/ / Language: Русский / Genre:poetry

Образ жизни

Яков Тублин

В книгу избранных стихотворений и поэм Якова Тублина «Образ жизни» вошли произведения, написанные после переезда в Израиль, а также изданные и не изданные стихи прошлых лет. Я.Тублин знаком читателю по поэтическим книгам «Каждый день», «Теплоход», «Час прилива», по многочисленным публикациям в газетах, журналах, коллективных сборниках и антологиях. «Образ жизни» — это стихи о военном детстве, флотской юности; философская и любовная лирика, размышления о сегодняшних и вчерашних событиях. Многие стихи навеяны впечатлениями от поездок в разные страны.

Яков Тублин

Образ жизни

Избранные стихотворения и поэмы

Немного о себе

Писать о себе и легко, и трудно. Потому буду по возможности краток, тем более что подробностей моей биографии достаточно в этой книге избранных стихотворений и поэм.

Я родился 13 октября 1935 года в городе Николаеве, что стоит на берегах двух рек — Южного Буга и Ингула. И совсем рядом — Чёрное море.

Порог наш, у которого росла белая акация, выходил на Привозную улицу, где на шестом году жизни меня и застала Война. От неё мы надеялись спастись в Сталинграде. Нашли место!.. Что там было, рассказывать не стоит — это знают все.

Осенью 1942 года нам с мамой чудом удалось вырваться из пекла и добраться до Урала. В 1943 году погиб отец. В Николаев возвратились только в 1949 году.

Окончил Николаевский судостроительный техникум и Одесский государственный университет. Строил корабли, занимался отраслевой наукой. Много ездил по бывшему Союзу Четыре года служил на Балтийском флоте минёром.

Пишу с детства. Первые стихи напечатал в 17 лет. С тех пор печатался в газетах и журналах Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы, Николаева и других городов Союза; в многочисленных коллективных поэтических сборниках и антологиях.

Издал три книги стихов: «Каждый день»(1971 г.), «Теплоход» (1979 г.), «Час прилива» (1987 г.). Стихи переводились на украинский, осетинский и другие языки. Дважды был премирован на поэтических конкурсах «Комсомольской правды».

С благодарностью вспоминаю тёплые отзывы о моих стихах Ярослава Смелякова, Сергея Наровчатова, Валентина Катаева и особенно Аделины Адалис.

С 1991 года живу в Израиле, в древнем и молодом городе Ашкелоне, на берегу Средиземного моря. Много путешествовал по странам Европы, побывал в США. Новый этап жизни — новые впечатления, ощущения, мысли.

Но и прошлое, тем не менее не отпускает.

В настоящую книгу вошли избранные стихи последних полутора десятилетий, стихи прошлых лет, включённые и не включённые в ранее изданные книги, и две поэмы, опубликованные на Украине и в Израиле.

Понимая, что стихи, по большей части, — дело личное, надеюсь всё же, что Читателю хоть в какой-то мере будет интересен мой «Образ жизни».

Яков Тублин апрель 2007 г.

После исхода

1991–2007 годы

* * *

Тронулась, и отошла навсегда
Эта земля.
Как душа, отлетела.
Первую родину покидать —
Горькое дело.

Небезразлично и не всё равно,
Кто его знает —
Где больше покоя?
Небо едино и солнце одно,
Но — другое.

То ли темнеет, то ли блестит
Море внизу.
И какая-то птица
Встречная обратно летит,
Пересекая без визы границу.

Туча набухла, до края дойдя,
Небо на две половинки распалось.
Новое солнышко улыбалось
Сквозь слёзы дождя.

Мост

Детям и внукам моим

Стынет апельсиновая роща,
Небеса февральские темны.
Думаю: «А может, было б проще
Не менять ни жизни, ни страны?»

Позади российские просторы,
Украины степи и поля.
Годы. Годы счастья и позора,
Ближних предков горькая земля.

Что ж меня подвигнуло оставить
Эту землю и сюда лететь?
Кто меня осмелится ославить,
Что я выбрал место умереть?

Только помирать как будто рано
Под таким приветным небом мне,
В этой, для меня пока что странной,
Иудейской вечной стороне.

Кипяток крикливого иврита
Обжигает слух, но я молчу.
Разве мова[1] прежняя забыта?
Разве я забыть её хочу?

Но не запою и не заплачу:
Не за что и некого винить.
Сам решил судьбу переиначить,
Сам решил я жизнь переменить.

Это всё — нелёгкая наука,
Это — нешутейная игра:
Мост построить для детей и внуков —
Гешер[2] в этот Богом данный край.

Да хранят их здесь, под светлым флагом
Доброта, любовь и красота —
Даже пусть костьми навечно лягу
При постройке этого моста.

* * *

Голубое рассветно-холодное пламя
Так сияет, что нет ни мелодий, ни слов.
Изумрудно-отчётливо смотрится пальма
Здесь — на фоне высоких и белых домов.

Постою, помолчу, но недолго, немного,
На рассвет полюбуюсь из-под руки.
Просыпается старая синагога,
Муэдзину крикливому вопреки.

Я стою, ошарашенный и потрясённый,
Посреди апельсиновой ворожбы,
Где на древнем иврите картавят вороны
И на идиш чирикают воробьи.

Чайки смело взлетают с высокого мола
И сливаются с облаком вдалеке.
А волна Средиземного тёплого моря
Не стесняется петь на родном языке.

* * *

Нет, душа не виновата
В том, что на сердце слеза.
В эту ночь перед Шабатом
Отпустило тормоза.

Напустил я в комнату озона —
Хватит мне теперь на целый день.
Сердца моего штрафная зона
На душу отбрасывает тень.

И пусть катится слеза —
Отпустило тормоза.

Нет, душа не виновата
В эту ночь перед Шабатом,
Что не спит она, не спит,
А телегою скрипит.

Отпустило тормоза —
И пусть катится слеза…

В Иудейской пустыне

Как долго и трудно
Я шёл к Иудейской пустыне.
Мой след затерялся,
И здесь к рассвету простынет.

Карельские сосны, озёра,
Украинский тополь…
Я вдоволь и всласть
Насмотрелся, испил и протопал.

Дышал вашим воздухом,
Жил вашей болью и верой —
И вот я на склоне стою,
Перед рыжей пещерой.

А в Мёртвое море, как соль,
Оседает и эта минута.
Я не виноват,
Что родился в долине Галута.

За всё заплатил я сполна,
И не требую сдачи.
Я в центре пустыни стою,
Не молюсь и не плачу.

О чём попросить,
Если я не умею молиться?
Оазис внизу —
Там, в тени, подадут мне напиться.

Чего ещё надо,
Чтоб выйти опять на дорогу!
У Бога не просят,
А благодарят только Бога.

За серо-зелёное море
Под куполом синим,
За то, что стою
Посреди Иудейской пустыни.

За то, что Исход —
Хоть и поздно — всё же случился;
Что жив до сих пор,
Не разбился, не спился.

Особо за то,
Что, ни слова молитвы не зная,
Уже я, по сути, допущен
В приёмную Рая.

Мне так на душе
Не бывало спокойно доныне,
Как в этих невзрачных горах
Иудейской пустыни.

Слияние

Уже и смех, и слёзы
Остались позади —
Сибирские морозы,
Балтийские дожди.

И местные евреи
Нам говорят: «Смотри,
Как медленно светлеет
Израиль изнутри.»

Движенье и слиянье —
Великий «никайон»[3].
Уже его сиянье
Видать со всех сторон.

Мы «пашем» с интересом
С утра и до утра.
Совсем другая пьеса
Здесь шла ещё вчера.

Мы стали выше ростом —
Совсем иной полёт.
А завтра на подмостках
Другой спектакль пойдёт.

Ашкелону

Путь земной закончить дай мне силы,
На последний выдох и поклон,
Скромный, незатейливый и милый,
Иудейский город Ашкелон.

Мой просторный, молодой и древний,
Дай мне ничего и дай всего,
Ты — моя родимая деревня,
И столица сердца моего.

Дай ещё мне дюжину апрелей,
И хотя бы столько октябрей.
Вряд ли так тебя ещё воспели
Бескорыстнее или добрей.

Поклоняюсь якорю и флагу
Здесь, где волны ласково поют.
В землю я твою, наверно, лягу,
Мой причал последний и приют.

Научился смерти не бояться
Я у этой голубой воды.
На твоём песке запечатлятся
Пусть мои последние следы.

Я грустить не буду о разлуке,
Потому как подавать мне весть,
Я надеюсь, будут внуки —
Внуки, народившиеся здесь.

* * *

Какой сегодня вечер пряный!
Ещё тепло, ещё светло.
Спасибо осени за праздник,
Спасибо лету, что прошло.

И птице завтрашней спасибо,
Спасибо — дожил до утра.
Я небесам шепчу: «Спасите
От боли, что была вчера».

И да хранит нас всех от горя
И голубой, и белый цвет.
Как элегично дышит море,
Какой простой даёт совет:

«Живи покуда, наслаждайся.
Как я дышу, так ты дыши.
Не суетись, не зарывайся,
А можешь, так стихи пиши.»

И всё вокруг полно доверья,
Что раньше и не снилось нам.
Здесь ритмы скачут по волнам,
И рифмы падают с деревьев.

Осенний эскиз

Жёлтый клён на зелёной поляне стоит,
И такой удивительно ласковый вид —
Левитану, наверно, не снилось.
Левитан, главный русский художник, Исаак,
Ну признайся — слабо намалярить вот так?
Вы смогли бы, скажите на милость?

Одинокое облако вдалеке,
Куст зелёный на жёлтом песке,
Кошка рыжая с голубем в паре.
Ну, ответь мне, пожалуйста, Веня Ван-Гог,
Ты б такое на трезвую голову смог
Там — на юге, в провинции Арля?

В том и радость, и грусть, и успех, и беда:
Ни за что и нигде, никому, никогда…
Вам такое вовек не приснится —
То, что утром сегодня открылося мне
В Иудейской моей стороне:
Лист, летящий под небом из ситца.

Жаль, конечно, что в этом отрезке пути
Ваших красок карминовых не развести,
Будь хоть дважды, хоть трижды поэтом
В апельсиновых этих осенних лесах.
…Если завтра мы встретимся на небесах,
Расскажу я вам лично об этом.

На своём берегу

Ласковый вечер спустился
В эти святые края.
Вот наконец и прибился
К милому берегу я.

Воина внук и раввина,
Бывший российский моряк,
Как тебе эта равнина
И левантийский маяк?

Как тебе этот гортанный,
Этот горячий язык,
Запах фалафельных пряный?
Да, понемногу привык.

Кончилась пьяная свадьба —
Что же о том горевать!
Вот на могилу слетать бы
К маме.
А после опять
Буду вдыхать у порога
Вечер тягучий, как мёд.

Ну, а отсюда дорога
Лишь вертикально идёт…

За гранью

Ни днём, ни чёрной ночью,
Мне кажется опять,
Уж никогда воочью
Тех мест не увидать.

За гранью и за кругом
Живу я неспеша.
Между Днепром и Бугом
Ещё моя душа.

Где мокрым листопадом
Засыпаны года.
И я твержу: «Не надо,
Не надо мне туда!»

Я хуже или лучше
На свете жил досель,
Но вот родился внучек
В Эрец Исраэль[4].

Он не чужак приезжий
Из русских палестин,
А этих побережий
Законный гражданин.

Он станет новой вехой,
Он станет новым днём.
И только дальним эхом
Россия будет в нём.

Какой-то далью серой
И дымкой голубой,
Какой-то прежней верой
И дедовой судьбой.

Над этим вечным морем,
Где властвует иврит,
Он прикоснётся к Торе,
Молитву сотворит.

О том тысячелетье,
Неведомом ему.
О прадеде и деде,
Что канули во тьму.

Утренняя молитва

Хочу я у внучки на свадьбе гульнуть,
На сына её хоть разочек взглянуть.
Чтоб в будущем веке хотя бы денёк,
Хотя бы часок
Быть счастливым я мог.

Я очень устал здесь,
Но тихо молю:
Господь, дай мне времени,
Я потерплю.

Дай тыщи восходов и тыщи дождей
На долгие годы для наших детей.
Дай песню одну, но без всяких оков,
Тогда и зови —
Я к дороге готов.

