоверение. И фотография, и соответствующий текст.

— Так…

— Спокойно, ни слова. Позовите сюда бойца. Пусть посторожит вот этого. Но — оружие на изготовку, ближе шести шагов не подходить, в разговоры не вступать. Если нужно — бить безжалостно, но живым он должен остаться в любом случае. В любом…

— Понял, господин полковник.

В кабинете они отошли в уголок, где не могли их слышать отдыхающие юнкера.

— У вас ко мне вопросы? Кстати, чем все закончилось в городе?

— Нормально закончилось. Кто бежал — бежал, кто убит — убит.

Знакомое училищное присловье времен еще первой кавказской войны.

— На улицах полсотни трупов, два десятка пленных мы взяли, полиция удержала позицию, отделение МГБ разгромлено бандитами, из банка ценности вывезти они не успели. Но дело не в этом. В ближайшее время сюда должны прибыть регулярные войска и представители округа. Наверняка возникнут вопросы, что делаете здесь вы. Разве Северный Кавказ — зона ответственности Московской Гвардии?

— Разве эта тема — ваша компетенция? Я думаю — даже и не моя. Там, — он указал пальцем в небо, — разберутся.

— Вы меня не поняли, полковник. — Капитан даже ладонь прижал к сердцу. — Вы — не Неверов, что бы там ни было написано. Арсения я знал очень хорошо. Вы — Тарханов. Это старшие младших плохо помнят, а молодые на вас смотрели снизу вверх и запоминали ваши манеры, шутки, «подвиги»… Тем более — Арсений Неверов целых две недели муштровал нашу роту перед парадом в честь столетия училища. А я был старшиной линейных. Забыли?

«Да, не совсем ловко получилось, — подумал Сергей. — Ну а с другой-то стороны…»

— А если и так? Служба есть служба, не нам судить, что и зачем.

— Так ведь и я о том же! Я вас уважаю, я вами восхищен. И не хочу, чтобы у вас были неприятности. А если понаедет сейчас начальства да разборки начнутся… Знаете, как здесь к московским относятся?

— Догадываюсь. И что?

— Уходите, полковник. Всем лучше будет…

Тарханов понял ход мысли капитана.

Если он уйдет, вся слава достанется именно Кабанцу.

Кто же поверит, что один человек, был ли он или вообще не был, перебил полсотни боевиков, практически очистил гостиницу и преподнес юнкерам победу на блюдечке.

А так нормально, получив приказ, капитан двумя ротами уничтожил банду, освободил город…

— Что ж, может, так и лучше будет. Богу богово… При случае я вспомню твое ко мне доброе отношение. В Москве надежные парни пригодятся. Как?

— Да я бы… Надоело в училище, и перспектив маловато.

— Договорились. Только того, кто там, я заберу с собой. Дашь бойца проводить до места?

— Какие вопросы. Забирайте. Хлопот меньше.

— А там, в городе, среди пленных ничего интересного?

Капитан развел руками:

— Хрен поймешь. По-моему — шелупонь. Если кто серьезный был, так только из тех, кто МГБ брал. А там мы никого не нашли. Не наших, ни тех…

— То есть?

— Какое «то есть»? Все перевернуто, шкафы и сейфы выпотрошены, подвальные камеры внутренней тюрьмы пустые. И — никого. Даже следов крови нет. Значит, цель была именно там. Кого им нужно, освободили и уехали, может, в первые же полчаса. А остальное — либо маскировка, либо просто автоматическое развитие процесса…

— Ну, может, и так, командир. В общем, вся слава тебе, а я забираю клиента, свою невесту и поехал.

— Какую невесту? — слегка оторопел капитан.

— Так ты что же думаешь, я тут вправду спецоперацию проводил? Я в отпуск приехал, невеста у меня в интуре работает. Вчера все нормально было, потом она в ночную смену заступила, я пообещал ее утром с работы встретить. А тут это… Ну, и пришлось немного пострелять, чтобы девушку выручить.

— И?..

— Так выручил же! Хочешь, пойдем познакомлю.

— Что, только поэтому? — Кабанец выглядел совершенно ошарашенным.

— А ты думал? Я просто не люблю, когда мне поперек дороги становятся.

Капитан, кажется, поверил ему, только когда Тарханов действительно представил ему Татьяну. А также и буфетчицу Марину, в первую же секунду его покорившую. Да и странно было бы, если иначе. Капитан тут же начал за ней ухаживать в лучших традициях горно-егерского корпуса.

Девушка вроде и не отвергала знаков внимания, но в коротких взглядах в свою сторону Тарханов улавливал нечто большее, чем благодарность человеку, сдержавшему слово.

Разумеется, немножко выпили коньяка из особого шкафчика.

— Пятидесятилетней выдержки. Изготовлен в Эривани в честь юбилея добровольного присоединения Армении к России. Называется — «Навеки вместе». Отпускается особо важным гостям по личному распоряжению хозяина. Но под это дело спишем…

Марина была сама любезность, и мимолетно Тарханов пожалел, что он сейчас вроде бы как не свободен…

Похоже, и Татьяна что-то такое чувствовала.

Пригубив действительно изумительный напиток, она начала расспрашивать Сергея (то есть Арсения, конечно) о подробностях случившегося.

— Когда поднялась настоящая стрельба и взрывы, мы тут вообще обмерли… Я, честно, думала, ну как один человек в такой заварухе выжить может… А ты вот сумел… Не представляю даже…

— Вы, Танечка, зря так думаете. Мы с господином полковником вместе учились. — Кабанец правильно делал, переводя разговор в плоскость гусарского трепа. — Для горного егеря полсотни абреков — тьфу! И не такое видали.

Он щедро плеснул себе и Тарханову юбилейного коньяка, словно бы это была обыкновенная водка.

— Нет, я больше не буду. Мне еще ехать. Далеко. Ты мне того юнкера, Плиева, в распоряжении пока оставь. Я его отпущу, когда за город выеду. Хорошо?

— Да какие вопросы. Хочешь, он тебя до Ставрополя сопроводит, а там ты его возле училища высадишь?

А что, хорошая мысль.

— Договорились. А из Москвы я тебе позвоню. Глядишь, что-нибудь и сладится.

Все-таки еще с полчаса они вместе посидели. Как-то не получалось расстаться сразу и, возможно, навсегда. У Марины с Татьяной, пусть и давно знакомых, возникли какие-то новые отношения, что и не удивительно, и капитан Кабанец будто боялся вдруг остаться с понравившейся ему девушкой наедине раньше, чем образуется настоящий контакт.

— Знаешь, Паша, — сказал ему Тарханов, когда все они выпили на брудершафт, — пошли-ка ты кого из ребят за моей машиной. Чего я буду по городу таскаться? Вот адрес, вот ключи. Если хозяин вернулся, пусть скажут, что дочки его мне позволили остановиться. Те, что вам записку мою продиктовали. Если нет — сосед Николай наверняка нарисуется. Ему тоже привет. «Мерседес» пусть к дверям подгонят, а мы потом спустимся…

И в полном приятствии они провели следующие полчаса.

Когда Татьяна вдруг встала, не то собираясь в туалет, а может быть, чтобы дать повод Тарханову выйти вслед за ней, Сергей поступил именно так.

— Тань, ты со мной поедешь? — спросил он, нервно разминая папиросу.

Она улыбнулась несколько растерянно.

— Куда, в каком качестве? Это ты мне руку и сердце, что ли, предлагаешь? Или — что?

Смешно, но Тарханов тоже не до конца понимал, что он делает.

Дружил с девушкой полтора года, точнее — по два дня в месяц на протяжении полутора лет. Им было хорошо. И гулять, и разговаривать, и в постели. Расстался десять лет назад.

Снова встретился с ней в другой совершенно роли.

Что она чувствует теперь, уставшая ждать рыцаря на белом коне и капитана на алых парусах?

Верит, что вправду встретилась с двойником старого друга? Или — делает вид, что верит?

Кабанец вот сразу его узнал.

— Знаете, Таня, — вновь перешел на «вы» Тарханов, — я предложил бы вам руку и сердце прямо сейчас, но…

— Но — боитесь, — подсказала Татьяна.

— Именно. Боюсь. Мне тридцать два года, я старый холостяк и человек не самой спокойной профессии. Вы это видели только что. Привык отвечать только за себя. Но вы мне очень нравитесь…

— Хорошо. Я, возможно, тоже сумасшедшая. Не знаю почему, но я готова принять ваше предложение. И все же хотела бы знать, на что именно я соглашаюсь…

Так вдруг Тарханова потянуло напомнить ей хотя бы о об одном из вечеров далекого девяносто третьего года, но снова он сдержался. Потом, может быть, и скажет. Но не сейчас…

— Жалованье полковника. Доплаты за ордена и звание Героя России. Очень приличная квартира в Москве…

— Какой вы циник, Арсений. Ну хоть что-нибудь о чувствах вы могли бы сказать…

— Что — о чувствах… Какие у меня сейчас чувства? Пороховой дым и зола в душе…

Он обнял ее и поцеловал, впервые за два дня нового знакомства.

И, очевидно, получилось это у него хорошо, поскольку Татьяна сразу не только ответила на поцелуй, но и прижалась к нему всем телом так, что иных подтверждений больше и не требовалось.

Оторвавшись от губ Сергея, она снова посмотрела на него с сомнением. Но уже другого рода.

— Хорошо, Арсений. Пусть я дурой сейчас выгляжу, но я поеду с тобой. И будь что будет. Не сложится — будем считать, что на экскурсию в Москву съездила.

Они вернулись, и проницательная Марина, которая, наверное, тоже целовалась сейчас с капитаном, сказала:

— Договорились? Вот и слава богу. Желаю счастья, Танечка. А вы, Арсений, если вздумаете ее обидеть…

Совершенно идиллическая сцена из пьес девятнадцатого века.

— Тогда капитан Павел Кабанец вызовет меня на дуэль, — натянуто улыбаясь, поскольку улыбаться ему совсем не хотелось, ответил Тарханов.

— Непременно, — ответил капитан.

— Тебе не страшно? — спросила Татьяна, когда они спускались по лестнице к машине.

— Чего? — не понял Сергей.

— Всего. Нашей встречи, этого вот сражения. Сколько ты людей сегодня убил?

— Людей? Ни одного. Так, пострелял немного, бегали тут какие-то. Может, тебя сводить в один номерок, там мама с дочкой жили…

— Ох, ну извини, наверное, я и вправду не то говорю. А вот похожий на тебя юнкер, Сергей Тарханов, был очень милым мальчиком. Я даже сильно сомневалась, неужели из такого серьезный офицер получится.

И вдруг она неожиданно сильно схватила его за плечо, повернула к себе.

— Сергей, ну хватит дурака валять! Ты же Сергей! Твой друг проболтался. Сказал без задней мысли, что вы однокашники.

И что получается — один возраст, одно лицо, одно училище! Уж тот Сергей хоть раз бы, да упомянул, что вместе с ним двойник учится… Я понимаю, у вас могут быть свои служебные тайны. Но для меня-то… Неужели собираешься всю жизнь мне голову морочить?

— Все, Таня, все. Конечно, это я… Извини, так уж вышло. Не думал я, что встретимся. А увидел тебя и тут же по новой влюбился… Если б не то, что случилось, я б тебе признался, сегодня же. Посмеялись бы чуть… Понимаешь, работа у меня такая…

Татьяна снова припала к его груди. И целовала его уже по-другому.

— Наконец-то. Я и вправду не понимаю, что со мной происходит. Но теперь куда хочешь поеду. Но… Ты уверен, что это серьезно? А, да все равно… Только давай завернем ко мне, соберу кое-что…

…Торопливо бросая в дорожную сумку самые необходимые на первое время вещи (как бы уезжая в отпуск на неделю-другую), Татьяна все пыталась разобраться, что она делает и зачем. Сказать, что так уж она воспылала страстью к вновь встреченному другу, положа руку на сердце, она не могла.

Да, конечно, сентиментальные воспоминания…

Приятные встречи раз в неделю, а то и реже, однажды поездка на целых десять дней в Москву. Не такие уж бурные, но доставлявшие удовольствие и радость ночи. Печаль и слезы при последнем прощании. Он ее замуж не звал, да она бы и не согласилась, скорее всего.

В двадцать один год бросать яркий, праздничный Пятигорск, институт, ради того чтобы отправиться в богом забытый гарнизон на краю света? На такие подвиги она себя готовой не считала.

А что случилось сейчас? Насиделась в девках, потеряла всякую надежду устроить жизнь и кинулась в объятия бывшего любовника, стоило ему только намекнуть? Похоже, но не совсем.

Не зря ведь сердце защемило, как только она увидела его вечером в Цветнике. Всего только позавчера вечером… И две ночи потом почти не спала, все думала, получится с этим странным двойником что-то серьезнее курортной интрижки или нет? Впрочем, на интрижку она тоже была согласна. Хоть на несколько дней вновь почувствовать себя женщиной. Слишком отличался взгляд Сергея от того, каким обычно смотрели на нее мужики, прикидывая, удастся ли без хлопот затащить случайную знакомую в постель сегодня же…

И что, это достаточный повод, чтобы бросить все и мчаться за ним очертя голову? И что потом? Понять через неделю или месяц, что они совсем друг другу не подходят, и возвращаться домой навсегда разочарованной?

Да хоть бы и так! Если она сейчас передумает, останется дома (а эта мысль то и дело приходила ей в голову — остаться дома и обо всем забыть), то до конца дней будет терзаться упущенным шансом.

Вечная дилемма — что хуже: ждать и не дождаться или иметь и потерять?

Боясь передумать в последний момент, сняла трубку телефона. Станция уже вновь была включена. Набрала номер автоответчика в своей конторе и торопливо надиктовала заявление об отпуске. Мол, после всего пережитого не имею сил выйти завтра на работу, нуждаюсь в смене обстановки. Жалованье за отработанное время и отпускные прошу перечислить на банковский счет.

Вот и все. Она положила трубку на рычаг, в последний раз взглянула на себя в зеркало. Нет, она все-таки еще вполне ничего. И способна составить счастье мужчины, который этого заслуживает.

Потом позвонила матери, сказала, что у нее все в порядке, события ее не коснулись, а сейчас она на некоторое время уезжает. С друзьями, в Ставрополь, потом в Москву. Отдохнуть, развлечься.

Присела на дорожку и с решительным лицом направилась к выходу.

Тарханов ждал Татьяну около получаса, сидя в машине. Юнкер с автоматом, гордый возложенной на него миссией, а также и тем, что предстоит прокатиться на классном «Мерседесе» до Ставрополя, а потом минимум сутки оказаться вне внимания начальников, с доброй улыбкой прижимал кованым ботинком шею пленника к шерстяному коврику на полу.

Места между сиденьями не хватало, чтобы тот разместился там со всеми возможными в его положении удобствами.

— Юнкер, вас как зовут? — поинтересовался Тарханов.

— Исса Александрович.

— Фельдфебеля вы получите завтра же. Заслужили. Молодцом. Так и нужно начинать карьеру.

— Не совсем понял, — осторожно ответил Плиев.

— Чего же здесь понимать? У вас есть известные способности, возник определенный шанс, вы им мгновенно воспользовались, попали в поле зрения высших по отношению к вам и вашим непосредственным начальникам сил. Теперь…

— Спасибо, господин полковник, уже догадался.

— Господин полковник, может быть, вы и мне позволите сменить позу и разговаривать на равных? — раздался сдавленный голос из-под заднего сиденья.

— Свободно, — ответил Тарханов. Сейчас он был добрый. — Если ты, Фарид-бек, обещаешь себя вести скромно, то позволю. Юнкер, уберите ногу.

Турок, курд, а может быть, и англичанин (Лоуренса Тарханов забыть не мог), выполз вверх, разминая пальцами шею.

— Заметил, чем мы друг от друга отличаемся? — добродушно спросил Тарханов. На самом деле, думая о Татьяне, он сейчас был готов возлюбить и всех остальных.

— Господин полковник. Пусть я оказался в не совсем удобном положении, но все-таки два факультета я окончил с отличием.

— Да, молодец какой! — восхитился Тарханов. — Ну и продолжал бы дальше. Я, может, тупой солдафон и великодержавный шовинист, а вот считаю, что ежели выпало в Империи родиться, так и служи оной же. Неужто правда интересней быть мелким князьком в ничтожном ханстве, если, впрочем, твои амбиции простираются так далеко, или просто шестеркой при более удачливом авантюристе? Пусть и за хорошие, по твоему разумению, деньги. А мог бы стать имперским офицером или чиновником не из последних. Вспомни Багратиона, к примеру, или из нынешних, командующего Варшавским военным округом генерала князя Амилахвари…

— Не понимаете, — с сожалением сказал Фарид. — Именно, мелким князьком быть лучше. Вот, ваш юнкер с автоматом, осетин, естественно, для меня он не человек…

И тут же получил чувствительный удар в бок.

— Зачем он живет? — даже не поморщился Фарид. — Потомок Нартов, предавший истинную веру, служит поработителям народов Кавказа и Закавказья. А мог бы…

— Если господин полковник разрешит, — с трудом сдерживаясь, сообщил Плиев, — когда выедем в степь, я забью твои слова тебе в глотку хоть прикладом, хоть кулаком.

— И что ты этим докажешь?

— Спокойно, юнкер, дискуссия с этим господином не входит в круг ваших нынешних обязанностей. Охраняйте его, как положено, а я на минутку выйду. Попробую до своего командования дозвониться, а то ведь переживают, наверное. Уприте ствол ему в бедро и при малейшем неловком движении стреляйте. Но только в бедро, не выше. Ясно?

— Так точно.

Хотя руки Фарида были в тугих наручниках, кто его знает… И Тарханов на всякий случай запер дверцы машины снаружи.

Татьяну он встретил на площадке. Она как раз вставляла ключ в замок.

— Таня, подожди. Не знаешь, телефон уже работает?

— Работает, я звонила только что.

— Я тоже позвоню…

Междугородняя связь тоже включилась, и дежурный по управлению тут же соединил его с Чекменевым. Тот уже знал о захвате города, но без подробностей. Информация зависла где-то на уровне округа. Да ведь и прошло всего около трех часов, как сообщение Тарханова было принято и осмыслено в Ставрополе. Это Сергею они показались как минимум сутками, а для прочих время движется неспешно.

— Ты-то зачем там оказался? — осведомился Чекменев, выслушав краткий, но исчерпывающий рапорт. — Кедров мне доложил, что работа сделана и ты пересел в свою машину, а вот зачем ты снова в Пятигорск махнул?

— Вы же не забыли, я с сего числа в отпуске? Дело сделали, и я надумал порешать кое-какие личные проблемы. А тут все вдруг так совпало…

— Решил?

— В основном. Но возникли новые. Я тут умыкнул у местных товарищей довольно ценного «языка». Везу его в сторону Ставрополя. Хватит у вас времени и возможностей принять у меня добычу? А то две тысячи верст в машине, без охраны…

— Минуточку…

С той стороны провода слышно было, как Чекменев с кем-то говорит по другому аппарату, только слов Тарханов не разбирал.

— Слушай, Сергей. Там недалеко от Ставрополя есть военный аэродром, в Холодногорском. Вези клиента туда. Я высылаю самолет. Если сильно гнать не будешь, он как раз к твоему приезду успеет. Кто-нибудь из наших будет тебя ждать на КПП. Успеха. И — поаккуратней, прошу…

Заботливый начальник, генерал Чекменев Игорь Викторович.

Тарханов положил трубку.

— Ну, все, Таня. Поехали…

И вдруг, глядя на нее, какую-то одновременно возбужденную предстоящей дорогой и покорную, с опущенным взглядом, Сергей испытал сильнейший приступ желания. Наверное, как реакцию на стресс и старательно подавляемый в предшествующие часы инстинкт самосохранения и страх смерти.

Совсем недавно он целовался с ней в гостинице, она прижималась к нему грудью и животом, и это его не возбудило. А вот сейчас…

Схватить девушку, сорвать с нее одежду, опрокинуть на тахту или прямо на покрывающий середину комнаты палас…

Но самообладания ему все же хватило, чтобы подавить безумный порыв.

Так ведь напугаешь ее до полусмерти, она ведь наверняка не готова. Вырвется, даст по морде, обзовет последними словами или разрыдается. И все… Навсегда.

Видно, лицо его изменилось так, что Татьяна непроизвольно сделала шаг назад.

Но — только один шаг.

Он обнял ее, стал жадно целовать лицо, глаза, шею, гладил плечи, спину под тонкой, почти невесомой тканью костюма, ощущал ладонями все, что на ней надето под ним, все ее застежки, пряжки и резинки. От талии скользнул руками ниже. Татьяна отвечала на его поцелуи и ласки задыхаясь и всхлипывая, то ли от собственного нарастающего возбуждения, то ли потому, что от его яростных поцелуев не успевала переводить дыхание.

Точно так же получилось у них после возвращения под страшнейшим ливнем от остановки трамвая до гостиницы.

До этого момента дальше поцелуев у них знакомство не продвинулось, но приближалось, пусть и неспешно, к логическому завершению.

Промокли они оба насквозь, и Тарханов соображал, как и во что можно переодеться (номер был крошечный, одноместный, а раздеваться при девушке ему казалось неудобным. Ей — тем более).

Наконец Татьяна решила сделать это, прячась за оконную штору. Узкое, облепившее тело платье снималось с трудом, от неловкого движения штора распахнулась, юнкер увидел длинные стройные ноги, обтянутые зелеными чулками, тоже мокрые и от этого почти прозрачные трусики. Ну и, естественно, Сергей потерял голову. Почти как сейчас.

Только и он сейчас был другой, и время другое. А внизу ждет машина и юнкер с пленником, от которого можно ждать чего угодно.

С трудом отстранив от себя девушку, он вздохнул виновато:

— Ладно, извини. Что-то я не в себе…

Покуривая у окна, пока Татьяна наскоро приводила себя в порядок, Тарханов вспоминал — а ведь всего два дня назад, за полчаса до того, как она его окликнула, он, исходя из разговора с Ляховым, так и загадал.

Если, мол, мы такие необыкновенные, с экстрасенсорными способностями, так пусть сегодня случится со мной нечто невероятное, ну ни в какие ворота и в то же время приятное.

Ну вот вам и пожалуйста. И встреча с любимой, и захват Маштакова, и все последующее.

«Последующее», впрочем, слишком уж приятным не назовешь, но для него-то все закончилось хорошо и сулит впереди дополнительные радости, как в службе, так и в личной жизни.

— Позволительно мне будет осведомиться, куда вы меня везете? — спросил у Тарханова Фарид, по-прежнему зажатый между спинками переднего сиденья и весело пахнущими свежей ваксой ботинками юнкера, когда машина вылетела на загородное шоссе.

— Нет, ты неисправим. Для тебя все окружающие — неверные свиньи и быдло, к себе же требуешь европейского отношения. Не получится. Повезу, куда считаю нужным, и дальше буду поступать, исходя из собственных представлений. Сумеешь оказаться полезным — еще поживешь. Нет — в компостную яму. Хоть какая польза будет. А твоих двух факультетов как раз хватит, чтобы здраво оценить собственное положение. Если тебя и там не зря учили.

Вам, Плиев, разрешаю курить и бить нашего гостя в зубы, если не прекратит надоедать белым людям своими дурацкими разговорами и мешать нам наслаждаться погодой и пейзажами.

Глава четвертая

Последние два месяца обстановка в стране, точнее, отношения между Великим князем Олегом Константиновичем, Местоблюстителем Императорского престола, и российским правительством, размещавшимся в Петрограде, не слишком заметно для постороннего глаза, но очевидно для посвященных, накалялись.

Виноваты в этом, пожалуй, были обе стороны. А еще точнее, сейчас просто задымила фитилем бомба, заложенная под фундамент государственности еще в далеком двадцатом году.

Парламентская республика согласно решению Учредительного собрания, закрепленному Конституцией, второпях и не слишком умело скопированной с британской, несла в себе означенную мину в виде института Местоблюстительства (в просторечии — регентства), представляющего собой странный компромисс между идеями Президентской республики, парламентской и конституционной монархии.

Больше семидесяти лет большого вреда от такого политического гибрида не чувствовалось, скорее всего потому, что в период восстановления политических структур России после кровопролитной и разрушительной гражданской войны, бурного экономического роста 20–30-х годов, создания Тихо-Атлантического союза, почти двадцати лет локальных войн и миротворческих операций по его периметру сам факт существования регентства почти никого не интересовал.

Ну, существует там, в Москве, что-то такое, никому не мешает, есть не просит, ну и бог с ним.

Однако, как нередко уже бывало в истории, в полном соответствии с принципом Питера, «если неприятность может произойти, рано или поздно она происходит».

Как-то так сложилось, что одновременно на постах Местоблюстителя и премьер-министра российского правительства оказались люди волевые, уверенные в себе, по-своему амбициозные. Причем инициативу конфликта взял на себя глава исполнительной власти, что объяснимо.

Олег Константинович принадлежал к династии, на свою должность был избран пожизненно, до определенного момента на какую-либо реальную власть за пределами вверенного ему Московского военного округа и Гвардейского корпуса не претендовал.

Господин же Каверзнев Владимир Дмитриевич, председатель победившей на выборах 1996 года партии социалистов-революционеров (правых), во-первых, лично был настроен крайне антимонархически, числя в своих учителях и предшественниках таких тираноборцев, как Борис Савинков, Михаил Бакунин и др. Во-вторых, в силу особенностей характера он с трудом скрывал раздражение при одной мысли о том, что в центре России имеется территория размером со среднее европейское государство, де-факто ему неподвластная. А в-третьих, господин Каверзнев лелеял мечту о преобразовании России в президентскую республику по французскому типу, а на посту президента видел, естественно, себя.

И вот тут-то фигура и должность Олега Константиновича возникала перед внутренним взором премьера во весь свой зловещий рост. Не только в буквальном смысле, хотя физический рост князя достигал двух метров и он внешне был удивительно похож на августейшего прапрадеда, Александра Второго Освободителя.

По замыслу членов Первого (и до сей поры последнего) Учредительного собрания, в случае попытки со стороны какой угодно политической структуры посягнуть на неизменность Конституции и государственного устройства державы Российской именно Местоблюститель во главе подчиненной ему Гвардии обязан был «таковое посягательство со всей потребной быстротой и решительностью пресечь». Затем, после необходимых консультаций с «лояльными Конституции и российской государственности общественными силами», либо назначить новые выборы в Государственную думу, либо созвать Второе Учредительное собрание или даже — Земский собор.

А в таком случае, и это прекрасно понимал господин Каверзнев, вероятность восстановления в России полноценной монархии, может быть, даже и самодержавной, становилась до неприличия высока.

Вот и приходилось премьеру уже шестой год демонстрировать Великому князю свое полнейшее расположение и дружелюбие, все это время мучительно размышляя, как же из такой историко-правовой коллизии выбраться с полным для себя преферансом[7].

Не сразу, но суть происходящего стала ясна и князю. Он и сам был неплохим аналитиком, а в его ближнем окружении подобрались настоящие асы политических интриг, вроде того же генерала Чекменева, близкого личного друга и серого кардинала по совместительству, председателя военно-исторического клуба «Пересвет» генерала Агеева и многих других персон аналогичного калибра.

Все они старательно пытались довести до сознания своего сюзерена, что ждать, пока противник нанесет первый удар, — гибельно. Никто ведь пока не знает, каким этот удар может оказаться. Сил-то и политических возможностей у премьера намного больше.

Что стоит ему, например, спровоцировать парламентский кризис, предварительно (или одновременно) организовать крупные беспорядки в Москве, не остановившись перед террористическим актом против Его Императорского Высочества. А для маскировки устроить неудачное покушение и на себя тоже. И все!

Вводится чрезвычайное положение, объявляется о введении (разумеется, временном) диктатуры, а где-то через год-другой вполне можно будет уже диктатору Каверзневу созывать Учредительное собрание. И принять на нем какие угодно решения.

— И что же нам тогда, Олег Константинович, снова, как генералу Корнилову, с винтовкой и сумкой сухарей в очередной Ледяной поход отправляться? — говаривал обычно Чекменев, если находил к тому хоть малейший повод. — Тот раз вышло, слава Создателю и русскому офицерству, а как сейчас сложится? Ни нам, ни России это не надо…

Психологический прием, на новом историческом этапе повторяющий хрестоматийную методику Катона Старшего. «Кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен». Этой фразой он заканчивал все свои выступления в Сенате, какого бы вопроса они ни касались.

Такие разговоры происходили у князя с его «ближним боярином» последний год с неизменной регулярностью. Олег Константинович поначалу посмеивался только, потом пытался эту тему пресекать с разной степенью решительности, а начиная с весны сам стал задумываться всерьез.

