/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Баллады о рыцарях без страха и упрека

Лоенгрин, рыцарь Лебедя

Юрий Никитин

В историю искусства навечно врезаны имена самых знаменитых рыцарей-героев: Лоенгрина, Тангейзера, Парцифаля, Ланселота, Тристана, Танкреда… О них созданы оперы, величайшие художники запечатлевали их на полотнах, скульпторы высекали в мраморе, а поколение за поколением учило детей на их примере быть благородными, отважными, самоотверженными, верными слову чести и долгу. Автор из того времени, когда эти имена были на слуху, а понятия о чести и долге еще не устарели. Не забывайте о них и вы!

Лоенгрин, рыцарь Лебедя Эксмо Москва 2012 978-5-699-54847-7

Юрий Никитин

Лоенгрин, рыцарь Лебедя

Часть I

Глава 1

Через все сияющее небо пугающе грозно протянулось тяжелое темное облако в виде дракона. Небосвод начал потрескивать, не выдерживая исполинской массы, но туча вскоре начала истаивать медленно и неторопливо, наконец на ее месте остался обглоданный скелет. Длинные острые шипы пошли ровно один за другим, нанизанные на толстый позвоночник, и жители Брабанта, поднимая глаза, вздрагивали и крестились. Не к добру такое знамение, не к добру.

Многие тут же поворачивались и тревожно смотрели на возвышающийся на холме гордый замок Анвер, сложенный из строгого серого гранита. На самой высокой башенке гордо реет знамя герцога Готвальда, в окнах из цветного стекла искристо переламываются солнечные лучи, но все знают, что в замке невесело: властелин Брабанта готовится принять причастие.

Тяжелые раны и суровая жизнь воина надорвали железное здоровье герцога. А в Брабанте, где сразу ощутили ослабление крепкой длани, мгновенно вспыхнули войны сеньоров друг с другом за пашни, леса, озера, а то и вовсе из-за косого взгляда, неосторожного слова.

Да что там взгляда или слова, достаточно и того, если сосед вроде бы слабее, можно попытаться отхватить часть владений, а при удаче и вообще захватить его замок и объявить эти земли своими.

В замке герцога тихо и сумрачно, солнце выглянуло из-за края земли и осветило флаги на вершинах башен, затем радостный свет начал сползать по грубой каменной кладке, но в замке еще царит ночь, а светильники на стенах рассеивают тьму только вблизи себя.

Страж в главном зале вздрогнул и крепче сжал копье. Массивная голова исполинского дракона, закрепленная стальными клиньями на стене напротив двери личных покоев герцога Готвальда, шумно вздохнула. Огни факелов затрепетали, плотные кожистые веки древней рептилии приподнялись. Страж оцепенел. На него в упор уставились огромные, размером с фламандские яблоки кроваво-красные глаза. И с каждым мгновением все больше разгорались зловещим пурпурным огнем.

Дракон всхрапнул, тяжелые веки медленно опустились, кровавый свет погас. Страж дрожащей рукой перекрестился, горло перехватило страхом, а когда набрался сил и завопил, голова дракона, убитого сэром Готвальдом, герцогом Брабанта, двадцать лет тому, уже стала неподвижной и безжизненной, как и все эти годы.

Священник, явившись по тревоге вместе с отрядом стражи, окропил голову чудища святой водой, прочел молитву, однако воины все равно переглядывались и поминали Врага.

Появился доблестный сэр Перигейл, старый соратник герцога, его друг с юных лет, суровый и немногословный рыцарь, массивный, собранный.

– Это знак, – буркнул он с великой неохотой.

– Герцог? – спросил тихонько один из стражей.

Сэр Перигейл кивнул.

– Дракон смотрел на эту дверь?

Он указал в сторону опочивальни, где, как все знают, на ложе распростерт тяжелобольной властелин Брабанта.

– Да…

– Дурной знак.

– Что нам делать?

– Пойду проведаю, – проронил он скупо.

Они все провожали его тоскливыми взглядами, в которых, как заметил священник, все еще теплится надежда.

Начальник стражи вошел в опочивальню и плотно прикрыл за собой дверь, а священник еще продолжал бормотать молитву, но воины слышали в его усталом голосе тоску и безнадежность.

Вера Христа пришла в эти суровые земли недавно, вроде бы успела закрепиться, однако старые взгляды сильны. Даже в самом замке, не говоря о его окрестностях, встречаются призраки, привидения, есть люди, что оборачиваются волками, а ведьмы умеют насылать на людей мор… Церкви только начали в Брабанте свой тяжелый неблагодарный и вечный труд, работы непочатый край, здесь нужно не только выпалывать сорняки, но сперва вообще распахивать слежавшуюся целину древних суеверий и представлений о роли человека в мире, который создал для него Господь.

Заканчивая молитву, священник прошептал с жаром:

– …и еще, Господь, поддержи и умножь число тех, кто всеми силами души стремится построить Царство Божье на земле… Аминь.

Стражники промолчали, только один буркнул:

– Зачем?

– Как копию Царства Божьего на небесах, – ответил священник с просветленным лицом. – Это Его воля!

Дверь опочивальни распахнулась, сэр Перигейл появился на пороге бледный и с осунувшимся лицом.

– Буди Эльзу, – произнес он дрогнувшим голосом. – Его светлость просит позвать дочь… Бегом!

Один из стражей сунул копье и щит напарнику и ринулся со всех ног вниз по лестнице, промчался через зал, затем побежал наверх по другой лестнице, что ведет в другое крыло замка, где располагается женская половина.

Священник тяжело вздохнул, сэр Перигейл требовательно кивнул на дверь опочивальни.

– Господи, – воскликнул священник, – только не сейчас! У него еще много дел, пусть закончит, потом призовешь на свой суд…

Сэр Перигейл произнес мрачно:

– Мне почему-то кажется, Господь так же мало слушает святых отцов, как и всех прочих.

– Не богохульствуй, – сказал священник с праведным гневом. – Вот увидишь, сильные люди не уходят, не завершив земных дел и не сказав великих слов мудрости, которые нужно запомнить, начертать и выполнять свято!

Послышался топот, примчался запыхавшийся страж, выкрикнул с ходу:

– Эльзы нет в ее покоях!

Сэр Перигейл прорычал:

– Так найди…

Воин, что вернул посланцу его копье, сказал неуверенно:

– Уже утро… Я знаю, где она!

– Где? – вскрикнул сэр Перигейл нетерпеливо.

– На рассвете юная леди обычно ухаживает за нежными цветами на заднем дворе.

Сэр Перигейл взглянул на вспыхнувшие золотым огнем крыши мелких построек во дворе.

– Так рано?.. Неважно, беги за ней!

Воин сорвался с места, а когда он был уже на выходе, сэр Перигейл прокричал вдогонку:

– Пусть поторопится! Ее отец очень плох…

Через несколько минут со двора послышался девичий вскрик, тонкий и жалобный, в зал вбежала золотоволосая Эльза, платок не сумел удержать все кудри, пара крупных локонов выбралась на свободу, и они болтаются на бегу, а светлые, как вода горного ручья, глаза девушки уже наполнились слезами.

– Сэр Перигейл? – вскрикнула она тонким голосом.

Перигейл запнулся с ответом, не в силах смотреть в ее дивные глаза, крупные и настолько прозрачные, что всяк вспоминает холодную и кристально чистую воду горных ручьев. Дочь герцога воплощает в себе все девичьи достоинства: среднего роста, чиста, как рыбка, о ее золотых волосах все говорят с восторгом – до пят, когда распустит, густые и кудрявые, но их видели только служанки да увидит еще тот счастливец, кому достанется в жены, она всегда мила и приветлива, но о ее чистоте и целомудрии говорят даже завистники, и настолько трепетна и ранима, что он просто и не знает, как выговорить вслух такие страшные слова.

Кашлянув в затруднении, он мотнул головой, указывая на дверь опочивальни.

– Ваша светлость…

Она вскрикнула в божественном испуге:

– Ему плохо? Вы пойдете со мной?

Он покачал головой:

– Нет.

Она торопливо бросилась к опочивальне, страж распахнул перед нею дверь. Широкое ложе с балдахином у противоположной стены, ее отец лежит на спине, бессильно уронив руки вдоль тела, и сердце Эльзы сжалось острой болью.

Ее огромный отец стал еще меньше, высох, массивные мускулы истаяли, а когда смотришь ему в лицо, невольно видишь голый череп, пока еще обтянутый кожей. Глаза ввалились, некогда пышные волосы не просто поредели, а покинули голову. Странно и непривычно видеть розовую плешь…

– Эльза, – прошелестел голос, она узнала голос отца, хотя тот не шелохнулся и почти не шевелил губами. – Эльза…

– Отец, – вскрикнула она жалобно, – я здесь!

– Эльза, – повторил он едва слышно, – я не могу покинуть этот мир до тех пор, пока мое сердце не будет спокойно, что с тобой все в порядке, дочь моя единственная…

Она чувствовала, как слезы брызнули из ее глаз.

– Батюшка!.. Я люблю вас!

– И я тебя очень люблю, мой птенчик…

– Не покидайте меня, отец!

– Господь зовет…

– Я все ночи умоляю его, чтобы он оставил вас еще на земле. У вас еще много дел!

Он прошептал слабо:

– Вот потому я тебя и позвал, моя славная дочь. Я скоро умру, не оставив наследника, что меня ужасает больше всего и… наполняет мое сердце скорбью. Но так уж получилось, что твой брат Готфрид исчез так внезапно… Правда или нет, что разорвали дикие звери, но у меня нет надежды, что он вернется когда бы то ни было. Ты остаешься одна, Эльза. Я долго перебирал всех вассалов, среди них много достойных рыцарей… но остановил свой выбор на Фридрихе фон Тельрамунде…

Она вздрогнула, но умирающий отец не заметил ее испуга. Эльза прошептала:

– Сюда спешат лучшие лекари Тюрингии. Их вызвал благородный Перигейл. Они тебе помогут, отец!

Он покачал головой:

– Нет. Смерть уже приходила за мной, но я попросил у нее отсрочки, пока позабочусь о тебе. Солнышко мое, а теперь попроси Перигейла, чтобы он послал за сэром Тельрамундом.

Она покорно поклонилась.

– Хорошо, отец. Его долго ждать не придется, он прибыл два дня тому. И ждет, как ворон…

Он прошептал с укором:

– Дочь, что ты говоришь…

– Прости меня, отец. Я не доверяю ему.

– Он самый могущественный из моих вассалов, – произнес герцог едва слышно. – Он всегда был мне верен. Я всегда опирался именно на него…

Эльза вышла вся в слезах, глаза красные, как у кролика, губы вздрагивают, подняла на сэра Перигейла робкий взгляд.

– Отец желает видеть графа Тельрамунда.

Он кивнул, на лице полное понимание, сказал негромко:

– Не утруждайте себя, я позову его сам.

– Спасибо…

Она хотела уйти, но он добавил с предостережением в голосе:

– Я понимаю вас, ваша светлость, но я предпочел бы, чтобы вы присутствовали при их разговоре.

Она прошептала:

– Но отец ничего не сказал…

– Это ваше право, – настойчиво произнес он. – Тем более что отец именно вас послал за графом, как я понимаю.

– Да, сэр Перигейл…

– Потому вы вправе, – закончил он, – просто обязаны присутствовать при их разговоре.

Она судорожно вдохнула, как ребенок после долгого безутешного плача, прошептала едва слышно:

– Хорошо… Я войду к отцу вместе с ним.

За Тельрамундом послали стража, вскоре снизу из главного зала послышались тяжелые шаги. Эльза устрашенно отступила на шаг, потом еще на один. Ей всегда казалось, что из всех людей, кого она знала, нет более огромного, угрюмого и мрачного человека, молчаливого и холодно-жестокого, но умеющего, как говорят о нем рыцари, взрываться серией сокрушающих ударов, когда он приходит в бешенство. Но при дворце герцога Тельрамунд всегда медлительно расчетлив в словах, жестах и поступках. Она часто ловила на себе его тяжелый взгляд, но здесь он не подходит к ней, лишь изредка поворачивает огромную, как артельный котел для рабочих, голову с грубо-черными волосами, и она чувствует, как ее обдает смертельным холодом.

Он появился в красном бархатном камзоле, красных штанах и такого же пурпурного цвета сапогах, приблизился, похожий на раскаленную в недрах ада скалу, навис над ними, как крепостная башня.

Голос его прогрохотал, как гром:

– Насколько он плох?

– Пора лекаря сменить на священника, – ответил сэр Перигейл коротко. – А то не успеем.

Тельрамунд кивнул, хмурый и сосредоточенный, пробормотал тем же грохочущим голосом:

– Ну что ж… с Божьей помощью укрепимся.

На Эльзу он не смотрел, а она, собрав все мужество, первой толкнула дверь и вошла, предоставив рассерженному гиганту идти следом.

Он на мгновение заполнил собой весь дверной проем, а чтобы войти в спальню, пришлось наклониться.

Эльзе показалось, что каменный пол прогибается под его тяжестью, хотя Тельрамунд на этот раз не в стальных доспехах, которые редко когда снимал.

Он приблизился к постели герцога и почтительно опустился на одно колено. Рука герцога приподнялась, бледные пальцы коснулись лба рыцаря и бессильно упали на одеяло.

– Фридрих фон Тельрамунд…

– Я здесь, – пророкотал он негромко, – ваша светлость.

– Тельрамунд, – прошептал герцог, – ты всегда был самым верным вассалом… Я всегда опирался на тебя. Я доверял тебе больше всех, и ты меня никогда не подводил. Ты был и остаешься самым испытанным защитником герцогства Брабант, ты его щит и меч…

Тельрамунд сказал так же негромко:

– Вы слишком лестно обо мне, ваша светлость…

– Нет, – сказал герцог, – я редко тебе такое говорил, но сейчас скажу: даже в управлении землями я всегда полагался на твои разумные и житейски правильные советы.

– Ваша светлость…

– Не перебивай, – попросил герцог совсем слабым голосом. – Сейчас я позвал тебя, чтобы попрощаться.

– Ваша светлость, – прогрохотал Тельрамунд тяжелым голосом, – не говорите так!

– Увы, черный монах уже приходил ко мне.

– Гоните наглеца…

– Этого не прогнать. Тельрамунд, у меня к тебе только один очень важный вопрос…

Тельрамунд поднял голову и посмотрел прямо в лицо герцогу.

– Ваша светлость, – сказал он громко и с жаром. – Вы не должны задавать вопросы. Вы должны приказывать! Я все исполню.

– Тельрамунд, – проговорил герцог, – я рад твоим словам… Ты знаешь, что именно меня тревожит больше всего. Ты видишь Эльзу, что остается одна без моей могучей защиты. Было время, ты когда-то сватался к ней…

Тельрамунд ответил твердо:

– Ваша светлость, ваша дочь мне отказала. Я женился на графине Ортруде, дочери фризского герцога, браком доволен.

– Рад за тебя…

– К вашей Эльзе, – продолжал Тельрамунд тем же ровным тоном, – питаю всяческое уважение и почтение.

– Я рад, – прошептал герцог, – я рад…

– Что мне сказать еще? – произнес Тельрамунд почти свирепо. – Если вас забирает Господь, хотя я просил бы Его не торопиться, если бы Он прислушивался к моим советам, то можете идти спокойно. Герцогство вы держали крепко, крестьяне богатели, купцы торговали, разбойники исчезли. Кого бы вы ни назвали преемником, я клянусь в неизменной преданности и верности этому человеку. И буду ему таким же щитом, как был для вас, ваша светлость. Там, на небесах, вы должны знать, что в герцогстве будут покой и порядок!

Герцог вздохнул, опустил красные воспаленные веки и лежал так долго в неподвижности, что Эльза снова залилась слезами. Тельрамунд хмуро и раздраженно посапывал, но оставался коленопреклоненным у постели своего сюзерена.

Наконец веки герцога медленно поднялись, а синие бескровные губы шевельнулись.

– Благодарю тебя, Тельрамунд, – произнес он едва слышно. – Ты – достойный рыцарь, я верю, что твое рыцарское слово нерушимо. Я оставляю трон своей дочери Эльзе…

Он умолк на некоторое время, переводя дыхание, Тельрамунд молча поклонился.

– Да, ваша светлость.

– А тебе, – договорил с трудом герцог, каждое слово ему давалось так, словно нес тяжелый камень на гору, – поручаю заботиться о землях герцогства, продолжая так же верой и правдой служить трону, как ты служил все эти годы.

Тельрамунд прогрохотал тяжелым, как надвигающаяся туча, и грозным голосом:

– Ваша светлость, вы можете на меня положиться.

Герцог дышал все тяжелее, его рука сделала знак Тельрамунду подняться. По лицу Эльзы потоком бежали слезы, но теперь плакала молча, стараясь как можно меньше волновать отца.

– Оставь нас, доблестный Тельрамунд, – сказал едва слышно герцог. – Я дам последние наставления дочери…

Глава 2

Тельрамунд поклонился и вышел, снова пригибая голову в дверях, и Эльза в который раз подумала со страхом, до чего же он огромен. Едва за ним закрылась дверь, она с плачем бросилась к отцу, упала на колени и начала покрывать горячими поцелуями его высохшие руки.

– Не оставляете меня, отец!.. Не оставляйте! Я не смогу без вас! Я слабая, я не смогу…

Он поднял руку, она послушно замолчала, только слезы бежали и бежали по смертельно бледному лицу.

– Защита тебе будет, дочь моя. Все вассалы поддержат тебя. А граф Тельрамунд поклялся в верности, хотя я и раньше не сомневался в его рыцарской чести.

– Отец, мне страшно!

Бледные, почти прозрачные, исхудавшие пальцы ласково коснулись склоненной головы, скользнули по золоту роскошных волос.

– Не бойся. Кроме всего, есть еще король Генрих. Он силен, мудр и справедлив. Он всегда относился ко мне с уважением. И ты в случае необходимости в любой момент можешь прибегнуть к его защите и покровительству.

– Отец, мне все равно страшно! Не оставляй меня. Пожалуйста, ну пожалуйста, не оставляй меня одну!

– Дочь моя… все в твоих руках…

– Отец…

Он сказал тихо:

– В тебе больше силы, чем ты думаешь… Только не сдавайся… не сдавайся… Ничему не сдавайся…

Голос его оборвался, веки опустились. Эльза вскрикнула в ужасе, но герцог всего лишь впал в глубокий сон, обессилев от долгого разговора.

Пришел лекарь, но вскоре уступил свое место священнику, а сам сидел в уголке, наблюдая за впавшим в забытье герцогом. Иногда он приходил в себя, и они беседовали со священником, но тихо-тихо, никто не слышал их слов. Священник сообщил Эльзе, что ее отец уже исповедался и получил полное отпущение грехов, так что пусть благочестивая дочь не беспокоится. Хотя земная жизнь герцога оборвется вскоре, но начнется вечная жизнь в Царстве Небесном…

Эльза плакала, слушая слабое утешение. Никогда не чувствовала себя такой беспомощной, потому что с нею был младший брат Готфрид, пусть еще и почти ребенок, а еще всегда рядом могучий и властный отец, перед которым все трепетали, и всегда везде множество слуг, что опрометью бросаются выполнять каждое ее желание. Но брат исчез, отец умирает… а будут ли слушаться ее подданные?

Прошло еще два дня, священник передал через слугу, что герцог умирает и желает увидеть своих вассалов. По залам загрохотали тяжелые сапоги, рыцари спешили предстать перед угасающими очами своего повелителя, с которым одержали много славных побед.

Эльза сидела, опухшая от слез, когда священник сообщил, что ее отец сейчас уже у Небесного Престола, его земная жизнь кончилась, началась жизнь вечная, а следом зашел сэр Перигейл, тяжело вздохнул и развел руками.

– Милая леди, – проговорил он с глубоким сочувствием, – вам нужно собраться с силами… Трон не может быть пуст. Вы должны созвать вассалов герцога, они должны принести клятву верности вам.

Она вскрикнула:

– А если они не захотят?

– Что, – не понял сэр Перигейл, – принести присягу покорности?

– Да.

Он криво ухмыльнулся.

– Леди Эльза… скажу по секрету, все мы гораздо охотнее покоряемся женщине, чем мужчине. Преклонить колено перед мужчиной – это признать себя слабее, а нам это всегда больно делать, а вот преклонять перед женщиной легко, потому что покоряемся ее красоте и целомудрию…

– Ох, – прошептала она, – все равно меня это все ужасает…

– Поздно, – сказал он с сочувствием. – Я уже послал гонцов от вашего имени. Железо нужно ковать, пока горячо. Рыцари сегодня же соберутся в главном зале.

– Ох…

– Надо, – сказал он твердо, – пока не все еще опомнились. Некоторые начали прикидывать разные варианты, как только герцог заболел!.. С теми придется повозиться отдельно… А сейчас идите к себе и подготовьтесь. Сотрите с лица эту растерянность! Отныне – вы герцогиня!

Она простонала:

– Но кто меня будет слушаться?..

Он потемнел лицом, пожал плечами.

– Если Тельрамунд будет гарантом, кто посмеет его ослушаться?..

– Он меня пугает больше тех мятежных вассалов!

– Эльза, – произнес он почти ласково, она никак не ждала услышать от него такой голос, – мир… не совсем дружелюбен. Раньше отец защищал вас от его грубости, а сейчас… гм… вам нужно укрепиться духом. Все, идите и хорошо подготовьтесь!

Она так и эдак примеряла перед зеркалом золотую корону отца, пальцы дрожат, а усеянный рубинами обруч кажется тяжелее мельничного жернова.

Алели, ее ближайшая и самая доверенная служанка, вертится вокруг и расправляет складки на платье. Ее глаза полны слез, она всегда чувствует боль и страх своей госпожи.

– Все будет хорошо, – повторяла она убеждающе, – все будет хорошо, только не выказывайте страха…

– Я все равно боюсь!

– Бойтесь, – согласилась Алели, – но страха не выказывайте.

– Ах, Алели, мое сердце чует беду!

– Госпожа, какая беда может быть у такой красивой и замечательной госпожи? Которую боготворят все рыцари?

– Не знаю…

– Вот и не будет никакой беды!

– Как не будет, когда я чую ее холодное дыхание…

Обе вздрогнули, внезапно ударил колокол, густой звук потек через узкие окна, наполняя помещение тяжелым медным гулом.

Эльза побледнела.

– Это сигнал сбора в коронном зале!

– Госпожа, – вскрикнула Алели, – так это ж вы их собираете! Рыцари сейчас отовсюду направятся в замок, чтобы предстать перед вами и принести присягу…

Эльза прерывисто вздохнула, она все еще ломала в отчаянии руки, но заставила себя гордо выпрямиться, окинула придирчивым взглядом свое отражение в зеркале. Бледная, с исхудавшим лицом, но все еще прекрасная, ни у одной женщины нет таких роскошных золотых волос, нет таких ярких синих глаз, а о ее безукоризненном лице барды слагали песни…

– Все, – сказала она и прислушалась к своему голосу, – надо идти. Я должна сесть на трон, пока никто не вошел… чтобы не увидели, как я дрожу.

– Госпожа, – сказала Алели убеждающе, – вам нечего бояться…

Эльза бросила в ее сторону быстрый взгляд, холодок прошел по внутренностям. Служанка утешает, но сама смотрит с такой тревогой, словно ее госпожа идет не принимать присягу от верных вассалов, а на смерть.

У дверей в коронный зал пусто, хотя совсем недавно стояли закованные в железо рослые часовые. Не потому, что герцог опасался за свою жизнь, а так принято. Как, к примеру, на троне нужно сидеть, выпрямив спину и положив руки на широкие подлокотники. Голова дракона, что напротив двери, недвижима, плотные кожистые веки закрывают огромные выпуклые глаза рептилии, но на морде застыла злобная сардоническая ухмылка.

Эльза зябко передернула плечами, ноги стали ватными. Она с трудом открыла тяжелую дверь, толстую и окованную железом, украшенную множеством львиных и кабаньих голов. Из огромного зала пахнуло могильным холодом и ужасающей пустотой. До этого как-то не замечала, что зал мрачен, плохо освещен, свод слишком низок, а поддерживающие его колонны чудовищно толстые. Неприятно синеватый свет падает из узких зарешеченных окон, и от этого мертвенного, как губы мертвеца, света зал кажется еще холоднее и неуютнее.

Трон находится на возвышении под дальней стеной, что правильно: герцог видит, как открываются двери, впуская гостей, а те успевают сориентироваться, как идти между рядами придворных вельмож, кому поклониться, кому кивнуть, кому просто слегка улыбнуться, а у трона где остановиться, чтобы не слишком далеко и не слишком близко, все должно быть строго выверено, все-таки знать, не простолюдины какие, здесь каждое движение и каждый жест исполнены смысла и не бывают случайными.

Она торопливо взошла к трону, он на небольшом возвышении, ибо властелин, даже сидя, должен видеть поверх стоящих перед ним придворных. Да и вообще герцог в торжественных случаях и чисто символически должен быть выше всех, таким мелочам придается большое значение, и все замечают малейшие изменения в ритуале.

Трон, холодный и неживой, словно каменный, принял ее безучастно. Эльза откинулась на высокую спинку, корона чуть звякнула, коснувшись черного орла с угрожающе растопыренными крыльями, эмблемы герцогства Брабант. Эльза вскинула руки, проверила, ровно ли сидит на ее золотых волосах корона. В раскрытых дверях показались люди, и она поспешно отдернула пальцы, теперь руки нужно положить на подлокотники и не снимать, только так поза выглядит величественной и королевской.

Первым вошел Перигейл как глава дворцовой стражи. Эльза с облегчением смотрела на его рослую фигуру, закованную в легкие доспехи, поверх них тонкий кафтан, штаны и чулки-шоссы тоже неброские по цвету, это единственный рыцарь, что не стремится выделиться ни покроем одежды, ни яркостью красок. За ним же ввалилось море красного, зеленого, синего, желтого – никаких полутонов, все предельно яркое, контрастное, в глазах зарябило, и Эльза заставила себя смотреть только на лица входивших.

Зал постепенно заполнялся крупным, могучего сложения народом. На Эльзу пахнуло силой и жестокостью, лица у всех суровые, у многих испещрены шрамами, но почти все смотрят с сочувствием. Никто не скажет слова утешения, сейчас не место и не время, но она ясно читала в глазах рыцарей готовность прийти на помощь и впервые за много дней тихонечко, чтоб никто не заметил, перевела дыхание с облегчением.

Один за другим подходили рыцари, опускались на одно колено и, склонив голову, произносили слова присяги и верности трону. Эльза благосклонно кивала, принимая клятву, рыцарь поднимался и отступал, давая место другому. Те, кто еще не принес присягу, и те, кто уже присягнул, стоят вместе, перемешавшись, но Эльза видела, что никто не колеблется, и как только присягнувший поднимается, сразу двое-трое делают движение занять его место.

И только Тельрамунд стоит неподвижно, как каменная башня среди низкорослых деревьев, лицо его непроницаемо, а глаза полузакрыты. Страх рос в сердце Эльзы, а когда присягали последние, холодок в сердце превратился в ощутимый ледяной ком.

Она собралась с силами и произнесла ясным и контролируемым голосом:

– Всем спасибо! Отдыхайте, а сейчас в большом зале накроют столы для большого пира.

Рыцари начали выходить из зала, Тельрамунд повернулся к двери тоже, Эльза сказала негромко:

– А вас, граф, я прошу задержаться.

И хотя Тельрамунд был не единственным графом, но понял правильно, даже явно понял почему, остановился и вперил в нее мрачный взгляд.

Выждав, когда за дверью скрылся последний рыцарь, Эльза напомнила:

– Граф, я не видела вас среди приносивших присягу.

Тельрамунд смотрел свысока, как на тявкающего щенка, каменные губы чуть дрогнули в недоброй усмешке.

– Правда?

– Да, граф.

Тельрамунд сказал, глядя в ее бледное лицо:

– А вы в самом деле ожидали, что я стану перед вами на колено?

– Граф, таков порядок…

Он нахмурился, голос стал резче и злее:

– Порядки устанавливают сильные для слабых. Недавно был самым сильным герцог. Теперь во всем герцогстве нет никого сильнее меня. Вы хорошо поняли меня, Эльза?

Он прошептала:

– Нет.

– В самом деле?

– Объяснитесь, граф…

Он прогрохотал, уже не приглушая голоса:

– Вы сделали большую ошибку, Эльза, в тот роковой день, когда отвергли меня, лучшего из лучших, как претендента на вашу руку! Сейчас я бы стал герцогом, а вы были бы герцогиней. А так я стану герцогом… объявив, что трон герцог Готвальд передал мне, а вы станете… гм… роль старшей над служанками вас устроит? А я иногда буду великодушно заходить в вашу каморку, чтобы снизойти до ваших прелестей.

Эльза смертельно побледнела.

– Граф… вы понимаете, что вы говорите?

Он прорычал зло:

– А вы понимаете, что должны разговаривать со мной иначе уже сейчас? Я могу поставить вас и младшей служанкой.

– Что? Что вы сказали?

Он сказал, повышая голос:

– Будете стелить мне постель, а когда я решу, что вы надоели мне, будете жить в коровнике!.. Так что советую быть со мной… поласковее, мотылек. Я умею обрывать крылышки.

Она прошептала, сдерживая слезы:

– Как отец ошибся в вас! Он считал вас верным и преданным вассалом!

Тельрамунд зло ухмыльнулся.

– Я и был им, пока был молод и глуп. Теперь я владетельный граф, я занимаюсь торговлей, у меня ремесла, ростовщики, золотокузнецы. Я умею усмирять мечом, но еще надежнее усмирять золотом! И здесь моя власть уже выше, чем у герцога!

Она собралась с силами, вымолвила дрожащим голосом:

– Позор вассалу, что нарушает клятву! Позор тому, кто бьет в спину. Позор мужчине, который пользуется тем, что женщина не может поднять тяжелый меч и защитить свою честь…

Он захохотал, широко раскрывая огромный рот. Зубы блеснули крупные, желтые.

– Нет никакого позора! – прорычал он густым голосом. – Это все выдумки. Я все чаще имею дело с торговцами и уже знаю, что стыд глаза не выест. Главное – прибыль. А я знаю, что получу. Так что сдавайтесь, мотылек. Я могу быть и милостив… ха-ха!

Она прошептала:

– Мои вассалы не позволят вам захватить трон!

Он ухмыльнулся.

– Да?

– Я им все расскажу…

– А я расскажу свое. И кому они захотят поверить?

Она замерла, Тельрамунд употребил очень точное слово «захотят». Ее слово против его слова, но она слабая женщина, а Тельрамунд – прославленный воин, одержал победы больше чем в ста пятидесяти сражениях, он несметно богат, через Ортруду у него связи с многими знатными родами, а графство его самое крупное в герцогстве. И вассалы, поставленные перед выбором, могут предпочесть на троне Тельрамунда.

Она прошептала:

– Уходите! Уходите немедленно.

Он не сдвинулся с места, нагло захохотал, глядя на ее мертвенно бледное лицо, перевел взгляд на глаза дочери герцога, что быстро наполняются слезами, снова гулко хохотнул и двинулся к двери неспешно и небрежно, каждым движением выказывая, что уходит сам, по своей воле, и что в этом громадном замке он либо уже хозяин, либо будет им очень скоро.

Глава 3

Она взглянула на Перигейла и по его взгляду поняла, какой он видит ее: нежное чистое лицо с глазами прозрачнее родниковой воды, толстые золотые косы перевиты жемчугом и падают до самых пят, прямая и стройная, с прямой спиной, вид гордый, но те, кто ее знают, сразу скажут, что глаза у юной герцогини испуганные, как у пойманного кролика.

Перигейл проговорил невесело:

– Даже будучи больным, ваш батюшка держал власть в железном кулаке.

– А что сейчас? – спросила Эльза тревожно.

Ее сердце сжалось от недоброго предчувствия. Перигейл помедлил, она поняла, что ему очень не хочется говорить, и предчувствие переросло в тревогу, в груди возникла боль.

– Тревожно, – ответил он уклончиво.

– Это как? Говори!

– Барон Эварист Хардбальд заявил, что налоги в герцогскую казну слишком велики… Граф Гердвин сообщил, что и он отказывается платить, пока их не сделают более справедливыми. Но дальше всех зашел виконт Хейл, он сказал, что достаточно и того, если они посылают свои дружины на зов герцога.

Она заломила руки.

– Это мятеж?

– Нет, – проговорил он размеренно и успокаивающе, – еще не мятеж, однако вассалы поднимают головы. Формально имеют право на пересмотр.

– Почему?

Он объяснил терпеливо:

– Присягали не вам, а вашему отцу. Но он умер, все от присяги свободны. И еще понимают, что ваши слабые руки не в силах их принудить к повиновению.

Она опустила руки, а Перигейл перехватил ее беспомощный взгляд на свои ладони с тонкими длинными пальцами.

– Что же делать, Перигейл?

Он коротко поклонился.

– Эльза, мою верность никто не поколеблет. Но по всему герцогству говорят, что слабая девушка не удержит власть в неспокойной стране.

– И что… какой выход?

Он произнес бесстрастно:

– Замужество.

Она охнула, Перигейл с сочувствием смотрел, как она закусила губу, а в глазах появились слезы. Знатные рыцари часто появлялись в замке герцога и просили руки его дочери, но Эльза отказывала всем, а на упреки отца отвечала, что ни один не затронул ее сердца. И напрасно отец говорил, что только простолюдины могут поддаваться его зову, а благородные люди в первую очередь следуют зову чести, справедливости, благородства, а те из них, кто еще и облечен властью, должны руководствоваться интересами своей страны.

Звонко прозвучала далекая труба, Эльза безнадежно вздохнула. По смерти герцога все чаще доносится этот зов, извещающий, что к замку приближается рыцарь со свитой, который просит опустить мост и открыть ворота. Очередной жених, очередной претендент на ее руку и, главное, на трон Брабанта.

«Главное, трон, – подумала она с горечью. – Хотя все и говорят о моей красоте, но меня не видели, а трон видеть необязательно, чтобы понимать, что такое власть над целым герцогством. Громогласно заявляют, что приехали, очарованные моей красотой, но сколько из них просто врут? И как их отличить?»

Перигейл тяжело вздохнул.

– Леди Эльза… Что я вам могу посоветовать?.. Только выбрать среди женихов того…

– Они мне все неинтересны!

Он договорил:

– Тогда просто наименее противного. Но, простите, женщина не сможет управлять Брабантом. Брабантом непросто управлять даже очень сильному мужчине!.. А теперь, леди Эльза, нам нужно поспешить в малый зал…

– Что случилось?

Он сдвинул плечами, но взгляд его ушел в сторону.

– Ряд рыцарей настаивают, что нужно принять некое решение…

– О моем замужестве?

Он тяжело вздохнул.

– Леди Эльза… если бы вы знали, что все женщины выходят без любви, а по долгу!.. Разве ваша мать вышла за герцога по любви, пламенной и безудержной? Нет, ее выдали за него, даже не видя его толком. А она увидела жениха только в день бракосочетания!.. И что, разве ваша мать была несчастлива?..

Она пробормотала, уже поколебленная:

– Она умерла, когда мне было четырнадцать, но она была… счастлива. И она любила отца. И он ее…

– Ну вот видите!.. А сейчас пойдемте. Нельзя, чтобы такие важные решения принимались без вас.

В малом зале собирались знатные рыцари герцогства, переговариваются сдержанно и таинственно. Все чувствовали, что произойдет нечто важное, потому все пришли в самой нарядной одежде, многие надели парадные доспехи, мало пригодные в бою, но очень красивые, с рисунками на панцире, с позолотой и серебряной насечкой.

Эльза заняла свое, теперь свое, место на отцовском кресле, выпрямилась, стараясь смотреть гордо и величественно, но в то же время благосклонно, как подобает государю.

Распахнулась дверь, в дверном проеме возникла громадная фигура Тельрамунда. Свет померк в зале, когда он сделал первый шаг, закрывая широкой спиной светильники у двери, и многие узрели в этом недобрый знак. Сердце Эльзы похолодело.

За Тельрамундом шумно вошли рыцари его свиты. Держались они вольно, бросали на окружающих дерзкие взгляды, громко смеялись и то и дело опускали ладони к рукоятям мечей. Тельрамунд прошел на середину зала, Эльза ждала, побелев как полотно, что он подойдет к ней и скажет ей что-то ужасное, однако Тельрамунд остановился, его рыцари встали за его спиной и замерли.

Когда шум стих, Тельрамунд сказал зычно тем громовым голосом, которым он созывал в разгар кровавой сечи своих людей:

– Перед всем благородным рыцарством Брабанта и Лимбурга свидетельствую!.. Именно мне по праву и долгу принадлежит трон герцогства!

По всему залу прокатился изумленный говор, но Эльза уловила в нем и то, что примерно этого рыцари и ожидали.

Перигейл, нахмурившись, спросил так же громко:

– Объяснитесь, сэр Тельрамунд, по какому праву?

Тельрамунд окинул его снисходительным взглядом.

– Если бы вас, сэр Перигейл, покойный герцог не выставлял всякий раз за двери, когда происходил важный разговор, вы бы слышали, что герцог в тот день, когда нашей милой Эльзе исполнилось пятнадцать лет, призвал меня, и мы долго говорили о ней и о герцогстве. Он хотел, чтобы я взял Эльзу в жены, но сама Эльза воспротивилась этому, и я не стал настаивать по доброте своей душевной.

Эльза вскрикнула:

– Это ложь!

Она сама чувствовала, что голос ее прозвучал одиноко и беспомощно. Возможно, вообще надо было промолчать, тем более что Тельрамунд тут же спросил гулким голосом, что разнесся по всему залу:

– Ложь? Вы очень хотели выйти за меня, но поскромничали?

Эльза ощутила, что краснеет, вот всегда она вскрикивает раньше, чем успевает тщательно уложить мысли в слова, пролепетала жалко:

– Ложь, что отец хотел выдать меня за вас!

Она видела в глазах многих рыцарей недовольство, мешает Тельрамунду высказать главное, он же пришел не затем, чтобы рассказывать, что было когда-то, и Тельрамунд, чувствуя поддержку, отмахнулся от юной герцогини, как от мухи, и продолжил голосом победителя:

– Тогда герцог, видя, что я не желаю брать Эльзу в жены против ее воли, попросил меня защищать герцогство, как я это и делал всегда, а после его смерти, что уже близка, занять трон и оставаться опорой герцогства!.. Я поклялся на мече, что сдержу слово. От себя добавлю, что милая Эльза не будет ущемлена в ее правах и останется в замке… но, вы сами понимаете, герцогством должен править мужчина… и не просто мужчина, а способный удержать власть, усмирять непокорных и защищать пределы! По желанию герцога я поклялся на мече, что займу трон и буду защищать Эльзу, а Эльза дала клятву, что примет мое покровительство.

Эльза замерла, чувствуя, как силы покидают ее, а в зале нарастал шум. Рыцари спорят, обсуждают, кто-то беспомощно разводит руками, кто-то кивает, кто-то явно не согласен… Господи, да неужели они могут поверить этому лжецу, но Тельрамунд выглядит уверенно, а рыцари за его спиной самодовольно улыбаются: возвышение их сюзерена возвысит их тоже.

По лицу Перигейла прочесть ничего нельзя, привык при дворе держаться невозмутимо, но по другим рыцарям видно, что Тельрамунда не хотят: груб и жесток, крестьяне в его землях стонут от поборов и налогов, ремесленники бегут, а торговцы стараются не заходить в его земли, потому Тельрамунд все необходимое чаще добывает грабежами и победными войнами. И оказаться под его тяжелой рукой никому не хочется…

С другой стороны, он поклялся на мече, а это самая святая для рыцарей клятва. Нельзя не сдержать эту клятву, нет ее нерушимей, нет ее достойней.

Один из старших рыцарей, благородный барон Канингем, повернулся к Эльзе. Его еще не старческие глаза взглянули на нее с глубоким сочувствием.

– А что скажет на это благородная госпожа Эльза?

Ей показалось, что он нарочито подчеркнул слово «госпожа», напоминая всем, ей в том числе, что на троне сейчас не испуганная девочка, а дочь герцога и что она там по праву и будет находиться там до тех пор, пока не докажут, что это место должен занимать другой человек.

Эльза ощутила, как ее захлестывает волна благодарности к этому человеку, которого она почти не знала.

Все затихли и не отрывали от нее взоров, когда она вскочила с трона. Глаза ее метали молнии.

– Ложь! – прокричала она гневно. – Ложь!.. Как граф Тельрамунд мог… как он мог вымолвить такое, и почему Божий гнев не испепелит его на месте?

Барон Канингем спросил в тишине:

– Вы отрицаете, что ваш отец поручил это герцогство графу Тельрамунду?

– Да! – выкрикнула Эльза. – Он совсем недавно был в покоях моего батюшки и при мне клялся, что будет помогать мне усидеть на троне!.. Он клялся быть помощником, но не герцогом!

Барон Канингем повернулся к Тельрамунду.

– Граф?

Тельрамунд сдвинул плечами, заскрипело железо, и все поняли, что под роскошным камзолом графа находится стальной панцирь.