Но прежде хочу, чтоб сгорело в огне
Всё, что я и сам ненавижу во мне.
Чтоб сдохли враги,
Чтоб воскресли друзья.
Мне лучшей молитвы придумать нельзя.
Особая нация
Русская эмиграция:
Русский, еврей,
Это особая нация,
Это — крутой рассол.

В этом рассоле квасятся
Столько десятков лет
Гении, воры, классики —
Бывшей России цвет.

Мы, как степные лошади
С крепкою головой —
На Тель-Авивской площади, —
Бруклинской мостовой.

Слава за нами тянется
Памятного греха:
Мы мировые пьяницы
И мастера стиха.
Родины горькой отпрыски,
Бывшей страны народ,
Словно в бессрочном отпуске,
Здесь, «за бугром», живёт.

Сон перед Песахом

Сон тяжёлый мне голову мнёт.
Это ж надо такому присниться!
…В мокрой просеке серая птица
Всё никак не сорвётся в полёт.
Перья встрепаны, ноги в крови,
Переломаны крылья большие.
Далеко до пределов России,
Как от чёрного зла до любви.
Ветер чёрный гуляет в лесу,
И плывет в небе месяц библейский.
Профиль птицы такой иудейский…

Я проснулся в четвёртом часу,
Голубое окно растворил.

Лёгкий бриз Средиземного моря
Долетал из-за ближнего мола
И в рассветные трубы трубил.
Но стоял этот сон в голове,
Как сюжет из шекспировской пьесы.

…Скоро праздник, подумалось, — Песах.
Это видно по яркой траве.

Иудейский верлибр

Я — воздух на конце огня,
Я — камень на конце дождя,
Я — синее на грани красного,
Я — белое на грани чёрного.
Я — корень дерева,
Что тысячи тысяч лет
Питалось сточными водами
Чёрно-багрового мегаполиса,
Дерева тысячи лет
Дышащего удушливым дымом,
Высокого дерева
Весной выстреливающего в небо
Миллионы миллионов
Зеленых моих внучат,
Печально умирающих осенью
И уносимых жёлтыми ветрами
В серую пустыню.
Я — верхний слой живой земли
Под постаментом чёрного памятника тьмы.
Я — трава, ломающая железный асфальт.
Я — ствол пушки,
Нацеленной чугунным ядром
В самое сердце добра.
Я — голубая вода
Для закалки стали будущего меча,
Что снесёт с чёрного памятника
Смрадную голову зла и ненависти.
Я — острие этого меча.
Я — крик
На грани рыдания и песни.
Я — расстояние
От родильного крика
До смертного вздоха.
Вот поэтому
Я — синее на грани красного,
Я — белое на грани чёрного,
Камень на конце дождя,
Воздух на острие огня.

Возле синагоги

Возле белой синагоги
Дева смуглая стоит,
И младенец тихо дремлет
На её крутом плече.
Возле белой синагоги
Я стою — российский жид,
И войти я не решаюсь
Под ее высокий свод.

Мимо — в чёрных лапсердаках,
В шляпах чёрных и в пенсне.
Вот проходит сын Хабада,
Смотрит странно на меня.
Мимо — в чёрных лапсердаках…
А душа моя — во сне.
Не решаюсь, не решаюсь
Я переступить порог.

Я молюсь звезде заката,
Первой вспыхнувшей звезде.
И мои воспоминанья
Никому не увидать.
Я молюсь звезде заката
Одинаковой везде —
То ли в Иерусалиме,
То ли в Ялте, на горе.
Есть о чём мне помолиться.
Что у Бога попросить.
Сколько смуты накопилось

За прошедшие года.
Подойти к свече вечерней
И поклоны долго бить.
…Только я Его не вижу,
И не видит Он меня.

Кадиш[5]

В зените солнце так палило,
Как палит здесь во все века.
Мы стали на краю могилы —
У кромки рыжего песка.

Вот здесь тебе досталось выпить
Последний приторный стакан,
Где Иордан впадает в Припять.
А, может, Припять — в Иордан.

Нет места для зелёной злобы.
Есть только горечь и печаль.
Как далеко достал Чернобыль!
В какую докатился даль!

Кадиш короткий кончен чинно,
Холодный камешек в руке.
А иудейская долина
На русском плачет языке.

Мой иврит

Вы только превратно меня не поймите —
Не врун я, не лжец, не нахал —
Я с нежного детства болтал на иврите,
Но сам я себя не слыхал.

В зелёные годы и в спелые годы
Лежал я в развалинах школ
Отрезанной веткой большого народа,
Зарытой в российский подзол.

А соки ее пробивались так редко
Сквозь стыд, и сквозь страх, и сквозь грех.
И что я сегодня —
Та самая ветка,
А, может зелёный побег?
Так кто я сегодня,
Так кто я, скажите?
Я стар и настолько же мал.

…Я с детства еще говорил на иврите,
Но только об этом не знал.

Привыкаю

Я так привык быть несчастливым,
Тянуть суровой жизни нить,
Что нынче как-то некрасиво
Мне жаловаться или ныть.

Ведь, слава Богу, жив я вроде,
И слава Богу, вроде сыт.
И в окружающей природе
Ничто мне вроде не грозит.

И море тёплое игриво,
И свет горит в моём дому.
Я привыкаю быть счастливым —
Привыкнуть можно ко всему.

* * *

Мы с внуком в шахматы сыграем,
Потом из лука постреляем,
Затем еще чего начнём —
К примеру — бицепсы качнём.

Мой внучек Филька,
Нет причины
Бездействовать —
Ведь мы — мужчины.
Давай, не кисни и не ной!
Вперед! И повторяй за мной!

Наверно, Богу так угодно,
Что б ты был сильным и свободным.
Осваивай борьбу и бег,
Другого века человек.
Берись за кисть и за смычок,
Мой внук, мой птенчик, мой бычок!

Но только чтобы не война…
Твоя вина — моя вина.
Народы, расы — всё враньё!
Земля — Отечество твоё!
Стихи пиши, долби гранит —
Трудолюбивых Бог хранит.

Он слушает меня пока,
Но всё же морщится слегка,
И мне даёт такой ответ:
— Не доставай! Сам знаю, дед…

* * *

Стала речь моя исповедальной —
Здесь, где я поднялся и упал,
Где, не только территориально,
Ближе к Богу я сегодня стал.

Восемь лет хожу по новой тверди,
Восемь лет тропу к Нему ищу.
Но за мною следом бродят черти,
Хлопают, кривляясь, по плечу.

Боже мой, я знаю не по слухам
(Потому как это сам прошёл),
Что крутая русская сивуха
Делает с еврейскою душой.

Но моя душа не виновата,
Столько лет блуждавшая в лесу.
Ангелы мои — мои внучата,
Только лишь они меня спасут.

Иерусалим — моя столица.
Здесь и оплачу свои долги.
Господи! Евреем дал родиться —
Умереть евреем помоги.

Молитва

…еврей — это святое существо.

Л. Толстой, 1891 год

Всемилостивый Бог,
Я — русский иудей —
Молюсь не за себя,
А за своих детей.

Пока я в мир иной
Неспешно ухожу,
На внуков и детей
Всё пристальней гляжу.

Молитвою моей
Пусть будет русский стих —
О том, что никогда
Ты не оставишь их.

На Волге, на Днепре,
На Иордан-реке —
Прости, что я молюсь
На русском языке.

Нью-Вавилон

А что привёз с собой, —
Сумей сберечь,
Как ту святую воду из колодца.
…В Израиле — украинская речь
(Я вздрогнул даже)
Громко раздаётся.

Как без вести давно пропавший брат,
Является утраченное слово.
Как будто тыщи лет тому назад,
Нью-Вавилон здесь создаётся снова.

Ещё мне часто снятся те края,
Где обитают ангелы и черти.
Язык мой русский — родина моя,
Отречься от тебя — мне равно смерти,

На этом языке душа болит
И радуется новою судьбою.
Мой русский родич,
Изучай иврит:
Ведь мы — от Бога одного с тобою.

Изменения

Приобретают новые значенья
События, и мысли, и слова.
Уже за мной — иное поколенье;
Точнее быть — так даже целых два.

Мои — неужто вправду? — эти дети,
И внуки эти?
Кто 6 подумать мог!
Хочу увидеть поколенье третье,
Но это, если мне позволит Бог.

Я возраст свой порою забываю.
И вот, покуда длится этот миг,
Волна накатывает молодая
На слово неизбежное — «старик».

И ничего не изменилось будто,
За исключеньем мелочи одной:
Где в слове «Бог» писал строчную букву,
Уже не обойтись без прописной.

* * *

Серьёзные сроки приспели,
Раздумья толпятся гурьбой.
Что делать мне с этим апрелем
И с этой весной голубой?

Что делать мне с этим рассветом,
С заботой грядущего дня?
Устала душа от диеты,
И в странствия манит меня.

И запах костра горьковатый
Я чувствую как-то острей.

…Что делать мне с этим закатом,
С апрелем,
И с жизнью моей?

Париж — Лондон

Перелёт

Я не на «Боинге» летел —
На крыльях сказки.
А справа небосвод алел
Невиданной раскраски.

Я полстолетья ожидал
Такого рейса.
А рядышком Тору читал
Попутчик в пейсах.

Носители подагр и грыж
И прочих болей
Летят из Эреца[6] в Париж —
Не менее, не более.

И даже те, кто встать не мог
Вчера с постели,
Переступили свой порог —
Летели!..

Не то что стонов —
Вздоха нет,
И даже шутки кстати.

Аэропорт. Париж. Рассвет.
…На самом на закате.

Поздние прогулки

Как белый человек,
Вхожу в «Гранд Опера»,
Фотографируюсь на Эйфелевой башне.
На авеню Дэ Итали с утра
Пью кофе.
В полдень сувенир пустяшный
Куплю над Сеной,
Франками звеня.
И как когда-то Хэм,
По Монпарнасу
Пройду вразвалку —
Весь Париж в огнях —
И возвращусь в отель
К ночному часу.
Опухли ноги,
Пухнет голова
От этих слишком поздних впечатлений
И скошенная майская трава
Молочно пахнет,
Словно в День Творенья.
Минутку посижу — саднит в боку,
Но я ещё тащусь в кафе «Ротонда».
Стою, припав к дверному косяку,
Без всякой позы и без всякой фронды.
Бульвар Распай, уж ты меня прости —
Свернул бы влево, но устал серьёзно.
Пора передохнуть. Ловлю такси.
…Как поздно всё же,
Как, однако, поздно!

* * *

Какой запоздалый подарок
Случился над Сеной-рекой:
Стою под какой-то там аркой —
Неважно совсем под какой.

Чего и какого я ради
По улицам этим плетусь?
Какая-то горькая радость,
Какая-то сладкая грусть.

Я выйду к тому переулку,
Под этим пройдусь фонарём.

…Как пахнет французская булка! —
Как в нищенском детстве моём,

Как в том огневом и морозном,
Раздетом, голодном, босом.

Париж! Я ребёнок твой поздний —
Лишь выгляжу старше лицом.

* * *

Оторвавшись от милой жены,
Я гулял по ночному Парижу.
И почувствовал, что сожжены
Все мосты. И опор я не вижу.

Где я был? Где шатался досель?
Где певал хулиганские песни?
Как случилось: бульвар Сен-Мишель
Променял на бандитскую Пресню?

Я родился не там, не тогда —
Сирый пасынок дикой отчизны.
Вместо жизни случилась беда…

Всё же я ещё жив — после жизни.

И помыслить я даже не мог,
Что я буду когда-нибудь старым,
И окажет мне милости Бог:
Пить бордо на долине Луары.

На Монмартре картину куплю,
К Сене выйду, хмельной спозаранку.
— Мужики, ну ещё по рублю
Соберём! Извиняюсь — по франку.

Я живой: даже выпить могу,
Но жена разрешает немного.
И перед судьбою в долгу,
«Слава Богу, — шепчу, —
Слава Богу!..»

Сны сбываются

Десять франков — не деньги,
Куплю себе «Русскую мысль».
Ноги вытяну, лягу,
Умывшись парижской водой.
Почитаю, хотя для меня
Эти мысли прокисли…

Сны сбываются значит,
В которых я был молодой.

Как-никак повезло,
Что родился я русским евреем.
Мне глаза завязали,
Стянув на затылке узлом…
Ветерок прилетел —
И с Монмартра кофейнями веет.
Элегично в душе,
Только горло с чего-то свело.

Слава Богу ещё,
Что душа не совсем постарела,
Ну а хвори телесные
Как-нибудь перетерплю.
Сил хватило ещё
Приволочь своё грешное тело
К Нотр Дам де Пари —
Эти камни я с детства люблю.