Известно ведь, что вода камень точит не силой, а долгим падением.

А группа агеевских «пересветов», в которую входили наиболее надежные и способные старшие офицеры Гвардии и подчиненных Олегу Константиновичу военно-учебных заведений, тем временем заканчивала разработку теоретических обоснований необходимости «превентивного удара» и даже конкретных оперативно-тактических планов.

Вот и сейчас, закончив еженедельный доклад, Чекменев передал князю папку с документами, требующими рассмотрения, принял свободную позу, потянулся к палисандровому ларцу с сигарами.

Великий князь принимал Чекменева в картографическом кабинете, именуемом так потому, что все стены обширного, за сто квадратных метров площадью, помещения были завешаны картами материков, регионов и отдельных стран, на полках и столах лежали и стояли всевозможные атласы, справочники, лоции и тому подобная продукция, до которой Олег Константинович был большой охотник. Имелись также три громадных глобуса, один из которых был изготовлен еще в восемнадцатом веке для Петра Первого, а последний, трехметрового диаметра, не далее как год назад на основе цветных спутниковых снимков.

Другие собирают монеты, марки, картины и скульптуры, а князь обожал вот это. Были здесь карты обычные, многотиражные, на которых не жалко было рисовать всяческие значки и стрелки, проясняя для себя текущую политическую и военную обстановку, а были и уникумы, вроде подробнейших немецких, выполненных в масштабе пятьсот метров в сантиметре, а потом уменьшенных так, что целые государства помещались на стандартном листе, но с помощью лупы размером с тарелку открывали тайны всех своих «лугов, полей и рек».

— А вот я тут вчера позволил себе на рыбалку вырваться, — сообщил Чекменев, чтобы слегка отвлечь Олега Константиновича, дать ему расслабиться, стать более восприимчивым к очередным судьбоносным идеям, которые генерал собирался до него донести. — Есть у меня неподалеку одно заветное местечко. Пока на поплавок смотришь, мысли разные интересные в голову приходят.

— Ну-ка, ну-ка, — в отличие от последних царствовавших Романовых Олег Константинович рыбалкой в спортивном или гастрономическом смысле не увлекался, но как способ медитации признавал.

Они с удовольствием порассуждали о сравнительных качествах снастей, о том, какая вода лучше успокаивает, стоячая или все же текучая, о способах быстрого копчения свежевыловленной рыбы.

Князь был доволен, что наперсник[8] хоть сегодня не касается темы, которая, в общем-то, его пугала.

Словно Рок из древних мифов, своей неизбежностью и необратимостью. То есть, если начнется борьба за власть, то до окончательного результата, каким бы он ни был, на полпути не остановишься и назад не повернешь.

Олег Константинович наизусть цитировал куски из «Записок об ужении рыбы» Аксакова, вспоминал случаи из собственных географических экспедиций и вел дело к тому, что неплохо бы в ближайшие дни что-то такое сорганизовать.

Тут в дверь заглянул адъютант и жестом пригласил Чекменева выйти в приемную.

— Что такое? — недовольно вскинул голову князь. Он не любил, когда его перебивали. А генерал, напротив, предупредил поручика, что если последует вызов по определенной форме, то звать его к телефону невзирая ни на что. В его работе и минутное промедление может оказаться решающим.

Звонил Тарханов, назвавший дежурному по управлению пароль крайней срочности.

Услышав доклад полковника, генерал, честно сказать, обрадовался.

Конечно, то, что произошло, — для страны, правительства, простого обывателя, — шок и трагедия. Для него, разведчика и политика, все обстоит несколько сложнее. Столь масштабная вылазка неприятеля в глубоко тыловом районе подтверждает его проработанный и выстраданный прогноз — «черный интернационал» переходит в наступление по всему периметру Свободного мира. И этой своей сегодняшней акцией, сам того не понимая, сдал отличные козыри лично ему, генералу Чекменеву. В той игре, которую он ведет пока что против правительства собственной державы, но итогом которой станет победа над самим «интернационалом».

В это Чекменев верил несгибаемо. Иначе — зачем все?

Жертвы среди бойцов и местного населения — это, разумеется, плохо. Но они не так уж велики, вполне сравнимы со среднестатистическими жертвами от несчастных случаев всякого рода. Политический же выигрыш представлялся огромным.

Так он и доложил князю, возвратившись в кабинет.

Олег Константинович, если и был удивлен и взволнован сообщением, внешне этого никак не показал. Разве что лицо у него, только что благодушное и улыбчивое, посуровело.

Встав из-за стола, он безошибочно нашел на стеллаже для расходных карт нужные, прикрепил на демонстрационный щит.

План города Пятигорска с окрестностями и обзорные карты Северного Кавказа и Закавказья.

— Самое главное, — тоже подойдя к картам, продолжал Чекменев, — захвачен важный «язык». И захвачен моими людьми, без ведома местного ГБ. Я уже распорядился послать за ним самолет. Часа через три-четыре буду иметь удовольствие с ним разговаривать. То есть мы здорово выигрываем во времени.

— Поговори, поговори… — Олег Константинович тоже начал просчитывать в уме расклад. — Сразу же доложишь результаты.

— Тут еще один пикантный момент.

Самое интересное Чекменев приберег на десерт.

— Прежде всего, вчера вечером успешно завершена операция «Кулибин». Там же, в Пятигорске. Конструктор «Гнева Аллаха» изъят вместе со всей своей «кухней» и в настоящее время тоже этапируется в Москву. К вечеру, надеюсь, будет здесь. Я не хотел докладывать, пока не увижу его своими глазами. Но раз уж так вышло… Уверен, что захват города предпринят в целях его освобождения. Мы нечто подобное предвидели, почему и немедленно вывезли объект из Пятигорска, организовав соответствующую отвлекающую операцию. Она, очевидно, сработала. Но самое интересное даже не это. Опять отличился наш герой, Тарханов-Неверов…

И пересказал то, что успел услышать по телефону от самого Сергея.

— Надо же! — поразился князь. — Это какой-то особый талант — попадать в такие переделки.

— А главное — выходить из них с минимальными потерями и максимальным успехом. Сам жив, заложники освобождены, важный «язык» захвачен. Конечно, если бы юнкера не подоспели, все кончилось бы для него и для заложников куда печальнее.

— Так в этом и мастерство. Вовремя сориентировался, вызвал подмогу, продержался до ее прихода. И, как я понимаю, дезорганизовал негодяев настолько, что егеря освободили гостиницу почти без потерь, — возразил Олег Константинович. — Снова придется награждать. Как считаешь?

— Ежели вашей властью, так единственно Георгием, но теперь уже третьей степени. А к государственным его представлять нет никакого смысла. Поскольку сейчас он в некотором роде поручик Киже, фигуры не имеющий.

— Кардинал Ришелье и король Людовик своих верных слуг вообще исключительно деньгами и перстнями награждали, — усмехнулся в бороду регент.

— Ну, деньги, что деньги. Они у меня и так ребята не бедные последнее время.

— Будь по-твоему, Георгий так Георгий, хотя третий — это уже генеральская награда.

— Не будем формалистами. А если требуются прецеденты, так государь император Павел Первый капитан-лейтенанта Белли за взятие десантом Неаполя ордена Андрея Первозванного удостоил, положенного лишь коронованным и особо высокопоставленным особам.

— Да-да, помню. «Ты меня, Белли, удивил, так теперь я тебя удивлю». Так дела пойдут, он скоро полным кавалером станет… Однако лучше бы таких возможностей ему больше не представлялось. Раз повезло, два повезло… Мне живые герои нужны!

Князь, внезапно задумавшись, отошел к окну. Наполовину сгоревшую сигару он подносил к губам так часто и затягивался так глубоко, будто это была обычная сигарета.

— Хотя вообще-то, — не оборачиваясь, заговорил он, — полковник Тарханов не только креста не заработал, а приличную ссылку как минимум, будь я самодержавным правителем.

— То есть? — осторожно поинтересовался Чекменев.

— Так сам посуди — что толку нам от его геройских подвигов? Прямо Козьма Крючков времен войны четырнадцатого года. Ну, убил он десяток немцев пикой и шашкой, так потом немецкая пропаганда четыре года своих граждан ужасами вторжения русских казаков пугала. И немало в том преуспела. Задумайтесь, генерал.

— Уже задумался, — кивнул Чекменев, начиная понимать ход княжеской мысли.

— Если бы местные бандиты или турецкий десант, какая разница, захватили Пятигорск, а то и весь район Кавминвод по-настоящему, да потом правительственные войска штурмовали его дня три, а я бы успел за это время кое с кем договориться, выбросить гвардейский корпус к Владикавказу якобы для прикрытия границ в условиях иностранной агрессии, сопряженной с внутренним мятежом! Через месяц бы смог назначить тебя, скажем, наместником Кавказа. Со ставкой в Тифлисе и соответствующим парламентским кризисом в Петрограде. Как?

— Хорошо, Ваше Императорское Высочество. А это нам надо? Грубовато, на мой взгляд. И — торопливо.

Великий князь смотрел на «ближнего боярина» с усмешкой сквозь бороду. Намекая, что он все равно умнее.

— Значит, оставляем все как есть? Тарханову — орден, а нам что?

— Именно так. Тарханову орден, нам политический навар. Пусть на Кавказе происходит все, как происходит, а я ближе к ужину доложу про наши местные дела.

— Доложишь, конечно, доложишь…

Князь подошел к карте, начал водить карандашом, не касаясь, впрочем, бумаги, между Трапезундом, Эрзерумом и берегом озера Ван. Прекрасная оборонительная позиция на южных границах России, опирающаяся на три первоклассные крепости и пятикилометровую в глубину полосу дотов, надолбов и колючей проволоки. Одна беда — и по Черному, и по Каспийскому морям свободно ее можно обойти хоть на фелюгах, хоть на подводных лодках и высадиться в любом месте, от Одессы до Астрахани. В чем смысл такой «госбезопасности»?

— И что говорят ваши информаторы и аналитики? Да я и без них знаю. Тренировочные лагеря и базы хранения боевой техники у исламистов, мечтающих о возвращении Ванского пашалыка[9] примерно здесь? — Князь ткнул острием карандаша в район Деярбакыра.

— И здесь, и там, и в любом другом конце света. Ваше Высочество, ну почему это вас так волнует? Да пусть, наконец, эта мировая война начнется сама собой, с любого направления, тогда у нас с вами хоть цель появится…

— Циник ты, Игорь, — с сожалением ответил князь, сломал в сильных пальцах карандаш и бросил его на пол. Его прадед Александр Третий Миротворец вообще умел разорвать пополам полную колоду карт и согнуть серебряный рубль. — А как могло бы здорово получиться! Воздушные десанты здесь, здесь и здесь. Черноморский флот атакует район Зонгулдака, Средиземноморский отряд может за сутки дойти до Мерсины. И — все. Большая часть текущих проблем была бы снята. Никто бы и не пикнул.

Лицо его приобрело мечтательное выражение.

Что ж, с точки зрения оперативного искусства такая операция не была бы слишком сложной и увенчалась бы успехом с минимально возможными потерями. А с точки зрения большой стратегии? Мы бы просто удлинили линию боевого соприкосновения с противником, ничего особенно не выиграв. Сухопутные границы никогда не могут быть обороняемы достаточно надежно. Вот если бы занять всю территорию Евразийского континента, повсеместно выйдя к береговой черте, тогда, может быть…

Но для этого нужно иметь примерно пятнадцатимиллионную кадровую армию. И кое-что еще.

Примерно так Чекменев князю и сказал.

— Вот уж и помечтать нельзя! А пока я, значит, должен ждать, пока вы…

— Совершенно верно. Вы не договорили, и правильно сделали. Когда (и если!) войне придется возникнуть, на то есть Генеральный штаб, правительство, союзы и коалиции. В общем, реалполитик. А пока я бы вам посоветовал заняться более насущными вещами.

— Ну, давай займемся, — одновременно с усталостью и облегчением ответил претендент на Российский престол.

Знал его Чекменев почти пятнадцать лет и все эти годы считал своим главным достоинством — вовремя догадываться, когда Олег Константинович говорит всерьез, а когда занимается «дипломатией».

Они, конечно, друзья, пусть не детства, а офицерской юности, и единомышленники, а все равно — должна же быть разница между простым смертным и коронованной особой. Совпал вовремя — ну и молодец. Нет — не взыщи.

Это даже к самым лучшим начальникам относится.

— По официальным каналам информация о захвате города еще не проходила?

— До нас, как видите, пока не дошла. А в военном министерстве и в правительстве — не знаю. Ежели обычным порядком — из Ставрополя в округ, оттуда в столицу, так примерно сейчас и должна дойти. Оперативная, я имею в виду, а так пока рапорты напишут все, кому положено, в общую докладную сведут, зашифруют, расшифруют — премьеру на стол не раньше чем к ночи попадет. А мы уже и пленного допросим, и от Тарханова объяснительную отберем. В темпе мы хорошо выигрываем…

— А журналисты?

— Там же вся связь с внешним миром отрублена была. Только вот сейчас и включилась, когда Тарханов позвонил. Думаю, что в ближайшие минуты по радио и дальновидению что-то пойдет.

— Меня вот удивляет, как это за полдня никто из местных жителей из города не выбрался, тревогу не поднял. Там до Минеральных Вод, до Ессентуков за час пешком добежать можно…

— Не могу сказать. Не располагаю информацией. Может, желающих рисковать головой не нашлось, а может, и нашлись, да выходы из города хорошо перекрыты. Связь-то всех видов они обрубили грамотно. Очевидно, имели в городе разветвленную сеть. Мне вообще кажется, что произошло дикое совпадение по времени двух совершенно разных ситуаций. Захват города планировался независимо от нашей операции. Все было уже подготовлено, фигуранты расставлены по местам, предприняты меры по нейтрализации МГБ, полиции, гражданских властей, средств транспорта и связи. Дальней и ближней блокаде города. Но намечалось все не на сегодня, а на завтра-послезавтра. А тут Тарханов с Кедровым сработали. И у кого-то просто не выдержали нервы… Эх, пустили б меня туда, я бы плотненько поработал, — мечтательно закончил свою тираду Чекменев.

— Не пустят же, и нечего об этом говорить, — поморщился князь. — Скажи лучше, на повышенную готовность не пора Гвардию переводить?

— Не вижу необходимости. Батальон «печенегов» у меня всегда в полной боевой, а войска не стоит. Только гусей дразнить раньше времени.

Глава пятая

Экзамены за первый курс Академии оказались трудными даже для Ляхова, поднаторевшего за шесть лет университета в сдаче весьма мудреных медицинских наук.

Там он, случалось, ухитрялся за три дня и ночи пробежать тысячестраничный учебник биохимии или психиатрии, после чего получал вполне приличную оценку. Здесь такие фокусы тоже проходили, но лишь на сугубо теоретических дисциплинах, где можно было взять памятью и общей эрудицией. А в основном система подготовки дипломатов-разведчиков предполагала решение конкретных тактических и психологических вводных, дешифровка и переводы иностранных текстов без словаря, составление отчетов и рефератов на заранее неизвестную тему.

Потом еще месяц, проведенный в полевых учебно-тренировочных лагерях, и вот наконец-то у Вадима на руках выписка из приказа о переводе на следующий курс, отпускное свидетельство, положенные суточные, проездные, лечебные и прочие суммы.

Только теперь он ощутил себя совершенно свободным и почти счастливым. В отличие от нескольких неудачников, испытания не выдержавших и отчисленных в войска.

Сначала успех отпраздновали всем уцелевшим составом в ресторане с подходящим названием «Виктория». Кухня и интерьер понравились, почему и было решено отныне и впредь учредить традицию — «товарищеские обеды» по случаю радостных общекурсовых событий устраивать только здесь.

На следующий день, отоспавшись, забрав у портного свежепостроенный штатский костюм, он наконец-то разыскал Майю и пригласил ее отметить избавление от бездны премудрости, а также обсудить дальнейшие планы.

Для этой цели был избран слывший весьма респектабельным плавучий ресторан «Утеха».

В отличие от других москворецких «поплавков» он не стоял на вечном приколе у набережной, а совершал ежевечерне неторопливый шестичасовый круиз от Воробьевского моста до Звенигорода и обратно.

Хватит времени и поесть, и выпить, и потешить глаз окрестными пейзажами. Особенно если, как сегодня, ожидается полнолуние с заходом солнца в двадцать один час и восходом луны в 21.30.

Погоды этим летом в Москве стояли удивительно теплые, и Вадим заказал столик из самых дорогих, расположенный, выражаясь флотским языком, на шканцах, то есть в самом удобном и почетном месте корабля, на верхней палубе, между грот- и бизань-мачтами.

Здесь обдувал легкий ветерок, совершенно не достигали кухонные запахи, как во внутренних залах и кабинетах, и вид на московские набережные, а потом и на прибрежные леса и луга открывался великолепный.

Стилизованный под старину трехпалубный пароход деликатно дымил из высоких, начищенных медных труб, шлепал по воде плицами огромных гребных колес, выруливая на фарватер.

Заказ был Ляховым сделан заранее, закуски и напитки уже стояли на столе, огражденном с двух сторон полупрозрачными поляризованными экранами, заслонявшими и от нескромных взглядов соседей, и от почти горизонтальных лучей закатного солнца, глушащими чужие разговоры и не выпускающими за пределы оплаченного пространства собственные.

Музыка же струнного квартета, расположившегося на крыле кормового мостика, доносилась сюда беспрепятственно.

Что еще можно желать утомленному науками и службой офицеру, впервые после месяца разлуки встретившемуся со своей дамой? И глядящему на нее по этой причине жадно-восхищенным взглядом.

Майя выглядела великолепно, причем с минимальными собственными усилиями. Она принадлежала к тому типу женщин, которые умеют сохранять шарм и в турпоходе, и сразу после сауны. Кремы же, помады, тушь и прочая косметика используются лишь для создания желаемого в каждый конкретный момент эффекта.

Сейчас ей, как в один из первых вечеров их знакомства, вновь захотелось выглядеть очаровательной юной девушкой, может быть, впервые оказавшейся в столь роскошном и неизвестно еще, достаточно ли приличном заведении.

Естественно-розовые, возможно, и нецелованные еще губки, большие удивленные глаза, в глубине которых таится настороженность и тревога, едва-едва (словно с опаской, не слишком ли нескромно получится?) взбитые золотистые волосы. Неброские золотые сережки с изумрудами, кулончик на тонкой цепочке — скорпион с изумрудными глазами. Очень ей подходящий знак Зодиака. Перстень, внешне неброский, но наметанный глаз отметит и старинную работу, и то, что камень печатки тянет не меньше чем на десяток каратов.

И платье цвета недозрелого лимона, вроде бы простого покроя, ненавязчиво подчеркивающее и обозначающее все, что нужно.

«Схема — девушка из хорошей семьи в день помолвки, — прикинул Вадим, вспоминая знания, полученные на одном из спецкурсов. — Кто ее не знает, непременно должен купиться».

Сам-то он тоже в свое время поймался, пусть и на другой, но тоже тщательно продуманный образ, и теперь эта девушка владеет его вниманием в гораздо большей мере, чем следовало бы.

Нормальные отношения с Еленой были гораздо логичнее, а вот не вышло. Не вышло в первый раз, не вышло и во второй. Не так давно он получил от нее спокойное, хорошее письмо, где она благодарила его за все, что Ляхов для нее сделал и в личном, и в финансовом смысле, и что ей очень жаль терять не только его, но и всех его друзей, которые успели стать и ее друзьями. И все-таки…

«Может быть, когда там кончится война, я поеду в Аргентину, постараюсь найти место гибели Владислава, поставить ему памятник, если получится. А пока возвращаюсь в Петроград. Буду рада увидеть тебя. Желаю счастья».

Грустно было читать это, и одновременно он ощутил некоторое облегчение.

Пожалуй, и правда не стоит возвращаться по следам своим.

Зато с Майей ему было если и не просто, то всегда интересно.

Вот и сейчас.

— Я рада, что наконец нас никто не потревожит и при всем желании ты отсюда никуда не сбежишь до конца плавания, — сообщила девушка, ласково улыбаясь.

Возникший ниоткуда официант ровно секунду назад наполнил ее бокал шампанским и вопросительно посмотрел на Ляхова. Тот указал взглядом на графин с маслянистым, желтоватым хересом. Прогулка ожидается долгая, начинать сразу с водки неуместно по многим причинам.

— А что, опасения были? — в той же тональности спросил Вадим. Коснулся краем своего бочкообразного бокала ее — тонкого и высокого. — Ну, со свиданьицем!

— С ним. Не только были, но и остаются. Неужели за месяц не было возможности хоть на вечер выбраться ко мне?

— Верь не верь, а ведь и не было. Я сам поначалу удивлялся, Академия, офицеры высоких рангов, а дисциплинка строже, чем в Экспедиционном корпусе. В первый же развод было объявлено, что и самовольная отлучка, и употребление спиртных напитков относятся к позиции «Ворон», влекущей за собой немедленное отчисление со сборов с последующим увольнением.

— Неужели? Бедненький ты мой. И как?

— Один подзалетел, — лаконично ответил Ляхов. Рассказывать о том, как, уже после изгнания нерасчетливо нарушившего приказ товарища, они все же единожды распили, по неотложному поводу, бутылку в палатке, после отбоя, в темноте и под одеялами, а потом закапывали пустую посудину в вырытой штыком ямке под деревянным настилом, не хотелось. Было тут нечто унизительное для офицерской чести.

Вместо этого он поведал ей, что курсовое начальство, не вполне уверенное в истинности афоризма Бэкона «Знание само по себе есть сила», увлеченно заставляло эту самую силу и выносливость усиленно развивать. Ярко и доходчиво рассказал о ежеутренней пробежке по штурмовой полосе длиной в пятнадцать километров, где сверхсрочные фельдфебели из роты организации учебного процесса их гоняли, будто первогодков морской пехоты. О тренировках по всем видам рукопашного боя. О том, как после обеда из солдатского котла «военных аристократов», «мозг Гвардии», посылали на стрельбище, где мучили «большим стандартом»[10], или на манеж для верховой езды. И лишь перед ужином, будто вдруг вспомнив, с кем имеют дело, устраивали семинары на высоком, геополитическом, можно сказать, уровне.

— Зато ты поздоровел, загорел, стал еще интереснее, — сообщила Майя и погладила Вадима по руке. Ему показалось — искренне.

Больше всего Ляхову хотелось сейчас полностью отключиться от всего прошлого и будущего, на самом деле посвятить шесть часов прогулки наслаждению ужином, природой, общению с прекрасным и невинным во всех смыслах существом.

Так не выйдет же. Не та партнерша и не тот расклад.

И не ошибся, конечно.

Разумеется, поговорили они и на приличествующие любовной встрече темы. Им было о чем поговорить. Майя намекала, что, если Вадим пригласит ее провести пару недель, исключительно вдвоем, в путешествии, скажем, на юг Франции или, на худой конец, в Крым, она не станет отказываться слишком настойчиво.

Ляхова подобная перспектива в принципе устраивала, слишком уж он соскучился по женскому обществу, но несколько беспокоила мысль, не придется ли сразу после этого — под венец? Если ей очень захочется, отвертеться будет совсем непросто. Поэтому он старался отвечать уклончиво, в том смысле, что, конечно, идея восхитительная, но сначала нужно ее обдумать поосновательнее, на свежую голову.

Мимо проплывали башни окраинных небоскребов с зимними садами на крышах. Верхние их этажи еще сверкали алыми бликами закатного солнца, а нижние уже растворялись в сумерках.

А потом пошли мачтовые сосны, вышедшие вплотную к береговому обрыву. Запахи нагретой летним жаром смолы нахлынули на палубу ресторан-парохода, медовых трав, разожженных на недалеких дачах костров.

— Горячее не прикажете подавать? — вновь возник в проходе официант в белой робе корабельного стюарда и капитанской фуражке.

— Избавьте, — отмахнулся Ляхов. — Еще и закуски не съели. Развернемся на обратный курс, тогда и подадите.

А до разворота было еще полных два часа.

На все времени хватит.

«Ну, давай, моя дорогая, давай. Ты ж наверняка за месяц поднакопила эмоций и информации и не только о поездке на воды думала».

Эмоции Майя решила оставить до более подходящего времени, а к информации перешла немедленно.

— Папаша мой долго размышлял о твоей задачке. Ну, которая нам поначалу показалась вполне бессмысленной.

Ляхов ждал, что эта тема возникнет. Только — несколько позже. А задачка действительно была интересная. Насчет единственно приемлемой для России формы государственного устройства, сочетающей достоинства всех ранее существовавших режимов, но лишенной их недостатков. И о практических путях достижения этой, по определению, недостижимой цели.

— И что?

— Ему показалось, что ты не просто его эпатировал, а на самом деле знаешь нечто очень важное.

— Для кого? — изобразил наивность Ляхов.

— Для нас.

— В смысле — для государственной прокуратуры? Нет, в эти игры я не играю…

— Да что ж ты за такой невозможный человек! — Майя чуть не швырнула бутерброд с икрой ему в лицо. По крайней мере, такое желание выражение ее глаз продемонстрировало. Но, наверное, воспитание не позволило реализовать душевное движение. — Для нас! Для отца, для меня, для тебя…

— А я при чем?

Пожалуй, он переиграл.

Майя вскочила, оглянулась по сторонам, будто не зная, куда бежать. Был бы это городской ресторан, выскочила бы на улицу и бросилась в первое попавшееся такси. Но бутылочно-зеленая речная вода за бортом к прыжку через леера не располагала.

Постукивая каблучками, походкой, которая мгновенно притянула взгляды абсолютно всех сидевших за окрестными столиками мужчин, даже тех, кому гримаски спутниц не сулили ничего хорошего в ближайшем будущем, девушка дошла до кормового фальшборта, облокотилась на него локтями, замерла в позе немого отчаяния.

При этом край платья сзади у нее приподнялся таким образом, что только неимоверное волевое усилие удерживало сильный пол от желания немедленно завязать шнурок на туфлях, к примеру, или уронить зажигалку и поднять ее, воровато косясь в известном направлении.

«Ладно, девушка, поиграйте, воля ваша», — подумал Ляхов, наконец-то избавленный от необходимости соблюдать светский тон, прихлебывая винцо, и налил себе хорошую рюмку водки.

Слава богу, он сейчас Майе нужнее, чем наоборот.

Честно говоря, ему не очень хотелось именно сейчас валять дурака, проводя над ней психологические опыты. Она ведь в самом деле волновала его как женщина, и мысль о том, что вот две дюжины мужиков сейчас пускают слюни, пялясь на ее ножки, а к ней домой сегодня вечером поедет все-таки он, — радовала.

Так вольно же тебе, милая, изображать из себя Мату Хари именно сейчас!

Конечно, господин государственный прокурор Бельский был заинтригован еще в день их первой встречи. И странной способностью Вадима с первого взгляда определять степень искренности собеседника, его интеллектуальный уровень и эмоциональный настрой. И его намеками и полунамеками на то, что знает, как сформировать в России новую касту сверхнадежных и сверхкомпетентных управленцев. Тем, наконец, что не понимал Василий Кириллович причину, по которой безвестный офицер был вдруг приближен к высочайшей особе.

То есть, короче говоря, надеялся прокурор лично и через посредство дочери разобраться во всем происходящем. А там и определиться — следует ли употребить власть для пресечения зреющего противоправительственного умысла или, напротив, вовремя оказаться на стороне, которая способна предложить ему нечто большее, чем не слишком уже далекий и не очень жирный пенсион.

А тут кандидат в зятья вдруг исчез на два месяца из поля зрения, оставив после себя недоумение и тревогу. Потерял, похоже, темп господин Бельский за время отсутствия Ляхова, любопытство его томит, и не только любопытство, наверное, раз его доченька так гонит лошадей.

В интуиции прокурору, конечно, не откажешь. Аппаратик доктора Максима Николаевича, названный «верископом», долженствующий обеспечить проведение придуманной лично Ляховым «кадровой революции», уже в апреле работал достаточно убедительно, а с тех пор был значительно усовершенствован. И мог быть запущен в серию хоть завтра.

Но тем не менее, понимая причины поведения подруги, Вадим так просто прощать не хотел. Хоть из приличия могла бы посвятить сегодняшний вечер и ночь исключительно интимному общению.

Как любили говорить в полку — война войной, а обед по расписанию. Так сейчас все происходит с точностью до наоборот.

Окликать Майю или подходить к ней, чтобы погладить по плечику, он не стал. Пусть полюбуется кильватерной струей. Не вредно. Не океан за бортом, но все же приятное для глаз и успокаивающее нервы зрелище…

Разумеется, через несколько минут она вернулась. А куда деваться?

