/ / Language: Русский / Genre:antique_european,

Parzival

Wolfram Eschenbach

Примечания А.Д. Михайлова Монументальный роман Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» («Рarzival») написан в первом десятилетии XIII в. Сохранившись в нескольких рукописях, роман был напечатан уже в 1477 г. В следующие столетия интерес к «Парцифалю» постепенно уменьшился, и книга была почти забыта. Ее новое издание (осуществленное X. Миллером) появилось в 1744 г., но не привлекло широкого внимания, равно как и пересказ романа гекзаметрами, выполненный Йоганном Яковом Бодмером (1698-1783) и напечатанный в 1753 г. Первое научное издание «Парцифаля» было подготовлено крупнейшим немецким исследователем К. Лахманом (1833), в 1870-1871 гг. вышло новое критическое издание романа, осуществленное К. Барчем. В 1903 г. Альберт Лейцман подготовил новое трехтомное издание «Парцифаля», затем несколько раз переизданное. (Wolfram von Eschenbach, Parzival, herausgegeben von Albert Leitzmann, 5. Auflage. Halle, 1955). Опираясь на издание А. Лейцмана, выполнен настоящий перевод. Учитывая огромные размеры книги (в отдельных списках до 25 000 стихов), перевод этот – неизбежно сокращенный. Переводчик стремился передать не только основное содержание романа, но и его стилистические особенности – несомненный налет импровизации, отразившейся в отступлении от строгого ритмического рисунка стиха, в разговорных интонациях, повторах и т. п. При сокращении текста не опущен ни один из существенных эпизодов книги, в ряде мест вместо точного перевода дан краткий – стихотворный же – пересказ. Эти места обозначены отточиями. На русский язык роман Вольфрама в таком объеме еще не переводился. (c) Copyright Вольфрам фон Эшенбах, 1210 (c) Copyright Лев Гинзбург, сокр. перевод со средневерхненемецкого. Date: 1200-1210 гг. (XIII век) Изд: «Средневековый роман и повесть» – М., «Худ. лит.», 1974 г. OCR, Spellcheck: Николай Браун, 13 мая 2005.

1210 ru de Lev Ginsburg Nikolai Braun Locutius locutius@web.de FB Tools 2005-05-12 46A8AF00-7DB0-4004-8427-C75A0BDD7D7D 1.0

Вольфрам фон Эшенбах. Парцифаль

I

Кого склоняет злобный бес

К неверью в праведность небес,

Тот проведет свой век земной

С душой унылой и больной.

Порой ужиться могут вместе

Честь и позорное бесчестье.

Но усомниться иногда -

Еще не главная беда:

Ведь даже и в утрате веры

Возможно соблюденье меры.

Найдется выход для сердец,

Что не отчаялись вконец...

Иные люди, как сороки:

Равно белы и чернобоки,

И в душах этих божьих чад

Перемешались рай и ад,

Оставив два различных цвета,

Из коих каждый есть примета...

Но тот, в ком веры вовсе нет,

Избрал один лишь черный цвет,

И непременно потому

Он канет в ночь, в глухую тьму.

А не утративший надежды

Рядится в белые одежды,

И к праведникам он примкнет...

Но всяк ли мой пример поймет?

Нет, строки, что сейчас прочли вы,

Для глупых слишком торопливы,

Чтоб их в сознанье удержать.

Так заяц тщится убежать,

Когда свое изображенье

Узрит в зеркальном отраженье.

(Меня наш Готфрид понимает,

И все ж он «зайца» не поймает,

Хоть Готфридом воспет Тристан!)

Но разве зеркало – обман?!

Стекло покрыто сзади цинком,

Чтоб отражаться в нем картинкам

Да и явлению любому...

Во сне мерещатся слепому

Черты неясного лица.

Но – жаль несчастного слепца! -

Изображенье тут же тает,

Поскольку зренья не хватает...

И мной зачитанные строки

Об оперении сороки

Содержат попросту намек

На образ, что весьма далек

И кажется неуловимым...

Считаю я необходимым

Здесь привести на свой манер

Хотя б еще один пример.

Допустим, вы щипать мастак,

А все ж не выщипать никак

Вам волоска с моей ладони:

Со дня рожденья и дононе -

Могу сказать наверняка -

Там не растет ни волоска.

В чем суть подобного примера?

В том, что всего важнее – вера!

Есть волосок, нет волоска -

Была бы вера высока!..

...Кому не хочется из вас

Узнать скорей, о чем сейчас

Пойдет сие повествованье?

О встрече или расставанье,

О бегстве в ночь, покрытом тьмой,

О возвращении домой,

О славе или о пороке,

О том, добры мы иль жестоки,

О всех превратностях судьбы

В разгар немыслимой борьбы

Меж черной мглой и ясным светом...

Кто устоит в боренье этом,

Спасенью душу отворя?

Для тех старался я не зря,

Кто ничего не проморгает.

Пусть эта повесть помогает

Им в жизни истину найти,

Фальшь и неверье отмести,

Тем избежав мучений ада,

И знать, что высшая награда

Вернейшего из верных ждет...

Рассказ о Верности пойдет,

О настоящей, не фальшивой...

Порой бывает верность лживой,

Такая верность коротка,

Что хвост у одного быка,

Нет, ошибаюсь, у коровы.

Она сбежала в глубь дубровы,

Укус не выдержав слепня...

Примеров много у меня.

На сем вступление кончаю.

Все, что сказал, предназначаю

Отнюдь не для одних мужчин.

Нет, признаюсь не без причин,

Что все мои призывы к вере

Должны касаться в равной мере

И наших женщин дорогих.

Не дурно, чтобы и у них

Яснее стало пониманье,

Что значит доброе деянье,

Кого им надо предпочесть,

Чтоб подарить любовь и честь...

. . . . . . . . .

Ну, а теперь сочтем уместным

Начать о доблестном и честном,

О гордом рыцаре рассказ...

Услада он для женских глаз,

Для сердца женского – утеха.

Ничто герою не помеха.

Отвагой славен, он потом

Еще прославится умом.

Он ни в одном лихом сраженье

Еще не ведал пораженья,

А все, что дальше будет с ним,

Мы постепенно объясним,

С теченьем нашего рассказа

Но по порядку, а не сразу...

...Издревле у племен романских,

А нынче также у германских,

Весьма суровый есть закон.

В своих статьях содержит он

Наследных прав установленья:

Коль умирает властелин,

Его корону и владенья

Приобретает старший сын.1

А младший, тот, лишась всего,

Не получает ничего.

Так у родительского гроба

Вскипают вмиг вражда и злоба.

Садится старший на престол,

А младший брат, с отцом прощаясь

В отверженного превращаясь,

Бредет по свету, нищ и гол.

Нет, мы отнюдь не против старших

Достойных сыновей монарших.

Напротив, вот вам крест святой,

Мы всей душой приходим в ярость,

Когда беспомощную старость

Отягощают нищетой.

Здоровье юности дано!

Младые не страшатся бедствий,

Но им отказывать в наследстве

Несправедливо все равно.

Где тот король, тот князь и граф,

Который вник бы в наши просьбы,

И младшим детям не пришлось бы

Скитаться без наследных прав!

Виновник многих зол и бед

Тот, кто детей страдать заставил...

В Анжу2 стал жертвой этих правил

Прекрасный, юный Гамурет.

Его родитель всемогущим

Был королем... Но отчего

Он безземельным, неимущим

Оставил сына своего?

Дурной закон всему виною...

В край, сотрясаемый войною,

Пришла ужаснейшая весть:

Король убит! Он пал за честь

Родной земли... Сия кончина

Ведет на трон старшого сына...3

Ах, что за плач вокруг поднялся:

Король убит! Король скончался!

Наследник получает трон!

Неужто не поделит он

Свои богатства с младшим братом

Ужель без сердца старший брат?..

В краю, отчаяньем объятом,

Рыдал в ту пору стар и млад.

Но молвил новый повелитель:

"У нас с тобой один родитель,

И рождены мы, брат родной,

С тобою матерью одной

Не уподоблюсь я злодею!

Отринем смело, что старо!

Владей же всем, чем я владею.

Мое добро – твое добро.

Не оскверним себя позором

Братоубийственной войны.

Ведь пред господним приговором

И перед жизнью мы равны!.."

Услышав эту речь, вассалы

Вскричали: "Отчая земля,

Господня милость ниспослала

Тебе такого короля!"

Но, к изумленью паладинов,

Ответил младший сын Гандинов:

"Мой брат любезный и король!

Из всех богатств твоих дозволь

Взять снаряжение стальное.

Мне ни к чему все остальное.

Кольчугу мне стальную дай,

Вели стальные дать мне латы.

И, рвеньем рыцарским объятый,

Отправлюсь я в далекий край.

Делами ратными своими

Хочу твое прославить имя,

И пусть в той дальней стороне

Молва пройдет и обо мне,

Как о твоем отважном брате,

Разбившем вражеские рати".

И Гамурет с улыбкой милой

Сказал, достоинство храня:

"Шестнадцать душ сыздетства было

Оруженосцев у меня.

Теперь нужны мне для похода

Еще четыре молодца -

Красавцы княжеского рода,

Вассалы нашего отца.

И, вознося молитвы Богу,

Мы днесь отправимся в дорогу.

Знай: обо мне услышит мир!

Уверен, не один турнир

Умножит славу Гамурета.

И пусть наградою за это

Мне будет женская любовь,

Которую добуду с бою,

Благословляемый тобою...

Ах, как в груди клокочет кровь!..

Мой добрый брат, не мы ли вместе

В краю родимом возросли,

Не посрамив при этом чести

Своих отцов, своей земли.

Мы вместе тяготы делили,

В походы долгие ходили.

И кто был рыцарь, кто был вор,

Когда, в любви нетерпеливы,

Мы похищали торопливо

Иных красавиц пылкий взор?"

Тут произнес король, рыдая:

"Ужели ты не шутишь, брат,

Мне грудь словами раздирая,

В мое вселяя сердце ад?

Мой кровный брат, мой брат любимый,

Мой друг до гробовой плиты,

За что меня караешь ты

Разлукой непереносимой?

Я все с тобою разделю,

Тебе отдам я полнаследства,

И ты, кто был мне дорог с детства,

Сам станешь равен королю!

Но коль жестокий рок сильней,

Чем королевские веленья,

Бери любых моих коней,

Доспехи, золото, каменья.

И лучших слуг моих возьми,

Дабы, расставшись с отчим краем,

Ты был в пути сопровождаем

Моими верными людьми.

Пусть Бог пошлет тебе удачу.

Прощай... Я безутешно плачу..."

И брату старшему в ответ

Промолвил юный Гамурет:

"Не надо плакать и стенать.

Потороплюсь утешить мать.

Высокая видна мне цель,

Меня пьянит победы хмель.

И сердце в левой половине

Моей груди стучит не зря,

Чтоб, целью высшею горя,

Мне отличиться на чужбине!"

. . . . . . . .

И, плача, мать провозгласила:

"Под сердцем я тебя носила,

И для того ли ты возрос,

Чтоб стать причиной горьких слез

Несчастной матери своей?

Неужто милых сыновей

На свет мы призваны рожать,

Чтоб их в походы провожать?

О, бремя горестных судеб!

Ужель господь столь глух и слеп?

Ужель, кто верит в милость божью,

Себя напрасно тешит ложью?"

"О королевская жена,

Твоя душа погружена

В печаль о доблестном Гандине.

Но не грусти о младшем сыне, -

Промолвил юный Гамурет. -

Я дал всевышнему обет

Наш гордый род в бою прославить

И принужден тебя оставить.

Поскольку мною выбрал путь,

Я не смогу с него свернуть".

И отвечала королева:

"О плод родительского древа!

Ты добрым вскормлен молоком!

Прекрасной Дамой ты влеком!..

Прими мое благословенье.

И с моего соизволенья

Возьми четыре сундука:

В них бархат, кружева, шелка

Нетронуты у нас хранятся.

Тебе в пути они сгодятся.

Ступай! Будь смелым до конца.

А я останусь ждать гонца

С отраднейшей для сердца вестью,

Что скоро снова быть нам вместе!.."

. . . . . . . . .

В поход героя снарядили,

По-королевски нарядили,

Преподнесли ему подарок

Ценою в много тысяч марок

От благороднейшей из дам.

Он припадал к ее стопам,

А ныне простирал к ней руки,

Томимый горечью разлуки,

При этом ставши богатеем,

На зависть алчным иудеям.

Он обнял мать, он обнял брата,

Родной земле сказал: «Прощай!»

Неужто нет ему возврата

В родимый дом и в отчий край?

Ни с кем он не забыл проститься

Пред тем, как в странствие пуститься.

За самый малый знак внимания

Он всех и вся благодарил:

Не в силу княжеского званья

Людьми он обожаем был,

А в силу скромности безмерной

И прямоты нелицемерной,

Той благородной чистоты,

Не признающей суеты...

Вот отчего вошли в преданья

Его высокие деянья,

Что были им совершены

Далеко от родной страны.

Он, окруженный громкой славой,

Ей не кичился никогда.

Душа его была тверда,

Как ясен был рассудок здравый.

Служить хотел он... Но кому?

Не коронованным особам,

Не кесарям высоколобым, -

А только Богу одному!

Своей высокой цели ради.

Свершил он подвиг не один...

В ту пору в городе Багдаде

Жил всемогущий властелин,

Что подчинил себе полмира.

Его считали за кумира

Почти во всех концах земли.

Пред ним иные короли

Подобно слугам трепетали...

Носил он прозвище Барук.4

И лицезреть его мечтали

Все, обитавшие вокруг.

Священным наделенный саном,

Он предназначен был творцом

Стать для язычников отцом,

Как папа римский – христианам.

И так же, как к воротам Рима

Из разных стран, земель, краев,

В Багдад тянулись пилигримы

За отпущением грехов.

И сей обычай сохранен

В веках до нынешних времен...

Взрастил двух братьев Вавилон:5

Помпей был да Ипомидон.6

Барук напал на тех двоих,

Забрав Ниневию7 у них.

Так сговорившись меж собой,

Два брата вновь вступают в бой.

Теснят Барука их войска...

Но вдруг к нему издалека

Пришла нежданная подмога:

То был наш славный Гамурет.

И хоть ему немного лет,

Достоинств у него премного.

"Тебе, Барук, я послужу,

Как друг, как рыцарь, как мужчина.

Я – сын покойного Гандина

И нынче прибыл из Анжу!.."

Тут повелел Барук всесильный

Ему сменить свой герб фамильный8,

И новым он щитом снабжен,

Где якорь был изображен,

Как символ плаваний, скитаний

И стойкости средь испытаний.

. . . . . . . . .

И наш герой уплыл далеко:

Сражался в Персии, в Марокко -

О нем в Алеппо9 и в Дамаске

Доселе сказывают сказки.

Его копье врагам грозило,

Не одного оно сразило.

В песках зарыты их останки,

Поглощены волной морской...

Но вот он бросил якорь свой

В стране чудесной – в Зазаманке.10

. . . . . . . . .

Его на берег вынес шквал.

Он Богу чуть не отдал душу

И лишь успел вступить на сушу,

Как некий город увидал.

Вокруг военные палатки, -

Наверно, битва здесь была.

И в поле, после жаркой схватки,

Валялись мертвые тела.

И Гамурет велит гонцу

Скакать немедля ко дворцу,

Дабы узнать: что здесь творится?

Как именуется столица?

И через несколько секунд

Гонец приносит донесенье:

"Мы прибыли в Паталамунд,11

Народ нуждается в спасенье!

Халифы начали войну.

Враг справа движется и слева.

И умоляет королева

Спасти злосчастную страну!.."

За королеву наш герой

Решил тотчас же встать горой,

Сим доказав, что в мире есть

И долг, и рыцарская честь.

Врагов жестокий ждет удар!..

И всяк, будь молод он иль стар,

Здоров иль хвор, богат иль беден,

Добросердечен иль зловреден,

Героя принялся хвалить,

Алмазы, золото сулить.

"О рыцарь! Можешь взять свободно

Все, что душе твоей угодно!.." -

Так весь народ воскликнул дружно...

Услышав это, Гамурет,

Чуть поклонившись, молвил: "Нет!

Мне ничего от вас не нужно!.."

И люди грянули в литавры:

"До гроба мы тебе верны,

Хоть наши лица и черны!"

(Там, в Зазаманке, жили мавры.)

Все зашумели, загалдели,

Надежда к ним влилась в сердца.

И жены черные глядели

На светлокудрого бойца.

Глазами черными блистая,

Смотрели девы на него,

Любуясь мантией его

Из дорогого горностая.

. . . . . . . .

В город наш герой въезжает,

Его безмерно поражает

Неутолимой скорби вид.

Здесь все о смерти говорит.

Дороги вздыблены, разрыты,

Гербы на зданиях разбиты,

И раненых протяжный стон

Доносится со всех сторон:

Их с поля битвы ввозят в город, -

И мы их видим пред собой:

Один лежит мечом распорот,

Копьем насквозь пронзен другой...

О, сколь судьба неумолима!

Сколь осажденный город нищ!..

Хромых коней проводят мимо

Давно неприбранных жилищ,

Где, корчась на своей постели,

Хозяин дышит еле-еле -

Какой ему поможет врач?..

Стенанья, вопли, женский плач...

Такою с самого начала

Сия страна пред ним предстала...

Он принят был персоной важной.

Бургграф12 – рубака преотважный,

Родного города оплот,

Охранник городских ворот -

Его с любовью ввел в свой дом,

Попотчевал вином

И ласково приветил...

Здесь много раненых он встретил.

И в самом деле: не один

Высокородный паладин

Носил на перевязи руку,

Бинт окровавленный на лбу,

Познав военную судьбу,

А также бранную науку...

И, гостя юного обняв,

Расцеловал его бургграф:

"Наш избавитель долгожданный!

Ты в этом доме гость желанный!

Моею вотчиною всей

Распоряжайся и владей!"

Он в раззолоченную залу

Повел его к жене своей:

«Се – отпрыск славных королей!»

Она его поцеловала.

И к королеве во дворец

Бургграф отправился с докладом:

"К нам прибыл доблестный боец!

Спеши к нему! Спасенье рядом!

В наш край явился Гамурет,

Защитник нашего народа!.."

"Скажи, он княжеского рода? -

Она промолвила в ответ. -

Должна я точно это знать:

Могу ль его поцеловать?"

"О королева, этот воин

Самим Баруком удостоен

Высоких званий и наград!

Могу побиться об заклад,

О нем прослышал я впервые.

В сраженье при Александрии.

Мне говорили: это – он,

Кем урезонен Вавилон!

К тому же славный рыцарь сей -

Дитя анжуйских королей,

Но держит это под секретом.

Иди! Встречай его приветом

От имени родной земли,

Чтоб с ним вовек не разлучиться.

И всем придворным повели

Как подобает облачиться..."

И маршал13, прискакав домой,

Промолвил юному герою:

"Пред королевою самой

Сейчас предстанем мы с тобою!"

Тот словно солнышко зарделся,

Весьма богато разоделся.

Червонным золотом горя,

На нем сверкали якоря -

Герб достославного Барука,

Нетленной верности порука.

Затем, доспехами звеня,

Он сел на гордого коня,

Который, как другие кони,

Ему достался в Вавилоне.

