/ Language: Русский / Genre:sci_biology,adv_animal,

Мир Книги Джунглей

Ян Линдблад

Книга «Мир Книги джунглей» это увлекательный рассказ известного шведского писателя-натуралиста, зоолога и кинооператора о трехлетней экспедиции в национальные парки и заповедники Индии и Шри-Ланки для знакомства читателя с самого близкого расстояния и с красотами девственного леса, и с экзотическими птицами, и с красавцами южными оленями, и с царями природы — львами, тиграми, леопардами. Почему «Книги», а не просто «Мир джунглей»? Да потому, что в основу, замысла легли рассказы о нетронутой природе — «Книга джунглей» Редьярда Киплинга, и о том, как вмешательство человека в дела природы приводит к истреблению многих видов, в том числе львов и тигров, заставляет читателя думать глубже, шире, дальше — в географическом аспекте и в исторической перспективе. Вот здесь в глубокой древности было царство львов; сейчас во всем мире насчитывается лишь около двух тысяч львов и т. д. Для многочисленных любителей живой природы.

Ян Линдблад

Мир Книги джунглей

Если наши прекрасные звери и птицы перестанут существовать, жизнь сразу станет скучной и бесцветной. Поэтому следует всемерно поощрять создание возможно большего числа заповедников, чтобы сохранить то, что еще осталось от нашей дикой природы.

Джавахарлал Неру, 1964

Предисловие

Имя шведского писателя-анималиста Яна Линдблада не нуждается в рекламе. Своими книгами о живой природе этот автор завоевал признание и симпатии миллионов читателей во всем мире. Не меньшей популярностью пользуются созданные им фильмы о животных. Творчество Линдблада окрашено неподдельной и бескорыстной любовью к животным. Оно вдохновляется стремлением защитить природу от уничтожения в условиях натиска современной цивилизации, проникающей в самые глухие уголки нашей планеты.

В книге «Белый тапир», несколько лет назад переведенной на русский язык, [1]Линдблад рассказал о том, как, начав с наблюдений за белыми мышами и аквариумными рыбами, он стал зоологом, писателем и создателем фильмов о животных. Десять лет Линдблад провел во влажных тропических лесах Южной Америки, изучая их неповторимую фауну. [2]Здесь ему удалось снять интересные ленты, которые легли в основу телевизионных фильмов о жизни тропических зверей и птиц в их естественной обстановке. Одновременно он описал свои наблюдения в ярких и выразительных очерках, составивших содержание нескольких книг. Благодаря произведениям Линдблада миллионы читателей и зрителей в разных странах открыли для себя красочный мир природы Тринидада и Тобаго, Гайаны и Суринама.

В 1977 г. поле деятельности шведского натуралиста резко изменилось: он приступил к съемкам телевизионного фильма о природе Индийского субконтинента. За три года Линдблад исколесил тысячи километров по территории Индии и Шри-Ланки, побывал практически почти во всех крупных национальных парках и заповедниках и ознакомился с их животным миром. Литературным итогом этой работы стала книга «Мир Книги джунглей», которая предлагается вниманию читателей в русском переводе.

Само ее название навеяно знаменитой двухтомной книгой английского писателя Редьярда Киплинга, созданной специально для детей. Обычно в этом произведении дети лучше всего запоминают удивительную историю Маугли. Однако главное там, пожалуй, поэтическая картина сказочно богатого и разнообразного животного мира индийского леса.

В самом конце XIX века, когда появилась книга Киплинга, лесные пространства с их многообразием и обилием животных были еще велики, несмотря на то что именно на равнинах Инда и Ганга зародились древнейшие земледельческие цивилизации, развивавшиеся в течение многих тысячелетий. Агрикультурные ландшафты были вкраплены в ткань лесов, соседствовали с последними бок о бок и в лучшем случае простирались полосами по долинам рек.

Тут, кстати, хотелось бы заметить, что индийский народный термин «джунгли» на самом деле никогда не применяется к коренным влажным гилейным и субэкваториальным муссонным лесам. Джунгли Индии — вторичные растительные формации из засухоустойчивых акаций, мимоз, терминалий, бамбуков, пальм, атласных, эбеновых и других деревьев. Как правило, они распространялись на месте заброшенных сельскохозяйственных земель, достигали в высоту порой 10–12 м и были очень труднопроходимы. Наряду с коренными лесами джунгли служили прибежищами для многочисленных хищных и копытных зверей, обезьян, лемуров, птиц, змей и других животных.

В нынешнем столетии масштабы воздействия человека на окружающую среду чрезвычайно возросли. Площадь как девственных лесов, так и джунглей резко сократилась, а отстрел диких зверей и птиц принял масштабы, угрожающие существованию не только отдельных популяций, но и целых видов. Линдблад приводит поразительные факты о варварском истреблении десятков тысяч животных в годы заката английского колониального владычества в Индии.

Вероятно, название его книги можно было бы передать и иными словами: «Что осталось от мира «Книги джунглей»». Через всю книгу красной нитью проходит тема охраны природы. Убедительно показав тяжелое наследие английского колониального периода, автор уделяет большое внимание мерам, принимаемым в Индии и Шри-Ланке для сохранения уцелевших уголков живой природы. Несмотря на немалые затруднения, в обеих странах создана система национальных парков и заповедников, приняты постановления об охране многих редких видов животных. Здесь выросли кадры опытных местных специалистов, хорошо знающих и любящих свое дело. Эти лица оказали Линдбладу эффективную помощь в работе на охраняемых территориях и вполне заслужили слова признательности и уважения, которые мы находим на многих страницах книги.

Новая книга Яна Линдблада имеет достаточно четко выраженный биогеографический аспект. Вместе с автором читатель совершает увлекательное путешествие по крупнейшим охраняемым природным территориям Индии и Шри-Ланки. Взятые в совокупности, эти объекты дают представление об основных типах естественных ландшафтов Индийского субконтинента и их животном мире.

Путешествия Линдблада начались с посещения старейшего и, вероятно, наиболее интересного национального парка Индии Казиранги, расположенного на северо-востоке страны, в Ассаме, у самых подножий Гималаев. Здесь еще в 1908 г. был введен заповедный режим, вызванный необходимостью сохранить уникальную популяцию индийского однорогого носорога, которая к тому времени сократилась до десятка особей. Не удивительно, что при описании поездки в Казирангу Линдблад сосредоточил внимание на судьбе носорогов, численность которых теперь достигает 800 особей. Наблюдая за этими гигантскими живыми реликтами, неутомимый шведский исследователь и кинооператор проделал длительные маршруты на слонах через густые заросли «слоновой травы» (Phragmites karna). Этот тростник иногда достигает шестиметровой высоты и почти полностью скрывает крупных зверей, поэтому Линдбладу не раз с опасностью для жизни приходилось вести наблюдения и съемки с земли, в непосредственной близости к хищникам.

Кроме носорогов в Казиранге водятся большие группы диких слонов, буйволов, кабанов, а из оленей представлены аксис, темный замбар, барасинга и индийский мунтжак. Гораздо реже встречаются тигры, леопарды и медведи — черный гималайский и губач. Список обитателей данного национального парка можно пополнить за счет ряда диких кошек, шакалов, выдр и других животных.

Из Казиранги читатель переносится в Национальный парк Канха, находящийся в самом сердце Индии, в штате Мадхья-Прадеш. Здесь на холмах у подножий Сатпурских гор заповедный режим был учрежден в 1935 г. На территории парка преобладают разреженные леса из саловых деревьев (Shorea robusta), перемежающихся бамбуковыми зарослями и травянистыми перелесками. Такие условия как нельзя лучше подходят для наблюдений за дикими животными.

Среди хищных обитателей Канхи в первую очередь выделяется тигр, который, как убедительно показал Линдблад, имеет тесные трофические связи с такими травоядными животными, как олени (аксис, замбар, барасинга, мунтжак), антилопы (нильгау, гарна), дикие быки и кабаны. Многие из них уникальны. Так, барасинга относится к расе, выделяющейся специфическими условиями обитания (в других районах, например в Казиранге, барасинга водится в болотистых зарослях).

Описывая межвидовые отношения животных парка Канха, автор подробно останавливается на симбиозе между аксисами и лангурами, который охватывает не только трофические связи, но и взаимные предупреждения об опасности при появлении хищников.

Особое место в книге занимает знаменитый Гирский лес в Гуджарате, где сохранилась единственная в мире популяция индийского льва, выделяющегося в особый подвид (Panthera leo persica). Некогда эти хищники были широко распространены в южных и западных районах Азии и даже проникали на Балканский полуостров. К концу XIX века они сохранились лишь на полуострове Катхиявар, где были взяты под охрану в 1900 г. По сообщению Линдблада, теперь там насчитывается около 180 львов.

На заповедной территории, где редкостойные леса из тика (Tectona grandis) чередуются с зарослями трав и колючих кустарников, в 1975 г. был организован национальный парк. Помимо львов в парке встречаются аксисы, нильгау, дикие кабаны (последние — излюбленная пища львов). Реже можно увидеть полосатую гиену, леопарда и медведя губача, а также газель Беннета и темного замбара.

Яну Линдбладу удалось побывать и в нескольких заповедниках штата Раджастхан, на северо-западе Индии, куда доносится жаркое дыхание великой пустыни Тар. При описании каждого заповедника четко вырисовывается центральная тема, вокруг которой строит изложение автор. Для заповедника Талчаппар — это антилопы, для заповедников Рантхамбхор и Сариска — тигры, а для заповедника Кеолодео-Гхана у Бхаратпура — водоплавающие птицы. Хотя орнитологические мотивы отчетливо звучат только в двух главах, посвященных последнему заповеднику, картины жизни его пернатых обитателей оставляют незабываемое впечатление. Запоминается целая коллекция грациозных цапель, индийские журавли, исполняющие причудливые брачные танцы, искусные ныряльщики — Черные бакланы. Более обычны красочные павлины, издавна охранявшиеся индийскими народными и религиозными обычаями.

Говоря об охраняемых природных объектах Шри-Ланки, Линдблад подробно остановился на крупнейшем в этой стране Национальном парке Вильпатту, территория которого охватывает живописную мозаику озер, лугов и лесов. Здесь водятся крупные (до 200 голов в каждом) стада аксисов, много диких слонов, кабанов и буйволов, из хищников встречаются медведь губач, шакал и леопард. Последний является главным героем глав о животном мире Шри-Ланки.

Выше мы очень кратко наметили биогеографическую канву книги Линдблада. Однако на самом деле эта книга отнюдь не претендует на исчерпывающее или сколько-нибудь систематическое освещение всей современной информации о природе и фауне Индийского субконтинента. Перед нами яркая, выразительная подборка рассказов о жизни наиболее типичных зверей и птиц на охраняемых территориях. В ткань этих рассказов мастерски вплетено популярное изложение некоторых существенных научных проблем, в частности о системах трофических связей, о симбиозах в мире животных, о цветовом зрении у животных и т. д. Большой интерес вызывают описания метко схваченных индивидуальных особенностей поведения животных.

С разрешения читателя мы снова вернемся к некоторым параллелям с киплингской «Книгой джунглей». Последняя, разумеется, прежде всего — художественное произведение, в котором отразился присущий английскому писателю огромный дар внимательного наблюдателя природы. Бесспорно, Киплинг неплохо знал индийский фольклор. Не удивительно, что поведение и переживания животных, героев его сказок, воспринимаются нами как вполне реальные факты. Однако, воздавая должное яркому и самобытному таланту Киплинга, не следует отождествлять созданные им художественные аллегории с подлинными картинами живой природы, соответствующими нынешним научным представлениям. В этом отношении произведения такого опытного писателя-анималиста, как Ян Линдблад, несомненно более достоверны даже при описании поведения животных.

Особо следует отметить трактовку образа жизни хищных животных. Если в прошлом эти животные рассматривались только с негативных позиций и всячески упрочивались представления об их кровожадности и опасности, то в последние годы ученые все чаще признают, что хищники занимают вполне определенные трофические ниши в экологических системах и регулируют численность популяций других животных, а это несомненно играет положительную роль. И хотя новый взгляд на хищников еще не получил общего признания, Линдблад в своей книге приводит множество примеров, свидетельствующих в его пользу. Шведский натуралист деятельно включился в трудную борьбу за спасение хищных зверей и птиц, доказывая, что от этого зависит жизнеспособность сообществ животных. Именно с этих позиций развенчивается поддерживавшаяся в свое время Киплингом легенда о злобном свирепом хищнике, пожирающем других безобидных животных — диких и домашних.

Содержание книги Яна Линдблада прямо не связано со многими насущными проблемами Индийского субконтинента, однако он не мог обойти острые экологические ситуации, возникающие на данной территории. Автор упоминает о наводнениях, засухах, неурожаях, которые нередко обрушиваются на крупные районы. На страницах книги отмечается, что неконтролируемая эксплуатация богатых естественных ресурсов и особенно сведение лесов и неумеренный выпас огромного и большей частью непродуктивного поголовья скота пагубно сказываются на окружающей среде. В результате хищнической эксплуатации природных богатств в годы колониальной зависимости распространилась эрозия почв, расширилась площадь пустынь и возросла аридизация климата.

Ныне в соответствии с общим ходом экономического развития в независимых Индии и Шри-Ланке претворяются в жизнь многие проекты рационального природопользования. Ведется крупное гидротехническое строительство, рассчитанное на реализацию проектов ирригации и гидроэнергетики, а также регулирование речного стока. Мероприятия по охране участков дикой флоры и фауны вплетаются в общие программы оптимизации окружающей среды. Охране природы придавал важное государственное значение видный политический деятель Индии Джавахарлал Неру, недаром одно из его высказываний вынесено в эпиграф этого предисловия.

Читателю, быть может, будет небезынтересно знать, как сложилась судьба Яна Линдблада по возвращении из Индии. Состояние его здоровья в последние годы резко ухудшилось, возникла необходимость серьезного оперативного вмешательства. Находясь в больнице, Линдблад самоотверженно занимался монтажом многосерийного телевизионного фильма о животных Индии и Шри-Ланки, который был показан в 1980 г. и имел большой зрительский успех. По своему содержанию фильм во многом перекликается с рассматриваемой книгой, которая по большей части также была написана в больнице.

Научная общественность высоко оценила заслуги Линдблада в изучении биологии животных: в 1980 г. Стокгольмский университет присудил ему ученую степень доктора зоологии.

Сейчас Линдблад работает над новой книгой, в которой возвращается к своей излюбленной теме — жизни диких животных среди людей. В основу книги положен смелый эксперимент с двумя тигрятами, которые полтора года росли в семье Линдблада. У них установилось взаимопонимание с хозяевами, но все-таки выросших тигров сочли за благо отдать в зоопарк. Тем не менее интерес к выяснению возможностей приручения крупных хищников велик, и, быть может, создаваемая Линдбладом книга позволит лучше объяснить поведение этих животных.

Как стало известно из шведской прессы, Ян Линдблад опять собирается в Шри-Ланку для съемок новой телевизионной серии о диких животных. Пожелаем ему успеха!

Л. Серебрянный, д-р географических наук

Индия!

Когда я называю страну, где провел последние годы, иной из моих собеседников повторяет ее название с особой интонацией, вибрирующей в воздухе, подобно слабому аромату курений в тихой комнате. В этом звуке и тайна, и чудо, и удивление, и предвкушение: «Индия!»

Для большинства шведов Индия нечто невообразимо далекое, квинтэссенция приключений, восточной роскоши и пышных джунглей в обрамлении волнующих аккордов трепетной цитры, нежного пения флейты и приглушенного ритма ударных. Но для некоторых Индия — воплощение неискоренимой нищеты и людских невзгод, какими они предстают в иных телевизионных программах или газетных статьях…

Три года я соприкасался с действительностью за дымкой тайны и с тайной за фасадом реальности. Казалось бы, после десяти лет в дебрях Южной Америки сокровищница индийской природы не должна выглядеть столь роскошной, животный мир Индии и Шри-Ланки будет воспринят почти как серые будни в сравнении с грандиозной природной лабораторией Амазонии. Но этого не случилось.

Не так давно я ненароком встретился с Гарри Шейном — мы заправлялись бензином у одной колонки. Прошло четырнадцать лет (!) с тех пор, как я принял из его рук премию Шведского киноинститута за полнометражный фильм «Дикие дебри». Пока журчал бензин, наполняя баки, мы наскоро — как заведено в нынешнем суматошном мире — обменялись приветствиями, и лицо Гарри озарилось улыбкой, когда я поведал ему, как увлекла меня новая область моих исследований.

— Ты все так же любопытен? — рассмеялся он.

Да, я все так же любопытен, если не больше прежнего. И разве может быть иначе? Любопытен как биолог, как кинодокументалист. Как человек.

Индия… Поразительная страна: великое множество людей, фантастическая и подверженная серьезной угрозе природа, глубокие корни в легендарной истории и борьба за то, чтобы выжить в наши дни! За то, чтобы устоять против величайшей разрушительной силы, какая когда-либо угрожала тонкой, словно яблочная кожура, биосфере нашей планеты, — я говорю о растущем популяционном прессе. Индия дает богатейшую пищу воображению, но также и серьезным раздумьям. Конечно же я любопытен!

Еще в 1967 году, когда я только что дебютировал в области телефильма серией лент о Тринидаде и готовился продолжить начатое дело съемками в чащобе девственных лесов Гайаны и прилегающих диких просторах, мои друзья из бристольского отделения Би-би-си попытались заинтересовать меня животным миром Индии. Тогда я не поддался ни на какие уговоры, однако с тех самых пор Индия маячила перед моим мысленным взором — рано или поздно я должен был туда попасть.

Много лет дождевые леса Южной Америки оставались главной сферой моей деятельности, и любопытство принесло осязаемые плоды. Я оказался в числе немногих кинодокументалистов, кому удалось основательно запечатлеть на пленке мир, который в этой части света исчезает быстро и неприметно, словно туман под лучами утреннего солнца.

В Азии (и в Европе!) человек, Homo sapiens, неизмеримо больше преуспел в разрушении природы. Будто некое проклятие сопутствует названному виду с момента его внезапного появления на трех континентах всего 40 тысяч лет назад. Полное отсутствие солидарности с другими формами жизни, отличающее нас от прочих организмов в более или менее отлаженном до той поры механизме сосуществования на Теллусе, грозит столкнуть в пропасть всех остальных млекопитающих, после чего человек, загоняющий их туда с необъяснимой энергией, сам же с ходу отправится следом. Действующий при этом закон инерции на диво прочно запечатлен в высокоразвитом (?) мозге, которым властелин природы кичится с тех самых пор, как обрел дар речи…

Просто чудо, что в такой густонаселенной стране, как Индия с ее 600 миллионами жителей, фауна не истреблена полностью! Только три вида крупных млекопитающих — малый однорогий носорог, азиатский двурогий носорог и гепард — совершенно исчезли. Однако шансы на выживание всех прочих видов неуклонно сокращаются. Прирост населения ускоряется, и, если бы не организация национальных парков и других заповедных зон, разбросанных по Индостанскому полуострову, если бы не усиленная охрана среды на этих территориях, поверьте — почти все виды были бы уже истреблены!

Фауна млекопитающих в Индии чрезвычайно разнообразна. Так, ни в одном равном по площади регионе вы не увидите столько видов оленей и антилоп; кошачьих здесь тоже больше, чем где-либо еще на земном шаре; вообще богатство форм огромно — млекопитающие представлены примерно 500 видами. Вплоть до конца прошлого века царило довольно гармоничное сосуществование, и можно было видеть большие стада оленей. Дэнбар Брандер писал в 1923 году в книге «Дикие животные Центральной Индии»: «В 1900 году в этой области обитало не меньше дичи, чем в любой из наиболее благополучных частей Африки, где я побывал в 1908 году. За одну вечернюю прогулку я увидел до полутора тысяч голов, представляющих одиннадцать видов».

Но уже тогда, в 1923 году, опустошение набирало темпы. От области, о которой говорил Брандер, сегодня сохранилась лишь малая — возрожденная и охраняемая — часть, а именно национальный парк Канха; правда, хотя целеустремленные охранные меры начали приносить плоды, до видового богатства прошлого века еще далеко. Вообще же повсеместно дикие животные существуют лишь постольку поскольку — там, где их не истребили совершенно. Во многих случаях от исконной среды попросту ничего не осталось! У каждой области, где мне довелось работать в эти годы, своя история, точнее, свой вариант единого в целом развития.

Я назвал эту книгу и серию телефильмов «Мир Книги джунглей», подразумевая сказочный животный мир, сотворенный Киплингом, который делал упор на «общество» зверей, придав ему ярко выраженные антропоморфные черты, и очень мало касался человеческих взаимоотношений. Из людей один лишь Маугли был принят миром животных, принят, так сказать, на их условиях. Он чувствует себя скорее таким же зверем, чем винтиком в мире людей с их завистью, эгоцентризмом и пренебрежением к окружающей дикой природе. Признаюсь, такая позиция представляется мне довольно естественной…

Книга Киплинга — по сути дела попытка пересказать в основном для детей слышанные автором повествования об очеловеченном животном мире Индии, где тигр Шер-Хан выступает в роли злодея, где пантера Багира — таинственный, мудрый и могущественный помощник, а медведь Балу — этакий добрый сильный дядюшка. Что до меня, то я не расположен рассказывать сказки. Мои телефильмы и эта книга призваны показать подлинную картину животного мира Индии в наши дни, его совокупность в различных областях со своими особенностями климата и растительности, и три года в поле знаменуют лишь начало этой работы. Надеюсь, мне представится возможность продолжить документацию этого все еще богатого, но сильно обескровленного мира, над которым нависла серьезная угроза.

Моим пером руководило желание поведать о непосредственном личном контакте с дикой фауной в достоверном экологическом и этологическом контексте. Я отдаю себе отчет в том, что в этой книге многие животные, конечно же играющие важную роль в экономике, появляются лишь мельком, а то и вовсе не выходят на «сцену»; это прежде всего относится к чрезвычайно трудным для наблюдения волкам, почти полностью уничтоженным даже здесь, где, по преданию, бродили Маугли и Акела, к «диким собакам» (красным волкам), поймать которых объективом кинокамеры было исключительно сложно, а также к многочисленным животным, ведущим ночной образ жизни. Всеми ими я надеюсь заняться в дальнейшем, а пока старался снимать и описывать то, что видит глаз при достаточном для съемки дневном освещении. Таким образом, в списке действующих лиц ночные животные отсутствуют. Правда, есть одно исключение. Тигр!

Сокращение тигриной популяции может служить показателем быстрого истребления всей фауны Индии (и Азии в целом). Ведь тигр прямо зависит от наличия составляющих его пищу копытных, которым в свою очередь нужна среда, последовательно разрушаемая человеком. Полагают, что в начале текущего столетия в Индии насчитывалось около 30 тысяч тигров. Теперь же, если принять на веру последние данные (до учета в 1979 году), на площади 3 273 ООО кв. км (примерно в семь раз больше Швеции или в четырнадцать раз больше Великобритании) неравномерно распределяется около 2 700 тигров.

Население Индии за то же время, то есть, с начала столетия, чрезвычайно возросло и, вероятно, вскоре перевалит за 600 миллионов; другими словами, на единицу площади приходится вдесятеро больше людей, чем в Швеции.

Наступление на дикую природу ведется с многих сторон. По сути дела наблюдается та же картина, что в Европе, Африке, Америке — всюду, где ступает нога человека, а вернее, миллионы и миллиарды ног.

Охота, безрассудная, не признающая никаких правил охота без взгляда в будущее, которая отличает наш вид, стала модой и «спортом» в бытность Индии английской колонией. Этому безумию предшествовало более скромное начало, когда охотой занимались многочисленные индийские князья. Уже на золотой монете IV века видим изображение короля Шамудры Гупты, охотящегося на тигра с луком и стрелой. Рискованное занятие, требовавшее изрядного мужества. Но я не вижу ни капли мужества в «охоте» с укрепленной на дереве платформы», с применением современного сверхэффективного оружия. Более того, на мой взгляд, подобные «охотники» явно дегенерируют. Один герой, который вознамерился свершить свой подвиг в последнем году разрешенной охоты на территории нынешнего тигрового заповедника Рантхамбор, позорно промазал от испуга, зато изрядно досталось его штанам. Впрочем, говорят же, что охота на крупную дичь придает ее участникам этакое «возвышенное амбре»…

Однако на первых порах охота на тигров во многом была делом непростым. Убить такого зверя стрелой само по себе очень трудно, и стрелок подвергал себя смертельной опасности; во всем животном мире нет зверя страшнее раненого тигра. К сожалению, героический ореол истинно мужественных людей прошлого не померк со временем, и в его отраженном свете красовались алчущие престижа слюнтяи наших дней. Список «первоклассных стрелков» от английской аристократии велик и ужасен; он начинается в XIX веке, когда, в частности, некий Джордж Юл за 25 лет сумел убить 400 тигров, да и после продолжал охотиться, только перестал вести счет жертвам, видимо, чтобы не обременять себя выкладками…

«Спорт», заключающийся в том, чтобы поражать из винтовки живую мишень, приносил огромные прибыли промышленности. Колонизаторы импортировали оружие самых роскошных марок («Хауз оф Пардиз», «Холлэнд энд Холлэнд», «Арми энд нэви» и т. п.); не отказывались от него и полтысячи индийских махараджей и принцев, которые быстро переняли нравы английских «спортсменов». Между прочим, одну винтовку — «X энд X 375» — в обиходе называли «Индиа ган» («индийская винтовка»).

Индийские аристократы наперебой приглашали своих английских гостей и знатных соотечественников охотиться на тигров и сами с великой страстью предавались этому занятию. Рекорд и неувядаемая геростратовская слава принадлежат махарадже Сиргуджи. Рассказывают, что на склоне лет сей удалец уже не мог держать винтовку на весу и пользовался подпоркой, пока на него выгоняли очередного тигра. До своей кончины в 1958 году этот монстр — подумать только — убил 1 707 тигров! (В 1972 году первый учет численности тигров для всей Индии дал примерную цифру 1 850…)

Охота на тигров, а также на копытных, составляющих их добычу, приобретала все больший размах в нашем столетии, а кульминация наступила после второй мировой войны, когда Индия добилась независимости.

В последовавшую сразу за тем смутную пору некому было защитить оленей и других животных от истребления с помощью современного оружия, джипов и прожекторов. Их преследовали днем и ночью, особенно ночью. Вначале процветала охота как вид развлечения, коему предавались состоятельные индийцы и охотничьи сливки западного общества. Сверкая изысканными очками и начищенными штуцерами, они силились уподобиться героям прошлого. Еще один важный шаг к полному истреблению дичи был сделан, когда власти стали выдавать лицензии на отстрел «вредителей», главным образом, диких кабанов и оленей, покушавшихся на посевы из-за нехватки естественных кормовых угодий. Боеприпасы стоили дешево (7 рупий за 100 патронов; теперь цена поднялась до 240 рупий), и браконьерство распространилось со скоростью лесного пожара в сильный ветер… Процветало убийство ради убийства. В штате Махараштра всего за несколько лет было выдано 120 тысяч разрешений на приобретение оружия (50 тысяч — для спортивных целей, 70 тысяч — для «охраны посевов»); число охотничьих лицензий за то же время составило всего 100 для охоты на крупную и 700 для охоты на мелкую дичь… Стреляли по всему живому — обычное развлечение черствых людей, равнодушных к страданиям животных, обычное и теперь, невзирая на все просветительные мероприятия! Между тем довольно скоро погоня за развлечением уступила первенство экономическим соображениям, дикая фауна стала поставщиком мяса на внутренний рынок, особенно в роскошные отели. Во всем нашем окропленном кровью животных мире та же картина. И сегодня дорогие отели идут тем же путем; даже в Швеции несметное количество глухарей, тетеревов и зайцев успело украсить ресторанное меню в виде дорогостоящих блюд после невесть сколько длившегося пребывания в морозильниках. На Тринидаде истребление лесной дичи развернулось полным ходом, как только у браконьеров появился покупатель в лице «изысканных ресторанов». (Право же, нам следовало бы у себя дома проверить, как обстоит дело с этим гешефтом; вряд ли он был полностью искоренен из внезапно родившихся благородных побуждений…)

Наряду со все более опустошительным воздействием охоты на животный мир природа подвергалась влиянию и других, в конечном счете еще более разрушительных факторов. Даже при очень сильном сокращении фауны она поддается восстановлению, если сохраняется окружающая среда. Отличным примером могут служить у нас в Швеции лоси: в свое время численность этих животных уменьшилась до нескольких сотен голов, обитавших в глухих уголках Норрланда, теперь же лоси, которых стало более 300 тысяч, буквально наводняют всю страну.

Здесь стоит, пожалуй, подчеркнуть, что, будучи решительно против охоты как развлечения, я, однако, признаю случаи, когда охота необходима, а именно как регулирующий фактор, если, скажем, почти полностью истреблены естественные «враги» лося и косули: волк, росомаха, медведь. Популяцию лис, которая зимой кое-как перебивается, кормясь отбросами на помойках, а весной оживает и с непомерной жадностью набрасывается на мелкую дичь, тоже следует регулировать. Охота для нужд домашнего хозяйства? Что ж, если домов не слишком много, такая охота допустима. В наши дни очень мало мест, где живущие охотой люди сосуществуют в равновесии с окружающей средой. Но охота как развлечение «цивилизованного человека» ни в коем случае не может быть оправдана.

В Индии исчезает не только дичь, но и среда ее обитания. А эта проблема еще серьезнее, нежели бесконтрольная охота. С ужасающей быстротой вырубаются леса — на строительство и на экспорт. А также на топливо. Уже сейчас встает во весь рост серьезнейшая, тревожная энергетическая проблема: как полумиллиардному населению страны в будущем жить без дров? Дрова используются для приготовления пищи чуть ли не в каждом доме, а в зимние месяцы, особенно в декабре — январе, на большей части территории страны так холодно, что ночью люди вынуждены топить очаги. Огромное количество энергии расходуется впустую потому, что вечерами часто топят печи во дворе. Едешь зимой по стране — неизменно видишь вереницы женщин с огромными охапками хвороста и дров на голове.

Индийцы в массе своей вегетарианцы, и это конечно же сильно способствует сохранению дичи. Немалую роль играют и религиозные представления; в некоторых районах именно они побуждают жителей охранять животный мир. В книге «Дикие животные Индии» Э. Джи рассказывает о птичьих колониях, которые столь- ревностно оберегаются, что ему стоило немало трудов убедить местных жителей в честности своих намерений: он, мол, не собирается стрелять птиц или как-то вредить им, а будет только наблюдать их и фотографировать. В районе Джодхпура в Раджастхане живет секта, поставившая себе целью спасти от истребления антилопу гарну, которая прежде водилась здесь в несметных количествах. Совсем недавно, в январе 1978 года, несколько членов секты поймали охотника, убившего гарну, и звание майора индийской армии его не спасло: ему переломали ноги в наказание. Перед тем одну антилопу застрелил родич джодхпурского махараджи — по здешним понятиям человек чуть ли не божественного ранга. Его пощадили, только отобрали одежду, и домой он пришел нагишом. Заслуженное и результативное возмездие за неумение побороть «чесотку» в указательном пальце!

К сожалению, верования, связанные с идеей о переселении душ, оборачиваются серьезнейшим минусом: я говорю о правилах, охраняющих знаменитую «священную корову». На Индию приходится одна пятая всего мирового поголовья крупного рогатого скота! Эти жалкие спутники человека встречаются в стране на каждом шагу, как на оживленных улицах больших городов, так и в лесах, где исконная фауна исчезает, отчасти, потому что не выдерживает конкуренции из-за корма и воды, отчасти из-за болезней, распространяемых скотом.

Сколько писано о бесхозяйственном отношении к скоту в Индии! В стране, где не хватает животного белка, всюду наталкиваешься на тупо ковыляющих источников этого продукта, которые дают людям одно лишь молоко. Религия возбраняет использование рогатого скота на мясо. Она вообще осуждает убийство, однако в ресторанах «невегетарианцам» подают баранину и кур. Да и с молоком дело обстоит неважно, редкая корова дает больше семи-восьми литров в день (для сравнения скажу, что нормальная отдача шведских буренок — 20–25 литров). Производительность буйволиц несколько выше, и молоко у них жирнее.

Впрочем, эти и подобные проблемы, как и вообще все социальные и политические аспекты, выходят за рамки, в пределах которых мне было разрешено работать в Индии. Можно сказать, что я отрекся от самой возможности рассматривать такие проблемы в телефильмах еще до того, как приступил к съемкам. Иностранцу сегодня не приходится рассчитывать на создание самостоятельного социально- политического телерепортажа об Индии. Ни одна съемочная группа не получит такого разрешения, ибо в Индии с негодованием видели, как подобным репортажам придают особую направленность, искажая и окарикатуривая действительность. Скандальная серия телефильмов француза Луи Маля настолько выпятила негативные стороны, особенно, нищенство, что получилась отталкивающая картина, которая, в частности, крепко ударила по иностранному туризму. Впечатляющие кадры сильно врезаются в память — увы. К счастью, действительность выглядит иначе и куда оптимистичнее — пока. Мне (этот порядок распространяется на всех кинорежиссеров) пришлось подписать бумагу, дающую право индийской стороне цензурировать мои телефильмы до их показа. К тому же мой шесток — зоология; социальные оценки требуют знаний, коими я не обладаю в достаточной мере. Кроме того, так как природная среда повсеместно нарушена, в наши дни дикую фауну Индии увидишь почти только в заповедных зонах. Выпас скота в них запрещен, что, естественно, побудило и кочевые племена сменить место жительства.

Предпринятые в последние десятилетия усилия по созданию в Индии образцовых природоохранных территорий уходят своими корнями в древнюю историю. В 242 году до н. э. император Ашока издал эдикт об охране рыб, зверей и лесов в ряде районов, получивших название абхаяранья. Запрещалось покушаться на определенные виды млекопитающих, птиц и рыб. Если какие-то звери становились опасными для людей, их надлежало отлавливать и убивать за пределами охраняемой территории, чтобы не потревожить других животных. Категорически возбранялось рубить лес, выжигать уголь, косить траву, собирать хворост или листья, срезать бамбук и ставить ловушки для добычи шкур, зубов или кости.

Сохрани эти правила свои действия в веках, Индии наших дней не пришлось бы принимать строгие постановления об охране природы. Перечисленные выше принципы лежат в основе деятельности нынешних национальных парков.

Когда Индия в 1973 году при поддержке МСОП (Международного союза охраны природы) и ВФДП (Всемирного фонда дикой природы) пустила в ход огромный механизм, чтобы остановить разрушение природы и надежно укрепить последние бастионы диких зверей, это мероприятие получило название «Операция Тигр». Тигр венчает пищевую пирамиду, к тому же для многих он олицетворение Индии, так что желание спасти эту крупную кошку было вполне естественным. И заведомо неосуществимым без учета среды обитания и копытных, на которых тигр охотится и которые вместе с ним образуют стабильную совокупность, подобную тем, какие можно наблюдать во всех не нарушенных человеком крупных экосистемах. В разных частях Индии было выделено девять заповедных зон. В 1978–1979 годах к ним прибавились еще две. В этих зонах борьба против браконьерства и другого противозаконного воздействия на природу развернулась с такой энергией, что подчас напрашивается сравнение с военным положением. Зато и достигнуты результаты, рядом с которыми природоохранные мероприятия индустриальной Швеции выглядят попросту позорными. Что у нас происходит с волками, росомахами, медведями… Вот именно!

Три года мне была предоставлена уникальная возможность глазами стороннего наблюдателя непосредственно следить за этой работой на разных стадиях и в разных районах (в дальнейшем я еще вернусь к этой теме). Это были необычайно интересные годы — интересен новый для меня природный регион, интересны и методы, которыми индийцы восстанавливают вымирающие популяции.

В январе 1977 года «Зоологическая экспедиция Яна Линдблада» прибыла в Индию на Мадрасский аэродром, откуда нам предстояло переправить в Дели многообразный багаж: рюкзаки, параболические рефлекторы, штативы, два десятка объемистых чемоданов с именными ярлыками. Личный состав экспедиции выглядел не столь внушительно: всего-то двое — я да мой друг и родственник Фредрик Карлссон, уроженец Норрбекка в уезде Люкселе, откуда я и сам происхожу по материнской линии. Фредрик преподает биологию, но взял отпуск на весь весенний семестр ради возможности основательно ознакомиться с животным миром лучших в Азии уголков природы. Он увлекается орнитологией, и ему, как и мне, не терпелось поскорее приступить к полевой работе. Однако прошло немало времени, прежде чем мы увидели джунгли…

Впрочем, с наиболее труднопроходимыми джунглями Индии мы столкнулись сразу же: три на редкость утомительные недели ушли на то, чтобы пробиться сквозь неимоверные бумажные заслоны (в самом бюрократическом обществе земного шара), хотя я еще раньше специально приезжал для выполнения всех формальностей. Канцелярский мир Индии необычайно живуч и, подобно мистической гидре, способен после каждого разящего удара тут же отрастить новые головы. И это при том, что люди, к которым мы обращались, делали все, чтобы привести в движение громоздкий бюрократический механизм. В противовес частоколу параграфов Индия может гордиться на редкость сердечными, отзывчивыми сотрудниками государственных служб. Об этих душевных, обаятельных людях думаешь с удовольствием! Но окружающие их «заросли» вызывают содрогание…

Когда нам уже казалось, что мы прочно заточены в быстрорастущих джунглях, отделяющих нас от ожидаемого приключения, все преграды внезапно рухнули и в один день пришел конец упорнейшей волоките. Мы получили возможность свободно двигаться дальше. И надо сказать, что ПРИКЛЮЧЕНИЕ превзошло все наши ожидания!

Выполняя первый пункт программы, мы направились самолетом в Ассам, где джип доставил нас в Казирангу — национальный парк, ставший убежищем индийского носорога.

Жив еще носорог

Истины ради должен признать, что носороги Казиранги значились где-то в самом конце списка намеченных мною действующих лиц телефильма. Мне довелось видеть предостаточно лент, на которых сей двухтонный исполин в основном поглощает огромные количества травы. Но конечно же этому причудливому созданию следовало отвести пусть не очень значительную роль экзотической диковины в одной из серий. К моему величайшему удивлению, пребывание в Казиранге вылилось в целый ряд интересных событий; каждый день был полон волнующих моментов.

Когда я работал в Южной Америке, конечно, не обходилось без случаев, относимых к разряду «рискованных приключений»; однажды мне даже позвонили из страховой компании и решительно заявили, что моя страховка аннулируется! По мнению сего учреждения, не желающего рисковать верными деньгами, я вел чересчур опасную жизнь, «играл с огнем»… Однако, если исключить один не самый умный поступок, когда я затеял борьбу с пятиметровой анакондой, не припомню ничего, что оправдало бы, например, следующий заголовок: «Ради этих снимков он рискует жизнью». (Предупреждаю: мы не несем никакой ответственности за подобные заголовки, даже если статья или текст к снимкам написаны или проверены нами.)

Однако в Индии и в Шри-Ланке мы и впрямь так близко соприкоснулись с крупными млекопитающими, что можно, пожалуй, согласиться с определением «рискованное приключение». Мы — Фредрик, я и Пиа, моя помощница на заключительной стадии съемок, — действительно познали на собственной шкуре, что означает «контакт третьей степени». Помимо атакующих носорогов, были на нашем счету и другие инциденты, сопровождаемые усиленным выделением адреналина. Так, в одну лунную ночь печально известная дурным нравом тигрица долго принюхивалась ко мне и Пиа сквозь хлипкий барьер из сена, служившего нам укрытием; запомнилась также ночь, когда мы сидели в окружении пяти львов, образовавших кольцо радиусом не более трех метров; один леопард пристально изучал лицо Пиа с расстояния всего 70 см… Подробнее об этом будет рассказано дальше. Сейчас же замечу только, что в этом смысле Казиранга явилась началом поры, которая далеко превзошла все, что я мог себе представить.

В одном кинофильме, поставленном по японскому роману, прослеживается такая мысль: если герой остался в живых после всех передряг и в состоянии поведать о пережитом, стало быть, происшествие не заслуживает такого уж большого внимания. Ну что ж — вот я сижу и пишу — и не собираюсь ничего приукрашивать. Как с японскими блюдами: не в приправах дело, важен естественный вкус…

Казиранга — исполинский газон, где трава вырастает на метр выше самого высокого слона, почему ее и называют слоновой (пеннисетум красный). Но местами среди высокой растительности встречаются более привычные глазу участки — короткая сочная зеленая трава на пласте глины. В период муссонов здесь сплошные топи; даже в начале февраля, когда мы прибыли, пруды были полны воды. Подсыхающая глина, по которой непрестанно топали тяжелые носороги, так изобиловала ямами, что десяти шагов не пробежишь без риска споткнуться. Обстоятельство, которое следует тщательно учитывать, когда приближаешься к носорогу, вернее, когда удаляешься от него…

Во взрослом состоянии у этих великанов (вес крепкого самца превышает две тонны) мало врагов. Если исключить небольшое существо, выделившееся среди человекообразных обезьян, но довольно долго и совершенно серьезно почитавшее себя созданным по образу и подобию самого творца. В этом мире, кишащем свидетельствами вполне достаточной потенции упомянутого рода — на земном шаре четыре миллиарда людей, а лучше бы было на три с половиной миллиарда меньше, — охота на носорога, как ни странно, основывалась на «любовном» мотиве. Совершенно ошибочно жители Юго-Восточной Азии полагают, будто порошок из носорожьего рога способен увеличить мужскую силу! На черной бирже, снабжаемой браконьерами из пограничных районов Казиранги, по сей день щедро платят за фаллического вида длинный, часто изогнутый «рог».

Слово взято в кавычки потому, что упомянутый вырост строением разительно отличается от рогов оленя или буйвола. У оленей рога, нередко достигающие более полуметра в длину, каждый год спадают и новые начинают отрастать задолго до гона, когда происходят турниры за доминирование. Рога — украшение самцов, только у северного оленя можно видеть самок с рогами. У молодых животных на голове торчат острые выросты, напоминающие кинжал; у старых самцов рога становятся подчас настолько большими и тяжелыми, что кажутся скорее обузой, чем полезным оружием… Но главная их особенность заключена в том, что они образуются на костных выростах лобных костей и представляют собой окостеневшие отростки. У антилоп и других полорогих, как-то: крупный рогатый скот, овцы и козы — рог не что иное, как костный стержень, одетый роговым чехлом, который растет вместе со стержнем, не ветвясь и не сменяясь целиком всю жизнь.

Что до придатка, украшающего морду исполинов Казиранги, а также их родичей в Африке, материковой Азии и Индонезии, то его основу составляет утолщенная ороговевшая кожа; это не окостеневающий отросток и не костный стержень в роговом чехле. В зависимости от возраста и в какой-то степени от износа он выглядит то малозаметным бугорком, то грозным острым оружием длиной до 60 см, которым разъяренный носорог способен основательно исполосовать тугую кожу соперника или искалечить незваного человека. Вооружение носорога дополняет набор достаточно крупных зубов, не таких длинных, как у бегемота, но не менее опасных для врага. Ко всему этому добавим тяжелое, однако отнюдь не дубоватое, то есть плохо управляемое, тело. Атакующий великан способен развернуться буквально на пятачке, он управляет своими тоннами с поразительной легкостью, так и кажется, будто бежит по ковру из пенорезины. Тело его выглядит весьма внушительно; толстые кожные пластины поделены складками и напоминают панцирь, который в задней части особенно прочен благодаря шишковидным вздутиям — они весьма кстати, ибо спасающийся бегством соперник рискует получить основательную трепку, если вовремя не унесет ноги. Правда, дуэли носорогов достаточно редки.

Пожалуй, здесь стоит привести сравнительную характеристику уцелевших на нашей планете носорогов.

В Африке водятся два вида — черный носорог и белый. У обоих два рога, расположенные на одной прямой от конца морды до черепа. Белый носорог крупнее индийского, черный — меньше. На Яве обитают единичные особи вида, который размерами уступает уже названным и вооружен, как его индийский сородич, только одним рогом. Меньше всех двурогий суматранский носорог, сохранившийся (будем надеяться) в Бирме, Малакке и на Суматре. Эти животные, более других напоминающие некоторых древних, ныне вымерших ящеров, нещадно истреблялись как первобытным человеком, так и хорошо вооруженным ангелом смерти нынешнего столетия. Примерно пять миллионов лет назад, до появления человека, когда и климат был более благоприятным, вид, известный ныне под названием двурогого азиатского носорога, бродил по лесам от нынешних Англии и Франции вплоть до Восточной Индии.

В Индии с ее растущим населением и привозными «спортсменами» численность носорогов разительно сократилась в прошлом столетии. Охранные мероприятия были введены, что называется, в последнюю минуту. В 1910 году в Казиранге оставалось одиннадцать носорогов, в Непале и некоторых районах Бенгала — считанные единицы. Охрана дала поразительные результаты: сейчас в Казиранге около 800 носорогов!

Чудесны утра в Казиранге. Солнце не торопится выйти из-за окраинных гряд Гималаев, густой туман окутывает землю и воды. На редких деревьях весело гомонят майны и другие пернатые. Внезапно из порозовевшей мглы выплывает солнце; поскольку солнечный диск немалую часть пути через небосвод проделал за горами, кажется, что его породил сам туман. Недвижимо маячат кусты пенни — сетума, но вот один из них словно оживает и трогается с места. Медленно материализуется расплывчатый силуэт носорога. Широкие ноздри равномерно выпускают белые струйки пара — ранним февральским утром и здесь холодновато. Все яснее проступают из мглы окружающие предметы, и четкий силуэт с торчащим рогом рисуется взору во всем своем доисторическом величии, поразительно напоминая стиракозавра — гигантского ящера, который жил около 75 миллионов лет назад…

Мы устойчиво сидим на слоне, правда, не настолько устойчиво чтобы с него можно было снимать. Я добился разрешения производить съемки с земли: вообще это строго запрещено. Каждый год несколько человек оказываются жертвами неожиданно атакующих носорогов. Кроме махоута — погонщика слона — нас сопровождает еще один человек, зрению и способности которого чуть ли не инстинктивно угадывать настроение носорога мы без всяких преувеличений обязаны тем, что остались живы. Его зовут Долой; мы договорились с ним об условном знаке — если я делаю ладонью движение вниз, это означает вопрос: можно спуститься на землю? В ответ он либо кивает, либо качает головой. Фредрик чаше всего остается наверху, и, если мне нужно живо влезть обратно, мы пользуемся «акробатическим захватом»: правые кисти соединяем так, чтобы средний и указательный пальцы обхватывали запястье. При таком захвате рука не соскользнет даже от резкого рывка. Вместо того чтобы заставлять слона опускаться на колени (чего он совсем не любит), куда лучше подниматься на платформу на его спине посредством рывка и подтягивания.

Я рассказываю об этом так подробно потому, что этот скоростной лифт позволил нам снять кадры, которых мы иначе ни за что не получили бы. Первое время Долой взирал с улыбкой на наши гимнастические трюки, но вскоре согласился, что они повышают оперативность и уменьшают риск.

Вообще-то наши кинозвезды в районе конторы настолько свыклись со слонами, перевозящими туристов, что почти не обращали на нас внимания. И я довольно скоро отснял то, что можно назвать обычным материалом. Мы увидели, как пасутся могучие самцы, как самка с маленьким детенышем мирно пощипывает разрозненные кусты пеннисетума, мы сопровождали носорогов, когда они принимали грязевые ванны и когда мать, дочь и все семейство в целом каждый день аккуратно собиралось в одном и том же месте наращивать громадную кучу навоза.

Долой был сама бдительность. Затрудняюсь объяснить, как он в один прекрасный день ухитрился заметить, что самка не в духе, ведь говорить о мимике носорога — то же, что говорить о мимике раздвижного дивана. Как бы то ни было, внезапно я услышал его команду: «Вверх, вверх, вверх!» — и конечно же не замедлил подчиниться. Только что носорожиха была от меня метрах в сорока, а тут вдруг очутилась совсем близко, и я живо воспользовался верной рукой Фредрика. Все происшествие заняло несколько секунд.

Долой обладал чертой, которую я с радостью и благодарностью наблюдал у некоторых других профессиональных гидов в Индии и Шри-Ланке: он от души стремился помочь мне снять возможно лучшие кадры. По его предложению мы сосредоточились на районе Багури, где носороги отличались поистине диким, чтобы не сказать бешеным, нравом.

Там нам пришлось использовать для работы двух слонов, один из которых был великолепный самец с внушительными бивнями. Вот именно: внушительными. Ибо даже самый брюзгливый носорог уступает дорогу разъяренному слону, так что два слона были вполне надежной охраной. К тому же нас сопровождал вооруженный стражник, низкорослый ассамец, не уступающий Долой своими способностями.

Прибыв в Багури на простом пикапе, мы очутились в кинематографическом Эльдорадо. Со спины предоставленных нам слонов мы нередко видели сразу до десяти носорогов в океане сочной зелени. Между кочками слоновой травы поблескивали маленькие пруды; кругом носились крикливые зеленые стаи попугайчиков; рядом с носорогами паслись многочисленные стада свиных оленей, похожих на аксиса, но совсем без пятен, и болотных оленей барасинга (Cervus duvauceli duvauceli).

В первый же день мы убедились, что два слона — отнюдь не излишество. Трехтонный носорог вздумал на полном ходу атаковать машину, но поспешил свернуть, когда встречавшие нас слоны затрубили так, что уши заложило. Махоут знал, какую кнопку нажимать: согнет ухо слона вперед, и тот послушно выполняет команду. Трубный глас слона можно оценить по достоинству только вблизи; когда я записывал его на ленту, казалось, стрелка прибора вот-вот согнется.

Впрочем, атакующий носорог способен ответить в том же духе! Один из этих вояк (а большинство здешних носорогов жаждало расправиться с нами) развил такую скорость, что даже трубные звуки наших слонов не могли его остановить. Оставалось каких-нибудь три-четыре метра, когда стражник выстрелил в землю рядом с носорогом, который ревел, не щадя глотки. Магнитофон был включен, и я слышал звук выстрела у самой моей головы, но лента запечатлела только рев зверя! В направленном микрофоне голос носорога совершенно заглушил выстрел.

На Багури ушла большая часть нашего времени. Но мы совершали вылазки и в другие районы. Нас возили на двенадцатиместном туристском автобусе с широкими окнами, позволявшими обозревать великолепные пейзажи. Узнав, что один пруд привлек горных гусей, мы задумали снять их. По пути я заметил, как водитель сперва сбавил скорость, а потом развил такой ход, что кинокамеры и магнитофоны запрыгали на сиденьях. Он объяснил, что недавно именно на этом участке автобус привлек внимание носорога, который пробил головой стекло, после чего, окровавленный и разъяренный, еще с километр гнался за машиной.

На другой день, когда мы тряслись на своем микроавтобусе по ухабам в узком проходе среди травы, внезапно дорогу преградил заметно злой с утра серый исполин. Вижу, как Долой лезет рукой в мешочек, с которым он не расстается. Достает несколько камней и, выйдя из машины, принимается обстреливать носорога. Кричит, шумит, метит камнями прямо в голову злыдня — наконец тот, сердито фыркнув, срывается с места и исчезает в траве.

Следующий день, то же место назначения. Туннель в слоновой траве минуем без происшествий и останавливаемся на прогалине у дороги. На другой расчистке, метрах в сорока впереди, виднеются наши слоны. Только мы начинаем доставать из багажника штативы, камеры и прочее снаряжение, как в гуще толстых стеблей слышится шуршание и навстречу нам устремляется носорог, мчащийся со скоростью паровоза. Просто чудо, как это мы, с нашими громоздкими ношами, успели забежать за машину. Каких-нибудь два-три метра отделяли нас от зверя. Снова пошли в ход камни, припасенные Долой, и носорог пришел к выводу, что его ждут более важные дела в другом месте.

Причиной утренней раздражительности великанов, о чем мы еще не знали, были их ночные переживания, связанные с приготовлениями к редкостному событию… У одной из самок наступила течка, и развернулся рыцарский турнир за благосклонность прелестницы. В то самое утро, когда мы готовились взобраться на слоновьи спины, до нас сквозь туман донеслись звуки, напоминающие ревуны двух судов, которые сошлись чересчур близко друг с другом. Фредрик живо достал магнитофон и записал рокочущий дуэт. Как только рев прекратился, мы углубились в туман верхом на слонах. Скоро навстречу нам выскочил один из бойцов, вероятно победитель (второй где-то скрывался). Не иначе, в густой мгле он принял слонов за соперника, которому только что задал трепку, вот и пошел в атаку. Трубные звуки слонов вынудили его отступить.

Когда солнце поднялось повыше и рассеяло туман, мы смогли убедиться, что битва самцов была достаточно жестокой. У одного появилась большая рана под глазом; израненный нос другого великана весело клевала стая прожорливых ворон. Он лишился рога! И сколько ни мотал огромной головой ходячий символ силы и мощи, пытаясь прогнать мучителей, они ухитрялись, хлопая крыльями, извлекать розовые волокна из кровоточащей раны.

Да, видно, нешуточная схватка разыгралась прошедшей ночью! Жаль, что темнота и густой ночной туман не позволяли нам помышлять о съемках.

