/ / Language: Русский / Genre:religion_rel

Странный новый мир внутри библии

Ярослав Пеликан

Перевод Дарьи Морозовой главы из книги: Jaroslav Pelikan, Whose Bible is it? A History of the Scriptures Through the Ages (Viking, 2005).

Странный новый мир внутри библии[1]

«Павел обращался к своим современникам как сын своего времени. Но наряду с этой истиной гораздо важнее другая истина: как пророк и апостол Царства Божьего он обращался ко всем людям всех времен. Различия между прежним и нынешним временем, тамошними и здешними условиями необходимо принимать во внимание. Но, принимая их во внимание, мы должны прийти к осознанию того, что эти различия не имеют никакого принципиального значения».[2]

Это начальные слова самого влиятельного, или, в любом случае, самого взрывного комментария на Библию в XX в. — «Послания к Римлянам», созданного Карлом Бартом в 1918 г. Он был назван «снарядом, упавшим на детскую площадку теологов», брутально нарушив все их игры. Первое предложение метко подытоживает историко-критический метод интерпретации Библии, достигший небывалых высот благодаря ученым XVIII, а особенно XIX вв., в частности, преподавателям самого Барта. Этот метод указал на множество аспектов, в которых Павел — или Моисей, или Иеремия, или даже Иисус из Назарета — мог восприниматься как «сын своего времени, обращающийся к своим современникам», разделяя их мировоззрение и будучи связан им. Но в последующих предложениях Барт неожиданно атакует историко-критический метод «тщательных исследований», выходя за его границы и за границы всех его достижений, к той трансцендентной реальности, которую он обозначил как «странный новый мир внутри Библии». Примерно в то же время иудейский богослов Мартин Бубер, автор книги «Я и Ты», широко известной и среди христиан, создавал перевод и комментарий на Тору, которые подобным образом показывали, что привычное современной науке противопоставление критического метода Талмуду устарело, и больше не может считаться адекватным.

В этом не было и нет возвращения назад, к состоянию, которое предшествовало историческому, текстуальному и литературному изучению Танаха и Нового Завета. Но мы можем и должны продвигаться вперед, за пределы этих исследований, ведь Танах — это не только музейный экспонат, или уцелевший артефакт ближневосточного племенного культа, или единственное доступное произведение, написанное на иврите, которое мы можем использовать как лексикон для возрождения языка. Он не менее, чем все это, но он должен быть чем-то большим. По той же причине не адекватны и описания Нового Завета как хранилища литературных образцов, или как очередного мистического культа эллинизма, или как пережитка мифологической космологии, или как отчаянных усилий апокалиптической общины переформулировать свою идентичность, после того как ее чаяния Второго Пришествия, обещанного (и ожидаемого) Иисусом, были так жестоко обмануты.

«Красота вечно древняя, вечно новая»[3]

Год за годом в современном мире, и даже в культуре, считающей себя постсовременной, исполнение «Мессии» Генделя и «Страстей по Матфею» Баха продолжают собирать внушительные аудитории, состоящие как из верующих, так и из неверующих. Хоть и не без усилий, студенты продолжают читать, и даже в какой-то мере понимать «Божественную комедию» и «Потерянный Рай». Библейские высказывания и повествования, во всей роскоши и разнообразии их узора, сохраняют свое очарование и красоту Как говорит Псалом, «нет языка и нет наречия, где не слышался бы голос их. По всей земле проходит звук их и до краев вселенной слова их» (Пс. 18/19:3–4). Даже в секулярную эпоху — и особенно в секулярную эпоху — Библия доказывает, что только она — незаменимое противоядие от цинизма и уникальный источник вдохновения для поэтов и философов, художников и музыкантов и для неисчислимых миллионов верующих по всему земному шару, открывающих ее кто каждый день, а кто лишь в минуты нужды. Книга за книгой, иногда и глава за главой, Библия создает подтекст, на фоне которого разворачиваются наши отношения с жизнью и смертью, кристаллизуются наши сокровеннейшие чаяния. Перефразируя максиму ранней Церкви, это река, в которой комар может плавать, и слон способен утонуть.[4]

