/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Огонь и Крест

Слуга Божий

Яцек Пекара

XVI век. Западная Европа. В городах и деревушках Священной Римской империи появляются еретики и ведьмы. Отступники, презрев слово Божье, поклоняются дьяволу — и тем самым губят свои бессмертные души. Спасти этих заблудших овечек может лишь инквизитор Мордимер Маддердин: если отыщет, выпытает обо всех грехах и заставит искренне в них раскаяться. Это опасная стезя, но таков уж тяжкий крест инквизитора… сломанный крест. Ведь в этом мире Иисус Христос спустился с Голгофы и отомстил своим обидчикам. В этом мире ангелы снисходят с небес и карают самых дерзких богохульников. И нет в этом мире покоя слуге Божьему…

Яцек Пекара

Слуга Божий

От издательства

Дорогие читатели!

Издательство «РИПОЛ классик» имеет честь представить вашему вниманию культовый роман популярного польского писателя, журналиста и сценариста Яцека Пекары. «Слуга Божий» входит в самый знаменитый цикл Яцека Пекары — об инквизиторе Мордимере Маддердине. Книги из этого цикла за последние восемь лет выдержали шесть переизданий, о них спорят, обсуждают их реалии, ждут выхода следующих томов.

Цикл о Маддердине — выверенная и продуманная серия книг, автор совершенно четко обозначил их количество и уже многие годы знает, чем все закончится. При этом каждый том — вполне самостоятельный сборник из нескольких новелл, а все вместе они выстраиваются в единую, увлекательную и неожиданную историю.

Надеемся, она не оставит вас равнодушными!..

Черные плащи плачут

Кто поклоняется Зверю и образу его… тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева его, и будет мучим в огне и сере святыми Ангелами[1]

Откр. св. Иоанна. 14:9-10

Он был облачен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: Слово Божие… Он пасет народы жезлом железным; Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя

Откр. св. Иоанна. 19:15

Избранные же имеют при себе Ангела, как Опекуна и Хранителя, чтобы проводил их по жизни.

Св. Василий Великий

Из большой ивовой корзины на пол перед нами высыпали отрубленные головы. Я внимательно пересчитал. Восемь. Столько и должно быть.

— Ну, с поголовьем оборотней разобрались, — сказал сидевший рядом со мной Фаддеус Вагнер и глянул искоса: оценил ли я меткую и уместную остроту?

Он ткнул носком сапога одну из голов, откатил, пнул другую: спутались колтунами окровавленных бород.

— Хорошая работа, — похвалил Фаддеус принесших корзину и дал знак, что уже могут идти. — Гляди, какая красотка, — кивнул мне, показывая на голову молоденькой девицы с длинными светлыми волосами, теперь, правда, измазанными грязью и кровью. — И что, ей делать было нечего?

— Люди безумны, — вздохнул я. — Чем дольше живу, чем больше вижу — тем чаще в этом убеждаюсь.

Семеро мужчин и женщина, приглянувшаяся Вагнеру, были из банды оборотней: терроризировали околицы. Одевшись в звериные шкуры, нападали на путников и селян, а в ход пускали чубы и когти. Так как превосходство у них частенько было четверо к одному, а жертвами оказывались старики, женщины и дети, то они сумели убить нескольких человек, но в конце концов их поймали, повесили, а потом, мертвым уже, отрубили головы. Обезглавленные трупы мы приказали выставить на рынке как предупреждение для других любителей рискованных развлечений. Головы же насадят на копья и украсят ими городские ворота. Тоже как предупреждение.

Не нам, инквизиторам, заниматься такими вот ряжеными, но пришлось: местный люд был слишком напуган (убедили себя, что оборотням не страшно оружие, созданное человеком, поэтому ходили, вооружившись бутылочками со святой водой). Вот так городок Кобритц был избавлен от заразы оборотничества, а я и Вагнер могли спокойно вернуться в Инквизиториум Равенсбурга, где, кроме нас, постоянно пребывала пара других инквизиторов, под опекой которых находился весь округ.

— Ну, выставим счет бургомистру — и домой, — решил Вагнер. Его грубо вырубленное, квадратное лицо прорезала усмешка.

— Аминь, — бормотнул я.

Мы выслеживали банду пару недель. И уж поверьте мне, милые мои, не было это работой, достойной инквизиторских умений, тем паче времени функционеров Святого Официума. Единственная польза от всей суматохи — то, что, изрядно облегчив городскую казну, бургомистр вознаградит нас за труды. Такой была договоренность с Хайнрихом Поммелем, высшим и старшим в равенсбургском Инквизиториуме. А уж тот и собственной матери выставил бы счет за свое рождение. И я соврал бы, сказав, что мы его за это не ценили. Инквизиторское содержание — сущие гроши, но благодаря активности и инициативности Поммеля в кошеле вашего нижайшего слуги время от времени звенели лишние монетки. Ясное дело, сам Поммель имел с этого приварок куда больший, но мы с этим и не думали спорить. Во-первых, инквизиторы чтят служебную иерархию (и хорошо бы, если бы это действовало в обе стороны); во-вторых, старое правило купцов гласит: лучше получить десять процентов со ста дукатов, чем ничего — с тысячи. И потому бедный Мордимер радовался, что вскоре сможет позволить себе что-нибудь большее, чем корочка хлеба да глоточек воды.

При всем своем сребролюбии, умениях и цинизме Хайнрих Поммель был почти идеальным главой. Отчего так? Оттого что радовался успехам подчиненных, искренне желая, дабы мы оказались достойны наивысшей чести, какая только может быть дарована инквизитору: лицензии Его Превосходительства епископа Хез-хезрона, или лицензии Апостольской столицы. Сам он давным-давно мог покинуть Равенсбург и работать в Хез-хезроне при самом епископе, но вечной горячке и вечному балагану, царившим в метрополии, предпочитал провинциальный покой. Я понимал его, но в то же время и жалел, что удобства повседневности пригасили в нем жар, какой должен пылать в сердце всякого инквизитора. Ибо место черных плащей (как нас кличут) там, где безраздельно властвуют зло и неправда. А местами такими, собственно, и являются Апостольская столица, Хез-хезрон, и Энгельштадт, столица нашей великой Империи. Там расцветают ереси, там отступники замышляют свои мерзейшие планы, там в тайных мастерских чернокнижники призывают демонов, а ученые изучают таинства темной магии.

— А может, спроворим наконец какой-никакой ужин? — спросил Вагнер. — Много винища, много жратвы, девки, музыканты… Ты как, Мордимер?

— Если городской совет оплатит… — отвлекся я от набожных мыслей.

— Оплатит, оплатит, — усмехнулся он. — Тут ведь такое дело: вдруг через месяц или там через год снова потребуется наша помощь? И захотят ли они, чтоб мы вспомнили, как уехали из Кобритца голодными и жаждущими?..

— Святая правда, Фаддеус, — согласился я.

* * *

Горожане были искренне благодарны нам за победу над бандой оборотней, а потому устроили пир — если не роскошный, то, скажем так, приличный. За длинными столами, выставленными подковой и накрытыми снежно-белыми скатертями, сидели отцы города, местный приходской священник, аптекарь да несколько купцов из тех, что побогаче. Кое-кто пришел с женами, другие — с дочерьми, а еще я приметил четверых молодых и хорошеньких женщин, которое не выглядели ни теми, ни другими. И трудно было не заметить, что жены горожан поглядывали в их сторону, скажем так, без вдохновения. Видно, не привыкли к присутствию девок за трапезным столом.

— Видел? — подмигнул я Вагнеру.

— Четверо, — ответил тот. — Отмечаю в поведении отцов города похвальную дальновидность. Как, хватит нам четырех, Мордимер? — глянул на меня с шутливым беспокойством.

— Если возьмешь одну, постараюсь не очень вымотать оставшихся, — ответил я.

Бургомистр поднялся с кресла и зазвенел ножом о кувшин. Разговоры понемногу стихли.

— Дражайшие мастера Инквизиториума, — начал, поклонившись нам, и хитроватое его лицо озарилось искренней усмешкой. — Благодарю Всемогущего Господа Бога, что именно вас послал на помощь бедному городу Кобритц, жители которого претерпевали ужасающие страдания от рук банды преступников, выдававших себя за оборотней…

Он коротко хохотнул, будто само слово «оборотни» его позабавило. А помнится, когда мы приехали, щеголял с бутылкой святой воды в кармане.

— Уж сколько слез мы пролили, сколько молитв вознесли к алтарям небесным, сколько недель жили в страхе перед разбойниками! Но страх, терзавший наши сердца, исчез благодаря вам, дражайшие мастера Инквизиториума.

— Еще раз повторит «дражайшие мастера» — удвою им счет, — выдохнул Вагнер мне в ухо.

— Оттого верьте, что сохраним ваши деяния в своей благодарной памяти. Матери в Кобритце уже не будут бояться за детей, мужи — за жен, сыновья — за отцов…

— Сестры — за дядьев, внуки — за дедов… — зашептал Вагнер.

— Сколько будет стоять Кобритц, столько будет жить в нем слава людей большого сердца и большой отваги. Мастера Фаддеуса Вагнера и мастера Мордимера Маддердина! — Бургомистр вскинул бокал в нашу сторону.

Мы встали, и Фаддеус пихнул меня в бок, чтобы я ответил на эту любезную речь, произнесенную отцом города.

— Уважаемый бургомистр и вы, честные обыватели Кобритца, — начал я. — Долг инквизитора — служба. Прежде всего — служба Богу, но, кроме того, и верным агнцам Господним. Ибо Писание гласит: чистое и непорочное благочестие пред Богом и Отцем есть то, чтобы призирать сирот и вдов в их скорбях.[2] Знайте же, что милость Божия — безгранична. Это Он поддерживает всех падающих и восставляет всех низверженных.[3] Нас, инквизиторов, использовал лишь как орудие своей воли по дарению покоя городу Кобритц. — Я на миг прервался, чтобы вздохнуть, поскольку был не приучен к долгим торжественным речам. — Потому не смущайте нас благодарностями…

— Отчего же! Отчего же! — громко запротестовал бургомистр, но я приподнял руку в знак того, что еще не закончил.

— Не смущайте нас благодарностями, — повторил, — поскольку инквизиторы — люди тихие и смиренные сердцем. Благодарите Бога на небесах, который использовал нас подобно тому, как земледелец использует серп, дабы собрать урожай с поля.

Я сел, а остальные встали и начали аплодировать. Пришлось снова подниматься. Вагнер хлопал мне с несколько злобной усмешкой.

— Скромность, что сравнится лишь с вашей отвагой и добрым сердцем! — закричал с чувством бургомистр, перекрикивая овации.

— За Кобритц! — поднял я бокал, поскольку хотел наконец-то выпить, а не обмениваться вежливыми словами да фехтовать речами.

— За Кобритц! За Кобритц! — поддержали остальные, а потом — и за инквизиторов, за Официум…

Было это действительно мило, поскольку, уж поверьте, редко случается, чтобы так искренне и радостно пили за здоровье инквизиторов. Мы, функционеры Святого Официума, суть люди достаточно опытные, чтобы не надеяться, будто все станут нас любить и понимать. Но порой даже в наших ожесточенных сердцах рождается желание, чтобы те, кому отдаем столько любви, отвечали сходными чувствами. Увы, обычно семьи еретиков и ведьм явно или скрытно проклинают инквизиторов. И это вместо того, чтобы радоваться: ведь священный огонь костра очистит грешную душу их близких, а жесточайшая мука, которую испытают, позволит через века, проведенные в чистилище, узреть исполненный славы лик Господа. А ведь без нашей любви и помощи будут прокляты навеки! Увы, люди обычно не понимают, что зло — не хирург, но гнилые ткани, которые хирург отсекает ланцетом.

* * *

У человека, который ко мне подошел, были седые редкие волосы, ястребиный нос и маленькие, близко посаженные глаза. Одетый в черный кафтан с рукавами-буфами, он походил на старую печальную птицу, готовую спрятать голову под крыло. Но от быстрого взгляда вашего покорного слуги не укрылось, что на пальцах мужчины блестели перстни с глазками драгоценных камней, а бархатный, вышитый золотом кушак стоил как минимум с недурственную лошадку.

— Мастер Маддердин, позволите вас на пару слов? — Я ожидал услышать голос скрежещущий или писклявый, ибо именно такой подошел бы к его физиономии, но нет — был спокойным, низким, приятным на слух.

— Готов служить вам наилюбезнейшим образом, — ответил я, вставая из-за стола.

Вагнер с двумя советниками уже распевал песенку авторства несравненного трубадура Педро Златоуста. Как всегда, была она по крайней мере малоприличной, и присутствующие в зале дамы делали вид, будто ничего не слышат. Что было непросто, учитывая то, как громко Вагнер орал отдельные словечки. Зато был настолько увлечен пением, что даже не заметил, как я выхожу. Остановились мы в прихожей.

— Мое имя Матиас Клингбайль, господин Маддердин, я торговец шелком из Регенвальда… — начал мой новый знакомый.

— День дороги от Равенсбурга, верно? — прервал я его.

— Скорее полтора, — бормотнул он.

— «А плоть была как снег бела, под палкой — трепетала…» — Пение Вагнера пробилось сквозь шум, и мне показалось, что автором этой песенки был уже не Педро.

Продолжения, впрочем, не последовало. Я глянул в дверь и увидел, что мой конфратер[4] в миг слабости любезно поднялся из-за стола (чтобы не смущать собравшихся), но, увы, силы его покинули, и переваренный ужин с переваренными же напитками выплеснулся на колени некой честной матроне, жене городского советника. Потом он срыгнул еще раз, теперь обрызгав спину и голову самого советника, а потом радостно заорал:

— Как там дальше? А то я отвлекся…

— Прошу прощения, — обернулся я к своему собеседнику. — Продолжайте, прошу вас.

— Мой сын, — вздохнул он, словно само слово «сын» наполняло его горечью, — два года назад был осужден и заключен в тюрьму за убийство некой девушки. Кровной сестры одного из советников, человека богатого, настойчивого, обладающего большим весом и много лет ненавидящего мою семью. Бог одарил меня способностью к торговле, но хоть я и богат, ничего не могу сделать для спасения сына… А уж поверьте мне, я пытался.

— Так и есть, золотой ключ не отворит всех врат, — сказал я. — Особенно тех, что затворены засовом человеческого гнева.

— Хорошо сказано, — согласился он. — Мой сын — невиновен. Не верю, что он мог обидеть ту девушку. Единственное, что мне удалось, это спасти его от петли. Но какая разница — десяти лет в нижней башне не выдержит никто.

Родные никогда не верят, что преступления совершают их близкие. Так было, так есть и так будет. Матиас Клингбайль не был исключением, а то, что в голосе его я слышал страстную уверенность, ничего не меняло. Однако он был прав относительно наказания нижней башней. Никто не выдержит десяти лет, проведенных в ней. Болезни, грязь, холод, влага, голод и одиночество жрут страшнее крыс. Я видел крепких, сильных молодых мужчин, что после года-двух, проведенных в нижней башне, выходили за ворота тюрьмы согбенными, едва живыми старцами.

— Сожалею и сочувствую вашему горю, господин Клингбайль, но не поясните ли, отчего обращаетесь с вашей проблемой именно ко мне? — спросил я. — Официум не занимается криминалом, если только не идет речь о преступлениях против нашей Святой Веры. А здесь, кажется, дело совсем в другом.

— Знаю, — сказал. — Но не могли бы вы приглядеться к этому случаю? Вы человек ученый, сумеете отсеять зерно правды от плевел лжи…

Я не знал, старается ли он снискать мою симпатию или же действительно так считает. Но ведь сказал чистую правду. Инквизиторов обучают непростому искусству чтения в человеческих сердцах и мыслях, что чаще всего позволяет безошибочно прозревать истину.

— Господин Клингбайль, городские советы и суды не любят, когда Инквизиториум интересуется делами, которые его не касаются. Да и мой глава наверняка не обрадуется, если я, вместо того чтобы преследовать еретиков, богохульников и ведьм, займусь обычным убийством.

Святому Официуму нет дела до гнева, ненависти или сетований даже богатых горожан с высоким положением (больше приходится считаться с благородными, особенно теми, кто происходят из знатных родов), но одно дело официальный посланник Инквизиториума, а совсем другое — инквизитор, пытающийся сунуть нос не в свое дело и занятый частным расследованием. Вот если бы инквизитор обнаружил следы ереси или магии, тогда ситуация изменилась бы. Тогда мог от имени Святой Инквизиции взять власть над городом. Но ежели сделал бы это неосмотрительно, нерасторопно или без серьезных на то причин, последствия оказались бы для него крайне неприятными.

— Я хорошо заплачу, господин Маддердин… — Клингбайль понизил голос, хотя в пиршественном зале пели так громко, что никто бы нас не услышал. — Только возьмитесь за дело.

— «Хорошо»? Сколько же?

— Сто крон задатка. А если вытащите моего сына из тюрьмы, добавлю тысячу. Ну, пусть даже полторы тысячи.

Это было воистину королевской наградой. За полторы тысячи крон большинство обитателей нашей прекрасной Империи зарезали бы собственную мать, а в качестве премии добавили бы нашинкованного вместе с остальной родней отца. Но размер награды свидетельствовал также и о том, что Клингбайль считал задание неимоверно трудным и — кто знает? — может, даже опасным.

— Дайте мне время до утра, — сказал я. — Подумаю над вашим щедрым предложением.

— Завтра утром? — Он пожал плечами. — Завтра утром пойду с этим к вашему приятелю, — кивнул на зал, где Вагнер как раз отбивал полуобглоданной костью ритм по столешнице.

— Дадите двести залога, когда появлюсь в Регенвальде, — решился я, поскольку, во-первых, кроны не росли на деревьях, а во-вторых, любил непростые задачи. — Или — вольному воля, — глянул на Вагнера, который как раз ткнулся мордой в миску с подливкой.

— Принято, мастер Маддердин. — Он протянул ладонь, а я ее пожал.

— Ах, да, как же зовут вашего врага?

— Гриффо Фрагенштайн.

— А сына?

— Захария.

— Ладно. А теперь условимся. Я не знаю вас, и мы не разговаривали. Постараюсь приехать в Регенвальд с официальной миссией — если получу разрешение Инквизиториума. Тогда выплатите мне задаток. Если же не появлюсь в течение недели, ищите кого-нибудь другого.

— Да будет так, — согласился, после чего, не сказав уже ни слова на прощание, кивнул.

* * *

Он не стал возвращаться в пиршественный зал, а вышел на улицу. Была это достойная похвалы осторожность, ведь чем меньше людей увидят нас вместе, тем лучше.

Пир продолжался до самого рассвета. Когда мы возвращались к себе, нежно-розовая заря уже заглядывала в окошки. Я усмехнулся напоследок Вагнеру и, приобняв двух девок, исчез за дверьми комнаты. Однако спокойно провести время не удалось. Обе девицы как раз чудеснейшим образом развлекались (щекоча мои бедра и живот волосами, однако обращал я внимание отнюдь не на щекотку, а на кое-что другое), когда из коридора донеслись крики.

— Ах ты сука проклятая! Убью! — верещал кто-то, и я отчетливо различил измененный злостью и алкоголем голос Вагнера.

— Девочки, перерыв, — велел я. Выскочил из кровати и набросил плащ на голое тело. Отворил дверь, вышел в коридор. Увидел Фаддеуса, что склонился над одной из своих девок (лежала, скорчившись, под стеной) и охаживал ее кулаками.

— Обворовывать меня, курва? — драл горло. — Мало тебе заплатил?

Нагая девушка отчаянно стонала и закрывала руками лицо. Признаю, была ничего себе, с грудями побольше моей головы. Ну, милые мои, Фаддеус первым выбирал девок; бедный же Мордимер довольствовался тем, что осталось. Но что же, выходит, первый выбор не всегда удачен?

Подошел к ним, желая успокоить Вагнера тихим словом (поскольку Мордимер Маддердин очень смирный человек), однако вдруг в руке моего товарища блеснул нож.

Удержал его руку. Быстрее, чем смог осознать.

— Вагнер, — проговорил ласково, — это же просто девка. Можешь ее выпороть, но зачем убивать?

— Не тв'йо дело! — рявкнул, и я увидел, что глаза его безумны и полны гнева. Это меня очень разочаровало: хоть ты и пьян вусмерть, но инквизитору даже в алкогольном угаре следует владеть собой.

— Любезный Фаддеус, если убьешь эту девицу, до конца ночи останешься лишь с ее подружкой. А я тебе своих не отдам — ни одной. Даже не проси…

Глянул на меня — и внезапно гнев в его глазах погас. Засмеялся, потом хлопнул меня по спине.

— А ты пр'в, Морт'меш, — сказал, и девица, услыхав эти слова, зарыдала с облегчением. Он же глянул в ее сторону со злобной усмешкой. — Убб'ю утрр'м, — добавил, но я знал, что теперь шутит.

— Разве только что..? — поддел его.

— Разв' т'лько буд'т очень стар'цца смирить мой гнеффф, — закончил Вагнер.

— Ну точно, — сказал я. — Позволишь ли теперь мне возвратиться и закончить то, на чем ты меня прервал? А уж поверь, прервал в самый неподходящий момент.

Он покивал и поднял девицу за волосы. Та охнула, но сразу же обняла его за пояс. Они пошли по коридору к комнатам Фаддеуса; казались кораблем, лавирующим среди рифов. Девица, придерживая пьяного Вагнера, обернулась на миг в мою сторону, и я увидел, как губы ее беззвучно складываются в слово. В Академии Инквизиториума нас учили читать по губам, потому понял, что хотела сказать. И был доволен, поскольку люблю людей, которые умеют оценить оказанную им услугу. Даже если речь о таком незначительном создании, как девка из маленького городка.

Поймите правильно, милые мои, Мордимер Маддердин не был, не является и никогда не будет человеком, которого может огорчить смерть девки. Скажи мне Вагнер на следующий день:

«Знаешь, Мордимер, пришлось ту курву зарезать — обокрала меня» — вероятно, лишь пожурил бы его за вспыльчивость, но не за само решение. Однако в том-то и дело, что на сей раз в неловкой ситуации оказался я сам. К тому же не люблю бессмысленно причинять боль, как не люблю и беспричинных смертей. Ведь и Господь наш говорил: Как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то стократ сделали Мне.[5] Не верю, что спасение жизни глупой девки (а только глупая попыталась бы обокрасть инквизитора, пусть даже пьяного) — не верю, что это будет иметь значение на Божьем суде, где все грехи наши будут взвешены и сочтены. Но мне подумалось: хорошо ли для хваленых инквизиторов, что один из них оставит в память после себя труп зарезанной девки? Мы были героями Кобритца, а герои не убивают шлюх в пьяном угаре. И поверьте, лишь это да еще сохранение доброго имени Святого Официума волновало меня тогда.

Утреннее приключение напомнило о себе ближе к полудню, когда Фаддеус ввалился в мою комнату: я как раз, уже в одиночестве, отдыхал после пьянства и постельных утех.

— Не крала, — пробормотал.

— Чего?

— Упал под кровать, даже не пойму когда, — сказал. — Ну, кошель, значит. Наверное, когда раздевался или что… Утром нашел… Знаешь, Мордимер, если бы не ты — я б убил невиновную девушку!

— Мой дорогой, — сказал я, удивленный его терзаниями, — я тебя удержал лишь оттого, что полагал: две девицы займутся тобой куда лучше, чем одна. Протяни какая-нибудь курва лапу к моим денежкам, зарезал бы и глазом не моргнул. Да и поразмысли, дружище, — кого волнует жизнь девки? Ты выказал немалые рассудительность и милосердие, просто сохранив ей жизнь.

— Думаешь? — глянул на меня.

— Думаю, Фаддеус. Ведь молодому инквизитору необходим пример для подражания. И я рад, что сумел повстречать именно тебя…

Какой-то миг мне казалось, что переборщил. Вагнер, однако, заглотил комплимент, словно молодой пеликан рыбку.

— Ты мне льстишь, Мордимер, — сказал, но улыбка на его лице была искренней.

— Слишком уж я для этого прямодушен, — вздохнул я. — Иногда думаю, что надо бы научиться тому, о чем говорит поэт: Во взаимном вежестве подскажу коварно: просто должно говорить, как Господь сказал, но…

— Хайнц Риттер? — перебил он меня.

— Знаешь его стихи?

— А то, — ответил и закончил за меня: — Изовьюсь я мыслию, а простец трепещет: мотыльком, да на огонь — на слова, что блещут.

— Я ж глаза тотчас сомкну, будто задремавши: дурня корчить день-деньской — ничего нет слаще, — ответил на то и я.

И снова пару минут опасался, не переборщил ли с иронией. Но нет. Фаддеус Вагнер рассмеялся искренне.

— Однажды пил с Риттером. Свой парень, так скажу. Три дня не трезвели. Оставил меня, едва только мой кошель опустел. — Судя по тону, товарищ мой не держал зла на Риттера, что приязнь их угасла с исчезновением последнего дуката. А означало это, что драматург был и вправду веселым компаньоном.

* * *

Хайнрих Поммель внимательно выслушал рапорт, а потом приказал нам садиться за составление письменного отчета, коий должно отослать в канцелярию Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Видимо, дабы мышам было что жрать на епископских столах; я не думал, будто кто-то имел время и желание заниматься обычными рапортами местных отделений Инквизиториума. Наш же глава более всего радовался немалой сумме, которую мы получили от состоятельных и благодарных горожан. Высыпал монеты на стол и сразу же отсчитал четверть. Подвинул денежки в нашу сторону:

— На здоровье, парни.

Конечно, глава и не думал отчитываться перед нами, что сделает с оставшимися тремя четвертями награды, и мы были бы воистину удивлены, поступи он иначе. Но, как я уже и говорил ранее, на Поммеля обижаться было невозможно. В Инквизиториуме мы всегда имели добрую еду, вдоволь вина, вовремя полученные содержание и пропитание, а когда у кого-то из инквизиторов возникали финансовые затруднения, Поммель всегда выручал его беспроцентным кредитом.

Он был мудрым человеком — и знал, что лучше быть для подчиненных требовательным, но заботливым отцом, нежели изображать из себя скупердяя и вымогателя, чье поведение сперва вызывает презрение, а потом приводит к заговорам. И мы, в общем-то, не держали на него обид за то, что его любовница как раз достраивала прекрасный дом за городом, а сам Поммель через подставных лиц владел несколькими небольшими имениями.

Мы были молоды, учились у него и знали, что, если когда-нибудь примем под опеку одно из местных отделений Инквизиториума, будем поступать столь же рассудительно.

Вагнер сгреб в кошель свою часть гонорара и встал, но я не сдвинулся с места:

— Могу ли просить о минутке разговора?

— Конечно, Мордимер, — ответил Поммель.

Фаддеус, чуть помедлив, вышел из комнаты. Я был уверен, что снедает его любопытство — о чем намереваюсь говорить со старшим Инквизиториума?

— Чем могу тебе помочь? — Поммель, едва за Вагнером закрылась дверь, уставился на меня.

С Поммелем можно было не юлить, оттого я напрямик рассказал все, что услышал от купца Клингбайля.

— И сколько предложил?

— Двести задатка и полторы тысячи, если выгорит, — ответил я честно.

Старший Инквизиториума тихонько присвистнул:

— И чего хочешь от меня, Мордимер?

— Чтобы выдали мне охранную грамоту на допрос Захарии Клингбайля.

— С какой целью?

— Дознание по факту, что он мог стать жертвой колдовства. Ведь в этом призналась два года назад Ганя Шнифур, верно?

Ганя Шнифур была хитрой и злокозненной ведьмой. Мы сожгли ее в прошлом году после длительного расследования, которое, впрочем, принесло прекрасные плоды. Благодаря этому пламя костров на время разогнало хмурую тьму, окружавшую Равенсбург.

— А подтвердят ли это протоколы допросов?

— Подтвердят, — ответил я, поскольку сам составлял протокол (писаря затошнило во время пытки, и кое-кому пришлось его тогда заменить). Поэтому вписать еще одну фамилию навряд ли будет сложно.

— И отчего же мы взялись за это только через два года?

— Ошибка писаря.

— Хм-м?.. — Он приподнял брови.

— Клякса вместо фамилии. Небрежность, достойная осуждения. Но — просто человеческая ошибка. Однако, руководствуясь не слишком распространенным именем Захария, мы размотали клубочек.

— Ну коли так… — пожал плечами. — Когда хочешь отправиться?

— Завтра.

— Хорошо, Мордимер. Но — вот что, — глянул на меня обеспокоенно, — я слышал о Гриффо Фрагенштайне — и рассказывают о нем мало хорошего.

— Звучит как благородная фамилия.

— Потому что так и есть. Гриффо — бастард графа Фрагеншгайна. Странное дело: граф признал его и дал свою фамилию, но император дворянского титула за бастардом не утвердил. Поэтому Гриффо занимается торговлей и руководит городским советом в Регенвальде. Если он и вправду ненавидит Клингбайлей, будет очень недоволен, что кто-то лезет в его дела.

— Не осмелится… — сказал я.

— Ненависть превращает людей в идиотов, — вздохнул Поммель. — Если он умен — будет тебе помогать. По крайней мере, для виду. Если глуп — попытается запугать, уговорить или убить.

Я рассмеялся.

— Когда в городе гибнет инквизитор, черные плащи пускаются в пляс, — процитировал известную пословицу о нашей профессиональной солидарности.

— Ненависть превращает людей в идиотов, Мордимер, — повторил он. — Никогда не позволяй себе думать, что твои враги будут поступать так же логично, как ты сам. Разве бешеная крыса не нападет на вооруженного вилами человека?

— Буду осторожен. Спасибо, Хайнрих, — сказал я, поднимаясь с кресла.

Не было нужды даже обсуждать, какой процент перепадет Поммелю от моего гонорара. Я знал, что возьмет столько, сколько захочет. Но также я знал, что глава позаботится о том, дабы я не чувствовал себя обиженным.

— Завтра выпишу тебе документы, — встал, обогнул стол и подошел ко мне. Положил ладонь на плечо. — Знаю, кто расправился с оборотнями, знаю также, что Вагнер почти не трезвел те две недели и было от него мало проку.

— Но…

— Заткнись, Мордимер, — приказал ласково. — Также знаю о девушке…

В Академии Инквизиториума нас учили многому. Кроме прочего — искусству обманной беседы. Поммель наверняка догадывался, что за две недели мы воспользуемся услугами девочек, а девочки и любовь Вагнера к хмельному и приключениям — это всегда влекло за собой проблемы. Я дал бы руку на отсечение, что Поммель стрелял наугад, надеясь узнать истину по реакции вашего нижайшего слуги. А у меня даже мускул не дрогнул. Наш глава ждал некоторое время, потом усмехнулся.

— Далеко пойдешь, мальчик, — сказал ласково. — Ну, ступай.

Окликнул меня, когда я был у самых дверей:

— Ах, Мордимер, еще одно. Слова: как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то стократ сделали Мне — кажутся ли тебе достойными нашей вечерней медитации?

Я повернулся.

— Конечно, — кивнул, обещая себе, что впредь даже мысленно не стану произносить формулировку «дам руку на отсечение».

А чуть позже подумал: стрелял ли Поммель и в этот раз наугад или же от кого-то получил рапорт о наших похождениях? Но ести так — от кого?

* * *

Мящанам запрещено надевать алое, ибо это цвет благородного сословия. Но Гриффо Фрагенштайн осмеливался носить на плечах плащ, не просто сиявший чистейшим пурпуром, но и вышитый к тому же золотыми нитями, что складывались в форму Трех Башен — герба, принадлежавшего его отцу.

— Мое имя Мордимер Маддердин, и я лицензированный инквизитор из Равенсбурга, — представился я.

— Рад вас приветствовать, мастер, — сказал он вежливо и пригласил меня садиться. — Не желаете ли позавтракать вместе со мной?

— С большим удовольствием, — ответил я. Следил, как он раздает слугам приказания насчет еды. Высокий крепкий мужчина, на его широких плечах покоилась голова несколько странной, продолговатой формы, словно ее сдавили в тисках. Даже длинные буйные волосы, спадавшие на плечи, не могли скрыть сей изъян. И все же Гриффо Фрагенштайн не производил впечатления урода, над которым только и смеяться (позже я узнал, что за глаза горожане кличут его Господином Яйцеглавом — но лишь наверняка зная, что слова эти никто не услышит). На лице его читалась решительность, взгляд был быстр и проницателен. Даже когда усмехался, глаза оставались оценивающими, внимательными и невыразительными.

— С удовольствием помогу вам насколько это в моих силах, господин Маддердин, — сказал Фрагенштайн, ознакомившись с подписанными Поммелем полномочиями. — Но…

Поскольку он не продолжал, я позволил себе спросить:

— Да?

— Думаю, если Захарию Клингбайля настигла месть ведьмы, то он заслужил все, что с ним случилось!

— О нет, господин Фрагенштайн, — ответил я твердо. — Даже самый свирепый преступник не заслужил страданий, причиненных ведьмой. И не потому, что они столь ужасны, но потому, что страдания следует причинять лишь во имя закона и согласно требованиям его.

— На Клингбайля пал гнев Божий! — отрезал он.

— Вы полагаете, наш Господь мог использовать ведьму, дабы наказать этого человека?

— Я ничего не полагаю, мастер Маддердин, — пошел он на попятный, понимая, что ступил на зыбкую почву религиозных вопросов, и опасаясь, как бы сие не закончилось худо. — Я его попросту ненавижу и надеюсь, вы понимаете причины этой ненависти.

— Ненависть — шалая сука, господин Фрагенштайн. Не удержишь ее на цепи — и порвет тебя самого…

— Значит, не понимаете, — вздохнул он.

— Призвание инквизиторов — делиться с людьми любовью, а не ненавистью, — отвечал я. — Но если спрашиваете, понимаю ли я ваши чувства, то отвечу: понимаю их. Задам же лишь один вопрос, господин Фрагенштайн. Убеждены ли вы, что именно Захария Клингбайль убил вашу сестру?

— Захария Клингбайль убил Паулину. Это истинно, как и то, что Иисус Христос сошел с креста Своей муки, карая грешников, — торжественно сказал Гриффо, кладя ладонь на сердце.

Я удивился, поскольку в его словах не было ни капли лжи. Конечно, он мог верить в то, чего не было на самом деле. И конечно, я, неопытный инквизитор, мог ошибаться, оценивая слова хитрого купца, но в словах его не звучало ничего, кроме страстной веры в справедливость своих обвинений.

Мы сели за сытный завтрак и щедро окропили его вином. Еда была исключительно вкусной, а красные и белые вина, пусть и не самых знаменитых урожаев, весьма недурными, как на простецкий вкус Божьего слуги. К выпечке, пряникам и марципанам подали альгамбру — сладкую, густую, словно мед, пахнущую приправами. Я вздохнул. Хорошо же живут графские бастарды, подумал. Могли меня утешить лишь слова Господа нашего. Который обещал богачам, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Небесное.[6] А поэтому такой человек, как я, кого можно было назвать «убогим», верил: важнее всего то, что сердце мое находится — согласно определению — в милости «у Бога».

Во время завтрака говорили мы обо всем и ни о чем, а Гриффо между прочим рассказывал о проблемах кормления коней благородной крови и о том, как пожертвовал гнедую кобылку некой славной певичке, Рите Златовласой.

— Жаль только, что взамен она всего лишь посвятила мне одну из своих баллад — я рассчитывал на большее, — добавил, подмигивая мне.

— Она была красоткой?

— О, да, красоткой… — сказал мечтательно.

— И у кого из нас не дрогнет сердце при виде соблазнительной девицы? — поднял я бокал. — Их здоровье, господин Фрагенштайн!

— Для мира они — беда, но без той беды и жить не хотелось бы. — Он прикоснулся своим бокалом к моему — легонько, чтобы не повредить хрусталь.

Выпили, а я вздохнул и похлопал себя по брюху.

— Благодарю вас за занимательную беседу и прекрасное угощение, — сказал я. — С вашего позволения, однако, пришла пора допросить Клингбайля.

— Сытный завтрак, прекрасные напитки, а вы желаете идти в казематы? — удивился он. — Лучше скажите, как вы насчет визита к прекрасным дамам?

— Быть может, позже. — Я поднялся с кресла. — Хоть сами понимаете: совершаю сей выбор вопреки собственному сердцу, — усмехнулся. — Не выправите ли мне бумаги?

— Раз такова ваша воля, — ответил он. — Впрочем, я вас проведу: удостоверюсь, что примут вас как должно.

Я не имел ничего против общества Гриффо, поскольку знал — когда дойдет до допросов, просто выставлю его из камеры. Фрагенштайн мог быть большой шишкой в этом городе, но никто не будет присутствовать при допросе без позволения инквизитора.

* * *

Название «нижняя башня» подразумевало, что тюрьма находится в здании, разделенном, как и положено, на цокольный этаж, верхнюю и собственно нижнюю башни. Кто-нибудь мог бы вообразить высокую постройку, где в камерах, вознесенных в поднебесье, отчаявшиеся заключенные высматривают орлов, что унесут их из неволи. Ничего подобного, милые мои! Чтоб построить настоящую башню, необходимо участие опытных архитекторов да знающих каменщиков; нужны камень или кирпич и умело приготовленный раствор — чтобы остаться уверенным: постройка не распадется через несколько лет. Все это недешево. А зачем бы городскому совету давать такие деньги на тюрьму? Поэтому она стояла подле ратуши и выглядела как обычное одноэтажное здание. Заключение в «верхнюю башню» означало, что узники сидят в сухих камерах с оконцами, в которые виден мир божий и где можно нежиться на солнышке. Наказание же «нижней башней» означало, что будут гнить в подземельях, лишенные свежего воздуха и погруженные в вечную тьму.

Не думал, однако, что у регенвальдских казематов целых два этажа. Потом уже я узнал, что лет этак полтораста тому назад в этом месте стояла крепость. Во время войны город сожгли, а твердыню сровняли с землей. Но вот подземелья остались почти нетронутыми.

Прежде всего мы спустились в подвал, потом крутая длинная лестница привела нас в караулку. Караулка — это было сильно сказано: здесь в малой клетушке сидела пара пьяных стражников; увидев Фрагенштайна, они постарались скоренько спрятать под стол бутылку. И конечно, раздолбали ее вдребезги. Гриффо великодушно сделал вид, что ничего не заметил.

— Как там Клингбайль? — спросил он.

— Да влежку, ваш'м'лость! — заорал младший из стражников. — Да я й'му так д'л, что вы!

— Что? — Глаза у Гриффо превратились в щелочки. На месте стражника я бы задумался.

— Верещал он, ну… — Мужчина взмахнул руками. — Ну, я п'шел, значит, и ему, сука, грю, мордой, грю, в стену, не шеб'ршать, — рассмеялся довольно и пьяно. — Х'рошо сказал, а?

Фрагенштайн глянул на старшего стражника:

— Это кто такой?! Я его не знаю.

В голосе его услышал нотки, которые — будь я младшим стражником — заставили бы меня бежать без оглядки. Ясное дело, при условии, что у того младшего стражника в голове, налитой самогоном, осталась хоть капля мозгов.

— Я й'му с ноги, а потом — прутом в рыло, а потом снова с ноги…

— Господин советник, я отъезжал. — Старший стражник, видимо, знал, что им светит. — Первый день сегодня. Неделю меня не было, не знаю его, Богом клянусь… Новый он…

Гриффо был бледен от бешенства. Челюсти его ходили, словно у кота на охоте. Протянул руку.

Старший стражник верно истолковал жест и подал окованную железом дубину, что до поры стояла у стены.

— Как й'бн'л, грю, и нос — кр-рк, а потом, грю, вторым, в глаз, а тр'тим… — нес малый, выставив для счета пальцы.

Некогда мне довелось видеть, как епископ Хез-хезрона развлекается игрой в лапту.

Его Преосвященство удивил меня точными и сильными ударами битой по мячу. Но это было ничто по сравнению с ударом, который нанес Гриффо. Одним точным движением палки он сломал стражнику все три выставленных пальца. Потом ударил слева и попал точнехонько в колено. Лишь тогда молодой принялся истошно вопить.

— Пойдем, — приказал я старшему стражнику и потянул его за рукав.

Стражник послушно пошел за мной. Когда удалялись, мы не слышали ни тяжелого дыхания, ни свиста палки, ударяющей в тело, — лишь полный боли крик истязаемого человека. Интересно, когда именно Гриффо устанет и заметит, что нас нет рядом? И не менее интересно, что к тому времени останется от стражника. Хотя тяжело было не согласиться: получил лишь то, что сам заслужил.

* * *

В камеру Клингбайля вели двери, по ржавчине на замке которых было понятно: пользовались ими давно. Воду и еду узнику подавали сквозь малюсенькое окошечко в стене. Зарешетить его никто и не подумал, поскольку в ту дыру не смог бы проскользнуть и ребенок. Я заглянул и увидел человека: он лежал на каменной полке под противоположной стеной. Полка была шириной едва ли в локоть, потому узник, чтобы удержаться на ней, выцарапал щели в кладке, и было видно, что и теперь цепляется за те щели ногтями, хотя при этом спит. Почему же так отчаянно пытался удержаться на каменной полке? Потому что в камере не было пола. Вернее, он, конечно, был, но — скрыт под слоем коричневой жижи. Пахла она столь омерзительно, что уже через миг хотелось отшатнуться от окошка. Жижа состояла из никогда не убираемого дерьма и сочившейся по стенам воды. Благодаря тишине я отчетливо слышал мерный стук капель, долбивших камень.

Сын купца Клингбайля лежал, повернувшись лицом к стене, поэтому видны были лишь его спина с выпирающими лопатками и худые ягодицы, черные от грязи, въевшейся глубоко в кожу. Внезапно застонал и перевернулся. Резкое движение привело к тому, что он с плеском свалился в отвратительную жижу. Тотчас вскочил. Нечистоты были ему по колено, но я обратил внимание на кое-что другое. Лицо Захарии было не только деформированным и исчерканным сетью старых шрамов. Через левую щеку от уголка рта вверх бежала паскудная воспаленная рана, а нос выглядел сломанным. Скорее всего, это были следы побоев, которыми хвастался молодой стражник (и за которые, собственно, получал награду от Гриффо).

Молодой Клингбайль качнулся к двери, разбрызгивая вокруг себя вонючую жижу, а потом поскользнулся и упал. Исчез под поверхностью.

— Ишь, нырнул! — Мужчина рядом со мной рассмеялся искренним смехом полудурка.

— Вперед! — Я оторвался от окошка и дернул стражника: — Вытаскивай его!

— Да вы что, господин? — Он глянул на меня так, словно я предложил содомически позабавиться с собственным отцом.

Человек без сознания может не дышать столько времени, сколько хватает, чтобы раза три-четыре прочесть «Отче наш». А я не хотел, чтобы Захария умер. Был моей надеждой на полторы тысячи крон. И Мордимер Маддердин решил позаботиться о своей и так уже не слишком твердой инвестиции. Одним движением выкрутил стражнику руку — тот согнулся аж до самой земли. Заверещал, а в суставе что-то хрустнуло. Я же выхватил нож и приставил к его горлу.

— Начну читать «Отче наш». Если после третьего «аминь» узника здесь не будет, ты мертвец… — прошептал.

Отпустил — он оперся о стену.

— Но сапоги, штаны, господин… вонять будут…

— Отче наш, сущий на небесах… — начал я.

— Уже, уже! — подскочил к дверям и принялся искать на кольце нужный ключ.

Наконец железо заскрежетало в замке.

— Осторожней, не сломай! — сказал я.

Забормотал что-то невнятное, дергал некоторое время, потом вытащил ключ.

— Не тот! — застонал, глядя на меня с испугом. Его грубо вырезанное, тупое лицо было полно отчаянием.

— Первый «аминь» прошел, — пробормотал я. — И серебряная крона, если удастся, — добавил, поскольку старый добрый принцип гласил: «Позволь людям выбирать между кнутом и пряником». Некоторые, правда, полагали, что довольно и кнута — да пощедрей, — но я решил, что стражник достаточно напуган.

Следующий ключ заскрежетал в замке, а потом, преодолевая сопротивление, провернулся. Раз и другой. Дверь, отворенная сильной рукой, душераздирающе заскрипела. Мужчина влетел в камеру, разбрызгивая вонючую жижу (я предусмотрительно отступил на шаг), поскользнулся, пошатнулся и булькнул с головой. Вскочил быстрее, чем упал, после чего длинно и забористо выругался, фыркая и отплевываясь. Нащупал лежавшее на полу тело, вытащил его. Перехватил покрепче и забросил себе на плечо. Дошаркал до двери и опустил его к моим ногам. В последнюю секунду я шевельнул ногой, чтобы череп молодого Клингбайля не стукнулся о камень, а лишь почил на моем сапоге.

— Удалось, господин. — Стражник обильно сплюнул чем-то густым и коричневым, а потом громогласно высморкался на пол.

Сперва хотел приказать ему отмыть узника, но потом решил, что сам сумею сделать это намного лучше. Присел над телом и приложил пальцы к шее Захарии. Пульс был. Слабый — очень слабый, — но все же был. Я подвигал его руками, нажал на грудную клетку, а когда его стошнило и я услышал спазматическое дыхание, решил, что все более-менее в порядке. Понятное дело, если говорить об утоплении. С остальным было очень плохо. Прежде всего меня беспокоила грязная, огромная рана на лице. Узник только что искупался в нечистотах, отвратительно смердел, и я не мог сразу понять, не начала ли гнить плоть. Если так — дни Захарии сочтены. А значит, я никогда не получу обещанные мне полторы тысячи крон. Кроме того, сына купца почти уморили голодом. Несмотря на то что он был намного выше меня (а уж поверьте, ваш покорный слуга не карлик), я мог бы поднять его одной рукой.

— Берись, — указал я на тело, лежавшее на камнях.

Тогда появился Гриффо. На бледном лице играл румянец, лоб вспотел.

— Что с ним? — обронил.

— Если умрет — умрет, а если выживет — будет жить, — припомнил я шуточку, что слыхал когда-то от жаков медицинской школы. Хотя, Бог свидетель, было мне не до смеха, поскольку мои полторы тысячи как раз лежали и подыхали.

— Приглашу медика из Равенсбурга, — пообещал снова побледневший Фрагенштайн. — Тотчас велю за ним послать.

— А что там, ваша милость, с молодым? — негромко и опасливо спросил стражник.

— Упал с лестницы, — холодно сообщил Гриффо. — И так неудачно, что размозжил себе череп.

Мужчина громко сглотнул, а я подумал, что быть подчиненным Фрагенштайна и вправду тяжелый хлеб. Не то чтобы мне нравилась беспричинная жестокость стражника, но суровость наказания от Гриффо, скажу так, застала меня врасплох. И по одному этому было видно, насколько сильно его положение в городе: мог позволить себе безнаказанно забить до смерти человека. Причем не первого попавшегося нищеброда — городского стражника.

* * *

В тюрьме не было лазарета. Подумал еще, что мы, инквизиторы, лучше заботимся об узниках. Впрочем, у нас чаще требуется привести их в порядок для дальнейших допросов. Смерть обвиняемого под пытками или из-за плохого содержания суть признак некомпетентности. Ибо, во-первых, исчезает доступ к информации, которую мог бы нам дать допрашиваемый, а во-вторых, задача инквизиторов не замучить, но даровать шанс на избавление и очищение мыслей от грязи ереси. И поверьте, я сам видел многих обвиняемых, которые со слезами на глазах благодарили инквизиторов за то, что позволили им сохранить надежду на жизнь вечную при небесном престоле Господа. А цена в виде ужасной боли от пытки и огненной купели костра казалась им более чем справедливой.

В случае Клингбайля, однако, речь шла не о пытках. Этот человек был изможден, ослаблен, болен и иссушаем горячкой. Потому для него нашли комнату с кроватью, а я приказал стражникам принести ведро теплой воды, бандажи да вызвать медика (ибо не желал терять время, ожидая призванного Гриффо врача, который попал бы сюда не раньше чем через пару дней). Пока медик добирался, я омыл лицо Захарии. И то, что увидел под коркой грязи, очень мне не понравилось.

Медик, как всякий медик, был самонадеянным и уверенным в собственной непогрешимости. Кроме того, судя по источаемым винным парам, стражники вытащили его из какой-то корчмы.

— Этому человеку уже ничто не поможет, — заявил авторитетным тоном, едва взглянув на лицо Клингбайля.

— Не думаю.

— А кто же вы такой, чтобы не думать? — спросил, иронически подчеркивая мои слова.