Разумеется, увечья бойцов мы запечатлели. Один из них, спасаясь от мух и палящего солнца., отправился на поиски прохлады в заросли травы. Царило полное безветрие, и я решил последовать за ним, чтобы снять крупным планом глубокую рану длиной около тридцати сантиметров. Казалось, толстая кожа зверя распорота бритвой.

Носорог пощипывал траву в чаще, и мы с Фредриком спустились со слона на землю, вооружившись кинокамерами со штативом. Крайне осторожно приближались к широкому окороку с надрезом, я прицелился объективом, навел резкость и нажал спуск; Фредрик в это же время снимал меня и носорога. Я подходил все ближе к объективу, внимательно поглядывая на чувствительные к ветру метелки пеннисетума. По прежнему полный штиль…

Только я поймал видоискателем поистине страшную рану, носорог тронулся с места, и я увидел, как смыкаются и размыкаются края разреза. Внезапно зверь повернулся ко мне, позволяя запечатлеть угловатую голову и тупо устремленные в объектив глаза. Камера продолжала стрекотать. Воронки огромных ушей уловили звук, но обоняние, которое при малейшем подобии ветра уловило бы запах человека и опасность в пяти метрах, очевидно, ничего не регистрировало.

Одно из достоинств камеры «Пайяр-Болекс» заключается в том, что довольно громкое жужжание моторчика воспринимается как стрекот какого-нибудь из несметного множества тропических насекомых. Наконец могучая голова опустилась, подвижные губы захватили пук травы и сорвали его с таким звуком, словно чьи-то руки с силой разодрали грубую материю. Теперь, когда носорог, отходя в сторону, приступил к трапезе и голова с поросячьими глазками скрылась в траве, я мог медленно отступить, не боясь быть обнаруженным.

В какой-нибудь полусотне метров от этого объекта столь же мирно пасся самый великолепный из увиденных нами здесь «меченосцев», с длинным и чрезвычайно острым кривым рогом. Пользуясь уже описанной тактикой, я и его снял крупным планом. Вполне вероятно, что именно этот клинок так лихо распорол окорок соседа.

Среди невысокой травы мы обнаружили неподвижно лежащего на солнцепеке богатыря с большой раной в боку. Я снял его на почтительном расстоянии, потом решил подойти ближе. Носорог не подавал никаких признаков жизни, и рана зияла на левом боку, вблизи сердца. Поверхностное увечье или смертельный удар, нанесенный острым оружием соперника?

Мы продолжали приближаться к зверю; в это время на его спину опустилась презрительно каркающая ворона. Подпрыгнув вплотную к ране, она схватила клювом мышечное волокно и потянула. Великан озадаченно фыркнул и вскочил на ноги, однако маленькая мучительница продолжала клевать рану, и каждый раз он резко опускал голову от боли.

Успешно проведенные утренние съемки крупным планом поумерили наше почтение к этим толстокожим. Приметив еще два отличных экземпляра, я навел объектив на одного из них, который брел в мою сторону, безмятежно пощипывая траву. Камера ровно жужжала, но тут я внезапно заметил, что носорог обнаружил стоящее на его пути препятствие в моем лице. Опустив голову, он постепенно набрал скорость, затем решительно пошел прямо на меня. Как и положено оператору, я продолжал снимать, не сходя с места.

Наш бдительный помощник Долой тотчас смекнул, что сейчас произойдет, и я услышал за своей спиной громкий трубный звук. Могучие бивни слона произвели на носорога достаточно устрашающее впечатление, он изящно развернулся в кадре и описал круг, задрав кверху голову и издавая характерный фыркающий звук, однако тут же снова пошел в атаку. Так мне представился случай соединить в одном эпизоде нападающего носорога и моих защитников: живо повернувшись спиной к зверю, я поймал видоискателем трубящего слона с поднятым хоботом.

Ничего не скажешь, в съемках довольно скучных поначалу носорогов появилась толика азарта. Дальше — больше…

Однажды утром нам встретилось стадо ассамских буйволов, которые поразили нас своими размерами. В других областях Индии у буйволов маленькие, нередко как бы опущенные вниз рога, и сами они вялые, с явными признаками вырождения, как это часто бывает с животными, когда в генетику вмешивается человек. «Дикие» буйволы Шри-Ланки, например, одомашнены не одну тысячу лет назад. Иногда они возвращались к вольному образу жизни, но затем их снова отлавливали и приручали. Буйволы Казиранги оставались дикими с незапамятных времен, и у них огромные, повернутые назад рога общей длиной до 275 см! Вес самцов достигает 900 кг. Трудно поверить, чтобы хищник мог справиться с таким исполином, однако возле одного пруда на подковообразной прогалине в океане слоновой травы мы увидели поверженного буйвола с зияющей раной на заднем окороке: он был убит и отчасти уже съеден тигром!

Тигры встретились нам в первый же день наших вылазок на слоновьих спинах, и Долой даже радостно заметил по этому поводу, что нас ждет удача в Казиранге. (Насколько он был прав, мы наглядно убедились в последний день пребывания в заповеднике…)

До сих пор мы целых четыре раза видели тигров, но лишь мельком. Теперь же представился идеальный случай. Если устроить маленькую засидку на другой стороне пруда, можно будет снять впечатляющие кадры: кроваво-красный окорок вместе с его отражением в воде и «двойной» тигр, приближающийся к добыче.

Кстати, у нас была с собой маскировочная ткань: накануне мы снимали тройку выдр, и я надеялся, что сегодня представится новый случай. Пока мы доставали ткань, в траве показалась носорожиха, которая медленно описывала дугу, опустив голову почти до самой земли. Где для нас была просто земля, ее острое чутье уловило явственный след тигра. Надо думать, у носорожихи были все основания проверить этот след самым тщательным образом…

Каждый год жертвами тигров оказываются детеныши носорогов, весящие при рождении всего около 60 кг. В 1968 году, например, в Казиранге было убито одиннадцать детенышей. Видимо, эта мамаша лишилась таким образом детеныша, а может быть, и не одного. Не удивительно, что она проследила ненавистный запах вплоть до убитого буйвола, после чего продолжала медленно идти к противоположному концу подковы.

Засняв эту сцену, я объяснил Долой, где мне хотелось бы устроить засидку. Он стал возражать, однако смысл его возражений плохо доходил до меня. В произношении Долой некоторые английские слова искажались до неузнаваемости; так, он произносил «п» вместо «ф» и «с» вместо «ш» (это придавало, например, довольно неожиданный оттенок его сообщению о том, что над нами пролетает «фишинг игл» — орлан-долгохвост). Я понял его так, что он собирается стоять на страже со слонами около засидки на самом виду, но ведь это вряд ли понравилось бы тигру. На мой взгляд, Долой вполне мог занять стоянку в слоновой траве метрах в пятидесяти от засидки. В конце концов он нехотя уступил моим настояниям.

Взяв камеру и маскировочную ткань, мы с Фредриком зашагали по липкой глине в поисках местечка посуше возле пруда. В это время в короткой траве за нашей подковой появились два носорога. Они шли по пятам друг за другом, и я понял, что мы наблюдаем романический эпизод в тяжелом весе. Мигом установив камеру, я поймал видоискателем любезную парочку, набросил на голову черную тряпку, как обычно, когда снимаю при ярком солнечном свете, чтобы лучше видеть тусклую картинку, и увековечил последовавший резвый танец. Носорожиху явно смущали знаки внимания остроносого кавалера, который норовил поддеть рогом складку в панцире позади «лифчика» предмета своей страсти. Она описала галопом несколько кругов, однако неуклюжая кадриль быстро утомила ее, и самка остановилась. Тогда ухажер сменил тактику: приняв неожиданное для носорогов мечтательное выражение, возложил свою голову весом около полутора центнеров на окорока прелестницы. Она продолжала стоять на месте, обессиленная танцем, и после некоторого времени «головного флирта», очевидно представляющего собой верх страстных ласк у носорогов, двухтонный самец поднялся на задние ноги, готовясь к спариванию. Четыре тонны романического счастья стояли на шести колоннах в позе, несомненно требующей значительного расхода энергии, если учесть, что спаривание продолжается до трех четвертей часа и даже больше.

Однако Ромео совсем забыл, что есть другие претенденты на благосклонность Джульетты. В самый разгар нежных объятий справа на сцену выступил мощный соперник. Любовник съехал вниз по той простой причине, что Джульетта сделала несколько шагов вперед, после чего оба застыли на месте, меж тем как соперник продолжал медленно приближаться. Наконец он остановился, вперив в Ромео испепеляющий взгляд вроде того, от которого один противник известного боксера Сонни Листона морально проиграл бой уже при взвешивании. Напряженная минута! И она стала еще напряженнее, когда я услышал громкий крик Фредрика:

— Берегись, Ян! Сзади!

Повернувшись, вижу мчащегося прямо на нас зверя, ловлю его видоискателем и понимаю, что наступил «момент истины».

Теперь-то я знаю во всех ужасных подробностях, чем это все могло кончиться, но нас и на этот раз выручил Долой. Он погнал вперед трубящего слона, и носорог остановился. В фильме видно, как могучие слоновьи окорока преграждают путь яростной атаке зверя. Носорог пятится, фыркает, брошенные рукой Долой камни поражают его панцирь, и зверь скрывается в травяных кулисах так же быстро, как возник.

Судя по всему, самка, которая брела по следу тигра через зеленые заросли, вышла на прогалину — и рассвирепела, увидев двух ненавистных людишек. Еще чуть-чуть, и мы подверглись бы расправе, предназначенной тигру. Если бы Долой и впрямь успел отойти на условленную точку, нам была бы крышка. В безлесной местности, при том что почва была испещрена глубокими носорожьими следами, стремительный разъяренный зверь непременно настиг бы нас.

Под надежной охраной двух слонов мы продолжали снимать пылкую троицу. Инцидент с атакующей носорожихой занял так мало времени и три тяжеловеса взвешивали обстановку так тщательно и осторожно, что практически ничего из главного действия не было нами упущено.

Медленно, с остановками, соперник подходил все ближе, и романтический спектакль Ромео и Джульетты стал до смешного похож на альковный фарс в мире мастодонтов. Глядя, как могучий конкурент берет на прицел стоящего чуть позади Джульетты незадачливого любовника, я невольно вспомнил реплику: «Джордж, у нас с ним только дружба!»

Полуминутная пауза — затем послышался громкий рев, и Ромео подвергся грозной атаке. Противники столкнулись росами, и начался захватывающий поединок. Они напирали, толкали друг друга мордой и рогом, соперник снова и снова бодал голову Ромео, стараясь пырнуть ее рогом, и шаг за шагом теснил его назад, пока тот не решил, что спектакль становится малоинтересным. Он попятился, издавая устрашающий рев, но соперник ответил таким же ревом; тогда Ромео повернул кругом и бросился наутек. В каком-нибудь метре за ним мчался победитель, держа, так сказать, шашку наголо. Преследуемый по пятам Ромео нырнул в травяные заросли, где рев и потасовка продолжались.

Я снимал почти безостановочно. Еще бы — на моих глазах разыгралась сцена, какую можно наблюдать далеко не каждый день. Ибо в сексуальной жизни этих толстяков бывают периоды долгой «засухи»: течка наступает у самок примерно раз в пять лет! Так что и в животном мире случаются довольно пресные браки…

Дело в том, что после спаривания развитие зародыша длится целых шестнадцать месяцев, и родившийся детеныш остается с матерью свыше трех лет, прежде чем родной дом становится ему тесен и он начинает самостоятельную жизнь. Лишь после этого самка вновь может быть поражена стрелой Амура.

В тот вечер наиболее сильный самец упорно топал за самкой по воде и посуху, покуда сердце ее не смягчилось. А вернее, носорожиха попросту устала ходить и остановилась. Снова я увидел уже знакомую картину: ухажер придавил тяжелой головой широкие задние окорока самки, дождался, пока она не замерла, и взгромоздился на нее, принимая позу для спаривания.

К сожалению, нам пришлось покинуть поле битвы, если можно так выразиться. Вечер в этих широтах наступает быстро, а с приходом темноты пребывание на просторах национального парка строго воспрещено. Носороги продолжали шуметь, то и дело сквозь травяную чащу проносились гоняющиеся друг за другом самцы, всячески стараясь доказать свое право числиться в списке достойных кавалеров и участников свадебного обряда, который представляет собой столь редкое событие, что до этого времени никем не был запечатлен на кинопленке.

На другое утро мы вновь прибыли на то же место, и нам посчастливилось застать двух самцов во время довольно вялого 15-го, простите, 115-го раунда на туманном ринге. Мы подобрались совсем близко, и я показал знаком, что хотел бы поснимать с земли. К моей радости, Долой, обладающий чуть ли не телепатическим даром толковать предельно загадочный «мир чувств» носорогов, отозвался утвердительным знаком. Я осторожно соскользнул со спины слона на землю, принял от Фредрика штатив и камеру и метров с десяти-двенадцати принялся снимать дуэлянтов. Никакие кинопоцелуи не сравнятся пылкостью и жаром с соприкосновением носов, в которое вложена сила нескольких тонн мышц. В перерывах следуют финты и выпады рогами, потом опять сталкиваются морды. На сей раз явно встретились равные соперники: они поочередно теснили друг друга, напоминая маневровые составы на Центральном вокзале Стокгольма.

Неожиданно замечаю справа от себя большой темный силуэт. Откуда-то неторопливо выплыл третий носорог и воззрился на мою камеру. Справляюсь жестами у Долой, можно ли мне оставаться на земле; он кивает, отлично понимая, что такие случаи повторяются не часто. Оцениваю обстановку. Вновь прибывший носорог стоит метрах в пятнадцати от меня, но я полагаюсь на Долой и на трубные голоса слонов, а потому опять ныряю под черное покрывало, и без помех снимаю тренировочный бой.

Во время нашего короткого пребывания в Казиранге нам сопутствовала сказочная удача, и, конечно, мы были чрезвычайно довольны полученным материалом. Совершив напоследок длинную вылазку, мы обследовали все участки, где накануне царила бурная носорожья активность, однако теперь нам встретились только усталые, а то и раненые звери, которые невозмутимо паслись среди травы. Ни один из них не обнаруживал желания наброситься на нас. Носороги явно настроились отдохнуть и подкормиться. Вся эта ватага буйных толстокожих словно превратилась в кротких овечек.

На другой день, уложив вещи и приготовившись к отъезду, мы услышали, что одного из сторожей только что доставили в небольшую больницу по соседству с национальным парком. Он был атакован носорогом, когда вместе с двумя своими товарищами поджигал жухлую слоновую траву — ежегодное мероприятие, призванное улучшить качество пастбищ. Стоя перед стеной трескучего, гудящего пламени, он слишком поздно заметил носорога.

Мы поспешили в больницу, чтобы поделиться антибиотиками и прочими медикаментами из нашей богатой дорожной аптечки. Санитар, ухаживающий за раненым, объяснил, что лекарств в больнице хватает, только проку от них мало. Сторож настолько искалечен, что не выживет. Перфорировано легкое, повреждено сердце, голова искусана так, что один глаз выскочил из орбиты. Пациент еще был в сознании, и каждый вдох его звучал хриплым стоном.

Бедняга! Моя радость, вызванная неслыханным везением в прошедшие дни, сменилась острым чувством вины, сознанием величайшей несправедливости перед лицом предельного невезения нашего собрата. Он умер днем позже. Никогда не забуду этот случай.

Канха — земля тигров

Чудесное утро в Национальном парке Канха. Солнце косыми лучами пронизывает напоминающие колером липовый цвет кроны цветущей сореи. Над ковром из ржаво-коричневых листьев высится колоннада четырех стволов. С десяток аксисов подбирают соцветия, которые щедрой рукой разбрасывают серебристо-серые лангуры, завтракающие на пышных ветвях.

Есть чем полюбоваться. Аксисы — «самые красивые олени в мире» — двигаются на диво грациозно, и узор их белых пятен замечательно гармонирует с темно- коричневым и бурым фоном. У двух самцов рога уже чистые после линьки, у других еще покрыты отсвечивающей бархатистой пленкой.

Внезапно сквозь безмятежный птичий хор с участием кричащей на четыре тона шпорцевой кукушки пробивается нарастающее гудение, и на сцене появляется туристский автобус, набитый голосистыми индийцами в ярких одеждах и включенными на предельную мощность транзисторами. Явление столь же неуместное и неожиданное, как витиеватая брань на симпозиуме епископов.

К сожалению, наша работа в Канхе не раз нарушалась подобными помехами, из-за которых часто, очень часто идеальная композиция кадра с участием всех «актеров» вдруг сменялась полным хаосом. Не счесть утраченных таким вот образом возможностей выявить экологический и этологический контекст (не говоря уже о том, как это отражалось на стоимости съемок). Для меня, десять лет работавшего в дождевых лесах Южной Америки, где обычно наибольшей людской помехой было мое собственное дыхание, годы в Индии и Шри-Ланке представляются сплошным чередованием природного покоя и человеческой какофонии. Посетителям национальных парков и других заповедных зон не мешало бы предварительно проходить надлежащую подготовку, как проходят ее желающие получить водительские права.

Канха расположен в штате Мадхья-Прадеш — стало быть, в центре Индии. Этот парк с «ядром» площадью 940 кв. км, которое ограждено от окружающих поселений буферной зоной еще в 1005 кв. км, пожалуй, важнейшая из заповедных зон, проводящих в рамках «Операции Тигр» меры по восстановлению животного мира, и его вполне можно называть тигровой землей. После того как наводняющий страну рогатый скот очистил эту территорию, ее животный мир обрел потенциал, позволяющий надеяться, что с годами будет достигнут былой расцвет. После начала операции в 1973 году популяция тигров возросла с 37 до примерно 60 особей — естественный и логический прирост, поскольку копытные, составляющие добычу тигра, размножаются приблизительно такими же темпами. Это касается практически всех видов — аксиса, замбара, барасинги, мунтжака, чаусинги, нильгау, гарны, гаура и дикой свиньи; думается, в ряду этих названий лишь последнее знакомо большинству шведов.

Жители Индии и Шри-Ланки, владеющие английским языком, оленя Axis axis обычно называют spotted deer (пятнистый олень). В шведских зоопарках этот олень высотой около 90 см именуется аксисом, что не совсем верно, поскольку род Axis представлен еще одним видом, свиным оленем Axis porcinus: высота его тела около 60 см, шерсть коричневая без каких-либо пятен. В травяных джунглях носорогов Казиранги мы видели, как свиной олень снует между стеблями, пригибаясь к земле. Эта поза — несомненно, самая целесообразная в непролазной чаше — напоминает поведение испуганного кабана, когда он, вот также наклоняя голову, стремглав скрывается в кустах.

Приземистый свиной олень мало чем напоминает своего величавого родича, который, как уже говорилось, слывет самым красивым оленем в мире. Со своими изящно отогнутыми назад рогами (у взрослого самца каждый рог достигает метра в длину) и пятнистым узором на светлом или темном коричневом фоне с переходом в почти серую полосу вдоль хребта аксис просто восхитителен, особенно в лесу, когда нежную зелень пронизывают снопы солнечных лучей. Каждый день мы наблюдали множество стад, подчас с огромной скоростью бежавших по излюбленным тропам. Среди оленей аксис занимает по численности первое место в Канхе.

Сейчас в глубине пейзажа с пятнистыми аксисами показалась группа барасинг — мощных высоких оленей с бурой шерстью и ветвистыми рогами. «Барасинга» означает «двенадцатиконечный»; у некоторых особей рога и впрямь насчитывают столько отростков, но обычно их меньше, в отдельных случаях — больше. Неся свои короны, словно роскошные канделябры, барасинги выходят на передний план, являя собой воплощение гордой осознанной силы. Каждый олень превосходно знает свое место в иерархии — опыт учит его определять еще до возможного поединка, на чьей стороне преимущество. Какова длина рогов, таков и статус; наиболее импозантный с виду олень и на деле номер один, даже в представлении соперников.

Впрочем, сказанное о соперниках не следует понимать слишком буквально. В сплоченном стаде барасинг, появившемся на сцене, никто не проявляет агрессивных намерений. Правда, когда вся компания останавливается перед сухой лужайкой, один из них, вызывающе вскинув рога, опускает голову, приглашая другого померяться силами. Вызов принимается без особого энтузиазма, и противники легонько сталкиваются рогами, проявляя при этом не больше враждебности, чем два приятеля, которые проверяют, кому удастся положить руку другого. Потолкались немного взад-вперед, и вот уже первый олень получил ожидаемый и желаемый ответ: противник отходит в сторону и принимается щипать короткую жесткую траву, признавая тем самым незначительность своего ранга. Процедура окончена, победитель вскидывает голову косо вверх в знак того, что сознает свое превосходство. Ни дать ни взять — Мохаммед Али до и после боя на ринге… И вот уже вся группа, состоящая из одних самцов, удаляется, мирно жуя травинки. «Мужские клубы» здесь обычны не только у барасинг и аксисов, но и у антилоп гарна и нильгау. Самки ходят особо с годовалыми отпрысками, хотя изредка можно видеть и смешанные стада. Время гона у барасинг давно миновало, оно приходится на декабрь — январь. Тогда поединки носят куда более острый характер, и «мужские клубы» распадаются. За всем этим стоит достаточно сложный комплекс поведения; я заснял его позднее и еще вернусь к этой теме.

Странно наблюдать, как пристрастны барасинги к сухой траве. Система потребления травы, кустарниковой и древесной зелени, достигшая наивысшего развития в африканской саванне, в меньшем масштабе существует и в Канхе. У аксисов своя диета, о ней я еще скажу, а барасинги — чистые травоеды. Вот и теперь — «подстригли» траву и проследовали дальше. Оставшуюся «щетину» щиплет маленькая группа гарн. Пять светло-коричневых самок и темный взрослый самец — бледное напоминание о былых огромных стадах этой антилопы. Не так уж давно луга наводняли тысячи грациозных скакунов — излюбленная добыча неумных «спортсменов», которые мнили, что умножают свой престиж, стреляя из новейшего оружия по движущимся живым мишеням, и чувствовали при этом не больше сострадания и ответственности, чем при стрельбе по тарелкам в увеселительном парке…

Исстари на гарну охотились также с прирученными гепардами, которых держали многие махараджи. По некоторым данным, в XVI веке «свора» царя Акбара будто бы насчитывала тысячу (!) гепардов. Порой гепарда (он же «охотничий леопард») называют самым быстрым млекопитающим. Однако, по мнению других, маленькая антилопа с штопорообразными рогами бегает еще быстрее. Да и как может быть иначе: здоровая, крепкая гарна попросту обязана превосходить хищника быстротой, чтобы не перевелся весь вид. Принцип, по которому особи, не отвечающие «стандарту», выбраковываются, разумеется, действует и здесь.

В наше время гарны стали редкостью там, где в начале века их видели тысячами, а азиатский гепард и вовсе истреблен. Некий «спортсмен» застрелил три последние особи, трех самцов, в 1948 году…

Между понятиями «редкий» и «редко наблюдаемый» есть разница. Немногочисленных уцелевших гарн совсем не трудно высмотреть на лугах Канхи. Зато редко увидишь далеко не редких мунтжака и чаусингу. Они чрезвычайно пугливы и укрываются — мунтжак в лесной чаще, чаусинга в кустарниковой саванне.

Приземистого мунтжака англичане называют «лающий олень»; когда в лесу бродит леопард или тигр, нередко можно услышать низкий лающий сигнал тревоги. Аксис в таких же ситуациях кричит тонким дискантом, но дальше всех разносится отрывистый громкий звук, издаваемый замбаром и напоминающий старинные клаксоны.

Чаусинга — подлинный уникум: у нее четыре коротких рога! Эта нервная, беспокойная антилопа очень пуглива; хорошо если покажется вам на несколько секунд. Стоит ей заметить наблюдателя, как она вприпрыжку устремляется в надежное укрытие.

Помимо «малышей» — гарны и чаусинги высотой от силы 80 и 65 см — в Канхе водится еще одна антилопа, самая крупная среди индийских видов. Самец нильгау достигает в высоту полутора метров. У нильгау, как и у чаусинги, рога особой конструкции, не с кольцами, как у других антилоп, а с неким подобием киля спереди. В Канхе я встретил их всего два раза, зато, попав позднее на север Индии, каждый день видел нильгау в заповедниках Рантхамбхор и Сар иска. Там же можно увидеть едва ли не самое грациозное из всех четвероногих Индии — быструю, безупречно сложенную маленькую газель Беннета с красиво отогнутыми назад рогами.

В число копытных, составляющих добычу тигра, входит и тяжеловес гаур (он же «индийский бизон»). Вес взрослого самца может превышать 900 кг! Тигр редко нападает на этакую гору мышц, зато не прочь ухватить теленка. Гауры бродят преимущественно в густых зарослях на возвышенностях вокруг лугов Канхи.

В кратком обзоре животных, коими кормится тигр, назовем еще диких свиней. Они часто ходят стадами до полусотни голов и представляют собой отнюдь не легкую добычу даже для сильного тигра. Вес крупного кабана нередко превышает 200 кг, и своими кривыми клыками этот грозный зверь вполне способен распороть брюхо тигру или леопарду. Полосатые молочные поросята, пожалуй, самое лакомое блюдо в разнообразном тигрином меню, но основной продукт питания тигра — тысячные стада аксисов. В Канхе насчитывается около 15 тысяч этих оленей. На втором месте — замбары. Их всего 1400, и разницу можно объяснить тем, что аксисы лучше приспособились к среде, причем я постепенно пришел к выводу, что немалую рель тут играет симбиоз с лангурами — серыми чернолицыми длиннохвостыми обезьянами, которых обычно сопровождают на земле стада аксисов.

Под симбиозом мы понимаем сосуществование двух видов, извлекающих обоюдную пользу из «взаимопомощи». Важность такого сотрудничества хорошо понимаешь, испытав на себе индийское «лето», пору с апреля по июнь, когда жара достигает 40–45 и вся растительность на раскаленной почве стравливается животными или выжигается немилосердным солнцем. Но кроны сореи продолжают зеленеть, и лангуры поедают сочную листву. Да что там лето — уже «весной», в быстротечный промежуток между холодным временем года (декабрь — середина февраля) и «летом», чья кульминация приходится на конец мая, плоды земли идут на убыль. С началом цветения стройной тонкоствольной сореи высоко над землей в изобилии появляется недосягаемый для оленей лакомый «салат». Обезьяны пируют вовсю и, подобно своим близким родственникам, к числу которых явно принадлежим и мы, разбрасывают кругом остатки расточительной рукой. Когда человек засоряет леса и луга, это вряд ли идет на благо нашим соседям в животном мире, а вот разборчивое отношение лангуров к щедрым дарам природы ведет к тому, что полуобъеденные соцветия перемежающимся потоком сыплются на землю, где толкаются аксисы, спеша схватить нежный светло-зеленый деликатес. Кроме аксисов разве что их самый крупный родич — замбар, достигающий более 300 кг веса и полутора метров высоты, иногда извлекает выгоду из расточительного отношения лангуров к еде. Зато для аксиса (максимальный вес около 80 кг) зеленая манна небесная чрезвычайно важна. Я давно подозревал, что именно эта диета — причина многочисленности аксисов. И действительно, в последнее время установлено: там, где лангуры истреблены, исчезают и аксисы. Так что речь идет 6 весьма существенной зависимости от серых обезьян, которых принято считать никчемными, а то и вредными животными.

Важную роль для оленей обезьяны играют еще и потому, что «высокое положение» позволяет им заблаговременно увидеть приближающегося хищника. Заметив тигра, леопарда или стаю красных волков, лангуры поднимают страшный шум; резкие лающие звуки чередуются с прыжками для непрерывного надзора за врагом. А глаза, плод эволюции, которой и человек обязан своим зрением, у них превосходные. Трехмерное зрительное восприятие развито у обезьян куда лучше, чем у оленей; к тому же они в отличие не только от оленя, но вообще от всех четвероногих млекопитающих обладают цветовым зрением.

Цветовое зрение в животном мире — предмет настолько интересный (и малоизвестный широким кругам), что я позволю себе небольшое отступление.

Не странно ли, что человек и его родичи, обитающие на деревьях, различают цвета, тогда как экспериментами и физиологическими исследованиями установлено, что прочие млекопитающие лишены такой способности? У них нет чувствительных к цвету кол бочковых клеток, так что, образно говоря, камеры этих млекопитающих заряжены черно-белой пленкой, между тем как приматы приобрели способность пользоваться цветной пленкой. Вернее, сохранили эту способность, ведь цветовое зрение присуще очень многим позвоночным и не только им; а о животных, не различающих цвета, можно сказать, что они специализированы в более высокой степени, чем мы… Я что-то не встречал объяснения этого феномена в специальной литературе, хотя лично мне тут все ясно.

Когда млекопитающие «выбирали» направление эволюции, перед ними открывались два основных пути, позволяющие успешно конкурировать с холоднокровными родичами — рептилиями, из среды которых они вышли, став древолазами и ночными животными.

В отличие от рептилий они сохраняли тепло, и некоторые млекопитающие, наделенные приятной «рабочей» температурой 37–38, приступили к поискам корма ночью, когда их родичи, отставшие в своем развитии, должны были отдыхать. (Обратите внимание: среди рептилий только некоторые змеи и гекконы, относительные «новички» в мире пресмыкающихся, активны после прихода темноты. Из числа змей это прежде всего те, у которых есть орган, восприимчивый к теплу, этакий инфрасветовой прибор, позволяющий выслеживать теплокровных животных в холодной ночи. Таковы питоны и удавы с терморецепторами на верхнегубных щитках, а также ямкоголовые змеи, в том числе гремучник, бушмейстер, куфия, с термолокатором в виде ямок по бокам морды, воспринимающих незримое инфраизлучение.)

Чтобы лучше видеть ночью, первые млекопитающие вынуждены были избрать такой курс эволюции, который благоприятствовал светочувствительным палочковым клеткам. Соединяясь и уплотняясь, эти клетки суммировали свою мощность и образовали сверхчувствительные фоторецепторы. Для утративших свою роль колбочек не оставалось места в сетчатке, они атрофировались и исчезли. Полностью атрофированный орган не восстанавливается, таков генетический закон, а потому эти млекопитающие остались дальтониками, когда со временем сменили ночной образ жизни на дневной; это относится ко всем четвероногим в африканской саванне и на солнечных лугах Индии, хотя кругом предостаточно и света, и красок. Как тигр, так и копытные, составляющие его добычу, — олени, антилопы и прочие — совсем не различают цветов. Вроде бы странно, однако для изложенной гипотезы вполне логично, что у тигра красочный камуфляж — черные полосы на золотисто-коричневом фоне, тогда как у зебры, вероятно эволюционировавшей в сходной среде с высокими травами, фон почти чисто-белый. В самом деле, для черно-белой пленки — или для льва-дальтоника — зебра среди высокой коричневой травы невидима, а белый тигр с черными полосами был бы тотчас обнаружен обезьяной, наделенной цветовым зрением! Лишенный цветового восприятия, аксис, разумеется, тоже не различит в траве тигра, будь то белого или оранжевого, но тут приходит на помощь партнер по симбиозу — лангур. Завидев хищника, обезьяны поднимают тревогу; по их крикам олени тотчас узнают о приближающейся опасности. Белого тигра заметить легче, а ласкающая глаз оранжевая окраска гармонирует с окружающей средой» и эволюция, как всегда, поощряет наиболее эффективный вариант.

Вообще-то «белые» тигры есть — не альбиносы, совсем лишенные пигмента, а формы с черными полосами на белом фоне. Природа в своей непрерывно действующей лаборатории отбора испытывает все варианты, и в ту пору, когда тигры еще были многочисленны, белых особей наблюдали во всех уголках Индии, а также. в Бирме. Пятнадцать белых тигров было застрелено (разумеется!) в Бихаре. Сегодня в диком состоянии сохранилось очень мало таких тигров, если они вообще есть. Все известные теперь особи живут в зоопарках и представляют собой потомство одного отца — отловленного в 1951 году махараджей Ревы и ставшего родоначальником этой ветви.

Я подумал сейчас… Может быть, в прошлом именно белый вариант был шире распространен на степных просторах, где среди выгоревшей травы такой наряд служил более надежным камуфляжем, тогда как в джунглях, где обитают наделенные цветовым зрением обезьяны, под черные полосы предпочтительнее желто- коричневый фон? Какая из форм первичная? Вопрос, заслуживающий обсуждения. В степях обезьяны не водятся, там белая разновидность вполне могла быть доминирующей или исходной. В таком случае немногочисленные белые тигры, наблюдавшиеся в разных районах Индии, возможно, представляют собой не первые опытные образцы природы, а остатки почти законченной эпохи в эволюции тигров, реминисценции некоего генетического прошлого. Право же, это более вероятно, чем появление мутаций сразу в нескольких местах…

Итак, лангуры помогают оленям кормом и охраной. А чем платят олени? Пожалуй, тем, что исключительно развитое обоняние часто позволяет им обнаружить надежно закамуфлированного тигра или леопарда. Сотрудничество в караульной службе против общего врага весьма эффективно и обеспечивает обеим сторонам более надежное существование, в то же время затрудняя жизнь хищникам.

Однако продолжим мысль о цветовом зрении. Почему лангуры обладают им? Да просто потому, что приматам, ведущим дневной образ жизни, не было надобности расставаться с цветовым восприятием, которое, кстати, очень сильно развито также у современных пресмыкающихся и птиц. Понятно, что обезьянам при поиске пищи важно определять на расстоянии, есть ли смысл перебираться на другое дерево за плодами или цветками, чья окраска часто служит сигналом съедобности. Не было причин для редукции, вот цветовое зрение и сопровождало эволюцию от первых древесных приматов до полуобезьян, обезьян и человекообразных; оттого и мы, венец творения — а иначе говоря, последний по времени побег на обезьяньей ветви, — сохранили способность различать цвета.

Да, вот какая сложная история кроется порой за тем, что мы видим. Любуясь природной картиной — олени, освещенные встречными лучами солнца, нежная зелень соцветий, плавно опускающихся на коричневый ковер листвы, — я спрашиваю себя: а нужно ли столько знать — или достаточно ощущать, воспринимать окружающий тебя мир… Наслаждается ли скрипач исполняемой вещью больше, чем те, кто его слушают?

Одно несомненно — в наш век быстрого разрушения природы мы обязаны познавать суть, иначе скоро нечем будет наслаждаться…

В киноповествованиях о тигре, как правило, совершенно обойдено или же походя упомянуто то, что составляет основу его существования, — среда и добыча. Предприимчивые продюсеры в Нью-Йорке и Лондоне знают, что публика, на которую рассчитаны рекламные компании спонсоров, предпочитают видеть могучего убийцу, ей плевать на соседствующую с ним мелкоту. Это экологически неверно, и я с самого начала задался целью показать всю «пищевую пирамиду», а не только «короля джунглей», представляющего собой орудие эволюции для контроля избыточности различных видов или, если хотите, приемный пункт эволюционного мусора.

Тигр хитер — перехитри тигра!

Тигр был главным персонажем фильма, который мы намеревались снять в Канхе, но каким же трудным для съемок оказался этот актер!

Конечно, я предвидел, что без трудностей в таком деле не обойдется. Тигр ведет ночной образ жизни, отдыхая днем; лишь когда свет настолько слаб, что работать с пленкой нормальной чувствительности нельзя, вы можете увидеть тигра, начинающего ночной обход. Исключение составляют в меру жаркие дни, когда тигр любит понежиться в объятиях теплой воды. Однако в Канхе предостаточно прудов и речушек, а потому на успешную съемку из засидки можно рассчитывать лишь после того, как большинство водоемов высохнет, но при этом царит такой жестокий зной с температурами до 45 и больше, что тигры днем предпочитают вовсе не двигаться!

Фотографировать чисто технически было не сложно; как раз в Канхе сделано большинство фотоснимков диких тигров. Дело в том, что в парке издавна заведено подкармливать тигров, предлагая им живую добычу. Насытившись, зверь, по тигриному обычаю, лениво возлежит около добычи, чтобы не подпускать к ней грифов, шакалов и прочих тунеядцев. Фотолюбителям и полчищам туристов предоставляется возможность приблизиться почти вплотную к тигру верхом на слоне и сделать снимки при утреннем освещении. Таким же способом с не очень-то устойчивой спины слона снят один телефильм. Оператор не мог воспользоваться штативом, а потому прибег к методу, известному под названием «лупы времени», когда число кадров, экспонированных за одну секунду, в несколько раз превышает нормальное — скажем, 100 вместо принятых для телефильмов 25. В итоге тигры на экране двигаются в четыре раза медленнее, чем в жизни, производя весьма далекое от истины лунатическое впечатление. Я никогда не пользуюсь этим приемом — зачем без нужды отступать от той самой естественности, которую я стремлюсь показать.

Привязывать буйвола для приманки, чтобы тигр рано или поздно обнаружил его и зарезал под покровом темноты, — этот прием использовался в разных случаях. Махараджи — и конечно же «спортсмены» — добыли немало трофеев, стреляя с гарантирующей полную безопасность платформы на дереве по соседству с приманкой; им помогал служитель, который освещал фонарем тигра в момент его расправы с буйволом или уже во время трапезы.

Когда Джордж Шаллер в 1963 году приступил к обширным исследованиям животного мира Канхи, он предполагал сосредоточиться на оленях, прежде всего на аксисах, однако в ходе напряженной двадцатимесячной работы ему пришлось основательно заниматься тиграми. В частности, он внимательно проследил, как тигр убивает свою добычу, и приводимые в его книге «Олень и тигр» записи содержат такие жуткие подробности, что чувствительным людям лучше не читать. На буйволов, привязанных к кольям цепью, чтобы хищник не уволок их в другое место, выходили разные тигры, но главным объектом наблюдений была группа из самки с тигрятами-подростками. Это исследование длилось до тех пор, пока детеныши не начали охотиться самостоятельно и семья распалась.

Тигрица душила буйвола, сжимая его горло зубами. Когда тигрята выросли настолько, что сами стали атаковать добычу, Шаллер увидел кровавое зрелище: не овладев еще техникой убийства, они набрасывались на буйвола с разных сторон и даже принимались пожирать его до того, как он был убит!

Прибыв в Канху, мы познакомились с местным руководителем «Операции Тигр», X. С. Панваром — приветливым и симпатичным человеком, великолепно знающим повадки тигров. Зная, что в парке по-прежнему привязывают в определенных местах буйволов для приманки тигров, я выразил свое удивление этим фактом и упомянул о записках Шаллера. В ответ Панвар поделился своими собственными наблюдениями, существенно отличающимися от того, что пишет Шаллер. Заодно он отметил, что метод, которым пользовался Шаллер, заведомо искажал результат исследования. Цепь на шее буйвола не позволяла тигру применять обычный, естественный способ охоты, куда более действенный и оперативный, чем описанный Шаллером.

Следует подчеркнуть, что Шаллер проделал в Канхе фантастическую работу и почти во всех случаях его наблюдения складываются в совершенно правильную картину местной экологии. Мало кому из исследователей удавалось так основательно и верно зафиксировать малейшие подробности поведения различных видов и прекрасно обобщить материал. Вот только наблюдения над тигром, к сожалению, вряд ли могли дать верное представление о приемах нормальной охоты взрослого зверя на животное, не стесненное в своих движениях и без «защищающей» шею цепи.

Каилаш Санкхала, много лет изучающий тигра на воле и в неволе и первым возглавивший «Операцию Тигр», описал в книге «Тигр!» (1978) технику убоя, опираясь на 160 полевых наблюдений, когда речь шла о диких животных, и на 100 с лишним опытов с привязанными буйволами. В большинстве случаев тигр стремится схватить жертву своими длинными клыками у самого основания черепа; тогда от перелома верхней части позвоночного столба, в частности первого шейного позвонка, смерть наступает почти мгновенно.

Смерть в дикой природе редко бывает безболезненной или «милосердной». Здесь налицо все варианты — от молниеносной атаки до неловкой возни плотоядных детенышей, еще не усвоивших правильных приемов. Кто своевременно не научится убивать, погибнет от голода; к тому же неудачное начало атаки чревато тем, что атакуемое животное успеет искалечить молодого хищника и тот вскоре околеет. Буйвол — могучий противник; рога этого тяжеловеса способны нанести смертельные раны. Но когда взрослый тигр со всей силы бросается на добычу и валит ее на землю, схватив за шею, ему, как правило, достаточно просто не разжимать челюстей. При падении у жертвы ломается верхняя часть позвоночника и смерть наступает почти сразу. Только в тех случаях, когда жертва намного крупнее тигра, он душит ее.

Все же действующий в Канхе обычай привязывать буйволов показался мне неэтичным. Как я уже говорил, утром к месту убоя привозят туристов, поскольку тигр часто остается стеречь добычу. Однако Панвар постарался объяснить и в какой-то мере оправдать эту тактику. Сказал, что она позволяет сохранить ценные виды диких животных, в частности так удалось спасти барасингу, которому грозило полное истребление!

Барасинга, обитающий в Канхе, — родич барасинги, встречающегося в Казиранге и северных областях Индии, но здешний подвид приспособлен к жизни в более сухой местности. У северного подвида — Cervus duvauceli duvauceli — копыта широко раздвигаются, обеспечивая лучшую опору в болотистых районах, тогда как у Cervus duvauceli branderi копыта плотнее и компактнее, они лучше приспособлены для твердого грунта. Этот подвид был постепенно вытеснен из мест обитания в Центральной Индии, и единственно уцелевшая популяция — та, что обитает в Канхе. Это красивый крупный олень; рога у него куда роскошнее, чем у более приземистого подвида в болотистых местностях Ассама. Барасинги в Канхе производили отрадное впечатление; тем удивительнее и печальнее, что барасинга Брандера, если верить цифрам Шаллера, доживал последние дни. Начиная свои исследования в Канхе, Шаллер насчитал 82 особи. Годом позже он писал, что из них тигры убили 39. За один год погибла почти половина популяции! Верный строго научному подходу Шаллер сообщает, в частности, на какое расстояние тигры уносили различные части добычи.

По словам же Панвара, именно опыты Шаллера с тиграми и домашними буйволами создали опаснейшую ситуацию для немногочисленной популяции барасинг. Когда Шаллер в мае 1965 года прекратил свои эксперименты, в районе мест кормления насчитывалось по меньшей мере две тигрицы, одна — с одним тигренком, другая — с четырьмя, причем все детеныши благополучно выросли (что вряд ли было бы возможно без щедрого подкармливания, организованного Шаллером). Если добавить единственного, как считал Шаллер, на данной территории взрослого самца, в районе обитания барасинг находилось восемь здоровых тигров! Зависимость от травостоя достаточно прочно привязывала оленей к не столь уж обширным кормовым угодьям в центре Канхи, а потому с наступлением темноты им не было спасения от искусственно привлеченных в эти места хищников. Считается, что взрослый тигр в диком состоянии потребляет в год более двух тонн мяса… Давление было чересчур велико, и все говорило за то, что барасинги обречены.

После отъезда Шаллера даже рассматривалась возможность отстрела тигров! Как ни плохо это вязалось с усилиями по их охране…

Возглавив в Канхе мероприятия, предусмотренные «Операцией Тигр», Панвар первым делом принял решение, подкупающее своей очевидностью: он стал подкармливать тигров в двух различных точках за пределами оленьей территории. И добился желаемого — барасинги наконец-то обрели покой. Возрождение популяции пошло так быстро, что впору говорить о чуде: ныне она насчитывает свыше 300 особей, тогда как после Шаллера их оставалось около четырех десятков.

Если тигров по сей день подкармливают, то прежде всего затем, чтобы численность барасинг достигла цифры, обеспечивающей выживание подвида. Заодно другим оленям и не только им — всем диким копытным, составляющим добычу тигра, — представилась возможность обрести оптимальную и желаемую для данной местности численность. Поскольку Индия кишит тощими буйволами, а поголовье диких животных чудовищно сократилось под воздействием человека, вполне оправданно стремление помочь выжить тигру и копытным, тогда как чрезмерная численность буйволов непременно должна быть сокращена. Кстати, сегодня на корм идут буйволы, которые по своему физическому состоянию уже обречены. Они продаются дешево на аукционах; некоторые околевают еще по пути в Канху. И все же многие считают варварским такой метод, когда приносится в жертву «невинное» животное. Стоит, однако, учитывать, что каждый трехсоткилограммовый буйвол, достающийся тиграм, спасает жизнь по меньшей мере двум барасингам, Или четырем аксисам… Санкхала в своей книге подсчитал, что годичная норма одного тигра — около 70 аксисов. Это предполагает наличие минимум 350 плодовитых особей, иначе популяция постепенно сойдет на нет. Выходит, для шести десятков тигров Канхи нужна популяция, насчитывающая 21 тысячу аксисов или 4—1168 соответствующее количество особей других видов. До этого еще очень далеко… В 1978 году учет численности аксисов дал цифру 15 тысяч.

Что до психического стресса, который нам с нашим богатым воображением, возможно, представляется чрезмерным, то заметки Шаллера показывают, что привязанные копытные ему не подвержены. Описанный им буйвол спокойно жевал свою жвачку, весьма довольный тучным пастбищем и тем, что избавлен от повседневного труда в ярме. Его мозгу чужды какие-либо мысли о надвигающейся опасности, пока она не проявилась реально, а переход на тот свет при быстрой атаке тигра, наверное, совершается намного легче, чем когда в других районах мира загоняют стадо коров на бойню, где вся обстановка необычна для жертв и где пахнет кровью и смертью. Шаллер рассказывает, как привязанный буйвол, на которого набросилась тигрица с почти взрослыми тигрятами, отбился от них рогами и, хотя ему крепко досталось от когтей неопытных юнцов, спокойно продолжал пастись все утро, окруженный своими врагами.

Каждый день из деревни Канха под вечер выходит старик, ведя тощего буйвола к месту его заклания; одновременно к второй точке ведут другого буйвола. Чаще всего буйволы утром возвращаются в деревню, не дождавшись исполнения смертного приговора. Было бы неверно думать, будто тигры Канхи всецело зависят от привязанных буйволов. К тому же такая зависимость вредно сказалась бы прежде всего на молодых хищниках, мешая им приобрести навыки активной охоты. Подкармливая тигров, Панвар обеспечивает им возможность выжить, когда сами они не в состоянии прокормиться охотой. Беременной, отяжелевшей тигрице приходится довольно трудно перед родами; что до тигрят, то в нормальных условиях из всего помета только один или два достигают зрелого возраста. Так что подкармливание укрепляет тигриную популяцию и ослабляет давление на диких копытных. Конечно, тигры убивают и аксисов, и других копытных, однако я уверен, что жертвами в основном оказываются больные или травмированные особи. Как-то раз я приметил в стаде аксисов сильно хромающего оленя. Видел я его и на другой день, но потом он исчез. В суровой игре действует правило, по которому выживают только физически крепкие особи. Часто больное животное само отделяется от стада; на Шри-Ланке я наблюдал, как леопард под вечер издали взял на примету отбившегося оленя и с наступлением сумерек зарезал его.

Мы снимали, так сказать, фон, на котором развертывается тигриное бытие, — взаимопомощь лангуров и сказочно красивых аксисов, статных барасинг, стройных гари, обихаживающих свой гарем, маленькие группы гауров на косогорах и прочую живность. Вот только сами тигры заставляли себя ждать…

Шаллеру удалось пронаблюдать за тигрицей с тигрятами с того времени, когда мать впервые начала брать детенышей в свои вылазки, и до той поры, когда тигрята стали почти самостоятельными. Какая прекрасная возможность подробно запечатлеть на документальных кадрах социальное поведение тигра осталась неиспользованной! Как бы вы ни полагались на свое восприятие той или иной ситуации и способность описать ее словами, ничто не сравнится с документальностью хорошо снятого звукового фильма. Такие ленты — инструмент точного научного исследования; ведь каждая деталь может изучаться различными специалистами после того, как миновала данная ситуация и давно уже нет на свете ни отснятых животных, ни самого оператора.

К сожалению, мы попали в Канху в не столь благоприятное время. Правда, в районе, где происходит кормление, была одна тигрица, но без маленьких тигрят. Сопровождавший ее детеныш — юная самочка — достиг уже двухлетнего возраста, когда зависимость от матери кончается. Вместе они совершали большие переходы и лишь изредка приближались к центральному району Канхи, где находились кормовые угодья барасинг, защищенные буферной зоной с привязанными буйволами. На другой «кормопункт» наведывался за подношением очень крупный самец, но это случалось редко.

Каждое утро три махоута выезжают в парк верхом на слонах, предназначенных для туристов. От них мы однажды услышали, что тигрица со взрослой дочерью зарезала буйвола и стережет добычу. Отправившись туда на слоне, мы увидели среди густой травы растерзанную тушу. Как обычно, зверь уволок ее довольно далеко от места убоя. «Служители похоронного бюро» — грифы уже явились, однако они сидели на деревьях, а не на туше, из чего следовало, что тигры находятся поблизости, иначе вся стая, числом до полусотни белоспинных птиц, была бы занята трапезой. Грифы способны моментально очистить от мяса скелет крупного буйвола. (Санкхала засек на часах продолжительность одного такого скоростного завтрака: 32 грифа управились с частично съеденным замбаром за десять минут.)

Невысокая трава поразительно хорошо камуфлировала тигров. Не менее десяти минут понадобилось опытному махоуту, чтобы высмотреть младшую самку, двухлетку, которая залегла в нескольких метрах от добычи. Черные полосы совершенно сливались с тенями от стеблей. Мы едва не наткнулись на юную тигрицу, прежде чем заметили ее. Но мамаша куда-то исчезла. Махоут направлял нашего слона то в одну, то в другую сторону; он был явно растерян.

Высмотрев в траве канаву — русло пересохшего ручья глубиной чуть больше метра, — махоут решил спуститься в нее, чтобы продолжить поиски на другом участке луга. Слон не очень охотно подчинился команде. Я подумал, что наш тяжеловес боится опрокинуться на крутом уступе, но оказалось, что дело не в этом. В ту самую минуту, когда слон неуклюже спустил передние ноги в русло, по нашим барабанным перепонкам неожиданно ударил громкий рев. Менее полутора метров отделяло наши болтающиеся ноги от зверя, ревевшего что было сил.

К счастью, тигрица набила брюхо мясом, и ей было не до прыжков, иначе пришлось бы нам худо, учитывая не совсем обычную позу слона и седоков.

Сидя на слоне, толкового фильма не снимешь, но спускаться на землю было строго-настрого запрещено. Трудно представить себе более неустойчивую опору, чем слоновья спина, а снять еще одну версию методом «лупа времени» меня не манило. Еще важнее было то, что мне хотелось наблюдать животных в естественной обстановке, без помех извне, но какая уж тут непринужденность в поведении, если поблизости топает слон. Поэтому я попросил Панвара, чтобы он разрешил нам соорудить поблизости платформу на дереве и поснимать с нее. К моему удивлению, Панвар наотрез отказался брать на себя такую ответственность. И он объяснил — почему.

Руководитель «Операции Тигр» Санкхала еще раньше задумал воспользоваться бесстрашием этой тигрицы и сфотографировать ее с тигрятами (тогда их было два). Несмотря на предупреждения Панвара, он перебрался со слона на толстый сук дерева возле зарезанного тигрицей буйвола. Превосходное утреннее освещение сулило ему уникальные кадры.

Тигрица скоро вернулась к добыче, однако вид человека на дереве над тушей, к которой она собиралась вести детенышей, привел ее в ярость. С ужасающим ревом она бросилась на дерево и поднялась довольно высоко, цепляясь когтями за ствол, тогда как Санкхала не решался лезть вверх, не надеясь на прочность ветвей. Восемь часов длилась осада, и тигрица, как пишет Санкхала в своей книге, явно «жаждала крови». Снова и снова шла она в атаку, и, когда Панвар явился на слоне, чтобы снять его с дерева, не больше метра, по словам Панвара, отделяло тигрицу от ног Санкалы.

Тигры, утратившие страх перед человеком, опасны тем, что относятся к нему без всякого почтения и легко становятся людоедами. Если учесть соотношение сил, остается лишь удивляться сравнительно малому числу жертв. Самки весят в среднем около 130 кг (рекорд — 160 кг), самец достигает 250 кг, так что средний вес тигров — около 190 кг. В Канхе с начала «Операции Тигр» только один тигр стал убийцей. У него были серьезные повреждения, и он начал резать скот на окраине Канхи, а когда его попробовали изгнать оттуда, он убил четверых местных жителей. В конце концов убийца погиб от собственных повреждений, и выяснилось, что у него пулями перебито четыре ребра. Видимо, раненый зверь воспринял попытки отогнать его за новые атаки; тогда его реакцию можно понять. Вообще же в прямохождении человека и высоком расположении глаз есть что-то, внушающее почтение крупным кошкам. Я сам убеждался в этом не раз. На нашей стороне преимущество, обусловленное важным поведенческим фактором, который, кстати, определяет доминантность и во взаимоотношениях между людьми.

Я отлично понимал опасения Панвара, ведь он отвечал за все происходящее в национальном парке, а значит, и за нас. В конце концов мне все же удалось добиться разрешения соорудить платформу вблизи предполагаемых маршрутов тигрицы при условии, что мы воспользуемся платформой лишь после того, как зверь к ней привыкнет.

