/ / Language: Русский / Genre:sci_history

Студзянки

Януш Пшимановский

Книга известного польского военного писателя — многоплановая реалистическая повесть о братстве по оружию советского и польского народов, одна из страниц славного боевого пути возрожденного войска Польского. Автор раскрывает героизм советских и польских воинов, которые сражались против немецко-фашистских войск в августе 1944 года на магнушевском плацдарме под деревней Студзянки в Польше.

Пшимановский Януш.

Студзянки

Тем, кто в году сорок четвертом

Отомстил за Вестерплятте,

Разгромив врага у деревни Студзянки,

Кто щитом служил Варшаве:

Трем дивизиям советской гвардии

И первой бригаде польских танкистов,

Трем тысячам убитых и раненых,

Моей земле свободу принесшим.

К советскому читателю

В первых числах августа 1944 года советская 8-я гвардейская армия захватила плацдарм на западном берегу Вислы между устьями Пилицы и Радомки. Подтянув резервы — одну гренадерскую и две танковые дивизии, гитлеровцы 9 августа нанесли удар на южном фланге плацдарма, стремясь отрезать от реки и уничтожить переправившиеся советские дивизии. Немецко-фашистскому командованию удалось прорвать оборону на участке шириной четыре километра и вбить клин, острие которого доходило до деревни Студзянки. Сражение длилось целую неделю. Польская танковая бригада имени Героев Вестерплятте поддерживала дивизии советского 4-го гвардейского корпуса. Противник был остановлен, затем отрезав и окружен, а его передовые батальоны — уничтожены. Плацдарм был удержан. О том, насколько упорно и ожесточенно велись бои, может свидетельствовать хотя бы тот факт, что руины деревушки Студзянки четырнадцать раз переходили из рук в руки.

Сражение под Студзянками для Советской Армии — одна из многих славных страниц ее истории. Для поляков же оно имеет особое значение.

Бои советских войск за плацдарм на западном берегу Вислы в первые дни августа подготовили условия для будущего крупного наступления на главном направлении, ведущем к столице третьего рейха. Сражение под Студзянками в значительной степени решило судьбу варецко-магнутевского плацдарма. Отсюда в середине января 1945 года пошла в наступление более полумиллионная армия, которая освободила Лодзь и Познань, вышла в последних числах месяца к Одеру и захватила плацдарм в 70 километрах от Берлина. Двинувшись с варецко-магнушевского плацдарма, советские и польские дивизии молниеносным маневром обошли Варшаву и 17 января освободили ее.

Студзянки были первой польской деревней, освобожденной возвращающимся на родину польским солдатом. Сентябрьская катастрофа 1939 года, когда, говоря словами польского поэта-революционера Владислава Броневского, «как танк, прошел сентябрь по груди родной земли», в сознании солдата оставила горечь поражения, горечь пехотинца, безнадежно ведущего борьбу с лавиной бронированных машин. Партизанские отряды хотя и сильно доматывали противника, но сражались также против во много раз превосходящих и лучше вооруженных сил врага. И лишь битва под Ленино, где польские солдаты были вооружены не хуже гитлеровцев, а затем и эта августовская неделя 1944 года способствовали тому, что в настроении польских воинов произошел коренной перелом. Под Студзянками гитлеровским «панцервагенам» мы наконец были в состоянии противопоставить советские Т-34 с нашим белым орлом на башне, с польскими экипажами. Броня ударила по броне — и оказалось, что мы можем наносить противнику урон, вдвое превышающий наши собственные потери. Наши танкисты заслужили признание советских офицеров-гвардейцев — участников Сталинградской битвы.

Когда шли бои на Средней Висле, наших солдат от битвы под Ленино уже отделяли десять месяцев. Здесь, в 80 километрах южнее Варшавы, польская 1-я танковая бригада приняла участие в победоносном сражении непосредственно в боевых порядках советской пехоты. И в боях на Смоленщине, принесших славу польским солдатам, плечом к плечу сражавшимся с советскими воинами, и в сражении под Студзянками, уже на земле нашей родины, совместно пролитая кровь навеки скрепляла польско-советскую дружбу.

Если учесть обобщающий характер литературных произведений, то в силу сплетения военных, политических и моральных проблем книга о битве под Студзянками — это рассказ о борющейся Польше, о боевой польско-советской дружбе. Эта книга старшим напомнит, а молодым расскажет о «незабываемом сорок четвертом», от которого мы ведем счет годовщинам Польской Народной Республики.

На примерах тактического и оперативного взаимодействия в этой книге показаны определенные закономерности и характерные черты боевых действий, совместно проведенных польскими и советскими соединениями; в ней рассказывается о совместном боевом опыте, который служит польско-советскому сотрудничеству в рамках Варшавского Договора и развитию польско-советских военных традиций.

Советский читатель получит «Студзянки» накануне 25-летия государства польского трудового народа — Польской Народной Республики. Над этой книгой автор работал двенадцать лет. В ней эпическое повествование сочетается с научной точностью: автор изучил многочисленные документы и солдатские биографии, взял интервью у 250 участников битвы. Януш Пшимановский в сентябре 1939 года был рядовым, в 1943 году — добровольцем Красной Армии. С 1944 года он — офицер народного Войска Польского, а ныне — полковник и один из наиболее популярных писателей. Книга «Студзянки» получила литературную премию Министерства национальной обороны Польши.

Мы, польские солдаты и офицеры, все, кто сражался плечом к плечу с советскими воинами, хотели бы, чтобы эта книга попала как в руки молодежи, так и наших фронтовых товарищей по оружию. Мы верим, что рассказ о нашей совместной борьбе в годы второй мировой войны поможет нам сегодня в воспитании молодого поколения, в общем деле строительства нового общества.

Войцех Ярузельский,

генерал брони,

Министр национальной обороны ПНР

Шестидесятый месяц

Уже кончается пятьдесят девятый месяц со времени первого выстрела на Вестерплятте. Сейчас июль 1944 года. В пятый раз Земля приближается к тому месту на околосолнечной орбите, где она оказалась опутанной войной. Число погибших превысило 25 миллионов.

Огонь, который 1 сентября 1939 года охватил границы Польши, бушует во всем мире. Сражения идут на Тихом, Атлантическом и Ледовитом океанах, на Средиземном и Черном морях, в Карелии, Белоруссии и на Украине, на Апеннинском полуострове и в Нормандии, в Бирме и на Новой Гвинее.

Сражения идут и в Польше — на Подлясе, на Люблинской возвышенности и в восточной части Карпатских гор. Второй раз история выделяет эти поля. Война вернулась в края, которые она первыми растоптала гусеницами своих танков, несущихся на восток.

Но сегодня фронт движется на запад. Его линия обозначает границу вновь обретенной свободы. Фронт приближается к рубежам гитлеровского рейха, уже грядет час победы.

В будущем историки будут спорить о заслугах своих правительств в разгроме гитлеризма. Сто книг выявят суть картины, а сто других — только замутят ее. Но теперь для всех, знающих факты, вывод очевиден: основание будущей победы было заложено в ноябре 1942 года.

И произошло это тогда, когда фашистское оледенение сковало Европу от Нордкапа за Полярным кругом до северного побережья Африки и угрожало Суэцу; когда оно простиралось от Гибралтара до прикаспийских степей и Кавказских гор, угрожая Ближнему Востоку и дорогам в Индию; когда оно охватило Бирму, Суматру, Яву и Новую Гвинею, расползлось по Тихому океану, на Алеуты, Маршалловы и Западные Гавайские острова. Именно тогда уверенный в победе Гитлер отдал своим генералам приказ перейти Волгу и за Уралом вместе с японцами сомкнуть концы цепей, сковавших Европу и Азию.

Но в ноябре у Волги на фашистов обрушились удары. В течение десяти недель из 270 дивизий немцев и их союзников перестали существовать 33, а еще от 16 остались лишь не способные к боям остатки. В самые суровые морозы той зимы огонь советского наступления растопил и сокрушил гитлеровский ледник на Кавказе и под Ростовом и достиг берегов Северного Донца.

В это самое время войска фельдмаршала Эрвина Роммеля были в двух шагах от Александрии. Боясь потерять Суэц, англичане склонили американцев к проведению операции «Торч» — высадке войск в Африке. До мая 1943 года они очищали от фашистов южное побережье Средиземного моря. Эти бои послужили поводом, чтобы оттянуть открытие фронта во Франции и нанесение удара непосредственно по Берлину, и стали началом неторопливых и длительных кампаний — сицилийской и итальянской.

Решающая роль по-прежнему принадлежала восточному фронту. Временные успехи февральского контрудара вермахта поощрили генералов Гитлера к проведению операции «Цитадель» — наступлению на Курской дуге. Советское командование решило принять удар. В начале июля в ожесточенных боях продвижение немцев было остановлено. Во второй половине июля и в августе немцы, разбитые под Орлом, Белгородом и Харьковом, были вынуждены перейти к обороне. И уже навсегда потеряли стратегическую инициативу и господство в воздухе. Был разбит миф о «генерале Морозе», который приносит немцам поражение на русских полях: в жаркие дни августа и сентября на фронте от Смоленска до берегов Азовского моря они были отброшены на 200—300 километров на запад, за Днепр.

Вот ключ к пониманию военной обстановки 1944 года, предпоследнего года войны, в котором через дым сражений уже можно разглядеть очертания победы.

Перспективу эту видит даже тот, для кого она равнозначна смерти, — правитель третьего рейха, фюрер. Злобный пигмей с челкой комедианта 30 января 1944 года кричит в микрофон берлинской радиостанции: «Не существует уже проблемы — удастся ли в результате этой войны удержать или вернуть старое равновесие сил. Вопрос стоит так: кто по окончании этой борьбы будет главным государством в Европе. Будет ли им семья европейских народов, представленная ее сильнейшим государством, или большевистский колосс… В этой борьбе только один может быть победителем, и будет им или Германия, или Советская Россия! Победа немцев означает спасение, а победа Советской России — гибель Европы».

Семья европейских народов не имеет желания быть «представленной ее сильнейшим государством» и выстрелами партизанских винтовок голосует за совместную победу Красной Армии и ее западных союзников. Но среди профессиональных политиков на Западе есть и такие, которые разделяют опасения Адольфа Гитлера.

Перспектива победы не только объединяет, но и начинает разъединять. Расхождения во взглядах и различия в политических целях государств антигитлеровской коалиции, отошедшие в самый трудный период на задний план, теперь дают о себе знать все ощутимее.

Из трех государств одно находится в обороне: защищает свой престиж властительницы морей, защищает единство колониальной империи и, еще не зная величины потере, уже понимает, что не сможет сохранить все. Его самым грозным конкурентом является самый близкий союзник — защищенные океанами, не тронутые бомбардировками, разбогатевшие на войне Соединенные Штаты, которые созревают, чтобы вместо старого лозунга «Америка для американцев» принять новый, заимствованный у врага: «Мир будет принадлежать нам».

Помехой в реализации этого лозунга является третий союзник, тот, что, неся все годы главную тяжесть войны на своих плечах, к концу войны потеряет больше, чем каждого десятого мужчину; тот, материальные потери которого будут равны руинам всех государств Европы, вместе взятым. Он представляет опасность для капиталистических держав главным образом как политическая сила: у него другой государственный строй, общественные отношения строятся па основе общности интересов классов.

Война явилась для народов большой и наглядной лекцией по истории. В 1944 году каждый знал, что передовым отрядом борющихся за свободу народов были и остаются коммунисты. Это они разожгли пламя партизанского движения во Франции, Италии, странах Восточной Европы. Только коммунисты, несмотря на тяжелые потери, ведут в Германии борьбу против Гитлера. И коммунисты станут той силой, с которой придется считаться после победы.

Политики уже думают о послевоенной расстановке сил и занимают исходные позиции, готовясь к новому туру политической борьбы, который начнется через год или два. Гитлеризм в Европе и японский фашизм в Азии будут разбиты. Оккупированные страны станут свободными. Весь вопрос в том, какая это будет свобода, какие партии и в интересах каких классов возьмут власть.

Идет июль 1944 года. Пятьдесят девятый месяц второй мировой войны. Дипломатические действия остаются еще в тени военных решений, являются второстепенными по отношению к ним. Кто хочет иметь право голоса, должен сражаться. Основные решения принимаются в сражениях, на фронтах, разбросанных по всему земному шару. Но и фронты различны: они сковывают различные силы врага, имеют различное стратегическое значение.

В начале 1944 года американцы добиваются побед на Тихом океане. В июне и июле они захватывают Марианские острова, высаживаются на западной оконечности Новой Гвинеи.

Силы американцев во много раз превосходят силы противника на море, суше и в воздухе. Американцы выставили 1 миллион 200 тысяч солдат. Но на этом фронте сотням эффективно противодействуют десятки. На каждом острове в джунглях идут длительные и кровавые бои. Война на Тихом океане напоминает столкновение арьергардов на далеких подступах к главным позициям обороны. До Филиппин осталась тысяча километров. От Хиросимы и Нагасаки американцев отделяет еще год и 2500 километров.

Японцы удерживают Бирму и в марте начинают большое наступление в Китае, чтобы получить путь по суше на юг, во Вьетнам.

Дальний Восток остается периферией войны. Судьба его решается в Европе.

В Европе гитлеровцы ведут бои на четырех фронтах. Две дивизии из каждых десяти стерегут оккупированные районы и преследуют партизан; одна — отражает атаки в Италии; одна — ведет бои в Нормандии, силясь столкнуть в море июньский десант англосаксов, и еще одна — сторожит берега Франции, оберегая их от нового десанта, которого опасаются Гитлер и главное командование вермахта. Пять дивизий из каждых десяти воюют на восточном фронте.

Самым маловажным, лишенным перспективы, является итальянский фронт. В мае, сосредоточив двенадцать британских и семь американских дивизий против пяти немецких, союзники начали наступление. Прорыв линии Густава и одновременный удар с плацдарма под Анцио давали шансы на окружение и уничтожение противника. Возможность эта была упущена: командующий 5-й американской армией генерал М. Кларк, стремясь опередить британцев в погоне за славой, вместо Вальмонте направил свои войска на Рим и позволил 10-й немецкой армии отступить и занять новые позиции.

К 25 июля, медленно продвигаясь на север, союзники выходят к реке Арно, под С. Сеполеро, и Анкону. Здесь фронт застывает и не играет уже никакой роли ни в шестидесятом, ни в последующие месяцы войны. Военные действия приобретают характер боев местного значения, давая немцам возможность уменьшить свои силы, необходимые для обороны Готской линии. В конце июля из Италии под Варшаву переводится самая сильная на этом фронте, находящемся под командованием фельдмаршала Кессельринга, танковая дивизия «Герман Геринг». С августа 1944 по март 1945 года, за восемь долгих месяцев, фронт в Италии продвинется только на 50—130 километров.

На итальянском фронте мы с особым вниманием следим за действиями солдат двух пехотных дивизий, танковой бригады и группы артиллерии, которые составляют 2-й польский корпус. Польские части насчитывают 46 тысяч человек. Они сражаются с исключительным мужеством. В ходе майского наступления они захватили Монте-Кассино и Пьедимонте. С середины апреля по 24 июля они сражаются под Анконой и отбрасывают врага на север от города. За эти две победы поляки поплатились 6600 убитыми и ранеными. И то, что польские воины находятся на столь маловажном фронте, в 1100 километрах от Варшавы, — вина не их, а политиков.

Фронт в Нормандии молодой. Он возник 6 июня между 6.30 и 7.45, когда — предшествуемые выброской трех воздушно-десантных дивизий, поддержанные более чем сотней военных кораблей и восемью тысячами самолетов — на пляжи залива Сены высадились пять пехотных дивизий союзников.

Ошибки противника, а также абсолютное господство в воздухе позволяют союзникам действовать спокойно, не торопясь. 1 июля, после захвата полуострова Котантен и порта Шербур, силы союзников на плацдарме насчитывают уже миллион человек. Однако они оттягивают наступление, чтобы обеспечить себе стопроцентную гарантию успеха.

Удар последует в тот час, когда каждым десяти немецким солдатам, танкам и самолетам будут противостоять 25 солдат, 42 танка и 130 самолетов союзников. Этот час пришелся на 25 июля.

В первый день шестидесятого месяца войны две танковые дивизии союзников минуют Авранш у основания полуострова Бретань. Перед ними — свободный путь в тылы гитлеровских войск. Только теперь позиционные бои начнут принимать характер маневренных. Только теперь плацдарм в Нормандии шириной в сто километров начнет быстро превращаться в западный фронт.

На побережье беспрерывно прибывают новые войска. Среди них мы отчетливо видим 16 тысяч солдат польской 1-й танковой дивизии, которая 29 июля начала длившуюся целую неделю высадку на побережье. Дивизия имеет 271 боевую машину, 4 тысячи транспортных автомашин, четыре артиллерийских полка. Дивизия представляет собой значительную ударную силу: по количеству средних и тяжелых танков она в полтора раза превышает все Войско Польское сентября 1939 года. Вскоре дивизия покроет себя славой под Шамбуа. В боях к северу и востоку от Фалеза она потеряет 2300 убитыми и ранеными. И в том, что поле битвы находится в 1500 километрах от Варшавы, — вина не солдат, а политиков.

Восточный фронт пересекает Европу от Баренцева моря, около Мурманска, до берегов Черного моря. В середине апреля фронт принимает форму перевернутой буквы S. Верхняя ее дуга упирается в Финский залив и берега Нарвы, затем отклоняется к югу, к Витебску, Рогачеву и Мозырю, чтобы против ленивого течения Припяти резко повернуть на запад. Дальше широким полукругом фронт смело продвигается до Ковеля и Коломыи, поворачивает за рекой Серет на восток и отступает до Днестра, чтобы вместе с ним течь к Черному морю.

Ошеломленный ударом боксер сосредоточивает все свое внимание на более близкой к щеке перчатке соперника. Гитлеровское командование на пороге лета 1944 года сконцентрировало свои силы на южном крыле, которое на 200 километров ближе к Берлину, и развернуло здесь 40 процентов имевшихся на востоке пехотных дивизий и 77 процентов танковых и моторизованных дивизий. Еще за десять дней до начала советского наступления гитлеровские генералы считали, что в Молдавии и Белоруссии они будут иметь дело лишь с демонстрациями, преследующими цель замаскировать главный удар, который будет нанесен между Ковелем и Карпатами. Любой ценой они силятся обезопасить тылы, удержать в своих руках польские дороги и железнодорожные пути для свободного маневрирования резервами.

На дорогах и железнодорожных путях рвутся мины, взлетают на воздух мосты, как подстреленный на бегу заяц, с насыпи скатывается состав га составом. Немцы бросают против партизан уже не полицейские и тыловые части, а фашистскую гвардию. 5-я танковая дивизия СС «Викинг» атакует отряды Армии Людовой на севере Люблинского воеводства. С 6 по 14 мая продолжаются острые схватки под Острувом, Домбрувкой, Амелином и Ромблёвом. В июне три немецкие пехотные дивизии, кавалерийский корпус и военно-воздушная группа приступают к операции «Штурмвинд I» и с 9 по 14 июня в Липских и Яновских лесах ведут бои с трехтысячной армией, состоящей из отрядов Армии Людовой и отдельных отрядов советских партизан и Армии Крайовой. До 25 июня, проводя операцию «Штурмвинд II», немцы тщетно пытаются ликвидировать партизан в Сольской пуще.

Тем временем 20 июня на линии немецких коммуникаций как гром обрушивается удар белорусских партизан: в одну ночь тысячи зарядов тротила сокрушают мосты, скручивают железнодорожные пути. Одновременно две тысячи бомбардировщиков атакуют узлы коммуникаций по берегам Балтики, а также Белосток и Брест. В течение четырех дней, с 21 по 24 июня, пять фронтов, треть советских армий, переходят в наступление. Как опытный рыбак, точно забросив сеть, добывает целый косяк рыбы, так и советское командование закрывает котлы: 25 июня — западнее Витебска; 27 июня — под Бобруйском; 3 июля — под Минском. В них бьется тридцать немецких дивизий, то есть в полтора раза больше, чем действует на всем итальянском фронте. Ни одна из этих дивизий уже не найдет пути к отступлению. Счастливыми считаются те, кто, подобно 45-й пехотной дивизии, сумеет собрать хоть тысячу человек из своего состава под Столбцами, где назначен сборный пункт остатков 9-й армии.

Тем временем советские передовые танковые части численностью в 4 тысячи танков стремительно продвигаются на запад, прорывая линии обороны раньше, чем противник успевает укреплять их. Наступление поддерживают 5300 самолетов, 24 тысячи орудий и минометов. В течение двух недель враг теряет 200—250 километров пространства, советские дивизии доходят до Двинска, Вильнюса и Барановичей. Белорусская операция дала результаты, каких не ожидали: правое крыло наступающих молниеносно реализовало программу, предусмотренную на всю летнюю кампанию, и теперь перед ним брешь шириной в 400 километров, где только на отдельных участках немцы еще продолжают оказывать сопротивление. 4 июля фронты, принимающие участие в наступлении, получают от Верховного Главнокомандования новые, дополнительные задания: выйти к берегам Рижского залива, овладеть Каунасом, достичь рек Бебжа и Нарев.

В главной квартире Гитлера, так называемом «Вольфшанце», под Кентшином, 9 июля в 12.00 было созвано совещание. Кроме хозяина на нем присутствуют только четыре человека: командующий флотом, командующий группой армий «Северная Украина», командующий 6-м воздушным флотом генерал-полковник Грейм и фельдмаршал Модель. Гитлер и слышать не хочет об отступлении на юг группы армий «Север» и о сокращении линии фронта почти на 300 километров. В качестве главной цели он выдвигает задачу не допустить русских к Балтике. Отдается приказ стянуть все возможные подкрепления. Первыми, как наиболее близко расположенные, направляются на север танковые резервы группы армий «Север» с Волыни и Подолья.

Два дня спустя в 13.00 в «Вольфшанце» продолжается совещание: обстановка очень осложнилась, необходимо считаться с возможностью выхода советских дивизий к границам Восточной Пруссии. Фельдмаршал Модель ускоряет движение транспортов с юга на север.

Именно этого и ждало советское командование. 14 июля, имея задачу освободить Львов и Замостье, начинает наступление 1-й Украинский фронт под командованием маршала И. Конева.

Советское Верховное Главнокомандование бросает в бой стратегические резервы. Часть их усиливает удар в направлении побережья Рижского залива, а другая — укрепляет южное крыло 1-го Белорусского фронта генерала армии Рокоссовского. Его войска уже более трех недель сражаются севернее болот Припяти, а теперь, 18 июля, гремит артиллерийская подготовка под Ковелем: шесть армий получили приказ прорвать фронт, форсировать Западный Буг, освободить Люблин и выйти на рубеж Красныстав, Белжице, Радзынь-Подляски, Лосице, отстоящий на 150 километров. Уже не треть, а две трети советских армий принимают участие в наступлении.

Чтобы остановить это наступление, Гитлер бросает в бой три четверти всех своих армий на восточном фронте. На поля сражений от Риги до Ковеля беспрестанно прибывают подкрепления — девятнадцать дивизий и восемь бригад с южного фланга восточного фронта, четырнадцать дивизий и пять бригад с западного фронта и из оккупированных стран Европы. Объединенная сила этих частей равна почти сорока дивизиям. Чтобы оценить ее, достаточно сказать, что в Северной Франции против союзников сражаются только двадцать шесть… Пути снабжения советских войск удлиняются. Для Белорусской операции требуется 300 тысяч тонн горючего и масла, 400 тысяч тонн боеприпасов, 17 тысяч тонн бомб. Для 2 миллионов людей необходимо продовольствие. Транспорты преодолевают до 500 километров по опустошенному войной краю, но фронт не потерял размаха и темпа, он продвигается на запад и со дня на день перейдет Западный Буг. На пятьдесят девятом месяце войны сюда обращены взоры всего человечества, потому что масштаб операции здесь во много раз шире, чем на западе, именно здесь выносятся окончательные решения и именно отсюда яснее видна перспектива победы.

Дыхание фронта слышно над Вислой. Грохот его орудий эхом отзывается во всей Польше, предвещая конец неволи, каждый день которой приносит смерть трем тысячам поляков.

Перспектива свободы не только объединяет, но и разъединяет. Какая это будет свобода, какие партии и в интересах каких классов возьмут власть в стране? Буржуазия не хочет отказываться от власти, а созданная в январе 1942 года Польская рабочая партия учит массы, что лозунг «Не бывать больше сентябрю» означает: «Не бывать больше буржуазный правительствам».

Польское эмигрантское правительство в Лондоне не поддерживает дипломатических отношений с Советским Союзом. Начиная с января 1944 года, когда со всей остротой встал вопрос о восточной границе Польши по Западному Бугу, отношения все ухудшаются. Подпольному парламенту левых партий — Крайовой Раде Народовой (КРН) «лондонцы» противопоставляют Раду Едности Народовой. На организацию коммунистами Народного фронта, на рост сил Армии Людовой и усиление партизанского движения они отвечают принятием фашистских Народовых Сил Збройных в ряды Армии Крайовой. Когда в конце мая группа представителей КРН, состоящая из четырех человек, во главе с полковником Марианом Спыхальским добирается через линию фронта в Москву и начинает переговоры с правительством СССР, премьер эмигрантского правительства Станислав Миколайчик летит в начале июня в Америку, чтобы просить Рузвельта поддержать его политику.

Сталкиваются два течения, две политические концепции. Лозунг одних — любой ценой сохранить восточную границу Польши времен Рижского мира, удержать территорию, населенную в основном украинцами и белорусами, противостоять Советскому Союзу, опираясь на Англию и США, защитить буржуазный парламентаризм типа западных демократий, отложить решение социальных реформ до будущего сейма. Лозунг других — создание единого национального государства, установление границ Польши но Одеру и Нейсе, дружба с Советским Союзом, немедленное проведение земельной реформы и национализация промышленности, передача власти в руки рабочих и крестьян.

По мере обострения ситуации логика политической борьбы против революционных сил сталкивает лондонское правительство вправо, в тупик. Если факты не соответствуют его желаниям, тем хуже для фактов. Люди старого строя ни от чего не хотят отказываться, ничему не хотят учиться.

В июле 1944 года главной целью представителей эмигрантского правительства было сопротивление продвижению Красной Армии. Немцев они считали разгромленными, а в приближающихся советских дивизиях видели главного врага, против которого следовало мобилизовать все силы. Тогдашний командующий Армией Крайовой генерал Тадеуш Бур-Коморовский писал в своем дневнике: «На заседании Главной Комиссии Рады Едности Народовой в присутствии представителя правительства я председателя Рады я спросил собравшихся, считают ли они, что вступлению советских войск в Варшаву должен предшествовать захват столицы частями Армии Крайовой. Мне единогласно ответили: да. Тогда я поставил второй вопрос: сколько времена должно пройти между захватом столицы и вступлением в нее Красной Армии? После дискуссии решили, что желательно иметь по крайней мере двенадцать часов, чтобы гражданская администрация смогла приступить к выполнению своих функций и выступить в роли хозяина, принимающего вступающие советские войска».

Еще до того, как извилистые линии окопов обозначат западные границы первого куска возрожденной отчизны, до того, как они поделят Польшу на освобожденные и порабощенные районы, страну разделит политическая баррикада. По одну ее сторону те, кто, используя патриотизм народа, хочет атаковать отступающих немцев… за 12 часов до прихода советских войск, чтобы иметь возможность противопоставить себя им. По другую сторону те, кто хочет сражаться с гитлеровскими войсками, чтобы подтвердить, что, пока мы живы, Польша не погибла, чтобы помочь советским армиям в освобождении своей родины.

18 июля гремит артиллерийская канонада под Ковелем, бьют более 6 тысяч орудий, и среди них 250 польских. Две бригады и шесть полков артиллерии, 6500 солдат в фуражках с пястовским орлом 1-й Польской армии, шестидесятипятитысячной народной армии, прокладывают путь на родину.

18 июля восемь немецких батальонов окружают Парчевские леса на севере Люблинщины и идут в атаку. Согласованными залпами отвечают им объединенные в борьбе винтовки партизан Армии Людовой, Армии Крайовой и советских партизан. Страна, ожидающая освобождения, сковывает резервы врага.

18 июля раскалывается фронт под Ковелем. Удары 47, 69, 70 и 8-й гвардейской армий громят последний очаг немецкой обороны между Балтикой и Карпатами.

20 июля советские войска форсируют Западный Буг, за ними в 20.00 переправляются через реку польские артиллеристы 1-й армии. В Парчевских лесах группировка Армии Людовой продолжает вести ожесточенный бой, партизаны уже слышат грохот близкого фронта. Крайова Рада Народова берет под свое руководство Союз польских патриотов, действующий на советской земле.

21 июля КРН издает декрет об объединении Армии Людовой и 1-й Польской армии в Войско Польское, провозглашает Польский Комитет Национального Освобождения (ПКНО) органом «временной исполнительной власти для руководства освободительной борьбой народа, завоевания независимости и восстановления польской государственности».

22 июля из освобожденного Хелма раздаются слова Манифеста, обращенного к польскому народу, рождается Польская Народная Республика.

23 июля передовые отряды 2-й танковой армии генерала Богданова рвут колючую проволоку Майданека, окружают Люблин, а на следующий день совместно с пехотинцами 8-й гвардейской армии генерала Чуйкова освобождают город. Следом за ними маршируют польские дивизии. Встречают их со слезами радости, с цветами и ветками спелых черешен. На постоях, не ожидая декретов, солдаты помогают крестьянам делить помещичью землю.

Но встречает солдат и расклеенная на стенах Люблина листовка с подписью «уполномоченного в стране и вице-премьера правительства Польской республики». С удивлением читают солдаты слова листовки: «Ожидает нас не только борьба с жестоким оккупантом… Ожидает нас, кроме того, выбор пути возрождающегося государства… Каждый… должен помнить.., что нельзя дать себя запугать или обмануть лозунгом, наградой и словом, самым патриотическим, коварно используемым чуждыми элементами… Никто не должен также дать себя обмануть лозунгом дикого переустройства нашего общественно-экономического строя». Таким образом, вице-премьер предостерегает против орлов на солдатских фуражках, против лозунга «Свобода — отчизне, права и власть — народу».

В тот же самый день переходят Западный Буг танки 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте. В прибрежной деревне Дорохуске навстречу им выходят Ядвига и Францишек Войталы. Они несут знамя, вышитое во время оккупации; рискуя жизнью, они хранили это знамя в подушке, на которой, случалось, спали гитлеровцы. Знамя предназначено для тех, кто принес свободу. У танка с орлом на башне под взглядами застывших в две шеренги танкистов принимает знамя командир бригады генерал Ян Межицан.

До конца июля, до начала шестидесятого месяца войны, осталась неделя —от среды до вторника.

В течение этой недели ПКНО подпишет от имени Польши первые международные договоры и будет признан правительством Советского Союза. Выйдут из подполья или возникнут вновь сотни рад народовых в освобожденных селах и городах. Рабочие от имени народа возьмут в свои руки первые промышленные предприятия, первые крестьяне начнут пахоту на земле — в прошлом господской, а теперь собственной.

Гитлеровцы расстреляют в тюрьме Павяк секретаря ППР Павла Финдера и Малгожату Форнальскую, но дело, за которое они отдали свои жизни, в эти же самые дни восторжествует благодаря усилиям трех крупных соединений Армии Людовой — бригад имени Земи Келецкой, Земи Краковской и Бартоша Гловацкого.

В Лондон из Польши вылетит Томаш Арцишевский, чтобы придать силу и авторитет эмигрантскому правительству, а премьер этого правительства покинет Лондон, направляясь на дипломатические переговоры в Москву.

Генерал Бур-Коморовский, считая, что до вступления советских войск в Варшаву осталось немногим более 12 часов, примет решение бросить город в огонь повстанческой борьбы, а фельдмаршал Вальтер фон Модель, месяц назад объединивший в своих руках командование двумя группами армий — «Центр» и «Северная Украина», закончит к этому времени организацию нового фронта на Висле и у границ Восточной Пруссии.

Советское наступление на запад продолжается: освобождены Нарва, Львов и Станислав, Перемышль и Ярослав, Брест и Белосток. В связи с более успешным, чем предусматривалось, развитием операций войска 1-го Украинского фронта получают задачу выйти к верховьям Вислы между Вислокой и Саном, а войска 1-го Белорусского фронта — к среднему течению Вислы и к Нареву. Освобождение предместья Варшавы — Праги — намечается между 5 и 8 августа.

Передовые части с остатками горючего, с последними тоннами боеприпасов 30 июля выходят на ближние подступы к Праге, а 31 июля — к берегам Рижского залива. На обоих участках они встречают яростное сопротивление свежих дивизий врага. Приходится остановиться и отступить. Гитлер в опорных пунктах на берегах Балтики и в Варшаве видит главные центры своего фронта. Он не знает, что через три недели советские армии всей своей мощью обрушатся на Балканы, вырвут у него из рук Румынию, Болгарию и Венгрию.

На «польском фронте» продолжается быстрое продвижение к берегам Вислы. Судьбу предстоящего наступления, несущего свободу всей стране, будут решать плацдармы — маленькие клочки земли на западном берегу Вислы, откуда будет нанесен удар. Эти еще не захваченные плацдармы будут иметь значение брешей в стене крепости за Вислой.

Понимая их значение, генерал Александр Завадский 20 июля телеграфирует командующему Армией Людовой: «…Между Демблином и Пулавами… будем форсировать Вислу, чтобы обойти Варшаву. Командование фронта и Военный совет нашей армии считают, что… целесообразно, чтобы отряды (народных партизан)… переправились sa Вислу и развернули в нужный момент решительные операции… особенно между Демблином и Пулавами…»

Отдел иностранных войск «Восток» главного командования немецкой армии в приложении к сводке о положении на фронте 21 июля сообщает о действиях партизан:

«В районе Грубешува, южнее Хелма и вокруг Красныстава многочисленные советско-польские банды начали совершать нападения на автомашины, опорные пункты и мелкие подразделения. К югу от Люблина отбито нападение сильной банды на расположение наших зенитных прожекторов. С территорий между Вислой и Люблином поступают донесения о многочисленных бандах, насчитывающих до 400 человек. Согласно заявлениям жителей (следует читать: фольксдойче. — Прим. автора), на расстоянии 20 или 30 километров западнее Влодавы есть аэродромы для самолетов снабжения… Западнее Вислы появились многочисленные банды, насчитывающие от 150 до 200 человек».

В подобных же сводках за два последующих дня говорится об увеличении числа партизанских отрядов под Кельце, о задержании и выгрузке партизанами поезда с боеприпасами под Скаржиско-Каменной, о сбрасывании оружия с самолетов под Радомом, о нападениях на немецкие посты и отряды, о разрушениях дорог и мостов.

29 июля 350-я пехотная дивизия 13-й армии на фронте маршала Конева форсирует реку под Баранувом и удерживает позиции под ожесточенными контратаками, наносимыми со стороны Мелеца и Сандомира. Отсюда в будущем начнется наступление на Краков и Силезию.

В этот же день передовые батальоны 69-й армии генерала Колпакчи форсируют Вислу и ведут бой за плацдарм под Яновецом. Отсюда начнется наступление на Кельце и Ченстохов.

Перед рассветом 1 августа две роты 4-го пехотного полка дивизии имени Генрика Домбровского захватывают 150 метров привисленских песков на западном берегу под Пулавами. 1-я армия пять долгих дней и ночей сражается на пяти маленьких плацдармах, но под сильными ударами гитлеровских резервов она будет вынуждена отступить на другой берег реки.

Откуда будет нанесен удар, который освободит Варшаву, Лодзь, Познань? Где будет подготовлен трамплин, 9 которого танковые армии ринутся на Берлин, к Одеру?

История дала ответ. Дело летописца этот ответ записать. На пороге шестидесятого месяца войны перед глазами поляков отчетливее всего вырисовывается среднее течение Вислы; остальное скрывает дымка расстояния. Я своими глазами, глазами паренька, родившегося в Варшаве, солдата, потерявшегося в сентябре 1939 года, офицера, возвращающегося в Польшу спустя неполных пять лет, острее всего вижу берег Вислы напротив Запильча, земли, лежащей между Пилицей и Радомкой.

Плацдарм (31 июля — 5 августа)

Утро было солнечное. На бледном небе — ни облачка. И хотя еще не было пяти, роса уже высохла и тень не приносила прохлады. Лесными дорогами, просеками, одновременно десятками дорог и тропинок шла 35-я гвардейская стрелковая дивизия. Позади остался ночной переход, но в какой-то момент головные колонны все же ускорили шаг. Они еще не видели реки, но в дуновении западного ветра уже почувствовали ее свежесть.

— Дорога свободна! Принять вправо! — команды шли от хвоста к голове колонны, повторяемые все новыми голосами.

Солдаты приняли вправо, вошли в лес. Бронебойщики с противотанковыми ружьями осторожно обходили пни, стараясь не задевать длинными стволами деревья. «Сорокапятки» съезжали в сторону с дороги и двигались над неглубоким рвом, низкорослые лохматые кони терлись потными боками о ветки кустов.

Мимо проехал пикап с автоматчиками. Они сидели вдоль бортов, готовые в любую минуту соскочить на землю. Парни были рослые, такие, что в одиночку выходят против десятерых — армейская разведка. Следом за ними ехал открытый вездеход с торчащей вверх антенной радиостанции.

Пехотинцы узнавали фигуру и лицо того, кто сидел около водителя, поворачивали головы, замедляли шаг. Офицеры отдавали честь, поднося руку к каскам. Следом за машинами, как шум волн за лодкой, шел рокот людских голосов.

— Командарм, — говорили кадровые солдаты, еще не отвыкшие от старой, революционной терминологии. — Перематывай, братцы, портянки. Если Чуйков приехал, то больше, чем до утра, не отдохнешь.

Был последний день июля. Солнце стояло еще достаточно низко, чтобы косые лучи его могли бить в глаза немецким наблюдателям на западном берегу. С пригорка, на котором в густой тени стоит молчаливая группа людей, виден небольшой участок берега. По бокам, укрытые деревьями садов, притаились автоматчики в выгоревших гимнастерках.

В центре — двое мужчин в рубашках с закатанными рукавами. Издали их можно было принять за крестьян, которые в жаркий день вышли посмотреть на реку, поговорить на солнышке. На шаг впереди стоит коренастый сорокалетний мужчина. У него большая голова, высокий лоб. Волосы темные, вьющиеся, выгоревшие на солнце. Где-то в морщинах лба, в широких и лохматых бровях или, может быть, во взгляде скрыто упорство, воля. Когда я встречу его много лет спустя, волосы у него поседеют, морщины станут глубже, но упорство и воля останутся.

Чуйков смотрит на противоположный берег Вислы. В поле его зрения — только тополя, дамба, ивняк на узком песчаном пляже и вода, покрытая рябью, но в памяти он держит то, что много раз читал на карте. На севере течет Пилица, она делает двойной изгиб в форме латинской буквы S: нижний полукруг слегка растянут, а верхний — резко заворачивает вправо, впадая в Вислу. Пилица будет прикрывать правое крыло. На юге, наискось, на северо-восток, пробираясь через Козеницкую пущу, несет свои воды неглубокая, извилистая Радомка. Леса на ее западном берегу сбегают широкий поясом прямо к Висле. Это и будет прикрытие левого крыла.

Обе реки соединяет широкий тракт, идущий от Рычивула через Магнушев и Мнишев к мосту, разрушенному еще в 1939 году. Тракт похож на тетиву, натянутую на излучину Вислы. Параллельно ему, дальше на запад, тянется широкой полосой болотистый ольшаник. Он будет служить помехой наступающей пехоте и артиллерии 8-й гвардейской армии, но одновременно не позволит контратакующему противнику вбить клин с запада на восток, рассечь плацдарм на две части.

За болотами, изогнувшись дугой к западу, бежит широкая полевая дорога к Мнишеву через Рознишев, Грабовску Волю и Ленкавицу и возвращается под Рычивул. К югу от Ленкавицы, там, где деревенька Студзянки, находится вершина плоского, приподнятого щита. Она на двадцать пять — тридцать метров выше остальной местности. Пока гвардейцы не захватят этот щит, все коммуникации, идущие от Вислы на запад, будут видны наблюдателям противника. Необходимо быстро овладеть высотой.

Чуйков смотрит на тополя, дамбу, ивняк на песчаном пригорке. Он видит не больше каждого из своих солдат, во благодаря шестому чувству командира у него перед глазами вырисовывается картина не начавшейся еще битвы.

Видно, на роду у него было написано солдатское ремесло, уже тогда, когда появился он на свет в крестьянской избе в деревне Серебряные Пруды в Тульской губернии. Не каждому парнишке в девятнадцать лет случается командовать полком. С апреля 1918 года, с той минуты, когда он впервые надел форму, в его жизни было столько сражений, что, кажется, все невозможно и вспомнить.

Но самое важное, незабываемое — Сталинградская битва. Вцепился он в землю, молотил врага жерновами боев, рвал и уничтожал. Армия его тоже истекала кровью. В период оборонительных боев в городе в нее влились и остались в сожженной земле семь дивизий, одна стрелковая и одна танковая бригады.

Он пережил те трудные дни, а с ним и самые близкие его товарищи, те, которые сейчас стоят рядом: начальник штаба полковник Василий Белявский, командующий артиллерией генерал Николай Пожарский и генерал Матвей Вайнруб — командующий бронетанковыми и механизированными войсками. Чуйков оглянулся, кивнул. Они ответили улыбками.

Тринадцать дней назад, когда левое крыло 1-го Белорусского фронта переходило в наступление, 8-ю армию еще раз перебросили на направление главного удара. Армия прорвала оборону противника и все быстрее двигалась вперед, громила встречные дивизии врага и уже на третий день вышла к Западному Бугу, с ходу форсировала эту реку и пошла по польской земле. Тогда Рокоссовский через боевые порядки 8-й армии ввел в сражение 2-ю танковую армию.

В броске к Висле победила 57-я гвардейская стрелковая дивизия 4-го корпуса генерал-лейтенанта Василия Глазунова: сразу за танками 2-й танковой армии она ворвалась ночью 26 июля на улицы Пулав и к утру освободила город.

27 июля 2-я танковая армия начала наступление в общем направлении на Прагу вдоль люблинского шоссе, а за ней, очищая территорию от противника и прикрывая левый фланг, двинулись войска 8-й гвардейской армии. В разрыв, образовавшийся между ними и 69-й армией, вошла 1-я Польская армия.

Позавчера, утром 29 июля, командующий 8-й армией связался с Рокоссовским и доложил о намерении совершить бросок на Запильче. Командующий фронтом принял это предложение к сведению, но решения не вынес: обещал, что подумает и даст ответ завтра.

Несмотря на это, Чуйков начал подготовку, и вот четыре дивизии — 79, 27, 35 и 57-я — вышли к Висле. От исходных пунктов под Ковелем солдаты прошли свыше 400 километров, хотя расстояние по прямой составляло 250 километров. Данные разведки — обнадеживающие: противник не оправился от поражения, главные силы его сосредоточены восточнее Праги; по реке оборона еще не готова, и немцы не имеют там значительных сил.

Но и силы 8-й армии тоже сильно истощены. К тому же фронт не сможет обеспечить ни сильной авиационной поддержки, ни прикрытия истребителями; склады боеприпасов остались далеко в тылу, танков для отражения контратак в строю немного. В составе 8-й армии уже нет ни 11-го танкового корпуса, ни 4-го корпуса артиллерии прорыва, который поддерживал ее под Ковелем. Генерал Пожарский имеет в своем распоряжении около 1224 стволов орудий и минометов. Стрелковые дивизии понесли в боях значительные потери. Проезжая лесом, Чуйков видел майора Воинкова, командира 100-го полка 35-й дивизии. В этом полку, который, как один из наиболее полнокровных, будет наступать в первом эшелоне, насчитывается около 1400 человек — немногим больше половины положенных по штату.

Однако Висла будет форсирована, и плацдарм должен быть удержан. Генерал рассчитывает на неожиданность, как на главный козырь. Дело только в том, чтобы ударить как можно быстрее. Задержка может стоить дорого. Достаточно немцам выслать разведывательные отряды…

Генерал обернулся, прочитал вопрос в глазах своих боевых товарищей — Белявского, Вайнруба, Пожарского.

— Готовьте войска на завтра к утру, — сказал ои. — Я еще буду говорить с командующим фронтом, но уверен, что Рокоссовский согласится.

Телефонный разговор командующего 1-м Белорусским фронтом с командующим 8-й гвардейской армией, состоявшийся 31 июля 1944 года около 12.00 (согласно сообщению маршала Василия Ивановича Чуйкова):

Рокоссовский: Немедленно приступайте к подготовке форсирования Вислы на участке Мацейовице, Стенжица, чтобы дня через три начать форсирование с целью захвата плацдарма. Краткий план операции донести шифровкой 1 августа до 14.00.

Чуйков: Задачу понял. Прошу разрешения форсировать на участке от устья Вильги до деревни Подвежбе. Хочу, чтобы на том берегу фланги опирались на Пилицу и Радомку. Переправу могу начать не через три дня, а завтра утром. Все подготовительные работы проделаны, а чем быстрее начнем, тем больше шансов на успех.

Рокоссовский: У вас мало артиллерии и переправочных средств. Подкрепления от фронта вы сможете получить не раньше чем через три дня. Ставка придает этой операции большое значение и хочет, чтобы успех был обеспечен в максимальной степени.

Чуйков: Понимаю, но я рассчитываю прежде всего на внезапность. Если удар будет нанесен неожиданно, мне хватит тех средств, которыми я располагаю. Прошу разрешения начать завтра утром.

Рокоссовский: Хорошо. Согласен. Еще раз все продумайте и пришлите донесение. Доведите до сведения командиров всех степеней, что солдатам и офицерам, отличившимся при форсировании Вислы, будет присвоено звание Героя Советского Союза.

Чуйков: Есть! Завтра начинаю. Немедленно посылаю шифровку с планом операции.

Остаток дня четыре дивизии 8-й армии спешно закапчивали приготовления к переправе на 13-километровом участке берега от устья Вильги до Подвежбе. К реке выдвигались полки первого эшелона.

Думая о сражении, мы часто забываем о математике войны, о технических средствах, которые неумолимо и окончательно определяют масштабы операции. В последние дни июля армия Чуйкова располагала 200 штурмовыми лодками (вместе с 20 захваченными) и 83 амфибиями. Поэтому за один рейс можно было погрузить и перебросить через реку не более 3700 солдат. Эта цифра, поделенная на четыре, определяла численность «первой волны» для каждой из дивизий.

В 35-й дивизии, которая будет форсировать на участке Тарнув, Скруча, роты батальонов «первой волны» уже выделили штурмовые группы. В кустарнике, в густых ивовых ветвях сидит со своими стрелками гвардии старшина Кукло. В лучах заходящего солнца блестит на его груди звезда ордена Славы.

Сидя рядом с ним, высокий рыбак с Вислы чешет затылок, сам еще не зная, правильно ли он сделал, отдав лодку, спрятанную от гитлеровцев. Саперы обещали в случае, если немцы прострелят ее, отремонтировать или дать ему новую, но вот выполнят ли солдаты свое обещание? А спрашивать не годится, ведь на этой лодке поедут люди… Лодка лежит рядом, дном вверх, старательно зашпаклеванная, свежепросмоленная. Здесь же весла и багры. Крестьянин объясняет солдатам, где глубоко, а где сподручнее плыть, отталкиваясь шестом.

— А за островом глубоко?

— Неглубоко, по пояс будет, — говорит рыбак.

— Пройдем. Только гранаты и оружие надо привязать повыше, на грудь. Потом только бы перескочить через вал.

— За дамбой тоже будет трудно. — Хозяин лодки говорит медленно, отчетливо, чтобы они поняли по-польски. — Там дальше луга. Ровно, мокро, пару дней назад прошли дожди.

— Ровно — это плохо. Товарищ старшина, а до горочек с песочком далеко?

— Вильчковице, высота 112,6, — читает по карте Кукло. — Далеко, около трех с половиной километров.

Темнеет. Старик пальцем, перепачканным смолой, показывает им еще что-то на карте, но уже не все видно и не все можно понять из того, что он говорит. Притихли, потому что у солдат гвардии, как и у каждого человека, только одна жизнь.

«Большевики могут не спать, не есть, наступать во время снежной вьюги, проливного дождя и тропического зноя. В любых условиях сражаются как черти. Но даже они не могут заставить танки идти с пустыми баками, — размышлял командир 19-й немецкой дивизии. — Моторы не сагитируешь… Похоже на то, что большевики полностью исчерпали свои наступательные возможности. Штурм Радзымина был похож на вспышку свечи перед тем, как ей погаснуть. Ширина бреши у ее основания со вчерашнего дня не увеличилась, достигает она десяти километров и простреливается даже из полковых минометов…»

Генерал-лейтенант Ганс Кельнер приказал уже сейчас, до наступления полуночи, вывести 74-й гренадерский полк на исходные позиции. Он командует этим полком с 1943 года. В 45 лет он, родившийся в Катовице, сын учителя гимназии, стал командиром дивизии.

Кельнер решил двинуть на Окунев еще 1-й батальон 27-го танкового полка под командованием майора Виллекинса. Кельнер не только знал, но и верил в то, что наносить удар надо всегда всей мощью, максимально быстро и сражаться самоотверженно.

У подчиненных он пользовался репутацией забияки и не хотел ее терять. Именно эта черта характера принесла ему славу в боях под Калугой и Рыцарский крест в мае 1942 года, а два года спустя, в феврале 1944 года, — «Дубовые листья» к этому Рыцарскому кресту. Поставив на карту все, он вырвался в апреле из окружения под Шепетовкой; отступая, оборонялся, а с конца июня вместе с уцелевшими солдатами дивизии отдыхал в Голландии, пополнял технику и вооружение, обучал новых солдат. В течение двух недель 19-я нижнесаксонская танковая дивизия вновь стала грозной боевой силой.

Когда разваливалась оборона группы армий «Центр», дивизию бросили на восточный фронт. Она вступила в бой 27 июля южнее Гродно. То здесь, то там латали батальонами дыры на фронте. Не давая себя окружить, отскочили, и теперь наконец вся дивизия была собрана в кулак в Рембертуве. Генерал мог перейти в наступление, которое было его стихией.

Кельнер приказал дать шифровку в штаб 9-й армии, в которой сообщал командующему об обстановке на предполье и о запланированном на завтрашнее утро ударе.

Генерал-майор Хельмут Штедтке меньше чем через час вручил командующему 9-й армией расшифрованный текст.

— Донесение от Кельнера.

Фон Форман с неохотой взял поданный ему лист бумаги. Он не любил своего начальника штаба. И хотя ценил в нем талант и сильную волю, но в этом сыне мюнхенского книготорговца видел прежде всего выскочку, старающегося любой ценой сделать карьеру и готового на все, чтобы понравиться командованию и гитлеровским партийным функционерам. По мнению Формана, только благодаря этому Штедтке дослужился до генеральского чина в 35 лет.

Форман был старше Штедтке больше чем на 13 лет, воевал на разных фронтах, много раз был ранен и заслужил свою славу и звание отвагой и тяжелой работой в качестве командира танковой дивизии. Но, как командующий армией, он, видимо, слишком нерешителен. Он это и сам чувствовал и поэтому каждый раз, меняя свое решение, побаивался Штедтке, который, не говоря ни слова, лишь вскинув брови, умел красноречиво выразить свое неудовольствие, удивление или насмешку.