В Люксембургском саду,
Где когда-то сидел Модильяни,
Майский воздух вдыхаю,
Запивая легчайшим бордо.
Здесь бродил Гумилёв,
Обними Ахматову Аню, —
Десять лет до расстрела
И вечер такой молодой.

Слишком хрестоматийно —
Я это и сам понимаю…

Деревянную лавочку
Солнце успело нагреть.
Я присел, развалясь,
И подумал: «Спасибо, Израиль,
Что за чёрным забором
Позволил мне не умереть».

* * *

Ничто не отвлекает
От бесполезных дел,
Никто мне не мешает
По Лондону шататься.
И за спиной остался
Рубеж и тот предел,
Где бы следил за мною некто в штатском.

Ну вот и, наконец,
Язык сгодился мне,
Которым я владел
Уже неплохо в детстве.
Но видеть это мог
Я разве что во сне,
Поскольку был тогда я человек советский…

Опять я не о том,
И снова — не туда.
Но я не виноват:
Всё не забудешь сразу.
…Вот Тауэр стоит,
Алмазная вода
Вот из фонтана бьёт,
И день, как по заказу.

Не надо воздыхать,
И подведём итог,
Пока вагон метро проносится со свистом:
Наверно, всё же есть
На этом свете Бог —
Мне снова столько лет,
Как Оливеру Твисту.

Выходя из музея Мадам Тюссо

Сидела с Депардье моя жена,
Я в это время с Нельсоном трепался.
Хлебнул с Шекспиром красного вина,
Жаль — Байрон по дороге не попался.

Я вышел. А у зданья Би-Би-Си
Вдруг кстати вспомнил этого майора,
Который двадцать лет тому трусил
Меня, пугая лагерным забором.

Зайдём, майор, в простой английский паб,
Пройдём под красным фонарём на Сохо.
Тебе я склею пару клёвых баб —
Они «допросят» так, что станет плохо.

Да хрен с тобой!..
То было в страшном сне,
Когда ты предлагал мне папиросы.
Тем более, что, может быть, в Чечне
Уже давно отбросил ты колёса.

…Сияет Пикадилли. И Тюссо
Мадам давно осталась за спиною.
Спасибо, сволочь, и «сенкью» за всё,
За всё «мерси», что сделал ты со мною.

* * *

Идёт по Темзе пароход,
Я на ходу обедаю.
Куда идёт, зачем идёт —
Не знаю и не ведаю.

На Трафальгарской посижу,
Дыша великим городом,
И за голубкой подгляжу,
Что завлекает голубя.

Суббота в Лондоне — Шабат.
Как говорят на родине.
Спина болит, ступни горят
От расстояний пройденных.

Сидел бы так — мне всё равно —
Хоть гостем, а хоть жителем.
Ирландец рыжий пьёт вино,
Да из горла, как в Питере.

Как Нельсон высоко стоит
В объятьях полдня свежего!
Кругом ребята все свои,
Но только чуть повежливей.

От впечатлений еле жив,
Встаю и дальше топаю.
… А вечером — на Тель-Авив,
В его объятья тёплые.

Италия

* * *

Мы вырвались с тобой из круга
Своих обыденных забот.
Вдыхай Италию, подруга, —
Здесь жизнерадостный народ.

В гостинице, в Монте-Катини
Нет смысла киснуть —
В путь пора!
Струится вечер темносиний,
И небо чистое с утра.

Мы столько лет в замоте жили,
Такой тащили груз и вес,
Что, право, честно заслужили
С тобою порцию чудес.

Нас май с природой обвенчает.
Я этот май дарю тебе.
…Мы во Флоренцию въезжаем —
Благодарение судьбе.

Флоренция

Какого тебе ещё надо рожна!
Картину купи и бутылку вина.
Ныряй с головой, закрывая глаза,
В шальной, боевой Флорентийский базар

Хоть вера не та и ментальность не та —
К ступеням собора Святого Христа
Присядь, если двигаться далее лень,
Используя статуи мраморной тень.

Душе дай пожить без заумных идей,
Разлива российского иудей.

И, глядя на звёзды, к гостинице правь,
Прикончи вино, а картину оставь.

Венеция

Звёзды в тучах спрятались
В итальянском небе.
Я впервые радуюсь
Там, где раньше не был.

Сладкий воздух странствий,
Обалдев, вдыхаю.
Ах венецианская
Улица ночная!

Вечер в декорациях
Золотых и синих.
…И цветёт акация,
Как на Украине.

Швейцарский эскиз

Сгустились сумерки,
Как прошлогодний мёд.
Какое-то швейцарское селенье
У озера стоит на отраженье
Своём — вниз крышами, наоборот.

И в этой перевёрнутости есть
Какой-то смысл,
И даже тайность шифра.
И возраста внушительная цифра
Читается всего, как 26.

Так в сумерках альпийский снег блестит,
Что все ответы кажутся вопросами.
В воде проплыло что-то вверх колёсами —
То вертолёт вдоль озера летит.

Испания

По Гвадалквивиру

Невелика река, неглубока,
Но утонули в той реке века.
И старый мир, и этот новый мир
Сокрыл в воде своей Гвадалквивир.
Корабль старый, ржавые борта:
Какая истребилась красота!
Еврейская-арабская река,
Как радость, и как горе, глубока.
И христиан угрюмая струя —
Своя. А может быть, и не своя.
И правит праздник,
Правит вечный пир —
Гвадалквивир.

На стыках океанов и морей,
В истоках рек —
Везде бывал еврей.
Его дома и камни синагог,
И патио —
Слепой заметить мог.
Но зрячий враг отнюдь не замечал
Камней еврейских этих и Начал.
Не замечай нас, враг, не замечай,
Права свои неправые качай,
И рвы копай и печи раздувай!
Давай копай! Стреляй!
Души, давай!
Но и сквозь пепел прорастёт звезда
Давида — это навсегда!
В Днепре топи, в Освенциме сжигай…
Но «Хай Израиль! Хай!»[7]
Что хочешь делай,
Но неистребим
Народ по имени Иегудим![8]

Улетаю в Мадрид

Вечерами закат по-иному горит —
Жёлтым цветом сменился зелёный.
Завтра утром я улетаю в Мадрид.
Ожидай меня из Барселоны.

Далее кругом идёт в эти дни голова.
Не юнец — поспокойней бы надо.
Но как сладко катаются в горле слова:
Барселона, Севилья, Гранада!

Кастаньеты стучат, и коррида орёт,
И фламенко — сердечное средство.
Завтра утром — туда, лишь один перелёт
До мечты и до сказки из детства.

По-испански любой карапуз говорит
Там — в красивой стране, непреклонной.
Завтра утром я улетаю в Мадрид.
Ожидай меня из Барселоны.

Покидал Кордову

Дай мне слово, Кордова,
Что ты не забудешь меня,
Охранишь моё слово
От тления и огня.

Благодарен проулкам
И патио в древней пыли,
Мостовым твоим гулким,
Которыми предки прошли.

И морозит, и греет
Той жизни исчезнувшей свет.
Тех столетий евреи
Как будто бы смотрят вослед.

И мне кажется, снова
Подают запоздалую весть.
Обнимаю, Кордова,
Тебя — лишь за то, что ты есть.

Это древняя драма —
Гордиться, что сам ты еврей.
…Я, как сын Авраама,
Иду по Кордове своей.

Скандинавия

Дождь в Копенгагене

В Копенгагене — дождь.
В шесть утра закрывают кабак.
Ночь окончилась, но
Не унять загулявших никак.

Вдоль канала датчанка угрюмо метет
Мостовую.
А дождик с похмелья
За нею идёт.

В Копенгагене — утро.
Промокли на мачтах флажки.
Элегично в душе,
Ноги так непривычно легки.

Это утро. И — август…
Прохлада врывается в грудь.
Этот дождик, душа,
Сохрани, охрани, не забудь!

Прояснилось. И шхуны,
Еще не проснувшись, стоят.
А у окон — промытый, спокойный
И радостный взгляд.

Подгулявший, пропивший
Последнюю крону матрос,
Задаёт мне по-датски
Какой-то невнятный вопрос.

To ли время спросил,
То ли денежку он попросил?
Улыбнулся и дальше поплёлся,
Как видно, без сил.

Я шатаюсь без цели
Вдоль мачт. И тихонько пою
Про заморскую гавань
Недатскую песню свою.

И никто тут не спросит,
О чём эта песня моя,
Да и как занесло меня, грешного,
В эти края.

Стрельнул парус,
И рядышком где-то плеснуло весло…
Слава Богу — на склоне житейском
И мне повезло!

И вернуться на этот причал
Я, пожалуй, — не прочь.
Склянки пробили семь.
В Копенгагене кончился дождь.

«Вечерний звон» в Данни

По пешеходной уличной реке,
Вдоль лавок Копенгагенских гуляем.
В разноязыком гуле различаем
«Вечерний звон» на русском языке.

Печален звук. Кому они поют —
Кокошник, сарафан и балалайка? —
И только голубей панельных стайка
Их слушает, пока зерно клюют.

Певица, подувядшая давно,
Три музыканта в расписных рубахах
Стоят на тротуаре, как на плахе,
О чём поют — прохожим всё равно.

Что я могу на этом берегу,
Турист, делами не обременённый? —
Ну разве что в коробку бросить крону.
Вот, собственно, и всё, что я могу.

Бреду в свою гостиницу пешком,
И думаю с какой-то горькой страстью:
«Как счастлив я, и вместе — как несчастен
С родным своим российским языком!»

«Вечерний звон»… А, может, это крик,
Звенящий крик, протяжный и усталый?
Каким огромным взрывом разметало
Тебя по свету, мой родной язык!

Хоть и неплохо это, в самом деле,
Но горько, что стоишь ты на панели.

Размышления у водопада

Немного бы в Норвегии пожить,
Не выгоды —
Души спасенья ради.
Не для того, чтоб троллей ублажить,
А для того, чтоб с эльфами поладить.

На фоне снежных шапок и озёр
Тебя обнимут истины и сказки
Какой бы ни был клоун и позёр —
Останешься без позы и без маски.

Примерно тыщу лет тому назад
Селение здесь ледником слизало.
Нет, это не прекрасный водопад —
А скалы плачут чистыми слезами.

Из этих слёз рождается река,
И в ней вскипает водопада брага.
Напейся ею досыта, пока
В груди твоей не прорастёт отвага.

На белой высоте замрёт душа,
На ленте цирковой дороги чёрной.
И долго будешь думать, не спеша
Вдыхая этот чистый воздух горный.

Отчётлив гор голубоватый лик,
Где обитают ангелы и черти.
А сроки знает разве что ледник —
Рождения, цветения и смерти.

Рыбный рынок в Бергене

Что болтаться по рыбному ряду зазря
И в охотку?
Золотисто-копчёного купим угря
И селёдку.

Отпускают сомненья, уходит тоска,
Как сквозь сетки.
Возлежат на прилавках минога, треска
И креветки.

Краб краснеет, как будто зардевшийся принц
Под короной.
И торговки весёлые с блюдцами лиц
Прячут кроны.

Я хожу, на халяву креветки жую,
Так, на пробу,
Ублажая тем самым и душу свою,
И утробу.

И на этом, не знамом досель берегу,
Этом бреге,
Я ни ног и ни денег не берегу.
Утро. Берген…

* * *

Над фьордами —
Чреда гранитных лбов,
И небо —
Из простой суровой ткани.
Норвегия! — последняя любовь
В моём на белом свете пребываньи.

С души сползает серой льдиной грим,
И кажется:
Сейчас над гладью водной
Возникнет на крутом откосе Григ —
Трагический и, вместе с тем, свободный.

Я столько раз влюблялся в те края,
Куда меня волна судьбы бросала.
О жизнь неутолимая моя! —
Любви с избытком,
Но и зла — немало.

Над фьордами
Понятно всё без слов,
И можно в чувствах признаваться молча.
Норвегия — последняя любовь —
Ты — словно луч закатный
Перед ночью.

Если бы…

Были б деньги — купил бы в Норвегии дом,
Поселил бы друзей в этом доме своём,
Да и сам проводил бы там лето.
Вдалеке от бензиновых смрадных дорог
Жил да жил бы себе точно вольный стрелок,
Но пока нету денег на это.