В 1959 г. американский поэт Арчибальд Маклейш (MacLeish), состоявший библиотекарем Конгресса с 1939 по 1944, получил премию Пулитцера за драму «J.B.» — экзистенциальную и свежую интерпретацию Книги Иова. Тони Моррисон, получившая в 1993 г. Нобелевскую премию в области литературы, открыла источник вдохновения в Песни Соломона, под влиянием которой она написала одноименный роман (1977), а также «Возлюбленного» (1987). Но непревзойденным примером того, как вечно древняя красота Библии может представать вечно новой, явился четырехтомный эпос Томаса Манна, получившего в 1929 г. Нобелевскую премию в области литературы, «Иосиф и его братья»(1933-44). Сам он называл роман «трудоемким, как пирамида». Начатая в нацистской Германии и завершенная в Соединенных Штатах, тетралогия несет следы этого опыта: Авраам, Исаак, Иаков, патриархи еврейского народа, предстают здесь нашими общими духовными пращурами; в четвертой и последней части, «Иосиф кормилец», повествующей о спасении Иосифом египтян от голода, Томас Манн, как он сам признавал, использовал как прототип образ президента Франклина Рузвельта и его Новый курс. Основываясь на кропотливом исследовании Талмуда и других раввинистических источников, он сумел развернуть какую-нибудь дюжину глав Библии (Быт. 37–50) до двух тысяч страниц, отмеченных глубокими портретами, психологическим анализом, умопомрачительной роскошью, остроумным сюжетом, что библиографическое исследование по Библии и литературе называет «определяющим современным прочтением истории об Иосифе и, вероятно, наибольшим из специальных комментариев на нее» из всех, когда-либо написанных.[5]

Современные переводы Библии, продолжающие выходить в свет непрерывным потоком, особенно английские, убеждают в собственной вечно новой литературной красоте, а также в точности изложения вечно древнего текста. Выдающимся примером тут является Новая английская Библия 1970 г., в основе которой лежат заново исправленные тексты неканонических книг и Нового Завета вместе с Танахом в переводе Еврейского издательского общества (Jewish Publication Society). Работа над этой книгой была начата с буквального перевода, подготовленного специалистами по библейским языкам, который потом отредактировал коллектив литераторов, чтобы наилучшим образом согласовать его с нормами английского языка, и потом вновь пересмотрели ученые, чтобы убедиться, что эти исправления не исказили аутентичный смысл. Результатом явилось изложение подлинной мощи и красоты. Поэзия звучит как поэзия, англосаксонская идиоматика вытеснила латинизмы и «изящный английский» предыдущих переводов, а прирожденная мощь английских частей речи предстала в невиданной ясности. К примеру, поскольку предлоги звучат в английском довольно вяло, более буквальный перевод Послания к Римлянам в Библии короля Якова (King James Version): «все из Него, и через Него, и к Нему» (of him, and through him, and to him are all things) был заменен односложными существительными: «Исток, Путь, Цель всего сущего — Ему слава навеки!» (Source, Guide, and Goal of all that is — to him be glory for ever! — Рим. 11:36, New English Bible).

Однако ужасающее незнание Библии распространяется в наше время в масштабах эпидемии, что становится очевидно из нервного смеха, когда на сцене или во время застолья кто-то коснется таких предметов, как ангелы, молитва или бессмертие души. И все же одна из положительных сторон этого невежества (хотя довольно трудно найти в нем какие-нибудь еще положительные стороны) — трепет открытия, поджидающий образованных в других отношениях людей, когда они впервые сталкиваются с Писанием, читая его в классе или самостоятельно. Совершенно неожиданно оно вдруг обращается к ним, будто никогда ни к кому не обращалось прежде: «Красота вечно древняя, вечно новая». В нем всегда жила эта сила, и пораженные им всегда терялись, не зная, что с этим делать.

Однако, как и вечно древняя, вечно новая красота византийской иконы или григорианского хорала, мерные ритмы Псалтири и берущая за душу красота Библии постоянно находятся под угрозой оказаться самодостаточными. Сама известность Библии на протяжении стольких веков сглаживает порой ее острые углы и стушевывает ее главное назначение, состоящее не только в том, чтобы успокаивать тревожных, но и в том, чтобы тревожить спокойных, в частности, спокойно слушающих ее, сидя на скамьях своей синагоги или церкви. Если справедливо, что каждая эпоха ухитряется изобретать свои особенные ереси, то наш век кажется особо падким на эстетизм (что становится особенно наглядно, когда внушительные аудитории собираются в Великую пятницу, чтобы послушать «Парсифаль» Рихарда Вагнера — кажется, соответственно замыслу композитора), тот эстетизм, который видит предельную тайну трансцендентного, «тайну пленительную и ужасную»,[6] в красоте музыки и искусства, обладающей волшебным свойством переносить в потустороннюю реальность, не призывая одновременно к осознанию собственных грехов в присутствии Святого Господа, праведного Судии человеческого рода.