— Всего лишь простой инквизитор. Но я обучен начаткам анатомии, хотя знание мое конечно же несравнимо с вашим светлым умом, доктор.

Медик побледнел. И еще мне показалось, что моментально протрезвел.

— Прошу прощения, мастер, — проговорил уже не просто вежливо, но почти униженно. — Однако взгляните сами на эту чудовищную воспаленную рану. Взгляните на эту гниль. Понюхайте!

Не было нужды приближаться к Захарии, чтобы почувствовать тошнотворную вонь гниющего тела. Может ли быть что-то страшнее, нежели разлагаться живьем в смраде гноя, сочащемся из ран?

— Я могу вырезать больную ткань, но, Бог свидетель, поврежу при том нервы! По-другому не удастся! А если и получится, то будет это Божьим чудом, а не лекарским искусством! А вообще-то, даже это не поможет…

— Не поминайте всуе имя Господа нашего, — посоветовал я, и медик побледнел еще сильнее.

Конечно, он был прав. Левая щека Клингбайля представляла одну воспаленную, нагноившуюся, смердящую рану. Оперировать его было можно. Но неосторожное движение ланцета могло привести к параличу лица. Да и никогда ведь не ясно, вся ли пораженная ткань удалена, а если она осталась, то пациент все равно умрет. А этот пациент стоил полторы тысячи крон!

— Я слышал, — начал я, — об одном методе, к которому прибегают в случаях, когда человеческая рука уже ничем не может помочь…

— Думаете об истовой молитве? — подсказал он быстро. Я окинул его тяжелым взглядом.

— Думаю о личинках мясоедных мух, — пояснил. — Положить их в рану — и выжрут только больную ткань, оставив здоровое тело в неприкосновенности. Сей метод еще в древности использовали медики римских легионов.

— Римляне были врагами Господа нашего!

— И как это касается дела? — пожал я плечами. — У врагов тоже можно учиться. Разве мы не пользуемся банями? А ведь те придуманы именно римлянами.

— Я не слыхал о подобном отвратительном методе, — нахмурился медик.

Я имел смелость предположить, что говорит он о личинках мясоедных мух, не о банях, хотя одежда его, а также чистота рук и волос указывали, что не слишком часто он пользовался благами стирки и купели.

— Значит, не только услышите, но и опробуете, — сказал я ему. — Итак, к делу! И живо, этот человек не может ждать!

Он одурело взглянул на меня, что-то пробормотал и выскочил из комнаты. Я же посмотрел на Захарию, который лежал в постели, казалось, совершенно безжизненно.

Подошел, стараясь не дышать носом. У меня тонкое обоняние, и ежедневные труды вместе с инквизиторскими повинностями ничуть его не притупили. Можно было подумать, что мой нос уже привык к смраду нечистот, вони немытых тел, фетору гниющих ран, зловонию крови и блевотины. Ничего подобного: не привык.

Я приложил ладонь к груди Клингбайля и услышал, как бьется его сердце. Слабо-слабо, но бьется.

К счастью моего нанимателя, тот не видел сейчас сына. Мало того что у Захарии почти сгнила одна щека, а вторая была покрыта ужасающими шрамами, так и все тело его исхудало настолько, что ребра, казалось, вот-вот проткнут пергаментную, влажную и сморщенную кожу.

— Курносая, — сказал я. — Выглядишь, словно курносая, сынок.

И тогда, хотите — верьте, хотите — нет, веки человека, который казался трупом, приподнялись. Или уж, по крайней мере, открылся правый глаз, не заплывший.

— Курнос, — пробормотал несчастный едва слышно. — Тогда уж — Курнос.

И сразу после этого глаза снова закрылись.

— Вот и поговорили, Курнос, — пробормотал я, удивляясь, что в том состоянии, в котором был, он сумел очнуться, пусть даже на столь короткое время.

* * *

Купец принял меня у себя в доме, но пошел я туда лишь в сумерках, чтобы не обращать лишний раз на себя внимание. Не заметил, чтобы за мной следили, хотя, конечно, нельзя было исключать, что кто-то из слуг Гриффо присматривал за входящими и выходящими из дома Клингбайля. Но я и не думал скрываться, поскольку разговор с отцом жертвы колдовства — обычное дело во время расследования.

— Откровенно говоря, господин Клингбайль, я не понимаю. Более того, готов признаться: не понимаю ничего.

— О чем вы?

— Гриффо ненавидит вашего сына. Но не протестовал против заключения и не стал требовать казни…

— Уж и не знаю, что хуже, — перебил меня купец.

— Хорошо. Допустим, горячая ненависть сменилась в его сердце холодной жаждой мести, каждый миг которой можно будет смаковать. Желает видеть врага не на веревке, а гниющим в подземелье. Страдающим не пару мгновений, но годы и годы. Но как тогда объяснить, что Гриффо забил до смерти стражника, который ранил вашего сына? Что за свои деньги пригласил известного медика из Равенсбурга?

— Хотел понравиться вам, — пробормотал Клингбайль.

— Нет, — покачал я головой. — Когда узнал, что сын ваш избит, он действительно пришел в бешенство. Причем «пришел в бешенство» — это слабо сказано. Он избил стражника. Хладнокровно, палицей, словно пса…

— Если хотите вызвать у меня сочувствие — зря, — пробормотал снова.

— Не собираюсь вызывать у вас сочувствие, — пожал я плечами. — Но обратимся к фактам.

— Говорите.

— Я узнал кое-что еще. Захарии давали больше еды, чем остальным узникам. Это кроме того, что ежемесячно к нему приходил медик. Смею предположить, что кто-то хотел, дабы ваш сын страдал, но в то же время кто-то не желал, дабы он умер. И мне кажется, это один и тот же «кто-то».

— Цель? — коротко спросил он меня.

— Именно. Вот в чем вопрос! Что-то мне подсказывает: здесь нечто большее, нежели просто желание наблюдать за страданиями и унижением врага. Ведь приходится учитывать, что вы сможете добиться помилования для сына. Вы писали в императорскую канцелярию, а ведь известно, что Светлейший Государь столь великодушен…

Светлейший Государь совершенно не имел ничего общего с помилованиями, поскольку все зависело от его министров и секретарей, подкладывавших документы к подписи. Впрочем, все были немало наслышаны и о нарочитых проявлениях императорского милосердия. Несколько лет назад он даже приказал выпустить всех узников, осужденных за малые провинности. Тот акт милосердия, правда, не отразился бы на Захарии, но свидетельствовал об одном: Гриффо Фрагенштайн не мог быть уверен, что однажды в Регенвальд не придет письмо с императорской печатью, приказывающее освободить узника. И сопротивляться императорской воле тогда будет невозможно. Разве что дерзкий бунтовщик захочет поменяться с Захарией местами и оказаться в нижней башне.

— Люди глупы, господин Маддердин. Не судите о всех по себе. Не думайте, что они руководствуются рассудком и просчитывают все наперед…

Эти слова слишком напоминали предостережение, которое озвучил перед моим отъездом Хайнрих Поммель. И наверняка имели смысл. Но я уже встречался с Гриффо Фрагенштайном. Он был богатым купцом, известным своими удачными и прибыльными операциями. Такие люди не зарабатывают состояние, если не просчитывают все наперед и не анализируют того, что происходит в настоящее время. Об этом я и сказал Клингбайлю.

— Трудно с вами не согласиться, господин Маддердин. Но я так и не понимаю, к чему вы ведете.

— Захария нужен Гриффо живым. Измученным, страдающим, пусть даже слегка не в себе, но несмотря ни на что — живым. Для чего?

— Вот вы мне и скажите, — буркнул нетерпеливо. — Я ведь именно за это плачу.

Я покивал.

— И познаете истину, и истина сделает вас свободными,[7] — ответил словами Писания, подразумевая, что когда узнаю истину, то сын Клингбайля сможет утешаться свободой.

Купец понял меня. Сказал:

— Пусть вам Бог поможет.

— Господин Клингбайль, я пока что занимался вашим сыном. К счастью, нынче он в безопасности и не грозит ему ничего, кроме болезни, с которой, надеюсь, он справится. Теперь же пришло время заняться кое-кем другим. Что знаете о сестре Гриффо?

— О Паулине? Здесь все всё знают, господин Маддердин. И наверняка все рассказали бы вам то же самое. Упрямая, словно ослица, пустая, словно бочка для солений. Презирала тех, кто не был ей полезен. Никого не уважала, а ноги раздвигала перед каждым, кто приходился ей по вкусу.

— Ну, всё это я знаю, — усмехнулся. — Как долго ваш сын с ней встречался. Любил ее?

— Любил, — ответил купец после долгого раздумья. — Знал обо всем, но любил.

— Захотел остаться с нею, даже, возможно, жениться, она не согласилась, и тогда ее зарезал. Что скажете?

— Вы должны защищать моего сына или обвинять? — взглянул на меня хмуро.

— Я должен установить правду, — смиренно напомнил я ему. — Кроме того, он сам во всем признался. Так?

— Признался! — фыркнул Клингбайль. — Хороший палач заставит допрашиваемого признать, что тот — зеленый осел в розовую крапинку!

— Хорошо сказано! — рассмеялся я шутке и подумал, что обязательно ее запомню. Но тотчас сделался серьезным. — Вашего сына не пытали. Более того… Он рассказал обо всем и признался по собственной воле.

— Нет, — сказал купец жестко и решительно. — Никогда в это не поверю.

— Подожду, пока он придет в себя, — и расспрошу его. Только не знаю, изменит ли это хоть что-то. Были у нее друзья? — вернулся я к Паулине. — Может, поверенная в сердечных делах?

— Она не любила людей, господин Маддердин, — покачал головой. — Не слышал ни о ком таком вот. Только Гриффо был с ней действительно близок. И люди болтали об этих двоих разное…

— Ах-х, вот так дела, — бормотнул я про себя. Кровосмешение было грехом и преступлением, может, и не повсеместным, однако то и дело из разных краев доходили слухи о родственниках, что жили как мужья и жены, об отцах, что соблазняли дочерей. Не говоря уже о грешных отношениях, что связывали двоюродных братьев и сестер или о забавах отчимов с падчерицами, мачех — с пасынками. Порой такие связи карались смертью, порой хватало порки и публичного покаяния. Но Гриффо и Паулину, рожденных от одного отца, могли публично судить и повесить, если бы их грешные отношения оказались раскрыты. В том случае, конечно, если кровосмешение действительно имело место, а не было всего лишь выдумкой завистников и очернителей.

— Был у них один отец, верно?

Он покивал.

— А мать? Где ее мать?

— Курва курву родила, — скривился. — Граф путешествовал с миссией от Светлейшего Государя к персидскому шаху. Год его не было, и привез младенца. Мать умерла родами.

— Персиянка?

— Дьявол ее знает! Может, и так, — добавил он, подумав. — Паулина была смуглой, черноволосой, с огромными темными глазами. Нравилась, потому что таких женщин у нас мало…

— Значит, думаете, Гриффо убил сестру из мести — за то, что изменяла ему с вашим сыном?

Понуро кивнул.

— Нет, господин Клингбайль, — пришлось мне развеять его подозрения. — Фрагенштайн в тот день был на приеме, организованном купеческой гильдией из Миштадта. Есть несколько десятков свидетелей. А учитывая, что он держал там речь, трудно предположить, будто просто плохо его запомнили…

— Нанял убийцу.

— Поверяя кому-то тайну, поверяешь ему собственную жизнь, — ответил я пословицей. — Не думаю, чтобы он был настолько безрассуден.

— Ступайте уж. — Раздраженный Клингбайль взмахнул рукою. — Я ошибался, когда полагал, что вы ведете дела честно.

— Следите, чтобы не сказать того, о чем после пожалеете. — Я поглядел на него — и он смешался.

— Простите, — вздохнул он через минуту и подпер голову кулаками. — Сам не знаю, что делать.

— Так я вам расскажу. Поставьте при сыне доверенного человека. Пусть дежурит у его кровати день и ночь. И пусть это будет тот, кто не побоится применить оружие.

— Полагаете, что…

— Ничего не полагаю. Но знаю, что Бог помогает тем, кто в силах сам себе помочь.

* * *

Следующие три дня прошли в безделье. Я посещал Захарию, дабы следить за результатами лечения, и познакомился с медиком из Равенсбурга, худым быстрым стариком, который похвалил предложенный мною метод.

— Отшень корошо, отшень корошо, — похлопал он меня по плечу. — Такой молотой, а в голофе уше кое-што есть.

Вообще-то я не люблю прикосновений чужих людей, но на этот раз лишь усмехнулся, поскольку в столь фамильярном жесте фамильярности-то на самом деле и не было — только признание старшего, более опытного человека, который увидел во мне не инквизитора, а едва ли не коллегу по ремеслу.

— Полагаете, выживет?

— А-а… это уше софсем тругое тело, — ответил медик, — поскольку, как говорит нам опыт, таше примененные фофремя просетуры не фсегта спасают пациента. А сдесь все сашло слишком талеко…

Я взглянул, как толстые личинки копошатся в ране, и отвернулся:

— Красивым он уж точно больше никогда не будет.

— Мое сатание утершать в нем шиснь, а не тумать о его красоте, — махнул он рукой. — Но што прафта — то прафта.

Также Захарию опекали — по очереди — двое людей Клингбайля (казались дельными ребятами, которые повидали всякое), а еще девка-служанка, которая знала толк в уходе за больными; я видел, как умело она кормит неочнувшегося Захарию жирным супчиком и с какой сноровкой меняет нечеловечески воняющие повязки.

Наконец на четвертый день сын купца пришел в сознание настолько, что я решил задать ему несколько вопросов и приказал всем покинуть комнату.

— Помогаю твоему отцу, Захария, — сказал. — Зовут меня Мордимер Маддердин, и я — инквизитор из Равенсбурга.

— Значит, вы все же знаете? — прошептал Захария.

— Знаю, — ответил я, понятия не имея, о чем это он. — Но ты должен всё рассказать мне сам.

Я видел, что он хотел покачать головой, но сил не хватило. Только прикрыл глаза.

— Убьет… отца, если расскажу…

Я услышал лишь две фразы из его уст, а уже знал, что дело может оказаться действительно серьезным. Ведь, во-первых, Захария дал знать, что присутствие инквизитора не кажется ему странным; во-вторых, ясно указал, что до сей поры не говорил правду, поскольку угрожали смертью его отцу. Главным образом заинтересовала меня первая проблема. Почему молодой Клингбайль посчитал участие инквизитора в следствии нормальным?

— Никто не причинит ему зла, — пообещал я, четко проговаривая слова. — А Паулина, — добавил, — не была той, кем казалась, верно? — Стрелял наугад, но, видимо, попал, поскольку глаза его сузились.

Захария тяжело засопел, потом застонал — как видно, заболела рана.

— Я должен был ее убить. — Он смотрел мертво куда-то в закопченный потолок.

— И тебя нельзя за это винить, если учесть… — Я ждал, что он скажет.

— Верно. А Гриффо все знал… — Его голос сделался таким слабым, что мне пришлось склониться над кроватью и едва ли не прижаться ухом к его губам.

— Знал ее тайну?

— Угрожал… убить отца…

— Убить, если расскажешь обо всем, что узнал? Верно?

Захария только прикрыл глаза, безмолвно со мной соглашаясь. Я был уже так близок. Очень близок — и не мог выпустить из пальцев кончик этой нити, благодаря которой надеялся пройти лабиринт.

— Ты всего лишь уничтожил зло, Захария, — сказал. — Потому что видел именно зло, верно?

Снова прикрыл глаза.

Этот разговор тянулся до тех пор, пока я не узнал все, что случилось в тот вечер. И признаюсь честно, не надеялся, что простое на первый взгляд следствие заведет меня так далеко. Пытался вообразить, что чувствовал молодой Клингбайль, обнимая, целуя и прижимая ту девку. Что чувствовал, занимаясь с ней любовью, слушая ее стоны, ощущая в руках ее нагое тело и ноги, обхватывавшие его бедра? О чем думал, видя, как глаза любимой становятся ядовито-желтыми и превращаются в щелочки? Когда почувствовал на щеках укусы острых, словно бритва, клыков? Не поддался страху, не позволил себя разорвать. Потянулся за кинжалом. Рубил, резал, колол. Долго, пока не замерла в его объятиях. А мертвой снова стала всего лишь красивой девушкой с ангельским личиком. Наверняка решил, что сошел с ума или был околдован. Решил бы — когда бы не тот факт, что Гриффо поговорил с ним наедине и пригрозил: если Захария кому-нибудь расскажет о тайне Паулины, никогда больше не увидит своего отца живым. И молодой Клингбайль признался во всем и молчал. Я мог только искренне удивляться силе его духа, что позволила вынести все страдания.

Оставил его вымотанным разговором, и знал, что я должен найти ответы на несколько вопросов. И главнейший из них звучал так: отчего Фрагенштайн не приказал казнить убийцу своей сестры? Отчего так истово старался сохранить ему жизнь?

* * *

Я и не думал рассказывать старому Клингбайлю то, что услышал. Когда придет время, узнает обо всем. Раскрыл лишь, что Фрагенштайну будет вынесено официальное обвинение от лица Святого Официума.

— Мне нужны люди, — сказал я. — Могу послать за моими товарищами в Равенсбург, однако предпочел бы решить все быстро. Еще сегодня.

— Но вы ведь инквизитор.

— Верно. И если сумеете рассказать, как мне пробраться в дом Гриффо и победить его стражу, несомненно, воспользуюсь вашим советом. Мне потребуются несколько человек с молотами и ломами. Я видел двери усадьбы Фрагенштайнов и не хотел бы провести под ними всю ночь, взывая, дабы мне отворили. А Гриффо способен на все. Убежит не колеблясь, но так же без колебаний убьет меня, если только дам ему такой шанс. А я — ради ваших двух тысяч крон — намереваюсь жить, но вовсе не умереть за них.

Клингбайль покивал:

— Я заметил, что вы подняли цену. Но я человек честный и люблю своего сына. Потому дам столько, сколько вы просите. Хотя… — чуть повысил голос, — мог бы уже и ничего не давать, верно?

Я задумался над его словами. После всего, что стало мне известно, я был связан долгом инквизитора: не мог выехать из города, не допросив брата Паулины и не завершив расследования.

— Могли бы, — кивнул я.

— Получите свои деньги, — пообещал он. — А те дополнительные пятьсот крон — моя награда за голову Гриффо.

— Не получите ее.

— Я — нет. Но мне будет достаточно самой мысли, что вы занимаетесь им с характерной для Святого Официума старательностью, — усмехнулся мечтательно. — Ах, я дам вам даже кое-что более ценное, нежели деньги, господин Маддердин. Дам вам письма к моим партнерам по делам, чтобы с этого момента они знали — вы друг друзей.

— Это весьма щедрая награда, — сказал я. — Должен признаться, что с вами приятно иметь дело, господин Клингбайль.

— Но помните об одном, господин Маддердин. Не меняйте правил во время игры. Вы еще молоды, и я прощу вам запальчивость при торговле. Но уж поверьте: наиважнейшее сокровище, которое только может быть на свете, — это доверие. Как только станет известно, что злоупотребляете им, — утратите все.

Я поразмыслил над его словами.

— Надеюсь, вы не зря потратите средства, — сказал я. — В конце концов, полторы тысячи — огромная сумма.

— Пятьсот добавлю как премию, — ответил он. — От чистого сердца.

В следующие два часа купец, как я и просил, отыскал для меня шестерых здоровяков, вооруженных молотами, секирами и ломами. Согласно закону и обычаю я привел их к присяге как временных функционеров Святого Официума. Не сомневался — будет им что рассказывать до глубокой старости. Но решил, что неплохо бы подпустить в их будущие рассказы нотку драматизма. Я сказал:

— С этого момента, как временные функционеры Святого Официума, вы подпадаете под юрисдикцию Инквизиториума.

Не поняли меня. В моей речи было слишком много слов настолько длинных, что, пока их произнесешь, можно выпить кружку пива. Потому решил объяснить им все с помощью понятных слов.

— Если не выполните приказы, будете убиты. Кому повезет — сразу. Кому не повезет — после допросов.

Ухмылки их погасли, как срубленные саблей фитильки свечей. Именно на такую реакцию я и рассчитывал — и был доволен, что не ошибся.

— Вперед, господа, — приказал я им.

* * *

Выступая против Гриффо Фрагенштайна, я действовал согласно закону. Но понимал: истовые блюстители порядка при желании сочли бы мои поступки не лишенными ошибок. Например, сперва я должен был сопоставить показания Гриффо с показаниями Захарии. Действительно ли больной узник говорил правду? Может, лишь свято верил в собственные слова, которые родились из бреда, вызванного горячкой и болезнью? Но даже если я поверил сыну Клингбайля, все равно сперва должен был отправиться к бургомистру и начать официальное дознание. Отчего я так не сделал? Ну, во-первых, я верил в правдивость показаний Захарии. И вовсе не оттого, что был человеком наивным, легковерным и добродушным (хотя мы, инквизиторы, и суть бальзам на ранах мира). Верил его словам, ибо истинный слуга Божий обязан доверять интуиции, полагая, что она — истинный дар Господа. Во-вторых, знал, что ангажированность бургомистра и неторопливость административных процедур приведут лишь к тому, что Гриффо получит время на противодействие. Я не нарушил закон, а лишь немножко прогнул его под себя. Но вот если бы Фрагенштайн оказался честным обывателем, а признания Захарии — бредом сумасшедшего, то… Боже, смилостивься над бедным Мордимером.

Владения Фрагенштайна охраняла калитка в каменной стене, хватило всего нескольких ударов тяжелыми молотами, чтобы расчистить нам дорогу. Но я знал, что с входными дверьми будет куда сложней. Когда гостил здесь впервые, заметил, насколько они солидны — сделанные из толстенных балок, укрепленных железом. Да и окна на втором этаже — очень высоком втором этаже — закрывали на ночь, притворяя крепкие ставни. Здесь следовало применить сообразительность, а не слепую силу. Потому я взял колотушку и постучал. Раз, второй, третий. Наконец изнутри раздались шаги.

— Чего? — Голос был сонный и крайне недовольный.

— Именем Святого Официума, открывай! — закричал я.

Воцарилась тишина. Я не думал, будто тот, за дверью, решил, что это чьи-то глупые шутки. Попытка выдать себя за функционера Инквизиториума карается кастрацией, сдиранием кожи и сожжением на медленном огне. В связи с означенным выше фактом такие отважные шутники встречаются крайне редко.

— Спрошу у моего господина. — На этот раз голос уже не был ни заспанным, ни недовольным.

— Если не отворишь двери, будешь обвинен в соучастии в заговоре, — сказал я громко. — Будешь подвергнут пытке и сожжен!

Дал ему минутку, чтобы осознал значение моих слов.

— Считаю до трех, после чего прикажу выбить двери, — предупредил его. — У тебя есть семья, парень? — спросил ласковым тоном и скомандовал. — Раз!

Услышал скрип отворяемых засовов. Усмехнулся: — Два!

Двери заскрипели.

— Три!

Напротив стоял седобородый и седовласый мужчина — стоял и с нескрываемым испугом всматривался в меня. Я переступил порог.

— Бог с тобой, добрый человек, — похлопал его по плечу. — Проведи-ка меня к господину Гриффо.

— Но господин теперь спит… — простонал он.

— Разбудим его, — пообещал я ласково и слегка подтолкнул. — Веди, — приказал.

Фрагенштайн должен был нас услышать. Может, стук в дверь, а может, еще раньше, когда выбивали калитку. Так или иначе, он собрал вокруг себя некоторое число слуг (я слышал громкие голоса) и забаррикадировался с ними в комнатах второго этажа. Я знал, что могут там обороняться довольно долго, был также уверен, что Гриффо сумел уже выслать кого-то за помощью. Может, к бургомистру, а может, к отцу. Городская власть не смогла бы сделать ничего, а вот если бы граф прислал отряд солдат… Теоретически они должны были тотчас перейти под руку Официума, но практически их прибытие означало бы серьезные проблемы. А я не хотел проблем в этой и так уже не самой простой ситуации. Утешало одно: Фрагенштайн, сопротивляясь, подтвердил свою вину. Поскольку человек, у которого совесть чиста, принимает инквизиторов с сердечной улыбкой на устах. А не убегает тайным ходом, прячась за вооруженными слугами.

— Гриффо Фрагенштайн, — заорал я. — Именем Святого Официума, требую отворить дверь!

И я сделал это вовсе не для того, чтобы переубедить хозяина. Он ведь знал, с кем имеет дело. А вот своим людям мог рассказать, что на него напали грабители или банда, нанятая кем-то из конкурентов. Даже мирных людей можно склонить к сопротивлению неизвестным нападающим. И намного сложнее склонить их к сопротивлению инквизиторам. Из-за дверей послышался ропот нервных голосов.

— За выдачу Гриффо Фрагенштайна назначена внушительная награда, — сказал я громко.

И не обманывал их. Тот, кто выдаст своего господина, будет благословлен во время святой мессы, и мы станем искренне молиться за его прощение. Разве есть награда большая?

Гомон голосов из-за дверей перешел в шум драки.

— Таран сюда! — Я громко отдавал приказы. — Живьем никого не брать! Лучников — под окна!

Теперь укрытие Гриффо напоминало гнездо рассерженных шершней.

— Открыва-а-аем! — донесся до меня отчаянный крик. Я надеялся именно на такое решение, и интересно мне было одно — где сам Фрагенштайн?

Отодвинули запор, и я шагнул внутрь. В комнате было шестеро мужчин. Здесь могли бы обороняться едва ли не вечность, разве что взяли бы их огнем или голодом. Они же покорились самому звуку слов «Святой Официум». Сейчас все стояли на коленях под стеной.

— Господа, поднимитесь, — попросил я ласково. — Ведь никто не обвиняет вас в грехах вашего принципала. Скажите мне только одно: куда он делся?

Ответом было молчание.

— Ну что же, — сказал я. — Хотел быть вежливым. Но раз так…

Дал знак моим людям, те схватили одного из слуг Фрагенштайна. Бросили его на пол, выкрутили руки назад.

— Заткните ему рот, — приказал я. Потом взял его правую ладонь в свою руку.

— Сорока-воровка

Кашу варила,

Деток кормила:

Этому дала в горшочке,

Этому в котелочке,

Этому в мисочке.

Этому на ложечке, — проговорил я.

На слове «горшочек» сломал ему мизинец, на «котелочке» — палец безымянный, на «мисочке» — средний, а на «ложечке» — указательный.

Признаюсь, что идея совместить пытку с детским стишком пришла мне в голову неожиданно. Когда-то слышал о человеке, которого называли Веселым Палачом из Тианнона: тот допрашивал людей и при этом радостно напевал песенки. И говорят, что не строгость пыток, а именно эти песенки сильнее всего пугали жертв.

Я попытался применить сходный способ, поскольку ответ на вопрос, куда делся хозяин, был мне необходим быстро. Очень быстро. Ибо кто знает, не выстроил ли Гриффо секретный подземный ход, что вел в сад, а то и за границы имения? И кто знает, не убегал ли он прямо сейчас этим ходом? А тогда ищи ветра в поле.

— Ну, ладно, теперь вторую руку, — приказал я. — Впрочем, погодите-ка, — прибавил в нарочитой задумчивости. — Он, кажется… кажется, хочет что-то сказать. Отпусти-ка.

Человек, которого я пытал, спазматически хватал воздух. Слезы лились из глаз едва ли не ручьем.

— Эй, мальчики не плачут, — похлопал я его по щеке. — Говори!

— Пропа-а-ал за-а-а стено-о-ой! — прорыдал он. — Богом клянусь…

— Никто не пропадает за стеной, — оборвал я его. — Вторую руку!

— Молю! Не-е-ет!

Я должен был оборвать эти вопли — и он рухнул к моим ногам кучей тряпья.

— Следующего! И на этот раз начнем с выковыривания глаз.

Следующий оказался человеком рассудительным и был очень привязан как к левому, так и к правому глазу.

— Здесь… тайная… дверь… — простонал он, прежде чем кто-нибудь успел до него дотронуться. — Нужно только нажать!

И верно, в месте, на которое он указал, был сооружен тайный ход. Я заглянул туда. Вниз вели деревянные ступеньки. Приказал связать пленных, взял канделябр и двинулся вниз.

Как я и предполагал, тайный коридор вел в сад, а выход находился под шатром веток раскидистой ивы. Но в этом я убедился несколько позже, поскольку Гриффо пока что и не думал убегать. Метался по библиотеке и поспешно складывал тома в большой сверток. Если бы не эта жадность, достойная сожаления, или же — тут как кто захочет — не чрезмерно большая любовь к книгам, то наверняка успел бы дать деру.

Увидев, как я вбегаю в комнату, Гриффо метнул кинжал. Очень умело, быстро и со знанием дела, которое выдавало немалый опыт. Я не сумел уклониться, и острие воткнулось мне в грудь.

— Мой Бог, насколько я был предусмотрителен, — сказал я, стряхивая нож, что застрял в кольцах кольчуги.

Фрагенштайн яростно ругнулся и побежал к дверкам, что были рядом с библиотечным шкафом. Недолго думая, я подхватил стул и метнул в Гриффо. Это была солидная мебель. Дубовая, резная, тяжелая. Ударила его прямо в спину. Я же подбежал и пнул лежавшего ногой в живот, а когда тот согнулся, добавил по почкам. Он заскулил.

— А ведь вы у нас адепт темных искусств, — сказал я, внимательно осматриваясь. — Так-так… Кто бы мог подумать.

Гриффо отер лицо от крови и смотрел на меня взглядом крысы, загнанной в угол подвала. Но это была все еще опасная крыса, милые мои, и я знал, что должен следить, как бы он не вцепился мне в горло.

Я взглянул на книжки, что лежали на столе, взял первую попавшуюся. Открыл и присвистнул.

— Знаете персидский? — спросил я.

— Персидский, арабский и еврейский. — В его голосе я не слышал ни злости, ни страха. Или уже смирился с судьбой, или же надеялся на счастливую ее перемену. — Греческий с латынью — тоже, — добавил он.

— Ну-ну, — сказал я с непритворным удивлением. — Вы выдающийся человек, господин Фрагенштайн. Не просто удачливый купец, но еще и ученый, а к тому же знаток тайных искусств.

Наверное, не ожидал, что инквизитор станет рассыпаться в комплиментах, поскольку взглянул на меня с удивлением. А чего ожидал? Что с криком начну кадить в комнате, окроплять все вокруг святой водой и читать молитвы?

— Поясните мне, если не трудно, какова была цель всего этого? — повел я рукою.

— Я нашел заклинание, которое могло возвратить Паулину, — сказал он. — Было только одно условие…

— Жизнь ее убийцы, — договорил я за него.

— Именно!

— Потому-то вы и не позволяли Захарии умереть, — покивал я. — Хотели в должное время принести в жертву. Издевались над ним, но следили, чтобы издевательства не повлекли за собой смерть.

— Конечно! И теперь я кое-что вам скажу, господин Маддердин. — Он глянул на меня лихорадочно. — Позвольте мне завершить обряд. Что вам за дело до сына какого-то купчишки? Сколько он вам заплатит? Я дам вдесятеро! Стократ больше, если того пожелаете. Отдам вам все, что имею. Все, что у меня есть. Сами эти книги стоят много, а есть у меня еще и золото, и недвижимость… Если будет необходимо, отец…

Я оборвал его, подняв ладонь.

— Это лишь тлен, — сказал я. — Ничего не стоящий, как и ваша жизнь… Черные плащи не предают, господин Фрагенштайн.

Должен, впрочем, признаться, что удивился глубине его чувств. Он готов был отдать мне все, чем обладал, лишь бы воскресить любимую. Однако это вот «все» означало теперь очень и очень мало. Но в том не было уже его вины.

Многие ли инквизиторы на моем месте воспользовались бы таким щедрым предложением? Не знаю, хотя надеюсь, что немногие, а быть может, и никто. Однако и среди нас встречаются козлища, что больше ценят тленные радости, нежели святые принципы веры. Но как я мог заключить союз с чернокнижником, а затем славить Господа теми же устами, которые согласились на такой подлый торг?

Гриффо потянулся к голенищу сапога. Не слишком быстро. Точным пинком я выбил стилет, когда Фрагенштайн уже готов был воткнуть его в свою грудь.

— Даже умереть не даете! — взревел он и снова скорчился в углу.

— Дадим, — невозмутимо пообещал я. — Но лишь когда сами этого пожелаем.

* * *

— Мордимер Маддердин, инквизитор? — спросил вставший на дороге человек.

— А кто спрашивает?

Без слов вытащил из-за пазухи документы и подал мне. Я же внимательно прочел те бумаги. Мужчина имел, ни много ни мало, охранные грамоты, подписанные аббатом монастыря Амшилас — человеком, о котором кое-кто говорил, что он более силен, чем папа, кардиналы и епископы, вместе взятые. Именно в подземельях Амшиласа допрашивали самых закоренелых и опасных отступников, именно там собирали и изучали тысячи запретных книг. Я проверил печати и подписи. Казались аутентичными, а поскольку нас, выпускников Академии Инкивизиториума, учили распознавать фальшивки, почти не сомневался в их подлинности. Отдал документ собеседнику:

— И чем могу вам служить?

— Забираю твоего обвиняемого, Мордимер, — ответил он. — А ты держи язык за зубами.

— И как вы это себе, собственно, представляете? — спросил я со злостью. — Что я должен буду сказать главе отделения Инквизиториума? Что птичка выпорхнула?

— Хайнрих Поммель будет обо всем проинформирован, — ответил человек в черном. — Еще вопросы?

— Конечно, — сказал я твердо, и он глянул на меня. Во взгляде этом я не различил ничего, кроме безразличной отстраненности, но был уверен: на самом деле он удивлен, что я, не колеблясь, его остановил. — У меня есть причины подозревать, что граф Фрагенштайн знал, кем была его любовница, и знал, что от той связи родился дьявольский помет.

Человек в черном приблизился ко мне:

— Опасно обвинять аристократа и императорского посла.

В его голосе не было угрозы. Только и исключительно констатация факта.

— Опасно скрывать правду, словно она прокаженная шлюха, — сказал я.

К моему удивлению, он усмехнулся уголками губ. В пустых глазах блеснула искорка.

— Граф Фрагенштайн уже не в нашей власти, — сказал он. — Вчера с ним произошел несчастный случай. Утонул в реке.

— И тела не нашли, верно? — спросил я, поразмыслив.

— Это река с быстрым течением и илистым дном, — пояснил он. — Что-нибудь еще?

Он даже не стал ждать ответа и быстрым шагом направился к моему арестанту.

Из тени вышли двое других мужчин (и как я мог не заметить их раньше?), двинулись за ним. Были одеты в такие же черные кафтаны и черные плащи. Являлись ли инквизиторами? Я не видел на них серебряного сломанного распятия — знака нашей профессии. Но ведь и я нечасто надеваю официальную форму функционера Святого Официума.

Мог быть уверен лишь в одном. В монастыре Амшилас набожные монахи выдавят из Гриффо Фрагенштайна каждую мыслишку, все его знания, до последней крупицы. Он станет распахнутой книгой со страницами, полными хвалебных гимнов Богу. Будет умирать, зная, что мрачное знание, которое изучал, поможет слугам Божьим находить, узнавать и карать отступников — таких, как и он сам.

* * *

Минула неделя с того дня, как я прибыл в Регенвальд. И настало время прощаний. Я получил плату от благодарного Матиаса Клингбайля и приготовился к путешествию. Когда выводил коня из конюшни, почувствовал тошнотворную вонь, словно от гниющего тела. Повернулся — и увидел шаркающего в мою сторону Захарию. Он выглядел пугающе не только оттого, что часть лица его была изодрана старыми шрамами (работа прекрасной Паулины), но и из-за огромной, едва-едва зажившей раны, что шла от угла глаза до подбородка и уничтожила всю щеку. Я знал, что всегда, вспомнив о нем, припомню и роящихся в ране мушиных личинках, которые выгрызали из его тела мертвую ткань. Но более всего я был удивлен, что он так быстро встал на ноги. Двигался все еще с трудом, но по всему было видно, что у него железный организм.

— Чего тебе, парень? — спросил я.

— Пойду с тобой.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— А зачем мне оставаться? — ответил вопросом на вопрос. — Тебе же пригожусь…

По правде говоря, будущее Захарии в Равенсбурге вряд ли было бы таким уж беззаботным.

— А отец?

— Я ему только помешаю, — буркнул. — Пусть лучше люди обо мне забудут. Попросил его о двух конях, деньжатах, сабле, — хлопнул себя по бедру, — и одежде.

И все…

— Ну раз так… — Я пожал плечами. — Будь у ворот, когда прозвонят на вечерню.

— Спасибо, Мордимер, — сказал он, и во взгляде его я заметил искреннюю благодарность. — Не пожалеешь об этом.

Ветер подул в мою сторону, и смрад, бьющий от Клингбайля, едва не парализовал мои ноздри. Я даже отшатнулся.

— Уже жалею, — пробормотал я, но так тихо, что он почти наверняка не услышал.

Эпилог

— Здравствуй, — сказал я, входя в кабинет Хайнриха Поммеля. Тот без слов указал мне в кресло.

— Наделал ты делов, Мордимер, — сказал он, даже не тратя сил на вступительные слова.

— Я установил истину.

— Да-а-а, установил истину. И что мы благодаря этому получили?

— Что мы получили? Истину! Этого мало? Ну, а кроме того, малое вознаграждение. — Положил на стол толстый мешочек, наполненный золотом.

— Забери его, — сказал Поммель измученным голосом. — Я решил отпустить тебя, Мордимер, на неопределенное время. Решил также написать письмо Его Преосвященству с просьбой принять тебя в число инквизиторов, лицензированных в Хез-хезроне.

— Вышвыриваешь за то, что я оказался слишком проницательным, да? Слишком честным?

— Не вышвыриваю. — Он взвесил в руке мешочек и бросил его мне на колени: — Это прекрасный аванс, Мордимер. Ну и думаю, что так для нас всех будет лучше.

— Почему? — спросил я расстроенно. Отложил кошель на стол. Был и вправду тяжелым.

— Ибо то, что для тебя лишь средство, ведущее к цели, для других людей этой целью и является.

Некоторое время я молчал.

— Значит, я должен был договориться с Гриффо, верно? Освободить Захарию, взять деньги его отца, после чего принять деньги от Гриффо Фрагенштайна в обмен на то, чтобы сохранить его семейные тайны?

— Ты сказал, Мордимер.

Значит, Поммель хотел всего лишь спокойно существовать. Именно таков был закон его жизни. А ваш нижайший слуга стал причиной того, что жизнь его сотряслась до самых своих основ. Наверняка моему главе не понравился разговор с людьми в черном. Быть может, не понравился ему также слух, что граф Фрагенштайн утонул, когда его навестили инквизиторы. Поммель, как видно, имел не настолько большие амбиции, чтобы оказаться добросовестным инквизитором, — предпочитал бы оставаться в фаворе у местного дворянства. Как знать, быть может, и сам мечтал когда-нибудь сделаться одним из них?

Я поднялся.

— Возможно, ты позабыл, Хайнрих, что Бог все видит, — сказал я. — Видит и оценивает. Оценивает и готовит наказание.

— Поучаешь меня? — Он тоже встал.

Я видел, как его лицо идет красными пятнами.

— Никогда бы не осмелился.

— Я любил тебя, — сказал он, сделав четкое ударение на «любил». — Но теперь думаю, что ты можешь доставить больше хлопот, чем пользы. В связи с этим составлю письмо, в котором буду просить снять с тебя полномочия инквизитора.

Я обмер, но через миг лишь склонил голову.

— Ибо Он укрыл бы меня в скинии Своей в день бедствия, скрыл бы меня в шатре Своем, вознес бы меня на скалу,[8] — прошептал.

— Убирайся уже, — приказал он измученным голосом.

— Пока нет, — произнес кто-то.

Я резко обернулся. В углу комнаты, опершись на суковатую палку, сидел худощавый человек в грязно-черном балахоне. Каким чудом ему удалось незаметно пройти в Инквизиториум? А каким чудом войти в эту комнату и подслушать наш разговор?

— Добрый брат, ничего из того, что здесь происходит, тебя не касается. Пойдем, я прикажу накормить тебя, а потом, перед дальнейшей дорогой, наполним твою котомку мясом, хлебом и сыром.

Он взглянул на меня и усмехнулся:

— Большое спасибо, Мордимер, но я не питаюсь ничем, кроме Света.

Услышав те слова, хотел спросить, не отворить ли мне в таком случае ставни, не зажечь ли свечи, но, к счастью, не успел того сказать. Хайнрих Поммель упал на колени и ударился лбом в доски пола так сильно, что я побоялся, не пробьет ли дыру в подвал.

— Мой господин, — закричал он, — чем я заслужил такую честь?

— Ты — не заслужил, — ответил человек в балахоне.

Потом встал и приблизился к вашему нижайшему слуге, который глядел на все происходившее, словно баран. Положил руку мне на плечо — и я едва не согнулся под ее тяжестью. Теперь тот, кого я принял за нищего, не казался ни столь низкорослым, ни столь худощавым, как поначалу. Даже бедный балахон сменился снежно-белым плащом. А волосы его засияли, словно чистое золото.

— Мордимер, — сказал он. — Мой дорогой Мордимер… Ты и вправду не знаешь, кто я такой?

Не понимая, я посмотрел в его глаза и утонул в лабиринтах безумия, которые в них пульсировали. Не мог уже самостоятельно отвести взгляда, потому он ударил меня по щеке. Я вырвался из ловушки и шатнулся под стену.

— Не хочу тебя пугать, мой дорогой мальчик, — сказал он, и в голосе том я услышал нотку печали.

— Кто ты? — спросил я, удивляясь тому, насколько спокоен мой голос. Был удивлен, поскольку, кроме хорошо ощущаемой санации его силы, не различал никаких признаков, что сопровождали появление демонов. — Знай, что смело могу вспомнить слова Господа: Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей.[9]

Если бы мог, я выхватил бы из ножен меч, но не было у меня ничего, кроме укрытого за голенищем стилета. Достал его, понимая, как смешно выглядит этот жест. Но речь здесь шла не об оружии, а о силе веры, что направила бы острие.

— Трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине,[10] — крикнул я.

— Хорошо сказано, Мордимер, — признал он вежливо. — И то, что веришь, будто я демон, — это даже к лучшему.

— Есть у тебя времени на три удара сердца, чтобы ответить. Потом тебя убью, — сказал я спокойно и решительно.

Так спокойно и так решительно, чтобы скрыть собственный испуг. Испуг мышки, грозящей льву.

— Мое сердце никогда не билось, а ты не в состоянии был бы причинить мне вред, даже если бы я такое допустил…

— Это Ангел! — проверещал Поммель, не поднимая головы от пола. — Это Ангел! Сжалься надо мною, милостивый господин!

— С тобой мне не о чем говорить, — буркнул стоявший рядом со мной человек, и я внезапно понял, что рот Поммеля пропадает. Через миг на его лице между носом и подбородком нельзя было различить ничего, кроме ровной кожи.

— Ты и вправду Ангел? — спросил я, отступая на шаг и краем глаза посматривая на Поммеля, который отчаянно ощупывал лицо в поисках рта — и глаза его едва не вылезали от удивления.

— Я не простой Ангел, Мордимер, — ответил он. — Я твой Ангел-Хранитель. Я свет, которым ты разгонишь тьму, я капля воды, которая падет на твои жаждущие уста, я дыхание ветра среди жара пустыни, я слово надежды там, где забыли слово «надежда»… — Внезапно он вырос до потолка. Я прикрыл глаза, когда блеск поразил меня. — Я — Слуга Божий, Молот Ведьм и Меч. Проведу тебя меж Ловцами Душ и дарую жизнь среди Черной Смерти. Желаешь ли меня обнять, Мордимер?

— Нет, — сказал я, зная, что через миг гнев его падет на мою голову.

Я знал, что передо мной стоит демон, ибо такой человек, как я, не заслужил Ангела-Хранителя. Пытался меня соблазнить, ввести во грех гордыни, обмануть…

— А ведь не ошиблись в тебе, — он загремел, словно бронзовый колокол, — ты именно тот, кого я искал. Подойди, мое дитя. Теперь обниму тебя с истинной любовью. Уже не сгоришь в моем огне…

Он даже не стал ждать моего позволения. Его огромные, сияющие белизной крылья прикрыли меня, словно одеяло из горячего снега. Милые мои, Мордимер Маддердин не дурак, и знает, что снег не может быть горячим, ибо превращается в человеческой руке в воду. Ну и что до этого, если крылья Ангела казались созданными именно из раскаленных снежных полотнищ. Не делалось мне горячо, однако наполняли они жаром мои сердце, разум и душу.

Было это чувство пугающим и удивительным, несущим полную боли сладость. Я закрыл глаза и, видимо, порядком простоял в странном трансе, прежде чем снова их открыл. Рядом со мной никого не было. Ни человека в черном балахоне, ни Ангела с крыльями, сотканными из раскаленного снега. Лишь на полу осталось белое перо, но и оно через миг зашипело, а затем исчезло, оставив только выжженный след на дереве.

Я повернулся к Поммелю, чтобы взглянуть, что с ним происходит. Он уже нашел рот, сидел в углу комнаты с онемевшим от испуга лицом и водил пальцами по губам. Взглянул в мою сторону.

— Уезжай отсюда как можно быстрее, Мордимер, — сказал Хайнрих, и в голосе его звучали страх и злость. А может, также нотка зависти? — Забирай все эти деньги — и уезжай. Дам тебе письмо к епископу, только оставь нас в покое.

— Сделаю, как просишь, — кивнул я. — Желаю тебе счастья — и спасибо за все.

Он глянул на меня несколько более разумным взглядом. Вздохнул и встал с пола. Тяжело оперся о кресло. Пальцами левой руки провел по губам, словно проверяя, на месте ли.

— Я тоже желаю тебе счастья, Мордимер. Правда. Несмотря ни на что. — И я услышал искренность в его голосе. — Но не будет его ни тебе, ни тем, кто по неосторожности окажется на твоем пути…

— Почему же? — ужаснулся я.

Не ответил, но лишь перевел взгляд на выжженный в дереве след от ангельского пера. Потом взглянул на меня.

— Беда простым созданиям, когда окажутся они меж остриями умелых рубак, — процитировал он.

— Риттер, — узнал я машинально.

— Да, Хайнц Риттер. И разве он не гениален?

Я подошел к столу, взял толстенький кошель с гонораром, полученным от Клингбайля.

— Он прекрасен, — согласился я. — И моя жизнь также будет прекрасной. Когда-нибудь…

Хайнрих взглянул на меня, и теперь на его лице читалось сочувствие.

— Навряд ли, — сказал он. — Пусть бы даже ты и жаждал этого изо всех сил. Будешь как пожар, Мордимер: сожжешь все, к чему приблизишься.

Я кивнул, но не потому, что соглашался, — лишь в знак того, что понял его слова.

— До свидания, Хайнрих. — Я открыл дверь.

— Прощай, — ответил он.

Слуга Божий

Ибо он орудие Божье, дабы отмерить гнев справедливый тому, кто совершает злое.[11]

Св. Павел. Послание к римлянам

Ненавижу города. Особенно Хез-хезрон. Но именно здесь лучше всего зарабатывать и лучше всего служить Богу. Или точней — и простите, милые мои, за неверную очередность — так: здесь лучше всего служить Богу и лучше всего… выполнять волю матери нашей — Церкви Единой и Истинной. Именно здесь, в Хез-хезроне, худшем из дурных городов. В городе, где я какое-то время назад поселился. И по грязным улочкам которого теперь шел, чтобы встретиться с Алоизом Кнаппе, мастером гильдии мясников и влиятельным сукиным сыном. Было жарко, душно, а смрад от сточных канав и вонь от тел слишком многочисленных прохожих наотмашь хлестали по тонкому моему обонянию.

Я прикрыл нос батистовым платочком. Может, когда-нибудь привыкну к этому: к грязи, к потным телам, гноящимся глазам и изъязвленной коже. Однако я знал, что никогда не привыкну к главному: к адскому смраду неверия и к гнили ереси, которые я, как инквизитор, должен был ощущать (и ощущал!) со сноровкой охотничьего пса.