На скале я над фьордом повесил бы флаг
Из полотнища белого в синих кругах,
В озарении солнечных бликов.
А в подвале бы винная бочка была,
И скамейки сосновые вдоль стола —
Всё удобно, без лоска и шика.

Мы ловили бы рыбу, собирали грибы
Рядом с домом, если бы да кабы…
Чай хлебали с малиною свежей.
А с утра бы писали такие стихи,
Что все прошлые наши огрехи-грехи
Вспоминались бы реже и реже.

Там звенела бы чисто любая строка,
Как вода с поднебесного ледника,
И как ветер над Северным морем.
А над лесом бы занималась заря,
Нескончаемый день дружбе нашей даря
Без тревог и тем более — горя.

Только море и небо. Зарница и гром.
Были б деньги —
Купил бы в Норвегии дом.

Из американского блокнота

Просыпайся, Америка!

Как же это, друзья, получается:
Я, считая, все пальцы загну.
Но, когда Тель-Авив просыпается,
То Нью-Йорк лишь отходит ко сну.

Так охота, попив утром кофию,
«Бокер тов»[9] прокричать в телефон.
Но зачем вам моя философия? —
Над Америкой темень и сон.

Прёт волна с европейского берега,
Воет ветер, как дьявол в трубе.
Просыпайся скорее, Америка! —
Мы такое расскажем тебе.

Здесь, покуда тебе отдыхалось —
Нашей общей свободы оплот, —
Мы такого уже нахлебались —
Всё с Востока, с Востока идёт.

Разве ты позабыла: Восток —
Нашей веры и вашей исток.
Ведь на хлебе Востока возрос
Этот мальчик, который — Христос.

После 11 сентября 2001 года

Над Гудзоном воздух горький
Под великим звёздным флагом.
Призадумались в Нью-Йорке,
В Вашингтоне и в Чикаго.

Даже, если ты летишь
На Лас-Вегас — развлекаться,
В аэропорту — стриптиз:
Заставляют раздеваться.

Лучиком проткнет меня,
И просветят всё — до точки:
Даже слышно, как звенят
Все застёжки и крючочки.

Гвоздиком прибит каблук —
Гвоздик может быть оружьем.
Это тоже лишний звук,
Подозрительный, ненужный.

До чего обманчив вид
Всех, когда в умах разруха!
Может, террорист-бандит —
Эта, в чепчике, старуха.

Истина всегда во тьме —
Голубем глядится кобра.
Как узнаешь, что в уме
Юноши с улыбкой доброй.

…В самолёте стюардесса
Угощает свежей прессой.
Нефть, газопровод, эмбарго —
Мне ни холодно, ни жарко:
Всё — газетная фигня.
Может, вся эта фигня
Целит именно в меня.

Встреча с братом в Чикаго

Ах, как ты залетел
Далёко-далеко,
Любимый младший брат,
Двоюродно-родимый!

Как дышится светло,
Как пишется легко,
Когда под боком ты,
Живой и невредимый!

Зачем же и куда
Собрался и удрал?
Но память — есть души
Врачующее средство.

Чтоб снова воскресить
И Волгу, и Урал,
И тёплый Южный Буг,
И золотое детство.

Фалеевской пройти,
Запрыгнуть на трамвай
В трусах и босиком
И укатить к яхт-клубу.

Давай, мой младший брат,
Ещё повспоминай
Акации в цвету
И заводские трубы.

Ты спать не торопись,
Ты посиди со мной,
И расскажи ещё,
Как шлялись по бульвару,

Гоняли старый мяч
По улице Сенной,
Как прорывались мы
В кинотеатр старый.

Да, мы давно уже,
Мой младший брат, — не те,
Болтаемся сейчас
В хвосте обоза.

И так смеёмся мы
До колик в животе
Над юностью своей,
Что аж сверкают слёзы.

Прогулка по дождю

Ольге В.

Погуляю с сестрой но дождю.
Постою, покурю, подожду,
Никуда, ни за чем не спеша.
Пусть поплачет от счастья душа.

Как под дождиком тополь красив!
Слава Богу, что я ещё жив,
Слава Богу — в тоске не сгорел!
И почти ещё, кажется, цел…

Слава Богу! Жене! И сестре,
Что по этой осенней поре,
По октябрьской, золотой,
Я гуляю, почти молодой!

Это утро.
И дождик.
И лес.
Будто умер —
И тут же воскрес.

Германия

Встреча с другом

Это было, как в кинокартине,
Где сюжет играется вдвоём.
Прилетел во Франкфурт…
Друг старинный
Там встречал меня погожим днём.

Лес осенний с золотистой гривы
Стряхивал листву.
— Как житуха?
— Главное, что живы —
Ты живой и я ещё живу.

— Как житуха, друг родной Илюха?
Я тебя увидеть захотел.
— Столько лет — ни слуху и ни духу!
— А сегодня взял и прилетел.

Два часа, как пять минут, до Кёльна —
И одни воспоминанья сплошь.
— Ну, теперь выкладывай застольно,
Как ты здесь, в Германии, живёшь.

Старый друг из молодости ранней,
Говори давай, не умолкай.
Ну а я тебе — про свой Израиль.
Ты пока по третьей наливай.

Жаль нет с нами некоторых прочих,
Тех, кого уже обнять нельзя.
Пьём и вспоминаем, и хохочем —
Так, что даже катится слеза.

* * *

Илье Бортнику

Рейн течёт, как медленная проза,
Чайки отдыхают на песке.
Что-то шепчет белая берёза
На своём немецком языке.
Хорошо, что тучи сносит к югу:
Можно прогуляться без зонтов,
От души наговориться с другом —
Вспомнить и про это и про то.
Но попалась лестница крутая —
Надо постоять и покурить.
Посмотреть, как клёны облетают,
Красный лист осиновый горит.
Это, видно, Бог назначил встречу
Нам с тобою здесь — на Рейн-реке,
Чтобы посреди немецкой речи
Помолчать на русском языке.
Примем пару раз по малой дозе,
Пивом кёльнским это всё запьём.
И тогда мы, может быть, берёзу
На немецком языке поймём.

Осень в Кёльне

Как аккуратно подстрижен газон,
Кустики — в полном порядочке.
Деду — за восемьдесят. Он
Присел отдохнуть на зелёной лавочке.

Наверное, это правнук его —
С красным ведёрком и жёлтым мячиком.
…Лет шестьдесят тому всего
Я был примерно таким же мальчиком.

Тоже осень была тогда —
Под Сталинградом.
А ну его!
Мне не надо туда.
Даже в мыслях —
И то не надо.

Не этот ли
в сорок втором
поливал меня
Горячим железом?!
Боже! Какая, однако, фигня
В голову лезет…

В Трире

Рейн-Вестфалия намного шире,
Чем Израиль —
Ясно и для нас.
Оказались нынче в полдень
В Трире,
Где родился классик Карл Маркс.

Кем-то он недолго здесь работал,
Пил вино, бывало, целый день.
И со службы выгнан был за что-то.
Кажется, за почерк и за лень.

«Капитал» писал,
Служанок портил,
Очень не любил рабочий класс.
Но зато любил он —
Выкрест чёртов —
Всех учить,
Особо рьяно — нас.

И марксизм этот мы зубрили —
Всё, что он нам в книжках написал.
До чего ж послушными мы были.
Что ж ты, Карла, пудрил нам мозги…

По дорогам римских легионов

Я проехал тыщу перегонов,
Лишь столбы мелькали на пути.
По дорогам римских легионов
Нынче в осень повезло пройти.

Что-то вечер наступает рано:
Только шесть, но опустилась тьма.
Видно всех дорог Октавиана
Не успеть пройти —
Грядёт зима.

Мы катастрофически стареем —
Не объять все горы и моря.
Ах ты Рейн, русалка Лорелея,
Жизнь предзакатная моя!

Завтра вновь наступит вечер ранний,
А за ним большая ночь придёт.
Не успеть увидеть всех германий
По причине шахматной —
Цейтнот…

* * *

Ива старая свесила косы
В Дюссельдорфе, над тихим прудом,
Задаю себе сотню вопросов —
И всего два ответа потом.

Вот трамвай,
Вот базарная площадь,
Вот роскошный какой-то пассаж.
Нам, ребята, чего бы попроще —
Всё красиво,
Но город не наш.

До свиданья!
Живите счастливо.
Глохнут уши,
Устали глаза.
Наливай дюссельдорфского пива,
Подскажи, как пройти на вокзал.

* * *

Что случилось в этот день осенний?
Даже и непьющая жена
Выпила со мной под настроенье
Молодого рейнского вина.

Ох, пропью до нитки всё! Держите
Вы меня,
А то замаюсь пить.
Но когда кутить ещё, скажите,
Если не по осени кутить?

Как внезапно наступает вечер,
И темнеет голубая высь!
Жаль, что этот Рейн не бесконечен,
Этот день,
И этот год,
И — жизнь.

Счастья — мало,
Много больше — горя.
Сроки не дано предугадать.
Рейн впадает в Северное море —
А куда ж ему ещё впадать?!

Амстердам

По каналу сорок пять минут
Погуляли,
Больше — ни минутки.
Как-то по-домашнему плывут
Рядом с бортом медленные утки.

Черепичных красных крыш лубок
Повторяет город многократно.
Проститутка кажет жирный бок,
Мне не нужный даже и бесплатно.

Ветер гонит переулком хлам;
Обжигает слух голландской речью.
Хорошо приехать в Амстердам
Утром,
И уже свалить под вечер.

Брызнет дождь,
Нагонит лёгкий сон.
Дрёмой путь до Кёльна скоротаем,

…А за чаем утром вспоминаем
Этот нидерландский Вавилон.

Над Дунаем

Не мечтал я о такой награде:
Оторвавшись от рутинных дел,
Над Дунаем, в граде Вышеграде,
Под сентябрьским солнышком сидел.

Эту тишину и эту ясность
Сохранить бы в сердце про запас.

…Что там — меж Лубянскою и Красной
Происходит в этот самый час?
Может быть, не стоит думать вовсе
На венгерском берегу о том,
Что такая же сегодня осень
Над Москвой-рекою и Днепром?

Я покинул те края навеки,
Старыми ногами семеня.
Даже не спросили эти реки,
Что в душе творилось у меня.

Я теперь не сгину ненароком,
Не уйду ко дну и не сгорю —
И за это Родине жестокой
Я «спасибо» говорю.

…И чего я здесь распелся ради? —
Знаю сам, что словоблудье — зло.
И зачем мне в граде Вышеграде
Это только в голову пришло?

Сегодня и вчера

Разговор на прощанье

Окраинное русское село
Заброшено, крапивой заросло,
Но в том лесном, занюханном селе
Абрам играет «фрэйлехс»[10] на пиле.
Но в тех заледенелых лагерях
Пиликает на скрипочке Ицхак.
И Янкель, наподобие брахи[11]
Читает уркам Пушкина стихи.

…Деревня. Полусгнивший грустный клуб.
Похож на пейсу тот хохлацкий чуб.
Он самогонку пить с тобой готов,
А завтра на рассвете бить жидов.
— Эх! Однова живём, працюєм, пьём!
— Сегодня мы вдвоём, а завтра — бьём?
— Куды, пытаю, прётесь вы, жиды?
Всего достигли здесь!
Зачем — туды?
Но ты меня не слушай и налей.
Умеешь пить — какой же ты еврей!
— Спасибо, друг хохол,
И друг кацап.
Сегодня пить — невмочь,
Видать, ослаб.

Сегодня корешуй, дружок, с другим.
А завтра я — на Иерусалим…
— Вот видишь — стало быть и ты хорош,
А нашу самогонку с салом жрёшь!
Вселился и в тебя иудин бес!
Как волка ни корми — он смотрит в лес…
Что позабыл ты на Земле Святой? —
Не богатей, а человек простой?
— Да, это так. Спасибо за совет.
Но нынче ты мне друг,
А завтра — нет,
А послезавтра… Господи спаси!
— Да будет! Лучше выпей-закуси.
Ты отменил бы лучше свой отлёт.
Послушай: птаха русская поёт…
И что ты напоследок здесь шумишь?!
Послушай лучше, как шумит камыш,
Послушай, как берёзонька вопит:
«Не покидай меня, российский жид!»
— Такую «ласку», друже, понимать
Обрыдло. Нелегко мне посылать
Ко всем чертям свою Рассею-мать!
Но завтра я билет себе куплю,
Что равносильно — я её пошлю.
С её вождями и с её Кремлём!..
…А по остатней, так и быть, нальём.
За то, что всё же русских баб любил,
И русским моряком на флоте был.
За то, что я отстаивал за двух,
За трёх, за четырёх российский дух!
Но не хочу я боле ничего —
Лишь, чтоб здесь духу не было мово…
Мы кончили бутылку. Прощавай!
Давай мне лапу — и не провожай.
Я подустал спасать Святую Русь.
Прости!
Прощай!
Я вряд ли возвращусь…

Воспоминания о флоте

Я в жизни кое-что видал,
И кое-где бывал, однако.
Но нет милее этих знаков:
Корабль, палуба, штурвал.