Затем садятся на коней

Бургграф со свитою своей

И ко дворцу стрелою мчатся,

Чтоб с королевой повстречаться...

Меж тем владычица их ждет,

Навстречу рыцарю идет

В сопровождении пажей,

И государственных мужей,

И величавых дам придворных,

Очаровательных, но черных...

...И королеву в знак приязни

Герой целует без боязни.

Она, ступивши чуть вперед,

Героя за руку берет

Своей нежнейшею рукою,

Ведет его в свои покои,

Где в окна мягкий льется свет.

И вот на бархате дивана

Сидят отважный Гамурет

И королева Белакана.

Он знал высоких жен немало,

И та, сидевшая пред ним,

Всем королевам остальным

Нисколечко не уступала:

Ни горделивою осанкой,

Ни речью властной, ни умом.

И лишь черна была лицом

Та, что владела Зазаманкой.

Но ярче звезд на небосклоне

Сиял рубин в ее короне.

. . . . . . . .

И дама рыцарю сказала:

"О вас мы слышали немало,

О вашей славе неспроста

Молва идет из уст в уста.

Вы слабым женщинам опора.

И, полагаю, без укора

Вы мой воспримете рассказ

О том, что столь печалит нас".

И Гамурет сказал: "Поверьте,

Я предан вам до самой смерти,

И я на поединок выйду

С любым, кто вам нанес обиду,

Посмев нарушить ваш покой.

Но кто же, кто же он такой,

Подвергший вас жестоким бедам?

Увы, он мне пока неведом!..

. . . . . . . . .

Скажите прямо: кто ваш враг?

Откуда? Из какого стана?"

И королева Белакана

Герою отвечала так:

"Узнайте жребий мой ужасный:

Служил мне юноша прекрасный,

Чистейшим сердцем наделен,

Душою девственно-невинной,

Он обладал отвагой львиной

И был... Он был в меня влюблен.

Да, пылко, слепо, беззаветно

И, признаюсь, не безответно:

Я втайне любовалась им,

Отважным рыцарем моим,

Моим вернейшим паладином,

Ценя его высокий сан, -

Его отец был властелином

Одной из мавританских стран.14

Но я невольно согрешила,

Я испытать его решила,

Сказав: "Геройством заслужи

Благоволенье госпожи!

Доспехи – мужеству помеха.

Без них добейся ты успеха!"

И – горе мне! – войдя в азарт,

Доспехи скинул Эйзенгарт...

Оставив грудь незащищенной,

Он дрался, смерти вопреки.

Но смерть пришла: копьем пронзенный,

Он пал от рыцарской руки.

Но за мгновенье до кончины,

Успев собрать остаток сил,

Он в грудь соперника вонзил

Копье... Так действуют мужчины!..

Ах, я жестоко поплатилась

За прихоть дерзкую мою.

Вокруг молва распространилась

О том, что не в честном бою

Пал мой избранник ненаглядный,

А что рукою кровожадной

Сплела я заговора сеть,

Чтоб, устранив с дороги сына

Страны соседней властелина,

Его землею завладеть.

И мигом вспыхнула война.

Моя страна разорена,

Огнем безжалостным объята.

Но хоть я плачу и казнюсь,

Богами нашими клянусь,

Что я ни в чем не виновата!.."

Почти не сдерживая плача,

Она вела свой разговор,

Украдкой за слезами пряча

Воспламененный страстью взор.

И Гамурет, сидевший рядом,

Ей отвечал таким же взглядом,

И разгоралось сердце в нем

Блаженно-сладостным огнем.

Меж тем владычица привстала,

Вина пригубив из бокала,

Давая рыцарю понять,

Что сим окончено свиданье,

Хоть оба, как гласит преданье,

Волненья не могли унять.

. . . . . . . . .

И с увлажненными очами

Герой сказал высокой даме:

"О, пусть отныне этот меч

Мне даст возможность уберечь

От новых бедствий вашу землю.

С отрадой этот долг приемлю,

Всем сердцем вам принадлежа.

Моя святая госпожа,

Я вашу возмещу потерю!.."

Она шепнула: «Я вам верю...»

К бургграфу рыцарь возвратился.

Хозяин к гостю обратился:

"Мой друг, не хочешь ли, скажи,

Взглянуть на наши рубежи?

Предвидя вражье наступленье,

Войска возводят укрепленья.

Сейчас предмет моих забот

Шестнадцать городских ворот:

Враги в них ринуться готовы.

Шалишь! У нас крепки засовы!.." -

Так утешал себя бургграф.

Но, к месту битвы прискакав,

Наш рыцарь видит: дело худо;

Спасти их может только чудо.

Тесней сжимается кольцо,

И жадно дышит смерть в лицо.

Ужасен город осажденный,

Он, словно на смерть осужденный.

Ждет в страхе часа своего.

Со всех сторон вокруг него

Противник дерзостный залег.

О нет, ни выкуп, ни залог,

Ни тонкость хитроумной лести

Не отвратят кровавой мести...

Кто сдержит вепрей разъяренных?..

И глянь: на вражеских знаменах

Убитый князь изображен,

Копьем предательским сражен.

Но как бы в виде возраженья

На лживые изображенья

Та, что невинна и чиста,

Два к небу поднятых перста

На стягах вышить повелела

И этим символом клялась,

Что за святое бьется дело

И что, богам своим молясь,

Скорбит о друге убиенном,

О дорогом, о незабвенном...

Бургграфа Гамурет спросил:

"Откуда столько свежих сил

У ваших недругов берется?

Как величать их полководца?

Кто покровитель пришлых банд?"

Бургграф ответил: "Фридебранд,

Главарь наемников-шотландцев.

Когда б не помощь иностранцев,

Давно б мы им свернули шею.

Я в том тебя заверить смею!

Вообрази: во вражьем стане

Средь мавров служат христиане,

И прочим воинам пример

Заморский рыцарь Хютигер.15

Он в ратном деле исполин.

Из наших братьев не один

Его копьем насквозь проколот.

При этом он красив и молод,

Обворожителен весьма.

Всех наших дам он свел с ума.

А быть любимым женским полом -

Не меньше, чем владеть престолом!.."

Но вот за лесом солнце село,

То время трапезы приспело,

И старый маршал говорит:

«Поедем! Стол давно накрыт».

О, если вы узнать могли б

Об этом рыцарском обеде,

Где громоздились горы снеди -

От цапель жареных до рыб.

И все, чтя святость ритуала,

Сама хозяйка подавала.

Явилась королева в дом,

Чтоб лично убедиться в том,

Что угощают Гамурета,

Не нарушая этикета.

Она колено преклонила.

Героя это удивило:

Не ждал он почести такой...

Затем она своей рукой

Отрезала кусочек цапли

И налила ему вина.

Он осушил бокал до капли:

«За вас, светлейшая жена!»

Тут зазвенели бубенцы,

Взялись за дело игрецы,

Закувыркались скоморохи,

Потешно прыгая, как блохи.

Но королева Белакана

Глаз не сводила с капеллана:

Его наш доблестный герой

Возил повсюду за собой.

Затем промолвил юный воин:

"О высочайшая из жен!

Я слишком щедро награжден

И этой чести недостоин".

И Белакана улыбнулась:

В ней жизнь воскресла, страсть проснулась,

И, обходя пажей и слуг,

Преподнесла им угощенья.

Зарделись люди от смущенья,

Приняв дары из этих рук!

. . . . . . . . . .

Она кивнула головой,

Произнося в прощальном тосте

Хвалу хозяевам и гостю,

И воротилась в замок свой.

Служанки с черными очами

Ей освещали путь свечами

В больших светильниках златых...

Она ушла... И дом затих...

Бургграф улегся на перинах.

И, как в сказаниях старинных,

Вокруг него пажи легли,

Что сон хозяйский стерегли:

Ведь супротивник недалече...

Не потухали в доме свечи,

И было в нем светло, как днем,

И спали все тревожным сном...

А Гамурет? Он в этот час,

И вовсе не смыкая глаз,

Метался на роскошном ложе.

Пылало гордое чело.

На подвиг рыцаря влекло

В честь королевы чернокожей.

В груди дыхание стеснилось,

Тревожно, тяжко сердце билось,

Им завладели в то мгновенье

Любовь и воинское рвенье,

Жгла сердце огненная рана.

И только утренний рассвет

В окно увидел Гамурет,

К себе призвал он капеллана,

Чтоб душу укрепить молитвой

Перед решающею битвой...

Герою панцирь принесли,

Коня лихого привели,

Что был не раз в бою испытан,

В конюшнях рыцарских воспитан

И от загривка до копыт

Надежным панцирем прикрыт...

Герой вдевает ногу в стремя.

Он полон ярости святой!

Сверкает бармица.16 На шлеме

Пылает якорь золотой.

Щит изумрудами украшен.

Из окон, с крыш, с дворцовых башен

Народ на рыцаря взирает,

У женщин сердце замирает.

И королева говорит:

"Да, он прекрасен беспримерно!

Так боги выглядят, наверно!"

(О, как лицо ее горит!)

И он, пустив коня в карьер,

Летит вперед на поле боя...

Меж тем отважного героя

Приметил рыцарь Хютигер.

И говорит, весьма встревожен:

"На сарацина не похож он!

Неужто с ней вступил в союз

Молвой прославленный француз?

Ну что же, некуда деваться!

Придется с ним посостязаться.

Кто сможет одолеть меня?"

И вот, вскочивши на коня,

Он, по условленному знаку,

Тотчас же ринулся в атаку...

Теперь сошлись они друг с другом.

Колотят копья по кольчугам,

И древки яростно трещат,

И щепки на землю летят.

Ах, в беспощадной этой рубке

Ждать не приходится уступки.

И неужель во цвете лет

Погибнуть должен Гамурет?

Ведь Хютигер одолевает...

Но в жизни всякое бывает,

И не во сне, а наяву,

С коня ударом сброшен,

Противник валится в траву.,.

Анжуец сильно огорошен:

Нельзя лежачего добить!

Но растолкуйте, как с ним быть,

Коль Хютигер не хочет сдаться.

Он, отдохнув, спешит подняться

С сырой земли и прямо в грудь

Копье противнику воткнуть.

«Э, не пройдет сия уловка!..»

И Гамурет пронзает ловко

Своим копьем плечо врага:

"Сдавайтесь, если дорога

Вам жизнь! Ведь глупо гнить в могиле!"

Тот говорит: "Вы победили!

Но объясните, мой герой,

Кем я пленен? Кто вы такой?"

И отвечает победитель:

"Король Анжуйский – мой родитель.

Я сын Гандина – Гамурет!"

И Хютигер сказал в ответ:

"Принять извольте от меня

Мой щит и моего коня,

Согласно благородных правил...

Со мной сдается мой отряд..."

Анжуец рыцаря отправил

Как пленника в престольный град.

И там, в столице Зазаманки,

Завидев пленника сего,

Ему за рыцарство его

Рукоплескали мавританки.

Но не успели кончить сечу,

Как новый враг спешит навстречу:

Героя вызвал на турнир

Нормандец доблестный Гашир.

Взметнулись копья, кони – в мыле,

Оруженосцы стяги взвили,

Звенят щиты, мечи гремят,

И в полчаса нормандец смят

И униженно просит мира.

Анжуец в плен берет Гашира

И молвит: "Повели-ка сам

Сдаваться в плен своим войскам".

Гашир молчит, не прекословя.

Что делать?.. Принято условье.

. . . . . . . . . .

И вновь отважный Гамурет

Берет копье и арбалет

И мчится к берегу морскому,

Дабы ударить по другому

Высокомерному врагу.

Стоял на этом берегу

Король надменный Рацалиг.17

Он каждый час и каждый миг

Грозил расправой Белакане.

И в Зазаманке горожане

Страшились, что владыка тот

Столицу приступом возьмет.

Но Гамурет умел недаром

Врагов сражать одним ударом.

Герой противника настиг,

С коня свалился Рацалиг

И в униженье и в тоске

Лежит, как рыба на песке.

Его жена стенает, плачет,

К нему на помощь войско скачет,

И восемь боевых знамен

Уже застлали небосклон.

Но рек анжуец королю:

"Я вам немедленно велю

Домой вернуть свои дружины!"

Взвыл Рацалиг: "Мне все едино.

Ах, тот, кто вами побежден,

Повиноваться принужден!.."

Честной народ, ликуй и ведай:

Война окончилась победой!

Беду геройство отвело!..

У всех от сердца отлегло.

Но Гамурет свой бранный пыл

Пока еще не остудил.

Он рад бы снова в бой рвануться,

Однако вынужден вернуться:

Его домой зовет бургграф,

Свою жену за ним послав.

Освободивши от забрала,

Она его поцеловала,

Рукою нежной обвила

И к королеве повела.

А та сама навстречу скачет.

Не страшно! Пусть толпа судачит

И удивляются пажи

Иным причудам госпожи:

Любовь не ведает запрета!

Оруженосцам Гамурета

Она с улыбкой говорит:

"Хозяин вас благодарит!..

За вашу верность и заслуги

Вы будете награждены.

Но нам сегодня не нужны

Телохранители и слуги.

Итак, друзья мои, идите!

Коней в конюшню отведите

И спать ложитесь, не боясь,

Что пропадет ваш добрый князь,

О нем сама я позабочусь!.."

И удалились слуги тотчас...

Она сняла с него доспехи,

Придворных дам отправив прочь...

Любви высокие утехи

Герой познает в эту ночь.

Покрыто соболями ложе,

Струится лунный свет в окно.

Что значит разность цвета кожи,

Когда сердца слились в одно?

Меж тем на улицах столицы

Толпа шумит и веселится.

Надели жены украшенья,

Готовят жертвоприношенья,

Чтоб отблагодарить богов,

Сломивших полчища врагов.

И вот, вчера еще надменный,

А ныне кроткий и смиренный,

Явился Рацалиг – король,

Превозмогая в сердце боль.

Но к побежденному нет злости!

Его, как равного, как гостя,

Сажают рыцари за стол.

Ведь он с собою в плен привел

Своих оруженосцев конных,

И с соблюденьем прав исконных

Двадцать четыре молодца

Слагают копья у дворца.

Вот прибыл Хютигер на пир,

А вслед за ним – герой Гашир,

Чтобы в раскаянье смиренном

Предстать пред новым сюзереном.

Вдруг громко грянули тимпаны:

В сопровожденье Белаканы,

По-королевски разодет,

Выходит юный Гамурет.

И видят все: он был ей другом,

А за ночь стал ее супругом.

И молодая королева

Придворными окружена:

Теперь она уже не дева,

А венценосная жена.

И люди слышат госпожу:

"Отныне я принадлежу

Со всей моей землей родною

Сему отважному герою!"

И молвит храбрый Гамурет:

"Средь нас врагов в сем крае нет!

Да будет вечный мир меж нами!

А вас, кого я звал врагами,

Я попросить не премину

Поцеловать мою жену

В знак долгожданнейшего мира...

Прошу приблизиться Гашира!"

Гашир к устам ее приник,

Вслед за Гаширом – Рацалиг,

За Рацалигом Хютигер

Явил изящество манер...

Герой вернул свободу пленным,

Их обложив изрядным леном,18

И, расточителен во всем,

Осыпал золотым дождем

Своих оруженосцев верных

В признанье их заслуг безмерных,

Всем удалиться приказал

И возвратился в тронный зал,

К той, что его, как жизнь, любила...

Но счастье их недолгим было.

. . . . . . . . . . Прошло не так уж много дней,

Он все угрюмей, все мрачней.

Любовь страданьем обернулась -

В нем тяга к странствиям проснулась.

Душа охвачена влеченьем

К невероятным приключеньям,19

И он готов оставить ту,

Чью красоту и доброту

Он оценил высоким сердцем,

Хоть не был ей единоверцем.

Но, королеву возлюбя,

Все ж превозмочь не смог себя...

Он сговорился с моряком,

Который был ему знаком

По прежним доблестным походам.

Моряк был из Севильи родом20

И, к маврам злобой одержим,

Анжуйца причислял к своим.

"Коль нас не выдашь чернокожим,

Мы, господин, тебе поможем.

Едва отчалим от земли,

Нас никакие корабли -

Клянусь всевышним! – не догонят!

А тот, кто сунется, – потонет!"

И Гамурет не возражает.

Он златом судно нагружает

И под покровом мглы кромешной

Бежит от женщины безгрешной.

Меж тем она уже была

Недель двенадцать тяжела,

Не ведая, что в сердце мужа

Недавний жар сменила стужа.

А утром некое лицо

Передало ей письмецо,

И хоть она могла едва

Читать французские слова,

С усердьем до последней точки

Прочла ужаснейшие строчки.

"Охвачен болью нестерпимой,

Пишу тебе, моей любимой.

Я от тебя бежал, как вор,

Украв последний твой укор.

Вина моя не знает меры.

Ах, будь с тобой одной мы веры,

Не совершил бы я побег

И вместе были б мы навек.

Но та, что правит Зазаманкой,

Увы, не стала христианкой,

И я с тобою расстаюсь

И Богу за тебя молюсь.

Коль от меня родишь ты сына,

Запомни: сын твой – внук Гандина,

В нем кровь анжуйская течет,

Потомок он Фата-Морганы,

Что, растравляя в сердце раны,

На подвиг рыцарей влечет.

И знай: меня ты вновь обнимешь,

Когда мою ты веру примешь!"

Она кричит ему вослед:

"Вернись ко мне, мой Гамурет!

Коль ты готов на возвращенье,

Я хоть сейчас приму крещенье.

Разлуки яд в моей крови

Отравит плод твоей любви!

Моя печаль его иссушит!

О, как меня разлука душит!"

Ее измучила тоска -

Ничем душа не насладится.

Ведь горлица без голубка

На ветку чахлую садится.

Она затворницей жила

И в час урочный родила...

От Гамурета с Белаканой

На свет явился мальчик странный:

Он – видно, Бог того хотел -

Был столь же черен, как и бел,

Пятнистой наделенный кожей,

На мать и на отца похожий.

И, белые целуя пятна

На теле сына своего,

Она звала, звала того,

Кто не вернулся к ней обратно.

Малыш со временем подрос.

Сквозь черноту его волос

Пробился золотистый локон.

Прекрасных дам к себе привлек он,

Высоких дев и знатных жен.

Для бранных подвигов рожден,

Он с детства внял походным трубам.

Его прозвали Лесорубом:

Являя в битвах чудеса,

Он копий целые леса

Ломал на рыцарских турнирах.

Щиты и латы были в дырах

У тех, кто смел сражаться с ним...

Да, в битвах был неукротим

Сей Лесоруб, сей рыцарь смелый,

Под стать сорокам черно-белый

(И белолиц и чернолиц),

Отважный воин Фейрефиц.21

. . . . . . . . .

А Гамурет, его отец,

В Севилью прибыл наконец,

Сдается нам – не меньше года

Он бороздил морские воды.

Была дорога нелегка.

Вознаградил он моряка

Червонным золотом... Богата

Была условленная плата...

II

В те дни испанская земля

Цвела под властью короля -

Высокочтимого Кайлета.22

Он был сородич Гамурета,

В далеких странах побывал,

Весьма успешно воевал.

Наш друг искал его в Толедо,

Но венценосный непоседа,

Как нам поведало преданье,

Опять умчался на ристанье.

Тогда отважный Гамурет

Решил за ним пуститься вслед,

По-рыцарски вооруженный,

Своею свитой окруженный,

Украсив княжеское знамя

Тремя большими якорями.