Подражая кьеркегоровским фигурам речи, можно в отношении «красоты» сравнить язык Библии с набором инструментов стоматолога, аккуратно разложенных на столе и развешенных по стенам, интригующих своей технологичностью, сверкающих поверхностями полированной стали — пока они не будут использованы для работы, для которой предназначены. Тогда моя реакция резко изменится с: «Какие они блестящие и красивые!» на: «Заберите эту проклятую штуковину у меня изо рта!» Когда я вновь берусь перечитывать Библию, возможно благодаря свежести нового перевода, распадается покрывало клише, и она начинает говорить лично со мной. Многие люди, не желающие иметь дела с организованной религиозностью, заявляют, что они могут почитать Библию и дома. Однако трудно преодолеть подозрение, что в действительности большинство из них не очень много ее читает. Ведь, ощутив однажды шок, как от удара палкой, от того, что она на самом деле говорит, они пришли бы к мнению, что это еще более странно, чем мир синагоги или Церкви.

Иностранный язык

Переводы Библии, древние или новые, прекрасные или посредственные, могут также оказаться под угрозой искусственного приручения языка Танаха и Нового Завета. В каком-то отношении это и есть их прямое задание: «чтобы читающий легко мог прочитать» (Авв. 2:2), как говорит пророк. Гениальность лютеровского перевода Библии на немецкий в том, что он звучит вовсе не как перевод, а как текст, написанный на немецком, на каком говорили и писали бы Исаия или Матфей, живи они в Саксонии XVI в. Любой, кому приходилось много переводить какой угодно текст с одного языка на другой, должен был усвоить, кажется, очевидный принцип: читатель не должен обращаться к словарю, чтобы понять его. В то же время переводчик любого текста, и в первую очередь переводчик Библии, необходимо сталкивается со многими словами и фразами, которые перевести трудно. Богослужебная пометка «Сэла» в Псалтири (напр., Пс. 3:3) передается в переводе Танаха Еврейского издательского общества (Jewish Publication Society) как «богослужебное указание с неясным значением», а «рака» в Евангелии (Мф. 5:22) передается в сносках Пересмотренного стандартного перевода (Revised Standard Version) Нового Завета как «непонятное бранное выражение». Оба технических термина упрямо сопротивлялись всем исследовательским усилиям на протяжении столетий и целых тысячелетий и до сих пор пребывают вполне «иностранными» для нас.

Но язык Библии «чужеземен» для нас и в гораздо более глубоком смысле. Каждый учитель еврейской школы или воскресной школы сталкивается с тем, что Библия, как Танах, так и Новый Завет, сплошь и рядом оперирует сельскохозяйственной образностью, которую дети современного города находят довольно непонятной. Слова «Господь — Пастырь мой» (Пс. 22/23:1) могут быть знакомы, но вряд ли они многое говорят изучающему Библию, молодому или пожилому, если для него «пастыри» и их работа ассоциируются разве что с шерстяным свитером или, в лучшем случае, с бараньим рагу. Не способствует «переводу» и сентиментальная трактовка «пастыря» определенными формами религиозного искусства, предлагающими образ, который не узнал бы ни один древний пастух и ни одна овца, ни древняя, ни современная. И если христианский читатель надеется снять эту проблему, как свойственную «Ветхому Завету», ему стоит вспомнить слова Иисуса: «Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец» (Ин. 10:11); та же самая сельскохозяйственная метафора поясняет здесь не какой-то периферический элемент христианского учения, а его центральное исповедание, что Христос умер за мир. Но наиболее иностранным из всего иностранного языка Библии говорит апо-калиптика, встречающаяся нам сперва в книгах Иезекииля и Даниила, а затем — в Откровении Евангелиста Иоанна. Глава за главой, эти книги изображают целый калейдоскоп зверей и звезд, цветов и процессий, все из которых, вероятно, что-то означали для автора и должны что-то означать для читателя и тогда, и даже теперь. Расходящиеся, подчас чудаковатые интерпретации, которым подвергается веками библейская апокалиптика, как иудейская, так и христианская, подкрепляет это впечатление чужеземности даже самими своими усилиями прояснить ее.