Села за стол как ни в чем не бывало.

— Извиняться будешь?

— Буду, — с готовностью кивнул Ляхов. — И даже — уже. Простите дурака. Одик-с в казармах, тонкое обращение стал забывать. Примите уверения и все такое прочее…

Со снисходительной улыбкой она досмотрела до конца процесс посыпания головы пеплом. Положила тонкую ладошку поверх его руки.

И, в полном соответствии с уже проведенным Вадимом анализом партии, начала объяснять, что отец очень ответственно относится к своей должности, но в то же время считает, что служит не какому-то конкретному правительству и даже не существующему государственному устройству, а России в широком смысле.

Что нынешнее положение полковника Половцева (его настоящей фамилии она так до сих пор и не знала), круг его общения, личное знакомство с князем, как бы он от него ни открещивался, и другие привходящие обстоятельства заставляют предположить, что тогдашние слова отнюдь не случайность и не шутка даже.

Что при определенных обстоятельствах Василий Кириллович мог бы взглянуть на вещи несколько шире, чем предполагает должность и даже нынешние убеждения. Но хотел бы принимать решения с большим знанием дела.

— Что ты имел в виду, говоря об иной схеме власти? Если еще точнее, каким таким секретом ты владеешь, чтобы заявлять, что иная система власти возможна и будет намного эффективнее, чем любая другая. Отец так понял, что это дело уже чуть ли не в стадии практической реализации.

— Поверили, значит? — осведомился Вадим, подливая в бокалы вино. Рюмка водки поверх хереса принесла как раз нужное состояние духа. Еще не пьян, но кураж поднялся значительно.

— Не набивайся на комплименты. Что ты мужчина и собой недурен, и умом не обделен, сам знаешь, не хуже меня. В одночасье задурил бедной девушке голову и сорвал цветок невинности! Ладно, ладно, не буду больше! Нет, Вадим, если без шуток… Кто бы стал с тобой дружить и общаться, если бы… Дураков и болтунов не награждают крестами и не берут из провинциальных гарнизонов в Гвардию и в Академию. Так что…

— Спасибо, тронут. Ну, если предположить, что мы сейчас продолжаем тему одного из наших академических семинаров… Только не смешно ли выйдет? С девушкой за ресторанным столиком, на фоне изумительной природы — и доклад о грядущих судьбах государства Российского?

— Отчего бы и нет? Если девушка не столь глупа, чтобы интересоваться только светскими сплетнями, сравнительными достоинствами и статями возможных женихов, ценами на тряпки. А о чем ты предпочел бы со мной говорить? О нежных чувствах, которые я в тебе пробуждаю? О размерах моего приданого? Можем и об этом поговорить, только несколько позже. Согласен?

— Нет, ну можно еще о литературе, о живописи. Я даже несколько стихов наизусть помню. Как это там? «Я пригвожден к трактирной стойке, я пьян давно, мне все равно, а счастие мое на тройке в сребристый дым унесено…»

— Великолепно. Блок. В кружке чтецов-декламаторов занимался? Потом выгнали или сам бросил?

Ляхов изобразил смущение.

— Так что, милый, давай все-таки поговорим о том, что у тебя лучше получается.

— Ну, если ты так считаешь… А то я еще про живопись знаю. Недавно каталог выставки «Адольф Гитлер и его время» пролистал. Очень впечатляющие батальные полотна времен мировой войны. Не первого ряда художник, конечно, но есть в нем некая талантливая сумасшедшинка. Навроде Чюрлёниса…

Майя слушала его, наклонив голову, совершенно с тем выражением, что подходит для иллюстрации поговорки «Мели, Емеля…». И не перебивала.

Пришлось ему таки смолкнуть на полуслове, чтобы не заиграться в очередной раз. Ссориться с девушкой он решительно не хотел. И перейти к вполне серьезному тону.

Предварительно попросив Майю, чтобы она его какое-то время не перебивала, даже если возникнут вопросы. Лекция так лекция.

«Ты этого хотел, Жорж Данден!»

И начал вкратце пересказывать ей тезисы доклада одного из аналитиков «Пересвета», доктора философии и одновременно полковника Ивана Зернова.

— Как известно, в последние два века в цивилизованных странах конкурируют между собой только демократия и монархия. После мировой войны и большевистского переворота на монархию навесили массу ярлыков: отжившая форма власти, отсутствие свободы, произвол, мракобесие и тому подобное. Причем подлинной критики монархии, в нашем случае — русского самодержавия как такового, нигде и никогда не было. На самом же деле… Начнем с общеизвестного, но замалчиваемого.

Что есть монарх? Он обладает всей полнотой власти в государстве и осуществляет ее по единоличному усмотрению. Он принимает решающее участие в законодательстве, управлении и правосудии. Права его наследственны и длятся пожизненно. Царю не нужно думать, что его могут свергнуть. В этом отличие монархии от тирании.

Царя с раннего детства воспитывают лучшие учителя, готовя к государственному правлению. За его спиной — опыт отцов и дедов с их достижениями и ошибками. Монарх последователен, ибо продолжает дела своих предшественников, не претендуя на сиюминутный успех в предвидении грядущих через четыре года выборов. Царя не заботят деньги и награды. Деньги ему не нужны, а наградами распоряжается он сам. Для государства монархия дешевле демократии, хотя бы за счет экономии на бесконечных и бессмысленных выборах. По идее, царь всегда мудрее, опытнее, дальновиднее любого выборного лидера, поскольку мыслит категориями эпох, а не парламентских сроков.

Монарх не имеет над собой высшего властного органа и не отвечает ни перед кем из подданных за свои действия, он повинуется только правовым нормам, которые сам утвердил. Значит, ему нет нужды их нарушать. В случае необходимости он может их изменить в том же узаконенном порядке. Следовательно, монархия царствует лишь тогда, когда все жизненные явления подчинены этике.

Далее, в отличие от демократии, монархическое сознание исходит из того, что люди от природы не равны между собой по причине воспитания, способностей, наследственности, отсюда вывод: высшая справедливость требует различного к ним отношения. И далее — примат индивидуального подхода к каждому человеку, а не обезличивающее «равенство».

Еще одна деталь — власть монарха есть не право, а обязанность, которая и наделяет его верховными правами. Соответственно, это распространяется и на подданных. Подданный в монархии имеет больше, чем политические права, он имеет политические обязанности.

Кроме того, очевидно, что в «правовом государстве» закон никогда не может предусмотреть всех ухищрений человеческого поведения, а в монархическом государстве воля государя, вера в него подданных поддерживает сознание, что высшая правда выше закона. Народ обращается к государю, когда требования законов расходятся с жизненными реалиями и царская прерогатива — решать дела по закону нравственному.

И в то же время царь, как единоличный представитель верховной власти, не в состоянии исполнять государственные функции в полном объеме. Он должен привлекать к управлению людей наиболее способных и подготовленных, отличающихся обостренными чувствами чести и долга. Перед народом и монархом. Их принято называть аристократией. Аристократия в случае необходимости призвана компенсировать личные недостатки монарха, ибо в ее составе всегда можно найти людей способнее самого царя, но отнюдь не претендующих, на этом основании, на право сменить его на престоле.

В монархии человек обладает обостренным чувством собственного достоинства и чести, легко принимает идею ранга, так как и ранг монарха, и ранг других людей измеряются одинаковыми критериями…

Верность монарху, исходящая из основ монархического сознания, принятая добровольно и невынуждаемо, и есть истинная свобода…

Майе хватило терпения и выдержки дослушать Вадима до конца. Только с мимикой ей не всегда удавалось совладать.

Ляхов замолчал, промочил горло вином.

— Спасибо за интересную лекцию. Вижу, тема тебя волнует и продумал ты ее глубоко. И, наверное, свой выбор сделал. Так? — спросила Майя совершенно серьезно.

Он пожал плечами.

— Чисто теоретически мне на данные положения нечего возразить. Кроме того, нарисованная картинка выглядит привлекательно и в эстетическом плане. А что касается практики… Я уже говорил твоему отцу, переворотов мы не затеваем.

— Но теория отработана, чего уж скромничать. Из одной только любви к философии десятки серьезных людей не стали бы время тратить. Считай, что меня ты тоже убедил. Только вот хотелось бы узнать одно-единственное. Если Великого князя я еще могу представить себе рыцарем без страха и упрека, в духе твоего учения, где ты собираешься взять аристократов? Таких, как ты их тут разрисовал?

— А чем плохи хотя бы мы с Неверовым? — сказано было явно с эпатажной интонацией, но Майя и это приняла серьезно. Она вообще была настроена сегодня на серьезный разговор.

— Вы — неплохи. На роль верных величеству мелких баронов вполне годитесь. Замок или поместье в награду за труды, дружинка не слишком большая, с которой всегда явитесь по первому зову. Но ведь ни министрами, ни командующими армиями вас не сделают. Все равно таким, как ты, дорогу перебегут и более наглые, и более беспринципные…

— А вдруг да нет? Вдруг на те посты попадут как раз те, кто нужен, и по способностям, и по вере? Знаешь девиз ордена Святого Владимира — «Польза, честь и слава!»?

Умная Майя, которая все больше и больше ассоциировалась у него с миледи де Винтер в исполнении Милен Демонжо, из памятного только истинным любителям кино фильма шестидесятых годов прошлого века, ответила, мило улыбаясь:

— Опять к тому же и вернулись. Осталось выяснить, есть ли такой способ на самом деле, в чем он заключается и знаешь ли его ты?

Ляхов, медленно дотянув сигарету до середины, положил ее на край пепельницы. И сказал, практически не двигая губами:

— Вон там, сзади, справа от тебя, сидит парень. Что-то мне он сильно не нравится. Не оборачивайся.

И громко:

— Пойдем потанцуем. Музыка уж больно…

Музыка и вправду была хорошая.

Не нынешняя, атональная и неприятно рвущаяся в самых неподходящих местах, а грамотно аранжированное для исполнения скрипками, альтом и виолончелью танго в аргентинском стиле. Снова, совсем не к месту, Вадиму вспомнилась Елена.

На площадке между кормовой рубкой и капитанским мостиком уже танцевали до десятка пар. Среди них очень легко было затеряться от враждебных глаз, а тем более — ушей.

— О чем ты? — спросила Майя, исполняя положенные танцем движения. — Что тебя так взволновало? Или — напугало?

— Парень, — повторил Ляхов. — С двумя девицами. За столиком, единственным, откуда можно наблюдать за нашим. Я слегка повернулся и поймал его взгляд. Смотрел он до чрезвычайности неприятно. Я только не успел уловить, на тебя или на меня. Если это не твой бывший любовник, то как бы не…

Сказать — «наемный убийца» он воздержался. Чтобы не выглядеть параноиком. Скоро уже исполнится год, как уехали они из Израиля, однако слов Розенцвейга о врагах, которые могут идти по следу годами, чтобы в конце концов отомстить, забыть не получалось. Да и зачем их забывать? Не в Израиле, а в Москве весной пытались их захватить или убить лжеполицейские. И даже не один раз.

Лицо, а особенно глаза, парня ему и вправду не понравилось. Ну не смотрят так на незнакомых людей, случайно оказавшихся за соседним столиком. Чтобы оценить его взгляд, хватало Вадиму и профессионального, и жизненного опыта.

Непонимающему так с ходу не объяснишь, но взгляд, на который он наткнулся мельком, был взглядом человека, уже готового на преступление, но колеблющегося на некоей неуловимой грани. Чтобы сделать решающий шаг, ему недостает только толчка. Внутреннего или внешнего.

С подаренным Розенцвейгом пистолетом Вадим не расставался почти никогда. С одной стороны, как со средством самообороны, с другой — как с сувениром и наградой, с третьей же — как со своеобразной «пайцзой» батыевских времен. Если что, сказал ему в Хайфе майор, найди хоть в Израиле, хоть где любого авторитетного еврея, покажи табличку на рукоятке, и он тебе поможет. Проверить, так ли это, пока не довелось, но сама надежда на шанс успокаивала. Как наличие в полете парашюта.

Но сейчас-то чем пистолет ему поможет? Стрелять первым нет никаких оснований, а вторым — можно и не успеть. Вот если бы этот парень хоть немного походил на авторитетного еврея…

— Да что ты, Вадим? У меня — и вдруг такой любовник? Пусть даже и бывший. Но мне кажется, я его раньше видела… Дай-ка еще взгляну.

Майя легко взлетела по трапу на мостик, где стоял, облокотившись о леера, один из настоящих офицеров парохода. Ресторан-то он ресторан, но раз плывет по реке своим ходом, значит, кроме поваров и официантов, нуждается и в судоводителях с соответствующим дипломом.

— Простите, капитан, — нежно помурлыкала Майя, — не одолжите ли мне буквально на минутку ваш бинокль.

Отказать такой девушке штурман не мог.

Мельком поднеся к глазам окуляры, она еще раз улыбнулась.

— Спасибо, капитан. Премного вам обязана. — И так же грациозно спустилась вниз, оставив речника очарованным и слегка недоумевающим.

— Точно. Это же один из отцовских сотрудников. Сидит в общем кабинете на втором этаже. Аналитический сектор, кажется.

— Не мог отец послать его присматривать за тобой или прикрывать?

— От чего? От тебя? Смешно. Да и другие люди для таких целей используются. Ты там у себя не переучился? Ну, взгляд… Может, ему одна из девушек что-то такое сказала… Вот он и готов всех вокруг поубивать, фигурально выражаясь.

Умом Вадим понимал, что объяснение Майи ближе к истине, чем его ощущение опасности. Маловероятно также, чтобы на роль убийцы или простого филера выбрали сотрудника государственного прокурора и чтобы сел он буквально за соседний столик. И сам по себе пароход-ресторан не лучшее место для убийства или похищения…

Хотя это еще как сказать!

Как раз потенциальной жертве сбежать отсюда некуда, даже если почует опасность, разве только действительно за борт. Кстати, за борт можно отправить и тело, сунув в укромном уголке шило под ребро. А если не убивать, так оглушить, связать и переправить на вовремя подошедший катер. А укромных уголков на корабле сколько угодно…

И что теперь делать? Жаль, что Тарханова рядом нет, этот бы помог и советом, и делом.

На мгновение отвернувшись, он сунул руку под пиджак и сдвинул предохранитель «адлера».

— Слушай, а вдруг он просто в тебя тайно влюблен или даже не влюблен, а имел виды на дочку начальника, а тут застал тебя с кавалером, к которому ты явно относишься с обожанием, и воспылали в нем эмоции Яго? Имеется масса подобных примеров.

За наглость Ляхов был наказан чувствительным щипком. Однако для всех окружающих держалась Майя по-прежнему как и положено воспитанной и скромной девушке.

— Это было бы лучше всего, да?

— Пожалуй…

Тьфу ты, черт! Действительно, что с ним? Простейшие вещи стал забывать. У него же в кармане лежит замаскированный под пачку сигарет «Дюбек крепкий» радиотелефон оперативной связи, выданный ему в штабе Тарханова перед операцией «Клинок»[11]. По делу пользоваться им пока не пришлось ни разу, но согласно инструкции, выходя из дома, всегда брал аппарат с собой.

Музыка смолкла, Вадим потянул Майю за руку в тень высокой и толстой трубы. Здесь вдоль планширя стояли деревянные скамейки, по-морскому — банки, на которых танцующие могли передохнуть.

— Твой отец где сейчас может находиться?

— Скорее всего — дома, в смысле — на даче. Обычно он на службе допоздна не засиживается.

— Номер телефона помнишь?

— Конечно, а в чем дело? Ты ему звонить собрался? Откуда, интересно?

— Говори номер…

Он нажал на пачку два раза в известном месте, поднес ее к лицу, будто пытаясь прочесть название при слабом свете.

— «Печенег три, дежурный, — услышал он тихий, но отчетливый голос. — Говорите, семнадцатый».

«Семнадцатый» — это был присвоенный «Половцеву» позывной.

— Мое место вы фиксируете? — спросил Вадим.

— Минутку, — очевидно, дежурный сверялся с каким-то справочным устройством или пеленгатором. — Да, место установлено. Требуется помощь?

— Пока нет, но вскоре, возможно. Вы можете переключить меня на городской номер телефона?

— Конечно, называйте.

Он продиктовал номер прокурора Бельского, понимая, что на той стороне немедленно выяснят, кому он принадлежит. Беды в этом Ляхов не видел, поскольку давно уже сообщил Тарханову о своем знакомстве. А значит, об этом наверняка знали все, кому положено.

Внутри пачки щелкнуло, и без всякого гудка через несколько секунд раздался узнаваемый, густой голос Василия Кирилловича:

— Я вас слушаю…

Он протянул прибор Майе, которая наблюдала за происходящим с искренним недоумением. Да и сам Вадим удивлялся, до чего далеко шагнула спецтехника. Простым смертным, даже таким высокопоставленным, как государственный прокурор, чтобы переговорить, требуются массивные телефонные аппараты, связанные друг с другом через станции тысячами проводов, или радиостанции, нуждающиеся в батареях, антеннах, настройке, постоянно включенные на прием-передачу или работающие по согласованным графикам связи.

А тут нажал неприметную кнопочку на помещающейся в ладони сигаретной пачке — и говори!

— Скажи, где ты и что происходит… Спроси…

Майя отмахнулась, мол, сама знаю.

— Папа, это я, мы с Милой, плывем на пароходе по Москве-реке, тут такое дело…

— На пароходе? А откуда звонишь?

— Неважно, потом. Слушай внимательно.

Она четко и кратко, что обычно не слишком свойственно красивым женщинам и достигается лишь соответствующей служебной подготовкой, изложила отцу обстановку.

— Нет, я никого не посылал. Мой сотрудник, говоришь? Где помещается? Опиши. А, это, наверное, Герасимов. Нет, в его обязанности это никак не входит. Ерунда. Скорее всего, просто отдыхает. Совпадение. Бывает. Но… Знаешь, а ты прямо подойди к нему и от моего имени попроси помощи. Да-да, помощи. Тебе показалось, что за вами следят подозрительные люди, ткни пальцем в любых и попроси поддержать, если что…

— Спасибо, папа, мы разберемся…

Похоже, тревога передалась и прокурору. Просто потому, что его обычно самостоятельная и уверенная в себе дочь вдруг сочла необходимым обратиться к нему, вдобавок — совершенно непонятным способом.

— Если хочешь, я сейчас перезвоню в Звенигород, распоряжусь, чтобы вас там встретили на причале и отвезли в Москву…

— Не надо, папа, мы разберемся, — повторила она.

— Но ты мне обязательно позвони, когда в Москву вернешься, или приезжайте прямо сюда. Поговорим…

— Обязательно, папа…

Не зная, как отключиться, протянула «Дюбек» Ляхову.

Он снова нажал кнопку.

— Поговорили? — спросил дежурный.

— Спасибо. Тут небольшая проблема. Я оставляю аппарат включенным, Стрельников сказал, что…

— Разумеется.

— А на причале у Воробьевых можно организовать прикрытие?

— Можно и раньше. Какого уровня?

— Тогда — в Звенигороде. Пока что я обнаружил троих внушающих подозрение людей. Но их может быть и больше…

Ляхов вышел из связи, но прибор продолжал работать, передавая на КП отряда «Печенег» звуковую картинку происходящего в радиусе десяти метров и постоянный пеленг места.

Правда, теперь там будут слышать и все, о чем они будут разговаривать с Майей. Не слишком приятно, вечер, считай, испорчен, но, с другой стороны… Тарханов, Чекменев, Розенцвейг, а в особенности — события минувшей зимы сумели внушить Ляхову понимание серьезности происходящего. С ним в частности и в мире вообще.

По крайней мере, если даже сейчас должно что-то нехорошее случиться, товарищи будут знать, что именно, и примут нужные меры.

Если же не случится ничего — сочтем происшедшее разумной перестраховкой. На войне как на войне.

На минутку отключив прибор, предупредил Майю, что теперь их будут слушать постоянно, по крайней мере — пока обстановка не прояснится, и следует ограничиваться самыми нейтральными темами.

— Что это за устройство все-таки и с кем ты говорил?

— Радиостанция нового типа. А там — мои друзья. И хватит об этом. Советом отца воспользуешься?

— Почему нет? Не самый глупый совет.

— Но и не самый умный, хотя и наиболее безопасный.

Вадим уже успел прокрутить в голове несколько сценариев. Естественно, если сейчас подсесть к Герасимову, завязать с ним дружелюбный разговор, выпить вместе и ни под каким предлогом не вставать из-за столика, свободно можно дотянуть до приезда опергруппы.

А что потом? Подозрения и останутся подозрениями, предъявить будет нечего. Конечно, в будущем что-нибудь возможно, и удастся раскопать в биографии господина Герасимова. А возможно, и нет.

Поспешная же эвакуация с парохода в сопровождении охраны непременно насторожит прокурорского помощника, и он тоже получит время и повод скрыться с концами. А сообщники просто затаятся. Рядом с прокурором и всеми государственными тайнами. Да и их с Майей в покое не оставят, будут ждать очередного случая.

Гораздо грамотнее — не дергаться и не высовываться. Позволить неприятелю сделать ход, который исключит все сомнения. В этом случае, правда, Ляхов рискует не только собой, но и Майей. Которая, впрочем, не девочка неразумная, а тоже разведчица и контрразведчица в одном лице. Профессиональный риск для нее входит в условия игры.

Так он ей и сказал.

— Значит, все же считаешь?.. — теперь уже без намека на улыбку спросила девушка.

— Процентов на семьдесят уверен. Физиогномика плюс интуиция.

— Тогда действуй. Послушай, а если совместить? Оба сценария.

— Поясни, — попросил Ляхов, хотя уже уловил ее замысел. Но пусть уточнит, понятнее станет, насколько она сама четко свой план представляет. Если нет — таких дров наломать можно.

Они вернулись к своему столику.

Прокурорский сотрудник Герасимов, перешедший в разряд подозреваемых, успешно продолжал веселиться со своими спутницами. Одна из них была вполне ничего, а вот другая…

Нельзя сказать, что выглядела она непристойно, но для человека со вкусом оказаться рядом с такой — нелегко. Среди москвичек, кстати, типаж распространенный — не то чтобы некрасивы, скорее антикрасивы. В то же время сами о себе крайне высокого мнения, богато одеваются и неумеренно красятся, «держат крутой понт», как говорили в детские годы Ляхова в лиговских переулках, и, что особенно поразительно, нередко ухитряются добиваться впечатляющих успехов в личной жизни.

Под предлогом посещения гальюна Ляхов, поручив Майе наблюдать за Герасимовым и его компанией, завернул в буфетную, нашел там своего официанта и, сопроводив просьбу мелкой купюрой, предложил ему налить в бутылку от лучшего коньяка крепкого чая. И подать на стол вместе с горячим через пять минут.

Вообще-то официант привык к просьбам обратного характера. Не раз и не два приходилось доливать в бутылки сухого вина чистого спирта. От такого коктейля малопьющие молодые девушки очень быстро доходят до нужной кондиции, а на пароходе достаточно кают, сдаваемых на рейс.

Ляхов свою прихоть объяснил тем, что по определенным причинам ему нужно продемонстрировать умение пить что угодно и сколько угодно, не пьянея.

— Графинчик же с водкой подайте настоящий…

Официант, о котором нашивка над карманом пиджака сообщала, что зовут его Владимир, посмотрел на клиента с уважением.

Вадим, дождавшись, когда тот, принеся заказанное, удалится, налил спецконьяк из хрустальной бутылки с гравированными золотыми журавлями, дорогущий даже по здешним меркам, не себе, а Майе, и в дальнейшем повторял это регулярно.

А по поводу той самой девушки он процитировал к случаю пришедшую на ум фразу: «Она была такая страшная, что на нее все оглядывались. Вот и он обернулся, что за черт, мол, ан уже поздно было».

Майя заливисто рассмеялась. Похоже, их услышали. На что Ляхов и рассчитывал. Играя в шахматы, он всегда любил рискованно обострять позицию.

Та, которой это касалось, наклонилась к соседке и сказала нечто такое, отчего та полыхнула на них взглядом, не уступающим первому, замеченному Ляховым, взгляду самого Герасимова.

«Да что ж это за люди такие, — подумал Вадим, — откуда столько неконтролируемой ярости? Вот бы кого на аппаратуре Максима прокрутить…»

— Не пора? — спросила Майя Ляхова.

Пожалуй, что и пора. До единственной пристани и одновременно поворотной точки маршрута остается меньше часа.

Майя, которая согласно сценарию не рассчитала силы, увлекшись коварным из-за своей мягкости напитком, сначала перестала соразмерять громкость и тональность голоса, потом ее потянуло на общение.

Попытка Вадима ввести ее в рамки приличий успехом не увенчалась. Скорее наоборот. Он попытался удержать девушку за руку, она вырвалась, произнесла что-то не совсем лестное в адрес кавалера, мешающего ей развлекаться, с блуждающей улыбкой не совсем верными шагами пересекла широкий проход и, качнувшись от якобы подбросивший пароход волны, почти что плюхнулась на свободный стул напротив Герасимова.

Не обращая внимания на удивленные взгляды, улыбнулась еще лучезарнее.

— А я вас знаю. Вы работаете у моего отца. И даже фамилию вашу, кажется, помню. Вы — Герасимов?

— Да, Майя Васильевна. Герасимов. Рад вас видеть…

Из его тона и выражения лица это отнюдь не следовало.

— Я тоже. Знаете, вы всегда были мне симпатичны. Удивительно, как это мы вместе попали на этот кораблик…

В общем, слова ее можно было при желании принять за истину. Герасимов действительно был парень видный. На определенный вкус, конечно.

Его только удивило, отчего это вдруг дочка начальника, по табели — чрезвычайно высокого по отношению к нему, чиновнику 8-го класса, ранга, вдруг так повела себя, находясь в компании собственного кавалера.

А Майя продолжала:

— Знаете, я думала, такая прогулка будет интересной, а она — невыносимо скучная. Давайте объединимся. Сдвинем столики, будем разговаривать, танцевать, песни попеть можно. Под гитару. На пароходе наверняка найдется. Шампанским я угощаю. Или коньяком. Вадим заказал изумительный коньяк. Познакомьте меня с вашими спутницами. Меня зовут Майя, — сообщила она девушкам, не дожидаясь представления и излучая предельное дружелюбие.

Тем волей-неволей тоже пришлось назваться. Та, что посимпатичнее, — Галина, ей подошла бы роль продавщицы дорогого магазина дамской конфекции. Вторая, даже выдавив улыбку, не попыталась скрыть злобного прищура.

— Саша, — сказала она, и прозвучало это почти как шипение кобры. У Майи по спине пробежали мурашки.

Господи, во что она влезла?!

И впервые не на словах, а от души признала правоту Вадима.

— А ваш спутник, он кто? — осторожно спросил Герасимов.

Майя пренебрежительно махнула рукой.

— Бывший одноклассник. Военным врачом служит. Приехал для соискания ученой степени.

Понизила голос до театрального шепота.

— Случайно встретились, решили вспомнить детство. А вышло скучно…

И степень ее опьянения, и мимика, и поведение отнюдь не позволяли усомниться в предельной искренности. Тем более что Герасимов наверняка был наслышан о взбалмошности Майи Васильевны.

И все же какие-то сомнения он испытывал, это чувствовалось. Если он честный человек, то ему просто не хочется нарушать атмосферу собственной компании ради сошедшей с нарезки прокурорской дочки. Да и возможных последствий опасается. По принципу — минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь.

Если же он действительно лелеет тайные замыслы, знает, кто такой Ляхов на самом деле, и задание имеет в отношении именно его, то явная ложь Майи непременно должна Герасимова насторожить. Впрочем, «полковник Половцев» совсем не обязан был раскрывать случайно встреченной знакомой свое истинное лицо.

В любом случае демарш девушки выбивает неприятеля из колеи, путает заранее согласованные сценарии, явно их нарушает. И, самое главное, дает Ляхову желанную фору.

После некоторых колебаний Герасимов сделал выбор:

— Что ж, будем рады. Только столики здесь сдвигать, по-моему, не принято. Позовите своего друга…

— Вадим, иди сюда! — тут же возопила Майя. — Это мои знакомые, приглашают.

Ляхов досадливо дернул плечом:

— Оставь людей в покое, Майя. Лучше сама вернись…

Должны были поверить внезапные знакомые, что он сейчас явно испытывает и неловкость, и более сильные чувства, кажется. Нет, ну, конечно, провинциал, вздумавший на свои солдатские деньги разок красиво кутнуть в Москве с одноклассницей, а сейчас увидевший, что начинается что-то не то.

— Да что ты, нас же приглашают, нам будут рады…

Вадим повторил свой жест, отвернулся к темной реке, где за грядой леса слабо светились огни какой-то деревни.