Кнаппе занимал каменный двухэтажный дом с выходом на улицу и дверью с медной колотушкой. Как для мастера гильдии мясников — весьма скромно, но Кнаппе был известен не только деловой хваткой, но и изрядной скупостью. Скупостью, сравнимой лишь с его жестокостью. Я никогда не любил этого человека, но он столь хорошо разбирался в городских делах, что не использовать его любезное приглашение было бы крайне глупо. Ну и пару раз он уже давал мне заработать. Не слишком много, но времена тяжелые, а всякая монетка — в кошель. Я, милые мои, был всего лишь инквизитором без епископской концессии, мало кому известным пришлецом из провинции, а значит, говоря откровенно, никем.

Кнаппе сидел в саду, вернее на заросшем сорняками участке, который называл садом, и жрал финики из большой серебряной миски. Брюшко упиралось в его колени, распахнутая на груди рубаха была в пятнах от вина и масла, а пальцы — тяжелы от золотых перстней. Те подмигивали мне глазками драгоценных камней, словно кричали: «Мы охотно сменим владельца, дорогой Мордимер. Только дай знак! Хватит с нас этих отвратительных толстых пальцев! О, сколь же охотно перейдем мы туда, где нас станут холить!» Я знал, что снять перстни с руки Кнаппе было столь же просто, как вырвать клыки матерому волку. Но кто сказал, что все в этой жизни легко?

— Садитесь, господин Маддердин, — буркнул он, не глянув на меня, и небрежным жестом отослал слуг прочь.

Те испарились, словно туман под солнечными лучами. Нужно признать, хорошо он их вымуштровал.

— У меня есть для вас задание, но захотите ли подзаработать?

— Церковь платит своим слугам слишком много, — соврал я с усмешкой. Я об этом знал, он об этом знал, и я знал, что он знает. — Но если бы некто возжелал чего-то большего, чем кубок водицы и краюху хлеба, то охотно бы выслушал здравое предложение.

— Элия Колер… говорит ли вам что-то это имя?

Я пожал плечами. Кто в Хез-хезроне не знал, что Элия публично отказала самому мастеру гильдии мясников? Разве только глухой и слепой. Элия была одинокой богатой дамой, формально — под опекой старших братьев, но в действительности те вовсю танцевали под ее дудку. К тому же была она отважной и решительной. Полагала, что с ее деньгами и положением может не бояться Кнаппе. И это, понятное дело, свидетельствовало о том, что Элия не грешит излишней рассудительностью — или же грешит гордыней. Если уж не хотела брака, тогда хотя бы не стоило публично унижать мастера мясников. Особенно если ты всего лишь мещанка без влиятельного мужа или любовника. А того или другого, при своей красоте и деньгах, могла бы с легкостью заполучить. Что ж, видимо, любила свободу, а такое бывает как приятным, так и опасным. Нынче же сотворила себе сильного, беспощадного врага — и даже не подозревала об этом. Или знала, но не обращала внимания. Нехорошо, ведь отвергнутый Кнаппе пригласил на разговор именно меня. Что означало проблемы для всех, кого он не любил.

— Покончи с ней, Мордимер, — прошептал он, накрывая мою ладонь своей.

Ладонь была горячей и липкой. Неудивительно, что Элия не хотела, чтобы дотрагивались до нее этакие щупальца. Я тоже не хотел, потому убрал руку. Ко всему прочему, не любил, когда такие люди, как Кнаппе, обращаются ко мне по имени. «Мастер Маддердин» было бы куда более соответствующим словосочетанием.

— Я не наемный убийца, Кнаппе, — сказал я, пожимая плечами. — Обратись к кому-нибудь другому.

Я не разозлился и не обиделся. Скорее удивился, что мастер мясников мог принять меня за наемника, готового на все ради пары крон. Поднялся, но тот схватил меня за плечо. Я остановился и поглядел на его руку:

— Могу сломать ее в трех местах. Одним движением.

Конечно, я врал. Одним движением сломал бы руку только в двух местах. Но Кнаппе об этом не знал. Помедлив, он разжал хватку. Я же продолжал глядеть на его руку, и та, словно под тяжестью этого взгляда, опускалась, опускалась, опускалась, пока не опочила в серебряной миске. Толстые пальцы стиснули фиги.

— Так-то лучше, — сказал я.

— Покончи с ней! — В голосе его я слышал ненависть, и лишь Господь ведал, была ли она направлена на Элию или же больше на вашего нижайшего слугу. — Прикончи ее, как это вы, инквизиторы, умеете…

— Не имею права действовать на территории епископства, — ответил я осторожно, удивленный, что он не знает и этого. — Моя концессия не распространяется ни на Хез-хезрон, ни на управляемые им земли. Я всего лишь бедный провинциал, — позволил я себе едва заметную иронию, — но если хочешь, могу порекомендовать тебе кого-нибудь из местных. Знаю одного или двух еще по нашей славной Академии Инквизиториума…

— И как долго твое представление лежит в епископской канцелярии? — прервал он меня.

— Почти два года, — вздохнул я. — Со времени, когда покинул Равенсбург. Епископ нетороплив…

— Я все устрою, — пробормотал Кнаппе, а я подумал о том, насколько далеко тянутся его щупальца. — Но я не хочу ее убивать — только пригрозить судом и пыткой. Стоит ей увидеть мастера Северуса и его инструменты, как сразу смягчится ее сердечко.

Глядя на Кнаппе, я подумал, что не уверен, выберет ли Элия Коллер брак или все же встречу с мастером Северусом, весьма прославленным своими умениями и инструментами. Ну, это будет уже ее выбор. Кроме того, оставались у меня сомнения насчет того, сумеет ли Кнаппе, предав Элию суду, после ее выручить. Дела, которым однажды дали ход, остановить нелегко. Мясника либо ослепляет любовь пополам с ненавистью, либо на самом деле он хочет не столько напугать Элию, сколько уничтожить. Вопрос лишь в том — обманывает себя или меня? Впрочем, неважно. Это было его — и исключительно его — дело. Я, инквизитор Мордимер Маддердин, был, есть и останусь лишь стрелой, которую послали в цель. А относительно цели пусть задумывается лучник. Быть может, Элия смягчится, увидев: Кнаппе настолько изнывает от страсти, что послал за ней гончего пса в лице вашего нижайшего слуги?

— И послушайте меня внимательно, господин Маддердин. У меня есть причины полагать, что Элия не такая уж богобоязненная и целомудренная дама, какой хотела бы слыть…

Вот теперь он меня заинтересовал. Понятно, что в словах его надлежало отделять зерна от плевел, но кто сумеет сделать это лучше бедного Мордимера, которого многие годы натаскивали на непростое дело распознания истины?

— Что имеешь в виду? — спросил я, и подумал, не попробовать ли и мне финик, но Кнаппе так шуровал рукой в миске, что небось успел уже все их залапать.

— Каждую субботу, вечером, она тайно выходит из дома и возвращается лишь пополудни в воскресенье…

— Любовник, — рассмеялся я.

— Не перебивай меня! — рявкнул он, я же понял, что он несимпатичен мне — и это, увы, навсегда. — Где тот любовник? В подземельях Сареваальда?

Видимо, упоминание о любовнике заставило мастера мясников занервничать. Не скрою, меня это порадовало, но показывать свою радость было бы неуместно. Зачем мне больше врагов, чем уже есть? Не скажу, чтобы я боялся людей, не любивших меня, но к чему увеличивать их число? Я ведь, в конце концов, тихое и покорное сердце, как и велит Писание.

— А откуда у нее столько денег на новую повозку, новые платья, стадо слуг, все эти пирушки? На некоторые приглашает человек по двести. Точно говорю, дело Нечистого. — Он размашисто перекрестился.

Я готов был биться об заклад: больше всего ему не нравилось, что на эти приемы не приглашали его самого.

— В подземельях под Сареваальдом, — повторил я. — Ну-ну, это и вправду интересно. Но Элия ведь богата.

— Не настолько, — сказал Кнаппе. — А я проверял тщательно, уж поверь.

Это верно, если дело касается финансов, мнение Кнаппе трудно не принимать в расчет. В конце концов, круглый дурак не стал бы одним из самых богатых купцов города и мастером гильдии мясников — а должность эта имела немалый вес.

— Посылали кого-нибудь за ней? — спросил я.

— А то, — понуро ответил он, — посылал, конечно. Три раза. И мои люди не вернулись. Представляете, господин Маддердин?

Это было и вправду интересно. А учитывая, что дело становилось опасным, могло повлиять на величину моего гонорара.

— А отчего бы не сделать это официально? Созовите Совет и потребуйте расследования или составьте формальный донос в Инквизиториум…

— Господин Маддердин, — глянул он на меня раздраженно, и я видел, что теряет терпение. — Я не хочу убивать ее, не хочу жечь на костре — всего лишь принудить, чтобы вышла за меня. Узнай твои конфратеры о ереси — и даже я не спасу ее от огня! Так что решай: берешься за работу или нет, а, Мордимер?

Кнаппе путался, словно пьяница в вожжах. Он что же, всерьез думает, будто я закрою глаза на ересь? Уж тогда бы мой Ангел-Хранитель устроил мне веселье, после которого сеанс с мастером Северусом показался бы возбуждающим свиданием. Разве что увидел бы в этом какую-то пользу, но ведь неисповедимы пути, которыми следуют мысли Ангелов! Как неисповедимы и лабиринты безумия, которыми те пути ведут.

— Сколько? — спросил я, зная, что из этого скупердяя непросто будет выжать хоть что-нибудь.

— Устрою тебе епископскую концессию на весь округ Хез-хезрона. Этого разве недостаточно? — Приподнял брови, словно удивленный моей неблагодарностью. — Выполните после для меня два-три поручения — и будем квиты.

— Концессию всегда можно дать, а потом — отобрать. Зависит от настроения Его Преосвященства, — сказал я, памятуя, что, когда епископ страдает от подагры, поступки его совершенно непредсказуемы. — А кроме того, мне ведь придется потратиться. Или вы, господин Кнаппе, полагаете, что отправлюсь в одиночку? А помощникам нужно будет заплатить.

Мясник шевельнул губами, словно что-то просчитывал про себя.

— Двадцать крон, — наконец выдавил он с усилием.

— Там уже погибли люди, — напомнил я ему. — Триста — и ни полугрошем меньше.

Кнаппе побагровел.

— Не смейся надо мной, попик, — сказал он тихо, — потому что могу и тебе устроить визит к Северусу.

Уж и не знаю, почему некоторые зовут нас, инквизиторов, попиками. Служим Церкви, изучали теологические науки (настолько, насколько могут пригодиться в нашем деле), но, мечом Господа нашего клянусь, мы ведь не священники!

Я глянул ему прямо в глаза. Как доходит до торгов, уж поверьте мне, не знаю страха. Дукаты, кроны, талеры, дублоны, флорены и даже сама мысль о них обладают силой воистину волшебной. Да и к тому же угрозы — часть обряда торговли, принимать их всерьез я не намеревался. Хотя, несомненно, следует признать, что Кнаппе не принадлежал к числу воспитанных людей. И с сеансом у мастера Северуса он перебрал. Кто когда видел, чтобы официально допрашивали инквизитора? Такие дела решаются совсем иначе. Насколько я знал, инквизиторы, виновные в преступлениях, подпадали под опеку столь теплую, что по сравнению с ней пытки Северуса выглядели нежнейшими ласками. Вдобавок для этого должен найтись повод позначительней гнева мясника, пусть даже и с весьма серьезными связями.

— А хотел бы ты когда-нибудь повстречаться с Курносом, господин Кнаппе? — спросил я без улыбки, но и без злости.

Курносом все называли Захарию Клингбайля, которого я спас от медленной смерти в казематах и который теперь помогал в разнообразнейших моих начинаниях. Ходила о нем, о моем Курносе, дурная слава. И было это хорошо.

— Угрожаешь? — Кнаппе привстал и навис надо мною словно глыба жира.

Я внезапно ощутил бешеную ненависть и желание расквасить эту огромную морду, похожую на пудинг из кровяной колбасы. Но — сдержал себя.

В конце концов, нас связывало дело, и здесь не было места личным симпатиям и антипатиям.

— Триста, господин Кнаппе, — повторил я спокойно, а он медленно опустился в кресло, словно из его тела выпустили воздух.

— Двадцать пять, — сказал он, — и это мое последнее слово.

— Выбрали вы неподходящее время, — рассмеялся я. — У меня как раз хватает деньжат, чтобы спокойно подождать действительно выгодного предложения. К тому же подумайте: потом будут проблемы с ее братцами.

Я видел: ему хотелось сказать: «Это твои проблемы» — но как-то сдержался.

— Пятьдесят, — решился он, а я подумал, насколько еще сумею затянуть эту игру.

— Плюс двести, — добавил я и таки потянулся за фиником.

— Тридцать сейчас и пятьдесят после дела.

— Сто сейчас и сто двадцать пять после дела. И в случае чего задаток не возвращается.

— По пятьдесят. — Кнаппе сжал кулаки.

— Семьдесят пять и семьдесят пять и тридцатипроцентная скидка в твоих лавках до конца года.

— Десять процентов, — сказал он.

Наконец сошлись мы на семнадцати с половиной и торжественно ударили по рукам. Я был несколько удивлен, поскольку надеялся выторговать крон сто, а мысль о скидке пришла в последний момент. Кнаппе же должен был знать больше, чем говорил, — или задумал какую-то гадость. Или и вправду алкал жениться на Элие. Я лишь надеялся, что он не настолько глуп, чтобы думать, будто сумеет после завершения работы от меня избавиться. Это правда, что не было у меня концессии в Хез-хезроне, но, Боже милостивый, я ведь инквизитор! А даже Кнаппе ни скуп, ни глуп настолько, чтобы портить отношения с Инквизиториумом, который наверняка вспомнил бы о своем конфратере. Даже о таком, который не слишком известен в Хез-хезроне и у которого нет епископской концессии. Впрочем, не было у меня нужды в том, чтобы защищала меня Церковь. Да, милые мои. Бедный Мордимер — человек осторожный, осмотрительный и смиренный, но если дело доходит до проблем — в нем просыпается триединое чудовище: лев, тигр и дракон!

Кнаппе отсчитал семьдесят пять крон, а я еще велел ему поменять две золотые пятидукатовки, обрезанные по краю, и только потом спрятал мешочек под кафтан.

— Через несколько дней получишь концессию, — пообещал он.

— Буду ждать, — ответил я; мне и впрямь было интересно, удастся ли ему провернуть все настолько быстро.

Впрочем, так или иначе, задаток возвращать я не предполагал. Потому что как знать, дойдет ли дело до следующего платежа? Если Элия предстанет перед Советом, Кнаппе наверняка не будет настроен еще раз тянуться к кошелю.

— Реши это быстро и чисто, Мордимер. Да, — глянул на меня с прохладцей, — и не вздумай обмануть. Если решишь стакнуться с девкой за моей спиной, я догадаюсь.

— Ты меня знаешь.

— О, да, знаю, — кивнул Кнаппе и повернулся ко мне спиной.

— Мы еще не закончили, — сказал я твердо.

— Да ну? — протянул он и без охоты глянул в мою сторону.

— Именно. Когда буду выходить, станешь в дверях. И отыграешь одну сценку.

— Сценку? — Маленькие глазки с подозрением уставились на меня из глыб жира, которые у нормального человека были бы щеками.

— Скажешь: «Ладно, Мордимер, дам тебе на десять крон больше». Так, чтобы услышали слуги. А я отвечу: «О, нет, даже если бы давал тысячу, не стану этого делать!»

— Думаешь, что в моем собственном доме есть шпионы?

— А ты думаешь, что может их не быть у человека твоего положения? — спросил я вежливо.

— Да, это верно, — усмехнулся он через миг, и я знал, что слова мои были бальзамом для его души. — Наверняка ты прав!

* * *

Курнос и близнецы сидели в «Хромом пони»: играли. По лицам было понятно, что играли неудачно. Ну а потом я увидел человека, которого пытались обуть, и рассмеялся.

— Отдай им деньги, Ганс, — сказал я, присаживаясь. — Или уж — половину того, что проиграли. Никогда не читал разве, как говорит Писание: кто крал, вперед не кради, а лучше трудись![12]

Шулер широко раззявил рот в усмешке, показывая черные десны и пеньки гнилых зубов.

— Я всего лишь достойный жалости грешник, — сказал он с театральным раскаянием, — и не знаю Писания так хорошо, как слуги нашего Господа.

— Так это Ганс? Ганс Золотая Ручка? — спросил Курнос и ткнул его кривым пальцем в грудь.

Близнецы заворчали что-то под нос и одновременно, хотя и незаметно, потянулись к стилетам.

— Нет-нет, — придержал я Первого. — Мы ведь не хотим здесь драк, верно, Ганс?

Шулер усмехнулся и подтолкнул в их сторону кучку серебра.

— Считайте это бесплатным уроком, — сказал он. — Выпьешь со мной, Мордимер?

— Почему бы и нет? — ответил я, а Курнос и близнецы встали, оставляя нас одних.

Трактирщик принес нам вина, и я, прежде чем сделать глоток, сперва смочил губы.

— Всегда осторожен? — усмехнулся шулер.

Я глянул на него, не понимая, что имеет в виду.

— Ах, нет, — сказал наконец. — Просто привычка.

Ганс склонился ко мне.

— Был у Кнаппе? — спросил он шепотом.

— Как всегда, когда в городе, — ответил я, не понижая голос.

— Да он уже предлагал работенку то одному, то другому, — засмеялся Ганс. — Но дураков нету, парень. Знаешь, кого мы давненько не видали в Хезе? Желтого и его людей.

— А откуда б ему здесь взяться? — насупился я, поскольку Желтого в последний раз видели в подземельях барона Берга. Судя по тому, что я слыхал, из тех подземелий быстро не выходят. А если выходят — то не своими ногами.

Ганс пожал плечами:

— Я что, гадалка? Ты просто учти: вот он был, а теперь его нет.

— Взял задаток и смылся, — сказал я, поскольку все знали, что Желтый и его люди — не самая солидная компания.

— Ты вроде бы не дурень — полагать, что Кнаппе дал ему задаток, — фыркнул он. — Это дело смердит, парень, и я тебе советую: держись подальше от проблем.

— В смысле?

— В смысле, уезжай, Мордимер. Просто-напросто уезжай. Или займись чем другим.

— Вот как, — пробормотал я. — И какова будет цена моего послушания?

— Лучше спроси, какова будет цена строптивости. — Сукин сын даже не старался скрыть угрозу в голосе.

— Ганс, ты ведь столько лет меня знаешь — должен бы помнить, что меня можно купить, но нельзя запугать, — сказал я с упреком.

Шулер допил вино и встал:

— Мне всегда казалось, что ты понимаешь, откуда дует ветер, Мордимер, и всегда падаешь на четыре лапы. Не ошибись теперь.

Я кивнул ему:

— Спасибо за вино. И — взаимно. Я хотел бы, чтобы ты знал одно. Я ненадолго выезжаю из города, а делом Кнаппе займусь, когда вернусь. Или не займусь. Это будет зависеть от многого, и от состояния моих финансов в том числе.

Ясное дело, я врал, но это был неплохой способ успокоить Золотую Ручку. Если он имел отношение к Элие Коллер, а мне казалось, что имел, то он, вне всякого сомнения, повторил бы, что Мордимер Маддердин покидает Хез-хезрон. И даже если ему не поверят, зерна сомнений будут посеяны.

Шулер ушел, от порога снова махнув мне рукой, а я минутку посидел в одиночестве, допивая вино.

Когда я наконец вышел, увидел, что Курнос и близнецы сидят вместе с парой оборванцев подле корчмы и играют в монеты. Кивнул им. Неохотно оторвались от развлечения. Мы отошли в сторону.

— Ничего не получилось, — сказал им.

Курнос скривился, а скривившимся выглядел еще хуже, чем обычно. Близнецы помрачнели.

— Ну, тогда сами чего-то найдем, — буркнул Второй.

— Как хотите, но… — я поднял палец, — поступим по-другому. Ждите меня здесь каждый день, с полудня до двух. И никаких авантюр, потому что вытаскивать вас из казематов бургграфа во второй раз я не стану.

Курнос вновь скривился, припоминая те события. Впрочем, у Курноса любое воспоминание о казематах, где бы те ни находились и кому бы ни принадлежали, пробуждали старые воспоминания. И как свидетель его приключений, я мог сказать, что воспоминания эти были крайне мрачными. Да и на сей раз все могло закончиться куда как невесело. Мне и вправду пришлось крепко поднапрячься и использовать немногие свои знакомства, чтобы вытащить парней из тюрьмы. Их обвиняли в убийстве, насилии и грабеже. В лучшем случае — виселица. В худшем — содранная кожа, отрубленные конечности или переломанные колени… И все же мне удалось добиться лишь публичной порки и месячного искупления. Ежедневно должны были восемь часов лежать на плитах собора, в покаянных одеждах и с остриженными головами. Также ежедневно получали по пять ударов кнутом на рынке, куда должны были ползти на коленях. Ну, в конце концов, все это веселье закончилось, а парни получили незабываемый жизненный опыт. Я лишь надеялся, что сумеют сделать из него выводы.

* * *

Концессия пришла через восемь дней, и не сомневайтесь, проверил я ее очень тщательно. И печать, и подписи были настоящими. Красная печать со львом и драконом да размашистая подпись самого епископа Хез-хезрона. Я не думал, что Кнаппе решился бы на подделку церковного документа, но береженого Господь Бог бережет. Получив бумаги, я отправился в хезский Инквизиториум, чтобы официально представиться новым братьям и зарегистрироваться в канцелярии. Восемь дней ожидания я потратил не только на развлечения. Да и что за развлечения в Хез-хезроне? Дешевые девки грязны и больны, а дорогие, как следует из самого этого слова, — дороги. Слишком дороги для бедного Мордимера, что с трудом сводит концы с концами. Но я послушал там и сям то, что услышать стоило, и… Кнаппе был прав: Элия не только не производила впечатление богобоязненной и законопослушной мещанки — напротив, похоже, скрывала некую тайну. Ганс тоже не ошибся: это дело смердело. Но у меня была концессия, и благодаря этому грядущее виделось в более радужных тонах. При том условии, конечно, что вернусь из Сареваальда. А если уж не вернулся оттуда негодяй Желтый, означало сие лишь одно: задание не из легких.

Сареваальд — руины замка в трех стае[13] от Хез-хезрона. Замок сгорел лет сто тридцать тому, и раза три его пытались отстроить, но ничего из этого не вышло. Некий епископ даже хотел поставить на холмах церковь, но как раз случилась война с монголами, и епископа сожгли, а после войны у всех нашлись более насущные проблемы. Потому руины крепости так и темнели на склоне, вечно окруженные туманом и легендами. Рассказывали о детях, что не возвращались с холмов; селяне клялись, что ночью там горят огни и раздаются ужасный вой и дьявольский хохот. То, что пропадали дети, не удивляло, поскольку вокруг были только болота да глиняные карьеры; что же до селян — трудно найти среди них трезвого. Но здешние жители верили, что в руинах затаилось Зло, и селяне даже направляли прошения епископу, дабы снарядил туда экзорциста или инквизиторов. Будто у епископа нет других забот.

В Сареваальд мы двинулись в вечер пятницы, с тем расчетом, чтобы всю субботу ждать на месте. Я не скрывался. Напротив. Мы выехали через северные ворота, а Курнос и близнецы свято верили, что направляемся на работу в городок Вильвен, до которого было полдня пути. Что цель наша — Сареваальд, рассказал им, уже когда стены Хеза скрылись с глаз. Отчего выехали мы через северные ворота? Потому что руины Сареваальда лежали как раз к северу от города. Если кто-то следил за нами, наверняка должен был подумать: «Глядите-ка, хитрован Мордимер и его люди выезжают через северные ворота. Если бы намеревались попасть в Сареваальд, выехали бы южными, а потом тихонько обошли город». Но не было похоже, будто кто-то пытается идти за нами, а уж поверьте, вашего нижайшего слугу выучили распознавать подобные вещи.

Мы не спешили, и до Сареваальда добрались к ночи. Небо было в тучах, и луна лишь время от времени показывалась из-за темной их вуали. Но даже в этом слабом свете было видно, что внутренние стены крепости сохранились весьма неплохо. Если здесь кто и появится, придется ему пройти сквозь врата, а вернее, через тот пролом, что от них остался.

Мы подыскали безопасное местечко и устроились на ночлег, решив сменять друг друга на посту каждые три часа. С утра субботы слегка осмотрелись в руинах, и Курнос нашел проржавевший топор. Такое вот таинственное место. Но я и не думал расслабляться. В конце концов, Кнаппе, по его словам, послал сюда три отряда, и никто не вернулся — а это о чем-то да свидетельствовало. До ночи мы подкреплялись неплохим винцом, которого Курнос притащил несколько бурдюков. Не вижу причин, отчего бы парням не выпить перед делом. Они достаточно опытны, чтобы знать: если напьются и напортачат — погибнут. Не убьют их враги — сделаю это сам. Собственными руками и так, чтобы дать хороший пример остальным любителям неразумных развлечений. Но и близнецы, и Курнос были крепкими ребятами. Лично видел, как Курнос однажды за раз опорожнил пятилитровую баклагу крепкого, сладкого вина и даже бровью не повел. Разве что проблевался потом от излишка сладости, а после зарезал человека, который осмелился над этим посмеяться. А потом еще и двух приятелей того человека, поскольку те почувствовали себя оскорбленными. В городе потешались над тем случаем целый год.

Внезапно Второй, который теоретически бдил на посту (а на деле нет-нет да и прибегал к нам глотнуть винца), крикнул по-совиному. Мы сорвались с места и припали к отверстиям в стене. По тракту медленно ползли светляки.

— Идут, — прошептал Первый.

— Ага, идут. — Курнос достал из ножен саблю. Удивительная у него была сабля. В самом широком месте — с ладонь, но острая, словно бритва. Разрубала железный брус, словно трухлявое дерево. Некогда Курносу отдавали за нее сельцо, но не продал — предпочел бы умереть с голоду. Был он крепким парнем, мой Курнос, и, между прочим, за это я его и любил.

Огоньки приблизились, и мы услышали шум голосов, а потом увидали людей с факелами. Было их семеро, шестеро мужчин и одна женщина, если в такой тьме я разобрал верно. Мужчины — спереди и сзади — несли факелы. Двое других волокли немалый сверток. Коней наверняка оставили внизу, и некоторое время я жалел, что не послал кого-то из своих к подножию, чтобы разобрались с охраной и свели лошадок. Ведь деньги лишними не бывают. К тому же, слабо верилось, чтобы Элия Коллер приехала на захудалой кляче.

Пришельцы вели себя так, словно Сареваальд был самым безопасным местом на свете. Шутили, смеялись, кто-то ругался в голос, сбив ногу о камень, кто-то пил, громко глотая, из фляги. Мы напряженно ждали, куда последуют. Здесь наверняка был умело замаскированный вход, которого мы не нашли.

Точно. Один из мужчин, настоящий гигант, подошел к камню, поднатужился и передвинул его в сторону. Под камнем была железная плита со слегка заржавевшим кольцом. Я видел все отчетливо, поскольку мы лежали буквально в нескольких шагах от них, в руинах галереи, меньше, чем в трех метрах над подворьем. Теперь я был уверен, что женщина — именно Элия Коллер.

Следовало признать: красивая бестия! Длинные светлые волосы, сколотые высоко на голове, хищное личико с маленьким носиком и большими изумрудными глазами. Лампа, которую нес один из мужчин, хорошо ее освещала, и я уже не удивлялся, что Кнаппе влюбился в эту женщину. Может, я и сам бы в нее влюбился, если бы не тот факт, что собирался ее погубить. Ни одного спутника Элии я раньше не видел, но, по правде сказать, насчет того, кто все время стоял за пределами освещенного факелами пространства, у меня были сомнения.

Великан поднял металлическую плиту, и все остальные сошли по ступеням во тьму. Сам же он закрыл за ними вход и вновь, покряхтывая, передвинул камень на место. Потом уселся поудобней, оперся о стену, набил трубку и принялся лениво пускать из нее дым, глядя в небо. Курнос посмотрел на меня вопросительно.

— Живьем, — выдохнул я ему прямо в ухо.

Он лишь кивнул, и мы потихоньку отступили. Вернулись на подворье и притаились неподалеку. Когда я подал знак, рванулись все вчетвером, но великан оказался очень проворен. Вскочил, выхватывая из-за голенища нож такой величины, что любому из близнецов мог бы служить мечом. Курнос едва не погиб: с трудом сумел уклониться, покатившись по земле. Гигант же оказался подле меня — и тогда я сыпанул ему в глаза шерскен. Он завыл, вскидывая руку к глазам. Первый ударил его палкой в пах, а Второй ткнул в кадык. На том все и закончилось. Потом связали ему руки за спиной и ноги в щиколотках, протянули веревку между узлами — и вот уже великан лежал на животе, словно огромная, грубо срубленная люлька. Был беспомощным, словно улитка. Мы высекли огонь и при свете фонаря рассмотрели его пристальней. Широкое, безо всякого выражения, безволосое лицо без левой ноздри, огромный синий шрам, пересекавший нос.

— Красавчик, — пробормотал я.

Был доволен, что парни управились столь умело и быстро. Интересно, правда, как бы оно все обернулось, не швырни ваш нижайший слуга шерскен, но ведь… зачем рисковать? В любом случае, шерскен свое дело сделал: у великана теперь были зажмурены глаза, а из-под покрасневших век ручьями лились слезы. Ха, сильней шерскена никого нет! Можешь, человече, быть огромным и тяжелым, словно гора, но коли ребенок швырнет тебе в глаза шерскен, думать будешь лишь о том, чтобы добраться до ближайшей лужи. А если окажешься настолько глуп, чтобы тереть глаза, скорее всего, последним, что увидишь, будут твои собственные пальцы, трущие веки.

Наш пленник глаза тереть не мог, поскольку руки у него были связаны за спиной, но я видел, что лишь усилием воли сдерживается, дабы не завыть от боли и страха. Я достал флягу и плеснул воды в сложенную лодочкой ладонь. Придержал великану голову и омыл ему лицо. Должно быть, понял, что помогаю ему, поскольку перестал сопротивляться. Я же плеснул в горсть еще воды и хорошенько промыл ему глаза. Я ведь не хотел, чтобы он думал лишь об ужасной, жгучей боли — только чтобы вежливо ответил на мои вопросы. Но Курнос решил, что я слишком милосерден, и изо всех сил ударил лежащего кованым сапогом под ребра.

— Ох, Курнос, — сказал я, но даже не рассердился.

Знал, что Курнос зол, поскольку великан едва его не подловил. Никто ведь не мог и подумать, что при таком росте и весе он будет настолько стремительным. Впрочем, можно было и догадаться: ведь спутники Элии не дураки, чтобы взять себе в телохранители первого попавшегося забияку с улицы.

— Откуда ты, парень? — спросил я его.

Великан в ответ выругался. Очень невежливо, особенно с учетом того, что минуту назад я промывал ему глаза от шерскена. Второй воткнул пленнику в рот кусок тряпки, а Курнос уселся ему на спину и сломал мизинец на левой руке. А потом сломал безымянный, средний и указательный. Всякий раз слышался хруст, а потом стон из-под тряпки, глаза же великана становились все больше. Второй склонился, приложил палец к губам, приказывая пленнику вести себя тихо, и вынул кляп. Великан болезненно дышал, густая слюна стекала у него изо рта.

— На мои вопросы отвечать тотчас, — сказал я ласково. — Ибо, как говорит Писание, нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу.[14] Потому повторю: откуда ты, парень?

— Из Тириана, — прохрипел он.

Тирианон-наг, обычно называемый Тирианом (убейте меня, но не знаю, откуда это варварское название происходит[15]), был небольшим, хотя и богатым городком у самой границы марки. Насколько мне было известно, там можно заработать неплохие деньги на охране купеческих кораблей, которые путешествуют в довольно опасные районы вверх по реке. Но этот бедолага подумал, что сделает карьеру в Хез-хезроне. И карьера его заканчивалась теперь здесь, в руинах крепости Сареваальд. Плохое место для смерти, но с другой стороны, а какое место для смерти хорошо? О том, что он умрет, знали все мы. Вопрос заключался лишь в том, будет ли эта смерть быстрой и в меру безболезненной — или же наш забияка окажется у адских врат, воя от боли, порезанный на кусочки? Впрочем, после длительного и тесного знакомства со мной и моими инструментами даже ад показался бы ему раем. Но, во-первых, у нас не было достаточно времени для длительного знакомства, а во-вторых, ясное дело, не оказалось у меня при себе инквизиторских инструментов.

— Куда они ушли? — спросил я.

Пленник не ответил, но я вежливо выждал минуту. Потом Первый ударил его ногой прямо в рот так, чтобы захлебнулся кровью и собственными зубами. Вторым ударом сломал ему нос.

— Куда они пошли? Что там такое? — повторил я вежливо и легонько стукнул его по сломанному носу.

Великан заскулил.

— Не знаю, — простонал он, сплевывая красным. — Не знаю, прошу вас. Я всего лишь охраняю. Они возвращаются в полдень. Приносят деньги… много денег… Молю Господом нашим Иисусом Христом, не убивайте меня, буду вам служить, как верный пес, молю…

Глядя на него, я видел не большого и сильного бойца, но обиженного мальчика, который желал, чтобы его наконец перестали бить.

Я любил, когда в людях происходит эта перемена, и, хотя мог видеть ее часто, продолжал испытывать удовлетворение, когда сам становился причиной такой перемены.

Курнос глянул на меня, а я на миг задумался. Обычно прекрасно знаю, когда человек врет. Этот же вроде бы говорил правду. Курнос, если честно, явно рассчитывал на развлечение, но, во-первых, не было у нас времени, а во-вторых, не люблю напрасной жестокости. Я всегда говорил, что палачи и их помощники за напрасной жестокостью скрывают плохое владение Искусством. Ведь не в том дело, чтобы причинить жертве боль, часто — даже не в том, чтобы вырвать у нее признание, но лишь в том, чтобы заставить раскаяться. Чтобы страдающий и сокрушенный преступник упал в объятия инквизитору и, рыдая, признался в своей вине, всем сердцем возлюбив того, кто даровал ему радость боли и направил на тропу веры. Понятно, что нынче речь шла не о раскаянии и милосердии. Нам как раз требовались признания. Быстрый и точный ответ. Если, понятное дело, сумеет таковой дать. И если оказалось, что великан знает немного, то это ведь не из-за отсутствия доброй воли, верно? Зачем же тогда ему страдать?

Я глянул на Курноса и покачал головой. Потом уперся великану в спину и дернул его голову вверх. Хрустнуло. Быстрая и безболезненная смерть. Курнос явно остался недоволен.

— Когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный[16] — процитировал я Писание, глядя на тело. Правда, не думал, будто наш великан оказался у небесных врат, но… что же, всегда следует надеяться.

Близнецы сбросили тело великана со склона, и оно сгинуло где-то в густых кустах. Не скоро его найдут. На миг я задумался над тщетой человеческой жизни… Эх!

Камень, скрывающий вход в подземелья, и правда был тяжел. Мы едва справились вчетвером. Когда уже собирались сойти вниз, Первый внезапно задержался:

— А если кто назад его передвинет?

— А кто сюда может прийти? — пожал я плечами. — И кто сдюжит такое сделать? Да и потом, я уверен, что есть и другой выход. Я бы, например, не вверил нашему покойнику свою жизнь.

— Х-х… курва, — рявкнул Курнос, поскольку споткнулся на ступенях и едва не слетел вниз.

Лестница была крутой, длинной и отвесной. Закончилась так внезапно, что Первый, не разобравшись, ткнулся в стену.

— Нет хода, — сказал он, поводя фонарем. — А… не… типа, есть, — пробормотал через миг и потянулся к заржавевшему рычагу у самого пола.

— Не трогай, — крикнул я.

Тот отскочил, словно обжегшись:

— Ловушка?

— А черт его знает, — ответил я, хотя был почти уверен, что именно ловушка. По крайней мере, я бы устроил именно такую.

Мы начали внимательно осматривать стены. В конце концов, здесь погибли люди, и что-то ведь их убило. Так отчего бы ловушке не быть, например, в самом начале пути? Второй обстоятельно простукивал стену костяшками пальцев, а потом усмехнулся и осторожно вынул один из камней. Ниша была глубока и к тому же сужалась: не рассмотреть, что скрывается внутри. Второй взял у меня палку и всадил ее внутрь. Придавил, когда ощутил сопротивление. Что-то отчаянно скрежетнуло, и стена слева отодвинулась, открывая узкий, низкий коридор.

— Ну что же, как видно, нам вперед — сказал я, но происходящее совсем перестало мне нравиться.

Если вообще хоть когда-то нравилось. Сто пятьдесят крон в который раз показались мне не такой уж большой суммой, чтобы рисковать жизнью. Кроме того, когда я заглянул в открытый Вторым коридор, сразу понял: вряд ли спутники Элии проходили здесь. Туннель был низким, и чем дальше, тем ниже — с мокрыми от сырости стенами. К тому же из его зева шел отвратительный смрад, воняло гнилью, словно в коридоре много лет не было ни сквознячка. Я не мог представить себе Элию Коллер, ползущую на четвереньках в этой тьме, задевая потолок своими красивыми, уложенными волосами. Сказал об этом парням, и те некоторое время молчали, обдумывая мои слова. Размышления никогда не были их сильной стороной, но сейчас я не хотел принимать решение самостоятельно.

Дал им чуток времени на раздумья, а сам, с лампой в руках, продолжил изучать камень за камнем. И все-таки нашел что хотел. Маленькое углубление. Отверстие для ключа. Но — весьма специфического ключа. Может, перстня, может, амулета. Причем наверняка требующее дополнительного заклинания. И этот путь был для нас закрыт. Конечно, я мог применить особые умения Первого, но идти дальше он бы оказался неспособен. А ведь впереди могли встретиться и другие неожиданности. Так почему не попытаться пройти этим низким, отвратительным туннелем? Но в темноте? И вдруг там ловушки? Правда, зная обычаи древних строителей, я полагал, что туннель этот — просто запасная дорога, приготовленная на случай, если тот, кому нужно пройти, забыл или потерял ключ. Коли так, туннель мог быть сколь угодно неудобным, но наверняка без ловушек. Трудно представить, чтобы хозяин подземелья всякий раз преодолевал ловушки, поставленные нанятыми им же строителями.

— Ладно, пошли, — решился я, поскольку товарищи мои лишь тупо пялились во тьму.

Курносу, чтобы не чиркать головой по потолку, пришлось идти едва ли не на четвереньках, но даже так он продвигался крайне осторожно. Знал: случись что — именно по нему придется первый удар.

Потом оказалось, что коридор заканчивается глухой стеной. Но стоило надавить на нее — и распахнулись секретные дверки. Мы оказались в большом зале. Если я хоть что-то понимал, именно сюда мы попали бы, если б использовали магический ключ. Говоря же короче, я был прав. Мы воспользовались забытым черным ходом.

В одну из стен зала были вделаны проржавевшие железные кандалы, и я готов был поклясться, что кое-где, едва заметные, на стене остались рыжие потеки.

— Пыточная? — спросил я Курноса.

Курнос некоторое время прислушивался к голосу стен. Может, он и выглядит глуповатым, мой Курнос, но есть у него свои таланты, коими наделил его в доброте Своей Господь. Гениальная память, а кроме того, умение считывать эмоции, чувства, мысли и слова, отпечатавшиеся в стенах. Нет, ничего особенного. Не может войти в комнату и передать разговор, который вели здесь неделю назад. Но может, например, сказать, был разрушенный дом корчмой или лупанарием.

— Да, возможно, — ответил он на этот раз несколько неуверенно. — Чувствую здесь много боли, Мордимер, но это было очень давно.

Близнецы же стояли близ мощных железных дверей, сверкавших так, словно годы не оставили на них и следа. Двери как двери, разве что без ручки и замка. Просто металлическая плита в стене. Курнос осторожно дотронулся до нее рукой.

— Кто не боится смерти? — спросил голос, звучавший отовсюду и ниоткуда.

Близнецы нервно оглянулись и обнажили кинжалы.

— Мертвые, — ответил я. Загадка была простой, а находить ответы на подобные вопросы — это то, чему, среди прочего, меня учили.

Но дело принимало серьезный оборот. Если подземелья охранялись заклинаниями из арсенала черной магии, то ждал нас непростой путь. А ведь бедный Мордимер Маддердин только-только обзавелся концессией и хотел просто заработать пару-другую грошиков на краюху хлеба да кружку воды, но уж никак не окончить свои дни в руинах древнего замка.

— Тогда войди в страну мертвых, — ответил голос, и стальная плита бесшумно исчезла в стене.

— Я воздержусь, — бормотнул Первый. — Ноги, братка?

— Я тебе дам — «ноги»! — сказал ему, даже не взглянув в ту сторону.

Второй отрицательно помотал головой, а его брат пожал плечами:

— Да я так, типа, просто спросил.

Мы вошли в коридор, а плита опустилась за нами столь же бесшумно, как и поднялась. Мы же оказались перед следующей металлической плитой, и снова Курнос прикоснулся к ней рукой.

— Кто умирает на рассвете? — спросил тот же голос.

— Сон, — мгновенно отозвался я, поскольку не знал, сколько у меня есть времени на ответ.

Преграда пропала, как и первая.

— А что будет, если не угадаешь? — забеспокоился Первый.

— Например, давилка, — ответил Курнос и глуповато рассмеялся.

Я кивнул. Да, это было вполне вероятно. Но нас могли поджидать вещи куда хуже механических ловушек, и, похоже, я начал их ощущать. Неожиданно для себя задрожал, а тоненькая струйка холодного пота поползла вдоль хребта до самого копчика.

— А чё ты, типа, не сказал: «ночь»? — спросил Второй.

— А я наугад, — пожал плечами и усмехнулся, хотя вообще-то мне было не до смеха.

— Кто грызет без клыков? — спросил голос у третьей плиты.

— Совесть, — ответил я, не задумываясь, несколько обескураженный легкостью загадок.

Впрочем, понимал, что большинство обычных людей давно были бы мертвы.

Теперь мы стояли перед лестницей. Близнецы глуповато хихикали и похлопывали меня по плечам.

— Слушайте, идиоты, — осадил я их. — Желтый тоже добрался до этого места. Значит, худшее еще впереди.

— А чё это, типа, добрался?

Боже мой! С кем я работаю?

— Потому что трупов не было. Даже костей не было, придурки!

Удача Желтого застала меня врасплох. Он прошел туннелем и ответил на загадки. Мне не хотелось верить, что его проспиртованный мозг сумел справиться с таким уровнем абстракций.

И едва я подумал о судьбе Желтого, как мы увидели на ступенях тень. Отскочили назад, приготовившись к схватке, но тень спокойно пошатывалась, словно в музыкальном ритме, который слышала она одна.

— Зачем вступаете во Тьму? — запела она. — Ступайте к свету, дети Дня. Оставьте Ночь для тех, кто мертв.

В этом пении было нечто столь пронзительное и жалобное, что мне захотелось взвыть. Подумалось о луге на берегу реки и о девушке, что собирает незабудки, о соке травинок на зубах. О солнце, о шуме воды, о голубом небе. И о домике с красной крышей, что стоит средь сада, полного упоительно пахнущих, осыпанных белым цветом лип. И тогда одна из стен пропала. И там, за нею, были река, и незабудки, и девушка, и небо, и солнце. Девушка была высокой, с пшеничного цвета волосами, которые трепетали под ласковым дыханием ветра. Там было место, о котором я мечтал всю жизнь, потому без раздумий шагнул вперед.

Второй сбил меня с ног и заехал кулаком в брюхо. Я упал и обрыгал себе кафтан. Когда поднял голову, увидел, что мне не хватило шага до пропасти в полу. А в ней торчали толстые заостренные колья. На них приметил тело мужчины в кольчуге. Шлем свалился с его головы, и были видны вихры желтых волос.

— Вот и Желтый, — сказал Первый таким тоном, будто несказанно гордился своими проницательностью и быстротой разума.

— Что ты там увидел, Мордимер? — спросил Второй, довольный собой, поскольку нечасто случалось ему спасать меня.

— Ты б от смеха уссался, — пробормотал я. — Меня больше интересует, что там увидал наш приятель Желтый.

Тень изгибалась еще с минуту, словно ожидая, что кто-нибудь все же соблазнится создаваемыми ею фантомами, а потом просто исчезла со ступеней.

— Проклятие, и во что же мы вляпались? — шепнул Второй.

Я старательно счищал с кафтана блевотину. Нужно признать, что проклятущий близнец врезал мне от души.

— В говно, — ответил — и в который уже раз в этих подземельях почувствовал страх. — В глубокое такое говно, малой.

— Вытащишь нас отсюда, правда, Мордимер? — глаза Первого сделались словно плошки. — Я еще не хочу умирать! Я еще так молод! Прошу, Мордимер!

Курнос ухватил его за плечи и стукнул головой о стену. Не сильно, но достаточно, чтобы близнец пришел в себя. Что-то здесь было, что-то, что вызвало в Первом этот панический страх. То же, что показывало мне луга и девушку. Первый ведь не из пугливых. Всегда осторожен, но не паникует. А тут вел себя словно девица, увидевшая шеренгу солдат со спущенными штанами.

— А что, хочешь жить вечно? — засмеялся я, глядя ему в глаза. — Не в нашем случае, близнец! Вперед, — приказал и ступил на лестницу.

Ступени были липкими, такими липкими, что, шагая, я с трудом отрывал подошвы. Гадость.

— Ну что там, а? — услышал позади голос Второго.

— Спокойно, парни, — сказал я, остановившись наверху лестницы и осматриваясь. — Дальше — куда захотим, — добавил, поскольку ход разделялся на четыре коридора.

Сел на камни.

— Минутку передохнем. — Я глотнул из фляги и отдал ее парням.

Курнос выругался, поскольку пил последним и осталось ему немного. Бросил пустую флягу за спину, и стук эхом отразился от лестницы. А уж эхо гуляло в этих стенах преизрядное! Я представлял себе, как Элия Коллер и ее спутники следят за нами и делают ставки, насколько далеко сумеем пройти. Может ли быть, что мы — лишь пешки, которыми двигают по шахматной доске, да еще и с расставленными на ней ловушками? Скорее всего, нет, просто у меня слишком богатое воображение. Но может, это и хорошо, поскольку люди, не имеющие воображения, пребывают нынче в том самом месте, где и Желтый со товарищи.

— Пойдем на север, — сказал наконец Курнос, и я не стал оспаривать его решение.

Курнос обычно знает, что говорит, но, как по мне, северный коридор выглядел препаршиво. Стены его были выложены кроваво-красным кирпичом. К тому же в нем что-то двигалось. Подрагивало, словно горячий воздух над костром. Но мы пошли. Казалось, стена трепещет, то сжимается, то расширяется, словно лениво подумывает, раздавить нас или еще немного подождать. Коридор вилял из стороны в сторону, закручиваясь под совершенно неожиданными углами, сплетался сам с собой. Все, что нас окружало, казалось пугающе неестественным. Скорее, напоминало не настоящие казематы, а мир, в который мне доводилось проникать с помощью молитв.

— Уверен, что нам сюда? — спросил я Курноса, однако тот даже не стал отвечать.

И сразу после этого я почувствовал мертвых. Когда-то, еще в детстве, думал, что каждый человек их чувствует, поскольку запах мертвых столь навязчив, столь резок, почти болезнен. Но потом оказалось, что большинство людей просто не имеют понятия, о чем я говорю. А здесь мертвые были, я знал об этом: таились в шаге от нас. Я начал молиться своему Ангелу-Хранителю и надеялся лишь, что тот прислушается к молитве. Понятное дело, могло случиться и так, что Ангел-Хранитель услышит молитву, однако ответ его окажется хуже, нежели ожидающая нас опасность. Мог решить, например, что я попусту его отвлекаю, вызывая по столь никчемному поводу, а Ангелы больше всего не терпят такого к себе отношения. И поверьте мне, разгневанный Ангел оказывается хуже жутчайших ваших кошмаров. Да и непостижимы пути, коими идут мысли Ангелов.

Увидел, как лицо Первого становится белым, словно полотно. Он знал, когда я начинаю молиться Ангелу и к чему может привести такая молитва. Но с мертвыми сами мы не справились бы. Не здесь и не сейчас. Не без святых реликвий, благословения и чистоты сердец. Ибо с чистотой сердца у некоторых из нас было куда как непросто… Но запах словно бы уменьшился. Мертвые колебались. Молитва их не испугала, однако знали, что к нам может явиться Ангел. А уж он для них был бы страшнее всего. Он вверг бы их на самое дно адской пасти, откуда печальное полубытие на земле казалось бы истинным раем. Откуда же умершим было знать, что мой Ангел не слишком охотно приходит на помощь? В мыслях я даже допускал, что на самом деле он такой же сукин сын, как и я, и потому старался не испытывать его терпения.