Каждый день мы колесили по парку на джипе, и нам представлялись отличные возможности снимать вое что угодно — кроме тигра. Мы даже видели красных волков. Четверка этих редких и редко наблюдаемых зверей внезапно предстала нашим глазам. Они бежали бодрой трусцой и выглядели очень симпатично, уголки губ были изогнуты в улыбке, как у веселого пса. Однако их появление вызвало великий переполох, лангуры подняли страшный шум, неотрывно глядя на квартет, который стремительно бежал по крупным, громко шуршащим листьям сореи, и представители оленьих быстрыми ручьями растеклись по лесистым склонам, прорываясь сквозь шелестящий кустарник. Обширное пространство на пути волков совершенно опустело. Еще бы: красные волки — грозные охотники. Легкой трусцой они преследуют облюбованную добычу, доводя ее до изнеможения, причем умелая тактика обычно приводит к тому, что жертва оказывается окруженной со всех сторон этими маленькими, но сообразительными хищниками. (Вес красного волка не превышает 20 кг.)

А вот тигры, как уже говорилось, ни разу не встречались нам во время наших вылазок на джипе. Конечно, тигру не очень-то интересно быть предметом любования шумных туристов, и он сторонится дороги, по которой едет машина. Но вообще-то тигры ходят как раз по дорогам. Причин для этого много. Прежде всего, дороги свободны от шуршащих листьев, устилающих лесную почву и затрудняющих хищнику бесшумное продвижение, хотя с этой задачей он при желании вполне может справиться. Далее, на дороге, как правило, нет острых шипов, которые норовят вонзиться в лапы. Подушечки на лапах тигра очень мягкие и чувствительные, поэтому он предпочитает обходить места, где могут лежать колючие ветки. Наконец, дороги проложены так, что открывают хороший обзор, а это чрезвычайно важно для четвероногого охотника. Поэтому на грунтовых дорогах нам встречались длинные цепочки отчетливых следов; порой тигр проходил не один километр по петляющей трассе. Постоянные маршруты тигров вдоль пыльных дорог и выстланных мелким мягким песком сухих русел сильно помогают охотоведам выслеживать и опознавать обитающих в Канхе особей.

В Казиранге нам во многих отношениях сопутствовала редкостная удача. Рассчитывать на такое же везение на новом месте было бы чересчур, но и пасовать перед трудностями не хотелось. Вооружившись девизом: «Тигр хитер — перехитри тигра!» — мы взялись за дело. Конечно, наиболее выигрышными для фильма были бы кадры, показывающие тигрицу с тигрятами. Однако в этом плане есть и другие интересные мотивы. Большой редкостью остаются, например, записи голосов тигра на воле. Я не знаю в животном мире более внушительного звука, чем удивительно мощное гулкое рыканье тигра в ночи. Лично мне не приходилось слышать подобных записей, во всяком случае приличного качества, так что тут перед нами стояла важная задача.

Панвар сообщил, что две ночи подряд слышал на редкость сильные и продолжительные рыканья вблизи деревушки Кисли, расположенной неподалеку от въезда в национальный парк, где находилась его служебная квартира. Чтобы сделать хорошую запись, нам было желательно провести ночь по соседству с тигром, но он не должен подозревать о нашем присутствии. В этом деле на платформу не приходилось рассчитывать, однако я нашел подходящее решение.

В моем багаже были два больших венесуэльских гамака. Что, если подвесить их на дереве в районе обитания тигра? По нейлоновой веревке зверь до нас никак не доберется. После некоторых колебаний Панвар одобрил этот вариант, и, когда вечернее солнце приготовилось уйти на ночлег за укутанные в облака пригорки на западе, мы, стараясь не шуметь, направились к тому участку тигровой трассы, где зверь рычал особенно громко. Между двумя небольшими деревьями довольно быстро натянули гамаки и, подражая начинающим канатоходцам, забрались на качающиеся ложа. Подтянув на веревке магнитофон и прочие принадлежности, мы подвесили направленный микрофон на двух нейлоновых шнурках так, чтобы я мог сверху поворачивать его в сторону тигра. Мы искренне надеялись, что он усладит нам лесную ночевку на высоте избранными номерами своего репертуара. К сожалению, на установку аппаратуры ушло довольно много времени, и наши помощники, коим вовсе не улыбалось стоять на тигровой эстраде после захода солнца, уже исчезли к тому времени, когда мы завершили приготовления. Говорю «к сожалению», потому что я рассчитывал, что последним признаком человеческой: активности будет шуршание листьев под ногами уходящих. Теперь же тигр, вероятно, услышал, как мы двигались в своих гамаках, ибо его вокализы заставили себя ждать.

Багрец вечернего неба сменился голубым лунным сиянием, и вскоре стало очень даже холодно. Минул час с лишним, прежде чем прозвучал сигнал тревоги, означающий, что луна выманила на тропу тигра или леопарда: мы услышали фальцетные крики аксисов, после чего наконец-то раздалось рыканье тигра. Однако зверь находился не менее, чем в полукилометре от нас, рычал с большими перерывами и явно удалялся. Минула ночь, забрезжил рассвет, и мы успели превратиться почти в ледышки, когда явились наши помощники.

На другой вечер мы сделали новую попытку записать голос тигра из Кисли. Углубились на туристском микроавтобусе в сгущающийся мрак и остановились поблизости от участка, где можно было ожидать тигровой серенады. Увы, два приданных нам никчемных помощника не могли сидеть тихо и спокойно; одного поскрипывания хлипкого микроавтобуса в ночной тиши, казалось мне, было довольно, чтобы спугнуть стадо слонов.

Следующий вечер — следующая попытка. В сопровождении одного только шофера, который, слава богу, скоро уснул. Во избежание всяких металлических звуков, свободно улавливаемых сверхчувствительным микрофоном (марки «Зеннхайссер МКХ 805»), я вышел из автобуса, расстелил на опушке одеяло, примостился на нем вместе с магнитофоном, накрылся другим одеялом и направил микрофон на заросли. Наушники позволяли мне без помех слышать весь «звуковой фон.

Типичное для «тропиков» стрекотание насекомых было сильно приглушено. Хотя национальный парк Канха расположен в сердце Индии, ночью в январе температура воздуха нередко опускается ниже нуля — и сейчас было ненамного теплее.

Больше часа звуковая картина оставалась неизменной. Никакого тигрового рыкания, и лишь изредка «ложные тревоги» аксисов. Ярко светила луна, стояла К. превосходная погода для охоты четвероногого хищника.

Наконец, к моей великой радости, послышались мягкие шаги на лесной подстилке. Для опытного уха, если к тому же мысленным взором представляешь себе особенности движения животных, совсем не трудно определить, какой зверь бродит в лесу. Во время многочисленных ночей в палатке и пальмовых хижинах в Гайане я постепенно тренировал слух. И сейчас у меня не было никакого сомнения: осторожно, легко в мою сторону шел любопытствующий тигр. Возможно, любопытство его было вызвано необычной картиной — ему еще не приходилось видеть, чтобы среди ночи на дороге неподвижно стоял автобус. Когда тигр крадется, взяв на прицел добычу, его движения совсем бесшумны, ни один сухой лист не зашелестит под широкими мягкими лапами, ложащимися на землю медленнее, чем ползет улитка. Мне доводилось отчетливо видеть и слышать, как это происходит. Но кислинский тигр не крался, и мой слух то и дело улавливал шелест. Внезапно и этот звук пропал. Некоторое время царила полная тишина, затем послышались негромкое раздраженное покашливание и быстрые удаляющиеся шаги по сухим листьям. Видимо, мой запах слабой струйкой стелился по земле, и тигр, хоть и не может похвастаться обонянием, все же почуял недоброе (англичане говорят: «smelled a rat» — буквально «учуял крысу»).

Не желая сдаваться, я повторил ночную засаду. На этот раз я остался в гамаке один, а Фредрик проследил за тем, чтобы операция шла точно по плану: приготовления были завершены, микрофон и магнитофон установлены по всем правилам до того, как он и наши помощники возвратились через лес на дорогу, намеренно шурша листьями. Было тихо, спокойно и холодно.

Проходил час за часом, к макушкам деревьев подобрался лунный диск, и глухо заухала какая-то новая для меня, неопознанная сова. Я удобно лежал в объятиях гамака, свесив над землей длинный микрофон. Чем выше поднималась луна в Своем невесомом полете, — тем холоднее становилось в лесу, стужа покусывала щеки.

Внезапно раздались громкие крики аксисов, за ним вскоре последовало гулкое «ПОНК!» замбара, означающее, что появился хищник, ибо замбар не склонен поднимать ложную тревогу. Другое дело, что он одинаково реагирует на тигра и на леопарда.

И вот я слышу приближающиеся шаги сначала быстрые, потом все более нерешительные. Лежу совершенно неподвижно, мне нет надобности смотреть вниз через край гамака, микрофон отчетливо доносит звук шагов. Расстояние невелико, слышимость превосходная, и шаги очень характерные, с перемежаемым долгими промежутками громким «тук». Это приближается замбар, и он явно заподозрил неладное. Мысленно вижу поднятую голову, беспокойные уши, вот голова опустилась и вновь поднялась, олень — весь напряжение! — подается вперед, хвост торчит кверху, шерсть на холке вздыбилась, одна передняя нога время от времени ударяет по земле — непроизвольное движение, предупреждающее об опасности других замбаров.

Магнитофон запечатлевает происходящее, добавляя еще кусочек в мозаику, необходимую для передачи «симфонии», без которой я не мыслю себе добротного фильма о природе. Изображение к звуку? Что ж, надеюсь, будет и оно. (Изображение крупным планом было получено — годом позже.) Забмар приближается шаг за шагом. Прекрасно: стало быть, я не помеха даже для этого тончайшего природного анализатора. Очевидно, сейчас мой запах не слышен; так бывает с запахом многих животных, когда они долго не двигаются и теплый воздух с пахучими частицами поднимается вверх. Лишь под самым гамаком чужой запах вдруг поражает обоняние замбара, и он прыжком срывается с места, издав «ПОНК!», превосходящее силой гудок самого мощного «форда».

А как же тигр? Вот как: около двух часов ночи до меня доносится могучий рокочущий рев сериями по пяти-шести рыканий, но тигр очень уж далеко. Достаю припасенный загодя стеклянный кувшин (когда нет калебаса, он лучше всего подходит как резонатор для подражания рыканью тигров и леопардов) и начинаю имитировать протяжное «ААОУ», для которого у тигра есть природные данные — басистый голос и мощная грудная клетка. Не жалея сил, изображаю тигра, вторгшегося на чужую территорию, и звуки гулко отдаются в лощине.

С моим баритональным тенором довольно трудно изображать тигриный бас. Но ведь у тигрицы голос повыше — может быть, моя имитация звучит для тигра даже интереснее? Во время течки тигрица ревет нередко целыми часами, не жалея глотки. Вдруг сработает?

Пока что мои усилия приводят к тому, что настоящий тигр умолкает. Хороший признак: кажется, уловка принесет успех. Тигр хитер — перехитри тигра… С перерывами продолжаю свои имитации всю ночь. Но подлинный владыка территории не отзывается на мой гулкий монолог. Наступает леденящий рассвет, не помогает и чай из термоса, которым я согреваюсь в перерывах. И вот уже я слышу, как приближается джип с Фредриком и нашими помощниками… Однако монолог мог стать диалогом, начни я свои вокальные упражнения раньше: на дорожной пыли отпечатались крупные следы хозяина, отклоняющиеся в мою сторону в каких- нибудь 500–600 м от гамака. Тигр прошел по дороге не меньше трех километров, намереваясь потолковать со мной с глазу на глаз!

Судя по всему, он находился где-то совсем близко. Днем будет отдыхать, а с началом вечернего сеанса, вероятно, возобновит свое «аоуканье». Исходя из этого, мы совершили вечером новую попытку. Выехав из Кисли, где навещали Панвара, мы услышали рыканье, которое доносилось откуда-то между нами и Канхой, куда тигр теперь возвращался, судя по звуку. Приготовив для записи магнитофон, микрофон и штатив, мы начали погоню и едва не нагнали его, но тигр конечно же слышал шум мотора и продолжал уходить. Когда мы останавливались, он спустя некоторое время начинал реветь, но извивы дороги в лощине, к сожалению, приглушали его голос. В конце концов мы решили рискнуть: обогнали тигра — он, естественно, уступил нам дорогу, — проехали вперед на изрядное расстояние и остановились. Затем мы прошли немного пешком обратно, установили микрофон и стали ждать. На сей раз нам удалось перехитрить тигра. Он приближался, огибая поворот за поворотом, и голос его звучал все мощнее. Вот подошел к последнему извиву, гулкий бас наполнил всю лощину, но едва мы оказались в поле зрения зверя, как наступила мертвая тишина. Он явно увидел нас в тот же миг, хотя луна еще не поднялась и для наших глаз царил кромешный мрак. Безмолвие словно еще хранило память о длинной басовой арии. Но магнитные частицы гамма-окиси на ленте подчинились могучему зверю, и теперь можно в любое время услышать его бас. В частности, два года спустя он разнесся по радио на всю Индию в передаче, в которой участвовали мы с Панваром.

Индийское лето

Пока мы работали в Канхе, пронизывающие зимние холода пошли на убыль.

Наступили ясные солнечные дни, и соцветия сореи уже не нуждались в помощи лангуров, чтобы отправиться в парящий полет к земле. Малейшее дуновение ветра срывало с ветвей облака зеленого снега.

Нам постоянно говорили, что лучшее время для съемок — «лето», другими словами, знойная пора, которая, набрав силу в апреле, понемногу высушивает большинство худосочных водоемов. Поскольку мне важно было провести съемки на Шри-Ланке на рубеже марта — апреля, когда там проливаются первые дожди, мы постановили собрать свое имущество, отправиться на этот восхитительный теплый остров и отогреться после зябкого существования в Канхе. Фредрик, ставший счастливым отцом перед самым отъездом в Индию, естественно, горел желанием увидеть мать и новорожденного, а потому решил взять двухнедельный «отпуск» и заодно раздобыть кое-какие материалы, необходимые для съемок.

Возвратившись в Канху в начале мая, мы никак не могли пожаловаться на холод… Температура воздуха была явно повышенная, ее можно было измерять медицинским градусником. По ночам зной спадал, сменяясь долгожданной прохладой, однако днем температура опять поднималась до 41–45. Нелегкая пора для полевой работы — и почти невыносимая, когда сутками пребываешь в засидках. А именно это и выпало на мою долю. Согласно плану, я сосредоточил свое внимание на немногих сохранившихся водоемах. 1977 год оказался одним из самых знойных и засушливых в истории Канхи, и я рассчитывал извлечь из этого пользу. Воды становилось все меньше, и дикие животные сосредоточивались у оставшихся водопоев — включая тигров, которых я надеялся снять во время их купания.

Национальный парк Канха пересекает река. В июле — сентябре она широкая и полноводная благодаря муссонным дождям, которые аккуратно начинаются в последней неделе июня. Теперь же она почти совсем пересохла, осталось всего два пруда. Около них мы и соорудили платформы на деревьях, использовав для камуфляжа военные маскировочные сети. Эти сети различных размеров неоднократно выручали меня в прошлом, позволяя, например, превращаться в ходячий кустарник и добывать, казалось бы, невозможные кадры. Нашитые на них пластиковые листья окрашены так, что отлично сочетаются с любыми оттенками природной зелени. Был случай, когда стая наделенных острым цветовым зрением лангуров устроила трапезу так близко от моей засидки, что я начал опасаться, как бы обезьяны не принялись дегустировать пластиковые имитации.

Пруд побольше находился всего в двухстах метрах от одного из тигровых кормопунктов. Только мы кончили сооружать платформу, как нам сообщили, что тигр зарезал буйвола. В тот же день трое рабочих протащили на веревках тяжеленную тушу вдоль высохшего русла до пруда и оставили ее метрах в двадцати пяти от засидки. Я внимательно следил за тем, чтобы никто не прикасался к туше руками, не оставил для тигра свой запах. К сожалению, один из рабочих ненароком схватился потной рукой за рог.

Пополудни, когда солнце еще припекало и тигр, естественно, отлеживался где-то в тени, тяжело дыша от немилосердного зноя, мы с Фредриком забрались на платформу. Быстро разместили камеры, штативы, магнитофоны, микрофоны, и потянулось наше ожидание. Хорошо бы тигр явился, когда еще будет достаточно светло для съемок. И остался бы на всю ночь, до самого восхода солнца!

Перехитри тигра… Пока все складывалось в нашу пользу. Одинокий аксис, великолепный самец с метровыми рогами, сторожко, не спеша приближался к водопою. Он проследовал прямо под нами! Прекрасно — стало быть, в воздухе практически нет наших запахов. Наклонив свои вилы к неподвижной воде, олень больше минуты утолял жажду. При взгляде под углом сверху он был по-особенно- му красив. Белые пятна резко выделялись на фоне коричневой шерсти с темно-серой полосой вдоль хребта. Утолив жажду, аксис направился к лесу нервными шагами, выдающими его настороженность в предчувствии угроз приближающейся ночи. Мимо буйвола он прошел всего в нескольких метрах. Запах мертвого животного редко вызывает у оленей и других копытных испуг; не стоит приписывать этим животным какие-либо психические переживания, сопряженные с чувством страха в подобной ситуации.

В мирной тишине с нарастающей силой звучал крик brainfever bird, и впрямь звучащий для английского уха как «brainfever, brainfever, brainfever»; в переводе — «менингит, менингит, менингит». (Эта индийская кукушка Cuculus varius, родня нашей шведской кукушке, удивила меня тем, что кричит не только днем, но и в лунные ночи.)

Все более тускло светили косые вечерние лучи. Я проверял экспонометром освещение, пока оно не стало слишком слабым и пришел конец нашим надеждам снять тигра в этот вечер.

Он явился, когда в полную силу зазвучал вечерний хор насекомых и водное зеркало отразило багрец закатных облаков.

Тигр ступал не очень сторожко, усеявшие речной песок хрупкие сухие листья сореи хрустели под его широкими лапами. Он явно шел вдоль борозды, оставленной тушей буйвола, держа нос над самой землей вплоть до того места, где рабочие бросили его добычу. Дойдя до туши, он осторожно обнюхал ее, и мы отчетливо слышали сильные выдохи, чередующиеся с короткими вдохами: исследовательский прием, которым, по моим наблюдениям, пользуются многие хищники. Могучая голова поднялась, ноздри втянули запах буйволиной головы, и тигр весь сжался. Еще раз понюхал рог, за который рабочий брался потной рукой, снова отпрянул, отошел от предназначенной ему на ужин туши и больше необращал на нее внимания!

Но после жаркого дня ему, естественно, хотелось пить. Почти прямо под нами находилась лужица величиной с таз, с не слишком чистой водой. Тигр нагнулся над ней, и мы услышали, как он лакает влагу. Когда глядишь на такого хищника снизу, он кажется огромным — во всяком случае, так было, когда в зоопарке Кольморден через меня прыгал пятилетний ручной тигр Раджа. Но хотя сверху крупные представители кошачьих обычно выглядят намного меньше, я отлично помню, какое внушительное впечатление произвел на меня этот тигр, утоляющий жажду всего в пяти-шести метрах под нами. Громадные и в то же время по-кошачьи мягкие лапы, могучие плечевые мышцы, широкая голова, длинное тело… Максимальная длина самца — около трех метров от кончика хвоста до носа. Поразительно было наблюдать с такого короткого расстояния тигра, не подозревающего о нашем присутствии!

Кончив пить, он поднял голову — не настолько, чтобы увидеть нас, — и повел ею из стороны в сторону, как бы «панорамируя» окрестности. Так делает большинство животных, перед тем как пить и после — ведь во время питья их зрительное и слуховое восприятие ограничено. Выпрямившись, тигр не спеша проследовал к другой луже, побольше, обнюхал следы на песке, затем вошел в отливающую зеркалом воду и удобно улегся мордой к нам. Удивительно красивая картина… Жара еще не спала, царило полное безветрие.

Минут через десять зверь встал и удалился в лес тем же путем, каким пришел. Больше мы его не видели, и, поскольку он забраковал своего буйвола, о съемках не приходилось и мечтать. Когда у аксисов и других копытных приближается время гона и они к тому же группируются «вокруг водопоя, тигра повсюду ждет полная кладовая. Кроме того, в нормальных условиях каждый тигр, даже самка с детенышами, совершает ночью дальние переходы от одного места убоя к другому. Таким образом, копытные успевают успокоиться, и, когда через сколько-то суток появится тот же или другой тигр, у него будет больше шансов застичь добычу врасплох.

Итак, наш тигр шагал по своему маршруту, и ночь у водопоя продолжалась без каких-либо событий. Едва занялся рассвет, к отвергнутой тигром трапезе явились первые гости. Вот две вороны принялись трудиться своими крепкими клювами; затем из леса вынырнул шакал, нерешительный и трусливый, как Табаки в «Книге джунглей». Что ж, у шакала есть все основания осторожничать: чаще всего тигр остается поблизости стеречь свою добычу и готов молниеносно расправиться с тунеядцем. Вскоре подошел еще один шакал, и мы увидели демонстрацию нервозного поведения — они то и дело дружно бросались наутек, взбивая ногами пыль.

Внезапно воздух наполнился шуршанием, и с повадками опытных парашютистов на землю опустились грифы. Вытянув длинные шеи, они стали приближаться к туше неуклюжими шагами. Убедившись, что путь как будто свободен, они окружили добычу кольцом, но тут из вспоротого брюха буйвола неожиданно выскочил, оскалив зубы, злобный шакал. К двум первым шакалам добавился третий, и они чередовались: один ест, другой отгоняет грифов, третий беспокойно трусит кругом, следя, не идет ли тигр. Когда вся тройка, наевшись досыта, оставила тушу, стая грифов, подпрыгивая и помогая себе крыльями, заняла их место. Сопровождая трапезу жутким шипением, птицы терзали убитого буйвола, и его совсем не было видно из-за широких взмахивающих крыльев.

Мясо кончилось быстро, однако грифы не торопились улетать. Озаренные восходящим солнцем, они неловкими прыжками приблизились к светлому глазу водоема. Не скажу, чтобы их силуэты на его фоне смотрелись красиво… Сделав по глотку, птицы входили в прозрачную воду: после трапезы полагалось искупаться. Окунут сперва одно крыло, потом другое и встряхиваются, разбрызгивая капли. Когда в маленьком пруду совершают омовение три десятка грифов, вода, естественно становится мутной и жирной. Казалось бы, после этого пить ее невозможно, однако уже к вечеру поверхность водоема опять была чиста! Объясняется это просто: мелкие рыбешки, а с ними й все обитающие в пруду лягушки с благодарностью поглотили калорийную пленку жира, перенесенного грифами с буйволовой туши. Через телеобъектив я отчетливо видел, как над поверхностью воды жадно открывались маленькие рты; стайка рыб и несколько лягушек усердно трудились весь день.

Поскольку вдоль этого русла сохранился лишь один крохотный пруд, шанс увидеть тигра оставался. Глядишь — появится «наш» или какой-нибудь другой. К тому же меня интересовало поведение остальных животных у водопоя, и дежурство продолжалось. Каждый день около двенадцати часов Фредрик приносил мне холодной воды для питья и кипяток в термосе, чтобы я мог приготовить себе что-нибудь поесть из сублимированных концентратов. В общей сложности я провел в том году у водопоев Канхи шесть суток — трое суток у первого, затем двое у второго и еще сутки у пруда в другом конце национального парка, где с давних пор стояла бетонная вышка.

Шесть суток в засидке ради одного-единственного эпизода — не многовато ли? Тем более, что в этот раз мне все равно не удалось снять купающегося тигра! Как говорилось выше, к первому пруду тигр пришел, когда уже нельзя было снимать, и образ его ярко запечатлелся лишь в нашей с Фредриком памяти. И у других водопоев тигры днем не появлялись по той простой причине, что царил немилосердный зной!

Ох, этот зной… Убежден, что немногие европейцы выдержали бы даже одни сутки в засидке на таком солнцепеке. Тут необходима тренировка. Пот катит градом, и вы поглощаете огромное количество теплой (45) воды. Хотя я каждый день готовил себе «цыпленка с рисом», как значится на пакетах, которые я по совету Фредрика привез с собой из Швеции, мой организм стал до того тощим и «дегидрированным», а попросту говоря — обезвоженным, что я едва не пропорол костями свое ложе, когда после шести суток дежурства у водопоев наконец-то смог удобно вытянуться в гамаке.

Ни одно неосторожное движение, ни один лишний звук, вроде металлического стука аппаратуры, недопустимы в засидке, и к такому строгому режиму привыкаешь не сразу. Помню, как трудно было мне, непоседе по природе, высидеть с моей первой кинокамерой всего каких-нибудь два часа у гнезда зеленого дятла в Сёрмлан- де, в родной Швеции. Это было ровно 25 лет назад… С той поры накопился изрядный стаж пребывания в засидках. Почти такая же жара, как в Индии, царила на болотах Каруни на Тринидаде, где я много суток снимал крупным планом занятых птенцами алых ибисов — снимал с трехэтажной башни, которую соорудил в несколько этапов на иле. Тринидад расположен намного ближе к экватору рЩ с. ш., Канха — 20 с. ш.), но климат там благодаря окружающему океану прохладнее, нет-нет да и подует ветерок…

Бывают и холодные засидки — бр-р-р! Тут у меня накоплен десятилетний опыт в Швеции, где случалось закапываться в снег при морозе в 15–20. Правда, ночи, когда подстерегаешь глухаря и тетерева, отличаются приятным «теплом» — температуры около нуля и лишь изредка ниже —10.

Долгое ожидание кадра — отнюдь не пытка для души, как может показаться нетренированному человеку, напротив. Разумеется, трудно бывает бороться со сном, когда глаза неотрывно направлены на пустое место, где, по твоим расчетам, должен рано или поздно появиться предмет съемки. Здесь недалеко и до беды. Отлично помню внезапное пробуждение во время дежурства у ястребиного гнезда в 22 м над землей. Во сне я вывалился из дерюжной люльки и проснулся уже в полете, лихорадочно цепляясь за колючие еловые ветки на пути к земле, куда, по счастью, все-таки не долетел. Вообще же как раз то, что вы подолгу не отвлекаетесь ни на что стороннее, обеспечивает на редкость благоприятные возможности спокойно, не торопясь поразмыслить над причинными связями, позволяя мозгу в состоянии «медитации», как теперь принято говорить, объективно оценивать различные ситуации и в меру сил создавать логические конструкции.

Так и проходит время… И на Востоке тоже, особенно в этой части Индии, оно чаще всего проходит, как говорится, вхолостую. Для человека, привыкшего к «эффективному планированию», время как понятие, как единица измерения превращается в нечто тягучее, наделенное свойством зыбучих песков… Не берусь даже подсчитать, сколько тщательно составленных планов и проектов на день бесследно кануло в индийском восприятии времени, а вернее, в неспособности представить себе, что значит время и назначенный час. Время проходит — это единственное, в чем здесь можно быть уверенным…

Поистине, нет ничего удивительного в том, что в наши дни искусство медитации распространяется волнами из Индии. Сам я, проведя не один год в этом регионе, не очень расположен восхищаться мудростью индийского искусства релаксации (вполне доступного тем, у кого есть склонность и задатки). А вообще-то медитация в наши дни может служить естественным и полезным противовесом нашей западной стрессовой карусели, которая вертится все быстрее с явным ущербом для разумного существования и самой жизни. Безусловно, где-то расположена золотая середина… И конечно же, куда как прекрасны минуты, когда совершенно забываешь о проблеммах, обязанностях, штанах и прочих заботах. С благодарностью и восторгом вспоминаю один такой случай. В Дели я посетил представление в театре классического индийского танца, где после основной программы был исполнен номер, который я назвал бы волшебным. Открывается занавес. Лицом к публике неподвижно сидят двое, и чуть слышно звучат аккорды на четырехструнной тампуре, подобные далекому хору насекомых в тропической ночи. После долгого и плавного вневременного — вступления из одних только нежных струнных тонов один из мужчин начал петь. Без слов — тихие чистые звуки, перемежаемые длинными паузами. Вскоре первого певца неприметно сменил второй, затем неторопливый диалог постепенно перешел в дуэт. Время перестало существовать, мое сознание наполнилось отрадными видениями, в которых приятные воспоминания, воплощаясь в летучие грезы, сочетались со светлыми, оптимистическими мыслями, в чем я как раз тогда очень и очень нуждался. Когда это наваждение кончилось, мои часы утверждали, что пение длилось полтора часа, хотя для меня время замерло и царил чудесный покой…

Конечно, это уникальный случай, и вряд ли можно сравнивать его с «медитацией» на платформе в индийском лесу, когда состояние напряженной готовности чередуется с интенсивной работой мысли. В этом есть разнообразие, которое мне нравится. Мозг занят отвлеченными мыслями в меру долго — подобно тому, как шахматист думает над очередным ходом; рано или поздно в них вторгается реальность окружающего леса. Вот зашуршали сухие листья, как будто по высохшей почве побежали маленькие ручьи, и вскоре появляется группа предельно осторожных аксисов. Впереди, как всегда, самка, пугливым арьергардом — самцы-рогачи, оленята и остальные самки. Разумное построение: нападающему тигру легче схватить самца, который может застрять рогами в переплетении ветвей.

Напряжение моих мышц растет вместе с напряжением оленей, приближающихся к заманчивой воде. В любую минуту из зарослей у водопоя оранжевым пламенем может вырваться тигр. На влажном песке запечатлелись следы широких лап, и запах тигра, громкий предупредительный сигнал для острого обоняния оленей, воздвигает психическую преграду, которую они преодолевают короткими бросками, покачивая стройными шеями вниз-вверх; вниз — чтобы обнюхать почву, вверх — чтобы проверить даль зрением и чутьем. Вдруг словно электричество пронзило нервы, олени круто разворачиваются и бросаются назад. Несколько скачков — и наиболее уравновешенные остановились, остальные следуют их примеру, и снова образуется продвигающаяся вперед нервными рывками многоголовая группа серо-коричневых в белую крапинку тел.

Но вот наконец стадо добралось до воды. Первыми принимаются пить самки и телята, а осмелевшие самцы отталкивают мешающих им самок легкими уколами передних пеньков. Все жадно пьют, запасая влагу на сутки. Сбор у водопоя происходит раз, иногда два раза в день. Красивая картина — круг гибких напряженных тел у воды, дрожащее отражение длинных шей и больших темных глаз. Утолив жажду, олени уже намного спокойнее возвращаются в относительно безопасные уголки леса. Но иногда они молниеносно срываются с места и мчатся во весь карьер — это берет верх страх перед тигром. Затрудняюсь назвать видение более прекрасное, чем бегущий между черными стволами аксис с развесистыми рогами — яркий и мощный пример совершенного владения своим телом.

И опять тишина, прорезанная редкими низкими свистами иволги и ксилофон- ными трелями двух бородастиков, родичей дятла. Сменив в камере пленку, запечатлевшую нервный спектакль оленей, я снова сижу неподвижно, как йог, предоставляя работать ассоциативным центрам мозга. Нужна основательная «тренировка» одиночеством чтобы должным образом воспринимать такое времяпрепровождение.

Одиночество… Подумать только: уже тринадцатый год подряд сижу я вот так, довольно прочно изолированный от большей части всего, что составляет шумный, беспокойный мир человека. И не могу пожаловаться на однообразие: нет более чудесного способа проникнуть в мир животных, который для среднего человека приоткрывается лишь изредка, да и то наподобие забавных сценок в кинетоскопе. Каким фантастическим учебником стали для меня эти тринадцать лет в тропиках и десять лет киносъемок в Швеции… Токование тетеревов и танцы скальных петушков на вершине горы в Гайане… Семейная жизнь длиннохвостой неясыти на морозном Севере — и бытие жиряков в извилистых ходах полукилометровой пещеры в горе Арипу на Тринидаде… Сопоставление ряда ягуар — оцелот — пума — тигровая кошка — тигр — леопард в Южной Америке и Азии. Каннибалы Асматского берега на западе Новой Гвинеи — и «белые» индейцы акурио в Суримане, живущие в условиях каменного века… И еще многое, многое другое. Поистине мне есть, что «перелистать» в томах памяти — факты, которые тщательно исследованы мною и подчас больше никем и которые я могу сопоставь лять, пользуясь подробнейшей кинодокументацией. А теперь вот, в 1977 году, я читаю первые страницы книги жизни, повествующей о животном мире Индии, первые страницы мира «Книги джунглей».

Правда, ничто не дается даром… Тропические болезни и несчастные случаи преследуют меня с нерегулярным постоянством; внезапного наводнения в Гайане было достаточно, чтобы сорвать программу съемок и погубить всю аппаратуру, что особенно больно ударяет по свободному художнику. Но это еще не самое худшее в оборотной стороне медали, хуже всего томительное чувство полного одиночества, которое иногда — нет, частенько — вонзает в душу свои клыки. Чувство полной забытости и ненужности рождается, стоит лишь углубиться в свой «зеленый рай» вдали от благоустроенного семейного быта в большом городе. Читатель, если у тебя есть родственники на судах в заграничном плавании или на какой-либо работе в дальних странах, не забывай писать им! Ничто не согревает так, как письма, и ничто не сверлит так, как их отсутствие, когда твои товарищи читают два, три, четыре письма, доставленные индийской лодкой по реке или миссионерским самолетом в «белое пятно» на карте Южной Америки.

Но что это я — прочь ядовитые мысли! Ведь прожил я как-то все эти годы… К тому же в «Книге джунглей» внезапно открылась новая страница. Из густых бамбуковых зарослей распространяется запах, который почует даже человек с очень слабым обонянием. Волны шороха и шелеста перемежаются полным безмолвием.

Я знаю, кто там, знаю еще до того, как сквозь бамбуковый частокол просачиваются черно-бурые создания. Дикие свиньи! Стадо средней величины, два с лишком десятка особей. Выбежали на песок пересохшего русла и, словно по команде, замерли на месте на несколько секунд. Потом опять, как по команде, слаженно двинулись вперед — и вновь остановились, втягивая воздух подвижными светлыми пятачками. Диву даешься, как они могут чуять какой-нибудь запах помимо собственного — он поднимается к моему махану таким густым облаком, что, кажется, впору увидеть его, как видишь дым…

Наконец подошли к воде. Первым делом вонзают рыло в окружающий его песок и вспахивают в поисках съестного, будто почвофрезой. Разумный маневр: в поверхностном слое копошится множество влаголюбивой живности, которая не замедлит уйти поглубже в землю, спасаясь от топающих копыт.

Кончив соревноваться в пахоте, свиньи идут к воде и шлепаются в мокрый песок, постанывая от блаженства. Лежа наполовину в воде, скребутся о песок косматыми боками и замирают, хорошенько вымазавшись в грязи. Предел наслаждения: сверху припекает солнце, снизу теплая вода прополаскивает жесткую щетину… Один здоровенный кабан уселся в лужу и медленно покачивается, растирая илом и песком изъеденные насекомыми окорока. До чего же зверски хорошо!

Через четверть часа стадо выстраивается и трусит вдоль песчано-каменистого проспекта, образованного сухим руслом. Внезапно, как это было и с оленями, кабаны вздрагивают. Одним рывком они одолевают двух-трехметровый береговой обрыв, но, пробежав метров двадцать, дружно останавливаются, прислушиваясь и принюхиваясь. Все понятно: ждут, как и я, появления тигра.

А у пруда снова тишь и покой; правда, вода заметно побурела после «свинского» плескания. Два ястребиных орла приземляются у водопоя и затевают легкую потасовку — внутривидовая агрессия, — прежде чем утолить жажду. Время от времени на пруд пикирует белогрудый зимородок, но с уловом плохо. И у меня опять появляется время, чтобы поразмыслить. В частности, над таким вопросом: разумно ли торчать над лесным прудом в Индии, прижимая к носу кинокамеру. Вместо того чтобы, скажем, преподавать в Стокгольмском университете или работать в Национальном музее? Продолжать исследование тонкостей стереоскопического зрения у птиц, особенно у сов. Вести «нормальный» образ жизни.

Когда я только начинал снимать, то словно окунулся в поток экстаза. Возможность воспроизводить кинокадрами и звуком то, чем восхищен и увлечен, то, что любишь, — не меньший источник энергии, чем стремление художника творить в глине, в камне, в красках. Прибавим к этому такой немаловажный фактор, как передача жизни и подлинного движения, которое статическое искусство способно воспроизводить лишь фрагментарно. Пусть даже это точные, великолепно схваченные моменты и ситуации, как на картинах Лильефорса. Передать изображением и звуком движение, действие, ход событий — такая работа на всех этапах, будь то в поле или в монтажерской, необычайно воодушевляет.

Очень скоро первоначальная страсть запечатлевать красоту ландшафтов и животного мира Швеции стала у меня сочетаться со стремлением обучать, направлять. Чем ближе общаешься с природой, тем сильнее любишь ее, проникаешься желанием оберегать ее и привлечь к этому делу других. Полагаю — надеюсь! — что это аксиома.

Сколько случаев отвратительного, бездумного равнодушия довелось мне наблюдать на севере и на юге, на западе и на востоке, повсеместно, где наш «господствующий» вид злоупотреблял своей властью над окружающей его флорой и фауной! Бездумье, душевная слепота, наплевательство — шаги на пути к жестокой страсти уничтожать и разрушать, получая от этого радость. Надо противоборствовать любым — малым и большим — шагам такого рода. Немалую пользу может принести достоверный, но — внимание! — в меру апеллирующий к чувствам фильм. Увидев действительность, ближе познакомившись с животными — естественно, через посредника, — зритель проникнется столь необходимым чувством уважения к чужой жизни; особенно важно это для молодых, которые смогут взглянуть на животный мир под более разумным, не таким эгоцентрическим, вернее, антропоцентрическим углом зрения, какой был присущ прежним поколениям. Воздействовать в этом духе на широкую публику через такое сильное средство информации, как телевидение, — моя первейшая цель, придающая работе оттенок того, что в старину обозначалось словом «призвание».

Ноу кинолент есть и еще одно важное качество. Чисто документальное. В моих глазах тщательно снятый фильм равен фундаментальному исследованию. Мало кто из современных зоологов в состоянии документировать 16-миллиметровым цветным звуковым фильмом свои исследования жизненного цикла того или иного вида фауны или экологии определенного региона. Фильм же такого рода — документ, который может досконально изучать как исследователь, так и будущие поколения. Никакие словесные описания, неизбежно отражающие точку зрения самого исследователя, не способны дать такую предметную картину происходившего, как фильм. В наши дни исследователю после выдержанного в старом, испытанном стиле доклада представляется возможность для иллюстрации своих положений и выводов показать разве что несколько эпизодов на 8-миллиметровой неозвученной пленке. На большее нет ни времени, ни денег. Я благодарен судьбе за возможность использовать профессиональные ресурсы для показа жизненного цикла таких видов фауны, на какие обычно ни одна коммерческая телекомпания не выделяет средств. И покуда такая возможность есть, я буду и впредь следовать по этому пути, пусть даже он вымощен множеством камней преткновения как в личном, так и в чисто экономическом смысле. И пусть, как уже говорилось, ни одна страховая компания не желает страховать жизнь Тарзана…

Кстати, о Тарзане: сейчас на опушке то и дело громко шуршат листья и мне видны качающиеся ветки. Это серебристо-серые лангуры направляются к водопою. Они тоже соблюдают предельную осторожность. Вижу, как дружно они поворачивают голову в одну и ту же сторону. Тигра нет, иначе весь лес огласили бы хриплые предупредительные крики обезьян, но похоже, что именно в той стороне они видели его несколько дней назад.

Крупный самец-предводитель первым спускается к пруду, долго озирается по сторонам, затем наклоняется и пьет. Дав ему утолить жажду, подходят остальные. Предводитель встречает их сердитым пощелкиванием зубами, но милостиво дозволяет пить его воду. Обезьяны напоминают людей — или наоборот?

Некоторых самок сопровождают малыши, очень похожие на человеческих — большие головы, тоненькие конечности. Движения отрывистые и плохо координированные, словно у механических игрушек. Внезапные прыжки вокруг мамаши, в которой для них сосредоточена вся жизнь. Та без восторга смотрит на возню детеныша и решительно берет его на руки, когда ей надоедает это зрелище. И охотно уступает отпрыска другой самке, которая подходит, чтобы осторожно взять его себе. У лангуров бывает трудно определить, кто же на самом деле мамаша, инстинкт заботы о потомстве одинаково силен у всех, и ответственность за детеныша делят несколько самок. В этом тоже есть что-то человеческое…

Детеныши постарше затеяли игру, разительно похожую на нашу «хозяин горы». Один взбирается на травянистый бугор возле пруда, другой его сталкивает. Третий сгоняет второго, и вот уже покатились кубарем по траве. Два, три, иногда четыре малыша носятся вверх-вниз по склону бугра. Веселью нет предела! Похоже, что все забыли про тигра. О моем присутствии на махане никто не подозревает. Доходит до того, что один взрослый лангур в каких-нибудь трех-четырех метрах от меня быстро и ловко ворошит листву, отбирая самые зеленые листья для своей непрерывной трапезы.

Вот еще и замбар приближается к пруду. Ступает бесшумно, весь напряжение, весь внимание, то и дело отскакивает назад, прежде чем отваживается утолить жажду.

Появился стройный мунтжак на тоненьких ножках-палочках. Можно подумать, что у него психическое расстройство; более нервного существа не сыщется во всем лесу. А подойдя к пруду, он, на удивление мне, преспокойно прыгает в воду и принимает ванну. Однако стоит захрустеть гальке под ногами идущих к водопою аксисов, как мунтжак в панике выскакивает на берег и исчезает в зарослях.

Тигр… Все копытные, составляющие его добычу, постоянно готовы к тому, что он может подстерегать их у водопоя. Правда, я тигра так и не дождался — на сей раз. Но несколько суток сосредоточенного наблюдения даровали мне, как и прежде в подобных случаях, ощущение предельной близости, я бы даже сказал, слияния с окружением, насколько это вообще доступно человеку. Постоянно вслушиваться, стремиться видеть все вокруг, ловить запахи, толковать сочетания признаков и присущие различным видам сигналы, красноречивые для всякого, кто способен их распознать, — все это входит составной частью в дневное и ночное бытие самих животных. Мы сегодня чересчур далеки от этого мира? и если бы всем нам когда-нибудь удалось возродить былую близость, наверно, наши старания защитить и сохранить эти сложные единства стали бы несравненно эффективнее. Когда тебя объемлет поток жизни и непрерывных жизненных процессов, ты чувствуешь себя таким маленьким и смиренным, каким и следует быть человеку перед лицом изумительной радиации солнечной энергии, которая за миллиарды лет воплотилась в различных организмах — животных, людях, растениях. Право же, с космической точки зрения нет ничего трагикомичнее властного и надменного эгоцентрического шествия человека навстречу собственной гибели… 40 тысяч лет его существования на планете — всего лишь роковая секунда в истории Земли и коротенький звук в просторах Вселенной.

А все-таки удивительно, как это тигры в этом году ухитрялись не попадаться мне на глаза в тех самых местах, где позднее я видел их столько раз. Не иначе, год выдался неурожайный. Ни у одной из многочисленных тигриц Канхи не было маленьких тигрят, а будь они — наверно, мои дела пошли бы лучше.

В конце мая нам пришлось уезжать. Еще в январе у меня открылась старая язва на подошве. Я-то думал, что она давным-давно зажила, но сказалось заражение «госпитальной болезнью» — резистентными стафилококками, да и частые прыжки со слоновьей спины на землю в Казиранге и Канхе тоже не способствовали излечению. При температуре воздуха 40–45 в далеко не антисептических условиях старая язва начала мне сильно досаждать, а тут к ней добавились еще две — по одной на каждой ступне. Я попросту не мог ходить. Мы отправились через Шри-Ланку в Швецию, где я два месяца сражался с «госпитальной болезнью», пока язвы вдруг не зажили. (В виде эксперимента я затолкал в глубокую семимесячную рану куски сырой папайи, и за какую-нибудь неделю она затянулась.)

Возвращение в Швецию означало конец одного рабочего этапа. Огромное количество пленки требовало просмотра и редактирования, и я смог отобрать немало пригодных для дела кадров, в частности превосходный материал по носорогам. Что же до тигра, то получилось, что не я перехитрил его, а он меня. Естественно, это меня порядком раздражало. Ничего, говорил я себе, впереди еще не один раунд…

Леопарды Шри-Ланки

Тигр — великолепный зверь, невероятно сильный и грозный. Самый крупный представитель кошачьих. И все-таки среди диких кошек больше всего меня восхищает леопард. Ловкий, сметливый, настойчивый, он наделен такими сильными мышцами и сложен так пропорционально, что легко взбегает вверх по древесному стволу. Или в два прыжка соскакивает вниз с высоты пятнадцати метров — я видел это своими глазами.

Леопард весит до 70 кг, но средний вес самца около 50 кг; самка поменьше, килограммов 40–50. Тем не менее, а может быть, именно поэтому леопард, как установлено наблюдениями, способен взобраться на дерево, держа в зубах взрослого аксиса, весящего около 70 кг…

У леопарда на редкость острое зрение, в чем я убеждался много раз. Прекрасно развит и слух; как и у тигра, эти два чувства играют решающую роль на охоте. Обоняние, по-видимому, на том же уровне, что и у тигра, — не очень острое, но и не слабое. Подобно тигру, леопард метит свою территорию «пахучими объявлениями», орошая мочой кусты и деревья. К этой привычке я еще вернусь.

Я назвал бы леопарда всесторонне развитым представителем кошачьих, замечательно приспособленным к самой различной среде. Он одинаково успешно охотится темной ночью и при свете жаркого солнца. Обитает в густых джунглях и на просторах сухой кустарниковой саванны. Справляется со взрослым замбаром, но не гнушается и мелкими животными вроде птиц, грызунов и рептилий. Скоростью леопард немногим уступает молнии; его надо видеть, чтобы вполне оценить. К тому же это чрезвычайно сообразительный зверь: о какой бы добыче ни шла речь, он подберет к ней ключи.

Таким образом, леопарда можно по праву назвать весьма рациональной конструкцией, регулирующей численность очень широкого круга видов фауны. Отлавливая все, что ему под силу, будь то крупные или мелкие животные, этот хищник очищает среду от особей, которые по той или иной причине не отвечают надлежащему стандарту; тем самым он служит одним из важнейших орудий природы, обеспечивающих здоровье диких популяций. В этом и во многих других существенных признаках леопард схож с нашей рысью.

Пятнистая шкура леопарда (его краса и вместе с тем проклятие в наш век отвратительной торговли шкурами, которой, будем надеяться, теперь приходит конец) обеспечивает ему исключительно надежный камуфляж. В Центральной Индии нарядный убор дал леопарду довольно поэтическое имя. Тигра здесь называют «багх», леопарда — «гуль-багх», в буквальном переводе «цветочный тигр».

Разглядеть отдыхающего «цветочного тигра» в расцвеченной солнцем кутерьме лиственных теней на бурой лесной подстилке чрезвычайно трудно. Маскирующие внешний вид пятна присуши не только леопарду, шкура многих Представителей рода Panthera украшена сходным узором. Пожалуй, только у тигра другой рисунок. У окрашенных в песочный цвет льва и пумы детеныши тоже пятнистые; видимо, изначально и у этих гигантских кошек был такой камуфляж.

Крупнейший южноамериканский представитель кошачьих — ягуар, чья область обитания теперь распространяется и на Центральную Америку и на США, развился, конечно, из формы, которая послужила общим родоначальником и для леопарда, и для одетого в сероватый с черными пятнами мех снежного барса, приспособленного для жизни среди камня и снега.

Ареал леопарда, являющего собой замечательный синтез лучших свойств семейства кошачьих, в Азии и Африке очень велик. В Азии определено одиннадцать подвидов, три из которых водятся в Индии. Правда, различия не так уж ярко выражены; строго говоря, речь идет об одном и том же животном в разных частях области обитания. Таким образом, совокупный ареал леопарда и его близкого родича, ягуара, охватывает почти весь тропический и субтропический пояс.

Расселение и странствия тигра начались после того, как был разрушен «Адамов мост» — перешеек между Шри-Ланкой и Индией, от которого ныне осталась лишь цепочка маленьких островов. Но задолго до того леопард и многие животные, составляющие его добычу, пришли на остров Шри-Ланка и остались жить в его лесах. Превосходная обитель для леопарда, никакой конкуренции с более крупными континентальными кошками — тигром и львом. Там, где «заправляет» тигр или лев (в Гирском лесу в Гуджарате), леопард обречен на ночное дежурство и второстепенную роль; днем его редко увидишь.

Совсем иное дело на острове Цейлон — ныне Шри-Ланка. Здесь леопард живет согласно собственному ритму, а потому он активен и утром, и в ранние часы. Он любит погреться на солнце после относительно прохладной утренней поры, особенно, если ночью шел дождь, и часто можно видеть, как леопард возлежит в ленивой, но величественной позе, обозревая окружающий простор.

В Индии снимать дикого леопарда так же трудно, как искать пресловутую иглу в стоге сена. Еще в феврале 1976 года, готовясь к съемкам для шведского радио, я совершил разведочную вылазку на Шри-Ланку. Меня привлекли туда прежде всего слухи о непуганых леопардах и благоприятных возможностях для съемок. Эта поездка вполне себя оправдала, я насмотрелся на леопардов — ив какой природной среде!

Много книг посвящено Шри-Ланке, и все они содержат восторженные описания красот острова и его интересной культуры. Мне довелось немало постранствовать по нашему шарику, и если учитывать все факторы, то Шри-Ланка займет весьма почетное место в перечне. Природа, климат, приветливые люди — вот слагаемые высокого балла.

Шри-Ланка расположен между 10 и 6 с. ш.; в приморской полосе температура воздуха обычно держится в пределах + 25–30. Овеянные свежим ветром длинные песчаные пляжи с гибкими пальмами — полная противоположность снежной слякоти и гололеду зимней Швеции — воплощают мечту тысяч шведов о рае. Вот почему Шри-Ланка, несмотря на изрядное удаление, в последние годы приобрел неслыханную популярность у туристов. И разве только пляжами, солнцем и бризом славен остров! Если вам покажется чересчур жарко в приморье, можно подняться в горы. Высота самой большой вершины 2524 м, но и пониже можно увидеть иней утром, когда на берегу царит чудесная температура +25–27. Горный массив влияет на климат и в том смысле, что распределяет осадки в зависимости от направления муссона. Грубо говоря, если на одной стороне острова льют дожди, то другие части его находятся в «дождевой тени». Изменилось направление муссона — меняются местами дождь и «дождевая тень»; правда, эта система не вполне «справедлива»: некоторым районам присуще идеальное соотношение дождя и солнца, в других царит пустынная сушь, в третьих осадков столько, что сложился дождевой лес.

Раньше дождевые леса занимали обширные области Шри-Ланки, но, так как в состав этих лесов входят многие драгоценные породы, большая часть их подверглась «разработке», сиречь уничтожению. К счастью, оставшийся островок — Син- хараджский лес — был объявлен заповедной зоной в 1978 году. Большие леса на горных склонах уступили место чайным плантациям, а из приморья к центру страны простерлись рощи кокосовой пальмы.

Население острова составляет 14 миллионов человек; нужно ли говорить, что от исконной природы немного осталось. Но сочетание естественной флоры и пальмовых рощ ласкает глаз, и светло-зеленые рисовые поля на извилистых террасах вдоль дорог придают очарование автомобильной поездке через горные области Шри-Ланки, особенно, пожалуй, в ноябре, когда земля освежена обильными дождями, которые приходят с запада в сентябре — октябре. Круглый год остров щеголяет живописным убором — от «альпийских лугов» с их тысячами разноцветных глаз до обсыпанных цветами кустарников и деревьев в низменных районах. На острове растет множество эндемичных орхидей, есть обширные плантации различных гибридов и вариантов «коммерческих» видов.

Прямую противоположность дождевым лесам являют сухие земли, близкие к песчаной пустыне, в северо-западном углу Шри-Ланки, особенно вокруг Джафны. А на полпути между этими крайностями простирается интереснейший для зоолога район — Национальный парк Вильпатту. Думается, нет в мире более благоприятного места для того, кто мечтает увидеть леопардов, и за истекшие годы мне довелось наблюдать их очень близко.

Уже в феврале 1976 года Мате Ёнссон, глава местного отделения туристской фирмы «Вингресур», и Джо Линэйдж, по кличке Сафари-Джо, устроили для меня рекогносцировочную поездку по этому парку.

Что я предполагал увидеть? Какого-нибудь пугливого леопарда, поспешно ныряющего в заросли; хорошо, если ценой великих трудов удастся сфотографировать его в один из вечеров… Уж во всяком случае я никак не ожидал, что в 10утра увижу крупного самца, спокойно шагающего через родную прогалину прямо на наш джип! Конечно, это было счастливое совпадение, но из тех, что разжигают аппетит.

То же надо сказать о Шри-Ланке в целом. К тому же остров даровал мне поистине верных друзей. Мате и его жена Туа заботились обо мне как нельзя лучше. Эти неизменно доброжелательные люди излучают тепло и дружелюбие, присущее всем без исключения сотрудникам «Вингресур». Мы прекрасно ладили, и в последующие годы возвращаться на Шри-Ланку к моим друзьям было все равно, что приезжать домой.