. . . . . . . .

Его дорога привела

В престольный град Конвалуа,23

Где Герцелойда24 молодая,

Без повелителя страдая,

Велела рыцарей созвать,

Чтоб мужа верного избрать.

Она, считаясь королевой,

Была не женщиной, а девой

И с целью выбора владыки

Турнир затеяла великий.

Так самых доблестных бойцов

Привлек ее высокий зов:

Ведь слаще не было приманки,

Чем сердце царственной испанки.

Она сказала: "Господа,

Пусть мудрость божьего суда

Поможет мне избрать супруга

Из благороднейшего круга.

Кто победит в честном бою,

Тому я руку отдаю

И две страны моих в придачу;

Да ниспошлет вам Бог удачу!.."

Бросая на землю перчатки,

Бойцы сходились в пробной схватке,

Чтоб завтра снова выйти в бой,

Уже не в пробный, а – в большой!25

И все ж турнир, пусть он и пробный,

Здесь был подобен битве злобной:

Вставали кони на дыбы,

Звенела сталь, сшибались лбы,

И князь, другим побитый князем,

Слетев с коня, валился наземь.

. . . . . . . . . .

Шатры раскинув недалече

От места предстоящей встречи,

Наш друг слегка перекусил,

Чтоб поднабраться новых сил.

А между тем слуга монарший -

Его оруженосец старший, -

Направившись в престольный град,

Уже проник в дворцовый сад,

Застыв в почтительном поклоне

Пред той, стоявшей на балконе.

Она, окрестность озирая,

Придворных спрашивала дам:

"Откуда, из какого края

Сей незнакомец прибыл к нам?

Взгляните на его дружины!

Французы там и сарацины

В одном сражаются строю.

О, я анжуйцев узнаю

По их особому наречью

И редкому чистосердечью..."

И дамы хором говорят:

"Сей рыцарь сказочно богат,

Он бедных щедро одаряет,

Прекрасных женщин покоряет,

И среди прочих ратных дел

Он в Зазаманке овладел

Державным скипетром и троном.

Но вскоре золотом червонным

Он нагрузил свои суда

И тайно двинулся сюда,

Чтоб покориться вашей воле,

Свои шатры раскинув в поле..."

И Герцелойда воскричала:

"Сей путь судьба предначертала!

Но объясните наконец,

Когда ж войдет он в мой дворец?"

. . . . . . . . . .

Почти во всех столицах мира,

Где совершаются турниры, -

Там с незапамятной поры

Справляют пышные пиры.

Свисают с каждого балкона

Приезжих рыцарей знамена,

И украшают их гербы

Дома, заборы и столбы.

Нет величавее картины!..

Грохочут гулко тамбурины,

И отвечают флейты им

Певучим голосом своим.

О, насладимся превосходной

Зовущей музыкой походной,

Однако надобно успеть

Нам Гамурета разглядеть.

Прекрасен он. Судите сами:

Плащ оторочен соболями,

Копье остро, а меч тяжел.

Зеленый бархатный камзол

Поверх сорочки белоснежной...

Он в позе царственно-небрежной

Сидит, откинувшись в седле.

Таких красавцев на земле

Доселе не было, пожалуй.

Рубином рот пылает алый,

Златые вьются волоса...

Слышны восторгов голоса:

«Да, не обижен он природой!»,

«Кто ж этот рыцарь безбородый?»,

«Ей-Богу, он похож на льва!»...

И тут же разнеслась молва

О том, что рыцарь вновь прибывший,

От битв недавних не остывший,

Собой затмивший солнца свет,

Есть знаменитый Гамурет...

Меж тем, проехав мост дворцовый,

Предстать пред Дамою готовый,

Герой, что в битвах не шутил,

Внезапный трепет ощутил.

Так даже царственная птица

Силка охотника боится.

И вот, одолевая страх,

Наш друг привстал на стременах,

Приняв достойную осанку,

И в тот же миг узрел испанку:

Она в короне золотой

Сияла редкой красотой,

Что в песнях сладостных воспета...

Меж тем до короля Кайлета

Весть торопливо донеслась:

Мол, появился дивный князь

Близ Герцелойдовой столицы,

Мол, надо бы поторопиться,

Чтоб разузнать, кто он такой...

"То – Гамурет, сородич мой! -

Вскричал Кайлет, светлея ликом. -

О мужестве его великом

Идет повсюду разговор.

При этом он с недавних пор

Обласкан королевой черной...

Эй, где тут мой гонец проворный?

А ну-ка, мигом – на коня!

И не забудь к исходу дня

С моим сородичем вернуться!

Авось успеешь обернуться..."

Друг друга заключив в объятья,

Два короля сошлись как братья.

И вопрошает Гамурет:

"Каких гостей, коль не секрет,

В Конвалуа понанесло

И велико ли их число?"

И произнес король испанцев:

"Немало знатных иностранцев

И достославнейших персон

Сюда стеклось со всех сторон.

Британца Утер Пендрагуна26

Весьма обидела фортуна.

Осуществилось колдовство:

Жена любимая его27

И сын Артур, рожденный ею,

Попавшись в сети к чародею,

Исчезли... Скоро третий год,

Как он нигде их не найдет.

И Утер, взяв с собою зятя,

Ему свои доверил рати:

Король норвежцев – храбрый Лот,28 -

Добра и святости оплот,

Ревнитель чести, враг обмана...

Да ты слыхал ли про Гавана,

Его отважного сынка?

Он, правда, слишком юн пока,

Еще неопытен, но все же

Честь для него всего дороже.

Геройским духом наделен,

Он к высшей цели устремлен...

Есть и другие постояльцы:

Лихие парни провансальцы

Любого рады бы проткнуть!

О португальцах не забудь:

На славу и на женщин падки...

А вот раскинули палатки

На нашем берегу реки

Валлийцев грозные полки.

Сильны военным ремеслом,

Всех превзошли они числом,

Да и оружием надежным...

А в стане противуположном -

Войска враждебных королей.

Попробуй всех их одолей!

Там: повелитель арагонцев,29

Король ирландцев,30 князь гасконцев31

И асколунцев господин,32

Морхольт и Бранделиделин.33

Явились, тучами нагрянув,

Отряды гордых алеманов34 -

Дерется каждый за троих.

Ведет брабантский герцог их...

Ну, словом, всех не перечислишь.

Так что ж нам делать? Как ты мыслишь?

Могу ль рассчитывать в бою

На помощь братскую твою?"

И Гамурет ему ответил:

"Ты, кто душой и сердцем свеж

Поверь сейчас моим словам:

Мы все поделим пополам -

И пораженья и победы.

Одни у нас с тобою деды,

Хоть наши разнятся гербы

По странной прихоти судьбы.

Так станем же сильнее вдвое!

Твой герб с змеиной головою

Отныне с якорем моим,

Как братья, мы соединим.

И нам драконий хвост не стран

Которым щит врага украшен.

Ну, а теперь хотя б чуть-чуть

Недурно бы и отдохнуть!"

Но только Гамурет прилег,

Как громкий шум его привлек:

То рыцари в турнире пробном,

Иным сражениям подобном,

Опять сошлись между собой,

Вечерний затевая бой

По группам и поодиночке...

Их пыл не ведает отсрочки!

Влечет их бранная игра...

Наш друг выходит из шатра

И скачет прямо к месту драки,

Где состязаются рубаки.

Он расстелить велит ковер

И с любопытством наблюдает:

Один соперник наседает,

Другой дает ему отпор.

Светло звенят мечи стальные,

Несутся кони как шальные,

И, вылетая из седла,

На землю валятся тела...

Так на ковре наш славный друг

Сидит в кольце вернейших слуг,

Которые, воздевши пики,

Стеною встали вкруг владыки.

О, как не терпится ему

Ввязаться в драку самому

И послужить прекрасной даме,

Что беспокойными глазами

Следит, воссевши на престоле,

За тем, что происходит в поле.

Один гнетет ее вопрос:

"Где тот, кого мне Бог принес,

Чтоб стать очей моих усладой?

Ужель обещанной наградой

Я не смогла его привлечь

И рыцарь в ножны спрятал меч?.."

Но посмотрите! Что за диво!

Герой поднялся торопливо.

Усыпан яхонтами щит.

Плащ из богатых тканей сшит

И блещет золотом, как в сказке.

(Взлетел однажды гриф кавказский

На заповеданный утес

И золото в когтях унес.35

Добыча редкостная эта

Считалась главным чудом света...)

Меж тем пробился наш герой

(А с ним – оруженосцев строй)

Сквозь рыцарей стальную стену

На знаменитую арену.

. . . . . . . . .

Он бился яростно и зло.

Немало воинов легло

Под тяжестью его меча.

Иные корчились, крича

От страшной, нестерпимой боли.

Ей-Богу, в незавидной роли

Сегодня оказались те,

Кого уносят на щите.

Великолепнейшие латы

Изрублены, доспехи смяты,

Плащи изодраны в куски,

На лбах и скулах – синяки,

Расплющенный ударом шлем

На шлем и не похож совсем.

Сочится кровь из ран и ссадин.

В бою анжуец беспощаден,

Но рыцарям, кто победней,

Он щедро раздает коней,

В лихом сражении добытых,

Наследство всадников побитых...

Огнем лицо его пылало.

Он приподнять решил забрало,

Чтоб мог коснуться ветерок

Его разгоряченных щек...

И с новой силой рвется в сечу.

Вдруг – капеллан ему навстречу,

Который прибыл из Анжу...

"Забыл свою ты госпожу!

Она, измучена тоскою,

Своею белою рукою

Передала мне письмецо,

Вложив в него свое кольцо,

При этом выразив желанье,

Чтоб ты прочел ее посланье".

И Гамурет, охвачен дрожью,

Вникает в смысл прекрасных слов:

"О ты, кто мне всего дороже,

Услышь моей печали зов!

С тех пор как я тебя узнала,

Любовь мне сердце истерзала.

Ах, я недаром слезы лью:

Я – нелюбимая – люблю.

Да, год за годом, мой любимый,

Живу, любимым нелюбимой.

Так отзовись! Вернись ко мне!

Стань королем в моей стране!

Недавно мой супруг скончался,

И мне престол его достался.

В слезах вступила я на трон

По совершенье похорон.

Теперь я сказочно богата:

Алмазы, серебро и злато

Лежали в мужних кладовых.

Отныне ты – владелец их.

Тебе, к кому душой пылаю,

Свою корону посылаю.

Носи ее! Пусть целый мир

Поймет, что ты вступил в турнир

Французской королевы ради,

Не помышляя о награде,

Обещанной другой женой...

Нет, не сравниться ей со мной!

Ведь я ее богаче вдвое,

И сердце мне дано живое,

Чтобы любимого любить

И чтоб самой любимой быть.

Вот отчего столь благосклонно

Дарю тебе свою корону..."

Вновь опустил герой забрало.

В нем чувство прежнее взыграло:

Да, верность женская не раз

Преумножает силы в нас.

Пусть Герцелойда обнаружит,

Что он своей Анфлисе36 служит

И в честь ее земли родной

Здесь совершает подвиг свой...

Меж тем, презрев закон турнирный,

Где супротивники – друзья,

Кровавый спор, отнюдь не мирный,

Ведут приезжие князья.

О, помрачение рассудка!

Война – не праздник, смерть – не шутка:

Святые попраны права,

И красной сделалась трава.

И вдруг ужасный вопль раздался:

"Глядите! Якорь показался!

Теперь голов не уберечь!.."

Наш Гамурет вздымает меч,

Сшибает недругов с налету

И скачет на подмогу к Лоту:

«Сюда! За мной! Вперед! Вперед!» -

И арагонца в плен берет

(Беднягу звали Шафилор)...

"Доколь терпеть нам сей позор?! -

Воскликнул Леелин37 надменный,

Преодолев испуг мгновенный. -

В куски сей якорь изрублю!

Сам в поединок с ним вступлю!"

И два героя без заминки

Сошлись в жестоком поединке,

Удары копий. Лезвий звон.

Кто победил? Кто побежден?

Князь Леелин свиреп и гневен,

И все ж удел его плачевен:

Он сброшен на землю конем

(Наш друг толкнул его копьем) -

И, побежденный, в плен сдается.

Какой позор для полководца!

. . . . . . . . .

Но бой не кончен! Слева, справа

Несется рыцарей орава.

Слетают всадники с коней, -

Так груши падают с ветвей.

(Нет, я предпочитаю груши,

А не загубленные души.)

И вдруг ему навстречу – князь,

Весь словно дымкою подернут:

Копье дрожит, к земле клонясь,

Щит кверху острием повернут.

Недоброй вести скорбный знак...

Казалось: черной ночи мрак

На поле битвы опустился.

«Ты с чем, скажи, ко мне явился?»

И князь ответил: "Говорят,

Погиб твой венценосный брат.

Служа одной прекрасной даме,

Отважно бился он с врагами,

Но все ж не смог их побороть.

Его к себе призвал господь,

И он навек оплакан тою,

Кто для него была мечтою..."

И Гамурет, от горя нем,

С главы своей снимает шлем,

К шатру оставленному скачет,

И, плача горько, слез не прячет...

А бой все злее, все жесточе...

Но – хватит! Поздно!.. Дело к ночи...

Игра в потемках – не игра...

Авось дождемся до утра.

Мы нынче славно воевали,

Немало копий наломали,

Да и устали чересчур.

Ночного неба полог хмур,

Зато в шатре пылали свечи,

Прекрасные звучали речи:

То Зазаманки повелитель

Как самый главный победитель

В честь побежденных свой бокал

Великодушно поднимал.

"Пью, – говорил он, – эту чашу

За доблесть рыцарскую вашу!

Князья, мы больше – не враги!.."

Но вдруг послышались шаги,

И вот в шатре, залитом светом,

Предстала перед Гамуретом,

В сопровожденье дивных дев,

Чистейшая из королев...

"Мой друг, смущение отбросьте!

Здесь вы – хозяин, я здесь – гостья.

Однако помнить мы должны,

Что вы – лишь гость моей страны,

А я – владычица державы

И посему имею право

Облобызать вас и обнять.

Вы против? Как мне вас понять?"

"О нет, владычица! Не против!

Я счастлив... Выразить нельзя...

Но и сидящие напротив

Мои высокие друзья,

Что не сробели в состязанье,

Достойны вашего лобзанья!"

И, повинуясь Гамурету,

Что был судьбою послан ей,

Она, в знак дружбы и привета,

Целует пленных королей.

Затем промолвил славный витязь:

«Моя владычица, садитесь!..»

И тотчас с нею рядом сел...

О, трепет этих юных тел

В случайном соприкосновенье!..

Погасни свечи в то мгновенье,

В шатре не стало бы темно:

Так, изнутри озарено,

Лицо владычицы пылало,

Что свет ярчайший излучало...

Но вот и кравчие пришли,

Неся рубиновые кубки38 -

Наследство бедной той голубки,

Без друга страждущей вдали...

Затем, из плена возвратясь

(Их благородно отпустили),

Король Кайлет и гордый князь

Киллирьякаг39 в шатер вступили...

Кайлет отведал угощенья

И произнес не без смущенья:

"Послушай, милый Гамурет!

Ты мрачен, как анахорет,

В твоих глазах прочел я муку.

Меж тем везде молва идет,

Что Герцелойда отдает

Тебе страну свою и руку.

Ты, брат, печалишься напрасно!

Ведь ты сражался лучше всех,

И твой заслуженный успех

Все признают единогласно...

Твои дела подобны чуду.

Поверь: о том трубят повсюду.

Бретонцы, алеманы, франки

Склониться рады пред тобой

И славят все наперебой

Тебя – монарха Зазаманки!"

И тут анжуец произнес:

"Меня ты слишком превознес,

Чего я недостоин вовсе.

Стыдись высокой госпожи!

Уж лучше попросту скажи:

«К турниру главному готовься!»

Кайлет ответствовал, смеясь:

"Ты слишком скромен, милый князь!

Так знай же, доблестный воитель,

Что рыцарский решил совет:

В турнире надобности нет,

Когда известен победитель!"

Тут Герцелойда молвит: "Право,

Хоть я на вас имею право,

Мой друг, заверить вас спешу,

Что как о милости прошу

За мной оставить право это!

Но если ваша честь задета

Иль, верность той, другой, храня,

Вы днесь отвергнете меня,

То, покоряясь воле рока,

Я вас покину без попрека!"

Тут капеллан вскочил: "О нет!

Другой жене он дал обет!

Ее он любит больше жизни!

И я затем пустился в путь,

Чтоб повелителя вернуть

Моей возлюбленной отчизне.

О, если б знали вы, как та,

Чья безгранична доброта,

Тоскует, мучается, стонет,

Как заживо себя хоронит

Под бременем сердечных ран!..

(При всем своем чистосердечье

Был мудр достойный капеллан

Да и искусен в красноречье...)

Так сами рассудите здраво:

Кто на него имеет право?..

Со мной – три князя молодых.

Дозвольте вам представить их..."

. . . . . . . . . .

Три князя дружно воскричали:

"Забудь, король, свои печали!

И доблесть ратную яви

Во имя истинной любви!.."

. . . . . . . . . .

Она взглянула на послов,

Вникая в смысл столь дерзких слов,

Затем сказала величаво:

"Коли на вас имеет право

Та благородная жена,

Я предоставить вам должна

Возможность в битве отличиться!..

Теперь должна я отлучиться.

Но знайте: в завтрашнем бою,

В турнир вступив за честь мою,

Вы честь окажете тем самым

Не мне, а всем прекрасным дамам.

И я прошу вас, мой сеньор,

Не покидать нас до тех пор,

Покуда, в битвы завершенье,

Не оглашу свое решенье".

Он тут же согласился с ней.

Она велит седлать коней.

Кайлет в седло ее сажает

И госпожу сопровождает...

Когда вернулся он в шатер,

Наш друг сидел, потупив взор.

"Ты мнишь, награды я взыскую?

По Белакане я тоскую.

Как я ее покинуть мог?!

Я от разлуки изнемог.

Раскаянье мне сердце гложет.

Я полагал: война поможет

Мне исцелиться от тоски.

Грехи мои столь велики,

Что искупить своею кровью

Я их решил, сей крест влача.

Но, не погибнув от меча,

Стал жертвой подлого злословья.

Опутан ложью окаянной,

Я о себе самом узнал,

Что, обвенчавшись с Белаканой,

От черноты ее бежал!

Словами гнусного навета

Я насмерть ранен неспроста:

Светлее солнечного света

Была мне эта чернота!

Однако есть еще причина

Того, что жжет меня кручина:

В бою мой старший брат убит.

Его, мечом промятый, щит

Повернут вверх... О, Бог всесильный!

На том щите – наш герб фамильный.

Вчера я этот щит видал..."

Анжуец горько зарыдал,

И заливали слез потоки

Его обветренные щеки.

Так, сидя в глубине шатра,

Не мог уснуть он до утра...

Но вот и утро занялось.

Немало в поле собралось

Бойцов, и молодых и старых,

Понаторевших в битвах ярых.

Притом, заметить мы должны,

Все были так измождены,

Что даже думать не хотели

О предстоящем ратном деле.

И кони, под напором стали,

Не меньше всадников устали...

Вдруг Герцелойда появилась

И к полководцу обратилась:

«Прошу вас следовать за мной!»