Да! Это знаки — не слова,
Не буквы, а скорее вехи
Работы трудной, не потехи.
И это вам не трын-трава.

Сама собой накатит вдруг
Строка сурового напева.
Где ты, старлей товарищ Левин,
И где теперь капдва Сердюк?

Панов — весёлый старшина,
Он, кажется, был из Тамбова.
Матрос Дорожкин, вроде, Вова.
Но разве дело в именах!

Я в жизни многое видал,
Чудес и бед немало всяких.
Но как услышу слово «якорь»:
Корабль, палуба, штурвал…

Как до обидного мала
Судьба житейского приюта!
Тельняшка, мичманка, каюта,
Швартовка — молодость прошла,
Причал.
Такие вот дела…

Три аккорда

Я был, наверное, в ударе,
Я от апреля ошалел:
Решил учиться на гитаре —
И три аккорда одолел.

Но скоро понял: струны — поза
С картинно поднятой рукой,
И что гитара — просто проза
Перед моей живой строкой.

И в слове столько струн и звуков,
Что на столетье хватит петь.
А музыкальную науку
В пять жизней мне не одолеть.

Один задор — в моём ударе.
Чтоб попусту не тратить сил,
Я бросил тренькать на гитаре,
А три аккорда позабыл.

Я возвратился к слову снова,
Чтобы душой его согреть,
И смысла в нём достичь такого,
Что без гитары можно петь.

Триптих пера

1

Нет ничего тяжелее пера
В этой работе земной.
Тот, кто не смыслит в труде ничего,
Может поспорить со мной.

Скажем, что весит вот эта строка? —
Тонну? Центнер? Полкило?
И почему та строка на века? —
Было перу тяжело.

Гром над империей Римской гремел,
Машет палач топором:
Знаем, поскольку всё это поддел
Кто-то гусинным пером.

Передо мною сегодня гора,
Но напрягусь, сокруша.
Душу, к примеру, поднять для пера —
Сколько потянет душа?

2

Если на дороге встретишь чудо,
Значит — ты до этого дорос.
Главное: не потерять рассудок,
С рельсов не сойти или с колёс.

Этот миг душевного итога —
Результат того, чем прежде жил.
Это значит — наконец, у Бога
Ты немного счастья заслужил.

Пробил час для дел святых и песен.
Брось рутину. Думай и дыши.
Этим белый свет и интересен —
Делай только то, что для души.

Будь построже, слово гни потуже.
Пусть тебя не трогают, любя:
В этот час тебе никто не нужен,
Кроме, разумеется, себя.

3

Нет, забвения я не страшусь.
Просто жаль, что кончается действо,
Никуда от финала не деться —
Оттого эта светлая грусть.

О, помедли немножечко, день,
Задержись на полчасика, вечер,
И не двигайся, дерева тень,
Приближая последнюю встречу.

Отдохните, постойте пока,
Запряжённые кони!
Дайте ветку потрогать ладонью,
Так и тянется к птице рука.

Эта пьеса подходит к концу,
Эта трагикомедия, драма.
…И пора собираться к отцу,
И пора на свидание с мамой.

Художник

Он вас не хочет больше видеть,
Встречая на своём пути.
Художника легко обидеть —
Гораздо легче, чем спасти.
Он, как слепой искристый дождик,
Залётный ангел или бес.
— Гляди! Подумаешь — художник!
Мазила, пьяница, балбес!
Пошёл ты со своей палитрой!
Вот привязался, чёрт возьми!..
Тебе, милой, дружить с поллитрой
А не с приличными людьми…

Он только криво улыбнётся:
— И, впрямь, за что меня любить?
И в дупель к вечеру напьётся,
Хоть не хотел сегодня пить.
Он будет пить со всякой рванью,
И проклинать такую жизнь.
А завтра снова утром ранним
Отыщет старенькую кисть.
Вечерних красок воспаренье
Неповторимо в этот час.
Вглядитесь: это поле зренья
Совсем иное, чем у вас.

Тогда скажи ему: «Прости.
Я рад тебя в работе видеть».
Художника легко обидеть,
И так легко его спасти.

* * *

Мне жизнь подпортила руки и ноги,
И сердце шалит, и печёнка щемит.
Не все ещё мины на этой дороге,
Не весь ещё встретился мне динамит.

Но я от успеха навек застрахован,
Поскольку мне вовсе не нужен успех,
Который, как правило, свойства такого,
Какого любая подлянка и грех.

Полна моя чаша и ломится блюдо
От пищи простой.
Не завидую я
Тому, кто до славы дорвался, ублюдок,
Тому, что Парнаса достигла свинья.

Дай, Господи, мне на исходе дороги
Сил: душу и дух уберечь. И не сдать.
Стучало бы сердце, держали бы ноги.
…И взрослыми внуков хочу увидать.

* * *

Время настало — и сузился круг
Старых друзей и весёлых подруг.
Ах, незадача какая и грусть:
Старых не стало, а новых боюсь.

Не с кем мне даже поговорить,
Добрые мысли и злые излить.
То ли держать это всё в голове,
То ли деревьям поведать, траве,
Камню, что у дороги лежит, —
То-то у камня приветливый вид.

Вот деревянная стынет скамья,
Этой скамье исповедуюсь я.
И расскажу ей, как сузился круг
Старых друзей и весёлых подруг.

Как я в том круге остался один —
Сам себе раб, сам себе господин,
Как сам с собою сражаюсь да бьюсь.
Старых не стало, а новых боюсь.

Рогатый ангел

Пески перемешались и снега,
Перемешались крылья и рога.
На ринг выходят, на арену, корт, —
Рогатый ангел и крылатый чёрт.

Из небоскрёбов, хат и даже юрт
Выходит добрый чёрт —
Какой абсурд!
Из шалашей, из небоскрёбов, хат
Вдруг вылетает ангел,
Но — рогат.

Через пески, и джунгли, и снега
Проглядывают ангела рога.
Взмах добродушной чёртовой руки —
Через снега, и джунгли, и пески.

Дай Бог, чтоб не фартило, не везло
Мне никогда на ангельское зло.
Дай Бог, чтоб больше я не увидал
Улыбку чёрта,
Ангела оскал.

Но как ни спрячусь в зелени земной —
Кружит рогатый ангел надо мной.
Застольное
Забыв о всякой дури,
Что рядом и вокруг,
Давай с тобой закурим,
Мой некурящий друг.

Пуская кольца дыма
Под тенью голубой,
Давай бокал подымем,
Друг непьющий мой.

И по второй накатим
За дружеским столом,
И очень будет кстати
Вспомнить о былом.

О жизни нашей скромной,
О днях солёных тех
Нам есть с тобой, что вспомнить.
Забыть — вот это грех.

Давай на стол заначку,
Не говори, что нет.
Ещё осталось в пачке
Немного сигарет.

Ещё поколобродим —
Какая ерунда!
…А дым в окно уходит,
Уходит навсегда.

* * *

Простая истина. Но вдруг —
Так остро, голо:
Как много радости вокруг,
Как много горя!

Откуда накатил февраль —
С какого края?
Какая светлая печаль
В преддверьи рая.

А может, мы в раю уже —
В нём так и надо.
Какое счастье на душе
В преддверьи ада.

Ещё пока ласкает слух
Дыханье моря.
И столько радости вокруг,
И горя…

* * *

Ах, что ж это такое —
Заботы да напасти!
Но что-то мы давненько
Не плакали от счастья.

От радости нежданной
Не плакали давно,
Над книжною страницей,
В театре и в кино.

Ну а при расставаньи —
Не может быть и речи.
Давно уже не плачем
При долгожданной встрече.

И как же мы с тобою
До этого дошли?!
Живём в достатке вроде,
Но дефицит души.

Ещё одна удача,
Ещё один успех.
А нет чтоб разориться
На слёзы и на смех…

* * *

Эта птица влетела в форточку
По предутреннему лучу.
Ни на цыпочках, ни на корточках
Жить не буду и не хочу.

Стал я грузным и стал одышливым —
Это зеркало мне не врёт,
А другое и не отыщется —
Знаю я наперёд.

Как-то мне всё труднее дышится,
Но, как слон пожилой, бегу.
От всего, что растёт и движется,
Отказаться я не могу.

Что мне делать с фигурой тучною?
Как мне сбросить два пуда с плеч?
То ли сесть на диету скучную,
То ли сразу в могилу лечь.

Птичьим оком окошко косится,
В силу полную встал рассвет.
Тело так на диету просится,
А душа — ни в какую. Нет!

Удушить бы, что б и не пикнула!

…Ну а птица в свои края
(Только дважды ещё чирикнула)
Улетела, как жизнь моя.

К брату

На сером рассвете,
На чёрством закате,
Как мне тебя не хватает,
Мой брате!

Какие-то лица,
Какие-то речи,
И эти неужные —
Пресные встречи.
И рукопожатья,
И постные лица.
Милее, воистину, —
Дерево, птица.

Милее собака,
И облако даже,
Что ливнем прольётся —
И что-нибудь скажет.

Мы зло перетерпим,
Но хуже удушья
Холодное, вежливое
Равнодушье,
Которое невыносимо
Понять мне.

… Как мне тебя не хватает,
Мой брате!

Клеим обои

Владимиру Зелъцеру

Что делаем, друг, мы сегодня с тобою?
Да так — ничего. Просто клеим обои.

Нарежем, примерим и клейстер заварим,
Покурим. На кухне с тобой погутарим.

Поставим полоску, и снова закурим —
Потрепемся вдоволь о литературе,
О том, что сегодня фуфло на эстраде.
Намажем, прижмём, подровняем, пригладим.

Что будет здесь с нами на Ближнем Востоке?
Ровней. Хорошо — потолок невысокий.

…О старых и новых российских поэтах.
Да ты там смотри не свались с табурета.

Кривые углы нам сегодня достались.
И стык разошёлся, пока мы трепались.

… Минувшей весной я гулял по Парижу.
А клейстер заваривать надо пожиже.

Какое нам дело до рифмы с тобою —
Мы клеим обои.

Давай отдохнём — подломились коленки.
Нальём себе в честь окончания стенки.

Перед зимой

Забыв о разных прелестях прогресса,
Бензиново-отравных скоростях,
На солнышке ноябрьском погреться,
И это — не потеха, не пустяк.

Чтобы себя почувствовать счастливым,
Свободным, словно лес или река,
Сегодня хватит мне и кружки пива,
Огрызка карандашного в руках.

Пусть лист летит, желтея надо мною,
Пусть дышит небо близкою зимой.
Как славно быть хоть миг самим собою,
Мгновенье только быть самим собой.

Вот с дерева слетает паутина,
На веточку присела стрекоза:
Такая гениальная картина,
Что так здесь и рифмуется слеза.

О Господи, спаси меня от долга,
И все грехи с души моей сними,
Поскольку — знаешь сам — уже недолго
Мне греться в ожидании зимы.

* * *

Так я это дело понимаю:
Всё согласно возрастной поре.
Было в ноябре тепло, как в мае, —
В мае стало, словно в ноябре.

И вода была намного чище,
Хлеб вкусней, сочнее помидор.
И, само собой, — теплей жилище,
Пол ровней и шире коридор.

И друзья намного дружелюбней,
И жена покладистей была.
И любой, пусть даже самый будний,
День, как праздник золотой, сиял.

Было всё вчера теплей и слаже,
Но не стану прятаться в норе,
Оттого что завтра в мае даже
Будет холодней, чем в ноябре.

Листва молодая

Уже серебрится, изнанкой сияя,
На старых деревьях листва молодая.

Мне издали машет тонкою ручкой
Моя ироничная нежная внучка.

И внуки мои — золотые ребятки —
Уже наступают на старые пятки.

На ветках, которые подрубили, —
Листва молодая зелёная в силе.