Я молился. Слова текли из меня, словно чистый, прозрачный ручей. Полагал, что именно так должен был молиться Господь наш перед тем, как сошел с Распятия и покарал грешников огнем и мечом. Наконец я почувствовал, что мертвые отступают. Отказались от охоты, и лишь миг еще я ощущал в своем сознании их боль и тоску о потерянной жизни.

Я не знал, кто такие эти мертвые и почему не познали милости небес или проклятия адского пламени, почему продолжают влачить свое существование на земле. Не раз и не два читал споры теологов на эту тему, но ни одно из объяснений не могло меня удовлетворить. Да ведь мы, инквизиторы, не люди мысли. Мы — люди действия и оставляем другим шанс доказывать законосообразность наших поступков. Ясно было одно: против мертвых нет средств. Разве что выступить против них, вооружившись реликвиями и благословениями, но и это не всегда помогало. Очень удачно еще, что мертвые предпочитали держаться мест, забытых Богом и людьми, таких, например, как Сареваальд. Никогда их не видели там, где обитает много народу. Быть может, именно такое одиночество и придавало им сил? Как знать…

Но когда я почуял мертвых, то понял все. Догадался, отчего прекрасная Элия и ее товарищи спускаются в подземелья Сареваальда, и был почти уверен, что именно они несли в тяжелом свертке. И признаюсь: все угрызения совести, какие могли быть у вашего нижайшего слуги, мгновенно испарились. Теперь я уже знал, что совмещу приятный заработок у Кнаппе с обязанностями инквизитора. Это была очень утешительная мысль, поскольку, служа тупому мяснику с набитым золотом кошелем, я ощущал себя не в своей тарелке. Но таков уж наш мир, в котором люди благородные, честные и направляемые порывами сердца (и, скромности для, промолчу, о ком здесь речь) терпят беды, а всякие негодяи, мошенники и обманщики живут в достатке.

Единственным моим утешением могли бы стать слова Писания: легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому в Царствие Божие.[17]

— Мы почти на месте, — известил хмуро Курнос. — Где-то здесь они все… — Замолчал на миг и закончил: — Недалеко от нас.

— Ха! — вздохнул с облегчением Первый.

Я знал: он утешается мыслью, что вскоре придется иметь дело с людьми. С конкретными персонами из плоти и крови, которых можно ткнуть мечом либо кинжалом, поломать им кости или отрубить голову. Я не хотел его разочаровывать, однако знал, что за этими стенами можем повстречать не только людей. Но — а что же делать? Если уж вступили мы на этот путь — придется идти до конца.

— Проверь, — приказал я Первому.

Первый припал к стене и раскинул руки. Казался распятым на камне. Вошел в транс, и внезапно глаза его закатились, обнажая белки. Что-то бормотал под нос, пальцы вбил в стену с такой силой, что закровили, а слюна, смешанная с кровью, сочилась из его рта. Наконец рухнул, словно груда ветоши.

— Видел, — прошептал он с трудом. — Если пробьем здесь… — Он прервался и закашлялся опять.

— Ну! — подогнал я его.

— Будем в зале, где и они… и будем в нем сверху.

У нас имелась кирка, но думать, что никто не услышит, когда станем ковырять эту старую толстую стену, было бы опрометчиво. Можно, конечно, пойти по коридору дальше, но я голову готов был дать на отсечение, что там скрывались еще какие-то неожиданности. Например, мертвые могли явиться снова. В конце концов, пока что нам сильно везло. Элия и ее товарищи наверняка двинулись коридором, что вел вниз, однако они были хранимы от зла, которое таилось в этих стенах. На нас же оно могло обрушиться в любой миг. А я ручаюсь, вы и знать бы не захотели, как выглядит нападение мертвых.

Значит, Второму следовало пробить для нас туннель — и об этом я ему сообщил.

— О, пожалуйста, — простонал он. — Только не это. Мордимер, дружище, ну пожалуйста.

О, мой Бог, на какие же чувства его пробило! «Дружище»? Нет, близнец, мы с тобой не друзья, а даже если бы и были — все равно бы отдал этот приказ. Хотя прекрасно знал, что Второй может погибнуть. Конечно, он владел некоторой силой, но ограничением для всякого, у кого есть сила, остается одна простая вещь: примени ее — и ты можешь погибнуть. По крайней мере, когда используешь ее с таким напряжением. А я велел Второму зачерпнуть из самых глубин тела и разума. Из самого ядра, сути и центра его силы.

— Начинай, — приказал я холодно.

Если Второй умрет — продолжит Первый. Он обладал меньшей силой, нежели брат, но мог справиться. А если не удастся и ему, погибнем все мы!

Я ведь не зря только что спрашивал, не собираются ли они жить вечно…

Первый сунул в рот брату кусок тряпки и обвязал ее веревкой. Мы знали, с какой жуткой болью ему придется столкнуться, и никто не хотел, чтобы крик Второго обрушил все камни в этих подземельях. Я отвернулся. Однажды уже видел, как Второй делает туннель, — и этого мне хватило на всю жизнь. Эти глаза, наполненные болью и безумием. Кровь и слизь, текущие из носа, ушей, рта… Что ж, мы, инквизиторы, привыкли видеть человеческие страдания, хотя лишь худшие из нас находят в этом грешную радость. Я пообещал, что выделю Второму большую часть из гонорара Кнаппе, чем другим. Он это заслужит. Понятное дело, если отсюда выйдет, а в этом я уверен не был.

Послышался сдавленный вой, и я понял, что Второй приступил. Кляп хорошо сдерживал крик, но в этом приглушенном горловом вое было столько страдания… даже не знаю, сталкивался ли я когда-нибудь с подобной мукой. Я не святой, не единожды видел пытки, не раз пытал и сам, но даже люди, которым мы поливали яйца горящей серой, не страдали так ужасно. К тому же я чувствовал боль близнеца, а не просто слышал ее и наблюдал. Боль засела где-то внутри моей головы, взрывалась ослепительными красками, жгла самые чувствительные зоны мозга раскаленными иголками. Я до крови закусил губу, чтобы не закричать. Не хватало только утратить контроль над собственными чувствами! О, нет! Не в этом мире, милые мои!

Наконец Второй потерял сознание, но боль его еще некоторое время вибрировала у меня под черепом. Повернулся, взглянул. Близнец лежал под стеной, а его брат, склонившись, брызгал ему в лицо из фляги. Второй выглядел жутко. Лицо его сделалось алебастрово-белым, голубые узлы вен пульсировали под кожей, словно превратились в огромных, оживленных его странной силой червей и теперь хотели вырваться наружу. К тому же Второй, хотя и без сознания, лежал с открытыми глазами — из их уголков сочилась кровь. Раньше лицо его выглядело чуть полноватым, теперь же кости скул едва не пробивали натянутую и тонкую, словно пергамент, кожу. Но дыру он пробил знатную. Высотой в три пяди и такой ширины, что крепкий мужчина мог свободно по нему двигаться на четвереньках. Все было проделано совершенно бесшумно. Камни, кирпичи, раствор — просто исчезли. Не осталось никакого мусора — только горсть каменной пыли на земле. А куда пропали остатки стены? Кто же мог это знать? Да и кому, сказать по правде, было до этого дело? Главное, что теперь перед нами открывалась дорога в главный зал — туда, где Элия Коллер и ее спутники предавались грешным делишкам.

Мы скользнули сквозь туннель Второго. Близнеца оставили под стеной: зачем бы тащить его туда, где через мгновение начнется драка? Я подозревал, что он не скоро очухается, а значит, на обратной дороге нам его придется нести. Если обратная дорога, конечно, будет. К тому же со Вторым вообще все могло закончиться плохо, независимо оттого, доставим его в Хез-хезрон под опеку доктора или нет. Мог сойти с ума, превратиться в овощ. Однако я надеялся, что просто проснется утром, сплюнет и спросит: «Как оно прошло, парни? Деньжата нам уже отдали? Где девки и винцо?»

Мы оказались на неком подобии балкона для музыкантов. Внизу был огромный, хорошо освещенный зал с выложенным розовым мрамором полом. Посредине возвышался черный камень, совершенно здесь неуместный, на нем лежала обнаженная женщина. Как я и предполагал. Именно ее принесли в свертке спутники Элии. Я видел, что руки и ноги жертвы приколочены к камню, а из ее ран сочится — в четыре сосуда — кровь.

— Дела, — шепнул Первый.

Вокруг кровавого алтаря изгибались в странном танце шестеро в ярко-красных туниках. К потолку поднимался тошнотворный дым из кадильниц. Танцоры что-то пели, но была это странная песня без слов и мелодии. Среди прочих я увидел и Элию Коллер. Прекрасную, златоволосую Элию. Курнос глянул на меня.

— Она должна быть моей, — проговорил он горловым шепотом.

— Она уже принадлежит лишь Господу, — ответил я печально.

Первый взглянул на меня вопросительно. Ну что же, нам необходимо было спуститься, и потому мы тихонько привязали три веревки к балюстраде. Спуститься нужно было одновременно, поскольку только Бог ведал, какие неожиданности таились внизу. Мы и спустились — быстро и одновременно. А потом, с криком и оружием в руках, ринулись к богохульникам.

Все произошло настолько стремительно, что никто и глазом моргнуть не успел. Курнос ударил одного из мужчин рукоятью сабли. Близнец врезал второму палкой в пах, я же бросил третьему в глаза горсть шерскена и одновременно ударил еще одного в голову с полуоборота концом палицы. Чуть сильнее, чем нужно. Голова треснула, словно перезрелый арбуз. Вот что бывает, когда ты на взводе. И тут Элия Коллер начала кричать, мужчина, которому врезали в пах, протяжно завыл, тот же, которого я ослепил, катался теперь по полу и тер пальцами веки. Ой, зря. Если вотрет шерскен в глаза, то останется слеп до конца жизни. А значит, не увидит пламени костра, когда оно поползет по сухим дровам к его ногам.

Пятым из мужчин оказался мой знакомый шулер — Ганс по прозвищу Золотая Ручка. Стоял и трясся. Смотрел на меня перепуганно.

— Милости Божьей, Мордимер, — застонал он.

Элия оказалась более отважной: метнулась ко мне, целя ногтями в глаза, — но Курнос подставил ей подножку — и упала. Я ударил ее в лицо — изо всех сил: даже хрустнуло. Потом узнал, что сломал ей нос и челюсть. Первый же поглядывал на девушку, что лежала, связанная, на камне. Та была мертвой или в трансе, близком к смерти: глаза закрыты.

— Куколка… — Первый провел рукою по ее груди. — Я ведь могу… а, Мордимер? Скажи, что могу?

Я кивнул, поскольку ей уже ничего не навредило бы, а близнец любил развлекаться с мертвыми женщинами. Порой мне казалось, что те возбуждают его сильнее живых.

— Я ведь тебя предупреждал, — обратился я к Гансу, — но ты не захотел прислушаться к словам друга. — Правда, я не был ему другом, но так-то оно звучало куда лучше.

Шулер сел на пол и спрятал лицо в ладонях. Из-под пальцев текли слезы. Было это зрелище настолько же жалкое, насколько и отвратительное.

— Мы не делали ничего плохого, — простонал он. — Это ведь просто уличная девка, Мордимер. Ведь ее никчемная жизнь не могла интересовать Бога!

— Идиот, — сказал я без гнева, поскольку Золотая Ручка был уже трупом, а что толку злиться на труп? — Вы взывали к мертвым и приносили им человеческие жертвы. Богу и Инквизиториуму нет дела до жизни этой девки, дружище. Но есть им дело до ваших бессмертных душ, которые вы загубили и изваляли в грязи, — исключительно до них. До ваших душ, которые без нашей помощи отправились бы прямиком в ад! Благодари Господа, что я пришел помочь тебе!

— Как ты мне поможешь, Мордимер? — Глаза шулера были словно у обиженной собаки.

— Буду беседовать с тобою до тех пор, пока в глубине сердца не постигнешь своей вины, пока весь ты, всей душой, разумом и телом — или скорее тем, что от тела останется, — не возжелаешь искупить грехи и отречься от дьявола. И когда примиришься с Богом и людьми, предам тебя пламени, Ганс.

— А стоит ли, Мордимер? — крикнул он. — Ради нее? — ткнул в девушку на камне, над которой сопел Первый.

— Ничего-то ты не понял. Не ради нее. Ради тебя, — ответил я, покачав головой, поскольку уже знал, что наши разговоры в Хез-хезроне, в подвалах Инквизиториума, затянутся. — Но поверь мне: поймешь наверняка…

— Мы добывали золото, Мордимер. — Шулер поднял голову, и в его глазах блеснула надежда. Не мог смириться с мыслью, что действительно уже мертв. — Мы добывали золото, много золота. Хочешь? Сколько? Тысячу крон? Пять тысяч? Десять? А может, сто тысяч, Мордимер?!

— Сто тысяч? — спросил Курнос, и я увидел, как в его глазах разгорается опасный блеск.

Я готов был поспорить: он даже не представлял себе, что можно сделать со ста тысячами крон.

— Мы приносили жертвы мертвым и получали деньги, — хрипло говорил Ганс. — Раз тысячу, потом — пять тысяч, потом — еще две тысячи. Присоединяйтесь к нам, ко мне, убейте их, если хотите, я знаю все, я…

Я врезал кончиком палицы ему по зубам — так, что он опрокинулся на спину.

— Курнос, — сказал я ласково, — не глупи. За все приходится когда-то платить. Они уже платят.

Первый закончил развлекаться с мертвой девицей, и тогда внезапно появился мой Ангел-Хранитель. Не в сиянии, не со светящимся нимбом и не под триумфальный рев небесных труб. Появился в образе худого человека, одетого в серый плащ. Только вот под темным капюшоном сверкали волосы, будто сотканные из чистого сияния. А из-под плаща выглядывала изукрашенная рукоять меча. Я, не раздумывая, пал на колени и краем глаза отметил, что Курнос с близнецом поступили так же. Я не знал, что сделает мой Ангел. Мог благословить нас, но мог и убить всех одним ударом огненного острия. Впрочем, не думаю, что в этом случае он стал бы утруждать себя выхватыванием меча из ножен. Ведь тараканов мы убиваем сапогом, а не расстреливаем из пушки. Он положил мне ладонь на плечо, и я согнулся под ее тяжестью.

— Хорошая работа, Мордимер, — произнес он негромко. — Благословляю тебя, мой мальчик.

И столь же неожиданно, как появился, исчез. Я не заметил, как это произошло, и не услышал шума ангельских крыльев. Просто вокруг сделалось пусто, но одновременно отступил страх, сдавливавший мое горло до потери дыхания.

— Это бббыл… — только и выдавил из себя Первый, но я жестом заставил его замолчать.

Ангел-Хранитель заодно подлечил и Второго, и я обрадовался его доброму к нам расположению. Доброжелательный Ангел-Хранитель — такое случается не часто. Теперь, с его благословением, нам не приходилось уже бояться мертвых, жаждущих мести за то, что мы уничтожили их приспешников. Я никогда не мог понять, зачем мертвые требуют человеческих жертв. Что им это дает? Наполняет их силой или же помогает им ощутить остатки жизни, вспомнить, кем были раньше? А может, уходящая жизнь облегчает хоть на миг их вечную боль, а кровь жертв гасит адский огонь, терзающий их нутро? Ха, прекрасный вопрос для теологов, и поверьте мне: они пытались на него ответить. Вот только окажись тот теолог на моем месте — обдристал бы исподнее.

На обратном пути нам не пришлось трепетать перед темной магией, наполнявшей подземелья, но забот и так было порядком, поскольку некоторые из пленников не могли идти. Впрочем, способность ходить больше им не понадобится. На костер повезут их по городу на черных деревянных телегах, к радости толпы, которая заполонит улицы. Хез-хезрон — праведный город. Здесь можно не охранять узников, опасаясь, как бы их не отбили, скорее нужно следить, чтобы некто, ведомый неразумным порывом, не возжелал сам отмерять справедливость еретикам и негодяям.

Но для меня еще ничего не закончилось. Осталось незавершенным дело с Кнаппе. Я знал: толстяк мясник не простит мне того, что его любимая вместо свадебной кареты поедет на черной телеге, да еще прямиком на костер. Наверняка будет зол за все те ночи, когда мог бы толстым потным брюхом наваливаться на ее миленькое тельце. И кто знает, насколько далеко зайдет в своей злопамятности? Старая пословица гласит, что наилучшая оборона — это нападение. И поверьте, что хотя нападать я охоты не имел, однако знал: иначе могу просто погибнуть. Может, поступлю подло, но ведь пока я жив — у меня есть надежда что-то изменить. Именно поэтому всю дорогу назад в Хез-хезрон я напряженно думал, как можно решить дело так, чтобы все закончилось хорошо. И наконец, что (учитывая мой острый ум и смекалку) было совсем не удивительно, нашел подходящее решение.

* * *

В Хезе наше прибытие вызвало фурор. Как я и надеялся, узниками тотчас занялся Инквизиториум, и, тоже согласно моим ожиданиям, на следующий день Его Преосвященство епископ Хез-хезрона поручил ведение дела именно вашему нижайшему слуге. Я оставался новичком в городе, это правда, но большее значение имел тот факт, что у меня была собственная концессия. Братья Инквизиториума — а нескольких из них я знал довольно хорошо — приняли меня без зависти. При нашей профессии важна солидарность. Слишком много волков норовит растерзать стадо Божье — так что следует нам держаться друг друга.

Во время напряженного следствия работа в Инквизиториуме — особенно если помнить о допросах — не является ни легкой, ни приятной. День начинается с мессы в шесть утра и общего завтрака с инквизиторами, которые ведут другие дела. Далее — медитация и молитва, и лишь потом начинаются следственные действия. Я не любил такую жизнь, ибо ваш нижайший слуга — лишь человек, отягощенный многочисленными слабостями. Люблю пить до поздней ночи и просыпаться поздним утром, люблю хорошо поесть и люблю дома платных утех. Но сила человека состоит в том, чтобы, когда нужно, превозмогать собственные слабости и посвящать себя Делу. Каким бы оно ни было.

Первой я проведал прекрасную Элию. Прекрасной она уже не была. Порванное платье, спутанные, окровавленные волосы, выбитые зубы, распухший на пол-лица нос и щека, напоминающая гнилой персик. Зеркальца в келье не было, но я принес его с собой. Маленькое зеркальце в скромной деревянной оправе. Когда разглядела свое отражение, швырнула им в стену и расплакалась. Но это пока что был не тот плач, на который я рассчитывал. Пока что плакала от ненависти и бешенства. Поверьте мне: еще придет время, когда станет плакать от раскаяния. Уселся перед ней на принесенный хмурым одноглазым стражником табурет.

— Элия, — сказал я ласково. — Нам нужно поговорить.

Она что-то пробормотала в ответ, а потом подняла голову.

На опухшем лице был виден единственный, блестящий глаз. Полный ненависти.

— Заберу тебя с собой, Маддердин, — сказала сдавленно. — Уж поверь, заберу тебя с собой.

Значит, по-прежнему была в плену иллюзий. Откуда у нее эта вера? Или думала, что спасут ее родовитость, деньги, братья или, может, влияние Кнаппе? Что бы там ни думала — ошибалась. Тело ее было просто поленом, которое сгорит в очищающем огне. Смотрел на нее и размышлял: как это возможно, чтобы еще недавно я ее вожделел? Конечно, по-прежнему была красива — или, точнее, могла снова стать красивой через несколько десятков дней, когда затянутся раны и сойдет опухоль. Но, так или иначе, была уже мертва, я же, в отличие от Первого, не испытываю тяги к мертвым либо умирающим женщинам.

Я подозвал стражника и повелел провести ее в допросный зал. В небольшой комнатке, выложенной темно-красным кирпичом, стояли стол и четыре кресла. Для меня, секретаря, медика и, если будет необходимо, второго инквизитора. Подле северной стены в огромном очаге светились уголья. Но самой важиой деталью этого зала были инструменты. Деревянное ложе с железными скобами, веревками и коловоротом. Свешивающийся с потолка крюк. Железные сапоги с винтами. На столике подле очага — комплект орудий. Щипцы и клещи, чтобы рвать тело, сверла и пилы, чтобы дырявить и пилить кости, семихвостый бич, унизанный железными шариками. Ничего особенного и ничего слишком сложного. Но обычно уже одного их вида хватало, чтобы пробудить в сердцах грешников трепет. Так случилось и с Элией Коллер. Осмотрелась, и от лица ее отлила кровь. Я глядел на нее с удовлетворением профессора, который убедился: из нового ученика будет толк.

Стражник растянул ее на ложе и защелкнул на руках и ногах железные скобы. Я отослал его прочь одним взглядом и закрыл дверь.

— Теперь мы можем говорить спокойно, — сказал я. — По существу и без нервов или угроз. Нужно ли тебе объяснять, каким образом эти инструменты действуют?

Она не ответила, но я и не надеялся на ответ. Лежала, уткнувшись левой щекой в грубо сработанные доски ложа. Смотрела на меня здоровым глазом.

— Мы начнем с того, что подвесим тебя здесь же, на крюке, — указал пальцем под потолок, а ее взгляд послушно следовал за моей рукой. — Свяжем тебе руки за спиной, а между запястьями пропустим веревку, которую перекинем через этот крюк. Достаточно будет всего лишь потянуть за другой ее конец, чтобы твои связанные за спиной руки начали выламываться из суставов. Все сильнее и сильнее. Наконец суставы не выдержат, кости треснут, сухожилия порвутся. Твои руки окажутся над головой.

Я подошел и встал подле нее. Взял в руки ее локон и начал накручивать на палец. Потом распускал.

— Думаешь, что сможешь потерять сознание и сбежать от боли? Ошибаешься. Чтобы такого не случилось, здесь сидит наш медик. Когда понадобится, он даст тебе снадобье. Подождем, пока придешь в себя, и продолжим. Когда будешь стоять здесь, с вырванными из суставов руками, можем применить бич — чтобы увеличить твои страдания. А бич… — глаза Элии снова покорно проследили за моим пальцем, — нашпигован маленькими железными шариками. В руках умелого человека — а уж поверь, наши палачи очень искусны — он не только вырывает кожу полосами, но разрубает мышцы, даже ломает кости. Да-а-а… — протянул я. — Когда снимем тебя с этого крюка, дорогая Элия, будешь одной сплошной раной. И пусть у тебя не будет ни малейших иллюзий, будто кто-то тебе поможет. Теперь от костра тебя не спасет даже папа. Мне нужно продолжать?

— Нет, — прошептала она. — Хватит. Что я должна делать?

Была умненькой ученицей, но недостаточно сообразительной: спрашивать ей не следовало.

— Это зависит только от тебя, — ответил я. — Не могу ни к чему тебя принудить, ни, боже упаси, заставить оболгать кого-либо. Раскаяние и сожаление должны проистекать из глубин твоего сердца.

Она закрыла глаза, будто колеблясь. Внезапно посмотрела на меня.

— Кнаппе, — сказала она и взглянула на меня вопросительно. Я усмехнулся краешком рта. — Именно он все устроил. То, что я отказала ему в браке, было лишь игрой, дабы люди думали, что мы друг друга ненавидим. Но именно он подбил меня на договор с дьяволом и получал со всего дела свою прибыль. Разве скопил бы такое богатство на торговле мясом?

Я был удивлен. В самом деле: как сумела так быстро понять, что говорить следует именно о мастере цеха мясников? Но если подумать — каким мог быть ход ее мыслей? «Мордимер следил за мной по приказу Кнаппе и выследил. Однако дело приобрело серьезный оборот, и Кнаппе не только не заплатит остаток гонорара, но и попробует прикончить Мордимера за то, что не доставил меня к алтарю. А потому Мордимеру требуется крючок на Кнаппе — и получит такой крючок благодаря мне». И я буквально слышал, как мысленно спрашивает себя, что же получит взамен.

— Искреннее раскаяние, истинное сожаление и выдача соучастников это правильно, Элия, — сказал я серьезно. — А инквизитор может в таком случае вынести решение не пытать осужденного и сжечь лишь его тело — после повешения либо после усекновения головы.

— Да, — ответила она и снова прикрыла глаза. — Да, — повторила. — Благодарю тебя.

Я снова вызвал стражника и приказал увести Элию в камеру.

— Поразмысли хорошенько обо всем, — сказал я. — После обеда допрошу тебя в присутствии секретаря.

Когда возвращался в Инквизиториум, думал об Элии. Была интересной женщиной. Холодная и беспощадная, но умеющая смириться с поражением. Я почти жалел, что судьба не позволила нам встретиться раньше. Не мог ее спасти. Никто бы не смог. Ну, почти никто, поскольку, сказав, что даже папа ничего не в силах сделать, я грешил против истины. Даже епископ Хез-хезрона обладал властью достаточной, чтобы отдать приказ о пожизненном заключении в монастыре, однако я знал, что он этого не сделает. Элию мог спасти папский суд, а путь в Апостольскую столицу был долгим. Пока бюрократические колеса повернутся, канет в забытье даже костер, на котором ее сожгут. Что же… приходилось смириться: Элии меж нами не будет. Жаль. Как и всегда, когда из мира исчезает толика красоты.

* * *

Я знал, что слуги Кнаппе попытаются до меня добраться, но даже они не сумели бы пройти мимо охранников Инквизиториума. Впрочем, в конце концов я нашел минутку, чтобы лично проведать мастера мясников. Встал у дверей, перед медным билом, и подумал: после моего недавнего визита прошло столь немного — но сколько же всего за это время случилось. Постучал. Некоторое время внутри царила глухая тишина, потом я услышал шарканье ног.

— Кто? — рявкнул голос из-за дверей.

— Мордимер Маддердин, — ответил я.

— Во имя меча Господа нашего, человече, — выдохнули там. — Входи скорей, наш хозяин ищет тебя по всему городу.

— Вот я и пришел.

Да только когда двери отворились, я шагнул в них не один. Сопровождали меня четверо солдат в черных плащах, надетых на кольчуги, с окованными железом палицами в руках. Слугу, отворившего дверь, оттолкнули: упал под стену, глядя перепуган-но, — как и должен вести себя всякий, когда в его дом входит окруженный стражниками инквизитор в служебном одеянии. А на мне были черная пелерина, завязанная под горлом, и черный кафтан с вышитым серебром большим сломанным распятием. Некоторые говорят, что мы не должны чтить символ страдания Господа нашего, но забывают при этом, что именно Крестная мука дала Ему силу, дабы сломать распятие и сойти меж врагов с мечом и огнем в руках. Точно так, как нынче и я, с мечом в руках и огнем в сердце, входил в дом кощунника и грешника.

Кнаппе был одет лишь в ночную рубаху, тапочки с изысканно выгнутыми носками и ночной колпак, конец которого свисал ему на плечо. Выглядел забавно, но я даже не усмехнулся.

— Алоиз Кнаппе? — спросил я его. — Это вы Алоиз Кнаппе, мастер гильдии мясников?

— Ты заплатишь мне за это… — прошептал он сквозь стиснутые зубы, поскольку был достаточно умен, чтобы обо всем догадаться.

— Вы арестованы именем Инквизиции, по приказу Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, — сказал я. — Взять его, — приказал солдатам.

— Мордимер! — заверещал он. — Давай поговорим, Мордимер, прошу тебя!

«Прошу тебя» — звучало многообещающе в его устах. Так многообещающе, что махнул рукою, дабы отошел со мной. Мы вышли в сад, Кнаппе трясся, словно студень. Я уважал его за то, что не пытался мне угрожать — и не проклинал меня. Понимал: раз уж арестован с согласия самого епископа, то дело серьезней некуда.

— В чем меня обвиняют? — спросил он дрожащим голосом.

— Сам нам расскажешь, — ответил я, слегка усмехаясь. — У нас будет достаточно времени на разговоры.

Он мог бы попытаться запугать меня связями, знакомствами, последствиями, но не стал этого делать. Мы оба прекрасно знали, что, когда в двери дома стучатся люди в черных плащах, от хозяина отворачиваются все сторонники, а все враги поднимают головы. У Кнаппе врагов было много, и — никого, кто протянул бы ему руку помощи. Не теперь.

— Десять тысяч, — сказал он.

— Нет, — покачал я головой, — даже за сто. И знаешь почему?

Он смотрел на меня довольно глуповато.

— Потому что тебе уже нечего покупать, а мне — нечего продавать.

— Тогда зачем мы говорим? — Похоже, остаток надежды все еще теплился в нем.

— Потому что мне было интересно, насколько высоко ты ценишь свою жизнь, — и я узнал, что оцениваешь ее в десять тысяч. Мир не много потеряет от твоей смерти.

Я кивнул стражникам и подождал, пока двое его заберут, а потом отправился на ревизию дома, вместе с оставшимися двумя. Присоединился к нам и нотариус, и начал описывать все ценные предметы. Что ж, это могло затянуться на часы. Во славу Господа и во славу Инквизиториума. Я же тем временем нашел сейф Кнаппе и легко, поскольку был обучен и такому, вскрыл его. В сейфе свалены были золотые монеты, перевязанные шнурками векселя, облигации и расписки. Просмотрел их внимательно и некоторые, выписанные на получателя, спрятал в карман плаща. Знал, что многие, получив эти векселя, будут мне благодарны. А благодарность в нашей профессии важная штука. Благодарный человек склонен к помощи и к тому, чтобы делиться информацией. А наша жизнь — жизнь инквизиторов — в немалой мере зависит именно от информации.

Потом отсчитал себе из денег в сейфе семьдесят пять крон — и ни грошиком больше. В конце концов, Мордимер Маддердин суть инквизитор Его Преосвященства, а не кладбищенская гиена, пусть даже этот дом — уже не более чем гробница.

Эпилог

Следствие не затянулось. Обвиняемые были полны раскаяния, а обвинение опиралось на серьезные свидетельства и было исключительно подробно документировано. Согласно моему обещанию, Элию не пытали. После допросов и вынесения приговора отправили из узилища Инквизиториума в городскую тюрьму. Я строжайше запретил ее насиловать, а ведь это было привычным развлечением для городской стражи, особенно когда к ним в руки попадала такая красивая и молодая женщина. Я обещал ей, а Мордимер Маддердин — человек, который свое слово ценит больше собственной жизни. Даже если слово его дано такому существу, как еретичка и колдунья. Время до приведения приговора в исполнение Элия Коллер провела в одиночной камере и, когда ехала через город на черной телеге, была красива, как и прежде. От епископа Хез-хезрона я получил официальное письмо с благодарностью и денежным вознаграждением, размер которого свидетельствовал: в Хезе не только у Кнаппе узкие карманы. Тогда это меня удивило, но позднее к подобным обстоятельствам я попривык.

Пока на рынке горел костер, мы, инквизиторы, стояли полукругом у лобного места. В черных плащах и в черных капюшонах. Вокруг нас поднимался смрад горящего просмоленного дерева и горелого мяса.

— Мне интересно, сколько ты на этом заработал, Мордимер, — негромко произнес один из них, по имени Туффел. На губах его была искренняя улыбка, но глаза оставались холодны, словно лед, сковывавший далекий север. — Грубер, видать, немало заплатил за то, чтобы Кнаппе помогли отойти от дел, а?

Грубер был главным конкурентом Кнаппе на мясном рынке, а теперь — самым серьезным кандидатом на должность мастера гильдии мясников.

— Нет, — ответил я, не отводя взгляда. — Нет, — повторил, и мой товарищ отвернулся первым.

— В пламени есть что-то завораживающее, — сказал, всматриваясь в костер. Проследил за летящими в небеса искрами. — Могу я пригласить тебя на ужин, Мордимер?

— Отчего бы и нет? Что может быть лучше, чем стаканчик винца в кругу друзей!

Я смотрел на бьющие в небо языки пламени и на столб черного дыма, вслушивался в крики возбужденной толпы и размышлял над словами Туффела. Конечно, я подумывал над тем, как бы убить двух зайцев одним выстрелом. А Грубер с радостью заплатил бы мне, особенно если учесть, что не был настолько скуп, как Кнаппе. Но, видите ли, в моем деле самое важное — не деньги, а осознание, что я служу Добру и Истине. Разве нет?

Багрец и снег

Если будут грехи ваши как багряное — как снег убелю.

Книга пророка Исаи (1:18)

На трех конях въехали мы на рынок городка. Ровным шагом, голова к голове. Справа был Курнос, с лицом, скрытым глубоким капюшоном. Но отнюдь не из заботы о слабых желудках близких. Что нет — то нет, мои дорогие. Курнос гордится своим лицом, да и я соглашался, что порой нелишне бывало кое-кому на него взглянуть. Но нынче было ветрено, начинался мерзкий ледяной дождик. Как для сентября — исключительно отвратно: у наших коней в грязи были и бабки, и живот. Слева от меня, на крепком гнедке, ехали близнецы. Временами люди посмеивались, что один громадный конь везет двух маленьких людишек, но смех смолкал, когда шутники видели лицо Курноса. Или когда замечали небольшие арбалеты, что близнецы носили под широкими плащами. К тому же всегда взведенными, а это, когда они ехали позади и их конь спотыкался, несколько меня нервировало. Из тех арбалетов вряд ли подстрелили бы рыцаря в пластинчатом доспехе с двухсот шагов. Но с пятидесяти стрела пробивала толстую доску. И чаще всего этого хватало.

Итак, мы въехали шагом в тот забытый Богом и людьми городок, надеясь сыскать там в меру приличную гостиницу, в которой перекусим горячим, согреемся у огня и просушим мокрые вещи. Ну и найдем ночлег в месте, где человеку не каплет на голову. Близнецам хотелось еще кое-чего, но самое большее, что могли бы здесь подцепить, — стыдную болезнь либо паршу. Я же сильнее всего беспокоился о лошадях. Испытываю глубокое уважение к животинкам, которым приходится носить нас на спинах, и считаю, что долг всякого всадника — заботиться о своем скакуне. Когда мне было шестнадцать, даже убил человека, который издевался над лошадью. Теперь я не настолько резок, поскольку с возрастом сделался мягче, а может, сердце мое преисполнено нынче понимания к ближним и милосердия к их слабостям. Однако к лошадям добрые чувства сохранил.

Но нам не удалось спокойно осмотреться в поисках гостиницы. Первое, что увидели, была толпа. Первое, что услышали, — крик. Первое, что вдохнули, — запах просмоленных дров. На том конце рынка собрался народец, а меж ним мы увидели фигуру в белой рубахе. Ее толкали, оплевывали, охаживали кулаками. Чуть поодаль стояли трое верзил из городской стражи. Глевии[18] они оперли о стену и, зубоскаля, прихлебывали пивцо из кувшина. То, что обменивались шуточками, я, понятное дело, не слыхал, поскольку шум стоял изрядный, но все и так было написано на их ухмыляющихся лицах. Хотя в данном случае правильней было бы сказать: ухмыляющихся мордах. Все трое напоминали хорошо откормленных боровов с тупыми ряхами, а то, что на голове у каждого был кожаный шлем, как ни странно, лишь усугубляло впечатление.

Посредине рыночка стоял просмоленный столп в шесть стоп высотой, вокруг сложены просмоленные поленья. На мой взгляд, весьма неумело. Подожги — и грешник задохнется в первые же минуты, не познав милости очищающей боли. А ведь только боль могла дать ему шанс на воскрешение — в далеком будущем, понятное дело, — в Царствии Небесном. А вот то, что столп был металлическим, означало, что подобные зрелища в этом городке уже случались и местом представлений для услады сердец здешней черни становился именно центр рыночка.

Стражники увидели нас, но не успели ничего понять, как мы уже въехали в толпу. Кто-то вскрикнул, кого-то Курнос ударил подкованным сапогом, кто-то еще упал лицом в грязную лужу.

— Стоять! — рявкнул я изо всех сил. — Во имя Святого Официума!

Не скажу, что толпа смолкла сразу же и что объяла нас набожная тишина. Толпа всегда — лишь толпа, и довольно много проходит времени, пока кто-нибудь сумеет ее окоротить. Но голос мой был настолько громок, а мы — верхом и при оружии — выглядели настолько грозно, что в конце концов толпа отхлынула, будто отливная волна.

— Кто здесь главный? — спросил я.

Уже не так громко, поскольку это не мне следовало драть горло, но им — покорно и молчаливо внимать.

— Я т-т-тут бургм-м-майстер, — проворчал, заикаясь, некто и вышел вперед.

Человек с крысиной мордочкой и в изгвазданном грязью плаще. Я глянул сверху вниз.

— Значит, бургомистр, — сказал я. — И ты отдал приказ о подготовке костра?

— Й-й-йа, — повторил, пусть даже с некоторым промедлением. — Н-н-но с кем й-й-йа гов-в-во… рю?

Это вот «рю» произнес, как сплюнул. Не понравилось мне его отношение к жизни. Что-то слишком уверенно чувствовал себя, имея за плечами толпу местных. Будто не понимал, насколько быстро разбегутся, едва только засвистят арбалетные стрелы, а сам он свалится в грязь с торчащими из груди древками. Но пока что у меня не было ни охоты, ни необходимости его убивать, хотя близнецы наверняка были бы не против. Стараюсь уважать человеческую жизнь, пока могу делать это без урона для себя самого.

— Я Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. — Слегка привстал в стременах и теперь говорил чуть громче, поскольку хотел, чтобы меня услышали.

И на этот раз наступила настоящая тишина, а бургомистр — или бургмайстер, как предпочитал называться сам, — внезапно остался в одиночестве. И только рядом, шагах в трех от его ног, лежала фигура в белой рубахе (вернее, некогда белой, теперь же белизна та едва проступала из-под грязи). Толпа отпрянула, кто сумел — быстренько скользнул в переулки или в отворенные двери домов. Те же, кто не сумел исчезнуть, отвернулись, делая вид, что попали сюда совершенно случайно. Все как всегда. Я лишь вздохнул.

— Хорошо, что ты признаешься насчет костра. А знаешь, каково наказание за узурпацию прав инквизиционного суда? — спросил я ласково. — Наказание за это — кастрация, сдирание кожи и сожжение на медленном огне.

Видел, как кровь отлила от его лица.

— И уж поверь, что для тебя костер будет сложен как следует. Так, чтобы ты долго мог глядеть на сожженные культи собственных ног, пока огонь не доберется до витальных частей твоего тела.

Уж не знал, понял ли он значение слова «витальные», но крупица воображения у него явно нашлась, поскольку побледнел — если такое возможно — еще сильнее.

— Не пугайте его, инквизитор, — услышал я голос, и некая фигура в черном плаще выступила из-за бургомистра.

У человека были бледное лицо, смолисто-черная борода и шалые глаза. Левая щека — со следами оспы, а правая — в расчесанных прыщах. Был еще молод и, видать, именно потому носил бороду — чтобы добавить возраста и серьезности.

— А ты кто такой, засранец? — спросил Курнос и неторопливо откинул капюшон.

У нашего собеседника, когда увидел Курноса в полной красе, лишь слегка расширились глаза, но он промолчал, не отшатнулся и даже не изменился в лице. Следует отдать должное: он имел сильную волю, милые мои.

— Я приходской священник парафии Святого Себастиана в Фомдальзе, — произнес таким тоном, словно извещал мир, что сделался папой.

— Так это Фомдальз, да? — обвел я рукою вокруг. — Та еще дыра, ксёндз, ничего не скажешь… И что же ты такое сотворил, что тебя сослали в эдакую навозную кучу? Трахнул чью-то жену? Или любовницу своего епископа? А может, слишком охоче поглядывал на тугие мальчишечьи попки?

Курнос и близнецы будто по команде загоготали, а Курнос еще и толкнул ксёндза носком сапога в грудь. Только толкнул, но чернобородый пошатнулся и приземлился задницей прямо в грязь. Близнецы аж взвыли со смеху. Эх, эти их маленькие радости… Краем глаза я поглядывал на троих стражников, что стояли у стены. Но они оказались на удивление смекалистыми пареньками. Ни один даже не потянулся за прислоненными к стене глевиями.

Ксёндз, покраснев так, словно его вот-вот хватит кондратий, хотел вскочить, но Курнос наехал на него конем и опрокинул снова. Теперь — на спину.

— Не вставай, попик, — сказал он ему ласково. — Господин Мордимер поговорит сейчас с тобой, как и должно говорить инквизитору с ксёндзом. Он — на коне, а ты — валяясь в грязи.

Ох, не любил мой Курнос попов. И ничего странного: кто же их любит?

— Извини, — сказал я. — Мой друг горяч, что огонь. Но вернемся к делу. Что это, мать твою, курву, такое? — снова повысил голос и ткнул в приготовленный на рынке костер. — Или ты, ослоеб, думаешь, это игрушки? Театр для черни? Как смеешь кого-то сжигать без позволения на то Официума? Без присутствия лицензированного инквизитора? Без Божьего суда?

Ксёндз лежал в грязи и молчал. Весьма предусмотрительно: ненавижу, когда меня прерывают.

— Кто это? — указал я носком сапога на фигуру в белой рубахе.

Сапоги у меня были изгвазданы сверх всякой меры. Я знал, что женщина еще жива, поскольку минуту назад видел, как спазматически хватается руками за землю.

— Чародейка. — Я услышал в его голосе тайную ярость. — Обвиненная в наложении проклятий и трех убийствах. Обвинена в суде согласно с законом и обычаем…

— С какого это времени гродский суд[19] имеет право посылать на костер и решать, является кто-то чародеем или нет?! — рявкнул я.

Не то чтобы меня это крепко удивило. В провинции случались и куда худшие вещи, а у нас не было другого выхода, как смотреть на них сквозь пальцы. Но не тогда, когда случались в нашем присутствии.

— Вы хороши, только если у селян корову сведут, — сказал Курнос, — и не вам браться за волшебства и ереси.

— Именно, — согласился я. — Я хотел провести лишь одну ночь в вашем паршивом городке, но чувствую, что развлечений здесь — на дольший срок. Бургомистр, — глянул на человечка, который стоял подле нас и прислушивался к разговору, не зная, куда девать глаза, — именем Святого Официума я принимаю власть на время прояснения всех обстоятельств и вынесения приговора. Есть у вас здесь арестантская?

— Яс-с-сное д-д-дело, вельм-м-мож… — отвечал, согнувшись в низком поклоне, и это мне понравилось.

— Доставьте туда женщину, дайте ей поесть, попить, и пусть никто и пальцем ее не тронет. А для нас — комнаты. Лучшие, какие найдутся. А… и еще одно. Чтобы к утру столяр сделал мне лавку. Длиной в семь стоп, шириной в две. Вверху два железных кольца, внизу — еще два. Прикажите ему внести что получится в какую-нибудь из комнат этой вашей тюрьмы. Есть там печь или очаг?

— Н-н-н-найд-д…

— Завтра на рассвете хочу, чтобы все было готово. Протоколы допросов на суде — есть?

— Ес-с-сть, вельм-м-мож…

— Нынче вечером хочу видеть их на нашем постое. Понял все?

— Д-д-да, вельм-м…

— Тогда чего ждешь?

Курнос фыркнул коротким, злым смешком, а бургомистр приподнял полы плаща и побежал через грязь, словно в задницу ему воткнули уголек.

— А она? — спросил я, покачав головой, но бургомистр меня уже не слышал. Потому пришлось приказывать стражникам: — Поднимите ее и отведите в тюрьму.

Подхватили глевии, словно те чем-то могли им помочь, и подскочили к лежавшей женщине. Дернули ее за волосы и руки — вскрикнула громко и отчаянно. Сумела прикрыть грудь, потому что рубаха разорвалась, когда ее тащили. Лицо ее было в грязи, но нетрудно было заметить, что это красивое и молодое лицо. И красивая молодая грудь.

— Только попробуйте к ней прикоснуться, — сказал я негромко, но стражники прекрасно слышали, — собственноручно сдеру тому кожу с ног и поджарю на огне. Понятно?

Схватили ее за руки и за ноги чуть осторожней, чем миг назад, и поволокли к каменному дому на той стороне рынка. Женщина отчаянно рыдала.

— А теперь ты, попик из грязи… — Я глянул на ксёндза: тот благоразумно не дергался. — Можешь встать.

Встал, отряхиваясь и вытирая плащ, что казалось делом совершенно безнадежным, поскольку тот весь был измазан коричнево-черным.

— Я подам официальную жалобу на вашу деятельность, инквизитор, — сказал он, и голос его даже не дрогнул. — Согласно статье двенадцатой закона о преследовании чародеев…

Значит, здесь у нас знаток законов. Ха! Выходит, пора начать дискуссию и одолеть попика с помощью серьезных аргументов. Я подъехал и на этот раз ударил его прямо в лицо — и он полетел на спину уже без передних зубов. Я соскочил с седла — грязь хлюпнула под сапогами — и склонился над ним.

— Я знаю, о чем говорит статья двенадцатая, — сказал я, хватая его за бороду. Теперь была забрызгана красным. И правда выбил ему два зуба. — А также и все остальные. А тебе на рассвете должно явиться на допрос этой женщины, понял? Явишься как церковный ассистент, ладно уж. Я выражаюсь понятно?

— Да.

Если бы ненависть во взгляде могла убивать — я лежал бы мертвее камня. Так ведь если бы ненависть во взгляде могла убивать, лежал бы мертвым давным-давно! Потому никогда не обращал на это внимания. Ударил его запястьем в нос — аж хрустнул хрящик.

— Да, господин инквизитор, — подсказал ему, и тот вежливо повторил. — Вот так, — отвернулся, поскольку через грязь на рынке бежал мальчишка и голосил:

— Вельможные господа, вельможный бургмайстер просит вас на постой.

* * *

Постой состоял из трех комнат на втором этаже гостиницы, из которой поспешно вытолкали прочих постояльцев.

— Постель, — сказал Курнос с недоверием. — Как давно я не спал в постели!

В моей комнате, самой большой из трех, на столике уже лежали протоколы допросов, а рядом были масляная лампа, запасец масла для нее, а также большая и покрытая паутиной бутыль вина.

— Могу, Мордимер? — Курнос глянул голодным взглядом — и я кивнул.

Глотнул так, что аж булькнуло в горле, потом отнял бутыль от губ и вытер горлышко ладонью.

— Богом клянусь, — сказал с чувством.

— Такое плохое? — поднял я брови.

— Нет, Мордимер! Такое хорошее! Истинная мальвазия.

— И где ты таких слов нахватался? Истинная мальвазия, — повторил я за ним и покачал головой. — Сходи лучше к хозяину и прикажи, пусть бегом несет ужин. Для меня — хорошо пропеченного каплуна, кашу со шкварками, луковый суп с гренками и кувшин свежего холодного пива. А близнецам пусть пришлет какую-нибудь девку, потому как надоели мне, пока ехали, этими своими жалобами. Только… Курнос, — я поднялся с табурета, — чтоб осталась живой-здоровой, помни.

— Ну, Мордимер, ясное дело, что ты?

— Ага, уж я-то вас, паразитов, знаю. Никакой умеренности в забавах… Ладно, иди…

Я уселся за столик и заглянул в протоколы. У судебного писаря явно были проблемы с каллиграфией, а может, делал эти заметки в подпитии: пергамент был исписан неровно и неразборчиво. К счастью, расшифровке таких вот каракулей меня учили. Не то чтобы это мне нравилось, но должен значит должен.

Записи были столь увлекательными, что, когда принесли ужин, я даже не оторвался от них. Правой рукой переворачивал страницы, а в левой держал каплуна (и правда, хорошо пропекли!), лениво откусывая кусочки. Луковый супчик с гренками остывал рядом. Ну да ничего, если что — принесут новый…

Наконец отодвинул бумаги, положил на поднос остатки мяса и вышел в коридор. Из-за дверей близнецов доносились сопение, оханье, смех. Я вздохнул и вошел. На кровати лежала девка в закатанной рубахе, вывалив обвисшую грудь. Первый увивался у нее меж ног (даже не стал снимать штаны, только спустил до середины бедер), Второй же сидел около ее лица и лениво постукивал по ее щекам напряженным членом. Для таких маленьких людишек близнецы обладали мощным хозяйством, но на девку, казалось, совершенно не произвели впечатления. Лежала спокойно и лишь посапывала, а когда увидела меня в дверях, подморгнула мне левым глазом. Курнос же сидел подле них на табурете и поглядывал на все с глуповатой усмешкой. Курнос любил смотреть.