Но разве не эта чужеземность языка Библии и овладевает нашим вниманием? Как сказал однажды Кьеркегор, это не то сообщение, о котором можно рассказать во время бритья! Язык Библии — это язык, требующий чтения и перечитывания, осмысления и исследования. Для очей и сердца веры это, в конце концов, любовное письмо, одно длинное любовное письмо. Получая письмо от любимого друга, я не могу прочесть его один раз и просто избавиться от него. Скорее, я буду думать, что оно значит, что подразумевается под тем или другим выражением. Если же это письмо написано иностранным языком, сам его язык заставляет меня читать медленнее. Великие интерпретаторы священного текста отличаются от новоиспеченных экзегетов тем, что научены пользоваться самой странностью текста, чтобы проникнуть в его глубины. Отчасти на этом зиждется и практика аллегорического толкования, или поисков «духовного смысла». Поскольку в Библии столь многие слова и фразы не похожи на то, как мы обычно говорим, или на то, о чем мы говорим, аллегорический толкователь ищет ключ в тексте, в этом или в другом, или во вдохновении свыше, в ответ на молитву. Да если и оставить в стороне аллегории, Библия постоянно привлекает внимание к нюансам смысла, поворачивая одну идею под разными углами, повторяя раз за разом едва не совершенно то же самое. Псалмы представляют особо плодотворное собрание такого мнимо тавтологического языка. Стихи первого псалма последовательно развивают тему и ее вариации в соответствии с такой внутренней логикой, которая вовсе не вписывается в привычные нам ходы мышления. Псалом 118/119, самая длинная глава Библии, играет вариациями своей темы, употребляя в разных стихах разные названия Библии: «повеления, уставы, заповеди, суды, откровения» и т. д. Если бы этот способ высказывания был не таким иностранным для языка, которым говорю и пишу я, это искушало бы меня отвергнуть его. Благодаря тому, что язык апокалиптики Танаха и Нового Завета во многих отношениях наиболее чужеземны, поэзия и искусство Уильяма Блейка, сами по себе не менее странные, заимствуют у нее способность говорить громко и ясно (хоть «ясно» в своем роде).

Чужая вселенная

Бесконечные и изнурительные полемики XIX–XX вв. относительно первого раздела Бытия, по крайней мере, в деталях показали, что не так легко «вписать» библейскую картину — или «картины» во множественном числе — вселенной в схемы современной физики или биологии. Даже при помощи метода «отложенного недоверия», предлагаемого Кольриджем, нам все же довольно трудно мысленно перенестись в мир, где причинами болезней являются демоны, а не микробы. Был ли или не был «Лука, врач возлюбленный» (Кол. 4:14) настоящим автором Евангелия, носящего его имя, и Деяний Апостолов, но в этих книгах, как и во всем Новом

Завете, нет ни одного исцеления, которое бы однозначно приписывалось обычному врачу или естественному лечению. Поскольку «в древности небо было ближе»,[7] сверхъестественные силы, как добрые, так и злые, были всегда рядом, но нам-то, даже если мы иудеи или христиане, инстинкт велит относиться к сообщениям об этих силах с подозрением и недоверием. Однако когда апостол Павел в кульминации своего великого гимна смирению и возвышению Христа говорит: «дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, и земных, и преисподних» (Фил. 2:11), он, кажется, оперирует трехуровневой картиной вселенной, которая была актуальна для его современников, но которую сегодня не приняли бы даже заядлые буквалисты в интерпретации Библии.

Кроме всего прочего, присутствие в Библии взглядов на природу и вселенную, на наш взгляд, «донаучных», нельзя свести к скорлупе ореха, от которой можно избавиться, чтобы достигнуть вечного «ядра». Как показывают гимны ап. Павла, эти взгляды тесно связаны с основным посланием. Вместе с тем, если посмотреть на нее в перспективе истории библейских толкований и комментариев, иудейских и христианских, эта «донаучная» картина вселенной оказывается совместимой с весьма разнообразными «научными» картинами, сменявшими одна другую с течением времени. Без натяжек можно обобщить, что не существует такой научной космологии, с которой послание Библии нельзя было бы примирить хоть в какой-то мере, однако не существует и такой, в которой ему было бы вполне комфортно. Более того, приспособление послания Библии к той или иной космологии, как правило, достигало совершенства примерно в то же время, когда эта космология уже сдавала свои позиции преемникам. В итоге, каким бы словарем ни пользоваться, научным или философским, древним или современным, просто невозможно прийти к сколько-нибудь эквивалентной формулировке, которая обладала бы вечно пребывающей мощью совершенной формулы, открывающей Книгу Бытия: «В начале сотворил Бог небо и землю». Благодаря самой безотносительности библейской космологии все снова и снова соотносится с ней.

«Особенный народ»

Когда Новый Завет в Библии короля Якова описывает молодую общину христианской Церкви как «род избранный, царственное священство, народ святой, люд особенный» (а chosen generation, a royal priesthood, an holy nation, a peculiar people — 1 Пет. 2:9), он использует английское слово peculiar не в современном значении «чудаковатый», «эксцентричный», и Пересмотренная английская Библия (Revised English Bible) правильно передает эти титулы как «род избранный, царственное священство, народ предназначенный, люди, взятые Богом в удел» (a chosen race, a royal priesthood, а dedicated nation, a people claimed by God for his own). Но, с другой стороны, peculiar в современном понимании может быть не таким уж неподходящим вариантом.