Известно: лучше ковать железо, пока горячо. И при первой возможности я вновь отправился в Вильпатту вооруженный кинокамерой. Сафари-Джо взялся помогать мне, и мы провели десять насыщенных событиями суток в центре парка вместе со следопытом Раннбандой и водителем джипа, которому явно нравилась его не совсем обычная кличка Дракула. Сравнение с киногероем, каким бы тот ни был, чрезвычайно льстит всякому жителю Шри-Ланки, где публика не менее жадна до фильмов, чем в Индии. К тому же в данном случае кличка была достаточно меткой. Торчащие зубы придавали свирепый вид этому милейшему человеку; казалось, одной его улыбки довольно, чтобы еще одна лесная птаха пала от разрыва сердца.

В ту самую минуту, когда мы въехали в парк, нас встретил предупредительный раскат грома, и вскоре хлынул ливень. Короткий период дождей, который обычно приходится на конец марта или начало апреля, явно ошибся датой, и я, естественно, решил, что мне чертовски не повезло.

На самом же деле дождь способствовал украшению местной природы. Когда я впервые знакомился с парком, засуха спалила траву и высушила водоемы, оставив маленькие лужи, жаркий ветер шуршал сморщенными листьями. Теперь же, сразу после того как истомленный жаждой скудный почвенный слой на белом песке вобрал в себя влагу, родилась нежная зелень, которая с каждым днем становилась все более сочной. Разросшиеся круглые пруды окаймлял тонкий зеленый ковер. Сингальское слово «Вильпатту» означает «десять озер», но после дождей «озер» становится куда больше. Множество аксисов (на Шри-Ланке их называют пятнисты- ми оленями) приходили плотно закусить лакомой зеленью, к ним присоединялись замбары и буйволы; лангуры висели на деревьях гроздьями, наперегонки уплетая красные и светло-зеленые листья, придавшие лесу вид пастельного пейзажа. Красиво — хотя каждый вечер свинцовые тучи проливались дождем и метали белые молнии.

И вот ведь как бывает: возможно, именно благодаря началу дождей нам исключительно повезло с леопардами. Похоже, что ливни — такие благодатные для составляющих добычу большой кошки копытных, поскольку становится вдоволь питательного корма, — заметно стимулируют и сексуальную жизнь леопардов.

Во время очередной утренней вылазки мы увидели в превосходном освещении двух леопардов. Они распластались на земле на некотором удалении друг от друга. Мы остановили джип и замерли. Но звери словно не замечали нас, он видел только ее. Что ж, было чем полюбоваться. Гибкое тело в «цветочном» облачении, раскосые глаза, полные восточной тайны. Он неотрывно глядел на нее, ловя каждое движение. Мы застали их на одной из первых стадий процедуры, предшествующей спариванию.

Самка наклонила голову и чуть-чуть повернула ее «по часовой стрелке» — выражение, которым я пользуюсь, описывая, скажем, как вращает головой филин. Другими словами, если нормальное положение глаз соответствует цифрам 9 и 3 на воображаемом циферблате, то после поворота они заняли место цифр 10 и 4… Этот легкий наклон головы у леопардов, отмеченный мною затем много раз, я тЬлкую как приветственный и заигрывающий жест с оттенком покорности. Своего рода намек на приветствие, которым леопард, тигр и лев обмениваются с «близким родственником», например с сестрой или матерью (у тигров и леопардов, естественно, до того, как приходит время рваться семейным узам). Приветствие выражается в ласковом толчке головой в подбородок и морду приветствуемого, за которым следует поглаживание всей спиной. Львенок таким движением буквально поднимает вверх голову мамаши. Постепенно от этой процедуры при встрече членов львиного прайда остается лишь быстрый толчок с последующим поворотом головы. (Вроде того, как у нас приветствие «Примите выражение моего почтения» мало-помалу превратилось в «Наше вам».) Разные формы этого жеста можно наблюдать и дома у кошки Муськи.

В данном случае намек на приветственный жест означал, что самка не против более близкого контакта. И самец внезапно прыгнул на самку, однако, приземлившись, тут же резко подскочил вверх, когда она перевернулась на спину, выставив когти. Так выглядят первые фазы процесса разрядки, необходимого, чтобы два столь хорошо вооруженных и ведущих более или менее одиночный образ жизни зверя, как леопарды, сумели убедить друг друга в своем дружелюбии. Если контакт самца и самки начинается чересчур резко или нарушается какой-нибудь помехой, так что процедура оказывается невыполненной, самец способен убить более слабую самку, как это не раз бывало в зоопарках и цирковых клетках. Очень важно, а в диком состоянии просто необходимо для тет-а-тета, чтобы у самки наступила течка. Она сама возвещает об этом, щедро метя свой путь мочой, содержащей гормоны, которые воздействуют на обоняние. Вероятно, самки тигров и леопардов (особенно опытные) заходят при этом в центр территории самца, причем тигрица подчас сопровождает такие прогулки мощным рыканьем в знак того, что «желательно знакомство, возможен брак».

Около часа длилось сближение двух леопардов, и самцу было милостиво дозволено играть с избранницей. Это напоминало игру котят, но потеха перемежалась внезапными вспышками модифицированного угрожающего поведения и демонстрацией силы. Хорошо знающие друг друга леопарды — скажем, живущие вместе детеныши одного помета — способны изобразить блестящую серию таких стремительных атак и контратак, что просто диву даешься, как они ухитряются уберечь от серьезных повреждений свои роскошные шубки. Они подкрадываются и, совершив молниеносный выпад, вместе подпрыгивают высоко в воздух. Всему циклу деэскалации перед спариванием, да и самому акту спаривания сопутствуют подобные демонстрации, хотя чаше всего более умеренные.

К сожалению, наши наблюдения за пятнистой четой были грубо прерваны. Появление туристского джипа, который мчался со Скоростью, вдвое превышающей дозволенную в национальном парке, заставило леопардов отступить в заросли. Зная, что страны охотнее идут на учреждение заповедных зон, когда это сулит прибыль, я всецело за развитие туризма в национальных парках, но лично мне за истекшие годы активность туристов сорвала несметное число съемок. Так-то…

Однако два дня спустя мне вновь улыбнулось счастье. Во время объезда водопоев, служащих местом сбора большинства животных из прилегающих лесных массивов, Раннбанда вдруг воскликнул: «Котиа!» — «Леопарды!» Как он сумел их разглядеть, для меня загадка. От кустарника, где находились звери, нас отделяло больше 200 м. Подъехав ближе, мы отчетливо увидели их в бинокль. Они лежали бок о бок, явно признав друг друга. Немного погодя самец поднялся и прошел к опушке. Самка последовала за ним, и они легли в той же расслабленной позе, как прежде. Кончики хвостов переплетались, словно две борющиеся гадюки, но сами звери не двигались, и красивые морды их ничего не выражали.

Наконец самка встала, прошлась, негромко порыкивая, вокруг самца, погладила его морду хвостом и быстро присела перед ним; ее порыкивание набрало силу, потом оборвалось шипением. Самец поднялся, сделал два-три шага вперед, встал над самкой и припал животом к ее спине. Завершая спаривание, он с тихим рычанием впился зубами в ее загривок и прижался к ней еще сильнее. Самка отозвалась громким ревом и резко повернулась сперва на бок, потом на спину, выбросив вверх торчащие когти. Спасаясь от этих когтей, самец буквально взлетел в воздух, растопырив ноги, затем прошел вперед и лег. Самка продолжала лежать лапами кверху, но солнце припекало все сильнее, и леопарды, поднявшись, не спеша удалились в заросли.

Конечно, я рассчитывал снять леопардов, но с первого раза проследить их сексуальное поведение — об этом я не мечтал!

Во второй половине дня, когда жара пошла на убыль, мы осторожно вернулись к месту утренней встречи. Чудеса да и только: мы опять застали леопардов! Они распластались на белом песке под тенистым деревом перед кустарниковым барьером. Укрепив на штативе камеру, мы начали потихоньку приближаться и остановили машину только после того, как я увидел, что самец поднял голову. Немного спустя он снова принял ленивую позу, и оба зверя замерли неподвижно.

У пруда паслись аксисы, совсем не обращая внимания на своего наследственного врага. В дальнейшем для меня это стало привычной картиной — мирно пасущееся стадо и неподалеку отдыхающий на виду леопард. Лишь когда зверь начинает шевелиться, олени реагируют на его присутствие.

Внезапно над поляной разнеслись фальцетные крики оленухи, хотя отдыхающая пара по-прежнему лежала без движения. Я обернулся и увидел, что к водопою спускается еще один леопард!

Олени кричат и топают передней ногой. Леопард, упитанный крупный самец, утоляет жажду и, к моему удивлению, твердым, уверенным шагом направляется в сторону четы, лежащей на опушке, держа курс на лесной мыс, выступающий в трех десятках метров от нее.

Четыре глаза пристально следят за ним, затем самец встает и идет навстречу пришельцу. Он заметно стройнее и, очевидно, слабее его. Кажется, нам предстоит увидеть жестокий поединок, вроде бы обязательный при встрече двух соперников, будь то леопарды или тигры.

Ничего подобного! Второй самец останавливается и ложится на землю, поджидая «законного» кавалера. А тот ограничивается тем, что не спеша подходит к просвету в кустарниковом барьере в каких-нибудь пяти метрах от соперника. Второй самец издает разинутой пастью в меру протестующий кашляющий рык; его позу можно истолковать как знак покорности, но с оттенком предостережения.

Здесь следует подчеркнуть существенное различие между поведением крупных кошек и знаменитым волчьим ритуалом в аналогичной ситуации. Сдаваясь в ходе поединка на милость более сильного врага, волк подставляет ему незащищенное горло. Чисто физически он тем самым дает противнику отличную возможность прикончить его. Однако механизм волчьего поведения устроен так, что победитель не может нанести смертельный укус в подставленное горло.

Конечно, в случае с леопардами лежачее положение пришельца говорило о том, что он признает свое подчинение; но если бы первый леопард подошел еще ближе, второй перевернулся бы на спину. Этот жест присущ уже детенышам; от знатока тигров, охотоведа Фатеха Сингха, я слышал, что тигрята-подростки именно так реагируют, когда к ним подходит доминирующий в районе самец — «хозяин горы». Понятно, что атаковать противника, лежащего на спине, рискованно: четыре поднятые лапы с острыми когтями опаснее, чем две передние лапы стоящего зверя (задние лапы нужны для опоры).

Что до наших трех леопардов, то первый самец, судя по тому, что он был господином положения и не подвергся атаке более крупного соперника, давно доминировал здесь, возможно в силу большего возраста и опыта.

Итак, соперник остался лежать на месте, а первый самец возвратился к самке, пометив на ходу мочой зеленый куст.

На глазах у пришельца спаривание повторилось раз, другой и третий, с промежутками в четверть часа. При этом почти в точности повторялся ритуал, начиная с того, что самка занимала приглашающую позу, и заканчиваясь тем, что самец кусал ее загривок. Под конец кавалер еле двигался; похоже было, что самка не один день преследовала его своими домоганиями… Исполнив долг, он побрел восвояси, оставляя ненасытную подругу наедине с соперником!

У леопардов и у азиатских львов, чье сексуальное поведение я тоже снимал, активность проявляет самка. Негромкое ворчание и недвусмысленные жесты — поглаживание хвостом морды самца и быстрое приседание перед ним — служат сигналом к действию, чуть ли не приказом. Каилаш Санкхала наблюдал и снимал в аналогичной ситуации тигров; во всем, кроме издаваемых звуков, их поведение совпадает с поведением других видов.

А что же соперник в нашей «драме треугольника»? К сожалению, после изложенного выше все смешалось: на сцену, как обычно, с шумом вторглись два туристских джипа. Но я вполне допускаю, что самка, чей сексуальный аппетит чаще всего превосходит возможности самца, не против нового партнера. Снимая львов в Гирском лесу, я видел, как в нескольких метрах от спаривающейся четы лежал другой самец, причем на морде счастливого соперника были заметны следы жестокой потасовки — вероятно, за право первым обладать львицей. Вот и Ранн- банда рассказал мне, что за десять лет работы в Вильпатту он не раз наблюдал по соседству с четой леопардов когда одного, а когда и больше самцов. А Каилаш Санкхала, один из немногих, кому довелось видеть спаривание тигров на воле, пишет в своей книге: «К моему удивлению… я заметил еще одного самца метрах в пятидесяти от возлюбленной пары». Жизнь в сообществе крупных кошек не страдает однообразием; несомненно, большую роль в ней играют изначальные контакты между индивидами.

Знакомство с интимными отношениями леопардов явилось хорошим стартом для намеченной мною программы съемок. Десять дней, которыми я располагал, были использованы в полной мере. Вместо того чтобы (как это, увы, заведено в парке) мчаться от одного пруда к другому, пусть даже такой метод иногда приносит успех, я останавливал джип и подолгу слушал. С незапамятных времен слуховые впечатления были лучшим источником сведений для охотника. Вот и здесь этот прием частенько давал очень хороший результат. Когда выслеживаешь леопарда (и тигра), особенно важно знать, какие птицы и млекопитающие реагируют на появление зверя, и различать оттенки издаваемых ими звуков. Аксис склонен к ложным тревогам, и только опытное ухо определит, когда этот олень на самом деле видит хищника. Замбар редко кричит попусту, на его «автомобильный гудок» и на сигналы тревоги лангуров можно вполне положиться. По оттенкам вороньего «карр» и других звуков, издаваемых этой птицей, можно угадать, какого рода корм она обнаружила и как ведет себя замеченная ею кошка. Все эти и многие другие тонкости надо учиться различать тренированным слухом, чтобы правильно читать «Книгу джунглей».

Именно слушание помогло нам, в частности, выследить еще одну возлюбленную пару леопардов. А поскольку мне было разрешено отклоняться от дороги, мы «подкрались» через заросли на джипе к месту, откуда донесся заключительный аккорд свадебного марша — зычный рев самки, — и я снял новую чету с расстояния менее пятнадцати метров. Все детали ее поведения полностью совпадали с виденными нами в первый раз.

За истекшие годы я посещал Вильпатту вновь и вновь при самой различной погоде. И проникся к этому национальному парку тем самым чувством, которое так трудно выразить словами.

Леопард крупным планом

Еще в 1976 году, то есть до начала киноэкспедиции, фирма «Вингресур» попросила меня возглавить «специальную экскурсию» по Шри-Ланке с упором на самые живописные природные уголки, и я с радостью согласился. До того мне довелось быть гидом организованных той же фирмой групп истинных любителей природы на Тринидаде; мы лазали по пещерам жиряков, любовались вечерним полетом тысяч алых иоисов в Каруни, рассматривали в упор множество красочных колибри, ныряли к коралловым рыбкам в водах Карибского моря. До чего хорошо иной раз не работать с кучей камер и магнитофонов, а просто смотреть!..

Группа, приехавшая на Шри-Ланку в декабре 1976 года, состояла из чрезвычайно симпатичных и благодарных людей. Остров оделся в свежий зеленый наряд и был очень хорош. Правда, шли дожди, и было сыровато, но это не отразилось на программе: слоны, губачи, аксисы, замбары — и разумеется, леопарды — не подкачали. Ну а птичий хор, не говоря уже о лягушачьем оркестре, после ливня звучит особенно звонко.

В числе экскурсантов был Ларе Тёрн, знаменитый шведский яхтсмен, обладатель олимпийского «серебра» и «золота». Вместе с ним приехала его дочь Пиа; жадная до всего нового, она живо интересовалась всем, что мы видели. И, несмотря на малый рост, не ведала страха.

Однажды вечером от пруда по соседству с бунгало в Вильпатту, где разместились экскурсанты, сквозь кромешный мрак донеслись крики аксисов. Я мигом подготовил к работе магнитофон с длинным микрофоном и направился к пруду. Неожиданно за моей спиной послышались шаги и появилась Пиа. Чтобы не нарушать естественного ансамбля леопарда и оленей, я не включал фонарик, и вместе с Пиа мы стали подкрадываться к надрывно кричащим оленям. Вскоре они обратились в бегство — леопард, как это часто бывает, промахнулся. Остановившись, я направил микрофон на пруд, где несколько лягушек возобновили скрипучее пение, прерванное во время шумного бегства оленей. Сделав запись, я выключил магнитофон, и тут Пиа сказала мне, что вроде бы слышала тихий кашель позади нас. Кто-нибудь из нашей группы у бунгало, решил я… Но когда на обратном пути зажег фонарик, мы увидели отпечатки лап леопарда в каких-нибудь пятнадцати метрах от того места, где останавливались.

Это был первый, но отнюдь не последний раз, когда мы оказывались в непосредственной близости от крупной кошки. Думал ли я тогда, что год спустя к нам будет принюхиваться тигрица на расстоянии меньше двух метров…

Про леопардов Вильпатту никак не скажешь, что они страшатся людей. У меня позднее был сходный случай, когда я вышел в ночной мрак и стал имитировать комбинированный территориально-контактный сигнал леопарда — хриплое рыканье, издали напоминающее звук, который возникает, когда быстро пилишь фанеру, только тоном намного ниже. У самца голос басистый; самка уступает ему размерами, и резонатор у нее поменьше, поэтому для чуткого уха голос ее выше и переливы чаще. Довольно долго я издавал хриплые горловые звуки, усиленные большим калебасом, когда Джо Линэйдж, выйдя из бунгало, присоединился ко мне. Постояв рядом, он включил фонарик — и в 20–30 м прямо перед собой мы увидели леопарда!

Я многократно испытывал этот трюк, но леопард, к сожалению, не отвечает сразу. Он может издали совершенно точно засечь место, откуда я подаю сигналы, только с ответом не торопится. Иной раз откликается своим могучим рыканьем через сутки после моего зова, причем с той самой точки, где слышал меня накануне. Поскольку мой более высокий голос по тембру находится где-то между голосом самца и самки, самец, естественно, осторожничает — не соперник ли появился? — но в то же время им владеет нетерпение и любопытство: может быть, это пятнистая прелестница извещает о своем одиночестве и потребности в мужском обществе? Между прочим, в Канхе мне удалось определить расстояние, на котором слышна «леопардова пила». Свыше трех километров через леса и луга! Глухой «дикий» звук внушает почтение, и в Индии известно предостаточно случаев, говорящих о том, что леопарда следует остерегаться.

За тигром, этим могучим двухсоткилограммовым зверем, утвердилась запечатленная в сильно приукрашенных рассказах слава людоеда. Между тем, когда на рубеже XIX–XX столетий в разных концах Индии отмечали случаи нападения хищников на человека, в роли людоеда чаще всего выступал леопард. Причин тут много. Начать с того, что леопард более непринужденно чувствует себя в соседстве с людьми и преспокойно заходит в деревню, чтобы присвоить козу, собаку, курицу и прочую заманчивую живность. Раз наметив добычу, он не останавливается ни перед чем. Во время моих съемок в Гирском лесу в Индии один леопард неоднократно забирался в защищенный двухметровой изгородью загон в деревне Сасан Гир. Зарезал свинью и ушел с ней, прежде чем кто-либо успел вмешаться, проявив изрядную хитрость и силу…

Когда мы с моей группой экскурсантов готовились ко сну на открытой веранде бунгало в Вильпатту, я обычно пересказывал что-нибудь из правдивых историй Джима Корбетта о леопардах-людоедах в Индии. Возможно, после этого моим подопечным не слишком хорошо спалось, но, право же, грех посвящать сну всю ночь, между тем как со всех сторон доносятся звуки, говорящие о разносторонней активности диких животных.

В частности, Корбетт описывает случай, когда леопард прокрался в дом, где двое индийцев сидели и курили в темноте, по очереди затягиваясь из одной трубки. Зверь ухитрился убить одного из курильщиков так, что второй ничего не услышал! В другом случае леопард вскочил как раз на веранду, где спали люди, убил и уволок человека, и никто даже не проснулся…

После таких рассказов на сон грядущий интересно очнуться в половине второго ночи от шума, поднятого около веранды леопардами, как это было однажды со мной и членами другой группы. Утром в десяти метрах от ближайшей кровати можно было видеть отчетливые следы самца и самки, затеявших ночью любовную пикировку возле самого дома!

Несмотря на такую смелость леопардов, в Вильпатту пока не отмечено трагических случаев, хотя вероятность, казалось бы, очень велика. Правда, здесь следует учитывать, что парк богат копытными, которые составляют нормальную добычу леопарда, и что в центральных частях территории никто не охотится (к сожалению, на окраинных участках парка процветает браконьерство). Стало быть, нет недостатка в естественном корме и нет провокаций, которых, разумеется, следует избегать. Что я и старался делать, по возможности. Правда, одно исключение было.

Как я уже говорил, звукозапись составляет важную часть киносъемок, а кроме того, я собирал все голоса животных Шри-Ланки и Индии, какие только мог, для пластинки с наиболее характерными звуками тех областей, где мне довелось работать.

Ранние утра в Вильпатту наполнены дивными птичьими голосами, поздние вечера и ночи насыщены тайной, и для меня великое наслаждение записывать характерные созвучия, состав которых регулярно меняется в зависимости от среды и времени суток.

Однажды вечером, вооружившись магнитофоном и так называемым параболическим рефлектором, я записывал пение местных дроздов, чьи заключительные вечерние аккорды звучат особенно мягко и мелодично. К их голосам начали примешиваться отрывистые крики обыкновенного козодоя, и вскоре на оранжевое вечернее небо наползла свинцовая теш». На пруду позади меня принялись настраивать свои инструменты лягушки, и, добиваясь более ясного звучания, я осторожно, чтобы не спугнуть их, спустился к воде.

Сижу на корточках, нагнувшись над магнитофоном, и слушаю, как лягушачий оркестр приступает к исполнению полифонического концерта. Сижу неподвижно, стараюсь не шевелиться — ведь микрофон с параболическим рефлектором воспримет малейший шелест одежды. Тихо повернув голову, чтобы проверить, насколько окраска вечернего неба приблизилась к полуночной синеве, уголком глаза улавливаю какое-то быстрое движение. Приставляю ко лбу ладонь козырьком, чтобы лучше видеть, но вместо ожидаемых оленей в сумеречном свете различаю сзади наискосок непонятное короткое возвышение, что-то вроде лежащего на земле бревна, которого, как ни странно, раньше не заметил.

Я продолжаю записывать скрипы, свисты, хрипы, бульканье, кваканье земноводных музыкантов и, лишь когда кончается лента, возвращаюсь в бунгало, где путеводной звездой светит керосиновый фонарь.

Наутро я не обнаружил у пруда ни бугорков, ни бревен. Зато там были четкие следы леопарда; у этого зверя заведено вечером подкрадываться к водопою и занимать стратегическую позицию, прежде чем сюда же придут аксисы, чтобы поужинать окаймляющей пруд сочной травой.

Вернувшись в тот вечер в бунгало, где меня ждал обед, я установил штатив с параболическим рефлектором, направил его на пруд и сел за стол. Только я приступил к своей поздней трапезе, как от водопоя донеслись истерические крики оленей. Леопард явно пошел в атаку.

Пожелай он напасть на меня, ему было бы легче легкого осуществить свое намерение. Я сидел на корточках, а это опасное положение. Большинство индианок в Суринаме, ставших жертвами ягуара, были атакованы именно в такой позе, придающей человеку некоторое сходство с естественной добычей и потому располагающей зверя к нападению. Ну а в данном случае леопардом скорее руководило любопытство, и к странному созданию с непонятной широкой воронкой он подкрался ради забавы.

Утром я, по обыкновению, приступил к работе «раньше, чем черт свои туфли надел», как выражаются у нас в Швеции. Но леопард в отличие от черта бродил всю ночь и несомненно был недоволен неудачной охотой.

Итак, я топтал рыхлый белый песок на опушке у пруда, записывая отдельных участников утреннего концерта пернатых. Песок приглушал мои шаги, к тому же я, чтобы лучше слышать, старался двигаться бесшумно; по опыту работы с совами мне было известно, что даже эти изощренные слухачи не слышат добычу, двигающуюся по рыхлому песку. А потому, когда я внезапно появился метрах в десяти от леопарда, это явно оказалось для него полной неожиданностью. Только я обогнул зеленый мысок, как в кустах впереди послышалось негромкое, но весьма категорическое рычание. Протяжный басовитый, ровный звук напоминал жужжание хорошо отлаженного электромотора. Я осторожно установил штатив с рефлектором, направил круглое отверстие параболы на источник звука и записывал рычание, пока оно не затихло. Перемотав затем до конца остаток ленты, выключил магнитофон, потихоньку отступил, чтобы не слишком провоцировать недовольного леопарда, и стал собирать свое имущество. При этом я с досадой обнаружил, что запас магнитной ленты кончился; надо было возвращаться в бунгало за новыми бобинами.

По дороге я услышал сердитое покашливание князя тьмы в зарослях рядом с тропой. Он нарочно постарался уйти от неприятного соседства с человеком, а тот, как назло, пошел в ту же сторону…

Быстро дойдя до бунгало, я сменил бобину и сразу вернулся. От зарослей протянулся свежий след к другому зеленому островку, и, приближаясь туда, я вновь услышал негромкое ворчание. Я включил запись; стоило мне поднять руки в стороны и медленно помахать ими в воздухе, как в ответ раздавалось ворчание. Конечно, это была провокация с моей стороны, но я верю в свое умение определять границу дозволенного, и было бы обидно упустить случай присоединить столь красивый бас к созвездию артистов на моей будущей пластинке.

После трех лет работы в Индии и Шри-Ланке берусь утверждать, что хищники, пусть даже привыкшие к человеку и к тому, что он (с недавних пор) для них не оцасен, все еще относятся к нему с известным почтением, и, если не провоцировать их через меру — нечаянно или из озорства, — они вовсе не склонны атаковать. Но следует четко знать, где проходит граница, и не переступать ее!

Я сказал бы даже, что леопарды Вильпатту примирились с тем, что за последние годы стали предметом усиленного внимания. Между прочим, уже когда я в первый раз приехал в этот парк, одна из моих попыток подстеречь леопарда обрела, можно сказать, комическую развязку.

Мы подсмотрели, как леопард спустился к водопою, где его тотчас взяли на примету два замбара, которые стали приближаться к хищнику, постукивая о землю передней ногой и издавая тревожные крики. Я успел сделать издали несколько фотоснимков, но мне хотелось запечатлеть такой эпизод на кинопленке, если он повторится.

И я устроил засидку, старательно накрыл себя и густой куст камуфляжной сетью, оставив окошечко в сторону пруда. А Джо и других пассажиров джипа попросил прокатиться по парку и вернуться часа через два.

Время шло, но ничего особенного не происходило. Я смотрел из засидки на пруд, занимавший все поле зрения, но не видел ни одного оленя, не говоря уже о леопардах.

А между тем леопард был рядом… Когда джип возвратился, оказалось, что зверь совершенно открыто лежал на песке позади моего тщательно замаскированного укрытия! Как будто не я подстерегал его, а он терпеливо ждал, когда же появится господин фотограф…

Впоследствии, когда мы с Фредриком занимались на Шри-Ланке киносъемками всерьез, выполняя взятые обязательства, я не устраивал засидок на земле. В других местах такой прием дает плоды — пусть даже скудные и не сразу, — а в Вильпатту леопарды и другие звери спокойно смотрят на медленно приближающуюся машину; надо только следить за признаками, которые указывают на начинающееся раздражение, и соблюдать надлежащую дистанцию.

Понятно, глядя на этих животных, недолго вообразить, что они «ручные, ленивые, вялые» — такие определения часто приходится слышать от несведущих людей, полагающих, будто дикие звери обязаны бесноваться, скалить зубы или царапать когтями землю, вроде описываемых Джимом Корбеттом тигров-подранков. Поверьте мне, четверть века наблюдавшему никем не пуганных «диких» зверей: они спокойны и флегматичны, покуда их не тревожат, — оттого и кажутся несведущему «ручными». На самом деле что «дикие», что «ручные» животные, выращены ли они в неволе или понемногу привыкли к тому, что человек не опасен, ведут куда более мирную жизнь, чем это представляется нам. Правда, чтобы звери приучились не бояться человека, должно смениться не одно поколение; ведь у животных, так же как и у людей, в формировании характера важную роль играет традиция.

Будем же надеяться, что старый, обветшалый взгляд на «дикость» животных постепенно изменится. По сей день, не говоря уже о прошлом, многим более всего по душе та дикость, которую неизбежно проявляют животные, когда на них смотрит дуло ружья. Нужно очень сильно напугать животное, чтобы оно выглядело таким, каким представляют себе дикого зверя широкие круги. Но такого стресса не смог бы долго выдержать ни один зверь!

Итак, леопарды Вильпатту свыклись с нами — двуногими прямоходящими. Однако из этого вовсе не следует, что все леопарды Шри-Ланки безопасны! В последнее мое посещение «Линдблад трэвел билдинг» в Нью-Йорке (мой однофамилец Ларс-Эрик возглавляет самое крупное в мире транспортное агентство для любителей природы) я разговорился с экзотически одетой молодой телефонисткой из Шри-Ланки. Речь зашла о леопардах, и она рассказала, что ее сестру сильно покалечил зверь, прыгнувший прямо в джип, где та сидела!

Но в Вильпатту, как уже говорилось, пока что обходилось без происшествий. Самый опасный зверь в национальном парке — и вообще на Шри-Ланке — медведь губач. За неделю до того, как мы с Фредриком приступили к съемкам в Вильпатту, в другом районе острова губач напал на человека, встал на задние лапы, обнял его передними и откусил ему щеку, прежде чем товарищи несчастного сумели отогнать зверя. Немало людей убито в разных концах Шри-Ланки губачами, особенно подранками. Поскольку медведи кормятся преимущественно муравьями и термитами, очевидно, их надо сильно испугать или раздразнить, чтобы вызвать нападение. Губачи неважно видят, их зрение приспособлено к копанию в земле, и естественно предположить, что от природы они весьма близоруки.

Моя первая встреча с губачом состоялась во время десятидневной экскурсии. Сидя в машине, которую вел Дракула, поздно вечером мы услышали сильный шум в кустах и остановились в ожидании, когда покажется виновник шума. Размерами губач немного уступает нашему бурому медведю, но весит он заметно меньше, ведь ему не нужен жир для тепла и зимовки, а этот экземпляр и вовсе был не из крупных. Выйдя на прогалину в каких-нибудь десяти метрах от нас, он настолько опешил при виде зрителей, что реагировал именно так, как чаще всего реагируют губачи, когда нервничают: с бешеным ревом двинулся прямо на нас. Дракула мгновенно включил зажигание и выжал газ, джип буквально сорвался с места, и мы на скорости удалились от строптивого кандидата в киноактеры.

В другой раз нам с Фредриком — с помощью зоркого Раннбанды — посчастливилось увидеть губача на дереве. Он лениво разлегся на широком суку. Стояла адская жара, и мне до сих пор невдомек, с какой стати наш приятель в черной шубе вздумал позировать на солнце в два часа дня. Возможно, наверху, где дул легкий ветерок, все же было прохладнее, чем на раскаленной земле. Ну а мы медленно подъехали к другому дереву и остановились под ним. Медведь, который, может быть, только что уплел пчелиную семью со всеми личинками, медом, воском и жалящими компонентами (блюдо, слегка превосходящее остротой местный рис с пряной подливой), явно не был склонен прерывать свой полуденный отдыхи продолжал лежать на суку. Я снял, как он засыпает, как просыпается, как почесывается длиннющими когтями и скребет ягодицы о шершавую кору. Тропический Винни Пух казался таким симпатичным, что не хотелось вспоминать описанное выше происшествие. Время от времени он сонно таращился на нас, сидящих в джипе, но тут же снова засыпал. Да и как не быть сонным, когда всю ночную смену, около пятнадцати часов, приходится ходить и откапывать миниатюрные деликатесы в виде термитов, чтобы насытить ими медвежий желудок.

Наконец пришла пора Винни Пуху, а вернее, Балу, как он зовется в «Книге джунглей», приступить к вечернему поиску съестного. Для начала он (это был крупный самец) избавился от порции наполовину переваренного термитника, потом хорошенько потерся кормой о сук, обнял ствол лапами и съехал вниз.

Прерывая сон, губач уже успел приглядеться к пассажирам джипа и удостоверился, что они не представляют собой ничего нового и ничего страшного. А потому он, к моему удивлению и радости, позволил нам не спеша следовать за ним к очередному кормопункту. Естественно, я продолжал снимать и в заключение записал вблизи звуки, говорящие о том, что Балу до и после того, как засунуть беловатый нос в вырытую мощными лапами яму, выдыхает большие порции теплого воздуха, чтобы затем короткими вдохами послать пахучие вещества на свой чрезвычайно чувствительный обонятельный центр. (Этот же способ мне довелось однажды наблюдать у моих ручных росомах. Собаки тоже им пользуются. Его преимущества несомненны; если мы с вами прибегнем к нему, лес и поле наполнятся обычно скрытой от нас информацией. Поднимите с тропы щепку и попытайтесь анализировать пахучие вещества, обнюхивая ее, как это обычно заведено у человека. Чаще всего такой прием ровным счетом ничего не даст. А теперь подышите на щепку теплым воздухом и сделайте короткие вдохи. Вы с удивлением обнаружите целый набор тонких запахов. Тут может быть запах нитей грибницы, уже укоренившихся в древесине, хотя она и не начинала гнить, а тренированное чутье обнаружит даже след барсука или, скажем, лисицы.)

Обнюхивая землю в поисках корма, Балу порой оказывался всего в пяти-шести метрах от нас. И я услышал от Фредрика примечательные слова:

— Вот бы увидеть так близко шведского мишку!

В самом деле, дорогие друзья, шведские любители природы, почему нам не дано увидеть бурого медведя даже на расстоянии 100 м? До каких пор Швеция, если говорить о национальных парках, будет оставаться самой настоящей слаборазвитой страной? Не пора ли нам, приписывающим себе столь благородные стремления и большие заслуги в охране природы, позаботиться о создании хотя бы одного вполне надежного убежища для шведской фауны? Взгляните правде в глаза: это же скандал международного масштаба, что мы, располагая редконаселенными районами, не сумели добиться того, что в других, не столь богатых странах разумеется само собой: выделить хотя бы одну зону, где бы человек не глумился над природой!

Но возвратимся к медведям в Вильпатту и остановимся на случае, который мало кому довелось наблюдать; я говорю о встрече леопарда и медведя.

Завершив утренние съемки, мы с Фредриком возвращались на джипе домой. Время близилось к полудню, стояла испепеляющая жара. Вдруг я с удивлением замечаю леопарда, который бредет навстречу нам прямо по дороге. Мы останавливаемся, но леопард спокойно продолжает шагать по песку. После я не раз наблюдал, что леопарды как раз между 11.30 и 14.00 прогуливаются вдоль дорог. В это время машины почти не появляются: во-первых, у туристов обычно ленч, во-вто- рых, «в эти часы все равно ничего не увидишь». И леопард пользуется случаем прогуляться, не опасаясь встречных машин.

Итак, наш джип стоит на дороге. Пятнистый родич Багиры в конце концов тоже остановился поодаль и сел, шумно дыша и не удостаивая нас своим вниманием. Я успел поставить на кинокамеру светосильный объектив (300 мм, относительное отверстие 1:2,8), когда зверь встал и не торопясь направился в лес. Зная почти наверное, что он заляжет там и будет ждать, пока мы проедем дальше, я решил воспользоваться случаем и снять его крупным планом среди пестрых лесных светотеней. Мы поползли вперед на первой скорости, отыскали возлежащего в ленивой позе короля лесов и остановились, но не успел я навести резкость, как в четырех-пяти метрах от нас выросла косматая черная громада! Шум мотора разбудил Балу, и близорукий медведь спросонок пошел прямо на леопарда. Багира сердито посмотрела на Балу, приподнялась и издала нечто среднее между ворчанием и рыканием. Выразительный звук заставил Балу подняться на задние лапы. С видом пожилого сутулого джентльмена, который в метро нечаянно наступил на ногу юному хулигану, он сонно воззрился на леопарда, описал, по-прежнему на задних лапах, полукруг мимо кошки и затрусил дальше в поисках более спокойной спальни. Леопарду явно опостылела вся эта суета. Он широко зевнул, встал и продолжил свое странствие в глубь леса. Как и в случае с двумя леопардами, виденными мною годом раньше, эта конфронтация была короткой и характеризовалась обоюдным, хотя и не одинаково глубоким почтением. Словом, ничего похожего на сенсационные описания «стычек диких зверей», которыми охотно упиваются наделенные богатым воображением писаки.

Есть, однако, зверь, коего леопард остерегается. Речь идет о кабане, особенно вспыльчивом, когда самки только что обзавелись потомством. Полосатые поросята — самая лакомая закуска, какую может представить себе леопард, а когда стадо находится в движении, эти живые порции белка прыгают и скачут, выписывая аппетитнейшие кренделя. Нередко малыши затевают попарно баталии. Встали на задние ноги и давай колотить друг друга передними, что твои боксеры. Может быть, в это трудно поверить, однако я запечатлел такие бои на кинопленке.

Если меню сулит молочного поросенка, можно не сомневаться, что какой- нибудь леопард в первом ряду партера следит за спектаклем, глотая слюни. Правда, атаковать весьма рискованно: кабан весит до 200 кг и вооружен клыками длиной до 32 см!

В то самое утро, когда я снимал потешные поросячьи баталии, вблизи появился леопард. Первым его заметили аксисы, вскоре и лангуры принялись осыпать пятнистого бранью. На зеленой лужайке, где рылось в земле стадо диких свиней, разом прекратилась вся активность. Вожак застыл на месте, выясняя, где кроется опасность. Приняв решение, он быстро двинулся в другую сторону, но тут же остановился, пропуская своих подопечных мимо себя. Кабаны помоложе повели стадо в глубь леса, оставив вожака в арьергарде. Он побежал было вслед за остальными, однако тотчас вернулся, чтобы загнать в лес отставшего, и порядком удивил меня, встав на его спину передними ногами: в таком положении было удобнее высматривать леопарда! Отставшим была самка, и она сразу замерла на месте, привычная к тому, что вожак принимал почти такую же позу в более интимных ситуациях.

В другой раз я снял леопарда с кровоточащей рваной раной на спине длиной около двадцати сантиметров. Не сомневаюсь, что его застиг врасплох кабан и, возможно, в тот самый миг, когда он схватил поросеночка. А представитель Всемирного фонда дикой природы в Шри-Ланке Фило Хоффман рассказал мне, как однажды утром у него на глазах кабан несколько раз загонял леопарда на дерево.

Как видите, в Вильпатту чрезвычайно благоприятные возможности наблюдать леопардов в различных ситуациях, и я всякий раз возвращаюсь туда с большими ожиданиями. Каждый визит проясняет картину взаимоотношений между разными видами в этом краю.

Отшельник обзаводится товарищем

Фредрик, как было предусмотрено, вылетел домой в Швецию. Там ему надлежало приобрести, отремонтировать и заменить отдельные предметы нашего снаряжения; в частности, я поручил ему купить стереомагнитофон. Потом отдохнет немного в обществе жены и сынишки. Я же оставался в Шри-Ланке. Разумное распределение обязанностей: нельзя было допустить перерыва в съемках, и мне еще предстояло немало сделать в Шри-Ланке до возвращения в Канху.

Поскольку я сам снимаю все эпизоды, подчас двумя камерами, и к тому же не склонен перепоручать важные звукозаписи, то сверх обычного фотографирования приходится работать не покладая рук. Казалось бы, мои спутники обречены на довольно пассивную роль, но это не, так. Туго пришлось бы мне без оперативной помощи в поле, подразумевающей, в частности, умение быстро и бесшумно подготовить и подать что-то из весьма разнообразного реквизита (у таможенников при одном взгляде на перечень глаза на лоб лезут). Часто развязка длинного эпизода, который вы снимаете, занимает всего несколько критических секунд — тут особенно важно располагать заряженной второй камерой, как только кончится пленка в первой.

Проводив Фредрика, я приготовился к тому, что буду работать в половину мощности. Однако вышло иначе.

Пиа Тёрн, одна из руководимых мною ранее экскурсантов, вошла во вкус путешествий и мечтала, как и многие другие, вновь посетить волшебный зеленый остров. В письме на мое имя она сообщила, что собирается использовать отпуск для поездки на Шри-Ланку, и я предложил ей сопровождать нас с Фредриком во время съемок в разных районах острова. Однако она прибыла как раз тогда, когда Фредрик отправился домой, даже тем самым самолетом, который затем увез его в Швецию.

За короткое время, что я до сих пор знал Пиа, я успел оценить ее бесстрашие и неподдельный интерес к природе. К тому же она оказалась настоящей силачкой! Во время описанной выше экскурсии был случай, когда она меня просто ошеломила. Мы отправились на катере смотреть слонов в районе водохранилища Сена- наяке в заповеднике Гал-Оя. Когда пришло время сходить на берег, я замешкался. Стою, держа в каждой руке по громоздкой камере, и прикидываю, как быть. Внезапно эта маленькая хрупкая женщина, в которой всего-то 45 кг веса, ничего не говоря, входит в воду, берет на руки — нет, не камеры, а меня! — и переносит на берег. Со всеми моими причиндалами. И с отвалившейся челюстью, как теперь принято выражаться.

Мой график предусматривал, в частности, съемки для программы о слонах Шри-Ланки. В национальном парке Яла на юге острова слонов хватает; к сожалению, там еще больше туристов, которые носятся на машинах, находясь во власти предельно нелепых представлений о «восприятии природы». (Глава департамента охраны природы Лин де Элвис осенью 1978 года принял мудрое решение ограничить число посетителей заповедника.) Кое-что можно было отснять в Яле, но еще больше интересовали меня в этом смысле два других места.

Одно из них — большой водоем Лахугала, у которого в засушливое время года собираются животные. Когда после первых дождей из земли пробивается нежная травка, слоновьи стада здесь насчитывают сто и больше голов. Рекордная цифра — 160 гигантов в одном стаде!

Второе место — национальный парк Гал-Оя, который значился в числе объектов нашей экскурсии. Здесь тоже слонов предостаточно, но вы можете и не увидеть ни одного. Как ни велики эти животные, они порой словно растворяются в лесном массиве вокруг водохранилища.

Мы пересекли дивные нагорья Шри-Ланки, повидали цветущие луга горного плато Хортон-Плэйнз и своеобразный уголок, получивший название Край Света. В самом деле, стоя над туманным обрывом, где деревья растут под прямым углом к почти отвесной скальной стене, недолго поверить, что это и есть край света, в который верили древние. Посетили пропахший туристскими джипами парк Яла, отыскали несколько слонов у Лахугалы, там же подобрали место для будущего махана, необходимого для съемок, после чего продолжили поиск в Гал-Оя. Этот парк представляется мне самым живописным фоном для индийского слона. Огромный прозрачный водоем окружен голубыми горами, зелеными джунглями и просторными лугами, где мертвые деревья-исполины простирают к небу свои жилистые руки. Встреча со слонами здесь, в тиши и покое, вдали от автомобильного гула, гари и прочих отбросов цивилизации — подлинное событие. Я твердо решил, что еще вернусь сюда.

Продолжая поездку, мы сняли хорошие эпизоды с лангурами, питонами и губачами, запечатлели чудесные горные ландшафты на пути к Вильпатту с его леопардами. Но до Вильпатту в тот раз так и не добрались, нам помешал… леопард!

Случайно до нас дошло, будто в одной деревушке держат в неволе детеныша леопарда. Мы отправились туда, и после долгих переговоров с владельцем мелочной лавки нас провели через лабиринт коридоров и комнат в маленький зловонный закуток. Здесь и впрямь возле блюдца с водой сидел детеныш, привязанный к стене короткой веревкой, едва позволявшей ему лечь. Ужасные условия, особенно для такого подвижного, живого непоседы.

На Шри-Ланке частным лицам строго воспрещается содержать в неволе не только леопардов, но и большинство других диких животных, так что я вполне мог обратиться к властям. Но поскольку детеныш был заточен в таком замысловатом лабиринте, следовало опасаться, что при обыске его просто-напросто упрячут куда-нибудь. И я предпочел немедленно купить его. Разумеется, я не мог взять звереныша на свое попечение, но не сомневался, что он обретет заботливых хозяев в зоопарке Коломбо. Один из моих лучших друзей в Шри-Ланке, сотрудник этого зоопарка Васанта Нугегода, очень интересуется леопардами. Будь то детеныши или взрослые особи, он управляется с ними запросто, как другие управляются со щенками; человек доброжелательный и чуткий, он относится к своим узникам с лаской и пониманием, скрашивая им пребывание в зоопарке.

Нашего беднягу шофера едва не хватил удар, когда мы явились к машине с живехоньким леопардом и объявили, что зверь поедет с нами…

Естественно, Вильпатту теперь отпадал, и мы взяли курс на Негомбо, чтобы оттуда продолжить путь до Коломбо. И уж водитель — его звали Ранжит — жал вовсю! Ведь в затылок ему дышал леопард, а то и лапа на шею ложилась…

Наш леопардик, трехмесячная самочка, вел себя на диво бойко после тягостного заточения. Словно решив отыграться за мрачные дни в узилище, он затеял отчаянную беззлобную возню: Мы с Пиа заняли с Ланкой (так мы назвали детеныша) заднее сиденье, и малыш катался между нами, словно клубок шерсти с торчащими спицами. И когти острые, и зубки отменные… Довольно скоро мы были вынуждены остановить машину. Несколько царапин — ерунда, но для меня соседство Ланки обернулось подлинным бедствием: я кашлял, у меня текло из носа и из глаз. Острая аллергия против кошек, особенно крупных, — мой бич.

Впервые я установил это много лет назад, когда, погладив ручного оцелота, затем протер глаз той же рукой. Не прошло и минуты, как оба глаза превратились в воспаленные щелочки, а нос и глотку плотно заложило. Пришлось немедленно ехать в больницу. С тех пор эта аллергия преследует меня; правда, реакция на «обычных» кошек не такая сильная, хотя в домах, где держат кошку, я довольно скоро ощущаю на себе присутствие Муськи.

Оставив Пиа сзади одну с озорным зверенышем, я сел рядом с водителем и высунул из окошка лицо, залитое слезами.

Когда мы наконец добрались до финиша, Пиа была вся исцарапана, но лицо ее украшала блаженная улыбка. Маленький звереныш совершенно покорил ее сердце и сам явно проникся к ней симпатией. Глаза Ланки сияли, впервые в жизни она была окружена таким (дружелюбным) вниманием.

Мы подарили Ланку зоопарку Коломбо; оттуда она годом позже отправилась в другой зоопарк, в Японию. Будем надеяться, что ей там хорошо — насколько вообще может быть хорошо животному в зоопарке… Что до ее матери, то она, вероятно, вместе с еще пятью-шестью леопардами пополнила бремя вины, лежащее в виде модной шубки на плечах человека.

Хотя роль ассистента оператора свалилась на Пиа внезапно, как аварийное решение, она проявила себя идеальным помощником если не на 100, то уж во всяком случае на 98 %. Скоро усвоила, какие объективы и прочие приспособления держать наготове, научилась быстро перезаряжать камеры. Аккуратно записывала, что запечатлено на каждой пленке, и вообще держала мое хозяйство в отменном порядке. Порядок же, как известно, альфа и омега для киношника. И в конечном счете аварийное решение стало постоянным.

Возвратившись домой вместе с Фредриком и потратив лето на лихорадочную обработку громадного киноматериала, я начал готовиться к следующему раунду. Фредрик уже пропустил на работе целый семестр и, естественно, не мог рассчитывать на новый отпуск.

Не стану утверждать, что я испытывал нехватку в желающих занять место ассистента. Возьми я всех, кто выразил серьезное стремление участвовать в моей работе, мы вытоптали бы все джунгли… Но решиться на сотрудничество, не испытав человека, так сказать, в поле, не очень-то легко. Пиа за короткий срок нашего знакомства доказала свое умение приспосабливаться к любой обстановке, возникающей в зоологической экспедиции. Но долго переносить такие суровые испытания… Я осведомился, хватит ли у нее духу принять участие в охоте — киноохоте — на леопардов, тигров и львов. И особо подчеркнул, что эта работа — не сахар, ни о каком «регламентированном рабочем дне» не может быть и речи, порой приходится корпеть круглые сутки… Я никогда не спрашиваю со своих помощников, как с самого себя, но и того обычно хватает, чтобы уморить их. К тому же речь шла не о нескольких неделях, а о целом годе. Основательно поразмыслив, Пиа, к моей радости, согласилась. Взяла на службе годичный отпуск за свой счет, и мы отправились в путь.

И на нашу долю выпали поистине фантастические впечатления от встреч с большими кошками — с гирскими львами, с тиграми в Рантхамбхоре, Сариске и Канхе, не говоря уже о леопардах в Шри-Ланке, где мы начали новое путешествие.

В последние годы при посредничестве фирмы «Вингресур» и Сафари-Джо множество шведских любителей природы повидали вблизи леопардов Вильпатту. И конечно, большое дело — провести несколько насыщенных впечатлениями суток в таком дивном заповедном краю, читая и слушая страницу за страницей «Книги джунглей».

Однако для кинооператора туризм — палка о двух концах. Часто бывает: только начал снимать интересный сюжет, скажем охотящегося хищника, как картину вдруг нарушают рокочущие джипы с туристами из Швеции, ФРГ и других дальних стран. С другой стороны, постоянные встречи с людьми и машинами помогли животным свыкнуться с ними, так что если вы действуете осторожно, без излишней суеты, то сумеете увидеть и, стало быть, снять сцены, которые обычно почти невозможно подсмотреть.

Самое увлекательное в Вильпатту конечно же леопарды. Пугливые особи не перевелись, зато другие более или менее равнодушны к зрителям. Любопытство и бесстрашие леопарда достигают иной раз такой степени, что могут обернуться неприятностями.

У того самого пруда, где в свое время мы снимали возлюбленную пару., я однажды вновь застал двух леопардов, спокойно простершихся на песке; один был покрупнее, другой поменьше. Я обрадовался, предвкушая новую любовную сцену. Крупный самец подошел ко второму леопарду и затеял шуточную потасовку, как и положено самцу и самке в первом акте любовной интриги. Пленка запечатлела весь эпизод невинного обмена ударами без применения когтей и без сильных укусов. И тут до меня вдруг дошло, что оба партнера в игре — самцы! Этот эпизод не очень-то согласовывался с многочисленными данными о том, что самцы кошачьих, ведущих одиночный образ жизни, нетерпимо относятся ко всем прочим представителям мужского пола…

Мы решили проследить за этой парой. Похоже, перед нами был пример дружеских отношений между доминирующим на данной территории самцом и его почти взрослым сыном. Что опять-таки противоречит господствующему представлению о привычках кошек, не живущих стаей. По правилам, доминирующий самец должен прогонять всех более молодых и слабых самцов, задав им основательную трепку.

Мы же вместо буйного столкновения наблюдали и сняли приятельские взаимоотношения. Леопарды даже ложились рядом и облизывали друг друга! Еще я обратил внимание, что доминирующий самец, который обычно регулярно помечает свою территорию смесью мочи и гормональных выделений, не делал этого, пока находился вместе с молодым самцом. На сей раз он явно не испытывал острой потребности отстаивать территориальные права.

Наши пристальные, почти повседневные наблюдения за этими самцами привели к тому, что они стали держаться все более непринужденно. Казалось, леопарды следят за нами с таким же любопытством, с каким мы следим за ними. Порой они принимались играть, совсем как котята, в каких-нибудь четырех-пяти метрах от нас, перебрасывая друг другу лапами большой сухой лист.

Один раз мы застали пятнистых приятелей в тот момент, когда их обнаружили лангуры. Обезьяны тотчас заладили свое хриплое «акка-хакк»; наконец один самец поднял голову с раздраженным видом, присущим человеку, который обнаружил комара, третий час не дающего ему уснуть. А затем я вдруг увидел, как он взбегает на дерево, где собрались обезьяны, — взбегает по стволу, как по лестнице. Лангуры бросились врассыпную, спасаясь на макушках соседних деревьев, когда же леопард очутился наверху, не выдержали и стали приближаться, осыпая бранью пятнистого, то и дело совершавшего короткие выпады — вдруг удастся вонзить когти в лакомый кусок.

Разумеется, при свете дня у леопарда очень мало шансов поймать лангура, зато вечером, особенно же в безлунные ночи… Лангуры горланят не без причины, можете не сомневаться, что леопард частенько взимает с них пошлину.

Как я уже говорил, в Индии леопарды не раз покушались на человека. Остается только удивляться, что это не происходило чаще, ведь куда легче и безопаснее убить человека, весящего 50–80 кг, чем, например, 150-килограммового замбара. Все дело в традициях и привычках… Стоит крупной кошке однажды преступить границу, как она быстро усваивает, сколь беззащитна двуногая добыча (без оружия).

Самцы, которых мы снимали, были поистине безбоязненны и любопытны. Когда мы останавливали машину по соседству с ними, они нередко приближались к нам. Пользуясь самым длинным телевиком, я получил отличные кадры: голова леопарда и даже глаза крупным планом. Но однажды для крупного плана и телевик не понадобился…

Пиа, как обычно, сидела наготове с пленкой, объективами и камерами, пока я снимал, укрепив камеру на высоком штативе в задней части джипа. Один из самцов вышел на опушку и остановился, переводя взгляд с меня на Пиа и опять на меня. Потом сделал несколько шагов и лег, пристально глядя на Пиа. Снова поднялся и подошел поближе. Еще ближе… Медленно, очень медленно расстояние сокращалось. И вот уже не больше семидесяти сантиметров разделяет его голову и Пиа.

— По-моему, он задумал прыгнуть в джип, — тихонько произнесла Пиа, почти не разжимая губ.