— Ну и как хочешь! А я тут посижу…

По-прежнему молча Ляхов налил себе половину фужера «коньяку» и залпом выпил.

Если все происходящее — плод его воображения, ничего страшного. Ну, расскажет чиновничек приятелям, как общался с наклюкавшейся Бельской-младшей, всех и делов. Глядишь, повысит свой статус.

Если нет — противник дезориентирован и какое-то время выиграно. Добраться бы до пристани…

А сейчас, пока Майя грузит внезапных знакомых своей агрессивной непосредственностью, есть некоторое время поразмышлять спокойно.

Ну, предположим, этот Герасимов и его бабенки — на самом деле враги, агенты «черного интернационала». Что тогда?

Они убедились, что расшифрованы, не в том смысле, что «объекты» догадались об их роли и задаче, а просто опознаны. Следовательно — или отказ от акции, или перевод ее в форсированную фазу. Убийство, похищение — неважно. Важно, что в ближайший час, даже раньше — непременно произойдет нечто.

И все равно Вадиму трудно было представить, что вот сейчас, на палубе мирного ресторана для небедных людей, начнется похожее на то, что случилось с Тархановым в Нью-Йорке или с ними двоими — на лесной подмосковной дороге, при встрече с лжеполицейскими. Стрельба, крики, кровь, трупы.

Зато он сейчас чувствовал себя спокойно. Нет, пожалуй, не спокойно, а уверенно. В очередной раз убедившись, что в хорошей армии ничего зря не делается.

В начале второй недели лагерных сборов один весьма много понимавший о себе слушатель спросил, воспользовавшись неформальной обстановкой, у курсового офицера, тоже принадлежавшего к высшему свету:

— Граф, но это же бессмысленно. Если уж мы с вами дослужились до нынешних чинов и положения, зачем нам это опять? Я тоже учился в Николаевском кавалерийском, и муштровали нас по полной программе. А теперь я, капитан, снова должен ползать под горящей проволокой и вспоминать приемы фехтования саперной лопаткой. К чему?

На что граф Вадбольский, светский тонняга[12], голубоглазый блондин с лицом театрального первого любовника, ответил весьма разумно:

— В вашем будущем арбатском кабинете это может и не понадобиться. Но вдруг мне, из соседнего кабинета, потребуется послать вас в войска с легендой командира роты стратегической разведки? Боюсь, как бы не пришлось после этого в салоне нашей общей знакомой Людмилы Леонидовны мне пить шампанское без вас.

Под дружный смех офицеров, кое-что в подобных делах понимающих, еретик признал свою неправоту.

Для Ляхова тот разговор приобрел именно сейчас особую актуальность. И он чувствовал, что год соответствующих тренировок не прошел даром.

И очень скоро полученные навыки могут пригодиться, поскольку он не только вслушивался в разговор за соседним столиком, но и смотрел глазами, как говорил его ординарец и водитель ефрейтор Старовойтов.

Кроме лиц, у подружек Герасимова имелись еще и фигуры. Оч-чень тренированные. Что руки, что бедра, что спины свидетельствовали — эти барышни, пусть не в гвардейских казармах, свой курс подготовки тоже прошли. И не в длинные платья с кружевами и воланами они на эту прогулку приоделись, а в не стесняющие движений льняные костюмы, вроде и модные, но с такими разрезами на юбках, что делай ногами что хочешь. Вернее — что потребуется.

Что ж, чем быстрее, тем лучше.

Майя общалась с новыми знакомыми, забыв и думать о Ляхове, он, все более мрачнея, не глядя в ее сторону, ковырял вилкой в тарелке с бефстрогановом, рюмку за рюмкой хлестал «коньяк». Курил, прикуривая папиросы одну от одной.

Ну, не удался вечер! Зря потрачены нелегкой службой скопленные рубли, подружка, на которую возлагались определенные надежды, оказалась столичной вертихвосткой. И что теперь делать?

Дойдя до кондиции, он тупо уставился на опустошенную бутылку, лицо его выражало мучительное размышление: что бы это значило?

Встал и, цепляясь за леерное ограждение, двинулся в сторону гальюнов, расположенных на второй палубе.

Держался он именно так, как следует выглядеть офицеру после полулитра крепкого. Почти без закуски.

И почти сразу за Вадимом, выждав от силы полминуты, покинула свое место пресловутая девушка Саша. Тоже ей потребовалось облегчиться.

Майя чуть было не дернулась следом, уж больно собранными и хищными были движения соседки по столу, но вовремя вспомнила главное — заранее согласованные планы должны соблюдаться в точности, если не последовало прямой команды об их изменении.

Значит — играть свою роль дальше и ждать. Жаль только, что не было у нее с собой даже плюгавенького дамского браунинга. Так кто же мог знать! Разве бутылкой засветить Герасимову или оставшейся соседке, если что…

Ляхов добрел почти до нужного места.

Узкий проход между корпусом надстройки и фальшбортом. Справа поднятая в походное положение аппарель, которая при швартовке к пристани играет роль сходней, слева поперечный коридорчик, ведущий, мимо трапа машинного отделения, на противоположный борт.

Сразу за поворотом — оклеенные линкрустом стальные двери туалетных комнат. Мужской и дамской, напротив друг друга. Призрачный свет синих, будто при военном затемнении, ламп.

Сзади, быстро приближаясь, цокали по тиковому настилу палубы каблуки. Услышав их звук прямо за спиной, Вадим с неуклюжей вежливостью посторонился.

— Проходите, мадам, вам, видать, еще сильнее приперло, чуть не бегом бежите… — вымолвил он с пьяной фривольностью.

— Ах ты, козел! — Саша то ли действительно возмутилась хамским намеком, то ли заводила сама себя перед выбросом боевой энергии.

Однако его расслабленный вид и неверные движения профессионалку дезориентировали. Слишком уж простой показалась задача.

Удар она наносила стереотипный, сзади-слева, между плечом и шеей.

Ляхов же, заранее собравшись, присел с поворотом и ответил нестандартно, от всей души, снизу вверх, кулаком в промежность. Благо юбка короткая, не помешала.

Женщины-бойцы регулярно применяют такой удар по мужикам, сами же отчего-то подобной подлянки не ждут. А ведь эффект практически одинаковый. Просто нужно знать анатомию и физиологию и правильно попасть.

Саша от ослепительной боли глухо вскрикнула и грохнулась копчиком о палубный настил. Что окончательно ее лишило активности.

Рывком он затащил ее в дамский отсек. Не слишком задумываясь, почему именно туда, но интуитивно показалось, что так будет лучше.

Перед кабинками, в отделении, где принято висеть двум писсуарам, у женщин помещался длинный стол с врезанной раковиной умывальника, зеркало во всю стену. В отдельном отсеке имелось обширное биде. В самый раз.

В него он Сашу и усадил, стянул своим шелковым галстуком заведенные за спину руки, прикрутил как можно туже к сливной трубе. Поискал глазами, чем бы связать ноги. Ремень из брюк вынимать не хотелось.

Догадался.

Ее же чулками. Двойной жгут получился мощный и длинный. Восьмерками вокруг щиколоток, и к той же трубе. В такой позе не больно-то подергаешься.

Кляп бы еще сообразить, хотя вряд ли она станет орать, призывая на помощь.

Однако кто ее знает? Придет в себя, придумает изобразить жертву насильника, промышляющего именно по дамским туалетам. Укажет на него, отмазывайся потом!

Поэтому, недолго думая, Ляхов затолкал ей в рот до половины использованный рулон туалетной бумаги.

— Скажи спасибо, что так, а то, бывает, собственные носки на этот предмет приходится использовать, — увидел, что девушка пришла в себя, счел возможным даже и пошутить. Ничем подобным ему раньше на самом деле заниматься не доводилось, но пусть знает, на кого руку подняла. — А то ж, смотри ты, козел…

Вадим не думал, что Герасимов с Галиной так уж сразу сообразят, куда исчезла их напарница. А если и сообразят, задвижка на двери казалась достаточно надежной, чтобы выдержать импровизированный штурм.

Если, конечно, не начнут палить напропалую в дверь и в тонкие, как картон, хотя и металлические стены.

Он достал из плечевой кобуры пистолет, оттянув затвор, проверил, на месте ли первый патрон калибра 11,43, закурил, присев на край раковины.

— «Печенег», вы меня слышите? — спросил дежурного.

— Слышу. Что случилось после «козла»? Чем носки заменили?

Оператор на той стороне отличался великолепной выдержкой.

— Я эту бабу зафиксировал. В женском клозете. Привязана крепко, оружие у меня есть.

— Молодец! — в голосе коллеги прорвались человеческие нотки. — Держись. Оружие какое?

— Постараюсь. У меня «адлер-45», две обоймы.

Собеседник хмыкнул.

— Тогда главное — не подставься. Через двадцать минут точно будем. Быстрее — никак.

— Спасибо, ребята…

Никак — значит, никак, свои возможности «печенеги» знают.

«А что же за это время произойдет с Майей?» — подумал он.

Минут пять она еще будет играть свою роль, потом Саша не вернется в условленное время (если она имела задание просто ликвидировать Ляхова и сбросить за борт), или, наоборот, она должна его отключить, затащить в одно из помещений парохода, после чего подать условный сигнал. Для передачи пленника на шлюпку или катер, подошедшие к борту?

Тогда за ней должны последовать остальные? Или нет, они останутся на месте, создавая алиби и отвлекая внимание Майи?

Это вряд ли. Не дурак же Герасимов. Если Ляхов исчезнет и Саша тоже, а он с Галиной останется на пароходе, Майя в ближайшее время кинется искать Вадима. Поднимет крик, любой, самый ограниченный следователь расколет его на раз.

Тогда, скорее всего, Майю они тоже рассчитывают захватить. Или убить. Но лучше — использовать для шантажа Бельского. Сам бы он на месте Герасимова поступил именно так.

Значит… Значит, нужно бросать здесь эту подругу и поспешать на выручку к Майе.

Увы, запереть туалет снаружи было нечем, и Вадим положился на чистую психологию. К счастью, на подзеркальном столике валялся забытый одной из предыдущих посетительниц карандаш для подкраски бровей, а у него в кармане — машинально сунутая туда рекламная листовка ресторана, отпечатанная на одной стороне.

Опять везет, как утопленнику.

Он написал крупными буквами: «Закрыто! Ремонт!» — мылом приклеил бумажку между косяком и полотнищем двери. Глядишь, минут на 15–20 она свое действие окажет. А уж дальше — не его забота.

Ляхов пересек пароход от борта к борту по внутреннему поперечному коридору и поднялся по трапу на шканцы с противоположной стороны. Столик, за которым Майя продолжала свою игру, был почти рядом, самого же Вадима надежно прикрывал раструб машинного вентилятора.

Он отсутствовал от силы 5–7 минут, и время для настоящего беспокойства у врагов пока не наступило, хотя Герасимов уже водил глазами по сторонам несколько нервно. Это можно было бы объяснить тем, что непрошеная гостья ему порядочно надоела и он ждет не дождется, пока вернется ее кавалер, чтобы сдать подгулявшую девушку с рук на руки.

«Ну-ну, время работает на нас, — думал Ляхов. — Ребята уже, наверное, на подлете. Считаем, всего 15 минут надо продержаться…»

Этого времени ему отпущено не было.

Повинуясь безмолвной команде Герасимова, с места поднялась Галина. Тоже не обиженная статью. И направилась по известному маршруту. На поиски напарницы и жертвы, разумеется.

Снова Вадиму пришлось решать тактическую дилемму. Похоже, Майе пока ничего не грозит в окружении гостей, официантов, на хорошо освещенной площадке.

Зато велик риск, что вторая валькирия сумеет найти и освободить первую, и тогда силы неприятеля опять утроятся, и вполне возможно, что ему просто не хватит времени и умения, чтобы уберечь Майю и отбиться от собравшихся в кулак профессионалов.

Себя он таковым все-таки не считал, несмотря на первоначальный успех.

Значит, нужно использовать более реальный шанс.

Не касаясь ступеней, он слетел вниз по отполированным поручням, пронесся по коридору, никого, по счастью, в нем не встретив.

Заскочил в туалет, где по-прежнему Саша корчилась на своем горшке, тщетно пытаясь освободиться. Хорошо, узлы он затянул на совесть, предварительно их намочив.

Показал бандитке пистолет, приложил палец к губам, прижался спиной к переборке рядом с дверью. А снаружи уже слышались шаги.

Значит, это место действительно было выбрано не случайно. Красотки все рассчитали правильно. Хоть раз за шесть часов плавания их жертвы должны были посетить туалет, а на деле и не раз. Специфика заведения с подачей горячительных и прохладительных напитков. Ни одна другая точка на пароходе подобного не гарантировала.

И по остальным параметрам — лучше не придумаешь. Достаточно укромно, рядом с проемом в борту, то есть тело или тела легко передать на катер или, если похищение не предусматривалось, просто столкнуть в воду. Даже не потребуется поднимать тяжелое тело и переваливать через фальшборт. Достаточно откинуть полупортик. А шум гребных колес заглушит всплеск.

Ориентируясь только на звуки, Ляхов представлял, что сейчас происходит снаружи.

Вот Галина остановилась, озираясь. До этого она наверняка надеялась увидеть здесь подругу или одну, или вместе с объектом акции. Мало ли что — непредвиденная задержка, помешал кто-то или что-то в срок завершить операцию.

Теперь же…

Ну, пусть Ляхов уже в реке, но Саша-то куда делась? А может, просто зашла в туалет руки помыть или на самом деле облегчиться.

Вот, шаг, другой…

Тишина. Увидела бумажку с надписью.

Но почти каждый русский человек стихийный единомышленник Козьмы Пруткова. «Увидев на клетке с тигром надпись — „буйвол“, не верь глазам своим».

Конечно же, чисто машинально, если даже ничего такого не успела подумать, она дернула дверь на себя.

Саша, ход мыслей которой наверняка повторял ляховский, отчаянно замычала и застучала голыми пятками по кафелю. В пределах слабины растягивающегося искусственного шелка.

Но — поздно.

Ляхов рванул Галину левой рукой за воротник и с маху ударил по затылку рукояткой «адлера». Не соразмеряя сил. Тут лучше перестараться, ибо не рассчитывал он еще на одну победу в рукопашной схватке с мускулистой девкой, натасканной на убийства.

Зацепившись за высокий порог, та тяжело рухнула внутрь помещения.

Всем лицом — об пол.

Вадим погрозил рвущейся с привязи Саше направленным в лоб стволом. И даже показал, как начинает приподниматься от движения пальца курок. Срыв с шептала — мозги на переборке.

Подействовало. Другая, может, и не поняла бы, а эта в курсе.

Не вникая, жива Галина или нет, втащил в кабинку к подруге, кулем свалил в угол.

Сам не зная зачем, сообщил Саше:

— Теперь пойду за вашим мужиком.

Ухмыльнулся погнуснее, вышел в коридор.

К туалетному тамбуру приближалось сразу несколько человек, мужчин и женщин.

Едва успел сунуть пистолет за пояс.

Первый импульс — бежать! И он бы успел, но тогда буквально через минуту все будет раскрыто, начнется визг, крики, паника, засуетится экипаж парохода и охрана.

В этом беспорядке и Майю могут ликвидировать, если есть еще сообщники, и сами скроются, не дожидаясь появления «печенегов».

Уже впоследствии, излагая людям Тарханова картину происшедшего и осмысливая свое поведение, Вадим не переставал удивляться, как у него все четко и связно получалось.

Наверное, прав был доктор Максим, когда обнаружил у него врожденные качества спецназовца высокого класса. Так сказать, латентные способности.

Галстука на нем не было, а светло-синие костюмные брюки и пиджак при слабом освещении вполне могли сойти за флотские.

Он повернулся к двери туалета и начал заново прилеплять свое объявление.

За его спиной сгрудились двое мужчин и сразу три дамы.

— Извините, господа, — обернувшись не сразу, изъявив голосом и тоном некоторое раздражение специалиста по поводу претензий клиентов, — засор фановой трубы. Написано ведь, чтобы всякую дрянь в слив не бросали. Корзины для того есть. А теперь простите. Или вон там, на баке, то есть в носу, другой гальюн имеется, на первой палубе, опять же. Или в этот, по очереди…

Он ткнул пальцем в дверь напротив и, посвистывая, отправился по своим делам.

Теперь там — без него разберутся. И в запретную дверь не полезут.

А хрип и горловые спазмы Саши, которой раскисший кляп уже до глотки достал, свободно примут за клокотание той самой таинственной фановой трубы.

Обратно к своему столику он вернулся — и в принципе расчет времени это позволял — обычным путем.

Куда пошел, оттуда и вернулся.

Как нормальный перебравший мужик, которому хватило остатков ума навестить туалет, использовать два пальца, сполоснуть после процедуры рот, умыться, покурить, опершись на борт над прохладной рекой, пришел он практически в порядке.

За те самые десять минут, в которые нормально джентльменский туалет и укладывался.

Слегка бледный, конечно, зато повеселевший, взбодрившийся, почти забыв о недавней ссоре с подругой. Или готовый, несмотря ни на что, понять и простить.

Налил полный стакан газированной сельтерской воды, которая в сифоне непременно подавалась на любой стол за счет заведения.

— Майя, иди сюда! Наверное, ребятам уже охота и одним побыть…

Избито, но на эффект разорвавшейся бомбы это все же походило.

Две поднаторевшие в своем деле, трезвые, патентованные заплечных дел мастерицы отправились на дело, до ужаса простое дело, и не вернулись. А клиент вот он, вернулся, почти протрезвев, словно они вообще ходили по разным дорожкам.

Выражаясь банальным слогом романов эпохи романтизма, сказать, что Герасимов был ошарашен, — значило не сказать ничего!

Он был испуган, ввержен в недоумение, разозлен, а более всего — желал немедленно исчезнуть с этого места и с этого парохода, куда занес его черт, спрятавшийся под личиной одного хорошего знакомого. Богатого и влиятельного человека.

«Как же так? — смятенно думал сейчас Герасимов, — там же и вопросов никаких не возникало! Девки такие, что и самого прокурора из кабинета вынесли бы, не споткнувшись. А этого пьяницу и трогать не требовалось. Толкни пальцем в спину — и он уже за бортом».

Но вот взял и вернулся. Особенно потому невероятно, что он все-таки вернулся. Их нет, а он вернулся.

Если бы там случилась серьезная разборка и он в ней победил, справился с жуткими бабами (без единой царапины, кстати!), чего ж ему возвращаться? Ни один профессионал в подобной ситуации так бы не поступил.

А вдруг это просто идиотская случайность — ну, просто они разминулись.

Или, хуже того, навязанные ему в напарницы сучки, передумав или испугавшись, просто убежали. Или — их перекупили… Что бы там ни было, все плохо, плохо, плохо…

Бежать, бежать! А куда? И как?

Майя, передумавшая за эти минуты всякое, поскольку тоже ощущала взгляды и флюиды, исходящие от своих внезапных собутыльников, даже не выходя из роли, с облегчением встала, чтобы возвратиться на свое место.

Вадим тем временем продолжал игру, чтобы дотянуть без дальнейших эксцессов до прихода «печенегов».

Десять минут еще?

Сильно пьяный человек может освежиться и взбодриться, но отнюдь не протрезветь. Алкогольдегидрогеназа[13] работает в заданном биохимией режиме.

Вот он и наплескал себе бокал уже настоящего шампанского, качнулся вперед через проход, потянулся, желая чокнуться с Герасимовым.

— Правда, извините, ребята, это по моей вине вам напрягаться пришлось…

Вроде как бы у него в глазах двоилось.

А по времени «печенеги» уже совсем на подходе. Да не их ли это движок гудит слева и спереди в ночном небе, подсвеченном вдали московским заревом?

— И — сидеть! — Отбросив бокал, он выбросил вперед руку с пистолетом, который в ракурсе снизу вверх должен был показаться Герасимову еще больше и страшнее, чем на самом деле.

— Что, почему? — растерянность клиента была полной. Поскольку — эффект внезапности.

— Одно движение — стреляю без предупреждения.

За остальными столиками народ продолжал добросовестно веселиться, не обращая внимания, что там рядом делается. Если кто и оглянулся, подумал, наверное, подносит человек товарищу зажигалку стилизованную. Прикурить, в смысле.

Для полной убедительности Ляхов снова, как и перед Сашей, медленно потянул пальцем спуск.

Простой прием, но страшно эффективный. Когда клиент видит перед носом оружие с открытым курком, Смерть из некоей мистической абстракции переходит в технологическую реальность, измеряемую только несколькими миллиметрами до срыва шептала.

— Если что, вся обойма вылетит тебе в лоб, остановить не успею…

Далекий, мало кем услышанный свист мгновенно превратился в обвальный грохот.

Палуба «Утехи» осветилась жутким галогеновым светом мощного прожектора вертолета, который завис над ней в двух десятках метров, и с неба прогремел искаженный мегафоном голос:

— Капитан причаливает к пирсу, остальные на местах. Все контролируется. Любое резкое движение — огонь открываем без предупреждения.

До десятка ребят в черных светопоглощающих комбинезонах, с автоматами и какими-то еще специальными устройствами приняли швартовы и мгновенно рассыпались по палубам и отсекам парохода, стараясь при этом не слишком нервировать людей, честно заплативших за отдых.

— Семнадцатый, вы где? — опять вопрос из мегафона.

«Ох, надрать бы этим орлам задницу, кто и чему их учил?» — подумал Ляхов и отозвался, не выходя из тени дымовой трубы. А зачем ему рисоваться в этом спектакле?

Командир группы в шлеме с поднятым черным забралом слишком уж шумен и резок.

— Я рядом, подойди сюда…

Очевидно, инструкции были даны конкретные, поскольку офицер подошел без дополнительных вопросов.

А пока кто-то продолжал кричать в мегафон, покрывая шум возбужденно-перепуганной толпы:

— Господа, сохраняйте спокойствие. Московская полиция. Произведено задержание опасных преступников. Для честных граждан никаких проблем. Продолжайте отдыхать. Через три минуты все будет как было.

— Полковник Половцев, — раздраженным голосом назвал себя Вадим. — Чего вы этот цирк устроили? Теперь поднимай вертолет, бегом ищи на реке катер или моторку, должна где-то быть. А, все равно без толку, тут до берега сто метров. Ушли. На пирсе ждать надо было, втихую. Ладно, пошли, покажу, кого забирать надо.

Защелкнули наручники на Герасимове, извлекли из гальюна его спутниц. Одну в порядке, вторую по-прежнему без сознания.

И через три минуты вертолет действительно косо ушел с пирса, оставив в плавучем ресторане почти все как было.

Глава шестая

Соответствующие инструкции относительно обращения с полковником Половцевым и его спутницей, принимающие во внимание его чин и статус, у старшего опергруппы наверняка были, поскольку он с должным тактом осведомился, куда их доставить.

Вадим уточнил, кто именно десантников сюда направил, и, когда услышал, что в отсутствие полковника Неверова и капитана второго ранга Кедрова задание было получено от подполковника Стрельникова, успокоился окончательно.

— В таком случае отвезите нас в дачный поселок рядом со Сходней, задержанных же изолируйте положенным образом. До утра. Перед первым допросом я сообщу следователю необходимые обоснования.

— Будет исполнено, господин полковник. Тем более мне приказано вам передать: «Отдыхайте, сколько сочтете нужным. После чего соблаговолите подъехать по известному адресу. Если дорогу не помните, перезвоните. Машину пришлем».

Вертолет приземлился прямо на территории дачи Василия Кирилловича Бельского. Места там оказалось достаточно.

На Майю случившееся подействовало несколько сильнее, чем на Ляхова. Тот привык за время армейской службы и продолжительного общения с Тархановым и товарищами по Академии к острым коллизиям. Кроме того, когда работаешь плотно, с полной отдачей, рефлексировать некогда. А когда все закончилось, вроде и незачем.

У трапа Ляхов машинально поднес ладонь к пустой голове, кивнул офицеру, поддерживая Майю под локоть, пошел к крыльцу. На него уже вышел прокурор, разбуженный ревом мотора и вихрем от винтов, сгибающим деревья. От калитки бежал охранник со страхолюдного вида собакой на поводке.

Вертолет взлетел, унося в своем нутре троих арестованных и отделение «печенегов».

— Нет, все-таки Герой России, — философически заметил поручик, устроившись между креслами первого и второго пилотов и закуривая, чего не позволял себе с начала и до конца операции, — что тут скажешь: в одиночку попал в крутую переделку, всех сделал и усмехается, как будто так и надо. Я слышал, они с нашим Невером где-то на Востоке вместе воевали. Там и отличились.

— На вид и не подумаешь, — ответил первый пилот.

— Если б на вид можно было подумать, — многозначительно ответил поручик. — Но девица у него вообще полный отпад. Ножки — обратили внимание? А это… Мне б такую, и никаких крестов не надо.

Первый пилот был мужчина практического склада.

— Если б не кресты, и бабы такой, пожалуй, с ним бы не было…

— А то ж, — подвел итог второй пилот.

Несмотря на должность, жизненный опыт и отсутствие особых причин для переживаний, кроме несколько странного дочкиного звонка, прокурор встретил их в достаточно расстроенных чувствах.

«Стареет, наверное, — подумал Ляхов, — дочка единственная, общается бог знает с кем, а тут еще боевые вертолеты валятся прямо на голову».

— Пойдем, пойдем, папочка, все у нас хорошо, только двери вели запереть и дай нам чего-нибудь выпить, — несколько своеобразно успокоила отца Майя.

Ляхов уже здесь бывал, недавней зимой, но по-хорошему не успел осмотреться. И в этот отцовский кабинет Майя его не водила.

А здесь было уютно. В том смысле, что место идеально приспособлено для уединенной работы, научных размышлений и сопряженного с ними отдыха.

Сегодня, как Вадим заметил, Василий Кириллович, гадая, откуда и зачем звонила ему посланная на несложную вроде бы работу дочь, утешался длинной сигарой и виски «Джек Дэниэлс» без всякого льда и содовой.

Докуренная до половины и погасшая сигара лежала на краю хрустальной пепельницы, хотя запах драгоценного дыма еще витал в помещении, на треть опустошенная бутылка стояла рядом.

Что ж, есть повод продолжить.

— Садитесь, рассказывайте… — не слишком радушно предложил прокурор. Да и понятное дело. Только задремал — и разбудили. Многие такое плохо переносят. Был он, по ночному времени, причесан на скорую руку, из-под длинного вельветового халата выглядывали полосатые пижамные брюки и шлепанцы на босу ногу.

Ляхов сел, дисциплинированно дождался, пока прокурор ему нальет на три пальца в тяжелый, как артиллерийская гильза, стакан. Выпить в человеческой обстановке ему очень хотелось, ибо, как говорил персонаж одного из популярных в детстве романов, «он устал сражаться с убийцами».

Потягивая очень неплохое виски, плавно оттаивая душой, он предоставил Майе рассказывать обо всем, что случилось, в собственной интерпретации, справедливо полагая, что это было в куда большей степени их дело, нежели его.

Отец, посылая дочь в разведку, обязан предвидеть, во что это может вылиться.

Отдыхать в глубоком кресле было невероятно приятно, тем более что до сих пор он еще не пришел к убеждению, что все, вопреки первому впечатлению, закончилось вполне благополучно.

Он даже, кажется, ухитрился слегка задремать.

— Что, Вадим Петрович, так и было? — разбудил его голос прокурора.

— Ага! Совершенно так.

Хотел было уточнить, что конкретно подразумевает Бельский под словом «так», но вспомнил историю из мемуаров адмирала Исакова.

Кажется, в 1920 году для офицеров Черноморского флота были организованы курсы повышения оперативного мастерства. Один из штурманов, продремав в кают-компании «Императрицы Елизаветы» весь доклад представителя Главморштаба, посвященный животрепещущей теме прорыва «Гебена» в Черное море, грамотно проснулся от аплодисментов аудитории. Услышал благодушный голос докладчика: «Вопросы будут?» — и одновременно увидел устремленный на себя суровый взгляд командира линкора. Не полностью «войдя в меридиан», решил проявить активность.

Мол, не спал я вовсе, а просто внимал, погрузившись в себя, глубокой военно-морской мысли. Огляделся растерянно, увидел на грифельной доске плакатик с темой и схемами и ляпнул от души: «А вот хотелось бы уточнить, господин капитан первого ранга, а прорвался все же „Гебен“ в Черное море?»

Кают-компания обмерла, не зная, хохотать или стонать, а командир спокойно пожал руку ошарашенному лектору: «Спасибо за содержательное выступление. А лейтенанту я лично отвечу. У меня в каюте после развода».