— Выйдем, — кивнул ему; тот послушно встал. Закрыл за нами двери, и остались мы в коридоре.

— Вот они дают, а, Мордимер… — Курнос глуповато улыбнулся.

Так всегда. Бедный Мордимер трудится и ломает головоньку, как заработать денег, а все вокруг думают лишь о развлечении.

— Слушай, — сказал я. — Случалось когда-нибудь, чтобы в Хезе казнили чародейку, которая не признала своей вины?

Курнос может быть и не смекалист, но обладает прекрасной памятью. Может цитировать разговоры, о которых я уже и не вспомню, что те вообще были. Теперь на его лице отразилось усилие мысли. Я невольно отвел взгляд.

— Было, — сказал он радостно. — Одиннадцать лет назад судили Берту Крамп, трактирщицу. Три раза брали ее к мастеру и — ничего, Мордимер! — посмотрел на меня с гордостью.

— Неплохо, — пробормотал я.

Потому что и вправду почти никогда не случалось, чтобы грешник не раскололся при первом, максимум — втором допросе. Лишь воистину закоренелые негодяи упорствовали в ошибках даже при третьем допросе, но тот обычно и оказывался решающим. А Берта Крамп выдержала три расследования. Я всегда говорил, что женщины будут покрепче мужчин. Мужчинам достаточно показать раскаленный прут для протыкания яичек или подержать над естеством котелок с кипящей серой — и начнут петь, как по нотам. Женщину сломать не так просто. Странно, верно? Хотя у вашего нижайшего слуги на все свои методы.

— Но на нее нашли такие крючки, что сожгли и так, без признания.

— Спасибо, Курнос. Удачного развлечения.

Усмехнулся жутковато, а я вернулся к бумагам. Обвиняемая Лоретта Альциг, вдова, двадцать шесть лет, жила в доме умершего мужа, купца зерном. Виновной себя не признала. Ни в убийствах, ни в применении черной магии. И несмотря на это, ее приговорили. Что хуже, не провели даже обычного следствия. Говоря языком простых людей, ее не пытали. Почему же? Протокол был полон недоговоренностей, не были заданы простейшие вопросы, не выяснили даже, как умерли те мужчины. Ничего про них не узнал, кроме того, что свидетели называли их ухажерами. Получается, у молодой красивой вдовы было три хахаля. Зачем бы ей их убивать? Завещания? Об этом тоже ни полслова. Я покачал головой. Ох уж эти гродские суды.

* * *

Встал с рассветом. В окно светило солнце. Ветер унес куда-то тяжелые серые тучи, и, когда я открыл ставни, увидел, что рыночная площадь подсыхает. Намечался хороший сентябрьский денек. Славное время для аутодафе. Я зевнул и потянулся, аж хрустнуло в костях. Доел вчерашний холодный луковый супчик и закусил остатками каши. Пора браться за дела, бедный Мордимер, подумал. Вошел в комнату близнецов. Они лежали на кровати, переплетясь со своей девкой, словно большой трехглавый зверь. Первый выставил в сторону двери свой бледный костистый зад и как раз пукнул сквозь сон, когда я входил. Я толкнул его носком сапога (трактирщик обещал лично его начистить — и тот правда блестел, словно собачьи яйца) — Первый сразу вскочил на ноги. Видать, был еще слегка под хмельком, поскольку закачался.

— Буди Курноса и через две молитвы жду вас внизу, — сказал я сухо.

Вышел из трактира («Завтрак, уважаемый мастер?» — услышал голос трактирщика, но лишь отмахнулся) и начал читать «Отче наш». После второго дай нам силу, Господи, чтобы мы не простили врагам нашим!,[20] услышал на ступенях топот, и близнецы выпали за порог. Курнос появился при втором «амине». Но — успел.

Камеры располагались в подземельях под ратушей. Ха, ратуша — сильно сказано! Двухэтажный каменный дом из темно-желтого кирпича, украшенный деревянными столпами. В зале на втором этаже ожидали уже нас бородатый ксёндз, бургомистр и двое стражников. На этот раз — без глевий.

— Д-д-д-дос-с-стойные г-г-г-гос-с-спод-да, — произнес, заикаясь бургомистр, а ксёндз кивнул нам, глядя исподлобья.

Я присмотрелся к нему и отметил, что нос распух, а губы покрыты свежими струпьями.

— Садитесь, — указал им на места за овальным столом.

На нем стояла тарелка с холодным мясом и пшеничными коржиками, а рядом — кувшин с пивом и бутылочка, наверное, с водкой. Открыл ее, понюхал. О, да, крепкая сливовица. Что ж, может, во время допроса пригодится тем из нас, у кого слаб желудок. Но надеюсь, дело так далеко не зайдет.

— Прочел протоколы. — Я бросил на стол кипу бумаг. — Это говно, господа.

Ксёндз уже хотел что-то сказать, но вовремя захлопнул пасть, щелкнув оставшимися после вчерашней дискуссии зубами. Вероятно, не хотел снова оказаться со сломанным носом.

— В связи с этим, прежде чем спустимся к обвиняемой, я хотел бы, чтобы вы предоставили мне информацию. Полагаю, вы будете убедительными и искренними.

— Пов-в-в-верьте, — проговорил бургомистр и хотел добавить что-то еще, но я поднял руку:

— Правила такие: я спрашиваю — вы отвечаете. Понятно? Кем были трое убитых?

— Ди-ди-ди… — начал бургомистр.

— Дитрих Гольц, торговец лошадьми. Бальбус Брукдорфф, мастер-красильщик. Петер Глабер, мастер-мясник, — ответил вместо него ксёндз. — Двое вдовцов и холостяк.

— У вас тут и красильня есть? — удивился я. — Ну ладно. Как погибли?

— Сож-сож-сож…

Я вопросительно взглянул на ксёндза.

— Сожрали их черви, — пояснил он словно бы неохотно и со страхом в голосе.

— Глисты, что ль? — пошутил я.

— Когда умерли, из них вылезли длинные, толстые белые червяки, — сказал ксёндз и быстро перекрестился. — Из всех отверстий.

Минуту я смотрел на них молча. Бургомистр отводил взгляд, а ксёндз — напротив: смотрел прямо в глаза. Я взял со стола пшеничный коржик, откусил. Хороший, свежей выпечки.

— Кто это видел?

— В случае Гольца только его конюх. Червей, что выползли из Брукдорффа и Глабера, видели несколько десятков человек…

— Й-й-й-а…

— Где эти черви?

— Спрятались в землю.

— Понятно, — сказал я. — Курнос?

— Ничего такого не припомню, Мордимер, — ответил он, как я и предполагал.

— Черная магия, ксёндз, а?

— Думаю, да, — согласился он серьезно.

— Как знать… — ответил я задумчиво и почесал подбородок. — Они хотели на ней жениться?

— Д-д-да…

— Отписали ей что-нибудь в завещаниях?

Бургомистр глянул на меня так, словно впервые в жизни услыхал слово «завещание», а ксёндз пожал плечами.

— Может, что и отписали, — сказал неуверенно.

— То есть, насколько понимаю, ничего ценного, — подытожил я. — Что нашли во время обыска? Пентаграмму? Запрещенные книги? Отраву? Кукол?

— Н-н-ничего.

— Ничего. Забавно, правда, Курнос?

Тот не ответил, поскольку я и не ожидал.

— Подведем итог тому, что я услышал. — Я встал из-за стола, прихватив очередной коржик, поскольку получились и вправду вкусными. — В городе гибнут трое уважаемых обывателей. Гибнут, признаемся, необычным образом. Обвиненной в убийствах с помощью черной магии оказывается молодая вдова, к которой все трое подбивали клинья. Следов ее преступления нет, мотивов нет, подозреваемая не признает собственной вины. А вы не вызываете епископского инквизитора… да что там!.. не вызываете даже палача, чего, в общем-то, вы и так не имели права делать в этом случае, а стало быть, не допрашиваете ее необходимым образом, но сразу же приговариваете к костру. Приговор выносится единогласно бургомистром, двумя членами совета и священником прихода, который выступал как церковный представитель. Я все верно говорю?

— В-в-в-все…

— Значит, соглашаетесь. Ну что же, время поговорить с обвиняемой, а?

Я кивнул Курносу, ибо присутствие моего товарища бывает полезным при допросах.

Уже один вид его лица вызывает у обвиняемых удивительное желание признаваться.

Бургомистр вскочил и отцепил от пояса ключ, которым и отворил солидные дубовые двери в углу комнаты. Во тьму вели отвесные каменные ступени.

Городская тюрьма состояла из трех огражденных заржавевшими решетками камер (все, кроме одной, пустовали) и большой комнаты, в которой были установлены заказанная мною лавка, а также малый столик и четыре табурета. На столике я заметил гусиное перо, чернильницу, стопку чистой бумаги и рядом пятисвечный канделябр с наполовину оплавленными толстыми восковыми свечами. В углу комнаты стоял переносной очаг, полный ало рдеющих углей. Но все же было дьявольски холодно и сыро.

Я глянул вглубь камеры. Светловолосая женщина в заскорузлой рубахе сидела на охапке соломы, что служила ей кроватью, и смотрела на меня со страхом. На миг наши взгляды встретились.

— Выведите обвиняемую, — приказал я, а один из стражников быстро подскочил к замку и начал вертеть ключом в неподатливом замке.

Я некоторое время смотрел на него, а потом уселся на табурете за столиком.

— Курнос, бургомистр, ксёндз, — пригласил и остальных.

Стражник выволок женщину на середину комнаты. Она не кричала и не сопротивлялась. Слушалась, словно была всего лишь тряпичной куклой.

— Положите на лавку и привяжите запястья и стопы к кольцам.

Стражник затянул узлы, а она зашипела от боли.

— Не слишком сильно, — сказал я ласково. — Выйди, — приказал, когда он закончил.

Сам же встал из-за столика и приблизился к ней — так, чтобы могла хорошо меня видеть. Пыталась поднять голову, но не слишком-то у нее получилось: веревки держали крепко.

— Мое имя Мордимер Маддердин, — сказал я. — И я являюсь лицензированным инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Прибыл сюда, чтобы тебе помочь, мое дитя.

На миг нечто вроде надежды появилось на ее лице. И сколько же раз мне приходилось такое видеть! Но тотчас надежда угасла, и женщина промолчала.

— Ты очень красива, Лоретта, — сказал я. — И уверен, что твоя невинность сравнима с твоей красотой… — Услышал, как ксёндз глубоко втянул воздух. — Однако мы должны пройти через этот неприятный процесс. Понимаешь, дитя, того требует закон…

— Да, — наконец-то отозвалась она. — Я понимаю.

Красивый глубокий голос, а на самом дне его вибрировала некая беспокоившая меня нотка. Неудивительно, что было у нее трое ухажеров из самых богатых обывателей городка. Полагаю, даже благородный не постыдился бы такой жены. Впрочем, я знавал дворян, которым стоило поискать для себя жен в хлеву, а не в мещанских домах…

— Я надеюсь, Лоретта, что после нашего разговора ты спокойно вернешься домой…

— Они уничтожили мой дом, — внезапно взорвалась и попыталась приподнять голову, но веревки снова ее удержали. — Разворовали все, уничтожили… — коротко всхлипнула.

— Это правда? — повернулся я к бургомистру. — А зачем тебе стражники, человече?

Ничего не ответил, потому я снова повернулся к Лоретте.

— Если окажешься невиновной, город будет обязан возместить ущерб, — сказал я. — И поверь, выплатит тебе компенсацию. Ибо так велит закон.

На этот раз бургомистр глубоко вздохнул, а я внутренне усмехнулся.

— В нашей беседе есть лишь одно условие, Лоретта, — сказал я. — И ты ведь знаешь — какое?

— Я должна говорить правду, — молвила тихо.

— Да, мое дитя. Ибо в Писании сказано: Вы познайте истину, и истина освободит вас.[21] Знаешь Писание, Лоретта?

— Знаю, господин.

— Тогда знаешь, что в Писании также сказано: Я — пастырь добрый: пастырь добрый полагает душу свою за овец.[22] Я и есть сей пастырь, Лоретта, и появился, чтобы отдать за тебя свою душу. Чтобы тебя освободить. И уж поверь, так и сделаю…

«Тем или иным способом», — добавил мысленно.

— Хорошо, — сказал я. — Начни писать протокол, ксёндз.

Я спокойно ожидал, пока священник запишет все необходимые формулы. Такого-то и такого-то дня и года Господня, в таком-то и таком-то месте такие-то люди собрались на слушание, дабы осудить… И так далее и тому подобное. Тянулось это довольно долго, поэтому я мог внимательно присмотреться к Лоретте. Лежала с закрытыми глазами, но было у меня странное чувство, что ощущает мой взгляд. Несомненно, была красива. Светлые густые волосы и аккуратное личико с несколько выступающими скулами, что лишь добавляло своеобразия. Когда говорила, я приметил ровные белые зубы, что, уж поверьте мне, в наши злые времена было исключением. Аккуратные стопы и кисти рук, стройные лодыжки, крупная, крепкая грудь… О, да, милые мои, Лоретта Альциг была чужда Фомдальзу, и интересно было, понимает ли это сама. Разумеется, мне приходилось допрашивать много красивых женщин — и может, более красивых, чем она. Основное правило инквизиторов гласит: не обращай внимания на обольстительные формы. Нет лицеприятия у Бога,[23] — гласит Писание и добавляет: — Не судите по наружности.[24]

— Лоретта, — сказал я, когда священник покончил с формальностями. — Над тобой тяготеет обвинение в чародействе и тройном убийстве. Согласна ли ты с каким-то из обвинений?

— Нет, — ответила неожиданно сильным голосом и глянула на меня.

Глаза ее были полны синевы.

— Знала ли ты Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдорффа и Петера Глабера?

— Да. Все трое хотели взять меня в жены.

— Отписали ль что-нибудь в твою пользу в завещаниях?

Минуту молчала.

— Ты поняла вопрос?

— Да, — ответила. — Я получила комплект серебряных столовых приборов от Бальбуса. Четыре вилки, ножи и ножички для фруктов.

— Это всё?

— Дитрих записал на меня сивую кобылку, но его сын ее не отдал, а я не требовала.

Я, конечно, знавал людей, которые убивали из-за пары хороших сапог, но как-то не верилось мне, что Лоретта способна сгубить троих людей ради набора столового серебра. Сколько он стоил? Может, тридцать пять…

— Ничего больше?

— Ничего, господин.

— Покушались ли они на твою честь, угрожали ль тебе?

— Нет… — будто легкая усмешка мелькнула на ее губах, — конечно же нет.

Конечно же. Уж не думаете ли вы, что красивая молодая женщина добровольно лишилась бы трех влюбленных и соревнующихся друг с другом богачей (по крайней мере, богачей по местным меркам)? Кто станет резать курицу, несущую золотые яйца?

— Получала ли ты от вышеназванных Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдорффа и Петера Глабера подарки? Ценные предметы или деньги?

— Да, — ответила она. — Дитрих оплатил долги моего умершего мужа, от Бальбуса я получила золотое колечко с изумрудом, платье из адамашки и шерстяной плащ с серебряной застежкой, Петер мне купил…

— Довольно, — прервал я ее. — Кто-то из них требовал вернуть подарки?

— Нет… — Снова тень улыбки.

Я глянул на ксёндза и бургомистра. Священник сидел насупленный, поскольку понимал, в какую сторону движется следствие; бургомистр же выслушивал все с глуповато раззявленным ртом.

— Слышала ль ты о чародействе, Лоретта?

— Да.

— Знаешь ли, что применение чар суть смертный грех, каковой карается на земле Святым Официумом, а после смерти — Всемогущим Господом?

— Да.

— Знала или знаешь кого-то, кто накладывал бы чары и проклятия?

— Нет.

— Можешь ли объяснить, отчего твои ухажеры, Дитрих Гольц, Бальбус Брукдорфф и Петер Глабер, умерли в мучениях, а из тел их выползли белые черви?

— Нет.

— Были ль у тебя волосы или ногти кого-то из них?

— Нет!

— Лепила ль ты куклы из воска, что должны были означать этих людей, или вырезала таковые из дерева либо же иных материалов?

— Нет! Нет!

— Молилась ли об их смерти?

— Нет, господи боже!

Говорила правду. Уж поверьте мне. Хороший инквизитор это мигом поймет. Может, и сложнее разобраться, когда дело касается хитрого купца, просвещенного священника или мудрого дворянина. Но никто не сказал бы, что Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, не распознал бы лжи в словах простой мещанки из занюханного городка.

— Нашли ли в доме обвиняемой запрещенные предметы? Те, что могли бы служить для проклятий и колдовства? — повернулся я в сторону ксёндза и бургомистра, хотя и так знал ответ.

— Нет, — ответил священник за них обоих.

— Объявляю перерыв в допросе, — сказал я. — Отведите обвиняемую в камеру.

Стражник развязал Лоретту, на этот раз чуть более осторожно, чем прежде, а мы поднялись наверх. Я приказал Курносу, чтобы налил мне пива, и как следует отхлебнул.

— Ваши обвинения рушатся, словно карточный домик, — сказал им, а Курнос позволил себе коротко хохотнуть. — Но кто-то в вашем городке действительно балуется колдовством…

Бургомистр отчетливо позеленел. И неудивительно. Никто не хочет иметь по соседству колдуна, разве что колдун этот как раз жарится на костре. Да и тогда, поверьте мне на слово, он останется опасным.

— И наверняка с вашей щедрой помощью, — в голосе моем не было и капли иронии, — удастся нам выяснить, кто это. Но прежде чем я буду готов поклясться своей репутацией, что это — не Лоретта Альциг, мне нужно обыскать ее дом. Вернее, то, что от ее дома осталось…

— Обыс-обыс-обыс… — начал бургомистр.

— Знаю, что обыскали, — ответил я, — и даже верю, что нашли там всякие ценные предметы. Но я все же загляну туда еще раз. Первый, — оглянулся на близнецов, — идешь со мной и Курносом, а ты, Второй, можешь напиться в гостинице.

— Спасибо, Мордимер, — сказал он, хотя, как и я сам, понимал, что питие в гостинице тоже дело, и непростое.

* * *

У Лоретты Альциг оказался двухэтажный деревянный дом с широкими окнами, теперь рамы в них печально свисали, выбитые. Дом был с оградой, слева от него я приметил вытоптанные грядки, на которых некогда росли цветы и травы. Двери были полуоткрыты, внутри царили разруха и отчаяние. Отсюда не только вынесли все ценные предметы (я видел следы от ковров, гобеленов, ламп), но и уничтожили то, что вынести не сумели. Сломанные кресла, порубленный топором стол, вырванные косяки дверей… Что ж, даже если Лоретта покинет тюрьму, возвращаться ей будет некуда.

— Мило, мило, — сказал я, а бургомистр скорчился под моим взглядом.

— Вы остаетесь снаружи, — приказал, глядя на священника и бургомистра. — Первый, за мной.

Проверили мы весь дом. Спальню, из которой пытались вынести кровать, а когда не удалось — просто порубили в щепу. Кухню — пустую, с полом, устланным черепками битой посуды. Чердак, полный паутины.

— Ничего, Мордимер, — сказал Первый. — Ничего здесь нет.

— Пошли поглядим подвал, — сказал я.

Дверка в подвал находилась рядом с кухней, в каморке со стенами и полом, черными от угля. Я дернул за металлическую рукоять, и дверка, ужасно тяжелая, приподнялась со скрежетом. В темноту вели старые деревянные ступени. Я послал Первого за лампой, и в ее мигающем свете мы спустились вниз. Подвал был большим, состоял из коптильни и склада, наполненного углем и ровно порезанными полешками. Первый с закрытыми глазами медленно шел вдоль стен, ведя пальцами по их поверхности. Я не мешал ему вопросами, поскольку знал, что он должен сконцентрироваться. Лишь концентрация поможет Первому в поисках того, что я искал.

— Ес-с-сть, — наконец произнес удовлетворенно. — Здесь, Мордимер.

Я приблизился и взглянул на стену.

— Ничего не вижу, — пожал плечами, но тот не заметил, поскольку стоял ко мне спиной.

— Есть-есть-есть, — почти пропел, а потом принялся аккуратно водить пальцами, нажимая на камни то здесь, то там.

Я терпеливо ждал, пока наконец Первый не застонал и не вбил пальцы в стену, с усилием вытащив один из кирпичей. Я посветил лампой — и увидел, что кирпич скрывал маленький стальной рычажок. Первый потянул за него, а в стене что-то хрупнуло — и отворились тайные дверки, что вели в небольшую каморку.

— И кто бы подумал? — покрутил головой Первый. — В таком зажопье!

— Ну-у… — протянул я, поскольку нужно быть и вправду хорошим ремесленником, чтобы изготовить столь искусно скрытый механизм.

Понятно, что в богатом купеческом доме в Хезе нечто подобное было бы в порядке вещей, но здесь мы такого не ожидали. Однако истинной неожиданностью оказалось то, что я увидел внутри. На ровно развешенных полочках лежали мешочки с зельями, стояли бутылочки с разноцветными микстурами, а на вбитых в стену крючках сушились разнообразные травы.

— Так-так, — приговаривал я, разглядывая травы. — Борец, спорыш, волчья ягода… а, Первый, что скажешь?

— А и скажу, Мордимер, — согласился он. — Но… а что сказать? — спросил через миг задумчивости.

— Наша красотка Лоретта — отравительница, малой, — сказал я. — А это что?

Я заглянул в мешочек и понюхал содержимое.

— Шерскен… — Тут-то я удивился по-настоящему. — И откуда у нее шерскен?

Шерскен был смесью нескольких зелий, приготовленных определенным, не самым простым способом. Смесью, которую лично я ценил как оружие. Ибо шерскен, брошенный в глаза врагу, приводит к мгновенной, пусть и временной, слепоте. Но смесь эта применяется и по-другому. В малых дозах, если пить ее как горячий отвар, лечит вздутие и помогает от кашля.

В чуть больших вызывает медленную смерть. Человек, которому добавляют шерскен в еду или питье, медленно сгорает, словно восковая свеча, но лишь сведущий сумеет понять, что убивает того яд.

— А может, это-таки она? — сказал Первый.

— Сдурел? — вздохнул я. — С каких это пор от яда твое тело пожирают червяки, а?

— Но ведь сожжем ее, Мордимер, правда?

— Мечом Господа нашего клянусь! — не выдержал я. — Зачем бы нам ее жечь, малой? Она проклятая отравительница, а никакая не колдунья!

Отвел руку с лампой и увидел, что выражение лица у Первого сейчас придурковатое.

— Но кого-то мы ведь сожжем, Мордимер, правда?

— Ага, — сказал, закрывая дверку. — Кого-то мы наверняка сожжем. Но пока молчок, ясно? Ничего мы не нашли, понял?

Он покивал и аккуратно вставил вытащенный из стены кирпич на место.

* * *

В камере Лоретты чертовски смердело. Что ж, даже красивые женщины должны где-то справлять нужду, а у нее для этого было лишь дырявое ведерко. И то хорошо, поскольку знавал я узников, что спали на куче собственных гниющих отходов, не убираемых годами. Здесь, можно сказать, были барские условия.

Когда услыхала громыхание ключа в замке (стражник опять не сумел открыть замок сразу), вскочила с соломы, на которой лежала.

— Ты свободна, — сказал я. — Обвинение в убийствах и колдовстве снято. Именем Святого Официума провозглашаю, что ты не имеешь никакого отношения к преступлениям, в которых тебя обвиняли.

Смотрела на меня, словно не совсем понимая, что говорю. Убрала со лба непокорную прядку волос.

— Так вот просто? — спросила наконец тихонько.

— А что тут еще сказать? — пожал я плечами. — Писать умеешь?

Кивнула.

— Тогда приготовь список причиненного ущерба. Я прослежу, чтобы городская казна выплатила тебе все до грошика.

Усмехнулась, словно только сейчас до нее дошло, что все это — правда, а не шутка или издевка.

— Приготовлю, — сказала с ожесточением в голосе. — Ох, я и приготовлю…

— Ах да, еще одно, — сказал я, стоя на пороге. — Твой подвал — не самое безопасное место на свете. Я бы туда не спускался без особой нужды.

Даже не стал оглядываться, чтобы увидеть выражение ее лица.

Теперь я мог спокойно вернуться в гостиницу. Второй сидел, пьяный в умат, и отпивал попеременно то из полной кружки пива, то из полного кубка водки. Рассказывал какую-то совершенно неприличную историю, а его собеседники ржали до упаду. Второй, если пожелает, умеет расположить к себе людей. Это в нашей профессии полезно. Теперь за его столом сидели человек шесть, и я готов был поспорить: ни один из них уже не помнил, что Второй — помощник инквизитора. Я лишь надеялся, что его пьянка нам хоть как-то пригодится. Зная Второго, был почти убежден: пригодится.

Я вошел в гостиницу, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, но Второй, понятное дело, меня увидел и чуть заметно кивнул. Я поднялся в свою комнату и лег прямо в сапогах на кровать. Хотелось спать, но знал, что день еще не закончен. Время для сна наступит позже — как и для питья, еды, а может, и еще для чего-нибудь. Хотя, когда вспомнил девку, которую бургомистр спроворил парням, решил, что лучше уж сходить на свидание с большим пальцем и четырьмя его дочурками.

Уже через несколько минут услыхал тихий стук, и внутрь шагнул Второй. Теперь не казался ни пьяным, ни веселым.

— Что там, малой? — спросил я. — Садись давай.

Он присел на табурете, встряхнул бутылкой, после чего откупорил ее и сделал большой глоток.

— Как уж начну, перестать не в силах, — пояснил. — Опасался расспрашивать слишком откровенно, но, кажись, кое-что есть…

— Ну? — поторопил я его.

— Есть такой человечек в городе. Типа, врач, даже, кажись, когда-то звали его в местное дворянство. Есть у него книжки, Мордимер, много книжек…

— У меня в Хезе тоже полно книжек, — пожал я плечами. — И что с того?

— Ну да, но здесь? Говорят также, что подбивал клинья к той малышке, но как-то, типа, несмело…

— Это уже что-то, — сказал я.

— И самое лучшее, Мордимер… — Он усмехнулся и щелкнул пальцами.

— Не тяни.

— Он — брат проклятого бургомистра. Кровный, потому как единоутробный, но такой себе, типа, брат.

— Ха! — Я сел на кровати. — Это ты хорошо разведал. Ступай теперь, пей спокойно, а мы нанесем визит господину доктору. Если все пойдет, как думаю, то скоро разожжем тут замечательный костерок. Ну, или в Хезе, — добавил, поразмыслив.

Доктор жил недалеко от рыночка, поэтому коней мы, понятное дело, оставили на конюшне. Пусть себе отдыхают и хрупают вкусненький овес, потому как вскоре ждет их обратный путь. И то хорошо, что солнышко чуть подсушило проклятую грязь: я надеялся, что дальнейшая часть пути пройдет в лучших условиях. Но сперва следовало завершить все дела здесь, в этом Фомдальзе. И ведь, милые мои, что оно за варварское такое название?

Мы шли через рынок, и я чувствовал направленные на нас взгляды. Не так, чтобы кто-то там смотрел явно и с вызовом, чтобы кто-то стоял, прищурившись и следя за каждым нашим шагом. Что нет, то нет, милые мои. Люди глазели из-за ставней, украдкой выглядывали из заулков. Нехорошо слишком интересоваться инквизиторскими делами, поскольку инквизитор всегда может заинтересоваться и тобой, верно? По крайней мере, именно так вот и представляют себе это простецы. А ведь мы, инквизиторы, подобны острому ножу в руке хирурга. Безошибочно и безжалостно удаляем больную ткань, не трогая здоровую плоть. Оттого людям с чистыми сердцами и чистой совестью нечего бояться Инквизиториума. По крайней мере, в большинстве случаев…

Дом доктора был каменным, солидным. Выстроен из хорошего, красного, ровненько уложенного кирпича. Двор окружал деревянный забор, высокий, выше моей головы. В саду росли несколько диких яблонь и вишня, обсыпанная, словно лепрой, засохшими маленькими плодами.

— Знатный из доктора садовник, — сказал Курнос.

Я толкнул деревянную калитку, и мы вошли во двор. Из хлипкой будки выскочил пес со свалявшейся, вставшей дыбом шерстью. Не стал лаять, даже не заворчал — сразу кинулся на нас. Я не успел ничего сделать, лишь услыхал тихий свист, и стрелка воткнулась зверю в грудь. Пес крутанулся в воздухе и свалился на землю мертвым, с древком, что торчало из грязной шерсти.

— Хорошая работа, малой, — сказал я.

Взошли на крыльцо деревянными, выглаженными временем и подошвами сапог ступенями. Я сильно стукнул в дверь. Раз, второй, потом третий.

— Ну что же, Курнос… — сказал, но не успел закончить, как изнутри послышалось шарканье, а потом голос: словно кто-то водил напильником по стеклу.

— Кого там дьяволы принесли?

— Открывай, человече, — сказал я. — Именем Святого Официума.

За дверью установилась тишина. Долгая тишина.

— Курнос, — сказал я спокойно. — Тебе все же придется…

— Открываю, — сказал голос изнутри. — Хотя и не знаю, чего может хотеть от меня Святой Официум.

Послышался грохот отодвигаемого засова. Одного, второго, а потом и третьего. Потом еще провернулся ключ в замке.

— Крепость, а? — засмеялся Курнос.

Дверь отворилась, и я увидал мужчину с худым, заросшим седой щетиной лицом. Были у него черные быстрые глаза.

— А дайте-ка на вас поглядеть… Да-а-а, я видел вас, мастер инквизитор, на рынке. — Послышался лязг снимаемой цепи, и дверь отворилась шире. — Прошу внутрь.

Внутри смердело… И не обычным смрадом навоза, нестираной одежды, немытых тел или испорченной еды, чего можно было ожидать. О, нет, мои дорогие, был это другой смрад. Здесь варили зелья, жгли серу, плавили свинец. Наш доктор, как видно, занимался и медициной, и алхимией. Занятия эти часто шли рука об руку, и Церковь не видела в этом ничего плохого. До поры до времени, понятное дело.

— Прошу, прошу… — Доктор внезапно рассмотрел лицо Курноса — и голос его словно увяз в горле.

Мы вошли в сени, а потом в большую захламленную комнату. Центральное место здесь занимал огромный стол, а на нем выстроились рядком реторты, бутылочки, банки и котелки. Над двумя горелками, одной большой и другой поменьше, в котелках что-то булькало — оттуда исходила сильная вонь. Увидали мы и несколько распахнутых книг, а в углу комнаты, стопкой, лежали еще. В клетке сидела перепуганная крыса с маленькими блестящими глазками, а на краю стола лежала умело препарированная голова лиса. В темном углу щерилось чучело волчонка. Я подошел ближе и увидел, что чучельник был истинным мастером своего дела. Щенок казался живым, даже лимонно-желтые стеклянные глаза горели, казалось, смертоубийственным огнем.

— Прекрасная работа, — сказал я.

— Благодарю, — кашлянул хозяин. — Позвольте представиться, мастер. Я — Йоахим Гунд, доктор медицины университета в Хез-хезроне и естествоиспытатель.

— И что же привело ученого в сей городишко, столь удаленный от источников мудрости? — спросил я вежливо.

— Пройдемте, господа, — откашлялся снова, — в другую комнату. Вы ведь необычные гости, а здесь все так выглядит…

— Ну, я видел вещи и похуже, — ответил я, а Курнос рассмеялся.

— Да-да… — Доктор заметно побледнел, хотя кожа у него и так была землистого цвета.

Комнатка, в которую нас привел, была захламлена не меньше, но здесь, по крайней мере, не смердело настолько ужасно, как в большом зале. Курнос и близнец уселись на большом, окованном железом сундуке, я — в обтрепанное кресло, а доктор пристроился на табурете. Выглядел словно худая, оголодавшая птица, готовая сорваться в полет.

— Чем могу служить, достойный мастер? — спросил он меня. — Может, наливочки?

— Спасибо, — ответил я. — Легко догадаться, что смерти Дитриха Гольца, Бальбуса Брукдорффа и Петера Глабера — я верно запомнил, да? — возбудили беспокойство у Святого Официума. И я рад был бы выслушать, что такой ученый человек, как вы, думает об этих случаях.

— Ха! — потер ладони, несмотря на то, что в доме было тепло. — Я ведь сразу говорил, что Лоретта невиновна, но кто бы меня слушал…

— Кому же вы говорили? — невнятно спросил Курнос, как раз скусывая себе ноготь.

— А-а-а… кому? — оторопел доктор. — Ну, вообще говорил. Это все человеческая глупость. Небылицы. Выдумки. Фантасмагории. — И глянул на меня, словно желая удостовериться, что я понял последнее слово.

Я понял.

— Получается: ничего не произошло? — усмехнулся я ласково.

— Не так чтобы ничего — они ведь умерли. Но естественным образом, мастер! Петер давно хворал кашлем и сплевывал кровью. Дитриху мне не раз приходилось ставить пиявки, а Бальбус обжирался до потери сознания и имел проблемы с кишечником. Плохо жили, мастер. Нездорово.

— Да-а… — покивал я. — А белые толстые черви?

— Черви… — выплюнул это слово, будто было некоей непристойностью. — И чего только людишки не выдумают?

— Например, ваш брат, бургомистр, — поддел я его.

— Ну да, — признался он неохотно. — Но я в это не верю.

— Не верите. Ну что же… Позволите, мы немного оглядимся?

— Оглядитесь? — снова побледнел. — Я не знаю, есть ли у вас…

— Есть, — ответил я, глядя на него в упор. — Уж поверьте мне, есть, и много.

— Что же, — снова потер ладони. Я заметил, что пальцы покрыты синими и белыми пятнами. — Если уж так…

— Если уж так — то так, — усмехнулся я одними губами и встал. — Прежде всего мы взглянули бы на чердак и подвал.

— На чердаке только пыль, пауки и крысы, — быстро сказал доктор. — Уж поверьте, вы только измажетесь и измучитесь…

— Показывай чердак, — рявкнул Курнос.

— Нет, Курнос, спокойно, — сказал я. — Если доктор говорит, что чердак такой уж неприятный, сойдем в подвалы.

— В п-п-подвалы? — заикнулся Йоахим Гунд.

— А отчего бы и нет? Впрочем… — я сделал вид, что задумался, — впрочем, вы, доктор, покажете моим помощникам подвалы, а я тем временем осмотрюсь на подворье.

Я знал, что мы ничего не найдем ни в подвалах, ни на чердаке. Доктор Гунд специально заманивал нас в маленькую ловушку. Его озабоченность казалась настоящей, но я голову дал бы на отсечение, что притворялся. Очевидно, был напуган нашим визитом, но считал, что мы устанем, обыскивая подвал и чердак, и в конце концов оставим его в покое. Ведь понимал: Инквизиция рано или поздно наведается в дом доктора — чудака и алхимика. Всего этого он и не думал скрывать. Реторты, опыты, эксперименты. Смотрите, мол, ничего такого, что стоило бы прятать. Весьма ловко, милые мои, но я ощущал во всем этом фальшь.

Я вышел наружу и огляделся. Мертвый пес так и лежал на полдороге к калитке — как мы его и оставили. Я направился на заднее подворье. Отворил дверцы и заглянул в каморку, где лежали ровнехонько уложенные сосновые полешки и дубовые плахи с облезлой корой. У стены стояли вилы, грабли с выломанными зубьями и заступ с лопатой, измазанные засохшей грязью. Ничего интересного.

В тени раскидистого каштана увидел аккуратно облицованный колодец. Поднял деревянную крышку и заглянул внутрь. В восьми — девяти стопах внизу блестело зеркало воды. Мне приходилось видеть тайники, устроенные под водой в колодце, однако я не думал, чтобы уважаемый доктор имел силы и желание на ледяную купель. Не говоря уже о том, что на гладких колодезных стенах не было ни ухватов, ни колец, которые помогали бы при спуске и подъеме. Но тогда где же укрывался тайник колдуна? Ха! Хороший вопрос. А может, я ошибаюсь и Йоахим Гунд не настолько плутоват, насколько выглядит, а потому занимается темными искусствами прямо в подвале или на чердаке? Или же доктор — просто неопасный чудила?

Я медленно двинулся вдоль деревянного забора, а потом прошелся по саду вдоль, поперек и по диагонали. Ничего необычного. Запущенный и заросший цветник, маленькие гнилые яблочки бронзовели на нескошенной траве, пара кротовин, несколько горстей треснувших каштанов. Прогуливаясь, я внимательно всматривался под ноги, но везде лишь победно вздымались трава да бурьян. Я же искал хоть какой-то след. Например, люк, присыпанный землей или замаскированный куском дерна. Не было ничего. Что ж, значит, пришло время молитвы. Я встал на колени под деревом и постарался очистить мысли. Вслушивался в тихий шум ветра, который дул рядом со мной и сквозь меня.

— Отче наш, — начал, — сущий на небесах. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, и на земле, как на небе.

Закрыл глаза и почувствовал, как снисходит на меня сила. Несмотря на закрытые глаза, начал видеть. Ветки деревьев маячили где-то меж зеленых и желтых промельков.

— Хлеб наш насущный дай нам днесь, и дай нам силу, чтобы не прощали мы обидчикам нашим.

Взрывы багрянца охватили почти все, но под ними я видел уже абрис крыши дома и зелень травы. Образ дрожал, трясся и менялся, но я знал, что должен перетерпеть. Поскольку, как и всегда, появилась сестра молитвы — боль. Ударила неожиданно, с новой алой волной. Я будто плыл на галере под багряными парусами. Едва не прервал молитву и не открыл глаза.

— И позволь нам отразить искушение, а зло пусть ползет в пыли у стоп наших. Аминь.

Боль оседлала меня, но я старался о ней не думать. Старался не концентрировать взгляд и на образах, что проявлялись из всполохов. Хорошо знал, что если всмотрюсь в некий элемент, фрагмент этой реальности-нереальности, то чем сильнее стану пытаться его увидеть, тем быстрее расплывется и исчезнет. Образы проплывали сквозь меня, а я продолжал молиться — и иногда видел себя самого, словно глядел сверху на темную коленопреклоненную фигуру, пульсирующую красной болью.

— Отче наш, — начал снова, хотя молитва не приносила умиротворения, а лишь увеличивала боль.

Я, казалось, плыл где-то меж красок и образов, укутанный в яркое желтое сияние.

Пришлось повторить молитву семижды, пока сквозь закрытые глаза отчетливо не проступили сад и дом. Не были такими, какими я запомнил их раньше. Дом пульсировал тьмой, и казалось, то отдаляется, то приближается. Сад ярился резкой, болезненной зеленью. Отчетливо видны были засохшие вишни, вцепившиеся в сухие ветви, — теперь казались коричневыми тварями с пастями, наполненными игольчатыми зубками. Видел кружащих вокруг дома существ, описать которых словами было невозможно. Создания вне четких форм и расцветок, всплывающие над землей и лениво парящие в воздухе. Уже один взгляд на них пробуждал страх, и совладать с ним удавалось лишь с помощью молитвы. Я молился — и казалось, весь уже состою из одной боли. Но прерви литанию сейчас — и кто знает, не оказался ли бы в поле зрения тех бесформенных монстров? А сама мысль, что кто-то из них взглянет в мою сторону, вызывала пароксизмы ужаса.

Теперь мог осмотреться. Мог, ухватившись за флюгер на крыше, вращать дом вправо-влево, чтобы заглянуть во все его закоулки. И почти сразу обнаружил место, которое должен был найти. Пульсирующую синевой иллюзию. Это была стена в дровяной каморке: созданная с помощью настолько сильного заклинания, что камни в той стене можно было не только видеть, но и ощутить под пальцами, даже пораниться об их неровную поверхность. Эту стену спокойно можно было простукивать и прослушивать. Звук был бы словно от нормальной, цельной каменно стены. Ибо звук в этом случае также был иллюзией. Я осторожно высмотрел сине-серебристые ниточки, что удерживали иллюзорную стену, и потихоньку разорвал их, одну за другой. Пульсирующая синева постепенно угасала, серела, потом исчезла совсем. Знал, что именно в этот миг стена из солидного темно-серого камня просто исчезла. Расплылась в воздухе.

Я открыл глаза и повалился на землю. Ощутил щекой мокрую, холодную траву. Сжался, подтягивая ноги под подбородок. Был счастлив, что боль ушла, но при этом не имел никакого желания подниматься на ноги.

— Мордимер, — услышал над собой. — Мордимер… — Сжался еще сильнее, но тогда некто — по запаху узнал Курноса — сильно дернул меня за плечо: — Мордимер? Ты что, молился?

Ощутил на губах холодное прикосновение металла, а Курнос силой разжал мне зубы. Крепкая сливовица с убийственным запахом и вкусом полилась мне в рот. И в горло. Я закашлялся. Курнос придержал меня, продолжая заливать водку. Я дернулся, уклоняясь, и сблевал.

— Мечом… Господа… нашего… убить меня… хочешь? — простонал я и сблевал снова.

Протянул руку в его сторону.

— Дай, — сказал я, а он плеснул мне водки в ладонь. Я закрыл глаза и омылся сливовицей.

— Лучше, — попытался встать, но зашатался, и Курносу пришлось меня придержать.

Я оперся о ствол. Ощущал, что весь трясусь, словно проснулся в заледенелой избе после ночной пьянки. Ничего не болело, но казалось, каждая часть моего тела распадается на кусочки.

— Курнос, спасибо.

Он кивнул.

— Что мне делать, Мордимер?

— Арестуй… его, — ответил. — Я тут подожду… минутку.

Сил отдавать приказы не было, а приказывать было что. К счастью, Курнос и сам знал, что делать.

— Колодки, да? Кляп? Охрана на всю ночь? Увозим его в Хез, верно?

— Да, — ответил я. — Давай уже ступай.

* * *

Наверное, я уснул, поскольку, когда открыл глаза, стояла ночь, а мой плащ и волосы были мокрыми от росы. Глянул на луну, сиявшую ярким серебристым светом, и поднялся. Глубоко вздохнул.

— Еще один такой колдун, и будут тебя соскребать лопатой, бедный Мордимер, — прошептал сам себе.

Дом Йоахима Гунда стоял темен и пуст. Я поволокся к дровяному сараю. Короткий сон дал передышку, поэтому, несмотря на головокружение, шагать удавалось. Я заглянул в тайник и увидел, что за ровно сложенными дубовыми колодами уже нет стены, есть лишь деревянная перегородка с невысокими, приоткрытыми дверками.

Не спеша, я передвинул колоды, освобождая проход. Толкнул дверки. За ними была уютно обставленная комнатка. Стояли в ней обтянутое адамашком кресло, секретер красного дерева, а также круглый столик. На крепких полках — переплетенные в кожу книги, пол застилал ковер с толстым ворсом. И все бы выглядело совершенно невинно, когда б не факт, что на ковре была вышита пентаграмма. Я снял с полки первую попавшуюся книжку. Толстая телячья кожа и блестящие золотом буквы.

— «Демонологика», — прочитал я вслух.

Снял вторую книгу.

— «Cursae Satanis».

Буквы на этот раз блестели серебром, а оправа была старой и потертой.

— Чудесная подборка, — сказал я, обращаясь к самому себе.

Остальные книги были сходного содержания. Большая часть говорила о чернокнижии, накладывании проклятий и призыве демонов. Одна была посвящена астрологии, другая — лечебным микстурам и ядам, нашел я здесь и томики, вводящие в тайны анатомии. Эти были из разрешенных. Однако часть книг уже долго — порой и много десятков лет — находились в церковном индексе, а остальные не могли попасть даже туда, поскольку Церковь не желала официально признавать, что они существуют. Ясное дело, мы, инквизиторы, должны были о них знать, но от простых людей те секреты тщательно скрывались. И как Гунд сумел получить доступ к столь большому и бесценному собранию? Вопрос, ответ на который мы узнаем в Хезе. Дело было слишком серьезным, чтобы заниматься им тут, на месте, а Йоахим Гунд — слишком опасным человеком, чтобы позволить ему умереть без подробной исповеди.

Я уселся в кресло и задумался. Вот как сплетаются человечьи судьбы. Случайный визит в занюханный городок, случайная встреча с толпой, ведущей на казнь колдунью, мое желание прояснить дело… Может, и не случайное, но я знал, что не всякий инквизитор стал бы морочить себе голову расследованием. И среди нас случаются дурные пастыри. А ведь прибудь мы днем позже, от Лоретты остался бы лишь мокрый пепел подле металлического столпа посреди рынка. А прибудь мы днем ранее, проехали бы сквозь городок, может, просто оставшись на ночь в трактире, и тогда все представление оказалось бы скрыто от нас, а дело завершили бы после того, как мы покинули бы город.

Но мы-то оказались в Фомдальзе именно в тот момент, в который и должны были оказаться. И вскрыли серьезный гнойник, милые мои. И кто теперь скажет, будто Ангелы не заботятся о том, чтобы направлять наши пути?

Я неспешно листал книги. Для человека необученного уже один взгляд на них мог оказаться убийственным. Ибо как отказаться от силы? Как отказаться от власти над человеческой жизнью, над чувствами? Ха! Хороший вопрос. Задумываетесь ли вы, милые мои, не искушаются ли порой инквизиторы воспользоваться запретным знанием? Ох, искушаются, и часто. А некоторые, к своей беде, перед тем искусом еще и не могут устоять. Иногда даже из благих побуждений — но черную магию нельзя использовать для добрых дел. Только не всякий это понимает, несмотря на годы обучения и советы мудрых наставников. Инквизиториум не вытаскивал эти случаи (скажем честно, все же довольно редкие) на всеобщее обозрение. Вы ведь не думаете, что инквизитора могут сжечь на костре на потеху черни? Его забирают в одно из наших секретных, специально обустроенных мест, где трудятся вернейшие из верных и довереннейшие из доверенных. Например, в монастырь Амшилас. И там, с любовью и сочувствием, говорят с ними до тех пор, пока не признаются во всех грехах и не откроют, как так вышло, что сбились с пути закона на тропу беззакония. А когда уже не будут иметь ни единой собственной мысли, дозволено будет им умереть смертью, полной очищающей боли.

Наконец я нашел запись, которая мне требовалась: которую с таким успехом применил доктор Гунд. Процедура наложения проклятия «белых червей» была сложной, а запись о ней путаной и не до конца понятной. Ничего. Доктор подробно расскажет, как проводил эксперименты. Признаюсь вам, милые мои, что мы не просто так ищем чародейские книги. Простецам кажется, что мы их уничтожаем. Нет ничего более далекого от правды. На кострах горят фальсификаты или экземпляры книг, копии которых уже у нас есть. Поскольку в прекрасно охраняемой библиотеке Инквизиториума, в стенах древнего монастыря Амшилас, имеются все они — все запрещенные сочинения. О воскрешении мертвых и призыве демонов, о проклятиях и волшебствах, о богохульных молитвах, о колдовстве и отравах. Там, под неусыпным присмотром богобоязненных монахов, стоят ряд за рядом книги, бережно хранимые старыми библиотекарями. Всякий инквизитор в конце обучения имеет право войти в библиотеку, чтобы увидеть силу зла и впервые в жизни узреть его размеры.

Скажу больше. Инквизиторы не останавливаются на знании, которое черпают из еретических, отреченных и демонологических книг. При допросах обвиняемых пишем собственные комментарии и проясняем некоторые неясные моменты наиболее сложных рецептур. А часть из них даже проверяем на практике. В Инквизиториуме якобы существует даже специальная тайная группа инквизиторов, которые проверяют всякую запись. Якобы называют их Внутренним Кругом. «Якобы» — поскольку о таком мы не должны не то что говорить — даже думать.

Я вздохнул. Пришло время покинуть милый домик доктора Гунда. Ибо оставались дела, скажем так, организационные. Я знал, что придется отказаться от дальнейшего путешествия и вернуться назад в Хез. С грузом в виде чародея и его библиотеки, что означало: бургомистр отдаст мне как минимум двух вьючных лошадей. Что ж, наверняка сделает это… Если только, испуганный арестом брата, не сбежит из города. Может, и его стоит забрать на суд епископа? А может, стоит провести первый допрос прямо на месте? Да ведь, видите ли, не совсем удобно потом везти за десятки миль человека, которого пытали. И не хотелось, чтобы умер по дороге. В конце концов, это вопрос и профессионализма…

Я встал, прикрыл дверки, а потом поставил назад дубовые плахи. Поплелся в городок, а была уже ночь, и снова начал накрапывать дождик. Я решил прежде всего заглянуть в тюрьму. Наверху, за столом, сидел Курнос, что-то прихлебывая из металлического кубка, и с крайне сосредоточенным видом тасовал колоду карт. Увидев меня, вскочил на ноги.