Сейчас не было причин для опасений, и командующий армией, по мере того как читал радиограмму, полученную из 19-й танковой дивизии, все больше веселел. Начальник штаба тем временем наносил на карту данные донесения.

Они находились в большом, ярко освещенном блиндаже командного пункта под Скерневице. Огромный длинный стол был застлан картой. Склеенные листы охватывали всю полосу действий 9-й армии от Варшавы до Пулав и дальше: на севере — за Западный Буг; на юге — до Солеца на Висле.

— Все в порядке, Хельмут. — Форман похлопал по плечу начальника штаба и рассмеялся.

Затем встал, прошелся взад-вперед по бетонному полу блиндажа. Тень сновала за ним по стене, как беззвучный маятник. Форман был худой и высокий. С моноклем в глазу он походил на старого прусского генерала, сошедшего с портрета. Форман поджал нижнюю губу, чтобы смягчить выражение высокомерия на своем лице, вернулся к столу и посмотрел на карту.

Уже пять дней Форман вел сражение с большевиками на подступах к Праге. Противник прорвал оборону, глубоким клином врезался до самого Радзымина и, пройдя от 50 до 80 километров, оседлал шоссе Варшава — Вышкув. Еще вчера противник, введя в бой новые силы, разбил гренадерский полк, захватил орудия, взял в плен генерала Фрица Франка — командира 73-й пехотной дивизии. Казалось, нет никаких поводов для улыбок.

Все это так, но карта говорила командующему 9-й армией также и о других вещах. Пять дней назад в его распоряжении была неплохая 73-я пехотная дивизия, имевшая 10 800 человек личного состава, а также часть разведывательного батальона дивизии «Герман Геринг» и… немногим больше. День спустя Форман смог ввести в бой три роты танков и даже добился временного успеха, ликвидировав прорыв советских войск севернее Сенницы. Вчера вечером он бросил в контратаку под Вёнзовной боевую группу 19-й танковой дивизии силой в два батальона и 40 танков, на Радзымин — главные силы той же дивизии, переданной ему из 2-й армии, а Воломин атаковал 1-м гренадерским полком дивизии «Герман Геринг». Нетрудно было заметить изменение масштаба действий и соотношения сил.

Но и это еще не все. Главный поворот в событиях наступил сегодня: противник при поддержке артиллерии и штурмовой авиации предпринял еще одну атаку и захватил Окунев, однако ему не удалось установить связь со своими передовыми группировками в Воломине и Радзымине. Не проявил он активности и на других участках. Форман знает, что это значит. Он сам бывал в ситуациях, когда не на все танки хватает горючего. Батальон саперов к рассвету 1 августа закончит минирование варшавских мостов, хотя это уже ненужное, лишнее дело.

Возымели наконец действие донесения об угрожающей ситуации. Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Вальтер фон Модель сделал из них необходимые выводы, перебросив на опасный участок и отдав под командование Формана 19-ю танковую дивизию. Модель вернул из Венгрува на восток 5-ю танковую дивизию СС «Викинг», которая завтра ударит из-под Станиславува в направлении на Окунев. Часть 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова» быстрым маршем вышла из Седльце на восток. 4-я танковая дивизия из резерва 2-й армии приближается из Вышкува к Радзымину. На восточных подступах к Праге сосредоточено полтысячи танков.

Приток свежих сил не прекращается. Генерал Форман через четыре-пять дней будет иметь в своем распоряжении свежую, отдохнувшую танковую дивизию «Герман Геринг» под командованием генерал-лейтенанта Вильгельма Шмальца. Это — настоящее событие, так как дивизия «Герман Геринг» — одна из двух самых сильных танковых дивизий вермахта. Она насчитывает почти 15 тысяч человек, 147 танков и 92 самоходки. Часть ее подразделений уже высадилась в Пястуве и Прушкуве.

Генерал неохотно взглянул южнее: пассивный участок фронта, оборона на широкой реке. Со дня на день из Вены в Радом прибудет по железной дороге заново сформированная 45-я гренадерская дивизия. Ее можно будет использовать в качестве резерва, на случай если русские попытаются где-нибудь форсировать реку.

Взгляд Формана вернулся к Праге. Подступы к ней интересовали его больше всего. Он ведь был генералом танковых войск. Его интересует не тихий берег Вислы, а тот участок фронта, где завтра будет нанесен удар и где предстоит ожесточенное танковое сражение.

На пригорке около деревни Тарнув, на краю леса, в том самом месте, откуда вчера смотрел на другой берег Вислы генерал Чуйков, сегодня находится наблюдательный пункт командира 4-го гвардейского стрелкового корпуса. Туман еще висит над рекой. Василий Глазунов сидит на пне у входа в блиндаж, вытянув перед собой длинные ноги. Затягиваясь папиросой, он наслаждается -последними минутами тишины. Только часовые с кем-то препираются. Глазунов недовольно морщит лоб.

— Что там?

— Товарищ генерал, — докладывает слегка запыхавшийся командир взвода автоматчиков, — здесь какой-то пожилой мужчина и женщина. Они не хотят говорить, зачем пришли, и требуют, чтобы их провели к самому главному начальнику. Мы им твердим, что сейчас не время, даже пригрозили, но они не боятся…

— Зачем же угрожать? — прервал его Глазунов. — Проведите их сюда.

Через минуту двое — он с посохом из вишневого дерева, она с плетеной корзинкой на руке —стояли перед командиром корпуса.

— Пан генерал здесь командует?

— Я не пан. А командую я.

— Переправа будет? — Мужчина с трудом подбирает русские слова и, не ожидая ответа, добавляет: — Слева от вас у того берега — такой маленький островок. Немцы таи поставили пушку. Такую маленькую. Она бьет, как дятел: тук-тук… — Вишневый посох, подражая выстрелам орудия, дырявит песок. — Надо бы ее разбить. Лучше всего со стороны Руды-Тарновской. Я бы показал…

Генерал велел позвать командира батареи.

— Знаете, скольким людям вы спасаете жизнь? — обращается генерал к крестьянину.

— Во имя отца и сына… — осеняет себя тот. — И без того немало погибнет.

— А где ваш дом?

— Был недалеко отсюда, да сгорел. Из всего имущества — только то, что на нас.

Из корзинки женщины высовывается черный влажный нос, а потом показывается желто-коричневая мордочка с большими лохматыми ушами.

— Собачка?

— Нет, лис.

— Лиса?

— Нет, пан генерал, лис. Приблудился, голодный был, вот и остался.

Глазунов протягивает руку. Зверек, пугаясь, щурит глаза, но все же дает себя погладить и взять на руки.

— Если он вам нравится, возьмите его себе, — говорит женщина. — При армии посытней, чем у нас. Он еще совсем маленький, а где достанешь молоко?

Они оба уходят с артиллеристом, которому приказано во что бы то ни стало уничтожить немецкую автоматическую пушку.

Командир корпуса спускается в укрытие, держа лисенка в левой руке, и звонит по телефону интенданту.

— Пришли мне сюда хорошего коня. Рабочего, не для верховой езды. И спиши его с довольствия. Пришли сейчас же, пока держится туман. Коня и пол-литра молока.

— Надо трогаться, хлопцы, пока не рассеялся туман.

Солдаты спихнули лодку в воду. Пулеметчик улегся на носу, командир сел сзади, у руля, солдаты по трое примостились слева и справа.

Метров сто плыли, отталкиваясь баграми, потом дно ушло в глубину. Стали грести веслами, низко пронося их над водой, чтобы не было всплеска. Работали аккуратно, спокойно, но всем почему-то казалось, что они стоят на месте, окруженные туманом, и только вода проплывает под ними.

Кукло ориентировался по течению, пересекая его наискось, влево, чтобы не снесло очень сильно на север. Однако полной уверенности у него не было. Он вздохнул с облегчением, только когда они снова вышли на мелководье и перед ними затемнел островок.

Притормаживая веслами, чтобы не заскрипел песок, причалили. Здесь мог быть сторожевой пост, могли быть мины. Цепочкой, друг за другом двинулись вперед. Песок поскрипывал под сапогами, но звук этот угасал в тумане.

Вскоре они достигли рукава реки на противоположной стороне. Кукло подал знак рассыпаться цепью и первый вошел в воду. Рыбак сказал правду: когда вода дошла им до пояса, перед ними замаячил берег и показались высокие деревья на пригорке. Дно под ногами стало подниматься. Никто не проронил ни слова. Было не жарко, но лбы у всех вспотели. Думали только об одном: скорее бы началось, все равно что, только бы не эта тишина.

Началось в то самое мгновение, когда первый солдат ступил ногой на берег. Чуть-чуть правее красный след прошил туман и, как осы, зажужжали пули. Перекрывая дробь станкового пулемета, послышался голос старшины:

— Гранатами!

Старшина швырнул гранату и бросился на землю. Все прижались к траве. Какое-то мгновение над ними еще бесновалась длинная, нескончаемая очередь, но вот раздался взрыв гранаты, потом второй, почти одновременно. Стало тихо.

— Ура-а-а-а! — закричал кто-то в полный голос.

В два прыжка солдаты очутились у насыпи. Стреляя из автоматов, они спрыгнули в окоп. В это время дальше слева опомнился второй пулемет, но стрелок, не видя перед собой цели, бил в сторону Вислы, туда, откуда они только что пришли.

Кукло расставлял людей в захваченном окопе, указывал секторы обстрела. Не успел он это закончить, как прогремел залп дивизиона «катюш». Термитные сигары легли за триста метров от берега, хлестанув огнем по туману, будто чья-то рука раздвинула занавес. Гремели орудия, снаряды рвались и слева, и справа, то на насыпи, то в воде, у берега. Туман был разорван в клочья, а на востоке тем временем разливалось золото восходящего солнца, нежно окрашивая кусты над Вислой.

Вот послышался рокот сползающих к реке амфибий, вскоре солдаты их увидели. И тогда Кукло, как было условлено, выстрелил одну за другой пять красных ракет, указывая направление.

Дым смешался с оставшимся туманом, но уже хорошо было видно широкую Вислу. По ней, насколько охватывал взгляд, плыли амфибии, с которых раздавались автоматные очереди. За амфибиями, перебирая веслами, спешили лодки.

С запада несколько десятков орудий вели заградительный огонь по реке. Столбы воды поднимались на высоту двухэтажного дома. Тонула какая-то моторка, а вокруг нее чернели на поверхности воды головы плывущих солдат.

Боевое донесение № 175. 17.30, 1.8.44 г.:

«Штаб 35-й гвардейской стрелковой дивизии, лес, 500 м юго-западнее Казьмерува.

1. Подразделения дивизии форсировали Вислу и, уничтожая противника на западном берегу, к 15.30 вышли

на рубеж:

100-й гвардейский стрелковый полк — Гжибув-Новы, высота 112,6, оседлав дорогу Магнушев — Мнишев, ведет перестрелку с противником.

102-й гвардейский стрелковый полк, захватив Курки и частично Гжибув, ведет бой за Магнушев.

101-й гвардейский стрелковый полк… сосредоточился в лесу восточнее Тарнува в полной готовности к форсированию Вислы.

2. Противник, удерживая Александрув, Волю-Магнушевску и Магнушев, ведет сильный пулеметный, орудийный и минометный огонь. Его авиация с 13.30 постоянными налетами группами по четыре — шесть самолетов «Фокке-вульф-190» бомбит и обстреливает восточный берег Вислы в районе Тарнува, а также боевые порядки атакующих подразделений…

Начальник штаба гвардии майор Горяев.

Начальник оперативного отдела гвардии

майор Посунько».

Из оперативной сводки штаба группы армий «Центр» за 1 августа 1944 года, составленной 2.8.44 г. в 4.00:

«Противник сковывает наши войска в предместьях Варшавы и готов к наступлению… между Пулавами и Варшавой. Он захватил плацдарм на западном берегу Вислы шириной около 10 км и глубиной 4 км и переправил на него крупные силы.

…На участке Магнушев, Мнишев ведет бои 1132-я гренадерская бригада, которой приданы 95-й гренадерский полк 17-й пехотной дивизии и учебная бригада самоходных орудий.

…Пасмурно. Над позициями 2-й и 9-й армий идут дожди, температура воздуха 22—24 °С».

Из оперативной сводки штаба группы армий «Центр» за 2 августа 1944 года, составленной 3.8.44 г. в 2.15:

«В полосе 9-й армии сегодня завязались оживленные боевые действия… Между Пулавами и Демблином противник в девяти местах пытался захватить западный берег Вислы. Отбито десять атак, проведенных силою до полка на предместья Магнушева, где противник сосредоточил около двух дивизий. Вечером ему удалось осуществить прорыв в нескольких местах, что привело к потере нами Магнушева и Осемборува. В 19.00 началось наше наступление с исходных рубежей по обеим сторонам Богушкува. Из-за сопротивления превосходящих сил противника наступление успеха не имело. Наступающая группа была контратакована и отброшена на исходные позиции.

В Варшаве продолжаются тяжелые бои с восставшими. До настоящего времени регулярное продвижение через город еще невозможно. Движение поездов на всех вокзалах Варшавы происходит почти без помех…»

В воздухе над Запильче господствует немецкая авиация. Она бомбит переправы и дороги, штурмовики атакуют позиции пехоты и артиллерии. Советская авиация 1-го Белорусского фронта действует с далеких баз, и к тому же ее силы поглощены прежде всего тяжелыми боями над Западным Бугом, севернее Седльце, где немецкие силы еще удерживают выступ, выдвинутый далеко на восток, угрожая ударами с флангов.

Землю на Запильче штурмуют советские дивизии. Их четыре, а не две, как сообщается в донесении командования группы армий «Центр». Этого генералы вермахта не могут знать, потому что их войска отступают и «языка» добыть не могут. Однако численность наступающих они оценивают правильно, потому что полки обескровлены в боях и их личный состав малочислен.

Данные, касающиеся положения на плацдарме, несколько устарели. С момента потери Магнушева и Осемборува и неудавшегося наступления под Богушкувом прошло несколько часов, которые еще больше ухудшили положение немцев.

Правофланговые дивизии 8-й гвардейской армии, которые форсировали Вислу между устьем Вильги и Скурчей, уже в первый день сражения захватили Мнишев и на восьмикилометровом фронте вышли на берег Пилицы. Защищенные широкой рекой от контратак, они перебросили свои главные силы под Рознишев. Отсюда, отразив удар немцев со стороны Богушкува, они атаковали деревню и ночью захватили ее. Через всю полосу промокших лугов и ольшаника, протянувшуюся от Богушкува на юго-восток, пробираются под покровом темноты небольшие колонны пехотинцев; тихо, но крепко ругаясь, люди несут минометы, тянут противотанковые орудия. К рассвету они будут уже в 7—10 километрах от Вислы.

В центре при свете пожаров 35-я дивизия продолжает бой за Вильчоволю и Тшебень.

На левом фланге 57-я дивизия, повернувшая после форсирования реки на юг, с тяжелыми боями продвигается вперед.

К рассвету она захватит Клоду, и левый фланг плацдарма будет опираться на берег Радомки.

Из оперативной сводки штаба группы армий «Центр» за 3 августа 1944 года, составленной 4.8.44 г. в 1.45:

«На участке Вислы, командование которым принял сегодня командир 8-го корпуса, снова удалось помешать противнику переправиться севернее Пулав. Однако противник смог улучшить свои позиции в окрестностях Магнушева, где он увеличил свои силы до трех дивизий, а также осуществить к вечеру два глубоких прорыва: один — к Гловачеву и второй — дальше на север, до рубежа в километре восточнее Грабува на Пилице. Предпринимаются попытки ликвидировать эти прорывы силами прибывающего сейчас учебного батальона самоходных орудий, а также остатками других подразделений и частей, собранных, где это возможно. Необходимо дальнейшее сосредоточение сил ввиду угрозы оперативного прорыва. Для этого быстрым темпом начата переброска 19-й танковой дивизии из района восточнее Варшавы. В данный момент трудно сказать, можно ли будет после окончания боев под Воломином подтянуть вслед за ней еще одно танковое соединение, но это вполне реально и к этому ведется подготовка.

…Несмотря на ввод в бой двух батальонов, до сих пор не удалось открыть коридор с запада на восток через Варшаву».

Сводка краткая, ясная, но, поскольку она подверглась исправлению на высоком уровне в группе армий, в ней слишком мало подробностей, и, что особенно важно, она обладает главным недостатком фотографии — в ней нет движения.

Чтобы понять обстановку на запильченском плацдарме в ночь на 4 августа, следует окинуть взором более широкий участок фронта. Правый фланг немецкой 9-й армии и одновременно всей группы армий «Центр» составляет 17-я пехотная дивизия, задача которой держать оборону по берегу Вислы от устья Радомки до Пулав. С 31 июля ее резервы постепенно переместились на юг и были брошены в контратаки на плацдармы 1-й армии Войска Польского, созданные между Демблином и Пулавами. Вот причина, из-за которой только 95-й полк поспешил на помощь частям, ведущим бой у Запильче против наступающих войск 8-й гвардейской армии.

Дивизии удалось отбить атаки польских частей. Командующий 1-й армией решил именно в эту ночь, на 4 августа, отвести свои части на восточный берег. Таким образом, учебный батальон самоходных орудий, оборонявший Зволене, может теперь двинуться в сторону Гловачува, куда уже подошел разведывательный отряд советских танков.

Но самым важным событием на правом фланге была реорганизация командования. 3 августа в 15.00 командование принял командующий 8-м армейским корпусом пятидесятитрехлетний генерал артиллерии Вальтер Гартман. Это был старый вояка. Офицером он стал во время первой мировой войны, в сентябре 1939 года в чине полковника командовал 24-м артиллерийским полком. В начале войны с Советским Союзом командовал артиллерией армии. Не прошло и четырех недель, как он потерял руку и ногу. Вскоре он получил генеральское звание. Привилегиями инвалида пользовался неполный год, потом вернулся на фронт, чтобы командовать дивизией, а с начала 1944 года — корпусом. За верность гитлеровскому рейху получил Рыцарский крест с мечами и дубовым венком.

Возглавляя фронт на Висле, Гартман со своим штабом имеет в своем распоряжении 17-ю пехотную дивизию, 1132-ю гренадерскую бригаду и 23-й артиллерийский зенитный полк СС. Завтра прибудет еще 45-я гренадерская дивизия, послезавтра — нижнесаксонская танковая дивизия (ее 2-й батальон 73-го гренадерского полка уже прибыл на место), а еще через два дня — танковая дивизия «Герман Геринг».

Значение плацдарма под Магнушевом правильно, хотя и несколько поздно, оценил генерал Форман. Командующий 9-й армией решил ликвидировать плацдарм: ни одна дивизия из тех, что он может вывести из боя в резерв, не будет использована против повстанцев Варшавы. Вопрос в том, сумеет ли он быстро и скрытно сосредоточить силы в одном месте и в одно время и нанести удар всей мощью, прежде чем советские части окопаются и перейдут к обороне.

Генерал Чуйков стремится захватить возможно больший плацдарм, такой, однако, чтобы можно было удержать силами, имеющимися в его распоряжении. По данным разведки, по возрастающему сопротивлению врага он должен определить, когда будет нанесен удар резервами, и, опередив противника, прежде чем начнется атака, отдать приказ о переходе к обороне. Приказ достаточно своевременный, чтобы полки смогли, зарывшись в землю, создать узлы обороны.

Боевой приказ № 0020.

«Лес 1,5 км восточнее Самогощи.

Карта 1:50000.

Штаб 4-го гвардейского корпуса.

11.00 5.8.44 г.

Во исполнение шифровки штаба 8-й гвардейской армии приказываю:

Войскам корпуса закрепиться на захваченных рубежах и быть готовыми к отражению контратак пехоты и танков противника в направлении с юга.

1. Командиру 35-й гвардейской дивизии, используя имеющиеся средства поддержки, закрепиться на захваченном рубеже дорога северо-западнее Мариамполя, Мариамполь, северные и северо-восточные скаты высоты 143,3, Михалув, просека 800 м южнее высоты 121,6 и дальше вдоль западного берега Радомки до Ходкува…

2. Командиру 57-й гвардейской дивизии, используя имеющиеся средства поддержки, закрепиться на северном берегу Радомки…

3. Командирам 35-й и 57-й гвардейских дивизий каждому в своей полосе обороны на рубеже Целинув, Нова и Стара Дембоволя, фольварк Божувка, Пшидвожице силами вторых эшелонов и подразделений истребительно-противотанковой артиллерии создать вторую линию обороны.

4. Командиру 47-й гвардейской дивизии одним полком продолжать оборонять восточный берег Вислы на рубеже Мацейовице, Стенжице…

5. Командующему артиллерией корпуса силами дивизионной, корпусной и приданной артиллерии организовать артиллерийское прикрытие занимаемых рубежей…

6. 1087-й самоходно-артиллерийский полк — мой подвижный резерв — должен быть готов к действиям в полосе обороны 35-й и 57-й дивизий, чтобы отразить возможные контратаки пехоты и танков противника. Одновременно полк должен быть готов к действиям в направлении Грабув на Пилице…

Командир 4-го гвардейского корпуса гвардии генерал-лейтенант Глазунов,

Начальник штаба 4-го гвардейского корпуса гвардии полковник Дудник».

Из шифрованного донесения начальника оперативного отдела штаба 9-й армии, переданного по телефону в 20.00 5 августа 1944 года в штаб группы армий «Центр»:

«…Движение войск:

а) Главные силы 19-й танковой дивизии готовы к бою.

Подтягивается боевая группа «Косман» в составе штаба 74-го гренадерского полка и 2-го батальона того же полка и подразделений 27-го танкового полка (отдельные машины), 1-я рота 19-го саперного батальона, 2-й дивизион 19-го артиллерийского полка. Отряды, вероятно, прибыли в Груец в 19.00.

б) Из состава танковой дивизии «Герман Геринг» на поле боя в 8-м корпусе находится группа «Неккер», состоящая из роты гренадеров, зенитной батареи и двух артиллерийских батарей. Главные силы дивизии будут направлены в 8-й корпус в ночь на 6 августа. Из Италии срочно перебрасывается 2-й батальон 2-го гренадерского полка (без 1-й роты), а также 2-й дивизион самоходной артиллерии».

Из оперативной сводки штаба группы армий «Центр» за 5 августа 1944 года, составленной 6.8.44 г. в 2.00:

«Противник, непрерывно наращивающий силы на левом фланге группы армий «Северная Украина», а также на западном берегу Вислы, вместе с пятью дивизиями на плацдарме под Магнушевом представляет серьезную угрозу для южного крыла группы армий «Центр».

В полосе 9-й армии противник, видимо, сосредоточивший большую часть сил 8-й гвардейской армии на плацдарме, вел себя явно пассивно.

19-я танковая дивизия, эффективно поддержанная авиацией, в 15.00 перешла в наступление в районе южнее Варки и восточнее шоссе Варка — Гловачув. Преодолевая упорное сопротивление противника, дивизия значительно продвинулась вперед в южном направлении, захватив к вечеру район западнее поселка Нова Воля. На этом участке наши части ведут тяжелые оборонительные бои с противником, который в районе Новы Грабув контратакует с флангов…

…Последние части 19-й танковой дивизии прибыли в район северо-восточнее Груеца.

Танковый разведывательный батальон дивизии «Герман Геринг», усиленный батареей легкой артиллерии и взводом противотанковой артиллерии, — на марше в район Груеца.

…Тепло, солнечно. Температура воздуха — около 24° С. Дороги высохли».

Суббота 5 августа завершает первую фазу сражения у среднего течения Вислы, которое началось 25 июля выходом 2-й гвардейской танковой армии к предместьям Пулав и Демблина.

Немцы в это время еще оборонялись в Бресте на Западном Буге и Перемышле на Сане. В своих планах они рассчитывали удержать большой плацдарм восточнее Праги, прикрывающий варшавско-модлинский узел коммуникаций, а также нанести со стороны Седльце и Калушина сильный танковый удар на юг, по советским тылам, в направлении на Лукув и Любартув.

Их опередил молниеносный наступательный маневр 2-й гвардейской танковой армии, которая нанесла удар параллельно Висле, вдоль Люблинского шоссе. 27 июля передовые отряды армии захватили Гарволин и Сточек, утром 30 июля достигли Окунева, а вечером клин шириной в 10 километров был вбит через Воломин до самого Радзымина.

Гитлеровцы отказались от прежних планов и, стянув все резервы 9-й и 2-й армий на подступы к Праге, бросили в бой около 500 танков и самоходных орудий.

Тогда, не беспокоясь больше о фланге, на котором противник значительно ослабил свои позиции, командующий 1-й Белорусским фронтом направил три армии за Вислу. Две из них захватили плацдармы: 69-я армия — под Яновецом; 8-я гвардейская армия — под Магнушевом. В это время, перебросив свои танковые дивизии под Прагу, немецкая 2-я армия оставляет Брест, Бельск-Подляски и Семятыче, отступает на рубеж Сураж, Дрогпчин, Лосице, и, наконец, 1 августа ее выбивают из Седльце.

Вечером 1 августа в Варшаве вспыхивает восстание. Немцы реагируют на это нервно: ведь со времени «покушения на фюрера прошло всего 12 дней, и Гитлер не может себе позволить потерять столицу Польши. Немцы предпринимают отчаянные попытки, чтобы отбросить передовые отряды 2-й танковой армии от непосредственных подступов к Праге.

Пять дней продолжаются беспрерывные атаки пяти танковых дивизий, несмотря на то что с утра 1 августа центр тяжести боевых действий в основном переместился на плацдармы, представляющие «…серьезную угрозу для южного фланга группы армий «Центр».

Прелюдия (6 августа)

Чуйков пил чай в сумерках, после захода солнца. Генерал привык к этому. Часы менялись в зависимости от времени» года. К вечеру обычно заканчивались дневные бои, а ночные еще не начинались. И в эти короткие минуты передышки, которых хватало лишь на то, чтобы выпить горячего, крепкого чая, Чуйков позволял себе отвлечься немного от строгого распорядка и помечтать. Но мысли постоянно возвращались к событиям дня.

Полчаса назад генерал получил известие из штаба фронта о том, что в направлении плацдарма будет переброшена 1-я Польская армия. Чуйков был уже с ней знаком. Накануне наступления под Ковелем она была во втором эшелоне фронта. Генерал знал, что в ее состав входят три пехотные дивизии, танковая бригада и много артиллерийских частей. Солдаты молодые, но храбрые. Полки полностью укомплектованы и еще не поредели в боях.

8-я гвардейская армия ведет бои почти три недели со времени прорыва фронта. Многие ее полки уже шесть дней находятся под непрерывным огнем, не имея ни минуты отдыха. Это изматывает даже закаленных солдат, действует на их моральное состояние. Хотя бы день отдохнуть в тылу, куда не достанет пулеметная очередь, где нет ежеминутной угрозы внезапного удара. Это так же необходимо, как хлеб и вода.

Отдыхом еще и не пахнет, а наращивание сил на плацдарме позволит создать более мощные резервы, даст возможность хотя бы некоторым частям обрести свою прежнюю боевую форму. Поляки сменят 29-й корпус, займут спокойный фронт вдоль Пилицы. Под прикрытием реки они постепенно привыкнут к огню, и это им пригодится в будущем. Польская артиллерия, участвуя в прорыве фронта под Ковелем, уже получила там боевое крещение. И надо признать, что с первого же дня она действовала хорошо, спокойно ведя прицельный огонь.

Стакан был пуст. Со стороны переправ вновь послышались взрывы рвущихся бомб и тяжелых снарядов: артиллерия обстреливала район мостов беспокоящим огнем. Чуйков подумал, что вскоре надо будет перенести командный пункт на западный берег. Наступают трудные дни, а опыт учит, что присутствие штаба на плацдарме подбадривает солдат и убедительнее всего доказывает, что командующий не намерен отдавать завоеванную территорию.

Генерал застегнул китель и по крутым ступенькам по узкому проходу спустился в штабную землянку. Там уже горел свет. За столом сидел генерал Вайнруб и просматривал разведывательные донесения, приглаживая рукой свои черные, блестящие волосы. Увидев командующего армией, он встал.

— Откуда вернулись?

— Был на позициях под Грабувом. Там много нового. Прибыла уже вся 19-я танковая дивизия: 73-й и 74-й гренадерские полки, 27-S танковый и 19-й артиллерийский полки. Это — та самая дивизия, которая осенью 1941 года наступала на Москву от Вязьмы до Можайска. Та самая, что в апреле этого года вела бои под Шепетовкой. Потом она была где-то на западе, пополнила личный состав, а с конца июля сдерживала наше наступление под Гродно и оборонялась на подступах к Праге.

— А что скажешь о 45-й дивизии?

— Немного. Мы с начальником разведки уже пробовали решить эту проблему, но пока ничего не получается. 45-я пехотная дивизия атаковала Брест в самом начале войны, вела бои под Гомелем и Конотопом, под Ельцом. Затем с марта по июнь оборонялась под Бобруйском. Там ее разбили в пух и прах.

Чуйков слушал внимательно. Он требовал от своих офицеров, чтобы они знали не только силы противника, но и историю его войсковых частей. Это помогало понять многие странные на первый взгляд вещи, подобно тому как знание биографии человека помогает лучше понять его поступки.

— Одним словом, этой дивизии нет. — усмехнулся командующий армией.

— Выходит, нет. То есть есть, но…

— Как думаешь, Матвей, когда они начнут? — перебив Вайнруба, спросил Чуйков: кто же лучше, чем командующий танковыми войсками армии мог прочувствовать ситуацию и разгадать намерения танковых частей по ту сторону фронта.

— Возможно, уже завтра. Фронт на Пилице и Радомке спокойный, но остальные наши позиции подвергаются сильной бомбардировке. Я полагаю, они постараются прорвать фронт на юге. Атака с запада, даже в случае удачи, заведет танки в болота.

— Думаю, ты прав. О поляках уже знаешь?

— Знаю. Их 3-я пехотная дивизия начала марш в нашем направлении. В составе польской армии — 1-я танковая бригада: две с половиной тысячи человек, 71 танк Т-34, 15 легких Т-70, 21 самоходно-артиллерийская установка. Они хотя бы частично уравняют для нас соотношение сил в танках.

— Не знаю, удастся ли нам добиться хоть какого-нибудь равновесия, — задумчиво сказал Чуйков. — Не думаю, что немцы закончили переброску частей. И хотя они ведут бои с повстанцами в Варшаве, я полагаю, что, несмотря на это, мы будем встречать еще новых гостей… Наша разведка располагает данными, чтобы раскрыть шифр «Неккер»?

Со вчерашнего дня в Скерневице бок о бок работают два немецких штаба. В субботу из Кракова прибыл генерал Эрих фон дем Бах, назначенный «командующим на территории Варшавы». Его задача — задушить восстание поляков. Ему подчинены специально выделенные для этой цели войска.

Таким образом, положение явно ненормальное: в полосе действий 9-й армии, недалеко от линии фронта, возникло государство в государстве. Генерал Форман мог бы рассматривать это как выражение недоверия ему и даже как оскорбление. Однако он так не считает. Во-первых, фон дем Бах подчинен непосредственно рейхсфюреру СС, а недовольство приказами Генриха Гиммлера — вещь небезопасная. Во-вторых, и это, видимо, главное, генерал Форман в сущности даже доволен, поскольку с него сняли очень важную заботу. Кроме того, для разгрома восстания нужна дивизия с тяжелым вооружением — фронтовая дивизия, объединенная под одним командованием, а не отдельные части, какие имеет в своем распоряжении фон дем Бах. У Формана же есть такая дивизия. Два ее танковых взвода, восемь или девять боевых машин, сражались вчера и сегодня утром на Воле. Две машины сгорели, но больше этому не бывать. Пусть Бах горюет, пусть Гиммлер дает ему подкрепления. Дивизия же «Герман Геринг» нужна в другом месте…

За шесть дней после 1 августа карта в штабе генерала Формана изменилась до неузнаваемости. Теперь в центре внимания штаба находится южный участок фронта. Плацдарм, захваченный русскими между Пилицей и Радомкой, угрожает оперативным прорывом: дороги от него ведут на Радом, Лодзь и, что самое главное, открывают возможность глубокого обхода Варшавы с юга.

Против плацдарма сосредоточены уже значительные силы: 95-й пехотный полк 17-й дивизии прикрывает пассивный участок фронта вдоль Радомки, а 1132-я гренадерская бригада держит оборону на Пилице, 19-я танковая дивизия сконцентрировала свои силы на западном участке плацдарма, а свежая 45-я гренадерская дивизия — на южном. Эти две части уже завтра, в понедельник 7 августа, начнут атаку.

Нижнесаксонские танки отбросят русских от шоссе Варка — Гловачув на заросшие ольхой болота. 45-я дивизия должна прорвать фронт на своем правом фланге и продвинуться на шесть километров в юго-восточном направлении вдоль Радомки. Дивизия должна оседлать шоссе, идущее из Рычивула к Магнушеву. Это шоссе как натянутая тетива на изгибе Вислы. Дивизия имеет все, чтобы осуществить этот прорыв. В ее состав входят 130, 133 и 135-й гренадерские полки (по два батальона каждый), 98-й артиллерийский полк, состоящий из четырех дивизионов, разведывательный батальон, а также батальоны противотанковый, саперный и связи, дивизионная рота самоходных орудий. И все это не просто названия: дивизия, сформированная в начале июля, вобрала в себя запасные батальоны венского и зальцбургского округов, около 5000 человек из авиации и 1000 опытных фронтовиков, которым удалось вырваться из котла под Бобруйском. Созданная вместо разбитой 45-й пехотной дивизии, она получила модное с некоторых пор название «дивизия фольксгренадеров» — народных гренадеров. Такие дивизии подчинялись рейхсфюреру СС Гиммлеру, в них не было капелланов, и они никогда не должны были отступать…

Что касается последнего, то генерал Форман имел на этот счет свое собственное мнение. Впрочем, требовалось только одно, о чем он недвусмысленно сказал командиру дивизии полковнику Даниэлю: ценою любых жертв дивизия должна осуществить прорыв, а затем эстафету от нее примет кто-то другой, более сильный и достойный.

Этот «кто-то другой» уже давно находится в пути. Еще 4 августа из прибывающих с итальянского фронта отрядов дивизии «Герман Геринг», выгружающихся в Прушкуве, сформирована группа «Неккер». Генерал Форман направил ее в Груец. 2-м гренадерским полком дивизии «Герман Геринг» командует полковник Ганс Хорст фон Неккер. Но «неккер» означает также и плут, то есть тот, кто подшучивает, дразнит. Неккер со своими частями, как лиса-плутовка, притаился на полдороге, старательно маскируясь. К нему движутся спешно выгруженные в Жирардуве, Гродзиске, Прушкуве последние транспорты с итальянского фронта. В обход Варшавы, переправляясь южнее города, скрытно подходят те части дивизии, которые занимали позиции восточнее Праги. Дивизия «Герман Геринг» с наступлением темноты двинулась на юг.

Этот маневр должен ускользнуть от внимания противника. Дивизия, сосредоточив все свои силы в одном месте, должна захватить врага врасплох. Как острый топор, ударит она в брешь, проделанную 45-й дивизией, и, отрезав плацдарм от реки, ее полки гренадеров и танки пройдут по шоссе на север. Это предрешит судьбу плацдарма и вынудит большевиков уйти с пространства в 200 квадратных километров на западном берегу. Вопрос о сохранении линии фронта на Средней Висле будет решен однозначно в пользу немцев.

В комнату командующего армией вошел Штедтке с папкой приказов в руках.

— Согласно донесению генерала Гартмана натиск противника под Пулавами ослаб. Не исключено, что Рокоссовский хочет снять поляков и перебросить их на плацдарм ближе к Варшаве.

— Они прибудут, когда все будет кончено, — резко бросил Форман. — В течение трех-четырех дней плацдарм будет ликвидирован.

7 августа не принесло войскам 9-й армии больших успехов. Несмотря на семь ожесточенных атак 19-й танковой дивизии, западный участок плацдарма остался без изменений, а прорывы на участке 45-й гренадерской дивизии были незначительными. Вечером на участке в несколько километров между Михалувом и Радомкой батальоны 45-й дивизии продвинулись вперед лишь на 500—600 метров и заняли высоту 121,6. Ночной бой западнее Михалувека дал еще меньший территориальный выигрыш.

Однако более существенным для реализации своих планов генерал Форман считал тот факт, что с наступлением сумерек в направлении южного фронта плацдарма двинулась часть, которой предстояло сыграть главную роль в начавшейся битве.

До передвигающихся частей дивизии «Герман Геринг» не достает огонь с плацдарма, не долетает дым пожарищ, лишь едва слышится грохот орудий. Небо над ними чистое. Истребители 6-го воздушного флота генерал-полковника Риттера фон Грейма немного восточнее патрулируют небо, имея задачу отгонять советские самолеты- разведчики.

Вдоль шоссе расположился зенитный артиллерийский полк дивизии «Герман Геринг», направив в небо 191 орудийный ствол. В трех дивизионах, состоящих из 17 батарей, он имеет 36 88-мм орудий, 44 самоходных 37-мм орудия, 27 20-мм орудий и 84 счетверенных орудия того же калибра.

Группа «Неккер» уже сделала свое дело — разведала маршрут передвижения и подъездные пути на предполье будущей битвы. Теперь во главе колонны движется разведывательный батальон дивизии «Герман Геринг». Но мы не рассматриваем его как обычное обеспечение. Это — сильное подразделение, способное самостоятельно выполнять сложные боевые задачи. В составе этого батальона пять рот. Две из них действуют на бронетранспортерах и имеют по 18 машин каждая. В третьей — 18 разведывательных танков «люхс» («люхс» по-немецки означает «рысь» и может быть переведено как хитрец). В распоряжении пехотинцев разведывательного батальона 177 ручных и 8 станковых пулеметов, 12 75-мм орудий. 47 орудий меньшего калибра и 4 миномета.

Разведбатальон обходит плацдарм с запада и на высоте Гловачува делится на две части. Первая дугой поворачивает на восток, чтобы прикрыть пути подхода главных сил дивизии: танкового полка, двух гренадерских полков и артиллерийского полка. Эти полки должны занять исходные позиции в районе Монёх, Гловачува и Рогужека.

Вторая часть батальона продвигается на юг от деревень Горынь и Воля-Горыньска. Именно там, Десятью километрами южнее, вне пределов досягаемости огня советской дальнобойной артиллерии и расположится штаб дивизии генерала Вильгельма Шмальца. Эти деревни входят в район, отведенный под полигоны и учебные лагеря. Гитлеровские власти давно выселили отсюда жителей. В районе этих деревень войска найдут готовые укрытия, склады боеприпасов и топливо.

Дивизия привыкла воевать с удобствами, привыкла к своему исключительному положению: ведь она — одна из двух самых сильных танковых соединений немецкой армии. Начало было скромное: моторизованный зенитный артиллерийский полк — «полк генерала Геринга», принадлежавший военно-воздушным силам, накануне нападения на Польшу, в конце 1938 года, был усилен парашютно-десантным батальоном. В русской кампании 1941 года эта часть под командованием полковника Конрата воевала уже как танковая бригада. В 1943 году ее переформировали в дивизию.

Заботится о ней лично маршал гитлеровской авиации, пополняя ее отборными кадрами и обеспечивая наилучшим снаряжением. Да и как ему этого не делать, если его имя носит не только дивизия в целом, но и все ее полки, разведывательный, саперный, связи, санитарный батальоны, дивизионная «Кампфшуле» (или батальон парашютистов-десантников) , транспортная колонна, полевая жандармерия. Ба! Ведь и пекарня тоже! И даже скотобойня дивизии называется ротой мясников «Герман Геринг»! Это имя повторяется двадцать два раза…

22 марта 1943 года генерал Гейнц Гудериан, главный инспектор танковых войск рейха, специально ездил в Голландию, где находилось на отдыхе это соединение, чтобы переговорить с его командованием на тему о том, как… избавиться от излишней полноты. Ведь дивизия насчитывала тогда не больше не меньше, как 34 тысячи солдат!

В первой половине 1944 года дивизия воевала в Италии. Именно тогда генерала Конрата назначили инспектором парашютных войск, а его место занял полковник Вильгельм Шмальц, вскоре получивший чин генерала.

Если говорить откровенно, нельзя, впрочем, сказать, что дивизия в Италии воевала. С 22 января она входила в группу армий «Ц», которой командовал маршал Кессельринг. Как самое сильное, самое лучшее соединение, дивизия постоянно была в резерве, готовая нанести удар на самом важном направлении.

Только 24 мая дивизия вступила в бой, сдерживая до 2 июня американские войска генерала Кларка под Вальмонте, а затем была отведена в тыл.

28 июня о ней упоминается в донесении 0745 командования танкового корпуса «Великая Германия»: сильным огнем дивизия остановила наступление западных союзников, развертывавшееся на западном берегу Тразименского озера.

Одним словом, под голубым небом Италии дивизии «Герман Геринг» не удалось добыть себе славу, принять участие в настоящем сражении. Такая возможность дивизии будет предоставлена только на Висле.

Штаб дивизии «Герман Геринг» уже расположился в Воле-Горыньской и готовит приказы. Вдоль полевых дорог и тропинок, то увязая в песке, то шурша сапожищами по стерне, телефонисты тянут провода. Радиостанции молчат: в эфир не должно попасть ни одного слова, пока не загремят орудия дивизии, пока не заревут моторы ее танков.

Приближается рассвет. Солдаты развешивают маскировочные сети, заметают следы. Прежде чем упадут на землю первые лучи, прежде чем в небе появятся советские самолеты, прибывшие на фронт немецкие части застынут в неподвижности. Действовать пока будут их предшественники, те, кому предстоит отвоевать позиции, удобные для начала наступления, для нанесения решающего удара.

Ночью командир 45-й дивизии полковник Рихард Даниэль ввел полк второго эшелона в лес Рогозин. Еще затемно, в предутренних сумерках, новая атака немцев обрушилась на высоту 121,6.

Поредевший 3-й батальон 174-го полка дрогнул и начал медленно отступать. На высоте, формой напоминающей перевернутую букву «Г», пошли в ход штыки и гранаты. Немецкие солдаты ворвались на гребень высоты, заняли ее северный скат, покрытый редким лесом, и, только когда они прошли две трети пути до Ходкува, их остановил огонь автоматов и пулеметов. Немцы не захватили деревню, но фронт отодвинулся в глубину на один километр. Около двух часов дня наступавшие выдохлись. Этой минуты ждали два советских батальона 170-го полка, которые подошли из резерва. Они вторглись на северо-западный скат высоты 121,6 и отбили 400 метров территории.

Ожесточенные бои шли не только под Михалувом. Западный и южный фронты плацдарма тоже были в огне, а ровно в полдень на спокойном до сих пор участке фронта у Радомки немцы силами одной роты, поддержанной артиллерийским огнем, попытались форсировать речку на стыке 174-го и 172-го полков.

Советские части удерживали позиции, но потери в живой силе быстро росли. За последние сутки, к концу дня 8 августа, 35-я дивизия, которая при форсировании Вислы потеряла 1174 убитыми и ранеными, теперь не досчиталась еще 90 человек и самоходно-артиллерийской установки, а 57-я дивизия — около 400 солдат, 3 орудий и 6 станковых пулеметов. При некомплекте личного состава это были значительные потери, тем более если учесть, что 102-й полк, один из самых укомплектованных, защищавший выдвинутые позиции в Михалуве и Михалувеке, насчитывал 120 офицеров, меньше чем 200 старшин и сержантов и 750 солдат, то есть 40 процентов личного состава.

Для командира 4-го корпуса генерал-лейтенанта Василия Глазунова попытка противника форсировать Радомку между Ходкувом и Рычивулом подтверждала его предположения о направлении главного удара немцев. Сведения об этом тотчас же передали в штаб 8-й гвардейской армии, одновременно сообщая о сосредоточении крупных сил и появлении новых частей противника в непосредственной близости от правого фланга корпуса.

Генерал Глазунов принял решение в ближайшую ночь переправить на плацдарм 137-й полк под командованием подполковника Власенко из 47-й гвардейской стрелковой дивизии, которая до сих пор стояла за Вислой, прикрывая ее восточный берег южнее устья Радомки. Этот полк займет вторую позицию обороны, поскольку положение становится все тревожнее и надо быть готовыми к любой неожиданности.

Утром 8 августа на лесистый восточный берег Вислы, южнее небольшой речушки с птичьим названием Вильга[1], прибыли 2-я и 3-я пехотные дивизии 1-й армии Войска Польского. Это были части, укомплектованные по штатам советской гвардии. Каждая часть насчитывала по 9 тысяч солдат. Подтягивались и занимали огневые позиции и польские артиллерийские бригады. Только зенитная артиллерийская дивизия и 1-я пехотная дивизия оставались еще в прежних районах, в нескольких десятках километров южнее.

В густом сосняке под Казьмерувом, в 5—7 километрах восточнее Тарнува, расположилась 1-я танковая бригада имени Героев Вестерплятте. В ее боевом донесении 041, составленном 8 августа в 15.00, читаем:

«…Части привели в порядок технику и вооружение.., провели разведку дорог и запасных позиций. Саперные взводы начали приводить в порядок дороги, ведущие к переправе… Исправных: танков Т-34 —71; танков Т-70— 14, один — в ремонте; самоходно-артиллерийских установок— 21; бронеавтомобилей — 6, один — в ремонте…

Командир 1-й танковой бригады генерал бригады Ян Межицан».

Цифры — наиболее лаконичный язык фактов. В двух печатных строчках они могут рассказать о многом. Нужно только уметь их читать.

Польская танковая бригада получила технику в прошлом году и приступила к ее освоению. На этих машинах 1-й танковый полк сражался под Ленино.

С середины июля часть постоянно находится на марше. Из района Киверц она прошла на гусеницах до Ко- веля, а оттуда — за Западный Буг. Одной из первых часть вошла в Хелм и Люблин. Поднятая по сигналу тревоги в предпоследнюю июльскую ночь, она трехчасовым прыжком достигла Вислы в районе Пулав и через два дня, опять ночью, совершила 70-километровый бросок на север, в район магнушевского плацдарма.

Не только танкист, но и каждый, кто сидел за рулен какой-нибудь машины, понимает, что это значит, если после таких переходов только один разведывательный танк Т-70 и один броневик вышли из строя. В упомянутом выше донесении говорилось, что «части привели в порядок технику и вооружение…».

Будем учиться читать донесения.

В лес под Казьмерув, в район расположения, часть прибыла после полуночи. Танкоремонтную мастерскую тотчас же окружил добрый десяток «клиентов».

Командир ремонтного взвода хорунжий Станислав Фридрих замахал на них руками. Всю ночь и весь день накануне марша он приводил в порядок машины, ездил к разбитым советским танкам и снимал с них все, что можно, чтобы пополнить склад запасных частей. У него гудела голова, под веками он чувствовал песок, а во рту — неприятный вкус махорки, потому что курил беспрерывно.

— Нет ли чего-нибудь попить?

— Хочешь кофе?

Осушив до дна поданную ему походную литровую фляжку, он распределил своих механиков по машинам, а сам взялся за самую трудную работу. Позвав механика- водителя, вместе с ним влез в танк. Из четырех шпилек, которые крепят распределитель воздуха, три сорвались, а одна торчала в картере двигателя. В подобных случаях инструкция по ремонту танков предписывает снять броню и демонтировать двигатель. Но на все это потребуется масса времени, и Фридрих отдавал себе отчет, что в этом случае танк в течение нескольких дней не сможет участвовать в боях.

Он знал, что значит для боя даже один танк, и потому решил, не снимая брони и не демонтируя двигателя, высверлить сломанные шпильки. Основная трудность заключалась в том, что располагались они под самой башней и не было такого инструмента, которым он мог бы забраться туда. Тогда он пошел в мастерскую и объяснил, чего хочет. Старший сержант Урбанский, токарь-лекальщик, переделал ему дрель, а потом принялся за изготовление более коротких, всего лишь в тридцать миллиметров, сверл.

Фридрих, сидя в углу на лавке, сначала следил за его работой, а потом, прислонившись к стене, задремал.

Приснилось ему, что жив его отец, а сам он — мальчишка, идет из Ленжан пять километров до школы в Кросно. Пока шагает по сельским дорогам, сапоги несет в руках и надевает их лишь у моста, ополоснув ноги в канаве. Потом перед уроками бежит еще в магазин, чтобы обменять четыре яйца на десятигрошовую тетрадь. Школа была дорогая, и, хотя платить приходилось только половину, все равно в доме не хватало денег.

Потом приснилось ему, что кто-то, наверное по злобе, поджег ночью дом и ригу. Отец обгорел и умер в больнице. Мать с тремя дочерьми осталась в подвале у пепелища, а он пошел в Борислав и нанялся рабочим на фирму «Галиция». И вот пепелище, хотя и погасшее, начинает снова гореть, разгораясь все ярче.

Хорунжий очнулся. Погасив свет в машине, Урбанский открыл дверь, чтобы впустить немного свежего воздуха, и протянул ему готовые сверла. Над лесом с западной стороны алел отсвет пожара, а небо над горизонтом было темно-красным. Видно, где-то недалеко бомбы подожгли деревню.

Фридрих вернулся к танку и принялся за работу. Сталь сломанных шпилек была твердой, поминутно надо было точить сверла. Одно отверстие он испортил, теперь его надо было перекалибровать на восемь миллиметров, сделать резьбу заново. Фридрих послал водителя танка к Урбанскому, чтобы тот выточил новую, более толстую шпильку.

Закончив свою работу, пришел помогать сержант. Хорунжий велел ему взять переносную лампу. С нее сняли защитную сетку, иначе она не помещалась в этой тесноте. Смертельно уставший сержант, подсвечивая лампой, поминутно засыпал и, теряя равновесие, разбивал лампочки о броню. До рассвета он умудрился разбить тринадцать лампочек, но, к счастью, в них недостатка не было.

Когда закончили работу и вышли из машины, небо на востоке уже побледнело и воздух между деревьями стал прозрачным. Сержант сразу же забрался в окоп к танкистам и заснул, едва успев прилечь. Фридрих, опершись о гусеницу, постоял еще минуту, покрасневшими от напряжения глазами посмотрел на розовеющее небо, с трудом вспоминая и про себя подсчитывая на пальцах, все ли машины исправлены, или, как говорится, все ли «на ходу».

Из-за сосен показалась капрал Лидка Мокшицкая, телефонистка из штаба. Очевидно, кончились двадцать четыре часа ее дежурства и она, зная, что бригада вскоре пойдет в бой, захотела повидаться с хорунжим Михалом Гаем.

Ни для кого не было секретом, что они любят друг друга. Это началось давно, с того самого дня, когда девушка в старом пальтишке цвета весенней травы, украшенном белым воротником, пришла в бригаду…

Фридрих улыбнулся ей.

— Кажется, третий танк с той стороны, — показал он рукой.

Девушка покраснела.

— Откуда ты знаешь, к кому я иду?

— Не ко мне ведь.

— Как раз и к тебе тоже. Вчера в сводке последних известий было сообщено, что Борислав освобожден.

У Фридриха даже не было сил обрадоваться. Он хотел только одного — спать. Он знал, что скоро его разбудят, что впереди у него еще много бессонных ночей. Ведь не зря перебрасывают сюда всю польскую армию. Видно, в главном штабе уже принято определенное решение.