И за высокою женой

Все устремились в град престольный,

Где наш анжуец богомольный,

Как нам преданья говорят,

Свершал молитвенный обряд.

Вот месса светлая пропета...

Едва успел умолкнуть хор,

Наш друг услышал приговор:

«Я выбираю Гамурета!»

И зазвучал со всех сторон

Всеобщий возглас одобренья...

Сказав слова благодаренья,

"О, горе мне! – воскликнул он. -

Обвенчан я с другой женою,

Дышу я только ей одною

И только ей принадлежу,

Ей повинуюсь, ей служу.

Но будь я даже неженатым,

Как птица вольным, и тогда

Могу быть только вашим братом,

А мужем... Мужем – никогда!

На то иная есть причина..."

"Вы говорите как мужчина.

И все же выкинете вы

Язычницу из головы,

Моей любовью укрощенный!

Как?! Обвенчаться с некрещеной?!

Ужель застлал вам очи мрак?

Ужель вы, христианский витязь,

От скверны не освободитесь,

Вступивши в христианский брак?..

Спасайтесь от господня гнева,

Пока не пробил страшный час!..

Но, может быть, прельщает вас

Земли французской королева,

Что посылает вам послов

С запасом сладкозвучных слов?.."

"О да, – ответил Гамурет. -

Скитальца с отроческих лет

К себе Анфиса приручила,

К отваге в битвах приучила

И в годы бедности моей

Меня одаривала златом.

Но и сегодня, став богатым,

Я, верьте, нищего бедней.

Я, горемычней горемыки,

Познал утрату из утрат:

Восхищен мой любимый брат

Рукою Высшего Владыки!

Моим слезам утрачен счет,

Скорбя, нуждаюсь сам в защите.

Ах, госпожа! Любовь ищите,

Где Радость пышная цветет!.."

"Ну, что ж, я выслушала вас,

Мой славный друг, не без вниманья,

Однако требует отказ

Законного обоснованья..."

"Я излагаю довод свой:

Вам победитель не достался,

Поскольку здесь как таковой

Большой турнир не состоялся".

"О, все уже давным-давно

Турниром пробным решено!

При этом у князей светлейших

Нет больше сил для битв дальнейших

А тех, кто духом отощал,

Спор продолжать не приневолишь..."

"О королева, я всего лишь

Закон и совесть защищал,

И не один – со всеми вместе.

К тому же, признаюсь по чести,

Сии высокие князья

Сражались не слабей, чем я,

Своим достойнейшим оружьем.

На то, чтоб зваться вашим мужем,

Прав у меня особых нет.

Но все, кто верно вам служили,

Сегодня право заслужили

На благодарный ваш привет!"

"Пусть нас высокий суд рассудит -

Как он прикажет, так и будет!"

И тут пришлось ему и ей

Избрать двух доблестных князей

Для отправленья правосудья...

И вот что порешили судьи:

"Кто здесь явился перед всеми

С короной княжеской на шлеме,

Чье имя на устах у всех

И чей заслуженный успех

Единогласно признается,

Сим приговором отдается

В мужья прекраснейшей из жен!.."

Наш друг убит, наш друг сражен,

Слеза в глазах его мерцает,

Он бессловесен, как немой.

Тут Герцелойда восклицает:

"О Гамурет! Теперь вы – мой!

Пусть нас любви связуют нити!

Смелей к груди моей прильните,

И я клянусь, что ваше горе

Со мной забудете вы вскоре!.."

Грустил он несколько недель,

А между тем прошел апрель,

Луга вокруг зазеленели,

Ручьи в долинах зазвенели.

Май по дорогам кочевал -

Больные души врачевал.

И, пробужден дыханьем майским,

Весенним, теплым ветром райским,

Наш славный друг в крови своей

Услышал властный голос фей,

Прабабок голос всемогущий,40

К любовным радостям зовущий:

"Заветов наших не забудь!

Люби! И сам любимым будь!"

И, вдохновленный этим словом,

В блаженном озаренье новом,

Он Герцелойде молвил так:

"Да будет прочен этот брак!

Но пусть отныне и вовеки

Не будет надо мной опеки!

Прошу вас внять моей мольбе

И не приковывать к себе.

Моя любовь к вам тем вернее,

Чем я в делах своих вольнее,

И в месяц – ну, хотя бы раз -

Позвольте покидать мне вас

Во имя рыцарских забав.

Что делать, уж таков мой нрав.

А нет, – поверьте, я не лгу, -

Опять не выдержу: сбегу,

Как от любимой Белаканы.

(Ах, мне не по сердцу капканы!)

О, как она меня ласкала,

Но ни на шаг не отпускала,

И бросить мне пришлось жену,

Ее народ, ее страну!"

Испанка молвит: "Вы свободны

Так поступать, как вам угодно.

Я только вам принадлежу,

Но вас насильно не держу".

"Чем я вольней, тем постоянней.

Жить не могу я без ристаний.

Раз в месяц – бой, то тут, то там,

Раз в месяц – копья пополам,

И славой мы любовь украсим!.."

Она ответила согласьем.

Так подружился он с женой

И завладел ее страной...

Молва ту новость принесла

В шатер французского посла.

И капеллан бежит тайком

К герою в замок, прямиком,

И тут же, как бы по секрету,

Тихонько шепчет Гамурету:

"Той, кем вы с детства дорожили,

О вас подробно доложили,

Ей было радостно узнать,

Что вы смогли завоевать,

В своем геройстве неустанны,

Двух королев сердца, и страны,

Великий заслужив почет.

Теперь она вам отдает

В придачу к двум другим коронам

Себя, отечество свое..."

"Я научился у нее

Быть верным рыцарским законам.

И коль велел высокий суд,

Я принужден остаться тут!

Пускай мне боль терзает душу,

Законов чести не нарушу,

Своих отцов не оскорблю.

Слова ей передайте эти,

Добавив, что на белом свете

Я лишь одну ее люблю,

И к ней стремиться буду вечно!" -

Так он сказал чистосердечно

И одарить хотел посла

Дарами, коим нет числа,

Но тот священник узколобый

Его дары отверг со злобой.

Зато три князя молодых

Слезами горько обливались,

Когда с анжуйцем расставались.

И он, рыдая, обнял их.

. . . . . . . . .

Тут до анжуйских войск дошло,

Что с князем их произошло:

Пал властелин на бранном поле,

Но восседает на престоле

Его геройский младший брат,

Муж Герпелойды величавой,

Увенчанный военной славой,

О коей всюду говорят...

И к венценосцу самому

Явились рыцари с поклоном:

«Стань и для нас отцом законным»

"Быть,– он ответил,– посему!

Хотя судьба неумолима,

А наша скорбь неутолима,

Ее должны мы превозмочь!

Живущий да к живым вернется,

И скорбь отвагой обернется!

Слезами горю не помочь.

Рожденный доблестным Гандином,

Я стану вашим властелином

С моей возлюбленной женой.

Отныне к верному причалу

Моя судьба меня примчала.

Здесь я бросаю якорь свой!

И, положась на доблесть вашу,

Пантерой этот щит украшу:41

Пусть славный герб моих отцов

Вселяет в грудь моих бойцов

Неукротимую отвагу!.."

Все принесли ему присягу.

. . . . . . . . .

Он, Герцелойдою влекомый,

В покой вступает незнакомый.

Дверь королева заперла

И в эту полночь отдала

Анжуйцу девственность свою.

Нет, я от вас не утаю,

Как наш герой, в боях суровый,

Рот целовал ее пунцовый,

Как оба не щадили губ,

И – пусть рассказ мой слишком скуп,

Сменились радостью печали,

Те, что их душу омрачали...

А вскорости на целый мир

Был справлен ими брачный пир

И – господу благодаренье! -

Тем состоялось примиренье

Досель враждующих сторон...

Князь Гамурет, взойдя на трон,

Оставленный погибшим братом,

Всех одарил арабским златом:

От достославнейших бойцов

Вплоть до бродячих игрецов.

. . . . . . . . .

Так завершилось торжество...

Не раз пантера, – герб его, -

Что щит анжуйский украшала,

Князей строптивых укрощала.

Носил герой поверх кольчуги

Рубашку царственной супруги,

В которую была она

В часы любви облачена,

И в той священнейшей рубашке

Он в битвах не давал промашки...

В конце свидания ночного

Рубашку получал он снова:

Их восемнадцать набралось,

Пронзенных копьями насквозь.

. . . . . . . . .

Да, обделен он не был славой,

И княжество его цвело.

Зачем же снова в бой кровавый

Он поспешил, судьбе назло?

Назло судьбе, себе на горе,

Вновь переплыть решил он море:

Гонцов прислал за ним Барук.

(Здесь, выражая сожаленье,

Я сделать должен добавленье:

Князь поступил как верный друг...)

Барук – мы сведенья имеем -

Вновь атакован был Помпеем,

Не тем, которым славен Рим,42

А тем, кто дядею своим

Взращен, Навуходоносором,43

Тем властелином, о котором

Шумела глупая молва,

Что он – соперник божества

Из-за его завоеваний,

А нынче, не без оснований,

Посеявший раздоров семя,

Осмеян он и проклят всеми...

. . . . . . . . .

Барук безмерно рад подмоге...

Идет нещадная война.

И знают разве только боги,

Чья одолеет сторона:

Помпея или Гамурета?

Дерется храбро та и эта...

Ах, кто под чьим падет мечом?

И Герцелойда молодая,

Домой супруга ожидая,

Еще не знает ни о чем.

Что ждет ее: добро иль худо?

Вестей тревожных нет покуда,

Беспечно жизнь ее течет.

Довольство, радость и почет

Испанку нашу окружают.

Все королеву обожают,

Ее вниманьем дорожат.

Нет королевы благородней

И благостней!.. Притом сегодня

Ей три страны принадлежат!..

. . . . . . . . .

Ей ревность сердце не терзала,

Любя супруга своего,

Она с улыбкой узнавала

О похождениях его.

Пусть он иным любезен дамам, -

Ее не ранит он тем самым:

Какой ей может быть урон,

Коль всеми привечаем он?..

Меж тем прошло уже полгода,

А из далекого похода

Не возвратился Гамурет.

Вестей о нем все нет и нет...

Так радость горестью сменилась.

Душа тревогой стеснена.

Картина страшная приснилась

Ей в час полуденного сна:

Внезапно вспыхнул полог звездный,

Гром громыхнул грозою грозной,

Кругом пожар заполыхал,

Неслись хвостатые кометы -

Всемирной гибели приметы,

И серный ливень не стихал.

В том гуле, грохоте и визге

Метались огненные брызги...

Но вот ужасный этот сон

Другим ужасным сном сменен.

И снится бедной королеве:

Она дракона носит в чреве,

И девять месяцев спустя

На свет рождается дитя:

На голове его – корона...

Она злосчастного дракона

Своим вскормила молоком.

Но вскоре, к странствиям влеком,

Он мать родимую покинул

И вдруг исчез. Как будто сгинул...

Неотвратимую беду

По высшей воле провиденья

Ей предвещали сновиденья.

Она металась, как в бреду,

Пока ее служанкой верной

Не прерван был сей сон прескверный.

. . . . . . . . . .

Сокрылось солнце. Ночь настала.

Вдруг Герцелойда услыхала

Шум голосов и стук копыт.

Без короля вернулась свита:

"Отныне нам лишь Бог – защита!

Восплачь, жена! Твой муж убит!"

Как смерть испанка побелела,

Скорбя, душа рвалась из тела.

Глава ее клонится вниз,

Глаза ее не видят света.

Но тут промолвил Тампанис,44

Оруженосец Гамурета:

"Узнай, как пал твой муж достойный!..

Палил пустыню полдень знойный.

Король был сильно утомлен,

А шлем его – столь раскален,

Что снял свой шлем он на мгновенье,

Дав голове отдохновенье.

Вдруг подошел к нему один

Наемник, некий сарацин,

И кровь убитого барана

Из драгоценного стакана

Плеснул на королевский шлем,

И, не замеченный никем,

Отполз в сторонку... Но металл

Тотчас же мягче губки стал...

Долготерпение Христово,

Кто оскорбить тебя посмел?..

Меж тем взметнулись тучи стрел,

И бой кровавый вспыхнул снова.

Смешенье копий и знамен!..

Мы наседаем, враг сметен.

Бойцов восторженные клики

Звучат в честь нашего владыки.

Глядим: уже с коня слезает

Помпея брат – Ипомидон.

Неужто в плен сдается он?..

О нет! Герою шлем пронзает

Его коварное копье.

Вонзилось в темя острие.

Наш повелитель покачнулся

И все ж не выпал из седла.

Он, умирающий, очнулся,

И – вседержителю хвала! -

Хотя была смертельной рана,

Домчался он до капеллана,

Чтоб исповедаться пред ним:

"Святой отец, я был любим

И за любовь платил любовью...

И пусть моя истлеет плоть,

Да будет милостив господь

К той, что познает участь вдовью.

Прощанье с ней безмерно тяжко...

Отдайте же моей жене

Окровавленную рубашку,

Что в смертный час была на мне...

Благодарю, прощаясь с вами,

Всех воинов моих и слуг..." -

Такими кончил он словами.

Похоронил его Барук

По христианскому обряду.

На удивление Багдаду,

Король во гробе золотом

Лежит в могиле под крестом...

Ах, с сотворения времен

Таких не знали похорон!

Причем не только христиане

Рыдали в славном нашем стане:

И мавры – все до одного! -

Потерю страшную осмыслив,

К своим богам его причислив,

Скорбя, оплакали его..."

Вот что сказал оруженосец

Несчастнейшей из венценосиц...

Она едва не умерла,

Хотя беременна была

На восемнадцатой неделе.

Стучало сердце еле-еле...

Но как-то перед ней возник

Седой и сгорбленный старик,

Разжал он зубы королеве,

Живую воду влил ей в рот,

И тут же драгоценный плод

В ее зашевелился чреве.

Глаза усталые открыв

И отдышавшись понемногу,

Она сказала: "Слава Богу!

Коль я жива, ты будешь жив.

Мой сын, мое родное чадо!.."

(Осталась ей одна отрада:

На белый свет родить того,

Кто цветом рыцарства всего

Взрастет, мужаючи с годами,

О чем узнаете вы сами...)

. . . . . . . . .

И принести она велела

Рубашку с дорогого тела

И смертоносное копье -

Наследство скорбное свое.

Припав к рубашке той кровавой,

Насквозь проколотой, дырявой,

Лицо прекрасное ее

Вновь исказилось в страшном горе...

(Рубашка эта и копье

Погребены в святом соборе

Высокородными князьями,

Анжуйца первыми друзьями.)

Меж тем во многих странах света

Оплакивали Гамурета.

А дней четырнадцать спустя

Необычайное дитя

Она рожает в страшной муке.

Сын крепконогий, большерукий,

Богатырям иным под стать,

Красавец княжеской породы,

Едва не свел в могилу мать:

Ужасны были эти роды...

По лишь теперь, стремясь вперед,

Моя история берет

Свое исконное начало...

Так что б все это означало?

Я долго шел кружным путем,

Чтобы начать рассказ о том

Великом муже достославном,

Кто станет здесь героем главным.

Мы говорили без конца

В повествовании предлинном

О подвигах его отца.

Пришла пора заняться сыном.

Мать берегла его от всех

Опасных рыцарских утех,

Чтоб оградить его от бедствий.

Военных игр не знал он в детстве.

Над ним придворные тряслись,

Мать над ребенком трепетала

И в упоении шептала:

«Bon fils, cher fils, o mon beau fils!»45

Рожденный доблестным отцом,

Подрос он славным кузнецом:

Душа взыграла в нем мужская,

Когда в избытке юных сил

Своим мечом он молотил,

Из шлемов искры высекая...

Возросший в королевском замке,

Он вскормлен был не грудью мамки,

А грудью матери своей.

О, сколь отрадно было ей

Младенцу милому в роток

Совать свой розовый сосок.

Так в незапамятное время

Пречистой девой в Вифлееме

Взлелеян был и вскормлен тот,

Кто спас наш человечий род

И, муку крестную принявши,

Своею смертью смерть поправши,

Призвал нас к верности и чести...

Но кто нарушил сей завет,

Тому вовек спасенья нет

От злой судьбы и божьей мести...

И, в эту мысль погружена,

Высокородная жена

Слезами орошала зыбку.

И все же дамы во дворце

Читали на ее лице

Едва заметную улыбку.

Она младенцем утешалась,

В ней боль с отрадою смешалась...

Никто из вас, мои друзья,

Не знает женщин так, как я.

Ведь я – Вольфрам фон Эшенбах,

В своих прославленных стихах

Воспевший наших женщин милых.46

Я лишь одну простить не в силах

И посему не стану впредь

Ей гимны сладостные петь.

Из сердца выдерну щипцами

Страсть к вероломной этой даме.

. . . . . . . . .

Итак, с историей моею

Я познакомить вас спешу.

Но нет, не «книгу» я пишу

И грамоты не разумею.

Все, что узнал я и постиг,

Я не заимствовал из книг.

На это есть поэт другой.47

Его ученым внемля строчкам,

Готов бежать я, как нагой,

Прикрывшись фиговым листочком...

III

Весьма прискорбно, господа,

Что среди женщин иногда

Нам попадаются особы,

От чьей неверности и злобы

Мы терпим много разных бед.

В их душах женственности нет,

Они коварны и фальшивы,

Жестокосердны и сварливы,

Но так же, как и всех других,

Мы числим женщинами их,

Иного не найдя названья...

Сии ужасные созданья

Порой страшнее сатаны...

На вид все женщины равны,

И голоса у них прелестны.

Однако, признаюсь вам честно,

Что, если бы достало сил,

Я женский пол бы поделил

На две различных половины.

Одни, как ангелы, невинны,

Смиренны, женственны, верны,

Другие – в помыслах черны,

В них фальшь гнездится и зловредность...

Вот говорят: ужасна бедность.

Но той великая хвала,

Что выбрать бедность предпочла

Во имя верности священной,

Не осквернив себя изменой.

Ну, кто из нас в расцвете лет

Решился бы покинуть свет,

Презреть несметные богатства,

Страшась греха и святотатства,

Земную власть с себя сложить,

Чтоб только Господу служить

И заслужить прощенье Бога?..

Увы, средь нас совсем не много

Столь праведных мужей и жен,

Чем я безмерно удручен...

Но Герцелойда порешила

(Ей Совесть эту мысль внушила),

Вкушая божью благодать,

Покинуть трон, корону снять

И скипетр свой сложить могучий,

Чтоб удалиться в лес дремучий...

Печали ей не превозмочь.

Ей все равно: что день, что ночь.

Столь сердце скорбью истомилось,

Что солнце для нее затмилось.

Тоскою скованную грудь,

Увы, не оживят ничуть

Ни луговых цветов цветенье,

Ни соловьев ночное пенье.

В лесу приют она нашла.

С ней горстка подданных ушла,

И, повелительнице внемля,

Они возделывали землю,

Большие корчевали пни...

Так потекли за днями дни.

У ней одна забота ныне:

О мальчике своем, о сыне

Хлопочет любящая мать.

И вот она велит созвать

Всех взрослых жителей селенья

И говорит без промедленья:

"Постигнет смертный приговор

Тех, кто затеет разговор

При нашем сыне дорогом

О рыцарях или о том,

Как совершаются турниры.