– Глупости, – ответил он небрежно. – Девчонка… то есть леди Эльза, просто нагло врет. Я еще раз поклянусь на мече… Надеюсь, вас это убедит.

Ему поднесли его меч, огромный, длинный, пугающий своими размерами даже бывалых воинов.

Тельрамунд опустил на обнаженное лезвие ладонь, возвел очи к своду, и все услышали его громкую речь:

– Клянусь великой рыцарской клятвой перед лицом Господа, что покойный герцог завещал мне трон Брабанта! Он понимал, что только я смогу усмирить бунты и заставить трепетать противников. И я поклялся в ответ, что желаю ему долгих лет жизни, но если Господь все-таки призовет его, я займу трон и буду щитом и мечом Брабанта!

Барон Канингем снова повернулся к Эльзе, а вместе с ним все рыцари молча обратили взоры на Эльзу.

Бледная, как полотно, она вскрикнула:

– Он лжет! Он лжет!.. Как он может…

Тельрамунд сказал надменно:

– Слово известного рыцаря против слов избалованной девчонки! Что перевесит?

Эльза ухватилась за горло, лицо ее начало краснеть.

– Я обращусь… – прошептала она, – к королю… Он справедлив… Король накажет…

Тельрамунд победно улыбнулся, Эльза покачнулась и рухнула без сознания. Ее подняли придворные дамы и унесли, легкую, как перышко, в ее покои. Тельрамунд проводил их насмешливым взглядом.

Рыцари переговаривались, в зале тихий гул, словно под замком в стены бьют воды Рейна, но все умолкли, когда Тельрамунд сказал грозно:

– Я сам обращусь к королю Генриху! И посмотрим, кому поверит больше.

Глава 4

Король Генрих, прозванный Птицеловом за дипломатическое умение «уловлять людей, аки птиц», остановил коня на вершине небольшого зеленого холма. Отсюда открывается вид на реку Шельду, холодные серые волны тяжело и хмуро бегут одна за другой по течению, задевая краями берега, деревья чахлые, только в одном месте высится на диво громадный дуб, неимоверно толстый, приземистый, с ветвями толщиной в ствол столетнего дуба… сколько же этому исполину?

Сзади застучали копыта, на взмыленных конях подъехали Ричберт и Хардвулф, самые близкие к королю вельможи.

Ричберт сказал укоризненно:

– Ваше Величество, стоит ли так отрываться от своих людей?

– Разве мы в сарацинских песках? – спросил Генрих.

Хардвулф хмыкнул, а заговорил Маргант, старый и уравновешенный советник:

– Ваше Величество, в Брабанте неспокойно. После того как герцог Готвальд умер, его вассалы начали грызню за власть. А в таких условиях, сами понимаете, на дорогах полно разбойничающих баронов…

Генрих надменно прищурился.

– Не посмотрят, что я король?

– Ваше Величество, – сказал Маргант, – кто-то посмотрит с большим удовольствием! Как на богатую добычу, за которую можно получить большой выкуп.

Генрих промолчал, рука его взметнулась, толстый палец с золотым перстнем указал на дуб.

– Под сенью этого великана устроим привал. Велите поставить шатры, а Ричберт пусть призовет брабантских вельмож для важного разговора.

– Хорошо, Ваше Величество, – ответил Маргант с поклоном, – все сделаем. А вы можете пока насладиться соколиной охотой… Или просто погонять птичек.

Генрих кисло поморщился от привычной шуточки. Простому народу, а рыцари во многом тот же простой народ, только лучше владеющий оружием, присуще все упрощать до своего понимания, и непонятную кличку «Птицелов» предпочли истолковать, как будто ее дали страстному любителю соколиной охоты. Сами они уж точно только и делали бы, что ловили птиц да таскали баб на сеновалы.

Слуги прибыли с вьючными лошадьми, на берегу реки быстро выросли три шатра: для короля и самых знатных рыцарей. Несколько воинов на легких конях, пригнувшись к холкам, унеслись вдаль, им поручено пригласить брабантских сеньоров на встречу с королем.

Можно бы остановиться в чьем-либо замке, но Генрих мудро решил не давать никому преимущества: а здесь, кстати, близко граница Тюрингии, нужно пригласить и тюрингских рыцарей для важного разговора насчет судеб всего королевства.

– Дождь будет, – сказал, взглянув на небо, граф Хардвулф.

– Ты это говоришь уже третий день, – бросил Генрих.

– Но сейчас будет точно, – заявил Хардвулф. – Да это уже видно…

Генрих посмотрел на небо. В ожидании дождя солнечный свет кажется каким-то призрачным, неровным, воздух слишком жаркий и влажный, в небе все еще бегут белые облака, подсвеченные оранжевым солнцем, так они гораздо живее, но у некоторых уже появляется грозная темная каемка снизу, предвестница грозы.

И в самом деле, облачка незаметно переросли в тучки, а те, как разведчики на легких конях, мчатся впереди, намного обогнав огромную массивную тучу, угольно-черную, под тяжестью которой прогибается мироздание, грозную и в недрах которой с ворчанием вспыхивают багровые огни.

Вдали показалась быстро приближающаяся стена дождя, Генрих довольно улыбнулся: под раскинутыми далеко в стороны ветвями дуба, где укрылся его отряд, может спрятаться целое войско. Ливень надвинулся с грохотом, блеском молний и раскатистыми ударами грома, зашелестело. Дуб показался Генриху накрытым неким исполинским прозрачным колпаком: потоки воды бегут по его стенам, превращаясь в мутные ручьи, но под дубом и вокруг ствола на сотню шагов абсолютно сухо. По дереву так же деловито ползают жуки, а бабочки летают беззаботно, уверенные, что в их мире ничего не случится.

В воздухе запахло острой свежестью, Генрих ощутил, как в усталое после долгой поездки в седле тело вливается молодая сила.

Туча уходит быстро, ливень и раскалывающие небо раскаты стихали, как-то очень резко внезапно выглянуло яркое умытое солнце, и земля внизу вспыхнула в золотом пламени.

– Хорошо, – сказал с облегчением за его спиной граф Хардвулф. – Дороги не размокнут.

– Да, – согласился Генрих, – гонцы доскачут быстро.

– Гм, – сказал граф, – я вообще-то имел в виду, что мы можем в тех вон камышах погонять кабанов…

Генрих нахмурился, слишком беспечными вельможами что-то окружил он себя в последнее время. А тучи над королевством сгущаются. Не только в Брабанте начинается некое волнение, вон в Тюрингии уже вооруженная распря, а это как раз когда на границы королевства напирает неведомая сила с жаркого Юга…

Неделю в самом деле пришлось делать вид, что страстно увлечен охотой, так и свиту занял каким-то делом и упрочил симпатии к себе, хотя никому, даже родной матери не признавался, что терпеть не может это тупейшее дурацкое занятие. Но кто из мужчин посмеет такое сказать вслух, это хуже, чем признаться, что грамотен и даже любишь читать книги.

Охота, как он считал про себя, но никогда не говорил вслух, – забава юнцов и тех взрослых мужчин, что не выросли из детского возраста. Но когда на плечах забота о целом королевстве, то преступен тот правитель, который будет отдаваться «благородному делу охоты» всерьез, а не как способу сплотить ряды дворян и укрепить к себе доброе отношение как к одному из них.

Первыми прибыли тюрингские сеньоры, но было их всего шестеро владетелей, до остальных весть еще не дошла, зато брабантцы, появившись на день позже, приехали могучим отрядом, порадовав короля статью, выправкой и великолепными доспехами, каждый из которых стоит целое состояние, что значит – при герцоге Готвальде дела шли хорошо, герцогство богатело.

Во главе брабантцев на огромном жеребце появился могучего сложения рыцарь, и когда он грузно соскочил с коня, Генрих увидел, что и на земле он ростом с иных всадников, настолько огромен. Доспехи на нем из великолепной стали, Генрих это отметил сразу, к тому же настолько толстые, что не прорубить даже боевым топором, созданным специально для того, чтобы раскалывать панцири, однако рыцарь носит их с такой легкостью, словно это полотняная рубашка.

Рыцарь приблизился и преклонил колено.

– Граф Тельрамунд, – прогудел он сильным хрипловатым голосом, и Генрих сразу узнал в нем голос полководца, который способен перекричать шум битвы и послать рыцарей в нужное место сражения. – К вашим услугам, Ваше Величество, и в полном вашем распоряжнии.

– Рад вас видеть, граф Тельрамунд, – вежливо ответил Генрих. – Это ваши люди?

– Да, – ответил Тельрамунд, поднимаясь с колен. – Храбрые и преданные Вашему Величеству рыцари.

– Очень хорошо, – ответил Генрих. Заметил или нет граф Тельрамунд, но король не случайно употребил слово «ваши», среди прибывших рыцарей только трое с баннерами графа, остальные явно не его вассалы, но если Тельрамунд согласился, что они «его», то выступает как предводитель. – Очень хорошо, граф. Располагайтесь, я прибыл по важному делу. Мне понадобится ваш совет и ваших благородных рыцарей.

– Всегда к вашим услугам, Ваше Величество, – прогудел Тельрамунд польщенно. – Наши мечи еще не заржавели.

– Спасибо, граф. Нам предстоит война с венграми, и боевая мощь брабантцев будет очень кстати.

Тельрамунд поклонился, но не отошел к своим рыцарям, голос его прозвучал так же почтительно, но теперь Генрих уловил в нем напор и дикую силу:

– Ваше Величество, у меня к вам небольшая просьба.

Генрих насторожился, чуткое ухо уловило напряжение в голосе брабантского графа, просьба явно не такая уж и маленькая, потому он кивнул и сказал как можно безразличнее:

– Говорите, граф.

Тельрамунд сказал с поклоном:

– Настолько малая, что мне неловко затруднять вас ею. Я мог бы решить все и сам, но, думаю, лучше будет ваше монаршее изволение…

– Говорите, – повторил Генрих. – Я сейчас, можно сказать, на отдыхе. Пока не прибудут остальные лорды. И могу заниматься даже пустяками.

– Ваше Величество, – сказал Тельрамунд, – как вы уже знаете, наш общий сюзерен, Господь, призвал к себе моего сюзерена, герцога Готвальда, так много сделавшего для Брабанта. Я был его правой рукой, и даже, когда герцог удалился от ратных дел, я мечом укреплял пределы герцогства, неустанно боролся с его врагами, бдил и повергал все попытки вторжения.

Он сделал паузу, Генрих кивнул.

– Продолжайте, граф.

– Ваше Величество, – проговорил Тельрамунд, и было видно, что произносить ему эти слова тяжело и неловко, – герцог трижды говорил, что передаст мне герцогство после кончины, а в последний день он заставил меня принести клятву на мече, что я займу трон, буду защитником герцогства и вашим вечным слугой, а также позабочусь о его дочери Эльзе.

Он замолчал, Генрих выждал, но Тельрамунд молчал, тогда король покосился на непроницаемое лицо графа Хардвулфа, спросил в недоумении:

– Так в чем вопрос?

– Ваше Величество, – произнес Тельрамунд очень неохотно, он даже отвел взгляд в сторону, – после смерти герцога его дочь Эльза неожиданно заявила, что трон принадлежит по праву ей. И что она его не уступит. Я не хочу воевать с женщиной, Ваше Величество, что бы о моей жестокости ни говорили. Я лучше уступлю ей трон, чем запятнаю свое имя…

Генрих произнес с раздражением:

– Полноте, граф! Вы прекрасно понимаете, что слабая девушка не в состоянии править герцогством.

Тельрамунд развел руками.

– Но я не могу воевать с женщиной, Ваше Величество. Я рыцарь…

Граф Хардвулф наконец сказал:

– Простите, что вмешиваюсь, но здесь, думаю, все понятно. Соберите тех благородных рыцарей, что приехали с вами, а Его Величество в их присутствии скажет, что трон Брабанта принадлежит вам. Только и всего.

Генрих кивнул.

– Да, граф Хардвулф сказал все предельно ясно. Но я хотел бы сперва выслушать и эту… дочь покойного герцога, чтобы услышать и ее слова. Да не скажет кто-то, что я принимаю решения, не выслушав и другую сторону. Граф Хардвулф, немедленно отправьте в замок… какой там замок?

Тельрамунд поклонился.

– Замок Анвер, Ваше Величество.

– В замок Анвер, – закончил король, – гонца. Пусть передаст леди Эльзе просьбу прибыть к королю.

Граф Хардвулф поклонился.

– Все исполню в точности, Ваше Величество.

– Да уж постарайся не перепутать, – сказал Генрих язвительно. – Идите, доблестный Тельрамунд. Я не сомневаюсь, что спор будет решен в вашу пользу. Брабанту нужна сильная рука! Не скоро настанут времена, когда миром будут править законы, чтобы на престоле смогла усидеть и хрупкая девушка, пусть даже обладающая мудростью самого Соломона.

Глава 5

В течение суток из Брабанта, Тюрингии и Лимбурга прибывали могущественные лорды и знатнейшие рыцари. Король подробно рассказывал о новой угрозе, что надвигается с востока, где дикие язычники венгры, именуемые также мадьярами и уграми, собирают могучую боеспособную армию.

Они уже разорили несколько княжеств, почти не получив отпора, и если не выставить им навстречу настоящее объединенное рыцарское войско, то вся Европа превратится в сплошное пожарище.

А на следующие сутки примчался гонец, что был отправлен в замок Анвер. Он не выглядел сильно усталым или запыленным, но озадаченный Генрих не успел ничего спросить, в лагерь въехали новые рыцари: во главе немолодой ветеран, достаточно крупный, но сухой и жилистый, лицо суровое, но моментально озарилось отеческой заботой, когда повернул голову и взглянул на повозку, следующую за ним.

Запряженная двумя лошадьми, она выглядит пустой, с такой легкостью катит по кочкам, подпрыгивая и качаясь с боку на бок. Возница натянул поводья, кони захрапели и остановились.

Гонец подбежал к королю и с разбега припал на колено.

– Ваше Величество, Эльза Брабантская!

– Догадываюсь, – пробормотал Генрих.

К нему подошли и встали справа и слева граф Маргант, граф Хардвулф и граф Ричберт, а следом и другие приближенные. Все с ожиданием смотрели на прибывших.

Ветеран, он же командир группы, покинул седло первым, подошел к повозке и распахнул дверцу. В глубине показалась закутанная в синий плащ и с низко надвинутым на глаза капюшоном фигура.

Предводитель отряда протянул к ней руки. Она доверчиво соскользнула к нему, он ухватил ее на вытянутые руки и бережно поставил на землю.

Рыцари спешивались, переговариваясь и с любопытством посматривая на иначе одетых придворных короля и тюрингских баронов, а ветеран взял женщину за руку и повел к королю.

Генрих с любопытством смотрел, как он приблизился и с легкостью преклонил колено.

– Ваше Величество, – произнес он сильным голосом воина, в котором слышались твердость и верность слову, во всяком случае, так определил король, успевший навидаться людей всяких и разных, – сэр Перигейл, начальник дворцовой охраны герцога Готвальда, а теперь его дочери, герцогини Эльзы, в вашем распоряжении.

Генрих кивнул, и сэр Перигейл поднялся так же легко, как и опустился, женщина отбросила капюшон на спину.

– Ваше Величество… Эльза Брабантская! – представил ее Перигейл.

Генрих впервые не нашелся, что сказать, а только смотрел на это чудесное видение. От Эльзы, казалось, идет чистый свет, вокруг нее распространялся аромат невинности и чистоты, а когда она подошла ближе и присела в поклоне перед королем, он взглянул в ее светлые глаза и почувствовал, как язык примерз к нёбу.

Наконец жестом велел ей подняться, с трудом прочистил горло и произнес:

– Как удивительно быстро вы добрались…

Эльза сказала живо:

– Ваше Величество, что вы! Я выехала сразу, как только узнала, что вы прибыли и разбили шатры у Дуба Правосудия! А вашего гонца мы встретили на полпути.

Генрих перевел взгляд на гонца, тот кивнул, но и без этого было ясно, что не могла она за сутки одолеть расстояние в неделю пути.

– Я рад, – произнес он, стараясь, чтобы голос звучал дружески-нейтрально, – что вы так торопились поприветствовать вашего сюзерена. Вы прибыли очень кстати, милая Эльза.

– Спасибо, Ваше Величество!

Он продолжил ровным голосом:

– Я сам послал за вами.

– Ваше Величество?

Он объяснил, чувствуя отвращение к себе, что вынужден такое говорить:

– На вас поступила жалоба от графа Тельрамунда.

Она вздрогнула, в глазах мелькнул испуг.

– Он, – прошептала она, – подал жалобу? Я не думала, что решится на такую низость.

Король заставил себя отвести взгляд от ее лица, голос его прозвучал несколько неестественно, однако все присутствующие слышали в нем монаршую волю:

– Отдохните с дороги, милая Эльза. Завтра утром я призову вас с графом на свой суд. Нужно, чтобы в присутствии знатнейших и благороднейших рыцарей вы оба изложили свои жалобы и претензии. Я буду разбираться хоть и сам, но рыцари смогут наблюдать и не позволят мне сойти с дороги справедливости.

Она поклонилась, взгляд ее прояснился.

– Надеюсь на ваше заступничество, Ваше Величество, – прошептала она. – И справедливый суд.

Граф Маргант долго смотрел ей вслед, Генриху показалось, что старый друг сбросил лет двадцать и теперь выглядит как пылкий юноша. Да и сам чувствовал себя так, будто на душе посветлело, хотя, если подумать, должен чувствовать себя как раз гадко.

– Ну что? – спросил граф после паузы.

– Ты о чем?

– Ах, Генрих, не увиливай! Что теперь скажешь?

– По делу Тельрамунда?

– Ну да, – сказал граф с сарказмом, – а кого еще? Я вижу, что теперь тебе очень не хочется касаться этого вопроса, но ты ведь король, это я могу увильнуть, но не ты!

Генрих вздохнул, плечи его согнулись, словно навалилась незримая тяжесть.

– Да, ты прав. Мне не увильнуть.

– И что решишь?

Генрих ответил раздраженно:

– А что я могу? Я тоже не свободен! Более того, самые несвободные люди на свете – это короли! Только простолюдины вольны в своих решениях и поступках… Ты знаешь, что я скажу.

Граф Маргант сказал тихо:

– Знаю. Просто хотел убедиться.

– В чем?

– Что мы достаточные сволочи, чтобы быть хорошими политиками… и угодить за это на самое дно ада.

Генрих прорычал:

– Перестань. Ты сам знаешь, что и как надо.

– Знаю, – грустно сказал Маргант. – Но разве кто-то может сказать, что это чистое создание лжет?

Генрих повторил устало:

– Перестань. Я тоже не сомневаюсь, что она скажет правду. Теперь я не верю, что герцог Готвальд передал трон Тельрамунду. Такие, как это существо, не лгут, они просто не умеют лгать.

Маргант сказал тихо:

– Ты прав. Они, как неземные птицы, созданы для рая, но по недоразумению попали на эту грешную землю.

– Здесь они долго не живут, – буркнул Генрих с тоской, – увы… Но ты знаешь, я должен собрать хорошее войско для встречного похода на венгров! А еще оставить здесь надежный тыл. Для небесных птичек нет места в жестоком мире, где постоянно звенят мечи и льется кровь.

На следующее утро Эльза в сопровождении верного Перигейла и трех дам благородного происхождения вышла из своего шатра. Под самым дубом уже толпятся рыцари, она сразу узнала по горностаевой мантии короля: для него соорудили нечто вроде трона, справа и слева уже стоят знатнейшие из знатнейших, а со стороны огромного шатра с уродливым мрачным гербом со вставшим на дыбы медведем идет такой же огромный, как властелин леса, Тельрамунд.

За Тельрамундом двигается толпа рыцарей, все разодеты с предельной пышностью, являя богатства свои, а тем самым и своего сюзерена, все в прекрасных доспехах, дабы король увидел в них бывалых воинов, и все, приблизившись к трону, разом преклонили колено. Тельрамунд, поднявшись, сказал громким голосом:

– Dank, Konig, dir, dab du zu richten kamst! – послушал, как зашумели тюрингцы, у них другой диалект, повторил на общегерманском: – Я рад, король, что ты пришел судить. Ваше Величество, перед лицом всех рыцарей: тюрингцев и брабантцев, а также доблестных и благородных сеньоров, прибывших с вами, – я заявляю права на трон Брабанта! И как ближайший родственник герцога Готвальда по мужской линии, и как человек, которому герцог поручил Брабант!

Генрих бросил короткий взгляд на приблизившуюся Эльзу. По его лицу пробежала тень, он спросил коротко:

– Готов ли ты принести клятву, что покойный герцог поручил Брабант именно тебе?

Тельрамунд сказал громко:

– Да!

Король кивнул.

– В присутствии рыцарства поклянись на мече. И если клятва твоя будет ложной, да будешь ты изгнан из благородного рыцарского общества, щит твой перевернут, а затем растоптан.

Тельрамунд медленно вытащил из ножен огромный меч, среди рыцарей пронесся уважительный шепот, мало кто из них поднимет такой и двумя руками, но Тельрамунд легко взял его на вытянутые руки, показал во всей красе, потом его толстые губы коснулись обнаженного лезвия.

– Клянусь, – сказал он громко, – великой рыцарской клятвой! Герцог передал трон мне.

Эльза стояла, бледная и трепещущая, уговаривала себя держаться, не упасть в обморок. Девицы поддерживали ее, обмахивали платочками.

Король обратил на нее пытливый взор.

– Эльза, – голос его был полон печали и непривычной ему самому нежности, – ты слышала, что сказал граф Тельрамунд?

Она выпрямилась и, хотя губы трясутся и подбородок дрожит от обиды, произнесла достаточно твердо:

– Это ложь! Мой отец взял с него клятву при мне. Граф Тельрамунд клялся, что я буду на троне, а он станет опорой трона и его защитником!

Король повернул голову к Тельрамунду. Тот ответил с надменной горечью:

– Мне стыдно тягаться с женщиной, но, что делать, она лжет.

Эльза вскрикнула:

– Призываю Господа в свидетели!..

– Я тоже, – сказал Тельрамунд.

Из толпы рыцарей, что стояли за спиной Тельрамунда, закричали:

– Он поклялся на мече!

– Что может быть выше рыцарской клятвы?

– Наш сюзерен говорит правду!

– Чему еще верить, как не клятве на мече?

Генрих перехватил иронический взгляд графа Марганта, нахмурился, некоторое время слушал выкрики, что становятся все громче, настойчивее и жестче. Эльза стоит бледная, трепещущая, с высоко вскинутой головой, и король понял, что она старается не выронить слезы.

Он вскинул руку, шум начал стихать. Когда утихли последние выкрики, он сказал веско:

– Что делать, оба вы основываете свои доводы на клятве перед Богом. Тогда пусть Господь вас и рассудит. Я смиренно уступаю место судьи Божьему слову и решению. Вы согласны, граф Тельрамунд?

Тельрамунд выпрямился, мрачное лицо просветлело. Генриху показалось, что сейчас, как огромный медведь, пустится в неуклюжий пляс.

Лицо сэра Перигейла, как сразу заметил король, помрачнело, а Тельрамунд прогудел поспешно:

– Да, Ваше Величество, да! Божий суд – лучший из судов…

Король поморщился, повернулся к Эльзе:

– А вы согласны, милая Эльза?

Эльза окаменела, в лице ни кровинки, с трудом заставила себя кивнуть и прошептала:

– Да, Ваше Величество. Пусть Господь нас рассудит.

– Хорошо, – сказал Генрих. – Назовите рыцаря, который вступится за вашу честь.

Эльза даже не стала обводить взглядом рыцарей, чтобы не видеть, как они станут опускать головы. Кто-то в самом деле верит, что Тельрамунд не врет, раз поклялся на мече, нерушимой клятвой рыцарей, но остальные, кто верит в ее правоту, все равно не выступят в ее защиту, ибо нет ни в Брабанте, ни в Тюрингии, ни во всем Германском королевстве воина, равного графу Тельрамунду по силе и воинскому умению. Кто бы ни выступил в ее защиту, будет повергнут и опозорен, а ее честь все равно не спасет.

– Ваше Величество, – сказала она тихо и с таким глубоким убеждением в голосе, что рыцари притихли, – я верю, что Господь видит правду и покарает виновного. Потому прошу вас объявить, что я ищу защитника… и дать на это три дня.

Рыцари молчали, Генрих сказал поспешно:

– Да-да, дитя мое, все будет так, как ты говоришь! Герольды сейчас же объявят, что ты ищешь защитника для поединка в Божьем суде, а я даю на его поиск не три дня, а неделю!

Эльза поклонилась.

– Спасибо, Ваше Величество.

– Надеюсь, – сказал Генрих неуклюже, – что ты найдешь достойного рыцаря.

– Einsam in truben Tagen, – ответила Эльза и сама перевела на общегерманский: – Помню, как молилась, тяжко скорбя душой. И был мне вещий сон… явился рыцарь в блестящих доспехах.

– На белом коне? – спросил Генрих печально.

Эльза ответила тихо:

– Не помню, но душу мою охватила неземная радость. Я верю, Господь не оставит сироту и пошлет защитника!

– Я тоже надеюсь на это, – сказал Генрих. Он внезапно ощутил себя усталым и очень старым, кивнул: – Иди, дитя мое. Пусть Господь тебе поможет.

Когда она ушла в сопровождении своих девиц, граф Маргант сказал тихонько язвительным шепотом:

– Совесть свою тешишь? Неделю вместо трех дней… как будто это спасет бедняжку.

– Знаю, – ответил Генрих тем же злым шепотом, – но хоть какую-то малость сделать для нее.

Граф Ричберт посмотрел на одного, на другого, наморщил лоб, стараясь понять старших по возрасту, намного более старших, наконец спросил тихонько:

– Ваше Величество, вы что, ей верите?

Генрих вздохнул, провел ладонью по лицу, словно смахивая невидимую паутину.

– А ты? – спросил он вдруг.

Граф смешался, открыл рот и закрыл, потом, озлившись, сказал почти рассерженно:

– А это при чем?

– Но ты же меня спросил?

– Так я ж спросил короля!

Генрих вздохнул еще тяжелее, плечи его поникли.

– Ты еще молод, но уже понимаешь, что ответит король. Что он должен, обязан ответить! Но ты не уточнил, спрашиваешь ли у короля. Если как человек, то да, верю полностью. Разве сам не видишь, такая чистая душа не может лгать!

Ричберт пробурчал, отводя глаза:

– Вижу. Но вижу и то, что ее претензии на трон… нежизненны.

– Взрослеешь, – произнес король невесело.

Глава 6

Король молчал, граф бросил на него короткий взгляд и замолчал тоже. И так удивительно, как на короля подействовала чистая неземная красота Эльзы, что он на минуту ощутил себя не королем, а человеком, у которого есть душа и чувство справедливости. Обычно же он всегда оставался королем.

– Взрослеешь, – повторил наконец король с грустью, – и так быстро… Возможно, к старости станешь такой мудрой сволочью, что сможешь всем давать только правильные советы.

Граф Ричберт вспыхнул до корней волос, даже кончики ушей заполыхали ярко-красным.

– Ваше Величество!

Генрих отмахнулся:

– Я же стал?.. А какая чистейшая душа была в детстве!..

Граф Маргант задумчиво смотрел в сторону стана брабантцев, где выделяется размерами шатер Тельрамунда. Там уже врыт столб, на нем щит, и всякий, кто желает вызвать Тельрамунда на поединок, может ударить в его щит копьем.

– Я думаю, – проговорил он, – у брабантцев появилась достойная замена покойному герцогу. Я слышал, граф Тельрамунд победил больше чем в ста пятидесяти сражениях… Думал, врут, но сейчас посмотрел на эту закованную в железо башню, гм… За таким охотно пойдут даже самые робкие. Граф лично проломит любую оборону, разобьет щиты и опрокинет коней, а остальным останется только врываться в пролом и завершать победу.

Генрих кивнул:

– Ты прав, нам именно такой и нужен. Венгры – серьезные противники. Хотя, конечно, как все кочевники, они стараются нападать на легких конях, осыпать градом стрел и удирать. Но их легкие стрелы бесполезны против наших доспехов, так что где-то им придется встретиться с нашими рыцарями лицом к лицу.

– Придется, – согласился граф. – Они уже осели в центре славянских земель и по их примеру начали строить города. Так что либо мы сожжем все города, либо венгры примут бой, защищая их. Вот тут сила таких рыцарей, как Тельрамунд, будет неоценима.

Граф Ричберт сказал горько:

– Значит, эту прекрасную чистую душу… дочь герцога Готвальда… принесем в жертву?

Генрих промолчал, а Маргант пробормотал:

– Дорогой Ричберт, вы задали очень трудный вопрос, но, надеюсь, Его Величество сейчас соберется с духом…

Генрих бросил раздраженно:

– Можешь сказать и ты!

– Я, к счастью, не король, – ответил Маргант. – Я вообще не подниму эту тяжесть… грехов.

Генрих бросил короткий взгляд на юного графа, тот смотрит чистыми преданными глазами, поморщился.

– Когда-то, – сказал он очень медленно, – мой учитель, с восторгом рассказывая про основы римского права, привел фразу: «Да свершится правосудие, пусть даже погибнет мир!», которой якобы придерживались не только римские юристы, но даже императоры. На что я ответил, что теперь мне понятно, почему Римская империя рухнула. После этого я вообще удалил такого наставника от двора. Хорошо бы вообще его послать к нашим противникам, пусть там такому учит…

Ричберт быстро взглянул на Марганта, однако тот опустил седую голову, вид невеселый, по всему видно, что согласен с Его Величеством.

– Но почему? – вскрикнул он.

– Мир жесток, – отрезал король мрачно, – в нем выживает сильный, как бы и что ни говорили проповедники прекрасного и светлого! И кому нужно правосудие, если оно погубит мир? Эта фраза хороша как утешение, что, дескать, перед законом все равны… Увы, так только в Божьем Граде, что на небесах, отражение которого церковь стремится построить на земле.

– Следовательно, – спросил Ричберт отчаянным голосом, – трон герцога достанется графу Тельрамунду?

Генрих недовольно поморщился.

– А ты что хотел?

– Ну, Ваше Величество…

– Нет-нет, – потребовал король, – ты не опускай глазки. Чтобы я оставил его за Эльзой? Тельрамунд все равно захватит, если не найдется в Брабанте кто-то посильнее, в чем я сильно сомневаюсь. Эльзу в распрях убьют, если не захватят в наложницы, Брабант надолго потонет в кровавых распрях, распаханные пашни зарастут сорной травой, потом его захватят соседи… Хорошо, если захапает родственная Тюрингия, а если вторгнутся в обескровленные и обезлюдевшие земли дикие венгры?

Ричберт мгновенно выпрямился, глаза полыхнули гневом.

– А по мне, уж лучше венгры, чем Тюрингия!

Генрих невесело усмехнулся.

– Вот-вот, соседей всегда ненавидим больше. Сильнее ненавидим разве что родню! Как подумаю, какие из нас христиане… дрожь берет. Но я король, дорогой Ричберт. И для меня Тюрингия, которая так часто строила козни мне, все же ближе, чем дикие косматые венгры, которые мне ничего плохого еще не сделали… Ибо мы – христиане, мы один народ. И я буду делать так, как велит разум, а не чувства. И если дорога справедливости ведет к кровопролитной войне, я допущу несправедливый поступок… да-да, закрою на него глаза, если после этого в королевстве воцарится мир и спокойствие!

За неделю на берегу Шельды вырос настоящий городок, а ночью казалось, что уже пришло огромное войско диких венгров: костров видимо-невидимо, возле всех спят или сидят люди, что прослышали о предстоящем Божьем суде и явились, как на яркое и прекрасное зрелище, где Господь явит свою волю.

Помимо рыцарей и богатых горожан, из ближайших городов явились даже зажиточные ремесленники, некоторые с семьями, прибыли торговцы, что тут же поставили походные лавки с товаром, а группа бродячих артистов начала беспрерывно давать представления.

Последний день недели выдался хмурый, плотные серые тучи закрыли небо. Плотники изготовили длинный помост с навесом, под которым король и его наиболее высокие особы могут укрыться как от непогоды, так и от солнца. Граф Хардвулф велел большой участок перед помостом обгородить брошенными на землю бревнами, это для того, чтобы поединщики не гонялись друг за другом по бескрайнему Брабанту, а схватка происходила перед глазами короля и гостей, что не хотят ничего упустить из зрелища.

Граф Маргант, бледный и невыспавшийся, сел рядом с королем, пожаловался, что отвык от походной жизни, в его возрасте пора сидеть перед камином в мягком кресле и с толстым теплым пледом, укрывающим ноги.

– Ты не старше меня, – укорил Генрих.

– Ты король, – огрызнулся Маргант, – ты обязан!

– Все мы обязаны, – ответил Генрих с грустью.

Маргант зябко повел плечами.

– Сыро и мерзко… А еще этот Божий суд… Какая профанация Божьего имени!

Генрих нахмурился.

– А что тебе не так?

Маргант огрызнулся:

– Ты так говоришь, будто веришь, что слабый может победить того, кто вдвое сильнее… пусть даже с Божьей помощью?

– Ты отрицаешь помощь Господа Бога? – спросил Генрих тихо.

Граф тоже оглянулся по сторонам и ответил тихо:

– Ваше Величество, Господу делать больше нечего, чем вникать в наши мелочные тяжбы и ломать голову, кому и как помочь! Конечно же, сильный победит слабого, как бы тот ни был прав. А когда это прикрывается именем Господа, мне просто стыдно.

Генрих сказал успокаивающе:

– Ты слишком много времени провел послом в Риме. Теперь поживи среди германцев, здесь нравы более простые.

– В смысле дикие?

– Дикие, – согласился Генрих, – суровые, неотесанные, жестокие, грубые, как ни назови – будешь прав. Но это наша страна, это наш народ. А насчет Божьего суда ты не совсем прав.

Маргант чуть отстранился от него, посмотрел пристально.

– Ну-ну, в чем?

Генрих сказал тихо:

– Во-первых, я практически всегда решаю либо сам, либо с помощью совета. Да ты и сам это мог увидеть, не прикидывайся лавкой, на которой сидишь. Божий суд – это редчайший случай, к нему прибегают, когда доводы сторон равно весомы, доказательств нет как нет, кроме слова чести… в то же время конфликт нужно разрешить как можно быстрее.

Маргант сказал с брезгливым раздражением:

– Это все мимо.

– Почему?

– Я говорил о том, – сказал граф, – что победит сильнейший, а не правый.

Генрих спросил с расстановкой:

– А кто тебе сказал, что правым не может оказаться сильнейший?

– Граф Тельрамунд победит в любом случае, – возразил Маргант, – и неважно, прав он или не прав! Я уже поспрашивал о нем… Никто не знает рыцаря в здешних землях, столь же громадного и умелого в воинском искусстве! Он не только хорош как полководец, он всегда первым врывается в ряды противника, дерется один против дюжины! О нем всегда говорят со страхом и восторгом!

Генрих вздохнул.

– Суть Божьего суда в том, что слух о нем распространяется по городам и весям. А люди лучше нас с тобой знают, кто прав, кто не прав. И если неправда велика, то всегда найдется защитник…

– И выступит против графа Тельрамунда? – хмыкнул Маргант.

Генрих развел руками.

– Да, граф чудовищно силен. Но посмотри трезво. Все видят графа и могут прикинуть свои шансы, а он своего противника не знает. Это первое. Второе – это проверка общества и на высмеиваемую в последнее время нравственность. Выступить в защиту справедливости… гм… В старое доброе время всегда не было отбоя от желающих вступиться за правду. Посмотрим, найдется ли сейчас хоть один…

– …безголовый, – буркнул граф.

– Называй как хочешь, – уступил король. – Да, он будет повергнут, граф Тельрамунд займет трон, но, повторяю, Божий суд вовсе не глупая затея. Напротив, это настолько мудро, что не всякий умник, закончивший богословскую академию, поймет…

Граф Маргант промолчал, лицо стало озадаченным, а король бросил взгляд на поле для поединка.

– Видишь, – сказал он тихонько, – я же говорил, наш народ пока что не погряз в безнравственности!

Маргант буркнул:

– Слова есть только слова.

– А взгляни на поле, – предложил король. – И на всех, кто пришел. Никто не сомневается, что вызов графу Тельрамунду брошен будет обязательно.

– Знаю, – буркнул Маргант. – Я уже слышал, что барон Матвильд Аквитанец намерен выйти против него, если не появится кто-то еще, виконт Ирмингер, рыцари из вашей свиты хотели бы, но опасаются вашего гнева… Граф Ричберт уже облачился в боевые доспехи…

– Пусть не опасаются, – сказал Генрих быстро, – но мне жаль, если кто-то из них погибнет. Я слышал, граф Тельрамунд не раз рассекал противника от макушки и до пояса, хотя те были в полных рыцарских доспехах!

– Тельрамунд силен просто чудовищно, – подтвердил Маргант, – но то, что столько народу готовы выступить в защиту невинной девы… гм… в самом деле говорит о нравственном здоровье нашего народа! Однако…

Генрих нахмурился.

– Что?

– Однако, – закончил Маргант, – во времена нашей молодости вообще не дошло бы до такого. Мы были чище!

– И снег был белее, – согласился Генрих. – Эх, где твоя мудрость?

Маргант пробормотал со вздохом:

– Знаю-знаю, мудрее промолчать, видя несправедливость.

В голосе старого друга Генрих уловил издевку, нахмурился, потому что нравственность, которую насаждает церковь, нравственностью, а жизнь жизнью. Победу все равно нужно отдавать Тельрамунду. Он солгал, это видно, да и не слишком уж и скрывает: крупный сеньор, под рукой множество вассалов, прекрасно понимает, что если все делать «по совести», любое хозяйство рухнет. И понимает, что король тоже поступает не «по совести», а так, как надо.

Глава 7

Для знатных рыцарей плотники постарались и устроили деревянные лавки, народ попроще сидит на земле или стоит тесной толпой по ту сторону бревен. Генрих подумал, что не зря граф Маргант велел отметить такое широкое поле для схватки, иначе любопытствующий народ сжал бы их так, что и мечом не взмахнуть.

Протрубили трубы, Генрих нахмурился: кто смеет трубить без его позволения? Все рыцари повернулись и смотрят, как в их сторону галопом несется целый кортеж.

Рыцари в полных доспехах и на богато украшенных конях сопровождают удивительную всадницу в ярко-пурпурном платье, в седле она держится по-мужски, не перебрасывая ноги по-женски в одну сторону, лошадью управляет красиво и уверенно.

Тельрамунд подошел к ней и подал руку. Она легко соскочила на землю, даже не опираясь на его колено, повернулась к собравшимся и приветливо улыбнулась, и все увидели, что она рослая, с идеально прямой спиной и высокой полной грудью, хотя стан ее можно обхватить ладонями, и пальцы сомкнутся, ослепительно-красивая, как бывает прекрасна молодая и опасная львица, ее высокая прическа иссиня-черных волос перевита лентами такого же багрового цвета, как и платье, и если их распустить, волосы рухнут тяжелыми волнами и укроют ее тело до пояса.

Тельрамунд подвел жгучую красавицу к королевской ложе.

– Ваше Величество, – произнес он церемонно. – Я имею великую честь представить вам свою супругу, дочь фризского герцога, благородную Ортруду.

Женщина присела перед королем, склонив голову, он невольно задержал взгляд на ее пышной и нежной груди, все еще чистой и девственной с виду, хотя она уже дала Тельрамунду двух сыновей.

– Приветствую вас, леди Ортруда, – сказал он приветливо. – У нас здесь места достаточно, поднимайтесь к нам!..

Маргант, сразу сбросив два-три десятка лет, добавил помолодевшим голосом:

– А если места не отыщется, кого-нибудь сгоним!

Ортруда подняла голову, улыбнулась, губы полные и сочные, ярко-красные, словно только что растерзала и съела кролика, глаза крупные и чуть навыкате, их еще называют бесстыжими, в очертаниях лица чувствуется сила и дерзость, и хотя всеобщим расположением пользуются девы кроткие и целомудренные, с золотыми волосами и ясным взором, Генрих ощутил, что не может оторвать взгляда от ее темных, как лесные болота, загадочных глаз.

Он поднялся, подал ей руку и сам проводил на галерею, где и усадил за два места от себя. Был соблазн посадить рядом, но это может вызвать недоумение у приближенных, а короли никогда не должны терять голову и никогда не делают то, что хочется, а только то, что надо.

От Ортруды струится некий аромат, тонкий и неуловимый, что будит чувственность и разгоняет кровь, вон даже граф Маргант выпрямляет спину и раздвигает плечи, старый боевой конь…

Генрих кивком подозвал герольда и сказал, преодолевая себя:

– Пригласи леди Эльзу.

Герольд ответил счастливо:

– Ваше Величество!

И умчался, только ветерок погнался следом. Хоть на него не подействовали чары этой прекрасной ведьмы, подумал Генрих с неловкостью.