Антиеврейские читатели Танаха, даже когда это христиане, со своего рода удовольствием отмечали характерно еврейские черты людей, населяющих его страницы. Иногда, к примеру, казалось, что обрезание доминирует над божественным призывом очистить сердце. Или же в византийском трактате против иудеев автор удивляется, почему они отказываются есть свинину, но готовы есть курицу, «еще более нечистую, чем свинья, в том, что она ест и где она ходит». Если обобщить, очень многие из постановлений и обещаний Танаха относятся более к этой земной жизни и к телу, чем к жизни вечной и к душе. Гимны вроде этого (Пс. 126/127:3–5):

Вот наследие от Господа: дети;

награда от Него — плод чрева.

Что стрелы в руке сильного,

 то сыновья молодые.

Блажен человек,

который ими наполнил колчан свой,

создают впечатление, что земля, а не небо — то место, где окончательно исполняется Божье благословение, и что вечная жизнь означает продолжение жизни в наших потомках. Более того, все это нередко отдает этноцентризмом: «люд особенный» — это избранный народ, и никакой другой. Большинство Божьих обещаний адресуются не индивиду, даже не благочестивому индивиду, а целому народу Произвольный выбор Богом Своего «избранного народа» может даже оскорблять элементарное чувство справедливости.

В Новом Завете с этими качествами все еще «хуже». Хотя его учение «не от мира сего» и основано на обещаниях вечной жизни на небесах, но и произвольность, и коллективизм тут присутствуют в полной мере, и связаны между собой. Часто искаженно воспринимавшееся изложение Павлом доктрины о предопределении суверенной волей Бога, Который «кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает» (Рим. 9:18), завершается тревожным заявлением: «Что же, если Бог, желая показать гнев и явить могущество Свое, с великим долготерпением щадил сосуды гнева, готовые к погибели, дабы вместе явить богатство славы Своей над сосудами милосердия, которые Он приготовил к славе, над нами, которых Он призвал не только из иудеев, но и из язычников?» (Рим. 9:22–24).

«Род избранный» — и впрямь особый народ. В этом понятии очень много от коллективного и корпоративного единства. Новый Завет может говорить об индивидах, как в единственном числе говорит он: «дабы всякий, верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3:16). Но речь об этом обещании достигает кульминации в метафоре Церкви как «тела Христова» (1 Кор. 12:12–27; Еф. 1:23; Кол. 1:18). Как рука или глаз ничего не значат сами по себе, но должны принадлежать телу, чтобы исполнять свою функцию, так и с «членами» Церкви. Сам термин «члены», который мы сегодня употребляем регулярно и достаточно стерто, говоря о тех «индивидах», которые принадлежат к обществу скаутов или к профсоюзу, на самом деле означает «органы» или «части тела» и представляет антитезис любым разговорам об «индивидуальном».

Даже более последовательно, чем Танах, Новый Завет обращается не к индивидам, а к Церквям или к Церкви: «вы — свет мира» (Мф. 5:14). По-английски это место следует приводить по Библии короля Якова («Ye are the light of the world»), ведь в течение дальнейших веков английский язык утратил единственное число второго лица thou («ты») и thee («ты») при обращении к человеку, так что you одновременно употребляется и во множественном, и в единственном числе (исключение составляет современное разговорное обращение «You guys», очевидно не имеющее сексистских коннотаций). В результате часто невозможно определить, как в этом же месте в Пересмотренной английской Библии: «You are light for all the world», — относится ли это you к коллективу или к одному человеку. Но все-таки оно указывает на коллективность, на общину, а не на индивида.

Однако и в иудейской, и в христианской истории открытие, что послание Библии обращено не менее, чем к общине верующих, оказалось, опять-таки, не препятствием к чтению ее, а фактором, освобождающим мысль. Одно из действительно великих достижений библеистики XX в. состоит в том, что определения религии, вроде предложенного философом Уильямом Джеймсом: «чувства, действия, опыт отдельных людей в их единичности, поскольку они осознают себя в отношении к чему-либо, признаваемому ими божественным»,[8] лежавшее в основе многих интерпретаций Библии, сменилось признанием, что в Танахе адекватный контекст Божьих обещаний и повелений — не что иное, как «народ Божий». Декалог обращается не к отдельным верующим иудеям «в их единичности», а к Израилю как народу Божию: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Исх. 20:2), — во всех его сменяющихся поколениях. В христианстве изначально неоднозначный коллективизм такой метафоры, как «тело Христово», отчасти вдохновил возрожденный экуменизм на переосмысление молитвы Христа перед распятием: «Да будут все едино, как ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино» (Ин. 17:21) — и на чтение в этом же смысле обоих Заветов Библии. Единство Отца и Сына, выраженное в этой молитве, так велико, что, согласно православному учению о Св. Троице, оно отнюдь не угрожает библейскому монотеизму, как часто утверждали и утверждают критики, а действительно утверждает его. Основное исповедание догмата о Св. Троице, Никео-Цареградский Символ веры 381 г., начинается словами: «Верую во единого Бога». Единство такого рода, возносящееся над пределами не только индивидуализма, но и индивидуальности, является божественным прообразом отношений между Христовыми учениками, отношений, которые можно понять только через метафору «тела Христова».