Немцы не любят воевать ночью, а тем более в лесу. Гвардейцы знали об этом из опыта многих боев. Но на этот раз все было иначе. За полчаса до захода солнца артиллерия и минометы врага произвели короткий, стремительный налет. Под прикрытием огня ударная группа немцев перешла вброд Радомку, и не успела еще осесть пыль, поднятая последними снарядами, как группа нанесла яростный удар по высоте 107,3. Немцы немного потеснили левый фланг 174-го полка и правый фланг 2-го батальона капитана Дроечкова из 172-го полка.

Дроечков, контратаковав, заставил немцев вдавиться в мох под деревьями, но, теряя людей под яростным огнем автоматов, не смог отбросить врага к реке. Через полчаса после начала немецкой атаки вокруг немного поутихло, но вдруг с юго-запада донесся рев шестиствольных минометов и сотен орудий. Там, за Ходкувом, разгорался новый бой.

Имея за плечами развернувшуюся на второй позиции танковую дивизию, командир 45-й пехотной дивизии начал после полудня перебрасывать все, что мог, с левого фланга на правый.

В 19.20 правый сосед, 95-й пехотный полк, подал условный сигнал, сообщая, что ему удалось форсировать Радомку. Спустя десять минут немецкая пехота в густеющем сумраке двинулась в атаку.

В конце дня немцы выбили из окопов поредевший, измотанный боями 172-й полк и два батальона 100-го полка майора Воинкова, насчитывавшие в своих рядах не больше двухсот бойцов. Немцы все глубже продвигались в лес Рогозин.

После полуночи левофланговый батальон 102-го полка, окруженный с трех сторон в Михалуве, был вынужден оставить деревню, свернуть свой фланг и обороняться с востока. 135-й гренадерский полк захватил пепелища трех домов в Эвинуве. Прорвав фронт, 45-я дивизия, воспользовавшись брешью, которая образовалась между советскими дивизиями, устремилась на север, к перекрестку дорог у восточного края дороги Гробля.

Генерал Вальтер Гартман не хотел ждать, пока рассвет принесет данные о положении у Радомки. Он приказал Кельнеру перейти к обороне на западном участке плацдарма и, сформировав боевую группу из всех танков 19-й танковой дивизии и гренадерского полка, немедленно. ночью, занять позиции между Ясенецом и Эмилювом.

Полковник Рихард Даниэль, передав позиции на своем левом фланге боевой группе 19-й нижнесаксонской дивизии, получил приказ сосредоточить все свои силы в лесу Рогозин, чтобы утром, сориентировавшись в обстановке, ударить всеми силами и прорвать оборону большевиков до шоссе под Рычивулом.

Упорное сопротивление противника раззадорило командира 8-го корпуса. Хромой и однорукий генерал с нетерпением ждал рассвета. Он собрал в один мощный кулак около 300 танков и почти 30 тысяч солдат на шестикилометровом участке фронта. Не имея права выпустить из поля зрения остальные участки фронта от Вилянува до Пулав, с некоторой жалостью и завистью Гартман подчинил все силы, предназначенные для этой операции, генералу Шмальцу — командиру дивизии «Герман Геринг».

Прорыв (9 августа)

Новые варианты

Светать начало в 3.22. Небо, серое от пыли и дыма, медленно, как раскаленные угли, с которых ветер сдувает слой остывшего пепла, разгоралось на востоке. Свет боязливо заглядывал под маскировочные сети только что оборудованных позиций и в глубь песчаных окопов.

Ночью боевая группа 19-й нижнесаксонской танковой дивизии заняла позиции напротив Мариамполя и Грабноволи.

Ночью 133-й полк совершил переход и сосредоточился в лесу Рогозин.

Ночью же танковая дивизия «Герман Геринг» сделала еще один шаг к фронту. Теперь она расположилась сразу же за позициями 45-й гренадерской дивизии и могла одним прыжком достичь советских позиций.

13 батарей артиллерийского полка «Герман Геринг» направили 72 ствола в сторону противника. Из них 22 орудия — тяжелые 150-мм гаубицы с дальностью стрельбы 15 километров. 24 гаубицы имеют калибр 105 мм и дальность стрельбы 12,3 километра. 6 тяжелых и 12 легких гаубиц, так называемые «хуммель» и «веспе», то есть «шмель» и «оса», — одетые в броню орудия на гусеничном ходу, способные быстро передвигаться следом за атакующими танками и пехотой.

Перед артиллеристами развернули свои позиции два гренадерских полка танковой дивизии. Они также носят имя Германа Геринга. Каждый из полков насчитывает по 14 рот: 9 пехотных, 3 тяжелого оружия и по одной роте самоходных и противотанковых орудий. Об огневой силе обоих полков говорят 80 артиллерийских стволов, 60 минометов, 72 станковых пулемета, 156 противотанковых ружей и 573 ручных пулемета.

К этим отрядам кроме разведывательного батальона, который нам уже знаком, надо добавить саперный батальон со 105 ручными пулеметами и 6 минометами, а также дивизионную «Кампфшуле», или батальон отборных солдат десантных войск, в распоряжении которого имеются 3 орудия, 12 минометов, 12 станковых и 67 ручных пулеметов. Этот отряд, насчитывающий 300 человек, специально подготовлен к выброске в тыл, для боев в лесах, ночью и в окружении. Гартман крупные силы сосредоточил на шестикилометровом участке фронта. Вместе с уже ведущей бои 45-й гренадерской дивизией на каждую тысячу метров приходится почти пять тысяч не измотанных боями солдат. На каждые сто метров — более 40 пулеметов, не считая вооружения танков.

К 223 орудиям (кроме зенитных, которые тоже могут быть использованы для поражения наземных целей) и 82 минометам дивизии «Герман Геринг» следует добавить уже несколько поредевшую артиллерию 45-й гренадерской дивизии. В решающий момент наступающих поддержат также тяжелые орудия 19-й танковой дивизии, которая со своих позиций вдоль шоссе под Грабувом достает фланкирующим огнем до Радомки. От Радомки до Грабува пространство обстреливает артиллерия 95-го полка 17-й пехотной дивизии. Если теперь произведем подсчет, то получится более 100 стволов на один километр, или в два раза больше, чем было на участке танковой 4-й немецкой армии, когда она перешла в наступление западнее Белгорода в июле 1943 года, вступая в сражение на Курской дуге.

А ведь части, по которым должен быть нанесен удар, измотаны форсированием Вислы и в течение последних сорока восьми часов отражают упорные атаки немцев. К тому же со времени, когда советские дивизии вышли на этот рубеж, прошло всего пять дней, и они не создали еще сильную оборону.

Рассвело. Солнце еще за горизонтом, но свет его ужо наполняет воздух, предметы обретают форму, становятся выпуклыми, отчетливыми. Теперь, несмотря на маскировку, можно с небольшого расстояния увидеть то, что является главной силой притаившейся дивизии «Герман Геринг», — танковый полк. Его 1-й батальон имеет в своем составе две роты «тигров» и две роты «пантер», в каждой — по 17 машин. 2-й батальон насчитывает четыре роты средних танков T-IV, то есть 68 машин, и взвод, состоящий из семи танков, вооруженных огнеметами. 3-й батальон состоит из двух рот самоходных орудий, среди которых есть «фердинанды», и тяжелой моторизованной противотанковой роты из 12 орудий. Считая танки командования, прибавив боевые машины обоих гренадерских полков и разведывательного батальона, получим около 130 танков и 80 самоходных орудий, несмотря на потери в сражении на подступах к Праге.

А если еще добавить силы танковой группы 19-й нижнесаксонской дивизии (их численность трудно установить, но, во всяком случае, свыше 100 машин), получим 52 танка и самоходных орудия на один километр фронта, или плотность, на 25 процентов большую, чем на участке уже упомянутой 4-й танковой армии в начале битвы вод Курском.

К тому же танковый удар не распределяется равномерно на все шесть километров, а будет нанесен главными силами с правого фланга в брешь, проделанную 45-й дивизией, которая уже должна была захватить Ходкув, дойти до плацдарма у Радомки, захваченного вчера вечером 95-м пехотным полком. Оттуда до дороги из Рычивула на Магнушев и Мнишев остается всего лишь около километра.

В принципе танковую дивизию надо вводить в прорыв только тогда, когда пехота и артиллерия прорвут оборону противника на всю тактическую глубину. Более раннее выдвижение может привести к большим потерям от огня противотанковых орудий. Но в данном случае речь идет не о глубоком рейде в тыл: от Рычивула до Магнушева всего около двадцати километров, а захват Мнишева предрешит судьбу плацдарма.

Танковая дивизия «Герман Геринг» и танковая группа 19-й нижнесаксонской дивизии, как подточенные каменные глыбы, нависшие над обрывом, застыли на своих позициях.

Достаточно приказа, радиосигнала и вспышки ракет — и эта лавина придет в движение.

В 4.09 диск солнца показался над горизонтом. К этому времени уже проверены боевые порядки, установлена связь, выявлены результаты ночного боя. На штабных картах обозначилась новая линия фронта. Южнее Мариамполя и Грабноволи она проходит, как и пять дней назад, затем доходит до Михалувека, незначительно углубляясь в район высоты 143,3. Этот участок отвоеван 133-м гренадерским полком вечером и в первую половину ночи 7 августа. Дальше линия фронта резко поворачивает на север: именно этой ночью на месте, где вчера была только трещина, 45-я гренадерская дивизия вклинилась в позиции советских войск. В руках полковника Даниэля находятся уже лес Рогозин, Михалув, Эвинув, лес Липна Гура. Брешь, расширенная у основания до 1800 метров, простирается вглубь на 2,5 километра и почти доходит до Разъезда — перекрестка дорог у восточного края Гробли.

Продвижение, достигнутое к полуночи, немцы могли бы считать удовлетворительным, если бы не тот факт, что на главном, северо-восточном, направлении сопротивление русских не было сломлено и 45-я дивизия фольксгренадеров в результате ночных боев продвинулась вперед менее чем на 900 метров, преодолев только треть расстояния, отделяющего ее от плацдарма у Радомки, захваченного соседом справа.

В этой ситуации выявились две возможности.

Генерал Вильгельм Шмальц, которому поручено руководить операцией, мог бы немедленно нанести удар силами своей дивизии, хотя подчиненные ему полки Даниэля не смогли добиться желаемого успеха. Этим Шмальц избежал бы необходимости менять детально разработанный план операции и имел бы в запасе целый день. Однако преодоление этих 3500 метров, отделяющих его от дороги из Рычивула на Магнушев, и наступление через густой лес могли бы сказаться на результатах боя, дезорганизовать часть танковых рот, ослабить силу удара на север.

Другая возможность, более трудная и требующая большей гибкости от командования, заключалась в том, чтобы заставить 45-ю гренадерскую дивизию предпринять попытку захватить еще несколько сот метров земли. В щель на взломанном уже фронте дивизия могла бросить в бой 133-й полк, который сменила ночью танковая группа 19-й дивизии. Даже небольшое перемещение вперед рубежа, с которого ринутся в бой танки, могло в конце дня вылиться в значительную, в несколько километров, разницу в глубине прорыва танковой дивизии «Герман Геринг».

Можно предположить (хотя нет документов, чтобы подтвердить это), что в штабе дивизии «Герман Геринг» уже к восходу солнца 9 августа был подготовлен новый вариант реализации последней из двух возможностей.

Дальше всего продвинулся фронт в лесу Липна Гура, у восточной границы Гробли, хотя максимум сил и средств был направлен на северо-восток, на Ходкув. Из этого немцы сделали вывод, что на этом участке советская оборона была настолько слабой, что в ней образовалась брешь. Развитие успеха в северном направлении, прорыв через лес еще на два километра, до района высоты 112,2, выводили немецкие части из леса Остшень на Выгоду, на открытую местность. Наступая оттуда дальше в прежнем направлении, они могли выйти на шоссе Рычивул — Магнушев между Тшебенем и Острувом, одновременно окружая советские полки, обороняющиеся вдоль Радомки от Ходкува до Клоды. Последнее двухчасовое усилие 45-й дивизии давало возможность полностью выяснить обстановку и могло облегчить выбор самого правильного варианта, обеспечивающего выполнение задания — ликвидацию магнушевского плацдарма.

Жаркий летний день 9 августа долог — 16 часов 38 минут. Огонь 700 стволов, энергия отдохнувших и полнокровных батальонов, численное превосходство грохочущей лавины бронированных машин — все это гарантирует, что дивизии «Герман Геринг» будет достаточно даже четырех часов, чтобы выйти на шоссе. А вдоль шоссе можно будет атаковать и после того, как стемнеет. К 1944 году немцы научились не только ведению ночных боев, которых они так избегали в начале войны, но и гибкости командования, умению отказываться от шаблонных схем. Документов нет, но факты говорят, что был выбран новый вариант.

По радио отложены на вторую половину дня те 700 вылетов непосредственной поддержки, которые был готов совершить 6-й воздушный флот генерал-полковника Риттера фон Грейма. Командующий 9-й армией генерал Форман дал согласие на перенос часа наступления и задержал важное донесение главному командованию вермахта, хотя оно уже было подготовлено…

Тем временем в лес Липна Гура входили новые силы — остатки 45-й дивизии, точнее, 133-й полк гренадеров. Под защитой деревьев батальоны сосредоточивались на исходных позициях.

Около 7.00 массированный огонь артиллерии и минометов накрыл разрывами район перекрестка дорог у Разъезда — самое чувствительное место советской обороны на этом участке. Спустя минут десять взрывы разошлись в стороны, образовав как бы улицу, ведущую на север. Этой «улицей» двинулся в атаку построенный в три эшелона 133-й гренадерский полк, отбрасывая вправо фланговые взводы 170-го полка, а влево—100-го гвардейского стрелкового полка.

Немецкий полк стремительным рывком овладел Разъездом и продолжал продвигаться. Батальоны растянулись, распались в бою на несколько звеньев, но группы гренадеров проникали дальше на север от Гробли, на фланг и в тылы 170-го советского полка. Их продвижение грозило углублением прорыва на север и одновременно затрудняло оборону ходкувской поляны.

В это время 2-й батальон 172-го полка под командованием капитана Дроечкова с наивысшим напряжением сил сражался со штурмовыми группами, атакующими его позиции с плацдарма над Радомкой. Эсэсовцы любой ценой хотели достичь высоты 107,3.

В штаб дивизии «Герман Геринг» в Воле-Горыньской пришли первые донесения о незначительном расширении плацдарма под Рычивулом, об овладении Разъездом в лесу Липна Гура и о проникновении автоматчиков за Гроблю. Кажется, эти донесения подтверждали правильность вывода о нанесении удара в направлении Выгоды и, во всяком случае, убедили генерала Шмальца в том, что советская оборона ослабевает.

Воздушная разведка донесла, что ночью русские перебросили с восточного берега полк пехоты. Однако данные воздушной разведки о бомбардировке Вислы успокаивали: после рассвета русские не смогут переправить уже ни одной новой части. Даже если какому-то батальону и удастся переправиться через реку, в любом случае советский корпус останется с тем небольшим количеством танкового вооружения, которое у него имеется: сильно поредевший полк тяжелых танков, насчитывающий около десяти машин ИС, и три поредевших дивизиона самоходок СУ-76, входящих в состав каждой гвардейской пехотной дивизии.

Учитывая потери, которые противник должен был понести с начала наступления, немцы могли предполагать, что во всем советском корпусе будет не более сорока боевых машин. У немцев имелись основания рассчитывать на неизменность такого положения в ближайшие дни: нз данных разведки следовало, что 8-я армия не имеет танкового резерва, а командование фронта не располагает поблизости ни одной не связанной боем частью.

Штаб 1-й армии Войска Польского. 9 августа 1944 года. Жабенец.

Боевое распоряжение № 04 начальника штаба 1-й армии Войска Польского командиру 1-й танковой бригады:

«Командующий армией приказал:

1. Перед фронтом 8-й гвардейской армии действуют две танковые и три пехотные дивизии противника, получившие задачу отбросить части 8-й гвардейской армии на восточный берег реки Вислы.

Частыми контратаками противник добился незначительных успехов на отдельных участках.

2. В соответствии с шифровкой командующего 1-м Белорусским фронтом 1-й танковой бригаде в составе 1-го и 2-го танковых полков и мотопехотного батальона выйти на рубеж Домброва, Тарнув и 9.8.44 г. к 11.00 сосредоточиться в лесу в районе восточнее Тарнува в готовности к переправе через реку Висла, где перейти в непосредственное подчинение командующего 8-й гвардейской армией.

3. Марш совершить группами не более роты с применением всех средств противовоздушной обороны.

Начальник штаба 1-й Польской армии Владислав Корчиц, генерал бригады».

В полутора километрах юго-восточнее Магнушева на самом берегу Вислы расположилась небольшая деревенька, насчитывающая двадцать две избы. Когда-то ее построили на острове, а сейчас осталось только название, свидетельствующее об этом, — Острув.

Южнее деревеньки начинается дамба, а на участке в 400 метров параллельно друг другу на небольшом расстоянии протянулись даже две дамбы, образовав как бы ущелье глубиной в два с половиной метра. Вдоль насыпей растут высокие тополя, а ниже — кудрявые ивы и заросли густого ракитника, прикрывающие это место от наблюдения с воздуха. Именно здесь, в насыпях, саперы построили штабные землянки 4-го корпуса.

Утром 9 сентября перед одной из землянок стояли три генерала. На раскладном столике лежала карта, покрытая бликами солнца, проникающего сквозь крону дерева. Блики были неподвижны, воздух — как вода в пруду, без малейшего движения. И лишь когда снаряды тяжелой артиллерии разрывались где-то поблизости, блики солнца вздрагивали, но через минуту вновь замирали. Еще только начало девятого, но уже жарко. Не чувствовалось ни капельки прохлады от реки, которая протекала рядом, по другую сторону вала.

Докладывал высокий, худощавый генерал Глазунов. Он говорил, повышая голос, когда от переправ добегала волна грохота рвущихся бомб. Окончив доклад о прорыве, совершенном немцами ночью, он постарался незаметно вытереть пот с морщинистого лба, а затем перешел к перечислению сил, стянутых на угрожаемом участке фронта, резкими движениями водя по карте острым концом лозы, наискось срезанной перочинным ножом.

— …47-я дивизия полковника Шугаева на марше. 137-й полк подполковника Власенко переправился на плацдарм и занимает вторую линию обороны от Целинува до лесной сторожки Завада. 142-й полк майора Горшанова закончил переправу через час после восхода солнца. Он сосредоточивается в лесу Бурачиска как мой резерв. Сразу после него 140-й полк майора Галапина начал переправу 1-го и 2-го батальонов…

Чуйков, слушавший молча, наклонился, положил руку на карту и, прервав командира корпуса, спросил:

— Почему не атакуют?

— Атакуют, но основные силы не вводили.

— Почему? — повторил командующий армией.

— Так лучше, — неохотно ответил Глазунов и с крестьянским упорством сказал: —Полк Власенко окапывается…

— Слышал, — твердо ответил Чуйков. — Они не атакуют основными силами, ожидая, когда ты им покажешь, где они должны ударить, нащупав слабое место. — Он бросал слова резко, хрипло, но вдруг остановился на минуту и добавил неожиданно тепло: — Удержишь фронт, Василий Афанасьевич?

Командир 4-го корпуса мысленно увидел обескровленные полки, вспомнив потери, которые за вчерашний день в двух дивизиях превысили пятьсот человек, но командующий армией знал о них так же хорошо, как и о недостатке танков.

Глазунов нахмурил широкие, седеющие брови. Из сорока восьми лет его жизни одиннадцать принадлежали детству, семь — помещику, у которого он батрачил, а тридцать — армии. Он прошел по очереди все ступени — от рядового до генерала, был на всех должностях — от командира отделения до командира корпуса, сражался с немецкой кайзеровской армией, с белогвардейцами, с атаманом Анненковым, с басмачами в Средней Азии и вот уже три года — с гитлеровцами. И он знал, слишком даже хорошо, что исход сражения решает не одна сторона, что противник тоже может сказать свое слово. Но Глазунов понял смысл вопроса командующего армией и сумрачно ответил:

— Не отступлю.

С юга немецкая артиллерия загрохотала еще сильней. Чуйков с минуту прислушивался, а потом поднял свою тяжелую большую голову и сказал:

— Получишь подкрепление. Целую танковую бригаду. Удержишь? — спросил он еще раз.

Генерал Вайнруб уже давно смотрел в сторону деревни. Он видел, как около последних домов Острува часовые задержали маленькую амфибию, как из нее вылез человек в зеленой фуражке и теперь шел в их направлении.

Они умолкли и смотрели на приближающегося коренастого мужчину в мундире оливкового цвета, с серебряной змейкой на рукаве. Тот подошел и, встав по стойке «смирно», доложил:

— Товарищ генерал, командир 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте, генерал бригады Ян Межицан. По приказу командующего фронтом бригада переходит в ваше распоряжение.

Когда он умолк, наступила тишина. На юге все усиливался грохот орудий, над переправами нарастал вой моторов, все чаще рвались бомбы, а здесь, около землянки, было тихо.

Все трое рассматривали его: он носил другой мундир, отдавал честь двумя пальцами, был новым человеком в их армии. Чуйков, слегка подавшись вперед, уставился в глаза пришельцу, но тот не отвел взгляда. Наконец, командующий армией протянул руку и почувствовал сильное ответное пожатие. «Такие ладони бывают у шахтеров да кузнецов», — подумал Чуйков, представляя Межицана своим генералам.

— Садитесь.

— В составе моей бригады… — начал танкист.

— Знаем, — прервал Чуйков.

— Докладываю, что мой самоходно-артиллерийский полк передан в резерв 1-й армии…

— Знаю и об этом, — кивнул Чуйков. — Будете поддерживать 4-й гвардейский корпус. Генерал Глазунов, ознакомьте товарища с обстановкой, объясните задачи…

Пока те склонились над картой, Чуйков, отойдя на несколько шагов, присел на насыпь и рассматривал Межицана. У командира польской бригады на мундире были ордена Красного Знамени, Красной Звезды, медали «За боевые заслуги» и «За оборону Сталинграда».

— В какой части воевали под Сталинградом? — спросил Чуйков.

— В 8-й гвардейской танковой бригаде в должности заместителя командира бригады, — четко ответил тот и продолжал наносить на карту обстановку.

Когда они закончили, генерал Вайнруб, командующий бронетанковыми и механизированными войсками армии, спросил, готова ли бригада к переправе. Межицан молча подал ему лист бумаги.

Чуйков подошел и заглянул через плечо Вайнруба. Это было боевое распоряжение начальника штаба 1-й танковой бригады, отданное в 8.00. В нем говорилось: «Частям бригады 9 августа 1944 года к 10.00 быть готовыми к переправе через реку Висла». Приказ был подписан начальником штаба подполковником Александром Малютиным.

— Ваш начальник штаба русский? — спросил Чуйков.

— Да.

— Глазунов, угостишь? — обратился Чуйков к командиру корпуса, а потом опять к Межицану: — Пьете?

— Пью. И чай, и водку.

— А вы кто? — вернулся Чуйков к прежней мысли.

— Поляк.

— Советский?

— Мой отец был рабочим в Лодзи. Во время революции 1905 года убил царского жандарма, за это был арестован и сослан. — Межицан говорил мягким, сочным баритоном. — Я родился на Днепре. Офицерское училище окончил в Киеве. Поэтому можете считать меня лодзинским киевлянином или киевским лодзянином, как вам больше нравится, — улыбнулся он, и вместе с ним улыбнулись все остальные.

Слишком недолго он их знал, и слишком мало времени имели они в своем распоряжении, чтобы он мог рассказать им об умерших уже родителях, о матери, которая заботилась, чтобы он овладел родным языком, о том, что он думал, когда до него дошла весть о формировании польской армии, о том, как трудно было ему расставаться со своей 155-й бригадой, которой командовал под Курском.

Как назвать ту силу, что все-таки заставила его после трех месяцев раздумий покинуть часть, людей, вместе с которыми смотрел смерти в глаза? Он попросил перевести его в часть, которой не знал, в армию, которая еще только рождалась.

Припомнил он и первый сбор в лагере на Оке. Межицан был тогда в советском мундире, и солдаты с удивлением слушали его чистую, хотя и несколько архаичную польскую речь. Он сказал им: «Я поляк. Командовал танковой бригадой в Красной Армии. Я научу вас, танкисты, бить фашистов. А бить их мы должны хорошо, умно, чтобы вернуться в Польшу».

Они слышали его в первый раз и не знали, что значит для Яна Межицана возвращение в Польшу.

Он тоже впервые обращался к солдатам, еще не зная их. Он мог только догадываться, что Польша — это одно Дня командира танка хорунжего Рудольфа Щепаника. сына нефтяника-коммуниста из Дрогобыча; другое — для хорунжего Флориана Гугнацкого, кадрового с довоенных времен подофицера: третье — для рядового Яна Ходоня, сына гминного[2] писца с Люблинщины; и совсем другое — для капрала Барылова, русского механика-водителя, которому по линии польско-советской дружбы было доверено вести Т-34 с белым орлом на броне, а не со звездой. Межицан должен был воспитать солдат, научить их сражаться, сформировав из наполовину гражданской толпы танковую бригаду, первую в армии народной Польши, той Польши, которой еще не было, которая еще только должна была родиться.

Сегодня начинается экзамен. Сегодня станет ясно, хорошо ли он подготовил бригаду. Начинается этот экзамен под командованием опытного солдата, но экзаменовать будут суровые профессора — танковая дивизия «Герман Геринг» и смерть.

Усатый сержант принес мелко нарезанное мясо, черный хлеб и стаканы.

— Разбавлять? — спросил он Межицана, налив спирта на одну треть.

— Не надо.

— За союзников, за братьев-поляков,—сказал Чуйков.

Выпили, закусили.

— Какой у вас солдат? — спросил командующий армией.

— Молодой. Для большинства это первое сражение. Среди тех поляков, кто уже понюхал пороху, мало кто сражался с немцами в сентябре 1939 года или служил потом в Красной Армии. Многие дрались под Ленино. Есть немного советских офицеров и механиков-водителей — русских, украинцев и белорусов, даже татарин найдется. А для остальных, для большинства, это первое сражение.

— Советских солдат много?

— Нет. В 1-м танковом полку —12 процентов, а во 2-м и мотопехотном батальоне — меньше.

Из землянки командира корпуса выбежал маленький лисенок и, встав на задние лапки, передними оперся о голенище сапога Глазунова. Генерал дал ему кусочек мяса, а потом, взяв его, как котенка за загривок, отдал сержанту, приказав жестом убрать его.

— Зоопарк? Кошечки-талисманчики? — нахмурил брови Чуйков.

— Получил в подарок от тех двух поляков, что покавали мне тогда орудие на Висле.

— Молодой, вот и глупый, — улыбнулся Межицан. — Поумнеет, так не будет лезть на глаза начальству…

Глазунов помимо воли подумал, что предпочел бы этой бригаде один полк, но старый, опытный, проверенный в боях.

— Выдержат ваши танкисты под огнем? — спросил он и тут же понял, что поступает нетактично, что, возможно, слишком груб. И уже мягче добавил: — Приближаются тяжелые бои. Моим ветеранам тоже нелегко. — Он показал рукой на юг, в сторону фронта, как бы призывая в свидетели грохот рвущихся снарядов.

Межицан нахмурил брови:

— Я забыл добавить, что есть у меня и такие, которые были насильно взяты в армию и служили у немцев. Другие только после сорок первого вышли из лагерей, но равняться будем на гвардию. Солдат молодой, но упорный, имеет свои счеты с гитлеровцами. — Он замолчал на минуту и затем спросил: — Разрешите идти, товарищ командующий армией?

— Возвращаетесь на ту сторону? — спросил Чуйков, подавая ему руку.

— Нет, времени мало. Командиры полков ждут на этом берегу.

В 12.00 должна начаться переправа 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте. Однако пока солнце дойдет до зенита, противник не бездельничает: 45-я дивизия вводит в прорыв, в лес Липна Гура, все силы, стянутые из окопов на левом крыле, и остатки резервов. Она все сильнее укрепляется вокруг захваченного Разъезда. Несмотря на огонь советской артиллерии, все новые группы гренадеров просачиваются на север, в глубь леса. 170-й гвардейский стрелковый полк потерял связь со своим соседом справа. Гитлеровцы проникают все глубже, начинают угрожать ударом в тыл.

Командир 170-го полка подполковник Никита Дронов, вводя в бой свой резерв, наносит удар в направлении Разъезда.

Было начало двенадцатого, когда он овладел Разъездом. В этой атаке полк потерял 13 человек убитыми и 75 ранеными. Уничтожили транспортер, самоходное орудие и два танка. Немецкие трупы не считали.

Наступать дальше не могли: вдоль Гробли низкие автоматные очереди косили траву. Поспешно окопавшись, укрылись от огня минометов, которые уже через четверть часа начали обстреливать захваченные гвардейцами позиции.

Связи с правым соседом все еще не было. Немцы по-прежнему были перед ними, сбоку и сзади в лесу, хотя и несколько притихли. Где же 100-й полк их 35-й дивизии? Если бы он атаковал с запада и дошел до Разъезда, то линия фронта была бы восстановлена такой, какой она была перед рассветом…

100-й полк майора Воинкова не контратаковал. Только одно это бесспорно. К сожалению, ничего больше нельзя о нем сказать. В архивных документах пробел. Может, погиб связной, спешивший с донесением в штаб, возможно, была прервана всякая иная связь. За несколько минут до одиннадцати разведчики артиллерии, сражавшиеся в рядах 100-го волка, обнаружили, что противник сосредоточил в лесу Рогозин значительные силы: около двух батальонов пехоты и не менее 35 танков.

Тревожное донесение было тотчас же передано в штаб дивизии, а оттуда — в корпус. Был ли смысл бросать против такой сильной группы обескровленный батальон? Окопавшись, он имел возможность обороняться, а при контратаке на открытом пространстве тотчас был бы разбит превосходящими силами противника.

Однако вернемся от предположений к фактам.

142-й гвардейский стрелковый полк под командованием майора Горшанова, вторым из 47-й дивизии закончив переправу на западный берег Вислы через час после восхода солнца, сосредоточился в лесу Бурачиска. Он был выделен, как мы знаем, в резерв командира 4-го корпуса, но в течение двух часов обстановка стала намного хуже, чем это можно было предвидеть ранее.

Когда немцы разорвали стык между 170-м и 100-м полками, когда стало ясным направление главного удара противника, генерал Глазунов отдал приказ Гортанову направить один батальон в лес Завада напротив немецкого плацдарма у Радомки, а два остальных — продвинуть в район высоты 112,2, южнее Выгоды.

В 11.30, через полчаса после повторного захвата 170-м полком перекрестка дорог на восточном конце Гробли, Дронов сообщил, что не может наладить связь с правым соседом. Тогда были брошены в бой два батальона из полка майора Горшанова.

Батальоны развернулись в плотную цепь: слева — 3-й батальон старшего лейтенанта Илларионова, справа — 2-й батальон старшего лейтенанта Ишкова. Левый фланг цепи, восточный, проходил вдоль дороги, ведущей от высоты 106,8 к Разъезду, правый — вытянулся по лесу до самой лесной сторожки Остшень.

80 минут длился ожесточенный бой в лесных квадратах 111 и 112, пока к 14.20 батальоны сумели выполнить поставленную задачу: захватили Гроблю западнее Разъезда, установив левым флангом непосредственную связь с 170-м полком. Окопались правее высоты 119,0 до второй просеки, но и там не обнаружили соседа. Разведка, посланная по лесу на запад, вернулась, наткнувшись в двухстах метрах от собственных позиций на сильные группы немцев с танками.

«Герман» и Форман

Бывают в сражениях минуты, когда на какое-то время все исчезает в дыму, в огне разрывов и реве танков, когда порваны телефонные провода, разбиты или засыпаны землей радиостанции, когда долгое время нельзя ничего установить, а донесения, которые, несмотря ни на что, все же доходят до штаба, подобны лохмотьям, крику ослепших в хаосе, стону заживо погребенных.

В половине первого начальник штаба 4-го корпуса получил донесение из 57-й дивизии о сильных атаках, предпринятых немцами с плацдарма на северном берегу Радомки.

35-я дивизия доносила об атаках по всей линии своей обороны и тоже сообщала о сосредоточении больших сил пехоты и танков противника в лесу Рогозик.

Без десяти час противник стремительно ударил на Ходкув. Полк Дронова, перебросивший перед этим большую часть своих сил на правое крыло, чтобы овладеть Разъездом, не выдержал удара противника и отступил своим левым флангом. Гренадеры вторглись на ходкувскую поляну, захватив почти 500 метров пространства. В Ходкуве еще оборонялись пехотинцы, правофланговые роты 174-го полка майора Колмогорова, но теперь они сражались почти в окружении, обстреливаемые и со стороны поляны, и из-за Радомки.

Почти одновременно бойцы полка Дронова с трудом отбили атаку пехотной роты и трех танков противника на Разъезд. Донесение об этом штаб корпуса получил днем в среду 9 августа, в 12.59.

Потом в течение долгого времени карту сражения нельзя было прочесть.

На южном участке обороны плацдарма, на фронте от Мариамполя до Михалува, по советским позициям ударили 320 орудий, 130 минометов, 310 пушек с бронированных машин — более 700 стволов дивизии «Герман Геринг» и нижнесаксонской танковой группы, способных выпускать каждую минуту более трех с половиной тысяч снарядов. К ним присоединилась артиллерия 45-й гренадерской и 19-й танковой дивизий. Вся линия фронта оказалась вдруг под ураганным огнем, в дыму, над ней выросла в два этажа стена из песка, травы и дыма.

Тяжелые снаряды ложились дальше, рвались на всех перекрестках дорог, во всех деревнях близкого тыла до Ленкавицы и Дембоволи, делая невозможным маневрирование резервами, эвакуацию раненых и подвоз боеприпасов.

В воздухе на разной высоте, выстроившись в несколько этажей, чтобы избежать столкновения, шли самолеты 6-го воздушного флота генерала Риттера фон Грейма. Немецкие штурмовики, бомбардировщики бомбами и огнем из бортового оружия обрабатывали вторую линию советской обороны, огневые позиции артиллерии, все, что находилось в движении на дорогах. Самолеты сбрасывали бомбы на деревни. Даже переправы на Висле, которые и до этого беспрерывно находились под огнем, впервые получили такую огромную порцию тротила.

В штабе 4-го корпуса замолкли телефоны, затихла радиостанция. Время от времени удавалось поймать какой-нибудь обрывок донесения, но и его трудно было расшифровать и понять. Через 55 минут артиллерийской подготовки непрерывный рев орудий несколько ослаб, и тотчас же радио принесло невеселую, но впервые за целый час ясную весть: 102-й полк майора Эйхмана, атакованный десятками бронированных машин, просил разрешения оставить позиции у Михалувека и отойти к Грабноволе, так как из леса Рогозин на его тылы вышло 30 танков с пехотой.

Ответ передать не удалось. В 14.10 рация Эйхмана замолчала и больше не отвечала на вызов.

За полчаса до начала артиллерийской подготовки на южном участке плацдарма «Висла—устье Пилицы», в 12.30, командующий 9-й армией генерал Николаус фон Форман из штаба в Скерневице соединился по телефону со своим начальником и большим другом генералом Гансом Кребсом, уже четыре дня исполняющим обязанности начальника штаба группы армий «Центр».

— Не могу справиться с Варшавой. Не хватает сил. Здесь полтора миллиона людей. Фон дем Бах беспомощен, как скорлупа ореха в море. Он тоже докладывает, что задание невыполнимо.

— Еще раз доложи об этом письменно, — ответил Кребс.

— Три-четыре тысячи солдат против полутора миллионов. Пока не будем иметь больше десяти тысяч человек, не о чем и говорить.

— Рейхсфюрер СС взял это дело на себя, — объяснил Кребс. — Он выделит фон дем Баху средства…

Форман с улыбкой положил трубку. Его больше ничто не интересовало, кроме подтверждения, что не 9-я армия должна выделить части для борьбы с варшавским восстанием, а рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.

Генерал был уверен, что одной полноценной дивизией, брошенной на город, он подавил бы восстание в течение двух дней. Но тогда он не мог бы и мечтать о ликвидации большевистского плацдарма на западном берегу Вислы, между Пилицей и Радомкой, потому что не мог бы выставить против русских дивизию «Герман Геринг».

Около половины третьего через штаб 8-го корпуса поступили первые донесения из Воли-Горыньской. Командир танковой дивизии докладывал, что после 55-минутной артиллерийской подготовки дивизия перешла в наступление. Сопротивление противника ослабевает, ему не хватает танков для нанесения решительного контрудара. Дивизия скоро выйдет к северной опушке леса между Студзянками и Выгодой, откуда, введя в бой второй эшелон, разовьет наступление дальше, в северо-восточном направлении.

Генерал Форман, ознакомившись с донесением, окончательно уверился в своем: ведь не прикажут же ему отвести часть, которая вступила в бой и добивается успехов, что имеет решающее значение для судьбы всего фронта на Висле. Теперь даже всесильный Гиммлер не сможет отобрать у 9-й армии ее резервы. Никто не перечеркнет планов восстановления линии обороны вдоль реки и стабилизации центрального фронта.

Форман взял в руки донесение, подготовленное еще утром, отправку которого он задерживал до сих пор. Бросил взгляд на первые строки:

«Секретно по телетайпу срочно Командованию группы армий «Центр».

Сопротивление в Варшаве усиливается. Восстание, вначале стихийное, в настоящее время направляется централизованно армейским штабом. Силами, которыми мы располагаем, невозможно подавить бунт за какое-то определенное время…»

Форман знал весь текст на память, он уже не раз перечитывал его, но все же еще раз проверил, как звучит конец:

«…Обергруппенфюрер СС фон дем Бах доложил об этом же рейхсфюреру СС. Чтобы стать хозяином положения, необходима полноценная дивизия, хорошо вооруженная тяжелым оружием».

Донесение с подписью генерала Формана, помеченное номером 3861/44, было получено отделом связи «Тироль» в 15.00.

На высоте 132,1

Война часто перечеркивает планы. В три часа дня, через час после окончания артиллерийской подготовки и начала наступления танковой группы Кельнера и дивизии «Герман Геринг», линия фронта, перепаханная тысячами артиллерийских снарядов и мин, стала передвигаться на север. На правом фланге 35-й гвардейской дивизии фронт, как за петлю, зацепился за мостик у дороги на Мариамполь, однако дальше, левее, он прижался к домам Грабноволи. Севернее и северо-западнее Эвинува немцы захватили песчаные высотки, поросшие редким кустарником да карликовой сосной. Линия, где на следующий день утром должен был развернуться польский 1-й танковый полк, уже теперь находилась в руках врага.

Этот успех не легко дался гитлеровцам. 45-я гренадерская дивизия, которая первой прорвала советскую оборону и сумела расширить брешь, теперь годна была только лишь для того, чтобы ее срочно отвели с фронта в тыл.

Бывший капеллан этой дивизии, после войны, уже как историк, писал, что «… во время тех боев в лесу дело кончилось кошмарной паникой и большими потерями. Самое неприятное, что 130-му полку был нанесен тяжелый удар. Из остатков полка и уцелевшей части роты автоматчиков удалось сформировать 45-й батальон автоматчиков. Для пополнения дивизия специально получила 1032-ю гренадерскую бригаду…»

К этому следует добавить, что был полностью разбит также 2-й батальон 133-го полка, а 45-я дивизия в течение двух дней потеряла двух командиров полка, двух командиров батальонов, шесть командиров рот и триста солдат убитыми. Общие потери этой дивизии убитыми, ранеными и взятыми в плен составили около 1200 человек. Но дивизия, несмотря на потери, прорвалась к лесу Рогозин и дошла даже до Выгоды. С захваченных позиций в тылу Михалува гитлеровцы нанесли удар по тылам 102-го полка и вынудили его отступить.

Танки дивизии «Герман Геринг» шли лавиной на большой скорости, стремясь еще глубже вклиниться в оборону 35-й гвардейской стрелковой дивизии и окончательно сломить сопротивление. Они двигались, как говорилось в донесении на имя командующего 9-й армией, через высоту 132,1. «Высотой» мы называли видневшуюся вдали возвышенность. Однако не всегда топографические данные местности соответствуют нашему воображению. Высоту 132,1, неоднократно упоминаемую в боевых донесениях, легче было найти на карте, чем на местности. Если теперь проехать по шоссе из Грабноволи в Студзянки (в то время здесь проходила обыкновенная пыльная дорога, извиваясь меж полями ржи и картофеля), можно и не заметить этой высоты. Но если сразу за жнивьем, недалеко от леса, вы присядете в придорожной канаве, на восток перед вами откроется вид на плоскую, слегка наклонную равнину, заросшую короткой щетиной стерни. Равнина совершенно открытая, и лишь в шестистах метрах видна лесная опушка и роща.

Вот здесь и остановился сразу же после боя запыленный и израненный 2-й батальон 100-го полка. У бойцов осталось только пять станковых и три ручных пулемета и две противотанковые «сорокапятки». Люди валились с ног от усталости, с трудом открывали покрасневшие от бессонницы глаза. Больше полутора суток бойцы не ели горячей пищи. Кончились сухари и консервы. Вытряхивая из карманов остатки махорки, солдаты крутили козью ножку и по очереди затягивались, чтобы хоть как-то приглушить голод.

У них был приказ — удержать позиции до рассвета, до подхода подкреплений — целой танковой бригады. Телефонисты, как всегда информированные лучше всех, потихоньку сообщали, что это должны быть польские танки.

Но едва солдаты 2-го батальона докурили свои самокрутки, как появились танки. Они шли не на помощь, и на их броне не было видно польских орлов. Они выехали из рощи, с восточной стороны, и сразу же выплюнули на ходу несколько осколочных снарядов в сторону закрывавших им горизонт окопов.

Левофланговой ротой, занимающей позиции прямо по ходу танков, а вернее, всего лишь несколькими бойцами, что остались от роты, командовал сержант Снегирь.

На высоту 132,1 двигались танки, самоходные орудия, а между ними цепью шли гренадеры.

Враги буквально неслись на крыльях, подгоняемые численным преимуществом и уверенностью в победе.

Но когда они были на расстоянии двух бросков гранаты, застучали пулеметные очереди, зарявкали противотанковые орудия. И через минуту два вражеских танка уже были охвачены пламенем, затем еще один потерял гусеницу и экипаж. Гренадеры задохнулись от горького дыма. Оказавшись в густой сети трассирующих пуль, они прижались к земле. Пулеметные очереди заметно потрепали стрелковые цепи. Не выдержав неожиданного удара, гитлеровцы и уцелевшие их танки повернули назад, в рощу.

Сержант Снегирь почувствовал, как у него деревенеет левое плечо. Рукав наполнился кровью. Но, слившись со своим раскаленным «максимом», Снегирь поливал гитлеровцев короткими очередями. Только когда враги скрылись за густым сосняком, он сел на дно окопа и, придерживая зубами конец бинта, перевязал себе рану. К сержанту подбежал подносчик патронов. Вынув из-за голенища перочинный нож, он разрезал сержанту рукав и поправил повязку.

— Кость? — спросил он.

— Нет, — покачал головой Снегирь и вдруг улыбнулся, сверкнув белыми зубами: — Чего говорить, хорошая работа!

Если б он знал, что полчаса назад в штаб немецкой 9-й армии к самому генералу Форману уже поступило донесение о взятии танками этой высоты, то обрадовался бы еще больше.

До наступления сумерек немецкие гренадеры, поддержанные танками, еще несколько раз бросались в атаку на высоту 132,1, но каждый раз откатывались назад.

До 15.00 немцам на правом фланге не удалось ударом с юга захватить Выгоду: лесной перекресток дорог, называемый Разъездом, удерживал 170-й полк подполковника Дронова, а на Гробле вдоль квадратов 111 и 112 оборонялись два батальона 142-го полка майора Горшанова.

Танковая группа генерала Кельнера также не сумела до 15.00 оттеснить гвардейцев генерала Кулагина в лес: 101-й полк оборонялся еще в Мариамполе; 102-й — в Грабноволе; 2-й батальон 100-го полка — на высоте 132,1. На левом фланге гитлеровцы были скованы тяжелыми фронтальными боями, которые отнимали время, танки и людей.

Однако это был только первый день борьбы, первые часы наступления, когда огромную роль играли внезапность и натиск батальонов, которые ударили с исходных позиций, как стрела, выпущенная из лука. Между высотами 132.1 и 119,0 на всем полуторакилометровом участке большие группировки танков и пехоты миновали Гроблю и двинулись на север, в глубь леса.

На высоте 143,3, маскируясь в густом сосняке, стояло несколько танков. Открыв люк, генерал Вильгельм Шмальц наблюдал за боем, обозревая местность от Радомки до Мариамполя. Сразу же за лесом ему видны были зеленые верхушки могучих тополей студзянковского фольварка. Приказы уже отданы, и теперь с минуты на минуту генерал ждал, что нижнесаксонцы захватят Грабноволю и высоту 132,1. Особенно же он ждал радиограмму о выходе своих танков на дорогу Студзянки — Выгода.

В 14.20 два батальона 142-го полка заняли оборону на Гробле вдоль южной границы квадратов 111 и 112. Разведка, вернувшаяся из леса, доложила, что там находятся группы немецких автоматчиков и танки. Старший лейтенант Ишков отправил донесение командиру полка.

На высоту 112,2 это донесение попало около трех часов. Майор Горшанов теперь знал, что в любой момент у каждого его батальона за спиной может оказаться враг. Чтобы это предотвратить, нужно занять просеку от высоты 119,0 до лесной сторожки — около 1300 метров. Горшанов должен был сделать это только теми силами, что остались в его распоряжении. Майор приказал сколотить несколько групп из автоматчиков, саперов и разведчиков, которые он сразу же послал в западном направлении, распорядившись взять с собой как можно больше патронов и гранат. Действуя по другую сторону просеки, ведущей от высоты 119,0 до лесной сторожки, эти группы должны были атаковать противника и при этом так шуметь, чтобы создавалось впечатление, что их гораздо больше, чем на самом деле. Если немцы, ввязавшись в бой сразу в нескольких местах, будут подтягивать свежие силы и готовить наступление — они потеряют время. И тогда, возможно, удастся дождаться ночи и подкрепления.

Мелкие группы проникли в лес. Впереди был слышен бой. В небе гудели самолеты. Артиллерийские снаряды рвались на дорогах и просеках. Ветерок с севера доносил дым горящих деревень.

Майор прислушивался и ждал момента, как опытный музыкант ждет, когда в оркестре зазвучат знакомые звуки флейты. Спустя двадцать минут майору послышалось, как на западе через весь лес прокатился резкий стрекот пулеметной очереди. А может, ему просто показалось? Надо было подождать.

Было четверть пятого, когда с донесением вбежал запыхавшийся солдат. Лицо его почернело от пыли и покрылось капельками пота. Гимнастерку хоть выжимай. На левой ладони ржавый от крови бинт. Связной тяжело дышал и не мог сразу выговорить ни слова. Горшанов приказал ему сесть, дал полстакана водки.

Через минуту связной рассказал о схватке около горящей лесной сторожки, о двух немецких танках, сожженных батареей 76-мм орудий, стоящей в лесочке под Басинувом, об отходе одного танка и о том, как автоматчики, ударив в одном месте, прогнали гренадеров до следующей просеки.

— Разрешите идти, товарищ майор?

— Идите.

Солдат отдал честь и большими шагами пошел между деревьями. Горшанов с грустью подумал, что у него нет даже пачки папирос, чтобы дать связному.

Майор по телефону связался с командиром 47-й дивизии полковником Василием Шугаевым, доложил ему о положении и уже неофициально добавил:

— Пугаю фрицев, но как пронюхают чем, не удержу. Мне бы парочку «коробок». Как они там?

— Подумаем. Пришли связного на переправу, чтобы дорогу показал, если понадобится.

Откровенно говоря, хотя Горшанов и просил танки, но не верил, что их получит: поляки будут готовы только завтра утром. На ускорение переправы нет никакой надежды. Он слышал, что делается в той стороне: вой бомбардировщиков не смолкал, взрывы не прекращались. Только бы к утру поляки успели!…

«Сотый» на левом берегу

В соответствии с приказом 1-я танковая бригада должна была начать переправу под Тарнувом в полдень. Приказы должны выполняться, однако не ради самих приказов.

Если подчиненный предугадает замысел командира, никто не спросит, зачем он это сделал. Следовательно, не будем удивляться, что раньше указанного в приказе срока четыре танка бригады покинули свою стоянку и пошли не к Тарнуву, а, повернув на юг, быстро направились в сторону Руды-Тарновской. По номерам на башнях легко распознать танки командования и разведки 1-го полка. Вершины сосен прикрывают небольшую колонну от наблюдения. Гладко стелется под гусеницами травянистая дорога. Кажется, и земля и лес радостно встречают танкистов — первые за эти пять лет польские танки над Вислой.

Командиры, высунувшись по пояс, стоят в открытых люках. Первый танк ведет хорунжий Рудольф Щепаник из Борислава. Сын слесаря-коммуниста, Рудольф окончил гимназию перед самой войной. Ему тогда было восемнадцать лет. Он работал в мастерских нефтяной фирмы «Галиция», после сентября стал секретарем комсомольской организации. Когда Германия напала на Советский Союз, Рудольф вместе с отцом, матерью и сестрой эвакуировался на Урал, в Краснокамск. Там он окончил среднюю школу, работал слесарем. По призыву Союза польских патриотов Рудольф прибыл в Селецкие лагеря на Оке под Рязанью. В день четвертой годовщины нападения Германии на Польшу Щепаника произвели в офицеры. Через шесть недель он уже сражался под Ленино.

Вскоре после этого пошли служить в армию и обе его сестры. Младшей — Лидке — семнадцать лет. Эта девушка с длинной косой теперь зашифровывает и расшифровывает донесения в штабе 1-го танкового полка, того самого, где командирским танком командует Рудольф Щепаник.

— Янек, прибавь газу, — говорит Рудольф сержанту Высоцкому.

— Связался с полком, все в порядке, — докладывает радист плютоновый Петр Копровский, электромонтер из Равы-Русской. Это бывалый солдат. Он воевал в Красной Армии, а в 1941 году под Орлом его ранило.

Хотя плютоновый и на три года старше своего худощавого, невысокого командира, но он уважает его за отвагу. Еще под Ленино они были в одном экипаже. Новичок среди них — только заряжающий Леон Сарницкий, впрочем, он тоже свой парень и опытный солдат. В 1942 году под Старой Руссой он получил ранение.

За ними следует танк начальника штаба. Этим танком командует хорунжий Юзеф Лисецкий. Третий танк ведет командир взвода полковой разведки двадцатилетний подпоручник Вацлав Ферынец, сын лесника из-под Бреста. Командиром танка его назначили на второй же день боев под Ленино — вместо погибшего товарища. Это коренастый, быстрый в движениях, веселый и задиристый парень.

Замыкает эту танковую колонну машина хорунжего Мечислава Гранатовского. Мечислав — сын кадрового подофицера из Львова, страстный футболист и автомобилист.

Под Ленино он был радистом, после боев его наградили Крестом Храбрых и послали в офицерское училище. Этот неспокойный по характеру человек имел счастье на необыкновенные приключения. Так, когда бригада вступила в Польшу, он помчался на деревенское кладбище под Люблином и вернулся оттуда с немецким офицером, которого вытянул из какого-то семейного склепа.