Нас время согнуло, нас годы скрутили.
Мы жили и были — мы в небо отплыли.

Пока мы в полёте до Ада и Рая,
Пусть отпоёт нас листва молодая.

Выбор

Била жизнь меня то в лоб, то в темя,
То до полусмерти, то слегка.
Только вдруг совсем в глухое время
Посещала звонкая строка.

Мог, наверно, я махнуть в столицу,
А не в той провинции корпеть, —
И в среде богемной раствориться,
И в такие дали залететь!..

Но, покуролесив и немножко
Остудив фантазию свою,
Снова думал, как добыть картошку,
И одежду — как кормить семью.

С вами я, родные, — не уехал.
Улетел и снова прилетел.
Добываю хлеб в малярном цехе
(Чтоб он синим пламенем горел!)

А проснувшись под семейной крышей,
Напишу под утро двадцать строк.
Мог бы больше, дальше, глубже, выше.
Мог бы — да выходит, что не смог.

Знал Господь, каким тяжёлым грузом
Нагрузить меня, чтоб не взлетел.
Как ни странно или как ни грустно, —
Я, наверно, сам того хотел.

Из биографии

Жили в бедности мать и отец —
Значит, с ними и я, малец.
В предвоенные годы те
Жили в бедности, но в чистоте.

Я работал, завёл семью,
Даже крышу обрёл свою,
Но в родной для меня стране
Не судилось остаться мне.

К ней я так прикипел, привык.
Мой родной — лишь русский язык,
А другой не освоить вновь,
Как из жил не выпустить кровь.

Эх, едрит твою разъедрит,
Переломанный мой иврит,
Или даже какой иной —
Лишь от русского я хмельной.
И по-русски поют мозги.

Повзрослели чада мои,
Нарожали кучу внучат.
Стал я сыт и почти богат.

День сегодняшний увидать,
Жаль, не могут отец и мать.
Жизнь наладилась, наконец.
Жаль, что ей и самой конец.

Белый налив

Вместе с годами уплыло,
В дальней исчезло дали:
Ах, как давно это было —
Яблоко белый налив!

Радостей стало негусто —
Всё-таки, надобно жить.
Незабываемым хрустом
Зубы не освежить.

Май откатился куда-то,
Стужа грядёт декабря,
Льдистою глыбой горбатой
На горизонте горя.

Снежная пыль оседает,
И облетела листва,
Но молодыми садами
Жёлтая бредит трава.

Кое-что всё же осталось
Даже на этой мели,
Но что-то давно не встречалось
Мне яблочко — белый налив.

Воспоминание о празднике

Юноша при пиджаке и галстуке,
Под червоным знаменем стою.
Что-то очень бодрое, горластое,
Что-то очень звонкое пою.

Духовой оркестр надрывается,
И горилка льётся, как вода.
А всё вместе это называется
«Светлый праздник мира и труда»

Банты кумачовые повязаны,
И вожди с портретов шлют привет.
Порошком зубным с утра намазана
Парусина праздничных штиблет.

Барабаны, как чумные, бухают,
И плывут бутылки по рукам.
Даже сам парторг в стаканы булькает,
Как перед атакой штрафникам.

И шагаю я в колонне пьяненькой,
Ошалелый, глупый, молодой.
…Это навсегда застряло в памяти —
Время между счастьем и бедой.

В том августе…

Зиночке

В твоём животе наш ребёнок живёт,
И пахнет божественно круглый живот,
А волосы пахнут ромашкой.
В том августе так полыхала гроза!
Восторг и тревога в небесных глазах
Твоих. Даже делалось страшно.

Мы вечером плыли по тихой реке —
И молния вспыхнула вдруг вдалеке,
Стремительно к нам приближаясь.
Мы чуть было не потеряли весло,
И к берегу нас на волне принесло.
А ты животом прижималась
Ко мне.

Я почувствовал это спиной —
Какая отныне забота со мной,
Какая серьёзная ноша.
Что это отныне — судьба и семья,
И если опорою буду не я,
То кто же!

С тех пор пролетели не дни, а года,
И десятилетия. Но всегда
Нести эту ношу не тяжко,
Поскольку тот запах со мною живёт:
Как пахнет божественно круглый живот,
И волосы пахнут ромашкой!

* * *

Мне отрадно этой мыслью греться:
Вот билет на теплоход возьму —
Прикачу в осеннюю Одессу.
Просто так — в Одессу, ни к кому.

Несколько глотков степного ветра
Мне напомнят ту, иную жизнь.
И ещё сто двадцать километров
По разбитой трассе потрястись.

Здесь мне каждый поворот приметен,
Долететь до Буга — ерунда.
Подо мною скрипнет мост: «Приветик!
Ты, земляк, откуда и куда?»

Воротился я к тебе из Рая,
Но уже остаться не могу.
Есть на свете край такой — Израиль,
Там — на левантийском берегу.

Я — не прогуляться и не в гости —
Прибыл на короткий срок опять.
Мне и дел всего-то: на погосте,
Рядом с мамой, молча постоять.

Побродить у старого причала
Молодых, невозвратимых дней.
Покурить на берегу Печали,
Над рекой былой Любви моей.

Горькая шутка

Остановился, тяжело дыша —
Пришло богатство,
Но ушла душа.

Рассвет забрезжил —
Некому светить.
Откупорил вино —
Да не с кем пить.

Хоть ангела,
Хоть чёрта попроси:
Любовь пришла —
Да не осталось сил.

Есть дом,
Да только некому в дому
Жить.
И невыносимо самому.

И крылья есть —
Да некуда лететь.
И голос —
Да желанья нету петь.

И трубы медью звонкою трубят —
О том, что победил ты сам себя.
А о победе главной всё равно
Тебе узнать при жизни не дано.

В девятой палате

Я умер весною, на тихом закате,
Двадцатого мая в девятой палате.

В больничном дворе, под акацией белой
Огромные розы кроваво алели;
Мохнатые пчёлы носили добычу,
Над крышею небо свистело по-птичьи.

Но я их не видел, но я их не слышал:
Душа отлетала всё выше и выше.
Душа где-то более суток летала,
А сердце зачем-то тихонько стучало.

Стучало, стучало — и достучалось:
Глаза приоткрыл я на самую малость.
Увидел фонарь в переплёте оконном;
Запахло холодною кашею пшённой.

И так показался мне запах тот кстати
На позднем закате,
В девятой палате.

Баллада полёта

Тыщу раз обласкан и обруган,
И не понят, может быть, вдвойне,
Чтобы до конца не сбиться с крута,
Я хочу побыть наедине.

Что вам образ жизни мой!
Мне странно
Слушать вас — кружится голова.
Я давно открыл другие страны,
Острова, и горы, и слова.

Я всю жизнь на двух полях трудился:
Строил корабли,
Строку ковал.
Но при этом как-то умудрился —
Крылья про запас ещё таскал.

Занимался добываньем хлеба,
Возводил стропила под дождём.
Крылья всё взлететь хотели в небо —
Я шептал им: «Небо подождёт».

А теперь, когда все силы вышли,
Крылья съела моль — не залатать,
А теперь, когда — и хлеб, и крыша,
Не на чем и незачем летать.

Как ни крой себя беззвучным матом —
Не подняться в небо всё равно.
Был крылатым,
А служил горбатым.
Вот и всё!
Вот то-то и оно…

* * *

Иначе, видимо, нельзя.
О прошлом сны кричат.
Мои российские друзья
Мне снятся но ночам.

Когда над Храмовой горой
Три звёздочки взойдут,
Они мне видятся порой,
Назад меня зовут.

И вот я снова на лугу,
На берегу Днепра,
И вот я снова в их кругу,
Где тосты до утра,
Где льётся сизый самогон
В стакан гранёный мой…

Как хорошо, что это сон,
Что я давно другой,
Что я ушёл от тех дверей,
Где часто слышал я:
«Ты парень свой, хоть и еврей,
А мы — твои друзья.»

Исповедь старого фонаря

Вот так оно и будет,
Как повелося встарь,
Покуда грешных нас земля вращает.
Кого интересует,
Как выглядит фонарь,
Который вам дорогу освещает?!

И стало так привычно
До утренней зари,
Что я последним светом изливаюсь.
Кого интересует,
Что у меня внутри,
Когда я им счастливо улыбаюсь?

Давно уже забыли
Меня мои друзья:
Одни с пути сошли, одни уснули.
Кого интересует,
Чем вылечился я,
Когда все на меня рукой махнули?

Но даже столб фонарный
Не выдержал, подгнил, —
Моя опора для такого дела.
Светил и без него бы,
Да не хватило сил:
Спираль в душе моей перегорела.

И так же, как явился
Я на исходе дня,
Вот так же и исчезну я негромко.
Никто и не заметит,
Что нет уже меня,
Поскольку им привычнее — в потёмках.

* * *

Было в жизни и легко, и туго.
Приходилось самым близким врать.
Никогда так не боялся друга
Верного навеки потерять.

Столько вместе радости и горя.
Да ужели это наяву?
Никогда так не любил я море,
Небо, и деревья, и траву.

Никогда так утро голубое
Не вдыхал до самого нутра.
Никогда так не был сам собою,
Как огонь вечернего костра.

…Сердце разрывается на части
Точно в марте снег на льду пруда.
Никогда я не был так несчастен,
Счастлив так я не был никогда.

Пляшут вместе ангелы и черти,
Отвлекают от привычных дел.
Никогда так не был близок к смерти,
Никогда так жизни не хотел.

* * *

Море близкое — в раме оконной.
На высоком своём рубеже,
Как, мой друг, поживаешь в окопе —
На сквозном, на восьмом этаже?

Ниже — все.
Выше — только Всевышний.
Между Ним и тобой — облака.
Шестикрылую звёздочку вышил
В синем небе апрельский закат.

Тыщи лет — этой Песне из песен,
И мотив её неповторим.
Как тоскливо, когда бы не Песах,
Беспросветно, когда б не Пурим.

Как прискорбно, когда б не апрели
И в пустынях, и в тёмных лесах.
Типографскою нонпарелью
Всё написано на небесах.

Что-то прожито.
Что-то прожито.
Но по-прежнему хочется — ввысь.
И свинцовою строчкой прошита
Наша светло-печальная жизнь.

Вахтанги

Вахтанги, мой знакомый, —
Он божий человек.
Он книг, священных кроме,
Не читывал вовек.
Неужто, в самом деле,
Как сам мне рассказал,
Он даже Руставели
Ни строчки не читал?

И Пушкина — ни разу
(С чего бы это вдруг!)
Георгий Саакадзе —
Пустой ненужный звук.
Стоит под небом синим —
Сам царь и господин.
Лишь только Бог единый,
Лишь только Он один!

Не признаёт чего-то
Ликов при мольбе.
Возьмёт мамаши фото —
И молится себе.

Ему — иные ранги.
Святыни — смех и грех.
Вот он такой — Вахтанги —
Божий человек.

Не любит пышной службы,
Он сам себе — пророк.
Посредников не нужно —
Лишь только сам и Бог.

Новообращённый

Вот мой знакомец давний,
Почти что бывший брат,
Казался парнем славным
Лет семь тому назад.

Но вдруг нежданно веру
Мгновенную обрёл.
Он с юных пионеров
До этой веры шёл.

По Иерусалиму,
По утренней росе,
Идёт он, хмурый, мимо,
Стараясь быть как все.

Идёт он на рассвете
По камню и траве.
И круглый «партбилетик»
Несёт на голове.

И, шляпою маяча,
С Торой едва знаком,
Идёт он к стенке Плача,
Как раньше шёл в райком.

Тщедушный, впалогрудый,
Недавно снявший крест,
Меня он учит чуду
И воздевает перст.

Но истин разных много
В молитве и в вине.
А зрение у Бога
Хорошее вполне.

* * *

Нет времени писать о пустяках:
О птичках, о былинках и цветочках.
Когда вокруг Земля в ракетных точках,
Когда над ней витают страх и прах.

Нет времени о птахе рассказать,
Которая свила гнездо на крыше.
Бери серьёзней, и бери повыше —
Негоже в эту лирику сползать.

Нет времени о пустяках писать,
Когда пересыхает даже море,
Когда горят столетние леса.
А власть вершат разбойники и воры.

Но вдруг проснёшься в утренней тиши,
Увидишь бабочку в наряде ярком
И каждый листик ощутишь подарком
Существованья.
Это и пиши.

Тогда отступят прах и тлен, и страх
И счастье бытия подступит жарко.
К чертям — парламент, цены на солярку! —
Нет времени писать о пустяках.