Но я отчетливо видел, что в глазах леопарда нет никакого намека на агрессию или охотничье поведение, и попросил ее не двигаться. Резкое движение могло вызвать нежелательную реакцию, чреватую опасностью.

«Гляделки» продолжались еще несколько минут. В конце концов леопард не, выдержал психологического напряжения, опустил глаза, широко зевнул и растворился в зеленой чаще.

На сей раз контакт был излишне тесным, у этого зверя степень почтительности к человеку была близка к нулю. А через неделю после того, как леопард строил глазки Пиа, пятнистые приятели повели себя еще опаснее… Два слесаря, в обязанности которых входило следить за сантехникой в туристских бунгало, шли по дороге через участок, где обосновались леопарды. Внезапно они заметили, что звери крадутся за ними так, как это делают кошки, примеряясь к добыче. Рабочие прибавили шагу, но и леопарды пошли быстрее. Когда же люди остановились, звери легли в типичной напряженной позе, предшествующей прыжку. Слесари двинулись дальше, крича и хлопая в ладоши. Леопарды продолжали преследовать их, еще не вполне настроившись на атаку.

Случайно в это время по дороге ехал директор парка мистер Перера. С его помощью удалось отпугнуть леопардов, да так основательно, что с тех пор мы ни разу не видели их вблизи.

— Хорошо, что рабочих было двое, — сказал мистер Перера. — Будь на дороге только один человек, уверен, леопарды бросились бы на него.

Видеть животных, забывших страх перед человеком, прекрасно, однако почтение должно сохраняться. Слишком легко чаше весов перевесить…

Бхаратпур птичий рай

После ошеломляющей орнитофауны тропического пояса Южной Америки не мудрено слегка и пресытиться созерцанием пернатых. Что может сравниться красотой с цветущим деревом в окружении порхающих колибри сказочно ярких расцветок? Сидишь на суку в объятиях тысяч цветков, ярко-желтых, фиолетовых и ржаво-красных, упиваясь сладким благоуханием, а на расстоянии вытянутой руки то и дело жужжат над цветками крылышки птичек, отливающих зеленью, белым и синим или оранжево-желтым и пурпурно-фиолетовым тонами… А вечером наслаждаешься картиной летящих к мангровым зарослям огромных стай белых цапель, чередующихся с сотнями, а то и тысячами алых ибисов, которые вместе одевают деревья пышным кроваво-красным и белоснежным покровом…

Есть, однако, и в Индии место, от которого захватывает дух у самого избалованного орнитолога, — птичий заповедник Кеоладео Гхана под маленьким городом Бхаратпур, недалеко от Агры, столь знаменитой «самым красивым в мире архитектурным творением» — Тадж-Махалом.

Полчища туристов, едва ли не большинство гостей Индии, любуются и восхищаются беломраморными строениями с волшебными инкрустациями из самоцветов, образующими изысканные узоры из цветов и изящных завитушек и стеблей. Незабываемые образцы утонченного стиля и искусной ручной работы.

Некоторые туристы заезжают мимоходом в район Бхаратпура и совершают лодочную прогулку вечером, когда птицы направляются к местам ночевок. Но Бхаратпур (это название распространяют и на заповедник) заслуживает куда большего внимания. Работая в Индии, я семь раз приезжал туда в разные времена года.

Годичный цикл здесь можно разделить на три основных отрезка. В августе — ноябре выводят птенцов местные виды пернатых, кормящиеся рыбой. Но в начале октября Бхаратпур становится местом сбора неисчислимого множества перелетных уток, гусей и прочих птиц, не жалующих осенние холода в лесах Сибири и Европы. В марте наступает засуха и птичье население редеет до той поры, пока муссон вновь не напоит влагой водоемы и в августе опять начнется гнездование.

Картина разнообразная, как с более крупными регулярными вариациями, так и с маленькими неожиданностями от года к году. Масштабы здесь поистине огромные. Число гнездящихся особей не поддается точному учету. В рекордном 1977 году обильная ихтиофауна ежедневно кормила более 300 тысяч птиц. Причем в это число не входят несметные полчища уток.

В Южной Америке я повидал обширные гнездовья в таком же роде, например болота Каруни на Тринидаде, берега реки Рупунуни в Гайане. Если говорить о живописном колорите, вряд ли найдется наряд более изысканный, чем оперение алого ибиса, розовой колпицы или голубой цапли, а зрелище смешанного облака этих птиц в полете, пожалуй, венчает спектр услад орнитолога. Но если говорить о количественном впечатлении, то Бхаратпур стоит особняком, причем многие виды отличаются безукоризненным изяществом, хочется назвать их «конструкцию» рафинированной.

Раньше всех начинают гнездиться змеешейка и ее близкий родич баклан, представленный тут тремя видами.

Змеешейка… Название длинное и извилистое, как сама шея этой птицы, качающаяся во все стороны, сгибающаяся со змеиной быстротой и снабженная, во-первых, острейшим клювом, во-вторых, механизмом, который рывком выпрямляет шею, уподобляя ее подводному ружью.

Охота змеешейки — увлекательное зрелище, пусть даже видно лишь то, что происходит над водой. В отличие от бакланов и большинства ныряющих птиц, слегка подпрыгивающих вверх-вниз, чтобы уйти под воду, змеешейка погружается на манер подводной, лодки. Голова и шея плавно рассекают воду вперед-вниз, и птица исчезает, почти не потревожив поверхностную гладь. Десяток секунд, иногда минута — и змеешейка всплывает, чаще всего с трепещущей рыбкой на остром клюве. Вот именно — на клюве, потому что змеешейка, не в пример другим пернатым рыболовам, пронзает добычу своим гарпуном! Если рыба средней величины, змеешейка резким движением подбрасывает ее в воздух, ловит и мигом проглатывает. Если же рыба маленькая, тонкая и легкая, она нередко застревает на клюве, и птица долго мотает головой, чтобы стряхнуть добычу.

Иногда змеешейке попадает крупная рыба, и разыгрывается отчаянный поединок. Снова и снова птица кувырком уходит под воду, пока рана не доконает жертву. Мне удалось снять такое единоборство. Завершающая стадия происходила всего в двух метрах от нашей лодки, и, когда рыба выдохлась, змеешейка на всякий случай вышла на берег, чтобы там проглотить добычу. Мне невольно вспомнилось, как змея заглатывает свою жертву: рыба оказалась раз в пять больше обычной добычи змеешеек.

Кормление птенцов — не менее трудоемкое дело. Большинство птиц отрыгивают корм и по частям заталкивают в голодные пасти отпрысков. У змеешеек, а также у их родичей, как близких — бакланов, так и более далеких — олушей и пеликанов, положено, чтобы птенцы сами доставали пищу из буфета, то бишь из желудка родителей. Путь туда долог и тесен, и, когда смотришь, как почти взрослый птенец силится протолкнуть свой острый клюв и длинную шею через все горло мамаши или папаши, способ этот выглядит таким головоломным, что невольно спрашиваешь себя, как эволюция могла пойти на столь рискованный эксперимент. Когда родитель и отпрыск вот так сочленены, обе стороны чрезвычайно уязвимы, поэтому змеешейки; готовясь кормить птенцов, проявляют куда большую бдительность и осторожность, чем другие члены птичьей колонии.

На одном и том же дереве гнездятся самые разные виды и практически возможны любые комбинации. Нет такого вида, который решительно отказывался бы разделить дерево и ветку с другими птицами. Конечно, можно найти деревья, занятые особями только одного вида, но не менее часто соседствуют, например, змеешейка, средний баклан, египетская цапля, малая белая цапля, колпица, аист-разиня, ибис и клювач. За час-другой дежурства у одного только дерева, особенно во время кормления, можно познакомиться с присущим каждому виду приветственным ритуалом, способом кормления и техникой строительства гнезда. А также с половым поведением, потому что, как только вылупившиеся птенцы подрастут и начинают упражнять оперившиеся крылья, прибывают новые жильцы.

Нередко можно видеть, как из гнезда таскают стройматериал, не дожидаясь, когда его покинут квартиранты. Правда, острые клювы змеешеек страхуют их от подобного грабежа. В Южной Америке я однажды видел, как змеешейка (Anhinga anhinga) одним ударом прикончила подошедшую слишком близко почти взрослую особь того же вида, но из соседнего выводка. Молодая птица с пробитой головой шлепнулась на землю, где я смог определить причину смерти. А вот у птиц поменьше, таких, как средний баклан, сколько бы они ни возмущались, гнезда подчас совершенно разоряют представители более крупных видов. Например, колпица, которую я заснял в разгар ее «преступных» действий. Под конец угловатые отпрыски ограбленных соседей с трудом удерживали равновесие на трех-четырех прутиках.

Возвращаясь к змеешейке, отмечу, что на дереве ее территория невелика, можно достать соседа клювом, как в колониях крачек или чаек, но и только. Зато в местах рыбной ловли она решительно заявляет территориальные претензии, точнее, старается отгонять конкурентов, регулярно возвещая о себе хриплым кудахтающим криком, пока переваривает пищу и отдыхает, просушивая крылья и все оперение в целом. Правда, иногда эти сушилки тоже являются общим достоянием, на одном дереве греются до десяти змеешеек. Сидят на ветвях, пока облачение, напоминающее видом мокрую тряпку, под лучами солнца не превратится в поблескивающую сухую униформу. Но если две змеешейки встретятся в воде — скажем, одна приводняется там, где уже промышляет другая, — первый рыболов заставит конкурента удалиться.

Наряд самцов и самок мало чем различается, и, как обычно в таких случаях, определяющую роль для союза двух партнеров у будущего места жительства играет ритуализованное поведение. Сидя на избранной им ветке, самец покачивает головой, напоминая этим дальнего родича змеешеек, фрегата. Правда, в отличие от последнего у змеешейки нет выразительного ярко-красного вздутия на горле, но самец топорщит перья на голове и шее; кроме того, на спине нарядным венком расправляются длинные метелкообразные перья. Со стороны это выглядит довольно потешно, но ведь и мы, люди, когда влюбляемся, производим подчас глуповатое впечатление на окружающих…

Бакланов в Бхаратпуре очень много, и, поскольку они рано начинают гнездование, можно увидеть деревья, сплошь усеянные их гнездами. Нередко часть гнезд освобождается как раз в ту пору, когда колонию пополняют колпица или малая белая цапля. Остроклювые и агрессивные цапли ведут себя просто беспардонно: раздергивают по прутикам бакланье гнездо, не считаясь с тем, что сидящий в нем нескладный птенец может шлепнуться в воду. Конечно, бедняга тут же всплывает, но горе ему, если он попробует вскарабкаться на дерево в пределах досягаемости цапель, особенно если те уже вывели свое потомство. Удар за ударом обрушится на злополучного птенца, и он снова скатится вниз с окровавленной головой. Я снял однажды отчаянные старания такого малыша взобраться на родную ветку. Сорвавшись в воду, он подплыл к стволу, но застрял в болотной траве. Застрял безнадежно, с минуту еще продолжал бороться — и утонул. Я ничем не мог ему помочь — попробуй я подойти на лодке к бедняге, полсотни других птенцов с испугу выбросились бы из надежных убежищ на дереве…

Цапли представлены в Бхаратпуре различными видами. Особенно много белых цапель рода Egretta. Речь идет о трех видах, отличающихся друг от друга размерами: малая белая цапля (Е. garzetta) с черными ногами, черным клювом и беловатыми лапами, средняя (Е. intermedia) с черными ногами и черным кончиком желтого клюва и, наконец, большая белая цапля (Е. alba) с длинной грациозной шеей, черным клювом и черно-красными ногами.

Всем этим видам грозило полное истребление, когда одна из прихотей «самого опасного зверя» породила промысел не менее постыдный, чем сохранившаяся, увы, до наших дней мода рядиться в шкуры диких животных. Кому-то пришло в голову украшать дамские шляпки эгретками (так называются столь важные для ритуализоваиного поведения удлиненные рассученные перья на нижней части шеи и на плечах цапель), и огромное количество птиц приносилось в жертву этой выдумке. «Несведущие» женщины, как всегда, рабски следовали моде, продиктованной консорциумом — заключительным и самым дорогим звеном в цепи, начинающейся с предельно скромной мзды «дикарю» или «туземцу». Холеные руки принимали крупные ассигнации от очаровательной и очарованной особы, охотно платившей шайке посредников астрономическую цену за утонченный залог смерти. К счастью, уже в 20-х годах нашего столетия, когда многие виды цапель во всем мире находились на грани полного уничтожения, торговля перьевыми украшениями была прекращена. Поскольку колибри и райские птицы тоже поставлялись на ярмарку тщеславия, эти еще более редкие виды также сильно пострадали. И если бы кровопускание продолжалось, многие птицы, наверное, были бы истреблены.

Шапки долой перед теми, кто сумел пресечь эту торговлю в такое время, когда широкие массы вовсе не задумывались об охране животных. В наши дни, при обилии газетной и телевизионной информации, надо быть очень жестоким и бесчувственным, на редкость ограниченным или «умственно отсталым» (сиречь безмозглым…), чтобы домогаться меха дикого животного, которому грозит полное уничтожение. Вы не согласны?

Яркий наряд колибри и райских птиц — сигнал для самок, чье убранство, как это чаще всего бывает в мире пернатых, куда скромнее. Нежные перья белых цапель, расправляющиеся в тонкие, трепещущие белоснежные веера, выполняют функцию, больше связанную с территориальным поведением. Присмотрев себе ветку, другими словами, территорию, где ей предстоит гнездиться в окружении сородичей, птица должна затем отчаянно бороться за право сохранить жилище. Для цапель особенно характерны постоянные перебранки и фехтование клювами; и здесь, как во всем животном мире, действует правило: постарайся доказать сопернику свое превосходство, взяв его на испуг раньше, чем дело дойдет до потасовки. Сила часто определяется размерами, и блеф играет у птиц такую же роль, как у прочих животных. Раздраженный барсук взъерошивает шерсть и от этого кажемся вдвое больше! Такая реакция присуща большинству млекопитающих — и даже ты, мой читатель, представитель того же класса, сохранил рудимент этого поведения. Каждая волосяная сумка соединена с миниатюрным остаточным мускулом, мышечным волоконцем, которому под силу поднять, скажем, волос на руке, но не длинные волосы на голове. Однако — речь идет о гипотезе, не о доказанном положении — я заметил, что водитель автомобиля после опасной ситуации (занесло на льду, с трудом удалось избежать столкновения с встречной машиной) непроизвольно приглаживает волосы ладонью. Он чувствует вдруг непонятный, а по существу вполне объяснимый зуд: от резкого повышения процента адреналина в крови мгновенно сократились мелкие мышцы. У наших Предков поднимались дыбом волосы на голове и на всем теле, вызывая испуг у соперника или у врага… Предложите человеку мудреную задачу — очутившись в тупике, он чаще всего будет скрести в затылке.

Демонстрационное поведение цапель, утверждают ли они свои территориальные права, встречаются ли супруги у гнезда, предстоит ли им кормить подросших птенцов, всегда начинается с того, что птицы расправляют кружевной веер, — восхитительный по красоте ритуал. Только после того как супруги продемонстрируют свои эгретки, словно бы устрашая друг друга, они расслабляются в прямом и переносном смысле.

Белые цапли особенно грациозны, когда спокойно стоят. Кормление птенцов более всего походит на буйную потасовку; куда девалось изящество поз и движений! Чем крупнее птенцы, тем грубее их требовательные голоса и тем неистовей набрасываются они на своих многотерпеливых родителей, которые сберегли для них добытый корм. Сжимая отцовский или материнский клюв, они отчаянно тянут и дергают, подпрыгивая и хлопая крыльями. Несчастному родителю, чей клюв стиснут одной или несколькими парами клещей, ничего не остается, как отрыгивать пойманную рыбу. Отпрыски жадно глотают ее и, взъерошив перья на голове, словно огромный всклокоченный парик, настойчиво требуют еще и еще…

Контраст между этими бурными домашними сценами и спокойствием на «рабочем месте» огромен. Цапля может подолгу стоять неподвижно, ловя направленными вниз зрачками малейшую рябь на воде, выдающую местонахождение рыбного блюда. Молниеносный выпад, и рыбешка зажата в клюве, а не нанизана на него, как у змеешейки.

Замечательный мастер рыбной ловли — маленькая косматая цапля. Ее почти невозможно рассмотреть, когда она замрет на месте. В полете ее видно очень даже хорошо, длинные белые крылья бросаются в глаза, но стоит цапле сесть, как она словно исчезает! Кроющие перья маскируют белизну, и птица превращается в неподвижный пенек у воды.

Однако другие птичьи глаза видят ее… Мне довелось снимать косматую цаплю в тот момент, когда произошел удивительный, почти невероятный случай. Шея цапли вытянулась, глаза взяли рыбу на прицел, выпад клювом, добыча схвачена, но в ту же секунду поле зрения объектива пересекла голубая молния, и оторопелая цапля лишилась улова! Белогрудый зимородок вырвал добычу прямо из ее клюва, после чего примостился на дереве этаким голубым принцем, оглушил рыбу ударом о ветку и преспокойно проглотил.

Наша шведская серая цапля — такой же терпеливый рыболов, как и другие члены семейства. Область ее распространения очень велика (кроме Европы она водится в Африке, Азии, даже на Зондских островах и Филиппинах), так что ее гнездовья можно видеть и в Бхаратпуре. Почему-то она намного пугливее, чем белые цапли, и то же можно сказать о ее близкой родственнице, рыжей цапле. Однако рыжую цаплю не увидишь в колониях среди других видов; как ни странно, она гнездится совсем в другое время, начинает строить гнездо среди невысокой растительности в конце апреля. В эту пору у рыжей цапли мало конкурентов, к тому же низкая вода благоприятствует пернатому рыболову.

Свое особое время для рыбной ловли и у носящей черную шапочку кваквы, распространенной почти во всем тропическом поясе. Правда, тут речь идет не о месяцах, а о времени суток. Лишь поздно вечером эта птица становится активной и летит над водой, издавая сдавленное «квак, квак!». Я ни разу не видел, как добывает рыбу кваква, но в птичьих колониях Гайаны наблюдал, как близкий к ней челноклюв, малоактивный днем, на закате начинал ловить рыбу, насекомых и других мелких тварей.

Насекомые — главный корм наиболее преуспевшего члена семейства, египетской цапли, которая в несколько десятилетий распространилась по всему тропическому и субтропическому поясу земного шара. Ее еще называют коровьей цаплей, потому что эта птица охотно держится среди крупного домашнего скота. Следуя за стадами коров и буйволов, она своим острым глазом тотчас замечает спугнутую скотом мелюзгу. Как я уже говорил в одной из своих прежних книг, взрывное расширение ареала, вероятно, связано с тем, что египетская цапля освоила новый путь добычи корма. Тяжелый тракторный плуг, вошедший в употребление именно в последние полстолетия, работает на цаплю куда эффективнее, чем буйвол. Глубокая вспашка выносит на поверхность тысячи лакомых кусочков, и за трактором следуют целые облака машущих белых крыльев. «Тракторные эгретки», как я их прозвал, таким образом открыли для себя новую нишу в широком спектре источников существования, творимых эволюцией. Прямой параллелью может служить экспансия шведской озерной чайки в последние десятилетия. Эта птица тоже извлекает пользу из способности новых земледельческих орудий поставлять, в невиданных прежде количествах дождевых червей и прочую мелкую живность.

Различные цапли Бхаратпура образуют вместе такое огромное скопление, что буквально ошеломляют своим количеством. Но аистов там чуть ли не в десять раз больше. Аист-разиня и «розовый аист» (как я предпочитаю называть клювача Ibis leucocephalus) занимают целые сектора древостоя Бхаратпура. Сколько клювачей? 100 тысяч? 200 тысяч? Думается, вторая цифра ближе к истине. 1977 год был рекордным для этого красавца в семействе аистов.

Когда клювачи обосновываются на участке, каждая ветка становится предметом раздоров. Облюбовавший ветку аист борется за нее с не меньшей страстью, чем житель Стокгольма за свою квартиру в центре города. Если другой аист подходит или приземляется чересчур близко, «квартиросъемщик» расправляет крылья и щелкает загнутым вниз клювом. Дело может дойти до продолжительной дуэли, и тогда число уколов решает, кому достанется квартира. На только что заселенном дереве клювы щелкают непрестанно.

Чуткое ухо различает два рода щелканий. Кроме боевых выпадов можно слышать частую дробь, которой обитатель ветки приветствует партнера. Как и у многих других птиц, ритуал агрессивного свойства может обрести характер приветствия. Что ж, и у людей рукопожатие иной раз служит демонстрацией силы…

После того как члены будущей супружеской четы признали друг друга, следует череда низких поклонов, которые затем сочетаются с поглаживанием шеи партнера; это довольно похоже на ласки наших шведских лебедей. Обмен ласками завершается спариванием. Как всегда у пернатых, оно повторяется много раз в день, и кратковременное соприкосновение клоак сопряжено, особенно у таких длинноногих партнеров, с известными трудностями.

Естественно предположить, что розовые крылья (точнее, кроющие перья), такие яркие во время брачного периода, играют стимулирующую роль, однако в брачном поведении супругов у гнезда, насколько я мог судить, это не проявляется. Уже одно то, что самец издали различает супругу в непрерывном потоке таких же пернатых, превосходит человеческое разумение. Для нашего глаза все особи огромных колоний, будь то самцы или самки, кажутся совершенно одинаковыми.

Довольно тусклый контраст красавцу-клювачу являет серый убор аиста-разини. Правда, зато у него своеобразный клюв, с широким просветом посередине, как будто аист ненароком схватил раскаленное железо. В чем смысл такого устройства? Пока что никому не удалось выявить в образе жизни аиста-разини какой-либо черты, обусловливающей потребность в просвете. Но мне сдается, что он позволяет сдвигать надклювье и подклювье относительно друг друга, как это делают клёсты, когда раскрывают чешуйки сосновых и еловых шишек. Известно ведь, что у аиста-разини особая диета: молниеносным движением он вскрывает раковины пресноводных моллюсков и глотает содержимое. Так, может быть, «конструкция» клюва приспособлена для этого маневра?.. Я истратил немало пленки в надежде проследить по отдельным кадрам, как работает клюв разини, но так и не получил ответа.

После десятков тысяч аистов-разинь и сотен тысяч клювачей отдыхаешь, наблюдая аиста, ведущего одиночный образ жизни. Ярко выраженным «солистом» можно назвать черношеего аиста. Казалось бы, в Бхаратпуре все условия для размножения вида; тем не менее всюду, где водится черношеий аист, будь то Индия или Шри-Ланка, он пребывает в гордом одиночестве. Возможно, именно пугливостью эта птица обязана своим названием: хотя издали ее длинная шея и впрямь выглядит черной, вблизи она оказывается восхитительного синевато-стального цвета с лиловыми переливами. Перед нами пример иризации — игры цветов от преломления света в двух или более микрослоях на поверхности перьев. То же, что у сороки, в нарядах колибри и райской птицы. В броский убор черношеего аиста входят еще яркие кораллово-красные ноги и желтый глаз у самки, тогда как ее супруга матушка природа наградила синяком, простите, синим оком…

Черношеии аисты никогда не селятся вместе с другими аистами и прочими колониальными птицами. Столь же уединенный образ жизни ведет белошеий аист. Издали его спина кажется черной, а на самом деле переливается разными оттенками с преобладанием бронзы.

И еще одна длинноногая птица чинно выступает в Бхаратпуре по движущемуся «шведскому столу» с рыбешками, лягушками и прочей мелкой живностью. Это индийский журавль, известный редкостно высоким ростом — до 150 см и даже больше.

Наш шведский журавль крайне робок — результат обцения многих журавлиных поколений с другим двуногим существом, от которого журавлю не было покоя ни на гнездовьях, ни на долгом пути перелета в Испанию и Африку. Стоит человеку появиться вблизи журавлиного гнезда в холодных лесах Северной Швеции, чтобы птицы бросили яйца. Сколько птенцов не вылупилось по вине любопытных людей, в особенности неосторожных фотографов!

Совсем иначе воспринимает человека индийский журавль. У него есть для этого основания. — Люди относятся к нему с почтительностью, граничащей с преклонением, индийский журавль — символ идеального брака, и его охраняет незримая стена табу, плод глубокой религиозности. Попросту говоря, это священная птица. И поскольку в этом краю нет пустынных болот и других обширных пространств без людских поселений, индийский журавль поневоле должен был освоиться с соседством человека и селиться с ним, строя, например, гнездо посреди возделанного поля.

В Бхаратпуре я видел много журавлиных гнезд; еще больше насиживающих яйца журавлей попадалось мне вдоль автомобильных магистралей и железных дорог. И все же я избегал снимать «трогательную сцену», когда птенец выходит из яйца и становится предметом родительской заботы. Это снималось достаточно часто, и вряд ли телезритель заметно обогатится знаниями, увидев крупным планом такое общеизвестное явление, как вылупление птенца. К тому же я все время помнил о том, сколько гнездовий в моей стране пострадало от недостаточно опытных фотографов, и о юных фотолюбителях, которые могут решить, что стоит заняться именно такими сюжетами, которые почему-то пользуются особым успехом.

Я почитал возможным приступать к съемкам только после того, как птенцы индийского журавля начинали неуклюже ковылять среди четырех высоченных стволов, воплощающих в маленьком мозгу юного журавленка образы матери и отца. Избранная мною чета вполне спокойно отнеслась к тому, что я открыто сидел на почтительном расстоянии, следя за тем, как она печется о своем птенце. У них была полная возможность увести его с собой в сторонку — что они и делали, когда другие люди подходили чересчур близко.

Не только индийский журавль позволяет назвать Бхаратпур сказочным краем для исследователя и для фотографа. Большинство гнездящихся тут птиц лишены страха и не обращают внимания на людей. Однажды на гнездо в двух метрах от моего объектива внезапно спустилась колпица и как ни в чем не бывало принялась кормить птенцов, хотя я сидел в лодке совсем не маскируясь, в окружении штативов, микрофонов, проводов, магнитофонов и камер.

Мы с Пиа прибыли в этот огромный птичий заповедник в середине сентября, в пору высшей активности пернатых. Как уже сказано выше, я повидал немало обширных гнездовий в Южной Америке, и все же замечательнейшая обитель пернатых в Индии и во всей Азии потрясла меня обилием особей.

Надо сказать, что сотрудники Шанти-Кутира (так называется центр, где сосредоточены управление и охрана заповедной зоны) оказали нам исключительно теплый прием. Во главе национальных парков Индии стоит охотовед, располагающий внушительным штатом служащих. В наш приезд должность охотоведа занимал Джай Сингх, подтянутый индиец с суровыми военными манерами. Но как писали в старых романах: «За строгой внешностью крылось доброе сердце». Я многим обязан Джай Сингху и прежде всего тем, что сохранил зрение.

Кстати, о зрении: я снова и снова восхищался зоркостью проводников, которые помогали нам в Индии. Один их них — наш постоянный ассистент в Бхаратпуре Шри Чанд (что в переводе означает «чудесная луна»). Я бы назвал Шри Чанда лучшим в Индии проводником по птичьим заповедникам. Его наставником был патриарх всех орнитологов Салим Али, легендарный знаток птиц, один из авторов десятитомного труда «Птицы Индии». В моей работе Шри Чанд показал себя незаменимым помощником. Поскольку мой глаз обычно прикован к видоискателю, а телеобъектив захватывал лишь очень малую часть окружающего меня мира птиц, постоянные комментарии Шри Чанда позволяли мне быстро переключаться с одного мотива на другой. «Змеешейка идет на посадку, летит клювач с материалом для гнезда, колпица кормит птенцов, стая огарей летит влево, болотный лунь взял курс на шилохвостей», — и так далее. За все наши семь полевых сезонов Шри Чанд ни разу не ошибся в определении среди видимой неразберихи особей; он с одного взгляда распознает, что за утки летят, хотя бы стая находилась так далеко, что обычному глазу птицы кажутся не больше песчинки. А еще очень важно, что он горячо интересуется этим районом и всячески стремится помочь в его документации. Утренняя вялость ему неведома, он всегда полон энтузиазма. За два года мы близко сошлись с этим чудесным человеком.

Каждое утро перед рассветом мы выходим из дому, набив рюкзаки камерами, объективами, аккумуляторами, магнитофонами, магнитной пленкой, кинопленкой, биноклями, штативами — стоп, не занимать же целую страницу перечислениями реквизита! Под звуки пробуждающегося птичьего хора грузим все это в валкую лодку, и, когда мы уже готовы отплыть, занимается утренняя заря. Над водой вырастает красный сегмент, на фоне восточного неба проступают резко очерченные черные силуэты, и основательно нагруженная лодка, повинуясь почти беззвучным толчкам шеста в руках Шри Чанда, режет шелковую гладь, еще пестрящую сонно моргающими звездами. Солнце здесь описывает намного более крутую дугу, чем в Швеции, но не такую крутую, как у экватора. Когда раскаленный газовый шар всплывает над горизонтом, его свет фильтруется десятками километров утреннего тумана; должно быть, именно так — семно-красным мячом — выглядит солнце в атмосфере Венеры.

Поглядишь на запад — белоснежные аисты стали розовыми, а кроющие перья клювачей поглощают красные лучи с такой жадностью, что розетки на них кажутся бордовыми и лишь по мере плавного подъема газового шара обретают свой обычный цвет шиповника.

Вместе со светом приходит зной. Мы обливаемся потом; части камер, окрашенные в черный цвет, надо прикрывать, чтобы не накалились. И однако жара как-то не ощущается: окружающие нас особи живут своей обычной жизнью, и я не верю своим глазам, видя, как мало наше присутствие влияет на огромное сборище птиц.

Всеми чувствами впитываем многообразную картину, запечатлеваем ее на кино-, фото-, и магнитной пленке. Каждый день с утра до вечера наполнен работой. В Шанти-Кутире удивляются продолжительности нашего рабочего дня — обычно европейцы не выносят многочасовой жары. Шри Чацду хоть бы что, моя кожа за двенадцать лет экспедиций вблизи экватора тоже хорошо прожарилась, но каково приходится Пиа? Не жалуется, хотя здешние комары куда злее тех, к которым она привычна.

С каждым днем приближалось полнолуние. Вечером, когда наступала прохлада, на востоке всходил отливающий серебром спутник Земли. Должен признаться, что воспринимаю этот лучезарный диск чуть ли не как личность. Он сопровождал меня, словно бдительный друг, в шведских снегах под крики мохноногого сыча и длиннохвостой неясыти, разгонял тоску в трудные часы одиночества в южноамериканских лесах. Странствуя в местности, озаренной луною, я часто останавливаюсь, чтобы полюбоваться сочетанием серебристого шара с переменчивыми картинами веток и листьев, гор и озер.

Соблазн вписать нашу спутницу в кинокадр конечно же велик, и я не смог устоять против властного побуждения снять луну в зоологическом контексте. Скажем, силуэт воробьиного сычика, кричащего на луну, или вечерний концерт ревуна — голова с раздувшимся гортанным мешком в обрамлении лунного нимба.

Половинка луны над львицей, к которой ластятся два львенка. Чета леопардов на дереве и расчерченный переплетением ветвей серебряный диск восходящей луны. Да, да, я лунатик, и не исключено, что мое почти маниакальное пристрастие к нашему космическому соседу способно набить оскомину кому-то из зрителей. Тогда выслушайте попутно еще одно признание: я все еще делаю фильмы так, как сам хочу (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить). В этом мире, где вое кем-то управляется. А у меня душа поет при виде леопарда, мягко переступающего по ветке на фоне моей приятельницы луны…

Вот и здесь, в Бхаратпуре, я задумал включить луну в важный эпизод как иллюстрацию к тексту, который в один прекрасный день сам собой родился в моем уме. У меня уже были кадры одного из самых прекрасных архитектурных творений человека — Тадж-Махала в Агре — при заходящей луне, словно нанизывающейся на шпиль одной из башен. Теперь мне надо, чтобы луна восходила над жизнью — замысловатейшей конструкцией из углеводородов и других соединений. В ту самую минуту, когда лунный диск наливается белизной, а небо заволакивает вечерняя синь, я замечаю две пары занятых брачными играми клювачей, которые ласкают друг друга гибкими шеями. Вот она — жизнь, лучшего кадра нельзя пожелать. Луна поднимается выше, синева густеет, и я снимаю четверку серебристых силуэтов мощным телевиком, так что лунный диск выходит огромным до неправдоподобия.

В сгущающейся темноте Шри Чанд толкает шестом нашу лодку среди медленно скользящих назад подвижных черных кулис, образованных кричащими и препирающимися цаплями и аистами. Берет Шри Чанда украшает белое перо. Сейчас и оно кажется черным. Старое перо выпало из наряда цапли, когда она занималась повседневным туалетом, и плавало на воде среди всевозможной дряни под гнездами тысяч особей смешанных колоний. Торчащий на фоне вечернего неба кончик пера — острый, словно игла.

Приехали, выгружаем на берег наши причиндалы. Укладывая рюкзаки, поочередно то нагибаемся, то выпрямляемся. И тут происходит один из тех мелких, но важных случаев, которые так часто могут обернуться великой удачей или великой неудачей. В тот самый момент, когда я наклоняюсь, перо поднимается вверх. И колет меня в глаз, даже не колет, а царапает как раз над зрачком. Выпрямляюсь, похолодев, и смотрю на луну. Вместо круглого диска — мерцающая горизонтальная полоса. Моргаю — та же картина. Мой единственный здоровый глаз! Ну вот, все… Понимаю, что задуманная мною серия телефильмов рассыпается, словно карточный домик от дуновения ветра. И то ли еще будет.

Пиа и Шри Чанд помогают мне добраться до Шанти-Кутира. Ирония судьбы, как раз сегодня утром я оказывал помощь Шри Чанду, промывал ему воспалившиеся глаза дезинфицирующим раствором. Нет худа без добра! Пузырек с благотворной влагой стоит на полке, рюмочка тоже, и вот я уже промываю собственный глаз. Спустя пять минут поднимаю голову. В комнате светло, но мне все видится будто через матовое стекло. Пиа рассматривает мой глаз в лупу. Длинная царапина поперек зрачка.

На другое утро глаз болит, отзываясь на каждый удар пульса. Таким же манером много-много лет назад еловая ветка, спружинив, повредила мне левый глаз. Я маялся целый год, дважды ложился в больницу, но все оставалось как в тумане. Теперь и второй глаз под угрозой; достаточно какой-нибудь из полчища всевозможных бактерий, облепивших перо, начать свою гибельную деятельность, и можно ставить крест на моей работе. Снова осторожно промываю глаз и решаю не открывать его, пока не доберусь до больницы в Швеции.

Сейчас я всецело завишу от слуха. Ситуация не новая, я нередко переживал то же самое в тот мучительный год, когда рассвет воспринимался поврежденным глазом, как власяница израненным телом. Ничего, я вполне прилично ориентируюсь в окружающем меня пространстве и с помощью Пиа аккуратно упаковываю два десятка чемоданов.

Звоню в шведское посольство в Дели и объясняю, что мне нужно срочно вернуться домой. Вот только одно «но»: мое снаряжение! Взять с собой в самолет — никаких денег не хватит, а по таможенным правилам я не могу оставлять страну без привезенной мною аппаратуры…

Сотрудница посольства, кудесница Анна Каи едет к начальнику таможни делийского аэропорта, чтобы выхлопотать исключение; тем временем Джай Сингх мчит нас на джипе в аэропорт Агры. Пожалуй, даже лучше не видеть, как он ведет машину: очень уж лихо Джай Сингх несется через индийские селения с их тесными улочками. Джип мечется из стороны в сторону, и сквозь несмолкающие вопли клаксона пробивается скрип обгоняемых повозок, ворчание зловонных автобусов, уходящие назад гудки встречных машин.

Мы успеваем на делийский самолет!

В Дели Пиа проводит меня через залы ожидания на оживленную площадь, сажает в такси, и вот мы уже в посольстве здороваемся с нашими друзьями Гертрудой и Магнусом Вернстедтами. Билеты готовы, в два часа ночи Магнус отвозит нас в аэропорт, распутывает замысловатые бюрократические клубки, и мы вылетаем в Швецию. Хорошо, когда есть такие друзья!

Завершив сложное путешествие из Бхаратпура, с пересадками во Франкфурте-на-Майне и Копенгагене, я менее чем через двое суток после несчастного случая помещен в глазное отделение больницы Худдинге под Стокгольмом. Меня тщательно исследуют, выясняя, не просочились ли какие-нибудь бактерии сквозь тонкую роговицу. В руках знающих и приветливых глазников я спокоен. Оказывается, царапина, которую я так тщательно промывал, уже сама начала заживать.

Перо цапли прочертило длинную риску над зрачком, и при проверке зрения через два дня я вижу тройное изображение. Правда, к великому моему удивлению, одна из картинок очень четкая — четче, чем до ранения.

Нет слов, чтобы описать мое изумление, когда в ближайшие дни происходит Чудо. Две сдвинутые и нерезкие картинки мало-помалу пропадают, и берет верх резкое изображение! Через несколько недель новая проверка показывает, что правый глаз видит лучше, чем когда-либо: острота зрения 1,0 без очков, тогда как прежде было 0,9 с очками. И сейчас (постучим по дереву!) держится на том же уровне. В частности, я могу водить машину, не пользуясь очками!

Надави перо чуть сильнее, и моему правому, рабочему глазу пришел бы конец. Чем это мне грозило, я особенно хорошо осознал после того, как летом 1978 года в левом глазу произошло внезапное кровоизлияние, после которого лишь часть сетчатки продолжает кое-как функционировать. Один журнал назвал меня как-то «наш глаз в джунглях». Какое верное определение, если говорить о числе, в данном случае единственном!

Снова в Бхаратпуре

Только в декабре мы возвратились в Бхаратпур. Пропустили весь гнездовый сезон, но я видел! К моему величайшему удивлению, обретенная вдруг острота зрения сохранилась, благодаря чему, в частности, мне стало физически легче снимать — отпала надобность возиться с очками, переходя от простого наблюдения к съемкам. Чем не чудо!

У всех тех особей, за которыми мы следили на первых стадиях строительства гнезд, уже подросли птенцы, а некоторые гнезда опустели или были заняты особями других видов. Стало ясно, что сверх намеченного для съемок телефильма срока придется поработать в поле еще месяц-другой. На самом деле понадобилось восемь месяцев; тем самым все планы продлились на целый год, потому что четыре месяца нельзя было снимать из-за муссона. Сложнее всего добыть кадры с тиграми — запечатлеть жизнь тигра без помех со стороны человека.

Бхаратпур не только бесподобное гнездовье для всех видов, описанных нами в предыдущей главе, он служит также важнейшим местом зимовок для перелетных птиц из Северной Азии, и прежде всего для уток, уток, уток! Здесь собираются тысячи шилохвостей, крякают и кормятся также широконоски, огари, пеганки, серые утки, чирки-трескунки и чирки-свистунки — птицы, знакомые нам по шведским водоемам, но в каких количествах! Добавьте к ним ряд сибирских и местных видов, которые никогда или почти никогда не посещают Швецию.

Не удивительно, что Бхаратпур долго был чудовищной бойней, ареной соперничества «спортсменов» — охотников, у которых детский восторг от меткого выстрела, от возможности утвердить свое мизерное «я» сочетался с полным отсутствием угрызений совести из-за множества походя истребленных жизней. Во время охоты, организованной для лорда Хардинга в декабре 1914 года, отряд из 49 стрелков перебил 4062 птицы. В 1916 году за одну охоту было убито 4206 птиц, а 1938 год был ознаменован 4273 пернатыми трупиками.

С давних пор право устраивать охоту принадлежало махарадже Бхаратпура. Когда сэр Питер Скотт, известный орнитолог и борец за охрану природы, посетил Бхаратпур в 1965 году вместе с Каилашем Санкхалой, махараджа не замедлил подчеркнуть свои права и палил, не жалея патронов. Это был тот самый вельможа, который тремя годами раньше убил последнего леопарда в области, совершенно отрезанной от ближайших лесов… Но справедливость восторжествовала: с вступлением в силу новых законов в 1972 году махараджа утратил право учинять кровопролития.

В наши дни вы не услышите выстрелов в Бхаратпуре. Единственное (и само по себе достаточно серьезное) правонарушение — повседневная заготовка дров.

Запрещено даже ветки ломать, однако в отдаленных участках национального парка рубят целые деревья. И можно ли покончить с заготовкой дров в единственном лесу в равнинной местности, где все прочие леса сведены десятилетия назад…

Казалось бы, зачем лес в птичьем заповеднике, где рыбоядные виды собираются у водоемов? Но ведь тут водятся не только птицы, есть антилопа нильгау, есть замбар, пятнистый аксис и многие другие представители исконной фауны млекопитающих.

Тигры, разумеется, истреблены, подобно леопардам. Зато в Бхаратпуре есть своя достопримечательность — в некоторых частях леса водится множество могучих питонов (Python molurus). Никем не пуганные, днем они лениво дремлют на виду перед норами, которые служат им ночным убежищем. Время от времени пробираются на болота, чтобы набить брюхо птенцами в птичьих колониях. И лежат, свернувшись кольцом, словно надутые автомобильные камеры, среди кустов по соседству с будущими жертвами. Или поселяются на несколько недель в просторном дупле. Около 9—10 утра выползают на волю погреться на солнышке, и воображаемая улыбка на их мордах словно излучает кроткую радость с сатанинским оттенком. Им живется хорошо!

Бхаратпур стал для нас как бы родным домом; всякий раз, когда мы возвращались туда, все без исключения встречали нас с возрастающим дружелюбием. В наше отсутствие Шри Чанд провел разведку на всей территории парка. Хотя для многих птиц гнездовье кончилось, он знал наперед, что и где можно увидеть. А его редкостное умение выбрать мотив и точку съемки говорит о том, что Шри Чанду следовало бы самому работать с камерой. Но это по средствам лишь для состоятельных индийцев, которые могут обзавестись аппаратурой через иностранных друзей. Пошлина на ввоз кинокамеры составляет 120 % ее стоимости! (В Швеции от трех до шести процентов.)

Долгий перерыв в съемках помог нам узнать Бхаратпур намного лучше, чем если бы все шло по плану и мы в один присест проследили бы гнездование местных видов и поведение мигрантов. Теперь мы смогли увидеть заповедник спустя много дней после окончания «сезона» — отсюда интересные данные, позволяющие лучше понять основу примечательного явления, имя которому Бхаратпур.

Первые квартиранты прибывают в июле — августе, когда начинают гнездиться змеешейки и бакланы. Вода высокая, чистая, прозрачная, ловить рыбу несложно, так что этим видам сразу после окончания муссонных дождей самая пора выводить птенцов. Когда же вода идет на убыль, по краям образуются ловушки для рыбы, очень кстати для цапель, приспособленных бить рыбу клювом на мелководье. Вода продолжает спадать — наступает время полчищам клювачей применять свой особый способ лова. Он заключается в том, что птица погружает в воду раскрытый клюв (напрашивается сравнение с захватом, которым ловят щуку), взмучивает ногами ил и хватает спугнутую рыбу, очутившуюся между надклювьем и подклювьем. Нередко клювач наполовину раскрывает одно крыло, затеняя ловчий участок. И так как клювача более всего устраивает мутная вода, естественно, он ждет, пока уровень ее совсем понизится и она будет загрязнена пометом многочисленных соседей.

Чрезвычайно обильное удобрение — основа существования огромного количества водорослей и мелкой живности, в свою очередь поедаемых более крупными организмами. В итоге получается питательнейшая уха для несметных утиных стай, проводящих здесь зиму.

Когда тысячи неуклюжих птенцов начинают выходить за пределы гнезда и завершается прилет уток, наступает пора хищных пернатых. Надо думать, они летят следом за утками с самого начала, как только те берут курс на юг. Скопление хищных птиц вокруг изобилующих пернатыми водоемов Бхаратпура — еще одна из достопримечательностей заповедника. С их появлением численность растительноядных видов начинает убывать, и молодые птицы, по мере того как поднимаются на крыло, покидают эту область. С приближением весны, когда напоминает о себе миграционный инстинкт, зимние гости улетают на север, и в Бхаратпуре остается лишь малая часть великого скопища пернатых. В мелкой воде нерестится рыба, образуя базу для гнездования зимородков, приходящегося на апрель — май.

Затем начинаются муссонные дожди, уровень водоемов поднимается, вода становится чище, и возникают благоприятные условия для бакланов и змеешеек. Круг замкнулся.

Мы возвратились в Бхаратпур в ту пору, когда утки и другие перелетные теснились вперемешку с отпрысками аистов, цапель и прочих. Обильная трапеза для сонма пернатых хищников…

Изобилуют здесь, в частности, орлы: могильник, степной орел, большой подорлик, орлан-долгохвост и так далее.

Спсоб охоты в общем одинаковый. Сидя на дереве, хищники высматривают поврежденную птицу. Здоровые, подвижные птицы мало их интересуют. Когда же изъяны в движениях выдают неполноценную особь, орел снимается с дерева. В простейших случаях он фазу поднимает жертву в воздух, но иной раз в погоне ему приходится выписывать молниеносные зигзаги, этакий слалом, которому позавидовал бы сам Сгенмарк. При виде летящего орла в воздух поднимаются огромные стаи уток, образуя сплошную завесу из хлопающих крыльев.

Но ни один орел не наводит на уток такого страха, как лунь! Когда тот облетает свои охотничьи угодья в поисках добычи, в воздухе стоит гул от утиных стай. Удивительно красивое зрелище являют тысячи шилохвостей, теснящихся в ограниченном воздушном пространстве над своими кормовыми участками. Лунь выслеживает жертву в полете, голова поворачивается в разные стороны, широкие крылья равномерно взмахивают, и чаще всего утки могут спокойно идти на посадку и заправку, меж тем как санинспектор летит дальше, продолжая осмотр. Редко увидишь луня, пикирующего на добычу; нужно изрядное везение, чтобы очутиться именно в той точке огромной территории, где он присмотрел себе подходящую жертву.

Однажды я наблюдал, как лунь снова и снова атаковал нырка, который делал отчаянные попытки спастись от него под водой. В конце концов лунь отступился. Остальные нырки давно улетели, а одинокий бедняга все продолжал нырять. Похоже было, что он застрял в гуще плавучих растений. Мы подплыли к нему на лодке, нырок снова ушел под воду, но в конце концов всплыл рядом с нами. Шри Чанд поймал его, и мы увидели, в чем дело: у нырка не было одной лапы. Видимо, какой-то орел покушался на него в тот самый момент, когда он нырял. Если поверхность воды покрыта густой растительностью, нырок иногда по две-три секунды бьет в воздухе лапами, прежде чем уйдет под воду. Мы отвезли калеку на чистый участок, хоть и понимали, что рано или поздно он все равно, следуя за своими здоровыми родичами, вновь заплывет в переплетение стеблей, ничуть не страшное для утки с двумя здоровыми лапами, помогающими набрать скорость для взлета.

Вместе с различными утками на зимовку в Бхаратпур прибывает лысуха, внешне во всем похожая на нашу, шведскую, но постоянно обитающая в Северной Азии.

У лысух перед вылетом на родину, пока подрастают птенцы, происходит массовая линька, и на какое-то время они теряют способность к полету. Этим норовят воспользоваться орлы и луни. Появление парящего луня заставляет тысячи лысух срываться с места и совершать длинные перебежки, размахивая крыльями и разбрызгивая воду мелькающими лапами. Очень красивое зрелище… Черная масса плотно сомкнутых рядов сбивает луня с толку, и чаще всего он улетает восвояси без добычи.

Однажды я увидел на поверхности воды замешкавшуюся лысуху, покинутую улепетнувшими соседями. Лунь тоже ее увидел и заложил вираж, намереваясь схватить одиночную жертву, но почему-то вдруг качнулся в воздухе и пролетел мимо. Новый заход — опять мимо, хотя лысуха лежала на том же месте. После третьей попытки лунь улетел, и тут я заметил, что лысуха дергается, будто поплавок. Затем она вовсе исчезла под водой! Бедняжка стала жертвой плотоядной черепахи, которая утопила ее. Но съедобной для черепахи птица станет лишь через несколько дней. Потом я видел, как стая коршунов, больших любителей гнилого мяса и прочих отходов, около часа в том же месте вылавливала из воды что-то съедобное. Возможно, останки той самой лысухи. Ничто не пропадает в великой системе обмена веществ.

Луни умеют внушить почтение не только тем птицам, которые составляют их добычу. Как-то я снимал орла — он сидел на узкой глинистой отмели и терзал остатки своей жертвы. Внезапно в кадре появился лунь. Наклонив голову и расправив крылья, он пошел на гораздо более сильного соперника — и тот трусливо улетел прочь!

Яркий пример того, как пожива переходит от А к Б и далее, я наблюдал однажды утром, обнаружив взрослого подорлика, поедавшего крупного птенца в аистовом гнезде. Прилетел другой подорлик, помоложе, попробовал было отогнать первого, но встретил весьма решительный отпор и сел в сторонке, явно решив подождать, когда А насытится. Однако старший, взлетая, потащил добычу за собой. Она распалась в воздухе, и один кусок упал на землю под деревом, где на него тотчас молнией пал третий подорлик и принялся жадно есть. Два луня настроились его ограбить, но он не уступил — видно, сильно проголодался.

Когда видишь, какой испуг сеет кругом вылетевший на охоту лунь, как тысячи уток и лысух обращаются в бегство, не мудрено удивиться, видя, как часом позже тот же хищник мирно восседает на кусте или на дереве в окружении утиных полчищ, которые, забыв о страхе, преспокойно плавают вокруг грозного пирата, крякая и уплетая корм!

И дело тут не в том, что их страшит только силуэт летящего луня. (Правда, опыты показали, что можно спугнуть стаю гусей, пронося над ними силуэтное изображение хищника с расправленными крыльями и хвостом; если же пронести, не разворачивая, тот же силуэт в обратном направлении, гуси не пугаются, инстинктивно принимая его за летящего гуся с длинной шеей.) Похоже, мы долго переоценивали роль врожденных инстинктов. У птиц с их исключительно острым зрением несомненно огромную роль играет «жизненная школа», которая учет, в частности, отличать подлинную опасность от мнимой. Сколько раз я видел, как те же луни шли на посадку среди скопления обычной для них добычи, и ни одна утка не взлетала. В этих случаях хищник просто садился отдохнуть, и утки как ни в чем не бывало продолжали кормиться в трех-четырех метрах от него.

Луни часто держатся парами, некоторые орлы — самки или молодые птицы — выпрашивают друг у друга корм, а однажды я часа два наблюдал сидящую самку шахина (Falco peregrinoides), которая время от времени жаловалась на голод одним из двух звучаний, присущих этому виду. Она явно видела издалека своего охотящегося супруга. У этой птицы такое острое зрение, что рядом с ней мы, люди, покажемся кротами.

Большинство пернатых хищников — такие же зимние гости, как объекты их охоты, и в Бхаратпуре не гнездятся. Есть, однако, среди гнездящихся здесь птиц один величественный хищник. И какое гнездо он себе строит! На крепком дереве возникает целая крепость высотой и шириной около двух метров, сложенная из веток разной величины и украшенная зелеными прутьями. Имя строителя — орлан-долгохвост; он близок к нашему орлану-белохвосту.

В тихом уголке Бхаратпура, вдали от других высоких деревьев стоит гнездовое дерево долгохвоста. Однажды мы рассмотрели в бинокль торчащие над «крепостной стеной» две маленькие головки, одетые белым пухом. Хотелось бы, конечно, понаблюдать за этим семейством поближе, но разве заглянешь к ним в гнездо! Однако Шри Чанд не видел тут никакой проблемы: можно устроить засидку на том же дереве! Естественно, я на это не согласился. В других краях, например в Швеции, такие засидки почти неизменно влекут за собой гибель выводка; их вполне можно квалифицировать как «грубое покушение на жизнь или преднамеренное убийство».

Правда, не исключено, что орланы примирились бы с нашим соседством. Я не встречал более безбоязненных пернатых хищников. Бригада из семи человек во главе с Шри Чандом помогла мне воздвигнуть шаткую «башню» в сорока метрах от гнездового дерева. Опорой для «башни» послужило маленькое деревце, укоренившееся в иле. Вокруг него укрепили четыре столба, к ним привязали сверху еще столько же и всю конструкцию увенчали платформой чуть больше квадратного метра, которую я замаскировал зеленой сетью с нашитыми на нее листьями из пластика разных оттенков.

Самка орлана как ни в чем не бывало продолжала сидеть в гнезде, изредка поглядывая на лазающую по столбам двуногую ватагу. И уж совсем поразил меня самец — в разгар нашей деятельности он опустился на гнездо, доставив семейству уточку на обед! Тут же родители принялись совать куски мяса в разинутые клювы прожорливых отпрысков. Ничего похожего на страх перед человеком!

Наша башня вела себя, как маятник, и, забравшись на платформу, я старался поменьше двигаться. Начнешь менять пленку — тонконогое сооружение качается так, что не одна минута проходит, прежде чем в мощном телевике (дающем 24-кратное увеличение) установится четкая картина. Хорошо еще, что подолгу царил полный штиль.