Эльза все еще стоит со своими девицами, те прибыли в той же повозке, но смиренно вышли позже, видно было, как герольд подбежал, коротко поклонился и что-то бурно рассказывает ей, слишком часто размахивая руками, молодой еще, не научился величавым и сдержанно-многозначительным жестам.

Король видел, как Эльза вздрогнула, ее взгляд метнулся в ту сторону галереи, где царственно сидит, расточая улыбки, жена Тельрамунда, уверенная и властная, словно королева.

Могла бы стать и королевой, мелькнуло у Генриха. Красивая, властная, очень неглупая, это видно, амбициозная, тоже понятно с первого взгляда, такая поддерживает мужа во всех начинаниях и толкает вверх по лестнице титулов, стараясь обеспечить подрастающим детям получше положение в обществе, дать больше земель и владений…

Эльза пошла вслед за герольдом, Генрих видел, что для этого ей пришлось пересилить себя, но держится с достоинством, хотя и смертельно побледнела, идет с трагически расширенными глазами.

Солнце пробилось сквозь тучи и заиграло в ее волосах, сразу наполнив их радостным золотым светом.

Генрих поднялся, сошел вниз и, взяв ее за руку, повел наверх, стараясь не встречаться взглядом с Ортрудой.

Граф Маргант, словно чувствуя вину, вскочил и как бы помог усадить Эльзу. Место ей выбрали справа от короля на строго таком же расстоянии, как и разместили Ортруду.

Граф Хардвулф, изнывая от неловкости и постоянно кланяясь, проговорил сдавленным голосом:

– Леди… Если вам что понадобится… только скажите!

– Спасибо, – произнесла Эльза чистым, как горный ручеек, голосом, – вы очень добры…

Они вернулись на свои места, король опустился на тронное кресло и повертел головой.

– А где граф Ричберт?

– Там, – ответил граф Хардвулф хмуро, – теперь мне будет всю жизнь стыдно.

Генрих проследил за его взглядом. Граф Ричберт, уже облачившись в полные доспехи, только шлем в руках оруженосца, стоит в группе рыцарей, из которых трое тоже в доспехах, с мечами и в явной готовности к бою.

– Не надо стыдиться, – сказал Генрих, – Тельрамунд победит. А твой друг может лишиться головы.

– Дело не в самой победе, – ответил Хардвулф нечастным голосом, – а в том, что он выступил на защиту, а я нет…

– Ты умнее, – сказал Генрих. – Ты понимаешь, что твой поступок ничего бы не изменил.

– И Ричберт понимает!

– Понимает, – согласился Генрих. – Но не может с этим смириться. И потому ему не стать… скажем, канцлером. Слишком благородные люди не могут править!

Хардвулф пробормотал:

– Ваше Величество, вы меня этими словами прямо в дерьмо втоптали. С головой.

Подошел граф Маргант, тяжело вздохнул.

– Взгляните на Ричберта… Надеюсь, Тельрамунд понимает, как именно ему нужно победить.

Хардвулф сказал с тоской:

– Хоть вы меня в дерьмо не затаптывайте!

Он отошел, очень сердитый, и плюхнулся на свободное место. Маргант посмотрел на него в удивлении, спросил у Генриха:

– Что это с ним?

– Он по возрасту посредине между вами, – пояснил король, – и Ричбертом.

Маргант нахмурился.

– Хотите сказать, что я совсем бессовестный?

Король сказал с досадой:

– Хоть вы не начинайте, мой старый друг. Смотрите, уже все готовы. Похоже, пора подавать сигнал…

Герольд оглянулся на короля, Генрих взмахнул рукой. Длинная труба с подвешенным королевским штандартом взвилась к небу, тишину разорвали прекрасные серебряные звуки.

Оторвав трубу от губ, герольд перевел дух и прокричал:

– Божий суд!.. Вызывается граф Тельрамунд…

Все обернулись в сторону шатра, стоявшего поодаль. Полог отлетел в сторону, его придержала услужливая рука пажа.

Наружу шагнул огромный рыцарь в темных доспехах, похожий на блестящую скалу из застывшей черной смолы. В полных рыцарских доспехах он казался вообще не человеком, а великаном.

Земля загудела под его тяжелыми шагами, он подошел к огороженной площадке, толпа в страхе распахнулась перед ним, как камыш перед бегущим вепрем.

Тельрамунд остановился, повернувшись лицом к королю.

– Ваше Величество, я готов мечом доказать свою правоту.

Генрих ничего не ответил, герольд уловил его кивок, труба снова поднялась раструбом к низкому серому небу.

Прозвучал серебряный призыв, а после паузы герольд выкрикнул звонко:

– Вызывается защитник леди Эльзы!

Наступила звенящая тишина, люди осторожно оглядывались, но из рыцарей никто не выступил, хотя несколько человек в доспехах обнажили мечи. Герольд выдержал паузу дольше, чем обычно, Генрих подумал невольно, что и этот парень сочувствует бедной девушке, чья участь уже решена, и хотя и знает, чем все кончится, но оттягивает неизбежный финал.

Труба прозвучала снова, герольд повернулся на восток, прокричал снова:

– Вызывается защитник леди Эльзы!

В тишине никто не шевельнулся, Генрих покосился на смертельно бледное лицо Эльзы, дочь герцога держится с удивительным достоинством, хотя, конечно, понимает, что ее дело проиграно.

Герольд повернулся на юг, протрубил и в третий раз выкрикнул:

– Вызывается защитник леди Эльзы!

На этот раз несколько рыцарей, что облачились в полные доспехи для жестокой схватки, сдвинулись с места и, расталкивая толпу, начали продвигаться к границе бойцовской площадки. Лица их были угрюмы, и можно было прочесть по ним, как в открытых книгах, что против Тельрамунда не устоят, однако нечто более сильное, чем страх поражения, толкает их выйти на поле и обнажить мечи в защиту женской чести.

Генрих покосился в сторону Ортруды, она чуть подалась вперед, лицо раскраснелось, глаза блестят, высокая грудь взволнованно вздымается, как волны моря в прилив, и трудно оторвать от нее зачарованный взгляд.

Маргант проследил за взглядом короля, тяжело вздохнул.

– Час триумфа…

– Еще бы, – пробормотал Генрих, – от ударов меча ее мужа зависит будущее ее детей…

Маргант буркнул:

– А о нем самом не заботится?

– Настоящая женщина прежде всего думает о детях, – напомнил король. – Ради них пойдет и на преступление. А муж… что муж? Он лишь для того, чтобы дать детей и мечом добыть для них земли, титулы, богатства…

В четвертый, последний раз протрубил герольд и выкрикнул изо всей силы:

– Вызывается защитник благородной леди Эльзы!.. Кто обнажит меч в ее защиту?

Сразу несколько рыцарей с разных концов площадки переступили бревна, отгораживающие зрителей, но в этот момент тучи внезапно и резко разошлись, открывая беспощадно синее небо, яркий солнечный свет пал на реку. Словно из первозданного света выплыла легкая лодка, ее тащит крупный белый лебедь, выпятив широкую грудь и явно гордясь своей работой.

В лодке во весь рост высокий молодой рыцарь в сверкающих белых, как крылья ангела, доспехах. На локте левой руки нормандский щит, правая рука на рукояти меча, ножны украшены накладками из золота в виде листьев с острыми кончиками.

Лебедь подвез лодку к берегу, рыцарь легко выпрыгнул. Все слышали, как он что-то сказал лебедю, тот развернулся и потащил лодочку обратно.

Рыцарь направился к трибунам, все в благоговейном трепете смотрели на него и не находили слов. Высокого роста, прекрасно сложенный, доспехи белые и сверкающие, как солнце, золотые волосы рыцаря свободно падают на плечи, глаза настолько невероятно синие, что каждый смотрит с жадным вниманием: неужели на свете есть и такие люди?

Все то и дело переводили непонимающие взгляды на его щит, где во всей красоте и блеске изображен прекрасный белый лебедь. Лебедь, а не львы, тигры, леопарды, разъяренные вепри, буйволы, как у всех других рыцарей. Словно бы он никого не старается устрашить, напугать, заставить отступить…

Король Генрих рассматривал его со всем вниманием, но в то же время настороженно. Незнакомец высок, с широкими и настолько прямыми плечами, что кажется, будто нарочито их приподнимает. Красивые золотые волосы, глаза сперва показались ему ясными, как небо в солнечный день, но в следующий момент, когда он бросил взгляд на застывших рыцарей, они больше напомнили про холодную сталь обнаженного клинка.

Лицо удлиненное, с резкими чертами, все как бы выдвинуто вперед: глаза, нос, губы, в то время как у Тельрамунда все расположено на одной плоскости, из-за чего на лице рыцаря Лебедя словно бы застыло выражение постоянного нетерпения, в то время как Тельрамунд выглядит медленным, солидным и основательным.

Если случится схватка, мелькнуло у него, то это будет бой пришлого молодого льва с громадным медведем, хозяином здешних лесов, каким выглядит Тельрамунд…

Незнакомец остановился перед трибуной в том месте, где расположился Генрих, преклонил колено.

Все услышали его негромкий, но отчетливый голос:

– Ваше Величество, позвольте поблагодарить вас, что вы дали целую неделю, чтобы донести весть об этом Божьем суде до самых окраин.

Генрих кивнул, голос короля прозвучал точно так же отчетливо:

– Вижу, вы из очень дальних краев. Иначе бы я вас заметил раньше.

– Из очень дальних, – согласился рыцарь. – А теперь я просил бы вашего позволения вступиться за честь юной герцогини.

Король едва сдерживал улыбку, хотя сейчас надлежит выглядеть озабоченным таким поворотом дела, он сдвинул брови, сделал лицо суровым и постарался, чтобы голос прозвучал даже с некоторой долей неудовольствия:

– Не могу.

– Ваше Величество?

– Это дело самой герцогини, – объяснил король.

Рыцарь обратил взор спокойных ярко-синих глаз на Эльзу. Она ощутила, как по всему телу пробежала непонятная и в то же время сладостно-тревожная дрожь.

Рыцарь произнес вежливо:

– Леди Эльза, я прошу дозволения обнажить меч в защиту вашей чести.

Она посчитала до трех, чтобы не ответить слишком поспешно, благородные люди всегда следят за своими словами и жестами, наклонила голову.

– Да, благородный рыцарь. Благодарю вас. Я полностью доверяю вам свою судьбу и решение этого суда.

Рыцарь поднялся с колен, Генрих, все еще хмурясь, сказал:

– Назови свое имя, благородный незнакомец.

– Лоенгрин, – ответил рыцарь спокойно. – Рыцарь Лебедя.

– Лоенгрин? – переспросил король. – И все?

– Да, Ваше Величество. Увы, обет.

Рыцари возбужденно переговаривались, многие из них давали разные обеты, это так модно – давать обеты, но никто никогда не скрывал имя, потому что как не побахвалиться происхождением, а вдруг что подумают…

– Ты не можешь назвать свое происхождение? – переспросил король в изумлении.

– Да, Ваше Величество, – ответил рыцарь четким и ясным голосом. – Я принадлежу к… некоему ордену и по его уставу никому не должен сообщать ничего о себе.

Глава 8

Собравшиеся лорды и придворные переговаривались громче, рыцаря рассматривали беззастенчиво и во все глаза. А среди набежавшего смотреть на поединок простого народа не было человека, кто смотрел бы на него враждебно.

Даже рыцари из свиты Тельрамунда смотрели скорее заинтересованно, чем враждебно.

Король сделал паузу, словно колеблясь, так надо, все сейчас смотрят на него, наконец проговорил медленно, словно с трудом принимал решение:

– На подобные поединки допускаются только особы благородного происхождения…

Граф Маргант вскочил, лицо полыхнуло гневом.

– Ваше Величество! – закричал он так, словно король от него на другом конце света. – Да взгляните на него!

И сразу несколько рыцарей закричали:

– Он благороден!

– Где неблагородный возьмет такие доспехи?

– Посмотрите на его осанку!

– Если он не благороден, тогда кто?

Король сказал строго:

– Всем тихо!.. Да, вы правы, правы. По всем признакам бесспорно и без всяких доказательств видно, что вы, рыцарь Лоенгрин, человек благородного происхождения. Я даю разрешение на поединок.

Вышедшие было на поле рыцари поспешно перешагнули через бревна обратно. Лица их сияли, не устрашились вступиться за правое дело, но до чего же приятно, когда кто-то, более сильный, взял эту необходимость на себя!

Тельрамунд все это время стоял неподвижно, словно скала. Он слышал каждое слово и понимал короля, который готов отдать победу в споре ему, но не может это сделать слишком явно, потому что и короли вынуждены опираться на рыцарство. А рыцарство сейчас жаждет, чтобы все было «по правилам», дураки. Не понимают, что правило в мире одно: править должен сильнейший, а уже сильнейший создает новые правила.

Сверкающий доспехами рыцарь молча переступил бревно, Тельрамунд лишь сдвинул плечами. Невелика разница: получить трон ввиду неявки защитника Эльзы или же сперва повергнуть наземь кого-то из рыцарей. Он уже оценил тех двух и решил быть милосердным: любого, кого выберет Эльза, только собьет с ног, не покалечив, даже не ранив. Оба достойные рыцари, пользуются уважением, не стоит их восстанавливать против себя.

А вот этого сверкающего красавчика он возненавидел сразу, едва тот подплыл на лодке к берегу. И с каждым мгновением ненависть перерастает в лютую злобу, что заставила скрежетать зубами и то и дело сжимать рукоять тяжелого меча.

Лоенгрин остановился напротив Тельрамунда. Собравшиеся с изумлением увидели, что новоприбывший почти не уступает ростом графу, разве что не так грузен, да и не старается выглядеть грозным. А на его щите нарисован белый лебедь, совсем уж непонятное диво, это в стране, где у каждого на гербе оскаленные львы, тигры, драконы, вепри, медведи, рыси!

– Граф Тельрамунд, – произнес Лоенгрин чистым ясным голосом, в котором не было и тени угрозы, – я даю вам возможность признать, что вы не правы.

Тельрамунд взревел:

– Что?

– Повторяю, – произнес Лоенгрин кротко чистым, ненавистно правильным голосом, – вы можете сейчас признать, что оклеветали благородную леди Эльзу. Король в своем великодушии вас простит, вы всего лишь удалитесь в свой замок.

Тельрамунд смотрел на него с изумлением и все растущей яростью.

– Иначе… что?

– Иначе, – ответил рыцарь кротко, – Божий суд выявит и накажет виновника.

– Так пусть же он выявит! – взревел Тельрамунд. Он потащил из ножен устрашающей длины меч. – Защищайся!

Сверкающий рыцарь произнес с кротостью голубки:

– Что ж, вручим свои жизни Господу.

Он с печалью во взоре обнажил меч, длинный и сверкающий, как полоска прозрачного льда. Тельрамунд быстро измерил взглядом длину меча противника, чуть короче, да и выглядит хрупким, хотя чувствуется настоящая сталь высокой выделки, похоже на изделие восточных умельцев, те умеют делать просто дивные мечи.

Рыцарь в сверкающих доспехах шагнул к Тельрамунду, тот инстинктивно поднял щит, но устыдился движения и сам с диким ревом, стремясь подавить противника, ринулся в бой, нанося сокрушительные удары.

Раздался сильнейший звон, с ветвей дуба взлетели птицы и с криками носились над полем боя. От грохота закладывало уши, кто-то вскрикнул:

– Где тот рыцарь? Он еще жив?

Несколько минут казалось, что Тельрамунд уже уничтожил соперника или уже вбивает его в землю. Исполинский меч с жутким звоном высекал снопы красных шипящих, как змеи, искр.

Граф ревел и неистовствовал, и многим показалось, что схватка уже закончена. Рыцарь в белых доспехах принимал удары на щит, и не сразу даже опытные воины заметили, что он не сдерживает эти сокрушительные удары, а вовремя слегка наклоняет щит под нужным углом, и удар графа, теряя силу, скользит мимо, и только огромный опыт схваток не дает Тельрамунду позорно провалиться вслед за своим мечом.

Первыми начали одобрительно вскрикивать рыцари, что готовились вступиться за леди Эльзу, затем и другие увидели высокое искусство рыцаря в сверкающих доспехах.

Один из простолюдинов, молодой крепкий парень с кудрявой головой, ухитрился протиснуться к самому бревну, огораживающему площадку боя, присел и возбужденно выкрикивал:

– Берегись, он ударит щитом!.. Смотри на замах слева!.. Это обман, он бьет по коленям!.. Опережай, опережай!

Граф Маргант наклонился к уху короля.

– Где воинское искусство графа? Рядом с этим рыцарем он выглядит как деревенский увалень!

– Он достаточно искусен, – проворчал Генрих, – чтобы победить больше чем в ста пятидесяти сражениях. И в турнирных боях еще никто не сбросил его с коня.

– Но сейчас он не выглядит победителем.

– Он дерется очень умело, – предостерег Генрих. – Присмотритесь.

– Да вижу…

– Просто у этого… как его, Лоенгрина выучка повыше. Даже не представляю, где могли такому обучить.

Тельрамунд обрушивал удар за ударом, он уже не ревел и не сыпал проклятиями, сберегая дыхание, а в толпе слышали его тяжелое сопение. Сверкающий рыцарь за все время не сдвинулся с места, а огромный Тельрамунд кружил вокруг него, осыпая сокрушительными ударами, наконец все увидели, как меч Лоенгрина начинает встречать меч Тельрамунда в воздухе, от звенящего удара птицы глохли и падали с неба на землю, а люди приседали и поспешно закрывали ладонями уши.

Лоенгрин произнес ясным голосом:

– Граф, у вас еще есть время… Признайтесь во лжи.

Тельрамунд проревел с ненавистью:

– Я отправлю тебя в ад!

– Не сейчас, – ответил Лоенгрин.

Он начал наносить удары, Тельрамунд подставлял щит, но не обладал удивительным умением противника, и на щите после каждого удара лопались железные полосы, вылетали перерубленные гвозди, а затем начали откалываться куски самого щита.

В толпе восторженно вскрикивали. Упал на землю роскошный султан со шлема Тельрамунда. Лоенгрин небрежно наступил на него, даже не заметив. Со звоном слетела стальная пластина с плеча графа, а следующий удар сбил с головы Тельрамунда шлем.

Граф удержался на ногах только потому, что ременные завязки лопнули, он на миг опустил руки, став совершенно беззащитным, однако его противник этим не воспользовался, остановился, давая графу прийти в себя.

В толпе заорали, кто ликующе, кто возмущенно, а в королевской ложе граф Маргант сердито сплюнул себе под ноги.

– Дурак, что за дурак!

– Да, – согласился Генрих печально. – Хуже будет, если победит…

Граф бросил на него злой взгляд, но не проник мыслью в то, что хотел сказать мудрый король, и смолчал. А на поле снова загремело железо, граф сражается с дикой яростью и неистовством, в него как будто вселилась новая неведомая сила, он начал двигаться еще быстрее и бил со страшной силой.

Лоенгрин содрогался от тяжелых ударов, на его доспехах появились вмятины, но сам он бил в ответ так же сильно и с такой же скоростью, если не быстрее.

Ортруда уже не просто подалась вперед, а оперлась на барьер, отгораживающий от толпы внизу, глаза сверкают дико, на щеках выступили красные пятна, из пышной прически начали выскальзывать заколки, освобождая свирепую красоту блестящих черных волос.

Доспехи Тельрамунда покрылись трещинами, из двух-трех начала сочиться кровь. Он уже шатался, часто промахивался, в толпе орали, чтобы побыстрее приканчивал этого ублюдка.

Король первым понял, что этот Лоенгрин не стремится убить Тельрамунда, сказал раздраженно:

– Дурак… Он не понимает, что своим милосердием дает злу собраться с силами снова…

Граф Маргант сказал язвительно:

– Тогда, может быть, все-таки объявить победителем графа? В интересах государства?

Король произнес сухо:

– Думаешь, я бы так не сделал?

– Сделали бы, – согласился Маргант. – Но, к счастью, есть еще глас народа и хоть какой-то суд…

Кроваво-красное солнце, неимоверно огромное, воспламенило небо на закате, и вся западная половинка горит в багровом огне, будто и небо залито кипящей кровью. Тяжелое дыхание Тельрамунда разносится по всей толпе, дышит он, как огромные кузнечные мехи, но теперь все слышат в нем хрипы и стоны, словно мехи прохудились и вот-вот прорвутся.

Раскаленный шар солнца опустился за темный край земли. По земле пробежали длинные тени, слились воедино, и земля начала погружаться в сумрак. И лишь вскинутый меч рыцаря Лебедя вдруг сверкнул необыкновенно ярко-пурпурным огнем, будто уходящее на покой солнце передало весь блеск ему.

Люди еще дивились чуду, как этот меч обрушился на шлем черного рыцаря. Раздался тяжелый звенящий удар по металлу. Шлем снова слетел с головы графа и, кувыркаясь, пронесся над трибунами и упал в толпу.

Граф Тельрамунд покачнулся и рухнул навзничь бездыханным.

– И что теперь? – спросил граф Маргант.

– Уже не мы решаем, – ответил король.

Его слова потонули в мощном реве толпы. Рыцарь Лебедя, держа меч наготове, подошел к поверженному противнику.

На поле выбежали оруженосцы Тельрамунда, но строгий окрик из ложи короля остановил их. Все видели, как рыцарь остановился над поверженным и с достоинством дождался, пока тот откроет глаза.

– Но к чему-то вы должны быть готовы? – сказал Маргант. – Вас никогда не заставали врасплох!

– Кроме как Божественным вмешательством, – пробормотал король. – А такое не предусмотреть…

Толпа беснуется в бурном ликовании, а на поле тем временем рыцарь в сверкающих доспехах взял меч в обе руки и поднял над распростертым противником.

– Все кончено, граф! – произнес он ясным чистым голосом. – Вы это поняли?

Кончик его меча опустился к незащищенному горлу графа.

– Будь ты проклят! – прошипел Тельрамунд. – Убей меня.

– Если не признаете, что оклеветали Эльзу, – сообщил рыцарь Лебедя, – я так и сделаю.

Тельрамунд помолчал, собираясь с мыслями, даже веки опустил, а когда снова открыл глаза, его взгляд не предвещал Лоенгрину ничего хорошего.

– Признаю, – ответил он.

– И что сделать с вами?

– Пощадите, – прошептал Тельрамунд.

Он надеялся, что никто не услышит, как несокрушимый Тельрамунд просит оставить ему жизнь, но тишина стояла такая литая, что услышали даже в дальних рядах.

– Признайтесь, – потребовал Лоенгрин тем же неумолимым голосом, – что оклеветали Эльзу Брабантскую!

Тельрамунд прошептал:

– Признаюсь…

– Громче, – потребовал Лоенгрин.

Тельрамунд скривился, Лоенгрин видел, что на лице снова отразилось мучительное колебание, да лучше умереть, чем вымолвить такое, но тяжелые раны, усталость и полное изнеможение заставили Тельрамунда сказать из последних сил:

– Признаюсь…

– В чем? – потребовал Лоенгрин.

– Я оклеветал Эльзу, – проговорил Тельрамунд, – и хотел занять трон герцога… И будь ты проклят… Убей меня!

Он захрипел, откинул голову и закрыл глаза.

– Это решит король, – ответил Лоенгрин. Он повернулся в сторону королевской ложи. – Ваше Величество, как вы слышали, и весь народ тоже, граф Тельрамунд признал свою вину и то, что он оклеветал Эльзу Брабантскую.

Генрих кивнул.

– Да, я вижу, – проговорил он суховатым голосом, – Божий суд… позволяет совершаться чудесам. А что хочешь ты сам, рыцарь Лебедя? Судьба графа в твоих руках. Теперь ты сам волен решать, жить ему или умереть.

Рядом граф Маргант пробормотал саркастически:

– Беспроигрышный ход! Особенно когда уже понятно, что ответит этот… светлый.

– Политика, – пробормотал король.

А рыцарь Лебедя, все еще не убирая острие меча с горла Тельрамунда, обратился к черному рыцарю:

– Я оставлю вам жизнь, Тельрамунд. Но с условием…

Тельрамунд с усилием поднял набрякшие красные веки.

– Каким? – прохрипел Тельрамунд.

– С этой минуты, – произнес Лоенгрин, – ваш меч и вся ваша жизнь да будут служить только доброму делу!

Толпа зашумела ликующе, в воздух взлетели головные уборы, пугая тех птиц, что еще не улетели в ужасе раньше.

Тельрамунд помолчал, озадаченный, затем все услышали его измененный голос:

– Да, конечно, а как же еще…

Рыцарь Лебедя убрал меч, оруженосцы набежали, пытались поднять тяжелого графа, но только сопели и пыхтели. Им на помощь пришли торопливо еще, но графа удалось поднять, только когда двенадцать человек соединили усилия.

Глава 9

Тельрамунда вынесли из огороженного поля, за это время подогнали телегу, и грузного графа уложили на охапки сена. Кто-то попытался снять хотя бы часть доспехов, но вызвал только болезненный стон: даже панцирь погнут и расколот во множестве мест, понадобится кузнец с его инструментами, чтобы снимать уже не доспехи, а побитые и негодные куски металла.

Графиня Ортруда, что во время боя то и дело порывалась вскочить, сейчас сидела неподвижно, бледная и с такой лютой ненавистью на лице и в глазах, что от нее отводили взоры даже мужчины.

Эльза дышала часто и взволнованно, щеки ее окрасил румянец, а взгляд не отрывался от блистающего красотой и благородством осанки рыцаря.

Граф Маргант толкнул Генриха локтем и указал взглядом на Эльзу, потом на победившего рыцаря.

Король скривился.

– За что ты их ненавидишь? – шепнул он.

– Ненавижу? – удивился граф. – Я их люблю и жалею! Но сейчас все ждут от тебя определенного жеста.

Генрих зло шепнул:

– Вот после этого и говори о своеволии королей!

Он выпрямился, воздел властно руку и сказал громко:

– Подойди к нам, доблестный рыцарь. Ты доказал своим воинским умением свое рыцарское происхождение, а своим благородным поведением… что ты из очень высокого рода.

Лоенгрин приблизился к помосту, все видели, с какой дивной грацией и достоинством он двигается, учтиво наклонил голову в поклоне, Генрих невольно подумал, что именно учтиво, а не покорно или подобострастно. А когда он поднял голову, Генрих вздрогнул от пронзительного взгляда, в котором читалось: да, я чист, а ты?

Граф Маргант толкнул застывшего короля.

– Ваше Величество, вы уже поздравили доблестного рыцаря?

Генрих заставил себя величественно улыбнуться.

– Гораздо важнее, что благородного незнакомца поздравил народ. Смотри, как ликуют! Доблестный Лоенгрин, я присоединяюсь к поздравлениям знати и простонародья, что как никогда едины в своем радостном порыве. Эльза Брабантская оправдана, а граф Тельрамунд запятнал себя ложью. Но скажу честно, как государь всех германских земель, вы задали мне трудную задачу. Скажу откровенно: устранив столь могучего рыцаря, которому не было в Брабанте равных, вы тем самым открыли дорогу распрям и кровопролитию.

Он видел, как рыцарь, назвавшийся Лоенгрином, удивленно вскинул брови. Но через мгновение они опустились и сошлись на переносице, на лбу появились две морщины, а глаза потемнели. Очень молод, понял Генрих, над такими вещами еще не задумывался. Или чересчур чист, мирская суета проходит мимо возвышенной души.

Граф Маргант кашлянул и сказал намекающе:

– Его Величество при всей своей медвежьей деликатности все никак не может брякнуть, что… гм… словом, вы посмотрите на Эльзу Брабантскую! А то что-то и я не могу сказать вслух такие понятные вещи…

Лоенгрин повернул голову. Эльза, счастливая и восторженная, смотрит на сказочного рыцаря блестящими глазами, румянец не покидает ее щеки, а хорошенький ротик приоткрылся в счастливом удивлении. Увидев, что на нее смотрят, смутилась, румянец залил нежное лицо жаркой волной, опустился на шею и воспламенил хорошенькие розовые ушки.

Генрих собрался с силами и, превозмогая себя, чувствуя себя грубым и неделикатным, ведь в молодости тоже был вот таким, со сверкающими крылышками за спиной, сказал с настойчивостью государя:

– Доблестный рыцарь, ты готов отправиться в поисках приключений дальше, я вижу. Да, ты из тех, кто бродит по свету, мечом насаждает справедливость… ну, как понимает ее. Но здесь ты многое нарушил, потому за все в ответе. Я уже сказал, что этот граф Тельрамунд, которого ты поверг, держал всех в железном кулаке… а что теперь? Когда нет могучего вожака стаи, все перегрызутся, многие погибнут, пока наконец-то на обессилевшей земле кто-то один не сумеет снова подмять остальных.

Лоенгрин произнес таким чистым голосом, словно за него заговорила серебряная труба:

– Но теперь все видят, что Брабантом правит герцогиня Эльза по закону.

Король вздохнул:

– Как я мечтаю о тех временах, когда все будет по закону!

– А что мешает? – спросил Лоенгрин.

Король ответил в тишине:

– А ты уверен, что нежная девушка, вся сила которой в ее слабости, сможет править Брабантом? Здесь мужчины много пируют и быстро хватаются за мечи, здесь сосед нападает на соседа только за то, что тот не так на него посмотрел, старинные родовые замки переходят из рук в руки, на турнирах гибнет больше рыцарей, чем в войнах, а внутри Брабанта войны вспыхивают чаще, чем с его соседями! Эльза с этим справится, как ты думаешь?

Лоенгрин стоял в молчании, а граф Маргант добавил с сочувствием:

– Граф Тельрамунд усмирил бы всех железной рукой. И – никаких распрей, никакой междоусобицы. А что теперь?

Лоенгрин молчал, тогда Генрих, уже сердясь, сказал резче:

– Давай решим сейчас. Ты видишь, какими глазами юная герцогиня смотрит на тебя? Ты для нее больше, чем светлый ангел с огненным мечом. Скажи, согласен ли взять Эльзу Брабантскую в жены… и стать защитником Брабанта? Эльза, спрашиваю и тебя, согласна ли ты стать его женой?

Эльза, что всегда помнила, как нужно отвечать не спеша, обдуманно, сейчас выпалила:

– Да! Да!

Щеки ее ухитрились стать еще пунцовее, глаза сияли, но затем в них появилась тревога, потому что солнечный рыцарь посмотрел на нее внимательно, перевел взгляд на короля и… смолчал.

Наступило тревожное молчание, даже народ терпеливо дожидался, хотя для них все было ясно: спасенная должна выйти замуж за спасителя, а как же иначе, по-другому и не бывает, так заведено… кем-то. В старое доброе время.

Через толпу протолкался и встал за спиной короля Ричберт, уже освободившийся от доспехов, словно и не пытался выступить в защиту Эльзы.

Рыцарь Лебедя молчал, раздумывал, король спросил настойчиво:

– Что останавливает тебя, рыцарь?

Лоенгрин ответил со вздохом:

– Долг, Ваше Величество.

– В чем он заключается? – просил Генрих. – Скажи, я король и должен и могу чем-то да помочь!

Лоенгрин покачал головой.

– Мой долг – защищать справедливость по всему свету. Я должен плыть дальше, Ваше Величество.

– Очень благородно, – вставил граф Маргант ядовито, – и оставить после себя девушку с разбитым сердцем.

Все посмотрели на Эльзу. Смертельно бледная, она прижала кулачки к груди и смотрела на Лоенгрина с таким отчаянием, что он смутился и отвел взор.

– Ваше Величество, – проговорил он тяжело, – я паладин.

Король смолчал, не зная, что сказать. Это для рыцаря служба королю и верность даме – цель жизни, а для паладина – детские глупости. Паладины перешагнули такие понятия, как герцогство, королевство, нация, народ: для них существует только Истина, и если она оказывается в лагере враждебной армии, они будут сражаться за ее интересы там, среди противников своей страны. Даже всепобеждающая любовь, как высокопарно говорят о ней менестрели, в глазах этих фанатично преданных поискам Истины всегда проигрывает рядом с настоящей Целью.

Хардвулф и Ричберт смотрели на Лоенгрина с великим почтением, редчайшие из рыцарства удостаиваются такой чести, чтобы стать паладинами, но мечтают о таком пути самопожертвования многие.

Граф Маргант, видя ступор короля, пришел на помощь:

– Доблестный паладин, в твоей власти остановить начинающуюся борьбу за власть в Брабанте! Ты можешь прекратить сражения, спасти тысячи невинных людей!

Лоенгрин спросил коротко:

– Как?

– Своим присутствием, – ответил Маргант сердито. – Без тебя здесь будут гореть города, села и поля, люди начнут прятаться в лесах и жить, как дикие звери в норах, Брабант на три четверти вымрет… как уже было, и только вороны насытятся человеческим мясом так, что не смогут летать… Ты этого не видишь?

Лоенгрин вздохнул так тяжело, словно тащил на себе телегу с камнями на высокую гору.

– Увы, вижу.

– И ты пойдешь искать, – продолжил Маргант при умолкнувшем короле, – где обнажить свой меч, если здесь уже одно твое присутствие остановит любую борьбу за трон?

Лоенгрин снова так долго думал, что Генрих извелся, а Эльза едва не падала в обморок, наконец Лоенгрин произнес с болью в голосе:

– Я не могу решить сам. Я принадлежу Ордену.

Маргант тяжело вздохнул и развел руками, зато король Генрих встрепенулся и сказал живо:

– Отложим решение вопроса! Ты съездишь к своему Мастеру за разрешением. Я уверен, он все поймет и отпустит тебя. Заняв трон Брабанта, ты спасешь многие тысячи человеческих жизней! И, главное, я уверен, ты сможешь править Брабантом мудро и справедливо…

Граф Маргант взглянул на него с изумлением, но Генрих лишь дернул щекой, дескать, не мешай, я знаю, на какой крючок кого ловить, и граф смолчал.

Лоенгрин наконец поднял голову, лицо его побледнело, выдавая внутреннюю борьбу. Все затаили дыхание, даже народ, заполонивший поле поединка.

Все видели, как рыцарь Лебедя медленно повернулся к Эльзе.

– Я отлучусь, – произнес он с сомнением, – на неделю, милая Эльза.

– Я буду тебя ждать! – воскликнула она, заламывая руки, как простая дворянка. – Как я буду тебя ждать!

Он кивнул.

– Хорошо. Согласится мой Мастер или нет, я вернусь с ответом.

– Возвращайся, – прошептала она со слезами на глазах. – Если не вернешься, я… я… умру.

Лоенгрин задумался, Эльза затаила дыхание, наконец он ответил медленно:

– Скажу честно, мое сердце уже принадлежит тебе… Но я на службе… и не волен ее оставить.

Она охнула.

– Но почему, почему?

Он грустно усмехнулся.

– Наверное, потому, что мир еще не таков, каким должен быть. Мы обязаны сделать его лучше.

– Лоенгрин!.. Не покидай меня! Я умру без тебя…

Он вскинул руку, останавливая ее плач и слезы.

– Погоди. Я вернусь и попрошу позволения жениться на тебе.

Она вскрикнула счастливо, ее сияющие, как утренние звезды, глаза обшаривали его смущенное лицо.

– Правда?

– Я это сделаю, – пообещал он.

Все в молчании смотрели, как рыцарь в сверкающих доспехах вернулся к реке, лебедь молча подплыл и красиво развернулся так, что лодка оказалась у самого берега.

Лоенгрин вошел по колено в воду, все дивились, с какой ловкостью и грацией он переступил через борт, лодка почти не колыхнулась, только сильно просела под его весом. Лебедь тут же наклонился всем корпусом вперед, налегая широкой грудью на шелковую шлею, вытянул шею и мощно заработал крупными лапами с широкими красными перепонками.

Граф Маргант заметил:

– Что это не простой рыцарь, можно было заметить по тому, как он прибыл.

– Да, – согласился король и зябко передернул плечами. – Я не представляю, как он держит равновесие! Меня бы сразу кувыркнуло за борт.

– Любой бы уже барахтался, – успокоил граф. – Это же надо – в тяжелых доспехах на таком утлом челне! Любовь к риску? В любом случае – воинская выучка у него выше всех похвал.

Они провожали его долгими взглядами, король сказал раздраженно:

– Хотя бы сел! А то волна в борт или еще что…

Граф посмотрел на него с усмешкой в глазах.

– Что, Тельрамунда сбрасываем с шахматной доски?

– Если этот Лоенгрин вернется, – буркнул король, – то он и будет Тельрамундом. Мне все равно, кто на троне Брабанта! Мне нужно, чтобы в герцогстве был мир. Только тогда и налоги в казну, и людей могу набрать в войско. Да и вообще… Приятнее быть королем в богатой и процветающей стране, чем в нищей и разоренной. Достоинства правителей оцениваются только по этим признакам.

– Должны оцениваться, – уточнил Маргант. – На самом деле славят тех, кто больше всех убил людей, сжег городов, истребил народа, завоевал, захватил, покарал…

Генрих поморщился.

– Сам знаешь, я войны никогда не начну. Но и свои земли не отдам.

Он выглядел злым и раздраженным, неожиданный отъезд рыцаря Лебедя озадачил и обеспокоил. По логике, любой должен был ухватиться за возможность жениться на такой красавице, дочери герцога, и сесть на трон. И дети королей не отказались бы от такой невесты. И от трона Брабанта, немалого герцогства, густонаселенного, усеянного городами, замками и селами, здесь в изобилии железная и серебряная руда, несметные стада овец с дивной шерстью и множество искуснейших ремесленников, а слава о брабантских конях гремит и за пределами Германии…

Граф Хардвулф сказал с надеждой:

– Как же, не позволит! Любой сюзерен даже заставил бы его жениться на Эльзе.

Ричберт поморщился.

– Так уж и заставил бы?

– А что? Это же целое герцогство сразу падает под руку, как спелое яблоко. Не нужно ни завоевывать, ни самому заключать династические браки…

Маргант спросил задумчиво:

– Как думаете, кто его сюзерен?

Граф Хардвулф сказал пылко:

– Да кто бы им ни был, никто не откажется от Брабанта!

Маргант вздохнул и сказал с надеждой, как и Хардвулф:

– Хочу верить, что не успеет образ его лебедя рассеяться, как увидим его приплывшим обратно!

Хардвулф радостно засмеялся:

– Думаю, его сюзерен ему даже перевести дух не даст, сразу направит сюда, пока трон герцога еще пуст… Как думаете, Ваше Величество?

Король произнес с тяжелым вздохом:

– Я по-прежнему думаю, что намного лучше было бы для всех, если бы Божий суд выиграл граф Тельрамунд.

Ричберт вскрикнул:

– Это было бы несправедливо!

Король кивнул:

– Да, несправедливо, если с точки зрения справедливости, но для короля важнее спокойствие и умиротворение в землях.

– А Лоенгрин?

– Слишком, – ответил король после паузы, – светел. Слишком. Такие долго не живут. Мир жесток, и если этот рыцарь Лебедя начнет его перестраивать под себя, народ возмутится и восстанет. Все привыкли жить в грязи, а чтобы из нее вылезти – нужно несколько поколений. Церковь это понимает и работает медленно и терпеливо. А юность, увы, жаждет слишком быстрых перемен.

Они вскричали почти одновременно:

– Ваше Величество! Но как же… справедливость?

Король смолчал, лицо стало грустным, а в глазах появилась непонятная для придворных печаль.

Глава 10

Плотники начали разбирать помост, слуги и оруженосцы собирали шатры, сворачивали и грузили в повозки. Торговцы первыми снялись с места и укатили в ближайший город. На месте схватки осталась истоптанная земля, а за бревнами, где располагалась публика, собаки подбирают кости с лохмотьями мяса да шустрые птицы торопливо клюют оброненные корки хлеба.

Король в окружении знатнейших рыцарей молча шел к коням, все еще задумчивый и не уверенный в том, что все получилось правильно и как надо.

Граф Маргант сказал успокаивающе:

– Не беспокойтесь так уж, Ваше Величество! Судя по вечно воюющей и нищей Европе, где сражаются не только королевства, но и баронства друг с другом, у вас нет достойных партнеров даже для игры в кости.

Король нервно дернул щекой.

– Думаешь, мне это льстит?

– А почему нет? Быть единственным умным среди толпы дураков?

Генрих покачал головой.

– Дураки опасны. От них никогда не знаешь, чего ждать, на что обидятся. А с умными людьми как раз спокойнее. Всегда можно все выяснить в беседе, договориться, в чем-то уступить, в чем-то выиграть. Поступки умных людей предсказуемы!

Граф посмотрел с интересом.

– Правда? А то я не всегда понимаю ваши поступки.

– Сам ты… – огрызнулся Генрих. – Я из деликатности не уточнил, что и… гм… неумные люди умных не совсем, так сказать, понимают.