Танковая колонна вышла из леса под Рудой-Тарновской, переправилась по мостику через узкий ручей Промник. Миновав Дамирув, танки добрались до одного из рукавов Вислы, который отделялся от основного русла где-то около Рычивула, а здесь вновь соединялся с ним.

С острова на Висле по новому, только что наведенному мосту, поблескивающему каплями смолы, двигались санитарные машины с ранеными. Навстречу им, сгибаясь под тяжестью вооружения и ящиков с патронами, шагали цепочкой пехотинцы: это последние подразделения 47-й гвардейской дивизии заканчивали переправу. Под утро вражеская артиллерия разбила один пролет моста, и, пока саперы его восстановили, прошло какое-то время.

Немецкая артиллерия вела беспокоящий огонь. На переправе, не обращая внимания на прерывистый свист снарядов и царящую здесь суматоху, спокойно прохаживался взад и вперед седой инженер-подполковник и отдавал приказания. К нему и обратились танкисты.

— Исключено, — заявил он. — Балки подрезаны осколками, сваи расшатаны разрывами бомб. Мост не выдержит.

— А у нас приказ. Мы должны переправиться.

— Ну так и быть, поезжайте! На вашу ответственность! — махнул рукой подполковник.

Побежали к машинам. Первым двинулся танк Щепаника. Перед самым мостом сержант Высоцкий притормозил и аккуратно на первой скорости повел танк. Заскрипели, осели балки, дрогнула вся конструкция моста, но машина проскочила. Вслед за ней переправился танк хорунжего Лисецкого.

Третьим поехал Вацлав Ферынец, и то ли балки были уже расшатаны, то ли механик-водитель дал слишком большой газ, но сразу же у берега затрещало покрытие и Т-34 сел на мель, задрав ствол к небу.

Трудно было найти хоть одного человека, кто бы в сердцах не выругался: переправа заблокирована. На помощь побежали саперы, подъезжал Гранатовский. Механик-водитель его машины, плютоновый Генрик Чернович ловко набросил буксирный трос на крюк.

Щепаник смотрел на это с другого берега. Оба танка, его и Лисецкого, перемалывая гусеницами прибрежный песок, уходили в тень, под прикрытие густого ивняка, разросшегося на западной части мыса острова.

— Сообщи командиру полка, что два танка перешли и мост рухнул, — приказал Щепаник телеграфисту.

Миновав густой лозняк, они прошли на паромную площадку и въехали на баржи. В этом месте Висла была не особенно широкой, всего около 400 метров. Начальник парома отдал приказ, саперы отцепили причальные канаты, моторка натянула буксир. Потихоньку паром стал двигаться к противоположному берегу.

На переправу попали удачно — в перерыв между налетами. В небе лишь одиноко кружили два патрулирующих истребителя. Зенитные батареи отдыхали. Яркие солнечные лучи серебрились в воде светлыми искристыми чешуйками. За буксиром парома расходился широкий кильватер. Несколько раз рядом с паромом разрывались снаряды, поднимая вверх огромные водяные столбы. Артиллерия била с обеих сторон, с севера и юга, но — вслепую.

На противоположном берегу у дамбы волновалась толпа людей: женщины с узелками, плачущие дети, крестьяне, ведущие за веревку коров. Всем хотелось перебраться на восточный берег.

Когда баржи причалили, люди расступились и дали дорогу танкам. Кто-то увидел орлов на броне. Люди показывали на них, что-то кричали и, перекрестив, благословляли в путь. Одна из женщин сорвала с головы косынку и стала размахивать ею.

По сигналу саперов Высоцкий осторожно тронулся. Танк шел так медленно, что были слышны удары отдельных звеньев об основание. Танк Лисецкого к этому времени встал на середину парома, чтобы не перевесить.

Наконец первый танк выполз на балки помоста и, взревев мотором, вскарабкался на высокий берег Вислы. Подъезжая к тополям, экипаж еще издали увидел Межицана. Его можно было узнать по большой трубке. Танкисты подтянулись. Щепаник соскочил и подошел с докладом.

— Жалко мост, — опечалился генерал. — Подождите здесь приказа своего командира полка, — распорядился он.

— Слушаюсь! — Хорунжий встал по стойке «смирно» и спросил: — Какие-нибудь наши машины уже есть на плацдарме?

— Нет, — улыбнулся командир бригады. — Вы — первые.

Так и запишем: первым польским танком, который поднялся на западный берег Вислы после сентября 1939 года, был танк 100 из 1-го полка танковой бригады имени Героев Вестерплятте. Его экипаж: командир — хорунжий Рудольф Щепаник; механик-водитель — сержант Ян Высоцкий; стрелок-радист — плютоновый Петр Копровский; заряжающий — старший сержант Леон Сарняцкий.

Первый паром

Донесение хорунжего Щепаника, что «рухнул мост», было получено по радио в штабе 1-го полка в тот момент, когда танки, поднимая гусеницами пыль, уже шли по проселочной дороге в сторону Вислы.

Вслед за ними мчался приземистый вездеход с отброшенным на капот лобовым стеклом.

Капитан Ежи Фашиньский вел колонну на Тарнув. Когда первые танки миновали перекресток и уже было ясно, что колонна идет верно, капитан приказал водителю прибавить газ.

Несмотря на большую скорость, встречный ветер не приноснл прохлады: солнце стояло в зените, кругом разлился зной, воздух был напоен запахами смолы, гари и пряностью августовских трав. Дорога была свободной, подготовленной для прохода танков.

Фашиньский не первый день на фронте и хорошо знает, скольких усилий и пота стоит очистка вот такой трассы. Он еще раз с удовлетворением подумал, как удачно, что в первый бой польские танкисты пойдут вместе с прославленной армией Чуйкова.

Мимо поседевших от пыли садов, закопченных, разбитых домишек на восточной окраине Тарнува колонна вышла на широкую дорогу, выложенную ветками. Огромные воронки от полутонных бомб, остовы сожженных грузовиков свидетельствовали о недавней бомбардировке, об обстреле тяжелой артиллерией. У помоста, сбитого из сосновых бревен, стояли две огромные баржи с недавно просмоленными бортами. Рядом с ними моторные лодки казались удивительно маленькими зелеными лягушатами.

Капитан выскочил из машины и приказал водителю повернуть к лесу, а сам, стряхнув пыль с брюк, направился к берегу. Навстречу ему от паромной пристани шли два сержанта в выгоревших гимнастерках. Пилотки с красными звездочками надеты набекрень и сдвинуты на лоб.

— Комендант парома сержант Павел Чичин.

— Механик катера-буксира сержант Иван Сорока.

Докладывали оба одинаково четко, как бывалые фронтовики. У Сороки на груди приколот орден Красного Знамени, у Чичина — какой-то другой. И хотя они были не похожи друг на друга и светлые выгоревшие на солнце волосы отличались своими оттенками, Фашиньскому эти бойцы показались братьями.

Щурясь от солнца, они с любопытством смотрели на него. В их глазах капитан читал вопросы: «Каков ты? Какой из тебя солдат? Как покажет в бою твоя польская бригада? Сейчас будем вас переправлять. Пока тихо, но бывает так горячо, что воздух становится густым от раскаленного металла. Сможете ли вы под огнем врага спокойно вывести машины на паром?»

Фашиньский представился, старательно выговаривая слова:

— Капитан Ежи Фашиньский, помощник командира 1-го танкового полка по технической части. — И, пожав руки обоим сержантам, деловым тоном добавил: — К переправе все готово.

— Готово. Только ваших не видно.

Посмотрел на часы:

— Через семь минут.

Спитая, что официальная часть встречи закончилась, Сорока спросил:

— Как называется ваша часть, а то здесь по-разному говорят?

— 1-я танковая бригада имени Героев Вестерплятте.

На барже, с той стороны, где над палубой возвышалось вновь окованное рулевое управление, показался бородатый мужчина в заплатанных брюках и белой рубахе с глухим воротом. Заслонив ладонью глаза, он посмотрел на польскую форму, поклонился офицеру и проговорил:

— Хвала господу… Говорили, что наши идут. Не верилось. А это — правда… — И, приложив широкие, красные ладони к потертым штанам, хоть и не запел, но громко в ритме мазурки продекламировал: — Еще Польска не згинела, пока мы живы.

— Здешний, — объяснил Сорока. — Помогает нам и даже под сильным обстрелом не хочет уходить, хотя его никто не принуждает. А реку знает, как я — Неву. Я — ленинградец, металлист. А вы?

Фашиньский секунду колебался.

— Варшавянин, — ответил он с улыбкой. — Танкист.

Это была правда и неправда. Отец его в свое время

уехал из Варшавы в Петербург в Александровское инженерное училище. Мать, варшавянка, тоже училась в Петербурге, изучала медицину. Там они познакомились, а потом поженились. Когда началась первая мировая война, отца, как прапорщика, взяли в царскую армию. Служил он недалеко, часто бывал дома. В годы Октябрьской революции родился Ежи. Мать с младенцем вернулась в Варшаву. В течение пяти лет они жили на Маршалковской, 3. А тем временем весь полк вместе с прапорщиком Юзефом Фашиньским перешел на сторону революции, и для красного командира дорога в Польшу была закрыта. В 1923 году мать и Ежи переехали в Ленинград… Но, с точки зрения местожительства в детстве, Ежи имел право называть себя варшавянином. Теперь он — танкист. С пятнадцати лет юноша стал работать слесарем в автотанковых мастерских, а потом воевал на тяжелом танке, защищая Ленинград. Командовал танковой ротой под Курском.

— Двенадцать, — напомнил сержант Чичин.

— Без четырех, — поправил Фашиньский.

Со стороны леса стал нарастать гул моторов. Из-за деревьев вышли два первых танка. Замаскированные ветками, они казались движущимися кустами.

Капитан снял пилотку и помахал ею. Как большие прирученные слоны, танки пошли к переправе, перемалывая песок гусеницами. В нескольких метрах от помоста танки по сигналу капитана остановились.

— Экипажи — из машин! Механикам оставаться на месте.

Танкисты выскочили. Капитан узнал командира первого танка хорунжего Бронека Лежуха. Еще в Сельцах они жили с ним в одной землянке.

Ежи помнил, как Бронек по своей методе обучал его родной речи. В свободное время они пели одну и ту же песню: «Камень на камне, на камне камень, а на этом камне еще один камень».

Заместитель командира полка, дирижируя руками, повел два первых танка на паром.

От Тарнува, из-за сожженных домов, показался взвод солдат с автоматами. Командовал ими старший сержант Эмиль Гайда. Стуча сапогами по бревнам, запыхавшиеся, вспотевшие солдаты быстро грузились на паром.

Сержант покрикивал, размещая их. При этом он так виртуозно ругался, что все лишь добродушно улыбались. Солдаты знали, что командир так их подбадривает. Над воротничком его отглаженного мундира ровно на два миллиметра выступал рубчик белого подворотничка, над левым карманом на груди блестел старательно начищенный крест Виртути Милитари.

— Готово.

Сержант Сорока толкнул колесо маховика. Двигатель заворчал, затарахтел, задымил голубоватыми выхлопными газами. Сброшен причальный канат, натянулся буксирный трос, паром медленно отшвартовался и вышел на реку, сверкающую на солнце, широкую и спокойную. Фашиньский посмотрел на часы, чтобы заметить, сколько времени продолжается один рейс.

— Плывет Висла, плывет по польской земле, — чистым звонким тенором запел Лежух, поддерживая славу запевалы полкового коллектива, и дальше уже начал импровизировать: — Просвистела пуля — наверняка мимо меня. Просвистела пуля — наверняка мимо меня…

Пули не свистели. Кто-то из автоматчиков певуче, с вильнюсским акцентом проговорил:

— Как на воскресной прогулке по Неману…

Паром спокойно перерезал семисотметровое зеркало воды и точно пришвартовался к заросшему лозняком острову. Фашиньский взглянул на часы: прошло двадцать семь минут. В обратную сторону, без тяжелого груза, переплывут быстрее. Примерно три четверти часа на один рейс. Следовательно, должны уложиться в сроки, установленные приказом: перебросить полковые Т-34 за неполные 13 часов. Конечно, если все будет спокойно, если не будет ни одного повреждения. На непредвиденные обстоятельства приказ предусматривал четыре часа. Должно хватить… если нам будет сопутствовать удача.

Фашиньский вскочил на первый танк около люка механика-водителя и проехал вдоль острова. На стометровом рукаве Вислы, который отделял их от западного берега, дно было уже исследовано, трасса обозначена, глубина измерена — полтора метра. Танк двинулся осторожно, будто прикидывал, не холодна ли вода.

— Держись за башню, а то упадешь — снаряжение намочишь, — крикнул сержант Гайда одному из своих солдат.

В самом глубоком месте вода через люк попала внутрь, и механик как-то по-мальчишески вскрикнул: то ли от удовольствия, то ли от страха, как бы двигатель не заглох. Сзади над трубами лопались огромные пузыри, клокотали выхлопные газы. По бокам танка плыла, переливаясь радугой, пленка машинного масла.

Глубина уменьшалась. Машина, увеличивая обороты, взбиралась на берег. По ивняку танк выехал на лужайку и, взяв разбег, перескочил через разбитую в этом месте дамбу. Затем свернул влево. Несколько пустых домишек утопали в густом саду.

— Осторожно! Ветки поломаешь! — крикнул Лежух механику-водителю. — Стой! Здесь будем ждать.

Яблоки свешивались прямо над открытым люком. Тяжелая ветка чуть колыхалась. Ради шутки, Бронек широко открыл рот и хотел схватить яблоко зубами.

Но, прежде чем он успел это сделать, вздрогнула земля. С юга полыхнуло красное пламя, над лесом взметнулся дым. Хорунжий сорвал яблоко и поспешно откусил, как бы боясь, что не успеет. С глухим воем пролетели снаряды и разорвались на Висле и по обоим ее берегам. Налет, видимо, был согласован со всеми родами войск, сражавшимися за плацдарм, так как всего лишь через несколько секунд засвистела новая волна снарядов.

— Закрыть люки! — приказал Фашиньский.

— В укрытие! — крикнул Гайда. Он загонял своих автоматчиков в окопы, вырытые в насыпи, добродушно подталкивая нерасторопных.

— Начинайте бой, гражданин капитан. Который теперь час?

— Час дня. Точно начали. А вы не путайтесь там поверху, пуля чинов не различает.

— Довоенных сержантов не берет, — ответил Гайда. — Давайте сюда. Для обоих места хватит. — Он вскочил в окоп и жестом руки пригласил Фашиньского.

Над насыпью летели комья земли, шипели осколки, сад заволокло дымом и пылью. Эмиль Гайда не ради красного словца сказал, что пуля его не берет. В сентябре 1939 года, защищая Перемышль, он командовал отделением в 7-й роте 53-го пехотного полка. Во время сильного артиллерийского обстрела его ранило осколком, и немцы взяли Гайду в плен. Сначала его повезли в госпиталь в Унтервальден, чтобы потом, вылечив, отправить в лагерь.

Это было в Германии. Сестру в госпитале звали не то Улей, не то Урсулой. Она была полька. Она достала ему одежду и помогла бежать. Идя ночами, Гайда прошел через всю оккупированную гитлеровцами страну и под огнем часовых пересек «зеленую» границу. Когда в 1941 году началась война, Эмиль добровольцем ушел на фронт, в Красную Армию, сражался в мотопехоте гвардейского танкового корпуса под Орлом и Воронежем, на Таманском полуострове, под Сталинградом. Его уважали, чувствовал он себя как в родной семье, но, когда узнал, что началось формирование польской дивизии, пробрался в Сельцы.

Под Ленино Гайда уничтожил немецкое пулеметное гнездо, за что получил Виртути Милитари. Этот крест помог ему в Люблине очаровать молодую хозяйку, у которой он стоял на квартире.

Снаряды рвались все реже, тяжелая артиллерия методично вела беспокоящий огонь. Эмиль вытащил из кармана махорку, скрутил папиросу и, закурив, вспомнил вишневый суп с молодой картошкой. Хорошо она его варила! Сразу же после войны они, конечно, поженятся с этой девушкой из Люблина.

В небе показались бомбардировщики. Оглушенные артиллерийским обстрелом, танкисты и солдаты в око: пах услышали вой моторов, только когда самолеты были уже совсем близко.

— Три, шесть, двенадцать… — считал Фашиньский, задрав голову, и, подтянувшись на руках, сел на бруствер, чтобы лучше видеть. — Восемнадцать, двадцать один…

Самолеты шли тройками. Высокие тополя заслоняли некоторые подлетающие звенья.

— «Юнкерсы»! Те самые, что в сентябре тридцать девятого… Все еще не перебили их. Размножаются, как клопы под обоями, — выругался Гайда.

Капитан сидел на краю окопа. По опыту он знал, что успеет соскочить на дно рва, если бросят бомбы. И тут он заметил небольшую амфибию. Она ехала по дороге вдоль дамбы. В офицере, сидящем рядом с водителем, он узнал подполковника Петра Чайникова — командира полка. Бросившись им наперерез, Фашиньский на ходу прямо с откоса насыпи вскочил в машину.

— Сколько переправили? — спросил подполковник.

Кудахтали зенитные орудия, трещали ручные пулеметы, перекрывая низкий гул моторов тридцати бомбардировщиков. В таком грохоте нельзя было разобрать ни слова. Капитан на пальцах показал —два.

Усатый водитель амфибии, солдат из саперной бригады 8-й армии, вовремя уловил изменение в реве моторов. Он резко свернул с дороги в широкий капонир, оставшийся после грузовика, и затормозил.

Свист зловеще нарастал. Бомбы градом посыпались на землю. Амфибия подпрыгнула от взрыва. Горячая волна обожгла лица. От грохота разрывов, казалось, раскалывается голова.

Срезанная осколком, затрещала вершина тополя и поникшими ветками обмела запыленный капот. Водитель включил заднюю скорость, быстро вывел машину из укрытия и, подняв фонтан воды, въехал в рукав Вислы.

Амфибия проскочила заросшую ивняком песчаную отмель, когда немецкие бомбардировщики под сильным артиллерийским огнем рассыпались и стали поворачивать. Одному на вираже снарядом разорвало крыло. Машина с воем понеслась к земле. Столб огня взметнулся из-за тополей.

Амфибия съехала в Вислу. Взяв направление к югу, чтобы не снесло течением, они поплыли на восточный берег. Вновь заговорила артиллерия.

Слева двигался паром. Танки, замаскированные зелеными ветками, делали его похожим на плывущий остров. Номеров машин видно не было.

А впрочем, и неважно, кого переправят раньше, кого позже. Все равно будем ждать, пока на западном берегу не сосредоточится весь полк. Танки должны идти в бой все сразу. Только в массе они составляют силу, броневой кулак, которым можно нанести удар. Фашиньский думал уже о том, как и когда перебросит он на плацдарм цистерны с горючим, колонну с боеприпасами, ремонтные мастерские, — словом, все свое техническое хозяйство, без которого полк не может сражаться. Но переправа дешево не обойдется, много крови будет пролито. Кому из нас первому этот бой предъявит счет?

На мели водитель перевел передачу на колеса и включил скорость. Машина выволокла за собой косу зелени, опутавшей винт. Песчаный берег был изрыт разрывами бомб. Прокладывая дорогу, приходилось объезжать воронки. Саперы из штабной роты бригады засыпали их.

У высокого откоса стояла группа людей. Офицер, в котором Фашиньский узнал врача 1-го полка поручника Стаха, склонился над кем-то лежащим. Проезжая мимо и не останавливаясь, Фашиньский спросил саперов:

— Кого ранило?

— Девушку! — ответили. — Иренку из взвода связи.

…Когда она пришла в Сельцы, ее хотели направить в женский батальон, но она просилась в другое подразделение, в такое, которое сражается на передовой. «Может, к танкистам?» — пошутил офицер из комиссии по распределению. «Именно». Сказала, что окончила семь классов средней школы в Жешуве, хотя училась еще и в Ташкенте в фельдшерском техникуме. Но тогда бы ее послали работать вместе с врачами! А так она стала телефонисткой. Генералу Межицану полюбилась эта полная блондинка, и он шутя называл ее не плютоновый, а полутоновый.

Утром 9 августа плютоновый Ирена Шиманьская и Галина — сестра убитого под Ленино поручника Мечислава Калиновского — получили задание протянуть телефонную линию на переправу. Уже в конце работы, буквально на последних метрах, на откосе Вислы их застал налет. Спрятаться было негде. Лежали прямо на песке, в пыли и дыму. Осколками разорвавшейся бомбы Шиманьскую ранило в ногу, а Калиновскую — в руку и грудь. Из двух тысяч двухсот пятнадцати вступивших в бой солдат танковой бригады девушки первыми пролили здесь свою кровь.

Когда самолеты улетели, Шиманьская попробовала встать, но от сильной боли упала. Вскоре к ним подбежали старший врач 1-го полка поручник Леон Стах и санитарный инструктор. Девушек быстро перевязали и вызвали машину, чтобы отправить их в тыл.

Но Ирена села около аппарата, покрутила ручку и вызвала номер.

— Оставь эту коробочку. Ты ранена.

Она подняла на врача удивленные глаза. В уголках глаз еще блестели слезы.

— Уже меньше болит. Я останусь.

Так, с осколком в ноге, девушка до конца боя оставалась у своего аппарата.

В перерыве между налетами переправленные за Вислу автоматчики отдыхали, уплетая яблоки из сада.

Показался виллис генерала Межицана. Генерала узнавали по большой трубке, а его виллис — по высокой антенне радиостанции.

Навстречу командиру бригады выбежал капитан Виктор Тюфяков. Высокий, стройный, гибкий, как лоза, он на бегу натянул на кудрявую голову шлем. Доложил, что на этом берегу шесть машин.

— Мало.

— Сейчас будут еще две. — Своими веселыми, упрямыми глазами командир 1-й роты смотрел на генерала.

— Мало! Уже пять часов. Даже с теми, что плывут, не будет по два танка в час.

Наверху по дамбе плотины с бешеным треском на большой скорости несся мотоцикл. Поравнявшись со стоявшими, он резко затормозил. Со второго сиденья спрыгнул запыленный, черный, как черт, капитан с биноклем на груди. Он сбежал вниз и, тяжело дыша, остановился перед Межицаном.

— Офицер связи 142-го гвардейского стрелкового полка, — представился он и приложил руку к каске.

Генерал подал знак Тюфякову уйти, подошел к прибывшему и пожал ему руку.

— Докладывайте.

— Нет связи с правым соседом. В лесу Остшень на нашем открытом фланге появились немцы. Командир полка просит немедленно поддержать танками. Фланг обороняют всего несколько автоматчиков.

Межицан понимал, насколько тяжела обстановка на этом участке, но твердо произнес:

— Слишком мало у меня машин. Нельзя растаскивать бригаду по частям.

Они изучающе смотрели друг на друга.

— Нам командир дивизии полковник Шугаев обещал…

— Не дам машин, — повторил Межицан. — Должны удержаться, пока… — И тихо добавил: — Пока хотя бы вся рота не переправится на этот берег.

— Слушаюсь. Буду ждать. У меня приказ без танков не возвращаться.

— Ждите.

— Только бы не опоздать.

Из-за насыпи выползли еще две машины, медленно въехали в сад и выключили моторы. В это время командир бригады и офицер связи 142-го полка услышали донесшуюся с юга орудийную канонаду. И хотя расстояние было приличное, они увидели над горизонтом стену пыли, поднятую разрывами снарядов.

Часы генерала показывали четверть шестого.

Лесная сторожка на острие клина

За полчаса до того, как майор Горшанов выслал своего офицера на переправу за танками, со стороны Выгоды, запыхавшись от быстрой ходьбы, пришли три человека. В одном из них Горшанов узнал парторга 1-го батальона Своленко. На вопрос, вступил ли капитан Ткалувов в бой, Горшанов не сомневался получить только утвердительный ответ: положение было тяжелым и в любой момент могло стать безнадежным.

— Нет, товарищ командир, — доложил Своленко. — Несколько минут назад 57-я дивизия ликвидировала немецкий плацдарм на северном берегу Радомки. Ткалунов спрашивает, что ему делать.

— Машину! — крикнул Горшанов и крепко обнял парторга. — Всегда бы ты такие вести приносил. Садись и вовсю дуй к своим. Давай их сюда, да поскорее.

Он с трудом скрывая радость. Теперь — другое дело: хотя батальону и тяжело будет оборонять фланги протяженностью 1300 метров, но двумя -ротами можно усилить патруль. Теперь Горшанов, имея роту станковых пулеметов и одну стрелковую в резерве, сможет бороться и будет даже в состоянии контратаковать.

Ровно в пять с юго-запада до Горшанова донесся гул орудий и минометов. Он внимательно прислушался. Неужели уже начали? Когда сквозь верхушки сосен Горшанов увидел вдали над лесом сверкающие на солнце самолеты, он во второй раз вздохнул с облегчением: начали в другом месте, значит, здесь наверняка ударят не сразу…

В тот день был такой момент — около 10.40, когда энергичная переброска гренадерского полка и танков от занятого гитлеровцами Разъезда на север могла оказать решающую роль нри прорыве фронта под Выгодой. Однако, пока донесения дошли и пока приняли решение, было уже поздно: в 11.00 Разъезд захватили правофланговые подразделения 170-го гвардейского стрелкового полка, а около половины третьего восточную часть дамбы заняли два батальона полка Горшанова, Генералу Шмальцу не повезло. Это бывает с каждым.

Несколько позже командир дивизии «Герман Геринг» допустил, однако, ошибку, за которую винить судьбу уже нельзя.

В половине четвертого он знал, что нижнесаксонцы топчутся на месте, а острие бронетанкового удара, направленного в тыл советских полков, сломалось о камешек, каким явилась высота 132,1. Он знал, что вдоль дамбы идут бои с разрозненными силами противника, а гренадеры проскочили ее с ходу на танках. Через несколько минут генерал получил радиодонесение о том, что его солдаты достигли северной опушки леса и подошли к лесной сторожке Остшепь.

Первым рефлексом опытного командира танкового подразделения в этот момент должно было стать решение немедленно направить главные силы, забыв о флангах, в прорыв. Но это был уже 1944 год, и гитлеровский генерал хорошо знал, что такое сталинградская армия Чуйкова. Он хорошо помнил о тех, кто навсегда остался в советских котлах окружений. И поэтому Вильгельм Шмальц не отважился идти вперед, имея русских на левом фланге — в Мариамполе и Грабноволе.

По телефонным проводам и радиоволнам с высоты 143,3 понеслись новые приказы для танковой группы дивизии генерала Кельнера. Ей обещали сильную поддержку—орудиями и минометами, которые раньше предназначались для других целей. Подготовка заняла около часа. В 17.00 обе деревни были буквально засыпаны снарядами и сожжены. Остальное довершила авиация. Во второй раз в этот день 35-я гвардейская стрелковая дивизия оказалась под уничтожающим артиллерийским огнем.

Еще гремели взрывы и завывали осколки снарядов, когда на Мариамполь двинулись 500 гренадеров, поддержанных 10 танками и 14 самоходными орудиями. Они овладели мостом на шоссе из Гловачува в Варку и с запада ворвались в деревню. Поредевшие роты 101-го полка начали отходить к северу. После получасового боя гвардейцы засели в руинах Игнацувки и очередями автоматов отрезали пехоту, а прямой наводкой и гранатами задержали танки.

Почти одновременно последовала атака пехоты, поддержанная 12 танками, на Грабноволю. Роты 102-го полка, три дня назад отброшенные из Михалува, задержали танки, а гренадеров встретили контратакой в штыки. Однако сразу же за первой волной шла вторая, третья — и все поддержанные танками. Немцы овладели деревней, оттеснили гвардейцев к Домбрувкам-Грябновольским.

Гитлеровцы вводили в бой новые резервы, стремясь любой ценой продолжать продвижение. В 18.00 пала Игнацувка. Только в Домбрувках-Грабнопольскнх сражалась рота 102-го полка, а также па высоте 132,1, вспаханной снарядами и бомбами, держался сержант Снегирь с полуторадесятком солдат.

На полях, занятых гренадерами, в низких лучах солнца догорали восемь танков и четыре самоходных орудия. На стерне и среди руин разбитых деревень лежали тела убитых в пятнистых куртках: это была цена, которую заплатили немцы за два километра захваченной земли.

За полчаса до этого, когда успех левого фланга был уже предрешен, от высоты 119 на запад в бой был введен второй эшелон дивизии «Герман Геринг». На участке в 1500 метров гренадеры подавили сражавшиеся в окружении последние очаги сопротивления 1-го и 3-го батальонов 100-го полка, прочесали лес.

В образовавшуюся брешь двинулись новые танки, самоходные орудия и бронетранспортеры. Встретив сопротивление 102-го полка под командованием майора Эйхмана, занявшего позиции вдоль опушки леса восточнее фольварка Студзянки до придорожного креста у высоты 131,8, немцы прикрылись с запада стрелковой цепью и несколькими пулеметными гнездами на перекрестках просек.

Группы немецких автоматчиков, продвигавшиеся в восточном направлении, встретили сопротивление противника. То здесь, то там в лесной чаще, в мокром ольшанике и тенистых буковых зарослях, па полянах с кое-где растущими дубами завязалась перестрелка.

Когда автоматчики усиливали натиск, противник отступал, обходил их справа или слева, атаковал во фланг. Они уже знали, что имеют дело с отдельными группами прикрытия, и оттесняли их все дальше на восток, не сумев, однако, нащупать основной линии окопов, отсечной ПОЗИЦИИ, по которой могли бы ударить артиллерия и минометы и которую могли бы прорвать и проутюжить гусеницами танки.

Командир 2-го гренадерского полка полковник Ганс Хорст фон Неккер, управлявший атакующими подразделениями первого эшелона дивизии «Герман Геринг», на своем «тигре», оснащенном очень мощной радиостанцией, добрался до опушки леса. Перед ним лежало поле скошенного хлеба и неубранного картофеля. Узкими полосками золотился люпин. Рожь в снопах, сложенных в копны, мешала наблюдению: за любой копной могло быть скрыто орудие или пулеметное гнездо. Гренадеры стреляли очередями трассирующих пуль. Дымились скирды, с треском полыхал огонь.

Солнце опустилось низко над горизонтом. Полковник бросил взгляд на карту: тактические знаки, составлявшие вначале треугольник, передвигались в соответствии с донесениями острием к востоку, и брешь начинала приобретать форму серпа. С сожалением Неккер подумал, что, пожалуй, подразделения слишком поздно были подняты в атаку, а потом недостаточно стремительно продвигались вперед. Полковник приказал занять лесную сторожку Остшень и оборудовать здесь узел сопротивления.

Вопреки уставам

Небо на западе еще розовело, а в землянке уже было темно. Когда начальник штаба принес оперативные донесения, поступившие из дивизии, и карту с нанесенной обстановкой, командир корпуса Глазунов попросил завесить окно и зажечь свет. Он остался один. Только лисенок, свернувшись в клубок и прикрыв мордочку хвостом, спал на нарах. Разостланная на столе помятая, исчерченная карта говорила о трудном дне.

За двадцать девять лет военной службы Василий Глазунов пережил много трудных дней, однако знойный день 9 августа 1944 года на магнушевском плацдарме, без сомнения, относился к числу самых трудных.

Из данных разведки генерал знал, что перед ним исключительно сильный противник. Немцы сосредоточили на каждом километре прорыва не менее ста стволов. Позиции 35-й гвардейской стрелковой дивизии в течение дня непрерывно бомбила вражеская авиация. Танков противник применял тоже много, однако все говорило о том, что командир дивизии «Герман Геринг» бросил в бой не более половины своих сил (сегодня нам известно, что всего лишь 30 процентов, так как ему была еще подчинена боевая группа! частей генерал-лейтенанта Кельнера). Нетрудно было догадаться, что он бросит в бой свежие силы в направлении Выгоды и Пшидвожице. Предыдущие сутки, заполненные боем в темноте, показали, что противник не станет ждать рассвета.

Глазунов одним взглядом оценил свои резервы: 1087-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк частично уже втянут в бои; 1-й и 3-й батальоны 100-го полка — в Студзянках; 137-й полк и 1-й батальон 140-го полка растянуты на рубеже от Ленкавицы через Выгоду вплоть до Клоды. Кроме того, 2-й батальон 140-го полка — под Виндугой. На находящийся за Вислой 3-й батальон этого же полка практически нельзя рассчитывать.

Солдаты в частях были что надо. Ни одного из них генерал не сменял бы на двух гренадеров, но солдат становилось все меньше и меньше. Последние сутки стоили двум дивизиям первого эшелона 500 убитых и раненых. Он не имеет права терять эту землю. Надо сделать все, чтобы удержать ее. Особенно здесь, на левобережном плацдарме, откуда можно нанести удар на Радом, Лодзь и Варшаву. Каждый метр этой земли стоит тысячи человеческих жизней.

Неизвестный ему командир гитлеровской дивизии имени Геринга ударил быстро. Если бы он опоздал на сутки, Глазунов мог бы тогда силами польской танковой бригады нанести контрудар.

Неожиданно генерал улыбнулся: он убедился в том, что противник нанес удар слишком поздно. Он должен был атаковать главными силами еще утром. И, как танкист, воюет этот фашистский командир слишком осторожно. Вместо того чтобы оттеснять фронтальной лобовой атакой 35-ю дивизию из Мариамполя и Грабноволи, он мог, не тратя трех часов, направить всю мощь танков через проделанный прорыв в лесу на Выгоду. Очевидно, он попытается это сделать сейчас. Необходимо любой ценой сильнее укрепить на ночь просеки в лесу Остшень.

Генерал отодвинул брезентовую штору и сказал начальнику штаба:

— Найдите генерала Межицана и соедините меня с ним.

— Он только что приехал.

— Пригласите его.

Межицан вошел. В левой руке прятал трубку. Голубоватый дымок тянулся по рукаву мундир, цеплялся за серебро генеральских петлиц.

— Садитесь. Как идет переправа?

— Пока четырнадцать машин. Было бы больше, но авиация мешает.

— Где они?

— Штаб 1-го полка, четыре машины, рота бронебойщиков и автоматчиков в лесу, в полкилометре восточнее Старой Дембоволи.

— Остальные?

— Десять танков 1-й роты идут на Выгоду.

— Кто дал приказ? — Глазунов спрашивал строго, но глаза у него улыбались, потому что то, к чему он стремился, было уже выполнено. — У вас по частям всю бригаду растащат. — Он делал вид, что сердится. — Кто приказал?

— Кто же мог приказать? — Межицан гладил по лбу сонного лисенка. — Я. Обстановка такая…

— Использование танков мелкими подразделениями противоречит уставу. После войны прилежные слушатели военных академий будут критиковать вас за это. На чистеньких, не забрызганных грязью картах всеми цветами покажут, что так действовать нельзя. Что вы на это скажете?

Межицан ответил коротко и ясно. Глазунов спросил, как это звучало бы по-польски, потому что всегда надо что-то узнавать.

Лесная засада

Когда выезжали из Пшевуза-Тарновского, солнце стояло уже высоко над горизонтом. Машины выходили из садов, сворачивали па юг, шли вдоль дамбы, левым бортом в тени приближающейся ночи, а правым — в красных отблесках уходящего дня. Розовели на башнях белые орлы, орлы древних Пястов с широко распростертыми крыльями.

Через километр колонна свернула от Вислы в сторону и через луга грунтовой дорогой вышла на Магнушев. На холме горел городок после последней бомбардировки. Рыжим отблеском сверкали при въезде озерки, в которых чернели остовы разбитых автомобилей, брошенные орудия.

За городом выехали на широкий тракт и увеличили скорость. Они мчались с поднятыми вверх стволами. На броне первой машины, держась за поручни, стоял капитан из 142-го полка, приданный танкистам в качестве проводника. Тут же при нем были подпоручник Юзеф Кот и хорунжий Полько Линчевский — заместители по политической и технической части. В открытом люке, свесив ноги, в расстегнутом комбинезоне, без головного убора сидел командир роты разноглазый капитан родом из горного Алтая Виктор Тюфяков, которого все шутливо называли Цыганом, потому что он был черным, кудрявым и хитрым.

Над машинами, высунувшись по пояс из люка, на фоне темно-бурого неба вырисовывались силуэты командиров в черных шлемах. По следу гусениц танка Тюфякова шли машины хорунжего Мариана Гаевского из Варшавы, хорунжего Антония Мечковского из Люблина, хорунжего Владислава Уфналя из Свентокшиского Островца, сержанта Юзефа Наймовича из Троцкого повята, хорунжего Марека Вайсенберга из Тарнува, хорунжего Зайнитдинова Меликуза — узбека из ферганского Коканда, хорунжего Павла Резника из Подолья, хорунжих Яна Бабули и Антония Лежуха из Перемышля.

За лесом Бурачиска по влажным лугам они выехали на дорогу. У рвов росли вербы — низкие, раскидистые, как деревенские ведьмы. Автоматчики из взвода старшего сержанта Гайды, которые ехали по четыре-пять человек на броне, прижимались к стали, прятались за башни, чтобы ветки не задели глаз.

Впереди, километрах в двух, несколько правее, раздался орудийный залп, прямо над колонной просвистел снаряд. На нескольких танках командиры сразу же развернули орудия, готовясь дать ответ, но их уже укрыли ольховник и сосновый лесок. Они проскочили небольшой мост над мелиорационным рвом, миновали несколько разрушенных изб Выгоды, остановились на песчаной дороге, заросшей сухой травой и невысокими сосенками, макушки которых едва доходили до половины башни.

Командиров машин вызвали в голову колонны для получения приказа. Экипажи жевали хлеб с сухой колбасой: кроме яблок из сада над Вислой, они с утра ничего не ели.

Старший сержант Гайда времени не терял — его автоматчики на дне воронки развели огонь: хотели сварить макароны. Но в это время из леса выехала запряженная низкими мохнатыми лошадьми походная кухня. Из-под жестяного колпака ее печи вился дымок.

— Что у вас в котле? — спросил Гайда.

— А ты кто? — Повар соскочил с козел и, увидев в сумерках незнакомую форму, потянулся за винтовкой.

— Спокойно, отец. Мы танкисты из польской танковой бригады. Что везете?

— Кашу с мясом. — Русский успокоился. — Ищу своих, не могу найти.

— Мы тоже свои. Накормите, а мы вам чего-нибудь крепкого дадим…

— Зачем же?… Если — свои, я и без крепкого могу накормить.

Созвали всех. Быстро наполнили котелки. Но не успели поднести ложки ко рту, как послышались странные звуки, будто кто-то ладонью выбивал из бутылок пробки. Раздался свист — в тот же момент шлепнулись две тяжелые мины. Одна — прямо в макароны, которые приказал варить Гайда, а другая чуть подальше.

— Негодяи, все макароны разнесло.

От головы колонны бежали командиры танков, каждый с проводником от советской пехоты. Сжатый воздух шипел в стартерах. Ворчали двигатели.

Упали еще две мины, уже ближе, обдав всех смрадом и дерном.

— Вперед!

Колонна двинулась, и, когда батареи немецких шестиствольных минометов дали залп из всех стволов, последние машины Резника и Бабули уже выходили из-под огня.

Последние лучи солнца погасли на небе. Лес погрузился во тьму. Ориентировались только по раскаленным выхлопным трубам идущих впереди машин и по светящейся между кронами деревьев голубой полосе. Четырежды сворачивали то в одну, то в другую сторону.

Потом две машины впереди пошли вправо на просеку, а остальные поехали прямо, а через 300 метров два передних танка снова изменили направление. Так разъехалась вся рота. Потеряна видимая связь, а командир запретил пользоваться радиостанцией: только через каждые полчаса можно было включаться на пять минут для подслушивания.

Проводники вели танки лишь им одним известными дорогами, иногда задерживали их, указывая на еще неготовые траншеи.

— Здесь.

В танке оставался только один дежурный, а остальные члены экипажа и автоматчики сразу же начинали помогать советским пехотинцам. Гвардейцы вертелись волчком, суетились, их задор передавался и нашим. Выбрасывали лопатами песок на бруствер, топориками рубили сплетенные корни. Пот лил ручьями. После жаркого дня ночь была душной. Не чувствовалось ни малейшего движения воздуха.

Они иначе представляли себе первый бой. Каждый, видимо, думал, что после сильной артиллерийской подготовки они пойдут целой бригадой, стреляя из орудий, гусеницами вдавливая в песок брошенные немцами пушки.

Потерявшиеся в лесу, они не чувствовали уверенности. Прибыли сюда, когда было темно, не знали сил врага, не знали, какое прикрытие имеют на флангах. Противник, не видимый за стеной сосен, был недалеко от них. Трещали автоматы, изредка разрывались гранаты. Как большие грозные совы, погукивали минометы.

Примерно через час после того, как спустились сумерки, около 21.00, окопы были готовы. Танкисты ввели в них танки, сели передохнуть. Командиры взводов и рот из батальона капитана Ткалунова сразу же установили сигналы, указали цели, согласовали пароли и в окопах под плоскими брюхами танков стали организовывать свои КП. Телефонисты тянули линии, устанавливали аппараты.

Советские офицеры и солдаты оказывали нашим различные знаки внимания: угощали махоркой, табаком «Золотое руно», подсовывали консервы и хлеб, разливали пайковую гвардейскую водку в бакелитовые кружки, захваченные у немцев. Гвардейцы были рады нашим танкам. Завязывались первые знакомства.

— Как по-вашему танк?

— Чолг.

— А хлеб и водка?

— Хлеб и вудка.

— Почти так же. Ну, а если выругаться надо?

— Можно сказать холера, пся крев!

— Тоже красиво.

На танке командира роты ослабла гусеница. Протертое звено ударилось обо что-то твердое и треснуло. Механик-водитель старший сержант Василий Опалев, заряжающий сержант Михаил Величко и стрелок-радист сержант Рышард Врублевский взялись исправить. Капитан Тюфяков назначил командиром танка своего заместителя по технической части хорунжего Линчевского, а сам, усевшись на броню, начал снимать сапоги.

— Хочешь лечь спать? — спросил его Кот.

— Нет. Они так жмут, что терпения никакого нет. — Он вытянул ногу из второго голенища и, вздохнув с облегчением, швырнул оба сапога в открытый люк танка. — Сражайтесь без меня. Фрицев близко не подпускайте.

— А ты куда?

Виктор по ремню пододвинул наган на живот, вынул из кармана бельгийский шестнадцатизарядиый пистолет, добытый в Люблине, и зарядил его.

— Посмотреть, как другие живут. Ведь не танком командую, а ротой.

— Ночью в чужом лесу заблудишься. На немцев наскочишь, а то, чего доброго, и наши, не зная кто идет, стукнут.

Капитан подошел ближе, положил Коту руку на плечо.

— Ты, Юзек, много знаешь. И о земельной реформе, и о лондонском правительстве, и о новых польских границах. А одной простой вещи не можешь понять: дерево для моего гроба еще даже из-под земли не показалось. Мать-цыганка нагадала, что смерть в этой войне мне не предписана. Запомни это.

С этими словами он раздвинул ветки и исчез в темноте.

Как он находил дорогу, каким чувством ведомый проникал он между сидевшими в засаде советскими пехотинцами и немецкими гренадерами — неизвестно. Однако факт остается фактом: в ту ночь он побывал у каждого танка, поговорил с каждым экипажем и, что греха таить, в 1-м батальоне 142-го гвардейского стрелкового полка даже выпил за польско-советское братство по оружию.

«Пока мы живы…»

В 21.40 начала бить немецкая артиллерия. Била вслепую. Танкисты укрылись под броней, пехота прижалась к земле в окопах. Снаряды срезали толстые ветви, тяжелые мины валили сосны.

Через двадцать минут огонь перебросился дальше, на восток, а перед нашими позициями раздались крики, послышался глухой рокот моторов. Зазвенели, ударившись о сталь, первые автоматные очереди. В перископах и прицелах замаячили темные бугорки движущихся просеками танков.

Трещали автоматы, ухали тяжелые орудия. Эхо грохотало между стволами деревьев. Трудно было определить, чей снаряд точнее. Важно, что вдруг вздымается вишневый столб огня — горит немецкий танк. Осколочные снаряды выметают гренадеров из просек, загоняют их обратно в лес.

Прошло несколько томительных минут, прежде чем те, для кого этот бой был первым боевым крещением, поняли, что врага отбили. Некоторые по наивности удивлялись, что, мол, значит, это не так уж трудно.

Однако перерыв продолжался не долго. На польские и советские позиции снова пошел в атаку батальон, поддерживаемый ротой танков. Артиллерия противника стреляла прямой наводкой. И опять атака гитлеровцев захлебнулась под перекрестным огнем лесных засад. Озаряемые горящими танками, гренадеры повернули вспять.

Но снова и снова противник прощупывал советскую линию сопротивления, вдохновляемый тем, что у большевиков не должно быть здесь танков. Подстегиваемые приказами командования дивизии, гитлеровцы еще дважды за ночь упорно старались нанести удар через лес.

Когда забрезжил рассвет, стали видны два сожженных средних танка T-IV, два продырявленных тягача, два разбитых полевых орудия. Между деревьями валялось около двухсот убитых гренадеров.

Капитан Тюфяков, сидя на правом крыле своей машины, внезапно постучал рукояткой пистолета по броне и вполголоса приказал Величко:

— Противотанковым заряжай.

Сержант сразу же выполнил это. Командир ловко впрыгнул через открытый люк, припал к прицелу и повел стволом влево. Ждал: выйдет или нет. Не больше чем в двухстах метрах за кустами показалась угловатая тень. И хотя кругом грохотали минометы, через приоткрытый люк Тюфяков услышал гул мощного двигателя: перед ними был одинокий «тигр», без пехоты. Наверное, заблудился в лесу.

Виктор взял его на прицел и ждал нужного момента. Противник шел к ним полубоком. «У него толстая шкура, может, бок подставит?»

Вдруг слева, оттуда, где стоял танк 112, раздался выстрел. Тюфяков выругался: мол, спугивают зверя. Однако снаряд попал в гусеницу, вверх взлетели две разодранные стальные ленты. Хорунжий Мечковский тоже все взвесил и хорошо рассчитал. Подбитый «тигр» теперь не убежит, но он еще способен защищаться. У него два пулемета и мощная 88-мм пушка. Может смертельно укусить.

Однако этот «тигр» — из числа трусливых. Держа палец на спуске, Тюфяков увидел в прицеле, как через открытый люк экипаж «тигра» выбросил на броню дымовую шашку. И пока седое облако не обволокло танк, он заметил, как немцы скатываются по броне. Чтобы не передумали, Тюфяков нажал спуск спаренного с орудием ручного пулемета. Эхо двух коротких очередей отозвалось внутри танка. Теперь без труда можно разбить и сжечь пустую, неподвижную машину, но Тюфяков решил иначе.

— Юзек, к орудию и следи, — приказал он своему замполиту. — Врублевский, бегом к соседям. Предупреди, чтобы не трогали этот «тигр», а то своих перестреляют. А ты, Михаил, за мной.

Выпрыгнул на броню. В носках, разодранных во время ночного путешествия по лесу, с непокрытой головой, он побежал между деревьями. Сержант Величко едва поспевал за ним. Тюфяков спешил: «Черт знает, а вдруг какой-нибудь шваб остался внутри танка?»

Командир роты Сташек Лицкевич прильнул к перископу и с замиранием сердца наблюдал за ними. «Вот это солдат! Этот Виктор — прямо черт!»

Вот бегущие упали перед танком на землю, скрылись в высокой траве. Лицкевич уже их не видел. Очевидно, заползли под танк, между гусеницами, и влезли внутрь через нижний открытый люк. Через мгновение мотор «тигра» взревел и огромная машина стала поворачивать. Сошла с сорванной гусеницы, зарылась боком в песок, повернулась кормой к нашим. Таким образом, Тюфяков был защищен от врага толстой передней броней.

Секунду спустя началось… Покинутый гитлеровцами танк поднял ствол и раз за разом начал бить из пушки, длинными очередями строчить из пулеметов.

Это продолжалось довольно долго: боеприпасов у фашистов было достаточно. Противник, подумав, что началась атака, открыл из минометов заградительный огонь, вслепую посылал очереди из пулеметов.

Вдруг из-под брони взвились клубы дыма, показался огонь. Лицкевич испугался. «У, черт, — подумал он, — попали в них? Или что взорвалось внутри?» Но тут же улыбнулся: израсходовав все снаряды, Тюфяков и Величко подожгли танк. Они уже возвращались. Два смельчака шли в обнимку и во все горло что-то пели. Что именно, нельзя было разобрать. Опьяненные пороховым дымом и удачей, они шли, пошатываясь из стороны в сторону.

Почти у самого своего окопа Величко ранило в ногу. Он присел за танком. Виктор засучил штанину его комбинезона и стал забинтовывать глубоко распоротую кожу. Но оба не переставали хохотать.

— Фрицев поперек шерсти погладили, — говорил Михаил.

— Запомнят польских танкистов, сукины сыны, — вторил ему Тюфяков. — Не больно?

— Нет, ерунда. До свадьбы заживет.

— А теперь пора завтракать. Сержант Лицкевич, вы, черт возьми, старшина роты или нет?

— Старшина, товарищ капитан. Но завтракать еще рано. Еще солнце не взошло.

Когда на востоке заалело небо, а па западе прямо над деревьями угасли звезды, взвод советских автоматчиков атаковал группу немцев, которые пробрались через лесную чащу в тыл наших позиций. Со взводом пошел танк 112 под командованием Антония Мечковского.

Экипаж верил в свои силы и солдатское счастье. Ночью танкисты сожгли бронетранспортер, накрыв его с трехсот метров двумя снарядами, а на рассвете выстрелом в гусеницу вывели из строя заблудившийся «тигр».

Теперь они шли в атаку со взводом автоматчиков. Советский лейтенант указал им цель — пулеметное гнездо. Первым же снарядом они разнесли его и устремились за цепью атакующих. Советские автоматчики с криками «ура» гнали удирающих немцев, польские танкисты срезали очередями едва заметные в тумане силуэты фашистов.

Впереди открылась небольшая поляна с двумя дубками посередине. Справа росли высокие кусты. Пехотинцы смело вбежали на поляну.

Хорунжий приказал механику-водителю:

— Прибавь газ. — И дал осколочным между деревьями по противоположной стороне поляны.

Что-то вдруг ударило в танк, и сразу все заволокло дымом, разъедающим глаза. Мечковский, увидев облако пыли справа, стал поворачивать башню.

— Противотанковым!

В этот момент он краем глаза заметил, что заряжающий, шатаясь, рукавом вытирает кровь с лица. Вот он упал на замок орудия. Потом Мечковский увидел отблеск выстрела над теми же кустами, справа, и почувствовал, как что-то горячее обожгло его грудь.

От двух 88-мм снарядов, выпущенных самоходным орудием «фердинанд», танк 112 сгорел. Вместе с ним сгорели командир — хорунжий Антоний Мечковский и заряжающий — капрал Ян Бонотовский. Механик-водитель плютоновый Станислав Лясковский и радист, девятнадцатилетний Владислав Туркевич, остались живы. Несмотря на ранения и контузию, они сумели выползти через десантный люк.

Когда Виктор Тюфяков и Юзеф Кот пробирались по лесу к обгоревшему танку 112, надеясь найти тела погибших, под старым грабом они наткнулись на заросшую травой и колючими кустами ежевики могилу. На деревянном кресте была вырезана надпись. Юзеф прочитал, соскоблив ногтями шершавый мох: «Погибли за пропавшую Польшу. Сентябрь 1939 г.».