Англичане и шведы называют орлана «орел-рыболов», однако здесь это название плохо оправдывалось. Лишь однажды один из супругов принес в гнездо довольно крупную рыбу, но она так и не была съедена. Возможно, маленьких птенцов проще выкармливать птичьим мясом. К тому же оно не такое склизкое, как некоторые рыбы. Во всяком случае, птенцам с утра до вечера подавалась пернатая дичь. Супруги по очереди охотились и охраняли гнездо с отпрысками, деля дежурство приблизительно поровну. Я видел, как орлан, летя несколько медленнее обычного, возвращается с добычей, как снижается и делает промежуточную остановку, например, на поваленном дереве, чтобы по возможности очистить жертву от перьев. Проглотив несколько заслуженных кусков, добытчик продолжал путь до гнезда. Здесь оба родителя вместе кормили пушистых обжор, после чего дежурный вылетел за новой добычей.

Иной раз, когда корма в гнезде было в достатке, можно было видеть, как орлан пикирует на зеленую ветку, не притормаживая, срезает ее мощнейшими когтями, описывает небольшой круг и возвращается к гнезду, чтобы добавить свежий стройматериал в груду совсем или отчасти высохших веток.

Часто родители обменивались пронзительными сигналами. Если добытчик задерживался, дежурный на гнезде издавал резкий крик, самец тоном повыше, самка — пониже (вполне естественно, поскольку она крупнее, как и все самки дневных хищных птиц, а также совиных).

Крик этот не назовешь красивым, больше всего он напоминает звук, который возникает, когда соскребаешь старую краску с твердого дерева. Я попробовал имитировать его, втягивая воздух через голосовые связки, — вышло похоже. Пользуясь этой уловкой, я мог включать кинокамеру раньше, чем отвечал орлан (что позволяло сэкономить немало пленки).

Как я уже говорил, платформа не отличалась устойчивостью, и, когда налетал внезапный порыв ветра, приходилось подлаживаться к ее качаниям. Один раз маскировочная сеть внезапно сорвалась с обломившейся ветки и передняя часть ее упала, так что я с моим штативом и камерой оказался на виду перед гнездом. А орланы хоть бы хны! Знай себе продолжали кормить птенцов без каких- либо проявлений испуга.

Какой там страх — скорее, они были чересчур бесстрашными. Я попробовал имитировать самца — и попал, как говорится, прямо в цель! Орлан понесся на меня, и все поле зрения видоискателя закрыло коричневое пятно. Из чистого озорства я продолжал имитацию, и хищник заметался взад-вперед, вычерчивая в воздухе демонстрационные зигзаги, сопровождаемые вызывающими криками. Он явно добивался, чтобы я оставил свое гнездо-новостройку для небольшого воздушного боя. Увы, моя способность к имитациям ограничена сферой вокала…

А достань он меня когтями, лететь бы и мне по воздуху, но скорее по вертикали. К счастью, до этого не дошло. Кто в лесах Норрланда подвергался атаке длиннохвостой неясыти или бородатой неясыти, тот знает силу тумака этих мощных сов. Застигнет тебя врасплох — с ног собьет. У орла крылья пошире, вес побольше и скорость выше, соответственно и удар должен быть куда сильнее.

Вместо меня орлан сперва атаковал мирно летевшего по своим делам луня. После многих зигзагов лунь предпочел удалиться в поисках более безопасных охотничьих угодий; тогда орлан, к моему удивлению, атаковал черношеего аиста, который каждый день прогуливался с важным видом неподалеку от гнездового дерева. Гнездо самого аиста находилось совсем близко, и до сих пор я не замечал никаких признаков вражды между этими двумя птицами. Пришлось аисту подняться в воздух и уходить крутыми виражами от орлана, пока тот не решил, что достаточно убедительно продемонстрировал, кто здесь хозяин.

Это был пример так называемой перенацеленной агрессии — явления, с которым всякий этолог обязан считаться, изучая схему поведения того или иного вида и определяя, что в ней отвечает норме, а что нет. Ярким примером того, какую катастрофическую роль могут сыграть внешние воздействия, служит, на мой взгляд, один случай с африканскими гиеновыми собаками. Речь идет о великолепном по техническому исполнению фильме, создатели которого считают нормальным поведением, когда вожак гиеновых собак (самка) при участии остальных членов стаи убивает щенков другой самки! Убивает, несмотря на то что атакованная мать отчетливо демонстрирует подчиненное поведение…

По-моему, на поведение собак повлияла методика съемок. Ежедневно к ним приезжала по меньшей мере одна машина с операторами, и камеры нацеливались прямо на логова собак с расстояния в несколько метров (это показано в фильме). Собаки никуда не могли уйти от назойливых наблюдателей, отсюда возможность нервной реакции этих редкостно умных животных на сильнейший стресс, которому они подвергались около своих убежищ. В приступе перенацеленной агрессии самка набросилась на следующего по рангу члена стаи (в тексте говорится, что прежде они отлично ладили). Вожак повел стаю на избиение детенышей своего лучшего друга. В нормальных обстоятельствах каждой особи предоставляется возможность отстаивать свое право на существование, и критерием служит ее индивидуальная жизне- и конкурентоспособность. Думаю, это правило действует и в свободной от вмешательства извне стае гиеновых собак.

Когда на водоемах Бхаратпура начинается нашествие уток и сопутствующих им хищников, сюда прибывает также до полусотни птиц, которых поистине можно назвать воплощением чистой красоты. Белоснежное оперение, кончики крыльев черные, голова красная — я говорю о сибирском журавле стерхе; его еще называют снежным журавлем. Не один исследователь безуспешно пытался устроить засидку по соседству с этой сторожкой птицей. Как и все журавли, стерх весьма неодобрительно относится к людским сооружениям; стоит его однажды потревожить, и он исчезнет на много месяцев. Так что засидки надо устраивать до прилета стерхов. Но ведь они могут избрать совсем другой участок Бхаратпура… Как тут быть?

Мы решили подобраться к стерхам на лодке безлунной ночью. Шри Чацд так основательно изучил весь район, что мы беззвучно выписывали зигзаги между стаями журавлей и серых гусей; только герой моих детских книг, индеец Быстроногий Олень сумел бы подкрадываться так ловко. Дойдя до цели, мы на маленьком мысу вблизи от того места, где днем приметили стерхов, бесшумно устроили засидку, замаскировав штатив и камеры камуфляжной сетью и ветками. Маневр удался! Ни один гусь не поднял тревоги.

С рассветом мы рассмотрели очертания четырех десятков стерхов, солнце окрасило их в розовый цвет, потом побелило. Попарно взлетая, журавли брали курс на клочок чистой воды перед нами и приводнялись, встреченные своим зеркальным отражением в тихой глади. Вскоре мы стали свидетелями удивительно красивой картины. Белоснежные птицы с красной головой принялись танцевать: они подпрыгивали, чеканили ритуализованные короткие шажки и выбрасывали голову вперед, издавая переливчатые звуки — голос безлюдного края, вызывающий представление о весеннем дне на сибирских болотах.

Не только ритуальный танец, но и повседневный быт сближает стерха с индийским журавлем Grus antigone. Тот и другой тщательно исследуют облюбованный участок мелководья, погружая красную голову в ил или воду в поисках съестного. Бывает, что проглотят крупную улитку, и она медленно скользит вдоль полуметрового канала этаким огромным кадыком.

Конечно, эти два красноголовых вида генетически довольно близки друг другу. Для северянина белый убор служит камуфляжем: в местах гнездования стерха климат суровый, снег залеживается и весной. Светло-серое в основе оперение антигоны лучше сочетается с увядшей растительностью; подобно нашему, шведскому журавлю, антигона часто красит себя в бурый цвет илистой водой.

Крича дуэтом, антигоны поднимают голову прямо вверх, при этом самец, как и стерх, широко распускает крылья. Но стерх качает головой, словно маятником, и крик у него отличный по мелодии и не такой громкий. В остальном ритуал тождественный. Антигоны топчут воду, угрожающе наклоняя голову, бегают по широкому кругу («танцуют»), прыгают на месте, резким движением клюва хватают клочок дерна и жонглируют им — намек на сооружение гнезда.

Всю эту процедуру мы увидели, наблюдая гигантский спектакль, для которого антигоны собираются в конце марта. От двухсот до тысячи особей исполняют индийскую версию журавлиных танцев в одном из наименее посещаемых уголков Бхаратпура. Как и у нас вокруг озера Хурнборга, где в иные весны насчитывали по нескольку тысяч журавлей, антигоны, прибывая большими и малыми стаями, сразу же начинают танцевать. Часть «танцоров» — молодые птицы в обычном светло-сером уборе, но с коричневой шапочкой. Судя по всему, в это время происходит общий смотр с возобновлением старых супружеских уз и образованием новых между «холостыми» журавлями. Сохраняются ли эти узы на всю жизнь — вопрос, который науке еще предстоит решить.

Таким образом, антигоны собираются на большой смотр после гнездования и примерно за полгода до следующего гнездового периода, тогда как у озера Хурнборга смотр непосредственно предшествует гнездованию. (Строго говоря, к тому времени, когда группа журавлей вокруг Хурнборга достигает максимальной численности, птицы постарше уже возвратились к своим обжитым местам. Не подлежит сомнению, что остановку на полпути к большим журавлиным гнездовьям на севере делают в основном молодые птицы.)

Во многом из-за моего глаза мы задержались в Бхаратпуре дольше, чем рассчитывали, зато смогли глубже изучить жизненные циклы в этой обширной области, по сути типичной для подобного рода птичьих обителей Южной Азии, хотя и намного превосходящей их по площади.

Последним событием сезона было гнездование многочисленных зимородков. Как красавец белогрудый зимородок с глянцевитой синей спинкой и шоколадной головой, так и маленький обыкновенный зимородок полным ходом копали гнездовые норки в обрывистых берегах, кормили самок и спаривались. Обыкновенный зимородок — тот самый Alcedo atthis, который изредка гнездится в Швеции. Мы обнаружили одно гнездо в тени большого дерева (как и следовало ожидать!), но решили проблему освещения: стоя на прогалине, Пиа зеркалами направляла под дерево солнечные зайчики. И поистине красочным финалом наших долгих трудов в Бхаратпуре стал тот день, когда два птенца с оранжевой грудкой и блестящим зелено-синим верхним покровом начали порхать туда и обратно в солнечных лучах!

Тигры Раджастхана и тысяча антилоп

Пока мы, прервав работу, совершили вынужденную поездку в Швецию, Джай Сингх получил повышение: он был охотоведом в Бхаратпуре, а стал помощником старшего охотоведа Раджастхана. Возвратившись, мы иногда встречались, когда он совершал инспекционную поездку по своему штату.

Приехав в очередной раз в Бхаратпур, Джай Сингх справился о моем здоровье и, услышав, что все в порядке, ошарашил меня вопросом: как я отнесусь к тому, чтобы увидеть тысячу гарн?

Тысяча гарн! До сих пор я видел только небольшие стада этих маленьких изящных антилоп, от силы десять голов. Неужели есть места, где они собираются тысячами?

— Есть, есть, — сказал Джай Сингх. — Укладывайте самое необходимое и присоединяйтесь, я выезжаю через полчаса.

Наш друг мешкать не любит…

И вот уже мы мчимся на джипе, который с полным знанием дела ведет Джай Сингх. Дорожному движению в Индии предельно чужд действующий в Швеции девиз: «Водители, уважайте друг друга». На индийских дорогах с таким правилом далеко не уедешь; каждая поездка — психологический поединок, водитель держится посередине, неистово сигналя встречным машинам, и менее хладнокровный сворачивает в сторону в последнюю секунду. Редко бывает, чтобы свернули оба, и при этом расстояние между машинами не превышает толщины четырех листов данной книги…

На полной скорости неслись мы через мельтешню машин, по улицам селений и небольших городов. Постепенно ландшафт становился все более унылым, мы приближались к району пустыни или полупустыни.

Раджастхан — удивительнейший уголок нашей планеты. Этот штат с населением около 25 миллионов человек подвержен гигантскому процессу обезвоживания, в ходе которого все больше разрастается огромная пустыня Тар. И ведь почвы здесь превосходные, но безлесье — плод разрушительной деятельности человека — повлекло за собой пагубную для жизни нехватку влаги.

В те редкие годы, когда выпадают обильные осадки, тут собирают хороший урожай и жизнь получает передышку, позволяющую ей собраться с силами для дальнейшей борьбы. Неизбежное, судя по всему, превращение все новых участков в пустыню создает большое разнообразие природной обстановки с фауной, которая в малоблагоприятных условиях борется за существование — и развивается.

Интересна замечательная культура Раджастхана. То же поразительное мастерство, что в соседнем штате Уттар-Прадеш воплотилось в Тадж-Махале (пожалуй, самом знаменитом архитектурном сооружении всей Индии), можно видеть в менее известных, но удивительно прекрасных творениях, таких, как Джайпур. Несомненно, в свое время Раджастхан был уникальным культурным центром.

Приближаясь к селению Талчаппар, где среди обычного скопления лачуг возвышался старый, обветшалый охотничий дворец махараджи Биканера, мы рассмотрели в голой степи длинную коричнево-бело-черную полосу. Гарны!

Выше я говорил об опустошениях, произведенных «спортсменами», не знавшими никакой меры в своем охотничьем азарте. Однако в былом увлечении охотой есть и другая сторона, которая в перспективе может обернуться не уничтожением, а выживанием во всяком случае некоторых видов индийской фауны.

Охотничьи угодья Бхаратпура не знали себе равных в Индии, так ведь и люди тут немало помогали природе. По велению местного махараджи сооружались плотины, задерживавшие осадки муссонного периода, на глинистых островах высаживались деревья. Эти меры умножали ресурсы края, и такие же работы продолжают ныне квалифицированные сотрудники Шанти-Кутира, с той разницей, что махараджей руководило стремление обеспечить почтенным гостям возможность во время большой ежегодной охоты уложить разнородную добычу, неизмеримо превосходящую общей численностью все, что могли предложить своим гостям другие вельможи Азии.

Не менее развито было желание блеснуть обилие определенного вида местной фауны, будь то олень, тигр или, как здесь, в Талчаппаре, антилопа гарна. Монополия на охоту принадлежала махарадже — нечто вроде порядков, царивших некогда в английских лесах во времена Робина Гуда. И если после провозглашения независимости Индии в 1947 году где-то еще не была истреблена вся дичь, так это прежде всего в старых охотничьих угодьях, ныне ставших весьма важными заповедными зонами, пусть даже подчас совсем небольшими по площади.

Джай Сингх направил машину к стаду и остановился на расстоянии, позволяющем снимать телевиком. Фантастика! Перед нами и впрямь была тысяча антилоп, а то и больше. Ослепительная картина, словно мне открылся сказочный клад! Через окошко видоискателя проходил нескончаемый поток стройных животных. Некоторые из них подскакивали высоко в воздух — во-первых, так удобнее передвигаться по кочковатой земле, во-вторых, прыжки позволяют лучше обозревать окрестности. Правда, врага, от которого гарны некогда страховались сторожевыми прыжками, здесь, увы, больше нет. Я говорю о гепарде, взимавшем дань с неисчислимых стад.

Тем неожиданнее показалась мне пугливость этих антилоп — они упорно не желали подпускать наш джип поближе, Джай Сингх объяснил, что виноваты браконьеры, но вообще-то, продолжал он, только счастливый случай предотвратил гибель всего стада. Показывая на торчащие примерно в километре белые пирамидки, похожие на сахарные головы, он рассказал, что к местным властям обратились безземельные граждане, претендуя как раз на этот клочок земли, необходимый для выживания гарн.

Поскольку претензии безземельных немало весили на политических весах, власти были склонны удовлетворить их, но тут вдруг выяснилась причина неожиданного интереса именно к этому району и желания вложить в него свой труд: здешние земли непригодны для возделывания, так как подпочвенный слой почти целиком состоит из соли! По этой самой причине он чрезвычайно ценен для соляного промысла… И соляная компания намеревалась, как только новые землевладельцы оформят все бумаги, по дешевке выкупить их владения!

Дикую фауну теснят повсеместно, если вовремя не принимаются охранные меры. Весь штат Раджастхан может служить примером, как за конкретный отрезок времени происходит разрушение ландшафта, грозящее в более широком контексте превратить нашу зеленую планету в абиотическую среду. Стороннему гостю даже трудно себе представить, что здесь, на краю пустыни, всего сотню лет назад условия благоприятствовали таким зависимым от воды животным, как носорог и дикий слон!

Помню, как четырнадцать лет назад я проехал не один десяток километров по местности, некогда покрытой дождевым лесом, видя только красные холмы без единой травинки. В конце концов дорога (между Виторией и Санта-Тересой на юго-востоке Бразилии) привела меня к неожиданному рядом с красной пустыней, четко отграниченному от нее большому лесному массиву, который удалось сохранить стараниями доктора Руши, известного бразильского специалиста по колибри. Жутко было видеть жизнь в ее высшей потенции бок о бок с безжизненной равниной — и сознавать, что людям понадобилось менее десятилетия, чтобы произвести такое огромное разрушение под лозунгом совершенно неправильной «сельскохозяйственной политики», если это определение тут вообще уместно.

Чем последовательнее мы превращаем нашу Землю в пустыню, тем больше сближается Теллус со своим красно-коричневым соседом Марсом, где ныне не прослеживаются никакие признаки жизни.

Не устаю удивляться тому, что мы, люди, явно не способны мыслить с учетом отдаленной перспективы, не извлекаем уроков из бед, постигших человечество, мир или отдельного индивида…

Позднее нам еще предстояло вернуться к гарнам со всей нашей киноаппаратурой, теперь же Джай Сингх повез нас дальше. После короткой остановки в «стольно граде» Раджастхана Джайпуре — «розовом городе» — с его широкими улицами и изящными строениями мы продолжили путь до Саваи-Мадхопура, где находится один из раджастханских тигровых заповедников — Рантхамбхор. Здесь мы познакомились с коллегой Джай Сингха, старшим охотоведом О. П. Матхуром, дружелюбным и отзывчивым человеком. Его очень заинтересовали мои планы создать серию документальных фильмов с упором на экологию, естественные взаимоотношения организмов и среды. Я рассказал о своих неудачных попытках снять тигров в Канхе и объяснил, что сюжеты с тиграми особенно важны для композиции всей серии.

Оба охотоведа не собирались задерживаться в Рантхамбхоре, но Джай Сингх предложил нам с Пиа остаться и попытаться поснимать тигров, ну и, разумеется, других животных. И хотя у нас не было при себе достаточного запаса пленки и не хватало кое-какой аппаратуры, мы согласились и проводили наших друзей в дальнейший путь.

Площадь Рантхамбхора — около 400 кв. км. Внушительно смотрятся крутые высокие скалы, рассеченные ущельями с пышной зеленью. Бесподобный по красоте уголок девственной природы! Таким и виделся в моем представлении Тигровый край… Острые грани гор чередуются с плавными откосами высоких холмов, одетых в траву и деревья, среди которых много акаций, а в самой середине территории — озеро. В мае, когда от него остается не так уж много, а остальные водотоки и вовсе пересыхают, к нему идут все животные. Мы прибыли в Рантхамбхор в разгар пронизывающих декабрьских холодов; в это время озеро еще довольно большое, и мы могли любоваться им прямо из окон старого охотничьего дворца, в котором нас разместили. С каждым днем вид делался все прекраснее по мере того, как луна прибавлялась и росло ее отражение в отороченной пальмами водной глади.

Луговины изобиловали дичью. Всюду бродили замбары, тут и там можно было увидеть газель Беннета — пожалуй, самое красивое изо всех четвероногих Индии. Единственная в стране газель, в других областях она почти истреблена. Надо ли говорить, что это быстрое, изящное и робкое создание было излюбленной добычей охотников.

Нигде в Индии я не встречал столько нильгау, сколько в Рантхамбхоре. Эти короткорогие антилопы напоминают корову, а потому религия их охраняет. Англичане назвали «дикую корову» «голубым быком» («ниль» — голубой, «гау» — корова). Большую часть года нильгау мирно пасутся стадами по двадцати голов и более, но с началом гона стада распадаются. Хоть рога и коротки, поединки могут быть весьма ожесточенными: взрослый нильгау весит около 200 кг.

К нашему приезду только что кончилась первая стадия. Тяжелые быки ходили порознь, иногда совершали быстрые выпады друг против друга, но больше всего сейчас их занимали амурные дела. Задрав хвост и облизываясь голубым языком, они трусили вокруг своих гаремов, высматривая коров, у которых наступила течка.

Тигры поначалу нам не встречались, но следов мы видели немало. Между тем именно здесь, в Рантхамбхоре, нас ожидала одна из наиболее волнующих встреч с полосатым хищником и состоялось боевое крещение Пиа…

В заповедник прибыл с визитом один крупный начальник из управления лесного хозяйства Индии, приветливый и отзывчивый человек, одержимый мечтой сфотографировать тигров. (В Рантхамбхоре сделан ряд лучших снимков этого зверя.) Все сотрудники заповедника стремились угодить влиятельному гостю, и начались интенсивные поиски, вскоре увенчавшиеся успехом. Ранним утром была обнаружена тигрица с двумя тигрятами, только что задравшая нильгау. Полагая, что вечером она вернется к добыче, тушу накрыли ветками — оставь ее на виду, и грифы за каких-нибудь десять-пятнадцать минут очистят скелет от мяса.

Подходящих деревьев для махана вблизи не оказалось, здесь росли только невысокие акации, но метрах в двадцати от туши следопыты мигом соорудили травяной шалаш, который мало чем отличался от зеленых кочек вокруг. Место для сановного фотографа было готово.

Я тут же получил приглашение разделить с ним шалаш и, конечно, согласился. Во второй половине дня мы заблаговременно разместились в засидке, и я расчистил продолговатое окошко для кинокамеры. Спереди я накрыл шалаш камуфляжной сетью — небольшая предосторожность, которая потом вполне оправдалась.

Всякого сколько-нибудь значительного индийского чиновника постоянно сопровождают один или несколько служителей. Здесь так положено, тогда как любой нормальный швед, наверно, полез бы на стену, если бы его ни на минуту не оставляли в покое. Вот и теперь, едва мы заняли свои места в не слишком просторном шалаше, выяснилось, что начальник и тут не может обойтись без служителя. Мне, как гостю, оставалось только смириться с этим. Слуга вскоре улегся спать на сене в задней части нашего убежища, и я заключил, что проблема разрешилась сама собой.

Наступил вечер, на склоне холма неподалеку раздались предупреждающие крики замбаров и лангуров. Судя по доносившимся до нас сигналам тревоги, тигриное семейство, не заботясь об осторожности, быстро шло в нашу сторону по открытой местности с редкими деревьями. Тигры явно проголодались и спешили возобновить трапезу.

Внезапно, словно родившись из пустоты, моим глазам предстал первый зверь. Так же неожиданно к нему прибавился второй. Я не уловил ни малейшего шороха, вообще никаких звуков после того, как замолчали замбары. Два тигра тихо лежали на траве поодаль от туши, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону и прислушиваясь, точно кого-то ждали. А вот волшебным образом возникла и та, которую они дожидались. Тигрица. Она была несколько крупнее двух оставшихся при ней отпрысков. Первоначально семейство состояло из шести особей, другими словами, у самки было пять детенышей, и все пятеро благополучно достигли двухлетнего возраста, когда во всяком случае самцы обособляются.

Хотя тигрята размерами только немногим уступали матери, глаза тотчас выдавали огромное различие в опыте. Суровый, сосредоточенный взгляд тигрицы словно объял всю вселенную. Она внимательно огляделась по сторонам и задержала пристальный взор на шалаше.

Итак, вот она — знаменитая тигрица, прославившаяся на всю Индию рекордным числом детенышей в одном помете и на редкость вспыльчивым нравом.

Я уже рассказывал, как одна тигрица в Канхе восемь часов продержала на дереве Каилаша Санкхалу, руководителя «Операции Тигр». При сходных обстоятельствах суровая особа перед нашей засидкой не менее упорно добиралась до бывшего директора Рантхамбхорского заповедника Фатеха Сингха; впоследствии он очень живо поведал мне, как она пыталась стащить его с дерева.

Но в этот вечер все было спокойно, мы сидели тихо, как мышки, не решаясь снимать, и, по мере того как солнечный круг спускался за горизонт, на востоке наливалась серебром луна. Теплые тона в цветовой гамме ландшафта сменились голубыми, и семейство приступило к трапезе. Мы рассчитывали, если повезет и сумеем до утра не нарушить тишину, на рассвете попытаться снять желанные кадры.

Было 24 декабря 1977 года; на севере Индии в эту пору зверски холодно. Мы сидели на раскладных стульчиках, закутанные в одежду. Я наслаждался теплом: на мне была пуховая куртка, ноги засунуты в пуховый же спальный мешок — тем и другим меня снабдил мой друг Оке Нурдин, по кличке «Песец». Кругом царил полный покой, и тигры целиком сосредоточились на еде. В ночном воздухе разносился хруст и треск — для тигра ребро антилопы то же, что для нас сухие хлебцы. Резкий лунный свет все четче вырисовывал абрис полосатой троицы, и было в этом зрелище что-то призрачное, дышащее девственной природой…

Внезапно тишину прорезал какой-то звук, и тигры рывком подняли голову. Снова тот же звук, после чего все трио бесшумно растворилось в темноте, арена опустела.

Черт возьми! На мирно спавшего «помощника» напал судорожный кашель. Раз за разом он оглашал окрестности громкими хриплыми звуками, столь же неуместными, как взрыв бомбы в церкви.

Мы шикаем на него, да что толку — тигры исчезли. Луна озаряет безмолвную, вслушивающуюся долину.

Но вот какое-то движение… Словно зашевелилась посеребренная луной трава — один зверь, это тигрица, возвращается. Остановилась у темной туши и настороженно смотрит в нашу сторону. И конечно же нашего услужливого спутника вновь одолевает приступ кашля! Однако на сей раз тигрица не скрывается. Напротив, она медленно приближается к нам и ложится на траву в трех-четырех метрах от шалаша. Приметив мое окошко, с четверть часа наблюдает за ним, потом встает, делает несколько шагов влево и опять ложится, насторожив уши.

Целую вечность она лежит неподвижно.

Наконец вновь поднимается и уходит. Тишина и покой, и нам остается только гадать, где сейчас тигрица и тигрята. Наверно, решили поискать другую добычу в этот поздний час. Наш кашляющий спутник то и дело оглашает ночь хриплыми звуками. Проклятие! Лишь на рассвете он замолкает; хоть бы Морфей задушил его в своих объятиях.

Снова появляется тигрица. Охота не принесла ей удачи, и на радость нам она принимается жадно есть.

Сановный деятель осторожно просовывает наружу объектив своего фотоаппарата и нажимает кнопку. Затвор тихо щелкает, казалось бы, совсем тихо. Но тигрица слышит и поднимает голову! После повторного щелчка встает. Третий щелчок — и она, тяжело ступая, медленно удаляется.

Из засидки я возвращаюсь со смешанными чувствами. Что говорить, ночь была изумительно красивая — лунный свет, тигры, — но мне и на этот раз не удалось снять задуманное.

Правда, многое говорило за то, что вечером тигры опять вернутся к добыче. Декабрьские холода предохраняли мясо от порчи, к тому же тигры вообще не брезгуют лежалым и даже малость протухшим мясом. По авторитетному мнению Каилаша Санкхапы, они предпочитают его именно в таком виде. Грифы не могли посягнуть на тушу, так что тиграм предоставлялась возможность продолжать застолье.

Начальник был в диком восторге от нашего ночного приключения. Хотя честно признался, что изрядно перетрусил, когда тигрица направилась к шалашу. Если я скажу, что ни капли не боялся, это может быть воспринято как проявление снобизма или желание показаться героем, что мне совершенно чуждо. Просто я так долго общался с дикими и ручными животными, что научился вполне уверенно толковать их реакцию. Если бы тигрица стала ворчать, распаляясь для нападения, я, конечно, струхнул бы. Но ведь она этого не сделала!

Наш именитый гость был вполне удовлетворен увиденным и не собирался повторять ночного бдения, чему я несказанно обрадовался. Я объявил Пиа, что выпровожу всех кандидатов в «помощники» и буду сидеть в шалаше один.

— Ну уж нет, — сказала Пиа. — Я пойду с тобой!

Я постарался объяснить ей ситуацию; дескать, тигрица держалась очень настороженно, есть риск, что она или тигрята настроятся на агрессивный лад.

На что эта маленькая решительная женщина ответила словами, которых я никогда не забуду:

— Если они нападут на тебя, пусть и меня заодно прихватят.

К этому она присовокупила вполне разумное и, к сожалению, обоснованное возражение против задуманного мною сольного дежурства в засидке: после бессонной ночи я определенно усну на посту и, что хуже всего, буду храпеть.

Серьезный довод. Все люди, включая победителей и победительниц конкурсов красоты, храпят во сне, и я отнюдь не составляю исключения, напротив, слыву настоящим виртуозом. Итак, мне не оставалось ничего иного, как согласиться взять с собой Пиа и поделить с ней ночные вахты.

В шалаш мы пришли заблаговременно. Завершив приготовления, я вежливо, но весьма решительно предложил нашим «помощникам» врачевать свои простуды где-нибудь в другом месте. В ответ посыпались возражения — как же мы справимся без их помощи и так далее, — но я стоял на своем, и пришлось им топать домой.

…Тихий вечер, никаких звуковых помех, сменяющие друг друга в заведенном порядке птичьи голоса отмечают ток времени и угасание дня. Прозвучали предупреждающие крики замбаров, аксисов и лангуров. И вот появились тигры. Ничто не вызывало у них опасений, они давно слышали, как люди уходили домой, громко излагая свое мнение об упрямых чокнутых фотографах. Пока ландшафт отдавал вечернему небу накопленное за день тепло, голодная троица принялась жадно есть. Я спрашивал себя, останется ли что-нибудь от туши до утра, когда я рассчитывал снять тигрицу и ее потомство.

Сгустился мрак, мы ничего не видели, только слышали хруст костей, иногда — протестующее ворчание, но чаще дружелюбное фырканье, которым обмениваются с матерью детеныши.

Наконец луна выбралась из-за гор, и в бинокль мы смогли отчетливо рассмотреть наших тигров.

Вдруг Пиа тихонько закряхтела.

Тут же звук повторился — к счастью, настолько тихо, что тигры не реагировали. Простуда, о которой мы думали, что она давно прошла, дала о себе знать. С полчаса Пиа пыталась без лишнего шума прочистить горло — и все-таки судорожно закашлялась! Всего один раз, но этого оказалось достаточно…

Как и в прошлую ночь, тигрята мигом очистили сцену, однако тигрица осталась. Твердо решив выяснить, что же такое таится в этой кочке, она не мешкая пошла прямо на нас. Пересекла участок, озаренный луной, и остановилась в тени шалаша косматым черным силуэтом на фоне слабо освещенного ландшафта. Всего полтора метра разделяло нас, и тигрица казалась неправдоподобно большой. Слышно было, как она втягивает воздух, пытаясь определить по запаху, что находится по ту сторону травяной преграды.

Напряженная минута! Я старался не дышать. Сколько мог. Как уже говорилось выше, испарения крупных кошек вызывают у меня сильнейшую аллергию, и мне совсем не улыбалось сидеть с опухшими, слезящимися глазами, потеряв всякую надежду снять что-нибудь утром. Когда я наконец сделал вдох, то с тошнотворной отчетливостью почувствовал острый запах крови и тигра.

Я скосил глаза на Пиа. Как она себя поведет?.. Малейший звук, выдающий испуг, и ситуация может стать роковой. Пиа медленно протянула в мою сторону руку, подавая мне зажигалку, потом так же медленно и осторожно передала баллончик с аэрозолью против комаров. Эти предметы составляли наше «оружие». Если нажать клапан баллончика над огнем зажигалки, можно получить язык пламени почти в метр длиной — идея, позаимствованная мною из одного фильма про похождения Джеймса Бонда. У нашей засидки не было крыши, так что я мог встать и встретить тигрицу огнем, если чаша весов перевесит не в нашу пользу.

Минут пять, не меньше, простояла тигрица перед моим окошком. Мы сидели недвижимо. Должно быть, камуфляжная сеть и пуховые спальники забивали запах наших укутанных тел. Так или иначе, в конце концов тигрица прекратила освидетельствование и вышла из кадра. Полосатая троица, основательно заправившаяся, больше в эту ночь не показывалась.

А на рассвете тигрица пришла опять, поела, затем уступила место сперва одному, потом второму отпрыску. И мы наконец-то сняли подходящие кадры. В нашем деле не все дается сразу!

Тигры Сариски

Мы возвратились поездом в Бхаратпур и только возобновили съемки, как в заповедник снова наведался Джай Сингх. Он собирался по делам в Сариску и спросил, не хотим ли мы составить ему компанию. Через четверть часа мы уже находились в пути.

Сариска теперь, как и Рантхамбхор, входит в число заповедных территорий, охваченных «Операцией Тигр», и напоминает Рантхамбхорский заповедник: такие же луговины с торчащими над ними крутыми скалами и пологими холмами в редком уборе акаций. Джай Сингх бродил здесь задолго до того, как тигра взяли под охрану. В ту пору на диких животных смотрели совсем по-другому, и его главной обязанностью была организация охоты, прежде всего на тигров как для индийских групп, так и для гостей из Европы и Америки. Естественно, его основательное знание тигриных привычек, поначалу находившее негативное применение, оказалось очень полезным, когда тигра стали охранять. Джай Сингх всячески старался помочь нам со съемками, и мы связывали большие надежды с Сариской и Рантхамбхором.

Я знал, что Каилаш Санкхала особенно прилежно изучал тигров именно в Сариске. Множество случаев, описанных в его книге, происходило в этой области, и нам не терпелось увидеть ее своими глазами.

Руководил тогда заповедником Фатех Сингх. Страстный поборник охраны природы, он всю душу вкладывает в это нелегкое дело. И уж если Фатех за что возьмется, будь то малое или большое начинание, толк будет. На нужное дело сил не жалеет, не отделывается красивыми фразами.

Не забуду, как он выручил нас однажды вечером, когда мы совершенно вымотались на съемке и у меня из-за диабета резко упало содержание сахара в крови. Свободных машин не было, но Фатех, словно рикша, сел на велосипед с коляской и, нажимая на неподатливые педали, довез нас до базы со всем нашим снаряжением!

Как это часто бывает с людьми, решающими серьезные задачи, Фатех не чужд юмора — если постоянно носить серьезность в сердце, оно может и надорваться. Он способен в разгар деловой беседы вдруг произнести длинную тираду голосом диснеевского утенка. Но горе тому, кто погрешит против принципов и правил, действующих в его заповеднике!

Шестнадцать лет Фатех занимал должность охотоведа в Рантхамбхоре, он знал эту территорию, как собственный сад, и наладил тщательную охрану тигров. Его знание повадок каждого зверя помогло, в частности, Каилашу Санкхале снять в Рантхамбхоре превосходные кадры, да и сам Фатех увлекается фотографией.

При нем в заповеднике практически прекратилось браконьерство. К сожалению, как это часто бывает в нашем мире, усердие повлекло за собой повышение, так что пришлось ему оставить любимый Рантхамбхор и возглавить заповедник

Сариска, а спустя всего один сезон его назначили охотоведом в Бхаратпур. Все это время Фатех не переставал тосковать по Рантхамбхору!

В Сариске, как и в Кахне, тиграм выставляют на заклание буйволов. С одной стороны, как я уже говорил, это помогает возродить популяции диких животных, составляющих естественную добычу хищника, с другой — и тигр получает больше шансов на выживание. Однако немалую роль играет тут желание привлечь туристов. Каждый вечер и каждое утро места подкормки объезжают микроавтобусы, и туристы часто могут наблюдать тигра у зарезанного им буйвола. Вот и в тот вечер, когда мы прибыли в заповедник, вернулся из экскурсии автобус с окоченевшими индейцами и европейцами, которые видели тигра у «добычи».

На другой день Фатех распорядился отвезти туда большой жестяной ящик, смахивающий на гроб франкенштейнова Чудовища. Когда мы прибыли на место, все было готово, продолговатый ящик лежал всего в полутора десятках метров от туши буйвола. В передней стенке его помещалось забранное решеткой окошко — из него фотографы, увековечивающие тигров Сариски, высовывали свои объективы. Моя кинокамера, естественно, в ящике не поместилась, и я установил ее снаружи, оставив дверь убежища открытой. После чего мы с Пиа забрались внутрь. Тихо, как мышки, мы лежали в своих спальных мешках. Рождество мы встретили, подстерегая тигров в Рантхамбхоре, теперь наступил новогодний вечер. Я никогда не ощущал особого влечения к рождественским традициям, мне странно видеть, как люди превратили столь важный некогда древний языческий ритуал жертвоприношения богам в середине зимы, с неизбежным убоем скота и необходимой для выживания обильной трапезой, в слащавый праздник лавочников, пусть даже спасительный для многих дельцов… Ни Пиа, ни я не испытывали ровно никакой тоски по рождественской суматохе (да и кому она по душе?!), и наш способ встречи Нового года вполне устраивал обоих. До чего романтично: мы двое, тигр и гроб Чудовища.

В сумерках один кабан едва не ворвался в наше убежище, открытая дверь которого смахивала на входное отверстие верши. В последнюю секунду зверь фыркнул, повернулся кругом и ускакал, выражая громким хрюканьем недовольство судьбой, подстраивающей ему неожиданные каверзы.

Дождались мы и тигра, но он удалился, тихо ворча. Должно быть, насмотрелся на фотографов в железной рамке.

Пиа вскоре уснула, а я лежал и вслушивался в звуки, доносившиеся до меня с окружающей луговины. Переливчатые хоры воющих шакалов, редкие крики павлинов, которых здесь больше, чем где-либо еще в Индии…

И мне вспоминались прошлые новогодние вечера.

Лет 20–25 назад каждый новогодний вечер означал желанное пополнение финансов, которые у меня, как и у всякого эстрадного артиста, между летними гастролями в народных парках заметно скудели. Я мчался из одного зала в другой по Стокгольму на такси, от Дома концертов до очередного большого кинотеатра, где происходило ночное бдение по случаю Нового года. Головоломная система, в которой на счету была каждая минута, позволяла нам, артистам, выступать по нескольку раз за вечер. Отработав десятиминутный эквилибристический номер, я, весь в поту, выскакивал на декабрьский мороз и мчался на ожидавшей меня машине к следующему объекту. Как невообразимо давно это было — и как отчетливо сохранилось в памяти…

Потом новогодние вечера приняли форму, которая теперь мне представляется еще более чуждой. Чинное торжество в домашнем кругу, смокинг, шампанское в хрустальных бокалах — все это претило мне в такой же мере, как сам навязанный тогда мне жизненный уклад. И как раз в новогодний вечер всего четыре года назад я сбросил эту смирительную рубашку! «Пусть знают взрослые и дети — свобода лучший дар на свете.»

А сейчас я в засидке, Пиа мирно посапывает во сне, и меня согревает волна теплого чувства. Какой чудесный подарок для отшельника — на рождество, на Новый год, в будние дни — обрести такого товарища. Как и я, она любопытна жаждет познать природу и мир. И так печется обо мне. Явно беспокоится за меня и предпочитает быть рядом во всех рискованных ситуациях. Это трогательно и очень радостно.

С приближением мая жара и засуха в Раджастхане достигают предела — свыше 45 в тени. Мы рассчитывали поснимать тигриное семейство в Рантхамбхоре, тем более, что Фатех, не терял надежды вернуться в любимые края. Однако он задержался в Сариске, а потому в апреле мы снова отправились туда. Более сведущего проводника нельзя было пожелать себе. И как уже говорилось, Фатех не жалеет сил ради дела. Каждый день, как бы ни была насыщена его собственная программа, у нашей закрытой (от зноя) двери звучала имитация диснеевского утенка, и мы приветствовали нашего друга: на голове ковбойская шляпа, весь обвешан, будто револьверами, торчащими в разные стороны фотоаппаратами. Немного погодя джип увозил нас в раскаленные дебри Сариски.

Кто сам не испытал зноя индийского котлована, тот просто не способен представить себе совокупного действия теплового излучения накалившейся за день земли и бомбардировки солнечными лучами. Тяжелее всего к двум часам дня. Потом жара идет на убыль, достигая 37 (температура человеческого тела) лишь около 9—10 вечера!

Снять тигров оказалось непросто и в Сариске. Правда, мы вышли на следы тигрицы с детенышами, однако тигрята были еще такие маленькие, что мать не решалась водить их с собой к месту охоты, вернее, убоя, хорошо сознавая, что у ее «добычи» вскоре может появиться автобус с любопытными туристами.

А потому мы сделали ставку на тигров у водопоя; лучше всего было бы снять встречу хищника с замбарами. Шансы на успех были достаточно высоки. В Вильпатту на Шри-Ланке замбар — ярко выраженное влаголюбивое животное, он ежедневно принимает водо-грязевые ванны; в засушливом Раджастхане замбары ведут себя иначе. Олени Сариски целый день паслись в кустарнике на пропеченных солнцем, но все же овеянных ветром склонах и лишь под вечер спускались в долину на водопой. Причем спускались они большими стадами, тогда как в Шри-Ланке редко увидишь больше пяти-шести замбаров.

Фатех, умеющий ловко подкрадываться к животным на машине даже в лесу, сидел за рулем, а я стоял в открытой задней части кузова, где был установлен штатив с кинокамерой. Пиа присматривала за съемочной и звукозаписывающей аппаратурой и, как всегда, держала наготове вторую заряженную камеру.

Тигров мы видели, только свет был слишком слабый. Звери попросту были не в силах двигаться до захода солнца. Да и после захода еще долго держалась тягостная жара, так что я их вполне понимаю…

У одного водоема условия как будто особенно благоприятствовали охоте хищника на замбаров, и здесь мы обычно делали остановку во время наших вылазок. Загоним машину под развесистые деревья, создающие подобие камуфляжа, и ждем, стараясь не шуметь. Хищник часто проходил здесь, вечером мы его видели хорошо, и я снял подходящие кадры. Замбары всегда были начеку — замрут на месте и, внимательно озираясь, время от времени предупреждающе постукивают копытом по сухой земле.

Приведя нас в очередной раз к этому водоему, Фатех с озабоченным видом сказал, что в заповедник приехали важные деятели и ему скоро надо возвращаться. Поразмыслив, он нашел выход: мы можем остаться, а попозже он пришлет за нами кого-нибудь на джипе. Мы выгрузили свои причиндалы и установили штатив на прогалине, с которой открывался хороший вид на водоем. Замаскировав наше убежище кочками, срытыми вдоль дороги, чтобы не портили пейзаж, Фатех помчался к входным воротам — от водоема туда было всего полчаса езды.

Стоял тихий жаркий вечер, и, когда солнце поползло вниз, окрашивая кусты на склоне в красный цвет, появились первые замбары. Я сразу заметил, что олени держатся настороженно. Они двигались короткими этапами, осматриваясь по сторонам, то и дело останавливались и стучали копытом по земле. Может быть, нам повезло и в кустарнике по ту сторону пруда уже притаился в засаде тигр?

Фатех обещал прислать машину к шести часам, но она задерживалась, чему я был только рад. Кажется, появилась надежда снять уникальные кадры. Стрелка экспонометра отклонялась все слабее. Вот уже половина седьмого, а джипа не слышно… Но теперь даже для самой чувствительной пленки было слишком темно.

Неожиданный крик замбара ударил по барабанным перепонкам, отдаваясь в склонах. Все оленье стадо ринулось в нашу сторону, сминая кусты и высокую траву. Тигр!

Темнота не позволяла нам его увидеть. И сколько мы ни прислушивались, больше ничего не слышали. Видимо атака была неудачной.

К этому времени мрак сгустился настолько, что я еле-еле различал колючие ветви акации на краю прогалины. Восьмое апреля 1978 года, пора новолуния. В кромешной тьме я рисковал напороться глазом на шип, а потому мы собрали снаряжение и спустились на дорогу. Джип все не появлялся.

В это время вдали замелькал какой-то слабый огонек, и вскоре к нам подъехали на велосипедах три объездчика с ружьями. Только один из них включил маленький генератор, питающий током красноватый велосипедный фонарь — типичная для индийцев бережливость.

Объездчики, естественно, поинтересовались, что мы тут делаем. Я объяснил, в чем дело, и попросил поторопить водителя джипа, который явно перевернул цифру «6» вверх ногами. Было уже довольно поздно.

— Здесь опасно оставаться, — довел до нашего сведения один из объездчиков, будто мы сами этого не понимали. — Ночью по этой дороге ходит тигр. Нам надо ехать дальше. Поехали с нами!

Однако я отклонил любезное предложение. Примоститься со всем нашим снаряжением на велосипедных багажниках было бы слишком рискованно, в этом трюке вряд ли преуспели бы даже братья Мальмстрёмы, знаменитые шведские эквилибристы. Только камеру разобьешь или ногу сломаешь…

Объездчики скрылись в ночи; темень была такая, что мы с трудом различали поверхность дороги, на которой сидели. Нам бы сейчас тигриные глаза!

Прошло еще с полчаса; звучала перекличка козодоев, к стрекоту насекомых примешивались одиночные лягушачьи трели.

Чу! Снова крик замбара, но какой-то отрывистый.

— Похоже, это было его последнее слово, — заметила Пиа. И чуть погодя добавила: — Чувствуешь?

Точно: легкий ветерок донес слабый, но достаточно явственный в жарком воздухе запах крови. Мы напрягали слух, рассчитывая услышать хруст разгрызаемых костей или что-нибудь в этом роде, но никакие звуки не могли пробиться сквозь все более громкий хор лягушек.

Если и впрямь замбар стал жертвой хищника, этим хищником, по всей вероятности, была та самая тигрица, детенышей которой еще никто не видел. Теперь следовало ожидать, что она либо понесет хороший кус мяса тигрятам, либо сходит за ними и под покровом темноты приведет их к добыче. И в том и в другом случае она пойдет по дороге — асфальт удобнее для мягких лап и в отличие от земли свободен от острых шипов.

Сняв крышку с одного из объективов, я принялся постукивать ею о штатив. Получился довольно резкий и противный звук; одновременно мы с Пиа начали громко разговаривать, чтобы тигрица не напоролась в темноте на двух молчащих людей — это могло привести к недоразумениям. Оставалось уповать на то, что тигрята укрыты где-нибудь подальше от пруда. Возможно, читатель уже подметил, что находиться чересчур близко от тигрицы с малыми детенышами крайне опасно для здоровья…

В девять часов мы наконец услышали вдали басистый голос автомобильного мотора. Потом за холмами замелькал свет, и вскоре джип поравнялся с нами.

— Живей, садитесь живей! — крикнул водитель. — На дороге тигр!

Тигрица услышала мой стук и обогнула нас по неудобному склону, но тут же снова вышла на дорогу. Менее 400 м разделяло нас, когда ее встретила запоздавшая машина.

Право же, достойно удивления, что Пиа, отнюдь не привычная к переделкам подобного рода, не падает в обморок и не выходит из игры. К счастью, острые ситуации явно лишь подстегивают ее. Видя, что я спокоен, и она не волнуется. Вот и это ночное приключение не умерило ее любопытства, в чем я вскоре убедился.

Однажды вечером, когда Фатех, как обычно, возил нас по парку (на этот раз рядом с ним на переднем сиденье джипа разместились две англичанки), сноп лучей светильника, которым он прощупывает ночные луговины, неожиданно выхватил из мрака тигра. Мы остановились — тигр тоже; в ярком свете глаза его переливались красными бликами метрах в сорока от нас.

Постояв, тигр нерешительно двинулся в нашу сторону. Сверхчувствительная пленка позволяла снимать, если бы он еще приблизился. Что он и сделал. Шагая вслепую, зверь сократил разделявшее нас расстояние примерно до 12 м. Пользуясь случаем слелать красивый поясной портрет, я с удивлением заметил, что тигр словно бы к чему-то озадаченно прислушивается. Насторожив уши, он снова тронулся с места и медленно пошел вперед. Я решил, что он слышит слабое жужжание камеры — слабое для него, но достаточно громкое для меня, прильнувшего к ней щекой. А голова тигра уже заполнила весь кадр, да что там голова — только глаза и часть морды умещались в видоискателе! Теперь было видно, что это самка. В приоткрытой, шумно дышащей пасти красиво розовел язык.

Слабый щелчок возвестил, что кончилась пленка. Фатех уже знал, что означает этот звук, и поспешил нажать стартер. Он нес ответственность за англичанок и явно счел, что близость с тигром перешла границы дозволенного.

— Что, Пиа, перетрусила? — сказал он. — Я видел, как ты в комочек сжалась!

— Просто не хотела мешать съемке, — ответила Пиа. — А еще я вытянулась вперед, когда подражала тигру.

Так вот откуда инстинктивное поведение тигрицы, ее неожиданный интерес к нашим скромным особам! Я рассказывал Пиа, что иногда очень важно настроить зверя на нужную реакцию. Собака, которая набросилась на вас со злобным лаем, завиляет хвостом и даже начнет лизать вам руку, если вы сумеете правильно заскулить по-щенячьи. Этот жалобный звук — часть ритуала покорности у собак, и он должен снимать агрессию у нормального пса. Столь же сильно действует на тигра, особенно на самку, контактный сигнал тигрят — мурлыкающее фырканье, которое научилась воспроизводить Пиа. Своей имитацией она нажала «психологическую кнопку» в механизме инстинктов и заставила полосатую кошку приблизиться.

Если не считать отдельных случаев, когда нам удавалось снять тигров в последних лучах вечернего солнца, пребывание в Сариске мало что дало. Одно было ясно: только задуманные мною с самого начала съемки тигрицы с тигрятами могли обеспечить достаточно интересный сюжет… Я послал письмо в Канху, но, к сожалению, не получил ответа. А как обидно, ведь как раз в это время я смог бы проследить там за тигрицей с тремя подросшими детенышами… Сколько прекрасных шансов было потеряно из-за несовершенства средств связи в Индии!

Правда, еще до визита в Сариску нам с Пиа были дарованы чудесные встречи с другой крупной кошкой и ее двумя детенышами. Мы ходили по их следам, вместе бродили, вместе отдыхали у лагерного костра под бледной луной… Ибо в долгом промежутке между нашими декабрьскими наблюдениями тигров в Рантхамбхоре и Сариске и жарким апрельским «летом» в котловане состоялось, в частности, знакомство с львами Гирского леса в штате Гуджарат, к северо-западу от Бомбея.

Львиный лес

Говоря об охране природы в Индии, чаще всего подразумевают «Операцию Тигр», однако следует подчеркнуть, что в различных районах страны давно предпринимались и другие начинания для защиты угрожаемых видов фауны.

Уже в начале нашего столетия, как говорилось выше, были взяты под охрану носороги Казиранги. Теперь там более 800 «единорогов»! Так что строгие постановления приносят плоды.

Другая большая программа осуществляется ныне в штате Гуджарат. Речь идет об азиатском льве, подвид Panthera leo persica. Официально о его «охране» было заявлено еще в 1900 году, но конечно же и после того знатным гостям, вроде вице-королей или членов королевских семей, разрешалось застрелить одного-другого (!!!) льва.

Послать в живого зверя несколько пуль и смотреть, как он после более или менее меткого выстрела, взревев от боли, катается по земле в собственной крови, почиталось царской привилегией, конечным выражением которой являлась косматая шкура на стене или под чайным столиком. Удивительно, сколь живуче варварство в аристократических кругах!

Разница между африканским и азиатским львом не так уж велика. У самцов азиатского подвида грива пожиже, зато кисточки на «локтях» и на кончике хвоста гуще; вдоль живота тянется более выраженная бахрома. За пределами нынешнего континента львов, Африки, в Гирском лесу, расположенном на полуострове Катхиявар в штате Гуджарат, примерно в 350 км к северо-западу от Бомбея, живут, как на изолированном острове, около 180 особей. А в прежние времена азиатский лев был распространен очень широко, от Бенгала на востоке до Греции на западе. Из трудов греческого историка Геродота нам известно, что в 480 году до н. э. львы досаждали войскам Ксеркса в Македонии, нападая на вьючных верблюдов. Львы служили мотивом для скульптурных изображений и на востоке, и на западе. На знаменитом рельефе из дворца Ашшурбанипала в Ниневии, датируемом VII в. до н. э., изображена пронзенная стрелами, наполовину парализованная львица, а на рельефах в Бхубенешваре, к юго-западу от Калькутты, показаны львы, нападающие на охотничьих слонов.

Из замечания Геродота можно заключить, что уже тогда во все более густонаселенных странах Средиземноморья, некогда покрытых сплошными лесами, начала исчезать исконная фауна. Оттого-то львы и нападали на верблюдов в обозе.

С «расцветом» культур пропали, в частности, кедры Ливана; повсеместно рост населения влек за собой уничтожение девственных лесов — трагическая участь всех природных областей, где утверждается и размножается Homo sapiens. На первых порах желанный для скотоводов новый тип ландшафта — кустарниковые луга, сменявшие лесные чащи, — мог даже по-своему благоприятствовать львам. Люди разводили коз, овец и коров, которые были легкой добычей для львиного прайда. Львы присутствуют во многих библейских эпизодах: Самсон убивает льва голыми руками, Давида бросают в ров к голодным львам.