Граф тяжело вздохнул, пробормотал, что теперь пойдет топиться, Генрих угрюмо скалил зубы. Граф старается отвлечь его от тревожных мыслей, на самом же деле у них обычно удивительное единодушие: не сговариваясь, приходят к одинаковым выводам, а так как граф Маргант слывет одним из умнейших людей Европы, то Генрих гордился, что их взгляды совпадают. Но сейчас поступок Лоенгрина озадачил обоих…

Неделю весь Брабант только и судачил про удивительный Божий суд. Все пересказывали подробности турнира, образ рыцаря Лебедя приукрашался до такой степени, что многие уже всерьез уверяли, будто это сам ангел явился с небес, чтобы спасти несчастную красавицу-сироту от злобного негодяя.

Граф Тельрамунд так и не смог подняться на ноги. Его на той же телеге увезли в его владения. Ортруда, бледная как мел от ярости и разочарования, уехала следом. А когда исчезли и все рыцари Тельрамунда, народ ощутил себя намного вольнее. Кто-то рассчитывал, что Эльза снизит и без того невысокие налоги, кто-то полагал, что разрешит нанимать для грязных работ тюрингцев, а кто-то и надеялся половить рыбку в мутной воде, когда огромным герцогством будет править слабая женская рука.

Рыцари, собираясь в группки, негромко переговаривались, настороженно посматривали по сторонам. Рыцарь Лебедя может вернуться… а может и не вернуться, кто знает, что за устав в его Ордене. И на случай невозвращения надо заранее понять, чем это грозит… и что можно урвать.

Граф Ричберт спросил разрешения короля сопровождать Эльзу, дабы убедиться, что теперь и она и герцогство в безопасности. Эльза не спала ночами, подурнела, чего страшилась больше всего, но ничего не могла с собой поделать: ночью забывалась неспокойным сном, где появлялся этот сверкающий, как ангел, рыцарь, брал ее на руки и взмывал с нею в небеса. Сердце колотилось в восторге, Эльза вскрикивала счастливо и… просыпалась, а когда удавалось заснуть снова, рыцарь в чем-то гневно ее упрекал, Эльза оправдывалась и с ужасом видела, что ее прекрасные холеные руки покрыты длинной густой шерстью.

Она вскрикивала снова и уже не могла заснуть до утра. На исходе недели ей приснилось, что они с Лоенгрином гуляют по небесному лугу, везде порхают крупные бабочки и смеющиеся ангелочки, души невинных младенцев, но вдруг рыцарь повернулся к ней, в глазах изумление и отвращение. Эльза в страхе посмотрела на себя: руки стали грязно-серыми, словно вылепленные из земли придорожных рытвин, такие же ноги… и тут она ощутила, что все тело из земли, эта земля начинает рассыпаться, тело распалось на большие куски, а те, ударяясь о землю, превращались в мелкие грязные комья.

Она закричала страшно, в покои вбежали перепуганные служанки, успокаивали, утешали, говорили, что это только сон, а она все так же прекрасна, во всем герцогстве нет такой красавицы. Эльза рыдала и не могла успокоиться весь день, как вдруг одна из служанок, оставив госпожу, ринулась к окну.

Эльза против воли впилась в ее спину взглядом, служанка едва не протискивала голову через узкое окошко. Зад ее возбужденно двигался, наконец все в покоях Эльзы услышали ее ликующий вопль:

– Он вернулся!.. Он вернулся!

Служанки сразу оставили Эльзу, на лицах ликование, словно кто-то очень важный вернулся именно к ним.

– Он?

– Тот самый?

– Рыцарь Лебедя?

– Который побил Тельрамунда?

Эльза сидела на постели ни жива ни мертва. Служанки бросились к другому окну, с Эльзой осталась только верная Алели.

Она вздохнула, ласково погладила Эльзу по голове, перебрала пряди ее золотых волос, любуясь их красотой.

– Ну вот, если не врут, то и кончились ваши мучения, сиротка…

Слезы градом хлынули по щекам Эльзы.

– Я уже всего боюсь, – прошептала она измученно. – И никому и ничему не верю…

Алели спросила строго:

– Мергелка, это прибыл господин Лоенгрин?

– Да, – провизжала служанка. – Он, он!

Алели сказала довольно:

– Ну вот, госпожа, он вернулся, как и обещал.

Эльза вскочила, заметалась по комнате, снова торопливо села на ложе.

– Быстрее!.. Волосы!.. Зеркало!.. Я ужасно выгляжу!..

Служанки с радостным визгом заметались, покои наполнились смехом и ликованием. Всем страстно хочется, чтобы хозяином был молодой и красивый рыцарь, такой если и прижмет где на лестнице, то одно удовольствие, любая будет рада такой забаве, а при молодом хозяине и друзья обычно молодые и веселые, всегда готовые на разные забавы…

Лоенгрин трепал коня по белоснежной гриве и что-то нашептывал ему на ухо, когда Эльза выбежала навстречу. Огромный жеребец с огненными глазами, гордый и прекрасный, слушал хозяина с некоторым недоверием, изредка потряхивал ухом, когда рыцарь Лебедя дул в него слишком сильно.

Во дворе уже толпятся на почтительном расстоянии челядь, стражники, только Перигейл подошел к Лоенгрину, поприветствовал и уставился на удивительного коня с жадным интересом.

– Это что за порода?

– Издалека, – ответил Лоенгрин.

Все повернулись в сторону выбежавшей Эльзы, а она, роняя достоинство дочери герцога, бегом ринулась к сверкающему рыцарю, с плачем протянула руки.

Он дал обхватить себя за шею, но не обнял, только ласково опустил ладони на плечи, от них пошло успокаивающее тепло.

Эльза всхлипывала и цеплялась за него, как утопающая за оказавшийся рядом ствол дерева.

– Ты вернулся… ты вернулся…

Он взял ее лицо в ладони и произнес печально:

– Еще нет.

Она разом похолодела, синее небо вдруг стало черным, а в ушах медленно и страшно ударили колокола погребального звона.

– По…чему?

– Я рыцарь Ордена, – напомнил он. – Я связан клятвой.

– Ты… вернулся… чтобы сказать… что сейчас уедешь?

Он покачал головой:

– Нет. Но есть одно условие, при котором я могу остаться.

Она жарко вскрикнула:

– Принимаю любое! Жизнь мою возьми, только останься!

– Не говори так, – сказал он печально.

– Но это правда!

– Может, понадобится больше, чем жизнь… Но это лучше обсудить в твоих покоях.

Она сказала пылко:

– Твоих! Это все твое, Лоенгрин.

Он усмехнулся, повернулся к застывшему, как столб, Перигейлу, который старался делать вид, что его нет вообще, а есть что-то вот вроде оброненной подковы.

– Позаботься о коне, а мы с герцогиней Эльзой Брабантской обсудим кое-какие вопросы в ее покоях.

Перигейл проводил их понимающим взглядом. Естественно, молодой и такой могучий рыцарь, у которого в руках победа, захочет воспользоваться ситуацией и получить все, что можно получить в его положении. Быть рыцарем – не значит быть полным дураком, что упускает выгоду.

Из дальних строений все еще выбегали люди, падали на колени и смотрели на них снизу вверх, как на живые иконы. Лоенгрин с удивлением заметил у многих на глазах слезы.

Девушки бросали им под ноги цветы, сперва под конские копыта, а потом уже им самим, когда он взял Эльзу на руки и понес через широкий двор к дверям.

Все смеясь вопили радостно, в воздух взлетели шапки и даже рабочие рукавицы.

Лоенгрин шепнул Эльзе:

– Как все-таки тебя любят!

Она счастливо засмеялась и уткнулась лицом ему в грудь. От ее золотых волос идет сияние, кто-то из челяди забежал вперед и постелил им ковровую дорожку перед самым входом в здание.

Лоенгрин внес ее в холл, вперед забежала юная служанка и, блестя бойкими, черными, как спелые сливы, глазами, весело показывала, куда идти.

Через холл и вверх по лестнице, еще этаж и еще, затем по длинному коридору, Эльза прошептала ему на ухо:

– Не тяжело? Пусти, я сама…

Он засмеялся и крепче прижал ее к груди. Служаночка остановилась у двери, на которой венок полевых цветов, присела в поклоне.

– Мой господин…

Лоенгрин кивнул.

– Благодарю, – чем удивил ее донельзя. – Можешь идти.

Она открыла им дверь, а когда они вошли, закрыла за ними и то ли удалилась на цыпочках, то ли прижалась ухом к толстым дубовым доскам.

Эльза закрыла глаза и дышит в его руках, тихая, как засыпающий ребенок. Лоенгрин остановился у ложа с роскошным балдахином, хотел положить на мягкую перину юную герцогиню, но она в его руках так разомлела, что так там и останется, подумал и осторожно опустил ее на ноги.

Она в самом деле так отдалась эту странному чувству, когда сильный мужчина несет на руках и от нее ничего не зависит, что покачнулась и ухватилась за кроватную стойку.

– Эльза, – произнес он тихо, – нам нужно сперва… поговорить.

Она заметила, что он даже не повел глазом по сторонам, словно здесь вся эта роскошь давно знакома и привычна.

Эльза уже собралась с духом настолько, что выдавила любезную улыбку и привычно указала на кресло.

– Извини, – произнес он, – я пока не сяду.

– Что случилось?

– Я еще не вернулся, – пояснил он с бледной улыбкой.

– Мой господин! – вскрикнула она в страхе.

Он успокаивающе выставил перед собой ладони.

– Погоди, выслушай.

– Да, мой господин!

– Я еще не вернулся, – повторил он, – в настоящем смысле слова. Эльза, как я уже говорил, я – рыцарь Ордена.

Она сказала жадно:

– Да-да, ты говорил, это, наверное, очень здорово… Так красиво, торжественно и загадочно!

Он наклонил голову, не опровергая и не соглашаясь.

– Во всех рыцарских орденах, – продолжил так же ровно и настойчиво, – как ты знаешь, все считаются братьями.

Она снова не утерпела:

– Да-да, это так красиво!

Он вздохнул:

– Но ни в одном ордене это положение не соблюдается так ревностно, как в нашем. Вступая в Орден, каждый забывает о своем происхождении, привилегиях, высоких родственниках, своем древнем роде. Зато каждый приобретает такую семью, которой никто на свете не может похвастаться…

Она слушала внимательно и с напряжением, недоумевая, зачем он ей это рассказывает, все время страшилась, что какой-то пункт устава все-таки заставит его уйти, молилась всей душой, чтобы этого не случилось, а она сделает все-все, что этот дивный рыцарь захочет и восхочет…

– Так вот, – сказал он, – ты должна принимать меня таким, каков я есть, и судить меня по моим поступкам. Ты не должна допытываться о моих предках, моем роде, моем происхождении! Человек сам отвечает за свои деяния. Славные предки ни при чем, и благородное происхождение не может служить защитой или быть чем-то весомым в споре или других делах.

Ее сердце едва не взорвалось от нахлынувшего ликования. Она чувствовала, как жаркая кровь бросилась в лицо, прилила к щекам и обожгла уши.

Она прижала руки к груди.

– Доблестнейший рыцарь!.. Я никогда не слышала более благородных и достойных слов!.. Мне отец всегда говорил, что человека нужно судить по его поступкам, ибо простой человек бывает благороднее иного знатного, а знатный нередко оказывается мерзавцем. Да-да-да, я с великой радостью принимаю твое условие! Как и все остальные, что услышу от тебя!

Он вздохнул, в глазах все еще оставалась тревога.

– Эльза…

– Да, мой господин?

– Других условий нет…

– Но даже если бы и были! Мой господин, я клянусь…

Он остановил ее жестом настолько властным, что она умолкла мгновенно. Его лицо оставалось строгим и торжественным.

– Погоди-погоди.

– Слушаю, мой господин!

Он произнес очень серьезно:

– Эльза, это не просто красивое пожелание. Ты должна дать клятву, что никогда-никогда не нарушишь своего обещания не спрашивать меня о моем происхождении.

– С радостью, мой господин!

– Эльза, отнесись к этому… без такой веселости.

Она вскликнула, ликуя, возносясь в счастье, что условие оказалось таким простым и легковыполнимым:

– Да, любимый! Я дам тебе любую клятву!

– Мне не нужно любую, – ответил он терпеливо, – мне нужна именно эта клятва.

– Я даю клятву, – произнесла она торжественно. – Перед лицом Господа клянусь, что никогда и ни при каких обстоятельствах не спрошу доблестного рыцаря Лебедя, благородного Лоенгрина, о его происхождении. Да покарает меня небо…

Лоенгрин прервал:

– Эльза, ни о каких карах речь не идет. Просто я должен буду в тот же час покинуть тебя. И я это сделаю.

Холод проник в ее сердце, она ощутила, как смертельно бледнеет, но заставила губы раздвинуться в беспечной улыбке.

– Лоенгрин… Никакие силы ада не заставят меня спросить тебя о происхождении!

Он смотрел серьезно и пытливо.

– Эльза, умоляю, сдержи слово.

– Лоенгрин, – сказала она нежно, – не знаешь ты женщин… Я и так бы не нарушила слово! Но теперь, когда знаю, что могу потерять тебя, никогда-никогда даже не подумаю спросить… даже не подумаю подумать… Да что там! Лоенгрин, умоляю, поверь мне!

Слезы брызнули из ее прекрасных глаз, губы распухли и задрожали, но Эльза не двигалась, не вытирала щек, ее взгляд был прям, ясен и молящ. Лоенгрин протянул к ней руки, и она, снова забыв о своем достоинстве дочери герцога, метнулась к нему, будто служанка какая, обвила его шею руками и прижалась крепко-крепко, молча умоляя никогда ее не бросать.

Он обнял ее, чувствуя, как глубокая всепроникающая нежность к этому испуганному ребенку пропитывает все его тело и душу. Она думает, что никто не видит ее страха и беспомощности, гордо задирает голову, она же Эльза Брабантская, но ее ужас перед этим жестоким миром кричит громким голосом, а он из тех, кто слышит.

Он держал ее крепко и нежно, но в какой-то момент она вздрогнула, шепнула ему на ухо:

– А что сказал твой… Мастер?

Лоенгрин вздохнул:

– Он возражать не стал… особенно.

Эльза спросила встревоженно:

– Но возражал?

– Да, – ответил Лоенгрин невесело. – Он дал разрешение.

– Но ты невесел! Что случилось?

Лоенгрин вздохнул:

– Он не верит, что у нас получится.

– Почему?

Он бросил на нее короткий взгляд, быстро отвел глаза в сторону.

– Он опасается, что элемент земли возьмет свое. Более того, он в этом уверен.

– Какой? – спросила она непонимающе. – Какой земли?

Он пожал плечами.

– Наверное, он имел в виду ту, из которой Господь создал человека. Потом Господь вдохнул в него часть своей души, но… это только искорка в большой глыбе мокрой земли. Мастер считает, что раздувать эту искорку в бушующее пламя придется еще сотни лет, а я доказывал, что на свете уже много людей, у которых души из чистого светлого огня, а остальным поможем разжечь… Ведь поможем, Эльза?

Она воскликнула:

– Поможем! Дорогой Лоенгрин, как я люблю тебя! Мы сделаем все, что ты хочешь! Мы сделаем герцогство таким, как хочешь…

– Таким, – ответил он задумчиво, – чтобы люди всех других земель захотели стать такими же.

Она охнула:

– Всех земель? Люди такие упрямые…

Он воскликнул, загораясь:

– Но я докажу! Мы докажем, не так ли, Эльза?

– Докажем, – согласилась она горячо. – А что докажем?

Он улыбнулся своей чудеснейшей улыбкой, делавшей его в ее представлении похожим на божественного ангела в блистающих небесным огнем доспехах.

– Ты готова идти со мной, даже не зная, что я хочу?

– Готова, – подтвердила она преданно. – А разве не так должна поступать женщина?

– Не знаю, – ответил он чуточку растерянно и поцеловал ее в золотую макушку. – Я был далековато…

– От Брабанта?

– Да, – ответил он. – От Брабанта. Но я счастлив, что у меня такая чудесная жена.

Глава 11

Она вся светилась, излучала эту радость, что проникает сквозь толстые стены и заливает весь замок, Лоенгрин смотрел с великой нежностью.

– Эльза, дорогая, – сказал он тихо, – мы оба в несколько странной и неожиданной для себя ситуации…

Она прервала счастливым голосом:

– Милый… Для меня она совсем не странная и вовсе не является неожиданной… Многие из нас мечтают, как однажды прискачет принц в сверкающих доспехах и на белом коне, молодой и красивый, засмеется весело и возьмет в жены… Мне выпало такое неслыханное счастье!

Он пробормотал:

– Мечты имеют несчастье сбываться…

– Милый?

– Очень редко, – уточнил он, – к счастью. Эльза, каждый наш шаг и каждое слово открывают новые двери. Давай всегда стараться поступать только правильно…

Она вскрикнула в удивлении:

– Ты весь такой правильный! О чем ты волнуешься?

Он сказал в смущении:

– Эльза, я в самом деле безупречен как странствующий рыцарь. Не буду хвастаться, но я в самом деле немало сразил драконов и очистил земель от чудовищ, разорявших деревни и убивавших людей. Однако я никогда не сидел в кресле герцога… вообще правителя!.. Ты была с отцом, видела, как он держит вожжи в руках, и, надеюсь, будешь подсказывать мне…

Она счастливо расхохоталась.

– Милый! Да конечно же! О чем ты беспокоишься?.. Хозяйство устроено так, что все идет само по себе. Вмешиваться приходится только в самых особых случаях, но, надеюсь, до этого не дойдет либо… дойдет не скоро!

Он с облегчением вздохнул.

– Да, хорошо, что герцог все наладил.

– Милый, тебе не о чем беспокоиться!..

Он выглядел таким смущенным и очень растерянным, что она ощутила небывалый прилив смелости, сама шагнула к нему и, обняв, прижалась всем телом.

– Эльза, – шепнул он тихо и погладил ее по спине. – Милая Эльза… Теперь герцогство – наша ответственность. Пусть пока идет, как ты говоришь, само по себе, но мне надо будет очень быстро разобраться со всеми деталями этого механизма. Что-то мне подсказывает, это посложнее устройства арбалета, баллисты или даже тяжелого требушета. Ты… отдохни пока, а я схожу вниз, познакомлюсь с людьми.

На выходе он первым увидел сэра Перигейла, тот разговаривает с группкой рыцарей, неподалеку от них трое парней разгружают телегу с мешками муки, управляющий выглядывает из подвала и машет грузчикам, то ли поторапливая, то ли указывая, куда нести.

Лоенгрин остановился и оглядел его на этот раз внимательнее, с начальником охраны замка наверняка придется иметь дело чаще всего.

Это один из тех воинов, что начинают ратную службу в ранней молодости простыми воинами, затем их берут оруженосцами, в рыцари посвящают не в честь заслуг предков, а за ратные подвиги на бранном поле, когда просто нельзя не вручить золотые шпоры, а вот, обретя бесценный опыт в многочисленных боях, осадах и защитах крепостей, научившись за многие годы битв руководить людьми, такие люди наконец-то получают предложение занять должность начальника охраны замка, бурга, земли…

В обязанности Перигейла, как он понимает, входит охрана замка Анвер, обучение и подготовка молодых воинов, а также надзор за всем хозяйством, что имеет отношение к воинской службе: оружейной, бронной, кузницей, выделкой шкур, изготовлением стрел, а также конюшней.

Лоенгрин ощутил к нему симпатию с первого же взгляда, когда увидел в день поединка с Тельрамундом, и сейчас это чувство, как он заметил, уже пускает корешки.

Рыцари замолчали, повернулись, глядя на рыцаря Лебедя с почтением, уважением, интересом. Среди них Лоенгрин заметил и того, который одновременно с Перигейлом принял вызов Тельрамунда. Высокий, жилистый, с худым костистым лицом, на подбородке уже седая щетина, но чувствуется, что сражается не хуже молодых: плечи широкие, руки длинные и мускулистые от постоянных упражнений с тяжелым мечом или топором.

Перигейл встретил нового хозяина широкой улыбкой. Лоенгрин прочел в его глазах откровенное: наконец-то сброшу на его плечи то, что и должен нести хозяин замка!

Судя по его лицу, он собирался поприветствовать нового хозяина заранее заготовленной фразой, но Лоенгрин подошел сам и заговорил с должным почтением в голосе:

– Сэр Перигейл, я хочу поблагодарить вас за желание вступиться за честь Эльзы в поединке…

Перигейл покачал головой.

– Это был мой долг. Другое дело – сэр Шатерхэнд, сэр Мортен Хоинберг, сэр Торбьен Олсонторн… А граф Ричберт вообще не из Брабанта… Позвольте, кстати, сразу представить вам рыцарей, что верно служили покойному герцогу: сэр Диттер Кристиансен, Коллинс Нортстедт, Харальд Оустейнсон… Старший рыцарь – сэр Эрланд Шатерхэнд…

Они все преклонили колено, Лоенгрин при взгляде на Шатерхэнда вспомнил снова, как в час его прибытия этот рыцарь переступил бревно, готовясь вступить в бой с графом Тельрамундом за честь Эльзы, – могучего сложения, ростом не уступит, разве что не настолько ужасающе огромен, железа на нем вдвое меньше, меч короче, а щит заметно легче, но шрамы на его лице говорят о том, что в схватках бывал жестоких и не избегает их сейчас.

– Рад вас видеть, братья, – сказал Лоенгрин, рыцари переглянулись от необычного обращения, но посерьезнели, так члены рыцарских орденов обращаются друг к другу, – трудное время, надеюсь, миновало. Но у нас много работы и много забот… Встаньте и больше не преклоняйте передо мной колена, ибо я паладин и равен вам во всем.

Рыцари поднялись, по очереди кланялись, улыбались любезно, куртуазность диктует поведение, но взгляды оставались испытующими и в то же время исполненными почтительности.

Перигейл сказал деловито:

– Сэр Лоенгрин, пользуясь случаем, хочу сразу предупредить, держите все дела в железной рукавице.

Лоенгрин спросил встревоженно:

– А что случилось?

Перигейл сдвинул плечами.

– Ничего. Просто челядь есть челядь… Работать никто не любит. После смерти герцога все надеялись, что, когда в замке будет править кроткая Эльза, можно будет работать спустя рукава, а то и вовсе лежать с утра до вечера, жрать до отвала и пить вино из хозяйских запасов, но, когда прошел слух, что герцогство подминает под себя ужасный Тельрамунд, все сразу запаниковали…

– Что придется работать вдвое больше?

– Точно, – подтвердил Перигейл.

Лоенгрин поморщился.

– Значит, мне нужно держать середину между ласковой снисходительностью Эльзы и чрезмерной требовательностью Тельрамунда?

Перигейл покачал головой:

– Нет.

– Нет? А что?

– Вам нужно вести свою линию, – ответил Перигейл. – Делать все, чтобы в хозяйстве ничто не останавливалось, ничто не простаивало, в то же время не забывать охранять как от ворья и разбойников изнутри, так и от жадных соседей снаружи.

Лоенгрин заверил горячо:

– Я хочу это делать! И буду стараться…

Перигейл уловил его неуверенность, сказал как можно тверже:

– У вас получится.

– Не знаю, – ответил Лоенгрин, – стараться буду, но раньше я приносил пользу только тем, что чистил землю, оставшуюся от язычества, от разных чудовищ.

Перигейл смерил его внимательным взглядом.

– Вы были… на службе?

– Как и сейчас, – ответил Лоенгрин.

– У короля? Императора?

– У меня одна миссия на земле, – ответил Лоенгрин, – служить Богу, а не человеку, будь он король, император или кто угодно. И пока что мне это удавалось.

Перигейл пробормотал:

– Уверен, удастся и теперь. Венчание назначено на завтрашний день. Вы как… еще не передумали?

Спрашивал он шутливо, улыбался даже, но взгляд оставался серьезным.

– Ни за что, – ответил Лоенгрин так же весело. – Кто бы отказался от такого вызова?

Перигейл не понял, что молодой герцог имеет в виду, но кивнул, в молодом рыцаре чувствуется та чистота и святость, что у всех нас бывает в детстве, но потом почти у всех выветривается. У кого частично, а у кого и совсем…

На другой день мужчины весело орали и бросали в воздух шапки, а женщины проливали слезы умиления, глядя, как сэр Перигейл, торжественный и важный, ведет к венцу Эльзу Брабантскую, заменяя ей отца, настолько светлую, чистую и трепетную, что растроганное слово «ангел» то и дело слышалось под сводами храма.

Ее волосы целомудренно убраны под плотно облегающий верх головы чепчик скромного небесно-голубого цвета, жемчужины совсем мелкие, в храме надлежит быть сдержанным и не выказывать роскоши.

Взгляд Эльзы то и дело обращался на идущего рядом Лоенгрина, высокого, статного, настоящего прекрасного рыцаря из девичьих снов. Его светлые волосы красиво падают роскошными волнами на широкие плечи, взгляд прям и честен.

Они встали на колени и выслушали хор, воздающий хвалу Господу, строгие и неподвижные, а из распахнутых дверей, откуда на цыпочках входят опоздавшие гости, уже доносятся ароматы жареного мяса, дичи и рыбы.

Потом был пир, хотя начался несколько скомканно, два свободных места, издавна занимаемые графом Тельрамундом и его женой, красавицей Ортрудой, долго никто не решался занять, пока туда не усадили двух опоздавших, что так и не поняли, кто здесь сидел раньше так близко к герцогскому трону.

Поздно вечером Лоенгрин подал руку Эльзе и увел ее под понимающие смешки и вольные шуточки гостей, а за ними потянулась целая толпа тех приближенных, кто должен присутствовать при консумации и подтвердить, что да, брак совершен.

Лоенгрин в своей комнате освободился от доспехов и верхней одежды, сполоснулся в бадье с водой и, набросив на голое тело ночную рубаху, вошел в спальные покои.

Огромное брачное ложе с балдахином из белого шелка стоит ближе к дальней стене, а здесь две немолодые женщины со строгими лицами монахинь старательно готовят Эльзу к брачному ложу: тщательно вытирают ее тело чистыми тряпками, смоченными в воде с уксусом, распускают волосы, поднимают ей руки и смачивают волосяные заросли настоями из пахучих трав…

Он прошел мимо, стараясь не косить в ее сторону взглядом, обычай стар, все в нем предусмотрено и расписано до мелочей, у него есть возможность вот даже сейчас отказаться, если увидит в ее теле какие-то изъяны.

Хорошо, мелькнула мысль, что с его стороны только он один, а то сейчас здесь по закону должны появиться его отец и мать, обойти степенно и неторопливо вокруг его невесты, оглядеть ее очень внимательно, и если ничего не возразят, то ритуал будет продолжен, а если возразят, то прервать его можно, не обращая внимания на то, что священник повязал их руки шелковой лентой и вручил кольца..

Несмотря на то что брак заключен перед Господом, он будет считаться действительным только в случае консумации, а для ее подтверждения все эти люди будут присутствовать около ложа…

Он поморщился, что-то церковь усложнила ритуалы и продолжает усложнять их еще больше. Орден паладинов стоит на том, что в Библии уже есть все законы и заповеди, достаточно придерживаться их, а это вот все лишнее, неизвестно зачем и придуманное, разве что для усиления власти церкви и лично папы римского…

Он прошел к ложу и неслышно лег, сейчас нужно держаться торжественно, двигаться медленно, никаких быстрых жестов, громких голосов, ибо то, что сейчас произойдет, тоже относится к церковному таинству.

Сквозь полупрозрачный шелк он видел, как Эльзу обрядили в ночную рубашку с лучшими в мире брабантскими кружевами, очень медленно повели ее в сторону брачного ложа, придерживая за руки и поглаживая по плечам.

Лоенгрин покосился на стены, так и есть: распятия деревянные и серебряные, фигурки святых, все обращены лицами к ним. Он вздохнул и откинулся на подушки.

В далеких странах, как рассказывал отец, в спальне должны находиться не меньше двенадцати воинов в полном вооружении, что одним своим видом отпугивают демонов зла, они же внимательно следят, чтобы на ложе все происходило по освященным веками правилам. Хотя и здесь, где придерживаются старинных обычаев, такое еще происходит…

Эльзу подвели к краю ложа, женщина поправила для нее подушку и выждала, когда Эльза опустила на нее голову. Лоенгрин надеялся, что хотя бы вторая снимет с нее этот дурацкий чепчик, однако обе отступили на шаг и сложили руки на животе.

Сэр Перигейл, как видел Лоенгрин сквозь вуаль шелка, вошел и остался в трех шагах от ложа с другой стороны, ладонь на рукояти меча, что значит – все-таки охраняет новобрачных от сил зла.

Эльза выглядит, как будто находится во сне, взгляд прям, но Лоенгрину почудилось, что и там ничего не видит, слишком уж потрясена тем великим и особым, что случится с нею и превратит из беспечной девушки в настоящую женщину, что должна будет одеваться иначе, ходить иначе и держаться совсем по-другому.

На той стороне комнаты, это всего в семи шагах, стол под белой скатертью с зажженными свечами, тарелки, чаши, подносы, но хоть не еда, а мокрые тряпки, губка, всякие лекарственные снадобья.

Сэры Диттер Кристиансен, Коллинс Нортстедт и Харальд Оустейнсон стоят с той стороны стола, зато леди Пернила Оскарссон и леди Маделина уселись в кресла справа и слева, Лоенгрин видел их блестящие от любопытства глаза.

Сэр Перигейл зашел с другой стороны ложа, он старается смотреть поверх, у него недостало смелости отказаться участвовать в таком обряде, да и не считает правильным, но зато хватает деликатности не пялиться.

Эльза наконец легла, лицо бледное, глаза испуганно вытаращены, смотрит в потолок. Лоенгрин наклонился к ней, она поспешно раздвинула ноги.

Он шепнул ей на ухо:

– Не торопись…

Она ответила так же шепотом:

– Как же мне страшно…

– Это все они, – ответил он шепотом, – неправильно это. Мы должны быть одни.

– Но они должны знать точно, – прошептала она, – иначе мы все еще не муж и жена.

Он стиснул челюсти, вообще-то консумация, как говорил его мудрый отец, была придумана потому, что монархи нередко заключали браки между своими малолетними детьми, которым до вступления в возраст оставалось еще лет десять, а то и больше, так что церковный брак, пусть и заключенный по всем правилам, все равно еще не полноценный брак, если не подкреплен консумацией.

Со стороны стола донесся негромкий мужской голос:

– Ну что, они уже?

На него зашикали, одна из женщин прошептала сердито:

– Нет еще, тихо!.. А то пропустим!

– Да что они тянут, – прошептал мужчина, – я бы уже…

– Тихо, – донесся женский голос, – еще успеешь за стол…

Лоенгрин наклонился к Эльзе и нежно поцеловал в ее полураскрытый в испуге рот.

– Ладно, – шепнул он, – только бы они убрались…

Эльза закрыла глаза и задержала дыхание. Она чувствовала, как Лоенгрин поднимает подол ее рубахи, стало ужасно стыдно, она сильнее зажмурилась и стиснула кулачки.

За столом никто не шевелился, затем от ложа донесся слабый вскрик, и сразу наблюдавший за происходящим сэр Перигейл отвернулся и деревянными шагами пошел к столу.

– Все, – произнес он коротко, – брак консумирован.

Женщины задвигались, на лицах появились улыбки. Пернила Оскарссон поспешила к новобрачным и с веселой игривостью, похохатывая, попросила Эльзу передвинуться ближе к Лоенгрину, теперь уже мужу.

Эльза послушно прильнула к рыцарю Лебедя, а Пернила вытащила из-под нее свернутую вчетверо простыню, с ликованием бросилась к столу.

– Все, – сказала она с облегчением, – вот доказательство! Брак подтвержден!

Послышались смешки, все с торопливостью начали пятиться к двери, впереди на вытянутых руках гордо несли испачканную кровью простыню.

Дикари, подумал Лоенгрин с досадой, нет такого в Библии, нет. Но ему такое суеверие не переломить, это можно разве что изнутри самой церкви…

– Эльза, – сказал он нежно, – все ушли пировать. Теперь мы наконец-то одни, не считая ангелов.

Она прошептала, не открывая глаз:

– Мой господин, вы довольны мной?

Он рассмеялся свободно и раскованно.

– Счастье ты мое! Я буду доволен, только если ты будешь довольна и счастлива.

Глава 12

Утром Эльза поразила служанок веселым щебетом, никогда она не выглядела такой счастливой, довольной и радостной. Челядь радовалась тоже, кто тихонько, кто бурно: когда хозяин доволен, то все довольны.

Завтрак им подали в ее малую комнату, за длинным столом только они двое, не считая молчаливых слуг, что приносят еду и питье, тут же исчезают.

Эльза прощебетала:

– Весь замок в вашем распоряжении, сэр Лоенгрин, рыцарь Лебедя. Он высок и огромен, как видите, но мой отец признавал, что он весьма грубоват. Строили для войны, и потому он весь – крепость, которую трудно, а то и невозможно захватить.

Лоенгрин расхохотался.

– Вам кажется, что мне до сих пор няньки утирают нос?

– Ой, я что-то не то сказала?

– Мне нравится замок, – объяснил он. – Его суровая простота радует глаз. Я не очень люблю ту вычурность, что обязательно приходит с достатком.

Она вскрикнула счастливо:

– Ой, а я боялась, что вам здесь будет неуютно!

– Эльза, – ответил он нежно, – мне с тобой уютно везде. Такое везение, у меня самая лучшая в мире жена!

После завтрака он взялся разбирать седельную сумку, Эльза охнула, широко распахнув глаза и раскрыв хорошенький ротик, когда Лоенгрин вытащил оттуда толстую книгу.

– Что это? – воскликнула она. – Зачем это вам, мой господин?

– Не мне, – ответил он весело, – тебе, милое существо.

– Мне?

– Да, милая.

– Но мне-то зачем?.. Да и вообще… вы что, мой господин… грамотный?

Он шутливо поклонился.

– Имею честь им быть.

Она в испуге оглянулась.

– Ой, как стыдно… Вы в самом деле умеете читать и писать, словно не рыцарь, а какой-то там монах?

Он посерьезнел, глаза потемнели, а кожа на скулах натянулась.

– Милая, нет позора в том, чтобы уметь читать и писать.

– Но… как же… – пролепетала она, – никто из рыцарей не умеет! Даже король! У знатных сеньоров есть люди, которые читают им, а также составляют под их диктовку письма!

Он кивнул.

– Я не хочу, чтобы мои письма читали. Вовсе не потому, что там нечто постыдное, но, например, могут быть военные секреты…

– Вы собираетесь на войну?

Он покачал головой.

– Просто я не хочу зависеть от чужого человека там, где могу не зависеть. Кроме того, это же такое удовольствие – читать книги!

На ее личике промелькнуло отвращение, но тут же с плачем бросилась ему на шею.

– Простите!

– За что?

– Простите, – вскричала она сквозь слезы, – что подумала про вас такое!.. Конечно же, все, что вы делаете, правильно и прекрасно. И хотя другие не умеют ни читать, ни писать, то это они все не правы, а вы один – правы!.. Я вас безумно люблю, мой господин, властелин моего тела и души!.. Вы сегодня еще побудете здесь со мной или же отправитесь на охоту?

Он удивился:

– На охоту?

– Ну да, то же ваше мужское…

– А почему так сразу?

Она объяснила кротко:

– За время смут в Брабанте развелось слишком много дичи. Волки заходят среди бела дня в деревни и воруют овец, да что там о волках, когда стада оленей свободно вторгаются из леса на поля, где пожирают молодые посевы!.. А барсуки, что прямо там роют норы? Такого еще не было!

Он сказал озадаченно:

– Ну, конечно, я, наверное, тоже смогу и на охоту… Только как-то с оленями и зайцами я еще не дрался.

Она расхохоталась.

– Но это же просто охота!

– Понимаю, – ответил он с сочувствием, – мужчины слишком много времени проводят на охоте. Они настолько привыкли убивать людей, что сейчас уже не могут остановиться… и убивают бедных зверей, что не могут за себя постоять.

– Это точно, – сказала она весело, – зато они какие вкусные!.. Пойдем, покажу тебе нашу гордость – брабантских соколов!

Он пробормотал:

– Знал, что есть брабантские кони-тяжеловесы, но про соколов…

Она вскочила, ухватила его за руку.

– Пойдем!.. Пойдем, я покажу тебе все твое отныне хозяйство!

Она сразу повела его на задний двор, где расположены все вспомогательные службы.

– Вон там, смотри, у нас содержатся соколы, а вон там псарня.

– Много собак? – спросил он вежливо.

– Нет, всего дюжина охотничьих, – ответила она и тут же добавила гордо: – Зато самых лучших! Вот только почти год с ними никто не выезжал в лес.

Она выглядела такой огорченной, он поспешил утешить:

– Возможно, им еще придется побегать… Возможно.

Она воскликнула:

– Обязательно, какое возможно?.. Здесь прекрасные места для охоты!.. А леса такие дремучие и непроходимые, что никто не знает, что там в их глубине.

Он улыбнулся.

– Если в герцогстве все в порядке, то можно и поохотиться. Но, мне кажется, любая охота – это отдых, а праздность неугодна Господу.

Она сказала наставительно, как послушный ребенок, старательно усвоивший урок и затем гордо выкладывающий знания взрослым:

– Охота – эта старинный узаконенный обычай!.. Никто от него не уклоняется, это не по-мужски…

– Обычай? – переспросил он. – Обычаи склоняются перед сильными! Меня не удержит слабая преграда обычаев, потому что они везде разные… а я видел не только Брабант. Обычаи… они создаются людьми…

Она спросила в восторге:

– Такими, как вы, мой властелин?

Он улыбнулся.

– Надеюсь на это. Сильные создают обычаи, слабые им следуют.

Она прошептала восторженно:

– Я как-то даже не думала… что обычаи не сами по себе, а их тоже кто-то создает!

– Все обычаи создаются людьми, – заверил он. – Вот увидишь, когда-то утвердится обычай не спрашивать о происхождении человека!.. Более того, спросивший будет выглядеть человеком дурным и невежественным…

Она недоверчиво усмехнулась, это совсем уж нечто дикое, но прижалась к нему и прошептала:

– Вы все знаете лучше, солнечный мой рыцарь в сверкающих доспехах!.. Я безмерно верю вам во всем…

Они ушли дальше, а во дворе, провожая их взглядами, остановились Перигейл и Шатерхэнд. Перигейл проговорил задумчиво:

– Прекрасная пара…

– Очень, – подтвердил Шатерхэнд. – А еще он великий воин, что совсем уж хорошо.

– Это важно, – сказал Перигейл и вздохнул.

– Тебя что-то тревожит?

– Пустяки, – ответил Перигейл, – просто я не очень как-то люблю эти дурацкие обеты.

– Дурацкие?

– Они все кажутся дурацкими, – ответил Перигейл. – Взрослому человеку, конечно.

Шатерхэнд покосился по сторонам, пробормотал негромко:

– Намекаешь, что он может быть очень низкого происхождения? Но если человек взлетает так высоко, следует забыть о его происхождении!

Перигейл кивнул:

– Мы с тобой забудем охотно, этот наш герцог, он нас вполне устраивает. Но другим рты не заткнешь.

– Да, конечно… Но те, кому он нравится, допытываться не станут.

Перигейл вдруг улыбнулся.

– Но есть и другой вариант…

– Ну-ну?

– Устав их Ордена может запрещать раскрывать свое имя и свой род совсем по другой причине. Намного более благородной.

– Какой?

Перигейл сказал задумчиво:

– Может быть, устав их Ордена запрещает говорить о своем происхождении, чтобы не было гордыни? Представьте себе, сотни членов в их Ордене – сыновья герцогов, а другие – безлошадных рыцарей!.. Этим будет обидно, если им станут тыкать в глаза их низким происхождением…

Шатерхэнд сказал бодро:

– Я бы такого сразу на поединок, будь он хоть сыном короля!

– Но у них Орден, – напомнил Перигейл. – Они должны быть братьями. А для этого лучше всего забыть о разнице в происхождении!

Шатерхэнд кивнул, пробасил медленно:

– Вообще-то ты прав… Это и должно быть основной и… единственной причиной. А кто начнет сомневаться, я сам тому голову оторву.

– Теперь, – сказал Перигейл, – нам следует молиться о том, чтобы Господь послал им поскорее сына.

– Да, – согласился Шатерхэнд. – Дети – это счастье…

Сэр Перигейл поморщился.

– Это для вас счастье. Ну, еще и для меня, конечно. А для того, кто на троне, – это спокойное будущее. Не только для себя, разумеется. Если не будет сына, начнутся династические войны, кровожадные бароны разорвут Брабант на части, только бы посадить на престол своего ставленника и начать новую династию!

Шатерхэнд зябко передернул плечами.

– Я люблю повоевать, но, Господи, упаси нас от ужасов гражданской войны!

Перигейл перекрестился.

– Нужно молиться, чтобы у них поскорее родился сын.

А Лоенгрин, старательно напоминая себе, что отныне он новый герцог Брабанта, бодро взбежал на крепостную стену, а оттуда поднялся на верхнюю площадку обзорной башни, самое высокое место в замке. Замок расположен на холме, так что подступающее войско легко увидеть издалека, тем более что лес далеко, а вокруг только пашни. Так что он всматривался в разбросанные деревушки, в неровные квадраты полей, в заливные луга, в подступивший к далеким селам лес и мысленно возвращался к прочитанным мудрым книгам, вспоминал рассказы старых мудрых рыцарей о правильном устройстве государства.