Я родила его для мира,

И чтоб не сделалась беда,

Он знать не должен никогда

О страшных рыцарских забавах

И о сражениях кровавых".

Умолкли все, боясь угроз...

А королевский мальчик рос

В своем глухом уединенье,

Вдали от рыцарских забав,

Ни разу так и не узнав,

Какого он происхожденья.

Из королевских игр одна

Была ему разрешена:

К лесным прислушиваясь звукам,

Бродил он с самодельным луком,

И, натянувши тетиву,

Пускал он стрелы в синеву,

Где резвые кружились птахи...

Но как-то раз он замер в страхе!

Была им птица сражена.

О, горе! Только что она

Так безмятежно песни пела -

И вдруг навек оцепенела.

Навзрыд ребенок зарыдал.

Как на себе он кудри рвал!

Как горевал и убивался!..

Он был красив, высок и прям,

Он, крепкий телом, по утрам

В ручье студеном умывался.

Он никаких не знал забот.

Но мальчик, выросший на воле,

Рыдал, бывало, в сладкой боли,

Едва лишь птица запоет.

Необычайное томленье

В нем вызывало птичье пенье.

В слезах он к матери бежит.

Он весь трепещет, весь дрожит.

Мать к сердцу прижимает сына;

"Скажи, в чем слез твоих причина?

С кем на лужайке ты играл?.."

Молчит – как в рот воды набрал

(С детьми случается такое...).

Мать не могла найти покоя

До той поры, покуда тайна

Вдруг не открылась ей случайно.

Она приметила, что сын

Гуляет по лесу один.

И только птицу он заслышит,

Волненье грудь его колышет,

Стремится ввысь его душа.

И, птичьим пеньем пораженный,

Стоит он, как завороженный,

И внемлет, внемлет, не дыша.

Полна отчаянья и гнева,

Повелевает королева,

Созвав крестьян своих и слуг,

Переловить лесных пичуг,

Их без разбора уничтожить,

Чтоб сына не могли тревожить.

Спешат крестьяне вместе с дворней,

Да птицы были попроворней,

Вспорхнули с веточек они -

Поди попробуй догони!..

Так многие спастись успели

И снова весело запели.

Тут мальчик матери сказал:

"Кто бедных птичек наказал?

(Ручьями слезы побежали.)

Вели, чтоб их не обижали!"

Сказала мать, целуя сына:

"Знай, перед Богом я повинна

И плачу, блажь свою кляня.

Ах, почему из-за меня

Должны умолкнуть божьи птицы?

Нет, это вновь не повторится.

Раскаянье – тому залог..."

«Скажи мне, мать, что значит: Бог?..»

"Мое любимое дитя,

Тебе отвечу, не шутя:

Он, сущий в небесах от века,

Принявши облик человека,

Сошел на землю, чтобы нас

Спасти, когда настанет час.

Светлее он дневного света.

И ты послушайся совета:

Будь верным Богу одному,

Люби его, служи ему.

Укажет он тебе дорогу,

Окажет он тебе подмогу,

Мой добрый мальчик дорогой.

Но помни: есть еще другой.

Се – черный повелитель ада.

Его всегда страшиться надо.

Предстанет он в обличьях разных,

Чтоб ты погряз в его соблазнах.

Убойся их! От них беги!

И верность Богу сбереги!

Так отличишь ты с юных лет

От адской тьмы небесный свет".

И мальчик, выслушав ее,

Вник в сущность мудрых наставлений...

Учился он метать копье

И столько уложил оленей,

Что мать и весь ее народ

Кормились ими круглый год.

Трава ли землю покрывала

Иль снеговые покрывала,

Он в чащу леса уходил

И там охотился отважно.

И вот, послушайте, однажды

Копьем в оленя угодил,

Что был громаден непомерно.

С такою ношею, наверно,

Не смог бы сладить даже мул.

А он и глазом не моргнул

И, на спину взваливши тушу,

Упорством укрепляя душу,

Явился в материнский дом,

Нисколько не устав притом...

Затем такой случился случай.

Он лесом шел над горной кручей,

К губам листочек прижимал

(Чтоб сей листочек дребезжал,

Служа приманкою оленям)

И вдруг услышал с удивленьем

Конский топот вдалеке.

Сильнее сжав копье в руке,

Он громким смехом разразился:

"Не сам ли черт сюда явился?

Я кое-что слыхал о нем.

Мать говорит: властитель ночи...

Что ж, поглядим, каков ты днем!

Должно быть, страшен, да не очень".

Так боевой священный пыл

В своем он сердце ощутил.

Но тут три рыцаря из чащи

Уже возникли перед ним.

О, как доспехи их блестящи,

О, как их взор неустрашим!

Все трое на богов похожи.

И мальчик на колени пал

И, просветленный, зашептал:

«О, помоги мне, правый боже!»

Но первый рыцарь рассмеялся:

"Откуда дурень этот взялся?

Клянусь, что валезиец48 он!

А ну-ка, убирайся вон!"

(Хоть мы не валезийцы с вами,

И нас, баварцев,49 дураками

Считают люди иногда.

Пускай считают. Не беда!

Нам, с нашим плохоньким умишком,

Хватает мужества с излишком,

И доводилось нам в бою

Не раз стоять за честь свою.)

Меж тем на взмыленном коне,

Весь распаленный, как в огне,

Возник внезапно всадник новый.

Поверх кольчуги – плащ парчовый.

Сей рыцарь тех троих искал.

Он издалека прискакал,

Гонимый чувством возмущенья:

Нет похитителям прощенья -

Трем воинам его дружины,

Что были в сговоре повинны,

Девицу из дому украв.

И Ультерлек50 – так звался граф -

Решил за ними вслед пуститься,

Надеясь вызволить девицу,

Что жаждала его подмоги.

Вдруг видит: мальчик на дороге.

«Эй, слышишь, парень, прочь с пути!»

Но тот, лишившись чувств почти,

Пал перед графом на колени,

Воскликнув в дивном просветленье:

«Прости меня, великий бог!..»

(Судить его не станем строго:

Граф был и впрямь похож на бога,

Сверкая с головы до ног.

На шлеме – капельки росы,

Лицо – божественной красы,

Огнем горят кольчуги кольца,

И золотые колокольцы

Свисают с правого плеча,

Чтоб при подъятии меча

Они своим чистейшим звоном

Врагу напомнили о том,

Кто кончит бой непобежденным -

Не на щите, а со щитом...)

И вопрошает Ультерлек:

"Скажи-ка, добрый человек,

Мне это знать необходимо:

Здесь, часом, не промчались мимо

Три рыцаря?.. Я их ищу.

Тебя я в тайну посвящу:

Те трое девушку украли

И, как мошенники, удрали,

Презревши рыцарскую честь.

За это их постигнет месть..."

Тут вспомнил отпрыск Гамурета,

Как ложь от правды, тьму от света

Высокороднейшая мать

Его учила отличать.

И, внемля всаднику сему,

Он понял: бог сошел к нему.

"Прости меня, о всемогущий,

Свет справедливости несущий!" -

В благоговенье он вскричал...

Граф головою покачал:

"Тебе я истинно скажу:

Не Бог я, но ему служу".

Но ты мне так и не ответил:

Ты рыцарей моих не встретил?"

И мальчик восклицает снова:

"Что значит – рыцарь? Это слово

Доселе неизвестно мне..."

Граф, восседавший на коне,

Сказал: "Ты молод чересчур.

Но славный наш король Артур

Возводит в рыцарское званье

Всех, кем заслужено признанье

И покровительство его.

Кто не страшится ничего,

Кого геройство не покинет,

Тот при дворе Артура принят.

Спеши припасть к его стопам,

И рыцарем ты станешь сам!.."

И мальчик, перед графом стоя,

Коснулся панциря героя,

Спросив, как спрашивают дети:

"Что означают кольца эти?

Ты кольца носишь на груди?!"

Взглянув на маленького друга,

Граф рассмеялся: "Погоди!..

Не кольца это, а кольчуга.

Я ею прикрываю грудь,

Чтоб не могли меня проткнуть!.."

Промолвил мальчик с удивленьем:

"Такую шкуру бы – оленям,

Их не сразило бы мое

Неотразимое копье!"

. . . . . . . . .

И рыцарь в путь пустился дале.

Его крестьяне увидали,

Что обрабатывали луг.

Немалый вызвал в них испуг

Вид неожиданного гостя:

Его копье, доспехи, меч.

Но без надменности и злости

Он обратил свою к ним речь:

"Да охранит вас божья милость!..

Скажите, вам не приходилось

Здесь встретить девушку одну?

Сию несчастную княжну

Злодеи подлые украли.

Я весь дрожу: не умерла ли

Она от страха и тоски?

Я разорвать готов в куски

Ее обидчиков проклятых,

Что мимо вас промчались в латах!"

. . . . . . . . . .

Лишь граф с крестьянами расстался,

Ужасный шум вокруг раздался.

Крестьяне стонут: «ах!» да «ох!».

Произошел переполох.

Всех охватил великий трепет:

"Ужо владычица нам влепит!

Да как же смели мы его

В лесу оставить одного!

Считай, отныне всем нам – крышка.

Возрос в неведенье мальчишка,

Лесную дичь копьем пронзал

И вдруг о рыцарях прознал!

Небось кровишка-то взыграла

При виде шлема и забрала,

А от кольчуги, от стальной,

Он весь, ей-богу, как шальной!.."

Вот мальчик к матери приходит,

Горящих глаз с нее не сводит

И все выпаливает вслух.

Едва не испустила дух

Она в немыслимой печали,

Спасибо – люди откачали.

А мальчик дальше речь ведет:

"Каких я четырех господ

У нас в лесу сегодня встретил!

Что свет небес, их облик светел!

Впервые я узнал от них

О славных рыцарях лихих

И короле Артуре гордом.

Кто, обладая духом твердым,

Не дрогнет в боевой игре,

Тот принят при его дворе.

Клянусь, что я не успокоюсь,

Покуда сам не удостоюсь

Стать верным рыцарем его!.."

Нет, матери-то каково

От сына слышать речи эти?

Не за него ль была в ответе

Она пред Богом и людьми?

О, сжалься! Боль ее уйми

И смилуйся над ней, всевышний!..

Но вечно плакать – труд излишний.

Коль хочешь вовремя спастись,

Без хитрости не обойтись.

Порою хитрость – та же сила...

И вот схитрить она решила:

"Сын просит дать ему коня?

Что ж, он получит от меня

Коня – то бишь, слепую клячу -

И шутовской наряд в придачу,

А в одеянье дурака

Узнает он наверняка

Толпы насмешки и побои:

Мол, коли шут – не лезь в герои!..

И ненаглядный мальчик мой

Сам в страхе кинется домой..."

Так поступить она решила

И в тот же вечер сыну сшила

Из мешковины балахон,

Подобье неких панталон

И туфли из телячьей кожи,

Что и на туфли не похожи,

Да с погремушками колпак,

Что скажешь? – вылитый дурак!..

В путь уходил он на рассвете.

"О мой единственный на свете, -

Сказала мать, прильнув к нему, -

В дороге трудно одному,

Но с темными людьми не знайся,

Коварных бродов опасайся,

Друзей фальшивых избегай,

А добрым людям помогай.

Коль старца мудрого ты встретишь,

Его с почтеньем поприветишь,

Он верный даст тебе совет.

Внемли: в упрямстве толку нет!

А вспыхнет девичье сердечко,

Возьми заветное колечко,

Но обижать ее не смей.

Не оскверни души своей

Поступком, помыслом греховным.

Бог не простит таких грехов нам.

И навсегда запомни, сын:

Похитил гордый Леелин

Два княжества твоих великих.

Виновен он в бесчинствах диких:

Убит отважный Туркентальс,51

Горит Валезия, Норгальс52

Войсками вражьими захвачен.

Сей счет кровавый не оплачен,

И в рабстве стонет твой народ

Под гнетом пришлых воевод!.."

Воскликнул мальчик, не робея:

"Копьем своим клянусь тебе я

Врагу пощады не давать,

Коль доведется воевать!.."

Едва за дымкою тумана

Он скрылся хмурым этим днем,

Как в материнском сердце рана

Смертельным вспыхнула огнем.

И, словно в сердце сталь вонзая,

Ее пронзила боль сквозная,

В груди дыханье заперла.

И Герцелойда умерла,

Страдая без родного чада.

Любовь спасла ее от ада.

И пусть посмертная хвала

Сей образ светлый окружает

И Герцелойду провожает

Наш вздох: «Ты матерью была!..»

. . . . . . . . .

А мальчик, волею небес,

Въезжает в Бразельянский лес.53

Он у ручья остановился,

Который черной змейкой вился.

Не то что конь – петух и тот

Такой ручей перешагнет.

Но мальчик слыхивал, что в воду

Опасно лезть, не зная броду.

Иль не наказывала мать

Коварных бродов избегать,

Притом воды страшиться мутной?

И вот, усталый, бесприютный,

Весь день наш бедный дуралей

Искал водицы посветлей,

Покуда не увидел мели

И снова устремился к цели,

Как вдруг на правом берегу

Шатер приметил на лугу,

Богатым бархатом обшитый

Да кожаным чехлом покрытый,

Чтоб дождь сквозь крышу не проник...

Наш мальчик скачет напрямик

К шатру, где сладко, как богиня,

Спала младая герцогиня

Необычайной красоты.

Сон обвевал ее черты,

Но и во сне была она

Амуром вооружена:

Пылают знойные ланиты,

Уста ее полуоткрыты,

А зубки дивной белизны,

Как из жемчужин созданы.

(Ешутой54 герцогиню звали...)

Меня, увы, не целовали

Столь бесподобные уста,

О чем тужу я неспроста...

Сползло соболье покрывало

И перси чуть приоткрывало.

Тут на ее руке кольцо

Увидел юный наш скиталец

И ухватил ее за палец,

Припомнив матери словцо

Насчет заветного колечка.

Ну, что за глупая овечка!..

Немалый вышел перепуг,

Когда она, очнувшись вдруг,

Узрела возмущенным взглядом

Сего юнца с собою рядом.

"Позвольте! Кто вы и откуда?!

Немедля прочь! Иль будет худо!

Гляжу, да вы и впрямь наглец!

Кто дал вам право, наконец,

Врываться к благородной даме?!

Да понимаете ль вы сами,

Что вы попали не туда?.."

Но глупый мальчик – вот беда! -

Не говоря дурного слова,

Над нею наклонился снова,

Ее в уста поцеловал,

С ее руки кольцо сорвал

И вдруг промолвил громогласно:

«Как быть? Я голоден ужасно!..»

"Ах, не меня ль вы съесть хотите?

У вас на это хватит прыти, -

Смеясь, воскликнула она. -

Но если вы не привереда,

У нас осталось от обеда

Немного хлеба и вина

И жареные куропатки...

Мы здесь, в лесу, живем в достатке.

Прошу вас оказать мне честь..."

И тут наш мальчик начал есть!..

Он ел так смачно, пил так жадно,

Проголодался он изрядно,

За кубком кубок осушал

И уходить не поспешал.

Хозяйка молвила в смущенье:

"Благодарю за посещенье,

Однако знайте, милый друг,

Вот-вот вернется мой супруг -

Орилус де Лаландер55 смелый,

И коль вам жизнь не надоела,

Прошу кольцо мое вернуть

И поскорей собраться в путь".

Мальчишка дерзко рассмеялся:

"Вот уж кого не испугался!

Но если тень падет на вас,

Готов я скрыться хоть сейчас!.."

И он отвесил ей поклон

И с драгоценною добычей

Без дозволенья вышел вон

(Нарушив рыцарский обычай).

. . . . . . . .

Домой спешит Орилус важный,

Закончив ратные труды.

Вдруг незнакомые следы

На мураве он видит влажной...

В шатер вбегает к герцогине,

Кричит Орилус: "Черт возьми!

Клянусь, что нового ami56

Вы тайно привечали ныне!

О, сколь жестоко я наказан,

Хоть всей душой был к вам привязан,

Но, благородства не ценя,

Вы опозорили меня!

О, я с ума сойду от боли!

Мне ль выступать в постыдной роли

Обманутого дурака?!

Нет! Пусть скорей моя рука

По воле господа отсохнет,

Чем месть в груди моей заглохнет!.."

Она промолвила в ответ:

"Сколь горько слышать сей навет!

Всему виной – ваш нрав горячий!..

Какой-то дурень, шут бродячий,

В наряде явно шутовском,

Ко мне в шатер проник тайком

И, не сказавши ни словечка,

Сорвал с руки моей колечко.

Затем, немного закусив,

Сбежал виновник злоключенья

В своем дурацком облаченье.

Не скрою: мальчик был красив

И статен, Бог его помилуй..."

Воскликнул герцог с новой силой:

"Мне все понятно наконец!

Вскружил вам голову юнец!

Мое вы осквернили ложе!.."

Она промолвила: "О боже!

Ужель бродячему шуту

Свою отдам я чистоту?"

. . . . . . . .

. . . . . . . .

И герцог молвил герцогине:

"Вы преисполнены гордыни,

Но вашу спесь я поубавлю,

От воздыхателей избавлю,

И жить вы будете в беде,

На черством хлебе и воде!

Забыв любовные объятья,

Носите нищенские платья.

И в виде нищенки убогой

Вы на кобыле хромоногой

Поскачете за мною вслед!

И вам домой возврата нет,

Пока непрошеному гостю

Я не пересчитаю кости!.."

Благоразумию назло,

Он изрубил мечом седло,

Что в дни счастливые, бывало,

Коня Ешуты украшало...

И герцог рек: "Теперь – в погоню!

Я нечестивца урезоню!

Будь человек он иль дракон,

Зверь с огнедышащею пастью,

Я разорву его на части!"

Что ж. Слово герцога – закон...

И тут жена как зарыдает!

Не за себя она страдает;

Ей не себя – супруга жаль.

Ей тяжела его печаль.

Все претерпеть она готова

И даже рада умереть,

Чтоб ревностью жестокой впредь

Не мучить мужа дорогого!..

(И я с Ешуты грех снимаю,

Хотя прекрасно понимаю,

Что гнев всех женщин призову

На бедную свою главу.)

Меж тем, не зная ни о чем,

Герой спешит своим путем.

Кого в дороге он ни встретит,

С почтеньем юноша приветит:

"Моя возлюбленная мать

Мне так велела поступать!.."

В своем неведенье счастливом

Он скачет над крутым обрывом.

Вдруг женский голос слышит он.

Не голос, нет! Протяжный стон,

Вопль ужаса невероятный,

Плач о потере безвозвратной...

Сигуна57 – то она была, -

Полубезумная, рвала

Свои распущенные косы...

Здесь содрогнулись бы утесы:

В ее объятьях труп лежал.

А безутешный голос звал:

"Мой князь! Мой Шионатуландер!58

Свою Сигуну ты забыл!.."

«Кто друга вашего убил?»

«Орилус! Герцог де Лаландер!..»

Он молвил: "Да хранит вас Бог!

Но чем, скажите, я бы мог

Помочь ужаснейшему горю?

Хотите, я коня пришпорю

И, где б то ни было, найду

Того, кто вам принес беду,

Чтоб с ним сразиться в поединке?

Не мне ль приказывала мать

В несчастье людям помогать

И чутким быть к любой слезинке?.."

. . . . . . . . .