— Мордимер! Как себя чувствуешь? — заглянул он мне в лицо. — О-хо-хо, — добавил.

— Именно, — ответил я. — Именно так себя и чувствую. Где доктор?

— Внизу. Второй его стережет.

— Хорошо. Двигай в дом к доктору и стереги дровяной сарай. И убереги тебя Господь отойти оттуда хоть на шаг. Понял? Не в доме, внутри, но лишь в сарае!

— Хорошо, хорошо, Мордимер, я понял. Ты нашел что-то?

Я так глянул на него, что, ничего уже не спрашивая, он вскочил и кинулся к выходу. Я же прихватил со стола ключи от арестантской и открыл дверь.

— Кто там? — услыхал жесткий и трезвый голос Второго.

— Мечом Господа нашего, Второй, не застрели меня!

Спустился. Доктор Гунд был не в колодках, поскольку, видать, колодок в городе не нашлось (Господи боже, да что ж это за город? Колодок в нем не нашлось!), но лежал обнаженный и растянутый на лавке, изготовленной чуть ранее для допроса Лоретты. Рот чародея был заткнут кляпом, а запястья и щиколотки крепко привязаны к металлическим кольцам. Близнец даже накинул ему петлю на шею, чтобы тот не мог двигать головой. Кроме того, мои парни побрили тело доктора, и сделали это не слишком деликатно, ибо в паху, на голове и под мышками остались раны от тупой бритвы и синие кровоподтеки. Я, правду говоря, не верил, что дьявол может скрываться в волосах осужденного и оттуда давать ему советы, но предрассудки сильны, я же не собирался ни бороться с ними, ни кого-то переубеждать.

— Ну и видок у тебя, Мордимер. — Близнец глянул на меня с явным, хотя и неожиданным, сочувствием.

— Не обращай внимания, — буркнул я и посмотрел на лицо Гунда.

Тот таращился на меня выпученными и полными боли глазами, поскольку никто и не подумал ослабить веревки. Тогда я сделал это сам. Не из-за дурно понимаемого милосердия. Просто будет с него больший толк, если сумеет потом передвигаться сам. Ведь нас еще ожидал неблизкий путь в Хез.

— Я иду отдохнуть, — сказал. — А ты сиди здесь. — Второй скривился, услыхав мои слова, но не сказал ничего. — Куда дел брата?

— Да вроде спит, холера! Сказал, что поиски его измучили…

— Я вот его измучу, — начал я, но лишь махнул рукой.

Еще раз глянул на разложенного на лавке Гунда. Голый и худой, с выступающими ребрами, сморщенным естеством и следами от тупой бритвы по телу, он не выглядел сильным чародеем. Но был им, как бы там ни выглядел.

* * *

Меня разбудил равномерный стук дождя в окошко. Что ж, недолго продолжалась хорошая погода. Конечно, костер можно сложить да поджечь и во время ливня, но поверьте мне: самое прекрасное зрелище будет летним, прозрачным вечером, когда багрец пламени играет на фоне багрянца заходящего солнца. Однако здесь — в Фомдальзе — мы не собирались устраивать костер.

Я открыл ставни. Рынок снова превратился в болото. Две худые свиньи плескались в центре, еще одна чесала бок о железный столп.

— Что за дыра, — пробормотал я сам себе и вышел в коридор кликнуть трактирщика.

Я никуда не спешил, поэтому приказал приготовить кадку с горячей водой и березовых веток. И хороший завтрак. После молитвы у меня всегда прекрасный аппетит, и теперь чувствовал, что сожрал бы и коня вместе с копытами. Плескался до позднего утра, лишь время от времени приказывая служанке донести горячей воды. Лежал себе в деревянной кадке, наполненной горячим, жрал из глиняной миски кашу с прожаренным мясом и запивал холодным пивом. Ох, и хорошо же мне было, милые мои, но знал я, что сие лишь краткий миг отдохновения в нелегкой жизни Божьего слуги.

Наконец вышел из купели, приказал Первому, чтобы подменил брата в арестантской, сам же решил навестить бургомистра. Выяснилось, что тот вместе с ксёндзом пытался пробиться ко мне еще вчера, но я строго-настрого наказал трактирщику никого не допускать на второй этаж. И тот отлично с этим справился.

Бургомистра и ксёндза не пришлось долго искать. Сидели внутри, за кувшином пива, — и не выглядели жизнерадостными.

— Приветствую вас, господа, — сказал я, приглаживая мокрые волосы. — Что вас привело так рано?

— М-м-м-мой б-б-бра… — начал бургомистр.

— Я надеюсь, у вас были веские причины, чтобы арестовать уважаемого обывателя нашего города, мастер инквизитор, — тихо сказал ксёндз.

На этот раз его глаза были опущены, смотрел в стол и говорил смиренно. И все делал правильно: ведь передние зубы уже потерял.

— Доктор Гунд едет вместе со мной в Хез-хезрон, где будет подвергнут допросу…

Бургомистр глухо охнул и упал в кресло.

— Вам же скажу лишь, что его обвиняют в практиковании черной магии, обладании запретными книгами, тройном убийстве и ереси. Ты, ксёндз, тоже готовься в дорогу. Через тридцать дней, считая с нынешнего, должно тебе предстать перед Его Преосвященством епископом. Будешь подвергнут допросу, цель которого — выяснить, как могло случиться, что под твоим носом практиковал чернокнижник, а ты… — подошел к нему так близко, что почти прикоснулся, — обвинил невиновную женщину.

Тот отшатнулся, споткнувшись о лавку.

— Я н-н-не знал, — сказал он, заикаясь, — Богом клянусь, господин инквизитор…

— Тихо! — гаркнул я. — Тебя еще ни в чем не обвиняют.

Я выделил слово «еще» так тщательно, чтобы он мог весь месяц, пока не предстанет перед епископом, ощущать его вкус.

— Бургомистр, — сказал я, помолчав, — вот список трат, которые должна покрыть городская казна.

Отдал ему лист бумаги, которую еще вчера ночью заполнил цифрами.

Бургомистр безразлично взял документ, но, когда заглянул внутрь, побледнел:

— Эт-т-того н-н-не м-м-м-мож…

— Может, может, — сказал я. — Все согласно с законом и обычаем. Также мне понадобятся три вьючные лошади. Но чтобы никаких хромых, оголодавших кляч, понял?

— П-п-по…

— Вот и славно. Согласно приказу Святого Официума, тебе нельзя покидать Фомдальз, — добавил я. — Нарушение приказа равнозначно признанию тобой соучастия в преступлениях чародея.

Если это было возможно, побледнел еще сильнее.

— Это всё, — сказал я. — Деньги и лошади должны быть готовы завтра к утру. На рассвете выезжаем.

— Это огромная сумма, мастер инквизитор, — снова тихо сказал священник.

— Вы можете написать жалобу на мои действия Его Преосвященству епископу, — сказал я безразлично. — Ты, ксёндз, прибудешь туда через месяц, а значит, у тебя будет возможность оспорить мое решение.

Я вышел из корчмы, раздумывая, посетит ли настоятель прихода святого Себастьяна в Фомдальзе наш славный Хез-хезрон. Если не сделает этого, в тридцатый день епископ подпишет на него розыскное письмо, что будет разослано по всем отделениям Святого Официума, а также в церкви, монастыри и юстициарии. Мир сделается слишком мал для чернобородого попика, да и разговор с ним у нас, когда до этого дойдет, сразу пойдет по-другому.

Послал Второго, чтобы тот вместе с Курносом упаковал все книги доктора Гунда. Конечно, это следовало сделать самому, но что-то удержало меня от повторного посещения того дома. Память о молитве была еще слишком свежа. Да и парням можно было довериться. Книжки не заинтересовали бы их, хотя все трое умели читать и даже немного писать. Конечно, я мог представить, как кому-то из них приходит в голову глупая мысль украсть ценный том, чтобы после продать его на черном рынке. Но ведь мог представить и то, что камень с небес упадет прямиком в мой карман: парни прекрасно знали, где заканчиваются шутки с добрым Мордимером и начинается труд, за плохое исполнение которого этот самый Мордимер не моргнув глазом пошлет их на костер.

Меня же ждал еще один визит. Хотя, говоря откровенно, я не был уверен, что это нужно делать. Но хотел увидеть, как распорядилась свободой Лоретта. Да и, кроме того, полагал, что нам стоило бы обменяться парой-другой прощальных слов.

* * *

Дверь в доме Лоретты была уже новой, и нужно признать, что женщина сумела управиться быстро. Местный плотник наверняка содрал с нее втридорога, хотя, может, наградой был уже сам факт, что одним из первых смог поговорить с той, которую едва не сожгли. В любом случае, теперь-то у него наверняка было что рассказать в корчме.

Я вежливо постучал и спокойно подождал ответа. Услышал в сенях быстрые шаги, а потом беспокойный голос:

— Кто там?

— Мордимер Маддердин, — ответил я, а поскольку не был уверен, запомнила ль мое имя, добавил: — Инквизитор.

Быть может, я и не ожидал радостного приема, но услышал лишь быстрый и резкий вздох. И все же открыла дверь.

На этот раз волосы Лоретты были собраны в пучок на макушке, сама же была бледной, словно труп.

— Вы пришли за мной, инквизитор? — спросила.

— Могу ли я войти?

Отошла от порога, а потом аккуратно прикрыла за мной дверь.

— Прошу в комнату… там не слишком… — оборвала себя. — Да вы и сами видели.

— Верно, видел, — вошел внутрь и отметил, что сумела уже слегка разгрести бардак, который оставили люди бургомистра и любезные соседи.

— Хотите меня сжечь? — Она оперлась спиной о стену, и я увидел, как закусила губу.

— Сжечь, дитя мое? — Я пожал плечами. — И за что же? Казнь за отравительство совершенно другая. Закон гласит, что преступника следует варить живьем в воде или масле, и он не имеет права умереть, пока не увидит свои хорошо приготовленные стопы. Лично я предпочел бы масло, поскольку оно имеет более высокую температуру, что доставит обвиняемому незабываемые переживания.

Должно быть, ей сделалось дурно, но не сказала ничего.

— Но этим, Лоретта, занимается светский суд. Городской совет, бургграфство, порой — княжеские суды. А я инквизитор, и ты ведь не думаешь, что стану бегать за каждой маленькой отравительницей в Хезе и околицах? — И засмеялся, поскольку и мне самому это показалось довольно забавным.

— Не хотите меня арестовать? — Казалось, она не понимает.

— Муж? — спросил я. — Это был муж, верно? Теперь бы и так ничего не доказали, но за само обладание шерскеном на тебя бы надели железо.

— Муж, — призналась тихонько через минуту. — Бил меня, тягал за…

— Меня не интересует твоя история… — Я поднял ладонь. — Просто хотел убедиться. Отравила мужа, пользовалась свободой и щедростью ухажеров, а потом появился Гунд. Ученый доктор, похожий на испуганную птицу. Он таки решился сказать тебе о своих чувствах или убил тех троих бедных сукиных сынов исключительно из зависти? Полагая, что, когда останешься одна, легче добьется твоей признательности? Хм-м-м… Впрочем, я не спрашиваю тебя, поскольку надеюсь, что не знаешь. Выясню все уже в Хезе.

Взглянула на меня и начала медленно расстегивать крючки высокого, застегнутого под горло дамастового[25] кафтана. Крючков было много. Под платьем была у нее белая рубаха.

— Лоретта, — сказал я ласково. — Тебе нет нужды покупать мое молчание или мое благорасположение, потому как для меня твое дело закрыто. Я нашел чародея, только это и важно. А ты… ты попросту невиновна…

Замерла с пальцами на крючках.

— Я пришел, чтобы дать тебе два совета. Во-первых, вычисти подвал и забудь о том, что в нем когда-то было. И если не хочешь увидеть собственные сваренные ноги, никогда больше не играй в эти игры, независимо от того, будет ли муж тебя бить или нет. Потому что побои мужа можно как-то пережить, но я ни разу не встречал тех, кто вышел бы живым из котла с кипящим маслом. Счастливые совпадения суть милость Господня, а Господь не шлет Свою милость безрассудно. Во-вторых, приготовь список понесенного тобою в связи с ложным обвинением урона и завтра утром принеси мне на подпись. Город выплатит тебе компенсацию, но без моей подписи дело может тянуться вечно.

— Почему… — как-то бессильно опустила руки. — Почему это делаете?

Это был хороший вопрос, я и сам себе его задавал, но никогда не мог отыскать должного ответа. Хотя…

— Потому что служу закону, Лоретта, — ответил я, но было это лишь частью правды. — Так, как я понимаю его малым моим разумом.

Она кивнула, но я не думал, что поняла. Не думал, чтобы понимал хоть кто-то. Может, лишь мой Ангел, поскольку иногда мне казалось, что он настолько же безумен, как и я сам. Ведь, если уж до сих пор не отправил меня на смерть, должен считать меня полезным орудием.

— Вы странный человек, — глянула мне в глаза и снова начала расстегивать крючки. — Останьтесь со мной, прошу. Это не плата, это…

Подошел ближе, а она продолжала смотреть довольно смело. Мне даже показалось, что слегка усмехается.

— Желание? — спросил, а Лоретта слегка кивнула и расстегнула платье до конца.

* * *

Когда она проснулась, я уже не спал. Лежал на спине, с открытыми глазами, и всматривался в темные деревянные балки потолка.

— Морди-и-имер… — вжалась в меня всем телом, — знаешь, о чем я подумала?

— Знаю, — ответил я.

— Шутишь? — хохотнула коротко.

— Подумала, что в твоей жизни были бы уместны перемены. Например, путешествие. Например, в Хез-хезрон. — Я повернулся на бок и взглянул на нее. Была и вправду растерянной. — Занятная была бы из нас пара, — продолжил я. — Инквизитор и отравительница.

— Почему бы и нет? — ответила через миг холодно.

— Потому что ничем хорошим это не закончилось бы. Уж поверь.

— Спорю, что пожалеешь… — уперлась пальцами в мою грудь и приблизила лицо к моему лицу, — пожалеешь уже в первую, скучную, одинокую ночь по дороге в Хез.

— Готов поспорить, что ты права, — согласился я. — Но несмотря на это, мой ответ остается прежним: нет.

— Есть у тебя кто-то, да? Там, в Хезе? Жена? Любовница?

— Время от времени — девки в борделе, — пробормотал я, — и не думаю, что в обозримом будущем что-то может измениться…

Задумалась на минутку.

— Но ведь ты не боишься, — сказала, — что закончишь, как мой муж? Не в этом же дело?

Я рассмеялся, поскольку одна мысль, что мог бы ее бояться, показалась мне воистину забавной.

— Ты не смогла бы меня отравить, даже если бы захотела, — ответил. — Могу по вкусу или на нюх распознать большинство известных в мире ядов. Это одно из умений, которому меня обучили. Ибо, сама знаешь, живем в опасном мире.

— Тогда, может, я тебе просто не нравлюсь, Мордимер? Старовата для тебя? Или страшновата? Слишком глупа? Стал бы стыдиться меня в большом городе? Но я ведь не хочу, чтобы ты на мне женился. Могу тебя обстирывать, готовить…

— Лоретта. — Я положил ей пальцы на губы и она замолчала. — Я ведь сказал: нет.

— Почему? — спросила уже с настоящей злостью в голосе. — Разве я не заслужила хотя бы ответа?

— Ты бы не поняла, — сказал я через миг. — И хватит об этом.

Отвернулась резко на бок, ее груди мелькнули перед моим лицом.

— Иди уже себе, — буркнула. — Бери своего чародея и вези на костер в Хез.

Схватил ее за плечо и насильно повернул к себе. Отбивалась, даже укусила меня за руку. Я рассмеялся, дернул сильнее, вырвал руку из ее зубов и перехватил ее запястья.

— У нас есть еще немного времени, — сказал.

— Нет! — рыкнула. — Не хочу!

— Именно это меня и возбуждает, — сказал я, прижимая свои губы к ее.

Когда уже закончили, лежала на спине с покрасневшим лицом и грудью. Кожа под левым соском, там, где я ее укусил, покраснела и припухла. Дышала тяжело, а капельки пота блестели на коже.

— Мордимер, — прошептала. — Что я без тебя стану делать?

Я усмехнулся, а потом поднялся и начал собирать разбросанную по полу одежду.

* * *

Перед трактиром, привязанные к забору, стояли трое коней, отданных бургомистром. Сам бургомистр, как обычно в обществе неразлучного с ним ксёндза, стоял под навесом. Снова сеял дождик, на этот раз теплый, а небо было затянуто плотными тучами.

— Господа, — поприветствовал я их. — Рад вас видеть.

Внимательно осмотрел лошадей. Быть может, влиятельный дворянин и постыдился бы усесться на них верхом, но бедному Мордимеру хватит и этого. Особенно если понесут не нас, но груз.

— Лошадками я доволен, — сказал. — Но приготовили ль вы деньги?

Бургомистр хмуро кивнул и вытащил из-за пазухи мешочек козлиной кожи. Немаленьким был этот мешочек. Я взвесил его в руке и спрятал во внутренний карман плаща.

— Не станете пересчитывать, мастер? — спросил священник.

— А зачем? — пожал я плечами. — Верю: вам не захочется, чтобы вернулся за недостачей.

Из дверей вышел Курнос. Одетый для путешествия, с трудом тащил большой тюк с библиотекой доктора Гунда.

— Что ж, — сказал я. — Теперь за чародеем — и домой.

Курнос усмехнулся, ощерив зубы.

— Трое? — глянул на коней. — Хватило бы и двоих, Мордимер.

Я только покачал головой. Всегда говорил, что Курносу не хватает воображения.

— Пойдем, — сказал я.

Доктор Гунд сидел у входа в городскую тюрьму. Хорошо связанный, с кляпом. Не то чтобы я боялся его колдовства, но береженого Господь Бог бережет. Брат бургомистра был бледен, под глазами — темные круги, а нос в крови и, наверное, сломан.

— Я ведь говорил, чтобы не били, — скривился я. — Который из вас?

— Страшно выл, Мордимер, — пояснил Первый. — Я уже слушать этого не мог.

— И чего ты выл? — спросил я Гунда. — Поверь, уж в Хезе навоешься на все времена. Будет чудом, если не оглохнешь от своего воя.

Бургомистр сплел пальцы. Священник отвернулся.

— Усадите его на коня и привяжите к подпругам, — приказал.

— Руки освободить? — спросил Первый.

— Нет, но свяжи их впереди, чтобы не свалился с седла. — Я еще раз глянул прямо в лицо доктору.

— Нам следует заботиться о тебе. Но если что-нибудь учудишь, колдун, или хотя бы подумаю, что пытаешься, знай — сумею причинить тебе боль без того, чтобы калечить тело. Потому лучше утешайся премилым путешествием, поскольку, готов поспорить, будет оно последним в твоей жизни…

Бургомистр вытер глаза запястьем. Боже мой, как слабы люди. Должен был утешаться, что его брат получил шанс достойной смерти. Может, теперь умрет раскаявшийся и примирившийся с Богом, в надежде, что после веков чистилища войдет наконец в Царствие Небесное. По крайней мере, мы, инквизиторы, сделаем все, чтобы осознал свои грехи и искренне, с отчаянным раскаянием, о них пожалел. А потом принял пламя костра как с болью, так и с радостным экстазом.

* * *

— Пошлешь сюда инквизиторов, Мордимер? — Курнос оглянулся через плечо, когда мы выехали из городка.

— Я — нет, — ответил. — Но кто знает, не пришлют ли их другие?

Знал, что нашлось бы довольно охочих разжечь здесь ад допросов, пыток и костров. Не все среди нас были людьми, достойными носить плащ с серебряным распятием. Многие получали удовлетворение из пусть преходящей, но власти над человеческой жизнью.

Я же от этого — тем более здесь и сейчас — был весьма далек. Может, потому, что испытывал непоколебимую уверенность: доктор действовал в одиночку — или, по крайней мере, не помогал ему никто из Фомдальза. Гунд не был тем, кто охотно делится своими мрачными секретами с другими людьми. В Хезе мы выясним, откуда взялись его книги, откуда черпал знания, необходимые для занятий черной магией. Выясним все. Медленно, неторопливо и с безжалостной любовью. Но я не видел причин, по которым следовало карать весь город за грехи одного человека.

Быть может, я слишком милосерден, быть может, слишком глуп. Быть может, мое мнение ничего не будет значить, и епископ в любом случае вышлет моих братьев, чтобы очистили Фомдальз, как Господь — милосердный на небесах — очистил Содом и Гоморру. Но я должен был действовать согласно с тем, что велела мне совесть.

Взглянул на доктора, который с закрытыми глазами покачивался в седле. Что склоняет людей ко злу? Что заставляет отказаться от возможности вечного спасения и решиться на то, чтобы проклясть свою душу? Я видел многих грешников. Слышал их стоны и плаксивые признания, чувствовал их боль и сожаление об утраченной жизни, вдыхал смрад их тел, горящих в пламени костров. Но так и не сумел понять, зачем они это делали. Ради жажды власти? Ради любви? Ради тленных богатств? Все это не было истинным ответом. Может быть, некогда и я пойму, откуда появляется зло, и уразумею, каким образом следует с ним бороться. Сейчас же мог лишь молить Господа, чтобы снизошел просветить мой слабый разум и послал милость понимания. Оставалась мне лишь молитва, поэтому я ухватился за зерна четок и начал молиться. Когда закончил и повернулся, уже не увидал за нашими спинами Фомдальза.

Эпилог

В сумерках разбили лагерь. На небольшой лесной полянке, возле маленького ручейка, что струился меж огромных, выглаженных временем и водой белых камней. Разожгли костер и как раз запекали мясо и луковицы, когда Курнос приподнял голову.

— Кто-то едет, — сказал он, прислушиваясь.

— Знаю, — ответил я и взглянул во мрак.

Из-за деревьев сперва показался белый конь. Потом мы увидели женщину, которая им правила.

— О! — сказал Второй. — Это ж, типа, наша колдунья.

— Она не колдунья, — ответил я ласково и встал.

Белая лошадка, ведомая умелой рукой, шагала в нашу сторону. Лоретта легко соскочила с седла. Была одета в темный плащ с капюшоном, волосы — высоко подобраны.

— Что за встреча, Мордимер, — усмехнулась она. — Что за встреча…

— Зачем ты за нами ехала? — спросил я.

— Подумала, может, тебе будет одиноко по пути домой, особенно ночью, — ответила, смело глядя мне в глаза.

Первый хохотнул хрипло. Даже Курнос, как я увидел, скривил губы в чем-то, что напоминало усмешку.

— Ты голодна? Если да — можешь разделить с нами ужин, — сказал я.

Глянул на Гунда. Связанный, с кляпом во рту, лежал на войлочном мешке. Ну, я ведь не хотел, чтоб он заболел, озяб от ночевки на земле и от холодной росы. Я должен был довезти его до Хеза в добром здравии и намеревался позаботиться, чтобы именно так всё и произошло.

Лоретта что-то бросила в мою сторону. Я подхватил. Булькнуло.

— Вино, — сказала она, присаживаясь на пенек. — Может, и не самое вкусное, но в такую ночь всяко лучше, чем ничего.

Я поблагодарил ее кивком и открыл мех. Попробовал. Верьте или нет, но задумался было, не почувствую ли привкуса отравы. Но нет. Вино как вино. Чуть кисловатое и действительно не самое лучшее, но всего лишь обычное вино. Без возбуждающих примесей. Посматривала на меня с усмешкой, словно знала о чем я думаю.

Некоторое время мы сидели возле костра, ели, пили и молчали. Курнос тыкал в огонь веточкой, кончик которой горел рдяным жаром, и я видел, как его взгляд раз за разом возвращается к доктору Гунду. Прекрасно знал, о чем он думает, но не собирался этого допускать. Во-первых, доктор должен был оставаться в целости и сохранности, а во-вторых, я ведь уже говорил вам, что бессмысленное причинение страданий — это не мой стиль. Мука должна быть обоснованной, иначе ее причинение — лишь грех. И потакание собственным слабостям. А мы не можем позволить себе подобное.

— Пройдемся, Мордимер? — спросила Лоретта.

— Для тебя будет лучше, если вернешься домой.

— Не хочу, — сказала она просто.

— Ну раз так…

Встал и подошел к Курносу. Склонился над ним.

— Отвечаешь за все, — сказал тихонько, а он старался на меня не смотреть. — Курнос, взгляни на меня!

Посмотрел с видом обиженного ребенка.

— Курнос, дружище, — дотронулся до его плеча. — Если с доктором что-то случится, собственноручно выпущу из тебя кишки, понял? И развешу на кустах, а ты будешь глядеть, как они сохнут на утреннем солнышке.

— Да что тут может случиться, — пробормотал он недовольно.

Курнос — словно злая собака. Слегка опасная, слегка непослушная, но тут главное — сильная рука. Быть может, «злая собака» — не лучшее сравнение. Я был уверен в одном: пока позади меня стоит Курнос, о своей спине могу не беспокоиться. Ну, по крайней мере, пока он был мне нужен. Полагаю, даже любил меня на свой лад, но и сам бы не смог, наверное, сказать, сколько в этой любви искреннего чувства, а сколько — холодного расчета и опасения.

— Ты знаешь, и я знаю, — ответил я. — Охраняй его, будто собственную жизнь. Ну, это как раз подходящее сравнение, — хлопнул его и встал. Обнял Лоретту за талию. — Прогуляемся, — сказал я.

* * *

Лежали на моем плаще, укрытые ее накидкой.

В абсолютной темноте, поскольку луна и звезды исчезли за черными тучами.

— Почему ты меня не хочешь, Мордимер? — спросила она.

— Не хочу? — засмеялся. — Уж и не знаю тогда, что такое это самое желание, если то, что мы сделали уже трижды, не оно…

— Я не о том… — Не видел ее лица, но по голосу знал, что нахмурилась. — Да ты и сам понимаешь… Почему не хочешь взять меня с собой?

Я вздохнул. Может, чтобы не слышать таких вот вопросов? Претензий? Разговоров о ежедневных хлопотах? Мордимер, ждала весь вечер, а ты где-то развлекался?! Мордимер, ты снова пьян! И смердит от тебя, словно от сточной канавы! Мордимер, посмотри, идет мне это платье? Мордимер, почему мы никуда не ходим? Не могу весь день сидеть и скучать. Мордимер, почему мы до сих пор живем в гостинице? Не могли бы мы купить дом? Мордимер, ты знаешь, что нас станет больше? Да-да, положи руку ко мне на живот, чувствуешь? Мордимер, ты не думаешь, что стоило бы заняться своей женщиной, а не постоянно где-то шляться? И именно так бы всё и было, милые мои. И кому это нужно?

— Не подходим друг другу, Лоретта, — сказал я. — Уж поверь мне на слово, потому что мне не хотелось бы тебе это доказывать.

— Не знаешь, пока не попробуешь… — Почувствовал, как ее ногти впиваются в мою грудь. Почти не больно, хотя в ее голосе слышал злость.

— Успокойся, — ответил я. — Насладимся этой ночью и этим мигом, а завтра спокойно отправишься домой. И наверняка найдешь кого-нибудь, кто лучше, нежели я, сумеет устроить твою жизнь.

Отвернулась.

— Не избавишься от меня так легко, — сказала с неким ожесточением в голосе. — Хочу, чтоб хотя бы попытался! Чтобы перестал бояться!

— Бояться? — рассмеялся я. — Это не совсем точное определение.

Но когда думал о ее словах, всматриваясь в темноту, знал, что, скорее всего, она права. Вот только в любом случае ее правота ничего не значила.

* * *

Услышал чьи-то осторожные шаги в кустах — и моментально проснулся. Однако не стал открывать глаза. Просто медленно передвинул руку и сжал рукоять ножа. Но потом дуновение ветра принесло в мою сторону характерный запах, и я уже знал, что ко мне приближается не кто иной, как Курнос. Открыл глаза и осторожно, чтобы не разбудить Лоретту, выполз из-под плаща. Солнце стояло уже высоко, но было холодно, и трава была в росе. Лоретта что-то пробормотала сквозь сон и повернулась на бок. Из-под плаща высунулась ее нога. Стройное, красивое бедро и прекрасно вылепленная лодыжка.

— Чего людей будишь, Курнос? — спросил я тихо и подошел к нему. — Чего крадешься?

— Так я тебя искал, — пробормотал. — Время ехать, нет?

— Понятно, что время, — ответил я и взглянул на спящую женщину.

— Оставишь ее здесь? Заберешь в Хез?

Усмехнулся:

— Курнос… в Хез? Ты сдурел, парень? Что я там буду с ней делать?

— Уж я-то знал бы, что делать… — Я видел, что не может оторвать взгляд от ее голой ноги. Даже неосознанно облизнулся.

— Может, я мог бы… это… Мордимер? — указал на Лоретту коротким движением подбородка.

— Мечом Господа клянусь! Ты что, совсем сбрендил?

— Я охранял Гунда, — пробормотал хмуро. — Накормил его и сводил в кусты, чтобы просрался. Даже пальцем его не тронул, Мордимер. Он здоров, сыт и выспан.

— И что? Из-за этого полагаешь, что тебе нужна награда? — Меня позабавила его аргументация, поскольку был похож на ребенка.

Он только пожал плечами. Лоретта снова пошевелила ногой, когда какая-то букашка проползла по ее лодыжке. Курнос громко сглотнул.

— А вообще-то, знаешь что… — сказал я внезапно. — Бери ее себе, если уж так хочешь.

Глянул на меня разгорающимися глазами:

— Правда, Мордимер? Могу?

— Правда, правда, — ответил. — Только, Курнос… — Подошел к нему нос в нос, так, что от резкого запаха его кожи и пота меня едва не вывернуло. — Можешь позабавиться, но обижать ее — не сметь, понятно?

— Эй, ты ведь меня знаешь…

— Именно потому и говорю, босяк. — Я усмехнулся, но сразу же сделался серьезным. — Не подведи меня, Курнос.

Некоторое время молчал.

— Знаешь, Мордимер, — сказал тихо. — Однажды ты меня убьешь…

— Что это ты?

— Когда-нибудь меня… — сморщил брови, пытаясь найти необходимое слово, — понесет. И ты тогда меня убьешь… наверное.

— Да что это ты, Курнос, вообще такое говоришь? — ужаснулся я, поскольку его мысли не столько удивили меня, сколько заставили задуматься — уж не прав ли он? — Даю тебе красотку, так развлекайся с ней и не забивай свою голову глупостями. Ты ведь знаешь, что размышления — не самая сильная твоя сторона.

— Знаю, — ответил. — Спасибо, Мордимер, — добавил через миг.

— Ага, Курнос, — снова глянул на него, — только не забудь потом мой плащ.

— Ясссное дело, — бормотнул, снова вглядываясь в Лоретту.

Я быстро пошел к лагерю. Когда прошел почти половину пути, услышал перепуганный женский крик:

— Нет, нет! Мо-о-ордимер!

На миг остановился, но сразу же закусил губу и пошел дальше.

— Ису-у-ус, прошу, не-е-ет! Морди-и-и… — Крик прервался так внезапно, словно кто-то закрыл ей рот.

Когда я добрался до нашей поляны, увидел, что близнецы уже приготовились в путь, а доктор Гунд сидит в седле своего коня.

— Ладно, парни, едем, — сказал.

— А чё там, типа, с Курносом? — спросил Второй.

— Развлекается, — усмехнулся я, хотя, не знаю отчего, усмехаться мне не хотелось. Но уже прошла вечность, и возвращаться было поздно. — Догонит нас.

— С той, типа, чародейкой? — услышал почти удивление в голосе Второго.

— А с кем же еще? С дуплом? — рявкнул я. — Едем!

Около полудня нас догнал Курнос. Сияющий и довольный.

— Помнил о плаще, — сказал он, подъехав ко мне и вручая сложенную ткань.

— Спасибо, — сказал я, а он широко усмехнулся и двинулся к близнецам.

Я развернул плащ и увидел полосу крови. Минуту вглядывался в багряный след на темной материи, потом перекинул плащ через седло.

Глубоко вздохнул и сильнее сжал поводья. Ни в чем не мог себя упрекнуть. Предупреждал ее, что мы не подходим друг другу, говорил, чтобы не ехала за нами, и уговаривал вернуться домой. Но Лоретта сделала выбор и должна была за этот выбор заплатить. Я лишь надеялся, что она осталась живой, но возвращаться и проверять не имел ни малейшего желания.

— Эй, Мордимер, — крикнул Курнос. — Может, споем?

— Отчего бы и нет? — ответил я вопросом на вопрос и глубоко вздохнул.

А потом мы запели, чтобы скрасить нудное путешествие и забыть о городке Фомдальз, в который наверняка никогда более не вернемся. Я был благодарен Курносу за то, что никогда не испытаю искуса выбрать дорогу, которая вела бы через этот городок. Если бы не он… как знать?

Я отогнал от себя глупые мысли и подхватил веселую песенку, которой некогда обучил меня славный бард Педро Златоуст. Ибо все мы были счастливы — и следовало с радостью принимать новый добрый день.

Сеятели ужаса

Погублю мудрость мудрецов и разум разумных отвергну.

Св. Павел. Первое послание к коринфянам (1:19)

Мы заблудились. Холерно заблудились. С рассвета ехали в столь густом тумане, что и морды коней едва различали. Туман, словно серые завесы газовой ткани, поднимался, закутывал, вползал меж ветвями деревьев и кустами, скрывал лесные тропки. Но мы уже крепко опаздывали, потому я принял ошибочное решение двигаться дальше. А стоило подождать. Разбить на поляне лагерь, разжечь костер и веселиться за баклагой вина. Увы. Даже Мордимер Маддердин ошибается. Я, конечно, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, но даже это не делает меня непогрешимым. В конце концов, все мы люди, а ошибаться — в природе человеков. Как и платить за подобные ошибки.

— И что теперь? — спросил Курнос, который ехал со мной стремя в стремя.

Из-под капюшона плаща я видел лишь резкий абрис его лица. И туман. Туман, в котором не ощущал даже специфического запаха — обычной приметы Курноса. Голос моего товарища доносился так, словно был он не на расстоянии вытянутой руки, но кричал с другого берега.

— Что теперь, что теперь?.. — пробормотал я раздраженно. — Кажется, ты знал, где у нас запад…

На западе был берег реки, и именно туда нам следовало добраться. Потом бы переждали туман и отыскали брод. А теперь лишь Господь ведал, не едем ли уже в противоположном направлении. Так или иначе, реки не было. Ни один из нас не знал окрестностей, да и в таком адовом тумане даже самый опытный проводник не сумел бы держаться нужного направления.

Я обещал себе, что остановимся, едва только чащоба старых деревьев и кустов уступит место хоть какой-то поляне или редколесью. Конечно, мы могли хоть сей же час остановиться и переждать, пока белый саван рассеется. Но парни не захотели бы. Предпочитали ехать. В любую сторону, только бы ехать. Я не разделял их страхов, поскольку ваш нижайший слуга суть человек не суеверный, однако признаю, что густой, влажный бело-серый туман наполнял беспокойством и меня. Сама мысль о том, что пришлось бы неподвижно сидеть в нем, пробуждала некое иррациональное неприятие. А я обычно привык прислушиваться к голосу инстинкта. Ибо не раз и не два он спасал мне жизнь. Не раз и не два также и подводил, но это уже совсем другая история. Конечно, я не верил в россказни, что туман якобы признак врат, открывшихся в иные миры, из которых приползают всяческие монстры, твари и чудовища. О таком могли болтать испуганные селяне, но не епископский инквизитор. Я прекрасно знал: чтобы проникнуть в наш мир, демонам не нужны туман, взрывы или фейерверки. Достаточно злой человеческой воли, поддержанной черной магией. Тьма и туман всегда пугают людей, поскольку в них известный мир утрачивает знакомые очертания. Может, лес, которым мы ехали, был прекрасен в солнечный полдень, но нынче казался местом враждебным, чуждым и, что уж тут говорить, пугающим.

Поэтому мы продолжали ехать: неторопливо, шаг за шагом, — и была надежда, что не произойдет с нами ничего плохого. Но скажем честно, не увидали бы и края пропасти, окажись она прямо перед копытами наших коней. А бедный Мордимер, понятное дело, ехал первым. За мной и Курносом волоклись на огромном кауром скакуне близнецы: всегда ездили на одном коне и даже имели специально приспособленное для этого седло.

— Может, задержимся? — предложил я вопреки собственным мыслям, а туман заглушил мои слова.

Но услышали. И ничего не ответили. Я мог попросту приказать: Курнос и близнецы были послушными ребятами. Но по какой-то неясной причине отдавать такое приказание мне не хотелось.

Внезапно мой конь фыркнул и затанцевал на тропе. Я натянул повод и легонько похлопал по шее.

— Ну, старик, — сказал я. — Что такое?

Но тот идти отказывался. Испуганно дергал головой, и я видел, как прядает ушами. Тогда я соскочил с седла и сразу же на что-то наступил. На тело. На мертвое тело. На мертвое тело молодого мужчины, если совсем точно.

— Что за дьявол?.. — Кинул вожжи Курносу и склонился над трупом.

Останки были обнажены, а само тело ужасно изорвано. И не клыками и когтями зверей, милые мои. Кто-то крепко изувечил того юношу. Выглядел куском мяса на бойне. Засохшая кровь, распоротое брюхо, почти оторванная в плече левая рука, череп разбит так, что правый глаз почти вылез из глазницы. В левом же зрачке, мертвом и пустом, застыл ужас.

— Курнос, иди-ка сюда…

Склонился подле, присвистнул протяжно. А скорее попытался присвистнуть, но получилось что-то вроде короткого выдоха.

— Вот так-так, — бормотнул.

— Миленько, ага? В этом проклятущем тумане даже не услышим, когда кто-то всадит нам меч под ребро.

Курнос, на корточках, внимательно оглядывал тело.

— А крепко его порезали, Мордимер, — сказал, покачав головой. — Гляди, — дотронулся пальцем до ключицы покойника, — даже погрызли…

И вправду, кроме пятен крови и ран, нанесенных железом, явственно виднелись следы от зубов и кусок вырванного тела. И это были именно следы от человеческих зубов.

— Снова кто-то играет в оборотней? — спросил я. — Не-е-ет, — ответил сам себе. — Тогда бы не использовали оружие.

Курнос дернул тело, так что сложенные вместе ноги разошлись в стороны.

— Гляди сюда, — сказал он.

Между бедрами мужчины зияла красная рваная рана. Там, где были когда-то гениталии, теперь не осталось ничего. Видел в жизни и худшие вещи, но эта бессмысленная смерть производила-таки впечатление. Бессмысленная — поскольку не понимал, зачем уродовать человека и бросать его в глуши. К тому же повреждения казались нанесенными сразу. То есть не пытка с последующим убийством, а именно по-звериному дикое истязание живого тела и глумление над останками.

— Забрали? — спросил я. — Его писюн?

— Скорее съели, — пробормотал Курнос и показал еще следы от зубов — на бедрах и в самом низу живота. — Точно говорю тебе, Мордимер, это оборотни.

Слово «оборотни», вероятно, было плохим названием. Слишком много вокруг него навертели глупостей, россказней и легенд, которым люди, мыслящие рационально (такие, как ваш нижайший слуга), доверять не должны. Оборотничество человека в волка невозможно чисто анатомически. Знаю это прекрасно, милые мои, поскольку в прославленной Академии Инквизиториума очень подробно изучал анатомию, ведь без знаний и подготовки невозможно играть музыку человеческого тела.

Дело же было вот в чем: некоторым очень бы хотелось в волков превращаться. Поэтому рыскали по полям и лесам, голышом или одетые в звериные шкуры, нападали на путников или местных селян. Нам много раз удавалось вылавливать таких фальшивых оборотней и отправлять туда, где им и место, — на виселицу. Отчего не на костер? — спросите. Да для того, чтобы показать: обычной конопляной веревки для оборотня достаточно — и нет нужды в святом пламени.

И конечно, конопляной веревки всегда оказывалось достаточно, так что некоторые из преступников повисали на ней с выражением недоверия и разочарования на лицах.

— Как-то непривычно для оборотней поступили с его вещами, — сказал я саркастически. — Иногда стоило бы и думать, ага, Курнос?

Тот лишь фыркнул, но ничего не ответил; и я знал, что на самом деле он со мной согласен.

— Что станем делать? — спросил он меня.

— А что должны делать? Поедем дальше. А волкам будет обед.

Провели коней мимо трупа и вскочили в седла. И только успели это сделать, как увидели следующее тело. На этот раз молодой обнаженной девушки. Ее светлые растрепанные волосы были залеплены кровью, кожа лица почти оторвана от костей, а правая грудь выгрызена так, что остались от нее лишь ошметки. Я еще заметил, что на одной из рук у нее не было пальцев.

— Это бессмысленно, Мордимер, — сказал Курнос, когда мы снова присели над останками. — В этом нет никакого смысла.

Мог и не говорить. Но люди, милые мои, не всегда руководствуются разумом. Чувства и эмоции управляют нашим поведением, так уж повелось, и так будет до конца мира. А здесь, как видно, чувства и эмоции подсказывали убийцам, что тела следует изуродовать, а потом еще и съесть. И наверняка дело было не в голоде, но в извращенном желании всадить зубы в человеческое мясо, раздирая его в клочья. Жаль, что на свете существует столько злых и отвратительных личностей. Что ж, Господь испытывает человеческий род, но ведь создал и нас, инквизиторов, стражей закона и сеятелей любви. И верьте мне, что мы станем стеречь закон и сеять любовь до самого последнего часа. И как знать, возможно, и тогда понадобимся — для услужения Господу так, как и представить себе пока не в силах?

* * *

Туман отступил. Над землей все еще вились сероватые щупальца, а воздух был насыщен влагой, но по сравнению со вчерашним днем погода была почти нормальной. По крайней мере, теперь мы видели лес и промежутки меж деревьями, да и солнце пыталось пробиться сквозь туманный саван.

Мы сидели за завтраком (ячменные лепешки, мясо и вино), когда я услыхал в лесу шум: будто кто-то неосторожно и поспешно продирался сквозь кусты. Второй глянул в ту же сторону и положил арбалет на колени. Может, и был слишком осторожен, поскольку шум производил один человек или большой зверь, но с учетом опыта прошлой ночи… Только Курнос не отреагировал и, прищурив глаза, спокойно ел печеное мясо, капал жиром на подбородок.

Шум приближался, пока наконец на поляну не выскочила женщина в разодранном платье. Волосы ее были растрепаны, на лице — паника. Увидев нас, женщина остановилась как вкопанная, а потом помчалась к нам с криком и плачем:

— Спасите, благородные господа, спасите во имя Иисуса!

Влетела меж нами, перевернула бурдюк с вином и оказалась в объятиях Курноса. Но когда подняла голову и увидала лицо моего товарища, верно, решила, что попала из огня да в полымя. И что опасность, ее преследующая, может оказаться ерундой по сравнению с той, с которой столкнулась теперь. Дернулась назад, но Курнос крепко держал ее за талию.

— И куда ж ты, красавица? — спросил он сладким голосом. — Куда-то торопишься?

Его рука уже гуляла возле ее груди. А было там вокруг чего гулять: грудь была весьма выдающейся. По крайней мере, насколько я мог оценить, глядя на разорванную одежду.

— Оставь, Курнос, — велел. — Иди сюда! — Я потянул женщину, и та шлепнулась на землю подле меня. — Успокойся, — сказал я ей. — На! — Поднял бурдюк, в котором плескались еще какие-то остатки, и влил вино ей в рот.

Обратил внимание, что женщина, пусть даже и с растрепанными волосами и поцарапанным лицом, очень даже недурна. Не такая уж молодая, но славненькая. Присосалась к вину, опорожнила бурдюк, сплюнула, а потом сблевала. Курнос нетерпеливо фыркнул, а она отерла губы тыльной стороной ладони и снова принялась отчаянно реветь. Тогда я повернул ее к себе и дал пощечину. Одну, другую — сильно. Заскулила и замолчала, вжавшись в меня всем телом. Теперь всхлипывала у меня где-то под мышкой.

Первый рассмеялся:

— Мордимер сделался, типа, нянькой.

— Рот закрой, тупица, — бормотнул я и похлопал женщину по спине. — Ну, говори, дитя, что случилось, — обратился к ней, придавая голосу ласковое звучание. — Поможем тебе, если только сумеем.

— О, да, поможем. — Второй характерно дернул бедрами.

О, Матерь Божья Безжалостная, подумалось, приходится работать в компании идиотов и вырожденцев. Почему, почему же, Господи, так жестоко караешь бедного Мордимера? Почему не могу сидеть в Хезе, попивать винцо в тавернах и портить славных девочек? Вместо этого приходится шляться по буреломам, осматривать останки убитых и полусъеденных людей, утешать перепуганных девушек и выслушивать идиотские шутки товарищей по путешествию. Знаю, что Бог — это добро, но иногда мне тяжело в это поверить.

— Дитя мое, — начал я снова. — Прошу тебя, скажи, что случилось?

— Вы священник, господин? — отозвалась она, поднимая голову, а Первый фыркнул:

— Да-а-а… и окрестит тебя, ага, своим кропилом, доченька.

— Я не священник, — ответил я, не обращая внимания на близнеца, — я — инквизитор.

— О боже! — выкрикнула женщина, и в голосе ее слышалась искренняя радость. — Как хорошо! Как хорошо! Господь меня услышал!

Первый щелкнул зубами от удивления. Потому что, видите ли, милые мои, люди редко встречают инквизиторов счастливыми криками и нечасто выказывают радость от нашего присутствия.

Услышав, что инквизитор поблизости, большинство хотело бы поскорее оказаться в другом месте. Словно не знают, что мы занимаемся лишь теми, кто виновен в ересях, богохульствах или колдовстве, а законопослушных да богобоязненных обывателей нам беспокоить незачем.

В общем, все удивились, а я — обеспокоился. Когда простая, перепуганная женщина считает, что наибольшее счастье для нее — встреча с инквизитором, это значит: видела нечто действительно пугающее. Что-то непривычное. Что-то, пробуждающее ужас своей неестественностью.

— Расскажешь мне наконец, что случилось?

— Напали на нас… Они… Эти, эти, эти… — начала заикаться, поэтому пришлось снова ее встряхнуть.

— О, меч Господен, кто?!

— Не знаю… — Лицо ее искривила гримаса отвращения. — Были как люди — и не как люди. Убивали… всех… грызли, отрывали куски мяса… — Схватила ртом воздух и снова сблевала. Теперь рядом с моими сапогами.

Я успокаивающе похлопал ее по спине:

— Уже все хорошо, мое дитя. Мы не дадим тебя в обиду. Кто ты такая?

— Живу здесь в сельце, — сказала она, всхлипывая. — Убили всех. Всех. Даже детей.

— Кем они были? Как выглядели?

— Как люди… — взглянула на меня, но во взгляде ее было какое-то ужасное непонимание, — и не как люди. У них были такие глаза… и так кричали… Боже мой, так кричали… Смеялись и убивали, перебрасывались оторванными головами, вырывали кишки… — Снова спрятала лицо мне под мышку.

— Проведи нас туда.

— Нет! — крикнула, аж зазвенело у меня в ушах. Пыталась вырваться, но я держал ее крепко.

— Спокойно, дитя мое. Посмотри на меня. Ну-ка, взгляни на меня! — приказал резко.

Подняла взгляд.

— Я — лицензированный инквизитор епископа Хез-хезрона, — произнес я торжественно. — Зовусь Мордимер Маддердин. Много лет меня учили не только истинам нашей веры или умению допрашивать людей. Меня учили также и сражаться. Взгляни сюда, — взял в ладони ее лицо и повернул в сторону Курноса, — это мой помощник. Солдат и убийца. Убил больше людей, чем ты смогла бы сосчитать — и даже представить…

Курнос иронично поклонился, но на лице его мелькнула слабая усмешка. Благодаря этому выглядел еще страшнее, чем обычно.

— А теперь посмотри на них, — указал я на близнецов. — Невелики ростом, верно? Но управляются с арбалетом и ножом так, что лучше не найдешь. Это не мы боимся чудовищ и людей, дитя мое. Это чудовища и люди бегут пред нами. И знаешь почему? Не только потому, что мы сильны и обучены. С нами — слава и любовь нашего Господа Бога Всесильного и Иисуса Христа, Который, сойдя с распятия Своей Муки, огнем и мечом показал нам, как расправляться с врагами.