Впервые он ощутил некоторую неуверенность, все-таки его власть отныне распространяется даже не на замок, что уже для него ново и потому непривычно, а на целое герцогство, где множество земель, принадлежащих сильным и могущественным лордам. У всех большие и хорошо укрепленные замки, у всех под рукой прекрасно обученное и боеспособное войско…

– Будьте кротки, как голуби, – повторил он наставление Иисуса апостолам, – и мудры, как змии… Словами можно добиться больше, чем острым мечом. А если я правитель, то мой меч должен быть всегда в ножнах…

Далеко внизу послышались легкие щелкающие шаги по каменной лестнице. Он постоял, а когда шаги зазвучали по-другому, спросил с тревогой в голове:

– Эльза, зачем карабкалась так высоко?

За спиной раздался легкий смех.

– Ты всех так различаешь по шагам?

– Пока не всех, – ответил он серьезно. – Но когда-то буду. Здесь ветрено, Эльза.

– И что?

– Ты настолько нежна, что легко простудишься.

Она прижалась к нему и прощебетала счастливо:

– С тобой мне ничего не страшно, милый.

Он сказал со вздохом:

– Ох, будет работа нашим лекарям… Кстати, что-то я не видел хороших врачевателей в замке.

– А Вирда?

Он покачал головой.

– Надеюсь, ты не всерьез? Та полоумная старуха не в счет, она ничего не умеет толком. Я и то знаю больше!

– Я займусь, – пообещала она торопливо, – я с удовольствием займусь! Я хочу помогать тебе, Лоенгрин.

– Хорошо, – согласился он. – Начинай. Скажи, что вон там за деревня?.. Двадцать домов, а все выстроились с одной стороны дороги, а вот с той стороны деревня с десятью домами, но пять с одной стороны дороги, пять – с другой. Почему?

Она сказала озадаченно:

– Не знаю… А что, это так важно?

– Не знаю, – ответил он ее же словами, – но я хочу знать даже о том, чего никогда не увижу, потому как не узнать то, что перед глазами? К тому же это теперь…

– Наше, – закончила она.

– Мы за них отвечаем, – уточнил он мягко.

– Мой господин, – сказала она, – на этой неделе к нам будут съезжаться вассалы герцога Готвальда. Теперь это все уже твои вассалы…

– Еще нет, – уточнил он.

– Будут ими, – сообщила она победно. – Где отыщется смельчак, рискнувший отказать в присяге верности и покорности победителю самого Тельрамунда?

Он чуть поморщился, но смотрел на нее с прежней нежностью.

– Эльза, – сказал он мягко, – мне очень не нравится такое…

– Что, мой господин?

– Присяга из покорности, – объяснил он. – Я хочу, чтобы мне присягали осознанно.

– Так это осознанно! – вскрикнула она и расхохоталась счастливо. – Когда увидели, как легко ты сокрушил Тельрамунда, а его как раз считали несокрушимым… Ты самый сильный!

– Присягать должны не сильнейшему, а лучшему.

Она охнула и округлила глаза:

– А разве ты не лучший?

Он задумался, кивнул, но лицо оставалось сумрачным.

– Да, конечно, других я вообще не знаю. Ты права, я приму их присягу. В большом зале?

– Да, милый, – прощебетала она. – Я все устрою. Я знаю, как это делается. Отец принимал ее от новых хозяев, когда жаловал им поместья.

– Я тоже буду жаловать?

– Конечно, милый! Но сперва нужно будет у кого-то отобрать.

Он задумался, покачал головой.

– Тогда с этим погодим. Я проедусь по всему Брабанту, посмотрю, что, где и как.

Она изумилась:

– Зачем? Мой отец руководил, не покидая замка.

Он мягко привлек ее к себе, погладил по золотым волосам и нежно поцеловал в лоб.

– Это потом. А сперва он побывал везде…

– Откуда ты знаешь?

Он сдвинул плечами.

– А как иначе?

Она вздохнула, обняла его и прижалась всем телом.

– Но не сразу же? Хотя бы несколько недель побудем наедине?

– Недель? – переспросил он.

Ей почудилось изумление, в сердце кольнула обида, как он не понимает, что все мужчины Брабанта мечтали бы с нею остаться на всю жизнь, да еще на троне герцога!

– Хорошо, – сказала она уступчиво, – дней. Пока вассалы будут прибывать в наш замок.

Он снова поцеловал ее, наслаждаясь чистотой и свежестью ее губ.

– Ты сможешь сопровождать меня, – предложил он.

Она охнула, отшатнулась.

– По землям Брабанта?

– А что? – спросил он. – Пусть видят, какая у меня красавица в женах!

Она энергично затрясла головой.

– Нет-нет. Там часто такие дороги, что повозка не пройдет.

– А на коне? – спросил он. – Если не умеешь, мой Снежок легко понесет двоих.

Она сказала с укором:

– Как я могу? Я твоя жена и должна вести себя прилично. Замужняя женщина не должна подниматься в седло, чтобы не уронить себя и не бросить тень на своего мужа!

Он посмотрел на нее несколько озадаченно.

– Правда?

– Правда, милый, – произнесла она ласково. – Ты в очень далеких краях путешествовал, забыл наши обычаи!

Глава 13

Он долго всматривался в даль, приставив ладонь ребром ко лбу, прикрывая глаза от солнца.

– А что там? – спросил он. – Не вижу набитой колеи к тому лесу. Похоже, все предпочитают ездить во-о-о-он туда, верно? Там дорога пробита хорошо, но тот лес в пять раз дальше! А в этом деревья как на подбор, отсюда видно!

Она посерьезнела.

– Это Зачарованный Лес, Лоенгрин.

– Кем?

– Не знаю, – ответила она испуганно. – Но еще никто не вернулся оттуда. Нет, вру, однажды вернулся один охотник, но он стал совершенно седым, разум его помутился, он бормотал что-то непонятное, ночами не мог спать, а в конце концов бросился в реку и утонул.

Он нахмурился, Эльза со страхом видела, как посерьезнел его взор, а в глазах мелькнули злые искорки. Но он не заявил, что немедленно направится туда и мечом искоренит всякое зло, вместо этого сказал спокойнее:

– Хорошо, а что с Шельдой, почему на ней до сих пор нет пристани? Она здесь достаточно широка, чтобы носить большие корабли.

– Проклятие, – прошептала она потерянно.

– Чье?

– Не знаю. Вот видишь, какая из меня была бы правительница!.. Кто-то из древних колдунов наложил проклятие, что здесь, в таком удобном месте, нельзя строить пристань, нельзя кораблям приставать к берегу… и даже приближаться опасно. Потому все, кому приходится плыть мимо, жмутся к тому берегу!

– Та-а-ак… А почему на озере нет уток? Дома близко, утки сами бы утром ходили к воде и возвращались вечером…

Она тяжело вздохнула.

– В озере огромный водяной зверь. Утки для него что мухи, но ест их тоже. Раньше женщины ходили туда полоскать белье, но, когда он утащил двух под воду и сожрал, к воде никто не подходит…

Она рассказывала и рассказывала про то, как загнанные в свои глубокие норы чудовища снова выходят на божий свет, как только люди начинают драться друг с другом и забывают о них, еще он узнал, что на самой дороге часто появляются исчезники, что сбивают путников с дороги, те часто разворачиваются уже в виду стен замка и идут обратно, некоторые вообще направляются к реке и падают в воду. Бывают случаи и посерьезнее, например, один отряд покойного герцога на заколдованной дороге принял второй отряд за невесть оттуда взявшихся врагов и вступил с ними в бой. Те тоже были уверены, что перед ними сарацины, дрались отчаянно, несколько храбрых рыцарей были убиты, многие ранены.

За оградой кладбища, где хоронят некрещеных, а также клятвопреступников и самоубийц, по ночам начали твориться странные вещи: мертвые встают из могил, затевают свары, иногда выходят на дорогу в ожидании запоздавшего путника.

– Да, – протянул Лоенгрин озадаченно, – а я думал, буду учить здешних крестьян овец разводить…

– Овец? – удивилась она. – Каких овец?

– Да любых, – ответил он. – Лучше, конечно, тонкорунных, но можно и мясную породу. Кроме шерсти и мяса, очень хорош овечий сыр, а молоко вообще просто чудо… Я видел, как в других странах на одних только овцах растет богатство и благосостояние.

Она наморщила хорошенький носик.

– Овец? Разве это занятие для благородного лорда?.. Ну, хорошо-хорошо, тебе виднее. Ты знаешь другие страны и народы, а я даже Брабанта как следует не видела. Только свой замок и чуть-чуть вокруг замка. Если ты говоришь, что овцы дадут простым крестьянам выгоду, то пусть заводят этих самых овец.

Он поцеловал ее в лоб.

– Ты не против? – спросил он с улыбкой.

– Нет, конечно, – сказала она, посмотрела на него, возмутилась: – Ты чего, дразнишься? Ты же теперь лорд и этого замка, и всего Брабанта! Или ты сам не знаешь, как разводить овец, только дразнишь меня, вот такую жалобную?.. Точно не знаешь! Вы же в своем Ордене только сидите и слушаете вопли о помощи?.. Что, не так?

Он покачал головой.

– Совсем нет.

– А как?

– Наши рыцари, – объяснил он серьезно, – постоянно покидают замок… одни, вот как я, открыто, другие предпочитают странствовать под видом бардов, торговцев, бродячих охотников. Так им удается узнать больше, а помощь их бывает неожиданной и более уместной.

Она сказала задумчиво:

– И народ преисполняется надежды…

– Умница, – сказал он. – А еще деспоты трепещут… ну, пусть не трепещут, но понимают, что и на них найдется управа, если слишком… да, слишком. Мы не в состоянии истребить и даже наказать все зло на свете, но наиболее заметных или зарвавшихся злодеев судить по своему рыцарскому кодексу можем, кем бы эти злодеи ни были и где бы они ни находились.

Она спросила, судорожно вздохнув:

– А король Генрих?.. Он злодей или нет?

Лоенгрин ласково перебирал ее золотые волосы, Эльза счастливо закрывала глаза, никогда не думала, что прикосновения могучих мужских рук могут быть такими ласковыми и нежными.

– Он король, – ответил Лоенгрин.

– Я знаю…

– Король, – повторил Лоенгрин, – а это обязывает.

Эльза воскликнула в негодовании:

– Он собирался отдать герцогство Тельрамунду!

– Да, – согласился Лоенгрин с неохотой, – но он исходил из интересов королевства. Он соблюдает законы, и если бы ты представила веские доказательства, что герцог оставил корону тебе, король ни за что не посмел бы передавать герцогство Тельрамунду, хотя на этом потерял бы его поддержку, а то и приобрел бы сильного врага в тылу. Но при равных условиях королю выгоднее предпочесть Тельрамунда, так он получает преданного вассала, страна снова становится сильной и монолитной. Так что король не злодей, нет.

– А кто?

– Политик.

– Политик, – повторила она незнакомое слово, – а это кто?

– Человек, который бывает хуже любого злодея… но бывает и лучше святого. Увы, политик – самый опасный человек, потому что для него не существует понятия чести. Он легко может предать как ради зла, так и ради добра.

– Ужасно, – прошептала она в отвращении.

– Да, – согласился он. – Политик ищет только выгоду. Ничего, кроме выгоды, для него не существует. Он легко растопчет любые святыни, предаст родителей, жену и детей, друзей, трон, отречется от церкви… все это для него только слова, а выгода – все.

Она воскликнула:

– Тогда король Генрих злодей?

– Да, – ответил он. – Но пока что он укрепляет королевство. Понимаешь, мелкий злодей заботится о выгоде для себя лично, средний злодей готов всех ограбить, предать и даже перебить ради своего баронства или графства, а крупный злодей думает прежде всего о процветании своего королевства. На прочие ему наплевать… Так что Генрих – злодей, и гореть ему в аду, но он укрепляет королевство, не дает вторгаться в его пределы врагу, а крестьяне под его властью богатеют, торговля расцветает, строители возводят новые города и строят церкви дивной красоты, перед величием которых замрут следующие поколения…

Она посмотрела на него исподлобья:

– Потому Генриха вы не останавливаете?

Он вздохнул:

– Зла в мире слишком много, мы пресекаем только самое явное. Но мы не боремся за тех, кто сам не желает быть спасенным.

Ей почудилось в его тоне неясное предостережение.

– Это как?

Он погладил ее по голове.

– Есть закон, а есть совесть. Мы можем покарать человека, преступающего закон, а вот живущего не по совести… увы, человек должен сам научиться жить с нею в ладу. Ты идешь вниз или остаешься?

– А ты?

– Я спущусь во двор, нужно получше познакомиться с рыцарями.

– Тогда я буду в своих покоях.

– Хорошо.

– Не задерживайтесь, мой господин!

Он спустился по длинной винтовой лестнице, внутри башни настолько темно и неуютно, что на выходе его ослепило яркое солнце.

Перигейл показывал рыцарям, что помоложе, приемы защиты щитом от удара снизу, Лоенгрин посмотрел, сказал со вздохом:

– Эх, если бы все можно было решить молодецким ударом меча.

Перигейл спросил встревоженно:

– Что, кто-то затевает мятеж?

Лоенгрин покачал головой.

– Нет… впрочем, не знаю. Может, и затевает. Но мятеж – это не самое опасное.

– А что может быть опаснее?

Все слушали внимательно и настороженно. Он чувствовал, как исподтишка рассматривают, сравнивают размах его плеч и крепость фигуры со своими. Победитель Тельрамунда, по общему мнению, должен быть крупнее грозного графа, а если почти такой же, как и они, то в чем его сила?

– Я обратил внимание, – ответил Лоенгрин кротко, – в замке нет церкви…

Перигейл сказал быстро:

– Есть часовня!

Лоенгрин кивнул:

– Заметил. Маленькая и запущенная. А где священник? Почему я его до сих пор не видел?

– Весь в делах, – ответил Перигейл с неопределенностью в голосе.

– Это как?

– Ну, кому-то дает отпущение грехов, – объяснил Перигейл, – у кого-то принимает последнее дыхание, кого-то крестит… Он в основном ходит по селам.

– А что, в селах нет церквей?

– Нет, ваша светлость.

Лоенгрин нахмурился, покачал головой. Взгляд упал на парня, тот вышел из подвального склада и шел к телеге. Плечи и волосы стали белыми от просыпавшейся муки. Он замедлил шаг, жадно прислушиваясь к разговорам рыцарей. Навстречу шли с мешками, один толкнул, парень отступил в сторону, но даже не огрызнулся, хотя, судя по виду, задиристый и драчливый, такие себя в обиду не дают и за словом в карман не лезут.

– Ладно, – произнес Лоенгрин задумчиво, – с церквями потом, это не самое срочное… Эй, подойди-ка сюда!

Парень услышал оклик, оставил мешок на телеге и бегом подбежал к Лоенгрину. Крепкий, широкий в плечах, налитый буйной нерастраченной силой, он смотрел с веселым вызовом, но в то же время преданно, как большой сильный пес смотрит на обожаемого хозяина.

– Как зовут?

– Нил, – ответил парень. – Просто Нил, ваша светлость.

Лоенгрин вскинул брови, у парня такой вид, что только в последний момент не стал называть родовое имя, словно у простолюдина оно может быть, оглядел парня с головы до ног.

– Ты выглядишь крепким и смышленым. Во всяком случае, ты заметил слабые и сильные стороны Тельрамунда.

Нил дерзко ухмыльнулся.

– Они на виду!

– Но другие их не видели, – напомнил Лоенгрин.

Нил поморщился.

– Да тут такие рыцари… Им бы только пьянствовать да служанок на сеновал таскать.

Сэр Шатерхэнд моментально налился гневом, грянул мощным голосом просыпающегося льва:

– Придержи язык, земляной червь!

Парень покорно присмирел. Лоенгрин задумчиво оглядел его снова с головы до ног.

– Чем ты занимаешься?

– Помогаю дворовым людям, – ответил парень неохотно. – Кузнецу таскаю уголь и железо, кожевнику – шкуры, гончару вожу глину от реки, рублю лес, доставляю из сел зерно, муку, сыр, мясо, даже пригоняю скот…

Лоенгрин слушал с интересом.

– И не падаешь от усталости? По-моему, у тебя день занят от зари до зари. Потому ты такой жилистый? А о воинских подвигах не мечтаешь, верно?

Нил тяжело вздохнул.

– Ваша светлость, не травите рану. Как не мечтаю? Полжизни бы отдал…

Лоенгрин подумал еще, все затихли, не понимая, почему такой разговор. Сэр Шатерхэнд хмурился и бросал на парня сердитые взгляды.

Парень старался в сторону Шатерхэнда вообще не смотреть, Лоенгрин сказал почти весело:

– Если я тебя возьму к себе в оруженосцы… как это тебе?

Нил рухнул на колени, смотрел снизу вверх, как на внезапно явившегося во всем блеске и величии ангела.

– Ваша светлость! Всю кровь отдам по капле, только возьмите!

– Хорошо, – ответил Лоенгрин легко, – чувствую, ты будешь хорошим оруженосцем. Отправляйся сейчас в конюшню, осмотри коня, не нужно ли перековать, осмотри сбрую, у меня был долгий путь, какие-то ремни перетерлись, замени. Потом проверь мои доспехи и оружие, они всегда должны быть в полном порядке. А затем я подберу что-то из доспехов и оружия для тебя.

Нил, не помня себя от ликования, вскочил, но Шатерхэнд грянул с неожиданной силой:

– На колени!

Глава 14

Нил поспешно бухнулся на оба колена и покорно наклонил голову, выказывая полнейшее смирение. Рыцари переговариваются, Лоенгрин то и дело ловил любопытствующие, а то и насмешливые взгляды.

Перигейл кашлянул.

– Гм, этого Нила в оруженосцы… гм… несколько…

Лоенгрин оборвал:

– Не трудись объяснять, благородный Перигейл. Я все понимаю, но в нашем Ордене паладинов нет запрета брать оруженосцами простолюдинов. Перед Господом все равны!

Рыцари переглянулись, Перигейл сконфуженно замолчал, все почему-то поглядывали на сэра Шатерхэнда. Тот криво улыбнулся, развел руками.

– Ваша светлость, если вы и хотели удивить нас, что взяли простолюдина, то вам… не удалось. Его полное имя – Нильс Шатерхэнд.

Лоенгрин, чуточку ошарашенный, всмотрелся в рыцаря, перевел взгляд на Нила. Теперь только увидел несомненное сходство: те же широкие скулы, квадратная челюсть, широкие прямые плечи.

– Сын?

– Да, ваша светлость.

Лоенгрин в удивлении покачал головой.

– А почему занят таким странным делом? Сыновья рыцарей должны истязать себя в обучении ратному делу.

Шатерхэнд развел руками.

– Ваша светлость, у меня трое сыновей, но двое старших, как говорит сам Нил, умные, а вот он, младший… Нил Шатерхэнд! С детства чересчур хорош в драках, а когда началось воинское обучение, не было ученика, с кем бы не затеял поединка. Так что никто из рыцарей не захотел взять в оруженосцы, хотя род наш старинный, древний, мы ведем его от Кельта, высадившегося на эти берега в седую старину. И еще хочу предупредить, что он слишком дерзок, своеволен и не уважает старших.

Перигейл бухнул тяжело, словно в большой колокол:

– Ваша светлость, Шатерхэнд мой друг, но должен сказать насчет его сына…

– Говори.

– Он потому и держит его здесь, чтобы все время на глазах. Иначе тот натворит дел.

Лоенгрин выслушал, на лбу собрались морщины. Нил оставался на коленях, смотрит снизу вверх, как верный пес, умоляющими глазами. Рыцари ждали настороженно, наконец Лоенгрин ответил со вздохом:

– Ладно, что сделано, то сделано. Старших уважать, конечно, надо. Но бывает и так, что у старших только длинная седая борода, ума же как у молодого конюха. Конечно, уважать и таких надо, но иногда они требуют к себе уважения… слишком уж. Я возьму этого Нила оруженосцем. Он смышлен, силен, работоспособен, наблюдателен. А рыцарскому искусству обучу! Гораздо труднее обучать рыцарским манерам.

Сэр Шатерхэнд все еще в сомнении качал головой. В его глазах Лоенгрин видел сдержанную радость, сын пристроен в оруженосцы, да еще так удачно, но там же читается и сильнейшее беспокойство. Похоже, Нила гораздо легче обучить рыцарскому искусству, чем изящным манерам.

Он кивнул Нилу:

– Все понял? Выполняй.

Парень вскочил и пропал из виду, только пыль взвилась. Перигейл пошел рядом с Лоенгрином, вид у его таков, что готов выслушивать указания, и Лоенгрин проговорил с неловкостью:

– В общем, будем думать, как сообща сделать Брабант сильнее и богаче…

Перигейл ответил почтительно:

– Все верно, мой лорд. И мудро. Нужно только не забывать, что когда делается что-то сообща и вместе, это значит, что один сидит на тяжело груженной телеге, держа в руках вожжи, а остальные ее тянут. Этих, что тянут, кормить надо мало, только чтоб не подохли, а стегать много, чтобы тащили бодрее.

Лоенгрин ужаснулся:

– Сэр Перигейл! Вы говорите оскорбительные вещи!

– Для кого? – удивился Перигейл. – Я сам среди тех, кто тащит. А как иначе? Если тот, у кого вожжи, бросит их и тоже впряжется с нами наравне, то мы тут же либо затащим в болото, либо рухнем в пропасть! В лучшем случае завалимся на обочине… И там, где должна быть крыша, весело завертятся колеса на радость проезжающим мимо, они-то вожжи держат крепко и управляют строго, без поблажек, ибо любой шажок вправо или влево способен опрокинуть тяжело груженную телегу.

Лоенгрин прикусил губу.

– Не нравится мне в этом что-то, – сказал он наконец с сердцем, – нечто очень несправедливое чувствую!.. Все люди от Адама и Евы!

– А также от Змея, – напомнил Перигейл.

– Каждый христианин душит в себе голос Змея, – возразил Лоенгрин. – И все мы равны перед Господом!

– Но не друг перед другом, – снова напомнил Перигейл. – Земледелец Каин убил скотовода Авеля всего лишь за то, что тот пускал свои стада в его посевы, а они были родные братья!.. Что уж упоминать про ту родню, что и говорит на разных языках… Есть рабы по природе, зачем становиться с ними рядом?

– Все люди, – отрезал Лоенгрин, – братья!

– Братья, – согласился Перигейл. – Вот и заботьтесь о своих братьях, не выпуская вожжей. Такими братьями надо управлять, чтобы не сломали себе шеи на обочине, крепко пороть, если устроят драку и побьют невиновных, а то и вешать, если кого убьют или ограбят… Ибо хоть и брат, но чтоб другим неповадно, а то иные братья увидят, что за убийства и грабежи не наказывают, и пойдут убивать и грабить всех подряд… Ваша светлость, в помощь заповедям «не убий», «не укради» нужно построить хорошую виселицу! Тогда заповеди работают лучше.

Лоенгрин сказал резко:

– Уж без нее как-то обойдемся!

Перигейл кивнул:

– Верно, ваша светлость. Я тоже полагаю, что это слишком уж… Проще вешать прямо на деревьях.

– Сэр Перигейл!

Перигейл поклонился.

– Ваша светлость, я очень хочу, чтобы вы у нас прижились и были герцогом. Но вы все-таки должны помнить, что очень хорошим людям достаточно один раз сказать в детстве «не убий, не укради», и все, просто хорошим нужно несколько раз повторить, а для остальных необходимо поставить на видном месте виселицу, и они тоже запомнят эти «не укради, не убий» и детям своим будут говорить, чтобы не убивали и не воровали…

– Какой ужас…

– Для властителя неважно, – сказал Перигейл настойчиво, – по нравственности или по страху подданные не убивают и не грабят, он имеет дело с огромным стадом. И вам нужно будет охватывать взором весь Брабант и все тысячи и тысячи людей в нем, хороших, не очень, добрых и недобрых, простодушных и хитрых… И все время помнить, что телега у вас нагружена тяжело, везти нужно хоть и быстро, но осторожно…

Лицо Лоенгрина становилось все печальнее. Похоже, подумал Перигейл с сочувствием, вырос в глуши, в рыцари возведен недавно, если настолько наивен… Явно воспитывался в монастыре, слишком уж хорошо знает Святое Писание и вообще чересчур светел…

– Вы теперь герцог, – напомнил он тихо, но безжалостно, – а для герцога доброго сердца недостаточно, ваша светлость. Я вам сочувствую всем сердцем, но руководить вы должны сами… Твердо.

На следующий день начали прибывать вассалы. Двор заполнился могучими боевыми конями, брабантцы признают только своих брабантов, но двое лордов прибыли в повозках, Лоенгрин поспешил к ним, намереваясь выразить почтение возрасту, однако из первой же вышла, грациозно оперевшись на его руку, красивая и уверенная в себе женщина в длинном платье, но при выходе из повозки подобрала подол таким образом, что все мужчины были впечатлены округлостью ее обширного зада и размером груди.

– Баронесса Рорикона, – произнесла она глубоким чарующим голосом, от которого у Лоенгрина пробежали приятные мурашки. – Сожалею, но мой муж воюет где-то в Аквитании… но не хочу, чтобы создалось впечатление у нового герцога, что избегаем присяги.

Эльза сбежала по ступенькам во двор, баронесса повернулась к ней и распахнула руки. Эльза влетела в ее объятия и прижалась всем телом, как к матери, хотя по возрасту, как прикинул Лоенгрин, баронесса годится разве что в старшие сестры.

– Я вижу, – пробормотал он, – вы дружны…

– Давно, – сообщила баронесса с загадочной улыбкой, – но не признаюсь, с какого возраста!

Из второй повозки с помощью слуг вышел престарелый рыцарь в бархатном костюме, невероятно пышном, чтобы скрывать деформированную от старости фигуру.

Лоенгрин поспешил к нему и успел удержать старика от того, чтобы тот преклонял колено.

– Сэр? – сказал он с неловкостью. – Надеюсь, дорога была не слишком… тяжелая.

– Сэр Энгельберт, – сообщил старик. – Владетельный сеньор Гершвина и Адальруда.

– Добро пожаловать, сэр Энгельберт, – сказал Лоенгрин почтительно. – Вас сейчас препроводят со всей почтительностью в комнату отдыха, а когда начнется прием, за вами придут, чтобы вы зря не тратили время.

Сэр Энгельберт произнес с чувством сухим дребезжащим голосом:

– Вы истинный рыцарь и лорд Брабанта!

– Надеюсь им быть, – пробормотал Лоенгрин. – Чтобы отметили не только за гостеприимство.

Глава 15

Во второй половине дня он в завешанном яркими полотнищами зале, восседая на троне герцога, принимал присягу владельцев земель Брабанта. Счастливая и сияющая Эльза сидела рядом и смотрела на всех радостными глазами.

В первый день клятву верности и покорности принесли почти половина лордов Брабанта, во второй день их было вдвое меньше, на третий – всего четверо, да и то потому, что ехали из самых дальних земель.

Сэр Перигейл, что буквально помолодел, когда на трон сел этот сияющий рыцарь, а не Тельрамунд, на четвертый день явился к Лоенгрину в конюшню, где тот осматривал хозяйство герцога Готвальда, вежливо поклонился.

– Ваша светлость…

– Сэр Перигейл, – ответил Лоенгрин и сразу же продолжил, не дав Перигейлу открыть рот: – Для вас это пустяк, но я все время помню и буду помнить, как вы с сэром Шатерхэндом готовились бросить вызов Тельрамунду. Хотя у вас шансов было так мало…

Перигейл пробормотал:

– Не щадите так уж нас. Скажите прямо, шансов не было. Меня больше удивляет, что собравшихся драться с Тельрамундом оказалось так мало. Правда, там надевали доспехи еще несколько человек, они бы вышли вслед за нами… Ха-ха, как только бы нас вынесли за пределы поля. Но это всего лишь долг.

– Как вассалов?

Перигейл хмуро посмотрел ему в лицо.

– Как рыцарей и вообще… мужчин.

Лоенгрин кивнул, голос его прозвучал с необычной теплотой:

– Я не ошибся в вас. На таких людях земля держится. Мой отец был не прав, предостерегая меня… Сэр Перигейл, я намереваюсь объехать земли Брабанта и посмотреть, где и чем могу помочь.

Перигейл кивнул.

– Наконец-то, ваша светлость, – произнес он с некоторым сарказмом. – Только с собой нужно взять войско. И побольше.

Лоенгрин изумился:

– Зачем?

– Некоторые лорды, как вы могли заметить, на присягу явиться не изволили.

– Может быть, – предположил Лоенгрин, – у них какие-то важные причины? Мог же лорд заболеть?

– Мог, – согласился Перигейл, – но в этих случаях всегда присылают гонца с извинениями и обещанием через неделю или две, у кого как, явиться. Уже с дарами.

Лоенгрин нахмурился.

– Что ж, мы проедемся и по этим землям. Но войско нам не понадобится.

Перигейл окинул его оценивающим взглядом.

– Ваша светлость, если лорд запрется в замке… гм… он на поединок не выйдет. Тем более уже знают, что с вами в двобое никто не выстоит.

– Не будем тревожить людей, – ответил Лоенгрин и перекрестился. – С Божьей помощью справимся и сами. Таких много?

– Барон Эварист Хардбальд, – сказал Перигейл и загнул палец, – граф Гердвин… виконт Хейл…

Лоенгрин вскинул руку, и сэр Перигейл послушно умолк, удивляясь, как властно умеет держаться этот молодой рыцарь, у него каждый жест, каждое слово и каждый взгляд исполнены силы.

– Мы проедемся по Брабанту, – произнес Лоенгрин, – а заодно заглянем и к этим хозяевам замков. Нужно выслушать их доводы, как полагаю.

Перигейл устало махнул рукой.

– Да какие доводы… Все тупо надеются, что отсидятся.

– До какого времени?

Перигейл взглянул несколько удивленно.

– Пока вас не сбросят с трона. Многие полагают, что вы, ваша светлость, слишком чисты и наивны, чтобы удержаться на таком высоком троне. И хотя Господь сказал ученикам, чтобы были чисты, как голуби, и мудры, как змеи, но вы вряд ли станете что-то брать от змеи. И еще Господь сказал, что не мир он принес, а меч… но вы стараетесь как можно реже браться за свой благородный клинок… хотя паладин?

Лоенгрин развел руками.

– Христос не ходил с мечом. И мы должны вынимать его только в случае, если по-другому уже никак нельзя.

Перигейл поморщился, посмотрел на молодого хозяина с великим сомнением, тяжело вздохнул.

– То-то многие рыцари весьма удивлены, ваша светлость…

– Чем?

– Что вы оставили жизнь Тельрамунду, – ответил он. – Все-таки он гнусно оклеветал нашу милую хозяйку… и едва не лишил ее герцогства!

Лоенгрин покачал головой.

– Нужно быть милосердным. Я просто не мог его убить… только потому, что я сильнее.

Перигейл покачал головой.

– Но дело не только в этом…

– А что еще?

– Тельрамунд, – ответил Перигейл несчастным голосом, – крепкий зверь… Одним поражением его не сломить, хотя да, это был мощный удар! Никто и никогда не отправлял его на землю в поединке. Даже в битвах, когда он вламывался в ряды врага, а люди за ним не поспевали, он получал меньше ран.

Лоенгрин нахмурился.

– Вы намекаете, что он что-то может еще? Восхотеть реванш?

– Не в поединке, – ответил Перигейл. – Тельрамунд дважды на гнилую доску не наступит. Если даже будете вызывать на поединок, он не станет с вами драться. Да-да, просто откажется, он не слишком щепетильный. Однако он не только чудовищно силен, но и хитер, изворотлив, бесчестен. Я знаю, ни перед чем не остановится, чтобы повредить вам.

Лоенгрин подумал, на мгновение глаза потемнели, потом вскинул голову, и вся конюшня словно осветилась от его жизнерадостной белозубой улыбки.

– Я верю, чистым душам повредить невозможно!

Перигейл обронил:

– Но повредил же Эльзе? И если бы вы не появились…

Лоенгрин широко улыбнулся.

– Но я же появился?

Перигейл смотрел на него беспомощно, Лоенгрин вроде бы прав, но и слишком уповать на Божью волю нельзя. Господь вел человека только до того момента, как Ева согрешила со Змеем, после чего он махнул на них рукой и пинком вышвырнул ее вместе с Адамом, что взялся защищать свою женщину, пусть даже она и тяжко провинилась перед ним самим.

Рассчитывать на то, что Господь следит за каждым шагом Тельрамунда и вовремя схватит за руку, – наивно, у Господа своих дел хватает.

– Если так уж хотите меня сопровождать, – сказал Лоенгрин со светлой улыбкой, – то мне достаточно одного-двух спутников, чтобы было с кем перемолвиться словом. И чтобы могли рассказывать, по чьим землям едем… и что за человек там в замке хозяином.

Перигейл вздохнул с облегчением.

– Выступаем завтра с утра?

Лоенгрин посмотрел на небо, Перигейл видел, как недовольно сдвинулись брови молодого герцога.

– Эх, как быстро день летит!.. Хотел бы я сказать, чтобы седлали коней немедленно… но в самом деле уже вечер. Завтра на рассвете выступаем! Точите меч, сэр Перигейл!

Он повернулся и почти бегом, роняя достоинство герцога, вернулся в свои покои.

Вечером в широких чашах светильников вспыхнули огни, похожие на небольшие костры, но даже их жаркое пламя не сумело разогнать сумрак и тяжелые тени в углах комнат и залов.

Впрочем, это ничуть не мешало рыцарям в малом зале за совместной трапезой весело обсуждать предстоящий поход по землям уверенных в себе лордов, что решили испытать молодого герцога на прочность.

И вообще говорили весело и бестолково как о схватках, так и про охоту, придумывали новые забавы, прикидывали, как теперь заживут весело и счастливо, когда во главе герцогства такой же молодой и сильный, как и они, рыцарь, что заменил давно уже болевшего и забывшего и про воинские подвиги, и даже про охоту герцога Готвальда.

Лоенгрин ел и пил со всеми, кивал, соглашался, но сам помалкивал и слушал внимательно, на пиру вот так обычно узнаешь больше, чем когда сидишь на троне.

На дальнем конце стола примостился священник, отец Каллистратий, Лоенгрин уговаривал сесть ближе, но отец Каллистратий то ли поскромничал, то ли не желал быть приближенным к молодому герцогу, намерений которого еще не знает, и потому осторожничал.

Затем кто-то заговорил приподнято, что основной соперник и противник граф Тельрамунд опозорен, его щит перевернут, и он разом потерял вассалов, ибо для любого рыцаря еще больший позор быть на службе обесчещенного.

Сэр Шатерхэнд кивнул, но лицо его посерьезнело, он поставил обратно чашу с вином и сказал жутко трезвым голосом:

– И тем не менее почти все вассалы присягнули ему снова.

Все притихли, стали серьезнее, сэр Перигейл недовольно крякнул, а Лоенгрин в удивлении вскинул брови.

– Как это получилось?

Сэр Шатерхэнд вздохнул, развел руками. Сэр Диттер Кристиансен, будучи самым внимательным и заботливым из рыцарей, придвинул ему кубок и сам налил, Шатерхэнд поблагодарил кивком и с наслаждением сделал большой глоток.

– Какая прелесть наше брабантское вино… Разве заграничная кислятина может сравниться?.. В общем, ваша светлость, вы далеко, а граф Тельрамунд близко. А уговаривать он умеет…

Сэр Мортен Хоинберг скептически хмыкнул.

– Уговаривать…

– Кого-то уговаривает, – подтвердил Шатерхэнд, – кому-то пригрозит, третьему намекнет, четвертому объяснит по-дружески, что с ним дружить удобнее, чем вызвать неудовольствие…

Харальд Оустейнсон, самый молодой в отряде рыцарь и красивый, как девушка, добавил из своего угла весело:

– А еще Ортруда!

Лоенгрин спросил в недоумении:

– А что она?

– Верная жена, – ответил за Харальда Шатерхэнд. – Умна, хитра, а того, что Тельрамунд не сумеет грубым напором, добьется лестью и умелым обхождением. И добивается.

Сэр Перигейл медленно повращал кубок в ладонях, словно терпкое вино греет пальцы, лицо стало задумчивым.

– Странно, – проговорил он, – что она еще не появилась здесь.

Лоенгрин спросил недоверчиво:

– Одна?

Перигейл иронически вскинул бровь.

– Ортруда – женщина, – произнес он с уважением.

– А жены остальных рыцарей?

Он скривился.

– Клухи, квочки, дуры, вышивалки, няньки, дуры…

– Про дур говорил, – напомнил Харальд.

– Так это само лезет, – ответил Перигейл, – когда смотришь на них. А вот когда видишь Ортруду…

Лоенгрин равнодушно пожал плечами.

– Я ее видел очень близко. Ничего особенного. И что она…

Он не договорил, в зал вбежал молодой рыцарь, злой и встопорщенный, как воробей после драки. Шатерхэнд попытался его остановить, но тот отпихнул гиганта с неожиданной силой.

– Ваша светлость! – прокричал он издали. – Вы это терпите? Но мы не станем!

Рыцари начали вскакивать из-за стола, забывая про наполненные вином чаши.

Лоенгрин спросил быстро:

– Что стряслось?.. Сэр Коллинс, если не ошибаюсь?

– Барон Коллинс Норстедт, – крикнул рыцарь яростно, – только что граф Гердвин, пользуясь слабостью сэра Карла Эдсторма и сэра Сверкера Цедергрена, это его соседи, у одного угнал стадо коров, у другого отхватил кусок земли с деревней и заявил, что она всегда принадлежала его древнему роду!

Сэр Шатерхэнд нахмурился, но смолчал, только перевел взгляд на молодого герцога. Лоенгрин поерзал на сиденье, еще не ощутил, что нужно делать, но что-то нужно, все смотрят с ожиданием.

– Видимо, – проговорил он с трудом, – нужно будет сказать ему, что так поступать нехорошо. Пусть вернет скот и заплатит. Но с землей нужно сперва выяснить, не принадлежала ли она им раньше…

Он видел, как рыцари переглянулись, кто-то нахмурился, кто-то опустил взгляд.

Сэр Перигейл пробормотал:

– Да, конечно, это можно сделать…

– И что мешает? – спросил Лоенгрин.

– Многое, ваша светлость…

– Например?

Перигейл вскинул голову и посмотрел ему в лицо прямым взглядом.

– Ваша светлость, эти земли нынешним хозяевам дал не Господь Бог лично тысячу лет назад. Они и сейчас еще переходят из рук в руки… Где пресекается линия наследования, где отдают в приданое, где простой обмен… Сам дьявол не разберется!

Сэр Шатерхэнд громыхнул:

– И не надо.

– И не надо, – согласился сэр Перигейл.

Лоенгрин посмотрел на обоих по очереди, постарался сделать лицо строгим, но сам чувствовал, что не очень получилось.

– Но поступила жалоба! Что-то же делать надо?

Все рыцари смотрели на Перигейла, и когда он заговорил, Лоенгрин с досадой чувствовал, что начальник охраны замка выражает общее мнение:

– Не всегда. Иногда жалобы бывают вздорные.

Шатерхэнд громыхнул снова:

– Иногда? Да чаще всего!

Перигейл кивнул:

– Верно, сэр Шатерхэнд. В данном случае, как и во всех остальных, герцог должен быть на страже стабильности. Потому если те земли не были отняты незаконно совсем недавно у графа Гердвина, то они и должны оставаться у прежнего хозяина.

Шатерхэнд пробасил:

– Хорошо сказано. Сэр Перигейл, вас бы королю в советники!

А сэр Диттер Кристиансен уточнил:

– И совсем неважно, каким образом сэру Сверкеру те земли достались в давние времена. А то и вовсе не ему, а его родителям.

Отец Каллистратий перекрестился и произнес внятно:

– Время освящает.

Лоенгрин уточнил с недоверием:

– Даже если он те земли украл или незаконно отнял?

Отец Каллистратий перекрестился снова, глазки долу, ответил смиренно, однако с неожиданной твердостью:

– Ваша светлость, вот тогда и надо было поднимать крик и требовать справедливости. Но если тогда сочли, что все было сделано правильно… а мы не знаем всех тонкостей, то имеем ли мы право поднимать старые дела, рушить судьбы детей и общества?

Лоенгрин пробормотал:

– Значит, если преступление прошло незамеченным… то пусть?

Рыцари поглядывали то на него, то на священника, а отец Каллистратий, чувствуя на себе общее внимание, не приосанился, как сделал бы любой рыцарь, а напротив – съежился и сгорбился, верный девизу первых христиан «проживи незаметно».

– Ваша светлость, – произнес он смиренно, однако твердость из голоса не ушла, – крупные преступления незаметными не проходят. А мелкие… если тогда прошли, то сейчас нельзя ворошить прошлое. Понимаете, почему?

Лоенгрин ответил честно:

– Нет.