Она сказала: "Мальчик мой,

Сколь дорог мне твой нрав прямой!

В себе соединяешь ты

Всю кротость детской доброты

С порывами бойца святыми!

Так назови свое мне имя,

Чтоб пожелать тебе удачи!.."

На это юноша сказал:

«Bon fils, cher fils, beau fils»... Иначе

Меня никто не называл".

Сигуна сразу поняла,

Кого судьба к ней привела:

То имя было ей знакомо...

И все же наступает срок,

Чтобы с последующих строк

Горой наш звался по-иному...

"Твое прозванье – Парцифаль!59

Оно в веках тебя прославит:

Насквозь врага пронзает сталь,

Насквозь любовь сердца буравит.

Узнай, потомок королей,

Что сердце матери твоей

Любовь к тебе избороздила.

Ах, так судьба определила,

Чтобы родитель твой – король

Принес отчаянье и боль

Ее душе, безмерно кроткой.

Без хвастовства тебе скажу:

Была мне Герцелойда теткой...

Отец твой – родом из Анжу,

Мать – валезийская испанка -

Тебе однажды жизнь дала

В прекраснейшем Конвалуа...

Но ведома ль тебе изнанка

Роскошной жизни королей:

Коварство, зависть – смерти злей.

Властитель славного Норгальса,

Узнай, что верный твой вассал -

Князь Шионатуландер пал

При обороне Кингривальса60 -

Твоей столицы, где народ

Лишь твоего прихода ждет.

Два злобных рыцаря, два брата,

Жрецы насилья и разврата,

Тебе грозят... Из них один -

Надменный рыцарь Леелин,

Другой – Орилус знаменитый...

Здесь пред тобою – князь убитый.

Копьем Орилуса пронзен,

Ах, он при жизни был казнен

Моей холодностью чрезмерной.

Он нам обоим друг был верный.

Погиб он ради нас двоих...

Прости, несчастный мой жених!

Сколь рано ты со мной расстался!

Мне в женихи мертвец достался!

Самой мне умереть пора!.."

"О драгоценная сестра, -

Воскликнул мальчик потрясенный, -

Клянусь норгальскою короной,

Что заодно с тобой скорблю!

Я негодяев истреблю!

Они заплатят головою

За твой неутолимый плач!..

(Он был так молод, так горяч,

В нем чувство зрело боевое!)

Скажи мне, как найти их след?.."

Но, опасаясь новых бед,

Сигуна мальчика послала

На запад, а не на восток!,

Где средь нехоженых дорог

Его бы смерть подстерегала.

По направленью на Бретань

Дорогой едет он мощеной.

Кругом – народ, куда ни глянь.

Купец и рыцарь, пеший, конный

Навстречу юноше спешат.

Он каждого приветить рад,

По материнскому совету

Стремясь душой к добру и свету...

Но вот и вечер наступил.

Наш мальчик выбился из сил.

Вдруг рядом хижину он видит.

Неужто мальчика обидит

Живущий в хижине рыбак?

Скажите, разве не пустяк -

Порой ненастною, вечерней,

Впустить озябшего в свой дом?..

Но никогда мы не поймем

Жестоких нравов подлой черни!..

Рыбак кричит ему в ответ:

"Жди год, жди два, жди тридцать лет, -

Здесь не пожрешь на даровщину!

Уж не тебя ли, дурачину,

Я должен потчевать винишком?

Иль враг я собственным детишкам?

Весь век живя своим трудом,

Мы никому не подаем...

Но кто мне денежек подкинет,

Как лучший друг, мной будет принят.

Ну, доставай свой кошелек!.."

И тут наш юноша извлек

Кольцо божественной Ешуты.

Крестьянин ахнул: «Фу-ты ну-ты!»

И, весь дрожа, заговорил:

"Ах, чудо-мальчик! Как ты мил!

Вот уж красавец так красавец, -

Мечта прелестнейших красавиц,

Мой дом открыт тебе всегда!

Питье найдется и еда,

Перинка мягкая из пуха!..

А ну, готовь постель, старуха!.."

Наш друг сказал: "Я не шучу,

Тебе я щедро заплачу,

Уж больно есть и пить хочу я

И у тебя переночую.

А завтра, рано поутру,

Ты мне к Артурову двору

Дорогу верную покажешь".

"Все будет так, как ты прикажешь, -

Сказал рыбак. – Уж как-нибудь

Мне хорошо известен путь

К дворцу великого Артура...

Твой гордый взгляд, твоя фигура,

Речь, благородна и смела,

Как раз – для Круглого стола..."

И вот, часу примерно в пятом,

Наш мальчик, вместе с провожатым,

Спешит к Артуру во дворец...

Гартман фон Ауэ,61 ты, певец,

Гиневре62 верный и Артуру,

Прошу тебя: не вздумай сдуру

Обидеть друга моего!

Зря выражает торжество

Твоя ехидная улыбка.

Мой друг – не арфа и не скрипка,

Чтобы могли играть на нем!

Эй, Гартман! Не шути с огнем!

Не то я сам твою Эниту63

И мать Эниты – Карснафиту64

При людях насмех подниму!

Хоть и слыву я острословом,

Но ранить друга острым словом

Я не позволю никому!..

Но вот они въезжают в Нантес.65

Рыбак сказал: "Вы тут останьтесь,

А мне – я сам тому не рад -

Никак нельзя в престольный град.

Того закон не дозволяет.

По шее страж накостыляет

Иль кто другой намнет бока,

Едва увидит мужика.

Что ж... Ворочусь к своей хозяйке..."

Так скрылся с глаз простолюдин,

А бедный юноша, один,

Рысцой поехал вдоль лужайки.

Дворцовых нравов он не знал,

Галантным не был кавалером,

И Карвеналь66 не обучал

Его изысканным манерам.

Одежд он пышных не носил,

Не слыл любимчиком удачи

И в шутовском плаще трусил

На неуклюжей, тощей кляче.

(Да, не таким когда-то в свет

Вступал могучий Гамурет.)

Вдруг рыцарь перед ним возник,

Сияя, словно месяц ясный.

То был – скажу вам – Итер Красный,67

Один из доблестных владык...

Явился он в доспехах алых,

На рыже-огненном коне.

Глаза горят. Лицо в огне.

Шишак – в рубинах и в кораллах.

Великолепный плащ на нем

Багровым светится огнем.

Как кровь, красно его копье.

Меч красной краскою покрашен

(Белеет только лезвие).

Прекрасен облик. Взор бесстрашен.

Что жаркий пламень, кудри рыжи...

Подъехав к юноше поближе,

Он на почтительный поклон

Поклоном дружеским ответил.

И тут, немало изумлен,

Наш путешественник приметил

В руке у рыцаря бокал,

Что красным золотом сверкал...

Неужто с Круглого стола

Рука предерзкая взяла

Бокал, украшенный портретом,

Пылавший ярко-красным цветом?

И рыцарь молвит: "Друг мой юный,

Видать, обласкан ты Фортуной

И самой чистою из жен

Для славных подвигов рожден.

О, как же ты красив и статен!

Ты будешь славен, будешь знатен,

Ты создан волею творца,

Чтоб, ранив женские сердца,

Их дивным исцелять бальзамом

В служении прекрасным дамам.

Любовь бурлит в крови твоей.

Сейчас ты въедешь в город сей

И явишься к Артуру вскоре...

Увы, я нахожусь с ним в ссоре:

Земля захвачена моя.

Так доложи ему, что я,

Его двоюродный племянник,

Судьбой обиженный изгнанник,

Готов к последнему суду.

Скажи, что я турнира жду,

Где будет назван победитель.

Нет, я не вор, не похититель

И не какой-нибудь беглец.

Придя к Артуру во дворец,

Схватил я этот кубок дядин.

Поверь, он не был мной украден.

Я этот кубок взял в залог,

Покуда не вернут мне землю.

Я приговор любой приемлю.

Но знай, – тому свидетель Бог! -

Гиневре милой – о, проклятье! -

Случайно пролил я на платье

Из кубка красное вино...

Там было рыцарей полно,

И все, кто находились в зале,

Позор мой страшный наблюдали.

Вот чем душа уязвлена!..

Коль на меня обозлена

Прекраснейшая королева,

Скажи: нет повода для гнева.

Ее обидеть не хотел

Тот, чей столь горестен удел...

И все ж одно мне непонятно:

Ужели кубок свой обратно

Артур не хочет получить?

Так из чего ж он станет пить?

Неужто и на самом деле

Мужи Артура оробели

И не решаются со мной

Вступить сегодня в смертный бой

Во имя возвращенья кубка?

Мне тягостна сия уступка!.."

Узнав об этом приключенье,

Тотчас исполнить порученье

Наш добрый юноша решил

И въехать в город поспешил,

Чтоб встретиться с Великим Мужем...

За незнакомцем неуклюжим,

Крича, бежала детвора.

Почти из каждого двора

Народ валил на площадь валом,

Смеясь над бедным нашим малым.

Он сквозь толпу едва пробился.

Но тут пред мальчиком явился

Красавец юный – Иванет.68

"Господь храни вас много лет!

Мне матушка моя велела

Любое доблестное дело

Таким приветом начинать.

Я рыцарем желаю стать

И только этим озабочен!

Поэтому прошу вас очень

Скорей кого-нибудь найти,

Кто б мог меня произвести

Немедля в рыцарское званье...

Как мне проникнуть в это зданье,

К героям Круглого стола?

Скажите, вы из их числа?.."

Рек Иванет: "А ну, идем.

Сейчас мы, друг, с тобой найдем,

Кого ты ищешь не напрасно!"

И в зал, разубранный прекрасно,

Они вступили... За столом -

Гиневра рядом с королем

Средь знатных рыцарей сидела.

Наш мальчик, преступив порог,

Воскликнул: "Да хранит вас Бог!

Так матушка моя велела

Приветить старших всякий раз...

Но все же: кто король средь вас?

Я доложить ему обязан,

Поскольку честным словом связан,

О бедном рыцаре одном.

Он взял у вас бокал с вином

И был бы рад любой расплате.

В турнир мечтает он вступить,

Свои владенья возвратить, -

Хотя без умысла на платье

Гиневре он вино плеснул:

Он сам мне в этом присягнул,

Во всем доверившись, как другу...

Когда бы мне его кольчугу

Король великий подарил,

Я вас бы век благодарил!.."

. . . . . . . . .

Взглянув на юного глупца,

Король Артур, добрей отца,

Сказал: "Мой мальчик, я уверен,

Что ты героем стать намерен.

Мне по душе твой пылкий нрав.

Свою отвагу доказав,

Ты будешь рыцарем могучим.

Но мы сперва тебя научим

Любовь и Славу добывать...

Ну, а пока – не унывать!.."

Тут наш герой как разозлится:

"Ученье это год продлится!

А между тем для ратных дел

Я, говорят, давно созрел!"

Король смеется: "Не тревожься!

Ты, милый друг, всего добьешься...

Сама судьба к тебе добра.

Но потерпи хоть до утра -

И ты получишь снаряженье..."

"Как так?! – воскликнул в раздраженье

Мальчишка, выпятивши грудь. -

Не нищий я какой-нибудь,

Чтобы просить о подаянье.

Я только в красном одеянье

Хочу ходить, как рыцарь тот,

Что ожидает у ворот

Во всей своей красе и блеске...

А на обычные железки

Мне – слышите ли? – наплевать!

Моя возлюбленная мать

Мне и без вас подарит латы.

Мы с ней достаточно богаты:

Небось не нищенка она,

А королевская жена!"

Король ответил: "Ты не знаешь,

На чей ты панцирь посягаешь.

Ах, Красный Итер! Это он,

Кем я столь тяжко оскорблен.

Не я его владенья занял,

А он меня жестоко ранил,

Копьем вражды и клеветы

Пронзив кольчугу доброты.

О дерзкий, о строптивый витязь!"

"И вы, король, его боитесь,

Не смея у него забрать,

Что вам должно принадлежать?!"

Кей-сенешаль69 шепнул Артуру:

"Клянусь, с него он спустит шкуру!..

Мальчишка так и рвется в бой.

Приемлем тут исход любой:

Удачей дело обернется -

Глядишь, и кубок к нам вернется,

А если Итер победит,

То нас никто не пристыдит:

Ведь мальчик не из вашей свиты,

Он не просил у вас защиты,

Не вашим он снабжен мечом,

И мы, выходит, ни при чем!.."

Король сказал: "Пожалуй, верно,

Что этот мальчик храбр безмерно.

Но я за жизнь его страшусь

И с неохотой соглашусь

Его подвергнуть испытанью..."

И вот к желанному ристанью

Готовится наш юный друг...

Толпятся рыцари вокруг,

Ему давая наставленья.

Зеваки праздные галдят.

Из окон женщины глядят,

Как в дни большого представленья.

Меж тем как молодой и старый

К дворцу спешат со всех сторон,

Вдвоем выходят на балкон

Гиневра с гордой Куневарой,70

Которая дала обет

До самой смерти не смеяться,

Коли не сможет повстречаться

С героем, что на целый свет

Себя прославит в ратном деле...

Но лишь глаза ее узрели

Мальчишку с дротиком в руке,

В смешном, дурацком колпаке

И в несуразном балахоне,

Как тут же, стоя на балконе,

Веселым смехом залилась

Она, которая клялась

Держаться строгого обета...

Кей-сенешаль, увидев это,

Схватил красавицу за косу:

"Такая честь – молокососу?!

Да это ж – рыцарству позор!.."

И вдруг молчальник Антанор,

Тот, что связал себя обетом,

Поклявшись перед целым светом,

Вовек не раскрывать свои рот,

Покуда смех не разберет

Прелестнейшую Куневару,

Подпрыгнув, словно от удара,

Вскричал: "Запомни, сенешаль,

Ты не уйдешь от страшной кары!

Два брата есть у Куневары!

(Все это слышит Парцифаль.)

Лаландер вместе с Леелином,

Как должно истинным мужчинам,

Тебе отплатят за сестру!.."

«Я в порошок тебя сотру!» -

Воскликнул Кей... Набравшись духу,

Он Антанору оплеуху

Влепил, нисколько не стыдясь

Свидетелей постыдной сцены...

(Мы распознаем постепенно

Разрозненных событий связь...)

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

Меж тем у городских ворот

Ждет поединка Итер Красный,

Еще не зная, сколь ужасный

Вдруг дело примет оборот.

Не видно рыцарей покуда...

Но что такое? Что за чудо?

Взамен достойного бойца

Того зеленого юнца

Он замечает в отдаленье -

И скрыть не может удивленья...

. . . . . . . . .

И вот промолвил Парцифаль:

"Ах, славный рыцарь, мне вас жаль.

Готов поклясться небесами:

Никто не смеет драться с вами,

Возможно, за нехваткой сил.

Я их уламывал, просил,

Все говорил, что вы велели:

Насчет злосчастного вина

И что не ваша в том вина,

Что вы обидеть не хотели

Гиневру дерзостным поступком

(Я рассказал про случай с кубком), -

Все тщетно... Отменен турнир.

Артур предпочитает мир.

Притом – отнюдь не для потехи -

Он ваши дарит мне доспехи.

Как эти латы я надену,

Так стану рыцарем мгновенно...

Поторопитесь! Я спешу

И вас покорнейше прошу

Отдать мне ваше снаряженье,

Здесь неуместны возраженья!.."

"Ах, вот о чем Артур хлопочет!

Скажи, в придачу он не хочет

Тебе и жизнь мою отдать?

И все ж придется подождать.

Оставь напрасную надежду

И береги свою одежду:

Такой наряд как раз к лицу

Столь безрассудному глупцу!"

. . . . . . . . .

Воскликнул Гамуретов сын:

"Не ты ли – злобный Леелин?

Мне мать однажды говорила,

Что наши земли разорила

Рать беспощадная твоя.

А ну, меня попробуй тронь-ка!.."

Тогда тупым концом копья

Князь дурачка толкнул легонько

(Мальчишке не желая зла,

А так, чтоб даром не хвалился)...

Наш дуралей с коня свалился,

Из носа кровь ручьем текла...

Что стало дальше с глупым малым?..

Охвачен гневом небывалым,

Он в тот же миг поднялся вновь,

Рукою утирая кровь,

И дротик свой метнул столь метко,

Что в глаз противнику попал.

И рыцарь на землю упал,

Как с древа срезанная ветка.

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

Да, смертным холодом сковало

Героя павшего уста...

Итак, сбылась твоя мечта!

Сними с убитого забрало

И латы красные его,

Не опасаясь ничего.

И меч возьми, и драгоценный

Шлем с этой бедной головы:

В нем не нуждается – увы -

Кукумберландец убиенный.

Чего ж ты медлишь, Парцифаль?

Ужель гнетет тебя печаль?

Неужто, выиграв сраженье,

Ты взять не хочешь снаряженье

Тобой убитого бойца?

Или страшишься мертвеца

Ты, славный отпрыск Гамурета?

Иль навыка не приобрел?..

"Сильнейшего ты поборол! -

Раздался голос Иванета. -

Здесь все тебе принадлежит:

Его копье, и меч, и щит,

И этот конь, и эти латы!.."

Он обнял юношу, как брата,

И снаряженье снял тотчас -

От наколенников до шлема -

С того, чей гордый дух угас

И чьи уста навеки немы.

(Пусть безутешных женщин стон

К нам долетит со всех сторон...)

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

"Теперь снимай свою хламиду! -

Промолвил юный Иванет. -

Ты не по-рыцарски одет

И просто шут бродячий с виду!.."

Наш мальчик не без огорченья

Внимал словам нравоученья:

"Одежду, что дала мне мать,

Я и не думаю снимать!

Доспехов мне любых дороже -

Пусть что угодно говорят -

Дурацкий, ветхий сей наряд

И туфли из телячьей кожи!.."

И Парцифаль надел впервые

Стальные латы боевые,

Сей символ доблести мужской,

Поверх одежды шутовской.

Затем уселся он картинно

На благородного коня

(О, несравненная картина!)

И молвил: "Выслушай меня,

Друг Иванет. Сейчас свершилось

Все то, что мне сыздетства снилось:

Долг рыцаря исполнен мной.

Но – господи! – какой ценой!..

Артуру доброму с приветом

Вручи украшенный портретом

Сей драгоценнейший бокал.

Скажи: не славы я искал.

Иные чувства – честь и вера -

Мою обуревали грудь.

Но заклинаю: не забудь

Злодейских козней лицемера!

Да внемлет жалобе моей

Светлейший среди королей,

И не избегнет страшной кары

Обидчик бедной Куневары.

Поверь: ее внезапный смех

Мне как бы предвещал успех.

Зачем же царедворец дерзкий

Свершил поступок свой премерзкий?

За что презренный этот пес

Удар невинному нанес?

(Я разумею Антанора...)

Не знаю, скоро иль не скоро,

Но отомщение грядет.

Всему на свете свой черед...

Однако мне пора в дорогу.

Прощай. Господь тебя храни!.."

И на прощание они

Смиренно помолились Богу.

. . . . . . . . .

Где Парцифаль? Простыл и след.

Уже он скрылся за горою...

А тело павшего героя

Покрыл цветами Иванет,

И по законам здешних мест

Соорудить решил он крест,

Всем видимый издалека:

Злосчастный дротик Парцифаля

И поперечная доска

Сей скорбный крест изображали...

Он в Нантес возвратился вскоре.