— В этих местах были окружены остатки нашей армии «Прусы», — объяснил Кот. — Кто-то из штаба бригады рассказывал, что в лесу под Студзянками две роты, не имея, на чем переправиться через Вислу, сами сожгли свои танки…

Да, это была правда. Утром 10 сентября 1939 года отступающий от границы 1-й танковый батальон майора Кубина поддерживал 44-й полк во время атаки на Гловачув. Немцев отбросили, однако вечером, сняв пулеметы и 37-мм орудия, сами были вынуждены уничтожить почти тридцать своих 7ТР. Через лес мимо Выгоды они отошли к Висле, унося с собой оружие и горечь поражения.

Тюфяков стоял в задумчивости над могилой. Он думал и об Аптеке Мечковском и Яне Бонотовском. Пять лет назад в сентябре они были ранены во время обороны Варшавы. И вот эти два солдата первыми погибли из его роты. Обоим было по двадцать четыре года…

— Ерунда, — проговорил он. — Почему за пропавшую? Ни те, кто здесь лежит, НИ наши, которых мы похороним, погибли не зря. Как поется в польском гимне?

— «Еще Польша не погибла, пока мы живы…»

— Вот именно. Давай возвращаться.

В тени старого граба было сумрачно, а верхушки деревьев уже золотились в первых лучах восходящего солнца. Занимался новый день.

Вот донесение командования группы армий «Центр» об обстановке, составленное новым начальником штаба генералом Гансом Кребсом в 2.20 10 августа:

«…На Висле 8-й корпус 9-й армии продолжал наступление с целью закрыть бреши на плацдарме Магнушев. Танковая группа 19-й танковой дивизии в результате наступления севернее Новой Воли не смогла прорвать фронт и была переброшена на юг, на левый фланг танковой дивизии «Герман Геринг», где атаковала в северном направлении. Танковая дивизия «Герман Геринг», наступая через лес на запад от Ходкува, передовыми отрядами достигла опушки леса восточнее Студзянок. Боевая группа 19-й танковой дивизии захватила Мариамполь и Грабноволю и, отражая многочисленные контратаки противника, продолжает наступление на Домбрувки-Грабновольске.

Ожесточенно обороняясь, противник на западном берегу Вислы ввел в бой моторизованную бригаду и массированным артиллерийским огнем обстрелял передовые отряды наших наступающих боевых группировок».

Оборона (10 августа)

Бодрствование на берегу

Над Вислой опустилась ночь. Восемь часов темноты нужно было использовать для подготовки к предстоящему бою днем. В соответствии с приказом генерала Межицана 1-й танковый полк должен был закончить переправу 10 августа в пять часов, через пятьдесят минут после восхода солнца.

Когда сгустились сумерки, паром перевез две машины из 2-й роты и — вышел из строя. В течение дня он удачно лавировал между падающими снарядами. Казалось, и осколки его не берут. А сейчас, ночью, когда пилоты бросали свой груз на ощупь, надо же было так случиться, чтобы в паром попали! Когда он причаливал с ранеными к восточному берегу, рядом взорвалась стокилограммовая бомба. Два советских солдата погибли, польского сапера ранило. Один из осколков пробил борт моторной лодки над ватерлинией, а другой — повредил мотор.

Дыру в борте заделали за четверть часа, а вот с мотором было куда сложнее: запасные части находились далеко в тылу.

Переправа приостановилась, а время шло. Ночь была наполнена сосредоточенным артиллерийским огнем и постоянным гулом атакующих самолетов.

Как известно, неудачи следуют одна за другой. Около полуночи в советский склад боеприпасов, скрытый в лесу недалеко от переправы, попал снаряд крупного калибра.

Яркий свет, как от сотен молний, на секунду озарил все вокруг. В небо взвился огромный столб рыжего огня, взрывной волной в радиусе ста метров снесло деревья. Всех вокруг обдало песком. Он еще долго потом сыпался сверху. Дым прядями обволакивал укрытые танки.

Если до этого танкисты или спали под деревьями, или ходили к соседям в гости, то теперь без приказа они спрятались под танки. Услышав взрыв, немцы решили помешать эвакуации раненых и стали бить шрапнелью. В броню будто кто бросал крупные камешки.

В глубокой яме, под танком командира 3-й роты поручника Тараймовича, экипаж резался в очко. После пятой раздачи стрелок-радист Павельчик отказался играть.

— Сдавай карты.

— Нот, Петя! Я с тобой играть не буду. — Павельчик спрятал замасленную колоду карт в карман. — Ты, брат, для меня слишком ученый. В детдоме был.

Петя Осевой, а точнее, Пётрек Осёвый, ибо родился он в Старом Селе около Любачева, в Россию попал вместе с отцом сразу же после первой мировой войны. Ему было два года, когда он остался круглым сиротой. Петя вырос в детском доме и, как говорится, был подкован на все четыре ноги. Так что играть с ним в карты — лучше не берись.

Однако не это было главным в Пётреке. Пять лет назад он впервые сел за рычаги управления, и сейчас для него г» танке не было секретов. Он ездил на БТ-2 и БТ-7, на тех, что снимали гусеницы на шоссе, а потом, как автомобили, выжимали до 120 километров в час. На них можно было и через рвы прыгать. Экипаж на этих танках состоял из трех человек. Недаром в песне поется: «Три танкиста, три веселых друга…» Но танки те были легкими и броня их для такой войны, как сейчас, не годится.

— Т-34 — машина что надо, — говорил Осёвый.

В этом тапке экипаж состоит из четырех человек. Жаль, что никто не написал еще песенки о четырех веселых танкистах. Она как раз была бы о них. Поручник Тараймович любил гитару, он играл и пел. Хороший человек и посмеяться любит! Их экипаж подобрался еще на Смоленщине. Павельчик из автоматчиков переквалифицировался в радиста, Адольф Турецкий из подразделения противотанковых орудий перешел в заряжающие.

Турецкому будто кто назло подобрал такое имя — Адольф. Их командир Ростислав (они его называли Славен) подшучивал над Турецким, что, мол, когда дойдем до Берлина, придешь к Гитлеру и скажешь ему: «Привет, тезка». Так и встретятся два Адольфа.

А если говорить правду, Турецкий — очень порядочный парень. Он так драил танк, а еще больше свое орудие, что Тараймович заламывал руки: «Придется, наверное, его выгнать, а то совсем ствол раскалибрует. Трет и трет. Из чего будем стрелять?» Но ото лишь шутки ради. На самом деле Турецкий и Тараймович любили друг друга. Они были на «ты» с самой Смоленщины, с тех пор как в деревне Рай Тараймович женился. Здорово там погуляли. А теперь друзья над Славеком шутили, что была, мол, у него райская свадьба…

Павельчик не захотел играть в очко с Осёвым. Они сидели молча, и под разрывы бомб каждый думал о своем.

— Черт бы все побрал! — выругался Павельчик. — Хуже всего ждать.

— Петрек, расскажи, как ты воевал, — попросил Турецкий.

— Уж все знаете. Раз пять рассказывал.

Тараймович дремал в углу окопа. Услышав голос Турецкого, он поднял голову и тихо сказал:

— Когда интересно, можно без конца слушать. Расскажи. — Он был из Белоруссии и тянул, как бы нараспев, окончания.

Осёвый, польщенный просьбой командира, сразу же согласился.

— Первый раз горел в тапке под Полтавой, но легко отделался. Потом мы защищали Харьков. От бригады осталось только три танка, а мы — в котле. Тогда капитан принес знамя бригады, всунул через люк в мою машину и сказал: «Попробуем вырваться. Ты знаешь дорогу. Веди на Ольховатку». Ночь была темная, как сейчас. Я выехал на шоссе, те две машины — за мной. Зажгли фары и включили газ па полную железку. Мчусь на полном ходу и думаю только, чтобы гусеница не слетела. Фрицам и в голову не пришло, что в тылу может ехать противник. Они давали нам дорогу, а на перекрестках даже флажками направление указывали. Только когда мы весь Харьков проскочили из конца в конец и выехали за последние дома, фрицы, видно, присмотревшись, сообразили, в чем дело, и начали бить сзади из пушек, но — мимо. Было уже поздно! Так мы прорвались па Ольховатку.

Галдела зенитная артиллерия. Как всполошенные куры, кудахтали скорострельные орудия. В лесу рвались снаряды, а Пётрек все рассказывал: как опять в его танк попали, как он сам горел, как тлели на его ногах кирзовые сапоги, как из госпиталя попал в Сельце, как, получив распределительную карточку, ничего не мог разобрать, поскольку написано было по-польски, а он, как сквозь туман, помнил лишь песенку о бурых котятах.

— А-а-а, два котенка, серо-бурых, — затянул Славек Тараймович. И все хором подхватили, неизвестно почему давясь от смеха: — Ничего не будут делать, только Петрю забавлять-

Перебросившись шутками, Тараймович опять задремал. Все затихли. Адольф Турецкий, который немного шепелявил, спрашивал Пётрека шепотом:

— Ты три раса был ранен?

— Четыре. Последний раз под Ленино, — объяснял тот тихо. — Вас обоих еще в нашем экипаже не было. На твоем месте, Адольф, заряжающим был Бомбербах. Потом роту отвели в резерв: у нас оказались самые большие потери в полку. Меня осколком ранило в колено. Когда возвратился из госпиталя… — Он заговорил еще тише и оглянулся на Тараймовпча.

Темнота стала рассеиваться, небо немного прояснилось, и уже можно было различать черты лица дремавшего Славека.

— Когда возвратился из госпиталя, — повторил Пётрек, — то Славек посадил меня на свое, командирское место, чтобы я умел при случае заменить командира. Славек водил машину сам и приговаривал: «Приказывай, гражданин командир роты». И так до тех пор, пока я по обучился. Поэтому и я вас учил водить машину: в танке каждый должен все уметь делать.

— Нашу роту хотят отдать в резерв полковника Чайникова, — вспомнил Павельчик. — Как бы хуже не было.

— Не твоя забота. Лучше подумай, как воды принести. Скоро утро, и надо бы рожу сполоснуть.

— К Висле сбегаю, здесь близко, — обрадовался Сташек. — Бери, Адольф, брезентовое ведро. Идем. Я и других ребят позову.

В лесу они встретили солдат из мотопехотного батальона. Те направлялись небольшими колоннами в сторону Вислы.

— Куда идете?

— На переправу.

— Не спешите. Моторка испортилась.

По тут, как бы желая опровергнуть их слова, от парома долетела ровная трескотня отремонтированного мотора.

Их перегнал монтер плютоновый Люцек Шепель. Он нес две тяжелые канистры.

— На водку будешь менять? — зацепил его Турецкий.

— Для моторки бензин несу.

Запыхавшись, он быстро пошел дальше, таща пудовые канистры. Недалеко от берега, у крутого склона, его настигла еще одна бомбежка. Шепель спустил канистры вниз по откосу, а сам спрятался на дне окопа, рядом с телефонистом.

— Смотри, как бьют, — сказал русский. — У тебя есть закурить?

Закурили. Самолеты никак не улетали, и Шепель скатился вниз по песку за канистрами. Вместе с сержантом Иваном Сорокой они наполнили баки, не обращая внимания на свистящие вокруг бомбы.

От леса к парому шли танки, за ними — взвод 1-й роты мотопехотного батальона.

Переправа вновь стала действовать. Солнце еще не всходило.

Из-за проклятого повреждения мотора к пяти часам полк не смог переправиться. Сейчас шли только последние тапки из 2-й роты подпоручника Чичковского. После ночных треволнений день казался спокойным и безопасным. Может, потому, что на рассвете генерал Межицан перенес свой командный пункт на западный берег, ближе к фронту. Это успокаивало. «Если б не был уверен, что удержим плацдарм, то не перенес бы КП».

«ГГ» расширяет брешь

Не прошло и полчаса после восхода солнца, как наблюдатели из батальона старшего лейтенанта Ишкова и с высоты 132,1, где еще находился на позициях 2-й батальон 100-го полка, одновременно донесли, что гитлеровцы сосредоточивают большие силы пехоты и бронетранспортеров на полпути между Грабноволей и Эвинувом.

Командиры обоих батальонов обратились за помощью к артиллерии. Ударили орудия 35-й и 57-й дивизий, однако огонь не был плотным. Не хватало снарядов, так как ночью не только польская паромная переправа, но и два советских моста неоднократно повреждались бомбами.

Только в семь утра дивизион гвардейских минометов, любовно прозванных «катюшами», дал залп. Послышалось такое шипение, будто одновременно разорвалось несколько паровозных котлов. Все кругом наполнилось свистом. За три секунды 192 термитных снаряда описали дугу, обозначив свой полет красными полосками раскаленных газов. Над деревьями взвилась лавина огня, лес заволокло дымом. В ответ грохнула немецкая артиллерия, и гренадеры, несмотря ни на что, пошли в атаку. Они ударили одновременно в двух разных направлениях — по восточному и западному флангам основания клина.

У солдат 2-го батальона 142-го полка из своих окопов на южной опушке лесного квадрата 111 не было хорошего поля обстрела. Его заслоняли кусты, повалившиеся и обгоревшие сосны. Услышав нарастающий гул двигателей, солдаты готовились к бою с короткой дистанции, вкручивая запалы в гранаты.

— Бронебойщики! Вперед! — передали по цепи.

Первым немцев заметил наводчик противотанкового ружья старший сержант Пеник. Из-за стволов поломанных деревьев на обгоревшую лужайку выполз транспортер.

Сержант чуточку выждал и нажал курок. Противотанковый 14,5-мм снарядик вылетел со скоростью 1800 метров в секунду, пробил броню и, угодив в мотор, вывел машину из строя. Гренадеры молниеносно повыпрыгивали через борт. Пеник был им за это признателен и тут же выстрелил еще раз; Над транспортером вспыхнуло пламя.

Немецкая стрелковая цепь двигалась вперед, на ходу давая очереди из автоматов. Справа и слева подъезжали и спешивались новые взводы. Батальон в окопах встречал противника огнем из всех видов оружия. Однако гренадеры приближались, они были уже совсем близко.

Экипаж польского танка должен был ждать сигнала старшего лейтенанта Ишкова, но командир машины сержант Юзеф Наймович не выдержал. В стволе танка был осколочный снаряд, поэтому, как только Наймович поймал в прицел группу немцев поплотнее, он выстрелил из пушки. Застрочил и пулемет.

— Заряжай.

Капрал Павел Вашкевнч натренированным движением ловко втолкнул следующий снаряд, захлопнул замок и снял спуск с предохранителя.

Орудие вздрогнуло и выбросило дымящуюся гильзу. Запахло порохом. Выстрелы следовали один за другим, разнося залегшую стрелковую цепь и преследуя отступающие задним ходом транспортеры. И когда уже немцы отошли, а между деревьями остались только две горящие машины, танкисты продолжали стрелять.

— Эй, братья поляки! — раздался голос старшего лейтенанта. — Берегите снаряды, день только начинается.

Откуда Ишкову было знать, что танкисты так стараются потому, что прежде это был невезучий танк. Наймович, тридцатидвухлетний мужчина с Виленщины, имевший всего пять классов средней школы, был в роте единственным командиром танка без офицерского звания, хотя служил еще в старой польской армии и воевал с сентября 1939 г. Весельчак радист Леон Грешта приводил в ярость тех, кто обучал его строевой, ибо никто, как Грешта, не умел так неправильно, не по уставу шагать: с левой ногой — левая рука, с правой — правая.

Однако хуже всего было с механиком-водителем сержантом Юзеком Павловским: пока танк стоял, казалось, все было в порядке, а как только в путь — сразу что-то ломалось и приходилось останавливаться. Именно по этим причинам танкисты так и старались.

Иначе сложилась судьба боя на западном участке у основания бреши.

После короткой, но мощной артподготовки точно в назначенное время — в 7.15 — пошла в атаку пехота на транспортерах, поддержанная танками. По захваченным накануне просекам гитлеровцы вошли в лес и развернулись в западном направлении. Несколько звеньев пикирующих бомбардировщиков, получавших ориентировку по радио с земли, одновременно атаковали дорогу, ведущую от Грабноволи на север, деревню Студзянки и фольварк.

Когда немецкий левый фланг вышел в поле, по ному с высоты 132,1, над которой еще висела туча пыли и дыма после разрыва бомб, ударили пулеметы и открыли огонь прямой наводкой две «сорокапятки».

Стрелковая цепь залегла в стерне между дымящимися корпусами машин, но не отошла.

Тем временем в лесу Ленги гренадеры упорно продвигались вперед. Прорвав цепь советской пехоты на левом фланге 102-го полка, они подошли к окраине луга южнее фольварка. В нескольких местах они оседлали дорогу, ведущую из Грабноволи в Студзянки. Остановить их удалось только на одной из тропинок в лесном квадрате 105, в каких-нибудь ста метрах от западной стороны дороги.

Высота 132,1 держалась. Оттуда еще доносились одиночные винтовочные выстрелы. Экономя боеприпасы, старший сержант Снегирь запретил вести огонь из «максимов» при отражении новой атаки. Четверть часа назад на территорию стертой с лица земли деревни Домбрувки-Грабновольске вошли танки. Снегирь знал, что бойцы уже взяты в полукольцо, что в любой момент гитлеровцы могут прорваться на южную опушку леса Ленги и отрезать пути отхода.

Раненная вчера левая рука опухла, болела сильнее. Он проверил, может ли двигать пальцами, и попросил одного из солдат:

— В кармане, должно быть, немного махорки осталось. Скрути мне папироску.

Немцы притихли. Очевидно, они закрепились на занятых позициях в лесу между высотой и Студзянками. Солнце поднималось все выше, сгущался августовский зной. Даже в тени было больше 26 градусов. Лениво громыхала артиллерия, время от времени отзывались танки, стерегущие залегших в поле гренадеров. Снаряды попадали в старые воронки, уже в который раз пересыпая ту же самую землю.

С северо-запада за своей спиной Снегирь в лесу услышал низкий гул моторов. Он узнал милый сердцу звук: это от линии фропта подходили танки.

Воспользовавшись тем, что 19-я нижнесаксонская танковая дивизия со вчерашнего вечера прекратила атаки под Грабувом, генерал Чуйков укреплял позиции майора Эйхмана машинами 40-го тяжелого танкового полка подполковника Оглоблина, 1087-го самоходно-артиллерийского полка и артиллерией из своего резерва. Начальник штаба 102-го гвардейского стрелкового полка майор Беранжицкий в начале одиннадцатого сообщал в боевом донесении № 634:

«…Линия нашей обороны проходит от высоты 142,1, вдоль южной опушки леса до дороги, ведущей в лес от восточной окраины деревни Домбрувки-Грабновольске. Справа обороняется 3-й батальон 101-го полка, слева — 2-й батальон 100-го полка. На нашем участке в пехотном строю 6 самоходных артиллерийских установок и 6 тяжелых танков ИС. Мне подчинены две самоходные артиллерийские установки подразделения 1087-го самоходно-артиллерийского полка и 9 дивизионных пушек 118-го легкого артиллерийского полка. Прибыл 282-й минометный полк, и 1-я батарея уже заняла огневые позиции. Вооружение переднего края состоит из: 1 станкового пулемета, 4 ручных пулеметов, 10 82-мм минометов, 1 противотанкового ружья, 9 дивизионных пушек, 6 танков ИС, 6 самоходных артиллерийских установок. Активных штыков в первой линии — 86».

Последняя цифра в донесении майора Беранжицкого указана правильно. За последние 40 часов они потеряли в бою убитыми и ранеными 141 человека, и именно столько солдат — 86 — осталось на первой линии в строю 102-го гвардейского стрелкового полка. Остальные — это минометчики, артиллеристы, связисты и саперы, водители, перевозившие боеприпасы и продовольствие. Вместе со штабами, писарями и поварами полк насчитывал, 927 человек, то есть менее 29 процентов своего штатного состава. Однако он не перестал быть полком и этими силами, которыми располагал, должен был выполнить .очень важное задание — не позволить гитлеровцам еще более расширите к западу горловину бреши, которая уже составляла 1700 метров.

Через четыре часа после начала утренней, атаки немцы овладели лесом Ленги, вышли на его северо-западную опушку, на окраину прямоугольной поляны, вырубленной еще в XIV веке студзянковскими крестьянами. 2-й батальон 100-го полка, в котором служил сержант Снегирь, оборонявший высоту 132,1, практически был отрезан. Лишь один неглубокий ход сообщения, проходящий зигзагом через поля, соединял его с правым соседом.

Под Ходкувом танки молчат

Рота подпоручника Чичковского оказалась на плацдарме в пять часов утра. Ее ожидали с нетерпением, ибо она нужна была как вода в пустыне. Но не сразу рота двинулась в сторону фронта.

Каждый командир, начиная со времен еще Древнего Египта, знает, что подразделения резерва — как соколы на охоте: ими можно располагать только до того времени, пока они сидят на кожаной рукавице.

Только когда 2-й батальон 142-го полка отразил утреннюю атаку, а тяжелые танки подполковника Оглоблина и самоходки 1087-го самоходно-артиллерийского полка заняли позицию в цепи 102-го полка, генерал Василий Глазунов решил придать 2-ю роту 1-го танкового полка 57-й гвардейской стрелковой дивизии.

Приказ уже дошел до Пшевуза-Тарновского. Восемь машин (две были повреждены во время бомбежки и оставлены для ремонта) двинулись от дамбы к фронту, везя в танке 120 проводника из 174-го гвардейского полка.

Принимая решение, генерал Глазунов знал только о том, что еще до рассвета, в 2.00 и 2.40, немцы дважды атаковали Ходкув. Правофланговая рота 174-го полка, защищавшая деревню, отбила остатками сил атаки гренадеров: между стенами разрушенных домов и на пепелище в темноте дошло до штыкового боя.

После восхода солнца Ходкув непрерывно находился под огнем тяжелых минометов и орудий, стреляющих из леса и из-за реки. В штаб корпуса поступали сообщения от артиллерийской разведки и авиации, что на участке немецкой 17-й дивизии — у Радомки, в Воле-Ходкувской, в лесу Беле и под Рычивулом — замечено сосредоточение пехоты и самоходных орудий.

170-й Демблинский гвардейский стрелковый полк Дроиова и 174-й полк Колмогорова, которые сражались на высоте 121,6, а потом около Разъезда и теперь в течение последних двух дней, 8 и 9 августа, защищали Ходкув, потеряли 140 человек убитыми и 430 ранеными. Если гвардейцы должны удержать позиции, отразить ожидаемые атаки, то необходимо их поддержать хотя бы силами восьми польских танков.

Вот потому рота подпоручника Чичковского была направлена не к лесу Остшень и не в лес Ленги. Минуя Магнушев, она пошла прямо и около Пшидвожице въехала в лес и двинулась по широкому тракту, ведущему к сожженному мосту под Рычивулом. Им повезло: прибыв на переправу между налетами, они закончили переход, не попав под бомбежку.

Они остановились на гребне лесной высоты. Отсюда сквозь деревья просматривался противоположный берег Радомки, а на нем — искалеченный снарядами костел и полусгоревшие избы Рычивула. Три машины под командованием замполита подпоручника Генрика Бархаша остались в засаде для поддержки 172-го полка, оседлавшего шоссе.

Остальные пять танков, резко повернув направо, продолжали ехать лесом по высокому откосу вдоль берега Радомки. От немецких окопов их заслоняла стена деревьев за речкой, через каждые несколько десятков метров они встречали двух ПЛИ трех солдат, вооруженных в основном ручными пулеметами. На вопрос, что они здесь делают, солдаты отвечали:

— Держим оборону.

Подпоручник Станислав Тилль с удивлением смотрел на такую редкую цепочку стрелков. Видя его удивление, связной офицер уверенно сказал:

— Это сталинградцы, такие не пропустят…

Перед поляной они еще раз свернули вправо, остановились между соснами на северо-запад от Ходкува, недалеко от опушки леса. Подпоручник Чичковскнй пошел доложить о прибытии командиру, молоденькому капитану из 170-го полка, но, когда заговорил, громко и торжественно, тот остановил его:

— Не кричите. Немцы близко.

Командиры машин вместе с механиками-водителями подползли к первой позиции на рекогносцировку. Командир советского батальона капитан Лашин объяснил им положение.

— На правом фланге позиция проходит по лесу. Там немцы не пойдут, поскольку деревья толстые и густо стоят, танкам негде развернуться. Перед нами, примерно на середине поляны, — окопы. Слева, в Ходкуве, сидит наша рота из 174-го полка, удерживая деревню до черной трубы, у сломанной груши, а дальше, на мельнице, уже находятся их автоматчики. Сразу же за домами, внизу, там, где вербы и ольха, течет Радомка. За речкой немцы.

Тилль спросил о минах.

— На поляне мин нет. В деревне перед мельницей и около сожженного мостика на реке они могут быть…

Танкисты внимательно наблюдали. Деревня была небольшая и наполовину уничтоженная огнем. Единственный дом нз кирпича стоял примерно в 100 метрах от леса, от нашей стороны. От домика вдоль поляны тянулись узкие лоскуты полей, заросшие картофельной ботвой и взъерошенной минами рожью, перерезанные прямоугольниками люпина и гречихи. На межах сиротливо стояли яблоньки и одинокая груша-дичок, усыпанная плодами. Было тихо.

Танкисты договорились о сигналах и, возвратившись к танкам, подтянули машины к позициям пехоты, заняв приготовленные гвардейцами окопы. Со стороны поляны их заслоняли молодые сосенки.

После девяти съели завтрак, состоявший из хлеба, колбасы и чая, пахнущего сосновым дымом.

Очень долго ждали и почти с облегчением встретили внезапно начавшуюся перестрелку в Ходкуве.

— По машинам!

Вскочив в темные, раскаленные от солнца танки, припали к прицелам и перископам. Гул разгорающегося в деревне боя доносился до них через открытые люки. Поскольку пехотинцы не срезали деревца для маскировки танков и не очистили для них поле обстрела, Воятыцкий приказал плютоновому Кельчику:

— Бери наш топор и руби.

Тот оттолкнул в сторону механика, выпрыгнул через передний люк, однако вскоре возвратился и доложил:

— Говорят, что нельзя обнаруживать позиции.

В течение получаса они, обливаясь потом, сидели в душных, раскаленных танках и были пассивными свидетелями боя за Ходкув. Сам бон не был виден — мешали ветки, но до них долетал рев моторов, резкий гул орудийных залпов, различались очереди немецких и советских автоматов. Экипажи молчали, огорченные запретом вести огонь. Разве они сюда приехали для того, чтобы стоять за кустами?

Когда примерно в половине одиннадцатого перестрелка прекратилась и пришло известие, что немцы, отбросив роту 174-го полка, овладели деревней, подпоручник Чичковский направился к командиру советского батальона — поругаться.

— Дай паи стрелков для десанта. Пойдем и отобьем. Как только Межицан узнает, что мы потеряли деревню, головы нам оторвет.

— Кто такой этот Межицан? — спросил Лашин.

— Наш командир, генерал. Дай десант.

— Но дам.

Они смотрели друг другу в глаза, как два выпускника школы, которые вдруг поругались из-за девушки. Пот Стекал по их лицам. Первым взял себя в руки советский капитан. Он глубоко вздохнул и, сжав кулаки, начал объяснять:

— Танки в бою поддерживают пехоту, а не наоборот. Пусть лучше ваш генерал оторвет нескольким горячие головы, чем потеряет пять машин вместе с экипажами. На той стороне поляны в засаде стоят «фердинанды». Не слышали, как били? Пока наша артиллерия их не прогонит или, по крайней мере, не ослепит, я не разрешу ни выйти из окопов, ни вести огонь с места.

Чичковский сообщил об этом ответе экипажам. Снова ждали в жаре, вдыхая густой от запаха смолы, масел и испаряющейся нефти воздух. Время шло медленно. Сидя в тени за танком, Тилль, чтобы отвлечься, пытался думать о том, где после войны будет заканчивать политехнический институт. Два курса он проучился но Львове на механическом факультете. Радист сержант Алоиз Гащ зашивал шлемофон. На переправе осколок прорезал материал, и изнутри вылезла серая вата.

Около двух часов, когда уже начали поглядывать, но везут ли на каком-нибудь автомобиле обед, из леса с запада опять донесся грохот густой перестрелки, послышались выкрики немцев, идущих в атаку, и отчетливые, звучные выстрелы танковых орудий.

— Мы сидим, а там дерутся.

— Наверняка это рота Тюфякова. Они всегда на вареники со сметаной первые.

— Везет Цыгану…

Вареники ее сметаной

Если знойный день, с утра наполненный боями, можно приравнять к миске с варениками, политыми сметаной, то действительно у 1-й роты стол был богато заставлен. И надо признать, что солдатское счастье в бою улыбнулось подчиненным капитана Тюфякова, которого называли Цыганом.

Когда батальон Ишкова около половины восьмого отразил немецкую атаку и от танка к танку пехотинцы разнесли весть, что сержант Наймович сжег транспортер, счастье улыбнулось экипажу танка 117.

Поскольку 3-й взвод шел в конце колонны, вчера вечером он и разместился дальше всех, в строю пехотинцев старшего лейтенанта Илларионова, поддерживая 3-й батальон 142-го полка. Когда утром правый сосед вел бой, хорунжий Зайнитдинов приказал всем экипажам занять места в машинах и не выходить, пока он не разрешит. Так они и сидели под раскаленной солнцем броней, в душном воздухе, и, проклиная в душе Меликуза, облизывали пересохшие губы.

Вода, которую привезли в двухлитровых термосах, давно кончилась, и негде было достать еще. Генек Франкевич рано утром ходил к лесному буераку, но в нем лежали трупы, поэтому он возвратился ни с чем.

Оказалось, однако, что к добру вышло это сидение в танках, потому что вдруг совсем близко они услышали шум двигателя.

— Одвага! — закричал Зайнитдинов, который всегда путал это слово со словом «увага»[3].

Командир смотрел в прицел, а заряжающий сержант Франкевич прильнул к перископу. Перед ними в мертвом пространстве виднелся советский окоп. Дальше была не очень широкая поперечная просека и лужайка, по которой наискосок из леса вела дорога с выбоинами, проложенная когда-то танками. Шум двигателя становился все сильнее, между деревьями вдруг что-то замаячило, и на разрытый гусеницами лесной перекресток не спеша выехал немецкий средний танк T-IV.

— Бронебойным! — закричал Меликуз, который ни за какие сокровища в мире не смог бы выговорить слово «пшечивпанцерным».

Генек зарядил и молниеносно подскочил к перископу, чтобы посмотреть, куда попадет снаряд. За все двадцать лет жизни ничего подобного он увидеть не мог, а когда война окончится, он все это должен будет рассказать и отцу, и матери, и шести своим сестрам.

Снаряд ударил рядом с башней, блеснул огонь на броне, и танк остановился.

Не зная, насколько удачным был выстрел, они ударили еще раз снарядом по корпусу с левой стороны туда, где находится двигатель. Не было ни дыма, ни огня, по немцы выскочили из машины и юркнули в молодняк, и только ветки закачались за ними. Наши не успели дать по ним очередь, а пехотинцы тоже прозевали удобный момент.

Зато теперь к парализованной машине побежали наперегонки все — и танкисты, и гвардейцы.

Когда они возвратились, механик, серьезный и тихий сержант Николай Анфилатов, единственный, кто остался в машине, сказал с упреком:

— Как дети, все побежали. А если бы там вас всех перестреляли или атака началась, как бы тогда? Даже Муник не остался, чтобы помочь при зарядке.

Им стало не по себе, а особенно хорунжему; они влезли в машину и продолжали наблюдать, только люки оставили открытыми, чтобы хоть немного продувало.

Трудно было предполагать, чтобы по второй раз подвернулся такой счастливый случай, но Франкевич, как завороженный. не отходил от перископа, и солдатское счастье, которое любит терпеливых, улыбнулось им снова примерно через час.

В рассказе я никогда не написал бы об этом, ибо законы композиции запрещают рисовать одну за другой одинаковые пли подобные картины. Эта книжка, однако, заставляет рассказать возможно подробнее о сражении, и нельзя опускать существенные факты во имя соблюдения литературных принципов.

Анфилатов еще доедал консервы, захваченные в немецком танке, а Зайнитдинов с радистом копались в немецком передатчике, когда со стороны той самой дороги, по которой раньте приехал танк, до Франкевпча донесся шум мотора.

— Боже мой, опять едет! — крикнул он, поспешно загоняя снаряд в ствол.

Хорунжий не поверил и потому несколько помедлил, но потом, услышав шум, бросился к прицелу.

— Что-то слабо тарахтит, — проворчал он.

В этот самый момент на дорогу около неподвижного танка выехал небольшой пятнистый автомобиль. Водитель в стальном шлеме на первой скорости преодолевал выбоины. Около него в полевом мундире и высокой фуражке, выпрямившись, неподвижно сидел офицер с серебряным плетением на погонах. Позади были еще двое.

Если бы у Меликуза выдержали нервы, немцы подъехали бы к самым окопам и попали бы в плен. Но хорунжий выстрелил из орудия. Снаряд пролетел над головами сидящих в автомобиле. Немцев словно ветром сдуло. Гвардейцы дали несколько очередей из автоматов, одни из немецких офицеров упал, а остальные трое удрали в рощу.

Зайнитдинов приказал радисту и механику остаться у орудия, а сам с Франкевичем побежал к машине.

Немец был мертв — очередь прострочила грудь. Они забрали у него документы, а автомобиль, мотор которого не включался, общими усилиями проволокли через советские окопы в глубь леса.

— Поздравляю, гражданин хорунжий, — сказал Франкевич, нащупывая в кармане курвиметр — небольшую безделушку с колесиком для измерения расстояния на карте. Это он прихватил из немецкого портфеля для себя лично.

Меликуз посмотрел в зеленоватые глаза заряжающего и смущенно ответил:

— Не моя заслуга. Случай вывел их на мушку.

Было немногим более половины первого, когда паром с последними танками 3-й роты 1-го полка причалил к помосту.

Подполковник Чайников и Славек Тараймович ждали их. Командир полка разложил карту.

— Отмечайте маршрут: через Магнушев до Выгоды, там поворот вправо и через Басинув, Суху Волю, Целинув идете до Ленкавицы. Явитесь в распоряжение командира 35-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майора Кулагина, командный пункт которого находится в фольварке у прудов. Ясно?

— Так точно.

— Проводника не дам. Найдете сами.

— Слушаюсь.

Чайников улыбнулся и, понизив голос, добавил:

— Там утром, около восьми, фрицы крепко потеснили, дошли до самых Студзянок. Эту деревню надо удержать и организовать в ней сильный узел сопротивления. Понимаете, что в такой обстановке я не могу держать вас в резерве?

— Товарищ полковник…

— Желаю вам счастья, ребята.

Сдвинув шлемофон на макушку, он поочередно обнял командиров, поцеловал их в запыленные щеки, уколов ровно подстриженными усами.

Фридрих спасает 212

На восточном берегу, у опушки леса, между деревьями стоял тягач, переделанный из танка, у которого под Ленино снарядами разбило башню. В нем дежурил хорунжий Станислав Фридрих с механиком-водителем и двумя мастерами. В случае необходимости уже через две минуты аварийная группа будет на месте.

Утром, несмотря на бомбардировку, они немного поспали, а сейчас Фридрих, жмурясь от солнца, посматривал на реку. Из леса уже вышли два тапка. Сташек Фридрих вылез из тягача, чтобы вблизи увидеть, как они будут грузиться. Первой ехала машина 212. У парома она притормозила, механик уступил место своему товарищу из машины 213. За рычаги управления сел старый танковый волк плютоновый Иван Барылов, который несколько тысяч километров проехал па гусеницах. Погрузка на паром — нелегкое дело, поэтому был приказ, чтобы танки грузили наиболее опытные водители и роте.

Командир роты поручник Роман Козинец стоял на крыле, одной рукой держась за ствол орудия.

И тут со стороны нижнего течения реки показались бомбардировщики. Начала бить зенитная артиллерия, снаряды ложились густо, но Барылов не обращал внимания на стрельбу, а самолетов просто не видел. Спокойно и осторожно ведя машину, он въехал на осевший под тяжестью танка паром, который был немного шире гусениц. Он не видел досок настила, а только воду.

Козинец подал ему знак затормозить, и в этот самый момент начали рваться бомбы. Плютоновый нажал на тормоза чуть сильное, чем надо, но этого было достаточно, чтобы вывести паром из равновесия. Борт накренился, и танк упал в воду.

Фридрих был в шести — восьми метрах от машины, он все отчетливо видел. От взрыва бомб высоким фонтаном взметнулся вверх песок, а потом брызнула вода. Козинец вместе с танком нырнул в Вислу, но сразу же выплыл, быстро работая руками, развернулся, и его втащили на помост.

Солдаты, которые на какой-то миг припали к земле, пряча головы от осколков, сразу же сорвались с мест. Кто-то кричал о помощи, сержант Иван Сорока — механик-водитель буксирующей моторки сбросил сапоги, снял гимнастерку и брюки.

Ниже по течению реки, в двадцати метрах от переправы, появился Барылов, фыркая и беспомощно размахивая руками. Сорока прямо с борта прыгнул в воду, подплыл к нему и, схватив его за темный чуб, вытащил на берег. Затопленный танк блокировал пристань. Надо было как можно скорее оттянуть его в сторону. Ловкий, маленький подпоручник Матеуш Лях — командир 3-го взвода 1-й роты первым сообразил, что надо делать. Он подвел два танка, свой 217 и 218, на котором заряжающим был Ендрушко. Рыжий силач прыгнул, легко раскрутил толстый стальной трос, а сержант Сорока, тот, который вытащил из воды Барылова, хороший пловец, нырнул с концом и набросил его на крюк. В этом месте Висла делала излучину, поэтому затопленный танк было удобнее тянуть вверх по реке.

Танки включили двигатели, но с места не сдвинулись. Прицепили третий танк — результат тот же. Гусеницы все глубже зарывались в песок, а «утопленник» даже не дрогнул.

Фридрих спросил Барылова, выключена ли на танке скорость, но механик не мог ответить точно. Хорунжий подбежал к офицеру штаба бригады, который руководил переправой, и попросил разрешения проверить, потому что если затопленный танк стоит на скорости, то…

Тот согласился.

У Сташека родилась хорошая мысль. Он велел принести из аварийного тягача противогазы, соединил несколько трубок в один шланг, обмотав стыки изоляционной лентой. Затем сбросил комбинезон, сапоги и рубашку и остался только в брюках.

Тем временем баркас подтянули немного выше пристани, но и так было видно, где стоит танк. Его выдавал небольшой водоворот на воде, в котором вращалось несколько засохших листьев и обожженный огнем прут. Фридрих поплыл к танку вместе с Федором Олифером, и оба встали на башне. Вода доходила им до пояса, следовательно, глубина была около трех с половиной метров. К счастью, верхний люк был открыт.

Олифер держал шланг, а Фридрих надел маску и нырнул вниз. Держась за броню, а потом за замок орудия, он почти добрался до кулисы, до коробки скоростей, но в этот момент почувствовал, что задыхается, и поспешил вынырнуть. Он сорвал маску и теперь тяжело дышал.

На берегу уже находится командир бригады, который неизвестно откуда узнал о случившемся. Межицан велел взорвать затонувший танк зарядом тротила, чтобы как можно скорее наладить переправу. По-своему он был прав: важен не один Т-34, а результат сражения, а для этого надо как можно скорее перебросить 2-й полк на плацдарм. Фридриху же было жаль танка. Одно дело, если бы его немцы подбили, а так — жалко терять хорошую машину.

Он нырнул во второй раз. Однако ему снова не хватило воздуха, чтобы выключить скорость. Отталкиваясь, чтобы всплыть, ощутил под ногами песок, который быстро осаждался на дне танка, проникая через открытые люки.

Фридрих опять стоял на башне танка, широко открытым ртом ловил воздух, приходил в себя.

— Хорунжий Фридрих, ко всем чертям! — кричал с берега генерал. — Отцепите трос с крюка!

Саперы связывали тротил в стопки.

Сташек прыгнул в воду в третий раз. Он теперь уже гораздо быстрее добрался до рычага скорости. «Даже если нахлебаюсь воды, спасут», — промелькнула мысль. В мутной воде реки мало что было видно, песок резал глаза. Нащупав рычаг и упираясь йогами в песок, изо всех сил дернул. В тот же момент, когда передача встала на свободный ход, он почувствовал, как вздрогнул танк — это опустились натянутые гусеницы.

Олифер помог ему выбраться, схватив под водой за волосы. Отдышавшись, они поплыли к пристани.

— Трос отцепили? — спросил Межицан, когда они вышли из воды.

— Нет, гражданин генерал, — доложил Фридрих. — Но скорость выключена.

Генерал внимательно посмотрел на хорунжего, на его посеревшее лицо.

— Только не упади в обморок, офицеру не к лицу, — шепнул Межицан и, обняв его за плечи, крикнул подпоручнику Ляху: — Давай!

Натянув трос, танки медленно поползли по песку. Механики вслушивались в шум моторов, чтобы прибавить газу, когда начнут снижаться обороты, но этот момент не наступал. Они даже не почувствовали, когда затопленный танк двинулся. Три машины тащили его без труда. Вначале передвинулся водоворот на реке, потом показались крышка люка, ствол и башня.

— Ура-а-а! Ура-а-а! — закричали советские саперы и польские танкисты.

Сорока уже завел мотор, и паром подошел к берегу. Танк 213 подходил к погрузке.

Затопленный танк вытащили на берег в восемнадцати метрах от пристани. Все члены экипажа танка 212 вместе с аварийной группой хорунжего Фридриха приступили к работе. Их подгоняли, но это было лишним, ибо, едва полк закончил переправу, машина уже была готова.

— А хотели тротилом взорвать, — тихо сказал Фридрих и нежно похлопал ладонью по броне.

Тилль берет Ходкув

Автор, работая над повестью, постепенно вводит действующие лица в рассказ, дифференцирует по времени события. Сражениями управляют иные законы, создавая много трудностей тому, кто пытается их описывать. Эти трудности вытекают хотя бы из того, например, что некоторые важные события происходили одновременно. Желая рассказать читателю о том, что делалось на разных участках фронта, автор не может обойтись без повторов.

Теперь, когда хорунжий Станислав Фридрих выключил скорость в затопленном танке и машина 212 была вытащена на берег, когда рота поручника Ростислава Тараймовича, проходя через лес Гай, обходит сосредоточивающиеся там после переправы взводы из мотопехотного батальона подполковника Кулаковского, именно теперь, в три часа дня, весь немецкий фронт от Эвинува до Мариамполя был объят огнем. Стреляли сотни орудий, ревели танки, в воздухе гремели эскадрильи самолетов.

Многие существенные для боя события происходят одновременно. Что выделить, на что обратить внимание?

Через несколько минут после двух часов дня но два танка из взвода Тилля и Воятыцкого получили приказ подготовиться к наступлению на деревню. Сташек Тилль, назначенный командиром группы, отдал свой первый в жизни боевой приказ. Вместе с ним был командир роты 174-го полка, пехотинцы которого должны были прикрывать танки во время наступления. Он прислушивался, ничего не говорил и только в конце кивнул головой, соглашаясь.

Около трех часов советские минометы начали обстрел Ходкува. Под прикрытием густо разрывавшихся мин танкисты повели машины на исходные позиции. Командиры танков смотрели на ручные часы, механики — на фосфоресцирующие стрелки циферблатов, вмонтированных в приборные щитки. Если все пойдет по плану, они должны двинуться с точностью до секунды, так как у советских артиллеристов кончались уже снаряды. Артиллеристы могли нанести сильный, но короткий огневой удар.

— Где же, черт возьми, эта пехота? — нервничал Тилль. — Сами ведь мы деревню не возьмем.

В этот момент из-за сосен, из воронок от снарядов, из окопов вышли солдаты в застегнутых под подбородком касках. Они спокойно забрались на танки, будто устраивались в трамвае для воскресной прогулки за город. Человек по десять на каждой машине, они были незаметны, они слились с броней, притаились за башнями, выдвинув лишь стволы винтовок и автоматов.

Подпоручник захлопнул люк.

— Осколочным, — буркнул он заряжающему Мироновичу.

— Готово, — ответил сержант, щелкнув замком.

Приближалось время атаки.

Артиллерия еще молчала. Однако Тилль крикнул сержанту Савину:

— Вперед!

Четыре машины почти одновременно вышли из рощицы. В прицелах танкисты уже видели дома Ходкува, и тут же раздался залп всей артиллерии 174-го полка. На первую линию обороны выкатили батарею из 64-го отдельного истребительно-противотанкового артиллерийского дивизиона, которая прямой наводкой била по стоявшим в укрытии «фердинандам». Польские танкисты, не останавливаясь, дали залп осколочными снарядами прямо перед собой, пулеметными очередями прочесали дорогу.

Без потерь они дошли до деревни. У первых домов десантная пехота с криками «Ура-а-а!» спрыгнула с брони. Савин, заметив поблизости вспышки пулеметных очередей из подвала каменного дома, прибавил газ и боком передней брони, чтобы не задеть орудие, таранил угол дома. Под ударом тридцати тонн стали рухнули стены, затрещало перекрытие. Машина качнулась вправо, замедлила ход и под рев нарастающих оборотов вытащила гусеницу из-под завала кирпичей.

Танки опять выровняли линию. Рядом шли пехотинцы, бросая гранаты в окна, заскакивая следом в избы, прочесывая их очередями из автоматов. Слева из-за Радомки отозвалось противотанковое орудие, но Ян Зоткин несколькими выстрелами заставил его замолчать.

В центре деревни из-за домов показалась цепь гренадеров, идущих в контратаку. Механики-водители без команды прибавили газ, пошли на сближение, утюжа землю гусеницами.

— Бери больше вправо, — приказал Тилль. — В сторону мельницы…

Уже была видна старая деревянная постройка над речкой, еще не сожженная, так как стояла в низине. Оттуда сверкнула очередь станкового пулемета. Сташек навел орудие и выстрелил.

Пулемет замолчал, но в этот момент танк содрогнулся от взрыва. Машина подпрыгнула и замерла. Подпоручник увидел сильный оранжевый свет, который охватил его, как тонущего — вода. В тот же миг Тилль почувствовал, как теплая и липкая жидкость заливает ему глаза. «Наверняка кровь, — подумал он. — Черт возьми, немного повоевал». Оранжевый свет погас в густом мраке.

Когда танк рвануло, сержант Гащ почувствовал удар в грудь и руку и от сильной боли потерял сознание.

В нескольких шагах от них танк подпоручника Здзислава Воятыцкого также напоролся на мину. Взрывом разорвало правую гусеницу. На какой-то миг экипаж потерял способность действовать, смолк, оглушенный, но оказалось, что все, к счастью, живы, никто даже не ранен…

Они овладели уже почти всей деревней, но атака захлебнулась. Гвардейцы заняли позицию перед поврежденными танками, обезвредили несколько мин, стали окапываться.

Савин и Миронович через нижний люк вынесли контуженого Тилля и раненого, потерявшего сознание Гаща. Со стороны леса по следам гусениц бежал подпоручник Бархаш. Он приказал забрать раненых. Уцелевшие машины медленно отошли в лес. Бархаш принял командование над неподвижными тапками.

— Орудия в порядке. Снаряды есть. Здесь будем защищать деревню.

Танки 124 и 127 на поврежденных гусеницах, словно раненые животные, поползли: первый — немного вперед, а второй — назад, чтобы занять лучшие позиции.

Гвардейцы, наблюдавшие за своими товарищами-танкистами, пришли к машинам с фляжками водки.

— Выпьем за тех, кто погиб, и за живых. Деревню все-таки взяли.

Никто из четырех экипажей, которые в три часа дня пошли в атаку на Ходкув, не слышал, как многократным эхом загремели выстрелы по всей линии фронта от Эвинува до Мариамполя. Это дивизия «Герман Геринг» снова пошла в атаку.

Отсутствие документов не позволяет утверждать, что планы командования дивизии предусматривали также удар, направленный на участке между Разъездом и Ходкувом, вдоль Радомки.

Держу пари, что так было, но не хочу свои предположения выдавать за факты. Можно только выдвинуть гипотезу, что удар польских танков с десантом советской пехоты на Ходкув сорвал готовящуюся на этом участке атаку.

Западнее же Эвинува под прикрытием огневого вала и при поддержке авиации двинулись цепи пехоты и танки, нанося удар по позициям 35-й гвардейской дивизии и 142-го полка 47-й дивизии. Нетрудно предположить, что главные усилия были направлены на расширенно и углубление бреши в районе Студзянок.

Изменение приказов

3-я рота 1-го танкового полка через несколько минут после окончания переправы, то есть примерно в час дня, получила назначение в 35-ю дивизию и маршрут перехода.

Прежде чем двинуться, Сташек Дротлев, воспользовавшись тем, что машины 3-го взвода заправлялись, созвал экипажи и провел первое политзанятие на западном берегу Вислы.

— Ребята! Рота Тюфякова ведет бой со вчерашнего дня. Истребила три немецких танка. Получила благодарность от командира 47-й гвардейской дивизии полковника Шугаева. Что скажете на это?

— У них преимущество — раньше переправились! — закричал плютоновый Турецкий, высунувшись из танка.

— К вечеру сравняемся, — сказал спокойно хорунжий Дацкевич — командир машины 133.

Потом они сразу же сели в машины и поехали. Дорога была довольно спокойная. Артиллерия прощупывала то впереди, то сзади, ведя огонь без наблюдателен, а самолеты были заняты другими целями. Только около Ленкавицы, у самого финиша, попали под бомбы «юнкерсов».

Танкисты знали, что времени у них немного, поэтому Дротлев остался у машин и, не обращая внимания на налет, вместе с плютоновым Бомбербахом регулировал движение, указывая машинам места под деревьями.

Тараймович и Хелин отправились искать командира советской дивизии. Фольварк у прудов они нашли быстро. Командный пункт находился в подвале. Молоденькому лейтенанту, который представился им как адъютант командира, объяснили, кто они. Из укрытия тотчас же вышел генерал Кулагин — свежевыбритый, в чистом отутюженном мундире, с орденами на груди. Он был на голову выше их, широкоплечий, улыбающийся.

— Привет, польские танкисты! — крепко пожал им руки и, посмотрев на часы, сразу же начал объяснять, какая их ждет задача.

Они должны были лесом с запада подъехать к Студзянкам и вместе с 1-м батальоном 100-го полка организовать сильный узел обороны.

Кулагин не скрывал, что положение тяжелое, что прерывается связь, что противник в любой момент может пойти в атаку, а резервов нет и люди до предела изнурены боями.

Возвращаясь в роту, они молчали.

Машины, серые от пыли, были укрыты в саду, в тени разрушенных домов.

Дротлев встретил командира роты у головного танка Т-34, расправил комбинезон под ремнем, но вместо того, чтобы как следует отдать рапорт, тихо сказал:

— Мы потеряли Костека. Осколком бомбы наповал…

Капрал Константы Рускул, стрелок из танка 133, был одним из самых молодых в роте: ему было всего девятнадцать. Тараймович сделал движение, словно хотел уже идти посмотреть, но сдержался и спросил:

— Как остальные?

— У машины 132 Лотовского разорвана гусеница. Ремонтируют. Остальные в порядке. Запасные баки я приказал сбросить.