Правда, ожесточенные кровавые схватки, о которых повествует Ветхий завет и которые были показательными для целой исторической эпохи, свидетельствуют, что уже и людям становилось тесно, зарождались предпосылки для опустошительных мировых войн. Понятно, что для «диких животных» и подавно не было места. А тут еще в пору расцвета Рима множество зверей убивали на аренах, людям почему-то нравилось смотреть, как льется кровь. И какими потоками она лилась! В одном случае по велению Юлия Цезаря для увеселения подданных было убито 400 львов, 40 слонов и один жираф…

Разъяренный раненый лев выглядит весьма грозно, вот почему столько львов встречается в геральдических эмблемах. Назовем хотя бы британского льва и его индийскую параллель, датируемую примерно 243 годом до н. э., — «Львиную капитель» столба-самбхи Ашоки из Сарнатха, которая стала государственным гербом Республики Индии. Первоначально «львиная доля» в индийском изобразительном искусстве принадлежала тигру, но уже около 1500 года до н. э. лев потеснил его в геральдической символике. (Кстати, фамилия Сингх, не менее распространенная в Индии, чем Свенссон в Швеции, означает «лев».) Однако такая фиксация внимания на льве отражала, надо думать, не столько восхищение могучим зверем, сколько усиление вражды между растущим скотоводческим населением и хищниками, которые резали домашний скот там, где исчезала фауна, составляющая их естественную добычу.

Исход борьбы, разумеется, был предрешен. Львов теснили и изгоняли, убивали во время облав, истребляли в одной области за другой. В Израиле, где в древности вершил свои подвиги Самсон, последний лев был убит в ХШ в. в районе Мегиддо. Все же разрозненные популяции сохранялись на Среднем Востоке еще в нашем веке. В Ираке два последних льва были отловлены перед самым началом первой мировой войны. Глобальные безумия мировых войн, пожирающие и губящие людей, как правило, уничтожают заодно множество животных; конечно, это остается незамеченным рядом с человеческой бойней. После первой мировой войны азиатский подвид уже не оправдывал наименование persica — в Персии (Иране) его истребили.

В Индии тоже быстро развивался процесс истребления. «Спортсмены» развлекались в степи стрельбой по живой мишени. Один такой джентльмен ухитрился прикончить свыше 300 львов, из них 50 вблизи Дели. Еще 80 львов застрелил другой любитель спорта, кавалерийский офицер, сочетавший искусство верховой езды с гимнастикой для указательного пальца. К 1880 году почти вся Индия была очищена от львов. Единственное исключение составлял Гирский лес. Честь и хвала навабу (князю) Джунагадха: он распространил слух, будто здесь стало так мало львов и они обитают в такой глухой чаще, что охотиться на них нет никакого смысла… Тем не менее, когда в 1890 году в Индию прибыл одержимый охотничьей страстью старший брат будущего короля Георга У, ночью из Джунагадха доставили в клетках двух львов, чтобы вельможа смог испытать радость от удачной охоты… Знатных гостей надлежит ублажать!

В кровавой истории двуногих прямоходящих известен, к сожалению, не один случай, когда Homo sapiens — «человеку разумному» — удавалось совершить фантастическое злодеяние, полностью истребив другой вид на двух континентах. Вот и здесь он едва не преуспел, но, как говорилось выше, в 1900 году было положено скромное начало охраны азиатского льва. Теперь необходимо всячески оберегать немногочисленных представителей подвида и, что не менее важно, их среду.

За последние сто лет Гирский лес заметно уменьшился, и от былых охотничьих угодий осталась всего одна треть. Неровно очерченная продолговатая полоса площадью около 1300 кв. км простерлась примерно на 70 км в направлении восток — запад и от 8 до 50 км в направлении север — юг. Ее пересекает девять рек, но полноводными они бывают только в период юго-западного муссона, приблизительно с 15 июня по 15 октября. Годичная норма осадков в юго-западной части составляет 1000 мм, а на востоке — всего 600–700 мм, так что во время долгой засушливой поры с температурой 36–40 вода остается лишь в нескольких прудах.

В пределах заповедной территории есть особо строго охраняемая зона площадью 140 кв. км, получившая в 1975 году статус национального парка. А в целом речь идет о мероприятии огромного масштаба, призванном остановить процесс, который в противном случае за двадцать лет (такова официальная оценка) превратит Гирский лес в такую же пустыню и полупустыню, какая окружает его со всех сторон.

Может ли и впрямь столь обширная территория так быстро подвергнуться разорению? Или это всего лишь домыслы нескольких поборников охраны природы? Увы, не домыслы.

Разрушение среды, превратившее большие территории Средиземноморья в унылые безлесные пылевые пустоши, в эти минуты съедает нашу планету. В Индии, как я уже рассказывал выше, жертвой этого процесса стал Раджастхан с его океаном песков в пустыне Тар. Весь штат Гуджарат давно перешагнул границу допустимого: только 5 % (!) его площади заняты лесом. (Это при том, что 30 % считаются необходимым минимумом, чтобы обеспечить нынешние потребности в строительных материалах и топливе!) Гигантская пустыня Тар, захватившая также часть Гуджарата, распространяется все дальше, с каждым годом пожирая новые земли. Подсчитано, что она ежегодно повсеместно расширяется примерно на 800 м, и это видно простым глазом. А что пустыня забрала, обратно она не отдает…

Совершенная техника и огромные материальные затраты позволили человеку забросить на красную поверхность Марса исследовательскую аппаратуру. С ее помощью взяты и изучены пробы безжизненного, абиотического грунта и велась прямая телевизионная передача на зеленую — все еще довольно зеленую планету Теллус с ее обитателями. И как это до «человека разумного» до сих пор не дошло, что он изо всех сил старается возможно скорее разрушить тонкий зеленый покров Земли и сотворить дубликат «красной планеты»!..

Разорение Гирского леса — типичный случай, но благодаря льву, крохотному остатку вида, Гир стал предметом внимания не только индийских, но и международных организаций, и для его спасения приняты энергичные меры, которые следовало бы распространить на гораздо большие территории. Уже в 1969 году МСОП совместно с индийскими властями рассмотрел в Нью-Дели вопрос о Гирском лесе, и был разработан проект, учитывающий животный мир, среду и, что не менее важно, интересы местного населения. В конечном счете без осмысленной программы улучшения условий жизни для людей невозможно добиться прочных положительных результатов.

Прежде всего надо было выявить все причины разрушения природы Гира. Важным и весьма наглядным фактором была, естественно, рубка ценного в экономическом смысле леса. Здесь произрастает тиковое дерево как в диком виде, так и в насаждениях. Теперь в пределах национального парка почти весь лес взят под охрану. Однако с воспроизводством дело обстоит плохо. На заповедной территории круглый год паслись около 21 тысячи буйволов, а в засушливые сезоны обитающие по соседству племена пригоняли в лес своих коров и буйволов и нагрузка на него возрастала примерно до 50 тысяч голов крупного рогатого скота! При таком выпасе ни один молодой росток не выживает. А когда через лес идет большое стадо коз, страшно смотреть, как они, будто саранча, пожирают почти все зеленые листья, до которых могут дотянуться.

Ко времени учреждения национального парка, то есть в 1972 году, на территории Гирского леса в 129 неосах (так называют здесь поселки) жило 845 семей, или 4800 человек, содержавших около 17 тысяч буйволов. Общее название десятка скотоводческих племен, населяющих нессы, — малдхари. В прошлом кочевники, теперь они привязаны к своим маленьким владениям в лесу и не поспевают за современным развитием. Уровень жизни очень низкий, и в Гире им не приходится рассчитывать на улучшения в будущем. Исстари знаком «богатства», своего рода мерой престижа считалось количество буйволов, какими бы тощими они ни были. О том, чтобы малдхари сократили численность своих стад, нечего и заикаться: религия не допускает убоя даже совсем никудышных животных. А поскольку здесь, как и во всей Индии, население растет, каждый водопой в Гирском лесу обслуживает скот обосновавшихся около него семей, и, как следствие, множатся смертные приговоры исконной фауне.

В Гире водятся аксисы и многие другие виды копытных, но увидеть их куда труднее, чем в таких национальных парках, как Рантхамбхор или Канха. Согласно переписи 1974 года, в Гирском лесу насчитывалось 4500 аксисов, 1500 нильгау и 1800 диких свиней. Для площади в 1300 кв. км и по сравнению с 50 тысячами буйволов это не так уж много. Во всяком случае, слишком мало для учтенных той же переписью 180 львов.

Как и две тысячи лет назад, львы нападают на домашний скот, нападают все чаще, и малдхари привыкли считать это почти неизбежным злом. Постепенно сложился порядок, в соответствии с которым особое сословие — хариджаны — забирает мясо и шкуры животных, убитых львом. Стоит льву, скажем, зарезать буйвола, как малдхари отгоняют его от добычи. Фактически это приводит к тому, что хищники только чаще нападают на скот: голодный лев, не насытившись, естественно, ищет новую жертву. Подсчитано, что 23 % добычи львов целиком отбирается хариджанами; еще от 20 % убитых животных львы успевают съесть не более 10 кг мяса!

Планы Гирского заповедника предусматривают много мероприятий, которые при успешном согласовании могут решить проблемы и для людей, и для животных.

Центральную часть, собственно национальный парк, предполагается в кратчайший срок освободить от селений и подчинить строжайшему охранному режиму. Малдхари обеспечивается бесплатный переезд на новые участки за пределами заповедника с предоставлением 16 га земли на 100 голов скота; они получают денежную компенсацию и новое жилье, значительно превосходящее качеством все, чем эти люди располагали до сих пор. Кроме того, они могут пользоваться школами, медицинским и ветеринарным обслуживанием, чего у них прежде вовсе не было. Большинство, особенно молодежь, согласились переехать, но людям постарше, разумеется, трудно порвать с привычным укладом, каким бы нищенским он ни был. И многие малдхари все еще держатся за свои нессы. А переселил» их очень важно: каждый освободившийся водопой помогает выживанию исконной фауны, которая иначе обречена на гибель во время сильных засух.

Обитающим вне заповедника отныне запрещено пасти свой скот на землях малдхари. Самим малдхари выпас позволен всюду, кроме центральной части, то есть национального парка. Хариджанам не разрешается отгонять львов от добычи и уносить мясо и шкуры. (Однако если лев зарезал животное за пределами заповедника, хариджаны могут забирать его добычу.)

Чтобы исключить шоры о границах национального парка, 1050 кв. км обнесены каменной стеной — трудовой подвиг, который был бы по достоинству оценен моими предками в Смоланде. Длина стены свыше 200 км. Если внутри стены будет обнаружен скот, на владельца налагается штраф. Запрещена заготовка сена; ранее ежегодно заготавливалось 2000 т, что чрезвычайно сильно ударяло по диким животным.

Конечно же 180 львов не протянули бы здесь долго, кормись они только за счет скудной дикой фауны. Они по-прежнему режут буйволов малдхари — теперь уже без помех, так как государство возмещает владельцам стоимость убитого львами скота. Но многие прайды, пятая часть всей популяции, получают корм от сотрудников национального парка. Если поблизости от какой-нибудь из дорог появляется прайд, туда подвозят буйволов и свиней. Заодно эти кормопункты используются как туристские объекты; администрация надеется, что туризм покроет большую часть расходов на подкормку.

На туристов, которые посещают Гир, ничего не зная о его истории, здешние львы часто производят довольно невыгодное, бледное впечатление. «Вялые ручные львы» — слышишь от них то и дело, и я до такой степени оказался в плену подобных суждений, что смотрел на посещение Гира как на обязательное мероприятие, которое желательно провернуть возможно скорее. Сниму сколько-то кадров, иллюстрирующих печальные факты, и все… Вышло иначе. Гирские львы одарили нас незабываемыми минутами, мы смогли в буквальном смысле слова поглядеть в глаза царю зверей.

Львиное шоу, предложенное нам в первый день пребывания в Гире, вряд ли кого-нибудь могло привести в восторг.

В косых лучах вечернего солнца мы шли через лес в обществе двух вооруженных объездчиков и одной козы. Коза то и дело блеяла, и как раз на этот сигнал мы и рассчитывали. Для опытного льва блеяние означает, что коза отбилась от стада и пастуха — стало быть, появилась легкая добыча. Сама коза, привычно идущая с объездчиками, вроде бы не сознает, что ей грозит внезапное появление одного или нескольких львов. Правда, ее не отдают на заклание, она служит только для приманки.

Мы прошли совсем немного, когда на козий голос примчался сильно потрепанный лев, чья морда выглядела так, словно ее искромсал зуб времени. На самом же деле она пострадала от других зубов, в чем я смог убедиться два дня спустя.

Объездчики спокойно дождались льва, а он, обнаружив, что коза не одинока, остановился и… лег. Поглядел на козу, поглядел на нас, потом широко зевнул и перевернулся на спину с грацией мешка, набитого картофелем. На том практически и ограничилась активность сего царя зверей…

Я добросовестно запечатлел его величество на кинопленке, после чего аудиенция была окончена… Лев продолжал лежать, словно его оглушили дубиной.

Что ж, все это примерно соответствовало впечатлению, которое осталось у меня от изученных ранее кинорепортажей, и я еще больше утвердился в убеждении, что моя версия окажется такой же бессодержательной, как этот эпизод или, говоря словами объездчиков, это шоу.

Но если встреча со львом разочаровала, то на обратном пути через лес нас сопровождал концерт, от которого поистине веяло дикой природой. Мало какие звуки внушают такое благоговение, как голоса крупных кошек. Львиное рыканье сливалось в гулкий хор редкой красоты.

А на дороге нас ожидал приятный сюрприз. Два львенка примерно трехмесячного возраста выглядывали из-за спины своей мамаши, возлежавшей в позе сфинкса. Обаятельные озорники задирали родительницу и подкрадывались к козе, не проявляя ни капли робости, но мы видели, как пристально львица следит за каждым движением незваных гостей. Вечернее небо быстро серело, сгущались сумерки, и мы продолжали наблюдение, пока не стемнело настолько, что львиное семейство начало сливаться с окружающей травой.

На другой день мы всецело сосредоточились на этой львице и ее львятах. На сей раз они вели себя намного осторожнее — все крупные кошки, как правило, увереннее чувствуют себя ближе к ночи, обеспечивающей наиболее благоприятные условия для их активности. Мамаша укрылась со своими отпрысками в кустарнике и не была настроена ни на какие шоу.

Мы приблизились; метров с двадцати между кустами было хорошо видно всю троицу. Объездчики сами никогда не фотографировали, но видели, как работают фотографы. Они предлагали помочь мне поснимать с разных точек и заметно удивились, когда я предпочел до самого вечера сидеть на одном месте. В Гире за право на съемку платят 500 рупий в день, уже поэтому желательно как можно эффективнее использовать время, и объездчикам было невдомек, как это мы, получив такую возможность, не используем ее на всю катушку.

Между тем мой метод в конечном счете оказался самым разумным. Львица, у которой на первых порах при всем ее видимом спокойствии были напряжены все мышцы, вскоре убедилась, что мы не опасны и в общем-то можно не обращать на нас внимания. В итоге мы смогли наблюдать вполне естественное поведение матери и детенышей. Понятно, это далось нам не сразу.

Но еще до тех пор, через два дня после описанных событий фея счастья взмахнула волшебной палочкой. Время только перевалило через полдень, когда мы услышали львиное рычанье. Столь ранний концерт малость удивил меня, но, когда рыканье повторилось спустя четверть часа, я смекнул, что тут есть определенное сходство с поведением леопардов во время гона. Что если? И, услышав рыканье в третий раз, я решил проверить свою догадку. Объездчики явно не рвались меня сопровождать, а поскольку, мое знание хинди равнялось нулю, я не мог взять в толк, что их смущает, ведь оба были хорошо вооружены. В конце концов они уступили, и один из них сел, достал тряпочку, сломал длинную тонкую ветку и принялся тщательно чистить свое ружье. Извлек патрон с дробью, заменил его патроном с круглой, явно самодельной пулей. Теперь можно было искать львов.

Осторожно прокравшись через лабиринт деревьев и кустов, мы увидели возлюбленную пару. Самка лежала на боку, а самец уставился на нас с видом режиссера, разъяренного тем, что кто-то вломился в студию в разгар записи. С великим удивлением я узнал того самого льва, которого два дня назад мы посчитали дряхлым и ни к чему не пригодным! Все та же испещренная шрамами морда, но сейчас он был полон энергии, как и надлежит правящему монарху. Сей царь зверей отнюдь не думал отрекаться от престола, напротив. Оттого и дуэльные шрамы — ему явно приходилось биться за право сохранять положение фаворита царицы. Не мудрено, что он показался нам таким изнуренным!

Несколько позади четы лежал другой самец, такой же крупный, как «регент», но, очевидно, рангом ниже в иерархии. Вероятно, как и у леопардов Вильпатту, он играл роль запасного на тог случай, если самка останется недовольна фаворитом…

Осторожно приблизившись, метрах в двадцати от львов мы установили камеру на штативе и стали безмолвно ждать. Примерно через четверть часа львица издала негромкое ворчание, поднялась, сделала несколько шагов и припала к земле в той же позе, какую принимали самки леопардов в. Вильпатту. Лев откликнулся на ее призыв, не смущаясь нашим присутствием. Половой инстинкт настолько силен, что не признает помех. По этой самой причине возлюбленная пара чрезвычайно опасна. Окажись вы между самцом и самкой, риск нападения будет не менее велик, чем если вы преградите львице путь к детенышам.

Копуляция, как и у леопардов, длилась недолго и завершилась гулкими рыканьями; бас самца и несколько более высокий голос самки слились в подобие фуги, раскатившейся по всему лесу. При этом львица лежала плашмя, а лев повернул голову в нашу сторону. Не припомню более внушительной демонстрации силы, чем этот случай, когда я так близко, стоя на открытом месте, наблюдал, как могучий лев утверждал свое право на территорию и самку.

Находясь, как говорится, в первом ряду партера, я спешил запечатлеть на пленке все происходящее. Вскоре львица глухим ворчанием предложила льву повторить. Из собственных наблюдений за леопардами и из сообщений Джорджа Шаллера я знал, что спаривание повторяется с небольшими промежутками целый день.

В перерывах оба зверя лежали совершенно спокойно, не обращая внимания на публику, то есть на Пиа, меня, двух вооруженных объездчиков и третьего объездчика, постарше, который сидел с длинной палкой в руках. Внезапно лев поднял голову и прислушался. Немного погодя и мы услышали звук множества шагов. По нашим следам на поляну притопала целя толпа!

Возглавлял шествие махараджа Ванканера, с которым меня познакомили в Дели. Дигвиджай Сингх (так его зовут) живо интересуется природой; в частности, бывая в Швеции, он познакомился и с нашей фауной. Махараджа подошел к нам, и мы шепотом поздоровались. Лев тем временем рассматривал его свиту, которая насчитывала не менее тридцати человек! Хотя государственный строй Индии изменился, в глазах индийцев, еще не изживших вековые кастовые предрассудки, махараджа чуть ли не полубог. И когда мистер Синх собрался навестить львов, в желающих сопровождать его не было недостатка.

Махараджа поздравил нас с успехом. За двадцать лет регулярных посещений Гирского леса ему лишь однажды привелось видеть спаривающихся львов. Многочисленные зрители замерли в благоговейном молчании, в «студии» воцарилась полная тишина, и львиная чета, успокоившись, повторила перед жужжащей кинокамерой сцену любви с профессиональным навыком Марлона Брандо и его партнерши.

Когда махараджа собрался уходить, за ним последовали все зрители — включая наших двух вооруженных объездчиков! Остался только старик с длинной палкой. Я попросил Пиа дойти вместе со всеми до дороги, где стоял наш джип, чтобы принести оттуда еще пленки и несколько объективов.

Когда среди деревьев и кустов стихли все шаги, львы явно расслабились. Мы со стариком сидели молча, и львица, очевидно, решила, что публика разошлась. Она встала, самец шагнул в ее сторону, но на сей раз мадам встретила ухажера шипением и затрусила прочь от него. Да только вот беда: сопровождаемая по пятам возлюбленным, она бежала прямо на нас. Ситуация была опаснейшая. Старик принялся стучать палкой и кричать, что было мочи, а я приготовился обороняться деревянным штативом. Львица остановилась в каких-нибудь пяти метрах от нас, и морда сопровождавшего ее льва выражала сатанинскую ярость. А дальше произошло следующее. Из кустов за моей спиной выскочила Пиа, львица, осознав свою ошибку, повернулась почти кругом и ринулась в лес, а лев, смерив нас взглядом Сонни Лисгона, побежал за той, которая сейчас была для него важнее всего на свете. «Займись любовью, а не войной!»

Услышав крики объездчика, Пиа почти инстинктивно вместо джипа бросилась ко мне и львам; на поле боя ее поступок несомненно был бы оценен как высокое проявление боевого духа. И я еще раз подумал о том, сколько редкостных качеств у этого маленького сорокапятикилограммового существа… Ее внезапное появление в немалой степени способствовало тому, что львица изменила курс и увлекла за собой ухажера.

Последующие дни мы посвятили львице с малыми львятами. Отыскивали их там, где они отдыхали в послеполуденные часы, и ждали, стараясь не шуметь, когда семейство оживет. Детеныши довольно скоро приступали к ежедневной «тренировке» — устраивали беззлобную возню, задирали свою на редкость терпеливую мамашу.

И мне удалось выяснить, каким образом действуют связи между львицей и львятами, когда она оставляет их в надежном укрытии или же ведет за собой через лес. Вопросы не такие уж элементарные. Что заставляет львят либо ждать там, где нужно матери, либо следовать за ней? Как известно, научить собаку лежать на месте, когда хозяин куда-то отходит, — задача далеко не из легких.

Я быстро установил, что в основе лежит естественная осторожность кошачьих. Когда львица вставала и трогалась с места, детеныши всегда продолжали лежать. Отойдет на 20–30 м, остановится, посмотрит крутом и, если все в порядке, издает негромкий звук, что-то вроде «уфф». По этому сигналу, но не раньше львята встают и направляются к ней. Львица встречает их уже в лежачем положении. Львята «здороваются», легонько бодая ее подбородок или щеку, и послушно ложатся. Выждав и убедившись, чего путь свободен, мать снова встает и вдет дальше, оставив детенышей лежать. И так далее. Описанный порядок позволяет львице оставлять малышей в подходящем, на ее взгляд, месте и совершать подчас долгие охотничьи вылазки, не опасаясь, что детеныши покинут безопасное убежище. Просто и эффективно. По мере того как детеныши подрастают, надобность в такой системе отпадает, но какие-то остатки ее я наблюдал даже у львят, которым пошел второй год.

В своей книге «Львы Серенгети» Шаллер показывает, что львята и взрослые львы больше времени уделяют игре после удачной охоты, когда желудок набит; если же с кормом туго, игры происходят реже и в конце концов вовсе прекращаются. Поскольку наблюдаемую нами самку регулярно подкармливали служащие национального парка, времени для игр оставалось много. И я подметил в отношениях между львятами и львицей деталь, о которой не упоминают ни Шаллер, ни другие известные мне авторы.

Львята ведут себя все более развязно, атакуя и задирая мамашу. Но время от времени можно видеть, как она весьма решительно напоминает, кто сильнее, кто доминирует. Повалив ударом львенка на землю, захватывает его голову пастью и держит достаточно крепко; сожми она челюсти еще сильнее, и сломает ему шею. И когда мать наконец выпускает озорника, он ведет себя куда смирнее.

Однажды вечером, когда львица с львятами, пройдя изрядное расстояние, спустились в лощину, родительница вдруг задала отпрыскам такую жестокую трепку, что грань между наказанием и закланием почти исчезла. Одного за другим она нещадно трясла зубами жалобно скулящих львят, потом отпускала. Позднее я нередко видел, как другие львицы, словно бы играя, хватали «мертвой хваткой» львят, почти равных им ростом. Видимо, таким способом самка напоминает о своем доминировании — и способ действует, пока отпрыск не превзойдет мамашу размерами и силой.

Стайные связи у львов намного прочнее, чем у других кошачьих. Видно, эволюция так распорядилась потому, что в Африке (а в прошлом и в Индии) составляющие их добычу копытные были гораздо многочисленнее в служащей естественной средой для львов открытой местности, чем в густом лесу. Хищникам легче ладить друг с другом, когда нет недостатка в корме и несколько особей могут разделить добычу; в свою очередь объединение усилий для совместной охоты позволяет убивать более крупных животных. Случаи, когда две самки с малыми детенышами делят добычу, известны не только у львов, но и у тигров, хотя они, как принято считать, более других кошачьих привержены к одиночному образу жизни.

В Африке зачастую можно видеть, что львицы образуют одну группу, а львы — другую. Так же обстоит дело и в Гире. Несмотря на частые усобицы, жестокие следы которых запечатлены на мордах самцов, они предпочитают держаться вместе, не смешиваясь без нужды с другими членами группы.

В один из дней нашей кинодобычей стали два самца. А было это так. Вместе с объездчиками и козой мы шли через лес, точнее, через древесно-кустарниковую саванну, когда из зарослей вынырнул сперва один, потом и второй лев. Случай был поистине драматическим, и нигде, кроме Гирского леса, неожиданное столкновение человека со львом не могло бы принять такой оборот.

Началось с того, что мы вдруг увидели крупного льва, который, опустив голову и набирая скорость — типичный признак начинающейся атаки, — трусил курсом на блеющую козу. Он словно не видел объездчика, но, когда зверя от желанного ужина отделяли какие-нибудь секунды, тот рывком убрал козу за спину и выставил вперед ружейный ствол! Кошки берегут свои зубы и избегают кусать твердые предметы. (Вот почему в цирке укротитель часто пускает в ход стул, если его лев артачится.) Наш лев опешил и растерянно остановился. Коза продолжала блеять, но, хотя глаза голодного 150-килограммового зверя хищно сверкали, он не решался отнять добычу у человека! Мы увидели невероятную картину: лев кротко лег на землю и широко зевнул (типичная реакция кошачьих, когда они теряют инициативу и уверенность).

Однако этим дело не кончилось. Внезапно зашуршали кусты, и еще один лев таких же размеров вступил в игру, повторив маневр товарища.

Два зверя, хорошо знающие, что вечером их угостят свининкой, лежали перед нами, уподобившись динамитным зарядам, готовые взорваться при малейшем проявлении слабости со стороны решительного объездчика.

Заглянуть в глаза льву — право же, в этом есть что-то очень воодушевляющее. Укрепив камеру на малом штативе, почти с уровня земли смотрю на суровые львиные морды. Смотрю внимательно: с такого расстояния можно буквально заглянуть в «душу» зверя. Вижу, как счетная машина в мозгу льва, перебирая запас накопленных данных, направляет его поведение. На весах лежат: стремление умертвить добычу, почтение перед объездчиками, сознание, что ужин будет так и так, любопытство при виде опустившегося на колено человека с жужжащей камерой, неуверенность, вызванная этим явлением, и так далее. Подобно мелькающим цифрам на электронных весах в продуктовом магазине, меняется блеск и выражение львиных глаз. Морфологически сетчатка и зрительный нерв представляют собой часть мозга, они напрямую соединены с ассоциативными центрами. Глаз — зверя ли, человека ли — не обманет того, кто умеет смотреть. И я отчетливо читаю в глазах льва итог информационных слагаемых. Вижу, что можно подобраться с камерой и штативом еще ближе. Объездчик поднял козу на руки, чтобы утихомирить ее, и львы посматривают в его сторону, но в основном их взгляд прикован к моим глазам, вернее, к моему объективу. Через видоискатель ясно вижу, что мелькание «электронных весов» остановилось, все спокойно, хотя меня уже отделяет от львов всего четыре-пять метров.

Вдруг «весы» заработали снова. Один из львов делает бросок вперед, в видоискателе помещаются только его глаз и нос, я меняю фокусное расстояние, объектив работает как широкоугольник. Мышцы льва, остановившегося менее чем в двух метрах от меня, дрожат от взрывного напряжения, в глазах жестокий блеск атаки, укуса, смерти, но угроза направлена не на меня. Объездчик спустил козу на землю, однако прикрывает ее поблескивающим ружейным стволом. Коза рассеянно щиплет листья с видом школьника, которому осточертели уроки, и он ждет не дождется, когда прозвенит звонок и можно будет идти домой. А в глазах льва после новой фокусировки объектива явственно читаются вспышки хищного инстинкта и полная утрата интереса ко мне и моей камере. Объектив находится на полметра ниже львиной головы, и на таком близком расстоянии «царь зверей» производит поистине величественное впечатление.

Пока все это происходило, Пиа не пребывала в бездействии. Она отсняла другой камерой весь эпизод и теперь напоминает мне, чтобы я не забыл (это бывает, увы, слишком часто) сделать также фотоснимки. Пиа удивляет и радует меня тем, что ведет себя с поразительным спокойствием в обстоятельствах, когда многие другие потеряли бы голову. Итак, мы беремся за фотоаппараты, и Пиа снимает, в частности, фото, помещенное на вклейке между стр. 112 и 113.

Оба льва, похоже, испытывают то же чувство сдерживаемого охотничьего задора, с каким они, подобно всем кошачьим, терпеливо (за этим терпением — инстинкт и жизненная школа) выжидают момент для нападения на пасущегося быстроногого оленя, который медленно приближается к месту, где зверь уверенно настигнет его. Но едва объездчик с козой начинает удаляться, львы встают и крадутся следом, не спуская глаз с беспечной козы, а стоит нам остановиться — они тоже терпеливо останавливаются в ожидании ужина.

Второй объездчик ушел еще раньше, чтобы сообщить, в каком месте обнаружены эти два льва. Как я уже говорил, появившихся около дороги или селения малдхари львов вечером подкармливают. В обнесенном высокой сеткой загоне, где содержатся предназначенные для подкормки свиньи, под вечер отбирают то количество жертв, какое может понадобиться с расчетом поступивших за день сведений о львах.

Солнце клонится к горизонту, окрашивая вечерним багрянцем ландшафт и зверей. Пиа, коза и объездчик сидят в нескольких метрах от меня и одного из львов — второму, видимо, наскучила эта история, и он отступил в кусты. У меня по-прежнему стоит наготове камера на коротком штативе, и при виде ныряющего за акации румяного солнца мне приходит в голову мысль: «Что если снять закат, как его еще никогда не снимали?»

Осторожно придвигаюсь с камерой ближе, еще ближе, насколько вообще позволяют параметры объектива. Навожу резкость, устанавливаю диафрагму и успеваю снять, как солнце спускается за макушки деревьев, — не само солнце, а его отражение в львином глазу. Потом вижу, как в кадре что-то движется, одновременно и сам глаз чуть поворачивается. Движется отражение объездчика, который подошел ко мне сзади, полагая, видимо, что расстояние в 1,6 м до львиной головы чересчур мало.

Это передвижение объездчика могло обернуться бедой. Он-то подошел, чтобы защитить меня, однако тем самым оставил без защиты Пиа с козой. Последние полчаса Пиа была занята тем, что гладила и почесывала козу, и та, надо думать, прекрасно чувствовала себя. Но когда объездчик направился ко мне, она забеспокоилась, встала и заблеяла. И пока мы с объездчиком сосредоточили свое внимание на одном льве, второй, выйдя из-за кустов, начал подкрадываться к козе — и к Пиа!

Представьте себе картину: коза блеет, Пиа лихорадочно гладит ее, чтобы угомонилась, и смотрит, как лев заходит на цель!

К счастью, объездчик в это время оглянулся и, увидев, что происходит, поспешил вернуться к Пиа. Так что все обошлось благополучно.

Мы дождались того часа, когда солнце сдало дежурство луне. До полнолуния оставалось два дня, и спутник Земли успел подняться высоко, прежде чем налился серебром в вечернем небе. Для меня, лунатика, было настоящей фантастикой сидеть на земле и видеть лунный диск над двумя львами.

С приближением поры оптимальной активности было заметно, как дневная ленца исчезает из львиных глаз, сменяясь чем-то, чего словами не передашь; надо самому видеть вблизи, чтобы понять. Назову это приливом энергии, ускоряющим жизненные ритмы. Львы двигались плавно и настороженно, их уши ловили каждый звук, глаза с расширившимися зрачками впитывали все кругом. Еще немного, и они переступят грань, за которой кончается «шоу» и начинаются серьезные дела, станут орудием смерти, помогающим формовать жизнь.

Пришла пора нам уходить — по правилам парка посторонним не разрешается присутствовать, когда привозят и выпускают свиней. Но я примерно знаю, что было дальше, потому что позднее нам довелось раза два наблюдать эту процедуру. Свинью (или свиней) со связанными ногами снимают с грузовика и несут к намеченному месту, после Чего веревки разрезают. Почуяв свободу, свинья тотчас встает и стремглав бросается наутек — это вам не те физически дегенерировавшие розовые хрюшки, которые становятся котлетами в нашем рационализированном мире. Серо-черная чушка успевает отбежать не больше чем на 20–30 м, когда лев бросается в атаку, наращивая скорость, словно магнит, падающий на железную плиту.

Запрет для посторонних присутствовать при кормлении объясняется несколькими причинами. Одна из наиболее очевидных заключается в том, что свинья, спасаясь от преследующего льва, может броситься к человеку, а это, тем более в темноте, чревато весьма тягостными последствиями не только для свиньи.

Как я уже говорил, в Гирском лесу подкармливают так до 20 % львов. Из чего следует, что около полутораста хищников сами добывают корм в лесу. Мне хотелось снять также и этих, более осторожных львов, еще не постигших связи между любопытными людьми и пищей. И такая возможность нам представилась.

Из одного несса сообщили, что большая группа львов докучает малдхари; правда, скот охраняется надежно, и пока все буйволы целы. Туда направили двух объездчиков с непременной козой, и мы присоединились к ним.

Несс находился довольно далеко, так что на нашу долю выпала долгая поездка по дороге, отнюдь не приспособленной для автотранспорта. Наконец мы рассмотрели в лесу впереди несколько развалюх возле мелкого пруда. Объездчики принялись расспрашивать малдхари, которые показывали то в одну, то в другую сторону. По их словам, группа львов состояла из девяти или одиннадцати особей и они появлялись в разных местах.

Естественно спросить, так ли уж необходимо выслеживать и приучать к подкормке этих полудиких львов. Тут все решают денежные соображения. Свинина обходится дешевле зарезанного буйвола, за которого государство обязано платить компенсацию владельцу; вот и получается, что для заповедника лучше постепенно уводить львов подальше от буйволов и ближе к проезжей дороге, где можно к тому же рассчитывать на доход от туризма…

Как ни старались малдхари сориентировать нас, в тот день мы не нашли большую группу львов, но скорее всего именно она или, точнее, две части ее — одна из пяти, другая из шести особей — встретились нам в последующие дни.

Не один километр отшагали мы по сухому лесу, прежде чем увидели упомянутую шестерку. В последние дни января еще зеленела листва и было относительно прохладно, но все равно в лесу царила полнейшая сушь. Я думал с состраданием, как же чертовски жарко должно быть людям и зверям в мае — июне в здешнем редколесье с преобладанием тика, чьи большие, но немногочисленные листья вообще дают мало тени, а в мае, когда опадает почти вся листва, и подавно. Не трудно было представить себе, как пустыня ежегодно поглощает обширные площади вдоль окраин Гирского леса.

Мы взяли курс на один из немногих водопоев, где нет домов малдхари и они не поят свой скот. Наш расчет оправдался, здесь мы застали львов. В эту самую минуту они окружили лужу величиной с таз, добираясь до скудной влаги, и были так поглощены этим занятием, что не заметили нас. Я живо укрепил камеру на штативе и снял шестерку; только тут львы увидели нашу компанию и стремглав бросились в лес. Эта стая состояла из двух самок с почти взрослыми детенышами.

Объездчик с козой направился к тому месту, где шестерка нырнула в чащу. Второй объездчик последовал за ним, держа наготове дробовик, а мы с Пиа замыкали шествие. Не так-то просто было продираться сквозь заросли со всем нашим снаряжением, включающим два штатива.

Пересекая лощинку, мы под воздушными корнями большого баньяна вдруг рассмотрели, словно на загадочной картинке, лежащую львицу. Быстро вытащили из рюкзака кинокамеру и приготовились снимать. Объездчики успели уйти так далеко, что мы уже не слышали никакого блеяния. Зато отчетливо услышали глухое ворчание, которое завершилось шипением. Львица была отнюдь не рада гостям. Она встала и сделала несколько неуверенных шагов в нашу сторону. Отсняв кассету, я передал камеру сидящей за моей спиной Пиа и получил от нее вторую, заряженную камеру. Львица начала обходить нас по кругу, я панорамировал следом. Поднимаясь наискосок, она очутилась на краю двухметрового берегового обрыва. И остановилась, видимо чувствуя себя спокойнее в такой позиции, которая позволяла ей смотреть на «исконного врага» сверху.

Продолжая снимать, я вдруг спохватился — куда подевалась Пиа? Сдернул черную тряпку, которой по привычке накрыл кинокамеру и голову, — вот она, прямо под львицей перезаряжает первую камеру! Добросовестность похвальна, но ведь всему есть предел…

Правда, все обошлось благополучно, и, когда львица проследовала дальше, мы поняли, почему она ворчала. Всего в нескольких метрах от нас притаились ее отпрыски, и, когда мамаша поравнялась с нами, вся троица пошла искать в лесу более укромный уголок.

Вторая часть большой группы состояла из двух самок и трех молодых львов. Мы отыскали их в один из последующих дней и убедились, что они намного привычнее к людям, чем другие члены стаи. И намного голоднее. Не отрывая глаз от козы, все пятеро неотступно шагали следом за петлявшим между деревьями объездчиком. Редкостно красивая картина: пять львов почти одного роста идут через лес общим курсом. Видя этот рассыпной строй — интервал между особями составлял три-четыре метра, — нетрудно было оценить преимущества коллективной охоты для львов. При таком сотрудничестве, когда хищники прочесывают один участок леса за другим, легче перехватить добычу; к тому же прямая шеренга может быстро превратиться в дугу или даже кольцо вокруг намеченной жертвы.

Мы направлялись к грунтовой дороге, куда должны были доставить ужин для львов. И эти звери явно знали о предстоящей трапезе. Они не ворчали и не шипели на нас, людей, вот только не сводили глаз с козы. Особенно трудно было удерживаться от атаки молодым львам. Что ж, и мы, люди, больше всего нажимаем на еду, пока растем…

Солнце уже коснулось горизонта, когда мы вышли на дорогу, но машин на месте не оказалось. Ни грузовика со свиньей, ни машины, которая должна была отвезти нас к входу в парк. Время шло, становилось все темнее. Поход через лес основательно утомил нас, и мы сели отдыхать прямо на дороге, держа козу при себе. Львы легли, окружив нас кольцом, и я воспринял это как нечто само собой разумеющееся, пока меня вдруг не осенило, что ситуация-то буквально фантастическая. Кто мог бы в Африке спокойно сидеть поздно вечером в окружении пятерки изрядно проголодавшихся львов, отделенных всего тремя метрами от добычи? Здесь стоит подчеркнуть, что и в Гире, особенно в начале века, было немало человеческих жертв. В 1901 году в когтях львов побывало 39 человек, из них 31 скончался; в 1904 году подверглось нападению 40 человек, и 29 не выжили. Зато в последние годы жертв как будто не было. Крайне удивительно, если учесть, что численность малдхари намного возросла с начала столетия. Правда, и скота прибавилось, и можно предположить, что после 1904 года, когда было убито много львов-людоедов, изменились, так сказать, и львиные обычаи.

Иногда мы заходили в селения малдхари. Жители нессов производили впечатление очень дружелюбных и прямодушных людей, но я не могу, к сожалению, утверждать, что получил вполне достоверное представление, как они относятся к планам переселения за пределы леса. Все, что они говорили, Переводилось на английский язык и, надо думать, в какой-то мере фильтровалось…

Жизнь в нессе начинается перед самым восходом солнца. В это время мы держались в сторонке, потому что идет дойка буйволиц, а присутствие чужаков подчас действует на них так сильно, что они не отдают молоко. Прежде чем гнать стадо в лес, мужчины выпивают чашку чая с сахаром и буйволиным молоком, после чего удаляются со скотом в облаке красной пыли — еще более красной от лучей восходящего солнца.

Я спросил через переводчика, как поступает малдхари, если буйволов вдруг окружают львы, а он один. Ответом была энергичная пантомима: мой собеседник бросился в кустарник и начал колотить палкой по ветвям. Все кошачьи чувствительны к шуму, и я допускаю, что львы живо уносят ноги от такого бедлама.

Каждый несс представлял собой две шеренги хлипких лачуг, которые вряд ли можно назвать приличным жильем. Тем не менее обитатели несса довольны своим бытием, и, наверно, многих стариков пугает мысль о том, чтобы переселиться в более людное окружение. Хотя, казалось бы, общество людей, а также близость магазинов и других благ цивилизации должны манить молодежь; кстати, эти же факторы сильно способствовали уменьшению сельского населения Швеции…

Посетили мы и новый несс, вернее, группу малдхари, которая переселилась на один из предоставленных государством участков за пределами Гира. Вместо жалких лачуг, какие были у них в лесу, здесь им предоставили побеленные кирпичные дома с черепичной крышей — уже это являло собой огромный шаг вперед. Вот только леса тут не было, а тому, кто вырос в лесу, трудно без него… Не сомневаюсь, что многие малдхари скучают по старым селениям, хотя вода в глубоких колодцах не переводится и орошаемые поля переливаются изумрудом. И никакие львы больше не угрожают их скоту.

Еще одну новостройку можно видеть по соседству с поселком Сасан Гир, который служит административным центром заповедника. Здесь соорудили двухэтажный отель в предвкушении волны туристов, которые, как надеются, через несколько лет засыплют деньгами Гир и Гуджарат, возместив тем самым крупные средства, вложенные властями штата в спасение Гирского леса и его фауны.

Мы продолжали навещать львов — как обе крупные группы, так и львицу с малыми львятами. Мамаша раз от разу вела себя все более спокойно, а ее отпрыски просто донимали нас! Мы всячески старались не очутиться между ними и львицей. Кошка с детенышами — существо крайне вспыльчивое.

Однажды я заметил, что львята играют чем-то, смахивающим на камень. Подошел поближе и увидел, что им попалась звездчатая черепаха. Львица тоже заинтересовалась этим «мячом» и попробовала откатить его в сторону, но один из львят крепко держал черепаху и своим решительным поведением заставил мать отступить! Видимо, здесь действовало то же правило, что и у тигров: добыча принадлежит тому, что первый ее захватил. Львенок кусал и щипал молочными зубами твердый панцирь, однако ничего не мог поделать с надежно защищенной черепахой, которая наглухо заперла все входы своими жесткими ногами и головой. Когда львятам наконец наскучила эта игра, я убедился, что на панцире не осталось ни одной царапины. А черепаха, как только опасность миновала, высунула голову и ноги и с некоторым трудом развернулась, умело используя минимальный наклон земли в том месте, где ее застигли озорники.

В этот самый момент свалился один из моих штативов; к счастью, на нем не была укреплена камера. А виновные в происшествии два озорника уже точили зубки о мой экспонометр в кожаном чехле. Дело ограничилось красивым мелким узором на коже.

Даже грохот упавшего штатива не насторожил львицу. И уж совсем я был польщен ее доверием, когда она в один из дней с кряхтеньем шлепнулась на землю метрах в пяти от меня, чтобы кормить сосунков!

Чудесны были вечерние часы. Мы продолжали следовать за троицей, пока не переставали различать ее в темноте и возникала опасность очутиться слишком близко от львицы и львят или между ними. Это может показаться сказкой, но в один очень холодный вечер, когда мы развели костер, чтобы согреться, львица подошла и улеглась на землю в каких-нибудь трех метрах от нас и потрескивающего пламени!

Правда, позже нам представился отличный случай убедиться, что львы могут быть опасными и никогда не следует забывать о риске.

Услышав как-то раз опять фугу в исполнении самца и самки, я понял, что в разгаре брачный ритуал. Мы осторожно приблизились и, оказавшись метрах в двадцати от возлюбленной пары, начали снимать. После нескольких копуляций львица поднялась и стала уходить, сопровождаемая партнером. А я вспомнил, что еще не сняты фотографии, и решил наверстать упущенное. Совершая обходный маневр, Пиа, я и один из объездчиков (второй остался возле кинокамеры) юркнули в кустарник, который, как нам казалось, находился довольно далеко ото львов. Однако они успели переместиться, и, огибая очередной куст, мы увидели львов, идущих нам навстречу. Самец рявкнул и побежал на нас с такой скоростью, что я не смог как следует навести резкость на его разгневанный лик (вклейка, стр. 112–113). Объездчик принялся кричать и колотить палкой по кустам. Метнувшись в сторону, львица скрылась в зарослях, и, к нашему счастью, лев прервал атаку и затрусил ей вдогонку. А когда мы обернулись, то увидели сплошную стену колючих ветвей акации, не уступающую прочностью рыболовной сети! Так что нам некуда было деться, если бы лев довел атаку до конца.

Вечер, ставший заключительной виньеткой нашего пребывания в Гире, вроде бы не был отмечен никакими выдающимися событиями. Да мы и так уже были избалованы острыми сюжетами, но изумительно красивые картины прочно запечатлевались в памяти.

Мы шли сквозь лес, через холмы, вдоль речных русел, сопровождая знакомую нам шестерку. Львы явно смирились с нашим присутствием и, хотя сохраняли известную настороженность, вели себя все смелее. Они двигались рассыпным строем, и было очень интересно наблюдать за ними то с макушки холма, то снизу, когда львы шествовали вдоль гребня на фоне предгорий. Время от времени они делали остановку и собирались вместе, приветственно бодая друг друга. Потом доминирующий самец снова трогался в путь, и остальные веером шли за ним. Один раз, когда я снимал панорамой идущего льва, всего в двух метрах от меня в кадр вошла львица. Замерла на месте, как олицетворение вековой настороженности и любопытства, принюхалась, внимательно поглядела на меня — и замкнула львиное шествие, не проявив никакого недовольства. Выйдя на ровный выступ на склоне, вся группа остановилась. Словно скульптуры, вылепленные из живой плоти, стояли они, обозревая свой край, последний оплот азиатского льва на планете. Невозможно забыть это бесподобно величественное зрелище.

Тигровые ночи — и рассвет для барасинг

Вместо 12 месяцев в поле, как было предусмотрено моим контрактом с телевидением, я провел в Индии и Шри-Ланке 23 месяца, а если добавить перерывы для монтажа в Швеции, получится, что экспедиция длилась с января 1977 по май 1979 года, В чисто финансовом смысле это непосильная нагрузка. Каждый месяц в поле стоит немалых денег, а шведское радио решительно отказалось выделить дополнительные средства, которые были мне нужны, чтобы добиться хорошего результата. У начальства свои нормы, оно явно считает, что дикие звери тоже связаны контрактом, а потому должны позировать в условленные сроки… А за такие мелочи, как раненый глаз с последующим провалом съемок, положено всецело расплачиваться второй договаривающейся стороне. «Пусть знают взрослые и дети: свободный художник — лучший дар на свете».

Что делать? Залезать, как уже доводилось, по уши в долги? Или довольствоваться посредственным материалом? К моему удивлению, все обернулось иначе.

Когда античные драматурги запутывали интригу своей пьесы до такой степени, что сами не могли ее распутать, они попросту подключали к действию какого-нибудь из богов Олимпа — и все разрешалось! Отсюда выражение deus ex machina — бог из машины. Не знаю уж, кто вмешался в моем случае — то ли Гермес, то ли Гера, то ли сам Зевс. А может быть, какая-нибудь из прелестных муз, с которыми у меня издавна самые добрые отношения… Так или иначе, счастливая случайность и на сей раз спасла спектакль.

Перед тем как нам с Фредриком выезжать в Индию, я участвовал в телевизионной программе — насвистывал мелодию «Шенандоа», сопровождая номер имитациями птичьих голосов. После передачи Карл-Эрик Ельм из фирмы звукозаписи «Электра» позвонил мне и предложил записать обыкновенную пластинку. Я сидел на чемоданах, в моем распоряжении оставалось всего полдня, тем не менее Ельм ухитрился за несколько часов организовать студию, оркестр, дирижера и все прочее! Обрадованный возможностью услышать свои рулады в профессиональном сопровождении и записать на память имитации птиц, пока мой собственный орган еще не рассыпался, я приехал на студию, и запись состоялась.

После нескольких месяцев в «ссылке» (в Индии связаться с внешним миром было сложнее, чем если бы мы жили на обратной стороне Луны) мне стало известно, что моя пластинка занимает первое место по сбыту! К моему удивлению, она целых 52 недели оставалась в списке самых популярных пластинок, повторив рекорд «Моста над бурными водами» в исполнении Саймона и Гарфункеля… Иначе как фантастикой американские горы мира поп-музыки не назовешь! Не знаю уж, какой именно из муз пришлось по душе мое исполнение (сообщения с Олимпа тонут в потоке новостей телеграфных агентств), но все равно — спасибо тебе, прекрасная муза, поддержавшая мою пластинку! Этот пустячок и долгоиграющая пластинка «В контакте с природой», которую я записал в одном го антрактов в Швеции, оснастили парусами мой корабль. Огромный по моим понятиям дополнительный доход позволил продолжать работу в Индии целый год сверх утвержденной программы. Как хорошо, что музыкальный замет еще приносит улов!

В1977 и 1978 годах я и вместе со мной Фредрик и Пиа провели не один изнурительный месяц в пекле, пытаясь снять приличные эпизоды с тиграми. Но сколько мы ни старались, как ни тужились, итог был плохонький. Такова жизнь — жизнь киношника… По чистой случайности мы в короткий срок запечатлели никем еще не снятые сцены брачной жизни носорогов в Ассаме, гирские львы тоже позировали нам с поразительной готовностью; в Шри-Ланке я получил довольно редкий материал о леопардах. А вот Шер-Хан, злодей из «Книги джунглей», которому долго удавалось морочить беднягу Маугли, перехитрил меня. Досада — не то слово. Какой же это сериал о животном мире Индии без тигра в списке действующих лиц!..

Мы впустую потрудились в Канхе в феврале — мае 1977 года, жарились в пекле Сариски и стучали зубами в зимние ночи Рантхамбхор а ради довольно скудного и малосодержательного материала, который совершенно не смотрелся рядом с другими, удачными кусками.

И как же обидно было услышать, что, пока мы пытались снять страдающих светобоязнью тигров в Сариске, нами был упущен отличный шанс запечатлеть! тигрицу с тигрятами в Канхе! Я ведь писал туда, слал телеграммы, но все мои запросы остались без ответа. Теперь-то вряд ли можно было рассчитывать на интересный материал об этой тигрице и ее малышах. Да и можно ли их называть малышами? К январю 1979 года, когда мы наконец смогли возобновить работу в Канхе, каждый из трех детенышей (все — самцы) достигал в весе 150 кг; еще немного — и перерастут родительницу. Близилась пора, когда двухлетние тигрята покидают мамашу, а тогда вся троица перейдет в разряд таинственных созданий, которых мы лишь мельком видели в прошедшие годы. Тигр в естественной для него обстановке словно тень от совиного крыла, эхо пушинки, ложащейся на мох.

С Фредриком мы покидали Канху в мае, когда над прочерченными солнцем лугами трепетало волнами знойное марево. Когда же мы с Пиа приехали туда в январе, еще стояла индийская зима, что может означать иней на утренней траве, но солнечные, в меру прохладные дни. Холодное время года здесь в отличие от шведской (и сибирской) зимы — самая бодрящая пора для дикой фауны. Именно в эти месяцы особенно активен тигр, удивительная огромная кошка, которая сформировалась в умеренном климате и в эволюционном смысле по-настоящему еще не приспособилась к тропическому зною.

Время от времени в ночи раскатывается грозный, могучий тигриный бас; зверь любит побродить в прохладные ночные часы, и сексуальный инстинкт его проявляется сильнее. (Однако детеныши рождаются в любое время года, так что определенной поры для спаривания нет. Просто в более прохладной и свежей атмосфере скорее вспыхивают жаркие страсти.)

Тигрица с тремя тигрятами стала главной туристской достопримечательностью Канхи. Поскольку ее начали подкармливать еще до родов, она довольно быстро преодолела свою робость и уже продемонстрировала детенышей множеству восседающих на слонах туристов.

В Канхе действует следующий порядок. Каждые несколько дней в лесу привязывают тонкой лубяной веревкой буйвола. Ночью является тигрица, режет добычу, немного съедает, искусно разделывает тушу, затем оттаскивает ее в сторону, обрывая веревку (при этом внутренности остаются на месте), после чего уносит добычу подальше и насыщается. Утром на поиски выходят не меньше трех слонов с махоутами; обычно тигрица с тигрятами залегает где-нибудь поблизости от добычи, подчас весь квартет застают прямо за завтраком. Взятые тремя слонами в кольцо, тигры, как правило, ищут укрытия в густой траве или среди бамбука. Осада длится, пока туристы не высмотрят и не сфотографируют зверей. Поскольку тигрята с четырех-пятимесячного возраста чуть ли не каждый день видели вблизи слонов и зрителей, они привыкли к ним, вернее, притерпелись и уже не пугались в таких ситуациях, в каких у другого тигра от страха оборвалось бы сердце.

Благодаря этому туристскому аттракциону мне представилась возможность наблюдать и снимать тигров… Конечно, меня не устраивало заниматься замедленной съемкой со спины слона, как это делали мои предшественники; пусть способ этот прост и легок, зато результат неестествен и нехорош. Я хотел видеть ничем не потревоженных тигров из надежно закамуфлированных засидок. Панвар пошел мне навстречу и выделил время для съемок до начала ежедневных туристских экскурсий. Мой срок кончался в девять утра, когда на сцену выходили слоны и туристы.