Так вот в такой роли Ляхов оказаться не хотел.

— Так как же вы сумели столь быстро сориентироваться? Ей-богу, я готов фуражку перед вами снять, если б она на мне сейчас была. Отдых, ресторан, случайно взглянувший на вас мой сотрудник — и вы сразу все поняли? При всем моем опыте — удивляюсь!

— Простите, ваше превосходительство, я и сам не могу этого объяснить. Интуиция, наверное… — Вадим, после хорошей порции виски ощутивший душевный подъем, сказал то, что в другой ситуации говорить бы не стал. — Оно, конечно, и ваш сотрудник — человек неподготовленный. Что за дело — идти на решительную акцию и излучать вокруг себя агрессию в сто киловатт. Пялясь при этом на клиента желтыми от злобы глазами. Как вы их там у себя воспитываете?

Грубо, конечно, получилось, и в то же время смешно, что после его слов Бельский ощутил перед ним бы даже и вину.

Ему бы еще склонить седеющую голову: «Ну, что поделаешь, недорабатываем с кадрами!»

Сказал же прокурор совсем другое:

— Майя изложила вам то, о чем я просил?

— Попыталась, но не все успела. Однако основной смысл я понял.

— Вот и хорошо. Во-первых, примите мою благодарность за все… За дочь, за Герасимова. А во-вторых — сами видите, оснований поговорить начистоту у нас становится все больше и больше.

Ляхов привычным жестом пожал плечами. В смысле — вам виднее. О том, что сейчас ему будет говорить Бельский, он тоже знал заранее. Не дословно, но по смыслу.

Вообще, другой на месте Василия Кирилловича начал бы ахать и возмущаться, какой, мол, сволочью оказался надежный (а как же?) сотрудник, и выражать прочие интеллигентские эмоции, как бы отводя от себя вину перед человеком, от которого решение его участи почти и не зависело.

Но Бельский так поступать не станет, хотя и представляет, какие неприятности по службе его ждут в ближайшем будущем. А может быть, именно поэтому.

Так примерно и вышло.

А Майя сидела напротив, напряженно сцепив пальцы. Кажется, ее очень волновал исход беседы отца с другом. И неизвестно, по политическим причинам или же по личным.

— Я бы, господин полковник, хотел, чтобы вы знали: никаких специальных пристрастий у меня нет. Должность и вытекающие из нее обязанности — это само собой. Но в принципе… Готов примириться с любым государственным устройством, при котором лучше будет России. Вы меня поняли?

— Чего ж не понять? Тут мы с вами абсолютные единомышленники. Правительства и даже означенные устройства приходят и уходят, а Россия остается.

Ничего странного в поведении прокурора Вадим не видел. Так себя и должен вести нормальный мыслящий человек, если намечаются в стране политические катаклизмы. Благородство и абстрактно понимаемый долг требуют одного, здравомыслие и рационализм — совсем другого.

Действительно, не нынешнему же премьеру с его кабинетом служить, живота не щадя. Исполнять за жалованье положенные функции — обязательно, пока…

Пока не встанет обычный русский вопрос: «А делать-то что?!» К повседневной, мирной службе этот экзистенциальный вопрос отношения не имеет. А если появляется выбор? Человеку-то уже шестой десяток, думать о боге, может, и рано, но задуматься о судьбе детей и внуков уже не грех.

И если вдруг обозначилась ситуация, что жизнь может повернуться и так и этак, на старости лет оказаться не на той стороне — просто глупо.

В конце концов, такую позицию можно только приветствовать, особенно если человек собирается перейти на твою сторону, а не наоборот. При его немаленькой и весьма полезной в грядущих перипетиях должности.

— Но, в свою очередь, хотелось бы услышать более стройное изложение вашей позиции…

— Это — сколько угодно.

Ляхов взглянул на часы. Полночь. Ему спать не хотелось, да до утра и вряд ли захочется, после всего пережитого.

Но утром ведь придется ехать в штаб «печенегов», а там разговоры быть легкими не обещают. Допросы, опознания, очные ставки и все такое.

Причем если друзья Тарханова собираются соблюдать процессуальный кодекс и «буквы закона», то его положение явно проигрышное. Один голос против трех, и ничего ничем не подтвердишь, кроме как записью на магнитофоне у дежурного, если он ее вел. Да и та запись мало что докажет. Со стороны обвиняемых — «козел», и больше ничего. Остальное — эмоциональная фразеология и его последующие комментарии, которые к делу не подошьешь.

Одна надежда, что там исходят из других принципов справедливости. И прокурор не станет настаивать на состязательности процесса.

— Извините, Василий Кириллович, — сказал Ляхов почти искренне. — Устал. Перенервничал. Речь моя будет непременно смутна и бессвязна. Давайте еще по стаканчику, и отпустите меня поспать. А ежели вам хочется узнать принципы, которые я считаю более разумными и в данном историческом контексте перспективными, Майя вам перескажет тезисы нашего с ней собеседования. Интересный было разговор завязался, да только скомкали нам его. Но могу представить вам печатный текст того самого реферата…

А по поводу того, что вас, конечно, больше всего и интересует и что из моих прежних высказываний вытекает, скажу.

Да, существует способ обеспечить новую (точнее — любую) власть практически любым количеством нужных и бесконечно преданных ей людей. Более того, уже разработана методика, которая позволяет определить, какая работа лучше всего подходит данному конкретному человеку. Былые тираны за счет своей — не скажу гениальности, но пусть даже звериного чутья умели найти некоторое количество исполнителей высшего класса.

Наполеон делал из бондарей и трактирщиков маршалов Франции, Ленин чуть не выиграл Гражданскую войну, опираясь на фельдфебелей, аптекарей и недоучившихся семинаристов. Исключительно за счет их бешеного энтузиазма, верности идее и «комплексу Раскольникова». То есть были мы при старом режиме тварями дрожащими, а теперь — право имеем!

Однако «цивилизация», сделав ставку на массу пусть посредственных в личном плане, зато квалифицированных и дисциплинированных исполнителей, рутинно соблюдавших присягу, сумела раздавить и того и другого.

Я же знаю, как совместить первое и второе. И не только знаю, а делаю это уже сегодня. В итоге… Ну, додумайте сами, стал бы я, кого вы считаете заговорщиком, инсургентом, откровенничать с вами, не будучи совершенно уверенным, что для меня это вполне безопасно. Извините, Василий Кириллович, я действительно зверски устал, — махнул рукой Ляхов, сообразив, что и так сказал слишком много.

Майя до отведенной ему спальни провожать Ляхова не пошла. Да оно и к лучшему, пусть с отцом обсудят и полученную информацию, и свои дальнейшие планы.

Как Вадим и предполагал, заснуть сразу ему не удалось. Комнатка была тихая, уютная, за окнами успокоительно шелестели кроны деревьев, почти касающиеся стекол. Отдыхай и радуйся. Но вдруг где-то начинали орать кошки, чуть позже или параллельно затевался агрессивный перебрех вольно живущих в окрестностях дачи собак.

И Ляхов, подавляя желание начать стрелять в направлении отвратительного шума, становился босыми ногами на подоконник и курил, высунув голову в форточку. Постепенно успокаивался и снова предпринимал попытку заснуть, постоянно возвращаясь к мыслям — что, в конце концов, надеется выиграть Бельский, какая от него, в свою очередь, может быть движению польза и, что немаловажно, как это дело подать своим. Как вариант удачной вербовки высокопоставленного чиновника из чужого лагеря или как-то иначе? А если да, то как?

Но в конце концов он все же заснул, и сны ему снились никак не связанные с реальными событиями вечера и ночи.

Зато утро началось с повергнувшего в шок большую часть страны сообщения о вчерашнем захвате Пятигорска бандой террористов.

Такого не случалось уже больше полувека, с тех пор, как завершились операции по подавлению Львовского мятежа. Но то была все-таки приграничная территория, совсем недавно присоединенная к России, а на Северном Кавказе ничего подобного не происходило с времен пленения Шамиля, если, конечно, не считать событий Гражданской войны, но тогда все пространство от Ростова до Тифлиса было охвачено беспрерывными наступлениями и отступлениями то красных, то белых, и города переходили из рук в руки, бывало, что и по десятку раз.

Но теперь-то, в глубоко мирное время…

Репортеры дальновидения, сменяющие друг друга на экранах, сами пока что знали крайне мало о сути происшедшего и заполняли сообщения по преимуществу слухами и домыслами. Официальные же власти, военные и гражданские, до выяснения всех обстоятельств от комментариев пока воздерживались.

Наиболее информированными выглядели репортеры Пятигорской информационной компании «Пять вершин», сами пережившие все перипетии вторжения и первыми оказавшиеся на месте главного сражения юнкеров с бандитами. Со слов очевидцев выходило, что главную роль в достижении быстрой и почти бескровной с нашей стороны победы сыграл какой-то неизвестный, бесследно исчезнувший офицер, в одиночку проникший в штаб террористов.

Слушая все это, Ляхов отчего-то сразу вспомнил о Тарханове. И училище его, и не так давно Сергей говорил, что собирается по каким-то своим делам именно в эти края. Вообще все это соответствует и его нынешнему роду занятий, и стилю работы…

Кому, как не ему, в одиночку сокрушать полчища врагов? Не впервой.

И тут же следующая мысль — а ведь и вправду! Бой на перевале, бой в Пятигорске, зимние эксцессы в Москве и под Сходней, его собственная вчерашняя история! Словно под копирку.

Или — не под копирку, а просто донельзя обленившийся режиссер ставит мизансцену за мизансценой по одному и тому же, однажды найденному шаблону. И с теми же самыми актерами. Эти, мол, проверенные, амплуа соответствуют, если что, и сымпровизировать сумеют…

Мысль показалась ему интересной, но нуждающейся в более глубокой проработке.

Но времени на это не оказалось, Майя пригласила его к завтраку.

— Ну-с, и что вы скажете? — осведомился Бельский, указывая на экран гораздо большего, чем у Ляхова в спальне, размера. Но говорили и показывали там то же самое.

— Что я могу сказать, если они и на месте пока ничего не знают? Появится конкретная информация, тогда и будем рассуждать.

— А мне кажется, это в определенной мере коррелируется с тем, о чем мы говорили и что вы пишете…

— Не берусь спорить, подобные варианты нами рассматривались. И в гораздо больших масштабах. Хотя вполне возможно предположить, что это только первый звонок…

— А не может ли это быть своего рода провокацией? Очередной выстрел Принципа?

— Извините, Василий Кириллович, вот тут я пас! Если вы имеете в виду наших людей…

— Да при чем тут ваши? Совершенно наоборот!

— А-а, — глубокомысленно протянул Ляхов и сел на указанное ему место за столом.

Уклониться от разговора о случившемся в Пятигорске, разумеется, не удалось. Если не стали говорить о смысле и политических последствиях, то сам факт обсуждать все же пришлось, поскольку комментарии с экрана поступали непрерывно, и история обрастала все большим количеством правдоподобных и не очень подробностей.

Вот, наконец, какой-то репортер показал фрагмент интервью со служительницей ресторана, которая ухитрилась лично познакомиться с таинственным офицером в уже захваченной гостинице, чуть ли не в разгар боя.

Звучало это как откровенный и нахальный вымысел, тем более что и внешность дамочки особого доверия не внушала. Но тут было названо имя, после чего Ляхов окончательно уверовал в то, что речь идет именно о его боевом друге и соратнике.

Не вдаваясь в детали, он сообщил Бельскому и Майе, что в ближайшее время будет располагать исчерпывающей информацией о сути и смысле произошедшего, после чего предложил вернуться к более их касающимся проблемам вчерашнего дня.

— Что же, пусть так, — согласился Бельский. — Я ознакомился с вашей точкой зрения на монархический способ правления…

— Не моей, — вставил Вадим, — я же называл Майе источник.

— Не суть важно. Вы же признали, что эту точку зрения разделяете. Я и сам бы охотно подписался под многим и кое-что даже добавил бы, исходя из собственного опыта и особенностей «видения предмета». Но, дражайший Вадим Петрович, — прокурор значительностью поднял палец, — признайте, что пока это всего лишь набор общих мест и благих пожеланий. Поскольку за кадром остается главное — кто и каким образом будет все эти почти бесспорные идеи воплощать в жизнь. Вы как бы утверждаете, что где-то в подполье у вас имеется целый корпус наделенных государственной мудростью кандидатов на высшие имперские посты, благородных гражданских и военных чиновников, бескорыстных мытарей… Проще говоря, подразумевается для реализации ваших планов наличие, как бы сказать, целого запасного народа! А вам только останется с помощью некоей секретной методики их выявить и приставить к делу. Разве не так?

— А почему бы и нет? — невозмутимо ответил Ляхов, дожевав бутерброд и промокнув губы салфеткой. — Вот вы, например, вряд ли станете возражать, если я выскажу предположение, что у вас нет оснований считать хотя бы лично себя лишенным государственной мудрости, гражданского мужества, понятий о чести и должного уровня бескорыстия. Или меня. И, наконец, Его Императорское Высочество. Я не ошибаюсь?

— Ну, в такой постановке… Я ведь не отрицаю наличия в обществе энного количества носителей вышеуказанных качеств. Я просто говорю, что таких людей, по сравнению с прочими, намного меньше критической массы. И, даже сравнительно легко и успешно взяв власть, вы и ваши единомышленники столкнетесь со всем тем спектром явлений и причин, которые со времен Петра Великого так и не позволили нашей Родине по массе показателей стать вровень с той же Англией или Швейцарией. Национальный характер, если угодно. Либо бескорыстно умереть во славу Отечества, а если уж нет, так тогда… Стоит очередному демагогу провозгласить: «Грабь награбленное» — и создать минимально подходящие для этого условия…

— Вот тут вы правы и не правы одновременно, — с улыбкой возразил Ляхов. Прокурор не оригинален, все эти доводы и контрдоводы многократно использовались в клубных диспутах. — И заблуждаетесь вы прежде всего в том, что преувеличиваете размеры так называемой критической массы. На самом деле она не так уж велика.

Вот, к примеру, как обстоят дела в более близком мне военном деле. Чтобы сделать дивизию образцовой, совершенно необязательно укомплектовывать ее на сто процентов какими-то идеальными солдатами и офицерами выдающихся талантов и способностей.

Опыт показывает, что обычно достаточно грамотного и волевого комдива, подходящего ему по характеру и взглядам начальника штаба, ну и еще полномочий назначать и смещать, исходя из интересов дела, командиров полков. Как правило, такая ситуация позволяет за год-два самое разболтанное соединение вывести в первоклассные. Примеров тому — сколько угодно. От Ромула до наших дней… Да и по своей линии вы наверняка нечто аналогичное припомнить можете.

— То есть все ваши расчеты строятся на том, чтобы в масштабах государства повторить то, что, на ваш взгляд, легко сделать с дивизией?

Однако у нас даже дивизии отнюдь и далеко не все являются образцовыми… — Видно было, что, как и в прошлый раз, слова Ляхова если в чем-то коренном, исходном, кондовом Бельского и убедили, то в деталях ему требуется полная определенность. Да и то…

Согласиться «сменить флаг» — не самая сложная проблема, куда труднее понять, причем понять вовремя, на ту ли лошадь ты ставишь.

— И сколько же, по вашим расчетам, необходимо «идеальных людей», чтобы превратить Россию в рай земной?

— Не слишком много, как я уже имел возможность вам доложить. На первом этапе — человек триста-четыреста. Чтобы заполнить должности, так сказать, первой линии. Затем еще около двух тысяч. Дальше процесс пойдет вниз и вширь в самоподдерживающемся режиме. Десять тысяч, пятьдесят… После чего по соответствующим расчетам ближайшую задачу можно будет считать выполненной.

— И на какой же базе вы рассчитали именно такие пропорции, Вадим?

— А это уже совсем элементарно. Из практики управления давным-давно выведена аксиома: один командир может плодотворно руководить не более чем семью непосредственными подчиненными. Для надежности примем пять. Министр у нас будет иметь в подчинении пять департаментов, директоров которых он выберет по моей методике. Если пожелает, тем же образом лично проконтролирует отбор и назначение на должность двадцати пяти товарищей директоров… Дальше уже не потребуется. Процесс по нисходящей войдет в автоматический режим, уважаемый Василий Кириллович.

— Остается последний вопрос, и на сем будем заканчивать, поскольку меня ждут куда более неотложные дела, — эта фраза в устах прокурора прозвучала едва на грани вежливости.

Да и можно было его понять. Один из достаточно близких сотрудников арестован за попытку убийства и похищения родной дочери и этого вот теоретика, в недрах подчиненной ему конторы свили гнездо враги, а тут выслушивай фантазии насчет…

— Вопрос, как я понимаю, такой. Кто ты есть, господин полковник Ляхов, что имеешь наглость взять на себя ответственность за оценку людей, расстановку их по ступенькам и ячейкам и в конечном счете за судьбы державы? И поумнее, и покруче тебя были люди, и чем кончили? По каким критериям будешь этих самых идеальных людей подбирать, как назначать и как контролировать?

Уже эта демонстрация проницательности и умения читать в сердцах Василия Кирилловича озадачила. Слишком дословно будущий зять (а так он с недавних пор привык думать) произнес вслух его мысли. Частично конкретизированные, частично смутно ощущаемые.

— Именно это меня и интересует, — кивнул Бельский, все еще сохраняя самообладание. Внутреннюю растерянность на поверхность не выпустил.

— Отвечу, но сначала, как в Одессе, вопросом на вопрос. Ваш господин Герасимов хоть каким-то краем мог быть в курсе ваших с Майей интересов в отношении меня, разговоров, которые вы, возможно, вели, в том числе и аналогичных имеющему место сейчас?

— А черт его знает, — озадачился Бельский, но Майя, похоже, ухватила суть раньше.

— Ты хочешь сказать, что вчерашний инцидент может быть связан именно с твоим «планом»?

— Совершенно в точку. Я не интересуюсь системой ваших отношений внутри конторы, распределением обязанностей, степенью секретности внутренних документов и тому подобными частностями.

Лично мне можете вообще сейчас не отвечать. Но схему вот такую попытайтесь отследить. По службе вы присматриваете за деятельностью княжеских структур. Контролируете их внешнюю и внутреннюю политику, в том числе кадровую. Убедились, что уже не первый год Олег Константинович сосредотачивает под своей рукой слишком много авторитетных и профессионально состоятельных людей. Наверняка докладывали об этой тенденции в Питер. В какой-то момент взяли в разработку и меня. Вполне возможно, в той или иной форме были зафиксированы и мои «фантазии».

Но вы не один же там у себя сидите. Сотрудники обычно более в курсе дел учреждения, чем многие начальники. Особенно если имеют привычку обмениваться информацией.

Что, если тема ваших разработок вызвала интерес не только у Генерального прокурора? И кое-кто уловил их важность или потенциальную опасность, принял к сведению, тут же начал принимать превентивные меры?

— Нет, могу ручаться, ни один из моих сотрудников даже близко не был допущен к работе в этом направлении. Это, так сказать, чисто семейная разработка, — позволил себе сдержанно усмехнуться Бельский.

— Что касается лично меня — согласен. А в целом? И даже обо мне вы ведь с Майей на эту тему говорили? Думаю, даже не раз. Вон, даже кличку оперативную мне придумали. Что, если некие сотрудники слушают и пишут ваши разговоры? Я бы не удивился. Впрочем, система внутренней безопасности — ваше личное дело. Что же касается господина Герасимова, надеюсь, уже сегодня он скажет все, что знает. Именно — все. — Последнее он подчеркнул голосом. — Хотелось бы думать, что ничего, компрометирующего вас лично.

— Молодой человек! — прокурор обиделся уже всерьез: как он смеет, скороспелый полковник, подвергать сомнению…

Нет, ошибки могут быть у каждого, и он тоже, Василий Бельский, мог не усмотреть за чем-то в своем ведомстве, но так вот намекать! Находясь в гостях… Встать и указать ему на дверь, действительно не считаясь с последствиями?

Ляхов предвидел и это.

— Простите, Василий Кириллович. Вы не совсем верно меня поняли. Но если уж начали мы так вот беседовать, примите как данность. Ваши ведь прокурорские привычки и приемы наверняка не всем вашим пациентам, виноват, клиентам нравились.

Вадим перевел дух. Его опять начало нести. В хорошем смысле. Слова приходили на язык почти сами собой, собеседника он чувствовал, ловил его реплики, как актер (ранее уже приходил ему на ум этот образ), сыгравший с одним и тем же партнером сотню спектаклей.

Объект идет на вербовку, сам идет, он все для себя решил, но только хочет, чтобы произошло это нежно и ласково, как лишение девственности при полном непротивлении сторон.

Да нам же и не жалко. Нам еще работать и работать.

Майя, что-то понимая, а кое-что и нет, сидела за столом напряженно и молча. Крошила сухое печенье в чашку с кофе, сомнамбулически ловила ломтики ложкой, отправляла в рот.

Ее судьба тоже ведь сейчас решалась. Совершенно по Чехову. «Люди сидят, пьют чай, а в это время рушатся их жизни». За точность цитаты Ляхов не ручался, но примерно в этом роде. Только еще как сказать, рушатся или совсем наоборот.

Но объект вербовки в какой-то момент требуется резко «дожать». Так его учили. Дожать можно по-разному. Шантажом, деньгами, прямой угрозой. А можно и неожиданностью, приводящей в изумление.

То, что он после боя выпил как следует, не смог толком поговорить с Бельским ночью, в спальне мучился пьяной бессонницей, — любая система слежки и просто наблюдательность не могли не отметить. А вот чем еще он минувшей ночью занимался — другой вопрос.

— Василий Кириллович, я займу не более пяти минут вашего драгоценного времени, после чего избавлю вас от своего присутствия. Только посмотрите на это…

Ляхов протянул прокурору две карточки, размером в стандартную игральную.

— Это — что?

— Один из доводов. Не «Ultima ratio rei»[14], но все же. Чтобы подтвердить собственные предположения, а также и вас с Майей кое в чем убедить, я имел при себе прибор, представляющий малую часть уже работающего комплекса. Из-за миниатюрности и отсутствия связи с центральным процессором его возможности не так уж велики.

Захвати я модель посерьезнее, с господином Герасимовым вообще бы проблем не возникло. Но я такого варианта просто не мог вообразить. Настраивался совершенно на другое.

Однако… Вот, смотрите.

Это — карточка Майи. Запись пошла с момента нашей встречи на пристани. Некоторые детали мы опустим. Главное — что? Никаких эмоциональных и интеллектуальных связей с Герасимовым она не имела. С начала операции горячо сочувствовала успеху нашего дела и переживала за меня. Страх имел место, но подавлялся аллертностью[15]. Искренность — примерно восьмидесятипроцентная. Большего требовать вообще невозможно. Иначе будем иметь перед собой идиота.

Теперь вы, Василий Кириллович… — он обратил взор на вторую карточку.

— Не надо, — прокурор вытянул перед собой раскрытую ладонь. — Как истинно православный человек, не признаю гадальщиков, астрологов и этих… экстрасенсов!

— Не надо так не надо, — легко согласился Ляхов. — Только прошу иметь в виду, что мой экземпляр «верископа» — почти игрушка. Вроде школьного компаса. Для самой грубой прикидки направления.

Однако и он позволил мне говорить с вами без страха и сомнений. Вы разве не удивлялись все последнее время моей совершенно дурацкой с Государственным прокурором откровенности?

— Иногда — удивлялся, — честно сказал Бельский. А что ему оставалось делать? — Относил на счет либо особой изощренности княжеских клевретов, либо вызванной симпатией к моей дочери беспечности ни в чем серьезном не замешанного провинциала.

— Второе — почти правильно, — сообщил Вадим. — И симпатия, и не замешан. Главнее же всего — третье. — Он показал пальцем на цветные линии и символы карточки.

— Первый опыт я поставил еще зимой. Убедился, что с вами дело иметь можно. С тех пор система усовершенствовалась. Стала куда более информативной. И подсказала мне, что и вы, и Майя — наши люди. Вполне вписывающиеся в критерии программы «Кадровая революция».

Все прочие подробности — при следующей встрече. А сейчас мне надо ехать, извините. Первые результаты допроса Герасимова я вам сообщу. А вам, примите совет, лучше вообще не подавать виду, что вы хоть что-нибудь об этом слышали. Дочка вам ничего сказать не успела, а больше — откуда же?

Не исключаю поворота, что ваш сотрудник окажется ни в чем не замешанным и спокойно приступит к исполнению своих обязанностей.

Ляхов, раскуривая прокурорскую сигару, вдруг замолчал. Ему ведь никто не давал права откровенничать, а уж тем более вербовать прокурора, давать ему какие-то обязательства.

А впрочем, что он такого сказал? Все тот же салонный треп, с какого начиналась его дружба с «пересветами». И если даже кому-то его действия не понравятся — не наплевать ли?

Чекменеву он нужен, то, что умеет сейчас он, не умеет больше никто. Ссориться с ним по такому пустяку никто не станет. Если даже захотят сделать ставку только на доктора Максима, не выйдет. У того ведь сейчас только «железо». А полным комплектом формализованных методик и специальных тестов по каждой категории «объектов» владеет только сам Ляхов. И больше половины ключевых формул держит в голове.

Напоследок же стоит еще раз подсластить гипотетическому тестю пилюлю.

— Имею все основания предполагать, Василий Кириллович, что при полном обследовании у вас найдется достаточно нужных черт личности, чтобы претендовать на более высокий пост, чем нынешний, — сказал Вадим, раскланиваясь.

Майя вышла на крыльцо вместе с ним. Слуга уже подал к воротам знакомый синий «Хорьх».

— Садись. Шофер, надеюсь, не требуется?

— Ты меня не проводишь? — Интонации Майи и ее не слишком приязненный тон его задели. Но и поводов для такого отношения он дал предостаточно.

— О чем речь, конечно. — Голос был ровный, но все равно…

— Переодеться не хочешь? — спросил Ляхов. Она была одета по-домашнему, в белесые джинсы и узлом завязанную на животе клетчатую рубашку.

— Зачем? Я в городе задерживаться не собираюсь. У тебя ведь дела. Доеду и вернусь. Освободишься, позвонишь. На тот случай оденусь по обстановке.

Вадим сел за руль, Майя рядом.

Несколько минут она молчала, курила сосредоточенно, вертела ручку настройки радиоприемника.

— Резко ты с отцом говорил. Слишком резко. Он ведь почти вдвое старше тебя, и так готов был…

Вадим ожидал, что она начнет с другого. Ну, если хочет сначала об этом, то пусть…

— На что готов? — Ляхов продолжал гнуть свою линию. — Если хочет обижаться — пусть обижается. Неприятно, но переносимо. Гораздо хуже будет, если потом скажет — ах, юноша был столь любезен, задурил мне мозги, а я сразу не понял, что он меня вербует в противоправительственный заговор.

Нет уж! Полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит. Я сам долго колебался и перебирал материальные и нравственные доводы «Pro et contra». Потом принял решение, а сейчас жгу мосты и корабли. Улавливаешь?

Майя презрительно хмыкнула:

— Где уж нам! Но ты уверен, что и вправду нас слушают везде — в конторе, дома, на даче. И Герасимов не одиночка в прокуратуре?

— Чего же нет? Девушки эти, кстати… Я вчера утром тебе позвонил, а вечером нас уже ждали. Как, почему? Слишком много вопросов сразу.

— А ты уверен, что Герасимов сегодня же заговорит?

— Куда ж ему деваться? Не захочет, а скажет.

— Пытки?

— Ни в коем разе. Пытки — это пережиток средневековья, не слишком, кстати, эффективный. Есть гораздо более цивилизованные методы. Ты ведь только что наш «верископ» в работе видела. Он вполне может как детектор лжи работать. Только умнее.

— Хотелось бы тебе поверить, да не верится, — вздохнула Майя. — Потому что, если поверить…

Слишком долго она сдерживала эмоции, стараясь держаться в рамках светского (и должностного тоже) поведения. И наконец сорвалась:

— Слушай, неужели ты до сих пор не понимаешь, что ведешь себя подло! По отношению ко мне! Просто вот ко мне! Это почти то же самое, как в замочную скважину подглядывать! Я ничего не подозреваю, а ты все записываешь — что подумала, что почувствовала.

Может, нам расстаться лучше? Я тебе кто? Как я с тобой теперь общаться буду, да и зачем?

Слова прерывались горловыми спазмами и вздохами, готовыми превратиться в полноценные рыдания.

Жалко ему было Майю, и уже не первый раз. Ну так не она ли сама поставила себя в такое положение?