— Хорошо. В таком случае — по машинам…

Подняв клубы пыли, наискось пересекли поле, покрытое стерней, минули фольварк, по узкой просеке въехали в лес. Лес был густой, поросший ольшаником и буком, влажный. Несколько снизили скорость.

Дротлев, стоя на броне танка Дацкевича, оглядывался назад. От колонны далеко отстали два танка. Может, и едут, только за пылью не видно. В лесу пыль осела, но теперь мешали ветки.

Слева, за стеной деревьев, вдруг сорвался ураган огня. Появились немецкие пикирующие бомбардировщики. Дротлев испугался, что заметят колонну, однако у самолетов была какая-то другая цель, и они, круто пикируя, исчезали за лесом.

Поперек просеки, слева направо, начали перебегать между танками пехотинцы. Раненые осторожно придерживали забинтованные руки пли, опираясь на приклады винтовок, ковыляли, с трудом передвигая ноги в потемневших от крови брюках.

Дротлев заметил, как на ехавшем за ним танке 136 флажком подавали знак «Стой». Сташек тронул за плечо Дацкевича, чтобы тот передал сигнал в голову колонны.

На просеку выскочил мотоцикл. Солдат в каске, склонившись над рулем, выжимал все восемьдесят километров, а с заднего сиденья, привстав, как кавалерист на стременах, молоденький лейтенант в надетой набекрень фуражке махал рукой и кричал:

— Стой, стой! Назад!

Они промчались рядом, подпрыгивая на выбоинах, и вскоре от головы колонны пришел передаваемый флажками приказ Тараймовича: «Возвращаться назад».

Пока танки, вползая задом в лес, ломали деревья, давили кусты и разворачивались, Дротлев соскочил с брони. У него колотилось сердце. Не было сомнения, что лейтенант на мотоцикле был прислан из штаба дивизии с каким-то новым приказом. Видимо, за какие-то несколько минут обстановка изменилась.

10 августа в 15.00 танковая дивизия «Герман Геринг» возобновила наступление. Сковывая противника огнем на левом фланге, а также короткими ударами танков и пехоты 19-й нижнесаксонской танковой дивизии, она нанесла в центре одновременно четыре удара, чему предшествовала артиллерийская подготовка и бомбардировка с воздуха.

Первый удар — из Грабноволи через высоту 132,1 в направлении деревни и фольварка Студзянки; второй — от опушки леса восточнее придорожного креста в направлении кирпичного завода; третий — из лесной сторожки Остшень на Выгоду, и четвертый, комбинированный, — с запада и юга на позиции 142-го полка на Гробле.

Высота 132,1 еще раз была перепахана снарядами. Не успела осесть пыль, как на высоту набросились пикирующие бомбардировщики, а из Грабноволи через стерню пошли в атаку двадцать боевых машин с десантом гренадеров.

Две «сорокапятки», расположенные на высоте, подожгли одну машину, но сразу же замолкли, разбитые снарядами танков. Танковый табун мчался с нарастающей скоростью. Когда он находился примерно в трехстах метрах от окопов, в которых сидели солдаты сержанта Снегиря из 2-го батальона 100-го полка, когда казалось, что никто живым не уйдет из-под мчащихся гусениц, ударили пушки тяжелых танков и самоходных установок, окопавшихся на опушке леса прямо перед Домбрувками-Грабновольскими.

Еще минуту назад плоскогорье заслоняло наступающих, но, как только левофланговые машины вползли на гребень и показали борта, раздался залп. Вспыхнуло пламя одновременно на трех машинах, остальные, огрызаясь, свернули несколько вправо и рассыпали гренадеров-десантников цепью. Это спасло защитников высоты 132,1. Неся раненых, они отходили по рву, ведущему в лес, за окопы 102-го полка.

Немецкие танки въехали в лес, ломая молодняк, перестроились в колонну по дороге на Студзянки и через четверть часа вновь развернулись. На полном ходу, рассыпавшись широким веером, они ворвались в деревню, захватили перекресток и двинулись на фольварк. Фольварк молчал, обороняться там было некому.

Немцы довольно легко и относительно с небольшими потерями овладели деревней и фольварком Студзянки потому, что раньше они захватили кирпичный завод.

В то время, когда Ю-87 атаковали высоту 132,1, другая группа из тридцати машин настойчиво бомбила кирпичный завод — кусочек земли размером 200 на 150 метров, выщербленную снарядами кирпичную трубу, печь, два сарая и несколько домиков, разбросанных на горбатой глиняной выработке, заросшей кустами терна и верб. Самолеты атаковали поочередно, один за другим. В течение четверти часа не прекращались вой моторов, свист бомб и взрывы.

Когда последние «юнкерсы» еще сбрасывали бомбы, первые уже обстреливали из бортового оружия фольварк и деревню. Под их прикрытием из леса восточнее придорожного креста пошли в атаку две роты гренадеров, поддержанные восемью танками.

В рукопашной схватке гренадеры отбросили два взвода 100-го полка на высоту Ветряную.

Под угрозой оказаться окруженными в фольварке гвардейцы начали отступать к перекрестку дорог в Студзянках. Во время смены позиций по дороге, идущей из Грабноволи, подошли танки. Они молниеносно ворвались в деревню, разнося деревянные дома как спичечные коробки. За ними с воем и криками шла густая цепь гренадеров.

Внезапность удара заставила защитников отойти: часть отступила в лес Парова в сторону Папротни, а те, из фольварка, перебежками через поля отошли в Повислянские рощи и около мельницы установили связь со взводами, отошедшими от кирпичного завода.

Именно в этот момент генерал Кулагин послал адъютанта на мотоцикле догнать и вернуть 3-ю роту 1-го танкового полка. Создавать узел сопротивления в Студзянках было уже поздно. Передний край дивизии, до этого по своей форме напоминавший серп, под напором атакующих танков изогнулся к северо-западу, к Повислянским рощам.

На какое-то время гитлеровцы приостановили продвижение, но командир 35-й дивизии отдавал себе отчет в том, что в любой момент они смогут возобновить атаку и, овладев крылом выпуклого студзянковского щита, скатятся вниз на два батальона 137-го полка, растянутые вдоль ольшаника от Выгоды до Целинува, и нанесут удар по Ленкавице.

Генерал приказал своему штабу приготовиться к круговой обороне. Кроме Т-34, у него не было даже стрелковой роты, которую можно было бы бросить в контратаку. Главное, успеют ли поляки или же они придут, когда будет поздно?

Нам нельзя заняться этим вопросом. Прежде чем будет дан ответ, мы еще дважды должны будем вернуться к 15.00, к третьему и четвертому ударам из тех четырех, одновременно нанесенных дивизией «Герман Геринг». Мы должны разобраться в обстановке в лесу Остшень. Без этого многие вопросы могут показаться неясными.

Но пасаран!

Если действия дивизии «Герман Геринг» в направлении высоты 132,1 и деревни Студзянки преследовали цель расширить брешь и овладеть господствующей над местностью высотой, то в лесу Остшень игра шла на главную ставку, за удлинение клина. Не добившись в течение первых суток боев решительного перевеса, гитлеровский командир стремился любой ценой захватить Выгоду, прорвать вторую линию обороны и, выбравшись из леса на открытое пространство, удобное для быстрых действий большими группами танков, всеми своими силами обрушиться на шоссе под Пшидвожице.

Сильным фланговым ударом из района лесной сторожки Остшень с севера был охвачен 1-й батальон 142-го полка, танки прорвались на 600 метров от Выгоды — это три минуты ходу на боевой скорости. Немцы почувствовали, что они почти у цели, что им надо совсем немного времени, чтобы подтянуть пехоту. Перед ними была дорога, ведущая в сосновый лес, росший на песке среди вересковых зарослей и темный от вьющегося можжевельника. Без пехоты в такой лес входить опасно.

За час до начала немецкого наступления разведчики, которые в чаще папоротника переползли линию фронта, донесли о сосредоточении десяти танков в районе лесной сторожки. Майор Горшанов воспринял это как должное: он понимал противника, он даже удивился бы, будь все иначе. Горшанов организовал командный пункт на высоте 112,2 именно для того, чтобы вокруг него создать узел сопротивления для обороны подхода к Выгоде. Эта деревенька, всего лишь из нескольких хат, была воротами, ведущими с юга к переправе через Вислу. По этой же причине он рекомендовал командиру польского танкового полка здесь же разместить свой штаб. Он обрадовался, увидев, как около двух часов дня у подножья высотки встали два командирских танка, как подтягивалась рота автоматчиков и противотанковых ружей, рота легких Т-70 из семи машин. Даже эти слабобронированные десятитонные танки, которые в открытом бою не могли противостоять немецким T-IV, в лесу становились силой, которой нельзя пренебрегать.

Однако оборона на высоте 112,2 была последней возможностью. После прихода поляков майор Горшанов отдал 1-му батальону его роту, которая до этого времени находилась в резерве. Он приказал поддерживающему 55-му отдельному истребительно-противотанковому артиллерийскому дивизиону двумя батареями занять позиции на опушке леса в полукилометре западнее Выгоды, а третьей заблокировать дорогу, ведущую с поля под Басинувом в район командного пункта. Одновременно он решил ослабить 2-й батальон старшего лейтенанта Ишкова и забрал у него два польских Т-34, которые со вчерашнего дня сражались в его рядах.

Машины 115 и 116 прибыли вскоре после трех часов, сразу же после начала немецкой артподготовки. Сейчас, получив донесение по телефону из 55-го дивизиона о том, что немецкие танки появились перед его позициями, Горшанов крикнул полякам:

— Ребята, кто у вас старший?

Подошел темноволосый, невысокий мужчина, лет тридцати с небольшим, и доложил:

— Хорунжий Марек Вайсенберг.

— Поедете прямо по этой дороге. Недалеко, на поляне, поросшей молодняком, находятся немецкие танки. Восемь машин. Когда двинутся, их надо задержать. Только следите, чтобы не смять наши 76-миллиметровки. Там в укрытии стоит батарея.

— Слушаюсь, товарищ майор.

Горшанов поколебался, но потом любопытство взяло верх, и он спросил:

— Давно воюешь?

— Восемь лет, — ответил танкист и, видя удивление на лице советского командира, добавил: — С тридцать шестого года, с Испании.

Майор пожал ему руку, как бы извиняясь за неуместный вопрос, и кивнул головой:

— Идите.

Марек приложил руку к козырьку и, вернувшись к своим, повторил задачу. Там, куда они должны были ехать, все усиливалась перестрелка из автоматов, все чаще раздавались залпы орудий.

Танкисты заняли места в машинах и двинулись по дороге. Она немного извивалась, а это мешало постоянно вести наблюдение за тем, что делается впереди. Но с другой стороны, это было и хорошо, поскольку их переход происходил более скрытно. За одним из поворотов сержант Леон Гринберг — в гражданке он был часовым мастером, а сейчас — заряжающим на танке 115 — вдруг увидел впереди машины разбитое 76-мм орудие. Взрывной волной от снаряда тела двух убитых артиллеристов были отброшены к деревьям. Дальше, у молодых сосенок, передвигались три темные башни танков, которые имели неясные очертания на фоне тучи густого дыма.

Леон выругался и схватил снаряд, забыв о том, что орудие уже заряжено.

— Съезжай вправо, — услышал он в наушниках спокойный голос хорунжего.

Приказ касался не только механика-водителя, но и его, Леона. Марек толкнул заряжающего в плечо, чтобы того не задело при откате орудия, легко повернул башню и выстрелил.

Снаряд в цель не попал. Гринберг без команды зарядил следующий. Механик-водитель, сержант Езерский, поставил машину под толстой сосной, чтобы заслонить правый борт стволом дерева. Радист, который в прицеле видел фигуры бегущих немцев, короткими очередями сек сосенки, закрывавшие сектор обстрела.

Сжав зубы, хорунжий старательно измерил расстояние до ближайшего танка, целясь в башню, которая разворачивалась стволом в его сторону. Немец несколько замешкался, и Марек нажал на спуск. Пыль, поднятая волной, заслонила черный крест на броне. Однако Вайсенберг, хотя и с опозданием, все же понял, что попал в танк: машина задымилась. Среди канонады Вайсенберг уловил звук танковой пушки сержанта Наймовича и подумал: «Старик не подведет, режет по фрицам». Назвал сержанта «стариком», хотя оба были с одного года.

Он выпустил несколько очередей из пулемета, чтобы отогнать подбежавших гренадеров, а когда поднял ствол, увидел через прицел, что, хотя два танка в рощице и горят, количество немецких машин все увеличивается: их уже не три, а пять шли, приминая на ходу сосенки, в атаку. Хотя все это происходило на Висле, а не в Испании, он подумал: «Но пасаран! Сейчас по другому врежу».

Танк сержанта Юзефа Наймовича объехал слева разбитое орудие, остановился на краю треугольной лысины, выжженной пожаром. Радист плютоновый Леон Грешта, тот самый, который, когда шел в строю, взмахивал левой рукой, ставя левую ногу, увидел на расстоянии не более ста метров группу гренадеров с панцерфаустами. В спешке он выпустил очередь очень низко, но, не снимая пальца со спуска «Дегтярева», легким движением плеча приподнял ствол, и фрицы по-смешному, как при замедленной съемке, начали вращаться на месте, подгибая колени, и падать на испепеленную землю.

Наймовнч, прикрытый в первый момент огнем танка 115, сначала выпустил один за другим три снаряда, а теперь резал из пулемета. Заряжающий капрал Вашкевич подумал, что «старик» понапрасну горячится. Смрад от пороха наполнил танк, в башне не хватало воздуха, очевидно, какая-нибудь ветка засорила вентилятор. Павел приоткрыл люк, чтобы они не задохнулись. Приподнимая крышку, он справа, метрах в тридцати, увидел танк, окутанный дымом.

— Вайсенберг горит! — крикнул он.

Наймович скомандовал механику-водителю:

— Назад!

Сержант Юзеф Павловский, львовский шофер, с начала войны сражался в рядах Красной Армии. В сорок первом был ранен под Ленинградом. Сейчас он сказал командиру:

— К черту! Следи, чтоб не прошли.

Наймович вернулся к прицелу и опять стал бить по немецким танкам, которые уже не шли вперед, а только огрызались с места. Это продолжалось минут десять, а может, полчаса — никто на часы не смотрел. Дымом заволокло всю поляну, трудно было находить цель.

Сзади вдруг раздалось «Ура!». Павловский без команды прибавил газ, несколько метров сопровождал контратакующих советских пехотинцев, чтобы им было веселее идти, и, заметив широкую, плоскую воронку от бомбы, остановился в ней.

Немецкие танки начали отходить — часть назад, часть глубже в лес, на юг. Сквозь дым трудно было смотреть. И пока фигуры отступающих были видны, их гнали огнем.

Когда возгласы пехотинцев удалились и вокруг немного стихло, Наймович в башне присел на корточки, наклонился к механику и положил ему в руку кисет с табаком, сшитый из тонкой кожи. До этого он с ним никогда не расставался.

— Возьми на память, — сказал он. С его потемневшего от пыли лица капали крупные капли пота. — Ядзя вышивала, когда я уходил на войну.

— Получил от жены — береги. Мне и козьей ножки хватит. — Павловский взял большую щепотку табаку, а подарок возвратил назад: он знал, что это единственная вещь, оставшаяся у сержанта из дому. — Пойду посмотрю, что стало с Вайсенбергом.

Долго не пришлось искать. Между деревьями прямо вверх клубами поднимался черный дым, над верхушками деревьев легкий ветерок наклонял столб дыма в сторону переправы через Вислу. Машина Вайсенберга горела. Раскаленная броня не позволяла подойти близко, а на расстоянии нескольких метров вообще многого не увидишь. Танкистов нигде не было видно: или успели выскочить, или навсегда остались под броней.

Каша севернее Гробли

В четвертый раз вернемся назад к трем часам дня, к моменту начала немецкого наступления.

Вдоль Гробли, от высоты 119,0 до Разъезда, на юге обороняются 2-й и 3-й батальоны 142-го полка. Оба более суток, с того момента, когда штурмом овладели Гроблей, почти без перерыва отражают атаки. С восемнадцати часов им помогают польские танки, два из них были недавно отозваны, и теперь в рядах батальонов остались три машины. Для 750 метров линии обороны это совсем немного.

Солдат мучит жажда. В лесу нет воды, а жара доходит до тридцати градусов. Мутной жидкости, стекающей на дно ямы, выкопанной рядом с позициями, едва хватает для охлаждения пулеметов. Язык во рту твердеет, нёбо становится шершавым, скрученные папироски с махоркой имеют вкус ржавого железа.

Но наступает время, когда и о воде перестают думать. Вырванные с корнями сосны и дубы валятся на окопы, плотная стена песка, поднятого взрывной волной, закрывает лес. В нескольких местах одновременно вспыхивают пожары.

Через радиостанцию танка 119 удалось установить связь со штабом и доложить о положении как раз в то время, когда немцы пошли в атаку и первые «пантеры» прорвались в лес севернее Гробли.

Несколько немецких танков вместе с группами гренадеров проникли с юга и запада в советские тылы. Однако батальоны Ишкова и Илларионова оставались в окопах, обороняя свои позиции на два фронта.

…Когда артиллерия разорвет телефонные провода и откажут радиостанции, еще остается самый старый способ передачи донесений — через связного.

После того как Тюфяков потерял связь с южной группой своих танков, ведших бой в полуокружении, он послал связного в штаб 142-го полка.

— Только будь внимателен: у пас в тылу каша.

Капрал Феликс Настуняк, в гражданке мясник из деревни Чолганы под Станиславувом, пробирался лесом так, как в родной деревне крестьяне ходили воровать дрова. Он старался лезть в самую чащу леса. С автоматом в руках он шел, склонившись, а над головой все время свистели неизвестно кем и откуда посланные пули. Услышав шум мотора, он останавливался, отходил назад, колесил, путал следы. И делал он это не потому, что здесь должны быть немцы, а просто на всякий случай.

Чем дальше он отходил от передовой и приближался к цели, тем смелее шагал. По дороге ему попался терновник, такой, как под Чолганами, — удлиненные, как бы лакированные листики, большие горошины ягод, снизу зеленые, выше голубеющие, и совсем спелые, фиолетовые, с голубым пушком, как на сливах-венгерках. Обходя этот колючий островок, он засмотрелся на него и вдруг в нескольких метрах перед собой увидел танк с черным крестом.

Феликс упал в траву и замер. Понимал, что его могли заметить и на размышления нет ни секунды. Он не сразу решил, что сделать раньше: вынуть гранату из кармана и вырвать чеку или же проглотить донесение.

«Может, не увидели, — пришла ему в голову мысль. — Я же упал сразу… Главное, не дать себя сбить с толку». Он осторожно приподнял голову, сквозь веточки терна несмело посмотрел на гору из стали, перед которой человек значит не больше, чем желудь для свиньи.

«Тигр» стоял тихий и грозный. Настуняк решил отползти назад, но, чуть приподнявшись, увидел разорванную гусеницу. «Немцы наверняка удрали», — подумал он, однако проверять не стал. Осторожно отполз назад, обогнул поврежденную машину и пошел дальше.

…По просьбе командира 142-го полка подполковник Чайников выслал разведку в сторону отрезанных батальонов. Желающих найти было не трудно, поскольку командир взвода танковой разведки подпоручник Ферынец давно уже донимал его тем, что не хочет сидеть без дела.

Вацек везде хотел быть первым и до сих пор не мог себе простить, что не он, а Щепаник первым переплыл Вислу. Задание, которое он получил теперь, было для него подходящим — самостоятельным и рискованным. Надо рисковать головой, и если все удастся, то сразу станет известно, кто это сделал.

У капитана Падлевского, командира полковой роты автоматчиков, взяли один взвод, посадили на броню и на трех танках пошли в разведку. Т-34 Ферынеца шел первым по просеке, по бокам, сразу же за ним, — два легких Т-70. Вацек стоял в открытом люке и внимательно всматривался.

Проехали около полукилометра. Еще не успели выехать из-за невысокого холма, как он дал знак и танки остановились. Впереди был полувыкопанный окоп, а в нем около ручного пулемета — пехотинцы в пятнистых куртках. Они были видны как на ладони, на них хватило бы одного снаряда, но Ферынец решил вернуться с «языком».

Он взял двух автоматчиков и стороной, укрываясь за кустами, подкрался к пехотинцам. Их было пятеро. Они не слышали шагов, как и до этого моторов танков, ибо весь лес гудел от разрывов снарядов и перестрелки. Танкисты были уже совсем рядом, когда в окопе один фриц вдруг обернулся, вытаращил глаза и заорал:

— Ахтунг!

Ферынец отскочил и бросил гранату, пожалев при этом, что не успел взять «языка». Стреляя на ходу, они быстро побежали к своим. Один из автоматчиков, который бежал рядом с подпоручником, был ранен, и самому Ферынецу пуля попала в ногу.

Оба Т-70 при поддержке автоматчиков остановились и отбросили подбегавших немцев, а танк Ферынеца, свернув в лес, обогнул окоп и пошел по просеке.

Три машины добрались до батальона Илларионова, передали приказ, чтобы держались, и оставили около двадцати снарядов для орудий, так как уже ощущался недостаток боеприпасов. Однако самым важным для пехоты было известие, что просека свободна, что они не окружены и польская танковая разведка истребляет тех, кто прорвался в тыл.

…На помощь Тюфякову, сражавшемуся в лесу южнее лесной сторожки Остшень, пошла «сотка» с экипажем хорунжего Щепаника. Она одиноко ехала по просеке на запад, потом повернула на север. Высоцкий открыл люк, потому что под раскаленной солнцем сталью нечем было дышать. Сворачивая в следующую просеку, он увидел огромную машину, направлявшуюся прямо на них.

— Слева танк! — крикнул Высоцкий, захлопывая люк и выключая сцепление.

Командир тоже заметил противника, опознав тяжелый T-VI. Тот ехал, освещенный солнцем, метрах в двухстах. Огромный черный силуэт сам вползал на прицел. «Даже если заметят, не успеют развернуть башню», — промелькнула мысль у командира.

Пушку рванул выстрел, замок со звоном выплюнул гильзу. Заряжающий Леон Сарницкий, не спрашивая, сразу же вогнал новый противотанковый снаряд. Щепаник держал ставшего вдруг неподвижным «тигра» на прицеле. Он видел, как открылись люки и на броню вылез экипаж. Радист плютоновый Петр Копровский только этого и ждал и сразу же резанул по ним очередью.

— Давай вперед, — приказал командир танка.

Подошли ближе, все еще ради предосторожности держа «тигра» на прицеле, но потом победило любопытство, и Рудольф выпрыгнул из машины, чтобы вблизи рассмотреть добычу. Сразу же из леса немцы открыли огонь из винтовок, и он был вынужден возвращаться низом, через десантный люк. Члены экипажа смеялись, подшучивали над ним, ибо, когда один «тигр» уже на счету, можно и посмеяться над охотником, не опасаясь, что тот обидится.

Прежде чем уехать, они выстрелили в упор, чтобы сжечь эту неподвижную коробку.

Атака третьей танковой

Оборона 142-го полка была прорвана в нескольких местах. В тыл советских батальонов, в глубь леса Остшень, ворвались группы гренадеров, несколько танков и самоходных орудий. Севернее Гробли получилась настоящая каша. Однако гвардейские роты продолжали удерживать позиции. Правый фланг немцев, где они наносили основной удар, очутился на положении воина, копье которого попало в щит врага и увязло в нем. Однако острие этого копья все еще не достало Выгоды.

Левый фланг сражавшихся в прорыве частей дивизии «Герман Геринг» оказался в лучшем положении. После захвата деревни и фольварка Студзянки и взятия кирпичного завода фланг вышел на открытую местность.

На широких и сухих полях можно было развернуть для атаки большие силы, столкнуть советскую пехоту в болота и тогда, не опасаясь контратаки с севера, всей мощью форсировать узкую горловину под Выгодой.

Немцы внезапным огнем из самоходных орудий и минометов обложили высоту Ветряную, после чего рота гренадеров овладела ею. Под прикрытием этой атаки остальные силы немцев заняли исходные позиции для наступления.

Около четырех часов дня дивизионная артиллерия гитлеровцев начала обработку советских позиций, а несколько звеньев пикирующих бомбардировщиков, направляемых по радио, атаковали Суху Волю, Басинув и лесок западнее Выгоды. На полуторакилометровой дуге фронта, проходящего через поля от лесной сторожки Остшень до кирпичного завода, взревели моторы и выползли из укрытий тридцать танков и самоходных орудий, на броне которых сидели десантники. Танки быстро набирали скорость. Гитлеровцы, вероятно, были уверены, что не встретят уже никакого серьезного сопротивления.

Не успели еще гусеницы этих машин проутюжить первые сто метров, как из-за верхушек Повислянских рощ поднялись клубы пыли и раздались выстрелы танковых орудий. Во фланг наступающим прямо через ржаное поле шли боевые машины с белым орлом на борту.

15 часов 45 минут. Южнее фольварка Ленкавица по дороге мимо озера выскочил из леса мотоцикл. На нем — водитель в каске и лейтенант в фуражке набекрень. Машина сворачивает вправо, едет вдоль поля, колеса с трудом продвигаются по разъезженной дернине, на пределе воет мотор.

За мотоциклом идут танки — шесть машин Т-34. На башнях номера —133, 131, 135, 136, 134, 130. Первая цифра означает 1-й танковый полк, вторая — 3-ю роту, последняя — место в роте. Свернув на тесную просеку, машины перемешались и встали в ином порядке, чем обычно.

В последней машине поручник Ростислав Тараймович при свете, падающем через приоткрытый люк, читает письмо из Рая. Рай — это деревня на Смоленщине, в которой они стояли на квартирах после битвы под Ленино. Там он женился, справил свадьбу. Теперь получил от жены письмо.

Танк качается, его бросает на выбоинах, буквы прыгают. Поручник выхватывает отдельные слова: «Сын… родился сын…»

По переговорному устройству сообщает об этом событии шаферам на свадьбе, то есть всему своему экипажу. Сложенный треугольником листок бумаги кладет в карман. Прочитает еще раз, когда будет свободная минутка.

Машина входит в полосу дыма. Слева в нескольких метрах горит тяжелый танк ИС.

15 часов 48 минут. Голова колонны перпендикулярно перерезает песчаную дорогу из Ленкавицы в Студзянки. Радист машины 130 Сташек Павельчик оборачивается, тянет за ногу Адольфа Турецкого. Заряжающий приседает к башне и шепелявит:

— Што?

— Дай нож.

— Затупишь.

— Потом наточу. Давай поедим.

Сташек берет огородный с деревянным черенком нож для прививок. Режет жесть консервной банки с американской свиной тушенкой, прозванной «вторым фронтом» еще в сорок третьем году, до высадки союзников в Нормандии.

Потом он вытирает нож о комбинезон, прячет в карман, а про себя думает, что, когда вернется на Курпе, в деревню Гонтаже, опять будет прививать фруктовые деревья. Земля есть. Отец и мать заработали в Америке доллары и купили землю. Только вот отец не пережил — вместе с долларами привез из Детройта пневмокониоз.

Может, теперь еще дадут земли, так как солдатам причитается по реформе.

15 часов 49 минут. По сигналу лейтенанта, который слез с мотоцикла, танки останавливаются — первый в 250, последний в 150 метрах от дороги. Справа, с юга, колонну заслоняет небольшой, но густой висленский лесок, в котором не спеша стрекочут пулеметы. С севера— открытое поле, за ним полыхают хаты в Ленкавице и Целинуве. Домов за возвышенностью не видно, только дым дрожит в знойном воздухе. В той стороне, откуда они пришли, горит танк ИС, и черный столб почти вертикально поднимается к небу. Тараймович подтягивается на руках, выпрыгивает из башни на броню, потом на землю и, поправляя ремень с пистолетом, идет навстречу лейтенанту получить приказ. Незаметным движением он распахивает комбинезон, чтобы было видно орден Красной Звезды.

Механик-водитель машины 130 Петр Осёвый берет из рук Павельчика краюху хлеба с консервами в говорит:

— Оставь и для Славека. Съест, когда вернется. Разомнемся немного, ребята, выйдем на воздух.

15 часов 52 минуты. Молоденький стройный лейтенант в фуражке набекрень идет навстречу командиру польской танковой роты, в левой руке держит планшетку и, отдав честь, докладывает:

— Танковый клин фашистов врезался в боевые порядки дивизии…

Славек пропускает мимо ушей эти вступительные слова. Он знает, что машина Лотовского осталась в Ленкавице с поврежденной во время бомбежки гусеницей, но не знает, что с 3-м взводом подпоручника.

— Ваши два танка, — объясняет лейтенант, — на оборонительных позициях около штаба дивизии…

«Это значит, что где-то завяз только один», — думает Тараймович.

— Командир дивизии приказал вам, — продолжает адъютант генерала Кулагина, — ударить с опушки Повислянских рощ по кирпичному заводу, уничтожить огнем находящуюся там группу танков и пехоту противника и после выполнения задачи вернуться на исходные позиции.

— Сейчас проведу рекогносцировку местности, установлю связь с пехотой, — говорит командир 3-й роты. — В каком часу мы должны нанести удар и кто нас поддержит?

— Сейчас, — отвечает лейтенант, оставляя вторую часть вопроса без ответа.

Около Тараймовича стоят подпоручника Хелин и Дротлев. Последний спрашивает:

— Без рекогносцировки?

— Немедленно, — повторяет адъютант командира 35-й дивизии.

Молчание длится несколько долгих секунд. Внутри горящего танка ИС взрывается снаряд, доносится глухой, как из бочки, гул.

15 часов 56 минут. С высоты безоблачного неба срываются эскадрильи пикирующих бомбардировщиков и сбрасывают бомбы в полутора километрах восточнее. Немецкая артиллерия начинает бить залпами, батарея минометов сосредоточивает огонь на южной опушке Повислянских рощ.

— Если бы здесь были советские танкисты… — говорит лейтенант, а про себя думает: «Они бы не спрашивали. Так надо. Таков приказ».

Лейтенант молчит, но мысль его можно прочитать, и Тараймович, став по стойке «смирно», отдает честь младшему, чем он, по званию, так как в данный момент он отвечает не ему, а генералу, командиру дивизии:

— Приказ понимаю. Выполню.

15 часов 58 минут.

— Командиры и механики — ко мне! — зовет Тараймович и, идя им навстречу, передает приказ.

Они должны пойти в бой в такой очередности, как стоят. Когда первая машина будет в трехстах метрах от опушки леса, когда последняя выедет из-за березок, все развернутся вправо и ударят по кирпичному заводу. Разворот на максимальной скорости.

16 часов 01 минута.

— По машинам! — приказывает командир 3-й роты 1-го танкового полка 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте.

Все бросаются к танкам. Из-за леса слышны длинные пулеметные очереди и выстрелы танковых пушек.

«Что там происходит?» — думает Дротлев. Вместе с Хелиным они идут рядом с Тараймовичем.

— Славек, мы побежим к пехоте, поднимем ее и поможем.

Подпоручник улыбается, молча жмет им руки и по гусенице взбирается на танк.

16 часов 02 минуты. Бывает такой момент, когда экипажи стоят у машины, еще не заняв места. Пройдет еще двадцать секунд — и они уже окажутся под броней, захлопнут люки.

Приостановим время. Мне хочется назвать вам имена этих людей.

Старший сержант Леонид Трепачко, садовник из-под Вильнюса, под Ленино получил повышение — из заряжающего стал командиром танка 133. Его механик-водитель, слесарь из Стрыя, — капрал Владислав Дыба. Заряжающему — сержанту Зигмунту Миньковскому из Калиша — двадцать один год. Кто замещает капрала Костека Рускуля, убитого во время бомбардировки в Ленкавице, установить не удалось.

Командир 1-го взвода подпоручник Зигмунт Гаевский, который часто поет под аккомпанемент гитары Тараймовича, имеет двоих детей — шестилетнюю дочку и четырехлетнего сына. Он самый старший в роте, ему полных 32 года. В экипаже танка 131 — двое двадцатилетних: радист плютоновый Казик Козлярук и заряжающий капрал Эдек Сус. Механик-водитель сержант Юзеф Славиньский моложе командира на десять лет.

Экипаж танка 135 называют «коммуной». Не потому, что офицерскую порцию хорунжего Дацкевича и солдатскую работу делят между всеми одинаково, так делают все, но Эдек — сын партийного деятеля — умеет остро поставить и политические вопросы. Он твердо говорит: «Польша должна быть красной». Водителем у него — сержант Эдвард Писарек; у пулемета и радиостанции — капрал Тулик; заряжающим — плютоновый Янек Левосиньский. Ни одному из четырех не исполнилось 25 лет.

В машине 136 под польским знаменем воюют два русских — сержант Андрюша Завойкин, московский таксист, и заряжающий плютоновый Алеша Кондратьев. Командир Болеслав Гуславский — рабочий из Пружан. Радист Казик Вайщук — слесарь из Манцевичей, двадцати лет.

Подпоручник Григорий Пилипейченко, украинец, — командир 2-го взвода на танке 134, а русский сержант Горев — механик-водитель. Плютоновый Подольский обслуживает радиостанцию и пулемет, а львовянин плютоновый Метек Сирый, которого называли Сивеком, — орудие.

Из танка командира роты раздается сигнал «Заводи моторы», и в момент все те, чьи имена я назвал, исчезают под броней.

Их было двадцать четыре человека. С этого момента стало шесть боевых машин, в которых работают моторы, заглушая ускоренное биение людских сердец.

16 часов 03 минуты. В танке 130 механик-водитель сержант Петр Осёвый, четырежды раненный в предыдущих боях, дважды спасенный из горящей машины, закрывает глаза, чтобы они быстрее привыкли к темноте, вслушивается в шум мотора.

Стрелок-радист плютоновый Станислав Павельчик доедает последний кусок хлеба с консервами, поправляет в кармане садовый нож Адольфа Турецкого, чтобы не мешал. «Потом отдам», — решает он. Заряжающий вопросительно показывает на противотанковый снаряд и после утвердительного кивка командира заряжает им орудие.

Поручник Тараймович отдает команду:

— Вперед! Полный ход!

Через смотровую щель Турецкий видит, как березки в Повислянских рощах бегут назад, трепещут, подхлестываемые брызгами песка. Нарастающий вой мотора врывается под шлемофон. Горячий воздух обжигает, пот течет по спине. Скошенные поля, обозначенные копнами ржи, спускаются по наклонной к югу. За вытоптанным садом видна разбитая деревня, наискосок — группа деревьев, а над ней — выщербленная высокая труба.

Шесть танков мчатся по гребню высоты, мимо старой ветряной мельницы. Земля дрожит под тяжестью ста восьмидесяти тонн стали. Тысяча пуль, выпущенных в первую минуту, сметает не глубоко окопавшуюся роту гренадеров. Остальное доделали гусеницы.

Старший сержант Трепачко из передней машины лупит по двигающемуся левее кирпичного завода танку и трассирующими очередями из ручного пулемета указывает цель тем, кто идет следом за ним.

Стерня голая, ветер несет пыль на север, видимость хорошая. Тараймович одним взглядом охватывает все свои машины.

Видимость хорошая, поэтому из Студзянок отзываются притаившиеся за руинами «фердинанды».

Осёвый говорит:

— Трепачко получил.

— Медленнее, — отвечает Славек, нажимая на спуск и одновременно со звоном выброшенной из замка гильзы спокойно говорит: — Газ прибавь. Один есть.

— Гаевский горит.

Слышен скрежет шестеренок поворачиваемой башни, ворчит ручной пулемет Павельчика, вторично отскакивает назад ствол под действием силы отдачи.

— Второй готов. Прибавь скорость для разворота.

Машина прыгает через косу дыма, ползущего из горящей машины Трепачко. Танк 133, перебирая гусеницами, пятится назад, как смертельно раненный зверь. Но вот он еще раз сверкнул огнем из ствола пушки.

Впереди видна разворачивающаяся «пантера», за нею еще две машины. Немцы, прекратив атаку, меняют позицию.

— Убавь газ, — говорит Тараймович.

Тише становится гудение мотора, громыхание орудия.

— Дацкевич горит, — докладывает Осёвый.

— Поворачивай.

Оба пулемета секут разбросанных по полю гренадеров.

— Гуславский в огне.

Еще два снаряда Тараймович послал со ржаного поля, а третий, когда въезжали в люпин.

— Убавь газ, — были его последние слова.

Осёвый замедлил, подождал и, услышав гул орудия, закончил поворот. И тут в них попал снаряд. В самую башню, у основания ствола. Еще какой-то миг они двигались вперед. Павельчик не отрывал щеки от приклада, ручной пулемет бился как рыба, вынутая из воды, и замер на последнем патроне. Осёвый открытым ртом вдохнул насыщенный пороховым смрадом воздух и огляделся. Башня была в дыму. Славек безжизненно повис, зацепившись за замок портупеей. Турецкий сидел с разбитой головой.

Второй снаряд пробил баки с горючим и попал в мотор. Танк остановился. Огонь ворвался внутрь, пламя уже лизало руки Петра, вытянутые в сторону Тараймовпча, доставало лицо. Осёвый отскочил, дернул замок люка водителя, но он не поддавался. Осёвый уперся в него ногами, но плита брони не дрогнула: очевидно, снаряд заклинил ее снаружи.

Сташек Павельчнк открыл десантный люк, проскользнул под днище машины. Осёвый — за ним, повис на радиокабеле, дернул и разорвал его. Павельчнк схватил механика за ноги, вытянул. Петр упал на обгоревшие руки в покрытый гравием песок.

Вместо того чтобы отползти, они приблизились к открытому люку.

— Славек!

Из танка вырвалось пламя от взрыва боеприпасов. Только теперь им стало страшно, и они отползли в разные стороны. Со стороны леса затрещали «максимы», раздалось продолжительное русское «Ура!». Хелин, Дротлев и плютоновый Михал Бомбербах шли в атаку вместе с пехотинцами 3-го батальона 100-го полка.

Пусть читателя не вводят в заблуждение слова «батальон» и «полк». Их было около пятидесяти, в большинстве — те, чье орудие было разбито, чья автомашина сгорела, а также связисты и повара. Все — смертельно измученные, в течение последних четырех дней они постоянно находились в бою. Тем не менее, когда два офицера, выскочив из окопа, крикнули: «Вперед! Там польские танки!», они пошли за ними, отбросили подбегавших гренадеров и во второй раз овладели высотой Ветряной.

Было около пяти, когда старшина 3-й роты плютоновый Бомбербах на советской санитарной машине забрал в госпиталь раненых Трепачко, Подольского и Завойкина. Осёвый, как слепой, вытягивал вперед обгоревшие руки, слезы текли по его лицу, покрытому маслом и копотью. Он повторял одни и те же слова: «Нет Славека, нет роты, все сгорело». Вместе с Павельчиком они скоро уйдут на полковой медпункт. Около Дротлева стоят двое из тех, кто не получил ран и ушел от смерти, — подпоручник Григорий Пилипейченко и плютоновый Мечислав Сирый, называемый Сивеком. Из двадцати четырех, что пошли в наступление, осталось в живых семеро.

В строю осталось 4 машины и 28 человек, однако они не перестали быть 3-й ротой 1-го танкового полка. Подпоручник Хелин взял на себя командование ротой.

Атаку отбили семидесятитонные «фердинанды», укрытые в Студзянках. На расстоянии восьмисот метров они разносили боковую броню танков. Однако, прежде чем им удалось взять танки на прицел, прежде чем они начали их поражать, уже пылало пять немецких боевых машин, которые с кирпичного завода пошли в атаку на Суху Волю. В этот самый момент правый фланг гитлеровцев, идущий на Басинув со стороны лесной сторожки Остшень, попал под огонь двух батарей 55-го отдельного истребительно-противотанкового артиллерийского дивизиона.

Неожиданность — это грозное оружие. Встреченная огнем с двух флангов, немецкая атака захлебнулась.

Потери в людях были небольшие, недостатка в машинах не ощущалось: через брешь со стороны Грабноволи подходили новые, но чтобы возобновить атаку, офицеры должны были собрать роты, сосредоточить их на исходных позициях, еще раз вызвать огонь артиллерии и организовать взаимодействие. А тем временем минуты складывались в часы. Солнце высоко стоит над горизонтом, но уже побежали длинные тени.

Если удар, вносящий перелом в ход боя, не будет нанесен до вечера, тогда то, что для Петра Осёвого — конец существования роты, для Хелина и Дротлева — трагедия и поражение, то есть шесть сожженных машин 3-й роты и семнадцать погибших танкистов, — тогда это перетянет чашу студзянковского сражения и станет его поворотным пунктом.

Ольшевский ведет огонь во фланг

1-ю роту 2-го танкового полка мы оставили на переправе в тот момент, когда танки взвода подпоручника Ляха, прицепленные к затопленному танку 212, вытащили наконец его на сушу. Обычно, если в одном месте собирается слишком много командиров, происходит замешательство. Так случилось и здесь. Не соблюдая очередности, сразу двинулись на погрузку два ближе всех стоящих танка — 211 хорунжего Медведева и 225 хорунжего Грушки из 2-й роты.

Роман Козинец еще не пришел в себя после неожиданного купания, фыркая и сплевывая воду. Сидя в одних трусах на песке, он растирал пальцами одеревеневшие мускулы и ждал, пока высохнет на солнце форма.

— Плыви, Казик, на тот берег и принимай командование, — сказал он своему заместителю. — Я присоединюсь, как только обсохну.

Подпоручник Ольшевский похлопал его по плечу в знак того, что все будет в порядке, и побежал в сторону пристани. Паром уже отошел, расстояние между берегом и бортом увеличивалось. Одним прыжком подпоручник очутился на палубе, сел около гусеницы рядом с Грушкой и спросил:

— Эдек, а ты здесь по какому праву?

— Кто первый, тот лучший.

— Думаешь, там сахар дают без очереди? — показал он на западный берег.

— Я стоял на самой опушке леса. Велели ехать, ну я и поехал, — буркнул хорунжий, чтобы не подумали, что он метит в герои. — Ты офицер-политработник, должен обо мне статью написать в газету. Я могу тебе даже заголовок подсказать: «Отважный танкист» или «Вне очереди в бой».

Причалив к острову, они форсировали мелкий рукав и выехали на берег. В саду, между крытыми соломой хатами, стояли пять машин из роты Козинеца, а шестая — Медведева.

Около танка командира 2-го взвода хорунжий Шиманьский, веселый и длинноногий, исполнял свой коронный номер — песню «Чудо произошло однажды, ой, дед обратился к иконе, ой!…», а радист Владек Годлевский, сидя на земле, с увлечением барабанил в такт ложками по котелкам.

Ольшевский чувствовал себя спокойно, как дома. Теперь оставалось только ждать командира роты, 3-й взвод и «утопленника», то есть машину 212. Однако так часто бывает в жизни: едва лишь нам покажется, что можно передохнуть, как события разворачиваются иначе.

Штабной грузовик, высокий зеленый фургон, стоял тут же, у дамбы. Не прошло и пяти минут, как находившийся в нем хмурый начальник штаба, одноглазый капитан Подскребко, вызвал к себе Ольшевского.

— Где Козинец?

— Он тонул, еще не пришел в себя.

— Вместо него ты командуешь?

— Я.

— Бери эти шесть машин и гони на передовую. Рогач приказал. За Выгодой повернешь вправо. — Он указал остро отточенным карандашом место на карте. — Займешь позиции в Сухой Воле, установишь связь с батальоном 137-го полка, который там обороняется. Понятно?

— Понятно, но…

— Выполняй.

Строгий к себе, Подскребко не был мягким и с другими. Он смотрел на Ольшевского сурово, и только когда тот отдал честь и вышел из надстроенного па грузовике фургона, начальник штаба тепло посмотрел ему вслед. Встав в открытой двери, он выпрямился и, приложив руку к козырьку, проводил отъезжающие танки.

От переправы они шли ускоренным маршем. Под Дембоволей попали под заградительный огонь. Большие металлические кругляшки мин рвались совсем близко. Ольшевский, поправляя на голове тесный шлемофон Козинеца, со страхом думал, что, пожалуй, надо было где-то сбросить запасные баки и ящики со снарядами, которые он везет на броне. Случись вдруг прямое попадание…

Однако он не мог останавливать машины под огнем и на виду у всех. Ответственность за судьбу людей и машин превыше всего!

Шесть машин 1-й роты 2-го танкового полка добрались до Выгоды, когда солнце еще высоко стояло над горизонтом. Не доверяя карте, танкисты спросили, как проехать дальше, и свернули по песчаной дороге на запад, так как их предостерегли, что немцы близко.

Справа был луг, покрытый темной, влажной зеленью, а дальше пучками шел ольшаник. Слева — полоса, поросшая можжевельником. Первым ехал хорунжий Виталий Медведев, вторым — Ян Шиманьский, а третьим — Ольшевский в танке командира. Когда все шесть машин, миновав первые домики Басинува, выехали на поляну, Шиманьскнй доложил по радио:

— Слева горит Т-34. Очевидно, из нашей бригады…

Тут же он заметил огонь с высотки, на опушке леса, на расстоянии не более трехсот метров. Снаряд сбил на одной из машин запасной бак, полный мазута. Танки без команды сделали поворот на месте лицом к противнику и, стреляя на ходу, попятились за домики между деревьями. Ломая стволы деревьев, они теряли ящики со снарядами. Десять голосов раздавались по радио сразу, и ничего нельзя было понять.

Машина 210 остановилась как-то наискосок. Развернуть орудие и стрелять было нельзя — мешало дерево. Водитель хотел повернуть машину, но рядом с гусеницей росло дерево, и, пока удалось его повалить, дважды глох мотор. Радист капрал Павел Парадня успел выпустить из ручного пулемета два диска по немцам, убегавшим через реденький лесок справа. Потом начал бить из орудия Ольшевский.

Гренадеры исчезли. Гитлеровские танки на горке, обстрелянные из шести орудийных стволов, замолкли и попятились в глубь леса. Все стихло. Подпоручник открыл шок, начал считать свои Т-34 и с облегчением вздохнул, когда насчитал шесть. Единственная потеря — это сорванный бак, который догорал на земле.

Командиры вышли из машин, экипажи начали собирать потерянные ящики со снарядами, стремясь в первую очередь утащить подкалиберные и термитные, которых но хватало.

На дороге показались четыре солдата в комбинезонах, с закатанными до локтей рукавами, с оружием в руках. Кто-то из заряжающих пустил по ним очередь из пулемета, к счастью, не точно, и те начали грозить кулаками, кричать. Ольшевский отчетливо услышал, как они упоминали сукина сына, собачью кровь, холеру. Когда они подошли ближе, он узнал в них танкистов из 1-й роты полка Чайникова.

Сержанты Езерский и Гринберг были ранены, хорунжий Марек Вайсенберг осторожно держал руки, обожженные при спасении механика из горящей машины. Невредимым был один радист. Танкисты рассказали, что, покинув танк, они укрывались в лесу и не могли пробраться в тыл, везде натыкаясь на мелкие группы гренадеров. И только сейчас, под огнем машин Ольшевского, немцы отступили.

— Выходит, мы вас спасли, — сказал подпоручник, обрадованный: то, что он был готов признать поражением, оказалось победой.

— Спасли по ошибке. Если б вас лучше научили стрелять, вы бы нас уложили.

Старшина роты плютоновый Юзек Костан отвел их в тыл, за Выгоду, а группа Ольшевского собралась и двинулась дальше, выполняя приказ. Однако только пять машин: на лугу за Басинувом остался танк 215 хорунжего Тадеуша Корняка. Когда начался огонь слева, они разъехались, чтобы занять боевые позиции, и танк попал на болотистое место. Гусеницы прорезали траву, завязли, и машина села на брюхо. Ни вперед, ни назад.

В Сухой Воле их встретил улыбающийся командир 1-го батальона 137-го полка.

— Привет, пять танков! Могучая сила, мощь! — приговаривал он, помогая размещать танки в саду и между хатами. — У меня взяли 1-ю роту, бросили куда-то в лес. А теперь «Геринг» не страшен.

Примерно через час после занятия позиций поручник Петкевич из машины 213 показал Ольшевскому тучу дыма над лесной сторожкой Остшень. Несмотря на то что отсюда до нее было с километр, они услышали крики и взрывы. Из-за пыли и дыма казалось, что по полю мчится танк. Что за черт? Может, Корняк выбрался из болота, заблудился, перепутал дорогу и черти его туда понесли?

— Нелегко будет выкрутиться, — показал головой Петкевич. — Ясно, что это не немецкая машина, по ней бьют из леса.

На всякий случай две машины с левого фланга, которым сподручнее, по приказу Ольшевского выпустили по пять снарядов беглым огнем, чтобы прикрыть отход танка. Казик надеялся, что ему удастся повторить такую же штуку с фланговым огнем, но даже и не предполагал, как нужны для этого осколочные снаряды.

Эдвард против «фердинанда»

Танк 225, случайно переправленный вместе с 1-й ротой, когда отъезжала группа Ольшевского, стоял несколько сбоку. Хорунжий Грушка сначала решил ждать своих, но затем ему пришло в голову, что, поскольку этих срочно бросили в бой, положение стало, видимо, угрожающим. Очевидно, на счету каждый танк, и, может, даже будет нечестно ждать 2-ю роту. В конце концов не так уж важно, какая цифра стоит у него на башне.

Только секунду он колебался, а потом устроил короткое совещание с экипажем. Все были согласны: нечего ждать, когда другие сражаются. Водитель, сержант Казик Дубелецкий, сказал:

— Я домой тороплюсь, а дорога только там проходит…

Все хорошо знали, что его дом — это Варшава, где он родился, вырос, окончил механический техникум, да и для всех остальных она также была родным домом. Надо было срочно ее спасать, тем более что два дня назад они узнали о Варшавском восстании.

Поэтому они, не спрашивая ни у кого разрешения, на полном ходу поехали по свежим следам других танков.

В Выгоде дорога совсем была разъезженной. Несколько западнее неожиданно разгорелась перестрелка, совсем близко начали рваться тяжелые снаряды. Захлопнув люки, танкисты решили переждать огонь около придорожного креста. Их было четверо, и, сидя в танке, оторванные от командиров взвода и роты, без пехоты, они почувствовали себя одинокими. Закурив, прислушивались к грохоту осколков по броне.

Перестрелка прекратилась, и сразу же кто-то постучал по броне. Оказалось, что это — связной из штаба полка, от подполковника Рогача. Он передал им приказ явиться в распоряжение командира гвардейского батальона и сел к ним на броню, чтобы сопровождать.

В лесном штабе погостили недолго. Советский командир (скорее всего, капитан Ткалунов из 1-го батальона 142-го полка) объяснил, что речь идет об овладении лежащей на высотке лесной сторожкой. Просекой на левом фланге пойдет один танк, их же машина — на правый фланг, а в центре ударят двадцать пехотинцев.

— Сколько? — Грушка решил, что ослышался.

— Двадцать, — повторил тот и добавил с ударением: — Почти вся рота. Сигнал получите по радио.

Сержант из штаба батальона отвел их на исходные позиции. По пути увидели догорающий танк. Сержант указал рукой и сказал:

— Ваш. Из 1-го полка. Дрались как герои.

Метров через сто они остановились за деревьями.

Грушка и Дубелецкий вышли из машины, пробрались к опушке леса. Сержант показал им лесную сторожку: около аллеи из елочек на высотке виднелась труба и крыша не то коровника, не то риги. Сержант ушел, пожелав им удачи. Через стерню на пригорке проходили свежевырытые окопы, а несколько дальше, за скирдами хлеба, торчали стволы немецких минометов. После каждого выстрела сверкал огонь, низко стелилась пыль от взрывной волны. Пока решили батарею оставить в покое, чтобы не обнаруживать своих позиций, и уничтожить ее, как только будет дана команда двигаться.