Священник вздохнул, ответил Перигейл, которому явно наскучило выяснение того, что понятно любому взрослому, уже пожившему и повидавшему всякое:

– Ваша светлость, нельзя ломать дом, чтобы достать спрятавшуюся в подполье мышь.

Лоенгрин посмотрел в их суровые лица, вздохнул, поднялся, стараясь выглядеть сильным и решительным.

– Тогда графу Гердвину прикажем все вернуть и выплатить за нанесенный ущерб!

Перигейл поднялся, коротко поклонился.

– Прикажете готовить коней?

Лоенгрин спросил удивленно:

– А не проще ли послать ему с гонцом мое повеление?

Он не понял, почему рыцари заулыбались, а кое-кто и ржанул весело и счастливо, словно услышал заковыристую шутку.

– Ваша светлость, – произнес Перигейл очень серьезно, – я молю Господа, чтобы так в конце концов и было. Более того, уверен, что так и будет к концу… даже к середине вашего правления Брабантом! Но сейчас придется действовать по старинке.

Часть II

Глава 1

Рано утром за окном уже слышались бодрые голоса, звон железа и конское ржание. Слуги помогли ему быстро надеть доспехи, затянули ремни и укрыли щитками.

Он оглядел себя и ощутил, что да, снова в блестящей стали, в которой чувствует себя, словно в родной коже.

Эльза с сомнением смотрела, как Лоенгрин вытащил из кожаного чехла короткий лук из склеенных рогов, похожих на бараньи, только покрупнее и не так загнутых. Лук скреплен еще и стальными пластинками, выглядит, конечно, как произведение военного искусства, но все-таки…

Лоенгрин забросил его за спину, за другим плечом поместил меч на перевязи, Эльза любовалась им, кому еще выпадет счастье заполучить такого мужа, но когда лук так и остался за плечом, она спросила в недоумении:

– Дорогой, ты же рыцарь, зачем тебе лук?

Лоенгрин повернулся к ней, на лице изумление, а брови взлетели на середину лба.

– Милая, зачем лук?

– Зачем лук тебе? – спросила она.

– Ну, потому что стрела летит дальше брошенного камня.

– Дорогой, – повторила она, – но зачем тебе бросаться камнями? Это удел простолюдинов.

Он понял, улыбнулся.

– Милая, ты заботишься, чтобы я как-то ненароком не уронил свою рыцарскую честь?

– Ну да, – проговорила она тихо и оглянулась. – Нехорошо, если тебя хоть кто-то увидит с луком в руках… Тут же разнесут весть, что ты не брезгаешь оружием простолюдинов!

Он мягко поцеловал ее в чистый лобик.

– Милая, я все понимаю.

– Значит, ты оставишь лук?

Он покачал головой.

– Нет, конечно.

Она вздохнула.

– Лоенгрин, есть вечные понятия, через которые не могут переступать даже короли.

– Я не король, – ответил он просто. – Я паладин.

Он еще раз поцеловал ее в лоб, как бы давая понять, что разговор насчет условностей окончен, поправил перекинутую через плечо перевязь и подтянул пряжку выше.

– А паладин не рыцарь?

– Паладин, – ответил он серьезно, – это христианский рыцарь. В самом деле христианский, а не только по названию. Для Господа нашего нет разницы между королем или последним простолюдином. Сам Иисус, кстати, был простолюдином, не слыхала о таком? И все его апостолы совсем не из знати. Рыбаки всякие рыбопахнущие, землепашцы немытые… И потому паладин, следуя путем Иисуса, относится к каждому человеку с уважением. И к любому оружию тоже.

Ее глаза моментально наполнились чистыми прозрачными слезами.

– Лоенгрин, мне страшно…

– Я же не на войну иду, – сказал он ласково. – Просто проедем по Брабанту чуть-чуть. Что я за правитель, если не буду высовывать носа из замка?

– Все равно страшно, – прошептала она.

Он обнял ее и поцеловал в чистый лобик. От волос свежо пахнет ромашками, Эльза уткнулась ему в грудь, он крепко сдавил ее в объятиях и тут же отпустил.

Она с опаской посмотрела ему в лицо, задумчивое и печальное, сказала быстро:

– Делай, что делаешь! На меня не обращай внимания. Ты мужчина, ты знаешь лучше.

Он кивнул, взгляд его словно бы пронзил стены замка и ушел в бесконечность.

– Ладно, – произнес он задумчиво, – я же хотел доказать ему? Ну вот, берись, Лоенгрин…

Эльза спросила обеспокоенно:

– Кому доказать?

Он отмахнулся:

– Да это так, не обращай внимания.

– Ты чем-то встревожен, дорогой?

Он смущенно улыбнулся.

– Да нет, пустяки. Ладно, я все-таки больше воин, чем хозяйственник, потому сперва мы проедем через Зачарованный Лес, надо посмотреть, что мешает крестьянам там рубить лес. Заодно решу и хозяйственную проблему.

Она ахнула:

– Лоенгрин! Ты победил Тельрамунда, но я не хочу, дорогой, чтобы победа вскружила тебе голову. В Зачарованный Лес опасно вторгаться даже с войском!

Он нахмурился.

– Почему?

– Нечистая сила не признает рыцарские поединки.

Он кивнул.

– Понял. Спасибо за подсказку. Но все-таки я съезжу. Если я лорд Брабанта, то как я могу терпеть, не чувствуя себя униженным, что нечисть прямо под стенами моего замка ведет себя так… вызывающе?

Во дворе слуги и оруженосцы заканчивают седлать коней, слышатся шуточки, смех, довольные возгласы. Уже все знают, что рыцари поедут усмирять графа Гердвина. Новый герцог не стал медлить, моментально решил принять жесткие меры, чтобы желание отстоять независимость не пошло по землям, как пожар по лесу в жаркое лето.

Так что граф Гердвин, человек смелый, гордый и неистовый в бою, либо признает власть молодого хозяина Брабанта, либо потеряет замок и земли, а это уже весело и предвкушаемо.

Лоенгрин прислушивался к разговорам, мрачнел. Сзади неслышно подошла Эльза, обхватила тонкими детскими руками, прижалась, как лоза к дереву.

– Мой господин…

Он повернулся, она вскинула голову, он с нежностью смотрел в милое светлое лицо, никогда не знавшее лучей солнца, в ее крупные глаза, настолько светлые, что всяк невольно сравнивает с чистейшей водой горных ручьев.

Ее нежные губы, как лепестки роз, слегка приоткрылись, голос прозвучал ласково и встревоженно:

– Неужели вам так уж необходимо ехать лично, мой лорд?

– Приходится, – ответил он с неловкостью. – Мир несовершенен…

– Таким его создал Господь…

– Но нам поручил следить за ним, – сказал он ласково, – беречь, холить и улучшать.

– А Господь?

Он объяснил терпеливо:

– Господь нам не слуга, а отец. Подрастающие дети сами должны выполнять работы по дому и саду.

Она прошептала:

– Я слышала, Перигейл жалеет вас, мой господин. Говорит, вам было хорошо, когда вы охотились на драконов и прочих чудищ… Он говорит неправду?

– Правду, – ответил он со вздохом. – Сейчас мне в сто крат тяжелее, Эльза. Единственное, что меня поддерживает, – твоя чистая и целомудренная любовь, твоя верность и преданность.

Она счастливо вскрикнула и прижалась к нему сильнее. Он обнял, погладил по голове, но взгляд его устремился поверх нее за пределы замка, где раскинулся буйный и своенравный Брабант.

Через час они уже мчались с тяжелым топотом копыт под ярко-синим небом и по изумрудной траве, такой свежей и сочной, что хоть дам корми, как изящно выразился сэр Харальд Оустейнсон, дамский угодник, у которого все разговоры только о женщинах и о том, как им угодить.

Все в нарядных одеждах, кавалькада похожа на поток цветов, что несется по ручью, так же изгибаясь по дороге, как вода по прихотливому руслу.

Сэр Торбьен Олсонторн, обычно самый молчаливый рыцарь, внезапно вскинул руку.

– Стоп-стоп! – крикнул он. – Кто мы, простолюдины или рыцари? Зачем нам следовать всем извилинам дороги, когда можно напрямик?

Сэр Перигейл проворчал:

– Напрямик – это через лес, а потом по топкому болоту?

– Я знаю все пути, дороги и даже тропки, – заявил сэр Торбьен Олсонторн гордо. – Уверяю вас, доблестные друзья, лес – это не совсем лес, а так, лесок, а через болото пройдем по краю, замочив только копыта!.. Да и то не свои, не хмурьтесь, сэр Перигейл, а всего лишь конские, их не жалко!

Рыцари заржали, как здоровые молодые жеребцы, шутки всегда нравятся, с нетерпением посмотрели на молодого герцога.

Лоенгрин махнул рукой.

– Доверимся сэру Олсонторну. Я тоже предпочитаю прямые дороги.

Через лес уже не мчались, деревья постоянно перегораживают дорогу, Лоенгрин увидел, как над дорогой впереди с истошными криками носится стая птичек, а когда приблизились люди на страшных лохматых конях, птицы с жалобным щебетом отлетели в сторону и расселись на нижних ветках деревьев.

Лоенгрин присмотрелся, натянул повод и вскинул руку.

– Всем стоять!

Рыцари поспешно остановились, многие опустили забрала, укрылись за щитами и выхватили мечи.

Лоенгрин покинул седло, вышел вперед, присел к самой земле. Все видели, как он протянул руку и поднял в ладонях крохотного птенчика, еще голенького, такие часто выпадают в грозу, когда сильный ветер раскачивает деревья и подбрасывает ветви.

– Бедный, – сказал он растроганно, – что ж ты, глупышка…

Перигейл крикнул:

– Без перьев? Такие не выживают.

– К сожалению, – ответил Лоенгрин. – Но этот выживет.

– Ваша светлость?

Лоенгрин не ответил, посадил птенчика в сумку на поясе и, подойдя к дереву, начал ловко и довольно быстро взбираться наверх. Рыцари переглядывались, не дворянское это дело, только дети простолюдинов лазают вот так, обчищают птичьи гнезда…

А он все поднимался и поднимался, пока не достиг гнезда на ветке с толстой развилкой в виде рогатины. Птицы снова подняли крик, там в гнезде оказался еще один, уцелевший.

Лоенгрин осторожно положил рядом с ним выпавшего птенчика и начал быстро спускаться.

Нил подвел коня, улыбка во весь рот, сказал почтительно:

– Вы лазаете по деревьям, как кошка, ваша светлость!

– Все необходимо, – сказал Лоенгрин. – А если нужно посмотреть за подходом войск неприятеля?

Нил сказал с той же улыбкой:

– Посылают простых лучников.

– Не все ездят отрядами, – возразил Лоенгрин и поднялся в седло. – Все, можно двигаться дальше!

Перигейл подъехал через некоторое время, долго помалкивал, наконец обронил:

– Для паладина так важно спасать даже воробышка?

– А тебе его не жалко? – ответил Лоенгрин вопросом на вопрос.

Нил промямлил смущенно:

– Жалко… Но и останавливаться как-то неловко. Подумают, что… А то и вовсе скажут.

– Но я же остановился!

– То вы, а то я.

– А в чем разница?

– Побил бы я Тельрамунда, – пробормотал Нил завистливо.

Сэр Диттер Кристиансен в нетерпении выехал вперед и оттуда ликующе заорал:

– Ну, что вам говорил сэр Торбьен?.. За этим холмом уже начинаются владения графа Гердвина.

– А замок скоро? – поинтересовался Лоенгрин.

– И замок во всей красе на виду, – пообещал сэр Диттер Кристиансен. – Он вам понравится, я почему-то уверен.

Кони с разбегу взбежали на холм, Лоенгрин натянул повод, сразу охватив взглядом зеленую долину с тремя селами, двумя озерами и круглым, как тарелка, прудом, поля, сады и, главное, замок.

Как и сказал сэр Диттер, Лоенгрину замок понравился. Прежде всего отсутствием претензий, украшений и всего такого, что отвлекало бы мужчину от его призванности в этот мир Богом.

Крепостная стена из массивных каменных глыб, за нею поднимается сам замок, видны две башни справа, такие же серые, массивные, вечные и несокрушимые, и все это на зеленом холме, где отчетливо выделяется гранитное основание.

Дорога в замок, как и водится, идет вдоль крепостной стены, так что, кто бы ни попытался ею воспользоваться, будет все время под прицелом. Ворота укреплены против возможных атак, а тараном не вышибить, пришлось бы бить под острым углом снизу вверх…

Сэр Шатерхэнд сказал с сожалением:

– Да, этот замок нам не по зубам… Предлагаю напасть на землю сэра Харальда.

Сэр Харальд вскинулся обиженно:

– Почему на мою?

Шатерхэнд пояснил:

– Во-первых, она рядом, вон за речкой. Во-вторых, у вас там сейчас весь гарнизон распущен… А самое главное, вот мы собрались для хорошей драки, так что же, никого не разорим, не убьем, не спалим?

– Хороший замок, – подтвердил Лоенгрин. – Чувствуется, хозяин очень любит воевать.

– Дадим ему такую возможность?

– Нет, – отрезал Лоенгрин. – Брабант – наш дом. Никаких драк в доме! Со своими.

Торбьен Олсонторн сказал негромко:

– Думаю, нас уже заметили.

– Тогда вперед, – велел Лоенгрин.

С холма понеслись с гиком и свистом, гривы и хвосты развеваются по ветру, кто-то выхватил от избытка чувств меч и размахивал над головой.

Ближе к подножию холма Лоенгрин вскинул руку, все начали придерживать коней. Сэр Перигейл кивнул Нилу, тот вытащил из чехла на перевязи большой рог и поднес к губам.

Сильный и чуть хрипловатый рев пронесся над долиной, ударился в стены замка, вернулся приглушенным эхом.

На стене появились люди, через некоторое время ворота распахнулись, выехали с полдюжины всадников, все в доспехах, даже шлемы напялили, хотя забрала пока подняты.

Сэр Перигейл пробормотал:

– Они готовы к войне…

– Пока только демонстрируют, – возразил сэр Шатерхэнд, – что готовы!

– В самом деле готовы, – сказал сэр Перигейл. – Бывают такие… им только дай повод подраться. Как вон сэру Харальду соблазнить жену соседа, так этим – скрестить мечи. Что делать будем, ваша светлость?

Лоенгрин произнес в некоторой растерянности:

– Не знаю… Посмотрим, что они скажут.

Сэр Диттер сказал угрюмо:

– Да всем понятно, что скажут…

– Мне пока непонятно, – возразил Лоенгрин ясным голосом. – Надо все-таки выслушать.

Все умолкли, а всадники приблизились, остановили коней на расстоянии пяти шагов.

Глава 2

Вперед выехал крупный мужчина, очень уверенный в себе и с властными манерами. Безошибочно выделив в качестве вожака Лоенгрина, он остановил коня перед ним, хотя Лоенгрин не припомнил, чтобы когда-либо его видел.

– Граф Гердвин, – назвался он снисходительно. – Кто вы и чего прибыли?

– Герцог Брабанта, – ответил Лоенгрин, – мое имя вам должно быть известно. Как и мои полномочия. На вас поступила жалоба, что вы угнали стадо у соседа, а у другого отняли большой участок земли с деревней. Довольно рискованно, я бы сказал.

Граф нагло прищурился.

– Это почему?

– Задираться с двумя опаснее, чем с одним, – ответил Лоенгрин. – Я предлагаю вам немедля вернуть стадо и уплатить штраф… скажем, в двойном размере цены коров. То же самое сделать и в отношении другого соседа.

Граф расхохотался:

– Да ну? Прямо вот так?..

Лоенгрин кивнул:

– Да, прямо так и сейчас.

Граф захохотал громче:

– А если нет?

Лоенгрин оглянулся, крикнул сэру Перигейлу:

– Приготовьте гонцов к нашим вассалам. Замок графа Гердвина нужно будет взять, всех убить. Кроме челяди.

Граф отшатнулся, глаза стали огромными, всмотрелся в серьезное лицо молодого герцога.

– Вы говорите так, – сказал он с недоверием, – словно в самом деле готовы сотворить такое!

– Я это сделаю, – ответил Лоенгрин. – Всех убьем, а замок велю снести. Камни раскатим, крестьяне разберут на свинарники. На холме же будут пасти овец. Я почти уверен, что, когда в Брабанте увидят вашу голову на пике, больше никто не захочет смуты в герцогстве.

Граф охнул:

– На пике?.. Что за варварство!

– Почему? – удивился Лоенгрин. – Я сам ее повезу. Вы нигде не были дальше Брабанта, не знаете, как мир широк? А ваша голова на пике, если честно, не очень-то и удивит народ.

Граф некоторое время смотрел в чистое светлое лицо молодого паладина, ни тени сомнения на нем, а в глазах абсолютная уверенность в своей правоте святого воина, которому дано Господом право казнить и миловать. И, главное, абсолютно ясно, что так и сделает, молодые все жестоки и уверены, что знают, как за один день навести порядок во всем мире и сделать всех счастливыми.

– Ваша светлость… – произнес он с ужасом.

– Граф? – ответил Лоенгрин ясным и чистым голосом человека, творящего только добро и несущего свет.

Рыцари за спиной Лоенгрина все время молчали, а теперь и вовсе застыли, когда граф грузно слез с коня, преклонил колено и покорно опустил голову.

– Ваша светлость, – произнес он не своим голосом, – прошу простить меня и пощадить мой замок и моих людей. Дьявол меня попутал, раздул гордыню! Я обязуюсь вернуть все похищенное и отнятое, выплатить штраф, а также дать подарок церкви, чтобы помолились за мою грешную душу.

Лоенгрин молчал так долго, что даже Перигейл уже начал думать, что молодой герцог все-таки предпочел бы снести замок начисто, наконец Лоенгрин проговорил негромко:

– Господь милостив и нам велел прощать. Потому возвращайтесь, граф, к своим людям. Гроза на этот раз миновала вас и ваш замок. Но, возможно, я все же покажу всему Брабанту, что на его троне сейчас не старый мудрый герцог Готвальд и не его хрупкая трепетная дочь Эльза, кроткая и всепрощающая.

Он сделал повелительный знак следовать за ним, и рыцари со главе с Перигейлом повернули и поехали в сторону дороги, все больше и больше окружая Лоенгрина.

Сэр Перигейл пустил коня рядом, то и дело поглядывал в его безмятежное лицо.

– Здорово вы его, – произнес он с почтением. – Такого игрока переиграть совсем непросто!

Лоенгрин покачал головой.

– Я не играл. И он это понял.

Перигейл охнул:

– Что?.. Вы готовы были всерьез взять замок и всех убить? А потом сровнять с землей и сам замок?

Лоенгрин кивнул.

– А что, плохое решение?.. Зато всякий, только подумавший о мятеже, понимал бы, что ему не только погрозят пальчиком. Сэр Перигейл, я готов пролить кровь. Убивал же я драконов, минотавров, огров, горных великанов? Чем человек лучше, если он такой же зверь, если не отвратительнее? Потому что если человек – зверь, то он хуже, чем зверь…

Перигейл посмотрел на него почти с испугом. Лицо молодого герцога безмятежно, в глазах ясность, наконец посмотрел на Перигейла в удивлении.

– Что-то не так?

Перигейл пробормотал:

– Не знаю… Вспомнил, как вы птенчика обратно в гнездо, чтобы случайно конем не задавить.

Лоенгрин пожал плечами.

– К чему вы это?.. Ах, что птенца пожалел, а людей нет?.. Люди, сэр Перигейл, в отличие от птенчика сами выбирают себе дорогу. И судьбу. Если воробышек вас клюнул, он не виноват, его таким создали. Но если человек пошел по пути зла, то это его выбор!.. И таких можно и нужно убивать так же, как диких и опасных зверей. Я вообще-то думаю, что злого человека нужно убивать даже раньше, чем злого зверя.

Перигейл смолчал, он чувствовал, что ему почему-то страшно смотреть в чистое лицо молодого герцога.

– А злых зверей вообще-то и не бывает, – сказал вдруг Лоенгрин.

Густой лес победно покрывает как ровные, словно столешница, равнины, так и холмы, даже развалины древних римских строений, непонятного назначения для местных, не знающих, что как их первые поселенцы перво-наперво возводили церковь, так римляне сооружали цирк, где гладиаторы должны убивать друг друга.

А еще болота на каждом шагу, но это привычно, вся Европа покрыта болотами и дремучим лесом…

Сэр Перигейл, что то и дело выезжал в нетерпении вперед, радостно вытянул руку.

– Смотрите! – крикнул он ликующе. – Видите вон там посреди равнины замок?.. Это и есть логово барона Эвариста Хардбальда, который отказался платить налоги в казну герцога…

Кони перешли с рыси на галоп, Лоенгрин всмотрелся. Замок хорош, больше похож на изящный дворец, красиво и гордо вытянутый кверху, хотя, конечно, окна начинаются лишь с третьего этажа, да и то, насколько можно рассмотреть, перекрыты железными решетками. Но зато нет ни привычного рва с водой, ни защитного вала, хотя за красивыми воротами с блестящими медными полосами наверняка еще и опускающаяся металлическая решетка…

– Хозяин либо очень силен, – произнес он задумчиво, – либо очень самоуверен…

– Ваша светлость?

– Выстроить среди долины, – пояснил Лоенгрин, – может только очень могущественный человек. Все мы стараемся на горах, на холмах или хотя бы обезопасить себя излучиной реки с крутым берегом, разве не так?..

Перигейл буркнул:

– Горы уже были заняты. Как и холмы. Но он в самом деле очень силен, и дружина у него всегда была побольше, чем у герцога Готвальда.

Лоенгрин спросил с жадным интересом:

– Как же герцог тогда правил?

– С мощью законов и мудрости, – сообщил Перигейл, взглянул на вспыхнувшее лицо Лоенгрина и добавил поспешно: – Но сперва он нагнул всех к своему трону мечом и кровью!.. Ручьи вышли из берегов от потоков крови, когда герцог выяснял с непокорными лордами, почему это они вдруг отказываются от присяги.

Лицо Лоенгрина вытянулось, он пробормотал:

– Надеюсь, этот вариант не понадобится.

– Почему?

– Я верю в силу доводов, – ответил Лоенгрин кротко.

Он подумал, вытащил из чехла лук, все тут же повернули головы и начали рассматривать с великим интересом. Местные луки делаются из великолепного тисового дерева, лучше материала вообще не существует, как уверяют мастера, однако у этого рыцаря лук непривычно склеен из множества частей дерева и даже кости, на концах зачем-то роговые вставки.

Сэр Харальд пробормотал:

– Это не лук, а просто чудо. Настолько изящен, что я бы назвал… даже не знаю…

Сэр Диттер сказал быстро:

– Вы хотите сказать, что это точно не оружие простолюдинов!

– Спасибо, сэр Диттер, – сказал Харальд, – именно это я и хочу сказать, глядя на это произведение воинского искусства.

Лоенгрин улыбнулся одними кончиками губ, ловко набросил на один конец тетиву, согнул лук, сильно побагровев и напрягая жилы, мелькнуло особое кольцо на большом пальце, и тетива угрожающе загудела, удерживая лук в согнутом положении.

Нил старался понять, из чего тетива, точно не пенька и даже не шелк, обычно тетива стоит ровно вполовину лука, но бывает, что и равняется ему по стоимости, но помалкивал, не лез с вопросами.

Особенно жадно присматривался к луку молодого герцога Тобиас Дрендорф, оруженосец Харальда, сразу ощутив угрозу своей славе лучшего стрелка Брабанта. У него лук из тиса, что растет медленно, потому очень крепок, в нем не бывает крохотных смолоносящих вкраплений, он вообще не гниет, но тис ядовит и опасен для скота, потому его вырубают, и луки из тиса стали редкостью.

К тому же у Лоенгрина лук значительно короче, чем у Тобиаса, у того лук выше своего хозяина, да и стрелы длиннее… Лучник выпускает десять стрел в минуту, а опытный делает шестнадцать точных выстрелов.

Он подъехал к Лоенгрину и сказал застенчиво и вместе с тем гордо:

– Я делаю восемнадцать выстрелов. А на соревнованиях в Лимбурге я сделал двадцать и поразил все мишени!

– А в бою? – поинтересовался Лоенгрин.

– На триста ярдов, – ответил Тобиас и добавил после паузы со сдержанным хвастовством: – В грудь или голову, смотря какие доспехи. И на триста пятьдесят – четыреста, если просто по целям.

– Хорошая дальность, – похвалил Лоенгрин.

Тобиас помялся, спросил:

– А ваш лук… на сколько?

– Это зависит… – ответил Лоенгрин.

– От чего?

– Многого, – ответил Лоенгрин. – От погоды, например. Ветра. И, конечно, в чьих он руках.

Тобиас торопливо кивнул:

– Да-да, это главное. Я слышал, в старину у богатырей бывали такие луки, что никто вообще не мог натянуть тетиву!

– Да, – согласился Лоенгрин, – я сам такой лук видел.

– Правда?

– И даже держал в руках, – добавил Лоенгрин с улыбкой.

– Господи, – воскликнул воспламененный Тобиас, – как вам повезло, господин!

– Да, – согласился Лоенгрин и подумал, что с отцом ему в самом деле очень повезло. – Я везунчик.

Они подъехали всем отрядом на дистанцию, лишь немногим превышающую расстояние выстрела из дальнобойного лука. На вершине замка голубое с красным знамя на высоком шесте, но ветра нет, и рассмотреть герб не удается.

Лоенгрин спросил задумчиво:

– Значит, хозяин этого красивого замка не прибыл на присягу?

– Не прибыл, – подтвердил Перигейл. – И, главное, не объяснил причину.

– Очень невежливо, – согласился Лоенгрин.

Он поднял лук, некоторое время прислушивался то ли к себе, то ли к отсутствующему ветру, затем резко оттянул тетиву до уголка рта и почти сразу отпустил, после выстрела вздернул лук кверху, тетива звонко щелкнула по кожаной рукавичке с обрезанными пальцами.

Для всех стрела просто исчезла, но Лоенгрин смотрел на башню замка, и все перевели взгляды в ту сторону.

Флаг вздрогнул, древко расщепилось в середине, и флаг рухнул, нелепо поворачиваясь в воздухе, словно падающий кленовый лист.

Сэр Харальд сообразил первым, охнул, резко развернулся к Лоенгрину:

– Как вы… сумели?

– Это было трудно, – признался Лоенгрин. – Мне просто повезло. Вообще-то я надеялся попасть с третьего или четвертого раза.

Харальд подпрыгнул.

– Так вы все-таки собирались… всерьез? Попасть… и сбить?

Лоенгрин кивнул.

– Мне кажется, – ответил он мирно, – хозяин замка должен еще раз подумать насчет сопротивления.

Харальд воскликнул:

– Еще бы!

Через некоторое время ворота распахнулись, оттуда осторожно выехала группа богато одетых всадников.

Сэр Перигейл прошипел Лоенгрину почти зло:

– Не выказывайте вежливости, ваша светлость.

– Почему? – изумился Лоенгрин. – Человек всегда должен быть вежлив и учтив. Особенно с противниками.

– Есть люди, – пояснил Перигейл злым шепотом, – что вежливость воспринимают как слабость.

– И таких, – добавил за их спинами Шатерхэнд, – многовато.

Сэр Диттер перекрестился и пробормотал:

– В этом мире.

Он бросил на Лоенгрина многозначительный взгляд, мол, я же знаю, ты явился с небес, у вас там все вежливые и с арфами, с утра и до вчера поют и поют. И ночами поют, ибо душам нет нужды спать и дрыгать ногами, комкая одеяло.

Всадники остановились, не доезжая десятка два шагов, только их предводитель, крупный и очень богато одетый вельможа в стальных доспехах, продолжал путь, пока не оказался перед Лоенгрином.

Забрало шлема поднято, Лоенгрин рассмотрел крупное мясистое лицо с маленькими глазками и широкими скулами. От всего облика хозяина замка несет надменностью и уверенностью в себе, а также презрением ко всему, что его окружает.

Лоенгрин только раскрыл рот, чтобы вежливо приветствовать прибывшего, по всей видимости, барона Эвариста Хардбальда, сеньора этих земель и хозяина замка, как за его спиной люто грянул сэр Перигейл:

– Торбин, Гандульф!.. Арестовать этого мятежника и немедленно повесить вот на том дереве!.. Гангнус, убей его, если шевельнет хоть бровью!

Торбин и Гандульф, здоровенные медведи, с такой готовностью поспрыгивали на землю, что земля дрогнула, а Гангнус поднял арбалет со взведенной стрелой и нацелил барону прямо в грудь.

Барон Хардбальд побледнел, арбалетная стрела с такого расстояния пробьет панцирь, как лист клена, и пронзит сердце.

Он вскричал:

– Погодите! Вы не так меня поняли!..

Сэр Перигейл вскинул руку, Торбин и Гандульф остановились, но Гангнус продолжал держать хозяина замка на прицеле.

Барон Эварист с несвойственной его величавой фигуре торопливостью покинул украшенное серебром седло, подбежал к коню Лоенгрина и покорно склонил голову.

– Ваша светлость!.. Ваш преданный вассал просит прощения за то крохотное недоразумение, что возникло…

Лоенгрин только собирался ответить учтиво, что все пустяки, любые недоразумения нужно забыть, как сэр Перигейл мощно взревел:

– Вы обвиняетесь в мятеже, сэр Эварист!.. Но по бесконечной милости герцога Лоенгрина вы всего лишь примете наших людей на прокорм и постой… и так будет до тех пор, пока мы не изволим убедиться, что никто в вашем замке не посмеет… не посмеет!

Сэр Шатерхэнд подсказал за спиной:

– Не забудь о штрафе.

Сэр Перигейл громыхнул:

– А еще, сэр Эварист, за промедление с принесением присяги, чему нет оправданий, вы приговариваетесь к штрафу в сто золотых… Что-о? Молчать, когда с вами изволят говорить вслух!.. У нас хватит решимости срыть кротовый холмик вашего этого, с позволения сказать не при дамах, замка и вырвать весь ваш род с корнем, аки молочай горький, который даже скот не жрет! А церковные книги почистим, чтобы и следа от вас не осталось!

Барон, весь дрожа, поднял голову и смотрел на Лоенгрина с мольбой. Крупное мясистое лицо побледнело и скукожилось, от надменности ни тени, губы стали синими и тряслись, будто по ним били пальцем.

– В-в-ваша с-с-светлость… Все, что угодно…

Лоенгрин осведомился холодно:

– Это в каком смысле… сэр?

Барон пролепетал:

– В вашей власти моя жизнь, мое имя, моя семья и все мои люди…

Сэр Перигейл прорычал:

– А также все пока еще почему-то ваши земли!

– И все мои земли, – покорно повторил барон несчастным голосом. – Я приношу вам присягу верности и покорности, и все, что у меня есть, – ваше!

Глава 3

Лоенгрин перехватил брошенный на него Перигейлом взгляд, беспокойно сдвинулся в седле, но нужно отвечать так, чтобы не подводить и своих решительных соратников, наглядно показавших ему, как нужно разговаривать с подобными, он наклонил голову и проговорил нейтральным голосом:

– Я принимаю вашу присягу покорности, барон Хардбальд.

– Благодарю вас, ваша светлость!

– И жалую, – сказал Лоенгрин, – в подарок эту крепость и земли. На вас ложатся все права, которыми наделены вассалы герцога Брабанта… а также все обязанности.

– Плюс штраф, – напомнил едва слышно сэр Шатерхэнд.

– Кроме того, – сказал Лоенгрин строго, – те штрафы, о которых упомянул сэр Перигейл, они… обязательны к исполнению тотчас же и вообще… немедленно.

Барон склонил голову.

– На все ваша воля, мой господин.

– Это не моя воля, – пояснил Лоенгрин вежливо, – это закон.

– Нерушимый, – громыхнул Шатерхэнд.

Лоенгрин слегка повернул голову в его сторону.

– Проследите, чтобы в замок барона Хардбальда отправили людей немедленно.

Шатерхэнд сказал обрадованно:

– Я сам этим займусь!

Лоенгрин произнес серебряным голосом:

– Вот и отлично. Сэр Перигейл, нам пора ехать.

– Ваша светлость, – ответил Перигейл с огромным облегчением.

Он махнул рукой отряду, все развернулись в сторону дороги. Лоенгрин толкнул коленями коня и помчался впереди, оставив барона Хардбальда, коленопреклоненного посреди дороги.

Сэр Перигейл догнал, послал коня рядом.

– Простите, ваша светлость, – сказал он виноватым голосом, – но я страшился, что вы вдруг по своей доброте сразу же простите… А эти люди, к сожалению, понимают только силу. Ваша вежливость для них кажется слабостью.

Лоенгрин сказал невесело:

– Я это понял… но как грустно…

Сэр Перигейл переспросил, слегка опешив:

– Почему?.. Вы победили, даже не обнажив меча!

– Но пришлось поставить его на колени, – произнес Лоенгрин с горечью. – А я не люблю, когда человек опускается на колени и склоняет покорно голову.

– Почему?

– Это нехорошо.

Сэр Перигейл сдвинул плечами.

– Людям нужны понятные и ясные знаки.

– Это грубым людям, – возразил Лоенгрин.

Сэр Перигейл начал оглядываться в великом недоумении.

– Правда?

– Что вы ищете? – спросил Лоенгрин.

– Райские кущи, – объяснил Перигейл. – И праведников, что на лютнях да на лютнях. Мы ж среди ангелов и на облаках, правда?

Лоенгрин умолк и только часто вздыхал. Лицо его стало таким скорбным, что в самом деле напомнило Перигейлу лики святых и скорбящих ангелов, как их изображают на стенах церкви, большеглазых и печальных.

– У вас дивный лук, – сказал он громко и бодрым голосом. – И стреляете с дивной точностью. Как вам удается? У нас любой отдаст полжизни, чтобы вот так уметь.

Лоенгрин, как заметил Перигейл, не раздулся от похвалы, лишь наклонил чуть голову.

– Чтобы стрелять хорошо, – произнес он, – нужно упражняться.

Перигейл произнес с недоумением:

– Наши лучники упражняются!

– Я видел, – сказал Лоенгрин. – Даже с луком в руках и глядя в сторону мишени, говорят о женщинах, попойках и прочих непотребных увеселениях.

– Ну, иногда…

– Как вообще, – сказал Лоенгрин с горечью, – научились стрелять в нужную сторону!

– Это же люди, – возразил Перигейл.

– Я знаю и других людей, – ответил Лоенгрин. – Вон тот же Тобиас, что бьет на триста ярдов в цель, а на триста-четыреста навесными просто по войску. Уверен, на учениях он думал, как точнее попасть в мишень, а не как вечером залезть под юбку жены соседа… Ну, мы программу выполнили полностью?

Перигейл кивнул, но Шатерхэнд подъехал сзади и сказал осторожно:

– Вообще-то есть еще один…

– Кто?

– Виконт Хейл, – ответил он. – Но к тому сейчас ехать бесполезно.

– Почему?

– И сам кремень, – сообщил Шатерхэнд мрачно, – и крепость у него… не чета этому домику на равнине. Если даже целую армию привести, то все равно не взять штурмом. Разве что осадой, перекрыв все тропки…

Лоенгрин подумал, кивнул:

– Вы правы, возвращаемся. Но сперва посмотрим, как выглядит та крепость. Чтобы выработать план… или вообще махнуть рукой.

Через полчаса, когда на горизонте вырисовалась крепость виконта Хейла, он ощутил, как по телу пробежала дрожь. Действительно несокрушимая твердыня, ее поставили на гранитном монолите горы с очень крутыми склонами и со срезанной вершиной и там возвели стены, теперь они продолжают гору… или же гора продолжает этот неприступный замок.

Шатерхэнд приблизился, сказал хмуро:

– Видите, о чем я говорил? К счастью, такой замок в Брабанте один. Иначе я даже не знаю, что и началось бы…

– Предлагаете, – поинтересовался Лоенгрин, – просто оставить все, как есть?

– Так проще, – ответил Шатерхэнд, – и разумнее. Один такой погоды не делает.

– Согласен, – сказал Лоенгрин. – Но хотелось бы поговорить с хозяином. Если вам не трудно потрубить в ваш великолепный рог…

За спинами простучали копыта, сэр Перигейл проехал мимо и чуть вперед, там оглянулся.

– Не услышат, ветер в сторону. Надо подъехать ближе.

Весь отряд снова пустил коней легкой рысью, и с каждым мгновением крепость все разрасталась, поднималась еще выше, закрывая уже полнеба.

Шатерхэнд наконец придержал коня, вытащил из чехла рог. Все с напряжением смотрели, как он подносит его к губам, и сами невольно раздули щеки, словно это помогает сделать звук громче и чище.

Могучий хриплый рев, от которого мурашки по спине, пронесся над долиной, ударился в стены крепости и вернулся обратно. Шатерхэнд выждал чуть, снова поднял рог ко рту.

После третьего зова ворота крепости распахнулись, группа всадников выехала и почти сразу же скрылась за поворотом, дорога идет вниз спиралью, и всем тем, кому вздумается осаждать, придется подниматься под градом арбалетных стрел и выстрелами из луков со стен, под сбрасываемыми камнями и тяжелыми бревнами.

Перигейл быстро взглянул на Лоенгрина.

– Ваша светлость… с этим лордом как ни разговаривай, уговорить не удастся.

– И сам по себе упрям, – сказал негромко Шатерхэнд, – и крепость у него такая, что простыми рогами, как у нас, не сшибешь.

– Посмотрим, – ответил Лоенгрин. – Мне кажется, уговорить можно кого угодно. Нужно только подобрать правильные слова.

– А какие правильные?

– Которые затронут его сердце, – пояснил Лоенгрин.

Всадники наконец обогнули гору и пошли на рысях в их сторону, затем, как принято, все остановились, а навстречу выехал могучего сложения мужчина в стальных доспехах с непокрытой головой, волосы срезаны коротко, из-за чего лицо кажется еще более грубым и надменным.

– Кто такие, – потребовал он, – и что вам нужно в моих владениях?

Лоенгрин произнес вежливо:

– Сэр Хейл, я герцог Брабанта, Лоенгрин, рыцарь Лебедя. Это мои спутники. Я здесь потому, что хотел бы напомнить вам, что вас не было, когда лорды Брабанта приносили присягу верности новому герцогу…

Лорд Хейл хохотнул:

– То есть вам?

– Мне, – ответил Лоенгрин с достоинством, – ибо трон я занимаю по указу короля и по воле большинства лордов Брабанта. Во всяком случае, вы в меньшинстве!..

Лорд Хейл сказал с вызовом:

– Я в заметном меньшинстве!

– Что это значит?

– Не признавших вас меньше числом, – пояснил граф, – но у них больше влияния, силы, даже войск!

Лоенгрин кивнул, голос его прозвучал холодно и деловито:

– Хорошо, я приму это во внимание. А сейчас хочу сообщить, что я не могу позволить в герцогстве раздоры, о которых предупреждал король Генрих…

Лорд Хейл прервал:

– О каких раздорах речь? Я просто хочу жить на своих землях спокойно и мирно. И чтоб ко мне никто не лез и не учил меня жить.

– Достойное желание, – проговорил Лоенгрин.

– Так чего вам надо? Езжайте дальше!

Лоенгрин вздохнул:

– Дело в том, сэр, что если бы вы восхотели жить отдельно от всех… я бы не возражал. Даже приветствовал бы такое высокодуховное желание… Многие уходят в леса, пустыни, живут в пещерах вдали от людей, разговаривают с Богом… Вы в каких отношениях с Богом?

Лорд Хейл захохотал.

– Странный вопрос!.. Вообще-то я человек вежливый и здороваюсь с Ним каждое утро, но Он ни разу мне так и не ответил.

– Ответил, – возразил Лоенгрин кротко и, встретив непонимающий взгляд лорда, пояснил мирно: – Я и есть Его ответ. Сэр Хейл, если желаете жить так, как вы рассказали, можете покинуть замок и удалиться в лес, чтобы жить, как и все другие аскеты. Если желаете остаться владельцем этого замка и управлять людьми, которые являются и моими людьми, вы принесете сейчас же мне присягу верности и поклянетесь соблюдать все условия вассала герцога…

Рыцари сэра Хейла, что держатся шагах в десяти от них, грубо захохотали.

Лорд Хейл ответил издевательски:

– А если нет?

– Заставлю, – сообщил Лоенгрин кротко. – У вас дети есть?

– Четверо, – гордо сказал сэр Хейл. – Все мужчины!.. Трое рыцарей и один пока в оруженосцах. Вам такое и не светит, верно?

Лоенгрин ответил с той же кротостью:

– Это хорошо. Присягу мне принесет ваш старший сын. А если и он падет… что ж, у вас есть еще трое. Надеюсь, они будут разумнее. Вот вам мое последнее слово: все, кто с вами не согласен, должны покинуть замок и выйти ко мне. Потому что они могут пострадать… тоже.

Он повернул коня и пустил галопом к ожидающим его рыцарям. Вдогонку запоздало полетела какая-то ругань, но Лоенгрин не обращал внимания, собака лает – ветер носит, вернулся к своим, что встретили его постными лицами.