Король Артур в великом горе

Воспринял юноши доклад.

Рыдали дружно стар и млад,

И всех окутал мрак могильный...

Господь, помилуй и прости!..

Артур велел перенести

Убитого в свой склеп фамильный.

И сам, как говорит преданье,

Присутствовал при отпеванье...

. . . . . . . . .

Должно быть, Итеру назло,

И впрямь затмение нашло

На молодого Парцифаля.

Иначе, думаю, едва ли

Ввязался б он в столь дикий спор,

А Итер жил бы до сих пор.

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

Наш глупый мальчик в это время

Стремится вдаль своим путем.

Он не жалеет ни о чем.

Его не давит скорби бремя.

Кастильский конь его удал,

Испытан в зное он и в стуже,

Необычайно резв к тому же...

На третьи сутки увидал

Наш дурень крепостные башни:

"Ужель на королевской пашне

Такие крепости растут?

И для чего их сеют тут?.."

Вопрос был глуп, смешон, наивен,

Но дивный град был вправду дивен:

Там башни гордые росли,

Казалось, прямо из земли.

Князь Гурнеманц71 сим градом правил.

Вершитель многих громких дел,

Под сенью липы он сидел

И вдаль суровый взгляд уставил.

Вдруг видит: всадник перед ним,

Весьма похожий на ребенка.

"Будь, старче, Господом храним! -

Сей незнакомец крикнул звонко. -

Моя возлюбленная мать

Мне старших привечать велела

И ради праведного дела

Советы их перенимать".

"Что ж, – князь промолвил. – В добрый час!

Ты здесь желанный гость у нас.

В какое ни войдешь жилище -

Ни в чем тебе отказа нет.

Но, думаю, мужской совет

Тебе всего нужней, дружище!..

Притом, надеюсь, мой урок

Ты не воспримешь как упрек..."

И в тот же миг с его ладони

Взмыл, колокольчиком трезвоня,

Ученый сокол, устремясь

В столицу, коей правил князь.

И, внемля дивному посланцу,

Сбежались к князю Гурнеманцу

Его покорные пажи.

«Князь! Что угодно, прикажи!»

И слышат княжеское слово:

"Примите гостя дорогого.

Его ко мне введите в дом,

Где позаботятся о нем!.."

Немедля к городским воротам

Мальчишку глупого с почетом

Сопроводил военный строй.

Так что ж он сделал, наш герой,

Прибывши к месту назначенья?

Не обошлось без приключенья...

Ему стараются помочь

Сойти с коня, а он им: "Прочь!

Я, ставши рыцарем законным,

Обязан оставаться конным.

С коня не смеет рыцарь слезть,

Иначе он утратит честь...

Но матушка моя велела

От всей души приветить вас..."

(Толпа вокруг остолбенела:

Где парень разум порастряс?)

Но снять пора бы снаряженье...

В ответ тотчас же – возраженье:

«Нет! Я свой панцирь не сниму!»

«Что с вами, рыцарь? Почему?»

Когда ж его уговорили,

Под красным панцирем открыли

Шута бродячего наряд...

. . . . . . . . .

Князь, воротясь в столичный град,

Велел пришельца вымыть в бане.

Э! Гость-то прямо с поля брани:

Кровоподтек, два синяка...

И вот по приказанью князя

Бинтом с целительною мазью

Перевязали бедняка...

Однако же пора обедать.

«Чего изволите отведать?..»

Тут гость за стол без споров сел:

Он ведь с тех пор не пил, не ел,

Как в доме рыбака скрывался.

Теперь он до еды дорвался.

Ужасный голод утолял,

А князь ему все подбавлял -

Вино да жирное жаркое...

"Друг, вы нуждаетесь в покое, -

Промолвил князь. – Хотите спать?"

"Моя возлюбленная мать, -

Сказал юнец опять некстати, -

Поди, давным-давно в кровати".

Князь усмехнулся: да, простак...

И молвил: «Спите, коли так».

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

До полдня крепко спал наш соня,

Затем протер глаза спросонья,

Вскочил, увидел пред собой

На дивной ткани голубой

(Знак величайшего приятья) -

Подаренное князем платье:

То бишь, камзол расцветки алой,

Пошитый с роскошью немалой,

Штаны, а также пояс к ним

С отливом красно-золотым

И чудо-плащ, снегов белей,

С отделкою из соболей...

Восстав с постели, гость умылся,

В наряд свой новый облачился,

Всех живших в крепости смутив:

Он был воистину красив!

Тут вышел князь. "Ну, как вы спали?

Я видел, вы вчера устали.

Однако нам пора пойти

Молитву Богу вознести".

И князь в часовню с гостем входит,

Где очи к небесам возводит

Служитель божий – капеллан...

С тех пор молитвы христиан

И христианские обряды

Герой усвоил навсегда,

О чем мы вам поведать рады...

Меж тем роскошная еда

И дорогие вина ждали

Прибывшего в дубовом зале...

. . . . . . . .

Во время трапезы старик

Спросил мальчишку напрямик,

Кто он таков, откуда родом,

Каким владеет он доходом.

И Парцифаль ему, конечно,

Все рассказал чистосердечно:

О Герцелойде и родной

Далекой стороне лесной.

Не позабыл и той минуты,

Когда он взял кольцо Ешуты,

Сигуну вспомнил, а потом,

Как он за Круглым был столом

У короля Артура в Нанте,

И под конец не умолчал

О воинском своем таланте:

О том, как Красный Итер пал...

И князь при этом прослезился.

Он гостя в сторону отвел

И рек: "Столь дивно ты расцвел,

Сколь и чудесно ты родился!

Ты славным рыцарем растешь

Под знаком божьей благодати,

Но иногда ты, рыцарь, все ж

Глупее малого дитяти.

Чти память матери, но, боже,

Мужчине, рыцарю, негоже

На каждом слове вспоминать,

Чему его учила мать.

Нет, до своих последних дней

Ты думай с трепетом о ней,

Но этот трепет спрячь глубоко,

Иначе высмеет жестоко

Тебя презренная толпа,

Что беспощадна и тупа..."

И мальчик понял: старец прав.

А тот, немного переждав,

Свою продолжил дальше речь:

"Стремись священный стыд сберечь,

Знай: без священного стыда

Душа – как птица без гнезда,

Лишенная к тому же крыл..."

И далее проговорил:

"Будь милосерд и справедлив,

К чужим ошибкам терпелив

И помни всюду и везде:

Не оставляй людей в беде.

Спеши, спеши на помощь к ним,

К тем, кто обижен и гоним,

Навек спознавшись с состраданьем,

Как с первым рыцарским даяньем...

Господне ждет благодаренье,

Кто воспитал в себе смиренье!..

Умерен будь! Сколь славен тот,

Кто и не скряга и не мот!..

С вопросами соваться бойся,

А вопрошающим – откройся.

При этом никогда не ври:

Спросили – правду говори!..

Вступая в бой, сомкни, мой милый,

Великодушье с твердой силой!..

Не смей, коль совесть дорога,

Топтать лежачего врага,

И если он тебе сдается,

То и живым пусть остается!

Ему поверив на слово,

Ты отпусти несчастного!..

Поверженных не обижай!..

Чужие нравы уважай!

Учись, мой рыцарь, с юных лет

Блюсти дворцовый этикет,

А также рыцарский устав!..

Вернувшись с боя, панцирь сняв,

Умойся с тщанием, чтоб грязь

От ржавчины не завелась!..

Прекрасным женщинам служи!..

Любя, в любви убойся лжи!.."

С волненьем Парцифаль внимал

И молча, молча вспоминал

Мать, о которой на чужбине

Вслух говорить не мог отныне!..

. . . . . . . . .

Затем отвесил старцу он

В знак благодарности поклон:

Урок был добрый им получен...

Рек Гурнеманц: "Ты неразлучен,

Сдается мне, с копьем своим?

Но как же ты владеешь им?

А щит как держишь? Нет, по мне,

Висел бы он лучше на стене!"

И старый князь воскликнул: "Ну-ка!

Сейчас поймешь ты, что есть – наука!

На плац! За мной! Сзывайте всех!

Вперед! Борись за свой успех!.."

. . . . . . . . . .

Наш Парцифаль сражался браво:

Колол налево и направо.

В нем, чья рука копье метала,

Кровь Гамурета всклокотала,

И признан был в конце концов

Он самым сильным средь бойцов.

. . . . . . . . . .

И люди на него глядели.

И вот уже в толпе галдели,

Что рыцарь, посетивший их,

И есть желаннейший жених...

Заметим: дочь была у старца.

Сия жемчужина Грагарца,

Как майский день, нежна была.

Увы! Одна она росла.

Ее три брата в битвах пали.72

Красавицу Лиасой звали...

. . . . . . . . . .

В Грагарце славном, в самом деле,

Наш странник прожил две недели.

Как бедную Лиасу жаль!

Ее любимый Парцифаль

В Грагарце с нею не останется,

Он к новым похожденьям тянется,

К неведомым событьям.

Супругами не быть им!

Он ощущает странный зов,

Идущий прямо с облаков,

Зов, полный обещанья...

Так пробил час прощанья.

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

О, горемычная судьбина!

И Гурнеманц, свой рок кляня,

Воскликнул: "Знай, сегодня я

Четвертого теряю сына!.."

. . . . . . . . . .

Но Парцифаль сказал: "Лиаса,

Не плачь и жди иного часа,

И коль того захочет рок,

Я вновь вступлю на сей порог,

Но не с поникшей головою,

А рыцарства всего главою!

Я имя господа прославлю,

Христово рыцарство возглавлю,

И лишь тогда на тебе женюсь,

Если таким я сюда вернусь!.."

...Князь обнял дорогого гостя,

И слезы полились из глаз:

"В четвертый раз бросаю кость я,

Чтоб проиграть в четвертый раз!.."

IV

И дальше скачет Парцифаль,

На душе его печаль, -

Пусть добрый им урок получен,

Пусть правилам рыцарским он обучен,

Грызет и жмет его тоска,

Земная ширь ему узка,

А узкое широким кажется...

Одно с другим у него не вяжется.

Как все черно, серо вокруг! -

Меж тем пред ним зеленый луг.

В свой красный панцирь он одет,

Однако видит белый цвет

Заместо красного: то разум

Находится в разладе с глазом.

Сейчас герою моему

Все в целом мире ни к чему.

Любовь его томит, и в этом,

Бесспорно, схож он с Гамуретом...

Не зная сам, куда он едет,

Одним живет, одним он бредит -

Своею златовласой,

Прекрасною Лиасой...

Сквозь чащу путь его пролег.

Спасибо, конь хоть быстроног

И, видно, так дорогу чует,

Что здесь, в лесу, не заночует

Седок, покинувший Грагарц...

. . . . . . . . . .

И под вечер в страну Бробарц73

Въезжает рыцарь благородный.

Там, над рекою полноводной,

Встал град престольный Пельрапер.74

(Покойный ныне Тампентер75

Был королем весьма достойным.

Вослед за тем как умер он,

Вступила дочь его на трон,

Оставленный отцом покойным...)

Переполох в престольном граде:

Враги теснят, народ в осаде,

Притом – еще одна беда:

Так поднялась в реке вода,

Что всех погубит наводненье.

Надежда лишь на провиденье.

Молясь спасителю Христу,

Вскачь по висячему мосту

Герой спешит, ведомый роком,

Над взбаламученным потоком...

Вода, ярясь, как зверь, рычала,

Шальная буря мост качала,

И он на самом деле

Напоминал качели -

Знакомый всем предмет игры

Неугомонной детворы,

Летящий вниз, летящий вверх...

Но этот мост был слишком ветх,

И слишком стар, сплетен из веток,

И создан вовсе не для деток...

Да, бушевал и выл поток,

Но стольный град уж недалек,

И над пучиной буйных вод

Герой наш движется вперед

К правобережным скалам,

Исхлестан ветром шалым...

Но вдруг он видит незнакомых

Бойцов в привязанных шеломах,

Числом примерно в шестьдесят.

«Эй! Стой! – кричат. – Нельзя! Назад!»

Приняв за короля Кламида76

Героя нашего, что с вида

И впрямь казался королем...

Крик. Лязг мечей. И тут с конем

Случилось нечто. Все видали:

Уперся конь, ни шагу дале.

Дрожа, ушами он прядает,

Храпит, копытом об земь бьет...

Тут Парцифаль с коня слезает

И под уздцы его ведет...

Охрану словно бы стряхнуло!

Изрядно воинство струхнуло,

Решив: король непобедим,

Уж верно, рать идет за ним.

(Сие смекнул начальник стражи

И – в город! Стражники – туда же!..)

Так Парцифаль защитный вал

Благополучно миновал.

Вот он в железные ворота

Стучит, гремя дверным кольцом:

«Открой!..» С испуганным лицом

В оконце появился кто-то.

И девушка, тонка, бела,

Словами за сердце хватает:

"Коль нам желаете вы зла,

Нам и без вас его хватает!"

И Парцифаль вскричал в ответ:

"Желаю зла?! Поверьте – нет!

Своими докажу делами,

Что всей душой жалею вас,

А также то, что здесь, сейчас,

Слуга ваш верный перед вами!.."

Речь незнакомца услыхав,

Бежит привратница стремглав

К королеве во дворец

Поведать, что настал конец

Их бедам и невзгодам

С чудесного юнца приходом -

Венцом Христовой доброты...

И вот ворота отперты,

И в город Парцифаль въезжает...

. . . . . . . . .

Юное сердце его поражает

Вид этих улиц, этих лиц.

Здесь нет страданиям границ...

Взвалив оружие на спины,

Бредут усталые мужчины,

Защитники родной страны.

Их жены, словно смерть, бледны

И малые их дети тают...

Людей от голода шатает:

Все перерезаны пути,

И крошки хлеба не найти.

И нет ни мяса там, ни сыра.

(Губами, что не знают жира,

На чаше с влагой никогда

Вы не оставите следа...)

О, эти немощные рты!

О, втянутые животы!

О, женщин высохшие груди!

Какую муку терпят люди!..

О, желтая на лицах кожа

(Что на мадьярскую похожа77)!

О, складки скорбные морщин!..

И женщин жаль... И жаль мужчин...

. . . . . . . . .

Но я-то что о них радею?

В том доме, коим я владею,

Где я хозяином зовусь,

Где, не спросясь, за стол сажусь,

Мышам приходится несладко.

На что их воровская хватка,

И ловкость, и проворство их,

Коль пусто в наших кладовых

И поживиться нечем?.. Я же,

Хоть не кормлюсь посредством кражи

И в кухню запросто вхожу,

Сам иногда не нахожу

Чего-либо съестного.

И в том даю вам слово,

Что часто голодает, ах...

Кто?.. Я! Вольфрам фон Эшенбах!

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

И так прознали жители

О молодом воителе,

Который прибыл в город к ним,

Ниспослан господом самим

И вновь надежда ожила

В них, чья судьба столь тяжела...

. . . . . . . . .

С большими почестями он

Был к королеве приведен,

К прекраснейшей Кондвирамур...78

Возвышеннейшая из натур,

Она, безмерно справедлива,

Была божественно красива,

Столь величава, столь мила -

Изольд79 обеих превзошла,

Столь красотою знаменита,

Что Куневара и Энита,

И все красавицы земли

С ней состязаться не могли...

На рыцаря она взглянула,

Ему приветственно кивнула,

А тот, застыв, молчит... Она

Удивлена,уязвлена.

Ее смущенью нет предела.

"Ужель свое свершили дело

Злосчастный голод и усталость?

И ничего уж не осталось

От прежней красоты моей?..

Мертвы ланиты без румянца..."

Слова запомнив Гурнеманца,

Молчит наш рыцарь перед ней.

(Нам с вами, стало быть, известно:

Герой решил не забывать

Совет, что рыцарю невместно

Вопросы первым задавать...

Итак, понявши, в чем причина,

К рассказу вновь перехожу...)

Сопровождали госпожу

Два седовласых паладина...

. . . . . . . . .

Она подумала: "Ну, что ж,

Ты вправду молод и хорош,

Однако все молчать изволишь.

Молчи... Но ты здесь гость всего лишь,

А я хозяйка. Значит, я,

Обычай рыцарский храня,

Тебе свою оказываю милость,

В уста тебя поцеловав,

В сознанье королевских прав..."

И как ей вздумалось, так и случилось.

Затем промолвила она:

"Мой рыцарь, я спросить должна:

Откуда прибыли, и кто вы,

И нам ли вы служить готовы?.."

"Владычица, еще сегодня

С тем, кто всех в мире благородней,

Я распрощался... Доложу,

Что из Грагарца путь держу.

Князь Гурнеманц Грагарцем правит.

Разлука с ним мне душу давит.

Однако, волю дав слезам,

Ушел я странствовать... И к вам

Был занесен самой судьбою...

Я счастлив вашим стать слугою!.."

И, пораженная немало,

Кондвирамур ему внимала.

"Сейчас мне, рыцарь, не до шуток!

В пути вы не были и дня,

А от Грагарца до меня

По меньшей мере трое суток!..

Но расскажите, бога ради,

Как там Лиаса? Что – мой дядя?

Князь Гурнеманц достойный -

Брат матери моей покойной.

Вы разве этого не знали?.."

И Парцифаль ответил ей:

"Князь Гурнеманц в большой печали.

Трех потерял он сыновей..."

"Ах, за меня они сражались!

Я над убийцею не сжалюсь!

Коварство короля Кламида

Мной не простится никогда,

Поскольку тяжела беда,

Но трижды тяжелей обида!..

А вас я с радостью приму.

Вы, поступив ко мне на службу,

Могли бы дружбою на дружбу

Ответить дяде моему.

Наш край в несчастье пребывает:

К нам провиант не прибывает,

И хлеба, сыра, мяса

Кончаются запасы...

Кламидов сенешаль Кингрун80

Наш город задушил осадой,

И каждый, стар он или юн,

Простился мысленно с пощадой.

Здесь умереть любой готов,

Но в рабстве жить нам нет охоты..."

"Примите дюжину хлебов

От дяди вашего Кийота,81 -

Промолвил старый паладин. -

Пусть поубавят ваши муки

Бочонки сих заморских вин

Да и окорока. Три штуки..."

Подобный же подарок шлет

Другой сородич – Манфилот.82

. . . . . . . . .

Но Парцифаль, гласят преданья,

Просил распределить даянья

Средь голодающих людей,

Оставивши себе и ей

Всего лишь тонкий ломтик хлеба...

И пусть благословит их небо!..

Людьми полученный припас

Хоть скуден был, но многих спас.

Однако, всем на горе,

И он был съеден вскоре...

Народ в могилу погружался...

Один лишь Парцифаль держался

Сил у него хватало

Жить... Жить во что б ни стало!

. . . . . . . . .

Теперь пора бы рассказать,

Как Парцифаль улегся спать.

Быть может, на соломе

Уснул безвестный дворянин?

Нет! На мягчайшей из перпн

У королевы в доме!

Сиянье свеч слепило взор,

И драгоценнейший ковер,

Что королевой послан,

Был на полу разостлан.

Он рыцарей отправил прочь...

Слуга спешит ему помочь

Разлечься, расстегнуться,

Раздеться и разуться...

Но вскорости проснулся он

Затем, что сладкий этот сон

Был прерван чьим-то плачем -

Потоком слез горячим...

Тут происходит то, о чем

Мы честный разговор начнем...