Предпочтение

Как прекрасно, что я не читаю газет,
Предпочтя на закатное небо глазеть,
Предпочтя дрожь листвы и рассвета
Жёлтым сплетням, кровавым вендеттам.

Всё же кажется мне: безусловно я прав,
Что не покупаю бумажных отрав,
Предпочтя этим страхам и сказкам
Развороты небесной раскраски.

И в кармане останется всё же деньга —
Мне она пригодится в теченье денька:
Если пивом согрею я душу —
Божьей заповеди не нарушу.

Жёлтым сплетням, кровавым вендеттам
Предпочту росный воздух рассвета,
Предпочту на осеннее небо глазеть.

Как прекрасно, что я не читаю газет!

Под Прокрустом

Мы выросли под знаменем Прокруста:
Кто не дорос,
А кто — наоборот.
Ещё в ушах визжит пила,
И хрусты
Костей,
которые
на части рвёт.

Ещё пока не смолкли эти трубы,
Они зовут Его короновать.
Кто вырос слишком,
Тех слегка подрубим.
Кто не дорос — растянем.
На кровать —
Не по размеру —
Всё равно уложим.
И будешь там как миленький лежать.
Подгримируем, коль не вышел рожей —
Такая это точная кровать.

Она тебя когда-нибудь обнимет
Объятием последним навсегда.

…Мы жили под Прокрустами,
Под ними
Уходим постепенно в никуда.
Прощай, Земля —
Моя родная матерь!
Мы более не встретимся с тобой.
Ты мне была прокрустовой кроватью,
Прокрустовой любовью,
И — судьбой.

Химический туман

А это, кроме шуток,
Что скоро грянет бой.
Осталось двое суток
До Третьей мировой.

Он вождь или мошенник,
Разбойник — что с того?
Мы все — его мишени,
Заложники его.

Железная проказа,
Химический туман.
А мы, в противогазах —
Подобья обезьян.

Злодейскою отравой
Уже нас извели.
И встали дыбом травы
На голове Земли.

Есть повод, цель и принцип.
Кто здесь герой, кто плут?
Морские пехотинцы
В последний бой идут.

А всё это придумал
За весь двадцатый век,
Разумный и безумный,
Животный — Человек.

Монолог матроса подлодки «Курск»

На исходе кроваво-жестокого века
Это я задохнулся в девятом отсеке.
Только не потому, что торпедой ударен, —
Потому, что мой царь так преступно бездарен.

Плачет матушка бедная где-то под Лугой —
Оттого, что на троне российском ворюги.
И причина трагичного инцидента
Только в том, что паханы идут в президенты.

Водонепроницаема переборка.
Но покуда в Кремле продолжались разборки,
Я сдыхал в вашем грёбаном трижды отсеке —
И проклятья вам шлю, задыхаясь навеки.

И в последней, предсмертной, безвыходной пене
Посылаю вас всех на понятной вам фене!

Воды Баренца пусть отпоют меня тихо —
Я свободен теперь от российского лиха.
И, не зная отныне позора и страха,
Посылаю Отчизну родимую на…

Подрезка деревьев

За то, что были слишком гордыми,
Шумели над дорожной пылью,
Деревьям отрубили головы
И руки им укоротили.

Но корни их теперь упрочены,
И ветер листьев не касается.
А главное — они от прочего
Ничем пока не отличаются.

Ни даже от столба бетонного,
Ни даже от забора белого,
И ни от камня многотонного,
И ни от тротуара серого.

И стала улица пугливою,
Как будто разума лишается.
Но только птахи сиротливые
В их смерть поверить не решаются.

Четверостишия

1

С кем попало говорить не хочется,
С кем придётся пить невмоготу.
Помолчим с тобою, Одиночество.
Перетерпим эту немоту.

2

Вдруг на дороге встанет стена,
Вздыбится диким мустангом:
В каждом Раю — свой Сатана,
Но в каждом Аду — свой Ангел.

3

Согреемся одним огнём,
К одним ветвям протянем руки.
И рассмеёмся при разлуке,
А встретимся — тогда всплакнём.

4

Каждый наступивший день — как награда;
Круг всё уже и пространство пустей.
Нет хороших новостей — и не надо,
Лишь бы не было плохих новостей.

5

Не жду ни пониманья, ни участья,
Надеюсь на терпение своё.
До Истины нет силы достучаться —
Но можно домолчаться до неё.

Ироничные строки

1

Не подобострастный, не благоговейный,
Я, признаться честно, слишком был идейный.
И довольно часто, и довольно долго
Мучался избытком гиперчувства долга.

За мою за верность, преданность и честность
Схлопотал расплату — полную безвестность.
И никто не видит, и никто не слышит,
Что я многих тоньше, голосистей, выше.

И никто на свете так и не узнает,
Где душа поэта по ночам летает.
И что с нею было, и что с нею стало,
Оттого, наверно, что не там летала…

2

В безумном мире, где бушуют страсти,
И где никто не слышит никого,
Подайте, братцы, мне ломоть участья,
Краюшечку сочувствия всего.

Подайте мне на пять копеек веры,
Внимания подайте двадцать грамм,
И теплоты хотя бы четверть меры.
Ей-богу всё с процентами отдам.

Терпение моё на ладан дышит,
И я последним пламенем горю.
Куда же вы?
Постойте!
Нет, не слышат.
Сам виноват, что тихо говорю…

Скамейка

Кому он нужен — мой заумный стих?
Сижу один. Скамейка на двоих.

Сижу и никуда не тороплюсь.
Израиль отодвинулись и Русь.

А Украина, где родился я,
Уже давно — не родина моя.

О поле моё горького пути!
Куда-нибудь меня перекати.

Но умер ветер мой. Моя волна
Остановилась. Думает она:
В каком ей направлении катить,
Зачем на гребне шелуху крутить.

Бьёт в сердце истощённое прибой.
Как трудно всё же быть самим собой!
Осмыслить самого себя, и их…

Один я — на скамейке для двоих.

* * *

Чем душу всё-таки согреть?…
Нет сил ни жить, ни умереть,
Нет сил кричать,
Нет сил молчать,
Дела пустяшные кончать.

Дать газу — и по тормозам.
Молчать и слушать.
И слепнут тяжело глаза,
И глохнут уши.

Какая вывеска лица
У «обаяшки-подлеца» —
Артиста-мима.
А я прикинусь дураком,
Слезу сухую кулаком,
И — дальше, мимо.

Ведь были голос и рука,
Свой берег, и своя река.
Ведь были, были!
Но только тусклое окно
Осталось у меня одно!
Под ржавой пылью.
И больно сквозь него смотреть.

Нет сил — ни жить, ни умереть.

* * *

Я устал казаться молодым,
Роль играть ненужную,
Но всё же,
Чтоб не очень выглядеть седым,
Постригаться вынужден под ёжик.

«Сколько лет тебе, скажи, старик?»
Обладатель бывшего рекорда,
Я ещё к такому не привык,
Я ещё могу за это — в морду.

Мне казаться немощным не в масть,
А казаться злым — себе дороже.
И чтоб в недостоинство не впасть,
Буду стричься до конца под ёжик.

* * *

Не рвись и не упорствуй и не злись
На этой тверди и под небом этим.
Чем больше знаешь, тем печальней жизнь
На этом кратком, этом белом свете.

Чем больше ты докажешь и поймёшь,
Чем больше обретёшь друзей случайных,
Тем грандиозней, тем обидней ложь,
Тем меньше удивления и тайны.

Но этого всего не избежать.
Пока ты жив, так хочется додумать,
Свои дела довыполнить. И стать
Свободным, а не нищим и угрюмым.

И только наверху, на Вечном свете,
Когда, не торопясь, посмотришь вниз,
Поймёшь, паря над зыбким миром этим, —
Чем больше знаешь, тем печальней жизнь.

Баллада об отставном поручике

Сердце билось, как часы,
Даже, может, лучше.
И топорщил он усы —
Отставной поручик.

Он по городу шагал
Тем балтийским шагом
И невидимо махал
Сине-белым флагом.

И вздыхали все кругом —
И жена, и дети.
Упекли его в дурдом
За проделки эти.

Только выпорхнул в окно…

Волны с поднебесьем
Взяли бедного его
И лихую песню.

И тогда другой моряк,
Благородством редкий,
Всем сказал: был не дурак
Тот поручик едкий.

И умолкли друг и враг,
Близкий и знакомый,
А у моря встал дурак
Деревом зелёным.

* * *

Изверился во многом —
Оттого
Хочу молчать, как старая могила,
Не в силах ненавидеть никого,
Но также и любить уже не в силах.

А жизнь вершит свой бешеный канкан,
То кувырком летит,
То вяжет путы.
И чем добрее щедрый великан,
Тем, как ни странно,
Злее лилипуты.

В защиту буквы «Ё»

Она отшельницей живёт,
Никто её не замечает.
И пишут «мед», где надо «мёд»,
И пишут «лед», где «лёд» сверкает,
Руке лениться не даёт
Моя внимательная память:
Не забывает над «её»
Вершинкой эти точки ставить.
Не убеждайте вы меня,
И что вы там ни говорите, —
А в русском щедром алфавите
Её никто не отменял.
Ну так за что же вы её
Урезали и обрубили —
Мою родную букву «Ё»,
Как будто намертво забыли.
Её кричат, её поют,
Её читают и вещают.
Законами не запрещают,
А вот печатать не дают.
За что же презирать её?
Неужто вам её не жалко?
А как же это — «Ёлки-палки»?
А как же это — «Ё-моё»?
Иду в защитники её,
К ней нанимаюсь в адвокаты.
Оправдываю букву «Ё» —
Она ни в чём не виновата.

Ночные мысли

До рассвета продержись —
Может, утром станет краше.
Карамелька «барбарис»
Успокаивает кашель.

Как ни ляг, а всё — не так:
Мучает одышка-стерва!
Только водка и коньяк
Успокаивают нервы.

Неужели слабоват
Стал я даже для застолий?
Только спирт-ректификат
Успокаивает боли.

Средство есть наверняка —
То, что душу успокоит.
Но пока ещё не стоит,
Потерплю ещё пока.

А единственная жизнь
Мне уже платочком машет.
…Карамелька «барбарис»
Успокаивает кашель.

* * *

Не люблю углы и стены,
Коридоры, потолки.
А люблю морскую пену,
Горы, запахи реки.

Не люблю крикливых женщин
И лощёных мужиков.
Не люблю манерной речи,
Не люблю ночных звонков.

Это личное сугубо —
Всё, чего я не терплю.
Может, и меня не любят
Те, кого я не люблю.

* * *

Живу, как король Европы,
Иначе мне скучно жить.
Монету нашёл и пропил —
А на фиг её копить.

Рубаху сносил и выбросил,
Ещё один день сгорел.
Двух дочек красивых вырастил,
А ведь сыновей хотел.

Но внуки — отрада сладкая —
Заместо сыночков двух.
Ещё, старый хрыч, украдкою
Заглядываюсь на молодух.

Уже, по годам, мне следует
Затухнуть. А я горю.
С бутылкой сижу — беседую,
С цигаркою — говорю.

И думаю, что я выстою,
И тропку пробью к судьбе.
И что-нибудь всё же выстрою
В пути к самому себе.

* * *

Отсырели спички —
Всё равно
Пачка сигаретная скончалась.
Всё допелось и доискричалось,
Даже домолчалось всё давно.

Ливня полной кружкой зачерпну,
Полной ложкой наберу тумана.
Чувствую — ещё пока мне рано
Камнем уходить ко дну.

Столько километров,
Столько миль
Намотал я на свои колёса.
Постою у синего откоса,
Чтоб откашлять эту гарь и пыль,

Отряхну её с тяжёлых крыл,
Отскребу от заскорузлых пяток —
Стану невесомым, как когда-то
В детстве.
Я его не позабыл.

На Земле, в заброшенном дому,
Я оставлю навсегда привычки
Вредные.
…И для чего мне спички?
Мне они в полёте — ни к чему.

* * *

В долг не даю и в долг не беру:
Вдруг не смогу отработать — помру.

А не даю, так понятно вдвойне:
Взятое прежде не отдали мне.
Я на вас злобы давно не таю —
Более просто взаймы не даю.

…Всё-таки, дайте немного взаймы
Света среди наступающей тьмы,
Неба высокого голубизны,
Мира без чёрных отметин войны.