Сэр Перигейл спросил угрюмо:

– Что теперь?

Лоенгрин указал взглядом на багровое небо на западе.

– Вернемся в лес и устроимся на ночлег.

Перигейл взглянул на угрюмых рыцарей. Все молчали и отводили взгляды.

– А что насчет замка сэра Хейла?

– Помолимся, – ответил Лоенгрин, – за его душу.

– Сейчас?

– Лучше у костра, – сказал Лоенгрин.

Он пустил коня вперед, рыцари двинулись за ним, деревья надвинулись и разбежались в стороны, а отряд углубился в чащу, пока не отыскали удобную поляну с ручейком и мягкой сочной травой для коней.

Глава 4

Костер разгорелся быстро, и сумрак леса мгновенно превратился в темноту. Рыцари сели вокруг костра, на прутики накалывали не только ломтики мяса, но даже хлеб, все поджаренное намного вкуснее, только Лоенгрин сперва осмотрел коня, его копыта, погладил по спине, проверяя, не сбил ли новым седлом.

Сэр Перигейл следил за ним взглядом, а когда молодой герцог отошел в сторонку, тихонько приблизился, стараясь ступать неслышно, взглянул в серьезное лицо.

– Что вы задумали, мой лорд?

– Ничего особенного, – ответил Лоенгрин мирно, – просто наведаюсь сейчас в замок.

Сэр Перигейл спросил мрачно:

– Зачем?

– Еще раз предложу виконту Хейлу принести присягу, – сообщил Лоенгрин. – Затем предложу его сыну. Хотя мне кажется, там вообще гнездо разврата и нечисти. После того, что я узнал об этом сеньоре, и душа моя уязвлена стала печалью и скорбью.

– Вы правы, – ответил Перигейл. – С ними говорить, что слова бросать на ветер.

– Но попытаться я должен, – произнес Лоенгрин возвышенно. – Человеку всегда нужно давать шанс признать свою вину и возможность исправиться!

Перигейл посмотрел исподлобья.

– Правда?

– Разумеется!

– Ну, – буркнул Перигейл, – вам виднее… Если вы сумеете, как говорите, достучаться до его сердца…

– Попробую, – ответил Лоенгрин.

Ужин прошел почти в молчании, и хотя с графом Гердвином и бароном Хардбальдом получилось куда как лучше, но на закуску этот неприятный момент, лучше бы эту проклятую крепость объехать стороной…

И лишь когда все улеглись, поставив Нила сторожить коней, Лоенгрин поднялся, посмотрел в сторону выхода из леса.

Нил спросил тихонько:

– Ваша светлость?

– Смотри за конями, – велел Лоенгрин строго.

Он вышел из круга света и растворился в темноте. Как Нил ни напрягал слух, ни веточка не шелестнула в кустах, ни сучок под ногами не затрещал, рыцарь Лебедя словно сам превратился в темноту.

А Лоенгрин прошел через лес, впереди чуть посветлело, и он вышел на простор.

Вдали над темным силуэтом крепости выступил из мрачной тучи оранжевый месяц, печально повисел в беззвездном небе и тут же нырнул в угольно-черную гору, наплывающую со скоростью и неотвратимостью ледохода.

Основание горы, прогретое солнцем, странным теплом наполняло пальцы, пока он поднимался к стене крепости, там немного перевел дух и поднялся по тщательно уложенным камням неслышный, как ящерица, застыл, пропуская часового, что все-таки поднялся и решился пройти от башни до башни, исполняя долг…

Нет, он всего лишь взял у другого стража фляжку с вином и сел там же на стене, свесив ноги и упершись спиной в башню.

Лоенгрин выждал еще, но страж только отхлебывает вино, чавкает и хлюпает, будто тупо прется через болото. От него валят неприятные запахи давно не мытого тела, но хотя этим здесь отличаются многие, но у этого даже не запах, а смрад…

Он рассчитал время, быстро взапрыгнул на стену, зажал стражу горло локтевым захватом, не давая заорать, сильно дернул. Влажно хрустнули шейные позвонки, и он отпустил тело, только чуть поправил ноги, что высовывались из тени, дескать, все так же сидит на том же месте.

Пробежал к башне, там тихо, приоткрыл дверь и медленно пошел вниз по винтовой лестнице. Грязно, на ступеньках разбросан мусор, внизу дверь довольно ветхая, но засов огромный, массивный, прибит железными гвоздями.

Он прислушался, везде тихо, только в конюшне всхрапнула лошадь, а далеко-далеко завыл волк. Луна освещает половину двора, он передвинулся на два шага в сторону и попал в тень, тихо, никто не поднимет тревогу, значит, не заметили… Это он бы молча обнажил меч и встретил наглеца ударом в лоб, но простые стражники… люди простые.

Придерживаясь тени, он крадучись пробрался под стеной к центральному зданию, быстро прижался к двери, она подалась под его весом и, проклятая, надсадно скрипнула.

Он упал на пол и торопливо толкнул дверь обратно. Щель исчезла, он быстро огляделся, и хотя холл погружен в темноту, но глаза уже привыкли к ночи, к тому же сверху в районе лестницы на второй этаж падает тусклый свет, но и его достаточно…

Справа и слева в стенах массивные двери, с одной стороны кухня, узнал бы по запаху, если бы замок строили даже не по стандарту, слева помещения для челяди…

Мелькнула мысль подпереть дверь, чтобы не повыскакивали, если услышат шум, но под ногами ничего подходящего не попалось, и он быстро побежал наверх по лестнице.

В коридоре всего один страж, но и это многовато, обычно весь гарнизон таких замков пять-семь человек, да и те в основном сторожат ворота и стены.

Он сделал три быстрых шага, часовой начал оборачиваться на легкий шелест шагов, но меч пролетел по воздуху, как дротик, вонзился в горло, почти отделив голову от тела.

Лоенгрин успел подхватить падающего и опустил его под стену осторожно, устроил в позе беспечно отдыхающего в сидячей позе.

В любой крепости гарнизон всегда невелик, иначе его не прокормить, а неуязвимость обеспечивается тем, что такие сооружения легко защищать крохотным числом хоть от целой армии. Но если нападающие ворвутся в крепость, то она обречена…

Лоенгрин пробежался по замку, отыскал еще двух стражей, оба дремлют, и оба умерли, так и не поняв, что их убило.

Покои хозяина на четвертом этаже, как он и предположил, в коридоре пусто, это понятно, сейчас все должны быть на стенах и смотреть во все стороны…

Он быстро скользнул в комнату, на полу толстый ковер, приглушающий шаги, можно даже топать, не услышат, пробежал к массивной кровати с балдахином.

Хозяин мощно похрапывает, лежа на спине и раскинув руки в стороны. Лоенгрин приставил холодное острие меча к соблазнительно беззащитному горлу.

– Просыпайтесь, сэр Хейл, – сказал он негромко. – Просыпайтесь…

Веки барона дрогнули, поднялись, глаза бессмысленно уставились на Лоенгрина, не сразу даже понял, что холод на горле над кадыком – это не сквозняк, а острая сталь.

– Что… что за… – проговорил он сонно.

– Тихо, – велел Лоенгрин. – Тихо, животное. Ты и сейчас, скотина, отказываешься принести присягу?

Хейл пробормотал:

– Что… замок захвачен?

– Можно сказать и так, – ответил Лоенгрин.

– Но…

– Ни слова, – прервал Лоенгрин. – И никаких движений. Я спросил насчет присяги…

Хейл с трудом сглотнул слюну, глаза забегали по сторонам, наконец пробормотал:

– Ну, против такого аргумента не поспоришь…

– Точно, – согласился Лоенгрин.

– Я вообще-то мог бы и принести присягу, – сказал сэр Хейл медленно. – Почему бы и нет…

Что-то в его тоне показалось Лоенгрину неприятным и даже опасным.

Он покачал головой:

– Поздновато, сэр…

Он коротко двинул рукой вперед, тут же отпрянул, выдернув клинок из раны, поток крови из перехваченной артерии ударил темной струей.

За дверью все так же тихо, он даже не прокрался, а просто перешел быстро в соседний зал, там вольно раскинулся в постели крупный мужчина с черными сросшимися над переносицей бровями, таким в молодости был тот, что сейчас раскинулся в луже своей же крови.

Сын лорда крупно вздрогнул, когда острие меча уперлось в горло. Лоенгрин прижал палец другой руки к губам.

– Тихо… Ты тоже не готов принести мне присягу?

– Кому… это…

– Новому герцогу, – сообщил Лоенгрин.

– Да пошел ты…

Лоенгрин нажал на рукоять.

– Нет, это ты пошел. Там в аду тебя заждались.

Перигейл вздрогнул, когда из темноты в круге багрового света от костра внезапно появился Лоенгрин, спокойный и печально торжественный. Всегда сверкающие доспехи потемнели от застывшей на них крови.

От костра подпрыгнул Нил, глаза и рот распахнуты.

– Ваша светлость?

Лоенгрин сказал устало:

– Сними с меня это железо и почисть от грязи.

Нил вскрикнул:

– Это… кровь!

– Грязь, – повторил Лоенгрин. – У тех людей не кровь, а грязь.

Перигейл пристально смотрел в суровое, но достаточно безмятежное лицо рыцаря в сверкающих доспехах.

– Что, – спросил он неверяще, – удалось склонить их… принести присягу?

Лоенгрин кивнул.

– В общем, да.

– В общем… это как? В смысле, вы достучались до их сердец?

Лоенгрин ответил печально:

– Именно. Жаль, они других аргументов не понимали.

– Они… эта… сейчас…

– Держат ответ перед Господом, – объяснил Лоенгрин. – Что Он им скажет, не знаю, но я их простил. Не ведают, как Он сказал однажды, что творят. Хотя, конечно, неведение не освобождает от ответственности перед герцогом.

– Они… все… и сыновья?

Лоенгрин в удивлении посмотрел на потрясенное лицо начальника охраны замка.

– Да, несомненно. Я давал им возможность искупить вину, встать на путь истины, исправиться… Увы, они упорствовали в злостных заблуждениях. Пришлось вырвать эти сорняки, как и велит Господь, весьма сурово и безжалостно.

Перигейл охнул:

– Что… все?

Лоенгрин сдвинул плечами.

– Я не искал тех, кто спрятался.

– Значит… замок без охраны?

– Да, – подтвердил он, – можете вводить туда своих людей. Посмотрите, возможно, понадобится назначить другого управляющего… Я не совсем помню, был ли он среди тех, кто выбежал все-таки навстречу с оружием в руках… уже в конце, когда я собрался уходить…

Перигейл потрясенно смотрел в безмятежное юное лицо. У этого паладина нет ни тени сомнения, что поступил правильно. Кто-то выучил его настолько хорошо, что теперь он в состоянии в одиночку перебить весь гарнизон замка, но этот кто-то также внушил, что есть люди чистые и есть нечистые… и нечистых можно убивать без всякого угрызения совести.

– Сэр Шатерхэнд, – распорядился Перигейл, – возьмите двоих и посмотрите, что там в замке. Возможно, наш лорд Лоенгрин, решив одну проблему, вызвал тем самым сразу десять…

Сэр Шатерхэнд ответил с достоинством:

– Я постараюсь решить их все на месте. Что не получится – доложу. Сэр Перигейл, лорд Лоенгрин…

Он откланялся и вышел из круга света. Слышно было, как хрустят под тяжелыми сапогами мелкие веточки, потом дружелюбно заржал далекий конь.

Лоенгрин повернулся к Перигейлу:

– Десять проблем?

Тот сказал успокаивающе:

– Сэр Шатерхэнд постарается все решить на месте. Вообще-то была одна проблема: некоторая несговорчивость хозяина замка, он хотел что-то выторговать взамен на присягу, а то и просто хотел немного покрасоваться независимостью… но теперь, гм, надо думать, кому передать замок. Ближних вроде бы из родни у него здесь нет, а дальние передерутся.

Лоенгрин зябко повел плечами.

– Сэр Перигейл, – сказал он упавшим голосом, – меня посылали раньше только на истребление чудовищ.

Перигейл посмотрел внимательно.

– Там проще, верно?

– Еще как, – ответил Лоенгрин с тоской. – Убил дракона или гигантского кабана и… все!.. Меня не интересовали даже такие важные для других вопросы, охраняют ли они какие-то древние сокровища.

– Понимаю, – ответил Перигейл. – Паладин должен быть бескорыстным. Так?

– Верно.

– И, кроме того, пусть другие дерутся за их сокровища?

Лоенгрин развел руками.

– Мое дело – очищать мир от чудовищ, делать его безопасным для людей.

– Безопасным, – согласился Перигейл, – это замечательно. А от людей?

– У меня были хорошие наставники, – признался Лоенгрин.

– В смысле, рядом?

– Да.

Перигейл окинул его внимательным взглядом. Молодой рыцарь настолько чист, что просто светел, но сейчас наставника, который брал бы на себя ответственность, рядом нет, так что тягостные сомнения в своей правоте будут посещать, а то и терзать эту светлую душу все чаще и чаще.

– Держитесь, – посоветовал он. – Мой лорд, вы и сейчас сделали то же самое, что и в лесу или в горах, когда убивали чудовищ. Да, это тоже… чудовища. Они могли бы не стать ими… будь у них другое воспитание или просто… будь поумнее. Люди, что умнее, всегда идут на разговор, с ними договориться легче.

Лоенгрин пробормотал:

– Когда я увидел его, меня взяла такая дикая злоба, что я убил, как только… как только он отказался исправиться. И остальных! Но сейчас вот вспоминаю, и мне просто плохо.

– Знаю, – сказал Перигейл.

– Да? Тогда почему мне так?

– Потому что чудовища, – сказал Перигейл, – всегда чудовища. А человек мог бы им и не стать. Но как только стал… мой лорд, убивайте без колебаний! Потому что когда человек – зверь, это всем зверям зверь.

– Ох…

– Не убьете вы, – сказал Перигейл, – убьют вас.

Короткая ночь прошла, в лесу еще не посветлело, но птицы проснулись и защебетали со всех сторон: с деревьев, из кустов, с земли и как будто бы даже из нор.

Глава 5

Воины оседлали коней, Перигейл вывел всех на опушку, дождался сэра Шатерхэнда, тот примчался, запыхавшись, и доложил, косясь уважительно на Лоенгрина, что все, кто схватился в замке сэра Хейла за оружие, убиты, слуги уже выносят трупы и замывают кровь.

Перигейл сказал Лоенгрину настойчиво:

– Все хорошо!.. Все хорошо, все правильно!.. Убиты смутьяны, рознь и мятеж задушены в зародыше. Все остальные люди могут вздохнуть свободно и заниматься своими делами.

Лоенгрин кивнул с невеселым видом.

– Все верно. Но как печально…

Перигейл сказал наставительно:

– Ваша светлость, люди все-таки посложнее драконов. Драконы всегда зло, верно? А люди не только добро и зло, но и средние, каких большинство… Вот с ними хуже всего, верно?

На востоке темнота отступила перед рассветом, а затем небо робко и нежно заалело, как щеки стыдливой девушки.

Послышался стук копыт, на поляну влетел один из людей сэра Шатерхэнда, прокричал, удерживая разгоряченного коня, что стремился мчаться дальше:

– Ваша светлость!.. В крепость прибыл сэр Джонатан Орсенкнефт, это брат убитого вами хозяина. Он собирается мстить за убитого брата, отказывается вам подчиниться и сразу начал расставлять своих людей…

Лоенгрин вскочил.

– Сколько с ним?

– Пустяки, – ответил Шатерхэнд. – Он же ехал в гости к брату!.. С ним ни одного лучника или арбалетчика, только знатные рыцари…

Лоенгрин прокричал яростно:

– Все по коням! Быстро в крепость, пока он не придумал, как укрепиться против нас! Мы не должны упускать победу! Никто не смеет бросать вызов власти и устанавливать свои законы!.. Лорд Орсенкнефт должен быть повержен, силы его рассеяны, а каждый из уцелевших принесет присягу мне лично, будь он рыцарь или последний челядин!..

Сэр Шатерхэнд выхватил меч и поднял над головой. Солнечные лучи заблистали на лезвии остро и победно.

– Возьмем крепость! – прокричал он страшным голосом. – И никто больше не посмеет противиться воле герцога!

– Захватим! – крикнул сэр Харальд.

Лоенгрин повернул коня и направил его в сторону распахнутых ворот. Сердце стучит часто и сильно, нагнетая кровь и наливая все тело злой нерассуждающей мощью, что заставляла бросаться даже на громадного дракона, но и приводила к победе.

– Не отставать! – прокричал он.

Дорога трижды обошла вокруг горы, но лишь в одном месте их обстреляли. К счастью, из простых луков, стрелы отскакивали от стальных панцирей и рыцарских щитов, и всадники только сильнее настегивали измученных крутым подъемом коней.

Ворота уже закрыты, но Лоенгрин сам с двумя молодыми парнями перебрались через стену, сломили слабое сопротивление и распахнули створки.

Больше сопротивления не было, а когда Лоенгрин в сопровождении Нила ворвался в замок, там все встали на колени, за исключением барона Джонатана Орсенкнефта, брата убитого хозяина, и склонили головы.

Лоенгрин прокричал люто:

– Вам мало той крови, что здесь пролилась?.. Вы же все видели, когда вошли сюда!.. Так зачем же?

Он смотрел бешеными глазами на сэра Джонатана, тот похож на погибшего хозяина даже больше, чем брат, только чуть моложе, а рядом с ним в гордой позе стоит молодой красивый воин, по виду – его сын.

В зал заходили все новые люди, в солнечном свете двора страшно и победно блистало чужое железо. Послышались тяжелые шаги, с грохотом и победной поступью в зал вошли сэр Шатерхэнд, сэр Харальд, сэр Диттер, Торбьер, Коллинс и остальные лорды, все в запыленных доспехах, у многих покрыты свежими царапинами по железу, а у Шатерхэнда кровь стекает по боку.

Лоенгрин вскинул руку, и все остановились в ряд. Трепещущие челядины склонили головы до самого пола, страшась увидеть сверкающие глаза молодого герцога.

В зал продолжали заходить тяжело вооруженные воины, но осторожно становились вдоль стен и замирали, преданно глядя на своего вожака.

Сэр Джонатан Орсенкнефт с трудом заставил себя подняться, его подхватили под руки, но все равно чувствовал во всем теле отвратительную слабость, страх, а чувство поражения навалилось с такой силой, что отчаянно захотелось умереть и ничего этого не видеть.

Едва передвигая ноги, он приблизился к Лоенгрину и опустился на колени.

– Возьми мою жизнь, – проговорил он колеблющимся голосом, – и жизни моих сыновей, что сражались против тебя, но пощади остальных… как и людей моего погибшего брата.

– Жизнь дарована всем, – ответил Лоенгрин сквозь стиснутые челюсти.

– Я готов принести любую присягу, – начал говорить сэр Джонатан, однако Лоенгрин прервал резко:

– Нет! Поздно. Вы изгоняетесь из Брабанта навечно. Если кто-то вздумает вернуться тайно или явно, это будет нарушением моего приказа, и будет убит на месте без дополнительного суда и выяснения причин.

Барон Орсенкнефт остался на коленях, оглушенный приговором, все еще надеялся, что Лоенгрин передаст ему титул брата, как это обычно делалось, и вручит замок и земли, согласно давно заведенному ритуалу.

Лоенгрин кинул в его сторону воинам.

– Это вот… убрать!.. Выбросить за ворота.

К барону подбежали его сыновья, подхватили под руки и повели к выходу, а воины с обнаженными мечами шли следом.

Лоенгрин повернулся к Шатерхэнду:

– Сэр Шатерхэнд! Надеюсь, ваша рана не помешает вам преклонить колено перед своим сюзереном?

Шатерхэнд ответил с настороженным изумлением:

– Нет, ваша светлость…

– Тогда на колени!

Голос прозвучал так жестко и повелительно, что Шатерхэнд бездумно опустился на колено и преклонил голову.

– Сэр Шатерхэнд, – произнес Лоенгрин ясным голосом, – вы готовились вступиться за честь дочери герцога Готвальда Эльзы против графа Тельрамунда, что делает вам честь и говорит о вас больше, чем даже подвиги в бою.

Шатерхэнд пробормотал:

– Ваша светлость…

– Не перебивайте, – велел Лоенгрин. – Вы не победили бы Тельрамунда, и это знали, но вы не могли видеть, как торжествует несправедливость!.. Потому я не вижу более достойного хозяина для этой крепости и этих земель, сэр Шатерхэнд, чем вы!.. Вручаю вам виконтство лорда Хейла, а с ним и право владеть и распоряжаться крепостью, людьми, землями, имуществом и всем, что здесь находится!

За его спиной охнули, потом послышались довольные голоса. Лоенгрин кивнул, взгляд его сказал, что он с этим закончил, и рыцарь Лебедя вышел из зала стремительной походкой молодого и сильного воина.

Сэр Диттер сказал одобрительно:

– Молодой герцог жесток. Давно так не поступали с лордами. Хотя земли вроде бы каждый раз отбираются, а затем жалуются, но это уже просто ритуал, а на самом деле когда-то пожалованное на время стало наследственным.

– Лоенгрин поступил резко, – согласился Шатерхэнд. – Новая метла метет чище? Во всяком случае, неплохо бы в самом деле отбирать у некоторых земли…

Перигейл поморщился.

– Такое чревато потрясениями!

– Не у всех отбирать, – напомнил Шатерхэнд, – я сказал, у некоторых.

– Но начать отбирать у некоторых, – сказал Перигейл, – и другие забеспокоятся. С Хейлом все-таки ясно, поднял откровенный мятеж, отказался подчиняться и надеялся отсидеться за могучей стеной. Он наказан, это все понимают. И если у кого-то и проскальзывали подобные мыслишки, то сейчас каждый будет уверять герцога в преданности. Искренне или притворно, уже неважно. Главное – мир и безопасность во всем герцогстве.

На обратном пути даже кони ступают красиво и уверенно, голоса воинов звучат бодро, солнце сурово и ярко играет бликами на выпуклых частях доспехов.

Лоенгрин, как и положено, во главе, за ним знаменоносец красиво держит подрагивающее под напором ветра древко, полотнище развевается победно, рыцари выглядят не просто довольными, а счастливыми, сэра Шатерхэнда все еще поздравляют, хлопают по плечам, Лоенгрин догадывается по металлическому звону.

Сэр Перигейл догнал молодого герцога, даже донельзя довольный, сказал с широкой улыбкой:

– Как вы сумели убить одним камнем двух зайцев, ваша светлость! И противника убрали быстро и жестоко, и сэр Шатерхэнд будет вам верен, как никто больше… Да и другие рыцари увидят, что ваши приказы лучше выполнять, чем им противиться.

Лоенгрин тяжело вздохнул.

– А у меня кошки скребут, что я поступил так жестоко… Но они сами напросились, я действовал так, как был вынужден! Не понимаю… почему люди грязные и грубые чувствуют свое преимущество над чистыми и вежливыми? Да еще и этим похваляются?

– Может быть, они сильнее? – предположил сэр Перигейл.

Лоенгрин покачал головой.

– Нет. Даже самые слабые на этой грешной земле стараются выглядеть свирепыми и наглыми, они смеются нарочито грубыми голосами, растопыривают локти, чтобы казаться больше и страшнее, смотрят нахально и вызывающе…

Сэр Перигейл взглянул на него с неловкостью.

– М-да, интересные вопросы вы задаете, ваша светлость…

– Чем же?

– Я их тоже задавал, – сообщил Перигейл. – Когда мне было семь лет. С тех пор я повзрослел, а вот у вас так и осталась… такая же чистая душа, как у ребенка. Даже не знаю, хорошо ли это?

Лоенгрин сказал с неуверенностью в голосе:

– Наверное, хорошо…

Сэр Перигейл проговорил с сомнением:

– А я вот не знаю.

– Почему?

Он сдвинул плечами.

– Не с детьми рядом живем, а со взрослыми. А те бывают всякими… Будешь с ними чист, как ребенок, мигом всего обдерут, да еще и дураком выставят.

Глава 6

На въезде в замок им устроили триумфальную встречу, всех забрасывали цветами, молодые девушки выбежали навстречу и целовали рыцарей, поздравляя с победой, а когда узнали про удачу сэра Шатерхэнда, что в одночасье стал виконтом и получил огромную крепость во владение вместе с большим наделом земли, от воплей радости зазвенел весь замок. «Все-таки Шатерхэнда любят, – еще раз подумал Лоенгрин, – я все правильно сделал, хватит себя винить…»

Вечером он поднялся на башню, там воздух свежее, всегда ветерок, и лучше думается, когда перед глазами такая ширь, хотя и по большей части просто дремучий мрачный лес, а справа Шельда, по которой он приплыл, но судоходной ему еще предстоит ее сделать…

Эльза тихохонько подошла сзади, хотела сесть к нему на колени, но не решилась, придвинула кресло и опустилась в него так красиво, что он растроганно улыбнулся.

– Мой господин…

– Эльза, – ответил он ласково.

Она робко взяла его за руку, переплела тонкие пальчики с твердыми, словно он все еще в стальной перчатке, пальцами.

– О чем задумались, мой господин?

– Да так, – произнес Лоенгрин медленно, – пустяки, все о хозяйстве. Эльза, как я слышал, у герцога Готвальда было двое детей. Ты, моя прекраснейшая Эльза, и твой малолетний брат Готфрид… Я ничего не напутал?

Она ответила печально:

– Нет. Ему было только семь лет.

– И где он?

– Никто не знает, – прошептала она.

– А как он исчез?

Ее прекрасные чистые глаза наполнились слезами, а голос задрожал и начал прерываться:

– Никто не знает. Никто не видел. Чужих в замке не было. А те, что были, – это наши вассалы, известные рыцари…

Он попросил:

– Ты можешь рассказать подробнее?

Она всхлипнула, он поспешно подал ей платок, она прижала к глазам, вытерла мокрые щеки.

– Говорят, – сказала она плачуще, – его украли злые колдуны. Он играл с кроликами на заднем дворе, за пределы замка выбирался совсем редко, да и то тайком, наш отец опасался за единственного наследника, велел всем приглядывать за ним…

Он подумал, помрачнел.

– Ну, исчезновение Готфрида на руку только тому, кто рассчитывал после смерти герцога Готвальда занять его трон и стать властелином Брабанта.

Она всхлипнула громче.

– Ты говоришь о Тельрамунде?

– Да, – ответил он. – Кроме того, это в характере Тельрамунда.

– Ты обвинишь его?

Он покачал головой.

– А что толку? Тельрамунд откажется. Нужны хоть какие-то улики, доказательства. А так он скажет, что я его ненавижу, клевещу, порочу. Нет, нужно что-то иное…

Он глубоко задумался, Эльза перестала плакать и затихла, глядя на него с трепетом и надеждой.

– Завтра с утра я проедусь по Брабанту, – сказал он.

Она охнула.

– Ты только вернулся!

– Я ездил наказывать, – напомнил он, – тех, кто отказался от присяги и не признавал мою власть. А завтра отправлюсь без всякого рыцарского отряда.

– Один?

Он кивнул.

– Да, это лучше всего… Ладно-ладно, ты страдаешь, когда черную работу делаю сам! Возьму Нила. Но это все, остальные пусть пока пируют и защищают замок.

Он выехал с безумно счастливым Нилом на рассвете, и когда солнце только-только зажгло в небе облака, они уже пустили коней в галоп, выбравшись за ворота.

Нил теперь держался рядом, если ширина дороги позволяет, и Лоенгрин с затаенной усмешкой заметил, что Нил присматривается к нему, когда полагает, что господин его не видит. Они ровесники или почти ровесники, но один блестящий рыцарь, к которому все относятся с уважением, даже враги, а вот второй все таскал бы мешки, несмотря на то что род Шатерхэндов один из самых древнейших на германских землях.

А этому Лоенгрину даже не пришлось доказывать свое рыцарское происхождение. Благородного человека, как говорится, видно сразу. Как держится, говорит, двигается – сразу видно, что рыцарь, благородный рыцарь, который постоянно следит за каждым словом и каждым жестом.

«Буду таким же, – поклялся себе Нил молча. – И, глядя на меня, тоже будут говорить: благородный рыцарь, отважный и учтивый, разве что малость… резкий и не всегда сдержан, но его манеры перевешивают его крохотные недостатки, посмотрите, как он держится, как едет, гордо откинувшись всем корпусом и уперевшись кулаком в бок…»

Он отдался мечтам, вздрогнул, когда под копытом резко щелкнула сухая ветка. Сверху пала густая тень, яркий день остался за спиной, над головой снова тихо переговариваются исполинские ветки, касаясь одна другой, а сами стволы, похожие на колонны лесного храма, удерживают многоэтажную массу веток, где в зелени вьют гнезда птицы, устраивают логова звери, где свой мир…

Деревья придвинулись, обступили и сомкнулись за их спинами. Солнечный свет померк, воздух стал прохладным и влажным. Сухой стук копыт затих, толстый слой преющих листьев прогибается беззвучно. Иногда под копытами влажно чавкает, брызгает зеленая слизь, там почти такой же толстый ковер зелено-красного мха, недоброго даже с виду, как и на деревьях.

Нил часто вскрикивал, его руки мелькали, как крылья ветряной мельницы под порывами ветра: крестил себя, крестил коня, деревья, землю, которую топчут конские копыта. Глаза стали как блюдца, а цветом лица мог потягаться с первым снегом.

– Ваша светлость, – проговорил он дрожащим голосом, – страшно-то как…

– Чего? – обронил Лоенгрин.

– Ну, лес страшный…

Лоенгрин хмыкнул, промолчал. В отличие от испуганного оруженосца он видел и страшных сов, затаившихся в глубине древесных пещер, никогда таких огромных не встречал, и куниц, что размерами крупнее рыси, и странные тени, что проплывают вдали за деревьями, но не уходят, следят, даже неотступно следуют справа и слева, не приближаясь и не отдаляясь.

– Говорят, – проговорил Нил и перекрестился, – там в глубине вообще живет дракон.

– А кто-нибудь его видел? – спросил Лоенгрин.

– Нет, но говорят…

Лоенгрин пожал плечами.

– Если и есть там дракон, то очень уж мелкий.

– Почему мелкий?

– А ты посмотри на деревья. Растут плотно, крылатому дракону ни взлететь, ни сесть.

– А если не крылатый?

– Тогда деревья были бы ободраны его боками. Крупному зверю пришлось бы далеко бегать за добычей. Между деревьями протискиваться надо… Мы едем медленно и то задеваем сапогами!

Нил представил себе, как дракон догоняет оленя, костяной панцирь задевает дерево и срывает кору так, что если бедное дерево и не засохнет, то рана останется на всю жизнь. Он зябко передернул плечами, хотя таких деревьев не увидел, но испуганный мозг рисует картинки одна страшнее другой.

– А вот эти зверюшки нравятся еще меньше, – произнес Лоенгрин и уточнил: – Мне. А тебе… не знаю.

Вдали за деревьями послышался наполовину свист, наполовину шипение. Нил ощутил странное оцепенение во всем теле, зябко повел плечами и начал оглядываться во все глаза, но не увидел, о ком говорит его господин.

Свист стал громче, начала кружиться голова, а деревья перед глазами качнулись и расплылись в неясные силуэты. Нил тряхнул головой, все стало на свои места, только свист усиливался, а шипение опустилось до уровня земли, почти не слышно, однако от него тело оцепенело, будто на морозе.

Из-за дальних деревьев появились странные темные существа, Нил никак не мог разглядеть, с глазами что-то творится, свист и шипение все громче, руки совсем застыли…

Он с огромным трудом коснулся пальцами рукояти меча, холодная и чужая, напрягся, стиснул челюсти и с огромным трудом вытащил до половины, и в это время тело застыло, превратилось в глыбу льда.

Лоенгрин покосился в его сторону, оруженосец превратился в неподвижную статую, рот раскрыт в беззвучном крике, но пальцы, что вытащили меч из ножен до половины, так и остались там, словно приклеенные. Даже конь застыл с поднятой для шага ногой.

Лоенгрин не двигался, вышколенный конь стоит смирно, даже ухом не шевелит. Темные фигуры выходят из-за деревьев, медленно и тяжело переваливаются на ходу, словно в клочьях темного тумана внизу прячутся короткие задние лапы.

Не будь нежитью, они бы выглядели вставшими на дыбы исхудавшими медведями, только пасти шире, а зубы блеснули мелкие, как у рыб, к тому же в два или даже в три ряда.

Конь начал вздрагивать, когда они все вышли на поляну и, окружив застывших всадников, начали сжимать кольцо. Шестнадцать, сосчитал он, за деревьями никого, так что здесь вся стая… Вон мелкие особи, а вон явно самки…

Передние фигуры протянули к нему лапы, все еще темные и с размытыми очертаниями, и тогда лишь Лоенгрин, по-прежнему не шевелясь, сказал громко и отчетливо:

– Лаудетур Иезус Кристос!.. Да сгинет порождение Сатаны!

На поляне вспыхнул белый, режущий глаза свет. Нежить охватило прозрачное пламя, фигуры падали, бились в судорогах, две-три выкатились за пределы поляны, и Лоенгрин пустил туда коня. Его меч сверкал, как молния, нанося удары, а когда с убегающими было покончено, он вернулся и быстро добил остальных.

Нил шевельнулся, голос его был хриплый, все еще скованный диким страхом:

– Ваша милость… как это?

– Просто, – ответил Лоенгрин буднично. – Это ерунда. Поехали дальше, не спи.

Не оглядываясь, он пустил коня между деревьями, оруженосец поспешно ринулся за ним, только оглянулся на поляну, где распластались рассеченные острой сталью тела лесных зверей. Чудесное белое пламя исчезло, но некоторые чудовища успели превратиться в кучу углей, у других мясо прогорело до костей. Самый жаркий огонь был вокруг них двоих, хотя Нил не ощутил жара, а дальше слабел. Вот почему его господин и погнался за убегающими, у тех наверняка сгорел бы только мех…

– Но… как вы? – прошептал Нил, догнав Лоенгрина. – Вы же не ощутили их колдовства?

– Ощутил, – ответил Лоенгрин.

– Но вы могли двигаться?

– Мог, конечно. Если воля сильна, то что такое колдовство?

– Вы не двигались, чтобы не спугнуть?

– Молодец, понимаешь. Да, нужно было, чтобы вышли все.

Нил вспомнил тот ужас, который сковал его уже только при виде этих страшных морд, пролепетал:

– Я бы не смог…

– Смог бы, – утешил Лоенгрин. – Не сразу, но потом.

– А что за могучее заклятие у вас?

Лоенгрин нахмурился, голос его прозвучал непривычно для него, всегда мягкого, резко и даже жестко:

– Заклятия бывают только у сторонников дьявола. А у нас, паладинов, молитвы.

– Это… боевая молитва?

Лоенгрин хмыкнул.

– Но я же воин, а не монах?

– Простите, господин! Я счастлив, что мне оказана великая честь служить вам. Так это нечисть или… настоящие звери?

– И то и другое, – ответил Лоенгрин. – Возможно, когда-то были настоящими людьми. Теперь это все неважно. Мы обязаны очистить землю для человека!

Он торопливо снял лук, Нил не успел понять, что рыцарь Лебедя заметил в тихом лесу, как щелкнула тетива, в кроне дальнего дерева что-то встрепенулось.

Нил проследил, как сбитая стрелой птица падает, ударяясь о ветки и роняя перья. Листья тоже сыпались, и когда птица тяжело рухнула на землю, сбитая по дороге зелень еще некоторое время ложилась вокруг добычи и на нее красивым ковром.

– На обед, – сказал Лоенгрин.

– Мастерский выстрел, – проговорил Нил с невольным восторгом. – Вижу, лук у вас не для красоты!.. Откуда такой странной формы?

Он наклонился с коня, подбирая с земли добычу.

Лоенгрин усмехнулся.

– Малыш, все еще стараешься узнать, откуда я? Кто тебя этому подучил?

– Ваша светлость!

– Могу сказать только то, что и так видно: я побывал не только в Брабанте, понял?

– Нет, сэр…

– Есть страны, где таранный удар копьем конного рыцаря мало что значит. А вот удачный выстрел из лука спасал не только мне жизнь, но и моим товарищам. Думаю, если бы Господь счел лук нечестивым или недостойным для паладина оружием, Он не дал бы мне им пользоваться…

Нил посмотрел на Лоенгрина с недоверием, но тот улыбался во весь рот, и Нил решил про себя, что церковь не на все страны распространяет запрет пользоваться луком благородному сословию. В каких-то дальних странах вполне-вполне, ведь нельзя же и подумать, что его господин, столь учтивый и воспитанный, мог бы взять в руки что-то недостойное им пользоваться.

Глава 7

Их кони продолжали двигаться через лес ровно и спокойно, однако Лоенгрин не убирал лук, прислушивался и присматривался, наконец проговорил со странным выражением:

– Какая языческая мощь…

Нил в испуге оглянулся.

– Звери?

– Сам лес, – пояснил Лоенгрин. – Да сохранит он свою силу и при новом времени…

Он неспешно наложил стрелу и ехал так, настороженный и напряженный, готовый к быстрой стрельбе. Нил вертел головой, ничего опасного, как вдруг сверху послышался приближающийся шелест, его ухватили маленькие, но сильные руки с когтями, он вскрикнул, но неведомая сила вздернула его в воздух…

Он услышал щелчок тетивы, хватка мгновенно ослабла, и он упал обратно, больно ударившись о седло. Лоенгрин безостановочно стрелял вверх, там мелькает нечто зеленое, Нил успевал увидеть быстрые тела, почти человеческие, но все исчезает чересчур стремительно. Он выхватил меч и вертелся вместе с конем во все стороны, готовый драться с любым врагом.

Сверху, помимо шелеста, слышался хохот, так ему показалось, хотя явно не человеческий. В какой-то миг сверху упала плеть, похожая на виноградную, оплела ему горло.

В глазах потемнело, он начал рубить ее мечом, хрипя и задыхаясь, конь испуганно ржал и пытался пойти вскачь, Нил удерживал его ногами, потому что в скачке вслепую его собьет на землю первая же низкая ветка.

Ему показалось, что сверху спускаются бледно-зеленые ветви и пытаются оплести их обоих, но Лоенгрин быстро и точно бьет вверх стрелами, и плети либо повисают бессильно, либо вовсе падают на землю.

В зеленых кронах послышался удаляющийся шелест, Лоенгрин с луком в руках смотрел вверх, но там все затихло.

Нил прохрипел, сбрасывая толстую плеть с горла:

– Мне показалось, они этого не ожидали…

– Отпора?

– Ваших стрел…

Лоенгрин пробормотал настороженно:

– Вот видишь, и здесь стрелы могут спасать шкуры даже благородным рыцарям, не только самим стрелкам.

– Да уж… Но, мне кажется, эти гады совсем опешили.

– От чего?

– Они как будто не поверили, что стрелы им повредят. Дескать, либо промахнетесь, либо отскочат, либо воткнутся, как в дерево.

Лоенгрин усмехнулся.

– Я не стар, но бывал в разных переделках. И не забываю освятить оружие. Наконечники перед поездкой в такие вот места всегда кроплю святой водой. Так, на всякий случай.

– Так это… нечисть?

– Или нежить, – ответил Лоенгрин. Он прислушался, убрал лук за спину. – Ладно, поехали дальше…

Нил хотел ответить, но губы едва шевельнулись, а по всему телу начала разливаться слабость. Он с трудом поднял руку и пощупал ранку сбоку на шее, там начала вздуваться болезненная опухоль.

– Ваша… светлость…

Лоенгрин оглянулся.

– Что? Что случилось?

Нил старался выглядеть бесстрашным, но чувствовал, что побледнел, дрожит, а губы едва сумели произнести:

– Я отравлен, сэр.

Лоенгрин спросил встревоженно:

– Тебя успели укусить?

– Да, сэр.

Лоенгрин повернул его к себе, оглядел, сказал успокаивающе:

– Ранка крохотная, не бойся.

– Яд попал в кровь, – ответил Нил и слабо улыбнулся. – Недолго я пробыл у вас оруженосцем.

Лоенгрин удивился:

– Ты чего?

– Сэр, мы очень далеко от замка. Только наша старая Вирда умеет лечить от этого яда. Мы не успеем, даже если во весь опор…

Лоенгрин презрительно фыркнул. Нил не успел ничего понять, как сильные руки сжали его плечи, ладонь Лоенгрина легла на лоб, по телу прокатилась жаркая волна, и тут же Лоенгрин отодвинулся.

– Только и всего, – буркнул он. – Ну и паникер же ты.

Нил, не веря себе, прислушался, но злой зуд в крови исчез.

– Ваша светлость… но как?

– Я паладин, – напомнил Лоенгрин.

– Так это правда, что паладины залечивают раны соратникам… отдавая часть своей жизни?

– Правда, – кивнул Лоенгрин.

– Но я не соратник, – сказал Нил жалобно. – Ваша светлость, я и раньше был готов жизнь отдать за вас, но сейчас… сейчас… в ад пойду, только кивните…

Он задыхался от обилия душивших его слов благодарности, краснел и выкатывал глаза, разводил руками, Лоенгрин отмахнулся.