Навязчивость сакральной географии

Открытие, о котором шла речь, для иудаизма, особенно в XX в., было связано с проблемой отношения между «народом Божьим» и «землей». Предпосылкой для языка Торы во многом была жизнь Израиля как народа Божьего, обитающего в Святой Земле. Тема «земли» так настойчиво повторяется в повествованиях о патриархах от начала до конца Торы, что может показаться какой-то навязчивой идеей. За неисчислимые века до исхода израильского народа из Египта во главе с Моисеем Бог является Авраму (как изначально произносилось и писалось его имя), говоря: «не бойся, Аврам; Я твой щит, награда твоя весьма велика» (Быт. 15:1), обещая дать ему «землю сию во владение» (Быт. 15:7) и обозначая ее географические границы: «потомству твоему даю Я землю сию, от реки Египетской до великой реки, реки Евфрата» (Быт. 15:18). В итоге повествований о патриархах Иосиф, уже объединившись и примирившись с братьями, обещает им: «Бог посетит вас и выведет вас из земли сей в землю, о которой клялся Аврааму, Исааку и Иакову» (Быт. 50:24).

Завоевание Земли Обетованной — тема книги Иисуса Навина, успехи и неудачи в ее обороне составляют главное содержание большинства книг Танаха, в центре внимания которых всегда остается только эта земля. И вновь, будто очерчивая перед Иисусом карту, Господь едва ли не указывает ему широту и долготу: «Всякое место, на которое ступят стопы ног ваших, Я даю вам, как Я сказал Моисею: от пустыни и Ливана сего до реки великой, реки Евфрата [на востоке], во всю землю Хеттеев; и до великого моря к западу солнца будут пределы ваши» (Иис. Нав. 1:3–4). Далее, в начале Книги Судей «пришел Ангел Господень из Галгала в Бохим и сказал: Я вывел вас из Египта и ввел вас в землю, о которой клялся отцам вашим» (Суд. 2:1). В книгах, завершающих Кетувим, а значит, и весь Танах — Книгах Хроник, — звучит та же тема (1 Пар. 16:15–18):

Помните вечно завет Его,

слово, которое Он заповедал в тысячу родов,

то, что завещал Аврааму,

и в чем клялся Исааку,

и что поставил Иакову в закон

и Израилю в завет вечный,

говоря: «тебе дам Я землю Ханаанскую,

в наследственный удел вам».

Завет и земля — взаимодополняющие понятия; в местах вроде этого они оказываются даже взаимозаменяющими.

Утрата земли отразилась не только в пасхальной молитве иудеев рассеяния: «В следующем году — в Иерусалиме!», но и в усилиях библейских комментаторов талмудической традиции найти способ верно исполнять заповеди, живя в другой земле. В своей основе эти усилия могут быть рассмотрены как способ трансцендирования от навязчивости сакральной географии, для чего залогом континуальности был представлен «вечный Завет», а не «земля», хоть она и «святая», и «обетованная». Конец многих веков бесприютности настал вместе с образованием государства Израиль в 1948 г. (5708 г. от сотворения мира), что было одобрено религиозным сионизмом на основании библейских обетований. Но это не положило предел конфликту интерпретаций, ведь тот год не был отмечен приходом Мессии, так что усилия были продолжены теми из современных комментаторов, которые все еще стремятся определить способ соблюдения галахи безотносительно к «земле». Дебаты внутри мирового сообщества иудеев относительно поддержки или неподдержки сионизма недавно привлекли внимание к географическим несоответствиям в нескольких «картографических» местах Торы и Танаха относительно вопроса о границах Земли Обетованной. Между тем соседи государства Израиль, также заявляющие о своем происхождении от Авраама через его старшего сына Измаила, не признают этих территориальных требований, претендующих на свое обоснование божественным Заветом и обетованием. Христиане же, читающие Танах в качестве Ветхого Завета, сразу начали не только различать «землю» и «Завет», но и указывать «духовное» значение Земли Обетованной и Иерусалима. Как «земля» стала темой книг, завершающих Танах, так в предпоследней главе последней книги Нового Завета изображается видение Земли Обетованной вне всякой географии: «И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего» (Откр. 21:2).