— Был сигнал? — спросил Грушка, когда они возвратились в машину.

— Еще нет, —ответил Володя Иванов, молоденький русский радист, который пришел к ним прямо из школы.

— Сам послушай, — добавил капрал Лодыня. — Такая кутерьма в наушниках, что трудно схватить.

Грушка надел шлемофон. Эфир оглушил шумом, треском и людскими голосами, выкрикивавшими позывные и шифры. Черт возьми, может, уже был приказ, может, пехота пошла, а они сидят в укрытии, и там нет поддержки!

Слева в лесу он услышал длинные очереди и, уверенный, что это пехота уже пошла в наступление, приказал:

— Двигаемся. Жми на всю железку, Казик, а ты, Адам, заряжай осколочным.

Дубелецкий плавно тронул машину с места и прибавил скорость. Едва они выехали из-за деревьев на ржаное поле, танк пошел еще быстрее.

Эдек шепотом ругался, потому что сломанная ветка попала в смотровую щель и закрыла прицел. Однако он поймал в прицел скирды ржи, где стояли минометы, и на полном ходу пустил один за другим четыре снаряда, а очередями прочесал окопы. Слышна была трескотня пулемета: это Володя тоже не терял времени.

— По нас бьют из сарая в лесу, — доложил Лодыня.

Ветка упала, хорунжий увидел через прицел вспышку будто бы из-под соломенной крыши и с облегчением подумал, что те, хотя и стреляют с места и на небольшое расстояние — всего на триста метров, однако два раза позорно промазали. Не играя с судьбой, он поднял ствол орудия и рубанул по коровнику, или риге. Снаряд попал в крышу, она дрогнула, а потом, объятая огнем, рухнула.

Дубелецкий гнал машину, как на гонках, и вдруг Грушка прямо перед собой увидел песчаный бруствер и выпрыгивающих из него гренадеров, бросающих гранаты. Машину бросило вниз, вверх, в сторону: это механик прогладил окопы, раздавил гусеницами пулемет.

После этих рискованных прыжков, которые они делали в клубах пыли, поднятых гусеницами и взрывами ручных гранат, они ничего не видели. В прицелах и смотровых щелях мигали то земля, то небо. Не видели они также, как стены сарая около лесной сторожки рассыпались и из-под них выполз «фердинанд», накрытый горящей соломенной крышей. Он еще двигался, но его уже всего охватило пламя, и он вспыхнул как факел.

Когда выехали на ровное место, Эдек, направив орудие в сторону группы бегущих немцев, нажал спуск, чтобы разнести их снарядом, и вдруг у него в глазах потемнело. От выстрела вздрогнула вся машина и повернулась башня.

— О боже! — закричал Адам Лодыня. — Ствол разнесло!

Дубелецкий притормозил. Грушка открыл люк и увидел, что дульная часть орудия разорвана и гнутые поломки стали торчат во все стороны, как лепестки удивительного цветка.

Не успел он сообразить, что произошло, как вдруг что-тo сверкнуло, и он почувствовал удар, будто кто-то кулаком наотмашь ударил его по лицу. Схватившись за рот, он захлопнул люк. Правая рука была полна крови и зубов.

— В лес! — пробормотал он не своим голосом.

Сержант молниеносно развернул машину и погнал ее вниз по скату высоты. Хорунжий чувствовал усиливающуюся боль, кровь стекала по подбородку на шею. Он ожидал удара в заднюю броню и с облегчением вздохнул, когда ветки сосен стали бить по башне. «Повезло нам», — подумал он, еще не зная, что своим спасением обязан |своему точному выстрелу в «фердинанд» и тем десяти осколочным снарядам из танков Олека Петкевича и Янека Шиманьского, которым заместитель командира 1-й роты подпоручник Казимеж Ольшевский приказал обстрелять лесную сторожку.

— Гражданин хорунжий. — Адам Лодыня вдруг перешел на официальный тон. — Остановимся. Я осмотрю машину.

— Подожди, — пробурчал Грушка.

Он открыл люк, высунулся, чтобы выбрать получше место. Подрезанное танком дерево упало на башню, придавив Грушке руку, и продолжало волочиться за ними по земле.

Лодыня увидел и крикнул:

— Остановись! Казик, стой!

Он вылез на броню с топором и обрубил ветки.

— Эдек, я осмотрю машину.

Они вышли из танка. Дубелецкий выключил мотор. В наступившей тишине они вдруг услышали шаги и спрятались за дерево: Лодыня — с автоматом, а Грушка — с добытым пистолетом. Заметив звездочку на каске, они опустили оружие.

— Куда идешь? — спросили они пехотинца.

— Мы должны атаковать лесную сторожку.

Они внимательно осмотрели друг друга. Дубелецкий, приподнявшись на носки, ощупывал разорванный ствол. И тут все вдруг рассмеялись:

— Они начинают, а мы уже кончили. Черт бы его забрал!

Счеты Ляха

Сразу после того, как из Вислы была вытянута затопленная машина, взвод подпоручника Ляха вернулся на переправу. Суматоха еще не улеглась, и после Медведева и Грушки пошел на переправу танк 218, в котором заряжающим был силач капрал Ендрушко. На другой паром въехала какая-то чужая машина. Когда переправлялась машина Ляха, то в Пшевузе-Тарновском, где они должны были встретить семь машин из своей роты, было пусто. Даже Березка уехал, вместо того чтобы ожидать свой взвод. Очевидно, получил такой приказ. Танк Ляха вполз под деревья густого сада, куда привели следы гусениц. Они не первые использовали это укрытие: на ветках яблонь не осталось ни одного яблока.

Сержант Сташек Зелиньский, радист, пошел в разведку. Это был старый солдат, раненный в бою с немцами еще в сентябре 1939 года, и, кроме того, вообще расторопный человек. Вскоре он возвратился с полными карманами яблок, приведя с собой почтальона бригады, капрала Ковальского, в огромных сапогах, добрейшего по характеру человека.

— Черт бы побрал эту переправу! — сказал он хриплым басом. — Только что двух адресатов мы схоронили на этом валу. — Он вздохнул и безо всякого перехода показал зубы в улыбке: — Гражданин хорунжий, танцуйте! — За спиной он прятал конверт.

Матеуш сделал несколько шагов в ритме куявяка, взял письмо и, опершись о гусеницу, надорвал конверт. Ковальский какой-то момент постоял, глядя ему в лицо, а потом повернулся и быстро ушел, сгорбив широкую спину. Он очень хотел, чтобы все письма были веселые, но это не всегда случалось.

— Живы? — спросил заряжающий Збышек Козловский.

Весь экипаж знал, что, как только по радио сообщили об освобождении Дрогобыча, подпоручник написал знакомым украинцам, которые жили рядом и хорошо знали его отца, бурильщика-нефтяника. Они работали вместе с ним в фирме «Природные газы» в Сходнице. Отец Матеуша умер за год до войны, но остались другие члены семьи, и поэтому Козловский спросил, живы ли.

— Нет, — Лях медленно покачал головой. — Все убиты: мать, сестра, брат.

С неба со свистом падали тяжелые снаряды, разрывались недалеко в Висле и по обоим ее берегам.

— Сукины сыны, — сказал Блиновский то ли об артиллеристах, то ли о тех, кто убил семью подпоручника.

Связной из штаба полка передал приказ ехать к Выгоде вслед за группой Ольшевского. За Магнушевом по радио им изменили маршрут перехода. По обсаженной старыми деревьями дороге они повернули на Тшебень и мимо особняка, около крахмального завода с закопченной трубой, въехали на выложенную брусчаткой дорогу, ведущую по насыпи в сырой, темно-зеленый ольшаник.

Высунувшись по пояс из башни и внимательно осматриваясь, Лях прислушивался к приближавшейся канонаде, но где-то внутри он словно окаменел. Как унылый припев, звучали слова письма: «Мать, сестра и брат… Мать, сестра и брат…»

Навстречу шли двое в комбинезонах. Тот, что пониже, широкий в плечах, поддерживал хромавшего товарища. Матеуш узнал их, приказал Блиновскому остановиться и спрыгнул с танка на землю.

— Куда угодило? — спросил он.

— В ногу, — буркнул побледневший Березка и добавил с отчаянием: — Танк сгорел.

— А что у тебя с рукой? — Лях обратился к Ендрушко. — Как это было?

— Ничего, шлепнуло только… Гробовщик не нужен.—Капрал зубами затягивал узел на бинте.—Пока мы нашли свою роту, на поле нас обнаружила «пантера». Дала нам по башне, в баки, брызнул огонь. Мы выскочили…

— Он меня вытащил, — вмешался Березка.

— Мы вытащили Адама и начали гасить пламя песком, но это не помогло. Поезжайте, ребята, а мы дойдем. Здесь до госпиталя недалеко.

Они поехали дальше. Между деревянными балками хлюпала вода. У первых домов Ленкавицы им встретился заместитель командира полка по строевой подпоручник Владислав Светана. Он махнул им, чтобы притормозили, а затем сзади вскочил на броню.

— Где рота? — спросил его Лях.

— Где-то слева, но ты здесь занимай позицию, пригодишься. Около Ленкавицы даже штабные офицеры в в окопах сидят, а немец сильно жмет. Разбили роту Тараймовича.

Убиты Славек, Гаевский, Дацкевич, Гуславский и еще многие другие… Шесть машин сгорело.

Это известие опечалило экипаж. Выехав за деревню, в поле, поднимавшееся вверх, они решили остановиться в первой попавшейся воронке от тяжелой бомбы. От разбросанных по стерне гвардейских окопов их отделяло не больше двухсот метров. До захода солнца оставалось еще сорок пять минут, широкие полосы теней подчеркивали шанцы на брустверах.

Они замаскировали танк снопами. Перед ними на горизонте виднелся лесок, а слева от него из-за пригорка торчали крыша старой ветряной мельницы и два ее выщербленных крыла. Лях и Зелиньский уже хотели идти искать советского командира, но советский подполковник сам их нашел. Хорунжий представился как командир взвода.

— Сколько у вас машин?

— Одна.

— И то хорошо. У меня остались в окопах только писаря и повара, а при пулеметах ниже лейтенанта не найдешь.

— Взаимодействие… — начал Матеуш, вспоминая все, чему научился в школе подхорунжих.

— Просто, — перебил подполковник танкиста, — немец все сильнее обстреливает ту высотку, где ветряная мельница. Наверняка пойдет в атаку. Как только покажутся танки, бей но ним, только метко. — Подполковник замолчал, посмотрел на экипаж и спросил: — Закурите?

Он вынул из кармана папиросы «Казбек» и угостил ими всех членов экипажа. Те брали осторожно, чтобы темными от масла пальцами не запачкать коробку, где на фоне белых горных вершин и голубого неба скакал черный всадник в развевающейся бурке.

В районе ветряной мельницы нарастала перестрелка, по стерне пробежало несколько рыжих от заходящего солнца взрывов, но танкисты спокойно прикурили: перед этим подполковником с орденами они ведь представляли нечто большее, чем их собственные фамилии. Русский выпрямился, посмотрел в сторону Повислянских рощ.

Они проследили за его взглядом, по ничего не заметили, а подполковник сказал:

— Танки.

Подполковник побежал по полю вперед, к своим окопам, а экипаж занял места в танке. Светана захлопнул люк и прильнул к перископу, а Лях чуть ниже под ним — у прицела. В прицеле он заметил немецкие машины, когда те миновали ветряную мельницу.

— Бронебойным! — приказал он Козловскому и дал поправку в расстоянии.

«Мать, сестра, брат… Мать, сестра, брат…, — мысленно считал он угловатые силуэты. — Мать, сестра, брат… Мать, сестра… Одиннадцать», — насчитал он. Танки свернули немного влево, ближе к Целинуву. Лях поймал головную машину в перекрестие прицела и поставил ногу на спусковой рычаг орудия.

Светана заметил или просто угадал его движение:

— Подпусти ближе.

Лях кивнул головой. Язык словно онемел, в горле пересохло, и Лях не мог сказать ни слова. Во второй раз он внес поправку в расстоянии — с восьмисот на шестьсот метров. В поле зрения стекол прицела рвались снаряды. Какой-то пехотинец, видимо раненный осколком, выскочил из окопа и упал, прошитый очередью. Но Матеуш не думал о смерти. Всю свою волю и умение он сосредоточил на мягком, спокойном движении рукоятки, поворачивающей ствол орудия вместе с башней. Почувствовав, что Владек Светана легонько сжал его плечи коленями, он нажал на спуск. И в тот же миг увидел вспышку на броне головной машины, затем клуб дыма и огонь. Танк застыл, свернулся набок и стволом наклонился к земле.

Щелкнул замок. Козловский заряжал без команды. Подпоручник поймал в прицел следующий танк, ударил раз, второй — и мимо. Немцы прибавили скорость и расползлись веером по полю.

— Перелет, — спокойно сказал Светана.

Лях глубоко вздохнул, подождал секунду, потом выстрелил в четвертый раз. Очевидно, попал в баки, потому что T-IV моментально окутался клубами сизого дыма. Справа и слева открыли огонь по немцам какие-то другие танки. Чей-то снаряд попал в третий немецкий танк, а остальные, сразу же повернув, помчались за гребень высотки.

Когда стало тихо, подпоручник Светана объяснил экипажу танка 217, что справа стреляли четыре машины из 3-й роты 1-го полка, которой теперь командует Хелин, а слова, вероятно, танки их роты, которые пошли в бой во главе с подпоручником Ольшевским.

Пришел подполковник, принес им папиросы, привел повара с горячим гуляшом в термосе и, что самое важное, каждому по очереди пожал руку и сказал:

— Молодцы, поляки, герои-танкисты, молодцы, ребята.

Они в ответ улыбались, пытались делать серьезные лица, выпячивали грудь, а невысокий Лях даже как бы немного подрос. Он щурил влажные глаза, смотрел на большое красное солнце, край которого почти касался задымленного горизонта.

Бой под Выгодой

На заходе солнца немцы еще раз форсировали речку под Рычивулом, напрасно надеясь овладеть плацдармом и выйти навстречу наступающим подразделениям со стороны Студзянок. Они были отбиты, но механизм взаимодействия, однажды приведенный в движение, дальше работал уже автоматически. В тот момент, когда 17-я дивизия должна была через двадцать минут после захода солнца занять район лесной сторожки Завада, за полчаса до сумерек, на позиции 142-го полка — 2-го батальона на Гробло и 1-го батальона в лесу Остшень — ударили гренадеры дивизии «Герман Геринг», поддержанные тридцатью танками. Наученные опытом предыдущей ночи и сегодняшнего дня боев, они действовали осторожно — шли за огневым валом: пехота очищала путь, танки ползли через заросли, осторожно высовывали стволы и, сделав несколько выстрелов, прятались за деревья.

Передний край был весь изломан, поэтому вначале они перекрестным огнем отрезали врезавшиеся клинья и овладели небольшим участком. Однако, когда они дошли до позиций, занятых 1-й танковой ротой, темп внезапно спал. Каждый из наших Т-34 имел уже по две-три запасные позиции и после нескольких выстрелов, едва в воздухе начинали свистеть снаряды, а панцерфаусты валили деревья, переходил на другой участок. Огонь немецких «Фердинандов» и противотанковых пушек, которые бронетранспортеры тянули за собой, попадал в пустое место.

Не напрасно Виктор Тюфяков в течение всего дня, как только наступало затишье, заставлял экипаж рыть для танка позиции. Не напрасно командир полковой роты противотанковых ружей капитан Тадеуш Климчак обходил свои взводы и по пути, то отчитывая, то хваля, заставлял солдат буквально вгрызаться в землю. Мышцы уже не чувствовали усталости, в горле пересохло от жары и напряжения.

Оба капитана были совершенно разными. Тюфяков ходил полуразутый, с непокрытой головой, а Климчак всегда застегнут на все пуговицы, в фуражке, в начищенных до блеска сапогах, с пистолетом, низко висевшим на кожаной портупее, как требовал того флотский фасон. Однако было у них что-то общее, что делало их похожими друг на друга. Возможно потому, что оба они уже не первый день знали, что такое фронт и армейская жизнь.

Тадеуш Климчак, уроженец Варшавы, которому во время первой мировой войны было двенадцать лет, оказался с родителями в России. Он остался в СССР, одиннадцать лет служил в советском морском флоте, а с начала войны воевал в батальоне морской пехоты. Он умел влиять на солдат одним своим присутствием, не говоря ни слова, так что при нем даже не особенно храбрые не боялись артиллерийского огня. Еще в Сельцах он учил своих солдат стрелять из противотанкового ружья по самолетам. Ему не очень верили, что можно попасть, но он им под Ленино доказал: прицелился в пикирующий бомбардировщик, попал в мотор, и самолет, объятый пламенем, врезался в землю. Советские пехотинцы хвалили Тадеуша, написали об этом в газетах, и в ноябре капитан получил орден Отечественной войны.

Теперь Климчак идет по лесу с позиции на позицию, а на шаг от командира — химинструктор роты, который его никогда не оставляет. Инструктор этот — капрал Татьяна Климчак, жена капитана.

Кажется, что немецкие солдаты покрикивают где-то рядом. В черном воздухе, как искры, сверкают автоматные очереди. Из низкого окопа танк, достигающий крон деревьев на рыжем еще небе, кажется двухэтажным домом.

Гремит орудие хорунжего Лежуха, командира 114-й машины. Либо снаряд угодил в немца, либо немец испугался, так как танк задним ходом быстро отходит за стволы деревьев. Он остановился где-то недалеко, но не стреляет.

Сквозь грохот перестрелки слышно, как Лежух поет тенором:

— …По польскей крайне, по польскей крайне засвистала куля, певно мне омине…

— Минует не минует, а ты влезай внутрь! — крикнул Климчак, побежав в сторону сторожки Остшень, где чаще всего стреляют противотанковые ружья.

— А если плохо видно, — отвечает хорунжий, стараясь быть похожим на Тюфякова, который имел привычку стоять на броне, — механик-водитель стреляет, а я показываю цель.

Командир роты противотанковых ружей и его жена сворачивают в лес на тропинку. Оттуда, где стоит танк 114, один за другим раздаются орудийные выстрелы, хлестко бьют очереди, которые подрезают ветки. Тадеуш останавливается и оборачивается — красный отблеск пламени светится из-за просеки. Выбежав из-за деревьев, они видят впереди, в двадцати метрах, горящий бронетранспортер. Капитан останавливается, но в этот самый момент замечает на броне неловко согнувшуюся фигуру. Несколько прыжков — и он рядом.

— Бронек!

— Получил, — хрипло отвечает Лежух сквозь кровавую пену на губах. — Второй раз… В сентябре тоже меня…

Механик-водитель сержант Конои хочет ему помочь.

— Ничего не надо, — говорит Лежух.

— По местам! На вас уже лезут!—приказывает Климчак. — Мы его заберем.

Подгоняемые криками наступающих гренадеров, Тадеуш с женой несут раненого в тыл. За ними идет сержант Колоса, заряжающий, раненный осколком того же снаряда. К счастью, они встречают санитара из полка, восемнадцатилетнего Юзека Шушкевнча.

— Вместе с Татьяной отнесите хорунжего к доктору Стаху.

— Слушаюсь. — Солдат с облегчением вздохнул, так как одному в темном лесу, наполненном выстрелами, ему не по себе, а с капралом, пусть это даже женщина, менее боязно.

— Мать мою зовут Хелена, — шепчет раненый. — Если что, напишите… улица Грабского, 10…

Капитан уже не слышит адреса. Поддерживая низко висящий пистолет, он бежит поперечной просекой в сторону сторожки, обеспокоенный тем, что линия огня как бы двинулась с места и перемещается все больше в сторону Выгоды.

В течение четырех послеобеденных часов экипаж танка 116 был занят саперными работами. Сразу же после отражения немецкой атаки они углубили воронку от бомбы, где стояли. Едва закончили, пришел Тюфяков и приказал копать запасную позицию за корпусом сожженного танка Вайсенберга.

— Работы будет меньше, отрывайте неглубоко, эта коробка вас хорошо прикроет.

Третий окоп, па сто метров впереди, им подготовили советские пехотинцы и солдаты из роты противотанковых ружей капитана Климчака.

Уже приближался заход солнца, когда по извилистой дороге через лес приехал сержант Завадский и привез боеприпасы и двадцатилитровую канистру с водой. Вода немного пахла бензином, но они все равно жадно пили ее.

Подошли командир 1-го взвода ПТР хорунжий Януш Немчинович, заместитель командира роты ПТР подпоручник Валенты Маховецкий и следом за ним Юзек Кот. Офицеры встали в очередь за водой. Около грузовика собралась группа солдат, и заместитель Тюфякова по политчасти, воспользовавшись случаем, сообщил, что 3-я рота 1-го полка геройски сдержала продвижение немцев на Ленкавицу, что 2-й полк уже подтягивается к переднему краю, что «фердинанды» не страшны, так как хорунжий Грушка одного в рощице сжег, и что они здесь защищают ключевую позицию.

— Я предпочел бы быть на менее важном участке, — строптиво заявил Грешта.

— Я воюю с начала войны, и еще никто мне не сказал, что мой участок не является наиболее важным, — засмеялся Маховецкий.

Кот хотел ответить им обоим, но в это время немцы пошли в атаку. Как бы желая подтвердить правильность его слов, они сильнее всего нажимали именно здесь. После короткого, но сильного огневого налета через сосновый лесок рванулись два танка, а по опушке леса, в стороне от сторожки, за ними пошли три «фердинанда» и густые цепи гренадеров.

В течение нескольких секунд слышны были гортанные выкрики, рокот моторов и лязг гусениц. Потом, как розовые бусинки четок, рассыпались в сумерках трассирующие автоматные очереди. Танки начали стрелять вслепую.

С нашей стороны передний край молчал: или он был оглушен и втиснут в землю взрывами снарядов, или, может, выжидал сближения. Наконец рявкнула истребительно-противотанковая батарея 55-го дивизиона, притаившись в лесу под Басинувом, потом еще одно орудие на просеке и застучали пулеметы. Один из «фердинандов», получив свое от советской артиллерии, загорелся. На поляне сразу стало светлее.

Заряжающий капрал Павел Вашкевич доложил:

— Наши отходят.

— Юзек, давай на свои старые позиции, — приказал механику-водителю Наймович.

Павлович включил задний ход. Не останавливаясь, они швырнули два осколочных снаряда по набегающим гренадерам. Механик каким-то шестым чувством понял, что они должны уже быть на месте, приостановился, свернул и съехал на дно окопа. Теперь они били из пушки, не жалея снарядов.

Хотя на предполье горели уже три машины, противник продолжал накапливать силы. Огонь немецкой артиллерии усиливался, батальонные минометы, подвезенные на транспортерах, накрыли лесок под Басинувом, вынудив советскую батарею замолчать, а возможно, и отойти, так как взрывы справа постепенно удалялись. Казалось, что на этом фланге немцы будто бы заходили в тыл.

Два «фердинанда» опять начали нащупывать расположение танка 116, снарядом снесло сосенку совсем рядом, ствол ее упал на насыпь, и ветки замаячили в смотровой щели.

— Открой, — сказал Грешта Павловскому.

Он выпрыгнул через люк механика, припал за растянутой на земле закопченной гусеницей сожженного танка. Гренадеры были на расстоянии не более 50 метров, бросали гранаты на длинных деревянных рукоятках. Одна, отскочив от продырявленной башни, разорвалась на другой стороне, и снизу взметнулся горстями песок. Плютоновый высунулся, выпустил через кусты две очереди, услышал стон и немецкую ругань.

— Полундра! — раздался возглас слева, громче, чем выстрелы.

Грешта сразу же определил, что это командир роты идет в атаку. Он был единственным в роте, кто употреблял слова морской пехоты.

— Гранатами, ребята, за мной! — крикнул капитан Климчак.

В сторону немцев полетело не менее пятнадцати гранат, и сразу же с земли поднялись, наклонившись вперед и стреляя на бегу, фигуры.

— Ура! — крикнул Леон и вместе с другими, лавируя между деревцами, бил длинными очередями.

— Ура! — ответили голоса гвардейцев.

Контратака группы бронебойщиков и автоматчиков 1-го полка, которую возглавили Климчак, Немчинович и Маховецкий, несколько отбросила гренадеров и их танки, но захлебнулась, встретив сильный автоматный огонь.

Становилось все темнее. Командир танка 116 открыл люк, высунулся, чтобы лучше видеть, и по вспышкам разрывов корректировал огонь. У орудия стоял механик. Двумя снарядами они подавили два миномета, что досаждали пехоте. Вдруг от крышки люка рикошетировал снаряд. Металлический диск сорвался с защелки и ударил сержанта по голове.

— Юзек! Юзек!

Вашкевич дергал его за руну, но тот с внезапно почерневшим лицом сползал вниз по броне. Он лишился слуха, и у него отнялся язык. Сержант только моргал глазами при скудном свете лампочки, подсвечивающей прицел. Из темноты выскочил подпоручник Кот.

— Сержанта оглушило! — закричал механик.

— Я останусь в машине, а ты, Павел, отнеси его в грузовик Завадского и возвращайся.

— Перебьют нас здесь, холеры, — ругался заряжающий.

— Видно будет, — пробурчал заместитель командира роты и встал у орудия. — Возвращайся быстрее.

Прежде чем возвратился заряжающий, немцы снова двинулись. Возможно, это из-за темноты, но казалось, что их было в два раза больше, одних танков — не меньше пятнадцати. Казалось, что на этот раз уже не удастся их сдержать.

Неожиданно с севера ударила пушка танка Т-34, потом последовал второй выстрел, третий. Все новые орудия присоединялись к этому хору. Раскаленные полоски от снарядов протянулись поперек полянки. «Фердинанды» начали отвечать, поворачивая на месте свои огромные тела. Кот, размышляя, кто мог бы сейчас выйти «фердинандам» во фланг, выпустил по ним несколько снарядов, надеясь попасть в боковую броню. Впереди начала гореть какая-то машина, но он мысленно про себя честно решил, что это не от его снарядов.

Рота Светаны

2-я рота 2-го танкового полка проходила Магнушев на заходе солнца. Полчаса назад, неизвестно в который раз, самолеты бомбили городок. Снова запылали не до конца сожженные дома. Балки перекрытий светились рыжим светом. Трудно было понять, то ли пожар окровавил небо, то ли небо придавало пожару такую окраску.

Танкисты, соблюдая интервал, шли, как на параде. Чувствовались в этом рука и старание подпоручника Владислава Светаны, который долго командовал ротой и только перед боем, назначенный генералом Межицаном заместителем командира 2-го полка по строевой, передал ее подпоручнику Константину Жиляеву, танкисту советской армии, кавалеру ордена Красной Звезды.

Светана принимал участие в сентябрьской кампании, любил армию. У него была командирская жилка, что в искусстве мы называем талантом, и, пожалуй, его заслуга в том, что 2-я рота не потеряла машин на переправе.

Отсутствовал только Эдек Грушка, который переплыл Вислу раньше. Хорунжий Александр Марчук, заместитель по политчасти, стоял на броне головной машины и внимательно смотрел вокруг, надеясь где-нибудь его заметить. Замполит решил устроить ему хорошую головомойку, как только тот найдется. Марчук ведь еще но знает об атаке на лесную сторожку, о сожженном «фердинанде».

Марчук — такой же строгий, как и Светана, только на другой манер. Его отец, бригадир столяров на варшавском заводе Лильпоппа, после революции 1905 года попал в черный список за организацию забастовок и демонстраций. Александр родился в деревне Крупе на Люблинщине, работал в кузнице, в армии стал подковывать лошадей, а после возвращения домой в течение двух лет был безработным. Тогда же он вступил в ряды Коммунистической партии Польши. В 1937 году Марчук получил пять лет тюрьмы за подпольную деятельность, а формально — за листовки, которые ему полиция подбросила в чемодан.

С началом войны, в сентябре, по решению тюремной коммуны заключенные выломали двери камер, и четыреста четыре узника вышли из Тарнува. Они сразу же хотели получить в руки винтовки, хотели сражаться с гитлеровцами, защищать родину. Оружия не получили, а комиссар полиции в Красныставе, увидев Марчука на свободе, поспешил его арестовать.

Партийная деятельность и тюрьма выработали в нем эту суровость, неразговорчивость. Он не делал поблажки ни себе, ни другим, утверждая, что война и революция — это серьезные вещи.

Небо стыло. От позиций дивизии «Герман Геринг» надвигались тучи. Рота минула Выгоду и около придорожной фигуры свернула вправо на Басинув. Слева впереди, в темном леске, не более чем в четырехстах метрах, рявкали полевые орудия, трещали пулеметы, рвались ручные гранаты.

На песчаной, поросшей сухой травой целине он увидел двух человек, наискось перебегавших дорогу.

— Стой! Стой! — закричали они.

Различив очертания советских касок, Жиляев посветил сзади фонариком, дал сигнал, чтобы машины остановились.

— Немец теснит, помогите.

— У нас своя задача, — ответил подпоручник. — Мы должны занять позиции в Басинуве.

— А вы их не займете, — разозлился лейтенант. — Фашисты уже здесь, в этом лесочке. — Он показал рукой.

— Займем, — кивнул головой Шиляев. — Только покажите, где ваша пехота, а где немцы, чтобы своих не перестрелять.

— Ясно, — обрадовался русский. — Как только я три раза постучу по броне, можете шпарить.

Вместе с Марчуком они спрятались за башней справа. Рота захлопнула люки, двинулась, повернув стволы орудий наискось влево. Машины набирали скорость. Их окутала туча пыли, поднятой гусеницами на осушенном жарой песке, ветер зачесывал ее назад вправо.

По броне застучали очереди из пулеметов. Вверх взлетела ракета. Это гренадеры показывали цель «Фердинандам». В этот самый момент три удара по броне известили, что они миновали цепь советской пехоты.

— Поорудийно от первого танка… огонь! — дал команду Жиляев, выстрелил осколочным снарядом и дал очередь из пулемета.

Выезжая на это же место, по очереди били подходящие танки. Они шли, как девять кораблей в кильватерном строю, ведя огонь левым бортом.

Лесок отступил на четверть километра за стерню. В свете ракет замаячили очертания немецких машин. Наши начали бить противотанковыми, какой-то танк загорелся, неизвестно, от какого выстрела. Он полыхнул широким пламенем, и в прицелах они увидели, что противник отступает, скрывается в лесу.

С наступлением сумерек погасло последнее в этот день немецкое наступление под Выгодой. Из-за горизонта все выше поднимались тучи, быстро темнело. В темноте между соснами, как бенгальские огни, еще потрескивали короткие очереди схваток гвардейцев-автоматчиков с гренадерами, которые проникли в тыл и не собирались отходить, ожидая повторного наступления дивизии «Герман Геринг».

2-я танковая рота добралась до Басинува. Подпоручник Марчук, который шел впереди, встретил у первой постройки Сухой Воли левофланговую машину 1-й роты 2-го танкового полка и подпоручника Ольшевского, который обрадовался, что соседи у него знакомые.

— Костя, ты не видел нашей машины? Козинец должен на ней приехать. До сего времени не появился, а с меня уже хватит этого командования, особенно в темноте.

Под покровом ночи

Ночь перепутала дороги и тропинки, укрыла людей, рассыпавшихся по полям и лесам, по земле, изрытой воронками от бомб и снарядов. Развесистая ива кажется ведьмой, куст — человеком, а человек — кустом, притаившийся танк — пригорком, а поросшая можжевельником кочка с криво торчащим пнем, вырванным из земли, — танком противника.

Когда 3-я рота 2-го полка закончила переправу, уже наступила ночь, тучи закрыли полнеба. И хотя старательно были погашены все огни, около Магнушева колонну заметили три штурмовика, и на нее обрушились бомбы и огонь бортового оружия. Налет не причинил никакого вреда, только на несколько минут остановил движение.

Когда колонна двинулась дальше, упали первые капли дождя. Они приятно охлаждали лица, быстро высыхали на нагретой броне, И будто в ответ на безумие земли в небе что-то сверкнуло, раздался гром и начался сильный ливень, первый такой ливень за время битвы под Студзянками. С наступлением темноты к 1-й роте 2-го полка присоединились машины хорунжего Ляха и Нестерука. Они пришли из-под Ленкавицы. Около полуночи прибыл наконец поручник Козинец на танке 212 вместе с Губиным и его экипажем. Ольшевский облегченно вздохнул и сдал командование.

Командир роты приказал отрыть запасные позиции ближе к немцам, южнее дороги, идущей через Суху Волю. Когда танки двинулись вперед, Виталий Медведев, очнувшись ото сна и не разобравшись, в чем дело, ударил из пушки по своему танку, за что, конечно, сразу же услышал в свой адрес пару «ласковых» слов.

Так пли иначе, псе уже были вместе, если не считать сгоревшего танка 218 хорунжего Адама Березки и машины 215 Тадеуша Корняка, которая до сих пор еще не подошла.

Танк Корняка увяз в болоте. Днем, когда рота ушла, машину заметили немецкие летчики: следы гусениц наполнились водой и выделялись на солнце, как две широкие ленты. Три пикирующих бомбардировщика безжалостно били по неподвижной цели, однако все время неточно. Бомбы ложились в десяти — пятнадцати метрах от танка. Они врезались в болото, выбрасывая черные высокие фонтаны. От сотрясений танк еще больше осел, и на поверхности торчала только башня. Экипаж пробовал просить о помощи, но радиостанция штаба полка почему-то упорно молчала.

Ночью экипаж снова попытался вырваться из болота. Танкисты привязали поперек гусениц бревно, механик-водитель включил первую скорость. Какое-то мгновение казалось, что вот-вот танк выберется, но лопнул канат. Другого у них не было, и отчаявшийся Корняк послал своего заряжающего — капрала Дудека в штаб полка.

Невысокого роста, худощавый, Кароль вернулся под утро, до корней волос забрызганный грязью, усталый и расстроенный.

— Тягач из РТО еще не прибыл. Мне сказали: «Спасайте танк сами, как можете».

— Почему их радиостанция не работает?

— Потому же, — вздохнул капрал. — Что-то испортилось, сами не могут починить. Раз нет роты технического обслуживания, то нет и радиотехника. Командиры танковых рот тоже посылают связных. Из нашей роты я встретил там Мишку.

Мишкой, или Медвежонком, называли капрала Мариана Гоша — заряжающего из машины поручника Козинеца. В свои восемнадцать лет Гош — паренек из-под Станиславува — успел поработать трактористом в Центральном Казахстане, шахтером на угольной шахте под Нижним Тагилом, механиком экскаватора. Высоченный, метр девяносто ростом, командир роты относился к Мишке, как к сыну. Отец Мариана-Мишки. лесничий, умер.

К подполковнику Рогачу Гоша послали с рапортом о занятии позиций.

— Найдешь в темноте?

— Поищу.

По пути он попал под обстрел. Немецкие разведчики пытались пробраться в тыл, но гвардейцы 137-го полка заметили пх. Разгорелся бой. Большую часть пути Мариан был вынужден ползти по мокрому песку. Он хорошо ориентировался и вскоре добрался до штаба, который находился на опушке леса, немногим больше километра севернее Выгоды.

Командира полка не было. Около радиостанции сидели, обнявшись, две девушки с расстроенными лицами. Геновефа Невчас утешала девятнадцатилетнюю Пелагею Хемерлинг, которая была моложе ее на три года.

— Пеля, почему ты плачешь? — спросил Мариан.

— Как не плакать, Мишка? Черти бы побрали этот шкаф. — И она стукнула кулаком по радиопередатчику.— Без радиотехника мы не справимся. На учениях все было в порядке, а вот теперь не работает. Разве это не свинство?

По приказу генерала Межицана рядом со штабом 4-го гвардейского корпуса на Висле, к северу от Острува, был оборудован солидный командный пункт.

С наступлением темноты сюда стали прибывать тяжелые грузовики. Из туч упали первые капли дождя, сверкнула молния, и хлынул дождь, загоняя всех в землянки.

Ордзиковский из оперативного отдела неторопливо подошел к танку командира бригады и просунул голову в люк механика.

— Ну как, Олек, поймал? — спросил он радиста.

— Так точно, гражданин поручник. — Сержант Василевский лихо сдвинул шлемофон на затылок. — Только что отозвался подпоручник Хелин. Они в саду около фольварка Ленкавица, у прудов. У них четыре машины.

Ордзиковский аккуратно нанес знак на карту и направился прямо к землянке генерала.

— Разрешите войти?

— Входи. Что у вас?

— Сержант Василевский установил радиосвязь с 3-й ротой 1-го полка. У них четыре машины. Командование принял на себя подпоручник Хелин. Позиции я нанес на карту.

— Передай ему по радио, что он назначен командиром роты. Покажи карту. — Генерал перенес тактический знак на свою карту. — Мало! — Он внимательно посмотрел на поручника: — Где же остальные?

Последовало молчание.

Ордзиковский собрался с духом и хотел было сказать что-то о связи, но в этот момент по столбу у дверей постучал капитан Токарский. Прищурившись от яркого света, он доложил:

— Гражданин генерал, заместитель командира 2-го полка по политико-воспитательной работе явился.

— Заместитель командира бригады, — поправил его Межицан и, видя удивление на сухом, жестком лице Юлиана, добавил: — Мне нужен заместитель на плацдарме, а не на том берегу. Так что приступай, а назначение на бумаге я оформлю после сражения.

— Слушаюсь.

— Ты по какому делу?

— Доложить о расположении танковых рот.

— Какие данные?

— Я только что оттуда. Разговаривал с заместителями командиров — с Ольшевским, Марчуком и Опаровским.

Межицан весело подмигнул Ордзиковскому и вновь обратился к капитану:

— Показывай на карте.

— Все очень просто. — Токарский взял в руку остро отточенный карандаш и показал вдоль дороги — 1-я рота, девять машин, начиная от окраины Целинува, стоит в Сухой Воле. Дальше — 2-я рота, тоже девять машин, до этой дорожки за прудом. 3-я рота в полном составе — в Басинуве, за поворотом дороги, проходящей через деревню. Две первые окопались, третья начала готовить позиции.

В то самое время, когда капитан Токарский, теперь заместитель командира 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте, показывал генералу Межицану позиции 2-го танкового полка, происходило много событий — и важных, и совсем незначительных.

Дождь перестал, лишь тяжелые капли падали с деревьев. Хорунжий Рудольф Щепаник, опершись головой на ящик с 76-мм снарядами, спал в своем танке и видел сон.

И снился ему не подожженный накануне «тигр», нет. Он видел во сне, как однажды, еще на Оке, Сверчевский инспектировал войска.

Рудольф, стоя в шеренге по стойке «смирно», краем глаза увидел, как генерал остановился перед его сестрами — Ядвигой и семнадцатилетней Лидкой, взял в руку тяжелые косы Лидки и спросил, уж не собирается ли она воевать с такой прической. Девушка покраснела и не знала, что ответить. Тогда генерал снял шапку, провел рукой по своей блестящей лысине и сказал во весь голос, чтобы слышали все в строю:

— Солдату полагается такой чуб, как у меня…

Сержант Лидия Щепаник, шифровальщица штаба 1-го танкового полка, сидит в землянке на высоте 112,2 и плачет. Вокруг храпят связисты, клюет носом сонный телефонист, а она при свете коптилки пишет письмо родителям хорунжего Грушки о том, что их сын погиб.

Она знала Эдека, будучи еще девчонкой. Они жили на одной улице в Бориславе. Потом, уже в армии, когда за опоздание из увольнения Лидия получила три дня ареста, Эдек украдкой приносил ей что-нибудь вкусненькое. И вот сейчас один из автоматчиков сказал, что Эдека убили.

Лидка плачет от жалости, а также и от страха, потому что ночь темная, снаряды рвутся совсем рядом, а Ядзя, старшая сестра, далеко — в штабе бригады.

Почти в километре к западу группа разведчиков 142-го полка под командованием старшины Силанова, незаметно перейдя линию фронта, подползла к лесной сторожке Остшень. ОНИ замаскировались в папоротнике и при свете ракет считали сосредоточенные здесь танки и самоходные орудия. Машин было не менее восьми и, кроме того, рота солдат.

Гвардейцы терпеливо ждут. Вот один из немцев с автоматом на плече подходит совсем близко к дереву, где они лежат. Никто не слышит короткого стона. Разведчики осторожно пробираются от дерева к дереву, неся связанную добычу.

На дорогах плацдарма, ведущих на юг, стало тесно. Не только по главному шоссе, но и проселочными дорогами, по колеям, выбитым крестьянскими возами, с севера движется советская артиллерия разных калибров: маленькие, как игрушки, «сорокапятки»; стройные полевые орудия ЗИС с длинными шеями, похожие на рассерженных гусей; приземистые, с задранными вверх стволами 122-мм гаубицы; тяжелые минометы.

Это ночное движение станет понятным, если заглянуть на десять километров ближе к Пилице. После захода солнца 8-й и 9-й пехотные полки 3-й дивизии имени Ромуальда Траугутта начали сменять советские подразделения. Гвардейцы остались в окопах вместе с поляками еще на день, чтобы передать им свое хозяйство и сообщить сведения о противнике. Артиллеристы же были свободны. 1-я армия Войска Польского для обороны северного участка плацдарма выделила 269 орудий и 166 минометов.

Так что, пока капитан Токарский делал свое краткое донесение, в разных местах магнушевского плацдарма происходили разные события — и важные, и незначительные, те, о которых мы знаем, и те, о которых никогда не узнаем. Тем временем, бесшумно пробираясь между стволами сосен, между взрывами снарядов и мин, между жизнью и смертью, наступила полночь, завершив день 10 августа 1944 года.

Контрудар (11 августа)

Ущерб и выгода

От землянки командира гвардейского стрелкового корпуса до штаба 1-й бригады всего несколько сотен шагов. После совещания у Глазунова Межицан медленным шагом возвращается к себе, в задумчивости посасывая трубку. Кругом — темень, хотя ветер и разогнал дождевые тучи. Лишь на горизонте видны зарева пожарищ.

Мысленно генерал все еще видит перед собой ярко освещенную карту. Клин, вбитый 9 августа в советские позиции, вчера утром имел форму загнутого к востоку серпа. Сегодня этот клин значительно расширился и у основания достиг уже более двух километров ширины. Танковая дивизия «Герман Геринг» захватила высоту 132,1. лес Ленги, деревню и фольварк Студзянки, а также кирпичный завод. Гитлеровцам не удалось овладеть Выгодой, но их неоднократные атаки в лесу Остшень не остались безрезультатными: 2-й и 3-й батальоны 142-го полка оказались наполовину окружены с севера, 1-й батальон обороняется несколько восточнее, немцы заняли лесную сторожку и остановились в 200 метрах от высоты 112,2 — командного пункта 142-го гвардейского полка и 1-го танкового полка. И хотя противник не прорвался к шоссе, ведущему из Рычивула в Магнушев, обстановка продолжает оставаться напряженной. Однако соотношение сил изменилось в нашу пользу.

Польские танки получили приказ оставаться на своих оборонительных позициях. В боевые порядки 2-го танкового полка по возможности быстрее необходимо ввести мотопехотный батальон. Главная роль на сегодня отводится 137-му гвардейскому стрелковому полку. Его 3-й батальон уже сменяется 140-м полком, а район обороны 2-го батальона берут на себя польские пехотинцы.

Генерал Глазунов в эту ночь получил от Чуйкова несколько новых артиллерийских подразделений. Батареи прибывают на огневые позиции, оборудуют наблюдательные пункты, и с рассветом им понадобится несколько часов, чтобы пристреляться к местности. Командир 4-го корпуса знает, что дивизия «Герман Геринг» еще не исчерпала наступательной силы, поэтому нужно быть осторожными и держать в резерве польский танковый полк, чтобы в случае прорыва гитлеровцев через Выгоду на Пшидвожице иметь возможность отрезать их клин у основания. На пути ожидаемого удара немцев усиливается оборона, окапываются вновь прибывшие батареи.

Часовые у землянки отдают генералу честь. Майор Александр Коваль, начальник оперативного отдела, докладывает Межицану, что радио- и телефонная связь с мотопехотным батальоном установлена.

Со стороны Радомки слышен беглый артиллерийский огонь. Бывалый фронтовик Межицан давно улавливал его, а теперь, прислушавшись, крикнул:

— Подхорунжий Твардо!

Из темноты тотчас же появилась стройная фигура командира отделения мотоциклистов 1-го танкового полка.

— Слушаю, гражданин генерал.

— Нужно узнать, что делается в Ходкуве. Там стоят танки 124 и 127, подорвавшиеся на минах,

— Сейчас никого нет. Я поеду сам.

Танкисты расстреляли все снаряды, оставив по одному в казенной части, набросали в стволы битого кирпича и, привязав кабель к спусковым механизмам, покинули танки, взяв с собой радиостанции и оружие. Укрывшись на дне рва, прощальным выстрелом разорвали стволы.

И в этот момент при свете немецкой ракеты танкисты увидели мотоцикл с коляской, несущийся по выбоинам наперерез очередям трассирующих пуль.

— Сумасшедший или заблудился? — проворчал Бархаш и оцепенел при мысли, что, быть может, это связной. Может быть, скоро прибудет тягач?

С мотоцикла ловко соскочил подхорунжий Твардо. Он узнал подпоручника, идущего ему навстречу.

— Генерал спрашивает, как дела.

— Кончились боеприпасы, мы отходим. — Генрик показал на разорванные стволы пушек.

— Подождите минутку! — крикнул сержант Цвик. — Я оставил там бинокль…

Он побежал к танку 127 и исчез под броней.

— Зачем кузнецу бинокль? — буркнул Кельчик. — Впрочем, у них под Краковом все парни бережливые…

Со стороны немцев начали стрелять орудия и минометы. Огонь усиливался. Вдруг над головой резко просвистел снаряд и угодил прямо в танк 127. Из него сразу же клубами повалил дым.

Твардо бросился к горящему танку, вытащил сержанта Цвика и осторожно положил его на землю.

— Погиб, — тихо сказал Твардо.

Мины ложились все ближе. Вот поднялся с земли и упал Воятыцкий. Савин перевязал ему окровавленную грудь и отнес раненого в коляску мотоцикла.

— Вези к доктору Стаху. Может, выживет…

Когда Твардо завел мотор, с опушки леса у Радомки через всю ходкувскую поляну двинулся в атаку немецкий батальон при поддержке десяти танков и самоходных орудий. Польские танкисты, а их осталось только пятеро, отходили вместе с советскими пехотинцами, отстреливаясь из ручных пулеметов.

Перед самый лесом им навстречу из-за горящих руин выскочило несколько немцев.

— Хальт! Хенде хох!

Кельчик поднял руки, сделал несколько шагов в сторону и — неожиданно бросил гранаты. Очередь прошла над самой его головой, но взрывы гранат смели немцев.

— Бегом! — крикнул Бархаш. — Пока дорога свободна.

Немцы захватили деревню, их танки ворвались в лес. Перестрелка продолжалась до рассвета. Утром фронт установился вдоль просеки до высокого обрыва у Радомки. Немцы овладели участком 165 — треугольником леса севернее Ходкува, приблизившись на тысячу метров к намеченной цели. И хотя до шоссе под Рычивулом оставалось два с половиной километра по прямой, сил для дальнейшего наступления у противника не хватило. В деревне и в густом кустарнике догорали семь бронированных машин. В зареве пожарищ занималось утро нового дня.

На рассвете, получив сведения об изменении линии фронта на правом фланге под Ходкувом, дивизия «Герман Геринг» начала наступление от студзянковского кирпичного завода и лесной сторожки Остшень на север.

Едва лишь забрезжил рассвет и стали видны разбитые домики у подножия высоты, более 1300 немцев при поддержке танков и батареи «фердинандов» двинулись по пологому скату. Они наступали без артиллерийской подготовки, чтобы добиться внезапности. Им хотелось захватить противника врасплох. Но лишь только первые очереди прошили воздух, гитлеровцы сами были ошеломлены: к огню пехоты неожиданно для немцев присоединились 28 танковых орудий — стреляли все машины 2-го полка. Немецкий командир отдал приказ отступать.

Замешательством противника воспользовался командир 100-го полка и вновь овладел западной частью Студзянок.

На высоте 112,2

Когда после полуночи вернулась группа разведчиков старшины Силанова, доставив пленного унтер-офицера, подполковник Чайников был в землянке Горшанова. Командиры полков решили наконец поесть. На столе стояли консервы и немецкий котелок с изогнутой крышкой, полный нарезанного лука. Рядом лежала буханка черного хлеба. Над столом в балке торчал узкий кавказский кинжал с серебряной рукояткой.

— Введите, — приказал майор.

Вместе с пленным вошел и переводчик. Немец был без шапки, в защитного цвета куртке, на ногах у него были толстые, ботинки парашютиста. Украдкой осмотревшись и скользнув взглядом по лицам офицеров, он уставился в стол и начал говорить, не дожидаясь, пока переводчик задаст ему первый вопрос.

Пленный сообщил, что с восходом солнца начнется первая атака через лес на высоту 112,2, а также на Выгоду. С этой целью на выжидательную позицию переброшен батальон парашютистов. В мае—июне они сражались под Монте-Касспио. В июле, после нового пополнения, их перебросили на восточный фронт. 30 июля они прибыли на станцию Варшава-Восточная и сразу же попали под бомбы советской авиации. Никогда раньше он не был на восточном фронте, так же как и вся дивизия, и ДКС.

— Что означает ДКС? — спросил Чайников.

— Дивизионскампфшуле.

— Дивизионная боевая школа, — как эхо, повторил переводчик и пояснил: — Это как раз тот батальон парашютистов, в котором он служил.

Далее немец рассказал, как они двинулись маршевой колонной через мост в Варшаву, затем поехали в Варку, а потом на фронт. Батальон принимал участие в боях за Студзянки, но сам он, парашютист, ни разу не выстрелил и именно…

— Довольно этой беллетристики, — резко оборвал его Горшанов. — К делу: состав батальона, вооружение, командиры…

Парашютист отступил на шаг, еще ниже опустил голову и продолжал:

— Три роты, в каждой восемнадцать ручных и четыре станковых пулемета, два миномета среднего калибра. Четвертая рота состоит из двух саперных взводов, противотанкового взвода с тремя орудиями, взвода тяжелых минометов, насчитывающего шесть стволов. Кроме того, в роте — пятнадцать ручных пулеметов. Командует батальоном подполковник Леман. Первой ротой, в которой я служил, — капитан Крумбигель. Связной командира роты — Альфонс Мюллер.

Чайников потянулся к кинжалу, чтобы отрезать ломоть хлеба. Пленный отскочил к стене и закрыл лицо руками. Переводчик прикрикнул на него.

— Он думает, что полковник хочет его зарезать.

— Голодный, глаз не спускает с пищи.

— Не с пищи. Он только на кинжал и смотрит.

— Скажите ему, что мы соблюдаем принципы Женевской конвенции.

Унтер-офицер не хотел больше говорить. Он только буркнул, что если бы не глупая пропаганда, пугающая большевиками, то от него ничего бы не узнали.