— Успокойся, а? Не хочется мне оправдываться, пусть, наверное, и есть за что. Ну так давай договоримся. Предупреждай заранее, когда ты только моя, а когда — при деле. Я в свою очередь обещаю, что больше тебя зондировать не стану. — Ляхов немного поколебался, но все-таки добавил: — За исключением жизненно важных случаев. Ну?

Девушка в последний раз глубоко вздохнула, даже чуть слышно хлюпнула носом, после чего улыбнулась.

— Ох, да что с тобой делать…

Обрадованный, Вадим тут же вернулся к основной теме:

— Кстати, сегодняшнее сообщение об офицере, в одиночку уничтожившем чуть ли не всю банду, имеет к моим словам некоторое отношение. Я сразу почти догадался, а потом та рыжая подтвердила — Неверов там был. И в соответствии с критериями пригодности к своей должности он и не мог поступить как-то иначе. Не мог испугаться, не мог принять непродуманного решения и по уровню своей боевой и тактической подготовки просто обязан был переиграть почти любого мыслимого противника.

— Робот запрограммированный, что ли? — с гримаской прежнего, привычного недоверия и одновременно некоторым даже испугом спросила Майя.

— Никак нет. Именно то, что я сказал. Человек, психологически и физически созданный именно для подобной деятельности. В роли бухгалтера или зубного врача он наверняка не представлял бы собой ничего выдающегося… Каждый человек необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте.

Майя была с детства слишком уж рациональной девушкой. Семья прокурора, престижный университет, соответствующая компания, четко определенный набор жизненных ценностей. Тяжелый случай.

И, только что пережив, пусть и коротенькую, личную драму, которой иной женщине хватило бы на несколько дней полноценных скандалов, она обо всем если и не забыла, то отодвинула в сторону.

То, о чем говорил Ляхов, было гораздо интереснее и сулило куда большие приключения тела и духа, нежели глупая ссора с любимым, в общем-то, человеком. Который тоже был намного интереснее всех ранее знакомых мужчин. Это же надо — такое придумать!

— Ты только что убедилась, как наш «верископ» работает. Даже карманный. А в стационарном варианте… — Вадим махнул рукой. — Короче, наконец-то осуществится принцип: «Каждому человеку — свое дело, каждому делу — своего человека».

Он сообразил, что на этом пора ставить точку. Если Майя продолжит расспросы, придется начинать врать, ему же сегодня этого категорически не хотелось.

Лучше просто переключить ее внимание, но так, чтобы выглядело это естественно.

— У нас в лагерях по вечерам делать было особенно нечего. Сухой закон, кроме книжек и радио — никаких развлечений, а книжки читать в палатке на полсотни человек не очень-то получается. Вот и трепались обо всем на свете. А народ все больше образованный, эрудированный. Такие иногда словесные баталии затевались! Добрались и до российской национальной идеи. Есть ли она вообще, а если есть, то в чем заключается?

— И до чего доспорились?

— Подожди. Ты вот знаешь, что такое «нож Лихтенберга»?

— Впервые слышу.

— И я тоже. Оказывается, это весьма изящная философема. Все очень просто: представь себе нож без лезвия, лишенный рукояти. И все.

Майя засмеялась.

— Нечто вроде буддийской железной флейты без дырочек?

— Примерно. Так вот — российская национальная идея — нож Лихтенберга в роли бритвы Оккама, логически отсекающей фиктивные сущности. Проще говоря, парадокс в роли аксиомы.

— Значит, ее все-таки нет?

— Отнюдь. Именно что есть, но она столь же непостижима, как буддийские коаны, а ее воздействие на реальную жизнь столь неуловимо, что последствия становятся ясны лишь «а постериори»[16]. Поскольку отечественная История есть собрание беспрецедентных прецедентов, а не предсказуемых закономерностей.

Из чего сама собой вытекает мораль — надо жить здесь и сейчас, действуя по обстоятельствам, а не дожидаться неизвестно чего, запутавшись в сомнениях. Соответственно, предназначение интеллигенции — отнюдь не духовное водительство народа, что бы ни воображали ее амбициозные представители, а рефлексия над условиями существования.

Нельзя напряженно вопрошать пустоту — что делать? Нужно делать то, что нужно, а что именно — ответ обычно валяется под ногами.

— Да, серьезные проблемы вы там у себя решаете, — с иронией вымолвила Майя.

— А ты думаешь! Главное — из того, что со стороны может показаться досужим словоблудием, научиться делать практические выводы.

К примеру, многие у нас считают, что именно сейчас История бросает России небывалый вызов, и, если она сумеет на него ответить, впервые за семь веков сможет стать страной, уважающей самое себя, а не озабоченной тем, уважают ли ее другие.

Россия сама для себя есть основание, средство, цель и идеал исторического развития — самодостаточный исторический феномен, локальная цивилизация, развивающаяся посредством саморазвития генетического кода собственной истории. Из чего следует — как можно быстрее, но и без скандала, выйти из Союза, по-новому позиционироваться, определив себя третьей силой, наряду со Свободным миром и «черным интернационалом»…

— Ну, ребята, замах у вас! Если все это всерьез, так я уж и не знаю, или от вас подальше держаться, или, пока не поздно, в Канаду эмигрировать.

— Почему именно туда?

— А чтоб подальше. По-моему, Канада — единственная страна, куда никакой враг никогда не доберется.

— До Вологды тоже никто не доберется. Еще Гоголь писал — оттуда три года скачи и никуда не доскачешь.

Купим домик рядом с Кирилловым монастырем, на берегу Белого озера, пересидим смутные времена…

А если серьезно, так все, о чем я говорю, именно интеллектуальные игры, ничего больше. Ты пойми, ребята у нас в Академии уверены, что через десяток лет именно они займут все ключевые посты в стране, ну, как в царское время выпускники Пажеского корпуса, Царскосельского лицея и училища Правоведения. Вот и проигрывают варианты.

— Ты тоже так считаешь?

— Что ж я, хуже других, что ли? Вот и занялся «персоналистической революцией». Мой вклад в общее дело, так сказать…

За разговорами доехали незаметно.

Как Майя и настаивала еще весной, при ее деятельной поддержке Ляхов все-таки приобрел себе квартиру в весьма приличном доходном доме на Сретенке, буквально в двух шагах от Бульваров.

Дороговато, конечно, вышло, за Сухаревской площадью или на Разгуляе просили почти вдвое меньше, зато немедленно Вадим понял, что подруга была совершенно права.

Полковник, имеющий собственное помещение из трех обширных комнат в центре Москвы, мгновенно переходил в иную социальную категорию. Приобретал уважение у товарищей и невиданную ранее степень личной свободы.

Не в том только дело, что теперь не нужно было думать, где размещать покупаемые у букинистов книги, куда девать костюмы и прочие предметы личного туалета, которые при помощи Майи стали прибывать к нему в пугающих количествах.

Оказалось, что, потратив почти все деньги, полученные от Глана за саблю, он не обеднел, как казалось вначале, а начал стремительно богатеть.

Никогда раньше он о подобном не задумывался, а вот пришлось. Майя, чтобы упрочить в его глазах свой авторитет, несколько раз подсовывала Ляхову бюллетень московского рынка недвижимости.

Смешно, но цены на квартиры, особенно именно той категории, в которой обосновался он, росли как на дрожжах. В мае — на три процента, в июне — еще на четыре, а в июле — как бы и не на пять.

— Видишь, видишь, — веселилась подруга. — Ни с того ни с сего ты уже заработал тридцать тысяч. А если бы жил в наемной — столько бы и потерял за счет роста квартирной платы. Через два года получится, что ты вообще подобрал ее на дороге, еще через два — пойдет чистый доход.

И Ляхов снова подумал, что жениться на Майе просто необходимо. Где еще такую умную, красивую, забавную, а вдобавок и практичную девушку найдешь?

А уж если потом не сложится — тогда и думать будем. Только — вряд ли. Отец ему еще лет десять назад сообщил фамильную мудрость и принцип всех мужчин их рода. «Баб менять — только время терять».

На примере истории с Еленой он убедился, что постулат правильный.

Вадим остановил машину у солидного парадного подъезда дома. Пять высоких этажей, цоколь отделан карельским гранитом, выше — бордовая шуба из мраморной крошки.

За зеркальными стеклами специально подобранный швейцар в ливрее гладил бороду, пышную, как у протоиерея. Настоящая охрана на публику не рисуется, пара отставных вояк с автоматами гоняет чаи в караулке напротив лифта.

— Может, зайдешь все-таки? — Хотелось ему сейчас совсем другого общения, попросту, без политики и иных проблем.

Тем более что романтические планы, которые он лелеял целый месяц, были вчера так грубо разрушены.

Майя пересела на водительское место.

— Зачем? Дел у тебя и без меня должно быть много. Главное, не пропадай. Как только освободишься — позвони. Подъеду.

Это, конечно, та самая маленькая месть, от которой девушка не смогла удержаться.

— Сегодня? — с надеждой спросил Ляхов.

— Как получится. Может — и сегодня…

Глава седьмая

Двухмоторный самолет, переоборудованный из дальнего разведчика «Р-511» в довольно комфортабельный воздушный лимузин, обслуживающий лично Чекменева, за полтора часа доставил Тарханова, Татьяну и пленника прямо на учебно-тренировочную базу «Печенег», расположенную неподалеку от дачного поселка Пахра.

Рядом со стрелковым полигоном там имелась собственная взлетно-посадочная полоса для легких самолетов и ангары эскадрильи вертолетов огневой поддержки.

Татьяна находилась в полуоглушенном состоянии после всего пережитого, от быстроты случившихся в жизни перемен. Ведь меньше суток прошло с момента, когда она уходила из дома на самое обычное дежурство, и ничего не предвещало, что через несколько часов жизнь сорвется в стремительный галоп по краю пропасти.

Да так, кстати, случается довольно часто. И чем спокойнее и монотоннее была предыдущая жизнь, тем разительнее перемены. Причем это правило относится не только к отдельным людям, но и к целым государствам и цивилизациям. Уж до чего мирным, тихим, скучным было лето незабвенного тысяча девятьсот четырнадцатого года. И никому, кроме редких Пифий и Кассандр, не приходило в голову, что не просто жаркий август идет к концу, а тихо и незаметно, под шорох опадающей листвы, заканчивается XIX век. Странным образом сумевший выкроить для себя в истории вместо положенных ста лет аж целых сто двадцать пять. Начавшись, не хронологически, а психологически, в год Великой французской революции, он уходил именно сейчас…

Вот и для Татьяны каких-то двадцать часов вместили и рутину приема и проводов туристских групп, и шок от вторжения бандитов, и страх, и радость от появления светлого рыцаря Арсения-Сергея, жуткие минуты страха и ожидания, когда здание гостиницы содрогалось от выстрелов и взрывов. Возвращение его, живого и невредимого, внезапное решение связать с ним свою судьбу, поездка в машине до Ставрополя, потом полет.

Полет на скоростном и высотном самолете с почти боевыми перегрузками так же отличался от того, что ей приходилось испытывать, летая на пассажирских лайнерах, как вся ее прошлая жизнь от той, что началась сегодня.

А неяркое московское солнце едва перевалило через середину небосвода.

Она сошла по трапу на подгибающихся ногах, в голове шумело, и все вокруг воспринималось будто сквозь запотевшие очки.

Внезапно накатилась тоска. Ощущение ненужности и бессмысленности происходящего. Если бы можно было отмотать все назад, она, конечно, осталась бы дома, заперла дверь на ключ и засов, задернула шторы и забилась под одеяло. И спала бы долго-долго.

А что делать здесь сейчас? И, главное, зачем?

Единственное, что позволяло сохранять подобие выдержки, был опыт. Она знала за собой такую черту характера. Не раз уже случалось подобное на крутых жизненных поворотах, пусть и не таких крутых, как этот. Даже в первый день заграничной командировки, попасть в которую стоило многих сил и трудов, она всегда испытывала неуверенность, дискомфорт, депрессию, желание бросить все и немедленно вернуться. Но обязательно на следующее утро все это проходило, тоска сменялась радостью, жаждой новых впечатлений и рискованных приключений. Значит, и завтра все будет так же.

Хорошо, что коттедж Сергея находился буквально в сотне шагов от аэродрома. Он отвел ее туда, хотя и очень торопился на встречу с начальством, показал ей все, предложил чувствовать себя как дома.

— Вот это будет твоя, — открыл он дверь уютной комнатки в мансарде, отделанной светлым деревом, со скошенным потолком и окном, выходящим в сторону леса. — Белье тут, в шкафу. Мне как привезли, я и не распаковывал. Есть хочешь? Ну, тогда выпьем по рюмочке за счастливое возвращение, и ложись-ка ты спать. Ни о чем не думай, ничего не бойся. Здесь, наверное, самое безопасное и спокойное место во всей России. А утром все станет по-другому…

«Как он хорошо понял мое настроение, — подумала Татьяна. — Значит, я, скорее всего, не ошиблась…»

А Тарханов действительно спешил.

Служба, от которой он так самонадеянно решил было избавиться на целый месяц, грубо и зримо вновь предъявила свои права.

И Чекменев, наверное, уже ждет нетерпеливо, и автобус с Кедровым, Розенцвейгом и Маштаковым должен подъехать в ближайшее время, если, конечно, в пути никакой задержки не вышло.

Спешил он, впрочем, зря. Чекменев, по сообщению оперативного дежурного, был еще где-то в Москве, так что Сергей успел разместить Фарид-бека в хорошо охраняемом помещении, вернуться к себе, принять душ, побриться и переодеться по форме три, в летний чесучовый[17] китель, такие же брюки, заправленные в мягкие коричневые сапоги. Погон к этому костюму не полагалось, только нарукавная нашивка с эмблемой отряда и две золотистые полоски поперек, обозначающие его полковничий чин.

Больше всего Сергея сейчас беспокоил пленник.

За время перелета он очухался от шока, взял себя в руки, что Тарханов понял по его лицу и резко изменившемуся поведению. А это плохо. Даже очень плохо. Увидев базу, подтянутых и дисциплинированных офицеров «Печенега», Фарид, безусловно, все сопоставил и оценил. Не дурак ведь, наверняка разведчик со стажем. Российские обычаи и порядки знает. Раз не тюрьма, а элитная воинская часть, то здесь убивать не будут и пытать тоже не станут. А уж на обычных допросах он сможет тянуть время чуть не до бесконечности, излагая и заранее подготовленные легенды, и по ходу дела придумываемые экспромты.

Азиаты, тем более приобщившиеся к цивилизации, хоть турки, хоть курды, хоть черт знает кто, имеют одно поганое свойство — они совершенно уверены, что европейцы по определению готовы, мало того — обязаны, соблюдать Гаагскую, Женевскую и иные конвенции.

Независимо от того, как ведут себя их враги.

То есть мы люди первобытно-общинного или раннефеодального строя, такими нас извольте и принимать, а вот вы, культурные господа, уж ни в коем случае не выходите за рамки. А то мы вас назовем варварами. И на весь мир это ваше варварство ославим.

«Нет, парень, — думал Тарханов, прогуливаясь по дорожке перед домом Чекменева и ожидая приезда начальника, — ты у меня получишь разборку по полной средневековой программе. Какой там у вас сейчас, одна тысяча триста восемьдесят третий год Хиджры? Для нас это как раз времена Куликовской битвы и сожжения Москвы Тохтамышем.

Вот из этого и будем исходить.

А то — цивилизация, гуманизм! Никто и никогда за пять тысяч лет писанной истории об этом гуманизме и понятия не имел. Французские просветители сдуру придумали, а теперь все носятся с ним, как с писаной торбой, не желая замечать, чем все это на практике оборачивается. Нет уж, увольте».

Но ведь и оформить соответственный подход к такому герою надо поэффектнее. Чтобы раз и навсегда отбить желание и возможность думать по-своему.

Помочь в реализации этой справедливой, но достаточно абстрактной мысли мог единственно старый дружок. Вадик Ляхов, умеющий с равным эффектом класть пулю в пулю на полверсты и к месту цитировать афоризмы Марка Аврелия.

…Когда Вадим, привычно вложив полтинник в ладонь швейцара, поднялся лифтом на свой шестой этаж и вошел в квартиру, телефонный звонок, похоже, охрип, а сам аппарат перегрелся, надрываясь.

Его дребезжание было слышно уже на площадке, не смолкало, пока он отпирал закрытую на два замка дверь, шел в кабинет, первый в его жизни и обставленный в полном соответствии с мечтами и вкусами.

Надеялся — не успеет, поскольку ничего хорошего от этого звона не ждал.

Но телефон продолжал добиваться своего и все-таки добился. Стоя рядом с аппаратом, не взять трубку Ляхов не смог.

Рефлекторно.

— Слушаю вас.

— Ты, Вадим? — Голос Тарханова, с его неистребимым ставропольским акцентом, он узнал сразу.

— Нет, Лиза Черная, — неизвестно почему назвал он имя популярной в этом сезоне цыганской певицы. В смысле — не задавай дурацких вопросов.

— Так я хочу тебя видеть, — Сергей на шутку не среагировал.

— Подъеду. А куда? Может, лучше ты ко мне? Я еще и портянок не размотал после вчерашнего боя.

— В курсе. Мне уже доложили. Я же теперь большой начальник… — Тарханов оборвал фразу. — Не по телефону.

— Поздравляю. И все равно приезжай, Серега. Посидим, согреемся, шестой этаж, стены толстые. Нет, правда, надо.

— Согласен. Еду. Тем более я неподалеку.

Тарханов появился буквально через десять минут, как всегда, в безупречно сидящем на нем кителе, с кобурой пистолета на поясе, что означало — полковник находится при исполнении.

Обнялись, похлопали друг друга по плечам и спинам, то есть — рад видеть тебя живым, и больше не будем сентиментальничать.

Вадим увлек друга к бару, но Тарханов отказался, что было странно.

— Ко мне подскочим, вот тогда, — не вдаваясь в подробности, сказал Сергей. — Давай лучше кое-что уточним на свежую голову.

— Надо понимать, допрос с меня снимать будешь?

— Какой допрос? Дежурный по базе и исполняющий обязанности командира группы мне доложили, что смогли.

Пленников твоих пока изолировали по одному, но допрашивать их оснований нет, пока от тебя соответствующего рапорта не поступило. Вот и расскажи мне с возможными подробностями, что и как. Тогда и думать будем.

Ляхов рассказал не только строго фактическую сторону, но и свои соображения по поводу каждого эпизода.

— Знаешь что, я бы хотел, чтобы о задержании Герасимова по официальным каналам прокурору не сообщалось. А если вдруг обратится — не в курсе, мол.

— Что, может обратиться?

— Вполне может. Дочка ж его там присутствовала, все папаше доложила, а он, как ни крути, официальное лицо, в некотором роде по отношению к нам — вышестоящее. Сотрудник его арестован, и все такое…

— А может и не обратиться? — Тарханов, закинув ногу за ногу, вроде бы полностью поглощенный рассматриванием солнечного блика на носке своего сапога, держался сейчас не только как старый друг. Явственно в нем ощущался начальник отдела спецопераций разведуправления штаба Гвардии. Ну а как же? Служба службой.

— Вполне, — легко согласился Вадим. — Поскольку я его об этом попросил. Оно же еще и так и так может повернуться.

— Свою игру затеял?

— Почему свою, нашу. Мы с Василием Кирилловичем по определенным вопросам взаимопонимания уже почти достигли. Считаю — он может оказаться человеком чрезвычайно полезным.

— Я и говорю — своя игра. Ну, пусть так и будет. Выйдет — хорошо. Нет — ты для нас лицо совершенно постороннее. Академия к разведупру отношения не имеет.

Вдруг Вадим увидел, а еще точнее — ощутил, что несгибаемый полковник словно чем-то смущен.

Собирается сказать — и никак. Вначале ему показалось, что это касается нынешней ситуации. Вроде бы должен, но не может произнести фразу типа: «А теперь, господин Половцев, сдайте оружие и следуйте за мной».

Однако нет, тут — другое.

А если так: «Ты знаешь, Вадим, я встретил в Кисловодске твою Елену, и мы…»

Тоже не похоже, но несколько ближе.

— Давай-давай, говори, что собрался, — поощрил он товарища и кивнул ободряюще. — Про женщин я пойму. Про остальное… — после легкой заминки, словно не зная, как бы это получше сформулировать, Ляхов усмехнулся, скорее, сочувственно, — в меру сил постараюсь.

В который уже раз этот несложный фокус Тарханова удивил.

— Как тебе всегда удается… Ладно, короче, так… Остановился я ночью в Пятигорске возле входа в гостиницу, курева купить, и вдруг окликает меня девушка, моим исходным именем. Обернулся — вот черт! Оказалось, тогдашняя еще подруга…

Когда Сергей закончил излагать историю своей встречи с Татьяной, плавно перетекшую в описание боя в отеле, и вплоть до возвращения в Москву, у Ляхова уже были наготове уточняющие вопросы.

— Значит, говоришь, предварительно ты о чем-то подобном подумал?

— Именно о чем-то, но совершенно неконкретно. Вспомнил наши с тобой разговоры насчет предчувствия и предвидения…

— Так. И твоя встреча с Татьяной здорово смахивает на мою с Еленой. Даже очень здорово.

— Ну?

— И мы практически одновременно попали в очередную заварушку. И успешно из нее выкрутились, хотя и по-разному. Да, забавно.

Ляхов закусил нижнюю губу. Его гипотеза насчет страдающего отсутствием оригинальных идей режиссера получила еще одно подтверждение.

— Нет, Серега, тут так сразу не скажешь. Фактов интересных много, но пока недостаточно. И этот господин Маштаков, сумасшедший изобретатель… С ним тоже побеседовать надо.

Вадим закурил третью подряд сигарету.

— Но жизнь-то все интересней и интересней становится. А представь, остался бы я перед Новым годом в Хайфе, ты — у себя в батальоне, и что? Так бы и тянули армейскую лямку, радовались премии в пол-оклада и внеочередному увольнению в город… А тут… Нет, непременно сейчас нужно выпить, остальное потом додумаем.

— Отставить, Вадим. Потерпи час. Сейчас мы поедем ко мне на базу. Кстати, пока ты на сборах проедался, мы твоего Максима Бубнова туда переправили.

— Зачем? — эта новость Ляхову не понравилась. Выходит, его все же несколько отстраняют? Пока доктор Максим числился за Академией, они занимались своим проектом в порядке инициативы, все было нормально. В нужный момент предъявили бы руководству или непосредственно генералу Агееву готовую работу. Сейчас же, выходит, Чекменев самолично или с санкции князя перетянул одеяло на себя. И кто теперь в проекте он сам?

— Ты не переживай. Тебя никто не ущемит. Исключительно в целях безопасности и централизации работы. Ты ж сам посуди — в Пятигорске ради «Гнева» и Маштакова что устроили? Герасимов твой зачем вчера танец с саблями изобразил, по дури, конечно, но тем не менее? Почти наверняка ради вашей машинки.

— Если только не из-за «Аллаха» и сабли, — вставил Ляхов. — Может, просто отомстить решили за то, как мы их кинули…

— С тем давно пролетело. Так вот, если мы с тобой очередной раз выкрутились, не уверен, что доктор так же сумел бы самооборониться, если б к нему домой ночью пришли. На базе спокойнее. А дело у меня к тебе вот какое…

Тарханов с сомнением обвел глазами потолок и стены.

— Пошли, в машине доскажу.

Пока ехали, Тарханов говорил, а Вадим все больше молчал и прикидывал.

…С Максимом Бубновым они не только конструкцию, но и все программное обеспечение для «Большого комплекса» отработали до возможного совершенства. В том смысле, что мог он теперь работать по любой из схем.

Как «детектор правды» — сколько угодно. Это самое простое.

Как анализатор интеллекта и эмоций, он же «верископ», — со всей возможной точностью.

Самое сложное было отрегулировать программу в целях определения генетических, моральных характеристик и возможностей испытуемого объекта.

Вот тут были определенные сложности. Вадим потратил только на формулировку критериев, по которым должен проводиться отбор, несколько месяцев.

Уж больно много вопросов возникало, как только начинал вникать в факты истории и детали поведения конкретных, то канонизированных, то демонизированных людей.

Как, например, соотнести такие качества, как безжалостность к себе и внимательная чуткость к людям? Скорее ведь бывает наоборот. Каково это — отказаться послать в бой подчиненные тебе войска, обреченные на тяжелые потери, зная, что вышестоящий тиран вполне способен уволить тебя от должности, а то и поставить к стенке.

Почему, например, генерал от кавалерии Брусилов смог сказать Николаю Второму: «Ваше Величество, если мои решения вас не удовлетворяют, я не могу оставаться в должности главнокомандующего».

А ни один из командиров Красной армии, даже явно проигрывая Гражданскую войну, с большевистским Политбюро спорить или просто попытаться изменить в нужную сторону его состав не рискнул. Из тех, конечно, командиров, кто до конца сохранял верность идее.

О перебежчиках из Белого стана в Красный и потом обратно речи не идет. Махно, Думенко, Миронов, Тухачевский, Раскольников… Ни чести не сберегли, ни выгоды, которую ставили превыше всего, в итоге не поимели.

В чем тут причина, какая червоточина имелась в душах незаурядных, в общем-то, людей?

Как ее вычислить и внести в алгоритм?

Не сумев же это сделать, будешь обречен на повторение того же.

Ведь был бы тот же Тухачевский совсем без способностей — не смог бы из поручиков за год взлететь в командармы. Правда, ценой предательства. Как такое учесть в программе?

Обратный вариант — Слащев Яков Александрович. Огромный талант полководца, выдержка и мужество, готовность служить Отечеству пусть и рядовым с погонами гвардейского полковника. Совершив массу подвигов, через год Гражданской войны получил не только чин генерал-лейтенанта, но и почетную приставку к фамилии — Слащев-Крымский — и вдруг, на вершине карьеры и славы, счел, что его заслуги все равно недооценили, рассорился со всеми соратниками, ушел в отставку, начал затевать скандалы в российской и иностранной прессе, писать пасквильные книжки.

А знать бы заранее про могущий проявиться так внезапно гонор, подкорректировать траекторию жизни и карьеры — мог бы славный герой служить и приносить пользу Отечеству еще лет тридцать.

Пришлось Ляхову работать и работать, самому перечитать кучу литературы, привлечь к делу, ничего особенно не объясняя, целую группу историков, психологов и педагогов. Отнюдь не как группу, конечно, поодиночке, просто как консультантов по отдельным, чисто теоретическим вопросам. Благо членство в Клубе такую возможность обеспечивало.

Потрудились, перебрали сотню-другую вариантов, нашли и некоторые нестандартные. В истории ведь есть все, что угодно, только надо уметь сообразить, что именно ты ищешь.

Алгоритмы выстроились изящные.

Программа сначала оценивала каждую из двух десятков ведущих черт личности по отдельности, определяла их количественные параметры: силу, устойчивость, яркость, напряженность, гибкость и т. п. Затем начинался процесс сопоставления выявленных качеств, степень их взаимовлияния, какие выступают по отношению к другим в роли катализатора, какие ингибитора.

Учтены были и варианты, когда определенное сочетание положительных черт характера давало негативный эффект. Наоборот, кстати, тоже случалось.

Пришла пора масштабных полевых испытаний, а следовательно, предстояло докладывать по начальству. А какому именно?

Проще всего, конечно, непосредственному руководителю, не по службе, конечно, а как бы гроссмейстеру ордена, генералу Агееву.

Если уж взял на себя такое послушание, так вроде бы изволь.

Но! Тут нужно думать и думать, считать и считать. Про себя он знал все точно, поскольку в числе первых, вместе с самим Максимом и Тархановым подвергся исследованию по полной программе. Нужно же знать, чего ты на самом деле стоишь, берясь за грандиозное, не на один год, а может, и не на одно десятилетие рассчитанное дело.

Результаты его удовлетворили вполне. Он и раньше хорошо к себе относился и уверен был, что умеет выбирать друзей, но как-то эмпирически, а сейчас убедился в этом на медико-математической основе.

А вот своего же генерала он пока не прозондировал. Почему испытывал некоторое сомнение. Мужик-то он располагающий, но что, как ошибочка выйдет?

Обнаружится у него небольшой такой дефектик вроде гипертрофированного самолюбия, и не захочется ему делиться славою с новичком-полковником. Или, наоборот, не самолюбие проявится, а чрезмерная подозрительность, эгоизм, желание сохранить тайну столь невероятного изобретения в более узком кругу посвященных.

Нельзя исключить, по крайней мере — сейчас.

Так, может, сразу на князя выходить? Он по определению человек честный, свободный от обычных людских слабостей, что подтверждается восьмьюдесятью годами служения его и его предшественников на этом посту, и уж если собрался идти именно под его руку, так сомневаться больше не стоит.