Результатом явились подсмотренные в отдельные утра без помех отрывочные эпизоды. Но курочка по зернышку клюет… За три месяца такой работы я получил довольно хорошее представление о том, как протекала жизнь стаи. И главным источником информации было, пожалуй, то, чего я не видел — зато слышал.

Мои засидки размещались на платформах вдоль тигровой тропы на высоте до Юме хорошим видом на окрестности. В конце дня я прибывал на место, тепло одетый, и обкладывался камерами, магнитофонами и прочим снаряжением. Наступал вечер, за ним ночь с ее собачьим холодом, и я мог слушать и записывать все, что происходило в достаточно большом радиусе вокруг дерева. А когда звери не подозревают о присутствии человека, есть что послушать. Тихие звуки, даже простые фырканья, играющие важную роль в общении аксисов и диких свиней, доходили до меня в полную силу через направленные микрофоны с использованием стереофонического эффекта. О надежности моего камуфляжа говорило то, что животные никак не реагировали на меня. А ведь если кто и превосходил осторожностью тигра, так это копытные, составляющие его добычу…

Тигр, тигр… По словам местных знатоков, искуснейших следопытов, доминирующий в этом районе самец пытался разбить квартет и теперь жаждал крови молодых самцов. И ведь бывает, что взрослый тигр убивает молодого самца, появившегося в сердце его территории. Но толковать следы не то же самое, что видеть своими глазами. Мои ночные наблюдения показали, что взаимоотношения в стае характеризовались не столько жесткими схватками, сколько демонстрацией доминантного поведения.

Согласно скрупулезным записям Шаллера, тигр умерщвляет жертву способом, который несомненно было жутко наблюдать: он душит ее, схватив за морду или горло. Выше уже говорилось, что в стае, изученной Шаллером, молодняк иной раз пожирал еще живую добычу… Случись такое на моих глазах, вряд ли я согласился бы лицезреть подобную картину второй раз. Однако я не видел ничего похожего! Тигры умерщвляли свою жертву так же быстро, как мохноногий сыч убивает полёвку. Хотя условия были почти тождественны условиям в экспериментах Шаллера: привязанный буйвол и тигрица с тремя большими тигрятами. Вот только не было цепи на шее буйвола — ив этом, наверное, все дело. Тиграм Шаллера цепь мешала использовать обычный для большинства хищников прием, точный укус в основание черепа, разрушающий спинной мозг у первого шейного позвонка. Так приканчивает свою жертву ласка, так убивает лиса, и для тигра это самый верный, самый надежный способ быстро обездвижить крупное животное, которое иначе может покалечить врага сильными ударами копыт.

При сооружении маханов на деревьях я тщательно соблюдал осторожность.

Следил, чтобы не пользовались гвоздями и чтобы мои помощники трудились молча (это было для них великим испытанием). Ничто не должно было настораживать или пугать тигра, а потому заготовка материала и сборка частей платформы производилась в нескольких сотнях метров от моего будущего «гнезда». Один махан был расположен особенно удачно. Под могучим деревом, на разлапистом суку которого уместилась платформа, журчал маленький ручей, совершенно заглушавший стрекотание моей камеры. Здесь я и начал дежурство в светлую лунную ночь, когда мне были видны мельчайшие подробности на лесном пути журчащего и шепчущего ручейка.

Около 10 часов у русла показался неторопливо шагающий тигр. При виде буйвола он замер, уподобившись бронзовой скульптуре. Так же неторопливо подошел второй зверь и тоже остановился. Он был ростом поменьше первого — стало быть, мамаша. Тигрица прокралась в бамбуковые заросли за прогалиной, где был привязан буйвол, а молодой тигр припал к земле, изготовься для атаки. Несколько минут все было тихо, внезапно тигр бросился на буйвола, повалил его и припечатал лапами к земле. Буйвол издал короткое мычание, которое тут же оборвалось: тигрица прыгнула прямо на его загривок из своей засады в бамбуковой чаще. Весь маневр занял не более десяти секунд.

Вот каким способом — порой даже еще быстрее — расправляется тигр со своей жертвой. Да и почему бы такому могучему и ловкому зверю на охоте уступать сноровкой ласке, которая примерно так же убивает полёвок?

Насколько я понимаю, когда Шаллер изучал своих тигров, не обошлось еще без одного искажающего фактора. Поскольку он не счел нужным соблюдать осторожность и скрываться от тигрицы, она отлично знала, что он притаился в засаде, а это неизбежно должно было тормозить естественное стремление зверя поскорее прикончить жертву. Если тигра что-то тревожит, он вообще не прикоснется к привязанному животному.

Кстати, мест, где тигров подкармливают таким образом, совсем не много. По данным Чарлза Макдугэла, заведующего туристским центром «Тайгер топе» в Непале, где также пробовали применять подкармливание, тигр в подавляющем большинстве случаев не трогал привязанную жертву. Тигры — чрезвычайно осторожные звери, без полной уверенности, что им ничто не грозит, атаковать не станут. В эксперименте Шаллера тигрица не отважилась напасть на буйвола; правильнее будет сказать, что осторожность превысила у нее голод. С тигрятами дело обстояло наоборот, они были намного голоднее, как и положено молодым животным, к тому же они, что называется, сызмальства привыкли к виду двуногого наблюдателя, а потому гораздо меньше матери опасались Шаллера. Это явствует из его же записей. Вот они и спешили поскорее приступить к еде, однако, не владея по-настоящему приемами охоты, не нашли нужную для быстрого умерщвления точку в основании черепа. Удержать прочно привязанного буйвола им было вполне по силам, и пошло дело на перекос: они начали пожирать его заживо. Вряд ли этот случай можно считать обычным для практики тигров. А вот у львов такие ситуации вполне возможны, о чем свидетельствуют телефильмы; они ведь, как правило, охотятся стаей, а тигр же чаще всего — в одиночку.

Понятно, молодому тигру нелегко, когда настает пора охотиться самостоятельно. Не научится находить критическую точку — частенько будет оставаться без еды, потому что жертва, должно быть, быстро приходит в себя после первоначального шока, вскакивает на ноги и устремляется в заросли, где ветки сбивают хищника с ее спины. Тот, кто думает, что тигрица может сознательно обучить тигрят технике охоты, решительно переоценивает ее умственные способности. Представитель кошачьих, выращенный без родителей, самостоятельно овладевает охотничьими приемами. Во всех случаях речь идет о том, чтобы научиться использовать оружие, данное природой. Инстинкт заставляет тигрицу мириться с сотрапезниками, пока детеныши не научатся легко справляться с жертвой. В поведенческом комплексе тигров и других кошачьих действует твердый порядок: преимущественное право на добычу принадлежит тому, кто ее умертвил. И молодой голодный тигр, зарезав животное, отнюдь не торопится пригласить к столу родительницу, напротив, он довольно холодно принимает не только ее, но и братьев, и сестер.

Кстати, в одно из ночных дежурств я услышал, как схваченный хищником аксис кричал не меньше минуты. Несомненно, его свалил какой-нибудь из молодых самцов, который кусал беднягу наугад, пока не умертвил, добравшись до шеи.

Было очевидно, что выводы Шаллера обусловлены искаженной обстановкой, и прав Панвар, утверждая, что тигр мгновенно умерщвляет жертву. Как упоминалось выше, заключение Панвара совпадает также с мнением Санкхалы, который пишет: «Я исследовал 160 примеров естественной добычи и свыше 100 привязанных буйволов. Все самки замбара были убиты укусом в шею; в каждом случае отчетливо виднелись четыре ямки, по две с обеих сторон позвоночника, у самой головы… Причиной смерти было разрушение первого шейного позвонка и спинного мозга…»

Все эти подробности, которые вполне могут показаться отталкивающими читателю, не наблюдавшему повседневной драмы в природе, я упоминаю потому, что жизнь хищника строится на убийстве. Для меня, извлекавшего пользу из заклания буйволов на алтаре туристского бизнеса, было великим облегчением убедиться, что умерщвление происходит очень быстро. Позднее я наблюдал, как зарезал буйвола доминирующий в районе тигр; он проделал это, пожалуй, еще быстрее.

Много писалось и много гадалось о социальном поведении тигров. Увидеть вместе двух тигров настолько трудно, что сама скудость «статистических данных» не позволяет уверенно судить о том, как строятся их взаимоотношения. Принято считать, что самцы тигров, как и самцы леопардов, с жгучей ненавистью смотрят на других самцов своего вида. Мне кажется — пусть это тоже из области догадок, — что налицо изрядное преувеличение. Подобно тому, как человека в нынешней экологической дискуссии изображают жутким агрессором. (Скорее следует удивляться, как это мы, не созданные для больших сообществ типа пчелиных или муравьиных, тем не менее сотрудничаем и общаемся в достаточно пристойных формах в городах, где наши социальные контакты в единицу времени неизмеримо превосходят все, что казалось бы нормальным для вида, которому всего каких-нибудь десять тысяч лет назад практически было неведомо понятие «толпа»…)

Да, тигр ведет одиночный образ жизни, но это еще не значит, что он непременно злобный отшельник. Будь агрессивное поведение типично для него, наверно, в Канхе, где насчитывается шесть десятков тигров, частенько отмечались бы стычки со смертельным исходом. Между тем за четыре месяца моих ночных дежурств в 1977 и 1979 годах я ни разу не слышал шума и рева, неизбежно сопутствующих драке двух самцов. И за все время моей работы в Канхе ни я, ни кто-либо из махоутов не видели на озаренном утренним солнцем песке следов, свидетельствующих о поединках такого рода.

Вместо этого я наблюдал поразительную кротость в поведении самца, в чьи владения вторглись нахлебниками тигрица со своими рослыми отпрысками, Чтобы верно судить о взаимоотношениях этих тигров, следует знать, как складывалась их судьба до той поры.

Как уже говорилось, тигрица была та самая, которую мы с Фредриком видели в 1977 году. Тогда ее сопровождал детеныш примерно двухлетнего возраста — молодая самка на последней стадии зависимости.

По данным, фиксируемым в Канхе, из того помета тигрица потеряла двух тигрят, и во всяком случае один из них был убит доминирующим на территории самцом. Когда у тигрицы появилось новое потомство, тот же самец, видимо, опять покушался на детоубийство, однако на сей раз у самки оказалось больше адреналина, сил и темперамента, к тому же она помнила судьбу предыдущего помета. Ей удалось защитить детенышей, но нависшая над ними угроза заставила тигрицу увести их за три километра на территорию другого крупного самца, где я в 1979 году и смог проследить за взаимоотношениями квартета с местным владыкой.

Махоуты докладывали, что хозяин территории нападал на трио, они видели следы — путаницу отпечатков лап доминирующего самца, самки и тигрят, — которые истолковали как признак жаркой схватки, однако без кровопролития.

Вот как обстояло дело, когда мы приехали в Канху в январе 1979 года. Нам объяснили, что хозяин территории вышел на военную тропу и, вероятно, попытается прикончить тройку самцов-двухлеток. Однако сигналы, которые я слышал и записывал по ночам, когда тигры особенно активны, склонили меня к выводу, что соотношение сил выглядело несколько иначе.

Один из моих маханов помещался на нижнем суку высокого развесистого дерева; с платформы открывался вид на обрамленную сореями и бамбуком луговину с врезанным в нее извилистым руслом. Место это богато дичью, здесь много аксисов и диких свиней, и здесь уже месяца два подкармливали тигров и показывали их туристам. Очень подходящая точка для моей работы. Мне хотелось наблюдать ничем не потревоженных тигров как раз на такой луговине, в среде, которая могла быть родиной вида, и проследить какие-то черты их взаимоотношений с копытными. Аксис, замбар, мунтжак и барасинга чувствуют себя хорошо в местности, сочетающей лес и травянистые луга.

Я забирался в свое «орлиное гнездо» во второй половине дня, и прямо под деревом в косых лучах солнца проходили когда дикие свиньи, когда аксисы. Было очевидно, что мой запах не тревожит животных и умение сидеть тихо признано.

Вообще же олени чуть что поднимали тревогу. Вот безмятежно пасутся, лишь оленята издают слабые звуки, напоминая капризных детишек. Но стоит появиться тигру, как вся картина меняется. Тотчас — особенно, если стемнело, — раздаются громкие фальцетные крики, и все стадо срывается с места. Как они ухитряются в темноте не покалечить свои тонкие ноги о камни и корни, для меня остается загадкой. Умчались во весь карьер, и воцаряется тишина, подчеркнутая размеренными криками козодоя. Эта тишина сохраняется порой час и больше, прежде чем тигр набросится на буйвола. Не вызывает сомнения, что характер охотничьего поведения тигра всецело определяется инстинктом. Если тигр уже резал буйвола в данном месте и дергал тушу, обрывая веревку, это еще не значит, что его мозг обогатился информацией, гласящей, что жертва не может спастись бегством. Скажем иначе: тигру не дано осмыслить суть дела, понять роль веревки в этом случае. Вот почему я возьму на себя смелость утверждать, что каждая атака обусловлена одними и теми естественными факторами, идет ли речь о копытном или о «жертвенных» буйволах Канхи. Тигр беззвучно подкрадывается на расстояние, которое гарантирует успех атаки, и только тогда совершает бросок.

Самец дал о себе знать вскоре после того, как я приступил к наблюдениям с дерева над луговиной. Что ни вечер, вблизи или поодаль звучал его могучий голос.

В одну безлунную ночь, когда тигрица, зарезав буйвола, приступила к еде, спустя полчаса к месту действия явились тигрята, а за ними и тигр. Мои микрофоны были направлены туда, где самка терзала мясо и разгрызала кости, словно орехи. Один за другим к ней подошли тигрята и были допущены к трапезе. Я слышал их негромкое приветственное фырканье, и в это же время у ручья, в каких-нибудь пятидесяти метрах, раздался громкий рев самца. Испугайся тигрята, они бы, разумеется, немедленно притихли, однако угодливое фырканье продолжалось. Из чего следовало, что ни они, ни тигрица не боялись самца.

Затем тигрица оставила тушу тигрятам, и вскоре ее несколько более высокое потону «аооу» прозвучало вблизи того места, откуда доносился рев тигра. Последовал короткий, но интенсивный дуэт. Строго говоря, когда тигрята уже близки к полной самостоятельности и у тигрицы начинается овуляция, ее половое влечение должно по меньшей мере не уступать сексуальности самца, тем более, что во время гона ей принадлежит наиболее активная роль. Тем не менее принято считать, что спаривание происходит только после того, как тигрица совершенно освободится от родительской ответственности.

Я думаю, что эта самка, памятуя происшествие двухлетней давности, с самого начала осадила самца, как только решила устроить «детскую комнату» на его территории. Виденные махоутами следы бурной стычки могли означать, что доминирующий самец напал на одного из молодых тигров, однако был вынужден поспешно ретироваться, когда тигрица вполне обоснованно обрушила на него свою ярость и к тому же он обнаружил, что ему противостоит не какой-то юнец, а целая четверка тигров! Сложившееся соотношение сил, вероятно, удерживало хозяина территории от повторных атак и в то же время сплотило квартет надолго — гораздо дольше, чем молодые самцы обычно остаются с родительницей. Этому способствовало и обильное подкармливание.

Рев самца, разумеется, служил демонстрацией силы; с каждым днем он чувствовал себя все увереннее и наконец сам задрал привязанного буйвола, восстановив тем самым свою доминирующую роль. Что до квартета, то он держался преимущественно в лощине, где помещался мой первый махан, отлеживаясь днем в густых бамбуковых зарослях над ручьем.

Но мы решили возобновить съемки в Канхе не только из-за тигров. Я говорил выше, что Панвар подкармливал хищников также и во имя спасения барасинг, стремясь уберечь их от истребления. Еще в 1977 году я задумал проследить за поведением этого угрожаемого вида в период гона, и в январе 1979 года мы застали барасинг в разгар, их активности.

Шаллер, внимательный и аккуратный наблюдатель, уже в 1964–1965 годах изучил и описал брачное поведение барасинг. В то время малочисленная популяция составляла всего одно стадо, и Шаллер замечает в своей книге, что картина, возможно, выглядела бы иначе, будь оленей больше. Правильно замечает.

В1965 году оставалось всего 43 барасинги, теперь их за триста. Причем и они, и аксисы начали выходить из центра национального парка на тучные пастбища, которые освободились после того, как в эту зону был закрыт доступ домашнему скоту. Теперь барасинги уже не так уязвимы, у вида образовалось несколько оплотов, и, похоже, былая численность будет скоро восстановлена.

Изучение благородного оленя в Европе и вапити в Северной Америке (оба принадлежат к роду Cervus) показало, что гон проходит у них очень бурно и агрессивно. Самые могучие самцы тратят энергию на бесконечные поединки и совершенно выбиваются из сил, борясь за целостность своего гарема и отгоняя других самцов. У барасинг и аксисов брачное поведение выглядит совсем иначе и, я бы сказал, разумнее. Здесь редко увидишь, чтобы наиболее рослые олени бились с «соперниками». Зато молодежь с ее плохонькими рогами частенько меряется силами, и немного гимнастики ей только на пользу. Единоборство молодых самцов носит вполне дружественный характер. Вот два юнца сошлись в схватке, с минуту потолкались своими пеньками, разошлись» чтобы перекусить, затем продолжили тренировочный бой, завершающийся тем, что более крупный или сильный боец откидывает голову назад, так сказать в победном жесте, а «проигравший» снова принимается щипать траву. В этих молодежных поединках складывается порядок доминирования в стаде: Б знает, что В и, допустим, Е слабее его, но А сильнее всех. Доминирующему самцу довольно слегка отклонить назад свои роскошные рога, чтобы не столь одаренный природой олень отступил. И если барасинга бросает вызов меньшему собрату, это можно рассматривать чуть ли не как почесть! Обратных случаев практически не бывает. К тому времени, когда у оленух начинается течка, иерархия уже сложилась, и «право первой ночи» принадлежит А. Лишь после того как он пресытится любовью, наступает черед Б и следующих по рангу. Причем А отнюдь не устраивает сцен ревности. Сдается мне, что животные частенько ведут себя разумнее, чем люди… Получается генетически более ровный результат, без фиксации отдельных наследственных признаков какой-то определенной особи.

Наши январские наблюдения позволили детально проследить брачное поведение барасинг, весь ритуал с подробностями, которые словами трудно объяснить, их следует видеть хотя бы на экране: как олени бросают вызов друг другу, как отступают, как оставляют пахучие метки, как воздействуют на вялых оленух, как сами стимулируются пахучими выделениями самок и так далее.

Чрезвычайно интересно было сравнить барасинг с аксисами, чье брачное поведение я снял в 1977 году. Могучие животные, лес роскошных рогов — великолепная картина, но, пожалуй, особенно красивой и выразительной была реакция оленей на подкрадывающегося тигра.

Само собой понятно, что такая концентрация копытных, какая происходит в январе (барасинги) и в мае — июне (аксисы), должна привлекать хищников, и прежде всего тигров и леопардов. Появление тигра вызывает переполох, который удивительно интересно наблюдать и слышать. Сигнал тревоги барасинг — зловещий рев, ни один другой звук в природе не выражает с такой силой истерику и безумным страх, тем более, когда его подхватывает в ночи несколько оленей. Пронзительный, жуткий крик, по-своему даже красивый, несмотря на грубые, хриплые тона. Рад сообщить, что за все время, проведенное нами в Канхе, тиграм не удалось зарезать ни одного барасинги.

Сегодня судьба барасинг и вообще всей дикой фауны зависит от «Операции Тигр», осуществляемой совместно индийскими властями и ВФДП. Три года работы, когда я в отличие от сановных гостей наблюдал повседневную ситуацию, позволяют мне в какой-то мере судить о том, какие плоды приносят эти усилия. На мой взгляд, Канха — образцовый заповедник, Панвар проводит здравую, разумную политику и тактику, учитывающую нужды как животного мира, так и обитающих в районе людей. Что необходимо со всех точек зрения.

Речь ведь идет не только об охране национального парка; не менее существенным Панвар считает, чтобы не пострадали люди, частично кормившиеся этой территорией, и чтобы они не чувствовали себя «изгоями». Вполне реальная опасность, если учесть, что одно лишь запрещение пасти скот в пределах парка повлекло за собой необходимость искать новые пастбища примерно для 25 тысяч буйволов и коров. Чрезвычайно важно обеспечить людям более сносное существование — тогда они воспримут перемену как благо для себя, а не как беду. И мероприятия, предусмотренные «Операцией Тигр», вызвали целый ряд положительных сдвигов.

Добыть наличные деньги — труднейшая задача для сельского жителя в Индии, и уже то, что национальный парк обеспечил работой более двухсот человек, способствовало успешному старту «Операции Тигр» и настроило людей в ее пользу. Почти все стремятся внести свой вклад. Стоит одному члену семьи обеспечить себе постоянный заработок, как неизмеримо возрастает уровень жизни всех его родичей, так что выгоду от «Операции Тигр» получают не двести человек, а гораздо больше.

Чересчур многочисленным стадам коров и буйволов, которые десятилетиями теснили дикую фауну, заражали ее своими болезнями и уничтожали пастбища, теперь закрыт доступ в парк. Но программа Панвара предусматривает неуклонное улучшение породы, а значит, молока прибавится, несмотря на ожидаемое сокращение числа животных. Будет меньше хлопот и больше отдачи, вот и все. К тому же буйволам и коровам сделаны прививки от грозного ящура, поражающего как домашний скот, так и диких копытных.

Пастбища в границах парка и за его пределами можно улучшить борьбой с сорняками, что предусмотрено программой. Орошение и более широкое использование нового, более продуктивного посевного материала также позволяют повышать урожаи. Речь идет о начинаниях, осуществляемых в масштабе всей страны, и здесь уместно подчеркнуть, что от продовольственной ситуации Индии в огромной степени зависит успех гигантской природоохранной программы. Сытые люди восприимчивы к разумным доводам, тогда как угроза голода или других катастроф отнюдь не помогает эффективно выступать в защиту природы… Тем более, что в смутные времена легко заморочить людей рассчитанными на эмоциональное воздействие политическими акциями, которые частенько преследуют не конструктивные цели, а личные интересы того или иного деятеля.

То, что нам из нашего далека в сопоставлении с табличными данными о развитии в других странах представляется не таким уж значительным ростом уровня жизни, рядовые сельские жители Индии воспринимают как большой шаг вперед. Возьмем для примера одежду женщин. По-прежнему они носят на голове тяжелые вязанки хвороста, трудятся под жарким солнцем, перетаскивая камни и гравий в корзинах или больших тазах, но за три года работы в Индии я видел, как женщины постепенно заменяли старые тряпки красивыми, цветастыми, новыми сари, нередко с серебряной нитью или золотой оторочкой. Развернутое индийскими властями трудоемкое дорожное строительство обеспечивает женщинам денежный доход, который в прямом и переносном смысле скрашивает их существование… И они рады возможности принарядиться даже на пыльных стройках.

Голод, как известно, извечная проблема Индии, но, к счастью, стихии несколько лет способствовали хорошим урожаям. Когда мы в Канхе в 1979 году во время обычно сухих января — февраля подолгу не могли снимать из-за частых дождей, Мадхья-Прадеш — да и другие штаты, наверно, тоже — собрал небывало высокие урожаи зерновых.

Все эти факторы, как уже говорилось, благоприятствуют «Операции Тигр», однако общая ситуация в стране может повлиять и отрицательно на ее проведение. Плохие урожаи плюс нехватка нефти с вытекающим отсюда нарушением прилично действующих сейчас путей сообщения могут привести к дефициту продовольствия, что в свою очередь вызовет усиление браконьерства и общее недовольство запретами, которые ныне в основном соблюдаются окрестным населением.

Какие-то признаки такого недовольства, понятно, есть. С начала «Операции Тигр» в Канхе задержано больше ста браконьеров, конфисковано тридцать ружей. Некоторые местные предприниматели настраивали своих работников против нее, потому что теперь приходится платить за бамбук, который прежде заготавливали без помех по всему парку. Противопожарные просеки общей длиной 1000 км (!) и радиоконтроль позволили в 1976–1978 годах сократить площадь, подверженную пожарам, с 30 до 1–3 7о.

Несмотря на в общем-то естественное сопротивление правонарушителей, действия Панвара поддерживаются большинством населения, которое ощущает положительные результаты проводимых мер. Разумеется, немалую роль тут играет также энергичная просветительная работа. Панвар разъезжает по селениям, показывая собственные снимки и рассказывая о взаимоотношениях организмов между собой и с природной средой. Он мечтает использовать в этой работе фильмы, и я обещал предоставить ему копии всего, что снято мною за годы работы в Канхе. Надеюсь, этот материал ему поможет; кино в Индии популярно, как нигде, а в сельской местности это и подавно желанный аттракцион, способный принести великую пользу. Вот и еще один чрезвычайно важный мотив для моей работы в Канхе и Индии в целом.

Наконец-то перехитрили!

Два месяца мы занимались съемками барасинг и тигров в Канхе, но в марте когда установилась дивная погода и солнце пригревало в меру, сделали перерыв — отправились в Шри-Ланку и провели там месяц с небольшим. Может показаться, что постоянные переезды между разными областями Индии и Шри-Ланки должны были нарушить налаженный ритм, на самом же деле мы таким образом успевали сделать гораздо больше. Утомительно, зато эффективно.

В Канху мы вернулись в конце апреля, когда воцарился изнуряющий летний зной. Однако январские и февральские дожди внесли поправку в обычную картину. Заметно прибавилось зелени; правда, обилие водопоев в этом году для нас оказалось минусом. В 1977 году все зверье собиралось у нескольких жалких прудиков, теперь же воды было хоть отбавляй. Оленям и тиграм хорошо, но снять тигра у водопоя будет куда сложнее…

Квартет в составе тигрицы и трех двухлеток переживал трудную пору. Парку от них было все меньше проку — они по-прежнему резали привязанных буйволов, однако уходили от добычи на рассвете, так что туристическая отрасль ничего не выгадывала от подкармливания. В районе Кисли обитали две тигрицы с тигрятами поменьше, и, хотя они были не так привычны к людям, администрация парка стала направлять туристов туда. К тому же четверка все равно вот-вот должна была распасться, и оттягивать этот момент подкормкой не следовало.

Мне посоветовали переключиться на более доступных кислинских тигров, но я хотел провести минимум еще две ночи в старых засадках, подслушивая, чем заняты тигры. Будет ли крупный самец ревом доказывать свое главенство? Остались ли молодые самцы в этом районе или уже покинули его?

Ответ был неожиданным и весьма позитивным.

Пополудни я выехал на разведку верхом на слоне, славном надежном Понме, которым правил махоут Фул Сингх — лучший следопыт Канхи. Меня сопровождал Монглоу, мой неизменный помощник при сооружении маханов. Он быстро и ловко лазает по деревьям, и, невзирая на языковый барьер, мы стали очень хорошими друзьями, пока мастерили платформы между небом и землей. Монглоу упорно говорит со мной на хинди, считая, что я обязан понимать столь немудреный язык. Что ж, я и впрямь кое-что усваиваю при таком методе обучения…

Монглоу не любит передвигаться верхом на слоне, предпочитает идти сзади за слоном. Однако на этот раз ему пришлось изменить своей привычке. Едва тропа через бамбуковые заросли вывела нас к реке, как раздался кашляющий рык и от воды отпрянул спугнутый нами тигр. Монглоу бросился к слону, я поймал его за руку и подтянул наверх. Так выяснилось, к моему удивлению, что он относится к тиграм с большим почтением. А последующие наблюдения научили меня, что от молодого тигра можно всего ожидать. Испытывая свои силы, он способен на глупости, которых опытный зверь никогда себе не позволит. К тому же молодой тигр, начиная самостоятельную охоту, испытывает голод гораздо чаще, чем когда родительница заботится о его пропитании.

Мы добрались до дерева, где помещался мой первый махан. Платформа была в полной сохранности, и, забравшись наверх, мы принялись натягивать маскировочную сеть. Внезапно Фул Сингх тихо свистнул, привлекая мое внимание, я поглядел вниз — и увидел тигра, который сидел под деревом на камне, дыша разинутой пастью. Он с любопытством разглядывал нас, нимало не удивленный и не озадаченный тем, что среди ветвей хлопочут две большие обезьяны.

Вечером, когда мы, приведя в порядок махан, спустились к речке верхом на слоне, я увидел картину, которую никогда не забуду. Около двух широких заводей, обрамленных нагромождением каменных глыб, мы застали трех наследных принцев. Они величественно возлежали каждый на своем камне — примерно, как на последнем фото в этой книге, только свет был совсем слабый. Тигры взирали на нас с великим спокойствием (ночь — тигриная пора), и хотя во время предыдущего посещения Канхи я встречал их достаточно часто, в такой царственной позе никогда еще не видел. Увы, вечерний сумрак не позволил запечатлеть на пленке это прекрасное зрелище, незабываемое произведение искусства, воспроизведенное сетчаткой.

Ночи в засидке подарили мне много интересного, звуковой фон отличался изысканным разнообразием. У реки с ее заводями собираются все птицы, так что вечером и утром слышен их многоголосый хор. И я не представляю себе более могучего звука, чем близкое рыканье тигра в ночи. Тревожные сигналы оленей и павлинов извещали о том, что приближается полосатый, а когда я сам изображал глухое рыканье, мне тотчас отзывались с трех сторон! Свою позицию обозначали старший, доминирующий самец, тигрица и, вероятно, самый рослый из молодых тигров. Тот факт, что свой голос возвысил один из молодых, наводил на любопытные размышления: как-то будет поделена территория между ним и хозяином в ближайшем году?..

Особенности поведения тигров будут и впредь занимать меня и многих других. В длинном ряду книг на эту тему ответов хватает, да только вряд ли их можно считать исчерпывающими. На основе моих наблюдений (всего за три года, но это были напряженные годы) у меня сложился взгляд на трех крупных представителей кошачьих — леопарда, тигра и льва — как на грани одного и того же явления: перед нами сильный хищник, необходимый для становления диких копытных и отработки их качеств, почему каждый из названных видов и развился сравнительно поздно в масштабах эволюции в соответствии с наличной добычей. По сути поведение их очень сходно, а особенности обусловлены как областью происхождения, так и животными, на которых они охотятся.

Что же у них общего? Прежде всего основные приемы охоты. То, как они подкрадываются к добыче, молниеносно атакуют и, крепко держа когтями жертву, эффективно умерщвляют ее, кусая в загривок и хватая за горло. Все это типичная техника кошачьих. Виды, ведущие обособленный образ жизни, охотятся в одиночку; впрочем, то же в принципе можно сказать и о львах, хоть иной раз и похоже, что лев гонит добычу на другого члена прайда. Постоянных приемов стайной охоты, как у собак, не сложилось. Большим кошкам это и не нужно, зато уступающие им массой представители собачьих должны сотрудничать, чтобы одолеть крупную добычу. Для них важны выносливость и умение окружать жертву, тогда как главное в охотничьих приемах льва — неожиданность и шоковое действие атаки; это относится также к тигру и леопарду.

Лев — единственный представитель рода, ведущий действительно стайный образ жизни. Это и понятно, поскольку данный вид складывался на открытых травяных просторах, изобиловавших добычей. Более типичный для кошачьих одиночный образ жизни тигров и леопардов несомненно связан с тем, что в их областях обитания копытных было меньше и это затрудняло охоту. Однако при обилии корма (как я увидел в Шри-Ланке) социальные связи прочнее, крупный самец намного легче мирится с присутствием молодого сородича, сопровождающего самку — свою родительницу. Выше я уже рассказывал, что при таких условиях взаимоотношения самцов могут быть не менее дружественными, чем в львиной стае. Что до тигров, то и здесь известны случаи, когда они ходили группами — в прошлом, когда существовало изобилие копытных. Теперь с кормом стало хуже, и в Канхе порог агрессивности тигров может варьировать. Так, встреча «нашей» тигрицы с самцом номер один привела к гибели по меньшей мере одного тигренка, а вот второй самец, похоже, без особых трудностей смирился с присутствием трех двухлеток. Шаллер приводит сходные примеры относительной групповой терпимости. Вот почему я готов считать, что склонность названных кошачьих к мирным социальным контактам определяется обстановкой.

Способы заявлять о своем существовании — с целью установить контакт или избежать его — за некоторыми исключениями, по сути, одинаковы для всех трех видов.

Львы не скупятся на рыканья, издают их практически каждую ночь, тогда как тигру часто для этого нужно больше стимулов и поводов, а леопарды обычно молчаливы. Общим для всех трех видов является то, что самец и самка издают одинаковые рыканья, лишь отчасти различающиеся силой и резонансом, что вполне естественно, поскольку объем звукового аппарата самки меньше. Так как леопард редко подает голос, требуется долгий опыт, чтобы отличать сольное рыканье самца и самки; очень уж одинаково они «пилят». Тигрицу легче опознать, ей не доступен глубокий бас могучего самца. Его грудную клетку можно сравнить с контрабасом, а ее — с виолончелью. Что же до львов, то тут я не нахожу большой разницы в резонаторах самца и самки.

Назначение звуков неодинаково у разных видов. Можно провести аналогию с территориальными трелями зяблика, которые призваны отгонять других самцов, но привлекают самок. У львов, нуждающихся в обширной территории, рыканье, с одной стороны, позволяет избегать нарушения границ и стычек между прайдами, с другой стороны, помогает отбившейся особи найти свою стаю. Оно же служит демонстрацией силы, когда возникает соперничество. И каконец, как я говорил выше, у представляющих азиатский подвид гирских львов самец и самка и среди бела дня часто рычали в унисон сразу после спаривания; Шаллер в своей работе о львах Серенгети таких случаев не упоминает.

Тигр или тигрица обычно рыкают, шагая по своим привычным маршрутам. Особенно щедры они на рыканья в холодное время года, когда и частота спаривания выше. Как и у зяблика, призыв к сексуальному партнеру сочетается с предупреждением другим представителям своего пола. Обитель тигра приурочена к сильно пересеченной лесистой местности, отсюда целесообразность подачи сигналов из разных точек территории.

Леопард кричит редко, а когда кричит, то недолго и, как правило, не больше одного-двух раз за ночь, преимущественно в сумерках и на рассвете. В лунные ночи его голос звучит несколько чаще. Я убедился, что имитацией можно приманить местного «хозяина», но дуэта с ним у меня не получилось, и перекличку самца с самкой я слышал только один раз.

У кошачьих есть и другие контактные звуки. На коротком расстоянии все три вида издают стонущее ворчание, которое часто начинается высокой нотой, почти писком, и заканчивается глухим звуком. Леопард нередко ограничивается писком или мяуканьем с полузакрытой пастью; у тигра и льва тон более басистый. Чаще всего контактным звуком такого рода пользуется самка, подзывая детенышей.

Ни тигр, ни леопард, ни лев не мурлыкают — если под этим подразумевать непрерывный урчащий звук, издаваемый на вдохе и выдохе домашней кошкой или рысью. У тигра есть упоминавшийся мною негромкий фыркающий звук, с которым обычно низшая рангом особь, например, детеныш, обращается к более сильному сородичу, добиваясь его расположения; ответ свидетельствует о том, что можно рассчитывать на дружелюбие. Львы в такой же ситуации как бы тихо пыхтят, а леопарды словно попискивают — контактный сиглал для общения накоротке. Аналогичные по функции звуки присущи многим животным, даже таким далеким друг от друга видам, как выдра и капибара.

Только у тигра можно услышать сигнал, который принято передавать буквами «поок» или «пок», — очень громкий короткий звук неожиданно высокой для этого зверя тональности. Человек с хорошим слухом не спутает его ни с каким другим звучанием в оркестре джунглей. И однако многим авторам он представляется настолько похожим на отдаленный сигнал тревоги замбара, что его подчас толкуют как имитацию (!), с помощью которой хищник приманивает добычу. Достаточно хотя бы немного знать и понимать реакцию оленей, чтобы напрочь отвергнуть такое толкование. Тигры много раз отвечали на мое «поок». По-моему речь идет об усиленном, с оттенком тревоги, варианте контактного звука — глухого стона и ворчания, каким самка подзывает тигрят. В одном случае мне отозвались встревоженная тигрица и ее почти взрослый отпрыск. Видимо, это обычный контактный звук, выражающий, как уже сказано, беспокойство самца или самки, но рассчитанный на большое расстояние и лишенный оттенка предупреждения, присущего территориальному рыканью.

Разумеется, названные представители кошачьих издают множество других звуков — ворчат в знак недовольства, яростно шипят, громко ревут в критических ситуациях, с небольшими вариациями для каждого случая. Вместе с тем они располагают и таким средством общения, тонкости которого недоступны большинству людей, не развивающих в себе способность различать запахи, воспринимая их в полной мере. А именно: кошачьи оставляют пахучие сигналы, во-первых, естественно, подушечками лап, во-вторых, притом еще в большей степени, опрыскивая кусты, траву и деревья содержащей особые пахучие вещества мочой. Собака поднимает ногу и оставляет метку на фонарном столбе, тогда как тигр, поднимая хвост, орошает определенные точки привычного пути на своей территории. Точно так же поступают львы, леопарды и другие крупные кошки.

Пахучие вещества — феромоны, — выделяемые при мочеиспускании тигром, состоят из набора аминокислот, явно варьирующего в зависимости от пола и даже от особи к особи. Самка пользуется «пахучей почтой» во время течки; направляясь к центральной зоне самца, она возвещает о своем состоянии голосом и подтверждает звуковой сигнал «визитной карточкой».

Нередко пишут, что у тигра слабое обоняние. Может быть, это и верно, если сравнивать его с представителями собачьих, но я много раз видел, как тигр очень быстро реагировал на запах следа и даже пользовался верхним чутьем. Тигры с исключительным вниманием изучают пахучую информацию, оставленную ими самими или другими животными. Можно подумать, что этй запахи доставляют им наслаждение: они трутся носом о листву, опрысканную мочой, и оттягивают верхнюю губу с прилегающей кожей назад в «улыбке», назначение которой, вероятно, то же, что у оленей, — удержать и усилить впечатление от запаха. Эти черты поведения присущи также львам и леопардам.

Определенные сигнальные функции выполняет не только моча, но и кал. Известно, что домашняя кошка скребет почву до и после отправления нужды, присыпая испражнения песком или землей. А вот тигр хотя и поскребет сперва землю, но кал оставит на виду. Шаллер толкует следы когтей на земле, которым не обязательно сопутствуют испражнения, как вариант территориальных меток. Я же склонен считать их пережитком привычки «первобытной кошки» зарывать кал.

Сравнивая поведение видов, на каждом шагу отмечаешь несомненное сходство. Так, сопоставляя на монтажном столе брачное поведение леопардов и львов, я вижу полное совпадение — в том числе и с четким описанием Санкхалы этого же процесса у тигров. Собственно, все различие сводится к тембру голосов в дуэте возлюбленных. Да еще львы иногда (но не всякий раз) завершают спаривание рыканьем в два голоса.

Важной чертой во взаимоотношениях этих — и, наверно, большинства других — кошачьих является их «эгоизм». Вы не увидите форм учтивого обращения, которые пришлось выработать сугубо стайным животным, например собакам. Если представители собачьих жмутся к земле и скулят, признавая превосходство более сильной особи, то кошачьи принимают не столько угодливую, сколько явно оборонительную позу. Ложась и даже переворачиваясь на спину, они выставляют все когти!

Самка, заигрывающая с самцом (первый шаг всегда делает самка), для начала ложится на спину, чтобы партнер ощутил свою доминантность и отважился подойти! Как было показано выше, спариванию предшествует довольно долгая «игра», призванная разрядить напряженность. Самка чаще всего ненасытна, и самец постепенно выдыхается. Вот почему можно считать едва ли не правилом, что другому самцу дозволяется присутствовать и сменять первого, когда тот окончательно выбьется из сил.

Важную роль играет доминирование у добычи, можно даже говорить об определяющем наследственном факторе согласно старому правилу «побеждает сильнейший». «Набольший ест первым» — закон в львином прайде, где многие львята попросту умирают с голоду. Чтобы родительница подумала о потомстве — такого рационального принципа у кошачьих нет. Задрав жертву, львица утоляет голод сама и только потом подзывает детенышей, которые угодливо приветствуют родительницу и получают милостивое дозволение разделить с ней трапезу. Однако если молодой зверь первым сумел умертвить добычу, то и есть будет первым, пусть даже мамаша или кто-то другой из молодняка крупнее и сильнее его. Шаллер, осуществивший тщательные наблюдения за дикими кошачьими, сообщает о львах: «Детеныш агрессивен против самки 4 %, самка агрессивна против детеныша 35 %» (подразумеваются раздоры во время трапезы). Эти же черты отмечены и Шаллером, и мною в механизме поведения тигров и леопардов. Конечно, если у самки совсем маленькие детеныши, она больше заботится о них, даже носит им мясо в логово.

О такого рода функциях можно уверенно судить только на основе наблюдений в естественных условиях. Сидеть и регистрировать притуплённые реакции кошачьих, рожденных в неволе, получающих корм в определенные часы и не способных добывать пищу на воле, — такой способ совершенно непригоден для статистического анализа поведения кошачьих. То есть для конкретного случая данные подходят, но они никак не могут служить материалом для аксиоматических выводов о поведении диких зверей, живущих на воле.

Ночные дежурства на маханах принесли немало звуковой информации, но кинофотоматериал был скуден. Заводей на реке в этом году хватало, так что тигры могли утолять жажду и купаться, где им вздумается, что они и делали. Мне было позарез нужно запечатлеть именно эту сторону тигриной жизни, столь важную во время жаркого индийского лета, и я скоро уразумел, что надо сменить тактику. Изучив, какие именно места облюбовали тигры, я оборудовал новые засидки. Работал осторожно, шума не производил, тем не менее, как и следовало ожидать, тигры тотчас переходили к другой заводи. Они явно не жаждали быть увековеченными.

Неужели придется снимать со спины слона? Способ, который я сам же категорически осудил! Нет, выход нашелся…

Мы взяли под контроль весь участок реки. Это было довольно изнуряющее занятие — при сорока градусах в тени странствовать весь день под солнцем верхом на слоне сущий ад, но что поделаешь. Зато мы добились своего. В первый раз, когда мы вышли на тигров, они, сердито ворча, бросились наутек и больше в тот день не показывались. На другой день мы остановились в почтительном удалении, а в последующие дни стали сокращать интервал, пока я не получил возможность спокойно фотографировать со спины слона. Дошло до того, что мы останавливались в каких-нибудь пяти метрах от молодого тигра, который купал корму в прохладной воде и был не в силах покинуть ванну.

Я заключил, что тигры признали нас и пора приступать к киносъемкам. Однако все непривычное настораживает тигра, в чем я лишний раз убедился, когда приблизился к месту съемки, защищенный от свирепого солнца черным зонтом. Миг — и храбрые рыцари улетучились! Тигра часто называют джентльменом, потому что он обычно не трогает людей, идущих через джунгли. Простите, но, помоему, тигр скорее трус. Его чрезвычайно легко напугать намеренно или нечаянно.

Я рассказал Панвару о наших успехах в «приручении» тигров и попросил разрешения снимать с земли. Если подогнать слона к большой глыбе, я смогу перебраться на камень, установить малый штатив и работать с твердой опорой вместо подвижной плоти Понмы. И хотя до той поры никому не дозволялось нарушать установленный порядок, Панвар, к моей радости, согласился, зная, что я не стану рисковать через меру. Отлично! Уж теперь-то я своего добьюсь!

Успех сопутствовал нам уже на другой день. Мы прибыли к заводи в ту самую минуту, когда один из самцов с блаженным видом пятился в воду.

Я огляделся кругом, ища подходящую глыбу. Черт возьми — ни одного большого камня поблизости! Тогда я попросил направить Понму к поросшему бамбуком береговому обрыву полутораметровой высоты, установил камеру на малом штативе и занял соответствующую позицию для съемки, после чего слон отошел в сторонку. С каким упоением я наконец-то, после двух лет неудачных попыток, снимал этот эпизод!

Внезапно Пиа тихим свистом привлекла мое внимание и показала пальцем на бамбук. Там что-то шевелилось. Я мигом навел резкость и успел запечатлеть еще одного тигра, который пробирался через заросли, не замечая меня. Как только он исчез, я развернул камеру на первого тигра и увидел, что он, выйдя из воды, направляется ко мне. Видимо, я, сидя за штативом, показался ему скорее чем-то съедобным, чем человекоподобным, ибо тигр крался в точности, как кошки скрадывают добычу. Уж не принял ли он меня за буйвола? За две недели, что эту компанию перестали подкармливать, наверно, изголодался по буйволятине… Картина была на редкость красивая, и я навел резкость, готовясь снимать, но тут Фул Сингх закричал, чтобы я немедленно возвращался к слону! Как-никак он отвечал за меня. Закрепив камеру на плавающей головке, я вскарабкался на Понму — и с удивлением обнаружил, что тигр продолжает медленно подкрадываться. Может быть, приметил какую-то добычу за моей спиной, когда я сидел на земле? Смотрю — нет, сзади никого… Поворачиваюсь обратно и с ужасом вижу, что камера с тяжелым объективом не закрепилась как следует на головке и наклоняется вперед! Это движение убедило тигра, что перед ним нечто живое. Оставшись без подкормки, он теперь был бы рад хорошей трапезе — вот и почудилось ему, что вышел на привязанного буйвола. Камера продолжала наклоняться, и мы ничего не могли поделать. Кончилось тем, что она шлепнулась на землю вместе со штативом. Тигр метнулся к ней, но Фул Сингх быстро подал слона вперед и прикрыл ее. Тигр недовольно зашипел при виде помехи и пошел в обход, однако его вновь остановили. Послушный рукам махоута слон танцевал почти как балерина. Это продолжалось довольно долго, и под конец мы увидели довольно комичную сцену: подойдя к лежащему на речном песке бревну, тигр поднял его зубами, как собака поднимает кость, и уронил с громким стуком. В этом жесте полосатого господина, который почитал себя хозяином всего, что нас окружало, было что-то от человеческого вызова: «Попробуй подними, если посмеешь!».

Сверкающий глазами зверь был чудо как хорош. Но Фул Сингх все же придумал, как выйти из положения. Дотянувшись до ветки бамбука, он подергал ее, так что весь куст рядом с нами зашелестел. Озадаченный тигр перевел взгляд туда, в ту же минуту Фул Сингх двинул слона вперед и заставил полосатого отступить. Это явилось психологическим переломом в пробе сил, и «потерявший лицо» тигр затрусил прочь с таким видом, будто и не помышлял интересоваться камерами, штативами и прочими предположительно съедобными вещами. А я поспешил забрать камеру — к счастью, она не пострадала.

На другой день я применил новую тактику. Нам снова удалось отыскать заводь, у которой лениво простерлись на земле два тигра, и снова поблизости не оказалось подходящего камня. Тогда я примостился на дереве и расставил ноги штатива на ветках. И тигры смирились с моим присутствием!

Теперь надо было приучить их к необычному зрелищу. И тяжело же было подчас балансировать на ветках — зато полезно для дела! Пересадив меня на сук, Пиа и Фул Сингх отправлялись верхом на слоне искать других членов тигриного квартета, а я оставался ждать, не явится ли сюда какой-нибудь любитель купаний. К сожалению, бывало и так, что никто не являлся.

Очень интересной оказалась первая встреча с тигром у этой заводи. Зверь шагал в мою сторону. Услышав жужжание камеры, он остановился, уставился прямо на меня — и не увидел, хотя я сидел без всякой маскировки меньше чем в двух метрах над землей! В моей практике было много случаев, когда наделенные острым зрением птицы и млекопитающие явно не различали человека, пока он оставался неподвижным. Так, однажды в льяносах Венесуэлы серая лисица, очутившись, что называется, лицом к лицу со мной, разпознала меня только чутьем.

Тигр озадаченно замер на месте, а когда я помахал рукой, он так перетрусил, что бросился в кусты. Видимо, хотя глаза тигра обращены вперед, стереоскопическое зрение у него устроено иначе, чем у приматов. Обезьяну так не проведешь. Впрочем, лангуры почти перестали бояться меня и нередко устраивали трапезу на соседнем дереве, так что мне было очень удобно наблюдать за ними. А может быть, в этом ничего особенного и не было: мало ли обезьян в джунглях.

Даже тигры в конце концов почти забыли о страхе и проходили прямо под деревьями, где я сидел подчас так низко, что при желании они вполне могли меня достать. Один тигр испражнился на камне, с которого я перед тем вскарабкался на сук, и сделал он это, конечно, не от страха, а скорее, чтобы утвердить свое территориальное право. Кстати, не исключено, что мои ночные имитации рыканья вызывали у тигров такую же реакцию, какую дома, в Швеции, вызывает мое подражание черному дрозду, большой си: ице, садовой славке и другим пернатым. Стоит мне на даче выйти в сад, как они тотчас начинают петь с удвоенной силой, протестуя против звуков, которые способна издавать эта диковинная птица-переросток.

Отсняв довольно скоро все мыслимые вариации на тему «тигр на водопое», я ощутил страшную тоску по дому. Так бывает всегда, когда в Швеции рождается весна и я знаю, что птичий хор начинает свои спевки и пробивается зелень. Какая бы волшебная природа ни окружала меня в Южной Америке, на Новой Гвинее, в Таиланде или Индии, а тянет в серенькие леса с моросящим дождем, тающим снегом и набухающими почками… Но Пиа подбадривала меня, уговаривала продолжать съемки. И конечно, надо было продолжать теперь, когда я наконец-то мог наблюдать тигров, не подверженных испугу. Точнее, они не пугались меня.

В один такой день, когда я дежурил на ветке, поначалу вроде бы все шло гладко. В ярком свете один из самцов проследовал вдоль русла к заводи, напился, даровав мне красивый кадр, и собрался лечь в воду, но внезапно замер. В следующий миг он озадаченно рявкнул и бросился в чащу. Прекратив съемку, я терялся в догадках, что бы могло его так напугать. В это время из леса зышел десятилетний мальчуган и как ни в чем не бывало принялся срезать серпом траву! Следом за ним появился мужчина, который вел на веревке буйволенка! В отделе, занимающемся туристами, проведали, что я каждый день наблюдаю тигров там, откуда они по всем признакам давно должны были уйти, и начальство распорядилось выставить для приманки буйвола, чтобы туристы тоже могли любоваться хищниками.

Я приуныл, потеряв всякую надежду еще раз увидеть спугнутого тигра. Мужчина и мальчик, привычные к таким встречам, реагировали на зверя не больше, чем на какую-нибудь шавку у себя в деревне. Но вот они ушли, буйволенок принялся жевать заготовленную траву под вечерний посвист лесной сороки, и вдруг я вижу, как из кустов медленно появляется голова тигра. Это был не вспугнутый самец, а его мамаша. Наведя резкость, я снял ее в броске на буйволенка. Жертва не издала ни звука, и потом я мог рассмотреть на пленке, что укус, как обычно, умертвил добычу в несколько секунд, клыки вонзились в загривок у самого основания черепа. Меня тигрица не заметила, хотя я сидел на виду на дереве!

Во время одного из дежурств мне довелось наблюдать удивительное зрелище. Тигр, которого я снимал, вдруг пошел крадучись на меня, словно готовясь к атаке. Остановился, сжавшись в комок, долго смотрел мне прямо в глаза, наконец, сделал еще шаг вперед — и поднял с земли оброненную мною веревку. И уволок ее, кусая и облизывая, словно озорной щенок. Если бы только я мог показать здесь все необычные кадры, зафиксированное моим «никоном»! За каждым из них какая- нибудь история.

А сколько было случаев, не поддающихся съемке! Взять хотя бы стычку трех молодых тигров с взрослым гауром, которая, к сожалению, разыгралась в густых бамбуковых зарослях. Вот когда зверям пришлось усвоить разницу между привязанным буйволом и 800—900-килограммовым родичем бизона! Сминая бамбук и фыркая, словно компрессор, гаур пошел в контратаку. Стычка не затянулась, и, надо думать, эти тигры не скоро решатся напасть даже на телят гаура.

Последний вечер в обществе тигров. Как обычно, в сумерках верхом на Понме за мной являются Пиа и Фул Сингх. Мои ноги совершенно затекли от многочасового сидения на неудобном суку. Метрах в двадцати от дерева нежится на речном песке один из тигров, и появление четвероногого экипажа его ничуть не беспокоит. Вроде бы давно уже так повелось, а все равно какая-то особая, нереальная картина. Как легко свыкаешься с «невозможным», невероятным… А еще я не устаю поражаться выносливости Пиа. Два года она рядом со мной в жару и в холод, и ни разу не пожаловалась на тяготы, через которые лежит путь к вознаграждающим нас жемчужинам впечатлений. И как это я столько лет управлялся в одиночку?!

Мы грузим снаряжение на слона, я перехожу на его спину, и Понма разворачивается, словно корабль, бороздящий бамбуковые волны. Вижу, как еще один тигр, неправдоподобно большой в вечернем освещении, присоединяется к лежащему на песке полосатому брату. Что будет с ними после того, как мы покинем этот край? Что будет с Канхой? Со всей уязвимой природой этой страны, с ее бесподобной фауной? Со всем нашим земным шаром?

Снова в моих ушах звучит вопрос Гарри Шейна: «Ты все так же любопытен?»

Конечно, я любопытен — страшно любопытен! Как и прежде.