Чайников огорчился, что по его вине немец стал несговорчивым. Когда переводчик и пленный вышли, Горшанов сказал:

— Ерунда. Достаточно того, что мы узнали. — Некоторое время он молча подсчитывал цифры, записанные на бумажке, а потом проворчал: — Большая сила! Более трехсот хорошо обученных солдат, одних только ручных пулеметов шестьдесят девять. Они получат сильную танковую и артиллерийскую поддержку…

— А если перенести командный пункт? — вслух подумал Чайников. — Пусть ударят в пустоту.

— Некуда. — Горшанов покачал головой и, склонившись над картой, проговорил: — Если мы позволим оттеснить себя хотя бы еще на двести метров, то тогда фрицы ударят со стороны ходкувской поляны, оттуда всего лишь километр, и зажмут в кольцо не только мой полк, но и 170-й подполковника Дронова. И тогда они прорвутся на Выгоду и в Пшидвожице. Мы должны их задержать здесь любой ценой. Организуем сильный узел сопротивления. подготовим круговую оборону.

— Согласен. — Чайников кивнул головой.

Контратаки в лесу Остшень

Атака на Суху Волю и Басинув, начатая на рассвете, окончилась неудачей. Это не позволило командованию дивизии «Герман Геринг» развить наступление на широком фронте, но силы, которые могли быть использованы в лесу Остшень, увеличились теперь почти на 300 солдат и 10 бронированных машин. В связи с этим было решено оставить пока в резерве батальон парашютистов и ввести его в бой в самый разгар сражения, чтобы добиться значительного перевеса.

В половине пятого артиллерия и минометы открыли ураганный огонь. Через десять минут двинулись танки с пехотой.

Подполковник Леман, прозванный «старым зайцем» (что можно было бы истолковать и как «старый пройдоха»), ждал приказов, сидя у радиостанции.

Командир 1-й роты капитан Крумбигель прогуливался около своего бронетранспортера, время от времени любуясь новеньким Железным крестом, полученным за штурм Студзянок. Вручение награды состоялось прошлой ночью.

Слишком долго они бездействуют в этом лесу. Наконец сегодня — атака. Сегодня десантники капитана Крумбигеля покажут, чего они стоят. Рукопашный бой — их стихия.

Стрелки часов приблизились к пяти. И вот раздался долгожданный сигнал. Рота маршевым порядком двинулась по лесу, перешла недавнюю линию фронта, распознав ее по трупам своих и неприятельских солдат.

«Чтобы занять перед атакой исходные позиции — противоположную опушку леса, мы должны были пройти участок густого леса… Однако, прежде чем мы достигли опушки, русские батареи из стволов всех калибров открыли огонь», — вспоминал связной капитана Крумбигеля Альфонс Мюллер в ноябре 1961 года в ежемесячнике «Дер дойче фалльширм-егер».

Массированный огонь артиллерии, корректируемый наблюдателями с командного пункта майора Горшанова, захватил врасплох и рассеял 1-ю роту батальона парашютистов. Другие роты понесли незначительные потери, но тут по ним с фланга ударил капитан Виктор Тюфяков. Оставив на дамбе две дежурные машины, он быстро перебросил остальные шесть танков лесом и атаковал противника.

«Перед боевыми позициями нашей роты появился русский танк Т-34 и угостил нас такой прекрасной маршевой музыкой, которая нам, солдатам дивизии «ГГ», уже была хорошо знакома», — вспоминает Мюллер. Перевод этого поэтического языка на язык прозы весьма прост: парашютисты, двигавшиеся сомкнутым строем, не выдержали неожиданного огня 6 пушек и 12 пулеметов польских танков, рассеялись и отступили.

И в самый критический момент, когда немецкие солдаты почти дошли до скатов высоты 112,2, когда пять танков командования и разведки 1-го полка вступили в бой, когда открыли огонь Т-70 — это последнее препятствие на пути дивизии «Герман Геринг» к воротам под Выгодой, гитлеровцы не имели уже сил нарастить удар. Не имели сил, потому что советские артиллеристы и танкисты 1-й роты отбросили резервный батальон парашютистов раньше, чем он был введен в бой.

В 7.15 2-й батальон старшего лейтенанта Ишкова был атакован гитлеровцами с севера и юга. В боевых порядках советской пехоты, обороняющей южный фронт на дамбе, осталось только два танка: 116, которым после контузии Наймовича командовал хорунжий Полько Линчевский, и 117 Меликуза Зайнитдинова. Оба танка находились на расстоянии двухсот метров друг от друга. Между ними была стена леса.

Не успел Меликуз выстрелить из орудия раза три, как раздался сильный взрыв. Танк встряхнуло, изо всех щелей посыпался песок и повалил дым.

Танкисты переглянулись. Вентилятор работал. Он с шумом выбрасывал пыль и высасывал струйки дыма. Воздух в танке становился чище.

— Порядок, — сказал хорунжий Генеку. — Заряжай.

Они выстрелили еще раз. Механик-водитель сдвинул шлемофон на затылок и прикрыл уши руками. Через мгновение в наушниках послышался его спокойный голос:

— Танк горит.

Франкевич сорвал шлем. И хотя стоял грохот от огня пехоты и разрывов снарядов, было слышно, как снаружи потрескивают сухие ветки маскировки. Он откинул люк и крикнул:

— Горит!

Забыв о свистящих в воздухе пулях и осколках, танкисты мгновенно выскочили из машины, схватили лопаты и стали забрасывать песком горящие сучья, сбивать пламя, ползавшее по танку.

Когда погасили пожар и снова заняли свои места в машине, немецкая пехота и танки были уже совсем близко. Экипаж танка 117 теперь знал, что тяжелая мина разорвалась сзади, на жалюзи мотора. Броневые жалюзи были закрыты, но взрывом их разогнуло, осколки пробили бак с горючим, и оно облило ветки маскировки. Достаточно лишь искры, чтобы они вспыхнули.

Танк теперь стал неподвижным, но сражаться можно было и так.

— Хотим мы этого или нет, — сказал Зайнитдинов, — но мы должны быть героями. Об отступлении не может быть и речи.

Беспрерывно отстреливаясь, они послали радиста к Тюфякову сообщить о сложившейся ситуации. Пусть как можно скорее присылают тягач и отбуксируют танк на ремонт, потому что теперь это лишь стальной неподвижный бункер.

За танк 116 тоже взялись тяжелые минометы. Видимо, вражеская батарея имела корректировщика среди наступающих пехотинцев, потому что мины, срезая деревья, одна за другой ложились рядом с танками. Танкисты решили сменить позицию, но в тот момент, когда танк тронулся с места, что-то заклинило башню — ни влево, пи вправо.

Хорунжий Линчевский приказал заряжающему выяснить, в чем дело. Вашкевич выскочил наружу, сбросил ветки и крикнул под свистящие пули:

— Топор!

Сломанная сосенка одним концом вошла в скобу для десантников, а другим — глубоко врезалась в землю. Вашкевичу подали топорик. Он рубанул раз, другой и разблокировал башню. Но в этот момент раздалась очередь из автомата. Пули попали Вашкевичу в согнутую спину. Немцы подходили уже к линии окопов.

Танкисты втащили раненого внутрь. Грешта сделал перевязку. Павел умирал: у него была прострелена плевра. Он тяжело дышал, изо рта шла кровь.

Механик-водитель Юзеф Павловский с согласия Линчевского сделал то, чего делать не полагалось. Но они не могли спокойно смотреть, как умирает товарищ. Юзеф развернул танк и на полном ходу двинулся просеками в тыл. Раненого оставили на попечение доктора Стаха, а сами, выжимая из мотора максимальные обороты, помчались обратно. На все это ушло не более семи минут: полтора километра в одну сторону, полтора — назад.

Однако именно в течение этих семи минут произошли серьезные события. В журнале боевых действий 47-й гвардейской стрелковой дивизии в записи за 11 августа читаем следующее:

«В 7.15 батальон гитлеровской пехоты при поддержке шести танков атаковал позиции 142-го полка, пытаясь прорваться в лес на север от Дамбы. Бой был тяжелым. Комсомольцы — истребители танков, наводчик Медянников и заряжающий Зозуля — подожгли вражеский танк, однако их противотанковое ружье тут же было уничтожено попаданием артиллерийского снаряда. Зозулю ранило. Фашистские танки прорвались в глубину наших позиций. Ручной пулемет, строчивший справа, косил подбегавших фашистов, но троим из них удалось спрыгнуть в окоп. Медянников бросился на гитлеровцев и убил их саперной лопаткой… 142-му полку угрожало окружение. Штурмовая группа, в состав которой входили коммунисты Першилов, Тилькин, Курбатов, Ткачев и Войтенев во главе с парторгом 1-го батальона Своленко, с боем прорвалась к своим».

Следует добавить, что вместе со штурмовой группой прорвались и более десятка солдат из роты автоматчиков 1-го танкового полка под командованием капитана Францишека Падлевского.

Эту лаконичную информацию, между строк которой следует видеть ярость наступавших и упорство обороняющихся, можно дополнить оперативной сводкой 47-й гвардейской стрелковой дивизии № 073 от 18.00 того же дня. В ней говорится, что полк майора Горшанова потерял 14 человек убитыми, 49 ранеными, одну 76-мм и одну 45-мм пушки. Гвардейцы быстро пополнили потери оружия и боеприпасов, собрав в своих окопах брошенные гитлеровцами 6 ручных пулеметов, 21 винтовку и 30 автоматов.

Кто знает, возможно, фашистам и удалось бы расширить прорыв далее на восток, если бы не захлебнулась их атака с севера на лесной квадрат 111 и если бы одновременно с контратакой штурмовой группы Своленко и Падлевского капитан Тюфяков, повернув на 180 градусов, не двинулся бы на помощь защитникам дамбы, ведя за собой также и танки хорунжих Уфналя, Резника и Бабули. Один немецкий танк они подожгли, а три других, потеряв поддержку пехоты, спешно отошли, отстреливаясь из орудий и пулеметов. На восточном фланге немецкого прорыва фронт затих, обессиленный трижды возобновляемыми атаками за три с половиной часа.

Боевое крещение

От леса Гай до рубежа Целинув, Суха Воля, куда в 7.00 должен прибыть польский мотопехотный батальон и «занять оборону на стыке 47-й и 35-й дивизий, чтобы быть готовым во взаимодействии со 2-м танковым полком отразить атаки противника», по прямой — пять, а дорогами — от шести до восьми километров. Если идти по прямой, пришлось бы передвигаться по колено, по пояс в грязи.

Свежее, умытое росой солнце вставало из-за Вислы. Войска выходили из лесу на поля. Взводы шли двумя колоннами, отбрасывая длинные тени.

Уже видно весь батальон — почти 700 человек, вооруженных автоматами и винтовками. Солдаты несли 35 ручных пулеметов, 18 противотанковых ружей, тянули 15 станковых пулеметов. Сзади пылили автомашины минометной роты, везущие боеприпасы и шесть 82-мм минометов. Не видно лишь противотанковой батареи. Она осталась прикрывать переправу. Вид батальона радовал сердце. Немногие гвардейские полки, сражающиеся под Студзянками, могли сравниться с ним по численности.

Встречные советские солдаты отдавали честь, весело шутили, желали удачи.

Командир отделения 3-го взвода Франек Подборожный, выйдя из колонны, подбежал к советскому солдату. Поляк отдал ему короткий изогнутый магазин от своего автомата, получив взамен круглый, более тяжелый, но вмещающий вдвое больше патронов.

— Хочешь застрелить семьдесят одного немца? — засмеялся русский.

— Как можно больше, — ответил плютоновый, — чтобы скорее кончилась эта проклятая война.

— Правильно!

Советский майор-артиллерист, увидев проходящих по опушке леса солдат, крикнул:

— А вы осторожней, ребята! Немцы недалеко!

Предостережение было воспринято со смехом. Когда выходили, то слышали впереди частую артиллерийскую стрельбу, но теперь все утихло. Солдаты держались гордо: чем меньше понятия имел кто о фронте, тем больше задирал нос. Многие шли в бой впервые.

Сосредоточив главные своп силы на захвате Выгоды, чтобы открыть путь на Пшидвожице, с запада и севера гитлеровцы прикрыли свой клин тремя опорными пунктами: фольварком Студзянки, кирпичным заводом и лесной сторожкой Остшень. В окуляры стереотруб просматривалась плоская открытая местность под Дембоволей и далее — почти до самого Тшебеня. Фашисты давно заметили приближающийся батальон. Какая-то нетерпеливая батарея открыла заградительный огонь, послав несколько снарядов, но высшее начальство приказало прекратить обстрел.

Донесения мгновенно дошли до штаба в Воле-Горыньской, откуда по радио были вызваны самолеты. Артиллеристы ждали: молчали орудия, молчали на наблюдательных пунктах командиры-профессионалы, хорошо изучившие ремесло войны. С каждым мгновением это молчание становилось все более грозным.

Время приближалось к шести часам. Головные взводы вступили на темный, влажный ковер лугов. Через цейссовские стекла уже хорошо были видны мундиры цвета выцветшей зелени — иные, чем советские. И вот одновременно сразу в десяти местах прозвучало одно короткое слово:

— Огонь!

И сразу же прогремело более ста выстрелов. По всему фронту зарычали жерла стволов.

Обстрелянные роты рассеялись. Их преследовали десятки снарядов.

В небе, гудя более чем тридцатью моторами, как стая стервятников, появились пикирующие бомбардировщики люфтваффе.

Военная наука учит беспрекословно подчиняться приказам и сразу же выполнять их. Вырабатывает в солдате автоматизм рефлексов. Готовит не только к парадам, но и к боям. Привыкший к послушанию и дисциплине, солдат не поколеблется исполнить приказ командира даже под огнем, он легче приспособится к условиям боя, быстрее привыкнет к опасности. Однако существует граница, за которой голос дисциплины может быть приглушен самым сильным, самым естественным и первобытным из всех человеческих инстинктов — инстинктом сохранения жизни. Преобладание этого инстинкта при слабой воле мы называем трусостью.

Но будем осторожны с этим словом. Каждый, кто побывал под огнем артиллерии и под бомбами, кто, примкнув штык к винтовке, готовил в стенке окопа ступеньку для ноги, чтобы по сигналу атаки выбросить свое тело в воздух, полный пуль, — знает, что такое страх. Знает, что легче вынести активный, но ожидаемый обстрел, чем захватившую врасплох близкую очередь автомата.

Всем фронтовикам знакомо это проклятое чувство. В течение секунды оно в состоянии рассеять и уничтожить боевое подразделение. И в то же время проявление этого чувства, когда идет истинное боевое крещение, помогает узнать, кто из товарищей, подчиненных и командиров, настоящий солдат. Люди побеждают страх. К ним возвращается способность мыслить. И вот один, другой, десятый возвращаются в строй — более твердыми, более умными и отважными, чем несколько минут назад.

Возвращаются они по разным причинам: чтобы оказаться под опекой офицера, авторитет которого они признают; из-за чувства стыда перед другими и перед самим собой; иногда ими руководит чувство товарищества, ненависть к врагу или стремление бороться за правое дело. В каждом таком возвращении есть хотя бы грамм самого ценного металла, хотя бы щепоть героизма.

Сколько же вас, отважных, среди тех семисот, называемых мотопехотным батальоном 1-й танковой бригады имени Героев Вестерплятте? Сколько вас там, где снаряды выбивают бешеный ритм?

Когда на них обрушились артиллерийские снаряды, они бросились в ближайший лесок, спрыгнули в пустые окопы, залегли. Чертовски долго длился этот огонь.

— Встать! Вперед! — передавался из уст в уста приказ командира роты поручника Сырека.

Поднялись, побежали, но их тут же накрыли новые залпы. Залегли в воронках. Плютоновый Подборожный обхватил руками голову — хоть немного прикроют. Не успел подумать, как осколок попал в левую руку.

— Назад! — кричал кто-то, а другие повторяли.

Повторять было не нужно: подгоняемые страхом, солдаты врассыпную бежали по той самой дороге, по которой пришли в лес.

— Стой! Стой, черт возьми!

Кто-то выстрелил в воздух. Подборожный тоже дал короткую очередь, преграждая путь своему отделению.

— Стой, ребята!

Тяжело дыша, все останавливались. Налитыми кровью глазами со злостью смотрели на подофицера и беспокойно оглядывались назад, на поле, перепаханное снарядами. Подборожный чувствовал, что достаточно одного более близкого залпа — и они снова побегут. Тогда уже никто не сможет остановить их.

Их остановили самолеты, выскочившие на бреющем полете из-за того леса на горке, откуда били пушки. Самолеты эти пронеслись над фронтом и бросились на рассеянный батальон, чтобы докончить то, что начала артиллерия. Пехотинцы, понимая, что проиграют соревнование с самолетами, снова прижались к земле, укрылись в воронках.

Сержант Кочи, заместитель командира роты по политчасти, нырнул в одну воронку с пулеметчиком Фелеком Пекарским. Перевернулся на спину, чтобы видеть штурмовики.

— Лупим? — спросил он и толкнул локтем соседа.

— Лу-упим по су-укиным детям, — заикаясь, прокричал капрал.

Они начали стрелять из ручного пулемета и нагана. Может показаться смешным и даже глупым — два дула против тридцати бронированных штурмовиков, которые, сбросив бомбы, бьют из пушек и пулеметов. Однако через минуту еще кто-то начинает стрелять из винтовки. Заговорил второй «Дегтярев», третий, застрекотали автоматы.

Выстрелы разбудили роту. Налет обозлил солдат. Когда штурмовики, исчерпав боеприпасы, улетели, пехотинцы встали и решительно двинулись на юг, где в окопах за сырыми кустами ольшаника ждали смену гвардейцы 137-го полка.

Автомашины минометной роты на полевой дороге — отличная цель. После первого залпа водители начали тормозить, но поручник Метлицкий крикнул во весь голос:

— Жми, ребята, жми!

Вслед за автомашиной командира три грузовичка, несясь со скоростью 80 километров в час, минуют Тшебень, летят по колеям, оставленным крестьянскими телегами.

Расчеты ругаются, придерживают ящики с минами: а вдруг какая-нибудь ахнет на выбоине и разнесет все вдребезги. Немецкая батарея старается нащупать колонну. Осколки пробивают брезент, разбивают стекла в кабинах.

— Жми!

Они проскочили мостик через ров. Поворот влево, вправо. Грязь брызгает из-под колес. Первая машина вязнет, закрывая проезд остальным. Кто-то спрыгивает, бежит в кусты. Командир роты старший сержант Цинамон догоняет парня, хватает за ворот:

— Куда смываешься, молодец?

— Минометы навьючить! — приказывает Метлицкий, и его громкий голос действует успокаивающе.

— Спокойно, ребята, здесь нас не видно! — кричит Анфорович, заместитель командира. Он давно уже офицер, но звездочек еще не получил.

И действительно, снаряды падают за ними, вспахивая луг у моста.

Расчеты, как на учениях, хватают, что кому полагается, — ствол, плиту, двуногий лафет, металлические ящики с минами. При этом, может быть, лишь более нетерпеливо застегивают пряжки.

— Вперед! — командует Метлицкий, а Цинамон подгоняет водителей, которые, вытянув машину из грязи, маскируют ее свежими ветками, чтобы быть готовыми к следующему налету штурмовиков.

Появляются отдельные самолеты. Они сбрасывают контейнеры, рассыпающие десятки маленьких бомб. Полчаса назад они могли бы задержать роту, может быть, даже рассеять, но не сейчас, когда спала первая волна страха, когда солдат подгоняет стыд за эту беготню по кустам, когда усиливается ярость и желание достичь, наконец, окопов и схватиться с гитлеровцами в рукопашной. Поэтому, когда воет контейнер, пехотинцы лишь припадают на несколько секунд к земле. Фыркают бомбочки, взрываются на болоте, оставляя большую часть осколков в грязи. Они больше нагоняют страха, чем наносят урона.

Кочи слышит, как что-то тяжелое ломает над ним сучья. Одновременно с глухим стуком мелькает мысль: конец. Проходят секунды. Тишина. Он поднимает голову — и видит жестяной лоток, половину металлического контейнера. Начинает смеяться. Вылезая из-за ближайшей кочки, вместе с ним хохочут поручник Сумеровский и хорунжий Василевский — помощник начальника штаба батальона. Позавчера он сбежал из госпиталя.

— Как твоя малярия? — спрашивает Иоахим.

— Лечу грязевыми ваннами, — отвечает Мэриан.

Прыгая через покрытые ряской болотца, все трое выбираются на луг около деревни. Впереди справа мелькают зеленые мундиры солдат.

— Какая рота? — спрашивает Сумеровский.

— Хорунжего Гугнацкого, — отвечает пехотинец.

— Мы немного отстали, — объясняет другой извиняющимся тоном.

— Где командир? — хочет узнать Василевский.

— На линии, — отвечает ему старший сержант Трояновский, старшина 2-й роты, подходя большими шагами. — Я замыкаю строй и подбираю тех, у кого от страха глаза вылезли, — объясняет он и смачно по-матросски ругается, желая напомнить офицерам, что до войны он служил боцманом на эскадренном миноносце, а в сентябре оборонял Вестерплятте.

Разговор прерывается, потому что доносящийся сверху свист мин принуждает их немедленно искать укрытия. Между домиками они видят испуганную женщину с ребенком на руках, бегущую в сторону ольшаника. За веревку она держит корову.

— Стой! — кричат ей. — Ложись!

Но женщина не слышит или не хочет слышать и бежит вперед. Каким-то чудом ни один осколок не задевает ее. Из-за болота снова бьют советские гаубицы, подавляя огонь минометов. Женщине остается всего несколько шагов до густых зарослей, сейчас она укроется в них. Но тут издали раздается очередь станкового пулемета, пули срезают траву рядом с коровой. Женщина в испуге останавливается. Гитлеровский пулеметчик безошибочно вносит поправку в прицел, срезая человека и корову одной очередью.

На луг выбегает санитар из 1-й роты Мечислав Дембковский. Не обращая внимания на третью очередь, он становится в траве на колени, но через несколько секунд отползает в сторону — женщина и ребенок мертвы. Подстреленная корова лежит на лугу бело-черным пятном, она поднимает тяжелую голову, мычит и пытается языком достать неподвижную руку крестьянки.

Жалобное мычание коровы слышится и в песчаных окопах на предполье Сухой Воли, где начальник штаба 137-го гвардейского стрелкового полка капитан Терновенко вторично спрашивает Сумеровского и Кулика, заместителей командира батальона по политической и строевой части:

— Вы должны были принять ПОЗИЦИИ в семь утра, два часа тому назад. Так как? Что мне докладывать? — В голосе советского офицера слышатся нотки нетерпения.

«Если я откажусь принять у капитана Терновенко позиции, — думает Кулик, — то тем самым сорву атаку, подготовленную на правом фланге. Скажут, что мы подвели, не сменили вовремя, позволили немецкой артиллерии разогнать батальон. Если же принять позиции с этими силами…»

Он представил себе штабную карту с толстой голубой стрелой, означающей прорванный фронт на участке польского батальона.

Советский капитан вновь хочет что-то сказать, но Кулик кладет ему левую руку на плечо, а правую протягивает, как крестьянин, который хочет завершить покупку поросенка. Они жмут друг другу руки.

— Давай акт приема позиций. Подписываю, — говорит Даниэль Кулик и тотчас же рассылает связных, чтобы по ходам сообщений подтянуть тех, кто к этому времени собрался в Сухой Воле: на правый фланг — солдат Гугнацкого, на левый — Сырека. Будь что будет: они будут оборонять позиции теми силами, которые есть, в случае чего помогут танки 2-го полка, и, наконец, черт возьми, ведь будут подтягиваться из ольшаника те, кто остался жив, но не успел дойти сюда.

— Мариан, — обращается Кулик к поручнику Сумеровскому и внимательно смотрит ему в глаза. — Я не знаю, имею ли право приказывать тебе, но не прошу, а приказываю: собери нескольких своих политработников, идите в это проклятое болото и направляйте ко мне сюда всех, кого найдете, только поскорее.

Во главе идущей на позиции 2-й роты невысокий, седоватый Гугнацкий. Хорунжий отдает честь, как во дворе казармы, и в то же время пригибает голову ниже бруствера, не высовывает ее. Блестят начищенные как зеркало довоенные, настоящие офицерские сапоги с высоки ми голенищами, которые Флориан носил еще в сентябре 1939 года; в них же пришел он в Сельцы.

— Пан капитан, осмелюсь доложить… — отдает он рапорт Кулику.

Это «пан» и это «осмелюсь» не отвечают уставу новой армии, но Гугнацкому можно. Служит он еще с первой мировой войны, в 1918 году разоружал немцев.

Приняв рапорт, капитан спрашивает:

— Как случилось, что ты дошел первым?

— Старые ноги быстрее ходят, — отвечает хорунжий. — Только вот дозор куда-то делся. Как начали стрелять, я сменил направление марша: через ров, в кусты и к фронту. Я всегда учил их, что нужно выходить из-под огня быстрым скачком вперед, а они, черти, кинулись куда-то вбок.

— Машинки застряли? — спрашивает Кулик. Командир 2-й роты не отвечает, только показывает рукой: из-за изгиба окопа выходит командир взвода станковых пулеметов хорунжий Густав Миколайчик, двадцатилетний паренек из Пулав, а за ним вспотевшие расчеты тащат четырехпудовые «максимы».

Пехотинцы сменяют своих предшественников. Гвардейцы 2-го батальона 137-го полка показывают обнаруженные цели, секторы обстрела и уходят. Советский командир информирует Гугнацкого, что немцы во время налетов стреляют голубыми опознавательными ракетами, и жмет ему руку.

— Счастливо воевать! — желает он.

— Хоть бы не сразу на нас полезли, — ворчит Флориан.

Кулик в бинокль посмотрел в сторону вновь горящей

Сухой Воли, не подходит ли кто. На тропинках было пусто. Сверху проносились снаряды, продолжался поединок советских и немецких батарей.

Во рту была горечь, резало глаза. Он снова представил себе карту, на которой жирная голубая стрела обозначит прорыв фронта, если немцы атакуют батальон прежде, чем подойдут те, кто застрял или спрятался в этом проклятом болоте.

Ожидание

Немцы, измотанные трехкратными утренними атаками, не имели намерения наступать, и обстановка начала постепенно стабилизироваться. Из-под Ленкавицы пришли санитары из медицинского пункта первой помощи и наметили путь эвакуации раненых. С той же стороны до позиций 2-го полка добрался хорунжий Фридрих из роты технического обслуживания и со своими механиками взялся за ремонт поврежденных машин.

Радисты наладили связь, а телефонисты успели протянуть кабель, чем очень расстроили капитана Кулика. Он, избегая разговоров, отправился на правый фланг роты Гугнацкого, на стык с позициями 137-го полка, сосредоточенного в укрытии за высотой Ветряной, но в конце концов его настигли, и в трубке послышался грозный голос Межицана:

— Доложите о занятии позиций.

— Гражданин двенадцатый, — ответил Кулик, называя командира бригады по коду. — «Нарев» занимает указанные в приказе…

— Весь «Нарев»? — перебил его генерал.

— Почти весь. Остальные подтягиваются. — Он лгал, чувствуя, как лоб покрывается испариной.

— Не крутите, черт возьми! — услышал он в ответ.— Занимаете позиции или нет? Подробности меня не интересуют. Как мне докладывать наверх?

— «Нарев» занимает позиции, гражданин двенадцатый, — бросил капитан в отчаянии.

Еще ночью решено было атаковать. На это решение повлияло несколько факторов, основательно изменивших соотношение сил по обеим сторонам студзянковского фронта.

10 августа в 18.00 дивизионная и армейская артиллерия 1-й армии Войска Польского доложила о готовности открыть огонь из 191 ствола. Поскольку после смены сражавшихся на Пилице гвардейских полков сила польской артиллерии до рассвета должна была увеличиться еще на 78 орудий и 166 минометов 3-й пехотной дивизии имени Ромуальда Траугутта, сразу же после наступления темноты более десяти советских батарей покинули свои старые огневые позиции и двинулись на юг, в распоряжение 4-го корпуса. Всеми возможными дорогами — через понтонный мост, на пароме, даже лодками — для них перебрасывались боеприпасы на западный берег Вислы.

Несмотря на напряженную ситуацию, удалось избежать ввода польского 2-го танкового полка в бой по частям. Около полуночи все его роты заняли позиции в Целинуве, Сухой Воле и Басинуве, нависая грозной тяжестью над лесом Остшень. В случае прорыва гитлеровцев в направлении на Пшидвожице танковый полк мог одним ударом с севера рассечь немецкий клин у самого основания.

Генерал Глазунов перегруппировал 140-й гвардейский стрелковый полк в лес Завада, за высоту 112,2, чтобы в случае необходимости предпринять контратаку в двух направлениях. Эта перегруппировка освободила 3-й и часть 2-го батальона 137-го полка, которые еще ночью двинулись на северо-запад вдоль линии деревень у болот и сосредоточились под Целинувом, скрытые от наблюдения со стороны немцев высотой Ветряной.

Осторожность оказалась оправданной. Пленный, взятый в Игнацувке, показал, что на участке Мариамполь, Грабноволя уже два дня находится боевая группа 19-й танковой дивизии, насчитывающая более 60 танков. Это означало, что дивизия «Герман Геринг» имеет гораздо больше резервов, чем предполагалось ранее.

На рассвете и в первые часы дня в штаб корпуса стали поступать донесения о потере Ходкува и лесного клина к северу от деревни, об отражении сильной атаки на Суху Волю и Басинув, об ожесточенных боях в районе высоты 112,2, о трудном положении 2-го и 3-го батальонов 142-го полка, которым угрожает окружение. Генерал Глазунов выслушивал эти донесения спокойно и даже с некоторым удовлетворением: противник связывал свои силы, ослаблял резервы, не добиваясь решительного преимущества.

— А как в Студзянках? — спрашивал он своего начальника штаба после каждого донесения.

— 100-й полк удерживает западную часть деревни.

Когда около восьми утра от командира 47-й дивизии поступила шифрованная радиограмма о том, что атака гитлеровцев на лесной квадрат 111 отбита, что польские танки со штурмовой группой Падлевского и Своленко отбросили немцев, пытавшихся окружить батальон старшего лейтенанта Ишкова, Глазунов спросил, вышла ли пехота бригады Межицана на позиции, и, услышав отрицательный ответ, нахмурил брови.

В половине десятого полковник Дудник пришел с донесением, что поляки находятся в окопах под Сухой Волей, 137-й полк — весь на исходных позициях, однако…

— Что однако?

Начальник штаба сдержанно рассказал о результатах налета немецкой артиллерии и пикирующих бомбардировщиков на подходивший к передовой мотопехотный батальон, оценив силы, которые дошли до первой линии окопов, примерно в две пехотные роты без тяжелого оружия.

— Подождем, — буркнул генерал. — Что в Студзянках?

— 100-й полк удерживает западную часть деревни, отразил уже четвертую контратаку.

— Сообщите генералу Межицану, что я жду от него донесения о выходе всего батальона на новые позиции.

Командир 4-го корпуса терпеливо ждал, он не хотел рисковать. «Поспешишь — людей насмешишь» — говаривали в его родной стороне. Время работало в пользу советских батальонов.

Приближалось два часа дня, когда в землянку вошел начальник артиллерии корпуса.

— Хозяйство все увеличивается, — сообщил он. — Мы получили от армии 1314-й легкий артиллерийский полк. 24 76-мм орудия. Пожалуй, я дам их Шугаеву, чтобы ему было чем встретить «тигров» и «пантер».

— Согласен. И пусть поддержат атаку полка Власенко.

— Не успеют. Они сейчас только проходят через Магнушев. Но я договорился с поляками, с заместителем командира 2-го полка. Такой молодой… — Полковник Воропаев вынул из полевой сумки блокнот и прочитал: — Поручник Светана. Мои офицеры будут управлять огнем танков с закрытых позиций. 27 стволов — это не шутка. Я купил эту поддержку за два грузовика боеприпасов. Думаешь, дороговато?

— Дешево. Только вот их пехота… — Он замолчал, увидев входящего начальника оперативного отдела корпуса.

— Товарищ командир, генерал Межицан докладывает, что весь мотопехотный батальон вышел на позиции.

— Наконец-то, — обрадовался Глазунов.

— Дать приказ батареям? — спросил полковник Воропаев.

— Еще нет. — Лицо генерала просветлело, и, обращаясь к Морозову, он приказал: — Как только противник ударит по батальону Ишкова, доложите. Только тогда мы возьмем их за горло.

После донесения в штаб 4-го корпуса генерал Межицан долго сидел молча в землянке телефонистов. Утро оказалось для него более тяжелым, чем весь вчерашний день. Он ничем не мог помочь мотопехотному батальону. Генерал понимал, в каком положении оказались рассеянные по болоту роты, но одновременно не хотел понимать, почему они так долго собираются. Шестым фронтовым чувством он угадывал, что Кулик не сказал ему всей правды — старый, обстрелянный батальон успел бы уже сосредоточиться, но не эти желторотые. Межицан хорошо изучил своих солдат и знал, что многие из них впервые заглянули смерти в глаза.

— Вызови мне сюда начальника разведки, — приказал он адъютанту.

Хорунжий Пшитоцкий, который загорал на другой стороне дамбы, подбежал, застегивая мундир.

— По вашему приказанию прибыл.

— Ты что думаешь, я вас, дармоедов, держу в бригаде для строительства землянок?

— Не думаю, гражданин генерал. Разведка существует для разведки.

— Ты сделал великое открытие, сын мой, — похвалил его командир бригады. — Разведка существует для разведки! Продолжай в том же духе, и ты прославишься, о тебе будут писать в газетах. Слушай внимательно и подумай. Выбери пару ребят из своего взвода, и сейчас же идите «за языком».

— Днем? — вырвалось у хорунжего.

— А ты думаешь, что по моему приказу солнце зайдет? Не перебивай. Вы должны поскорее добраться до Повислянских рощ. — Он показал на карте. — Оттуда начнется советское наступление, и при этом вы можете цапнуть какого-нибудь фрица. Ясно? А по пути проверьте, заняты ли окопы под Сухой Волей нашим батальоном. Посчитай, сколько их там, трое или пятеро. Можешь идти.

— Слушаюсь! — Хорунжий отдал честь и бегом направился к своим.

Группа разведчиков миновала позиции батальона подполковника Кулаковского (Пшитоцкий решил на обратном пути проверить, «сколько их там, трое или пятеро»), свернула за высоту Ветряную в сторону Повислянских рощ. Поле казалось пустынным, но, когда они остановились в густом березняке, чтобы немного отдохнуть, разведчики доложили хорунжему о замеченных по дороге старательно замаскированных землянках, об укрытых под кустами минометах, о солдатах, дымящих махоркой на дне прикрытых сеткой окопов.

— Русских здесь не меньше четырех рот, — подвел итог старший сержант Межиньский.

— Или даже больше, — кивнул головой Пшитоцкий. — У них роты небольшие… Ребята, если мы пойдем за ними, то пленного придется покупать за водку, потому что русские сами всех заберут. А поскольку водки жалко, — объяснял он задание, — то мы раньше выйдем за передовую, к этому леску. — Он показал в просвете между деревьями. — А потом дальше через картофельное поле, до верб у дороги. Оттуда до швабов недалеко. Видите окопы? Немцы как раз стреляют из пулемета.

Выдвинувшись по одному на опушку леса, они просматривали местность. Рядом, между двумя пнями, расположился советский майор с биноклем. Он смотрел в сторону кирпичного завода, который находился наискось, левее, в каких-нибудь 700 метрах.

— Вы кто такие? — спросил он, недоверчиво посмотрев на разведчиков.

— Разведка польской танковой бригады, — ответил Пшитоцкий и спросил: — Вы когда двинетесь?

— По сигналу — две красные ракеты. Но перед этим ударит артиллерия. Хорошо, что я вас встретил. Предупрежу своих, а то они не видали еще таких мундиров и могли бы вас перестрелять.

Он подполз к ним и угостил папиросами. Из гвардейского пайка отпили по глотку «за боевую дружбу», а затем поползли по одному за передовую.

Не прошло и тридцати минут, как разведчики собрались во рву под старыми вербами. Отсюда кирпичный завод был виден хуже: его заслонил молодой сад. Зато можно свободно наблюдать за немцами, которые перебирались по рву через перекресток дорог в Студзянках, находящийся от них на расстоянии менее двухсот метров.

Неподалеку редко и сухо пощелкивали выстрелы снайперов. Разведчики, прислушивались, чувствуя, как пересыхает в горле от жажды. Пшитоцкий посматривал то на часы, то на муравьев, ползавших вверх-вниз по коре вербы. Разведчики сдавали один из наиболее важных экзаменов — «на выдержку».

Восемь притаившихся под Студзянками разведчиков даже не предполагали, что одновременно с ними сдает экзамен «на выдержку» командир 4-го корпуса гвардии генерал-лейтенант Василий Глазунов. Решив дать сигнал к атаке после атаки гитлеровцев на позиции 2-го батальона 142-го полка, он не собирался менять решение. Он знал, что если опередит немцев, то силы, сосредоточенные около дамбы, будут тотчас же переброшены на угрожаемый участок и преградят путь подразделениям 137-го полка прежде, чем те успеют достичь острия самой длинной стрелки, нарисованной на его карте.

Сообщение, которое он ожидал, поступило лишь за несколько минут до трех часов.

— В 15.00 открывай огонь, — блеснув глазами, приказал Глазунов командующему артиллерией и обратился к начальнику штаба: — Как только немцы прекратят атаку на квадрат 111, пусть батальон Ишкова контратакует.

— Они очень ослаблены, — напомнил полковник.

— Сообщи о моем решении в 47-ю дивизию, а сам соединись по радио с польскими танкистами, которые там сражаются. Пусть передадут командиру батальона, что я приказал контратаковать, как только немцы прекратят наступление.

Когда эти слова Глазунова передали старшему лейтенанту Ишкову, он, пожав плечами, сказал:

— Наверное, в контратаку мы будем выскакивать уже из могил…

Гитлеровские танки подходили к окопам. Немецкие солдаты вновь прорвали позиции на правом фланге, вышли в тыл, и гвардейцы были вынуждены сражаться врукопашную. К счастью, два вражеских самоходных орудия подорвались на минах, расставленных саперами прошлой ночью, и остановились. Одно из них, подожженное подкалиберным снарядом, загорелось. На левом фланге батальона немцы, прижатые к земле очередями ручного пулемета, залегли.

Ишков, охрипший от крика, собрал штурмовую группу, чтобы восстановить положение севернее высоты 119,0. В группе оказалось около десяти польских автоматчиков под командованием старшего сержанта Гайды. Прежде чем они бросились в атаку, где-то сзади за лесом и справа дали залп «катюши». Началась артиллерийская буря, загремели сотни разрывов.

Старший лейтенант прислушался, а потом сказал:

— Наша бьет! — Улыбка осветила его лицо, темное от гари, пыли и пота. — Дает фрицам прикурить… Пошли, ребята!

Через несколько минут немецкие танки повернули назад, огонь автоматов прекратился и немецкая пехота начала отходить. Ишков в соответствии с приказом командира корпуса повел штурмовую группу через лес на запад. С ней шли два польских танка. Не встретив сильного сопротивления, они дошли до немецких окопов, забросали их гранатами, взяли нескольких пленных. Они прошли еще около ста метров, но потом остановились: уже не было сил занять широкий участок фронта.

Гайда, ожесточенно преследуя двух немцев, не слышал приказа остановиться. Одного он застрелил из автомата, а второй куда-то исчез. Через мгновение пули застучали по стволам деревьев и настигли старшего сержанта. Эмиль почувствовал, как у него подгибаются колени, и упал на мох. Только теперь, ощутив боль, он понял, что у него прострелены обе ноги и он один в лесу. Долгое время с автоматом наизготовку он ждал, что немец придет его добить, но тот не появился.

У старшего сержанта было три индивидуальных пакета. Он носил их не для себя, а для других. Сам он не верил, что он, сержант, начавший службу еще до войны, к тому же кавалер ордена Виртути Милитари, полученного под Ленино, может попасться, как и всякий другой. Теперь вот бинты пригодились. Он разрезал ножом штанины, перевязал раны.

Впереди, за стеной леса, гремели артиллерийские разрывы. Стиснув зубы, Гайда попробовал встать. Кровь выступила через бинты, и он упал —ноги не слушались. Он пополз назад, к своим. Это было неимоверно трудно, пот заливал глаза, стекал по спине и груди.

Он полз, отдыхал, потом полз снова, пока не натолкнулся на своих. В окопе сидели два солдата со станковым пулеметом — рядовой с забинтованной головой и капрал. Они сказали, что сидят тут одни, сидят и ждут, но приказа об отходе не было.

Минут через пять на просеке появились немцы. Солдаты срезали их дружным огнем. Гайда почувствовал, как тошнота подкатила к горлу, видимо, от шума выстрелов. Его вырвало. Капрал дал ему водки, и Эмиль сразу почувствовал себя лучше. Он разделил на всех одну из захваченных вчера плиток шоколада. Этот шоколад был припрятан у него для племянника той девушки из Люблина, которая готовила вишневый суп и которую он решил взять в жены.

Чуть позднее раненного в голову рядового начало трясти как в лихорадке. Изо рта у него вдруг пошла кровь, и он, вздрогнув, вытянулся. Капрал оттащил его в заросли папоротника, положил на мох и прикрыл плащ-палаткой. Гайда посоветовал вытащить его документы. Свои они тоже вынули и спрятали под корни дерева. Если бы гитлеровцы захватили их врасплох, документы не попали бы им в руки. А у капрала на оккупированной территории осталась семья, немцы могли бы с ней расправиться.

Теперь они остались вдвоем у пулемета. Еще раза три выстрелили по появлявшимся из леса немцам. Ждали своих, не отходили, потому что не было приказа. Да и передвигаться тоже не могли, потому что капрал мог или тащить «максим», или нести Гайду, а бросить кого-нибудь из них не хотел. Нет такого закона, чтобы оставлять врагу оружие или раненого.

Контратака и контрудар

Муравьи без устали бегали вверх-вниз по корявой коре вербы. Пшитоцкому очень захотелось сесть, выпить воды из фляги, а потом, сняв мундир, лечь на спину в тени, не думая ни о чем, ощущая только, как стебли травы щекочут лицо.

Именно в этот момент в той стороне, откуда они пришли, где-то в лесу за Выгодой, послышался резкий свист, и термитные снаряды прочертили небо красными шрамами. Около трубы кирпичного завода поднялись клубы дыма и огонь.

Еще не смолкли залпы дивизиона гвардейских минометов, а советская артиллерия начала артподготовку. Разрываемый снарядами воздух свистел, шипел и выл над головой разведчиков Пшитоцкого. Перекресток дорог в Студзянках, кирпичный завод и фольварк исчезли в туче пыли, в которой сверкали молнии, взлетали груды земли и кувыркающиеся бревна.

Разведчики присели во рву, распрямили плечи, поправили гранаты на поясе. Все это они проделали, не вставая, потому что время от времени недолетавшие снаряды рвались близко от них. Осколки с тонким свистом срезали разлапистые ветки верб.

Над советскими окопами вспыхнула ракета, сверху ее настигла вторая, и они загорелись двойной красной звездой. Еще мгновение — и из-за высоты Ветряной показалась цепь 137-го гвардейского стрелкового полка. Не задерживаясь, бойцы смели гранатами заслон в окопах на подступах к кирпичному заводу, очередями ручных пулеметов уничтожили пытавшихся бежать немцев, быстро приближаясь к стене взрывов собственной артиллерии.

Снаряды стали пролетать дальше, взрывы перекочевали на фольварк, к аллее столетних тополей, на опушку леса. Пыль над кирпичным заводом стала оседать, и в тот же момент над полем раздалось протяжное «Ура-а-а!» наступающего 3-го батальона.

Из Повислянских рощ, словно в ответ на этот крик, появился 2-й батальон, рассыпавшийся в цепи. Солдаты бежали к фольварку наискось от дороги, у которой залегли наши. Из-за его правого фланга выдвинулся атакующий Студзянки 1-й батальон.

— Если мы хотим успеть на танцы, нам пора, — сказал хорунжий Пшитоцкий.

Все семеро, как по команде, выскочили из рва. Обгоняя командира, они бросились в сторону перекрестка полевых дорог, по которым еще грохотали взрывы последних тяжелых снарядов. Всего 50 метров отделяли их от белой одинокой часовни, когда со дна окопов, из погребов, из землянок начали выскакивать недобитые артиллерией немцы. Разведчики для устрашения дали по очереди на ходу и, помня о задании, погнались каждый за своим.

В названиях частей отразилась история их боев и побед. Например, 170-й гвардейский стрелковый полк несколько дней назад завоевал право называться Демблинским. 137-й полк будет носить название города, который тысячу лет назад стал колыбелью польского государства, — Гнезно.

От больших и малых городов, от сильных крепостей берут соединения свои боевые названия. Но если бы названия давались за суровую красоту наступления, за тяжелый ратный труд, за точность выполнения приказов и ярость штурмов, батальоны полковника Власенко носили бы название студзянковских.

Гитлеровцы не замечали сосредоточения советских войск под Целинувом, на противоположном скате высоты Ветряной. Кратковременный, но массированный огонь артиллерии застал их врасплох и дезориентировал. Когда в считанные секунды брызнула огнем земля на кирпичном заводе, подожженная термитными ракетами гвардейских минометов, укрытые там танки и самоходные орудия отступили через поле в лес. 3-й батальон 137-го полка, поддержанный с левого фланга огнем 2-го танкового полка, неожиданным ударом захватил еще дымящиеся развалины.

Следом за ним, обойдя кирпичный завод с запада, ударил 2-й батальон. Он занял окопы перед деревней, дошел до фольварка и начал тяжелый бой с укрытыми в каменных строениях пулеметами, танками и «фердинандами».

Как третья волна, усиливая мощь удара, 1-й батальон ворвался в незанятую часть Студзянок и захватил перекресток дорог, двинувшись на юг вдоль грабновольской дороги. Грузовики в клубах пыли перебрасывали артиллерию и минометы. Лошади галопом тащили через поля «сорокапятки». Командный пункт уже выдвинулся к Повислянским рощам, когда заговорила радиостанция:

— Я — «Иртыш». Задание выполнено. Мы оседлали дорогу на опушке леса. Связь с правым соседом установлена. Противник не атакует, ведет огонь с высоты 132,1 и из леса с восточной стороны, — доложил старшина Иван Савченко.

Целый час не могли опомниться ошеломленные гитлеровцы, но около четырех часов, как раз тогда, когда поступило донесение об оседлании дороги на Грабноволю и установлении связи 1-м батальоном 137-го полка со 102-м гвардейским полком, ситуация резко изменилась. Воспользовавшись местным преимуществом в воздухе, гитлеровцы вызвали самолеты. Пока штурмовики атаковали пехоту на территории кирпичного завода и в сожженных Студзянках, артиллерия перенесла огонь на окопы 102-го полка и активно обстреливала советские войска, появившиеся на южной опушке леса.

Танки и самоходные орудия из района придорожного креста усилили оборону фольварка, а пехота, переброшенная на бронетранспортерах, ударила оттуда узким клином через лес, перерезав дорогу.

Бронированные машины, атаковавшие до этого позиции 2-го батальона 142-го полка в квадрате 111, повернули на 180 градусов и, пройдя около двух километров вдоль дамбы, начали давить на открытый левый фланг советского батальона у дороги Студзянки — Грабноволя.

Эти действия еще не были опасными, но уже стали осложнять обстановку. Для достижения окончательного результата обе стороны должны были быстро ввести в бой новые силы. Эти силы ввела в действие танковая дивизия «Герман Геринг».

Потеря дороги из Грабноволи на север, потеря Студзянок и кирпичного завода свела бы к нулю все прежние успехи, а захват лесного клина, доходящего до Выгоды, — до уровня тактического эпизода. В этой ситуации нельзя было играть иначе как ва-банк.

Из района Домбрувок-Грабновольских на север двинулись рота танков 27-го танкового полка и 1-й батальон 74-го гренадерского полка 19-й дивизии. На левом фланге нижнесаксонцы были остановлены огнем из орудий и закопанных в землю тяжелых танков, однако на правом фланге они врезались клином в лес, обошли с запада 1-й батальон 137-го полка и через несколько минут вышли ему в тыл.

Вероятно, эта же самая группа под командованием капитана Мейера, захватив по пути машины из района высоты 132,7, ворвалась в Студзянки, оседлала перекресток дорог, зашла во фланг штурмующему фольварк 2-му батальону. Среди развалин и еще свежих воронок от бомб, на земле, изрытой снарядами, завязалась борьба за каждый метр.

Вот тогда и произошло событие, которое предрешило, в чьих руках окажутся Студзянки 11 августа 1944 года.

Дивизион шестиствольных тяжелых минометов дал залп по кирпичному заводу, а из леса к востоку от придорожного креста выбежала густая цепь пехоты, поддержанной «тиграми» и «фердинандами».

Прежде чем оборонявшиеся опомнились после разрывов тяжелых мин, танки уже валили стены, гусеницами утюжили окопы. Одновременно на территорию кирпичного завода ворвались парашютисты-десантники, оттеснили гвардейцев, захватили подготовленный для отправки в тыл транспорт с восемнадцатью тяжелоранеными и добили их ножами.

2-й и 3-й батальоны 137-го полка были отброшены, оттеснены влево к Повислянским рощам, а набравшая скорость лавина машин и людей с идущим впереди огневым валом артиллерии двигалась дальше на север, в направлении Сухой Воли, где в песчаных окопах, если верить донесению капитана Кулика, занимал позиции мотопехотный батальон 1-й танковой бригады.

Когда в 15.00 137-й полк двинулся вперед, у Кулика будто гора с плеч свалилась. Пули немецких снайперов доставали теперь только до левого фланга 1-й роты, утих беспокоящий огонь минометов, и капитан мог обойти свое хозяйство, навести порядок.

3-я рота, впрочем еще не вся, была расположена за линией домов в Сухой Воле в качестве резерва: два взвода роты противотанковых ружей усилили передние окопы, а третий прикрыл стык рот Гугнацкого и Сырека. Уже все минометы заняли огневые позиции на восточной окраине Сухой Воли, телефонисты протянули линию вперед, где поручник Метлицкий устроил свой наблюдательный пункт.

Солдаты старались забыть об утренних событиях, теперь они склонны были считать, что находятся в безопасном месте, почти дома. Они снимали сапоги и брюки, чтобы вытряхнуть засохшую грязь; рассказывали ужасные сказки о сотнях убитых и раненых (разумеется, не в их взводе, а в соседнем); насмехались над теми, кто лишь сейчас приходил на позиции; жаловались, что с сухой глоткой — это не война.

Кулик охрип, подгоняя командиров, чтобы они организовали поскорее доставку боеприпасов. Он требовал немедленно углубить окопы, подготовить позиции, укрытия. Те, кто уже бывал на фронте, сами торопили солдат; те, для кого этот день был днем боевого крещения, не обращали на его слова внимания. Пока человек сам не убедится, что война — это прежде всего перекапывание огромного количества земли, до тех пор он не поверит.

Уставший капитан вернулся на свой командный пункт, в землянку, унаследованную от командира советского батальона. Она была глубокая, с мощным перекрытием, ее построили посреди стока студзянковской высоты, в небольшом углублении, между кустами терновника. Сумеровский сидел у телефона, проверяя связь с командирами рот.

— Все в порядке, — сказал он довольно. — А Метлицкий здесь рядом: крикнешь — услышит.

Прежде чем капитан успел проверить работу этого простейшего вида связи, они услышали усиливающийся