– Паладины лечат всех. А насчет соратников легенда потому, что, кроме соратников, никого и не видим, в города и веси заезжаем редко.

Кони вышли на поляну, там среди зеленой травы, куда между зеленых крон проникает солнечный свет, высится каменное изваяние языческого идола: толстый и уродливый человек со звериной головой смотрит со злобным оскалом. Нос отбит, губы пощерблены, Лоенгрин с отвращением вспомнил, что язычники даже бьют статуи своих богов, если те не выполняют их пожелания.

– А деревья-то… – произнес Нил тревожно.

– Что?

– Не приближаются, – сказал Нил.

Могучие великаны окружили поляну тесным кольцом, но ни один не переступил невидимую границу, словно бы проведенную циркулем мастерового. Языческий божок царит на голом от деревьев месте, допустив только низкорослую траву к подножию.

Присматриваясь очень настороженно, Лоенгрин не увидел даже насекомых, что совсем уж непонятно: вон цветы пахнут одуряюще, но нет ни пчел, ни бабочек, ни стрекоз… Даже муравьи, без которых мир не полон, не заходят в это заколдованное место.

– Лаудэтур Иезус Кристос, – произнес Лоенгрин ясным голосом.

Нил содрогнулся. Несмотря на спокойный голос Лоенгрина, в нем прозвучала страшная сила. Нил сразу представил как воочию кровопролитные сражения старых темных сил с новыми светлыми, когда в жестокой сече светлые разгромили, остатки темных разбежались и теперь прячутся по лесам и в горных пещерах, но светлые находят их и здесь…

– …во имя Творца, – закончил Лоенгрин, – создавшего мир, да будет разрушено темное прошлое!

Каменный идол затрясся, Нил застыл от ужаса: тяжелые веки поднялись, глаза загорелись дьявольским огнем. Шевельнулись и каменные губы. Чудовище проревело тяжелым, как весь лес, голосом:

– Кто… посмел…

– Кто сильнее тебя, – ответил Лоенгрин твердо. – Уходи!

– Ты не сильнее, – проревел языческий бог. – Ты… просто… ты…

Лоенгрин перекрестил его и повторил:

– Уходи. Мир принадлежит Христу.

– Нет, – проревел идол. – Мы правили миром всегда…

– Время пришло уйти, – возразил Лоенгрин. – Над миром засияла Вифлеемская звезда. Все переменилось. Уходи!

Языческий бог, к ужасу онемевшего Нила, медленно, но неуклонно рос, раздавался вширь, стал выше вдвое. От него пахнуло горячим воздухом, Лоенгрин смотрел твердо и бесстрашно, но Нил попятился, закрываясь руками от жара, наконец сумел вскрикнуть:

– Это уже не идол!

– Это идол, – ответил Лоенгрин. – Только идол.

– В него вселился древний бог! – крикнул Нил.

– Бог есть только один, – возразил Лоенгрин еще тверже. – Все остальные – ложные.

Нил отступал, закрывал ладонями лицо, чувствуя, как пузыри от ожогов вот-вот появятся и на пальцах, только Лоенгрин смотрел все так же твердо и неуступчиво.

– Ваша светлость! – прокричал Нил. – Пусть остается!.. В лесу кто его видит? Никому не вредит! Вам же нужно по своим делам…

– А это и есть мое дело, – отрезал Лоенгрин. – Сгинь, нечистая сила!.. Во имя Создателя!

Идол прорычал:

– Это нас Создатель сотворил первыми…

Нил содрогнулся от такого святотатства, однако Лоенгрин ответил ровным голосом:

– Да. Но теперь вам пора уйти. Вам пришли на смену другие, более совершенные.

Как он может такое говорить, билось в черепе Нила отчаянное. Этот сверкающий рыцарь Лебедя как будто даже не спорит, что Господь сотворил прежде этих мерзких тварей, да как же такое можно. Но поток панических мыслей прервал дикий рев рассвирепевшего зверя, в тот же миг из груди Лоенгрина полыхнул ослепляющий свет.

Идол зарычал так, что содрогнулась земля, деревья затряслись, а сверху, с треском ломая ветки, посыпались тяжелые сучья. Страшно закричали насмерть перепуганные птицы, воздух наполнился хлопаньем крыльев.

Ослепляющий свет ударил в идола с силой гигантского молота. Древний бог содрогнулся, раздался сухой треск, словно в сильный мороз лопается лед на реке. По каменному телу побежали трещины. Лоенгрин повторил начальные слова молитвы, Нилу показалось, что рыцарь Лебедя действует ими, как боевым оружием. Идол еще раз содрогнулся, трещины раскалывают снова и снова. Нил с ужасом видел, как куски стремятся отвалиться, но нечто клейкое, вроде серой плотной паутины, тянется за ними, удерживает, пытается вернуть на место.

– Смирись! – проговорил Лоенгрин, Нил впервые услышал усталость в твердом голосе рыцаря. – Ты должен уйти!

– Нет… – донесся глухой рев. – Ты не заставишь…

– Должен, – повторил Лоенгрин с усилием, – и освободить место…

– Не заставишь…

– Не я заставляю, – ответил Лоенгрин. – Именем Господа!.. А Он на стороне воинства Христова…

Раздался оглушительный треск, каменный идол закричал страшно, во все стороны брызнули каменные обломки с такой силой, словно вода от брошенного в озеро огромного камня. Нил охнул, один осколок рванул его за волосы и выдернул прядь, второй ударил по голени, причинив дикую боль, закричал и подпрыгнул конь.

Лоенгрин подъехал к каменной глыбе, на которой стоял идол, внимательно осмотрел ее снизу доверху. Нил впервые увидел на лице рыцаря смертельную усталость.

– Все кончено, – произнес Лоенгрин тихо. – Господи, прими и его душу, если она у него была. Но Тебе лучше знать.

Нил прошептал трясущимися губами:

– Господин… Но это не кощунство? Они тоже – создания Господа?

Лоенгрин нахмурился.

– Ты оспариваешь основной догмат церкви, что все создано Творцом?

– Нет, но…

– Господь раньше человека сотворил ангелов, – произнес Лоенгрин устало, – потом только человека. Уже тогда Господь, подумав, повелел Старым поклониться Новому и дать ему дорогу. Не все ангелы подчинились, некоторые… как видишь, предпочли жить непокоренными. Но сила людей росла. И вот уже мы искореняем последних из Старых!.. Что-то я обессилел от этой схватки. Надо отдохнуть…

Нил воскликнул умоляюще:

– Господин, только не на этой поляне!

– На этой, – ответил Лоенгрин коротко.

Он соскочил с коня, прошел пару шагов и упал навзничь в траву. Нил тоже спрыгнул на землю, подбежал встревоженный. Лоенгрин ответил с бледной улыбкой:

– Голова кружится. Я отдохну, а ты позаботься… об остальном.

Нил с обнаженным мечом сперва стоял над отдыхающим рыцарем, потом начал ходить вокруг, но ничего не случалось, наконец и сам сел в двух шагах от рыцаря Лебедя, стараясь не осквернять благородного человека дыханием простого оруженосца, а теперь оказалось, что не только простого, но и трусоватого, стыд какой. Но с нечистой силой схлестываться – это совсем не то, что в драке с деревенскими парнями, где он, бывало, дрался и побивал один троих. Против нечисти совсем другая храбрость нужна…

– Вроде бы что-то изменилось, – прошептал он тревожно. Приподнялся, осмотрелся тревожно. – Но что…

Лоенгрин ответил, не открывая глаз:

– А ты не слышишь?

– Чего?

– В Писании сказано: «Имеющий уши да слышит…» Это можно понимать и буквально. Прислушайся.

Нил долго вслушивался, чихнул от забежавшего с разбегу в ноздрю муравья.

– Да что за несносные твари!..

– Все еще не сообразил? – спросил Лоенгрин с усмешкой.

– Муравьи, – выпалил Нил. – Ага, вон и бабочки! Стрекозы жужжат… Вот и первый шмель…

– Жизнь возвращается, – ответил Лоенгрин. Он рывком сел, зевнул, глаза стали ясными. Нил не успел глазом моргнуть, как Лоенгрин уже был на ногах. – Вставай, пора ехать. Лес большой.

Нил перекрестился, страх заполз в грудь.

– Может, на сегодня хватит? А завтра поедем дальше…

– Почему не сейчас?

– Ну… Чтоб не все рыцарские удовольствия сразу. Ведь сладкое оставляем же на потом?

– Сегодня, – сказал Лоенгрин непреклонно. – Завтра будут другие противники.

Нил проворчал с тоской:

– А кто-то меня считает кровожадным!..

Конь подошел к Лоенгрину по свисту, Нил за своим бегал и ловил, наконец отправились так же точно без дороги, Лоенгрин как-то ориентировался по деревьям, жукам, скачущим белкам. Нил не понимал, как это можно, но следовал послушно, уже не мечтая красиво броситься на дракона и спасти хозяина от неминуемой смерти.

Глава 8

В замке Тельрамунда мрачно и пустынно с того дня, как граф проиграл поединок рыцарю Лебедя и признал, что оклеветал Эльзу. И хотя большинство об этом и так догадывалось, но одно дело предполагать, другое – услышать такое вслух. После такого заявления даже самые лояльные старались не появляться при дворе ранее всемогущего графа…

Потому барон Артин Бергенсторм так удивился, когда увидел, как графиня Ортруда улыбнулась ему не просто приветливо, а дружески, даже бросил короткий взгляд по сторонам, остро жалея, что в зале никого, кто мог бы заметить, что на него обратила внимание такая красавица.

Еще больше удивился, когда она подошла к нему, снова улыбнулась обольстительно. Он сглотнул слюну, чувствуя, что не может оторвать взгляд от ее роскошной белоснежной груди, даже верхний край алых кружков слегка выглядывает из-за низкого выреза платья…

– Барон, – произнесла она таким голосом, что у него ликующе подпрыгнуло сердце, он сразу представил себя с нею в постели, – я видела, какую добычу вы привезли с охоты… Вы были великолепны! Никто столько не смог…

Он сумел поклониться, не отрывая взгляда от ее груди.

– Весьма… да, весьма…

– Барон, – продолжила она, – здесь так душно, давайте выйдем на балкон… или куда-нибудь, где свежий воздух… Можем, например, подняться на этаж выше…

У него чаще застучало сердце, а в голове пронеслась такая яркая вереница сладостных образов, что он застонал:

– Да… конечно… как скажете… леди Ортруда…

– Тогда идемте, – она, взяв его за руку, повела с собой, а он вздрагивал, чувствуя, как из ее руки струится нечто волшебное, что овладевает им целиком.

Они поднялись по лестнице, к его удивлению, никого не встретили, там она вывела его не на балкон, как он ожидал, а втолкнула в широкую и просторную нишу.

– Здесь, – произнесла она чарующим голосом, – нам никто не помешает… поговорить, ну да, поговорить…

Но глаза ее говорили, что она пришла совсем не говорить, и барон жадно ухватил ее в объятия, ощутил всю сладость горячего нежного тела. Она на миг с томным вздохом прижалась к нему грудью, в его теле возник и разлился пожар, воспламенив кровь.

Ортруда, совладав с собой, неохотно освободилась из его рук, сказала с ласковой укоризной:

– Барон, барон, это потом… Я тоже горю желанием, но все равно потом. Я хочу поговорить с вами…

Он вскрикнул, задыхаясь от страсти:

– О чем?.. Вместо меня может говорить только сердце!..

Она сказала со смехом:

– Вот и прекрасно!.. Как ваше сердце относится к этому неизвестно откуда приплывшему человеку, что сел на трон герцога и начал диктовать всему Брабанту свои условия?

Барон ответил пылко:

– Я бы его сжег на медленном огне!..

– Хорошая мысль, – улыбнулась она. – Вы не один так бы хотели сделать, барон. Этот Лоенгрин уже у всех в печенках!.. Многие подставили бы ему подножку, да только этот чужак осторожен… Но есть вариант и получше…

Барон насторожился, спросил:

– Какой?

– Мне донесли, – сообщила она деловито. – Завтра он поедет во владения сэра Аксельссена. Один или с деревенщиной-оруженосцем. Хороший отряд мог бы с ними справиться… Я говорю о безвестных разбойниках…

Барон пробормотал:

– Смотря какие… гм… разбойники. И сколько их будет. Десяток воинов опрокидывал и убивал в одиночку Тельрамунд, я говорю о настоящих, закованных в прочные латы и уже испытанных в боях… а этот Лоенгрин побил, уж простите, и самого Тельрамунда… Но если собрать отряд побольше, то кто-то да проболтается, что они сделали. А этот слух обязательно дойдет до короля Генриха.

Она проговорила медленно:

– А если кто-то встретит его один…

Барон ужаснулся:

– У него не будет шансов!

Она сказала очень ласково и совсем тихо ему в ухо:

– Но одному необязательно встречать его на коне и с рыцарским копьем в руках…

– Леди?

– Можно, – шепнула она ему в ухо жарко и снова коснулась горячей грудью, – с арбалетом в руках… Из засады. Туда ведет одна-единственная дорога! А вдоль дороги очень густые кусты…

Ее запах кружил ему голову, барон сперва подумал, что хорошо бы ухватить ее прямо сейчас и смять в руках, такую жаркую, мягкую и томную, но, с другой стороны, если всадит арбалетный болт в спину тому мерзавцу, эта женщина сама в диком восторге для него расстарается, он утонет в ее изощренных ласках, а он будет рычать и наслаждаться по-своему грубо, как мужчина, а не какой-нибудь сладкоголосый бард…

– Я знаю ту дорогу, – проговорил он все еще несколько одурелым голосом. – Там можно и в кустах, и на дереве… Некоторые смыкают кроны над тропой, можно сидеть на ветке и срывать шлемы со скачущих всадников…

Она почти пропела нежным голосом:

– Барон! Я так и знала, что вы именно тот самый отважный человек в Брабанте…

– Леди, – проговорил он смущенно. – Я, конечно, не трус, но справедливости ради должен сказать, что ради вас каждый станет самым отважным.

Она улыбнулась, обняла и крепко поцеловала его в губы.

– Барон! Такого изысканного комплимента я еще не слыхала… А теперь расстанемся, а то могут заметить, что отсутствуем мы двое.

Она упорхнула, сочная, весомая и в то же время легкая, оставив ощущение горячего обнаженного тела в его руках, его ладонях, его пальцах, жадно вминающихся в ее сочную сладкую плоть.

Барон, как и большинство рыцарей, умел хорошо стрелять не только из арбалета, но и из лука, на охоте не только ищешь с копьем в руках свирепого кабана или быстрого оленя, но прицельно бьешь и гусей, а их копьем не достанешь…

В замке он выбрал из трех арбалетов самый тяжелый, где тетиву приходится натягивать воротом с двумя рукоятями, самый легкий, где тетиву быстро тянешь «козьей ногой», и третий, зубчато-реечный, отложил со вздохом.

Оба хороши, но в любом случае он успеет сделать только один выстрел, потому лучше уж бить из арбалета, что пронизывает самым толстым и длинным стальным болтом любой панцирь насквозь.

Так же неспешно и вдумчиво проверил замок, рычаг, тетиву, сунул в мешок на поясе пять тяжелых стальных стрел и понес все во двор, где слуги уже вывели коня и оседлали в дальнюю дорогу.

Он действительно знал эту дорогу хорошо, потому свернул с нее заранее, хотя на вытоптанной до твердости камня следов все равно не останется, укрыл коня подальше, чтобы не услышал приближения других коней и не поприветствовал жизнерадостным ржанием, а сам взвел рычагом тугую тетиву и, выбрав позицию, приготовился ждать.

За это время птицы поблизости привыкли и уже щебечут вовсю, не выдадут. Далекий стук копыт он услышал издали, чуть-чуть сдвинулся поудобнее для выстрела, но так медленно и осторожно, что птицы прыгали чуть ли не по голове и щебетали беспечно.

Донеслось фырканье лошади, из-за поворота выехали двое, в переднем барон сразу узнал Лоенгрина в его сверкающих доспехах, шлем прилеплен к седлу, и легкий ветерок отбрасывает его золотые волосы за спину.

Оруженосец едет сбоку, но с той стороны, дурак, что-то спрашивает, а его сеньор отвечает ему серьезно и вдумчиво, хотя сам барон своему бы велел молчать и не хрюкать в присутствии хозяина.

Едут шагом, до барона донеслось:

– Нил, хотя подлость более короткий путь к цели, чем доблесть, но, скажи, многие ли к ней прибегают?

Оруженосец сказал угрюмо:

– Больше, чем вы думаете, ваша светлость.

– Но не рыцари, – возразил Лоенгрин.

– Находятся и среди них, – пробормотал оруженосец. – Думаете, вам удастся окончательно остановить графа Тельрамунда?

Лоенгрин ответил уклончиво:

– Для торжества зла достаточно, чтобы достойные люди бездействовали. Если друг причинит тебе зло, скажи, что прощаешь, но простит ли он сам себе?

– Как это?

– Сделавший подлость скроется от других, но… как от себя?

Барон положил палец на спусковую скобу, задержал дыхание. Стальной болт из тяжелого арбалета пробивает стальную кирасу, как яичную скорлупу, со ста шагов, а эти двое проедут в десяти шагах, здесь и слепой не промахнется…

Этот красавчик, муж Эльзы, едет с непокрытой головой, щит за спиной, левым боком к арбалету, дурак, невежда, трудно поверить, что где-то бывал в войнах и сражениях, там таких выкашивают в первой же схватке…

Он задержал дыхание, а палец уже как прилип к скобе.

Тучи разошлись, солнце греет голову и плечи ласково, Лоенгрин ехал неспешно, все равно в деревне всех захватит врасплох, увидит, как там на самом деле, а не как нужно показать хозяину, чтобы остался доволен… Нил сыплет вопросами, вид у оруженосца озадаченный, явно отец и его окружение учили парня по-другому…

На миг из кустов донесся запах большого и сильного животного, Лоенгрин невольно повел глазом, но решил, что либо волки задрали лося или оленя, либо медведь спрятал добычу под ветками, отвернулся и проехал дальше.

Нил продолжал задавать вопросы, но за спиной кто-то громко крикнул:

– Эй, вы двое!

Лоенгрин развернулся, мгновенно укрываясь щитом и вытаскивая меч. Нил тут же скопировал все его движения, даже брови точно так же сдвинул над переносицей.

В двадцати шагах сзади на дороге стоит, широко расставив ноги, человек в рыцарских доспехах, рядом кусты еще колышутся, показывая, откуда он вылез.

Лоенгрин крикнул настороженно:

– Кто ты, назовись!

Рыцарь поднял забрало, на Лоенгрина взглянули маленькие злобные глазки.

– Барон Артин Бергенсторм, – заявил он нагло. – Вы проехали по моей земле без уведомления!.. Но ладно, я это прощаю, пусть только ваш слуга вытащит из кустов мой арбалет… и приведет лошадь.

Лоенгрин посмотрел на него пристально, кивнул Нилу, не спуская взгляда с барона.

– Принеси арбалет и приведи коня.

Нил прошипел люто:

– Он меня оскорбил! Я не слуга!

– Выполняй, – велел Лоенгрин. – Потом поймешь.

Нил, громко сопя от обиды, соскочил на землю, проломился в кусты, долго лазил там, наконец вытащил, пятясь задом и громко пыхтя, тяжелый арбалет, уже заряженный и взведенный для выстрела, в канавке поблескивает стальной болт втрое крупнее обычных размеров.

– Вот, – сказал он с торжеством, – он готовился подстрелить вас!

– Коня, – напомнил Лоенгрин холодно.

Нил снова метнулся в кусты, долго отсутствовал, за это время Лоенгрин и барон не произнесли ни слова и не сдвинулись с мест.

Когда Нил вывел наконец оседланного коня, барон поднял с земли арбалет, лицо его побагровело от натуги, но зацепил за особые крюки, сам неспешно поднялся в седло.

Нил вертел в недоумении головой, но раскрыть рот не решался, хотя, что вокруг него происходит, пока не понимал.

Когда барон разобрал повод и готовился пустить коня вскачь, Лоенгрин проговорил мирно:

– Вы ничего не хотите сказать, барон?

Нил торопливо повернул голову в сторону барона Бергенсторма. Тот нагло захохотал:

– Я еще не видывал таких неумех!.. Оруженосец всегда должен держаться с той стороны, где кусты или насыпь из камней! И постоянно смотреть, где может быть засада.

Нил сказал обидчиво:

– Я всегда готов отдать жизнь за сюзерена…

Барон прервал:

– Не раздувай хвост, петушок. В тебя никто стрелять не будет, ты никому не нужен. Но если загородишь своего хозяина, то и в него не выстрелят. Просто не сумеют.

Он захохотал еще противнее, ткнул коня под бока шпорами, и тот ринулся в бешеный галоп.

Лоенгрин проводил его задумчивым взглядом, а Нил быстро вскочил в седло, заехал с левой стороны и пожаловался:

– Ничего не понимаю! Он же подстерегал нас!.. Вас то есть…

Лоенгрин кивнул:

– Несомненно.

– И что?.. И почему так хамит?

Лоенгрин грустно улыбнулся.

– Потому и хамит.

– Но… почему?

– Потому, – ответил Лоенгрин так же невесело, но со светлой улыбкой, – что не смог выстрелить и теперь злится на себя. Не знаю, почему он на такое решился, но… посидел в кустах, остыл, подумал… или даже не подумал, а рыцарская честь крепко взяла за руку и не позволила взвести тетиву…

– Тетива была взведена!

– Тогда вложить болт…

– И болт был готов, и смотрел вам прямо в левый бок…

Лоенгрин вздохнул:

– Теперь это неважно. Главное, он не смог выстрелить. Рыцарская честь пересилила обиды, а доблесть не позволила совершить низкий поступок.

Нил с недоверчивым видом оглянулся, но на дороге лишь клубилась пыль за быстро ускакавшим бароном.

А барон не стал заезжать в замок Тельрамунда, подозвал слугу у ворот и велел передать хозяйке, что лебедь поплыл дальше, после чего развернул коня, но слуга уговорил его задержаться, потому что леди Ортруда как раз во дворе по ту сторону ворот…

Барон выждал и, когда вышла удивленная и настороженная Ортруда, коротко сообщил, что он держал рыцаря Лебедя на прицеле, но Господь не дал ему нажать на спусковую скобу.

С этим он вежливо, но холодно поклонился и ускакал в сторону своего поместья, а Ортруда, рассвирепев, примчалась в покои Тельрамунда, где он с мрачным видом лежит на застеленной постели, закинув огромные ладони за голову.

– Этот бесхребетный червяк Бергенсторм, – прокричала она в ярости, – не смог выстрелить в спину этому выскочке!

Тельрамунд спросил настороженно:

– А что он должен был сделать?

Она прошипела люто:

– Я уговорила его подстеречь Лоенгрина на дороге и подстрелить из арбалета!

– Ух ты, – протянул Тельрамунд, – ты сумела такое сделать? Хотя да, барон его ненавидит, тот его чем-то оскорбил или унизил… И что, вообще не выстрелил?

– Вообще, – сказал она, почти прорычала, как разъяренная львица. – Просидел в засаде полдня, а когда появился Лоенгрин… этот дурак вышел к этому мерзавцу и во всем признался.

Тельрамунд насторожился.

– И что, теперь Лоенгрин всем расскажет об этом?

Она сказала сквозь зубы:

– Нет, он же чист и светел! И всепрощающ, аки святой… Барон тоже никому не скажет, явит благородство, я его знаю. Но оруженосец не связан рыцарскими обетами и обычаями, тут же всем расскажет, да еще и приврет что-нибудь!

– Можно опровергнуть, – прервал он.

– Как?

Он фыркнул.

– Что слово оруженосца против слова рыцаря?

Она напомнила едко:

– Смотря какого. Забыл, что признался в клевете?

Тельрамунд потемнел, рука стиснулась в кулак, несколько мгновений смотрел бешеными глазами в ее злое лицо. В глазах засверкала такая ярость, что Ортруда поверила, в самом деле может ударить, но Тельрамунд выпустил с шипением воздух сквозь стиснутые зубы, рука его бессильно опустилась, а пальцы разжались.

– Дело не в тебе, – произнесла она почти виновато. – Несколько человек, ты же знаешь наших, обязательно съездят на то место, найдут, где барон лежал в засаде, найдут отпечатки его сапог, ямки от локтей, когда держал арбалет наготове…

Он громыхнул:

– Но это барон готовился его подстрелить, не мы.

– Да, – согласилась она, – но все равно…

– Замараны? – спросил он в лоб.

– Чужие рты не заткнешь, – ответила она люто. – Указывают пальцами только в нашу сторону.

Он зло перекосил лицо, снова задышал люто и тяжело закинул руки за голову. После долгой паузы с трудом поднялся, лицо стало злым и решительным.

– Ты меня пристыдила, – сказал он угрюмо. – Борешься за меня, а я лежу в постели, предаюсь стенаниям, как слабая женщина…

– Мы придумаем, – пообещала она. – Этот, непонятно откуда взявшийся, уйдет туда, откуда и прибыл.

Он сказал зло:

– Мы придумаем. У него обязательно должны быть слабые места!

– По ним и ударим, – сказала она победно. – Мы победим!.. Разве не ты наш лучший и сильнейший?.. Ладно-ладно, Лоенгрин выиграл схватку, но не войну.

Глава 9

К вечеру, проехав земли двух баронств и одного виконтства, они снова углубились в темный лес, хотя дорога упорно пыталась повести их окольным путем.

Темные деревья, что расступились в тот момент, когда свернули в лес, злорадно сдвигались за спинами и, как казалось устрашенному Нилу, даже потихоньку шли следом. Во всяком случае, сзади деревьев становилось все больше, и смыкались теснее, перекрывая дорогу к отступлению.

Лес очень редко прерывался небольшими полянами, Лоенгрин успевал рассмотреть, как страшно и бесшумно прочерчивают небо гигантские летучие мыши, Нил всякий раз отшатывался и едва не падал с коня, когда прямо перед лицом возникала отвратительная шерстистая морда с раскрытой пастью и оскаленными мелкими зубами, такими белыми, острыми и жаждущими крови.

Однажды увидели деву в белом, что поднялась прямо из развалин римского гарнизона, протянула руки вперед и вверх, из широких рукавов ее платья вылетели белоснежные голуби. От них шел чистый свет, а дева продолжала держать руки воздетыми, и голуби вылетали и вылетали…

Нил испуганно перекрестился:

– Господи, спаси и помилуй!

Лоенгрин сказал с укором:

– Ты чего?

– Но…

Лоенгрин покачал головой.

– Разве не видишь, что это чистейшее создание не может быть от дьявола?

– Да, но… чего она тут ночью? В лесу? В таком страшном месте?

– Не знаю, – ответил Лоенгрин. – Каждый из нас противостоит злу по-своему и на своем месте. Ты как противостоишь?

Нил растерялся.

– Я?.. Ну, не знаю…

Они уже проехали мимо, Лоенгрин оглянулся на деву, вздохнул. Понятно, что она и ее голуби противостоят этой ночи и отвратительным кровопийцам с мохнатыми крыльями, но как и почему она здесь…

…а как и почему он здесь?

– Все мы как-то противостоим, – сказал он задумчиво. – Иначе зачем мы вообще?

В город они въехали уже под покровом темноты. В темно-синем небе поднялась бледная луна, а звезды высыпали просто на удивление целыми роями.

Впереди наперерез проехала группа всадников, где во главе огромный воин на крупном коне, в доспехах и поглядывающий по сторонам с угрозой, за ним на небольшой серебристой лошадке девушка, обе ноги на левую сторону, в руке небольшой жезл, наконечник в виде хрустального шара слабо светился голубым.

Она в испуге посмотрела на Лоенгрина и даже приоткрыла в удивлении хорошенький ротик, он придержал коня и учтиво поклонился.

Нил насторожился, быстро оглянулся на рыцаря.

– Это кто?

– Леди, – ответил Лоенгрин.

– Но…

– Закрой рот, – велел Лоенгрин.

Голос его прозвучал непривычно резко. Нил послушно умолк, а женщина судорожно кивнула в ответ на приветствие рыцаря в сияющих доспехах. За нею проехали еще двое всадников, уже легких и в коротких кольчугах, за плечами луки.

Нил проводил их долгим взглядом.

– Куда они… на ночь?

Лоенгрин бросил резко:

– Вон постоялый двор. Не отставай, а то брошу.

Ворота уже заперты на ночь, пришлось стучать, пока кто-то не спросил издали заспанным, сиплым пропитым голосом, чего им тут надо и чего разъездились, на ночь глядя.

Лоенгрин вежливо ответил, кто они, а Нил сказал ему зло:

– Герцог, а оправдываетесь! Посмели бы такое брякнуть Тельрамунду! Он бы и ворота вышиб… В герцогстве его боятся и уважают. Он злой и самый сильный… Вот и вам пришлось с ним повозиться, пока он оказался на земле.

Ворота им отперли, оба въехали во двор, заставленный повозками и телегами, Нил видел, что рыцарь колеблется, словно не решился, сказать ли правду, что будет похожа на хвастовство, либо же смолчать из скромности, но тогда введет оруженосца в заблуждение, а это еще больший грех…

Наконец рыцарь Лебедя развел руками, видно было, что очень не хочет такое говорить, наконец произнес с неловкостью:

– Не настолько уж и силен, как ты думаешь. На самом деле я мог бы покончить с ним за один-два удара.

Нил ахнул:

– Так почему же… Ваша слава была бы еще выше! Зачем? Хотели устроить для короля развлечение?

Они подъехали к коновязи, Нил собирался оставить лошадей здесь, но появился заспанный конюх и сказал с гордостью, что у них тут приличная гостиница, кони ночуют в теплой конюшне, а как там сами люди, ему безразлично.

Лоенгрин проводил взглядом уводимых коней, покачал головой.

– Я хотел дать Тельрамунду возможность раскаяться. В отличие от зрителей он быстро понял, что я и сильнее, и вообще превосхожу в поединке и воинском умении. Но гордость не позволяла ему сдаться. Он хотел погибнуть…

– Зачем?

– Он всегда был победителем, – напомнил Лоенгрин. – Он не хотел стать свидетелем своего позора.

Они обогнули здание и пошли к главному входу, Нил вскрикнул догадливо:

– А-а, вы хотели его опозорить?

Лоенгрин вздохнул.

– Нил, – сказал он с мягким укором, – ну зачем мне его позорить? Я давал ему время признаться, что он поступил нехорошо… просто нехорошо.

– Но он так и не понял!

Лоенгрин сказал задумчиво:

– Думаю, понял.

– Тогда почему же…

– А ты, – поинтересовался Лоенгрин печально, – из ложной гордости не делал глупостей?

– Ну, то я…

– Все мы, увы… Хоть Тельрамунд и понял все, но у него язык не поворачивался это признать! Ложная гордость, что есть гордыня, – смертный грех. Я его измучил, выбил боевой дух настолько, что он, тяжелораненый, избитый, растерявший все силы, в конце концов попросил пощады и признался, что оклеветал Эльзу, а также признал клятву на мече ложной. А сбей я его с ног первыми же ударами, он бы стоял на своем…

Дверь им отворили после настойчивого стука, они ввалились в пустое помещение, Нил сразу же рухнул за ближайший стол и завопил мощно, призывая хозяина.

Хозяин в самом деле явился лично, слуг не заставить работать так, как работает на себя сам владелец.

– Доброй ночи, – сказал он вежливо, – что будете заказывать?

Нил сказал важно:

– Разуй глаза! Перед тобой герцог Брабанта благородный Лоенгрин, рыцарь Лебедя!.. Тащи все лучшее.

Хозяин поклонился.

– Да, конечно, все лучшее.

Он удалился, Лоенгрин сказал с укором:

– Не важничай.

Нил изумился:

– Почему?

– Нехорошо.

– Почему?

– Просто нехорошо, – ответил Лоенгрин строго.

Им подали на стол холодное мясо на разогрев аппетита, затем сразу же горячее, и бедный Нил изо всех сил сдерживался, глядя, как Лоенгрин сперва помыл руки, затем сел за стол и, сложив ладони, прочел долгую благодарственную молитву совсем не так вяло, неразборчиво и скороговоркой, как их священник, и теперь Нилу показалось, что впервые он слышит ее полностью…

Перед ним исходит горячим паром только что зажаренный молодой гусь, со всех сторон обложен испеченными в толченых сухарях коричневыми комочками дроздов, но рыцарь сосредоточенно и с чувством договорил последние слова молитвы, помолчал несколько мгновений, не двигаясь, словно впав в ступор, и лишь потом неторопливо взял в руки нож.

– Чудесно, – промычал Нил с набитым ртом, – никогда так не ел…

– Так жадно? – переспросил Лоенгрин.

– Не, вкусно.

– Ты так всякий раз говоришь, – напомнил Лоенгрин.

– Что делать, мой желудок вчерашнего добра уже не помнит, скотина… Кстати, мне как-то довелось пару раз обедать с преподобным отцом Патрикиусом, так он просто говорил: «Благодарю Тебя, Господи, за хлеб-соль», и тут же начинал есть. А то и вовсе: «Благодарю, Господи».

– Намекаешь, что я прочел молитву целиком?

– Ну…

– Эх, Нил, ты в самом деле думаешь, Господь слушает наши молитвы?

Нил застыл с открытым ртом, даже кусок жареной баранины остановился перед его губами.

– Ну… а зачем же тогда молимся?

– Для себя, Нил, для себя.

– Как это?

– Человек только тогда человек, а не скотина, когда не набрасывается на еду. Уметь сдержать себя – признак благородного человека. Молитва и служит для того, чтобы не начинать хватать еду, как животное. Манеры, Нил, манеры! Только ими и отличаемся.

Он с трудом сдержал улыбку, глядя, как Нил тут же выпрямился, подражая ему, убрал локти со стола и начал есть медленно, не выказывая голода, все время поглядывая на знатного рыцаря, сведущего в куртуазных манерах благородных людей.

Общество требует от рыцаря быть сведущим в вопросах религии, знать правила придворного этикета, владеть «семью рыцарскими добродетелями»: верховой ездой, фехтованием, искусным обращением с копьем, плаванием, охотой, игрой в шашки, сочинением и пением стихов в честь дамы сердца.

Рыцарь Лебедя, похоже, не только владеет всем этим обязательным минимумом, но и знает намного больше, что делает его не просто рыцарем, но образцовым рыцарем.

Нил поглядывал на сюзерена и с неловкостью запивал каждый кусок вином, отмечая, что сам рыцарь Лебедя к вину почти не притрагивается.

Лоенгрин бесшумно опустил чашу с остатками вина на стол.

– Все, – сказал он строго. – Спать. Утром тяжелый день.

– А когда он был легким, – проворчал Нил. – Да еще с утра…

Глава 10

Утром в самом деле рыцарь Лебедя проигнорировал две роскошные деревни с богатыми пашнями и садами, проехал также мимо высокого замка с горделиво развевающимися стягами на башнях, на стене их заметили и махали руками.

Лоенгрин в ответ тоже помахал, Нил спросил с надеждой:

– Заедем?

– Зачем? – удивился Лоенгрин. – У них все в порядке. И с присягой, и с налогами… Мы по делу едем, а не развлекаться!

– Только к неблагополучным?

– Верно. А ты как думал?

Он снова свернул с дороги, на плечи сразу же упала густая тень великанских деревьев, воздух здесь влажный и прохладный, сухой стук копыт по твердой как камень земле сменился мягким шорохом опавших листьев и сосновой хвои.

Долгое время ехали среди высоких деревьев, затем те начали понижаться, становиться слабее и болезненнее, и, наконец, дорогу перегородило темное лесное болото, края уже в кочках мха, а вся середина в ряске и широких мясистых листьях кувшинок.

Нил с дрожью в теле смотрел на темную воду. Зеленоватые призраки поднимаются из загадочной глубины медленно, словно их выталкивает неведомая сила.

Холодная рука страха стиснула сердце, Нил чувствовал, как все нутро сжимается в непонятном предчувствии беды.

– Надеюсь, – проговорил он дрожащим голосом, – хоть через болото вас не понесет напрямик?

Лоенгрин подумал, смерил взглядом расстояние до противоположного берега, посмотрел направо, налево, Нил с трепетом ждал ответа, наконец Лоенгрин поинтересовался мирно:

– Страшно?

– Еще бы!

– Тогда, – ответил Лоенгрин, – не понесет. Объедем.

– Слава Господу!

– Глубокое слишком, – объяснил Лоенгрин. – А ты ж не умеешь через такие, да? Я всегда удивлялся, как люди ухитряются тонуть в болотах…

– Но… это же болото!

– Человек легче болотной грязи, – пояснил Лоенгрин. – Даже если он сам грязь. Ладно, не отставай.

Он пустил коня вскачь, благо деревья от болота держатся на расстоянии, гнилая вода выбрызгивает из-под копыт, но не успевает перепачкать даже ноги и брюхо.

Но даже когда болото осталось позади, Нил долгое время оглядывался, словно оно следует за ним, отравляя смрадными миазмами мозг и тревожа сердце.

Звериная тропка между деревьями вильнула, впереди засыпанное прошлогодними листьями достаточно ровное, с выступающими из земли каменными глыбами пространство. На некоторых камнях еще заметны грубо высеченные рисунки, непонятные знаки.

Нил посмотрел по сторонам, нигде ничего, кроме этого кладбища, оставшегося с древних времен. Ни единого дерева, даже кустов нет, только листья, трава и эти глыбы, одни из гранита, другие вовсе из мрамора.

– Римляне, – заметил Лоенгрин.

– Это кто?

– Был такой народ, – ответил Лоенгрин сумрачно. – И умный, и сильный… Но сгинул из-за своей нечестивости. Не отставай, не отставай.

Нил сказал с беспокойством:

– Это кладбище пользуется дурной славой!

– Правда? – спросил Лоенгрин. Нилу почудилась насмешка, но затем Лоенгрин произнес уже серьезно: – Я не знаю кладбища, у которого была бы… гм… не дурная слава.

Нил спросил уже безнадежным голосом:

– Объедем?

Лоенгрин поглядел на него искоса.

– А хочется?

– Если честно, – ответил Нил, – то да. Очень.

– Мне тоже, – признался Лоенгрин неожиданно, Нил даже подпрыгнул в седле, Лоенгрин тяжело вздохнул, – …однако Господь на каждого из нас возложил задачу… выполнить какие-то работы. Никто не знает точно, что именно кому, потому все общими силами делаем верное и нужное, выполняя работу других… а они выполняют нашу!

Нил тяжело вздохнул.

– Все понял, едем прямо.

– И не спеши, – предупредил Лоенгрин.

– Да, – заметил Нил с сарказмом, – а то вдруг вурдалаки, оборотни, вампиры и мертвяки нас не догонят!

Лоенгрин сказал наставительно:

– Разве не мы, люди, хозяева этого мира?

– Ну, – пробормотал Нил, – кто б спорил, а я вот ни за что…

– Тогда укрепись духом. Как ты можешь отвечать за этот мир, если бежишь от него?

Кладбище оказалось обширным, Нил решил, что загадочные римляне здесь обитали не одну сотню лет, рыцарь Лебедя посматривал по сторонам с полнейшим равнодушием, из-под копыт время от времени выпрыгивали мелкие зверьки.

В середине кладбища явно располагались склепы, но стены давно разрушены, уцелели только каменные гробы на постаментах. Нил все пытался, не покидая седла, заглядывать в них, тыкал в тяжелые крышки палицей или пытался поддеть лезвием меча.

Лоенгрин увидел, сказал с суровым предостережением в голосе:

– Нил, не делай этого!

– Да я так, – сказал оруженосец, оправдываясь, – просто посмотреть. Я же не осквернитель могил!

– Это дохристианские могилы, – объяснил Лоенгрин. – Тогда такого понятия не было.

– Осквернения? – удивился Нил.

– Ну да, – сказал Лоенгрин. – Сын обычно грабил могилу отца, это было в порядке вещей. Вон фараоны всегда потрошили пирамиды своих родителей…

– Что за фараоны?

Рыцарь Лебедя отмахнулся.

– Это неважно. Потому свои могилы они всегда усеивали всяческими ловушками. Или прятали так, что… К примеру, когда хоронили скифского царя Аризея, то отвели огромную реку, выкопали на дне глубокую могилу, сложили туда несметные богатства, а также сотни юных девственниц заживо и десяток лучших коней, чтобы тому было с кем развлекаться и на чем ездить на том свете, а затем крышу и все щели между мраморными плитами залили серебром, чтобы вода не проникла. А после всего реку снова вернули на место…

– Здорово, – восхитился Нил. – Понятно, никто не отыщет. Но здесь-то мы отыскали?

Лоенгрин не успел рот открыть, как оруженосец на ходу поддел лезвием меча каменную крышку.

Раздался скрежет, Нил сильным толчком сдвинул ее в сторону, обрадованно соскочил на землю.

– А че, – сказал Нил бодро, – вдруг там сокровища?

– Нил! – крикнул Лоенгрин. – Ты с ума сошел…