Уж не знаю, вполне ли дошли до нее мои слова, но вот успокоили — наверняка. В глазах не было уже безумия, а черты лица разгладились.

— Как твое имя, милая? — спросил я. — У тебя ведь есть какое-то имя, верно?

— Элисса, — сказала, нервно помаргивая. — Я зовусь Элисса, господин.

— Проведи нас, Элисса, в село. Это ведь недалеко отсюда, верно?

— Несколько миль, — ответила она тихо и осмотрелась. — Я бежала через лес…

— А теперь мы пойдем спокойненько. Посажу тебя на моего коня…

Второй, услышав эти слова, снова фыркнул дурноватым смехом и похлопал себя по бедрам, но я глянул на него так, что усмешка сама погасла у него на лице. Близнец отвернулся и сделал вид что стряхивает что-то со штанин.

— …и поедешь как дама, хорошо?

— Хорошо, господин, — ответила Элисса.

— Будем все время подле тебя, и никто не причинит тебе обиды, понимаешь?

— Да, господин, — ответила она. — Но что я сделаю? Что я сделаю, если они всех поубивали?

— Чьи тут владения? Кто на этой земле?

— Господин граф.

— Какой граф? — вздохнул я.

— Граф де Родимонд… — Она покусала губу, вспоминая.

Никогда в жизни не слышал такой фамилии, но не было в этом ничего странного. Император в последние годы раздал так много графских титулов, словно доставал их из шляпы. И теперь едва ли не всякий владелец замка да пары деревенек зовется графом, лордом или даже князем. Я лично знавал князьков, у которых не было денег купить топлива на зиму, зато они с задором рассуждали о родовых связях и благородном происхождении. Дочек, впрочем, быстренько выдавали за богатеньких мужиков, если те готовы были подбросить им золотишка. Наверняка де Родимонд принадлежал к такого рода людям.

— Знаешь, где его замок?

— День дороги отсюда, — сказала она, подумав. — Нужно идти вдоль реки.

— Хорошо, — ответил я. — Договоримся так, Элисса. Когда покажешь нам село и расскажешь о нападении, поедем в замок твоего господина, поскольку он должен узнать о том, что произошло в его землях. А я попрошу, чтобы нашел для тебя работу и крышу над головой. Хорошо?

— Ох, спасибо, господин, — вскрикнула с истинной радостью в голосе и прижала мою руку к губам.

Усмехнулся, поскольку люблю людей, которые умеют выказывать благодарность. Я погладил ее по спутанным волосам.

— Едем уже, — приказал я и поднялся.

* * *

К селу Элиссы мы добрались за несколько молитв. Оно лежало у речного разлива и было типичным для имперского пограничья — мест не слишком безопасных, слабо заселенных, а зимой страдающих от стай голодных волков или, что еще хуже, голодных медведей (если уж кто-то оказывался настолько глуп, чтобы пробудить их от зимней спячки). Крепкие дома, срубленные из толстенных бревен. Строители прорезали лишь маленькие оконца и такие же небольшие дверные проемы. В любом из жилищ обитатели могли легко защититься от неожиданного нападения. Сколь же отличались они от домов из дерна и глины, которые строили в безопасных околицах Хез-хезрона, где зимы были мягкими, а епископово правосудие карало всякого, кто оказывался скор на насилие и грабеж.

Трупы были повсюду. Возле колодца и на порогах домов. Кто-то пытался сбежать к реке и теперь лежал на мелководье с омываемыми волной вытаращенными глазами. Кто-то, как видно, сопротивлялся: сжимал в руках окровавленный обоюдоострый топор. Это никому не помогло. Две женщины лежали, сплетясь в клубок, словно отброшенная ветошь, и я видел, что до последнего мига пытались защитить детей. У одного из них была оторвана голова, второй прижимался к обрубленной руке матери, а череп его был раздроблен сильным ударом. Столь сильным, что от самого черепа остался лишь рыже-красный паштет с осколками костей и темными потеками разбрызганного мозга.

На своем веку я повидал многое. Видел людей, умиравших в пыточной, и людей, которые горели на кострах, вдыхая смрад собственной сожженной плоти. Видел опустошенные и сожженные деревни. Видел, как карают бунтовщиков и их семьи. Видел насилие и резню.

Но то, с чем столкнулся здесь, отличалось от всего виденного прежде. Потому что эта жестокость была бессмысленной. Женщин и мужчин после смерти не раздели и не сняли с них украшения. Не забрали оружие или вещи. Я не видел следов насилия, допросов или пыток. Все указывало на то, что отряд нападавших вторгся в село и вырезал здешних обитателей из чистой радости уничтожения. Им ничего не нужно было от жителей. Не походило случившееся и на кару за провинность. Бунтовщиков карают по-другому. И еще одно меня удивило: отчего тела, которые мы нашли в лесу, были раздеты, а здесь все трупы остались в одежде? А может, на мужчину и женщину в лесу напали, когда те нагими предавались плотским утехам? И потому мы нашли их без одежды? И еще: нападавшие не были оборотнями. Те никогда не используют оружие. Их вера, что они — дикие звери, не позволила бы им взяться за палки, топоры или копья. А на телах убитых я отчетливо видел раны от оружия: резаные и колотые.

— Джесса. — Девушка, ехавшая на моем коне, указала пальцем на женщину, голову которой раздробили в студень. — Моя подруга, — всхлипнула и вытерла нос. — Собиралась выйти замуж…

Я сошел с коня и подал ей руку. Мгновение колебалась, но потом спустилась на землю. Я видел, что старается отводить взгляд от трупов.

— Осмотрите здесь все, — приказал парням. — И докладывайте о любой странности, которую приметите.

— Да здесь все странное, — пробормотал Курнос.

Я же толкнул двери одного из домов и заглянул внутрь. Было там пусто, только в очаге лежал перевернутый котелок. Кивнул Элиссе.

— Останься здесь, — приказал. — А я осмотрюсь в деревне.

— Вы ведь вернетесь за мной, господин? Правда? Вернетесь? — твердила со страхом.

— Элисса, — я взял ее за руку, — конечно вернусь. Тебе уже ничего не грозит. Сядь и жди меня.

Вышел наружу и аккуратно прикрыл за собой двери. Не думал, что нам хоть что-то угрожает, но девушка была единственным свидетелем нападения. И может быть, когда до этого дойдет, сумеет распознать нападавших. И тогда наступит время Мордимера и его вежливых вопросов. Но давайте себе проясним кое-что, милые мои. Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор епископа Хез-хезрона, — не рыцарь на белом коне, защитник притесняемых и бич преступников. Мир управляется своими законами, один из которых гласит, что слабые всегда становятся добычей сильных. Поэтому я не стал бы напрягаться, будь речь о банде мародеров или разбойников, рыскающих по деревням в поисках добычи либо ради забав с местными девками. Но это дело казалось более серьезным, и я подумывал, а не обошлось ли здесь без чар или языческих ритуалов.

Подошел к Курносу, который, присев на корточки, внимательно осматривал старика с разрубленной головой.

— Слышал о чем-то подобном?

— Нет, Мордимер, — поднял на меня глаза, — ни о чем, что напоминало бы наш случай.

— Ритуальные убийства? Культ силы и войны? Жертвенный каннибализм? — Я перечислял, не веря собственным словам.

— Не сходится, Мордимер, — покачал он головой. — Все совсем не так.

— Нашел что-нибудь? — Я взглянул на останки старика.

— Везде одно и то же… Забит, заколот, зарезан, потом погрызен…

— Издевались уже над трупом, верно? Ничего не напоминает?

Снова покачал головой:

— Мне жаль, Мордимер.

Мне было жаль не меньше. Ненавижу нерешенных загадок, тайн и секретов. Истинное удовлетворение ощущаю, лишь когда вижу свет в темном туннеле. И теперь понимал, что не успокоюсь, пока не узнаю, кто и зачем убил этих людей. И дело было не в их жизни или смерти. Селяне суть всего лишь селяне. Добрый Господь сотворил их, чтобы работали в жару и холод, а потом умирали. Ибо Писание гласит: отдавайте всякому должное: кому подать — подать; кому оброк — оброк; кому страх — страх; кому честь — честь.[26] И они именно так и поступали: всю жизнь отдавали. А теперь наконец пришлось им отдать и самою жизнь. Ради чьего-то развлечения.

Тогда в чем же было дело, если не в милости к этим людям и не в желании стать справедливым мечом закона? Дело было в проверке собственных сил. Как мог бы в будущем спокойно думать об этих днях, зная, что отступил, не найдя объяснения? Что даже не пытался отыскать свет и, стоя на карачках, пятился к выходу из таинственного туннеля? Кроме того, как я уже говорил, начал подозревать, что здесь может найтись дело для инквизитора. И как бы я чувствовал себя, если бы позволил и далее существовать языческому культу?

— А может… — Курнос колебался мгновение, — может, тебе поговорить с ними, Мордимер?

— С кем? — не понял его.

— Ну… с ними, — повел он рукой вокруг.

— Да ты сдурел! — Я даже не рассердился на него. — Говорить с мертвыми? Этого ты хотел бы, Курнос? Мечом Господа клянусь, чего я с вами вообще связался?

Встал и отошел от него. Увы, я не мог поговорить с мертвыми. Их духи носились где-то неподалеку, исполненные гневом, болью, печалью и непониманием. Призывать этих духов было столь же безопасно, как войти в клетку с разъяренными медведями. Впрочем, медведи-то в худшем случае убили бы меня, месть же духов умерших может быть много страшнее. Не говоря уж о том, что некромантия запрещена святыми основами нашей веры. Конечно, мы, инквизиторы, имеем право нарушать законы во имя высшей необходимости. Однако, вне всяких сомнений, нынче о такой необходимости речь не шла. Но даже если бы сумел совладать с духами убитых, наверняка подобные развлечения не понравились бы моему Ангелу. А гнев Ангелов — страшнее всего зла, которое вы сумеете себе вообразить, и всего зла, вообразить которое не сумеете.

И когда я отходил от Курноса (все больше удивляясь, как он вообще решился предложить нечто подобное), внезапно увидал трех всадников, что сопровождали запряженную двумя лошадьми телегу. Кавалькада приближалась с севера.

— У нас гости! — крикнул я.

Курнос и близнецы взглянули в указанном мною направлении. Потом мы четверо встали посреди селения, подле обложенного камнем колодца, у которого все еще лежали останки молодой женщины.

— Одеты в цвета, — вполголоса произнес Курнос. И действительно, трое конных явно носили цвета кого-то из магнатов: темно-зеленые куртки с амарантовыми нашивками, а кони — ухоженные, с богатой упряжью. На телеге ехало еще трое — вероятно, слуги. Но я отметил, что все они были хорошо вооружены: мечами и копьями. Солнце висело за нашей спиной, оттого пришельцы заметили нас позже, чем мы их. Но наше присутствие их явно обеспокоило. Задержались и совещались некоторое время, а потом снова двинулись к деревушке. Но на этот раз изменили порядок. На козлах остался только возница, а двое спрыгнули на землю и пошли подле телеги. Всадники остались чуть позади.

— Снять их? — спросил Курнос.

— А может, сперва поговорим? — предложил я. — Или ты сегодня окончательно сдурел?

Курнос что-то проворчал недовольно, а близнецы рассмеялись в два голоса.

На краю села телега задержалась, а все шестеро мужчин подошли к нам. Старались быть осторожны, хотя вид близнецов их явно позабавил. Тот, что постарше — светлобородый, с мордой мумифицированного стервятника, — что-то проговорил вполголоса, показывая на моих товарищей пальцем, и все засмеялись.

«Смейтесь, смейтесь, — подумалось мне. — Если уж дойдет до дела, охоту смеяться вам отобьем». Потому что я, милые мои, брал с собой близнецов не из-за внешнего вида или дружественности. Первый и Второй не только обладали необычными способностями, которые простой человек мог бы назвать магией. Оба были убийцами. Опытными, лишенными сантиментов и крепкими, словно прибрежные скалы.

— Кто вы такие, люди? — закричал светлобородый.

— Сам сперва ответь, — отозвался я спокойно.

— Я лейтенант Ронс из стражи господина графа де Родимонда, — ответил, а на его бледных скулах проступил румянец. — И говори поскорее, кто ты сам, пока я не приказал вас убить.

Курнос рассмеялся и откинул капюшон. Это произвело впечатление. Всегда производит.

— Что здесь произошло? — Я повел рукою вокруг. — Почему эти люди погибли и откуда здесь взялись вы?

— Во имя Господа, человече. — Конь лейтенанта загарцевал, пришпоренный. — Ты не услышал, что я сказал? Говори, кто ты!

— Я Мордимер Маддердин, — сказал, вставая с колодезного круга. — Лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

Некоторое время он глядел на меня изучающе.

— Уматывайте отсюда, — сказал наконец. — Инквизитор или нет, здесь тебе делать нечего.

— Нечего? А может, все же кое-что найдется? — сказал я холодно, потому что не нравились мне ни этот человек, ни его тон. — Твоему господину придется ответить на несколько вопросов.

— Граф не говорит со всяким отребьем, — рявкнул товарищ лейтенанта, молодой человек с гладко выбритыми щеками и небесно-голубыми глазами.

— А ты кто? Его куколка? — буркнул Курнос.

Юноша поднял коня на дыбы и двинулся к Курносу. Я встал у него на пути.

— Мир! — крикнул насмешливо. — Мир между христианами!

— Оставь! — крикнул товарищу лейтенант. — Если хочешь, — повернулся в мою сторону, — можешь поехать с нами. Но сразу скажу, инквизитор, господину графу не по нраву подобные тебе.

Я же был рад, что он не выбрал драку. Уж не знаю, решил ли, что попытка убийства инквизитора сильно навредит ему, или понял, что инквизитор и его товарищи не будут легкой добычей. Так или иначе, он показался мне человеком, поступающим рассудительно. А то, что профессия моя не радовала ни его самого, ни его людей, меня не удивило. Благородные вообще недолюбливают инквизиторов. Но даже величайшие и благороднейшие гордецы полагают себя выше нас лишь до тех пор, пока не оказываются на палаческом столе и пока им не начинают рассказывать о предназначении наших инструментов.

— Мы не для того, чтобы нас любить, — ответил я с искренней улыбкой. — Мы для того, чтобы давать людям сладкую радость признания в грехах. А здесь я вижу их немало, — снова обвел вокруг рукою.

— Ага. — Лейтенант соскочил с седла. — Грузите трупы, — приказал слугам. — Не задавай мне вопросов, инквизитор, потому что не могу на них ответить. А если господин граф решит, что ты достойное орудие, может, и раскроет тебе, что здесь происходит.

— Все мы лишь орудия в руках Господа, — ответил я, глядя ему прямо в глаза; он же не стал отводить взгляда.

А я знал, что в имении графа стану искать ответ на один вопрос: как случилось, что телега труповозов и солдат господина де Родимонда прибыла в село через несколько часов после резни? Особенно если учитывать, что до замка был день дороги.

* * *

Во время путешествия к летнему двору графа (как называл имение лейтенант Ронс) не случилось ничего, достойного упоминания. Товарищам лейтенанта и слугам, должно быть, запретили говорить с нами, поскольку откликались они, лишь когда к ним обращались, да и то без охоты и сквозь зубы. Но и я не лез к ним в душу. В конце концов, все узнаем, как доедем. А пока мы пребывали в любезной компании пары десятков трупов (я заметил, что слуги собрали все тела, оставленные нападавшими в селе), и было сущим счастьем, что дорога коротка, а на улице — довольно холодно: в ином случае мое деликатное обоняние было бы обречено на определенное неудобство. Я, конечно, не слишком впечатлителен, но предпочитаю запах лесов и полей смраду разлагающихся тел. А есть люди, которым этот смрад не помеха. Как, например, мой дорогой Курнос, который и сам-то обычно воняет, будто позавчерашний труп.

Пока готовились выезжать, я воспользовался моментом (люди лейтенанта были заняты сбором тел) и вошел в дом, где оставил Элиссу. Когда услышала шаги, бросилась в угол и сжалась там, словно побитая собака, но, едва увидев меня, сразу же успокоилась. Отрадное зрелище, поскольку люди редко испытывают облегчение и радость, когда видят, что их посетил я. Трудно понять, отчего боятся инквизиторов, которые посвящают жизнь, чтобы служить избавлению всякого мужчины и всякой женщины, обитающих в сей скорбной юдоли.

— Выслушай меня, дитя, — сказал я. — Выслушай очень внимательно, потому что от этого может зависеть твоя жизнь.

Она смотрела на меня напряженно, при этом бессознательно ухватившись за мою руку и прижав ее к груди. Я говорил уже, что было к чему прижимать?

— Сюда прибыли люди твоего господина, и мы с ними едем к нему в замок. Ты — моя женщина, и едешь с нами от самого Хез-хезрона, поняла? Никогда ранее ты не была в селении и не видела, как убивали людей… и никого из них не знала. Я говорю понятно?

— Да, господин, — ответила тихо.

— Держись поближе ко мне и не отвечай, даже если станут тебя спрашивать, понимаешь? Никуда не отходи и не давай втянуть себя в расспросы. Постарайся даже не слушать, если кто-то станет с тобой разговаривать. Если захотят о чем-то тебя спросить или что-то тебе сказать — молчи и смотри на меня. Ясно?

— Да, господин, — повторила она. — Я ничего не понимаю, но…

Прервал ее, подняв руку:

— Ничего и не должна понимать. Выполняй мои приказания — и, может, уцелеешь.

Должно быть, вы удивлены изрядными чувствительностью и милосердием вашего нижайшего слуги. В конце концов, зачем бы мне спасать ничего не стоящую жизнь впервые повстречавшейся селянки? В том-то и дело, милые мои, что я не готов отказывать в значении чьей бы то ни было жизни. Особенно жизни того, кто уцелел в страшной резне, воочию явив пример Божьей воли. Кроме того, Элисса была единственной, кто видел убийц. И как знать, может, в соответствующий момент именно это мне и пригодится? Может, даже спасет жизнь? Признаюсь также — искренне, смиренно и не без обеспокоенности, — что очень интересовался пышной и красивой грудью Элиссы. Мне казалось, что приятно будет увидеть, как раскачиваются ее груди надо мной, ощутить их вес в своих ладонях. Тем более что женщины, благодарные спасителям, бывают невероятно страстными. Ох, знаю, сколь низки и приземленны эти мысли, но, во-первых, уже несколько недель у меня не было женщины, а во-вторых, я всего лишь человек, нищий духом. И как гласит Писание, именно для таких, как я, и приуготовлено Царствие Небесное.

Однако, вопреки моим опасениям, лейтенант и его люди не обращали на Элиссу особого внимания. Я отдал ей свой запасной плащ, под которым скрыла свои сельские одежды, и всю дорогу не отпускал ее от себя. Была послушной девицей и все время молчала, отвечая, лишь когда я задавал ей вопрос. Услышал даже, как один из слуг вполголоса с удивлением говорит другому:

— Гляди, как выдрессировал свою девку. А моя по любому поводу рот раскрывает.

Ночь мы провели спокойно, хотя я и не преминул напомнить парням, чтобы охраняли нас в три смены. Впрочем, обратил внимание, что лейтенант Ронс поступил точно так же. А значит, или хотел присмотреть за нами, или боялся появления убийц (хотя мне и трудно было вообразить себе банду, готовую напасть на десятерых вооруженных людей). Сам я решил выспаться. И хотя у меня врожденная склонность к очень чуткому сну, а близкая опасность действует на меня, словно ведро холодной воды, однако спокойно проспал до рассвета, а к полудню мы увидали возвышенность на излучине реки, на склоне которой вставал аккуратный небольшой замок с двумя башнями.

— Вот и прибыли, — сказал лейтенант Ронс — как видно, только затем, чтобы сказать хоть что-то, поскольку все было ясно и без слов.

* * *

Граф Родимонд был корпулентным лысеющим мужчиной лет сорока с блеклыми глазами навыкате. Принял нас одетым в кожаный испятнанный фартук, а на пальцах его я заметил желтые следы от кислот. Кабинет, в который мы вошли, был одной из лучших алхимических лабораторий, что мне приходилось видеть. На столах стояли большие горелки, реторты, котелки и змеевики. На полках теснились сотни банок и бутылочек из керамики, глины и темного стекла. Из алькова сбоку доносился запах зелий, и я увидел там сотни сушащихся растений. Кроме того, конечно, как и в любой другой уважающей себя алхимической лаборатории, полно здесь было предметов странных и никому не нужных: препарированная голова крокодила, рог гиппопотамуса, сушеный нетопырь с распростертыми крыльями и ощеренными клыками, когтистая медвежья лапа и два человеческих скелета, один большой, другой маленький, и к тому же без черепа. На деревянных полках вдоль стены стояло несколько десятков оправленных в кожу книжек.

Граф кружил подле столов и как раз снимал щипцами с горелки тигель, из которого валил дьявольски вонючий и душный дым. Скорее всего, субстанция в тигле была с примесью серы, поскольку отчетливо ощущался выразительный запах.

— Нет времени, нет времени… — повернулся он в мою сторону. — Ронс, кто это еще, во имя Бога Отца?

— Я уже говорил, господин граф. Это инквизитор из Хеза.

— Мордимер Маддердин к вашим услугам, господин граф, — склонил я голову, а де Родимонд кинул на меня быстрый взгляд:

— А я просил об инквизиторе, Ронс?

— Нет, господин граф.

— Так скажи ему, чтобы уезжал.

Махнул рукой и повернулся к тиглям.

— С вашего позволения, господин граф, — сказал я вежливо, поскольку не хотел, чтобы меня сбили с мысли.

Лейтенант Ронс хотел было потянуть меня за рукав, но я так глянул на него, что Ронс отдернул руку. Глаза его потемнели.

— Что? — де Родимонд не скрывал нетерпения.

— Готов поспорить, господин граф захочет поговорить со мной, а не с официальной делегацией от епископа Хез-хезрона, которая прибудет сюда расследовать практики языческих культов.

Он вздрогнул, поставил тигель и отложил щипцы. Кашлянул.

— Языческих культов? — фыркнул, но я видел, что он обеспокоен, поскольку всякий знал: приезд официальной комиссии Инквизиториума не приводит ни к чему хорошему.

— Мы видели трупы, — сказал я. — Жестоко убитых обитателей одного из сел. Лейтенант привез их в замок господина графа.

— Бандиты, — буркнул де Родимонд. — Здесь всюду полно этой голоты. Его Преосвященству стоило бы прислать судового урядника, а не инквизитора.

Тяжело рухнул в обитое выцветшим дамастом кресло.

— Принеси вина, Ронс, — приказал. — И три кубка.

— Это не бандиты, господин граф, — сказал я, не сомневаясь, что и сам об этом знает. — Бандиты не жрут мясо жертв, не глумятся над трупами и не отказываются от добычи. А в этом селе никто не грабил дома, с тел не сняли ни сапог, ни одежду, ни украшения.

Глянул на меня исподлобья.

— Может, так, а может, и нет, — сказал он. — Бандиты — это бандиты, и неизвестно, что им взбредет в голову.

— Бандиты, господин граф, обычно ведут себя вполне рационально. Поскольку живут с добычи. И не убивают только из радости убийства. По крайней мере, не таким образом. Или вы, господин граф, можете себе представить разбойников, пожирающих трупы? Зачем бы им это делать?

— Трупы обгрызли звери, — прогремел он, и я не знал, зачем он врет, если и сам не верит в свои слова.

— Да простит меня господин граф, но я в состоянии распознать следы человеческих зубов и отличить их от звериных, — ответил вежливо. — Был бы я также чрезмерно счастлив, если бы господин граф объяснил мне, как это случилось, что солдаты господина графа появились в селе уже через несколько часов после резни. Несмотря на то, что от замка до села день дороги.

Лейтенант Ронс должен был слышать эти слова, поскольку как раз входил с подносом, на котором стояли серебряный кувшинчик и три широких кубка. Однако я видел, что рука его даже не дрогнула.

— Налей, — приказал ему де Родимонд. — Вы хотите меня допросить, инквизитор? — Встал с кресла. — Меня, графа де Родимонда?! Осмелитесь ли вы подвергать сомнению мои слова?

— Я ищу истину, ваша милость, — ответил я вежливо.

— Это имперское пограничье, инквизитор, и не находится в твоей юрисдикции.

— А вы, ваша милость, предпочитаете объясняться с епископским посольством, которое прибудет из Хеза, или все же думаете, что стоит поговорить со мной?

— Угрожаешь мне? — Я видел, что он в бешенстве. Но вместе с тем в глазах его читался страх.

— Никогда бы не осмелился, господин граф, угрожать представителю столь знатного рода. Я желаю лишь сообщить господину графу о том, какой представляется мне ситуация.

— Знатного рода? — фыркнул. — Как мило! Готов спорить, что ты не слыхал ранее о графах де Родимондах, верно?

— С покорностью и сожалением признаю, что мои знания касательно великих аристократических родов крайне малы, — склонил я голову.

— А умеет подсластить этот инквизитор, а, Ронс? — рассмеялся граф и подал мне наполненный кубок. — Мне можно не льстить, Маддердин… или как там тебя. Графский титул и лен мы получили, поскольку моя святой памяти матушка путалась с имперским конюшим. Так уж случается в жизни, инквизитор. Мой прадед был честным бондарем, дед — честным солдатом, отец — продажным офицером стражи, который выслужился до раскидистых рогов, а я — граф. Как поговаривают в округе — дворянин, алхимик и конфратер дьявола. А кем будет мой сын? — рассмеялся, обнажив желтые неровные зубы.

— Я ценю людей, которые занимаются алхимией, — сказал я вежливо, игнорируя его выводы касательно семьи, — поскольку сия наука требует большого знания и терпения в проводимых опытах. Церковь в этом не видит ничего плохого.

Была это лишь полуправда, но я не намеревался объяснять графу нюансы отношения Церкви к алхимической науке.

— Да-да-да… — Он отпил большой глоток. — Твое здоровье, инквизитор. Не видит ничего плохого, пока не сожжет. Уж я-то знаю.

Я пригубил вино: было молодым и кисловатым, но случалось мне пить и худшее.

— Ну как, Ронс? — спросил де Родимонд. — Расскажешь ему, что происходит?

— Как пожелает господин граф, — холодно ответил офицер.

— Расскажи, расскажи — вдруг он чего-то присоветует? В любом случае, лучше это, чем если пришлет своих приятелей в черных плащах. Те сразу пожгут мне половину народу.

Я лишь вздохнул, поскольку непонимание деятельности и целей Инквизиториума всегда меня расстраивало. Отчего люди думают, будто мы существуем, лишь чтобы кого-нибудь сжигать? Это ведь крайность, а не ежедневное занятие.

— Садись, инквизитор, — указал мне на стул под стеной, — и слушай, поскольку это — очень интересная история.

Лейтенант Ронс минутку раздумывал.

— Уже третье село, — сказал он наконец. — Всегда получаем письмо. На этот раз там было сказано, чтобы брали телегу и ехали в Березняки…

— Так зовется то сельцо, которое ты видел, — вмешался граф.

— И всегда одно и то же. Изуродованные трупы и никаких свидетелей.

— Письмо? — повторил я. — Интересно. А я мог бы его увидеть?

— Отчего бы нет? — Граф полез в секретер и вынул оттуда сложенный пополам пергамент.

Черными чернилами некто написал: «Возьми телегу и езжай в Березняки. Поспеши, пока не засмердели».

— Острослов, — сказал я, внимательно разглядывая лист. — Это письмо человека ученого, господин граф. Четкие буквы… Обратите внимание, насколько элегантно его «Б» с этим брюшком и весьма изящной перекладинкой.

— Прекрасно, — иронично сказал граф, глянув на письмо.

— Это важный след, господин граф, — не дал я сбить себя с толку. — Свидетельствует о том, что враг господина графа не обычный бандит. Бандиты не пишут изящных писем.

— И что с того?

— А вы не полагаете разве, что это сужает круг подозреваемых? Может, злой сосед?

— Нет, Мордимер, — сказал он. — Мы здесь живем спокойно. Много земли и мало рабочих рук. Украсть людей, подкупить их, чтобы покинули мои владения и ушли работать на кого-то другого, — это бы я понял. Мы ценим человеческую жизнь, инквизитор. Здесь даже преступников не вешают, а отдают в рабство. Никто из моих соседей не сделал бы чего-то подобного.

— Понимаю, господин граф. Значит, никаких ссор?

— Всегда бывают ссоры, инквизитор, — вмешался Ронс. — Но никто не отважился бы на нечто подобное.

— Осмелюсь спросить: сообщил ли господин граф префекту? Императорскому двору?

— А что за дело им до этого? — пробасил де Родимонд. — Как собирать подати — они первые, а как что другое… Конечно, сообщил. Но даже не ответили.

Я покивал, поскольку чего-то подобного и стоило ожидать. У императора и его урядников были более важные дела, чем решать проблемы провинциального графа, получившего титул в обмен на рога отца. Но вот пусть бы он осмелился не уплатить податей. Сразу бы прибыли прево[27] и его мытари.

— Я с радостью помогу господину графу, — сказал я. — Поскольку, хотя и не знаю, в ереси ли здесь дело или в колдовстве, готов поспорить, что подобная вероятность существует.

— Колдовство, — фыркнул граф. — Тоже мне…

— Это лишь предположение, — развел руками. — Соблаговолит ли господин граф рассказать мне всю историю с самого начала?

— Ронс! — де Родимонд глянул на лейтенанта.

— Слушаюсь, господин граф. — Офицер отставил пустую чашу, после чего долил вина из кувшина сперва графу, потом мне, а затем уже — себе. — Все началось с исчезновения людей из Медвежатника…

— Такие уж здесь варварские названия, — пробормотал граф. — Медвежатник, Березняки, Мшаные Горки, Болотень, Сфорнгейс, Утопшая Челядь…

— Сфорнгейс?[28] — усмехнулся я. — И вправду варварские. Но, лейтенант, как это — исчезновение? Тела нашли?

— В том-то и дело, что нет, — ответил. — Мы сперва думали: кто-то их подкупил, как и говорил уже господин граф, поскольку здесь не хватает рабочих рук. Нужно корчевать деревья, земля твердая и неурожайная, потому местные властители наперегонки соблазняют чужих людей обещаниями свобод.

— Но потом жителей убивали?

— Именно. Три раза. Три села. И всякий раз приходило письмо, которое сообщало, куда мы должны отправляться за трупами.

— Убийц искали?

— Ищи ветра в поле, — пробормотал Ронс. — Это огромный лес. Болота, заводи, чащобы, лабиринт пещер на юге… Если бы захотели, целую армию могли бы спрятать, а не пару десятков разбойников. Настолько дремучие места, что до времени здесь и разбойничать-то особо было некому. А у меня восемь солдат и десятка два вооруженных слуг. Будь у меня и вдесятеро больше — все равно ничего бы не сделал. Да и нельзя оставлять замок без охраны.

— Так вот и будут вырезать моих людей! — Граф ударил ладонью с такой силой, что перевернул керамический котелок, и на столешницу выплеснулась темная масса.

— И никаких требований? Ничего?

— И чего бы им у меня требовать? — спросил он с неожиданной горечью. — Два года уже не плачу налоги. Как долго ты мне служишь задаром, Ронс?

— Почти год, господин граф.

— Точно. За пищу и кров над головой. Такой вот из меня граф.

— Смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время,[29] — ответил я ему словами Писания.

— Интересно только, когда это время наступит… — де Родимонд слегка улыбнулся. — Как думаете, возможно ли обрести философский камень? Красную тинктуру?

— Нет, господин граф. Думаю, невозможно, — честно ответил я.

— И я так думаю, — кивнул он. — А уж сколько Корнелиус выжал из меня золота на те исследования… Бог мой…

— Корнелиус?

— Такой пройдоха, — нехотя пояснил Ронс. — Я предостерегал господина графа, но я ведь простой человек. Необразован и не могу постичь просвещенных идей, взлетающих на крыльях науки, — сказал с иронией, явно кого-то цитируя.

— Алхимик, верно? Господин граф приказал его повесить?

— Было бы недурно, — невесело рассмеялся Ронс. — Но почуял, что запахло жареным, и дал деру.

— Князь Хаггледорф пятнадцать лет ждал результата трудов своего алхимика, — сказал я. — Продал половину сел на его исследования. Ну, а через пятнадцать лет потерял терпение и приказал его поджарить на железном кресле…

— О, до этого не дошло, — де Родимонд хлопнул руками по бедрам, — хотел его всего лишь повесить.

— И когда сбежал сей Корнелиус?

— С полгода? — Граф вопросительно глянул на лейтенанта, и офицер кивнул.

— Как раз перед пропажей людей из села и первыми нападениями?

— А что общего у одного с другим? — де Родимонд пожал плечами.

— Письмо, господин граф, — пояснил я. — Говорил вам, что писал человек ученый. Кроме того, совершенно очевидно, за что-то обиженный на господина графа. Ибо это сообщение о готовящихся убийствах — явное злорадство. Полагаю, что тешило его бессилие господина графа, если уж говорить начистоту.

— Ага, представляю себе, как Корнелиус обгрызает трупы, — хмыкнул де Родимонд. — Уж прошу прощения, но если наша Инквизиция действует именно так…

— Корнелиус — слабый, малый человек, — объяснил Ронс. — Как бы сумел уничтожить лесорубов, рыбаков, пастухов? К тому же вооруженных и умеющих за себя постоять. Слишком фантазируете, инквизитор.

— Прошу прощения, господин граф, — склонил я голову. — Всего лишь стараюсь охватить все обстоятельства своим малым разумом и потому неминуемо совершаю немало ошибок.

— Опасный человек, — поразмыслив, сказал офицеру де Родимонд, — этот наш инквизитор. И вправду опасный, — покивал и перевел взгляд на меня: — Значит, полагаешь, что доктор Корнелиус во всем этом замешан?

— При отсутствии других предпосылок, смиренно признаю, что такая мысль приходила мне в голову.

— Оставь уж… — буркнул, — это уничижение. Потому как полагаю, не за гладкость речи ты сделался инквизитором. Давно служишь Церкви?

— Давно, господин граф.

— Имел дело с подобными преступлениями?

— С подобными — нет.

— Ну тогда могу радоваться, что — первый, а? Лишний опыт в профессии…

— У господина графа есть карты окрестностей? — спросил, игнорируя его злость.

— Карты… Уж куда там… Попробуй уговори императорских картографов, чтобы приехали.

— Эти села находятся… находились, — поправил себя, — далеко друг от друга?

— Два дня дороги, — ответил Ронс. — Примерно так.

— Если бы хотел посетить их все, как пришлось бы ехать? По прямой?

— Нет, разумеется, нет. — Лейтенант поразмыслил. — Скорее пришлось бы проехаться по кругу, инквизитор.

— Хорошо. Если вообразим себе круг, — провел носком сапога по полу, — на котором лежали уничтоженные села… что будет в центре?

Ронс и де Родимонд переглянулись.

— Трясина? — неуверенно проговорил офицер. — Да, — добавил более решительно, — трясина.

— Значит, убийц следует искать там. Кто-то знает эту трясину?

— Вы шутите? — рассмеялся Ронс. — Зачем бы кому-то ее знать?

— Бандиты должны где-то обитать и что-то есть. Бьюсь об заклад, что на болоте найдем их укрытие. Есть ли кто-то, кто может нас провести? Смолокуры? Бортники?

— Бортники… Хм-м… — задумался Ронс. — Я слыхал о бортниках, что обитают в тамошних местах. Но знают ли болота — один Бог ведает.

— Вы и вправду хотите нам помочь, инквизитор? — спросил де Родимонд, и в голосе его слышалось нечто, напоминающее невольное уважение. — Я даже ничего не могу предложить вам взамен.

— Просто дайте мне, господин граф, нескольких людей и запас продовольствия. Не знаю, действительно ли найдем что-то на трясине, но знаю, что изрядную мудрость можем почерпнуть из слов Писания. А оно гласит: стучите, и отворят вам.[30]

— Поеду с ними, — сказал лейтенант. — Возьму Фонтана, де Вилье и нескольких солдат. Может, ничего и не выйдет, но попытаться стоит.

— А ваши люди, инквизитор, — с сомнением в голосе начал де Родимонд, — бывали в сражениях?

Я рассмеялся:

— Может, я и не должен употреблять таких слов в отношении своих помощников, но они — убийцы, господин граф. Обученные и лучшие, каких только я видел в своей жизни.

Он кивнул, но я видел, что не убедил его окончательно.

— Не знаю, Ронс, — сказал наконец, — головой рисковать тебе. Не отдам такого приказа, но можешь делать, что посчитаешь нужным.

— В таком случае поеду с инквизитором, господин граф, — тотчас решил лейтенант. — Я скверно бы чувствовал себя, зная, что чужой человек сражается за мое дело.

* * *

Мы подползли, вжимаясь в мокрую землю, и притаились в кустах. Я видел мельтешащие у костров фигуры. В центре стояла бочка, из которой люди черпали кувшинами или кубками, пахло жареным мясом, и доносился шум разговоров.

— Первый, — шепнул я. — Сумеете их снять?

— Конечно, Мордимер, — ответил близнец. — Они же тут как на ладони.

— Инквизитор, — подал голос Ронс. — А если это — не они? Если убьем невиновных?

Я на миг задумался. Мне не было дела до жизни этих людей, однако я не намеревался рисковать собственной, если не понадобится для дела. И правда, существовала же вероятность, что это лишь мирные поселяне, которые хотят жить вдали от закона, податей и власти феодального владыки. Такое случается на слабо заселенных околицах. Могли это оказаться беглые холопы или изгнанники, прячущиеся в чащобе от руки закона и справедливости, но при этом не имеющие ничего общего с резней в селах.

— Я не говорил вам, господин лейтенант, но моя женщина — не из Хеза, — сказал я, поразмыслив. — Она жила в одном из селений и видела убийц. Убедит ли вас ее свидетельство?

— Ах, вот как, — сказал он. — Хорошо. Это меня убедит.

Я толкнул близнеца и приказал привести Элиссу. Не представлял даже, сможет ли девушка с такого расстояния различить лица убийц. Но надеялся, что сможет, поскольку время от времени мужчины выходили к пламени костра и тогда становились хорошо видны.

Через минутку Первый вернулся, а рядом с ним неловко ползла Элисса. Лицо ее было измазано в грязи, к тому же дрожала, будто осиновый лист. Я крепко обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Не бойся, дитя, — шепнул на ухо и почувствовал, что в моих объятиях она перестает дрожать. — Ты должна взглянуть на людей у костра. И сказать нам, не они ли напали на твое село. Смотри внимательно и не соверши ошибку.

— Да, господин, — прошептала.

Она смотрела, а я знал, что наступает опасный момент. Что будет, если узнает убийц и начнет кричать? Или если у нее начнутся судороги? Или если в панике побежит куда глаза глядят? Я был готов обездвижить ее и заткнуть рот, если возникнет такая необходимость. Но Элисса лишь задрожала сильнее, и я услышал, как стучат ее зубы.

— Это они, — сказала невнятно — я едва ее понял. — Они!

— Ты уверена?

— Черная борода… — воткнула ногти в мою руку так сильно, что я был уверен: на коже остались кровавые следы, — тот чернобородый. Видела, как грыз… — И беззвучно расплакалась, а я поцеловал ее в лоб.

— Ты хорошая женщина, Элисса, — сказал я и дал близнецу знак, чтобы отвел ее назад к лошадям.

— Достаточно, лейтенант? — спросил.

— Достаточно. — В темноте не видел его лица, только кивок. — Совершенно достаточно.

К лагерю вела лишь одна дорога: южная. С севера, запада и востока окружали его густые, непролазные заросли терновника. И там нам наверняка было не пройти, поскольку, даже преодолей мы кустарник, скорее всего, напоролись бы на топь.

А значит, необходимо было пересечь открытое пространство. И наше счастье, что убийцы не охраняли лагерь. Видимо, не предполагали даже, будто кто-либо сможет пойти по их следам и преодолеть коварную трясину. В поле нашего зрения было их с десяток-полтора, но кто бы взялся утверждать, что еще какое-то их количество не таится во тьме. Быть может, часть ужинала и развлекалась, а остальные спали?

Что ж, так или иначе, нас было девятеро, но я не знал, чего стоят люди лейтенанта Ронса или даже он сам. Как всегда, полагаться стоило лишь на себя. И потом уж — на Курноса с близнецами.

— Остаетесь здесь, — приказал Первому и Второму, — и цельтесь хорошенько.

— Готовы? — спросил Ронса, а тот кивнул в ответ.

— Тогда — во имя Господа! — крикнул и встал.

В тот же миг свистнули стрелы, и двое свалились на землю. Один из них — лицом в огонь. В лагере убийц раздались крики, вопли, а мы уже мчались в их сторону.

Все прошло неожиданно легко. Я боялся яростного сопротивления, ожесточения и битвы не на жизнь, а на смерть. Но мы ворвались в их ряды, словно стая гончих псов меж овец в загоне. Я хлестнул бегущего на меня человека мечом поперек груди (и не знаю даже, бежал он, чтобы со мной сразиться, или попросту убегал), а следующему вбил острие в горло. А потом просто стоял в свете костров и смотрел, поскольку работы мне почти не осталось. Курнос и люди лейтенанта Ронса метались словно ошпаренные, а тела бандитов валились им под ноги сжатыми снопами, коль позволите мне такую затертую метафору. И трудно было не заметить, что сопротивление их было… странным. Протягивали безоружные руки навстречу остриям, бегали с криками, спотыкались о собственные ноги. Было заметно в них некое отупение, удивительная заторможенность движений и полное отсутствие жажды битвы. Или способны были только вырезать не готовых к нападению селян? Могли ли это быть те самые люди, которые жестоко убивали поселян и со звериной яростью грызли их останки? В этих — сейчас — не было и следа ярости или жажды убийства.

Через минуту мы стояли среди пары десятков трупов, и этот удивительно легкий триумф не приготовил нас к тому, что случилось через миг. А случилось вот что: из дома, срубленного из толстых бревен, внезапно выскочили двое с топорами. Двое солдат лейтенанта Ронса двинулись в их сторону, и оба через мгновение были мертвы. Одного из нападавших солдат достал мечом в плечо, но тот даже не замедлил шаг, хотя удар почти отрубил ему руку: свисала теперь на полоске кожи. Юноша с бледным лицом, которого Ронс называл де Вилье, ткнул клинком в живот второго из бандитов. Тот насадился на меч по самую рукоять, выпустил из рук топор, схватил де Вилье за голову и вгрызся в его лицо. Я увидел лишь брызнувшую кровь и услышал ужасный крик, который не смолк, даже когда Курнос разрубил нападавшему голову саблей. Мужчина с отрубленной рукой: оказался меж двумя другими солдатами, получил два удара копьями, после чего замахнулся и отрубил голову ближайшему из людей Ронса. Из обезглавленного тела плеснул фонтан крови, а я подскочил и взмахнул мечом. Бандит заслонился рукою, но меч отрубил ему руку и врезался в лицо. Даже не застонал и не вскрикнул. В свете костра я видел его расширенные, блестящие глаза. Угасли, лишь когда между ними с хрустом воткнулась стрела. Только тогда упал. Безрукий, перемазанный кровью, с грудью, пробитой копьями. Вздрагивал, лежа на земле, а изо рта текла кровавая пена.

— Мечом Господа клянусь, — услышал пораженный шепот Ронса. — Де Вилье!

Я повернулся и увидел, как лейтенант пытается остановить кровь, что течет с лица де Вилье. У юноши была разорвана щека: виднелись кости и зубы, — а от носа остался лишь кровавый ошметок хрящика. К счастью, уже не кричал, поскольку Господь даровал ему милость беспамятства.

Я толкнул дверь в дом, из которого выскочили те двое. Осторожно вошел, держа в правой руке меч, а левой зачерпнув горсть шерскена. Прихожая была пуста. Лишь за соседними дверьми слышался шум, словно кто-то пытался забаррикадировать вход. Я с разгону врезался в нее плечом и ввалился внутрь, чтобы увидеть одетого в черное худого человека, тот силился придвинуть ко входу тяжелый, окованный латунью сундук. Я ударил рукоятью меча в лицо, и он полетел под стену с хриплым вскриком; приблизился и встал над ним. Носком сапога заехал под ребра. Несильно, просто чтобы напомнить о своем присутствии.

— Доктор Корнелиус, полагаю? — спросил вежливо.

Краем глаза заметил, как в комнату вбегает лейтенант Ронс — и застывает, увидев лежавшего под стеной. Тем временем худой человек отер рукавом кровь с лица и, постанывая, поднялся. Выплюнул на пол выбитые зубы.

— Это он, — сказал лейтенант Ронс и шагнул вперед, но я поймал его за руку.

— Нет-нет, — сказал. — Нам стоит побеседовать. Верно, доктор?

— А кто ты такой, что нападаешь на мирных людей? — прошепелявил доктор — звучало как: «А кфо фы факой, фто нападаеф на мирныф люфей?»

Я толкнул его в кресло — тот так и рухнул.

— Что за глупость! — сказал ему. — Это ты говоришь о нападении? А три вырезанных села?

— Селяне, — скривился презрительно. — Кому какое дело до селян? У меня есть знание, человече! Идея, за которую стоило заплатить жизнью тех людей…

— Истинно говорю вам: как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то стократ сделали Мне, — ответил я словами Писания. — Может, поделишься этим знанием с инквизитором Его Преосвященства епископа Хез-хезрона?

— Ты инквизитор? — зыркнул на меня исподлобья. — Очень хорошо. Возможно, мне понадобится помощь твоего господина.

Смотрел на него, и, признаюсь, на миг, на короткий миг, не хватило мне слов. А уж верьте, милые мои, что с вашим нижайшим слугой такое случается редко. Вот ведь: передо мной сидел убийца или, скорее, предводитель банды убийц, совершенно не обращая внимания на гибель своих людей и на присутствие инквизитора, и рассчитывал при этом на скорую встречу с епископом. Был настолько глуп или настолько безумен?

— Я подумывал, сразу ли разводить костер или лучше приготовить петлю, — сказал я. — Но вижу, разговор на некоторое время затянется. Лейтенант, — повернулся к Ронсу, — окажите любезность, передайте моим людям — пусть разогревают инструменты.

— Не будь идиотом, инквизитор. — Доктор Корнелиус пытался выглядеть уверенно, но я видел, что он перепугался. — Поверь, у меня есть информация и знание, которые заинтересуют Его Преосвященство. И поверь также, — выставил в мою сторону худой костистый палец, — что и тебе от этого будет польза.

— Слушаю, — сказал я. — У тебя немного времени, да и я — не слишком терпеливый человек. Впрочем, мне и вправду интересно, сумеешь ли выкупить жизнь…

— Не могу говорить об этом тебе! — крикнул, будто кто-то царапнул железом по мрамору. — Хочу увидеться с епископом!

— Конечно, — сердечно ответил я. — Мне уже готовить повозку или можно чуть-чуть обождать?

Стукнула дверь, и внутрь заглянул Курнос. Я смотрел на доктора Корнелиуса, оттого увидел, как его лицо помертвело. Ох, этот мой Курнос всегда производит впечатление!

— Греются, — сказал. — Приготовить стол или просто подвесим?

— Хорошо, — заверещал Корнелиус. — Я все расскажу!

Я подтянул табурет, уселся и дал Курносу знак, чтобы нас оставил. Лейтенант Ронс встал у стены.

— Весь внимание, — сказал я вежливо.

— Я доктор медицины, — начал Корнелиус. — И я ученый. Погрузился в таинства алхимии, пусть даже мой труд не был оценен людьми. Но я упорно и в поте лица своего работал над идеей, которая может изменить лик мира…

— Доктор, — сказал я. — Мое терпение имеет свои границы.

Он сплюнул кровью на пол, потрогал пальцами обломки зубов.

— Чего не хватает королям и князьям?

— Золота, — ответил, поскольку он явно ждал ответа, а я, в конце концов, мог позволить себе развлечение. По крайней мере, на какое-то время.

— Золота тоже. Но философский камень суть миф. Фантасмагория. Превратить свинец в золото не удастся.

— Не удастся, — согласился я, поскольку в этом случае доктор Корнелиус, кажется, мыслил здраво.