Но ведь нужно еще найти способ получить аудиенцию и обо всем доложить. Лично и конфиденциально. Без Чекменева сделать это будет сложно, а он ведь спросит — зачем?

Не ответить нельзя, а ответить — весь смысл предприятия теряется.

В тот момент Ляхов ощутил себя в тупике. Фигурально выражаясь, он сел и задумался.

А ведь плоховато получается. Похоже, друг, в этот тупик ты загнал себя сам.

Уверовал в свою непогрешимость и тут же начал сомневаться во всех прочих, кто вроде бы не столь надежен, как ты.

Майе ты веришь, ее отцу, Сергею. А по отношению к людям, которые приняли в тебе участие, помогли, поддержали, выдвинули — Агееву, теперь и Чекменеву, — вдруг недоверие возникло.

А это уже мания величия, сопряженная с манией преследования. То есть — паранойя. А если машинка ее у тебя не показала, значит, плоха машинка.

Тогда он принял единственно правильное в подобной ситуации решение. Не суетиться. Отец ему еще в детстве приводил, как руководство в жизни, правило хорошей морской практики. Попав в туман и не надеясь на точность прокладки, прежде всего ляг в дрейф до появления возможности уточнить свое место.

Так он поначалу и поступил, благо начались экзамены, потом лагерные сборы.

Момент принятия радикальных решений сам собой отдалился.

А сейчас снова нужно решать этот же вопрос. Хорошо, Сергей вернулся. Вот Сергею он верил безусловно.

И если он решил, что Бубнову будет у него на базе лучше, — так тому и быть.

Только…

— Понимаешь, Вадим, этот бандюга, Фарид, которого я привез, он, по моим прикидкам, не просто мелкий батальонный курбаши. Он наверняка из больших штабов. Костюмчик чистый, руки чистые. В смысле — сам ни разу не выстрелил. Пистолет у него полностью заряженный и ствол в смазке. По-русски говорит чисто, да и вообще. А колоться не хочет.

Если б я, как сразу начал, с ним на месте разобрался бы или юнкеру Плиеву поручил, на краю могилы он бы все сказал. А здесь осмелел. Конвенции, мол, то да се. И вообще ничего не знаю, погулять вышел. И что с ним делать?

— Ты у меня спрашиваешь? — изумился Ляхов.

— У кого же еще? Тут и Чекменев не помощник. Работайте, говорит. Так ты же понимаешь, передам я его следователю, он и месяц, и год волынку тянуть будет. Вообще может ни слова не сказать, по факту ему от силы пятерку суд отвесит. И все.

Ляхов подумал, что сам находится в аналогичном положении. С Герасимовым. Там еще хуже. Упрется ежели, так вообще отпускать придется. Стоит ему сказать: «Какие претензии, господа? За столиком сидел, с вами же выпивал. Девок этих только на пароходе увидел. Что вы там не поделили — понятия не имею».

Тоже полный абзац, хотя и уверен Вадим на сто двадцать процентов, что дела серьезные.

И вот боевой полковник, теперь — заместитель самого Чекменева, обращается к нему за помощью. Чувствует, значит, и верит, что доктор не только зеленкой мазать умеет и из ружья стрелять. Это хорошо, конечно. А вот чем ему сейчас помочь и себе в том числе?

Бельскому он сказал, что Герасимов всю правду выложит. Не он сказал, подсознание за него. Поскольку только сейчас кое-что в голове проблескивать начало.

Но тут без Максима не обойдешься.

Ах да, он ведь тоже сейчас на базе находится, со всем оборудованием! Что же, попробуем…

…В тархановском домике, примыкающем к территории учебно-тренировочной базы, он был до этого всего один раз.

Хороший дом, удобный, хотя и без затей. Веранда, три комнаты внизу, еще две маленьких в мансарде. Обставлен казенной мебелью, и не заметно ни малейших попыток придать этому жилью хоть какую-то индивидуальность.

Сам Ляхов, обзаведясь квартирой, первым делом приобрел туркменские ковры, на пол и на стены, украсил их оружием, холодным и огнестрельным, объехал десяток букинистических лавок и одномоментно скомплектовал недурную библиотеку. А если бы имел не городскую квартиру, а такой же коттедж, непременно приобрел бы собаку. Бразильского фила, для уюта и охраны. Говорят, самая боевая и одновременно самая ласковая к хозяину и верная собака в мире.

А Тарханов жил как сверхсрочник в каморке при казарме. Есть где голову приклонить и побыть какое-то время в одиночестве, и слава богу.

Ну, хозяин — барин.

Зато сейчас, поднявшись на крыльцо, он увидел девушку или молодую женщину лет за двадцать пять, но явно моложе тридцати, вышедшую им навстречу. Видно, что ждала и тут же среагировала на шум подъезжающей машины.

Симпатичная шатенка с большими серо-зелеными глазами, неуловимо отличающаяся от большинства привычных Ляхову женщин.

Чем? Скорее всего тем, что совершенно в ней не ощущалось обычного для столичных знакомых Вадима перманентного внутреннего напряжения и желания изобразить что-то сверх того, что представляешь собой на самом деле.

Ляхов никогда не был на Северном Кавказе, не довелось как-то, но сразу проникся ощущением узнавания ее типажа. Если бы даже Тарханов не сказал.

Кубанская казачка. Или терская. Разницу Ляхов представлял не очень, русская (точнее, столичная) литература, со времен «Казаков» Толстого, вникать в подобные тонкости не считала нужным. И все равно, такими, по представлению Ляхова, женщины южных российских пределов и должны были быть.

— Татьяна, — протянула она Вадиму руку. Ни колец, ни перстней на пальцах у нее не было.

Прищелкнув каблуками, Ляхов тоже представился.

На большой, застекленной с трех сторон веранде стоял плетенный из бамбука стол, при нем четыре таких же стула.

Присели. Тарханов извлек из шкафчика под ведущей наверх лестницей пузатую оплетенную бутыль.

Разлил по бокалам густое, почти черное вино.

— Таня — моя старинная подруга. Еще с училища. Так вот получилось, что встретились. Именно там. Повоевали, ничего не поделаешь. Ты мне говорил, что… ретикулярная формация… — научный термин Тарханов произнес с некоторым усилием, — так вот, она самая. Как я загадал, так и получилось. Сначала с ней, потом с бандитами. Объяснить можешь?

— Нет, разумеется, — Ляхов ответил с искренним облегчением.

— Ну и ладно.

Сейчас Тарханову не столь интересно, как и почему случилось то, что случилось с другом, его гораздо больше волновало, понравилась ли ему Татьяна и чтобы Вадим случайно не проговорился насчет Влады, с которой они совсем недавно почти так же сидели и выпивали вместе, и Вадим тоже демонстрировал ей приязнь.

«Ну, уж этому-то меня учить не надо, — подумал Ляхов. — А девушка и вправду приятная. И на „верископе“ проверять не надо».

Он еще подумал, что Сергею такая девушка подойдет в самый раз, тем более что он ее сюда уже и привез.

И вместе с тем! Какая-то она слишком спокойная, слишком отстраненная от происходящего вокруг.

Возможно, потому, что ей, казачке, все эти «кацапские» дела и проблемы неинтересны?

Черты лица, вот тоже правильные, красивые по классическим канонам, а изюминки не просматривается.

Правда, глаза… К глазам стоило бы и присмотреться.

Но Тарханов тут же, не успели они допить и по первому бокалу, пригласил его в соседнюю комнату.

— Извини, Таня, нам парой слов перекинуться надо. А ты нам пока собери и закусить тоже…

— Конечно, о чем речь, — ответила она с интонацией восточной женщины, для которой с детства очевидно, что мужские дела ее не касаются.

Свои же женские она должна исполнять в точности, не забивая голову новомодными феминистскими теориями. Всего, что ей нужно, она от мужчины и так добьется, тоже с помощью веками отработанных методик.

В кабинете Сергей налил водки в старинные серебряные с чернью чарки.

— Татьяна с собой привезла. Дедовские, видишь, — он показал гравированную шрифтом, стилизованным под полуустав, надпись на боку своей: «Пей, да дело разумей».

— А у тебя?

Ляхов посмотрел.

«Кто пьян, да умен, два угодья в нем».

— Вишь, деды соображали, — согласился он. — Ну, давай. Так в чем вопрос?

— Вопрос в том же. Фарид этот, он наверняка знает много о целях и задачах этого внезапного «похода на Пятигорск». Но как мне его быстро и всерьез размотать, если он стопроцентную туфту мне гонит? Это ж или ребра ему ломать, наркотики колоть, да и не поймешь, правду он говорит или со страху и боли угодить старается. Или в очередной раз утереться…

— Вполне здраво рассуждаешь, — поощрительно кивнул Ляхов. — Так, скорее всего, и будет. И что?

— Ну, ты же мне говорил, показывал кое-что. Можно с помощью твоей техники его до донышка выпотрошить, и чтобы с гарантией?

— Можно. И даже не слишком сложно. А во-вторых? — Ляхов догадывался, что «во-вторых» непременно возникнет.

Тарханов или не заметил этой подсказки, или решил не замечать, во избежание лишних словопрений.

— Во-вторых, я уже с Чекменевым переговорил, он дал добро на привлечение тебя и твоего доктора к работе и по Фариду, и по Маштакову. Сюда же и твоего Герасимова подверстаем. Возьмешься?

«На ловца и зверь… — чуть ли не с ликованием подумал Ляхов. — Только начал соображать в нужном направлении, и тут же последовало встречное предложение. Правильно писал Булгаков: „Сами предложат и сами все дадут“».

Но особой заинтересованности показывать пока не стал.

— А что ж? Мы люди военные, подневольные, господину Чекменеву обязанные. Прикажут — сделаем.

— Нет, ну что за разговор — прикажут. Тут дело серьезное. И тебе интерес имеется. Знаешь, тут с этим Маштаковым, ну, «Кулибин» который, интереснейшие вещи выясняются. Ну, это я тебе тоже расскажу. А пока могу я доложить, что ты с нами работаешь?

— Докладай, о чем речь. Тем более я сейчас в отпуске.

Пока Тарханов звонил по телефону, потом уточнял, когда у Татьяны будет готов ужин на четыре персоны, Вадим все не мог успокоиться, все радовался, как легко и свободно все решилось.

И как, по выполнении «подряда», аккуратно подойти к тому же Чекменеву и через него непосредственно к Великому князю со своей собственной проблемой.

А уж с Агеевым он потом как-нибудь все это согласует. Если повезет, так и с позиции силы.

До резиденции Максима идти было всего с полкилометра, но Сергей все-таки усадил Ляхова в машину, совсем маленький зеленый вездеходик с опущенным тентом.

— Служил бы ты в наших войсках, соображал, что надо пользоваться возможностью хоть сто метров проделать на колесах, а не на своих двоих.

Устроили доктора надежно. С пониманием важности и перспективности его работы.

В скромно выглядевшем особнячке из дикого камня, очень удобно расположенном на острове посередине озера, окруженном вдобавок густыми ивами, почти полностью скрывавшими его от любых, лишенных соответствующего допуска глаз.

Кроме особняка здесь же располагались склады неприкосновенного запаса спецтехники и боеприпасов, по причине чего ведущий на остров узкий мост с обеих сторон прикрывался патрулями караульного наряда.

Не совсем замок Иф, но в этом роде.

Доктор встретил Ляхова радостно. Ему, похоже, не слишком уютно было одному нести бремя ответственности и неясности дальнейших перспектив.

Естественно, все необходимое, чтобы отпраздновать встречу и подтянуть Бубнова к своему уровню, у них с собой было.

— Ну, все. Подпольный период деятельности закончился. Включаемся в работу по-настоящему. Перспективы нас ждут совершенно лучезарные, — сообщил Ляхов.

В быстром темпе опрокинув третью чарку, Максим потребовал пояснений.

После того как Вадим их дал, он как бы даже и помрачнел.

— Ты уверен, что нам это нужно? Мы же совсем другим рассчитывали заниматься. А теперь что же — при следователях на подхвате? Мне это как-то…

— Да брось! Хватит комплексами мучиться. Это прежде всего нам самим нужно. Ты ж соображай, война идет, суровая, скажу тебе, война. А мы, как сказал однажды Хемингуэй, подписали контракт на весь срок. Размотаем это дело — поймем, откуда и что нам угрожает. Ребята быстренько все порешают, и мы сможем спокойно своим делом заниматься. Тем более, изобретателя тех штучек нам обещают предоставить со всей его лабораторией, — он указал на Тарханова. Сергей в ученую дискуссию не вмешивался, но при прямом к нему обращении кивнул со значительностью.

— Что касается твоих опасений, — Ляхов знал, что Максим все время побаивается, что им воспользуются, а потом отстранят за ненадобностью, — мы ж предъявим только эффект, а не идею. Как если бы ты продал современный автомобиль хотя бы и самому Генри Форду. Куда совать ключ и какие педали нажимать, он быстро поймет, а что делать с системой распределенного впрыска, в доску разбейся, не догадается.

— Это, конечно, так…

— Значит, работаем. С утра и начнем.

— А сейчас нас Татьяна ждет, — сообщил Тарханов, чрезвычайно довольный, что все разрешилось столь удачно. — Гуляш из баранины с фасолью наверняка уже доспел.

При слове «баранина» Максим сморщил нос. Как многие столичные и вообще среднерусские жители, к этому сорту мяса он относился скорее негативно. Пахнет, мол, не по-нашему, и вообще жир на губах застывает.

Сергей не стал его разубеждать. Попробует — наверняка пересмотрит свои взгляды.

Глава восьмая

На следующий день после вечера и доброй половины ночи, с большим удовольствием проведенных в обществе Тарханова и его новообретенной подруги, доктор с Вадимом хорошенько выспались, после чего занялись делами, в истинную суть которых Ляхов Максима до самого последнего момента не посвящал.

Успехов Бубнов достиг, без всякого преувеличения, значительных. Точнее сказать — грандиозных.

Все ранее сказанное Вадимом прокурору, в этом комплекте металлических ящиков, традиционно покрытых армейской «молотковой эмалью», приобрело свое грубое и зримое воплощение.

— Это у нас будет «верископ-стационар», — решил Ляхов, когда размягченный и оттого снова довольный жизнью Максим показал ему все. — На нем бы мы с тобой могли и нобелевку себе заработать. Только спешить не будем. Человеку, обладающему истиной, приличествует важность…

Они сидели на кушетке за занавеской в кабинетике, до невозможности похожем на помещение для физиотерапии в уездной больнице. Наверное, у доктора ностальгия взыграла.

За окном на мелкой ряби озера багровела полоска закатных лучей садящегося в низкие облака солнца.

Что-то подобное бывало и в биографии Вадима. Он тоже начинал работать земским лекарем. И тоже пил портвейн с коллегами, только другого качества, конечно. Сейчас они употребляли очень хороший, прямо из Португалии, и заедали ароматным сыром «Бакштейн».

Двое коллег, с несколько разными судьбами, но объединенные общей кастовой принадлежностью. Это ведь навсегда.

Ляхов не раз уже замечал, встречаясь с врачами, даже и переквалифицировавшимися в кого угодно, от писателей до финансистов, что нечто вроде ностальгии по профессии преследует всех без исключения. Наверное, потому, что врачи гораздо в большей степени своеобразные жрецы, чем обычные специалисты с высшим образованием. Не зря как-то Ляхов придумал успокаивающую формулу — бывших врачей не бывает. Бывают практикующие и в данный момент не практикующие врачи. Только!

Одна разница: в отличие от него Максим не представлял, что в данный момент выпивает именно с коллегой. Однако душевный комфорт все равно испытывал.

— Только ты, Макс, кое-чего не учел. У нас с тобой сейчас задание, которое выполнить нужно обязательно. И с максимальной убедительностью. Выиграем — все наше. Батистовые портянки носить будем. Пролетим — не обессудь…

— То есть в каком смысле?

— В элементарном. Промазать нельзя, проколоться, перед начальством лажануться! Тебе эти термины понятны? Я в наш «верископ» верю. Показать, когда и в чем подследственный врет, он может. Только ведь картинки и осциллограммы — это все же вещи субъективные. Мало ли как мы их с тобой интерпретируем. Доказывай потом. Нужна конкретность.

— В смысле? — повторил вопрос Максим и на всякий случай залпом допил стакан.

— Задачка-то технически простая. Нужно схемку обратной связи наладить. Чтобы в случае несовпадения вербального ответа с тем, что клиент на самом деле думает, машинка дала ему понять, что так делать нехорошо… Еще короче… — Видя, что Максим его не до конца понимает, Ляхов огрубил задачу: — Надо вывести с выходного порта анализатора пару проводов. Чтобы их можно было подсоединить клиенту в район… ну, пусть солнечного сплетения. Только он это, значит, неправду нам скажет — тут ему и разрядик.

Поначалу слабенький, второй раз — порезче. На третий раз, глядишь, и условный рефлекс выработается. Чтобы не врать, значит. Сам справишься или инженера Генриха тебе подослать? С которым в прошлый раз работали.

— Ага. Вот как? Такая у тебя специализация. Аналитик, значит. Все понятно. Только зачем так ухищряться? Чего же не сразу то же самое, напрямик, резиновой палкой, минуя лишнюю электронику? Смотри на указатели и, как что не так, бей. По голове и по почкам. — Бубнов подскочил с кушетки, кулаки сжал, будто бы даже зубы оскалил.

Впрочем, последнее Вадиму, конечно же, показалось. Бубнов — парень цивилизованный.

Все-таки вредно идеалистам-интеллигентам пить, даже и хорошее вино. Мысли у них сразу приобретают ненужное направление.

Чего ж тогда вообще лезть в такие дела, если психика не выдерживает? А ведь лезут и, что при этом самое страшное, воображают, что их понимание истины и гуманизма — единственно правильное.

И ты, приятель, вдруг вообразил, после десятка лет государевой службы, что все ж таки ты интеллигент, значит, гуманист, по определению, а мы, прочие, здесь палачи и опричники! Я вам все научно выверенные данные предоставлю, делайте с ними что хотите, лишь бы я лично не видел, не знал и не догадывался…

Но ничего такого Вадим доктору не сказал. Не время просто. А при случае скажет, разумеется. Когда обратной дороги не будет. Наоборот, он улыбнулся самым располагающим образом, подлил еще по чуть портвейна, выглянул в окно, любуясь пламенеющим небом у края озера.

— Вот именно поэтому, брат, поэтому. Резиновая палка — примитив. Индуктор от полевого телефона штука куда более эффективная. Сила тока у него приличная, напряжение, опять же зависящее исключительно от моей воли и размаха руки. Шомпола, так те вообще… Паяльником некоторые пользуются. Наши с тобой предки дыбу весьма уважали. Предполагалось, что таким образом полученная информация куда достовернее, чем сообщенная добровольно… Однако ж века прогресса не прошли даром! Пытки теперь моветон. Хотя, что скрывать, иногда ими по-прежнему злоупотребляют. Так наше изобретение имеет колоссальное гуманизирующее значение. Просто, чтобы впредь ни у кого соблазнов кости ломать не было, мою идею испробовать стоит.

Мы честно, со всей своей незапятнанной совестью, говорим испытуемому, что все зависит исключительно от него. Наши руки — вот они. Чистые и в белых перчатках. Не ври, ответь на наши вопросы полно и правдиво — и будешь жив и счастлив. Разумеется — в пределах возможного. Соврешь — сам и включишь на себя вольт-амперы. Объективность полная. Как пожелаешь, так и сделаешь.

— Сам все это придумал, иезуит? — Ляхов видел, что Максим растерян. Именно, как очень честный человек, не искушенный в демагогии, а заодно и в реалиях жизни тоже. А откуда ему было эти реалии узнать, да не вообще, а на собственной шкуре?

Наверное, события последнего года жизни контузили Вадима сильнее, чем он предполагал, иначе отчего бы нормальное (в гражданско-бытовом плане, разумеется) поведение человека одного с ним круга вызвало вдруг острое раздражение?

А ведь когда-то и Ляхов думал и чувствовал примерно так же, как все еще умел Бубнов.

Но ему просто повезло.

Благополучно оконченная классическая гимназия, два факультета сразу в столичном университете, потом с ходу должность в элитном гвардейском учреждении. Чин, погоны, Москва, чистенький кабинет, абсолютно вегетарианская должность невропатолога в коллективе совершенно здоровых людей.

А ты, парень, хотя и врач, знаешь, как люди (мыслящий тростник) кричат, когда отрываешь с ран трехдневную марлевую повязку? И как при этом пахнет в палатке перевязочного пункта?

А когда таких раненых десять, двадцать?

Есть еще одна жуткая врачебная должность — на сортировочном пункте. Подвозят с поля боя тех же, гуманитарно выражаясь, людей. На самом деле — раненых бойцов. Которых ты, исходя из ситуации, должен распределить на живых и мертвых.

Синяя марка на грудь или край носилок — эвакуация. С перспективой вылечиться в госпитале или медсанбате.

Красная — значит, отнесут тебя, родимый, под ближайшие кустики, в тень, если повезет, а нет так нет. Поскольку эта бирка предполагает только возможное облегчение страданий тому, кто жив еще, но лечить его уже незачем. Или — хуже того, просто некогда.

— Какой же я иезуит? — взяв себя в руки, с мягкой улыбкой возразил Ляхов. — Да где мне? Я ж не психиатр-невропатолог, я примитивный военный психолог. Просто когда-то рассказик фантастический прочитал, назывался, кажется, «Честность — лучшая политика».

Там злобные пришельцы нечто подобное практиковали. Не позволяли человеку неправду говорить. Поверишь, совсем даже не думал, что придется в аналогичной позиции оказаться. А тут такой почти сюжет сложился. И я с идеями, и ты со своей машинкой. Отчего же не воспроизвести? Идея-то богатая.

— Значит, я виноват? — Максим, лучезарно пьяный, приподнялся, опираясь кулаками о край стола, в полной готовности бороться за правду до последнего патрона.

— Это уж как вам угодно, коллега. Это, получается, вы, интеллектуалы, все, от пороха до иприта, придумали из чистого любопытства, а виноват только тот, кто их по назначению применять будет? Не получится.

Нам сейчас предложено помочь в допросе одного из тех, кто захватывал Пятигорск. Человек сорок они там убили гражданского населения. Юнкеров девятнадцатилетних шестеро погибло в процессе боя. А теперь этот герой освободительной борьбы начнет нам плести три и более короба. Мы послушаем, поверим, поскольку подходящих для суда фактов, кроме показаний Тарханова, не имеется. И даже показания «верископа» никаких процессуальных последствий иметь не будут. В результате утремся и вернемся к своим гуманно-научным занятиям. А он — к своим. Так?

На самом деле ситуация еще беспросветнее. Поскольку по нашим с тобой данным выяснится, что пленный все-таки врет, другие ребята, простые и бесхитростные, вынуждены будут губить свою бессмертную душу, добиваясь истины доступными им способами.

Добьются они объективной правды или той, что им самим желательна, я не знаю. Но у нашего народа есть интересная черта. Как-то он умеет разделять правду, закон и справедливость. Раз Тарханов уверен, что Фарид виноват, — его все равно шлепнут. В виде чисто санитарной меры. Как крыс травят, не задумываясь об их понимании справедливости.

Зато ты останешься чист.

Интеллигенты, мать вашу…

В Академии мне пришлось читать много газет и журналов начала прошлого века. Тогда люди, тоже считавшие себя мозгом и совестью нации, доказывали, что ни в коем случае честный человек не имеет права сотрудничать с властью, что жандармы — исчадия ада по определению и любой, кто кидает бомбы в губернатора или министра, — заведомый герой.

Вроде бы ход истории показал гибельность такой позиции, а вот на тебе, пожили полсотни лет спокойно, и опять эта братия расплодилась. Человеческие права убийц священны, попытка распространить на них их же принципы преступна и аморальна!

Ты меня понял, Макс? Мы же сейчас как раз и способны произвол от справедливости отделить. Убедишься, что Фарид прав, а Тарханов нет, — так и напишем. Пусть гуляет.

И тот господин, что со своими девушками взялся меня убить, зачем он это сделал? Мне, например, очень интересно в этом разобраться.

От тебя, главное, требуется, чтобы процессор не ошибался. Если будет стопроцентная уверенность, что врет клиент, — вот тогда да. В сомнительных случаях пусть «верископ» просто лампочкой помигает или текстом сообщит, в чем проблема, мы тогда сможем вопрос переформулировать или с другого конца зайти…

— А, черт бы вас всех забрал! — выругавшись таким образом, с добавлением затейливого русско-латинского гарнира, Максим тем не менее не вскочил, не выбежал из комнаты, а налил себе еще стакан. — Убедил ты меня или нет, я еще не понял, но деваться и вправду некуда.

Достал из нагрудного кармана смятую пачку с дешевыми сигаретами без фильтра.

— Может — сигару?

— Нет, я только такие курю. Табак чистый, без ферментов и ароматизаторов. И голову лучше прочищает. А Генриха пришли. Он парень умелый, руки хорошие. Теоретических сложностей я не вижу, но чисто конструктивно помозговать придется.

— Немедленно представим в твое распоряжение. Сделать все нужно завтра к утру. Поэтому с вином завязываем. Кофе, душ, и за работу. Допивать будем по готовности прибора. А назовем мы его — «веримейд»[18].

Выйдя в коридор, Ляхов снова удивился: «Неужто достаточно полковничьих погон и года в Академии, чтобы таким вот образом подавлять людей, пусть даже считающихся приятелями?»

Так он вроде его и не подавлял, просто убедил логически…

Позвонил Тарханову и сказал, что Фарида можно готовить к допросу.

— Только ты на первый раз никого больше на этот сеанс не приглашай. Сами пока посмотрим, что получится.

…Пленника, скованного строгими наручниками и с черным глухим колпаком на голове, ввели в комнату два конвоира с пистолетами в расстегнутых кобурах. За ними появился Тарханов и жестом отпустил бойцов. И он, и Ляхов были вооружены, а окна защищали даже на вид прочные решетки. Черт его знает, этого Фарида, вдруг он владеет какими-нибудь сверхспособностями и пустит их в дело в решительный момент.

— Что ж, приступим, — с этими словами полковник, который, впрочем, сейчас был в повседневном кителе с погонами пехотного капитана, сдернул колпак с головы Фарида.

Все равно из окна видны были только кроны старых каштанов, вплотную с этой стороны подступивших к стенам дома.

Максим, несмотря на официальную капитуляцию, демонстрировал свою гордую независимость и непричастность. Он укрылся в смежном кабинете, сплошь уставленном блоками электронной аппаратуры, от которой в комнату, где проводился допрос, тянулись многочисленные шлейфы и кабели.

Террориста усадили в кресло для допросов.

Ляхов, играя роль ассистента, одетый в голубоватый медицинский халат, опустил ему на голову шлем, на запястьях и голенях затянул широкие черные манжеты, в предусмотренных точках тела — остальные датчики. А сам внимательно наблюдал за предварительными реакциями «пациента».

Держался тот подчеркнуто покорно. Выполнял указания и позволял проделывать с собой явно ему непонятные и вряд ли сулящие что-нибудь хорошее манипуляции так, словно находился под воздействием хорошей дозы аминазина.

На показанных ему Тархановым фотографиях Фарид выглядел импозантно, этакий принц из «Тысячи и одной ночи» в современной трактовке, сейчас же в кресле сидел типичный заключенный. Наголо остриженный, без бородки и усов, одетый в застиранное до белизны солдатское «ХБ б/у» без знаков различия и пуговиц. Вместо сапог или ботинок — резиновые шлепанцы.

«Все правильно, сразу ему дали понять, что никакой он не военнопленный и на приличное обращение может не рассчитывать».

Тарханов, занявший место за простым конторским столом по левую руку от кресла, неторопливо разложил перед собой папку с бумагами, обычную чернильную авторучку, коробку папирос, зажигалку. Потом достал из портфеля и водрузил перед собой бутылку минеральной воды и стакан.

— Что, приступим? У вас все готово, фельдшер?

— Так точно, господин капитан, — кивнул Ляхов.

— Тут ведь такое дело, — доверительно сообщил Тарханов, глядя между Вадимом и Фаридом, — вот этот господин, с которым мы познакомились при весьма примечательных обстоятельствах, вдруг вообразил, что оказался в гостях у совершенно круглых дураков. То есть когда мы их там, в Пятигорске, резали, как баранов, или, точнее, как бешеных волков, он так не считал. А тут посидел в теплой камере, штаны просушил и решил, что он нас все-таки умнее. Я правильно ход твоих мыслей излагаю, Фарид-бек?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — впервые разлепил губы пленник. — Почему Фаридом называете. Меня зовут Хасан Али Исраилов. Я к друзьям в гости приехал. Отмечали, как водится, чуть-чуть. Потом ребята повеселиться пригласили. В Пятигорск, в Кисловодск съездить. Я и не знал ничего. Потом, когда гостиницу захватили, я испугался. А деваться уже некуда. Потом ваши солдаты пришли. Ударили, руки скрутили. А у меня и оружия не было… — говорил он ровным тихим голосом, с заметным акцентом.