Ну а вина на свои прикуплю —
Я до сих пор это дело люблю.

А на последний поход и полёт
Осень из листьев мне куртку сошьёт

Одинокий

Надоела квартира —
Серой скуки оплот.
Взял бутылку кефира
И на солнышке пьёт.

Он объездил полмира,
Он устал и остыл.
Взял бутылку кефира
И батон надломил.

Будто солнышко лечит
И тоску, и беду —
Всё же как-то полегче
Перемочь на виду.

Как, однако, расстаял,
Как скукожился мир!
И квартира пустая,
И прикончен кефир…

Перед вечером

Ноет сердце, и не повернуться.
Думаешь, когда ложишься спать:
«Суждено ли поутру проснуться,
На ноги с рассветом встать?»

Хочешь ли, не хочешь просыпаться —
Всё же надо распрямиться, сесть.
Правда, легче было в восемнадцать,
В тридцать пять,
И даже в сорок шесть.

Новый день и Новый год —
Не в радость.
Чем они сумеют наградить?
Старые друзья порастерялись,
Ну а новых поздно заводить.

Поздновато гнаться за удачей —
Вечер на дворе.
Стала лишь печаль моя богаче,
А тоска — мудрей.

Прохудились старые заплаты —
Им ни плоть, ни душу не согреть.
И смеюсь я, чтобы не заплакать,
Двигаюсь я, чтоб не умереть.

* * *

Мир богатый и вместе — убогий,
Упрекать, осуждать не берусь.
Ухожу по вечерней дороге,
А по утренней, может, вернусь.

Так живите и пойте, и пейте,
Не бросайте обыденных дел.
А меня никогда не жалейте —
Я такого всегда не терпел.

Укрепиться бы самую малость,
Удержаться ещё на лету…
Но такая настигла усталость,
Придавила — невмоготу.

И уводят усталые ноги
По вечерней дороге,
Где рассыпаны горечь и грусть.
Но по утренней, может, вернусь…

* * *

Ещё мы в землю не легли,
И хоть порою пьём за что-то, —
Не наши в море корабли,
Не наши в небе самолёты.

Сощурим слабые глаза
На этом берегу высоком.
Уже не наши паруса
Белеют на воде далёкой.

Деревья старые молчат —
Под ними жизнь дышала наша.
Пусть руки тонкие внучат
Нам беззаботно вслед помашут.

Кончается двадцатый век —
Его смертельная работа.
Быть может, из грядущих тех,
Единственный, поймёт нас кто-то.

Уйдём без вздохов и без слёз,
Согретые последним светом,
Мы, в сущности, — уже навоз
Для нового тысячелетья.

Фотохроника

Вот я стою без печали и горя,
В шортах, босой, налегке —
На берегу Средиземного моря,
С банкою пива в руке.

Счастье и в этом мгновении малом —
Не у Богов на пиру —
Вот я склонился над жарким мангалом,
Вот я стопарик беру.

Жаль, что не запечатляются звуки,
Запахи, ливня помол.
Вот, как ровесник, играю я с внуком
В шахматы или в футбол.

Вот я с похмелья — отвратная морда, —
Грустный еврейский казак.
Вот при параде — трезвый и гордый,
В галстуке — полный дурак.

Короток всё-таки век человечий,
Bсe — к одному рубежу.
Вот я, младенец, на шкуре овечьей
Попкою кверху лежу.

Вот я смеюсь, как будто рыдаю,
В свете осеннего дня.
Вот моя мама — совсем молодая, —
Это ещё — до меня…

Наследство

По военной, давней,
Горестной привычке
Запасала мама
Мыло, соль и спички.

Как бы там ни было,
Что бы там ни было —
Про запас лежали
Спички, соль и мыло.

Жизнь учила маму
Той суровой школе:
Припасать на случай
Мыла, спичек, соли.

А когда скончалась
Мученица-мама,
Мне добра досталось
От неё немало.

Для чего нам столько,
Мы не понимали,
Но лет пять тем мылом
Мылись и стирали.

Мы б и без запасов
Это время жили,
Но лет пять той солью
Мы еду солили.

А огонь от спичек,
Запасённых мамой, —
Главное наследство —
Зарево и пламя.

Так тепло и сытно,
Чисто в доме было
С этой старой солью,
Спичками и мылом.

* * *

Утром свечу зажигаю
Вот уж пятнадцать лет.
Двадцать восьмое мая —
Мама была. И — нет…

Двадцать восьмое мая —
Горьким стал сладкий хлеб.
Двадцать восьмое мая —
Мир для меня ослеп.

Двадцать восьмое мая —
Мамин последний вздох.
Двадцать восьмое мая —
Мир для меня оглох.

Лишь иногда ночами
Вдруг подступает тьма —
— Мама! — кричу я. — Мама!
Двадцать восьмое Ma…

Вспоминается…

Выкормыш Советского Союза,
Блудный сын Израильской земли,
Я лежу у моря, грея пузо,
От земли украинской вдали.

Без меня к воде склонились вербы,
Буг течёт. На левом берегу
Друг остался — может, самый первый.
Я слетать всегда к нему могу.

Надо б поскорей, покуда силы
Не покинули совсем меня.
Постоять у маминой могилы,
Утонувшей в буйных зеленях.

Там, где я слагал простые песни,
Где картошку шевелил в золе,
Кореша мои уже до пенсий
Дожили. А многие — в земле.

Край, где я росою умывался,
Пробовал держаться на волне,
Хорошо бы ты меня дождался.
Может быть, приеду по весне.

Я пройду по улице Привозной,
По Таврической, Большой Морской.
И, наверно, встречусь слишком поздно
Я с одной девчонкой заводской.

Поклонюсь ей, словно важной даме,
Тихо вспомню юные года.
И скажу ей: «Я приехал к маме.»
К ней, одной, — не поздно никогда.

* * *

Уже, наверное, недолго
Коптеть меж небом и землёй.
Меня сгубило чувство долга
Перед семьёй.

Я вил гнездо, я стены ставил.
И в суете пустяшных дел
Я крыльев так и не расправил,
Я в небо так и не взлетел.

Я делал всякую работу,
Не отрываясь от земли.

…На старых черно-белых фото
Белеют паруса вдали.

Люби меня

Люби меня, друг мой, на одре последнем.
Как будто на свадебном ложе весеннем.
Люби меня, милая, с той простотой,
И с той красотой.

Пусть высохли слезы любви и разлуки,
Пусть вялыми ветками высохли руки.
Пусть лоно твое, как осенняя пашня —
Люби меня, милая, силой вчерашней.

Я сын Сталинграда и минного поля,
Я вспыльчив — такая уж выпала доля
Тебе.
А когда я угасну навеки,
Люби не мужчину во мне —
Человека,
Который до всхлипа любил и до вздоха
Единую женщину грязной эпохи.

И верен ей был так на одре последнем,
Как будто на свадебном ложе весеннем.

* * *

Жена моя — моя душа,
Давай простимся не спеша.
Ведь мы с тобой порядок любим,
Простимся, как родные люди.

Когда придёт ко мне тот день,
Попроще что-нибудь надень,
Домашнее.
И дай мне руку
На долгую разлуку.

Я вспомню Первую Весну
С тобою вместе.
…И усну.

* * *

Ничего не случилось, но что-то,
Что-то дрогнуло всё же в груди.
Снег прошел на Голанских высотах,
Над Хермоном пролились дожди.

Это вздрогнула дальняя память,
В те пределы меня увела,
Где под Выборгом в зиму я падал,
Где над Ладогой вьюга мела,
Где в асфальтовых водах Балтийских
Гнали юность мою на убой,
Где без страха, но не без риска
Шёл в учебный, но всё-таки в бой.

Элогейну, мой Боже пречистый,
Не виновен пред ликом твоим
В том, что некогда был коммунистом,
Что глотал тот удушливый дым,
Что поверил я мифу, который
(А не веришь — так сам прочитай)
Сатаной был украден из Торы.

…Элогейну ата адонай[12].

* * *

Куда бреду, куда гребу,
В какие залетаю выси?
Восстановить мою судьбу
Не сможет некий летописец.

Я видел много разных стран
И удивительных событий.
Я знаю Тихий океан,
Атлантику и Ледовитый.

Но Богом всё же был храним,
И вырван из других объятий,
Чтоб город Иерусалим
Увидеть на своём закате.

* * *

Если память и сердце грешат,
Забывая пейзажи и лица, —
Ничего не забыла душа,
Даже если слегка притвориться.

То, чего не расскажут слова,
То подскажут случайные звуки,
Различимые ночью едва, —
Эти признаки давней разлуки.

Под дневною бравадой моей,
Болтовнёю незначащей, разве
Различишь горечь прожитых дней?
А тем более, ежели — праздник.

И взлетает душа из окна,
Чтоб себе же самой и присниться.
Ничего не забыла она,
Даже если слегка притвориться.

Природа без названия

Я не знаю имени этой птицы,
И названья дерева у окна.
Может, только чудится, только снится
Эта незнакомая сторона?

Этот куст так похож на ракитник,
А пичуга эта — на воробья.
Имена гортанные на иврите
Изучаю с помощью словаря.

Ах, как машет крыльями эта пальма —
Каждый лист наточенный, как кинжал.
Полдень, обжигающий словно пламя,
В перистую тень меня загнал.

Я не ностальгирую и не ною.
Это лишь растерянность, а не грусть.
Просто, надо фауну мне освоить,
Просто — флору выучить наизусть.

Думаю, я выучу это кстати.
Что мне стоит, собственно, подзубрить?
Но боюсь, что времени мне не хватит
Воробья на тополе позабыть.

* * *

Я долго созревал —
Видать, — не та погода.
И с дерева упал
Двухтысячного года.

Я долго созревал —
Видать, — не эта почва.
И не подозревал,
Как прорастал я прочно
Сквозь глину, чернозём,
Через гранит и щебень.
…И вырулил при том
На стрежень и на гребень,
И так свободным стал —
Вот вам и вся наука.

Я с дерева упал, —
И более — ни звука.

Стихи прошлых лет

1975–1990 годы

* * *

Как этот день ни именуйте,
Но, лёгким отлетев пером,
Он весь принадлежит минуте,
Когда ударил в небе гром.

И враз насквозь промокли флаги,
Погасли пышные слова.
Обрывки красочной бумаги
Покоит чистая трава.
Дождь разгоняет смрад угарный,
Он машет саблею кривой.
И яркий листик календарный
Несёт вода по мостовой.

* * *

Так что же с нами стало?
Какой настал бедлам!
И как нас разметало
Но разным по углам!

Ведь из одной мы глины,
И из одной реки
Текущей так старинно,
И волны так легки.

Из одного мы теста,
Из одного костра.
Куда нас, неизвестно,
Развеяли ветра?

«Ау, — кричу я глухо, —
Где ты, где он, где мы?»
«Ау» — и глотнет ухо
В преддверии зимы.
Ни колышка, ни хаты,
Ни двери, ни окна.
И вы не виноваты,
И не моя вина.

Чего нам было мало?
Ведь жили мы светло.
Куда нас разметало?
Куда нас разнесло?

И не свершится чудо
Ни завтра, ни сейчас.
И эхо ниоткуда
Доносится до нас.

* * *

Годы зрелые — высшая проба
Годы прошлые — ближняя даль.
Там, где были отчаянье, злоба,
Поселились любовь и печаль.

Под одной умещаются крышей
И в душе проживают одной,
А душа поднимается выше,
Не заботясь о доле иной,
Умываясь прозренья слезами
Среди зноя, дождей и снегов,
И прозревшими глядя глазами
На вчерашних друзей и врагов;

Понимая: главнейшая проба —
Что на поприще дел, а не слов,
Что бесплодны обида и злоба —
Плодотворны печаль и любовь.

* * *

И то — не основа,
И то — не оплот,
И кажется,
Что не жил ты на свете.
Но единственное свидетельство,
Что время идёт, —
Твои повзрослевшие дети.

И зимы пылили,
И вёсны цвели,
И осень
Плодами тебе улыбалась.
Но единственное свидетельство,
Что годы прошли, —
То, что мало
Друзей осталось.

Река стекленеет,
И снова прилив,
И снова листва
Собирается падать.
Но единственное свидетельство,
Что ты ещё жив, —
Твоя неугасшая память.

* * *

Я выстроил огромный дом
С одним-единственным окном.
Так, чтобы видно было мне
В моём единственном окне,
Как занимается восход,