Прелестную Кондвирамур

Вел к Парцифалю не Амур.

Она блюла свой стыд девичий,

Не собираясь стать добычей

Злокозненной игры страстей...

Был в полной мере ведом ей

Священный трепет пред границей

Между женою и девицей.

И к Парцифалю дева шла

С надеждою, что в нем нашла,

Не пошатнув законов девства,

Оплот, защиту королевства.

Не муж сейчас ей нужен! Нет!

Мужской ей надобен совет.

За свой народ она просила,

Чтобы влилась мужская сила

В его слабеющую кровь...

И что ей страсти! Что любовь!..

Она идет походкой смелой

В одной сорочке тонкой, белой,

И это ей – вернейший щит,

Что от бесчестья защитит...

Она служанок отпустила,

Тихонько в комнату вступила,

Сама пылая, как костер,

И опустилась на ковер,

Рыданьем спящего тревожа,

Встав на колени подле ложа...

. . . . . . . . .

Он пробудился – сон долой.

"Вы на коленях? Предо мной?

Стоять коленопреклоненной

Возможно лишь перед Мадонной

Да перед господом Христом

Или во храме пред крестом.

Я был бы счастлив, если б сели

Вы хоть на край моей постели..."

. . . . . . . . .

И дева молвила тогда:

"Мой друг, лишь крайняя нужда

Мне обратиться к вам велела..."

Так вник наш рыцарь в сущность дела...

"Едва скончался мой отец,

Кламид пытался под венец

Меня насильно повести...

Я пытки адские снести

Была скорей готова,

Чем выйти за такого

Злодея, зверя, подлеца.

Отдать ему престол отца?!

Я, не моргнув и глазом,

Ответила отказом...

. . . . . . . . .

Тут он мне объявил войну

И разорил мою страну,

И сенешаль его с ним вместе

Творят кровавые бесчестья.

Ах, нет надежды никакой -

На вечный разве что покой...

В тисках отчаянья и гнева

Я погибаю, видит Бог..."

"Но чем, скажите, я бы мог

Полезным быть вам, королева?.."

. . . . . . . . .

И, посмотрев на Парцифаля,

Она промолвила, моля:

"Избавьте нас от короля

И мерзостного сенешаля!..

Отпор противнику утроив,

Я лучших хороню героев.

Но, нашу не осилив рать,

Он мнит меня измором взять

И этот город осаждает.

Кондвирамур, он рассуждает,

Уступит!.. Радуйся, жених!..

Но лучше с башен крепостных

Всех нас пусть сбросят в ров бездонный,

Чем сделкой, якобы законной,

Скреплю бесчестье и позор!.."

К ней руки Парцифаль простер:

"Мне все равно, – он говорит, -

Кто сей Кингрун, француз иль брит,

Какого он происхожденья, -

Ему не будет снисхожденья!

Я призову его к суду,

С дороги правой не сойду

И стану вам служить всей силой,

Безропотно служить, пока

Удержит меч моя рука

Иль сам не буду взят могилой!.."

Кончалась ночь, забрезжил день,

Когда неслышная, как тень,

Она ушла без промедленья,

Исполненная умиленья

И благодарности к нему,

К Парцифалю моему,

С которого весь сон согнало.

А солнце между тем вставало

И зажигало небосклон.

И мерный колокольный звон

На башне зазвучал соборной,

Скликая в храм народ упорный

Сквозь дыма черную завесу

На утреннюю мессу.

И наш герой вступает в храм,

Где, обращаясь к небесам,

Народ святую молит деву

Спасти их край, их королеву.

И тотчас повелел герой:

«Оружье мне! И панцирь мой!»

Святая жажда стали

Проснулась в Парцифале.

Едва он сжал копье в руке,

Как показались вдалеке,

Без права и закона,

Кламидовы знамена.

Вновь супротивник наседал,

Всех впереди Кингрун скакал...

Но посмотрите, кто там

Помчался к городским воротам?

Воспрянь, несчастная земля!

Сын Гамурета-короля

Спешит на поле брани.

Молитесь, горожане,

За вашего спасителя,

Христовой доброты носителя!..

Итак, мы видим Парцифаля,

Летящего на сенешаля.

Их кони вздыбились... С натуги

На брюхе лопнули подпруги.

Что ж. Верно, суждено обоим

Довольствоваться пешим боем.

И лязгнули мечи... Причем

Впервые действовать мечом

Герою выпало сегодня.

(О, тайна промысла господня!..)

. . . . . . . . .

Они сражались горячо.

Кингруну Парцифаль плечо

Насквозь пронзил с наскока

И наказал его жестоко:

Из раны кровь рекой течет.

Сколь прежний призрачен почет!

(Лишь оставаясь невредимым,

Слыл сенешаль непобедимым,

И тем он славу приобрел,

Что шестерых он поборол

Единственным ударом...)

Все это прах теперь! Все даром!

Кингрун от потрясенья нем.

Какой позор! Изрублен шлем,

И с головою обнаженной

Лежит он раненный, сраженный.

Нет, честь былую не вернуть!

Встал Парцифаль ему на грудь.

Кингрун, признавши пораженье,

Героя просит в униженье

Его, презренного, спасти.

Он, дескать, счастлив перейти

К такому рыцарю на службу,

Он явит преданность и дружбу,

Пусть Парцифаль его поймет,

К себе пускай его наймет...

На то последовал отказ.

"Пошлю я к Гурнеманцу вас.

Ему на верность присягнете

И этим честь себе вернете!"

"Нет, – молвил сенешаль-злодей, -

Уж лучше ты меня убей!

Я – страшных мук его причина,

Казнил его старшого сына!"

Рек Парцифаль в немалом гневе:

"Так присягните королеве,

С Кламидом навсегда порвав!"

"О, сколь мой победитель прав!

Но буду ль принят здесь? Едва ли.

Меня бы люди разорвали

В куски за то, что столько слез

Я краю этому принес!.."

Какое тут принять решенье,

Когда одни лишь прегрешенья

В сей жизни сенешаль свершил?

И все же Парцифаль решил:

"Вы станете служить одной

Прекрасной даме, чтимой мной.

Ее обидели ужасно

Из-за меня... И громогласно

Вы скажете, явившись к ней,

Что в мыслях до скончанья дней

Я не расстанусь с Куневарой,

Что жаркий пламень мести ярой

В груди не только не угас,

А все сильнее каждый час.

Отмщение настанет!

Скажите, не устанет

Он, Парцифаль, мечтать о ней,

Которую обидел Кей.

И помните: я вам велю

Служить Артуру-королю.

Его не покидайте,

Поклон мой низкий передайте.

Вовеки слава и хвала

Героям Круглого стола!.."

Так, покорившись новой доле,

Кингрун печально съехал с поля.

. . . . . . . . .

. . . . . . . . .

И вражьи отошли войска,

Понявши, что наверняка

Взять город не придется:

Они – без полководца!..

. . . . . . . . .

А Парцифаль спешит назад

К Кондвирамур в престольный град,

Где слух прошел средь горожан,

Мол, властелин нам Богом дан,

Какого сроду мы не знали.

Он словно выкован из стали,

А сердцем добр и справедлив,

При этом молод и красив,

И ясно всем без спора:

Сыграют свадьбу скоро!..

Меж тем Кондвирамур сама

От Парцифаля без ума

И говорит народу:

"Глядели вы, как в воду.

Скажу вам без обману:

Его женой я стану.

Лишь он моя отрада,

И нам другого короля не надо!.."

И при всеобщем ликованье

Не поскупилась на лобзанье,

Героя крепко обняла,

Она доспехи с него сняла,

Омыла ключевой водою

Да угостила бы едою,

Но в городе на самом деле

Давно уж все припасы съели...

Нет хлеба и для короля!..

Вдруг два чудесных корабля

С коричневыми парусами

Под пасмурными небесами

Ко брегу буря принесла.

Людей Господня длань спасла.

На кораблях – бесценный груз:

Питье, еда на всякий вкус.

Тут весь народ, и стар и мал,

Толпою в гавань побежал,

И все страшны были собой,

Все поражали худобой,

Как лист осенний невесомы,

Как ветром, голодом несомы.

Кричали все: «Еда! Еда!..»

И приключилась бы беда,

Когда бы маршал престарелый,

В таких делах понаторелый,

Не оградил в конце концов

От разграбления купцов,

А корабли от разоренья.

Он, с целью умиротворенья,

Купцам явиться повелел

К тому, кто городом владел...

Стоят купцы пред Парцифалем:

«Как буря стихнет, мы отчалим».

А он им говорит: "Ну, что ж.

Слыхать, товар у вас хорош.

Весь груз за три цены скупаю!.."

Эх, вот душа-то нескупая!

. . . . . . . . .

Народ он щедро угощал.

Тем, кто особо отощал,

Велел он есть помалу -

Отнюдь не до отвалу,

А чтоб у этих горемык

Сперва желудок попривык,

Пред тем как стать набитым,

К кушаньям забытым...

Но вот пора ложиться спать...

"Вы с королевою в кровать

Совместно нынче ляжете?

Двоим стелить прикажете?"

Жених с невестой молвят: «Да...»

Ночная вспыхнула звезда...

С задумчивым и чистым взглядом

Лежит он с королевой рядом,

Лежит, почти не шевелясь

И прикоснуться к ней боясь.

При всем своем очарованье

Он вызвал бы негодованье

И озлобленье многих дам,

Что часто беспощадны к нам,

Своим любовникам желанным:

Прибегнув к способам обманным,

Притворно молят нас: «Не тронь!»

Чтоб пуще в нас разжечь огонь...

Они нас нежат да голубят

И, ненасытные, нас губят,

Упав любовнику на грудь,

Полночи не дают уснуть...

Нет в этом чувстве настоящего!..

Кто любит, любит ненавязчиво,

И я еще открою вам

Приметы благородных дам...

Любезен им с извечных пор

Пред сном любовный разговор,

Не долгий и не краткий,

Но непременно сладкий...

А валезиец наш без дрожи

Сейчас лежит на брачном ложе.

Он Красным Рыцарем прослыл,

Но до поры сдержал свой пыл,

Кондвирамур сей ночью длинной

Оставив девою невинной.

И тем не менее она

Уже теперь его жена.

И чтобы видел весь дворец,

На голове ее – венец,

Особо достоверный знак

Того, что в ночь свершился брак...

И, щедростью своей горда,

Она супругу города

И баснословные именья

Дарует в вечное владенье...

Два дня, две ночи пролетели.

И вот к супружеской постели

Неслышно третья ночь идет.

Их близости настал черед.

Он вспомнил матери советы

И Гурнеманцевы заветы,

Что муж с женой – едина плоть

И так установил господь...

Сплелись их жаркие тела,

Их страсть, как пламя, обожгла,

И выпит был глоток медовый -

Обряд извечный и вечно новый

(Здесь трижды сладостный, тем боле,

Что дело обошлось без боли...)

. . . . . . . . . .

Но слушайте! Король Кламид

Еще близ крепости стоит.

Сил у него премного,

И покарать он хочет строго

Тех, кто пленил его Кингруна,

В надежде, что фортуна

Не подведет на этот раз.

Он войску отдает приказ:

"Вперед! Вперед! Не ждите!

Штурмуйте! Бейте! Жгите!.."

. . . . . . . . . .

Ну, что же! Коли бой, так бой!

Осатанелой бури вой.

Знамена и копья смешались,

Казалось, что все помешались.

На поле истерзанном здешнем

Меж внутренним войском и внешним

Идет беспощадная схватка,

Причем горожанам несладко.

Но духом они воспряли,

Услышав, как меч Парцифаля

По шлемам противника лупит,

И в крепость противник не вступит!

Смятенье во вражеском стане:

Отважные горожане,

Охвачены пылом борьбы,

Огромные валят дубы,

Канатами их обвивают,

В них острые колья вбивают.

Колеса вращают валы,

Со стен опуская стволы,

Подобие гребня тяжелого,

Штурмующим прямо на головы...

Но от рассказа о войне

Пора бы возвратиться мне

К Кингруну-сенешалю...

Его мы где-то затеряли.

А в это время сенешаль

Вступает в замок Карминаль,83

В лесу дремучем Бразельянском,

В краю Артуровом, бретанском.

Пред Куневарой он предстал:

"Меня к вам Парцифаль прислал,

Все ваши исполнять веленья

И отомстить за оскорбленье,

Что было вам нанесено...

Не смыто черное пятно!

И Парцифаль скорбит об этом,

Мечтая с действенным ответом

К тем, кто обидел вас, прийти,

Все счеты наконец свести!"

И Куневара вся зарделась.

Поймите же, как ей хотелось

Сейчас обнять объятьем страстным

Того, кто Рыцарем стал Красным...

Вдруг сам король Артур явился.

Кингрун почтительно склонился

И пресмнрепно доложил,

Кто он таков, кому служил

И по какой причине

Здесь пребывает ныне...

. . . . . . . . . .

А вскорости коварный Кей

Кипгруну крикнул: "Кто там! Эй!

Кингрун?! Позволь! Да ты ли это?

Послушай, не конец ли света

Уже воистину настал?

Кингрун разбит! Кингрун устал!

Кингрун врагов не побеждает,

Своим врагам он угождает!

Слыхал я, ты сражался пешим...

Пойдем, несчастную утешим,

И возместим ей, бога ради,

Ущерб в размере двух оладий,

Я ей велю оладьи спечь,

Чтобы от мрачных дум отвлечь..."

Так он «раскаялся», проклятый,

Премерзкий соглядатай.

. . . . . . . . . .

А бой тем временем идет.

Не взявши городских ворот,

Кламид штурмует крепость с тыла,

И ненависть в нем не остыла...

. . . . . . . . . .

Но Парцифаль его теснит,

И вот, в отчаянье, Кламид

На поединок вызывает

Того, кто сердце ему разрывает,

Явив столь редкостное упорство.

Так пусть решит единоборство,

Кому достанется сей град!..

Парцифаль и горд и рад

Вновь проявить отвагу

В служенье истинному благу...

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

И вот сошлись они! Сошлись!

Земля и небо сотряслись.

Нет счета ранам и ушибам.

Из шлемов – искры! Мир весь – дыбом!

От конских тел – горячий пар!

Удар! Удар! И вновь удар!

Дышать сражающимся нечем,

Щитов прекрасных не сберечь им.

Кламид сначала напирал,

Но видят все: он проиграл.

И – поражения влиянье -

Случилось кровоизлиянье:

Кровь у Кламида, как ручей,

Течет из носа и ушей.

И, этой кровью обагренный,

Стал темно-красным луг зеленый...

Король сорвал с себя забрало -

В волненье сердце замирало,

Но Парцифаль спокойно рек:

"Умри хотя б, как человек,

О злой источник горьких слез,

Кто столько бедствий всем принес!

Но ты, наказанный с позором,

Грозить разбоем и разором

Моей жене не сможешь впредь.

Учись достойно умереть!.."

"О юный рыцарь благородный!

В моей груди, как смерть, холодной,

Иссякла давняя вражда...

Сим – предаюсь вам навсегда...

Так сжальтесь надо мной!.. Отныне,

Приняв господни благостыни,

Ваш край чудесно заживет,

Любая рана заживет.

А я... Я смерть ношу в себе,

Злосчастной отданный судьбе:

И ту, кого благословляю,

Вам я в супруги оставляю!.."

Тут Парцифаль припомнил снова

В Грагарце слышанное слово,

Как Гурнеманц учил его

Не трогать пленника того,

Который в плен живым сдается,

Мол, пусть живым и остается,

И рек: "Отцу моей Лиасы

Тотчас же, с этого же часа,

На верность свято присягни!.."

"Нет, нет! В дугу меня согни,

Убей, как жалкую собаку,

Топчи, распни меня, однако

Любую вынесу беду,

Но к Гурнеманцу не пойду!

Я – в том душа моя повинна -

Убил его меньшого сына!

За смерть он смертью мне заплатит...

Ах, неужели вам не хватит

Мне в отомщенье одного

Бесчестья злого моего?.."

"Ну, что ж, твой страх я поубавлю,

К Артуру-королю отправлю

Служить красавице одной.

Она когда-то надо мной

Беззлобно посмеялась.

За это ей досталось

От сенешаля Кея:

Рука сего злодея

В преступном гневе поднялась...

В тот миг во мне отозвалась

Боль, что познала Куневара.

И только месть, и только кара,

И только беспощадный суд

Обидчика отныне ждут!

Ничто не будет прощено.

Так выбирай из двух одно:

Служенье Куневаре нежной

Иль ужас казни неизбежной!.."

Кламид сказал: "Я жить хочу

И к Куневаре поскачу!

Зато сюда мне нет возврата...

Вот – справедливая расплата

За мной содеянное зло..."

А Парцифаль вскочил в седло:

Прыг! – ногу в стремя не вдевая!

И передышки не давая

Коню, он поспешил назад

К Кондвирамур в престольный град,

Где ликовало все и пело,

Предавшись радости всецело.

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

За Круглым сидючи столом,

Кламид рассказывал о том,

Что многие уже слыхали:

О валезийце Парцифале,

Который грозен, хоть и юн.

(Да, подтвердить бы мог Кингрун.

Сколь тяжелы его удары!..)

Нет меры счастью Куневары.

И только Кея-сенешаля

Все эти новости смущали...

. . . . . . . . . .

Но возвратимся вслед за мною

Туда, где Парцифаль страною

Достойно правил; где теперь

Взамен пожаров, бед, потерь

Все оживало, расцветало

И людям жить вольготней стало.

Слышны повсюду песни, смех,

Веселье на душе у всех.

Наследство Тампентера зять

Велел всем подданным своим раздать

А пострадавшим – особливо.

И это было справедливо.

Он слугами любим своими.

Все славят Парцифаля имя.

При этом он не забывал,

Что кровью мир завоевал,

Что может всякое случиться,

И укреплять велел границы...

Так постепенно, день за днем,

Везде росла молва о нем...

А королева что? Конечно,

Супруга счастлива сердечно,

И впрямь: всю землю обойдешь,

Такого мужа не найдешь.

Лишь только им она дышала,

Ничто любви их не мешало...

Безмерно жаль мне тех двоих!

Да. Надвигается на них

Разлуки час неотвратимый.

Жену покинет муж любимый,

Который спас ее страну

И самое ее когда-то...

Но нет! Она не виновата.

Оставил он ее одну!

Итак, однажды, на восходе,

Король при всем честном народе

Сказал возлюбленной жене:

"Надеюсь, что ты веришь мне,

Что я души в тебе не чаю.

Но я без матушки скучаю,

Душа моя без нее иссохла,

Сердце мое без нее заглохло,

И жить не в силах я, не зная,

Где матушка моя родная.

Позволь ненадолго уйти,

Дабы родную мать найти,

А если по пути случится

Мне в ратном деле отличиться,

То знай, что образом твоим

Я вдохновлен был и храним!.."

Кондвирамур его любила,

Словечко каждое ловила,

Что Парцифаль произносил.

Перечить у нее нет сил.

Она все стерпит, все снесет,

Но от тоски его спасет.

И говорит: "Иди, мой милый!

Лети, мой сокол быстрокрылый!"

При этом, как гласит преданье,

Смогла сдержать она рыданье,

Целуя мужа дорогого...

Так в дальний путь пустился снова

Отважный Гамуретов сын:

На этот раз совсем один...

V

Спешу заве