— Вот так, как магнитофон, третий день одно и то же, — расстроенно сообщил Тарханов Вадиму. — А когда там разговаривали, в машине вместе ехали — совсем другое говорил.

— Не знаю, кто другое говорил, я все время одно говорю.

— Время тянет, знает ведь, что все мы проверить можем, и отпечатки пальцев уже сняли, и очные ставки с подельниками будут, а поди ж ты… Наверное, очень ему надо хоть сколько-то времени выиграть. А для чего?

Ляхов, подыгрывая, развел руками. Мне, мол, откуда знать?

— В общем, так, Исраилов, не Исраилов — мне одинаково. Мне время тоже дорого, и на все про все у нас с тобой час, от силы два. Ты, как я понимаю, человек образованный и сейчас думаешь, что притащили тебя на банальнейший детектор лжи. Или, по-иностранному выражаясь, полиграф. А тебя, не исключаю, обучали, как себя в таком случае вести, и вообще ты у нас такой супермен, что всеми своими реакциями управляешь, как индийский йог. Придется разочаровать.

Тарханов не спеша, вопреки недавним собственным словам, налил в стакан шипящего и брызгающего боржоми, отпил два глотка, закурил.

— А здесь конструкция принципиально иная. Как, вахмистр, вы это формулировали?

— У нас пациент будет дрожать, потеть и гадить под себя не от наших вопросов, а от своих ответов, — с готовностью ответил Ляхов.

— Именно. Очень точно сказано. Короче, Исраилов, здесь дела такие. Я задаю вопрос. Ты на него отвечаешь. В нормальном полиграфе после этого нужно смотреть на стрелочки, экранчики, кардиограммы и гадать — правду ты сказал, соврал или честно заблуждаешься. А у нас куда проще.

Ты сам для себя всегда знаешь, где правда, где брехня. А поскольку кроме всяких пакостей в душе у любого, подчеркиваю, любого человека все равно есть так называемая совесть, она тебе самого себя обмануть не позволит. И — накажет. Слышал такое выражение — муки совести?

Исраилов промолчал, сочтя, очевидно, вопрос риторическим, но в глазах его Ляхов уловил некую тень смятения. Слишком непонятным был затеянный следователем разговор, а особенно — его тон.

Если этот человек действительно не рядовой боевик, а командир или представитель чужих спецслужб, интуиция у него должна быть.

Тарханов огляделся. Увидел в углу большой радиоприемник со встроенными проигрывателем и магнитофоном.

— Слышь, фельдшер, а у тебя тут есть хорошая музыка, пока клиент размышляет?

— Чего бы вы пожелали, капитан?

— Знаешь, может быть, Мендельсона? Как?

— Сделаем. А поконкретнее, ваше высокоблагородие?

Ляхов и не подозревал в товарище таких утонченных вкусов. Мендельсон — это же вам не Чайковский, не Моцарт даже. Однако ведь, кто может знать.

— Если возможно, хотелось бы «Аллегро виваче» из четвертой симфонии… А пациенту дай пока папироску, пусть покурит напоследок.

«Ну, блин, ты даешь, командир, — усмехнулся Вадим, — специально, что ли, готовился? А может, и специально, — подумал он, — в целях создания нужного впечатления».

А точнее всего, ничего тут странного не было. Чем еще заниматься неглупому человеку в армии, если не пить по вечерам водку и не играть до посинения в преферанс по гривеннику вист? В библиотеку офицерского собрания ходить, музыку слушать.

Сам Ляхов, помнится, в первую офицерскую зиму, сидя перед дровяной печкой в своем медпункте, прочел два огромных тома «Мейерхольд в воспоминаниях современников». Потом помогало в интеллигентских кругах блистать эрудицией.

Тарханов с задумчивой улыбкой ценителя прослушал несколько начальных пассажей, потом погрустнел. Мол, прекрасно все это, а тут работать надо.

— Итак, Фарид-бек, вот тебе конкретный пример и доказательство, если хочешь говорить как белый человек…

Бандит напрягся.

— Тебя зовут Хасан Али Исраилов?

— Да, я сказал.

И Тарханов непроизвольно подтянулся. Слишком много надежд он возлагал на эту технику. А если не сработает?

Сработало.

Лицо Исраилова изобразило искреннее недоумение. Наверное, ощутил он неприятное, но пока — не более, ощущение где-то в районе желчного пузыря.

Однако сомнение в нем уже было посеяно. Вдруг не соврал непонятный капитан?

— Хорошо, значит, Исраилов, — кивнул Тарханов. — А зовут как? Хасан Али?

— Да… — после короткой паузы ответил тот.

И мгновенно достало его покрепче. Примерно как первый приступ печеночной колики. Лицо побелело, на лбу выступил пот, если б руки были свободны, он наверняка прижал бы их к животу. А так он просто сдавленно застонал, прикусил нижнюю губу.

Тарханов глубоко затянулся и медленно выпустил дым в сторону кресла.

— Третий раз будем пробовать?

Наверное, отчаянному воину джихада захотелось убедиться окончательно. Или курс подготовки в какой-нибудь турецкой или персидской разведшколе требовал от него беззаветной стойкости.

Ляхов заглянул в каморку к Максиму.

— Сердце у него как, выдержит?

— Сердце выдержит, здоровье лошадиное. Хоть в космонавты.

— Вот и ладненько. Спрашивайте дальше, капитан.

Тарханов спросил.

И вот тут получилось совсем уже не эстетично.

Фарида сгибало, крутило и трясло. Из углов рта потекла слюна и кровь от прикушенного языка. Натуральный эпилептический припадок. Вадиму пришлось совать ему под нос вату с нашатырем, хлестать по щекам и подумать о том, что не пора ли колоть что-то вроде промедола.

Однако пациент постепенно оклемался. Пусть и выглядел совсем не лучшим образом.

Тарханов достал из необъятного портфеля бутылку коньяка. Сунул горлышко между крепкими белыми зубами, резко запрокинул вместе с головой.

— Живой, сволочь? Но это уже последний раз. Следующий — сдохнешь.

Граммов полтораста сглотнул испытуемый, словно младенец, не желающий отпускать соску, потом долго кашлял, плевался, вздыхал и постанывал.

Вид у него стал именно такой, как в русской поговорке. Насчет каких в гроб кладут.

— Что, что это было? — про акцент он по случайности забыл.

— Голос твоей совести, кретин, я же предупредил. Врать — плохо. От этого бывает больно. Только у иных побаливает душа, а у тебя — тело, потроха. Не знаю, мусульманин ты или очередной полковник Лоуренс, но с русскими связываться вам слабо.

Новую папиросу зажег Тарханов, вторую протянул Ляхову.

И молча, не спеша они курили, давая время пленнику принять окончательное решение.

— Одним словом, так. Четвертый и следующий раз мы будем держать тебя на капельнице, на кардиостимуляторах, и спрашивать, спрашивать…

— Не надо…

— Ответишь?

— Отвечу. Все скажу. Но это — отключите. Нет-нет, врать я больше не буду, но… может, не так сформулирую, или мало ли…

— Слава тебе, господи. Доперло. Кстати, командир, имей в виду, еще разок — и у тебя выработается абсолютный рефлекс. Никогда в жизни в самой малости соврать не сможешь. Представь, хоть в тюрьме, хоть на воле — одно слово не так, и начнется… — Тарханов откровенно веселился. Его-то стресс тоже требовал выхода.

— Нет, не надо, прошу, и так все скажу…

— Скажешь, куда ж ты теперь денешься. Сейчас я тебя передам настоящему следователю. Работайте, желаю приятного времяпрепровождения.

Перед тем как вплотную заняться Герасимовым и его девушками, решили сделать перерыв. Спешить теперь некуда, испытания прибора, сулящего полный переворот в юриспруденции, прошел с полным успехом.

Да и отметить успех обычай требовал.

Максима с Генрихом они отправили в город, снабдив соответствующей суммой. Доктор, по-прежнему терзаемый комплексами, желал гасить их отнюдь не в этой компании, имелась у него в Москве и своя, гордых и не слишком состоятельных интеллигентов, для которых шальная тысяча рублей казалась немыслимой суммой.

Вот и пусть там гуляют привычным образом.

Вадима Тарханов пригласил в небольшой домик, похожий на караулку, расположенный наискось от коттеджа Бубнова. Из окон были хорошо видны все подходы к объекту.

— Теперь только еще один пункт в инструкцию для следователей следует внести, — вслух размышлял по дороге Ляхов, который в Академии среди прочего изучал и основы права. Не только международного, потребного дипломатам, но и гражданского, и уголовного тоже.

— Хотя признание подследственного остается «царицей доказательств», суд, особенно присяжных, предпочитает иметь и более объективные критерии. Так что придется у клиентов просить, чтобы они сами и всю доказательную базу на себя же подбирали. Не так уж трудно будет, думаю, уговорить их вспомнить, где отпечатки пальчиков могли оставить, какие документы наилучшим способом их уличают… Ну и так далее.

— Не проблема, — ответил Тарханов. — Но в данное время лично нам это не нужно, на суд я Фарида в обозримом будущем выводить не собираюсь, он нам в другом качестве понадобится.

Стол в караулке был накрыт со странной в их нынешнем положении эстетикой. Грубо разделанная селедка семужьего посола, кастрюлька с варенной в мундире картошкой, тарелка с косо нарезанными кусками ржаного хлеба, бутылка простецкой водки, рюмки. И все. Даже в Палестине им случалось сиживать за куда более богатым столом.

— И как это понимать? — весело поинтересовался Ляхов, сбрасывая на застеленную солдатским одеялом железную койку в углу штатский пиджак, за ним надавивший шею галстук. Подвинул грубую крашеную табуретку, с иронической усмешкой повертел в пальцах стограммовый граненый стаканчик. Ну, наливай, мол, раз так. Начал чистить обжигающую пальцы картошку. — Вечер в духе ностальжи? Принимается. А чего Татьяну свою не позвал? Она же тут, поблизости? Ну и посидели бы все вместе, по случаю успеха, а равно и в целях углубления знакомства. Мне она понравилась, не скрою. Очень приятная девушка. Совсем не чета нашим, здешним. Ты на ней жениться собрался или как?

— Ты что, с Максимом уже успел вмазать, пока я выходил? — неожиданно мрачным тоном осведомился Тарханов.

— Да, а что? Совершенно по чуть-чуть. По-докторски, медицинского неразведенного. Ровно для приличия. Неудобно же — хватай, братец, свои деньги, и катись! Не извозчик, чай. А ты что, меня когда-нибудь пьяным видел? — ощутил себя вдруг обиженным Вадим.

— Да вот сейчас и вижу. Был бы трезвый — перемолчал бы.

— Ну-ну. Что-то ты строгий, как я погляжу. — Ляхов совершенно не чувствовал себя пьяным, но доказывать это — как раз и значит поддаться на провокацию.

— Хорошо, оставим. У меня к тебе, во-первых, просьба: никогда и никаким образом ни ты, ни твоя Майя не коснитесь моих отношений с Владой…

— Да ты чего, старик, или мы совсем того? Уж о таких вещах капитана Ляхова предупреждать не нужно. Смешно даже как-то…

— Ладно, проехали. А второе — весь этот стол и антураж предназначен для не менее серьезного разговора.

Вот тут Ляхов напрягся. Что в устах Сергея может означать понятие — серьезный разговор? Сражение в ущельях Маалума он, помнится, таким уж серьезным делом не считал. Хотя и обломилось оно им, с одной стороны, орденами и званиями, с другой — неопределенной опасностью на порядочный кусок дальнейшей жизни.

— Готов! Излагай, компаньеро!

Свою стопку водки он махнул лихо и с полным удовольствием, поскольку после спирта начал уже испытывать обычную сухость во рту и желание либо переключиться на минеральную воду, или уж продолжать по полной программе.

Как говорил майор артиллерии Лев Сергеевич Пушкин, младший брат великого поэта, «пить следует начинать с утра и более уже ни на что не отвлекаться!».

— Излагаю. Только отнесись к моим словам посерьезнее, если можно.

И коротко пересказал ему то, как объяснил Маштаков суть прибора, именуемого «Гнев Аллаха». Однако основное внимание Сергей уделил тому, что случилось в краткий миг, когда профессор вдруг протянул руку к тумблеру на панели неизвестного устройства у себя в подвале.

— …Вот я и говорю, не знаю, понятно ли тебе, это как если полдня ездил в танке и смотрел через триплексы, а потом вдруг откинул люк и высунулся по пояс наружу. И воздух чистейший, и видишь все вокруг, будто заново родился… Так и там.

Ляхов в танках и бронетранспортерах ездил и помнил, какой там образуется воздух даже без стрельбы из штатного оружия, а просто за счет подсачивающегося выхлопа и процесса жизнедеятельности экипажа. Слегка даже удивился умению Тарханова образно излагать свои мысли и ощущения.

— …Палатки стоят, зеленые, типа наших армейских УСБ, передняя линейка, песком посыпанная и белыми камешками обозначенная. Мачта с поднятым красным флагом. Травка довольно высокая, свежая, между палатками и дорожками. Вдалеке фанерная веранда, шифером накрытая, похоже, будто столовая. А главное — удивительно отчетливое ощущение, будто был я здесь. Пойду, скажем, к той же столовой и непременно узнаю место, за которым сидел, даже и запахи тогдашних обедов вспомню.

— Но не пошел?

— Нет, не пошел. Испугался.

— Чего?

— Знать бы! Наверное — того, что если пойду, так уже и не вернусь. Но самое главное даже и не это. Возле штабной палатки, как я ее определил, то есть самой большой и разбитой несколько на отшибе от прочих, увидел я стенд:

«Пионеры Ставрополья приветствуют XVI съезд ВЛКСМ!»

— И чем же именно он тебя поразил?

— Вот тем самым! Из шести слов — четыре абсолютно непонятных, — с некоторой даже злостью в голосе ответил Тарханов и выпил рюмку, быстро закусил ломтем селедки. — И в то же время я совершенно уверен был, что я тут уже был и это все должен на самом деле помнить, в том числе и значение этой надписи… И что такое «ВЛКСМ», и остальное тоже. А не помню… Знаешь, что мне Маштаков сказал? Что это шаг вправо, шаг влево от нашего времени. Боковое смещение. Он мне это так объяснил…

Тарханов, как мог, пересказал Вадиму смысл слов профессора, услышанных в автобусе.

— Хорошо, интересно. Мы его тоже послушаем. Интересно, как он это мне объяснит! — Ляхов отчего-то был совершенно уверен, что уж он-то сумеет поговорить с профессором Маштаковым на несколько ином семантическом уровне.

Однако рассказанное Тархановым его весьма заинтриговало. Именно потому, что и до этого определенные подозрения по поводу случившегося с ними после боя в ущелье он испытывал. Насчет внезапно прорезавшегося ясновидения, хотя и неуправляемого, но момента весьма точного, насчет везения, и раньше присущего ему, а тут вдруг ставшего прямо-таки навязчивым. И вообще…

Сейчас вот тоже интересная мысль пришла ему в голову.

— А вот на такую штуку не обратил ты внимания? Ну, стенд ты увидел. А стенд — он что? Вверху заголовок. Но это же только самые крупные буквы. А под ними?

Ляхову показалось, что он нащупал нечто важное, сам еще не понимая, что именно. Но мысль была отчетливая, хотя и незаконченная.

— Нет, — Тарханов почувствовал себя озадаченным. Действительно, прочитав заголовок, естественно было бы обратить внимание и на прочее.

— Не помню.

— Но ты же это видел! Раз видел, должен был запомнить. Человек ничего не забывает. Любая поступившая информация остается навсегда. Ну, попытайся…

— Нет, ничего. Ну совершенно… — Тарханов действительно не мог вспомнить ничего сверх того, что уже сказал. Однако вызванная словами Вадима заноза шевелилась. Ведь и вправду. Было же под теми большими буквами что-то еще. Формат стенда, какие-то трапециевидные щиты несколько ниже заголовка.

— О! — воскликнул Ляхов. — Мы вот что сейчас сделаем. Пойдем…

— Куда?

— Обратно. Сейчас мы слегка оживим твою память. Я уже научился управляться с Максовыми приборами. Включим и посмотрим…

Тарханов позволил надеть на себя шлем с некоторой опаскою. Черт его знает, что от этих вещей можно ждать. Слишком уж неприятно было смотреть на бывшего Фарида, как его ломало и крутило судорогами правды.

Но совершенно неожиданно он ощутил, когда Вадим защелкал тумблерами, тепло в голове и странное умиротворение. Скорее даже радость. Простую такую, легкую…

Все жизненные и служебные проблемы кончились, осталось только незамутненное детское счастье.

Как в том самом пионерском лагере, куда его привез отец на кофейного цвета «Победе» и оставил перед этими самыми палатками.

Из алюминиевого громкоговорителя-колокольчика неслись звуки каких-то бодрых и веселых песен, по территории броуновски перемещались десятки пацанов и девчонок в красных галстуках, зеленых шортах и белых рубашках, под грибком стоял часовой, парнишка лет пятнадцати, с малокалиберной «тозовкой» у ноги.

А стенд…

Тут же он увидел и стенд. Тот самый, с той же самой надписью поверху.

А ниже… Ниже, слева направо шли планшеты:

«Моральный кодекс строителя коммунизма».

«Ордена комсомола».

«Члены Политбюро ЦК КПСС».

«Заветы юных ленинцев».

«Распорядок дня пионерлагеря „Нефтяник“».

Кое-что из этого Тарханов успел прочесть, кое-что просто вспомнил.

И выскочил на поверхность своей нынешней, взрослой, непонятно откуда возникшей личности.

Не было в его биографии ничего подобного. И отца с собственной «Победой» не было, и в свои двенадцать лет он уже учился в кадетском корпусе, на лето выезжал совсем в другие лагеря.

Однако ощущение полной реальности и той жизни пока еще сохранялось. Он схватил карандаш и быстро, пока не выветрилось из памяти, изобразил на обороте с папкой чьей-то истории болезни все, что только что видел.

— Так, получилось, значит, — задумчиво сказал Ляхов, рассматривая набросок. — И что же мы здесь имеем? «Моральный кодекс строителя коммунизма». Коммунизм — это нам понятно. Именно ради него большевики и затеяли свой переворот и Гражданскую войну. У нас — проиграли. Там, очевидно, нет.

«Ордена комсомола». Что такое комсомол — не знаю. Раз с маленькой буквы, значит, не человек, а какая-то организация, партия или в этом роде. Ордена какие? Не наши, очевидно, таких круглых у нас не было. Что тут под ними за даты? 1928, 1931, 1945, 1948, 1956, 1968… Мне они ничего не говорят, но, наверное, какие-то ключевые события именно в эти годы происходили, важные для всей страны и именно этого вот «комсомола».

«Члены Политбюро». Так у большевиков назывался высший руководящий орган их партии. «ЦК» — это Центральный комитет.

Историю в своей Академии Ляхов учил хорошо, смутно знакомые Тарханову термины у него прямо от зубов отскакивали.

— Только ведь партия их называлась «РКП». А здесь «КПСС». Или переименовали в твоей реальности, или власть в очередной раз поменялась. От тех к этим. Хотя «КП» присутствует и там, и там. Значит, скорее переименовали. А что такое может значить «СС»? Впрочем, сейчас это несущественно.

Зато «Заветы» дают нам полное право считать, что все у большевиков получилось и ихний вождь остался вождем и кумиром, раз даже детей так обзывают.

С «пионерлагерем» тоже никаких сомнений. На романтику господ большевиков потянуло. Фенимора Купера в детстве начитались. «Вождь красножопых», «Пионеры» и так далее. Лагерь, где отдыхают и готовятся к грядущим боям подрастающие большевички. И флаг на мачте красный, как ты отметил…

— И что в итоге все это должно означать? — Тарханов, избавившись от шлема, налил по третьей и в очередной раз закурил.

— Вы будете смеяться, Сережа, — сообщил Ляхов с интонациями персонажа одесского анекдота, — но вы побывали в мире, где большевистская революция победила, где они строят (но отчего-то за семьдесят примерно лет почему-то так и не построили) свой пресловутый коммунизм и в котором мире ты, наверное, жил. А возможно, и я тоже. Потом мы с тобой каким-то странным образом перескочили в этот мир, где и живем с самого рождения, что особенно интересно.

— Но это же бред? — с надеждой спросил Сергей.

— Отчего же? — Ляхов испытывал удивительное спокойствие. Его самого данная коллизия словно бы и не взволновала, и не удивила. Разве что как исключительно интеллектуальная загадка. «А чего, собственно, волноваться? — слышал он как бы совершенно посторонний внутренний голос. — Мало ли подобных теорий приходилось читать и раньше. Идея о загробном мире чем лучше? Или, допустим, метемпсихоз, сиречь — переселение душ».

Ляхов, как уже упоминалось, был человеком, в обычном понимании совершенно неверующим, атеистом, проще говоря, верил единственно в судьбу, рок, фатум. Однако готов был допустить, что адепты каких угодно религий тоже по-своему правы.

Общался он одно время с военным священником, тоже парнем в обычном смысле неверующим и довольно-таки циничным. Врачи и попы в этом деле нередко сходятся. Так вот тот протоиерей любил говорить, подвыпив: «Я служу не богу, который то ли есть, то ли нет. Я служу идее бога, ради которой люди две тысячи лет совершают как внушающие уважение подвиги, так и непередаваемые гнусности. И я считаю, что пусть бремя данного служения несут люди вроде меня, чуждые фанатизма, способные не увлекаться, не обольщаться, не грозить карами небесными, но понимать…»

Тоже позиция.

А сейчас Вадим вдруг подумал, а что, если на самом деле они с Тархановым в том бою все-таки погибли. Как и вытекает из нормальной логики и теории вероятностей. Погибли, и все. Нет тех парней больше. Те же, кто по-прежнему считают себя Тархановым и Ляховым, — совершенно другие люди. По какой-то странной случайности носящие те же имена.

Или — даже не носящие их. Просто они забыли, как назывались в прошлой жизни.

Конечно, все это имеет смысл только в том случае, если вообще существует какая-то иная реальность.

А она ведь существует. Тарханов по всем параметрам психически совершенно нормальный человек, отнюдь не шизофреник. И тот Маштаков, с которым он пока не знаком, наверное, тоже. Гипоманьяк — скорее всего, но не шизофреник.

И то, что сейчас Сергей ему изобразил, придумать он просто не мог. Будь он даже столь же натаскан в истории, как сам Ляхов. Очень трудно обычному человеку с нуля изобрести новую реальность, не основанную на уже известных фактах и принципах.

То же «КПСС», к примеру. Вообразить победу большевиков не слишком трудно, а вот почему не оставить знакомое «РКП»?

«Пионеры», опять же. Почему не «скауты»?

Совершенно новую форму орденов с лету выдумал. Привязал к ним совершенно произвольные, но наверняка что-то обозначающие даты.

В общем, все это явно за пределами способностей, а главное — направленности личности полковника Тарханова. Иначе бы он не в егерях служил, а фантастические романы писал.

— Знаешь, Сережа, есть у Джека Лондона отличная книжка: «Смирительная рубашка» называется, а в другом переводе — «Межзвездный скиталец». Там один парень, сидя в тюрьме, нашел способ совмещаться со своими же прошлыми воплощениями и за несколько дней проживать целые жизни, в режиме реального времени и со всеми подробностями. Все очень убедительно. Можем к себе примерить.

А как врач и реалист, я бы предпочел посоветовать нам обоим наплевать и забыть всю эту ерунду. Ну, бывает такое. Последствия контузии, сильное нервное перевозбуждение, плохо очищенная водка, гипнотическое воздействие странной личности господина Маштакова. В итоге — довольно яркая галлюцинация. Ну и что? Пожуй грибов рода псилоцибе — не то еще увидишь.

Однако, — заметив протестующий жест друга, сообщил Вадим, — как будущий дипломат и разведчик-аналитик, я такого не скажу. Поскольку почти убежден — рацио здесь непременно присутствует. Не такие мы с тобой люди, чтобы галлюцинировать по пустякам. Если помнишь — я тебе до всякого Маштакова говорил, что дела с нами творятся странные. Ты всего лишь слегка прояснил ситуацию.

— Ну а дальше-то что? — спросил рационалист Тарханов. Для него каждое явление окружающего мира, понятное или не очень, непременно должно было претворяться в ясную интеллектуальную или мышечную реакцию.

— Пока — ничего. Вернее, сейчас вот твою бутылку допьем, — у меня, кстати, в холодильнике другая есть, — потреплемся в свое удовольствие, к девочкам съездить можем. А когда ты дашь мне возможность с господином Маштаковым поговорить профессионально, вот тогда и до выводов, даст бог, доберемся.

Глава девятая

Генерал Чекменев принимал Тарханова в своем новом кремлевском кабинете, на втором этаже здания Арсенала, куда переселился только три дня назад.

Великий князь вдруг решил, что начальника контрразведки лучше всегда иметь под рукой, а заодно и не привлекать лишнего внимания к их достаточно частым встречам.

Олег Константинович был вполне в курсе того повышенного интереса, что с некоторых пор начало проявлять к нему Петроградское правительство и державное Министерство госбезопасности. Ежедневные проезды автомобиля Чекменева через Спасские ворота, безусловно, не останутся незамеченными и послужат дополнительной пищей для превратных мыслей недоброжелателей.

А так он может заходить к князю по вызову, всего лишь перейдя замощенную брусчаткой площадь, окруженную вековыми голубыми елями.

Наскоро отремонтированные помещения пообветшавшего за последние десятилетия корпуса произвели на Тарханова двойственное впечатление. С одной стороны, пятиметровой высоты сводчатые коридоры, гулкие мозаичные плиты полов, глубокие амбразуры дверей и окон, тяжелые темные шторы создавали ощущение надежности и некоего имперского величия, но в то же время угнетали.

Не то государственное присутственное место, не то казематы приказа Тайных дел.

Мебель тоже не заменялась с доисторических времен, и Чекменев сидел за необъятным столом в слоноподобном кожаном кресле. Уличный свет сочился через выходящие на север три окна в мизерных количествах, и на столе горела лампа на мраморной подставке под зеленым абажуром.

Тарханов вошел к начальнику согласно Уставу, печатая шаг, доложил, как положено. Раз прибыл в Кремль, был одет в строевую форму, только что без шашки у бедра. Последнее время такие вольности дозволялись.

— Что, проникся? — с обычной своей полуулыбкой спросил Чекменев, вставая навстречу полковнику и делая три шага навстречу. — Это я специально велел по всем запасникам собрать, чтобы, значит, соответствовать. Современные столы и стулья здесь совершенно не смотрятся. Да и вообще, люблю я такое этакое… Аромат ушедших веков, так сказать.

— Проникся, — кивнул Тарханов, аккуратно повесил на крючок фуражку. — Пытошные подвалы тоже имеются?

— Вот я как раз на эту тему, — резко свернул шутливый разговор Чекменев. — Что там у вас с допросом твоего чеченца получилось?

— Он не чеченец. Турком оказался, вполне цивилизованный господин, зовут его действительно Фарид, фамилия — Карабекир, военную академию в Стамбуле закончил, потом в Киевском университете учился, по гражданской, конечно, линии, в целях овладения языком и ассимиляции. Чин майора имел, пока в отставку не вышел и более интересными делами не занялся.

А допрос — это, я тебе скажу! Впечатляет.

Ляхов с доктором серьезную штуку придумали. Теперь в принципе любого фанатика расколоть можно без труда и затрат нервной энергии. Никакого «спецобращения», никакой химии…

Он вкратце передал Чекменеву суть новой методики:

— Понимаешь, молчать никто не может, признается бегом и с радостью, поскольку даже мысль о том, чтобы соврать или скрыть что-то, вызывает мучения не только физические, но и нравственные…

— Ну-ну, — ответил Чекменев с долей сомнения.

— Не веришь, можешь на себе проверить. Я — проверял. Крайне неприятные ощущения.

— Поглядим, — без энтузиазма ответил генерал. — И что же он сообщил? По сути.

— Распечатка с магнитофона будет к вечеру. Много материала плюс карты и схемы. Если я что-то упустил, просто не сообразил, о чем еще спросить, — всегда можно дополнить. Господин Карабекир теперь удивительно благостный стал. Вроде как уверовал. Турки, они насчет религии не очень, а этот… Молится пят