Противоположный образ жизни

«Слово Твое — светильник ноге моей и свет стезе моей» (Пс. 118/119:105). Библия тысячелетиями служит руководством во всей жизни для множества людей. Поэтому при ближайшем рассмотрении особенно поражает, что она как постановлениями, так и примерами формирует «противоположный» образ жизни или несколько противоположных и взаимно противоречивых образов жизни, которые ее последователям не так легко согласовать с их собственной жизнью.

Например, в Кетувим — Писаниях и исторических книгах — Танах изображает образ жизни людей в перманентном состоянии войны. Иисус Навин был военачальником, как распорядился Моисей, обращаясь к народу Израиля с прощальной речью: «Господь, Бог твой, Сам пойдет пред тобою; Он истребит народы сии от лица твоего, и ты овладеешь ими; Иисус пойдет пред тобою, как говорил Господь; и поступит Господь с ними так же, как Он поступил с Сигоном и Огом, царями Аморрейскими, и с землею их, которых Он истребил» (Втор. 31:3–5). Таким же безжалостным было и повеление, которое получил Саул: «Теперь иди и порази Амалика и истреби все, что у него; и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла» (1 Цар. 15:3). И когда Саул недостаточно сознательно и тщательно отнесся к этому повелению, на практике пощадив некоторых из своих жертв, Бог покарал его лишением престола (1 Цар. 15:26). Вопреки слащавому образу ангелов, знакомому сегодня большинству людей, именование «Господь Сил Ангельских» (Саваоф), в Танахе обозначает «Господь, сильный в брани» (Пс. 23/24:8-10), Воевода небесных войск, из которых однажды ночью «пошел Ангел Господень и поразил в стйне Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот, все тела мертвые» (4 Цар. 19:35).

Однако, уже в некоторых местах Танаха, а впоследствии более подробно у иудейских комментаторов этот милитаризм языка Библии становится аллегорией того, что впоследствии было названо войной плоти и духа. В конце его жизни было «слово Господне [к Давиду], и сказано: “Ты пролил много крови и вел большие войны; ты не должен строить дом имени Моему, потому что пролил много крови на землю пред лицом Моим”» (1 Пар. 22:8). Строитель Храма не должен был быть воином, даже таким, который сражался во многих войнах за Бога. Итак, «Господь сил… прекращает брани до края земли» (Пс. 45/46:8-10). Этот антитезис библейскому милитаризму языка и образа жизни достигает кульминации в видении пророка Исаии (Ис. 2:4):

И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют свои мечи на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будет более учиться воевать.

Поэтому, когда ангелы в новозаветной истории Рождества, вместо того чтобы уничтожать разом 185 тысяч врагов в ассирийском (или даже в римском) лагере, провозгласили «на земле мир» (Лк. 2:4), они продолжали видение Исаии в Танахе. И когда Павел пояснял, что «оружия воинствования нашего не плотские» (2 Кор. 10:4) и перечислял элементы «всеоружия Божьего» (Еф. 6:12–17), он переходил от конкретного к «духовному» смыслу традиционного милитаристского языка.

Однако образ жизни, введенный Новым Заветом, также не лишен проблем, две из которых стоит обсудить здесь. Невозможно спорить с тем, что важным чаянием новозаветной общины было ожидание близкого конца света, которое, согласно учению, должно было определять образ жизни христиан. Павел озвучил это ожидание, говоря, что «мы, живущие, оставшиеся до пришествия Господня, не предупредим умерших… и мертвые во Христе воскреснут прежде; потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе» (1 Фес. 4:15–17). Это ожидание как мотивация поведения проходит через всю новозаветную этику: «близок всему конец. Итак будьте благоразумны и бодрствуйте в молитвах!» (1 Пет. 4:7) Но конец всему не приходил и не пришел до сих пор. Как быть христианам с их представлениями о нравственной жизни, построенными в большей или меньшей, но, безусловно, значительной мере на предпосылке, что «близок конец» и присутствие Христа вот-вот ворвется в человеческую историю? Вся школа новозаветной герменевтики и раннехристианской историографии основывалась на тезисе об «откладывании конца», который мотивировал введение элементов стабильности и длительности, таких как авторитет епископа и вероучения, — чтобы компенсировать разочарование.

Необходимой частью православного ответа на этот аспект вопроса о странном мире Библии стало учение о таинствах. Эсхатологические обещания и молитва, которыми завершается Новый Завет: «Свидетельствующий сие говорит: аЕй, гряду скоро!” Аминь. Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Откр. 22:20) — уже во II веке, а может быть, еще раньше переносятся в евхаристическую литургию, подчеркивая, что Христос приходит на каждую евхаристическую службу Именно в этом постоянном и неотступном присутствии верующие находят осуществление обещания Иисуса — «Не оставлю вас сиротами; приду к вам» (Ин. 14:18) — по большим соборам и глухим деревенькам, всегда в предстоянии великому и последнему Дню Господнему, но и теперь ничуть не «осиротевшие», ибо, как обещает другое высказывание, которое тоже толкуется литургически, «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18:20).