— Властителям не хватает войск, инквизитор. Людей, готовых умереть по их приказу. Армии, которая не разбежится в панике, солдат, которые нападут на более сильного противника и будут сражаться до смерти или до победы. Солдат, что не чувствуют боли и страха, яростных, будто дикие звери. Солдат, которых нет нужды годами муштровать и учить дисциплине. И я дам таких солдат тому, кто хорошо заплатит.

— То есть те люди… — взмахнул рукою.

— Именно! Я нашел рецепт тинктуры, что превращает простого человека в не знающую жалости машину для убийства. Испытал рецепт на жителях одного из сел…

— Тех, что пропали, — покивал я.

— Точно! — хлопнул в ладони. — Тинктура приводит также к абсолютной зависимости. Если не дать ее людям вовремя, станут выть от боли, молить… Сделают все за следующую порцию! Именно таким образом ты получаешь над ними полную власть…

— Очень умно, доктор. Удивляюсь вашим успехам.

Он просиял и удобней устроился в кресле:

— Экстракт действует лишь несколько часов, а потом вызывает слабость и потерю сознания, но полагаю, что еще его доработаю. — Тут он задумался и забормотал что-то самому себе, а потом поднял взгляд. Глаза блестели как у сумасшедшего. — Можете ли охватить это своим разумом, господин инквизитор? Тысячи селян, превращенных в верных и безжалостных воителей? В приступе ярости раздирающих врага? Они не заменят дисциплинированной армии, не победят обученных наемников, но откроют новую страницу военного искусства…

— Эти ваши совершенные солдаты, — засмеялся я. — Мои люди как раз топят в болоте их трупы.

— Человече! Я нынче успел дать экстракт лишь двоим из моих людей. Остальные отдыхали после проведенного эксперимента…

Да уж, интересно этот мерзавец называет уничтожение целого села. Я всегда говорил, что ученые не грешат излишней любовью к ближнему, но Корнелиус превосходил все ожидания.

— Бегающие в безумии идиоты — это и есть твое непобедимое войско, доктор?

— Вообрази себе тысячи, десятки тысяч таких людей… — прикрыл мечтательно глаза, — как опустошают селения врага… питаются останками, не чувствуют боли и страха, а может, даже не нуждаются в отдыхе, поскольку, думаю, удастся подправить рецепт. Да идет ли речь только о преимуществе в сражениях? Нет, инквизитор! Речь идет об устрашении врага, о том, чтобы тот обессилел от страха перед кошмаром, что придет на его землю! Эти люди, измененные силой моей тинктуры, станут сеятелями ужаса. Ужаса, которого еще не видывал мир!

Я поразмыслил над его словами и кивнул. Были в них как полное безумие, так и беспощадная логика.

— И где рецепт? — спросил я, а он закусил губу и отвернулся. — Доктор, если понадобится, я получу от тебя ответ с помощью огня и железа. Где рецепт? Где образцы?

Неохотно поднялся и пошел к стене. Дернул, отворяя, дверки малого шкафчика. Внутри была шкатулка. Я отодвинул его в сторону и сам ее вынул. Поднял металлическое «веко» и внутри увидел несколько баночек темного стекла да сложенный вчетверо лист пергамента. Жестом приказал доктору, чтобы снова уселся в кресло, и развернул пергамент.

— Вы ничего из этого не поймете, — буркнул он. — Нужно быть алхимиком, чтобы уразуметь, о чем там речь. Я работал над этим всю жизнь! Я, доктор Корнелиус Альтенферг! Мое имя переживет века!

Распалялся от собственных слов, но я решил не обращать на него внимания. Вынул пробку, затыкавшую одну из баночек, и заглянул внутрь. Густая, коричневая и смердящая гнилью мазь наполняла ее по самое горлышко.

— И они это ели? — спросил я.

— Нет, — засопел он раздраженно, ибо я прервал его выступление. — Экстракт следует растворить в алкоголе, а потом в воде и принимать внутрь. Влей его в городской колодезь — и узришь чудесный эффект, — усмехнулся окровавленными деснами.

— Ага, — ответил я.

Вложил пергамент и баночку назад в шкатулку и открыл двери.

— Курнос, — позвал, а когда тот подошел, шепнул на ухо приказ.

Тот заколебался и попросил, чтобы я повторил. Такое с ним редко случалось, но сейчас я мог его понять. Боюсь, милые мои, что и сам, получив такой приказ, поначалу решил бы, что ослышался.

Я старательно прикрыл дверь и подошел к доктору, широко улыбаясь. Придержал его за плечи и воткнул острие кинжала в глотку. Перерезал ему голосовые связки, чтобы не мог вскрикнуть, но знал, что умрет он не сразу. Впрочем, как по мне, то все же слишком быстро.

— Чт-т-то вы… — Ронс двинулся в мою сторону, с крайним удивлением глядя на Корнелиуса, который как раз с грохотом упал на пол.

Доктор дергался, изо рта шла кровавая пена, а скрюченными, будто когти, пальцами он пытался остановить кровь и зажать рану.

— Впрочем, может и действительно… — Лейтенант глубоко вздохнул. — В конце концов, у нас уже есть рецепт и образцы. А эта каналья пусть подыхает.

— Пусть подыхает, — согласился я. — Но нет рецептов у нас, лейтенант, — положил руку на шкатулку, — и нет у нас образцов. Они есть у меня.

Мгновение, удивленный, смотрел на меня, но выхватил меч быстрее, чем я ожидал. Хотя все равно слишком медленно. В конце концов, Ронс был просто солдатом. Я ударил его ножом, но он сумел как-то извернуться, оттого попал не в сердце. Опрокинулся навзничь, а я упал сверху. Хотел ударить еще раз, но увидел, что и так умирает. Смотрел на меня расширенными глазами, в которых кипел гнев.

— Ронс, — сказал я ласково. — Ты меня слышишь?

С усилием кивнул, в уголках рта появилась кровь. Я отложил нож и взял его за руку:

— Лейтенант, слушайте меня внимательно, поскольку не хочу, чтобы ваша душа отходила, преисполненная гнева и непонимания.

Поднялся, снова раскрыл шкатулку и вынул из нее пергамент. Потом взял со стола коптящую лампу и опустился перед офицером на колени:

— Смотрите, Ронс… — Приложил уголок пергамента к пламени.

Когда листок сгорел, я растер пепел подошвой.

— Нет уже тайны, — сказал. — Нет рецепта. Нет доктора. И нет свидетелей.

Ощутил, как пальцы его руки спазматически сжимаются на моем запястье.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что мир и так, без тинктуры доктора Корнелиуса, место злое, — сказал я печально. — Не хочу, чтобы он стал еще хуже.

А потом сидел рядом, пока он не умер, и закрыл офицеру глаза. Наверняка был он честным человеком, однако это никак не могло повлиять на мой долг, как я его понимал своим малым разумом. Вышел наружу. Курнос и близнецы как раз готовились втянуть внутрь трупы солдат. Признаюсь, что расправились с ними умело, но в этом тоже было мало чести — убить двоих не готовых к сопротивлению людей. Также зарезали и несчастного, объеденного де Вилье, и мне подумалось, что и в этом случае проявили милосердие.

— Поджигайте — и едем, — приказал я.

Потом глядел, как подносят факелы к колодам и ждут, пока пламя охватит весь дом.

Я перекрестился и мысленно прочел «Отче наш» за упокой души лейтенанта Ронса и его солдат. Когда был на полпути к первым деревьям, меня догнал Курнос.

— Мордимер, — спросил тихо, — а зачем мы это сделали? Зачем убили людей графа?

— Потому что таков был мой каприз, Курнос, — ответил я, глядя на него. — Просто таков был мой каприз.

— Ага, — сказал, и лицо его осветилось усмешкой. — Понимаю. Спасибо, Мордимер.

Я кивнул ему и пошел дальше. Через два дня мы расскажем де Родимонду красивую сказку об отваге его солдат и их героической смерти в битве с яростным врагом. Подумал об Элиссе и о том, что за две ночи путешествия наверняка вкушу плодов ее благодарности. Я усмехнулся собственным мыслям и взглянул на встающее до небес пламя. Как всегда, оно было чистым и прекрасным — словно сердца тех, кто не покладая рук служит Господу.

Овцы и волки

Для немощных был как немощный, чтобы приобресть немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти хотя бы некоторых.

Св. Павел. Первое послание к коринфянам (9:22)

Отчего человек так легко привыкает ко злу? Впрочем, милые мои, не мне отвечать на сей вопрос. Знаю лишь, что я привык к Хез-хезрону. К смраду стоков, к пенной воде в реке, где рыбу видят лишь плывущей кверху брюхом; к дешевому вину и клопам в постели. Ненавидел этот город и был не в силах покинуть его. Что ж, похоже, я превратился в портовую крысу, малого трупоеда, питающегося гниющим мясом. Как видите, я не был высокого мнения о своей работе. По крайней мере, не в жаркие, безветренные дни, когда на улочки Хез-хезрона опускается неимоверный смрад. Отчего я не избрал для себя спокойную жизнь в провинции, где, как представитель Святого Официума, занимался бы в одном из маленьких городков порчей девок, выпивкой с местными нотаблями и толстел бы так быстро, что только и успевай ослаблять пояс? Знавал инквизиторов, которых без остатка поглощали именно такие богобоязненные занятия. Приезжали потом в Хез-хезрон на неделю-другую, раскормленные и довольные собой, рассказывали, как хорошо идут дела вдали от хлопот большого города. А ваш нижайший слуга в это время должен был вдыхать вонь сточных канав и в поте лица своего трудиться ради Его Преосвященства епископа, который умел быть весьма неприятным человеком, особенно когда давали о себе знать его приступы подагры.

Конечно, хорошо иметь лицензию самого епископа Хез-хезрона (это придает вес в глазах многих людей), но еще лучше не иметь обязательств и вечных проблем с деньгами. Мог я, правда, жить на официальном подворье Инквизиториума и спать в холодном чистом дормитории,[31] но тогда пришлось бы делить комнату с другими инквизиторами. А кроме того, ежедневные молитвы: обедня, вечерня, полунощница, заутреня — такое не для меня. Точно так же, как и вино, разведенное с водой в пропорции один к трем, и реденькая кашка с дешевой приправой. Выбирая из двух зол, я предпочитал потеть и вдыхать смрад — но в собственной комнате. И не многих знал из тех, для кого проживание в дормитории — верх мечтаний.

А нынче я лежал на твердом ложе в корчме «Под Быком и Жеребчиком» и, храня стоическое спокойствие, кормил клопов и вшей. Было так душно, что казалось: вдыхаю воздух сквозь вонючую мокрую тряпку. Рядом на столике стоял кувшин, наполненный дешевым и уже теплым вином, а мне даже не хотелось протягивать к нему руку. Лежал и размышлял над тщетностью человеческой жизни, когда услышал в коридоре тяжелые шаги. Отчаянно скрипнула одна из четырех ступеней, ведших в мою комнату, после чего кто-то остановился у порога и с минуту хрипло дышал. Потом раздался стук. Даже не хотелось отвечать. Обычное «войдите» или «кто там?» уже было не по силам вашему нижайшему слуге. Потому я лишь издал некий неартикулированный возглас — и, как видно, его приняли за приглашение: дверь открылась, и на пороге я увидал мужчину, тело которого (чтобы не сказать — туша) заслонило весь проем.

— Ох, мечом Господа нашего клянусь, — пробормотал я, а скорее прошептал, едва шевеля губами, поскольку даже бормотать не хватало сил.

Пришелец был и вправду огромен. Большое, покрытое рыжим волосом брюхо вываливалось из шерстяных штанов и свисало на уровне естества. А еще у человека были красные обвисшие щеки и почти сросшийся с шеей подбородок. Затылок шириной с мой зад. Вдобавок незнакомец был весь в поту и отвратительно вонял. Мне казалось, что в комнате уже не может смердеть сильнее, однако… Но быстрые глаза вашего нижайшего слуги не могли не отметить, что у человека этого оказались бы проблемы с прохождением сквозь игольное ушко не только из-за своей толщины. На его пальцах я отметил солидные золотые перстни с весьма немаленькими глазками благородных камней. Сапфир, рубин и изумруд. Синий, красный и зеленый. Очень красиво.

— Мастер Маддердин, — просипел, и я видел, что каждое слово выходит из него с трудом. — Позволите присесть?

Я кивнул и понадеялся, что мой табурет не развалится под его тяжестью. Но пришелец осторожно пристроил огромный зад на сиденье, а потом без слов хватанул кувшин с моим вином и приложил к губам. Пил, а на толстый подбородок, горло и рубаху стекало красное, заливало выпирающий живот. Допил до конца, рыгнул, после чего отставил кувшин. Явственно повеселел, я же — наоборот. Не люблю людей, которые не оказывают мне должного уважения. Но я мог выслушать, что он желал мне сказать, прежде чем убить его. Да и, кроме того, во-первых, мне не хотелось даже садиться на постели, а во-вторых, перстни на его пальцах свидетельствовали, что и кошель у пришедшего мог оказаться куда как толстым. И возможно, мне перепадет часть его содержимого.

— Извините, господин Маддердин, — произнес он чуть более окрепшим голосом. — За ваш кувшинчик отплачу вам золотом.

Я кивнул в знак того, что принимаю извинение. А может, мне только показалось, что кивнул.

— Удивляетесь, должно быть, что привело меня на ваш порог и почему осмелился побеспокоить вас в столь неурочный час…

На сей раз мне даже не захотелось кивнуть, поэтому только прикрыл глаза. Толстяку же, как видно, мое вино изрядно помогло, поскольку теперь говорил куда уверенней:

— Позвольте представиться. Я — Мариус ван Бохенвальд, лицензированный купец.

Мне что-то говорила эта фамилия. Обычно у меня хорошая память на имена, но сегодня едва мог вспомнить и собственное.

— Да-а-а… — пробормотал поощрительно.

— Я пришел просить вас о помощи, господин Маддердин. Я слышал о ваших… — он сделал едва заметную паузу, — способностях и о том, что порой помогаете друзьям друзей.

— Прошу, говорите. — Я слегка приподнялся на локтях и устроился чуть поудобней.

Он же сложил руки на коленях и некоторое время рассматривал свои, похожие на колбаски пальцы. Я задумался, сколько золота должно было пойти на его перстни. Решил, что немало…

— Я — уважаемый купец, господин Маддердин. Есть у меня — вернее, были — два корабля и склад в порту. Торгую между Тирианон-нагом и Хезом, но в последнее время цены в Тириане сильно пошли вверх, потому я послал своего капитана на юг, без посредников.

Тирианон-наг, нынче называемый Тирианом, был портовым городом в трех днях дороги от Хеза. Туда стекались разнообразные ценности с юга, например рулоны шелка-сырца или зерно со льном. А кроме того, сладкие марочные вина из Альгамбры и красивые смуглые девки, которые в Хезе пользовались немалым успехом. Местные купцы неприязненно относились к конкурентам из Хеза. Предпочитали оставаться лишь посредниками — тем более что река к югу от Тириана не была безопасна. Там процветало пиратство, а судоходство осложнялось многочисленными мелями и сложным руслом, где вода то скрывала, то обнажала скалы и камни. Поэтому торговцы в Тириане взвинчивали цены до небес, а купцы из Хеза лишь бессильно злобствовали, но вытряхивали золотишко из кошелей. Ведь красотки из Хеза обожали шелковые плащи, альгамбрское вино стояло на лучших столах, а южные девицы распаляли мужское желание, как никто другой в мире.

Конечно, случалось и так, что какой-нибудь предприимчивый купец из Хеза пытался избавиться от посредников. Это порой удавалось сильным компаниям, которые могли послать несколько кораблей за раз и обеспечить их опытными капитанами и сильными экипажами. Но такому человеку, как мой гость, со своими несчастными двумя кораблями, оставалось уповать лишь на улыбку фортуны. Прибыль была невысокой, а риски — серьезными. А если уж Мариус ван Бохенвальд оказался на пороге вашего нижайшего слуги, значит, фортуна улыбаться ему не захотела. Так уж сложилось, что зачастую навещают меня люди, желающие, дабы я решал их хлопоты. И отчего же никто не желает решать мои?

— Вернулся? — спросил я. — Тот капитан?

Мариус ван Бохенвальд закусил губу:

— Прислали мне его уши.

Я рассмеялся: отрезать и прислать уши — старый обычай тирианских купцов.

— Я им не прощу, — произнес мой посетитель с ожесточением, столь странным на его раскрасневшемся лице. — И потому мне требуется ваша помощь, господин Маддердин.

— Ты ошибся адресом, человече, — сказал я. — Поищи себе в порту наемников, или убийц, или кого-нибудь еще… Не думаю, что тебе необходим инквизитор. — Хотелось засмеяться снова, но было слишком душно, и поэтому смеяться я не стал.

— Господин Маддердин… — Мариус ван Бохенвальд нервно сплел пальцы. — Слышали вы о Компании Шелковых Купцов из Тириана?

— Кажется, да. — Мне уже не хотелось с ним разговаривать, хотя я успел привыкнуть к вони, которую источали его тело и мокрые от пота одежды.

— Они занимаются не только торговлей, господин Маддердин. Это секта. Приносят жертвы…

— Человече, — сказал я ему, — даже если это и правда, то, насколько мне известно, а известно мне доподлинно, в Тириане есть представительство Святого Официума. Такой каменный дом неподалеку от крепости и ратуши. Ступай со своими проблемами к ним.

— Рука руку моет, господин Маддердин…

— Не хочешь ли сказать, что члены Инквизиториума продажны? — вздохнул я. — Ступай себе с Богом, Мариус ван Бохенвальд… или как там тебя… иди, пока я не потерял терпение.

— Господин Маддердин, — он явно испугался, — я не хотел вас обидеть. Прошу мне поверить, — сложил руки, словно в молитве, — умоляю, выслушайте.

Мне слишком часто приходится слышать мольбы, чтобы они произвели на меня впечатление. А ведь то были истинные и истовые мольбы, милые мои. Слова, произносимые раздавленными губами сквозь выбитые зубы, слова, с трудом выталкиваемые распухшим языком. И если уж те мольбы не тронули меня, то что могли изменить попискивания купчишки? А с другой стороны, отчего бы мне и не выслушать его? Это ведь в любом случае лучше, чем неподвижно лежать в грязной постели, верно? К тому же разговор с Мариусом ван Бохенвальдом позволял забыть о навязчивом соседстве клопов.

— Выслушаю, — ответил. — Но не испытывай моего терпения.

— Конечно, господин Маддердин, — сказал он быстро. — Я почти уверен, что Компания Шелковых Купцов — лишь прикрытие для языческой секты. Приносят людей в жертву речным богам и духам. Уничтожают врагов при помощи черной магии…

— Ох, Мариус, — зевнул я. — У купеческого соперничества должны быть свои пределы, а ты их явно преступил.

— Мастер! — Он снова молитвенно сложил руки. — Я знаю, что это звучит несколько… — сделал паузу, словно подыскивая слово, — страшно…

— Звучит глупо и странно, — поправил я его.

— Но если… — запнулся, — если во всем этом есть зерно правды? Если бы только вы захотели проверить все сами, на месте. Я покрою ваши расходы и буду рад предложить вам гонорар в триста крон. Независимо оттого, найдете что-то или нет.

Я чуть приподнял голову, и уже это движение меня крепко измучило.

— Откуда такое доверие? — спросил я с издевкой. — Вдруг я возьму деньги и отправлюсь проверять тирианских шлюх, а после скажу, что не нашел ничего подозрительного?

— Вы — друг друзей, — сказал он, и я почти услышал возмущение в его голосе. — Меня заверяли, что вы человек, всецело достойный доверия!

— Да-а-а… — протянул я. — Всегда приятно слышать подобные слова, когда они касаются тебя самого.

Я решился на непростое дело и спустил ноги на пол. Потом сел.

— Склоняешь меня к тому, чтобы занялся грязными делишками, — сказал. — Вообрази, в каком восторге будут инквизиторы Тириана, когда я прибуду искать ересь в их городе?

— Но ведь у вас есть лицензия Хеза, мастер, — ответил он мне.

И был отчасти прав. Теоретически Тириан подпадал под верховенство Инквизиториума Хез-хезрона, но вопросы компетенции всегда были весьма сложны. Одни законники говорили так, другие — эдак, а окончательное решение принимал, как повелось, Его Преосвященство епископ, к которому и обращались в случае любого конфликта и непонимания. Но существовало еще и нечто наподобие неписаного кодекса чести, а он весьма недвусмысленно требовал: не совать нос в чужие дела. Особенно когда никто не приказывал в них этот нос совать. Купец, верно, не сомневался, что я найду там богохульство, раз уж готов был рисковать деньгами. Конечно, я не исключал еще одну возможность: кто-то хотел меня скомпрометировать и создать вашему нижайшему слуге проблемы, потому и затеял всю эту интригу. Но для такого случая интрига не казалась мне достаточно изящной. Однако, может, в этом-то и дело? Вот только кто захотел бы опорочить бедного Мордимера?

Подумав минутку, я припомнил с два десятка человек, которые с радостью увидели бы меня изгнанным из города, без инквизиторских инсигний.

Но что мне мешало разыграть все дело с величайшей осторожностью и предусмотрительностью? Поплыть в Тириан, осмотреться, поговорить с местными инквизиторами, упомянуть о Компании Шелковых Купцов, а потом составить аккуратный рапорт Мариусу ван Бохенвальду? Несколько сотен крон на дороге не валяются, милые мои, а в Хезе не так легко найти людей, склонных их раздавать. Хуже, однако, если окажется, что в Тириане и вправду дурно пахнет и вашему нижайшему слуге придется с этой вонью что-то делать.

— Хорошо, — решился я. — Но это будет стоить дороже, Мариус.

Тот сперва вздохнул с облегчением, однако, услышав последние слова, заерзал, и лицо его вытянулось. Конечно, если допустить смелую мысль, что его лицо, напоминающее огромную буханку хлеба, вообще могло вытянуться.

— Я не слишком богат, господин Маддердин, — сказал. — По крайней мере, сейчас, когда дела идут не самым лучшим образом.

— Понимаю, — кивнул я. — И все же думаю, мою цену заплатить сумеешь — если не деньгами, так одним из этих перстеньков. Скажем, красным, ибо люблю рубины. А может, и двумя… — задумался я, — поскольку красный наверняка привык к компании зеленого братца.

Глянул на меня, а потом медленно поднял правую руку к левой. Ему пришлось непросто: пальцы от жары распухли. Подал мне два перстня на ладони. Ох, большие же были эти перстни, милые мои. Широкий золотой обод да и камешки немалого размера. Честной Мариус, как видно, любил блеснуть в компании.

— А голубенькому сиротинушке не будет слишком одиноко, господин ван Бохенвальд? Даже жаль оставлять его в неутешной печали о братьях…

На этот раз дергал перстень с некой внутренней яростью. Он, последний, сидел на пальце крепче, потому купец помучился, пока сумел его снять. Я принял все три перстня и взвесил их в ладони. Легкими они не были…

— Это для тебя настолько важно, Мариус? — спросил я задумчиво. — Не лучше ли поступить, как другие купцы? Заплатить тем озорникам из Тириана и заработать свое? Настолько тебе важны деньги? А может, просто хочешь с ними поквитаться?

— Это не так, мастер Маддердин, — сказал и не мог отвести взгляда от моей ладони, на которой все еще лежали перстни. — Я верю в свободную конкуренцию и в то, что дело должны решать деньги и способности. Но я не согласен, чтобы посягали на мое право решать, с кем и как я хочу вести дела.

— Ты идеалист, Мариус. Люди всегда нарушали закон и всегда будут его нарушать. И будут плавать по рекам пиратские корабли, люди — обманывать мытарей, а тот, у кого больше силы и влияния, — диктовать цены и управлять рынком. Так есть и так должно быть.

— Я не согласен с вами, мастер Маддердин, — сказал с ожесточением, которое плохо сочеталось с его раскрасневшимся лицом. Подумать только, а еще говорят, что толстяки — добродушные люди. — Я честно плачу налоги, но не хочу платить еще и дань тирианской банде.

— Хм-м… — Я отложил перстни на край стола. Те сверкали и переливались. — Люблю идеалистов, — сказал, — и порой жалею, что работа вынуждает меня быть таким реалистом. Условимся вот о чем, Мариус: если не устрою все, как хочешь, то потеряешь только триста крон и сумму на путешествие и проживание. А эти красавцы возвратятся к тебе. Если же все получится — придется тебе искать новые перстеньки, а эти три братца останутся у меня. Честное предложение?

— Да, мастер Маддердин, — сказал, и я знал, что мои слова воодушевили его. — Вижу, что друзья не ошибались относительно вас.

— Принимаю это как комплимент, — рассмеялся я. — Ладно, иди и оставь меня жаре и вшам. И сразу скажу, что не двинусь из Хеза, пока не закончится эта проклятая погода. А ведь одному Богу известно, когда наконец начнется дождь.

Это ему не понравилось, но некоторое время молчал. И лишь потом пробормотал:

— На реке куда прохладней, мастер Маддердин. Наверняка на корабле вам будет лучше, нежели здесь. Прикажу приготовить каюту и хорошее вино, охлажденное на леднике. А может, какую-нибудь девочку, которая скрасила бы вам три дня пути?

— И правда полагаешь, что на такой жаре можно думать о девках? — Я снова прилег поудобней. Все тело мое было мокрым, словно только-только вышел из купели. — Хотя, — добавил я через миг, — может, это и хорошая идея.

Встряхнул головой и встал. Одним быстрым движением, поскольку знал: если буду раздумывать чуть дольше, снова решу, что лучше лежать.

— Готовь корабль, Мариус. На закате отплываем. Только пусть девка и вправду будет достойна трех дней, проведенных в одной каюте.

— Сделаем, мастер Маддердин, — лучился радостью. — Моя контора и склады в восточной части доков. Дорогу вам всякий покажет. Или даже так: пошлю после обеда паренька, чтобы вас проводил.

Наконец протянул руку и сердечно потряс мою ладонь. Были у него мягкие пальцы и изнеженная хватка. Я отпустил его руку и кивнул. Снова почувствовал себя до крайности вымотанным. Мариус ван Бохенвальд не сумел заразить меня своим энтузиазмом. Но провести три дня на удобном корабле наверняка лучше, нежели гнить в постели, полной вшей и клопов. Особенно учитывая, что мой кошель наполнится, купец покроет мое содержание, да и трехдневная компания какой-нибудь хезской красотки также придется кстати. С условием, что и вправду будет красоткой, а не портовой курвой, изможденной болезнями и работой. Что ж, посмотрим, сумеет ли Мариус ван Бохенвальд выразить свое почтение. А если не сумеет, всегда могу вернуться ко вшам и клопам.

Однако перед прогулкой в порт и перед тем, как навестить кораблик Мариуса ван Бохенвальда, я должен был узнать, кем является мой работодатель. Его фамилия ничего мне не говорила — но мало ли… Тем более память у меня не настолько хороша, как у Курноса. И конечно, в таком городе, как Хез, проверить лицензированного купца не столь уж трудно. Достаточно прийти в купеческую гильдию да просмотреть документы. Кому-нибудь другому было бы непросто отыскать необходимые бумаги, но вашего нижайшего слугу канцеляристы знали слишком хорошо, и никто не осмелился бы мне мешать. Поэтому я выяснил, что ван Бохенвальд приобрел годичную лицензию и имел рекомендации от двух известных купцов из Брамштедта, города, в котором жили его ближайшие и дальние родственники. Объявил об утрате кораблей и потребовал возмещение у страховщиков — расследование по делу еще продолжалось. Кроме того, арендовал на территории порта склад и контору. Документы гильдии, как всегда, были ясны, понятны и конкретны, а ваш нижайший слуга в очередной раз утвердился в мысли, что если хочешь получать прибыль, то следует заботиться о порядке.

— Да, да, бедный Мордимер, — сказал себе. — Когда-нибудь купцы и предприниматели завоюют мир, и благодаря этому истинную власть получат чиновники и юристы. А твоя достойная профессия отойдет во мрак забытья, поскольку все позабудут о моральной чистоте, а думать станут лишь о балансе расходов и прибылей.

Но надеялся, что это произойдет не при моей жизни.

Итак, Мариус ван Бохенвальд производил впечатление человека, которому можно доверять, но, признаюсь откровенно, не отказался бы проверить его более тщательно. Вот только погода в Хезе была настолько отвратительной, что я с облегчением думал об освежающей речной поездке.

В конце концов, как стало ясно из последующих событий, никакая, даже самая тщательная, проверка купца из Брамштедта не дала бы ничего, что мне бы пригодилось.

* * *

Корабль, принадлежавший Мариусу фон Бохенвальду, был обычной речной баркой. Широкой, с плоским дном, тупым носом и единственной мачтой. Но под палубой было удивительно много места для товаров, а бочки и тюки лежали даже на досках палубы, заботливо обвязанные веревками и накрытые старой парусиной. Экипаж состоял из татуированного от стоп до макушки капитана (был одет лишь в широкие шаровары, потому я мог хорошенько его рассмотреть), старого безносого рулевого и четырех матросов. Все были заняты погрузкой товаров, и лишь капитан стоял на борту да помахивал ремнем.

Увидел меня, когда я остановился у трапа, и обнажил в ухмылке беззубые десны.

— Прифецфую фас, хоспотин, на борту «Фесеннего Рассфета». Што снашит — у меня.

«Весенний Рассвет» было неплохим вариантом. Правда, именно этому кораблику лучше подошли бы «Плавающая Лохань» или «Притопленное Ведерко», но, знакомый с тем, как работает воображение моряков, когда дело касается придумывания названий, я даже не усмехнулся.

— Мы прихотофили каюту для фашей милости, — сказал он. — Посфольте, я фас профошу.

Мы сошли по крутым, грязным, как смертный грех, ступеням. Слева были деревянные дверки.

— Польше тут никохо нет, фаша милость, — пояснил. — Экипаш спит на палупе, а сюта, — махнул рукою, — они не схотят.

Отворил двери и пропустил меня первым. Каюта была крохотной. Помещались в ней лишь набитый сеном матрас, деревянный, окованный медью сундук и металлическое ведерко. У стены увидел широкий шкафчик. Но сильнее меня заинтересовала особа, лежавшая на матрасе. Оно и понятно: была это полунагая (полунагая, ибо под палубой было тепло и душно, почти как в моей корчме) молоденькая девушка с белой кожей, длинными светлыми волосами и торчащими грудками.

— Неошитанность и потарок от хоспотина Похенфальта, — сказал капитан, усмехнувшись. — Если я путу нушен, хоспотин, я к фашим услухам.

С поклоном попятился и закрыл за собой двери. Девушка на матрасе внимательно глядела на меня, не выказывая при том никаких чувств. Лишь провела, видимо неосознанно, языком по губам. Хорошенькие были у нее губы. Полные и красные — при белизне ее кожи это производило впечатление.

— И как тебя зовут? — спросил я, сняв плащ и рухнув рядом с нею на матрас.

— Энья, — ответила она негромко. — А вы и вправду инквизитор, господин?

— Можешь называть меня Мордимер, — предложил ей. — За эти три дня мы познакомимся очень близко, так что хочу слышать из твоих уст просто мое имя, а не это вот «господин».

— Как пожелаешь, Мордимер. Меня доставили сюда, чтобы я исполняла твои желания.

— И это я люблю, — усмехнулся я. — И я действительно инквизитор, раз уж тебе так интересно. Но держи ротик на замке, если не хочешь меня рассердить. Для остальных буду Годригом Бембергом, купцом из Хеза, получившим наследство, которое теперь намерен удачно вложить.

— Как пожелаешь, Мордимер, — ответила она вежливо. — Но позволь, когда будем одни, называть тебя настоящим именем. Оно более… — задумалась на миг, а потом слегка усмехнулась, — чувственно.

Я был удивлен, сколь складно она говорит. Определенно не была вульгарной портовой девкой, которая только и может, что сквернословить на пьяную голову. Была в ней некая совершенно не подходящая к ее профессии деликатность. Ну и, конечно, я не обрадовался тому, что Мариус ван Бохенвальд рассказал ей, кто я такой. Может, полагал, что тогда она будет более старательной. Что ж, наверняка будет.

— Давно работаешь? — спросил я и снял рубаху. Была мокрой от пота, словно только что из воды вытащили.

— Недавно. С полгода. Но умею все, что необходимо, — уверила. — Убедишься.

— Еще проверим. И вообще, не говори «гоп». Знаешь, у индусов есть хорошая пословица: «Не проклинай мать крокодила, пока не перешел реку».

Она искренне рассмеялась, я же только тогда сообразил, что не должна была уразуметь соль этой шутки. Откуда шлюшке из Хеза знать, каковы крокодилы и кто такие индусы? Но возможно, смеялась, потому что так ее приучили, внушили мысль, что любая шутка клиента смешна.

Снял сапоги и размотал онучи. И сделалось мне почти хорошо, хотя под палубой было дьявольски душно.

— Правда, господин… Мордимер, — поправилась, — будешь мною доволен. Я хотела бы, чтобы ты замолвил доброе слово обо мне в моем новом доме, и буду стараться.

— В новом доме? Где?

— В Тириане, — ответила. — Там должна начать работать.

Подполз ближе и положил руку ей на грудь. Энья была довольно худенькой и невысокой, но грудь у нее была пышная. И это хорошо, поскольку не бывает слишком больших сисек, особенно когда их обладательница — с точеной фигуркой. Это вам говорит Мордимер Маддердин, милые мои, опытный ходок по хезским девкам. Мудрецы говорят, что девять из десяти мужчин вожделеют женщин с большой грудью. А тот десятый — вожделеет тех девятерых. И кто я таков, чтобы спорить с авторитетами?

— Уже хочешь? — спросила, усмехнувшись.

— Пока что хочу вина, — сказал я.

Она встала и отворила шкафчик. Вынула из него два кубка и глиняную бутыль. Большую бутыль.

— Могу выпить с тобой?

— Конечно, — ответил я. — Не люблю пить один.

Разлила вино по кубкам и подала мне. Принюхался.

— Пахнет неплохо, — сказал. — Ну, выпьем за путешествие, Энья.

— Твое здоровье, Маддердин. — Подняла кубок и набрала вино в рот.

Потом склонилась, вылила его мне на грудь и начала слизывать. Был у нее аккуратный узкий язычок, а лизала весьма умело.

Я устроился поудобней.

— Хорошо, малышка, — сказал я. — А теперь — ниже.

Отвела волосы и усмехнулась, а потом сделала, как я сказал.

* * *

Должен сказать, что были это три недурных дня, милые мои. Правда, на судне ван Бохенвальда клопы все так же кусались, лезли из матраса и падали с потолка, но было их поменьше, чем в моей квартире. Кроме того, не много оставалось у меня времени и желания думать о клопах, поскольку Энья изо всех сил старалась скрасить мой досуг. И должен признаться, давно уже не было у меня столь горячей девицы, которой к тому же нравилось то, чем занимается. Ну, конечно, всегда можно сказать, что ваш нижайший слуга в силах разжечь огонь даже в холодной курве, но нет… Полагаю, Энья попросту такой вот была. Что же, полгода в борделе еще не отбили у нее охоту к развлечению и определенную искренность чувств.

Мы пили, кувыркались на матрасе и не слишком обращали внимание на происходившее вокруг. Впрочем, вокруг и не происходило ничего, достойного внимания. Корабль плыл спокойно, погода держалась все такая же солнечная и ясная. Река между Хезом и Тирианом была широкой, ленивой, раскинувшейся во всю ширь, и в здешних местах нам не угрожали никакие неожиданности. Быстрое течение и мели начинались исключительно в верховьях реки, где-то во дне дороги за Тирианом. В тех краях ленивая старушка превращалась в капризную, быструю девицу. Река там извивалась меж порогов и мелей, имела переменчивое течение и всякий раз удивляла многочисленными досадными неожиданностями. К худшим относились корсары, обычно подплывавшие к кораблям среди ночи на быстрых лодочках и безжалостно вырезавшие всех свидетелей грабежа. В верховьях никто не мог позволить себе путешествовать без охраны. Но здесь плавание напоминало прогулку.

Наконец третьего дня мы миновали Тирианскую заводь, и впереди встали заметные издали башни городской ратуши. Барке пришлось маневрировать меж многочисленных кораблей, галер, лодок и лодочек, что приплывали в Тириан тремя речками, впадавшими в заводь. Купцы из Тирианон-нага процветали со столь многочисленной клиентурой, и я не удивлялся, что не желают уступать монополию торговли с югом. Но ведь известно: раз существует монополия, рано или поздно кто-нибудь захочет ее нарушить. И мой работодатель принадлежал как раз к таким «кто-нибудям». Но я не желал рисковать шкурой ради интересов Мариуса фон Бохенвальда. А сей Мариус небось вполне мог пожертвовать не моргнув глазом за свою идею жизнью… Не своей, понятно, но любого нанятого им человека.

Тириан, несмотря на удобное расположение в междуречье трех потоков, не был городом настолько большим, как Хез-хезрон, и повсеместно его считали провинциальным. Почему? По многим причинам. Потому, среди прочего, что Тириан жил с посредничества и торговли, и тщетно было бы искать здесь сильные ремесленные гильдии. В Тириане не было мануфактур, сколько-нибудь умелые мастера и подмастерья предпочитали бежать в Хез. Кроме того, трудно было представить себе аристократа или богатого дворянина, который хотел бы обладать домом или дворцом в Тириане. Они знали, что карты сдают в Хезе и что жить следует именно там. Подле двора епископа и подле имперских наместников. Что бы там ни говорили, но Тириан оставался дырой. Большой и богатой — но дырой.

— Кто-то будет тебя ждать? — спросил я Энью.

— Наверное, — ответила, и я различил в ее голосе печаль. — А может… — сказала чуть громче, — может, побудешь со мной до своего отъезда? Тебе ведь не было со мной плохо?

— Сама знаешь, — рассмеялся я. — Как глянешь на тебя — понимаешь, что Бог и девку может одарить разумом. Думаю, мне такая компания в Тириане придется по вкусу.

— Ох, спасибо, Мордимер, — сказала радостно, прижимаясь ко мне.

Еще бы! Лучше иметь одного серьезного клиента, который хорошо платит (а я надеялся, что ван Бохенвальд платит ей хорошо), чем многих: мужчин, которых нужно обслуживать, хочется или нет, и независимо от того, кто они и как выглядят. Энья же была настолько мила и искусна в любовных забавах, что перспектива продлить наш чудесный оплаченный роман еще на несколько дней — а то и несколько их десятков — пришлась мне по душе.

В порту уже дожидался полномочный представитель ван Бохенвальда, ворчливый господин с поджатыми губами и красным носом, одетый, несмотря на жару (но много-много меньшую, чем в Хезе, здесь удавалось хотя бы дышать), в шерстяной черный плащ.

— Я Тобиас Амстель, — сказал он, склонив голову. — И представляю в Тириане интересы господина ван Бохенвальда. Позвольте провести вас к снятым комнатам. А она должна остаться здесь, — небрежно взмахнул ладонью в сторону Эньи, — кто-нибудь за ней придет…

— Годриг Бемберг, — поклонился я в ответ, надеясь, что почтенный господин ван Бохенвальд не растрепал по всему Тириану, кто я таков. — А она идет со мной, — добавил, и полномочный представитель лишь приподнял бровь, но промолчал.

— Воля ваша, — сказал наконец. — Прошу за мной.

Порт в Тириане и соседствующие с ним купеческие склады да лавки располагались над реками и заводью. В принципе, этот порт состоял из нескольких отдельных причалов, и управ здесь тоже было несколько, как и постов стражи да налоговой службы. Узкие улочки тянулись, виляя, меж домов, возведенных без всякого плана. Мы пробирались в густой толпе, что заполонила улицы. И толпа здесь была, пожалуй, погуще, чем в Хезе. Может, стража в Хезе более пристально следила за тем, кого впускать в город? На улицах Тириана кроме суетящихся прохожих вдоволь было торговцев, нищих, циркачей, продажных девок, наемников с крепкими руками, пьяных грузчиков и докеров. Зато городскую стражу можно было искать хоть до второго Пришествия. Лишь раз вдали мелькнул шлем стражника да блеснуло острие глевии. Интересно, как он справляется с глевией на улицах, запруженных толпой? Куда полезней была бы обычная, обитая железом палка. Ну, зато глевия небось выглядела более солидно…

Через несколько молитв мы сумели добраться до чуть более спокойного района. Улицы здесь были пошире, дома и лавки побогаче, к тому же нередко — с оградами. И тут чаще мелькали патрули городской стражи. Наконец мы остановились перед солидным одноэтажным домом, выстроенным в виде подковы. Вывеска над дверью гласила: «Подо Львом и Единорогом. Дешевое вино, сытные обеды, безопасный ночлег». Кроме того, некий доморощенный маляр изобразил огромного белого единорога (немного напоминал осла с рогом меж глаз), вставшего на задние ноги и нависшего копытами над головой льва. К моему удивлению, лев был с красной шерстью и тремя лапами. По крайней мере, четвертой я не сумел различить.

— Изобретательное название, — отметил я.

— Тириан, — ответил наш провожатый, словно это должно было все объяснить.

Мариус ван Бохенвальд нашел для меня действительно удобный постой: две небольшие комнатки на первом этаже, с окнами, что выходили в сад позади гостиницы. В одной из комнат стояла широкая, дьявольски скрипучая кровать, в другой — столик и два почерневших от старости табурета. Но в буфете я увидел немалую коллекцию бутылок. Полных, понятное дело. К тому же с неплохим вином, которое я не преминул тут же попробовать.

— Если у вас будут какие-либо пожелания, только сообщите, — сказал Тобиас Амстель. — Знаете, где меня искать.

— Спасибо, — кивнул я, и он поспешно удалился.

— А он заботится о тебе, — заметила Энья, бросаясь на кровать; та аж охнула, будто внутри кого зарезали. — Тот купец, имею в виду.

— Ага, заботится. — Я был доволен, поскольку люблю, когда люди меня уважают.

Гостиница и вправду казалась приличной. Впрочем, главное, что ночлег и еда были за счет моего работодателя. И я намеревался ни в чем себе не отказывать.

— Ты здесь должен кого-то убить или как? — отвернулась и сняла блузку. — А может, иди ко мне? Хочешь?

— Позже. Убить? — покачал головой. — Я что же, платный убийца, девушка?

— А что тогда ты должен делать? Есть, пить и забавляться со мной?

— Ну, это был бы сущий рай, — рассмеялся я. — Если бы платили именно за такое. И помни: чем меньше знаешь, тем лучше для тебя.

— Да ладно, — сказала капризно.

— А если будешь невежлива, отдам в тот бордель, куда ты и должна была попасть, а себе возьму менее болтливую девку.

— Ага, представляю, — рассмеялась и похлопала себя по голой груди, а ее розовые соски напряглись. — Иди, Мордимер, и хорошенько меня трахни. Потом отправишься решать дела, а я — посплю.

Я тоже засмеялся и налил нам вина в кубки.

— Может, это и хорошая мысль, — сказал.

* * *

Энья продержала меня в постели едва ли не до заката, так что в конце концов бедному Мордимеру пришлось вырываться из ее объятий, ибо приехал сюда работать, а не предаваться сладчайшей неге. Так уж заведено, милые мои, что ни одно приятное дело не длится вечно, и к тому же нехорошо было бы, если б в первый же день по прибытии я не навестил своих братьев-инквизиторов из тирианского Инквизиториума. Ясно, что к этому не обязывали меня никакие правила, но обычай четко требовал: чужой инквизитор должен отчитаться о своем прибытии в город и пояснить цель визита, если таковая не является служебной тайной.

Поэтому, оставив Энью (она, впрочем, тут же отвернулась к стене и заснула), я неторопливо прогулялся до рынка, подле которого стояло мощное каменное здание Инквизиториума. От улицы отделяла его каменная стена, столь высокая, что пришлось бы подпрыгивать, дабы увидеть, что происходит внутри. Подле окованных железом ворот сидел, опершись о стену, скучающий городской стражник. Я с возмущением отметил, что лезвие оружия покрыто ржавчиной. В Хезе за такую небрежность он наверняка получил бы солидную трепку.

— Чего? — рявкнул, увидев, что я направляюсь к воротам.

— Встань, сыне, когда со мной разговариваешь! — сказал я резко.

Тот глянул исподлобья:

— А то что? — Поднялся на ноги и положил ладонь на древко глевии. — Шуметь станешь?

— Доложи, что инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, Мордимер Маддердин, хочет войти в пределы Инквизиториума.

— Ув-в-в-важаемый господин, прощу меня простить. — Взгляд стражника внезапно сделался покорным, а сам он согнулся и отпустил древко глевии, словно то раскалилось. — Уже зову.

Дернул за шнурок, свисавший со стены, и по ту сторону раздался чистый, громкий звук колокола. Уже через миг щелкнули открываемые врата, и я увидел служащего в потертом черном кафтане и в шапочке на макушке.

— Чем могу служить? — спросил он вежливо.

— Я Мордимер Маддердин, — повторил, подумав, сколько еще раз придется представиться, пока попаду в Инквизиториум. — Инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

— Прошу, мастер. — Он отворил ворота пошире и усмехнулся. — У нас пока пустовато, но старший цеха наверняка и с радостью вас примет.

Я поблагодарил кивком и вошел в ворота. Каменное здание Инквизиториума было окружено красивым, хорошо ухоженным садом. Среди грядок с розовыми кустами суетились два садовника в темных фартуках, третий, щелкая большими ножницами, подстригал стройные туи. В центре сада я увидел мраморный фонтан, дающий начало рукотворному ручейку, что исчезал меж кустами. А перед самыми дверьми стояла мраморная статуя Иисуса со стальным мечом в руках. Иисус был в легких доспехах, длинные волосы выбивались из-под шлема со стрелкой. Сама статуя была прекрасной, но ее местоположение показалось мне несколько странным. Христос выглядел здесь как сторож при дверях Инквизиториума, а на костер отправляли и за меньшие проступки. Ну, скажем так: на костер отправляли и за меньшие проступки в прежние времена, поскольку нынче Церковь и ее слуги смягчились и не преследовали уже ересь столь рьяно, как встарь. Откровенно говоря, я и сам считал, что статую стоило бы просто перенести на новое место, а не сжигать владельца. Поспешность в решениях часто становится врагом смирения и понимания. А мы, инквизиторы, желали бы смиренно понимать других.

— Прекрасная скульптура, — сказал я.

Слуга резко кивнул.

— Мастер Игнациус специально приглашал скульптора из Хеза, — сказал он.

Мастер Игнациус был старшим тирианского Инквизиториума. Я помнил его еще со школы, когда он читал цикл гостевых лекций, но лишь его самого, не то, чему он учил. А был, кажется, специалистом по языческим верованиям. Также настаивал на непопулярной мысли, что языческие верования многим опасней ересей, возникающих от ошибочного прочтения Писания. Или, говоря иначе, что язычник хуже, нежели христианин-еретик. По правде, мне трудно было согласиться с такой мыслью, поскольку искажение положений Святой Веры намного опаснее, чем простое их незнание.

Слуга отворил дверь, и мы вошли в холодную каменную келью.

— Прошу вас налево, мастер. Мастер Игнациус ужинает.

Вновь открыл передо мною дверь, на этот раз ту, что вела в небольшую комнатку, где стояли прямоугольный стол и восемь резных стульев с высокими подлокотниками. Лишь один был занят, и сидел на нем толстый невысокий человек с венчиком волос, словно лавровым венцом окружавших лысину. Когда увидел меня, неторопливо поднялся, отложил нож с вилкой, ибо как раз разделывал кусок мяса.

— Кого имею честь приветствовать? — спросил немного невнятно, поскольку рот его был полон.

— Я Мордимер Маддердин, инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, — произнес я в третий и, надеялся, в последний раз.

— Приветствую, дражайший Мордимер! — воскликнул он так, словно я был старым и давно ожидаемым другом. — Как сильно ты изменился со времен обучения!

— Ваша милость меня помнит? — спросил я вежливо.

— Конечно, Мордимер. И прошу, не называй меня «ваша милость». Ты уже не ученик, но инквизитор, о деяниях которого мы немало слыхали и здесь, в нашей глухой и спокойной провинции.

— Сердечно благодарен, Игнациус, — склонил я голову.

— Да-да, садись, Мордимер. — Он указал на кресло напротив себя. — Мануэль, принеси второй прибор. Ты возмужал, — сказал, снова устремляя на меня взгляд. — Помню тебя худым, вечно молчаливым шестнадцатилетним парнем, мой дорогой. Знаешь, что ты ни разу не задал мне ни единого вопроса?