Тесно связана с ожиданием конца еще одна черта библейского образа жизни, быть может, еще более «странная», однако не «новая» — ее аскетизм. По крайней мере отчасти подразумевая «времена тяжкие» (2 Тим. 3:1) и то, что «проходит образ мира сего» (1 Кор. 7:31), Павел советует: «выдающий замуж свою девицу поступает хорошо, а не выдающий поступает лучше» (1 Кор. 3:8). Что бы ни означали загадочные слова Иисуса о «скопцах, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного» (Мф. 19:12), — а было множество людей в разные периоды христианской истории, которые исполняли их ужасающе буквально, — эти слова, как и приведенные слова Павла, во всяком случае, отдают предпочтение безбрачным и девствующим. То же самое можно сказать и о словах Откровения относительно «ста сорока четырех тысяч, искупленных от земли…, которые не осквернились с женами, ибо они девственники» (Откр. 14:3–4). Если аскетизм иногда отвергают как новозаветное отклонение от возможно более здорового образа жизни, заповеданного Танахом, стоит вспомнить, что один из величайших героев Танаха, могучий Самсон, изображен как «назорей» (Суд. 13:5), последователь «обетов назорейства» (Чис. 6:1-21) — аскетизма, установленного Торой, запрещавшего употреблять виноград в любом виде и стричь волосы.

«Назорейство» соответствует и позднейшему христианскому подходу к аскетизму как к явлению институциональному. Соответственно общей максиме самоотречения: «если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16:24), более экстремальные требования аскетизма становились кодексом поведения «профессионалов», монахинь и монахов, которые связывали себя обетами наподобие назорейских, но еще гораздо более строгими, избирая жизнь в бедности, безбрачии и послушании. В течение большей части истории христианства и даже сегодня обычные верующие жили и живут, осознавая, что некоторые из их сестер и братьев посвятили себя жизни в чистоте и молитве. Даже если я сам слишком занят необходимыми делами, чтобы улучить время для «молитвы и поста» (Мф. 17:21), существуют эти атлеты аскетизма, которые впрямь живут так, как будто библейская заповедь «молиться непрестанно» (1 Фес. 5:17) означает именно то, о чем говорит. И все же, систематизируя аскетический образ жизни в уставах и практике монашества, Церковь в то же время не забывала и библейское определение брака как тайны (Еф. 5:32), если под «тайной» понимать «таинство», и потому учила, что вся жизнь мужчины с женщиной в браке является одним из семи таинств Церкви — в том смысле, в каком монашеская жизнь им не является.

«Совершенно иной» Бог

В наивысшей степени (вполне буквально или более, чем буквально: в наивысшей степени) Библия — это странный новый мир потому, что она ставит нас лицом к лицу с Богом, Который говорит, но Который даже в самом акте самооткровения пребывает совершенно Иным:

Мои мысли — не ваши мысли,

ни ваши пути — пути Мои, говорит Господь.

Но как небо выше земли,

так пути Мои выше путей ваших,

и мысли Мои выше мыслей ваших (Ис. 55:8–9).

Это Бог, само бытие и действия Которого «несравненно больше всего, чего мы просим, или о чем помышляем» (Еф. 3:20). Единственный способ верно говорить о Боге Библии — это употреблять отрицательные выражения, вроде тех, которым учится Моисей у Неопалимой Купины, когда он спрашивает Бога, говорящего из купины: «Вот я приду к сынам Израилевым и скажу им: Бог отцов ваших послал меня к вам. А они скажут мне: Как Ему имя? Что сказать мне им?» (Исх. 3:13) — и узнаёт, что, в отличие от идолов разных народов, этот Бог не имеет имени. Поэтому одной из великих ересей, с которыми боролась Церковь первых веков, было дерзкое заявление, что мы можем знать бытие Божье так, как его знает Бог. Бытие Божье, по Библии, совершенно Иное.

Однако, если это все, что можно сказать о Боге Библии, «то мы несчастнее всех человеков» (1 Кор. 15:19), по выражению Нового Завета. Ведь об этом совершенно Ином, трансцендентном, Боге, пророк Исаия мог провозгласить: «Эммануил» — «С нами Бог» (Ис. 7:14). И, продолжая это видение Исаии, свидетель Апокалипсиса мог сказать в последней книге христианской Библии: «И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр. 21:3–4).